Английские «поэты-кавалеры» XVII века - Бородицкая М.Я.

Поэт объясняет, когда следует читать его стихи

Достопочтенному Майлдмею, графу Вестморлендскому

Маленькие трехстишия на подношение поэтом даме горшочка с домашним вареньем

К Младенцу-Спасителю, с подношением от младенца

Элегия на смерть доктора Донна, настоятеля собора Св. Павла

Моему досточтимому другу мистеру Джорджу Сандзу на его перевод псалмов

Моему достойнейшему другу Томасу Стэнли, эсквайру, по прочтении его превосходных стихов

Двум джентльменам, которые нарушили договор о встрече, заключенный, когда они пили кларет

Из маски «Спор Аякса и Улисса из-за доспехов Ахилла»

Стихи в благодарность мистеру Бену Джонсону, объявившему их автора своим сыном

Моему другу, с приглашением на давно обещанную встречу

Против тех, кто считает всех женщин нечестивыми

Из маски «Луминалия, или Праздник света»

Из музыкальной трагикомедии «Закон против влюбленных»

Его Величеству — во славу королевского флота

Мистеру Генри Лозу, положившему на музыку мои стихи в году 1635-м

По случаю прогулки леди Карлейль в парке Хэмптон-Корг

Даме, запретившей ухаживать за собой при посторонних

Мистеру В. Б. в честь появления на свет его первенца

Хлое, которая сокрушалась, что недостаточно молода для меня

СЭР ДЖОН ДЕНЕМ
Сэру Ричарду Фэншо на его перевод пьесы «Pastor Fido»

На смерть Абрахама Каули, похороненного среди великих поэтов

Кузнечик. Ода. Моему благородному другу Чарльзу Коттону

Моему достойнейшему другу мистеру Питеру Лели по поводу великолепного портрета Его Величества с герцогом Йоркским, написанного им в Хэмптон-Корте

Даме, ожидающей ребенка и попросившей у поэта старую рубашку

Author: Бородицкая М.Я.

Tags: поэзия стихи, оды, поэмы, баллады художественная литература антология история англии история литературы антология истории

ISBN: 978-5-02-026323-9

Year: 2010

Similar

Английские поэты XVI-XX веков

Английская революция XVII века

Английская Библия и революция XVII века

Поэты Квебека

Text

БИБЛИОТЕКА ЗАРУБЕЖНОГО ПОЭТА
АНГЛИЙСКИЕ
«ПОЭТЫ-КАВАЛЕРЫ»
XVII века
1

БИБЛИОТЕКА
ЗАРУБЕЖНОГО ПОЭТА
ГОД ОСНОВАНИЯ СЕРИИ
2005
Редакционная коллегия серии
В. Н. Андреев, Б. В. Дубин,
М. Ю. Коренева, Г. М Кружков,
И. М. Михайлова, М. Д. Яснов (председатель)

АНГЛИЙСКИЕ
«ПОЭТЫ-КАВАЛЕРЫ»
XVII века
Перевод с английского,
составление, комментарии
М. Я. Бородицкой
Санкт-Петербург
«НАУКА»
2010

УДК 82-1
ББК 84(4)
А 64
Английские «поэты-кавалеры» XVII века / Пор., сост., ком-
мент. М. Я. Бородицкой. — СПб.: Наука, 2010. 376 с.
ISBN 978-5-02-026323-9
Эта книга первая попытка антологического издания на рус¬
ском языке английских «поэтов-кавалеров» XVII века, до сих пор
если не считать нескольких опубликованных стихотворений прак¬
тически неизвестных в России. «Поэтами-кавалерами» принято на¬
зывать определенный круг авторов, группировавшихся в первой по¬
ловине века вокруг королевского двора, в гражданскую войну дер¬
жавших сторону короля, а не парламента, и в творческом плане
следовавших античным образцам, прославлявших жизнь со всеми ее
радостями, словом, находившихся более под влиянием Бена
Джонсона, чем Джона Донна (в отличие от «поэтов-метафизиков»).
Разумеется, все эти признаки весьма условны; главное же то, что пе¬
ред российским читателем предстают пятнадцать малознакомых или
совсем новых для него имен — целая плеяда поэтов, ярких и полно¬
кровных.
С) Издательство «Паука», серия
«Библиотека зарубежного поэ¬
та» (разработка, оформление),
2005 (год основания), 2010
С) М. Я. Бороднцкая, перевод, со¬
ставление, комментарии, 2010
С) И. О. Шайтанов, вступительная
статья, 2010
ISBN 978-5-02-026323-9

ПОЭЗИЯ «КАВАЛЕРОВ»
В этой книге английские «поэты-кавалеры» XVII ве¬
ка представлены в новых русских переводах.
Аннотирующая краткость этой фразы требует пояс¬
нений. Во-первых, кто такие «кавалеры»? Условное на¬
звание английских поэтов 1620—1640-х годов, многие
из которых были придворными короля Карла I. Во-вто¬
рых, если здесь опубликованы новые переводы, то, веро¬
ятно, были и старые? Были, но в них поэзия «кавалеров»
никогда не представала на русском языке с такой полно¬
той и в качестве самостоятельного явления.
Что вообще знает русский читатель о «кавалерах» и
об английской поэзии XVII века? Вопрос, тем более име¬
ющий смысл, что английская поэзия именно этого сто¬
летия составила одно из самых важных приобретений
для опыта современной русской поэзии. Однако те анг¬
лийские поэты, чьими именами английский XVII век за¬
явлен сегодня в сознании русской культуры, к «кавале¬
рам» не относятся. Так что возникает вопрос о том, в ка¬
ком отношении к основным именам, к классикам эпохи,
существует поэзия «кавалеров».
Век открывается шекспировским «Гамлетом», но его
создатель, умерший в 1616 году, согласно литературной
периодизации приписан к предшествующей эпохе —
Возрождению, на смену которой и пришел XVII век.
Классицизм, барокко, маньеризм... Таковы ступени
или ячейки периодизации, в которые английская литера¬
тура втискивается особенно трудно. Если здесь и су-
5

шествовал классицизм, то он никогда не был таким пра¬
вильным и таким всеобщим, как во Франции. Если здесь
и было барокко, то никогда — столь же цветущим и
безусловным, как в Испании. А маньеризм? К нему пыта¬
ются приписать Джона Донна, но, опровергая литерату¬
роведческие выкладки, если он и сопрягается в сознании
читателей с каким бы то ни было классифициру¬
ющим определением, то со старым, давно осужденным
за его якобы невнятность и неточность -— «метафизиче¬
ская поэзия». Она-то и явилась важным открытием для
русского поэтического опыта в последней четверти
XX века.
Современникам Донна и его ближайшим потомкам,
«поэтам-кавалерам», это определение не было известно,
хотя Донна они прекрасно знали и ставили чрезвычайно
высоко. Он для них был образцом поэтического совер¬
шенства. Таким в своей эпитафии и изобразил его один
из самых блистательных «поэтов-кавалеров» — Томас
Кэрыо:
Нет над тобой иного старшинства,
Как время и язык, — и эти два
Титана столь сильны, что редкий воин,
Как ты, перчатку бросить им достоин.
Но мысль твоя, огточенно-крепка,
Стремится прочь из клетки языка,
И тесноват корсет английской речи
Фантазии твоей широкоплечей.
Это один из новых переводов, выполненных Мари¬
ной Бородицкой (цитаты в ее переводах в дальнейшем
приводятся без указания имени переводчика).
Если, согласно Кэрыо, мысль Донна стремилась
«прочь из клетки языка», то сам Донн устремился прочь
из «клетки» поэзии, приняв сан и заняв себя более высо¬
кими помыслами, которым в его творчестве соответст¬
вовала не поэзия (даже не та, которую он посвятил бла¬
гочестивым размышлениям), а проповедь и богослов¬
ские сочинения.
Если Донна из поэзии увлекла вера, то его младшего
современника Джона Мильтона от поэзии на полтора де¬
6

сятка лет отвлекла государственная деятельность во вре¬
мена, известные как английская революция (1640—
1660). «Поэты-кавалеры», те, кому удалось дожить до
этих бурных лет (подобно Мильтону), часто также отхо¬
дят от поэзии, но (в отличие от Мильтона) не для того,
чтобы посвятить себя защите победившего народа, ис¬
полненного пуританского благочестия и революцион¬
ной суровости. «Кавалеры» принадлежат не лагерю
победителей, а лагерю побежденных — они роялисты и,
по определению (cavaliers), приверженцы не «партии
страны», а «партии двора», дома Стюартов.
Впрочем, в их поэзии не так легко обнаружить пар¬
тийные симпатии. Не о том они писали и не для того,
чтобы взглядом в упор отобразить перипетии религиоз¬
ных разногласий и гражданской смуты. Желающему со¬
отнести их искусство с действительностью придется за¬
глянуть в комментарий, чтобы узнать, зачем Роберт Гер¬
рик вернулся в Лондон (как роялист он был лишен
своего прихода в Девоншире) или за какую такую про¬
винность Ричард Лавлейс (еще один сторонник Стюар¬
тов) очутился в тюрьме, откуда он шлет стихи все той же
Лукасте, к которой обращался, отправляясь на неведо¬
мую войну. Эти биографические и исторические поводы
чаще остаются в названиях стихотворений, текст кото¬
рых пишется по касательной к истории. Цель поэзии
«кавалеров» — поэзия или погоня за счастливым мгно¬
вением (carpe diem). Их мораль — эпикурейская. Их поэ¬
тическая философия — пасторальная, предлагающая
себя в качестве мирной антитезы смутным и жестоким
временам и, таким образом, обращенная к ним в качест¬
ве ненавязчивого, но горького упрека.
В глазах «кавалеров» поэзия — это достойная цель и
важное дело. Ведь именно так полагал высший для них
авторитет в делах поэзии — Бен Джонсон. Вот еще одно
классическое имя! Хотя сам он, безусловно, к «кавале¬
рам» не принадлежал, но нередко в поэтических антоло¬
гиях его объединяют с ними, и справедливо, поскольку
поэтически они — его продолжатели. А кое-кто и непо¬
средственно из его «племени» (tribe), как окрестили
7

ближний круг, собиравшийся в лондонских тавернах во¬
круг неистового Бена.
Неистовым он был по темпераменту и застольному
поведению, но в поэзии придерживался дисциплины и
хорошего вкуса. Своего друга Шекспира он не раз упре¬
кал за то, что тот писал, ничего не поправляя в написан¬
ном, а ведь у него, говорил Бен, следовало бы поправить
тысячи строк. В стихотворении памяти великого друга
Бен не забыл помянуть, что тот «плохо знал латынь и
еще хуже греческий» (помянул не в качестве упрека,
а как лишнее доказательство шекспировского превос¬
ходства над всеми). Сам же он был величайшим эруди¬
том и назвал собрание своих сочинений «The Works», то
есть «Труды», — в подражание древним (opera), спрово¬
цировав тем самым немало шуток и эпиграмм, но и по¬
ложив начало традиции литературного профессионализ¬
ма и уважения к труду писателя.
Бен (эту фамильярную форму обращения установил
он сам, как бы уравновешивая важность «Трудов» само-
иронией: ставя над ними сокращенную форму своего име¬
ни — Бенджамин) был не только знатоком, но и признан¬
ным мастером во всех жанрах. В драме он запомнился как
блистательный комедиограф и теоретик новой комедии;
его трагедии не были поняты и приняты зрителем имен¬
но по причине их «учености». А в поэзии освоил для анг¬
лийского языка многие жанры, прославленные в антич¬
ности. Ближайшими последователями Бена Джонсона
были в первую очередь востребованы те из них, что лег¬
ко вписывались в жизненный быт и придавали ему поэ¬
тическую окраску, — послания, песни, эпиграммы...
Непревзойденным по легкости и эпиграмматической
запоминаемости стиха был самый верный из «племени
Бена» — Роберт Геррик. Он открывает настоящую анто¬
логию. Открывает по праву, хотя «кавалером» (то есть
поэтом, чья жизнь протекает при дворе) и он не был, а
был приходским священником (подробнее о жизни поэ¬
тов см. в биографических справках). И все-таки он один
из них — и по жизненному обиходу, и по поэтическому
стилю. Хотя во всем наиболее умеренный — ив погоне
8

за земными удовольствиями, и в погоне за поэтическими
красотами или стилистическими неожиданностями. Гер-
рик — старший по возрасту и едва ли не всех пережив¬
ший. Он родился, когда Шекспир делал первые шаги на
драматическом поприще; он умер в один год с Мильто¬
ном (1674).
Собрание своих стихов, любовных и благочести¬
вых, — «Геспериды» — Геррик выпустил в свет в
1648 году, когда, лишенный прихода, обрел в Лондоне
поэтический досуг. Открывает сборник стихотворение,
излагающее темы стихов, — «О чем эта книга» («The Ar¬
gument of His Book»):
Пою ручьи, леса, луга и нивы,
Цветы и травы, птичьи переливы,
И августовский воз, и майский шест,
Поминки, свадьбы, женихов, невест.
Пишу о юности, любви и страсти,
Ее безгрешной и бесстыдной сласти,
О ливнях, реках, росах на заре,
Бальзамах, благовоньях, янтаре.
Пою времен лихие карусели,
Пишу о том, как розы покраснели,
Описываю двор царицы фей,
И ведьм, и преисиодню, и чертей...
Но труд свой небесам я посвящаю,
Куда и сам переселиться чаю.
Этот тематический репертуар может показаться не¬
ожиданным в разгар революционных событий, за год до
казни английского монарха Карла 1, — казни, потрясшей
всю Европу. Да, поэзия XVII века непривычно для со¬
временного читателя понимала соотношение искусства
с действительностью.
Европейской поэзии XVII века не очень повезло в
восприятии русской культуры, которое когда-то одной
фразой сформулировал Илья Ильф: «В 1616 году умерли
Шекспир и Сервантес, но никто не родился».
Можно было бы сделать лишь географическую по¬
правку: «...никто не родился за пределами Франции».
9

Потому что Расин, Корнель, Мольер, Лафонтен, без¬
условно, родились, то есть вошли в культурную память.
А вот «родился» ли кто-либо, скажем, в Англии? Со всей
определенностью там родился Мильтон, которого в Рос¬
сии узнали и перевели еще в середине XVIII века. Всем
остальным пришлось долго ждать своего признания.
Первый звонок прозвучал в 1976 году, когда свет увиде¬
ла антология «Европейская поэзия XVII века» в серии
«Библиотека всемирной литературы». Там был и анг¬
лийский раздел (составитель В. Муравьев) с переводами
из разных поэтов, но обратил на себя внимание Джон
Донн. По сути, это было первое с ним знакомство, с ко¬
торого началось увлечение «метафизиками». Его закре¬
пила составленная А. Горбуновым антология «Англий¬
ская лирика первой половины XVII века» (1989).
И в той, и в другой антологии Англия была представ¬
лена не только «метафизиками», но именно они заслони¬
ли остальных; запомнились, поскольку пришлись ко
времени. Будем надеяться, что теперь настало время
«кавалеров» — с их умением вписать поэзию в быт.
А допущен ли быт в поэзию? Можно предположить
(зная о строгостях поэтических предписаний в XVII сто¬
летии), что поэзия научилась избирательности, удаляя
из поля своего зрения все прозаическое, пошлое, грубое,
то есть «непоэтическое». Она действительно овладела
этим искусством, но не сразу. Не сразу сказались огра¬
ничения, проявились условности. Вначале поэзия впол¬
не с доверием отнеслась к непосредственно ее окружаю¬
щей реальности и к своим силам если не преобразовать
действительность, то представить ее в собственном —
преобразующем — свете.
Широкий охват поэтических тем демонстрирует
и процитированное стихотворение Геррика. Он поет
ручьи, цвет (деревьев), птиц, беседки, апрель, май,
июнь, июльские цветы... Может быть, потому стихотво¬
рение Геррика стало хрестоматийным в Англии, запом¬
нилось, что оно представляет собой и «аргумент»
(то есть изложение содержания) всей книги, и манифест
определенного поэтического мышления, которое спустя
10

несколько десятилетий окажется невозможным, не¬
уместным со своим прямым называнием предметов.
Птицы и рыбы будут изгнаны из поэзии, подменены
«птичьим племенем» и «плавниковым» или «чешуйчатым
стадом»; именно так — scaly herd — в одном из извест¬
ных стихотворений Томаса Кэрью, обращенном к усадь¬
бе Саксем («То Saxham»), принадлежащей другу-покро-
вителю. Описания усадеб вошли в моду после того, как
Бен Джонсон воспел Пенхерст, и скоро развились в жанр
топографической поэмы, образцом для которого станет
«Холм Купера» («Cooper’s Hill») сэра Джона Денема
(1642).
Топографическая поэзия отразила, отчасти предва¬
рила, развившийся в XVIII столетии вкус к наблюдению
и описанию. Но описание в ней осуществлялось под
строгим стилистическим присмотром, который был
следствием восприятия природы — ни в коем случае не
дикой, не естественной, а облагороженной присутстви¬
ем человека, его деятельностью. Природа в своей готов¬
ности сотрудничать и подчиняться порой являла себя
комически: вольному плаванию в реке «чешуйчатое ста¬
до», оказывается, предпочитало пребывание на столе у
хлебосольного владельца Саксема.
В настоящем сборнике этих больших стихотворений
(или небольших поэм) нет, но представлены их авторы
и их поэтические единомышленники: кроме Кэрью и
Денема, тот, кого считают родоначальником стиля, —
Эдмунд Уоллер. Этот стиль почти на столетие победит
в английской поэзии и получит название «августинско-
го», в память о веке Августа, «золотом веке» римской
поэзии, принятой за образец для подражания. В основе
его — поэтическое переосмысление грубой реально¬
сти, умение выделить в предмете основную характе¬
ристику (перья у птиц, чешую у рыб). Присутствие при¬
роды в стихе должно быть опосредовано мыслью, по¬
ниманием сути изображаемого явления. Из такого
убеждения и требования исходит стиль «правильной»
(iregular) поэзии, которую можно назвать «классицисти¬
ческой».
11

Геррик опосредует иначе, скорее еще в духе Ренес¬
санса: он мифологизирует предметы. «Я пою о том, как
розы впервые стали алыми, а лилии — белыми...» Важ¬
ное слово (в оригинале) — «впервые», ибо бросающее
на все мифологический отсвет: поэт воспевает не сами
предметы, но их биографию, происхождение их свойств.
Геррик очень точен в отношении того, о чем он поет; он
практически, ничего не придумывая, перечисляет темы
своих стихотворений. У него есть отдельные стихи и о
майском шесте, и о возе сена, и о том, каким образом по¬
краснели розы, побелели лилии и приобрели свой цвет
фиалки (богиня любви так долго лупила их, позавидовав
их аромату, что они навсегда покрылись не сходящими с
их лепестков синяками).
Да и весь его сборник назван — «Геспериды»: напоми¬
нание о предпоследнем подвиге Геракла, отправившегося
на край света к девам Гесперидам за золотыми яблоками.
Геррик не отлучался так далеко и собирал мифические
плоды в своем девонширском саду, радуясь жизни или,
во всяком случае, наслаждаясь ею в своих стихах. Его темы
и жанры традиционны для анакреонтики, но насколько
они совместимы с саном англиканского священника?
Геррика, кажется, не томило это противоречие. Может
быть, потому, что и для большинства людей его круга
общения и мыслей, как и для большинства поэтов, была
открыта перспектива — покаяться за грехи юности и ис¬
правиться в старости. Не так ли поступил великий Донн?
Не об этом ли пишет собрат Геррика по «племени Бена»
Томас Кэрью в ответ на переводы псалмов, присланные
ему одним приятелем? Когда-нибудь, устав от погони за
земной красотой и любовью, он «иной любви, быть мо¬
жет, даст обет: / К Единому, кто сам — любовь и свет».
Следуя этому сценарию, и Геррик завершил «Геспе¬
риды» циклом «Благочестивых стихотворений».
За юные мои грехи,
За некрещеные стихи,
За каждый оборот расхожий,
В котором глас не слышен Божий,
Прости меня...
12

Это мало похоже на поэтическое благочестие Донна.
Даже отречение от себя прежнего Геррик производит не
без изъятий, частично: «А сыщется средь сотен строчек
/ Тебя достойная строка — /Ия прославлен на века».
Искренне, но без трагедии. Он так же легко принимает
христианские радости, как ранее принимал анакреонти¬
ческие. Если поэзия для него и была грехом, то не вели¬
ким, и серьезного беспорядка в христианское мироуст¬
ройство не внесла. У раннего Геррика было стихотво¬
рение — «Пленительность беспорядка». Поэтическое
воображение не дерзает представить что-то более сме¬
лое, чем небрежно затянутая шнуровка на корсаже или
на женском ботинке.
Судя по стихам а иных оснований составить суж¬
дение у нас нет, — Геррик был во всем «простая душа»:
и в радости, и в вере. Такого рода человек в поэзии все¬
гда выбирает песенный жанр. Его удача измеряется тем,
как часто и как долго будет звучать его стих. Геррик вы¬
зывал восторг у многих и снисхождение (порой прене¬
брежительное) у знатоков.
Мы не так много знаем о поэтической среде XVII ве¬
ка (хотя и по стихам, и по сохранившимся обрывкам
биографий поэтов у Джона Обри не так и мало). А всегда
интересно услышать не только голос поэзии, но и голоса
ее первых читателей, слушателей. За что любили, чем
возмущались, за что недолюбливали и критиковали друг
друга сами поэты. Джон Саклинг оставил сатирическое
описание того, как его современники участвуют в споре,
кому быть поэтом-лауреатом, то есть придворным поэ¬
том, — «Лучшие умы, или Смотр поэтов» («А Sessions
of the Poets»). Кандидатура Геррика даже не рассматри¬
вается. Не упомянут он ни в одном из стихотворений о
поэтах и поэзии у Томаса Кэрыо.
Кэрью и Геррик не могли не встречаться. Оба были
из «племени Бена». Но если для Геррика Бен Джон¬
сон — безусловный и высший поэтический авторитет, то
для Кэрыо с ним рядом и, пожалуй, повыше — Джон
Донн. На смерть Донна Кэрью написал одно из самых
13

известных и блистательных английских стихотворений
в жанре «на смерть поэта». Он очень проницательно
оценивает то, что сделал Донн для английской поэзии, а
в доказательство сделанного пишет свое стихотворение
в манере самого Донна: разгоняя фразу в разговорной
интонации, в сложных анжамбеманах переводя ее из
строки в строку, трудно наращивая смысл, который гро¬
зит вот-вот запутаться, но счастливо избегает путаницы,
отчеканенный в остроумном афоризме и в безупречном
звуке.
Да, любопытно, что думал Кэрью о Геррике... Их
общего учителя он ценил высоко, но иронически ухмы¬
лялся по поводу его необузданности и нетерпимости.
Об этом есть стихотворное послание Бену Джонсону
по поводу его «Оды самому себе», обращенной не столь¬
ко к себе, сколько к публике, не оценившей его но¬
вой комедии. А кроме стихов, до нас дошел и отзыв в
частном письме одного литератора (Джеймса Хоуэлла),
который оказался за столом рядом с Кэрью, когда Джон¬
сон в очередной раз распалялся по поводу своих за¬
слуг и их непонимания. Кэрью дудел в ухо соседу,
что Бен, хотя он и кладезь знаний, кажется, плохо про¬
чел «Этику» Аристотеля, осуждающую самовосхва¬
ление.
Но сами знания и заслуги Бена Джонсона в глазах
Кэрью сомнению не подлежат. Он, разумеется, один из
тех, кто сделал поэзию античности не понаслышке зна¬
комой на новом уровне владения и понимания — со¬
временникам. До него и без него «простым душам», по¬
добным Геррику, их песенная легкость была бы реализо¬
вана лишь в размере и жанре народной баллады, тогда не
высоко ценимом. Теперь же стиль анакреонтики, широ¬
кий репертуар античных тем и жанров открылись анг¬
лийской поэзии.
С точки зрения Кэрью, впрочем, еще вопрос — до¬
стоинство это или недостаток. Кэрью не из тех, для кого
подражание античности — главное требование поэтики,
он ценит способность создавать новое. Этим-то и был
велик Донн.
14

Ты выкупил всех нас
Из рабства слов чужих, заемных фраз,
Восторгов лживых, что достались даром
Анакреонтам новым и Пиндарам,
Которые из мнимого родства,
Фиглярства ловкого и плутовства,
Словесных игр и ломаной латыни
Свои поэмы стряпали доныне.
Ты грех наш искупил. Ты вскрыл для нас
Рудник метафор — твердых как алмаз,
Разящих как мечи: из этой жилы
Античные певцы черпали силы
И сам Орфей, кому наш певчий сброд
Досель, как старой няньке, смотрит в рот...
Где-то здесь отыщется место для оценки Геррика?
«Рудник метафор» ведь не в его владении. Но, правда,
Кэрью мог ценить (помимо живой песенности в слове и
чувстве) предметную изобразительность Геррика, его
умение найти поэтический сюжет в биографии вещи. Он
сам нередко поступал так же. И странно, если бы поэты,
воспитанные в школе на эмблематических упражнениях,
совсем забыли эти уроки в своем творчестве.
Книги эмблем были самым ходовым книжным това¬
ром с середины XVI по середину XVII века. Они вы¬
держали сотни и тысячи изданий, так как захватили два
наиболее широких сегмента книжного рынка — развле¬
чение и образование. Эмблемы были чем-то сродни со¬
временным кроссвордам и ребусам. Но они же были по¬
пулярным пособием для изучающих латынь. Эмблема
состояла из трех элементов: рисунка, изречения на латы¬
ни и стихотворного разъяснения на родном языке. Зада¬
ча читающего эмблему — соотнести эти элементы, уга¬
дать ее предметное значение.
Эмблематичность — одно из свойств поэзии этого
времени. У Кэрью оно являет себя на каждом шагу:
«Лента», «Сравнения», «Родинка на груди у Селии»...
В этом же ряду — знаменитая «Песня»: «Не спрашивай,
куда девалась / Июньских роз густая алость: / Веселый
жар твоих ланит / Ее таинственно хранит». Вполне в
духе герриковского мифологизма.
15

Но Кэрью более склонен не к античному мифу, а к
современному социуму, отражением которого и стала
для него трактовка и образность любви. Вот, скажем,
текст «Утраченная любовь». По-английски название
звучит несколько иначе — «А Deposition from Love».
По-русски точный перевод не получается, чуть изменен-
но должно бы звучать так — «Свержение с [трона] люб¬
ви». В самом тексте как будто бы не об этом — любов¬
ная история от начала до конца, от проникновения в рай
до изгнания из него. И лишь в последней строке появля¬
ется новая метафора: «Лишь царь, утративший свой
трон, / Таким терзаньям обречен». Метафора кажется
новой при измененном в переводе названии, а при назва¬
нии оригинала последние строки разрешают сразу же за¬
данное ожидание. Deposition — слово не из любовного
словаря, а из политического. В любовной лирике оно —
неожиданность, которую необходимо подтвердить, под¬
твердить остроумно.
Остроумие — одно из качеств и достоинств поэзии
«кавалеров». Оно связано с умением быть новым и не¬
ожиданным. Как его определил испанский современник
«поэтов-кавалеров» Бальтасар Грасиан, «мастерство
остромыслия состоит в изящном сочетании, в гармони¬
ческом сопоставлении двух или трех далеких понятий,
связанных единым актом разума».1
Это соответствует искусству составлять и разгады¬
вать эмблемы, где нужно было соотнести три разнород¬
ных элемента. Соотнести так, чтобы с каждым из них на¬
ращивать смысл, раздвигать его пределы. Для любовной
поэзии это означало непременную возможность ощущать
за чувственным или бездну греха, или беспредельность
идеального мира божественной любви. Время англий¬
ской поэзии неумолимо приближалось к величайшей поэ¬
ме века — к мильтоновскому «Потерянному раю». Геррик
был одним из последних среди тех, кому удавалось чи¬
тать природный шифр в духе невинной чувственности. 11 Испанская эстетика: Ренессанс. Барокко. Просвещение. М.:
Искусство, 1977. С. 175.
16

Кэрью продлил осмысление любовной темы в на¬
правлении социальной метафорики. Любовь у него пред¬
стает либо идеалом жизни, ее гармоническим воплоще¬
нием, либо, напротив, — отражением ее дисгармонии и
конфликтов. Чаще эти две возможности сопряжены с
преобладанием того или другого. Предшествующая эпо¬
ха — Ренессанс началась с искусства новой любви, уви¬
денной — еще у Данте — как искусство «новой жизни».
Любовная поэзия Ренессанса — петраркизм. Сначала
подражание Петрарке, а потом опровержение его (или
его эпигонов) — антипетраркизм. Через оба этапа про¬
шла вся европейская поэзия, в том числе и английская.
В XVII веке антипетраркизм — такая же старая новинка,
как и подражание Петрарке. Те, кто подражал , устремля¬
ли взгляд и вектор метафорики к небу; те, кто отрицал,
доказывали, что «милая ступает по земле» {пер. С. Мар¬
шака), как это сделал Шекспир в самом памятном тексте
английского антипетраркизма — 130-м сонете.
Ко времени, когда писал Кэрью, отношение зем-
ное/небесное утратило свое значение антитезы, внутрен¬
не организующей любовную поэзию. Скорее, она стала
внешне определяющим отношением: тот, кто обращен к
небесному, не будет писать любовных стихов. Так что
Кэрью, не ощущая конфликтности, пишет и «Сравне¬
ние», где требует для своей возлюбленной только небес¬
ных аналогов, и «Блаженство», в котором высота душев¬
ного переживания зависит от полноты телесного удо¬
вольствия. Результат — одно из самых блистательных
эротических стихотворений, обязанных своим совер¬
шенством остромыслию — умению сопрягать далекое,
переступая через границы и условности.
Конфликтная зона любовного переживания распола¬
гается теперь не между небом и землей, но в пространст¬
ве человеческого социума. Профессор Грирсон, знаме¬
нитый тем, что в антологии «Метафизическая поэзия от
Донна до Батлера» (1921) воскресил широкий интерес к
«метафизикам» (в это собрание поэзии XVII века были
включены и «кавалеры», но, как это случится и с русски¬
ми переводами, первоначально воображение читателя
17

пленила «метафизика»), в предисловии к ней характери¬
зовал Кэрью по его принадлежности ко двору: «В стихах
Кэрью, как и на полотнах Ван Дейка, живо отражен ху¬
дожественный вкус двора Карла I с его возведенной в
достоинство чувственностью, с его изощренной элегант¬
ностью...»
Более поздний исследователь поэзии этой эпохи —
Брюс Кинг — подсчитал, что в четырех из семи стихо¬
творений, выбранных Грирсоном, Кэрью говорит о люб¬
ви с угрозой и агрессией в отношении женщины, а в дру¬
гой современной антологии из одиннадцати стихотворе¬
ний — в девяти.2 Таков поворот любовной темы у
Кэрью. Лирический герой опасается «низложения с тро¬
на любви» или пережил его, а потому блаженство не ви¬
дится ему вечным. Дело тут не в том, что все земное не
вечно, а в том, что единственное, что вечно на земле и в
любви, — непостоянство.
Так что этот поворот любовной темы не отличает Кэ¬
рью от других «поэтов-кавалеров». Каждый из них нахо¬
дит свое объяснение и свой выход из ситуации, где непо¬
стоянство — условие постоянное и неотменяемое.
В уже упомянутом большом стихотворении Джона
Саклинга о споре поэтов за лауреатство Кэрью участву¬
ет (появляется сразу вслед за Беном Джонсоном) и про¬
игрывает. Саклинг повторяет насмешку, которая сопут¬
ствует репутации Кэрью: его муза связана по рукам и но¬
гам (hard-bound), а плоды его воображения появляются
на свет с «муками и болью».
Кэрью писал медленно, так как тщательно отделывал
стихи. Можно, конечно, довериться шуткам современ¬
ников, но лучше задать вопрос: поэтическое тугодумие
Кэрью — это черта его медлительного дара или свиде¬
тельство иного, чем у других «кавалеров», отношения к
творчеству? Первое, возможно, справедливо, но второе,
безусловно, важнее.
2 Ben Jonson and the Cavalier Poets / Ed. Hugh Maclean. New
York; London, 1974. P. 541.
18

Поэты середины XVII века оказались между двух
влиятельных традиций — прошлой и будущей. Первая,
им предшествующая, была куда более мощной. Она вос¬
ходила к поздним плодам Ренессанса, преображенным
«метафизикой» Донна. Это был момент, когда чужой
опыт — античный, итальянский — потребовал реформы
языка, в том числе и поэтического. Писать стихи стало
легко. Свидетельства этой легкости — песенная поэзия
«кавалеров» и их блистательные экспромты. Песня —
жанр с беспредельно широким адресом; экспромт — для
употребления при дворе или в салоне.
Придворная и салонная культура в Англии не были
так резко противопоставлены, как в современной им
Франции. Там пришел Малерб и «показал французам /
Простой и стройный стих, во всем угодный музам, / Ве¬
лел гармонии к ногам рассудка пасть..,» {пер. Э. Липец¬
кой). Знаменитые строки из «Поэтического искусства»
Буало, свидетельствующие о рождении того, что мы зна¬
ем как французский классицизм, — искусство централи¬
зованной власти и культуры. Но в аристократических са¬
лонах Парижа, фрондирующих пока что лишь в сфере
вкуса, царил другой поэт, известный всей Европе, —
Вуатюр, мастер прециозных жанров, и самого модного
среди них — экспромта.
Поэзия легкого остроумия, способного мгновенно
откликнуться зарифмованной шуткой, колкостью, афо¬
ризмом, парадоксом, высоко ценилась и у английских
современников — «поэтов-кавалеров». Поэзия, ставшая
речью, вернувшаяся в речь, чтобы придать ей небыва¬
лый блеск. И Саклинг, и Лавлейс могли претендовать на
лавры Вуатюра. А был ли у англичан кто-либо, заняв¬
шийся делом поэзии столь же серьезно, как Малерб?
Ни в политике, ни в культуре, ни в поэзии процесс
централизации в Англии не зашел так далеко, как во
Франции. Однако желание успокоить слог, упорядочить
стиль, заставить гармонию если и не пасть к ногам рас¬
судка, то с большим вниманием прислушаться к его го¬
лосу, это желание было и проявлено, и востребовано.
Свой вклад в это дело внесли многие, начиная с Бена
19

Джонсона. Кэрью — один из них, из тех, для кого поэ¬
зия — дело, а не досуг; кто не устраивает, как Саклинг,
шутливых соревнований за лауреатство, но с редкой
глубиной способен оценить сделанное и Джонсоном, и
Донном. И в собственных стихах он демонстрирует не
мгновенный блеск остроумия, но ум и мастерство, осно¬
ванное на трудолюбии. Быть может, Кэрью имел в виду
упреки Бена Джонсона Шекспиру в поспешности, когда
заявил себя противником недоношенных произведений
(Th ’ abortive offspring of their hasty hours)?
За плечами «кавалеров» и их современников была
эпоха великих поэтических реформ. После них наступит
век «августинской» поэзии. Традиция, безусловно, не
способная предъявить достоинств, сопоставимых с
геми, которыми обладали Ренессанс и «метафизика», но
традиция устойчивая, влиятельная. Среди тех, кого мы
знаем как «кавалеров», были и ее оппоненты, и те, кто,
как Кэрью, Денем, Уоллер, Каули, ее начинали. Если их
великие предшественники создали новую поэзию, то
«кавалеры» свидетельствовали о расширении читатель¬
ского круга, в который с небывалой прежде полнотой
оказалась включенной придворная культура. Здесь,
правда, роли, избранные кавалерами, разделились: одни
взяли на себя труд ухаживать за поэтическим словом, ре¬
гулировать его жизнь, а другие — оставили за собой пра¬
во демонстрировать, насколько это слово свободно, от¬
крыто для мгновенных речевых реакций и включено в
культурный ритуал.
В истории английской поэзии Саклинг известен
прежде всего как один из самых эротически откровен¬
ных поэтов. Таким он был и в песне, и в экспромте.
Впрочем, в его песнях почти всегда ощущается присут¬
ствие экспромта — в ломкости разговорной интонации и
в идиоматической небрежности слога. Так в оригинале.
В переводах происходит обратное взаимовлияние жан¬
ров, их взаимное проникновение — из песни в экспромт,
который звучит несколько более сглаженно, теряя свою
идиоматическую разговорность. И нередко теряя собе-
20

седника, который у Саклинга почти всегда не только
подразумевается, но введен в текст непосредственным к
нему обращением. Вот как звучит первая строфа, пожа¬
луй, самого известного его стихотворения, прочно во¬
шедшего в английскую поэтическую антологию:
Out upon it! I have loved
Three whole days together,
And am like to love three more,
If it prove fair weather.
Первая строка направлена в сторону собеседника, то
ли подразумеваемого, то ли реального, поскольку возни¬
кает ситуация непосредственного говорения — поэт
предваряет свое признание о том, что он любит уже це¬
лых три дня, восклицанием, которое должно обозначать,
что признание у него вырвано; во всяком случае, оно
предваряется идиомой, означающей проклятье: Out upon it!
Гордо воспеваемая Саклингом продолжительность
чувства должна бы называться непостоянством. О по¬
стоянстве и непостоянстве, пожалуй, чаще всего раз¬
мышляют «кавалеры», и особенно, помимо самого Сак¬
линга, Ричард Лавлейс. Имя этого последнего было уве¬
ковечено романистом следующего столетия Сэмюелем
Ричардсоном в образе коварного соблазнителя — Лове¬
ласа. Однако стихи Лавлейса не только не подтвержда¬
ют эту репутацию, но даже представляют его едва ли не
последним певцом куртуазной добродетели, которая,
увы, должна существовать в мире, где все зыбко, хаотич¬
но, где что-либо постоянное трудно отыскать. Частая си¬
туация его любовных признаний — разлука: отправля¬
ясь за море, из острога, а самый прославленный текст
Лавлейса — «Лукасте, уходя на войну»:
Меня неверным не зови
За то, что тихий сад
Твоей доверчивой любви
Сменял на гром и ад.
Да, я отныне увлечен
Врагом, бегущим прочь,
Коня ласкаю и с мечом
Я коротаю ночь.
21

Я изменил? Что ж — так и есть!
Но изменил любя:
Ведь если бы я предал честь,
Я предал бы тебя.
Честь и любовь — две основные ценности куртуаз¬
ной традиции, нередко между собой конфликтующие
(верность сюзерену вступает в противоречие с кодексом
любви). «Кавалеры» ведь, в сущности, и были продол¬
жателями (даже по своему коллективному имени) этой
традиции. Так что логично то, что они не прошли мимо
ее основного конфликта. Честь поставлена Лавлейсом
выше любви, поскольку только тот, кто честью обладает,
способен любить. В сжатый объем трех песенных строк
здесь заключен сюжет, который мог быть некогда раз¬
вернут в куртуазный эпос — в рыцарский роман. Но те¬
перь, если и создают стихотворный эпос, то он все опре¬
деленнее склоняется к христианской теме, предваряя
высшее создание в этом жанре — поэмы Мильтона. Но
это случится уже за пределами поэзии «кавалеров». Она
рождается при дворе первых Стюартов и сойдет вместе с
ними, не пережив событий пуританской революции.
Впрочем, некоторые из тех поэтов, что в лирике по¬
казали себя «кавалерами», в поэмах приходят к христи¬
анскому эпосу.
Абрахам Каули — один из вундеркиндов английской
поэзии. Решение стать поэтом он принял в десять лет.
В пятнадцать выпустил первый сборник, дважды пере¬
изданный. В двадцать взялся за поэму на ветхозаветный
сюжет — «Давидиада», незавершенную, но предсказав¬
шую смену поэтического вкуса в направлении мильто¬
новского эпоса, в сравнении с которым, однако, особен¬
но бросается в глаза потолок возможностей поэтическо¬
го стиля «кавалеров». Им было доступно многое из того,
что доступно чувственному восприятию, но поверх это¬
го барьера их стих был не властен подняться. От изощ¬
ренной клавиатуры предметных значений уже был от¬
ключен метафизический регистр. А новой риторикой
мильтоновского типа, риторикой прямых называний ви-
22

димого и невидимого, постижимого и недоступного че¬
ловеческому разумению, они не владели.
Пробным камнем для поэтической изобразительно¬
сти в рамках новой темы стало описание ада. Как дать
зрительный образ того пространства, где царит вечная
непроницаемая гьма, где свету нет места, поскольку
свет — начало божественное? Каули не убоялся трудно¬
стей и с изяществом, за которое его и любили, предло¬
жил следующий образ:
Неге no glimpse of the sun’s lovely face
Strikes through the solid darkness of the place...
«Ни единый проблеск любезного солнечного лика не
способен пробиться сквозь литой мрак этого места...»
Легко и мастерски. Solid darkness («литой мрак») создает
впечатление цельности, неделимости, как из одного кус¬
ка сделанной адской тьмы. И тем не менее легкое мас¬
терство Каули в данном случае работает против него —
оно оборачивается легковесностью. В описании ада не¬
уместно вспоминать о солнце, которое вкупе с эпитетом
lovely («любезный») бросает на адский пейзаж пасто¬
ральный отблеск. «Поэт-кавалер» не в силах изменить
своего зрения.
На этом фоне знаменитая darkness visible («зримая
тьма») Мильтона есть не просто эффектный образ, а су¬
щественно точная картина ада, где в отсутствии света
пламя предоставляет единственную возможность — раз¬
личать мрак. Мильтон изменил и речевой строй поэзии,
отбросив легкие рифмы и предпочтя белый стих, звуча¬
щий важно и торжественно.
А ведь помимо легкости Каули ценили именно за то,
что он вернул английской поэзии высокие жанры антич¬
ности — в первую очередь греческой:
Что Рим! Он Грецию восславил,
Руно златое нам доставил:
Язык, на коем пел Гомер,
Поэтам прочим не в пример,
Он знал, как свой. На свет сквозь тучи
Он словно лебедь взмыл могучий,
К Пиндару проложив нам путь...
23

Так откликнулся на смерть Каули в 1667 году Джон
Денем. Эпос, пиндарическая ода — эти жанры Каули
снова делает доступными английской поэзии, уходя вме¬
сте с ними из мира поэзии «кавалеров». Впрочем, этот
мир и сам уже ушел в прошлое вместе с большинством
тех, кто его создал.
Но разве при возвращении на английский трон сверг¬
нутых с него Стюартов не могла быть востребована
эта традиция придворного острословия и остромыслия?
При дворе веселого короля Карла II развлекаются еще
более безудержно, чем при дворе его казненного батюш¬
ки Карла I. Это так, но уже произошло разделение
обязанностей: придворные занимаются любовью откро¬
венно и разнузданно, а стихи пишут поэты, все более
следуя требованиям хорошего вкуса. Иногда придворные
их тоже пишут, как граф Рочестер, но они мало заду¬
мываются о требованиях вкуса и еще меньше о куртуаз¬
ных условностях. Если эта поэзия и восходит к «кава¬
лерам», то, быть может, лишь к Саклингу, к его смелым
экспромтам и эротическим эмблемам (каким образом
свеча может быть использована милыми дамами?)/
По своей природе поэзия «кавалеров» не могла длить¬
ся долго. Она возникла в кратковременном соприкосно¬
вении с бытом, по преимуществу придворным, опреде¬
лив его эмоциональный ритуал, предложив ему способ и
язык переживания.
Общим местом для «метафизической поэзии» стал
диагноз, некогда вынесенный Т. С. Элиотом, который
увидел ее как момент зыбкого равновесия, последний
миг перед неизбежным в культуре «распадом чувствен¬
ного опыта» (dissociation of sensibility), после чего мысль
уже не будет восприниматься так же непосредственно,
как запах розы...
В какой-то мере здесь возможна аналогия с поэзией
«кавалеров». Она тоже попыталась удержать цельность
чувственного опыта, но в обязательном присутствии
воспринимающего сознания, даже более того — воспри¬
нимающего субъекта, которого назвали «кавалером».
В его условной личности все текучее, непостоянное раз-
24

пообразие обретало цельность и ценность. Каждое сти¬
хотворение превращалось в более или менее импровизи¬
рованное послание, окликающее друга, возлюбленную,
собрата по поэтическому мастерству, отмечающее мо¬
мент рождения и смерти или обращенное непосред¬
ственно миру, чей предметный состав все еще был ожив¬
лен мифологической памятью.
Какими же предстают сейчас «поэты-кавалеры» рус¬
скому читателю? Как никогда прежде, полно и точно. На
новом уровне поэтического языка.
Русская поэзия (при нашей-то пресловутой «всеот-
зывчивости») долго обходилась без европейского барок¬
ко. Прорыв стал по-настоящему возможен на почве
именно английского языка, когда за перевод взялся ве¬
ликий поэт — Иосиф Бродский. Он взялся за перевод,
чтобы обогатить опытом иноязычного стиха свой собст¬
венный и расширить возможности русской поэзии. Не
отказываясь от современной разговорности, она обрела
умение высказываться на темы, традиционно требовав¬
шие более высокого и строгого речевого строя. Сочета¬
ние речевой свободы с метафизическим устремлением
ума стало характеристикой нашей поэтической совре¬
менности, обретенной не без опоры на традицию, восхо¬
дящую в англоязычной поэзии к XVII веку.
Столь тесное взаимовоздействие переводной и ори¬
гинальной поэзии возможно там, где перевод остается
поводом вступить в поэтическое состязание с оригина¬
лом. Русская традиция в этом смысле почти уникальна
сегодня и на западный взгляд архаична. В Европе
давно уже перевод перешел то ли на верлибр, то ли на
ритмизованный и подзвученный подстрочник. У нас все
еще переводят с сохранением и рифмы, и размера под¬
линника. Pro и contra звучат с обеих сторон. В том числе
и с точки зрения возможного воздействия переводной
поэзии на национальную традицию. Советский опыт в
этом смысле примечателен. Поток переводов, в особен¬
ности тех, что делались с подстрочника при незнании
языка оригинала (это было почти общим правилом при
25

переводе с языков народов СССР), убийственно подры¬
вал слух и достоинство слова, создавая привычку ста¬
вить производство стихотворных текстов на издатель¬
ский конвейер.
Это была одна сторона дела, но была и другая. В сво¬
их удачах (нужно сказать, не таких редких) переводче¬
ская практика очень непосредственно отзывалась в со¬
временном творчестве. Лучшие переводы становились
событием поэтическим. Можно сколько угодно спорить,
в какой мере баллады Бернса и сонеты Шекспира в пере¬
водах Маршака дают верное представление об оригина¬
ле, но они вошли в сознание и память русского стиха.
Что же до переводческой «точности», то она, не бу¬
дем об этом забывать, есть всегда точность интерпрета¬
тора, предлагающего свою версию оригинала, никогда
не окончательную и не исчерпывающую, но отражаю¬
щую свое время. Так что остается понять, почему имен¬
но такое прочтение оказалось возможным и востребо¬
ванным.
Интерпретация поэзии «кавалеров», предложенная
Мариной Бородицкой, филологически достоверна и поэ¬
тически убедительна. Она потребовала опоры на две
действенные традиции английской поэзии, живущие в
русском переводе. Песенный тон поэзии «кавалеров»
вызывает в памяти балладную беглость маршаковских
переводов, глубоко усвоенную русской детской поэзией,
с которой Бородицкая связана и как переводчик, и как
оригинальный поэт. Образцы «метафизики» у «кавале¬
ров» напоминают, что они переведены после того, как
«русский Донн» обрел прочное право на жительство в
нашем поэтическом сознании, — или, еще можно ска¬
зать, после Бродского.
Так что «кавалеры», как им и подобает, приходят к
русскому читателю одетыми в соответствии с нынешней
поэтической модой и, быть может, для того, чтобы воз¬
действовать на нее, как это в свое время удалось их стар¬
шим современникам — «метафизикам».
Игорь Шайтанов

АНГЛИЙСКИЕ
«ПОЭТЫ-КАВАЛЕРЫ»
XVII ВЕКА

РОБЕРТ ГЕРРИК
(1591—1674)
Роберт Геррик, поэт и священнослужитель, был млад¬
шим, четвертым, ребенком в семье зажиточного лондон¬
ского ювелира Николаса Геррика. Когда мальчику было
немногим больше года, его отец погиб при подозри¬
тельных обстоятельствах, выпав из окна четвертого эта¬
жа собственного дома. Не исключалось самоубийство,
что могло бы послужить препятствием к наследованию;
однако состояние покойного благополучно перешло к его
жене Джулиан и детям.
Сведений о раннем детстве поэта не сохранилось.
В 1607 году Роберт поступил в подмастерья к собствен¬
ному дяде, известному и преуспевавшему золотых дел мас¬
теру сэру Вильяму Геррику (он получил дворянское звание
в 1605 году), и несколько лет обучался у него ремеслу.
В 1613 году Геррик поступил в кембриджский кол¬
ледж Святого Иоанна в качестве fellow commoner, т. е.
студента из обеспеченной семьи, вносящего плату за
пансион. Судя по сохранившимся письмам, во время
учебы он испытывал немалые финансовые затруднения,
хотя, как справедливо отмечают английские исследова¬
тели, студенческие письма к родным или опекунам
с просьбой о деньгах — это совершенно особый жанр.
Позже он перевелся в колледж Святой Троицы, где и по¬
лучил в 1617 году степень бакалавра, а в 1620 — магист¬
ра искусств (Master of Arts, т. е., говоря современным
языком, гуманитарных наук).
29

В начале 1620-х годов Геррик сдружился с Беном
Джонсоном и его кружком — или, как они себя в шут¬
ку именовали, «племенем» — и сделался постоянным
участником их встреч в таверне «Дьявол» и других лон¬
донских трактирах, а также преданнейшим из «сыновей
Бена».
В апреле 1623 года Геррик принял духовный сан.
Обряд рукоположения совершил епископ графства Пи¬
терборо. Жил он по-прежнему в Лондоне, вращаясь в ли¬
тературных кругах и, по предположениям некоторых
биографов, исполняя обязанности домашнего священни¬
ка при знатном семействе, но точных сведений об этом
не сохранилось. В 1625 году поэт Ричард Джеймс в сти¬
хотворении на смерть короля Якова I «Погребальная
песнь муз» («The Muses’ Dirge») упоминает Геррика на¬
ряду с такими признанными поэтами, как Джонсон и
Дрейтон.
В 1627 году Геррик в должности капеллана прини¬
мал участие в неудавшемся военном походе герцога Бе-
кингемского к Ла-Рошели (на помощь осажденным гуге¬
нотам).
В 1629 году, вскоре после смерти матери, поэт полу¬
чил приход в местечке Дин-Прайор в Девоншире и в ок¬
тябре 1630 года поселился там, бывая в Лондоне лишь
наездами. По тодашним меркам Девоншир был глухой
провинцией, и Геррик скучал по столичной жизни, одна¬
ко признавал впоследствии, что его лучшие стихи напи¬
саны в сельском уединении. Если верить устным преда¬
ниям, еще бытовавшим в XIX веке, преподобный Геррик
позволял себе некоторые чудачества. Рассказывали, на¬
пример, что он обучил своего любимого поросенка пить
из пивной кружки, а как-то раз во время службы, заме¬
тив, что прихожане слушают его невнимательно, в раз¬
дражении швырнул им в лица написанную проповедь.
В 1633—1634 годах Геррик впервые публикует свои
стихи: «Моей родственнице госпоже Элизабет Геррик»
в «Лондонском обозрении» Джона Стоу (1633) и ранний
вариант «Пира Оберона» в «Описании короля и короле¬
вы фей...» (1634).
30

В 1640 году в издательском реестре появилась за¬
пись, уведомлявшая о скором выходе из печати сборни¬
ка стихов, «сочиненных мистером Робертом Герриком».
Однако книга — точнее, две книги под одной облож¬
кой, светские «Геспериды» и религиозные «Благочести¬
вые стихотворения», — вышла в свет лишь в 1648 году.
По свидетельствам современников, Геррик чрезвычайно
долго и тщательно «отделывал» рукопись, приготовляя
ее к печати, и даже процесс печатания контролировал са¬
молично, внося последние поправки и заставляя набор¬
щиков переделывать каждый подпорченный лист.
В «смутном» 1647 году Геррик был лишен прихода
за роялистские симпатии и, соскучившись в глуши, с ра¬
достью вернулся в Лондон, где, по всей видимости, жил
на средства родни или благотворителей, не получая
даже причитавшейся изгнанному священнику пятой час¬
ти жалованья. В 1660 году, после реставрации Стюар¬
тов, приход Геррику вернули, и он снова уехал в Девон¬
шир, где и прожил до самой смерти.
Он умер в октябре 1674 года и похоронен предполо¬
жительно на церковном кладбище в Дин-Прайоре (над¬
гробье не сохранилось).
Поэзия Роберта Геррика, обманчиво простая, некото¬
рое время считавшаяся пасторальной и почти преданная
забвению, в наши дни вызывает все больший интерес у
исследователей и читателей. В чем-то он даже опередил
своих современников и во многом предвосхитил поэти¬
ческих потомков. Богатство и разнообразие жанров, не¬
обычайная чистота звука, самоирония, пристальность к
мелочам, вкус к народной, языческой речевой стихии —
все это по праву ставит его в один ряд с лучшими поэта¬
ми позднего английского Ренессанса. В Вебстеровском
словаре издания 1949 года «Геспериды» Геррика назва¬
ны среди ста книг, которые следует спасти в случае но¬
вого всемирного потопа.

ИЗ КНИГИ «ГЕСПЕРИДЫ»
(1648)
О ЧЕМ ЭТА КНИГА
Пою ручьи, леса, луга и нивы,
Цветы и травы, птичьи переливы,
И августовский воз, и майский шест,
Поминки, свадьбы, женихов, невест.
Пишу о юности, любви и страсти,
Ее безгрешной и бесстыдной сласти,
О ливнях, реках, росах на заре,
Бальзамах, благовоньях, янтаре.
Пою времен лихие карусели,
Пишу о том, как розы покраснели,
Описываю двор царицы фей,
И ведьм, и преисподню, и чертей...
Но труд свой небесам я посвящаю,
Куда и сам переселиться чаю.
32

ПОЭТ ОБЪЯСНЯЕТ,
КОГДА СЛЕДУЕТ ЧИТАТЬ ЕГО СТИХИ
С утра, на трезвый ум да натощак,
Читать мои стихи нельзя никак.
Лишь после яств обильных и питья
Пускай звучит поэзия моя.
Когда на лицах отблески от свеч,
Когда улыбкою сияет печь,
И гимн пропет, и Вакхов жезл подъят,
И розами увенчан стар и млад, —
Тогда стихи мои под струнный звон
Читай хоть сам придирчивый Катон!
2 Зак. № 3507
33

ПРОНЗЕННОЕ СЕРДЦЕ
Возьми канву и нарисуй на ней
Сердечко с каплей крови.
Игла и нитка наготове —
Теперь за вышивку, смелей:
Тебе пронзать сердца не внове.
Твое ж
Так не пробьешь — оно
Защищено:
Не дрогнет, не застонет
И обо мне
Слезинки не
Уронит.
34

ЛЮБОВЬ НЕ ЗНАЕТ ОТВРАЩЕНИЯ
Для меня всех краше та,
Что люблю: худа ль, толста,
Долговяза и сутула
Или чуть повыше стула;
Будь у ней предлинный нос
Иль в осанке перекос,
Щеки впалы, зубы скверны,
Все черты несоразмерны,
Будь она красна, бледна,
В конопушках вся спина,
Широки, узки ли губы,
Волос тонкий или грубый,
Или нет волос в помине, —
Для меня она — богиня!
35

вьюнок
Приснилось мне — вот странный случай
Что я — садовый вьюн ползучий:
Курчавый, цепкий, как горох,
И Люси я застал врасплох.
Своими усиками крошке
По всей длине оплел я ножки,
Опутал бедра и живот,
И ягодиц округлый свод;
Вверх по спине взобравшись ловко,
Листвой и гроздьями головку
Украсил ей: с такой обновкой
Она являла чудный вид —
Как юный Вакх, лозой увит.
Мои побеги, словно змейки,
Повисли, щекоча, на шейке,
Ей спеленали плечи, грудь —
Так, что рукой не шевельнуть.
Когда ж отросток мой зеленый
Подкрался к дверце потаенной,
Таких вкусил я сладких мук,
Что, пробудившись, понял вдруг:
Желанная исчезла дева,
А стебель обратился в древо.
36

ДЕВОНШИРСКИЕ ГОРЕСТИ
Ни разу в жизни, видит бог,
Нигде не знал я в мире
Таких печалей и тревог,
Как нынче в Девоншире.
Но вижу, подводя итог:
Нигде бы в целом мире
Звучней не написал я строк,
Чем с горя в Девоншире.
37

ВИШНИ, ВИШНИ!
Вишни, вишни, эй, кому?!
Я недорого возьму!
Видишь, вишен спелых груда —
А откуда? А оттуда,
Где алеют, всех сочней,
Губки Юлии моей:
Столько там чудесных ягод,
Что не оборвешь и за год.
38

ПРОСЬБА ПОЭТА К ЮЛИИ
Юлия, дружок мой милый,
Коли я сойду в могилу,
Не успев стихи издать, —
В печь отправь их, не в печать!
Лучше книге стать золою,
Чем явиться в свет сырою.
39

К ДИАНИМЕ
Прошу я, не кичись, мой свет,
Очами, коих ярче нет,
Ни взором, что сражает смело
Сердца, — твое ж при этом цело,
Ни пышной гривой, в чьих силках
Влюбленный ветерок зачах.
Рубин в ушке твоем невинном
Пребудет век спустя рубином,
А от красы твоей тогда,
Увы, не сыщешь и следа.
40

ЮБКА ЮЛИИ
Сколь сладок был мне вид чудесный,
Когда летучий шелк небесный,
Листвой усыпан золотой,
Заколыхался предо мной!
То он вздымался горделиво,
То трепетал нетерпеливо,
Как парус, что команды ждет,
Готовый унестись вперед,
То вдруг раскидывался грозно,
Как небосвод, всей ширью звездной.
На солнце вспыхивал подол,
Цветами огненными цвел,
То прочь стремился безоглядно,
То ноги обвивал столь жадно,
Что жар я в членах ощутил
И перед милою без сил
Простерся, как в преддверье рая,
В истоме сладостной сгорая...
И влекся я, как Моисей,
За облачным столпом — за ней,
И вечности мне было мало,
Чтоб наглядеться до отвала.
41

О НЕКОТОРЫХ ДАМАХ
Я вам плох? Узнайте ж, девы,
Что такое дщери Евы:
Нитки, тряпки, бахрома,
Пост великий для ума,
Космы, фижмы, вздор, причуды,
Путаница, пересуды,
Сверху шелк, расшитый сплошь,
А под ним — сплошная ложь:
Лживы груди, бедра лживы,
Зубы, локоны фальшивы,
И лишь в головах у дам —
Самый неподдельный хлам.
42

МОИМ НАСЛЕДНИКАМ
Пусть не нажил я добра,
Золота и серебра,
Но когда придет пора,
Вы любви моей итог —
Эту россыпь звонких строк
Унаследуете в срок.
Вам же, милые друзья,
Начеканил песен я,
Чтобы помнили меня.
43

ОТЧЕГО ПОКРАСНЕЛИ РОЗЫ
Хвалились розы белизной
Перед моею милой,
Но плечи оголивши в зной,
Сафо их посрамила.
И розы белые тогда,
Столь гордые доселе,
Покрылись краскою стыда
И ярко заалели.
44

ОТЧЕГО ПОСИНЕЛИ ФИАЛКИ
Венера, кудри надушив,
В густой бродила чаще,
Фиалки же в лесной глуши
Благоухали слаще.
И в гневе нежных лепестков
Не пощадив, богиня
Избила их до синяков,
Что не сошли доныне.
45

НА СМЕРТЬ МЛАДЕНЦА
Не тревожьте, спит она,
Лишь на миг восстав от сна,
Птенчиком неоперенным,
Нераскрывшимся бутоном
Спит, объята тишиной,
Под перинкой земляной.
46

ПАМЯТИ МИСТЕРА БЕНА ДЖОНСОНА
Бен Джонсон мертв, и все забыли стыд:
Комедия протухла и смердит,
Трагедия отбросила котурны,
Иссяк театра дух, живой и бурный,
Осиротела сцена. Всё не так:
Ужимки, позы, каждый жест и шаг,
Ни чувства в репликах, ни нотки свежей —
Один мышиный писк да рев медвежий.
Давно уж ярости священный пыл
Сердец оледеневших не живил,
И стен не сотрясали театральных
Ни грозный гул, ни гром оваций шквальных.
На смену мастерству и мастерам
Грядет невежества безмерный срам
И пир глупцов, чьей кликою презренной
Ошикан был «Алхимик» несравненный.
Но пусть их, Бен! Что взять с таких времен,
Когда рассудок в спячку погружен?
И спать ему во тьме до дня благого,
Когда с тобой он возродится снова.
47

ЭЛЕКТРЕ
Моей любимой пробужденье —
Зари трепещущей рожденье.
А завершив свой туалет,
Она — полудня жгучий свет.
48

ДОСТОПОЧТЕННОМУ МАЙЛДМЕЮ,
ГРАФУ ВЕСТМОРЛЕНДСКОМУ
Вы лорд, вы граф — нет, больше: вы поэт.
Зачем же ваших строк не знает свет?
Зачем листы, исписанные вами,
Как в Кумах, не летят над головами?
Держать ли драгоценность в сундуке?
Ей место в перстне, перстню — на руке,
Чтоб публика в восторге восклицала:
«Вот чудо почудней, чем глаз Ваала!»
Пускай шумит молвы стоустый плеск;
Сокровищу придаст он должный блеск.
Откройте клад свой, одолев смущенье,
И дайте пищу нам для восхищенья.
Труд благодетельный таить от всех —
Похуже лени будет этот грех!
49

ДЖЕК И ДЖИЛЛ
Эпиграмма
— Я есть хочу, — сказала Джеку Джилл,
А Джек свои уста ей предложил:
Мол, насыщайся! — Чем же? — Поцелуем.
Целуясь, мы амброзией пируем:
Так говорит поэт. — Что мне поэт?
С амброзии он высох, как скелет.
Я есть хочу, да вволю, до отвала,
Чтоб за ушами и в заду трещало!
50

ЖИЗНЬ — УХОДЯЩИЙ СВЕТ...
Жизнь — уходящий свет в сосуде тела,
И всё, что днем цвело, сияло, рдело,
С лучом последним, глядь — сошло на нет,
И все цвета слились в единый цвет,
И блеск очей, и лиц живые краски
Скрывает мрак подобьем смертной маски.
51

МОЛИТВА БЕНУ ДЖОНСОНУ
Когда в ночи, согбен,
Над рифмой бьюсь я,
Святой заступник Бен,
Тебе молюсь я:
Вдохни в меня свой жар,
Тебе ж твой Геррик
Стихи отправит в дар
На дальний берег.
Украшу твой алтарь
И петь я стану,
Как встарь библейский царь,
Тебе осанну.
52

ПОЭТ СЕТУЕТ НА ДУРНЫЕ ВРЕМЕНА
Я скучен сам себе, я мертв почти
Для милых дев (примерно десяти),
К музыке глух, и всякое явленье
Тоску мне навевает и томленье.
Страна больна, и банда лекарей
Ловчится в гроб ее свести скорей.
О, если б Карл, как прежде, правил нами,
Покончивши с дурными временами,
И воцарился всюду век златой,
Марии осиянный добротой, —
Я б кудри умастил росою Тира,
Венком из роз украсился для пира
И в пляс пошел, тряхнувши стариной,
Сшибая звезды головой хмельной!
53

ВЕДЬМА
Копыт перестук
Послышался вдруг
В ночи непроглядной — кто там?
То ведьма верхом
С нечистым вдвоем
Проносится вскачь по болотам.
Скакун ее скор,
Шипы вместо шпор,
А хлыст — из колючего тёрна.
Ей всё нипочем:
Во мрак напролом
За чертом несется упорно.
Не выйдет теперь
Из логова зверь,
Ночная не вылетит птица,
Покуда во мгле
На грешной земле
Нечистая сила резвится.
Лишь тучи не прочь
С ветрами всю ночь
Кружить по небесным хоромам,
Пока наконец
Из гроба мертвец
Не встанет, разбуженный громом.
54

НА ВОЗВРАЩЕНИЕ ПОЭТА В ЛОНДОН
Покинув запад, сумрачный и сонный,
На звонкий зов зари новорожденной
Спешу, лечу, от спячки пробужден,
В тот чудный край, где сам я был рожден.
И вот земли твоей благословенной
Касаюсь вновь стопою дерзновенной,
Счастливый город, где навек простер
Дух изобилья щедрый свой шатер.
О племена! О языки, о нравы!
На всякий вкус плоды, труды, забавы!
Свободных римлян пестрая семья,
Твой сын, твой гражданин отныне я.
О Лондон, ты мой дом! С тобой в разлуке,
В глушь сосланный, томился я от скуки,
Но вот я здесь, помилован судьбой,
И вновь по праву ты владеешь мной.
Я не вернусь на запад. До могилы
Я твой: когда во мне иссякнут силы,
Среди своих диковинных вещей
Сыщи местечко для моих мощей.
55

НЕ ВСЯКИЙ ДЕНЬ подходит для стихов
Искры вещей пробужденье
Праздную не всякий день я:
Лишь почуяв горний дух,
Горячеют мозг и слух,
Строки запечатлевая,
Как табличка восковая.
И пророчества летят
В мир, не ведая преград,
Как листы из рук Сивиллы...
Глядь — уж сякнет дух остылый,
Нет священного огня, —
Жди-пожди другого дня.
56

МОЕ ХОЗЯЙСТВО
Часов
Нет у меня, но есть петух:
Готов
Всю ночь он услаждать мой слух.
Есть Прю:
Мой скромный дом она ведет,
В ней зрю
Я экономии оплот.
С утра
Наседка квохчет под крыльцом:
Пора
Меня порадовать яйцом.
Гусак —
Мой сторож: чуть войдет во двор
Чужак —
Шипит, бежит во весь опор.
К нам в дом
Был взят ягненок-сирота,
И в нем
Мы лишнего не видим рта.
Мой кот
Игрив, но чаще деловит,
Живот
Мышами тучными набит.
Засим,
При мне мой Трейси,* верный друг,
И с ним
Делю я сельский свой досуг.
Мне есть
Чем утешать себя в глуши:
И здесь
Найдутся крохи для души.
* Мой спаниель. (Примеч. автора).
57

МАЛЕНЬКИЕ ТРЕХСТИШИЯ
НА ПОДНОШЕНИЕ ПОЭТОМ ДАМЕ
ГОРШОЧКА С ДОМАШНИМ ВАРЕНЬЕМ
Мала святыня — и ларец по ней,
Мал саженец — подпорка не длинней,
Мал кубок мой, и не нальешь полней.
Лес невелик — мала в нем и сторожка,
Стручок-малютка впору для горошка,
Мал мой кувшин, и масла в нем немножко.
Дров нужно меньше, коли печь тесна,
Младенцу зыбка малая нужна,
Мал мой амбар, и мало в нем зерна.
Мала кладовка — и запас в ней скуден,
Мал городок — и торг немноголюден,
Мал мой приход, и труд не слишком труден.
Подходит лодочка для ручейка,
Для рыбки удочка не велика,
Мал голос мой, и песня коротка.
Мал ротик — по нему и угощенье;
Примите же, мадам, сие творенье:
Горшочек мой, а в нем — чуть-чуть варенья.
58

КАНУН РОЖДЕСТВА
Эй, парни, живей,
Тащите дружней
Дрова для рождественской ночи
Сегодня с утра
Хозяйка щедра,
И скоро мы глотки промочим.
От старых углей
Горят веселей
Из новых запасов поленья,
А мы пропоем
Хвалебный псалом,
Чтоб на год хватило везенья.
Пивка наливай
Да режь каравай,
А тесто подходит покуда,
И мясом пирог
Начиняется в срок,
И слив дожидается груда.
59

ПОЦЕЛУИ
Что поцелуи! Ужин без вина.
Любить — так досыта и допьяна.
60

КАПЛЯ ЯНТАРЯ
Вот мошка: в янтаре она,
Нетленная, погребена.
И у египетской царицы
Богаче не было гробницы.
61

СОН О ЛЮБВИ
Амур мне древо показал
Средь рощицы зеленой:
«Здесь не один, — он мне сказал,
Повесился влюбленный».
И мне удавку подал он,
Расшитую богато:
Любовью кто приговорен —
К лицу им шелк и злато.
Он убеждал меня петлю
Надеть не отлагая:
В любви найти, мол, смерть свою
Кончина вот благая!
Увы! Что значил этот сон,
Навеянный боязнью?
Что я влюблен и обречен —
И трепещу пред казнью.
62

ЗАКЛЯТИЕ
Освященную горбушку
Сунь дитяти под подушку,
Чтобы ведьмы в час ночной
Пролетали стороной.
63

КАК ПОЙМАТЬ ВЕДЬМУ
Чтоб ведьму изловить в ночи —
У порченого взять мочи,
Смешать с мукой, испечь лепешку,
Придвинуть к самому окошку,
И в полночь явится за ней
Чертовка. Средства нет верней!
64

ОБЕРЕГ ДЛЯ КОНЮШНИ
Чтоб не дать нечистой силе
Ездить ночью на кобыле —
Так, что мыло на боках,
Так, что грива в узелках, —
В стойле вы на видном месте
Серп и ножницы повесьте.
* Зак. № 3507
65

КАНУН СРЕТЕНИЯ ГОСПОДНЯ
Прощайте, лавр и розмарин,
И гибкая омела!
Вас в Рождество мы всюду зрим,
Но время пролетело,
И вот самшит мы вносим в дом:
Пусть зеленеет ярко
До пляски солнца за окном —
Пасхального подарка.
Когда ж состарится самшит
К святому Воскресенью,
Ему на смену поспешит
Кудрявый тис весенний.
Затем березовых ветвей,
Цветов черед настанет:
На Троицу, когда с полей
Уже теплом потянет.
А там — охапки тростника,
Душистых трав из сада
И ветки юного дубка:
От них в дому прохлада...
Так время свой вершит круговорот:
Одно умрет — другое расцветет.
66

ОДА БЕНУ ДЖОНСОНУ
О Бен!
Тех давних сцен,
Когда мы кружки
Сдвигали на пирушке
Порой ночной
В «Собаке», в «Бочке» ли «Тройной»,
Где был всех блюд вкуснее,
Безумств безумней, вин хмельнее
Нам звук стихов твоих, —
Ужель не пережить нам больше их?
Мой Бен!
Презревши тлен,
Встань из могилы —
Или вдохни в нас силы
Творить, как ты,
И на соблазны суеты
Растратить их не дай нам:
Владея даром этим тайным,
Дай помнить, что без нас
Иссякнет на земле его запас.
67

НА СМЕРТЬ ТРЕЙСИ, МОЕГО СПАНИЕЛЯ
Ты мертв, и все на свете спаниели
Тебя мне заменить бы не сумели.
Вот лишь одна из миллиона слез,
Заслуженных тобой, о верный пес!
68

почетный столп
Труды свои окончив днесь,
Почетный столп воздвиг я здесь:
Прочней иных колонн
И бронзы полновесной,
Волшбой словесной
Крепится он;
Падут цари,
И алтари
Под свод небесный
Уйдут как дым,
Лишь он неколебим
Пред натиском любым,
И основанье держат прочно
Слова, расставленные точно.
Дописан том и перевернут лист.
В стихах я грешен был, пред Богом чист.
69

из книги
«БЛАГОЧЕСТИВЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ»
(1648)
МОЛИТВА ОБ ОТПУЩЕНИИ ГРЕХОВ
За юные мои грехи,
За некрещеные стихи,
За каждый оборот расхожий,
В котором глас не слышен Божий,
Прости меня — и стих любой,
Что не подсказан мне Тобой,
Сотри без лишних проволочек.
А сыщется средь сотен строчек
Тебя достойная строка —
И я прославлен на века.
70

КАК УЗРЕТЬ БОГА
Измерь мне ветер, взвесь огонь,
Минуты собери в ладонь,
Распутай реки в океане,
Как струйки в плещущей лохани,
Но прежде отцедить изволь
В них растворившуюся соль.
Исчисли племя мне людское,
Что населяет дно морское,
И в облако сложи назад
В полях рассыпавшийся град.
Сочти песчинки в комьях дерна,
В колосьях усики и зерна,
Уразумей, откуда свет
У звезд берется и планет, —
И пред тобой предстанет зримо
Бог, оседлавший херувима.
71

милость господня
Сколь ни скорбит Господь над нашей скверной,
Его терпенье — океан безмерный,
Питающий собою сотни рек
И все ж не иссякающий вовек,
Потоки вод вбирающий до края,
Гигантской чаши не переполняя.
72

МОЛЕНИЕ К СВЯТОМУ ДУХУ
В час, когда тоска в груди,
Мрак зловещий впереди,
Дух пресветлый, снизойди,
Дай мне утешенье!
В час, когда уснуть невмочь,
И грехи гнетут всю ночь,
И нейдут сомненья прочь, —
Дай мне утешенье!
В час, когда округа спит,
Старый дом в ночи скрипит,
Я же всеми позабыт, —
Дай мне утешенье!
И когда я хвор и слаб,
И добычу эскулап
Держит крепко, — Ты хотя б
Дай мне утешенье!
От припарок и пилюль,
Что сражают метче пуль,
Захирею, оживу ль —
Дай мне утешенье!
Бьет ли колокол ночной,
Мчит ли фурий злобный рой
За испуганной душой —
Дай мне утешенье!
И когда в предсмертный сон,
Исповедан, причащен,
Погружусь, издавши стон, —
Дай мне утешенье!
73

И пока в часах моих
Не истек последний миг
До скончанья мук земных —
Дай мне утешенье!
И когда под вражий смех
Бес ехиднейший из всех
Мне припомнит каждый грех —
Дай мне утешенье!
И когда сквозь дым и смрад
Предо мной предстанет ад,
Ужаснув мой слух и взгляд, —
Дай мне утешенье!
И когда свершится Суд
И печати упадут,
Я скажу Тебе и тут:
Дай мне утешенье!
74

К МЛАДЕНЦУ-СПАСИТЕЛЮ,
С ПОДНОШЕНИЕМ ОТ МЛАДЕНЦА
Ступай, дитя, с цветком в ладони
К Младенцу на небесном троне,
Что краше всех Саронских роз, —
И розу, что с собой принес,
Ты на Его нагрудник белый
Рукою прикрепи несмелой.
Когда Он примет эту дань,
Свисток ореховый достань:
Дар незатейлив, но отраду
Сулит он плачущему чаду.
Скажи, что рад бы, если б мог,
Ему с кораллом погремок
Поднесть, как юному вельможе, —
Но беден ты, и в том вы схожи.
Когда ж сладчайший поцелуй
Тебе подарит Он — ликуй:
Ведь после этого касанья
Иные не нужны лобзанья.
75

К МОЕЙ СОВЕСТИ
Зачем, скажи мне, ты всегда,
Как строгий секретарь суда,
Грехи мои заносишь в дело?
Хоть раз бы мимо поглядела!
Уж я туману б напустил
И так пилюлю подсластил,
Что небольшое прегрешенье
Сошло бы мне за украшенье.
Бывает, что и мудреца
Звон злата обратит в слепца;
И если б ты, прельстившись платой,
Перо и свиток свой проклятый
Хотя бы на ночь убрала,
Чтоб я блудил, а ты спала...
Но не бывать такому чуду,
Уж лучше я грешить забуду,
Чтоб не страшиться никогда
Тебя и твоего Суда.
76

МОЙ СИМВОЛ ВЕРЫ
Я верю в то, что смерть настанет
И плоть моя землею станет,
Когда же снова оживу,
Христа увижу наяву.
Я верю в Суд, где будет взвешен
Малейший вздох, — и все, кто грешен,
Оттуда повлекутся в ад,
Где им мученья предстоят,
А прочих призовет Всевышний,
И буду я средь них не лишний,
Хотя откроет мне врата
Лишь милосердие Христа.
Я верю в Троицу Святую,
Я верю в истину простую:
Христос есть высшее из благ,
Нам посланных. И это так.
77

БЕЛЫЙ ОСТРОВ, ИЛИ КРАЙ БЛАЖЕННЫХ
Здесь, в юдоли снов и грез,
Где текут потоки слез,
Страшен нам зловещих гроз
Гул невнятный,
Но когда наш краткий век
Истечет, как вешний снег,
Нас иной притянет брег,
Благодатный.
Остров света, дивный край,
Где сияет вечный май,
Душам искренним подай
Утешенье,
Чтоб о прошлом не скорбеть,
Ни пред сущим не робеть,
Чтоб не ведали мы впредь
Устрашенья.
Там — ни снов, ни забытья,
Там от вольного житья
Не устанем вы и я
В жизни вечной,
Преисполнившись одной
Чистой радостью хмельной,
Непостижной, неземной,
Бесконечной.

ТОМАС КЭРЬЮ
(1594/1595—1640)
Томас Кэрью (такова принятая у нас транслитерация
фамилии поэта, правильнее — Кэру) родился предполо¬
жительно в Вест-Уикеме (графство Кент). Его отец, из¬
вестный юрист Мэтью Кэрью, с 1576 года был членом
Канцлерского суда, а в 1603 году король Яков I пожало¬
вал ему дворянство. Что касается матери поэта, Алисы
Риверз, ее дед, а затем отец были лорд-мэрами Лондона.
Семья Кэрью переехала в Лондон около 1598 года, но о
детстве поэта ничего не известно.
В 1608 году тринадцати- или четырнадцатилетний
Томас был принят в Оксфордский университет, в Мер-
тон-колледж, ректором которого был Генри Савил (из¬
вестный ученый и переводчик, состоявший с Кэрью в
свойстве), и окончил его в 1611 году со степенью бака¬
лавра. Через год он получает степень бакалавра также и
в Кембридже, а затем начинает изучать право в Мидл-
Темпле (одной из четырех лондонских юридических
корпораций*), собираясь, по-видимому, пойти по отцов¬
ским стопам.
* Мидл-Тсмпл, Иннер-Темпл, Линкольнз-Инн, Грейз-Инн —*
четыре лондонских «судебных инна», возникших в XIII веке;
при них обучались будущие барристеры (адвокаты) и правове¬
ды, в том числе юные дворяне, в чьи планы вовсе не входило ста¬
новиться практикующими юристами. Считалось, что лишь окон¬
чив университет, а затем школу права, молодой человек сумеет
достойно управлять своими поместьями и всем имуществом.
79

Нои 1613 году, скорее всего из-за возникших в семье
финансовых проблем, Кэрью принял предложение сэра
Дадли Карлтона, английского посла в Венеции, и при¬
соединился к его свите в качестве секретаря. Так он по¬
лучил возможность познакомиться с итальянским искус¬
ством и философией, что, несомненно, обогатило его по¬
этическую палитру.
В декабре 1615 года Кэрью вместе с сэром Дадли, за¬
вершившим свою миссию в Италии, вернулся домой, а в
1616-м отправился с ним же в Нидерланды. Однако
вскоре, к негодованию отца, лишился места по собствен¬
ной неосторожности, сочинив некий сатирический текст
о своем работодателе и его супруге.
В 1616—1618 годах Кэрью периодически бывает при
дворе, хотя получить постоянную должность у како¬
го-нибудь вельможи ему так и не удается. В 1618 году
умирает его отец.
В 1619 году Кэрью едет во Францию в составе мно¬
гочисленного (около ста человек) английского посольст¬
ва, которое возглавил сэр Эдвард Герберт (поэт из ко¬
горты «метафизиков», впоследствии лорд Чербери).
В автобиографии Герберта, опубликованной в 1764 го¬
ду, Кэрью упоминается как «остроумнейший малый».
В Париже, по всей вероятности, он свел знакомство с
итальянским поэтом Джамбаттистой Марино, оказав¬
шим немалое влияние на его творчество.
В 1622 году Кэрью впервые публикует свои стихи:
его поэтическое посвящение предваряет текст коме¬
дии Томаса Мэя «Наследник». В этот период он посто¬
янно бывает при дворе, где его блестящий ум, острый
язык и донжуанские подвиги дают пищу для анек¬
дотов, а также в обществе Бена Джонсона и его поэти¬
ческого кружка. Поэма «Блаженство» (одно из самых из¬
вестных произведений Кэрью, много лет ходившее
в списках) также была написана между 1622 и 1624 го¬
дами.
В 1630 году Кэрью получил должность королевского
мажордома при дворе Карла I, в которой и пребывал до
конца жизни.
80

В 1633 году, спустя два года после смерти Джо¬
на Донна, в Лондоне вышел том его произведений под
названием «Стихотворения Дж. Д., а также элегии на
смерть автора». Одна из лучших элегий принадлежала
перу Томаса Кэрью: он всегда восхищался Донном, и это
известное стихотворение написано в стилистике его по-
следователей-«метафизиков».
В 1634 году во дворце была поставлена сочинен¬
ная годом раньше пьеса-маска Кэрью «Британские небе¬
са» («Coelum Britannicum»). Декорации делались по эс¬
кизам придворного архитектора Иниго Джонса; в поста¬
новке участвовал сам король. В следующем году пьеса
была опубликована.
В 1630-е годы Кэрью общался со многими известны¬
ми литераторами, в частности с Давенантом и Саклин-
гом (в чьей насмешливой поэме «Лучшие умы, или
Смотр поэтов» ему отведено восемь строк), а от полити¬
ки старался держаться подальше. Но в 1639 году он при¬
нял участие в военной экспедиции Карла I против Шот¬
ландии, закончившейся бескровным июньским зами¬
рением в Берике. Возможно, этот поход подорвал его
здоровье: весна в том году, по свидетельствам современ¬
ников, выдалась необычайно холодная, на берегах Твида
бушевало ненастье, а снабжалась экспедиция плохо.
Томас Кэрью скончался в марте 1640 года и похоро¬
нен в церкви Святого Дунстана в Вестминстере. Его сти¬
хи были собраны и опубликованы в книге «Стихотворе¬
ния», которая вышла в том же году, вскоре после смерти
поэта.
Голос Кэрью и по сей день отчетливо слышен в анг¬
лийском поэтическом хоре. Его стихи, звучные, кон¬
центрированные, изысканные и страстные, окликающие
то Джонсона, то Донна, то итальянский Ренессанс, —
как и стихи Роберта Геррика, принадлежат не только
XVII веку, но по праву входят во все «сквозные» антоло¬
гии английской классической поэзии.

ИЗ КНИГ «СТИХОТВОРЕНИЯ»
(1640 и 1642)
БОЖЕСТВЕННАЯ ВОЗЛЮБЛЕННАЯ
Природу я не прочь подправить —
Кой-где прибавить иль убавить,
Но создана иным творцом,
Иным, божественным резцом
Красавица, что мне желанна:
В ней нет и малого изъяна.
Когда б, как я, была она
Природою сотворена,
Глядишь, сменила б гнев на милость
И над любовью не глумилась.
И все ж она мне всех милей,
И я не изменил бы в ней
Ни черточки, ни складки платья, —
Но молча обречен пылать я.
В ней всё божественно: и стать, и суть.
Еще бы человечности чуть-чуть!
82

МОЛЕНИЕ К ВЕТРУ
Ветер, ветер легкокрылый,
О, прими сей вздох унылый
И вдохни его скорей
В грудь упрямицы моей.
Только сердца он коснется —
Пусть желанье в ней проснется,
Ты ж за то получишь в дар
Уст ее ответный жар.
Обласкав уста, смелее
Льни к ее душистой шее,
По груди скользнувши вниз,
Там на славу порезвись:
Средь холмов, долин, ущелий,
Трав густых и пряных зелий
Ты нектаром и пыльцой
И медвяною росой
Напитайся понемногу —
И в обратную дорогу.
Все колючки на пути
В незабудки преврати,
Сделай пустошь плодородной,
Плющ — лозою многоплодной,
Так заплатишь мне оброк
Из добычи: я не строг.
Ветер, дух неугомонный,
Обжигающий, студеный,
Можешь ты, дохнув в упор,
Вздуть пожар, задуть костер.
Распали же с новой силой
Ты огонь в груди у милой —
Или, дунув от души,
Жгучий жар мой потуши.
83

ПРОТИВ УМЕРЕННОСТИ В ЛЮБВИ
Песня
Дай всласть любви мне — иль презренья всласть!
Зной тропиков или полнощный лед
Равно мою бы утолили страсть,
Но смесь их облегченья не дает.
В любви любая крайность хороша,
Умеренность не стоит ни гроша.
Дай мне грозу! Любовным ли дождем
Прольется — как Даная, счастлив я,
А коли прогремит презренья гром
И смоет ливня мутная струя
Надежду, что изгрызла сердце мне, —
От мук избавясь, счастлив я вдвойне.
Даруй восторг иль отведи напасть:
Дай всласть любви мне — иль презренья всласть!
84

К ВОЗЛЮБЛЕННОЙ, СИДЯЩЕЙ У РЕКИ
Взгляни скорей: вон та волна
Бежит, строптива и вольна,
Вдруг отделившись от стремнины,
Под бережок, в изгиб долины,
И там кружится как волчок,
Презрев родимый свой поток
И бросившись нетерпеливо
В объятья крепкие залива.
Любовью новою полна,
Как нежно плещется она,
Лаская берег травянистый,
Как бьется грудью серебристой
О неподатливую твердь,
Как, убыстряя круговерть,
Прочь устремляется притворно —
И вдруг назад бежит проворно,
Вся в ямочках, сияя вновь...
Взгляни туда, моя любовь!
Ты стань беглянкою-волною,
В объятьях я тебя укрою,
Как тот зеленый бережок,
И пусть ревнивый твой поток,
Забытый, мчит до океана,
Где станет солью безымянной,
А ты, мой крутень водяной,
Как есть останешься со мной.
85

К НЕВЕРНОЙ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ
Песня
Когда Любовь тебя за ересь
Навек от рая отлучит —
Ты знай, что, новой страсти вверясь,
Обласкан я и негой сыт.
Тебя ж пускай терзает стыд!
Другая легкими перстами
Мне душу исцелит от ран,
Ее нелживыми устами
Обет нелживый будет дан, —
Наш путь Любовью осиян.
А ты рыдай, проси пощады,
Как я молил тебя — и что ж?
Век не видать в любви отрады
Отступнице, чьи клятвы ложь.
И ты удел свой проклянешь.
86

К СЕЛИИ, С ПРИЗЫВОМ НАСЛАЖДАТЬСЯ
Песня
И блеск очей, и дух живой,
И крови трепет огневой,
И нежность черт, — ужель все это
Прейдет, поблекнет, канет в Лету?
Коль так, разделим счастья миг,
Покуда мрак нас не настиг!
Но если локон твой упругий
Грядущей не подвластен вьюге,
И розы щек, и звезды глаз
Навек твои, а не на час, —
Тогда и впрямь ты всех богаче,
Так поделись со мной тем паче!
Вот нам и Время не в ущерб:
Ни быстрый бег, ни острый серп.
87

УТРАЧЕННАЯ ЛЮБОВЬ
Сколь женский пол строптив и зол,
Известно всем влюбленным:
Сердец немало он извел
Презреньем непреклонным.
Но верил я: за тяжкий труд
Счастливцев ждут награды,
Дай срок — и крепости падут,
И рухнут все преграды.
Презренья лед, насмешек яд —
Лишь пугала у райских врат.
И вот я побывал в раю,
Любовник безустанный,
Я жажду утолял свою
Амброзией медвяной.
О, это был бы пир богов,
Когда б не прихоть милой:
Любить навек я был готов,
Но Селия остыла.
И эта перемена в ней
Насмешек злых куда больней.
Всё одолев: презренье, гнев,
Тревог и тягот море
И сердцем девы завладев,
Ни с чем остаться вскоре —
Вот мука! Осажденный град
Оставить по приказу —
Пустяк: ведь он еще не взят;
Но взяв, покинуть сразу —
Лишь царь, утративший свой трон,
Таким терзаньям обречен.
88

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ
НЕБЛАГОДАРНОЙ КРАСАВИЦЕ
Ты, Селия, собой горда,
Но без моих стараний рьяных
Ты б затерялась навсегда
В толпе красавиц безымянных.
Я славу оперил твою,
Ее кормлю я и пою.
Твой взгляд, разящий наповал,
Твой чудный лик и голос нежный
Мои: я сам их создавал!
Тебя звездою безмятежной
На небосклон возвел я, — ты ж
Громами сверху мне грозишь.
Так знай: творение свое
Могу разрушить я мгновенно.
Прикрасам верит дурачье,
А я давно им знаю цену:
Кроя для истины наряд,
Ее нагой поэты зрят.
89

В ОТВЕТ НА ЕЕ ПРЕЗРЕНИЕ
Роза, жемчуг и коралл,
Нежный локон златорунный, —
Кто от страсти не сгорал,
Прелестью пленившись юной?
А померкнут звезды глаз —
Глядь, и пыл его угас.
Лишь добросердечья дар,
Ум живой и не кичливый
В нас иной рождают жар —
Стойкий жар любви счастливой.
А иначе что за прок
В звездах глаз и розах щек?
Я решился: слез не лей,
Селия, прощай отныне!
Понял я, в душе твоей —
Лишь презренье и гордыня.
У тебя уроки брав,
Приобрел я твердый нрав.
Дай же бог тебе за это
Страсть изведать без ответа.
90

К ВОЗЛЮБЛЕННОЙ — В РАЗЛУКЕ
Послушный твоему веленью,
Я был подвергнут удаленью,
Но телом пребывая здесь,
Я мыслями с тобою весь,
Мой дух в тебе живет отчасти,
И сердце у тебя во власти.
Пускай тела разлучены
И тосковать обречены,
Но у любви на небосводе
Пусть наши души на свободе
Резвятся вместе и, легки,
Плетут незримые венки.
Пускай свиваются в зените
Любви таинственные нити —
От сердца к сердцу, выше звезд
Воздушный воздвигая мост.
Там, посередке, в высшей точке,
Земные сбросив оболочки,
Сойдемся, две души нагих,
Для поцелуев неземных.
А здесь, внизу, тела в разлуке
Всё те ж претерпевают муки,
И через мили — о, взгляни! —
Друг к дружке тянутся они,
Единым пламенем пылая
И утолить его желая.
Чем не забава — с высоты
Глядеть вдвоем, как я и ты
Сияем ясными огнями
Во тьме, что пролегла меж нами?
Там, у Любви на небесах,
Мы позабудем о часах
И время проведем без скуки
До самого конца разлуки.
91

В ЗАЩИТУ ВЕЧНОЙ ЛЮБВИ
Песня
Не тех бы я влюбленными нарек,
Чей фитилек
Дрожит и тлеет,
Едва лишь расставанием повеет,
Не тех, кто как бумага: вспыхнул раз —
И вмиг погас,
Но самых стойких — тех, кому по силам
Весь век любить с неугасимым пылом.
Живительный огонь в груди моей
Куда сильней
Сей плоти бренной:
Истлеет тело, но любовь нетленна.
Как за свечою, я сойду за ней
В страну теней,
И самый прах мой, в урну заключенный,
Затеплится лампадою бессонной.
92

ВРАЧУ,
ПУСТИВШЕМУ СЕЛИИ КРОВЬ
Ужель ты веришь, добрый друг,
Что в этих жилах кровь струится,
Что низменный людской недуг
И вправду может в ней таиться,
И что способен твой ланцет
На тверди сей оставить след?
О, этой влаги пурпур чистый
Ни пятнышком не омрачен,
И каждый ручеек ветвистый
В сосуд лазурный заключен,
А сердце у моей любимой —
Алмаз, для стрел неуязвимый.
...Стекает струйка из руки,
Ты говоришь: «Ну вот, взгляните!»,
Не сознавая, сколь крепки
Любви связующие нити, —
Нет, ты не понял ничего:
То кровь из сердца моего.
93

ЛЕНТА
Обвивший руку шелковый лоскут
Явил мне символ тех незримых пут,
Которыми связала и скрутила
Меня любви магическая сила.
Порвется лента, но душе моей
Вовек любовных не порвать цепей:
Им сносу нет, они прочней металла,
И не сама Судьба ли их сплетала?
Твой оберег запястье мне хранит,
Любовью дух мой жив и разум сыт;
Твой дар мне дорог, он моя святыня,
Но таинство Любви я принял ныне;
Твой дар целую, но боготворю
Любовь, к ее припавши алтарю.
Там вера, здесь обряд; там долг, здесь воля;
Здесь я мирянин, там иная доля
Мне выпала: я был любви певцом,
Но цепь ее надел и стал жрецом.
Твоей рукою шелк завязан тленный,
Иной же узел — посреди вселенной
Ты закрепила сердцем, не рукой,
И сердцем я навеки пленник твой.
94

БЛАЖЕНСТВО
Приди же, Селия! С тобой вдвоем
В Элизиум любовный мы войдем.
Там Честь-громадина стоит на страже,
Но не страшись! привратник этот ражий —
Лишь идол рукотворный: перед ним
Пристойно трусам пятиться одним.
Кто любит, кто отважен — те без спроса
Проходят меж ногами у Колосса
В страну блаженства. Посмелее будь —
И мы войдем. Он преграждает путь
Лишь олухам, что принимают сдуру
Раскрашенную полую фигуру
За грозного швейцарца: вот, взгляни
Поближе — перед кем дрожат они!
Болван громоздкий на подпорках валких
Вышагивает, попирая жалких
Своих творцов: ведь исполин такой
Не Божья тварь — плод ревности людской,
Что вольный луг обносит частоколом
И так же поступает с нежным полом.
О Селия, нам крылья даст Эрот!
Пусть истукан грозится у ворот —
Мы унесемся к тем заветным чащам,
Благую тень и жгучий зной таящим,
Где Красота цветет, Любовь царит,
Где нас оставят страх и ложный стыд.
Там мы сплетемся, словно два побега:
Струенье золота, сиянье снега
И гладь округлую античных чаш
Моим рукам и взорам ты предашь.
Там никаким батистовым преградам
Не встать меж мною и бесценным кладом:
Там вскрыл бы я некопаный рудник
И в жилу среброносную проник,
95

Чтоб начеканить звонких купидонов...
Нас ложе ждет из миртовых бутонов
И розовых душистых лепестков,
С подушками из пуха голубков
Венериных; там отдых будет краток
Средь игр неистовых и нежных схваток;
Там, даже в легкий сон погружены,
О наслажденье мы увидим сны —
Дабы могли вкусить и души тоже
Блаженство тел, распластанных на ложе.
Меж тем ручей, неся любовный вздор,
Встревожит травы, и пернатый хор
Начнет Амура прославлять ликуя,
И ветерок приникнет в поцелуе
К трепещущей листве, и легкий пляс
Затейливых теней коснется нас.
Очнутся души, полные истомы, —
Мы встрепенемся, и огонь знакомый
Вольется тайно в дремлющую кровь,
Спалит и утолит, и вспыхнет вновь.
Пчела, оставя в улье груз медовый,
Летит на волю за добычей новой
И, вешний луг прилежно оглядев,
Впивается в едва расцветших дев, —
Вот так и я, склоняясь над тобою,
Душистый этот сад предам разбою,
Чтоб снова претворить в густой нектар
Блуждающих лобзаний жгучий жар.
Я жадно изомну, отбросив жалость,
Всю белизну, голубизну и алость,
И лакомясь то этим, то другим,
От сочных вишен — к яблокам тугим
Спущусь и попаду в долину лилий:
Там вечное блаженство мне сулили
В Обители восторгов, где почти
Сливаются два Млечные Пути
И где уста мои на глади снежной
Трактат оставят о науке нежной.
Я соскользну к подножию холма,
96

Где зарослей густая бахрома,
И всю пыльцу, все сорванные сласти
Смешаю в перегонном кубе страсти
И дивное добуду вещество —
Хмельной нектар для улья твоего.
Тогда, обвив тебя, сплетясь с тобою
Всей мощью необузданно-слепою,
Я в этот млечный, мирный океан
Ворвусь, как разъяренный ураган,
Как сам Юпитер, властелин могучий,
Что на Данаю ливнем пал из тучи!
Но буря пощадит мой галеон,
В пролив Венеры груз доставит он:
Твоя рука на руль бесстрашно ляжет
И, словно лоцман, в гавань путь укажет,
Где встать на якорь должен быстрый челн
И ждать, вздымаясь мерно среди волн.
Вот всё тесней, всё крепче и желанней
Мне узы рук твоих, и вкус лобзаний
Пьянит, как драгоценный фимиам,
Угодный тем неведомым богам,
Что искони влюбленных привечают
И наши игры нежные венчают
Мгновеньями услады неземной,
Забвеньем и блаженной тишиной...
Там нас с тобой ничто не потревожит:
Беседам откровенным внять не сможет
Ничей ревнивый слух, и наших встреч
Завистливым глазам не подстеречь, —
Не то что здесь, где верная прислуга
Продаст не из корысти, так с испуга.
Не будет там постылых брачных уз,
Там некому расторгнуть наш союз,
Там незачем скрываться и таиться:
Жена и муж, монашка и блудница,
Стыдливость, грех— всего лишь горстка слов,
Чье эхо не достигло тех краев.
Там нет запретов юным и влюбленным:
Всё то, что происходит по законам
4 Зак. № 3507
97

Природы мудрой, там разрешено,
И лишь любви противиться — грешно.
Там ждет нас необычная картина:
Лукреция, за чтеньем Аретино,
Магистра купидоновых наук,
Прилежно проводящая досуг.
Она в мечтах Тарквиния смиряет
И гибкость юных членов изощряет,
Копируя десятки сложных поз,
Что на стволах каштанов и берез
Начертаны стараньями влюбленных
На память о восторгах исступленных
Под сенью их ветвей... Гречанка там,
Что пряжу распускала по ночам,
Оставила пустое рукоделье
И с юношами, в играх и веселье,
Забыла итакийского царя,
Уплывшего от милой за моря.
Там Дафна, чьи стремительные ноги
Врастили в землю мстительные боги,
Навстречу Аполлону мчит стремглав,
Свивальник свой древесный разорвав.
Сияет он; она, дрожа от жара,
К его плечу прильнула, как кифара,
И гимны страсти, что поет она,
Его дыханьем пламенным полна,
Достойны новых лавров... Там Лаура
За верность награждает трубадура,
Чьи слезы, как любовный эликсир,
Приворожить сумели целый мир.
Там и другие, что угасли рано
Под гнетом Чести — грозного тирана,
Воскрешены, и каждый жаждет в срок
В казну Любви внести двойной оброк.
Идем же к ним! Возможно ль медлить доле?
Здесь мы рабы — там будем жить на воле,
Что нам властитель и его престол!
Подумать только: нежный, слабый пол,
Не созданный природой для лишений,
98

Опутал он сетями устрашений
И узами несносного поста.
А нас его могучая пята
Толкает ежечасно к преступленью
Законов Божьих: по его веленью
Я должен биться с каждым наглецом,
Кто вздумает сравнить с твоим лицом
Иные лица, с каждым, кто обиду
Нам нанесет. Опередив Фемиду,
Я должен сам противника сразить,
Не то бесчестье будет мне грозить.
Но ведь Господь убийцам не прощает,
Кровопролитье церковь запрещает, -—
Зачем же Чести ненасытный дух
Безбожников плодит? Зачем не шлюх?!
99

ЭПИТАФИЯ
ЛЕДИ МЭРИ ВИЛЛЕРЗ
Здесь леди Мэри спит: она
Под камнем сим погребена.
Родители, что жизнь ей дали,
И их друзья над ней рыдали.
Коль ты родня им иль сосед,
Пролей слезу здесь; если ж нет —
Припомни: у тебя ведь тоже
Есть существо, что всех дороже.
Тогда восплачь над их бедой,
Как над своей: попав домой,
Кто знает, не найдешь и ты ли
Свое сокровище в могиле?
100

ЭПИТАФИЯ МАРИИ УЭНТВОРТ
Здесь прах покоится бесценный:
Его покинул гость нетленный,
Сосуд разрушив тонкостенный.
Разросся дух, неукротим,
И треснул тесный свод над ним,
И вылупился херувим.
Он воспарил к вершинам рая,
Познанья бездны озирая,
Весь мир любовью озаряя...
В ней было всё: душевный жар,
Дочерний долг, и Божий дар,
И здравомыслия нектар.
Пример для слуг, родне подмога, —
Любила бедных, чтила Бога
И лишь себя судила строго.
Красы безгрешной образец,
Отняв у близких, под венец
Повел неумолимый жнец.
Так этот мир и нас обманет:
Всё минет в нем, всё в бездну канет,
И добродетель прахом станет.
101

ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ ДОКТОРА ДОННА,
НАСТОЯТЕЛЯ СОБОРА СВ. ПАВЛА
Оставивший поэзию вдовой,
Великий Донн, уход оплакать твой
Ужель нам не дано — хотя бы в прозе,
Однообразной, словно звон стрекозий,
Тягучей, как торжественная речь,
В которой пастор с патлами до плеч,
Своей риторикой разгоряченный
Невнятной, точно хлеб непропеченный,
Иссохшей, как песок в его часах, —
Перетрясает твой священный прах?
Где голос наш, где слух? Иль ты ни слова
В изрытых копях языка родного
Нам не оставил? Так и есть, увы!
По-прежнему разумны и трезвы,
Твердят с амвонов клирики всё то же,
И паства внемлет им, — но пламень Божий,
В груди твоей горевший так светло,
Так ясно, что восторгом души жгло,
И таял мрак, и разум благодарный
Зрел истину, — тот пламень лучезарный
Угас навек. Умолк дельфийский хор,
Тебе служивший эхом с давних пор;
В последний раз пред нами тьму рассеяв,
Скатился в море факел Прометеев.
Ты прополол Камен заросший сад:
Колючки педантизма вырвал с гряд
И подражанья цепкие побеги,
Взрастив на каменистом нашем бреге
Цветник иной. Ты выкупил всех нас
Из рабства слов чужих, заемных фраз,
Восторгов лживых, что достались даром
Анакреонтам новым и Пиндарам,
Которые из мнимого родства,
102

Фиглярства ловкого и плутовства,
Словесных игр и ломаной латыни
Свои поэмы стряпали доныне.
Ты грех наш искупил. Ты вскрыл для нас
Рудник метафор — твердых как алмаз,
Разящих как мечи: из этой жилы
Античные певцы черпали силы
И сам Орфей, кому наш певчий сброд
Досель, как старой няньке, смотрит в рот,
В пыли копаясь древней, в листьях палых,
Хоть чистым золотом ты осыпал их.
Нет над тобой иного старшинства,
Чем время и язык, — и эти два
Титана столь сильны, что редкий воин,
Как ты, перчатку бросить им достоин.
Но мысль твоя, отточенно-крепка,
Стремится прочь из клетки языка,
И тесноват корсет английской речи
Фантазии твоей широкоплечей.
А скаредное время сотни лет
В лугах поэзии срывало цвет
И впрок его сушило: мудрено ли,
Что нет ни строчки свежей в голом поле,
Ни яркого сравненья? Ты один,
За дюймом дюйм обшарив каждый клин,
По колоску собрал на ниве сжатой
Строф полновесных урожай богатый.
Но нет тебя, и строгий твой закон
Теперь любой нарушит пустозвон,
Призвав на помощь клан полузабытый
Богов с богинями и прочей свитой,
Твоим приказом сосланный в обоз,
А там и сказки из «Метаморфоз»
На свет повылезают... Что за мука!
Поэзии высокая наука,
Твое созданье, дар прощальный твой
Приправой станет к сельской плясовой.
Прости мою расстроенную лиру
И песнь мою, — ведь городу и миру
103

В сей скорбный час пристала тишина:
Она — твой погребальный гимн, она
О смерти всех искусств нам возвещает:
Их все твой отлетевший дух вмещает, —
Стих колокол, источник пересох,
И стих мой испустил последний вздох.
Как колесо — толкни его рукою
И отпусти — не тотчас же к покою
Вернется, но вращенье длит, пока
Иссякнет мощь начального толчка, —
Так сей венок, что на костер кладу я,
Не сразу вспыхнет пусть, но, негодуя,
Шипит, зеленый, в алых языках,
Покуда лавр не обратится в прах.
Прощай же! Мне исчислить не под силу
Все совершенства, что с собой в могилу
Унес ты, и бесчисленных скорбей
Не выплакать элегии моей.
Еще к тебе мы только подступаем
С пером, с резцом — ведь ты неисчерпаем.
Придут другие мой продолжить труд
И эту надпись на плите прочтут:
Здесь упокоился во тьме могильной
Ума и духа властелин всесильный,
Двойного удостоенный венца
Жрец Аполлона и слуга Творца.
104

ДАМЕ, ДОЗВОЛИВШЕЙ МНЕ
ЛЮБИТЬ ЕЕ
Вы разрешили мне себя любить, —
Но ждать ли жатвы?
Хотите ль смехом оскорбить
Мои мольбы и клятвы?
Вздохнете ли? Иль отведете взгляд вы?
Без спросу на красавицу взирать —
Куда вольготней,
А ей бы только презирать:
Таких гордячек — сотни.
Крушить легко, но возводить — почетней
Так полюбите же меня в ответ:
Не для забавы,
Не с тем, чтоб корчился поэт
От сладостной отравы
Во имя умноженья вашей славы.
Нет, горе — мутный пруд! В нем красота
Не отразится,
Но радость, как родник, чиста —
Так пусть в моей странице,
Как в зеркале, ваш ясный взор лучится.
И вашу красоту восславлю я,
Не упомянув
Ни лезвия, ни острия,
Ни гроз, ни ураганов,
Ни жгучих стрел, ни шелковых арканов.
Уста сравню я с лепестками роз,
Чело — с кристаллом,
Волну распущенных волос
С воздушным покрывалом,
Что веет ароматом небывалым...
105

Вам — блеск прикрас, поэтов древний клад,
Вам — эти гимны,
Мне — ваш рудник земных услад
И взгляд гостеприимный:
Так мы сочтемся радостью взаимной.
106

МОЕМУ ДОСТОЧТИМОМУ ДРУГУ
МИСТЕРУ ДЖОРДЖУ САНДЗУ
НА ЕГО ПЕРЕВОД ПСАЛМОВ
Не слышен голос мой в хвалебном хоре:
Робея в храм войти, топчусь в притворе
С моей неряхой музой, что спроста
Перед твоей раскрыть не смеет рта
И, замерев от счастья, сжавши руки,
Священных песен впитывает звуки.
Так грешники, от служб отлучены,
Стояли, по обычьям старины,
На паперти, внимая восхищенно
Речам и гимнам, что лились с амвона.
Моей бы музе пред толпой невежд
Нести, потупясь, край твоих одежд, —
Хотя, быть может, и она способна
Пред скинией сплясать, царю подобно,
И взор, что светлячков следил в ночи,
Сумеет солнца выдержать лучи.
Тот высший пламень, тот огонь небесный
Тогда в ней выжжет низкий жар телесный,
И покаянье у меня из глаз
Тоски любовной вымоет запас:
Так, всем на диво, для людского блага
Огонь побьет огонь и влагу — влага.
Тогда моя душа, устав искать
Любви земной, прощаться и опять
Прельщаться и при виде угощенья
Не голод ощущать, но пресыщенье, —
Иной любви, быть может, даст обет:
К Единому, кто сам -— любовь и свет.
Тогда, как ты, я пропою осанну
И от кумиров глиняных отстану,
И Божьим духом воодушевлен,
Всё напишу, что продиктует Он.
107

И возлюблю не лавр я пышнолистый,
Но голый крест в конце тропы скалистой,
Ведь нет венца почетней на земле,
Чем тот, колючий, на Его челе.
108

СРАВНЕНИЯ
Нет, дорогая, локон твой — не злато,
Не из сапфира и не из граната
Глаза и губы, щеки не из роз
И не из мрамора — точеный нос.
Не жемчуг зубы у тебя, и кожа
На алебастр нисколько не похожа:
Сравненья с тем, что вышло из земли,
Красу твою лишь умалить могли, —
Пусть ими дамы тешатся иные,
Тебе ж к лицу сравненья неземные.
Твои власы — корона из лучей
От двух слепящих солнц, твоих очей;
Твои уста — амброзия живая,
Что форму обрела, затвердевая
В божественном изгибе; цвет ланит
Самой Авроры краску посрамит:
Лишь на плаще Ириды есть, пожалуй,
Такой оттенок золотисто-алый.
Твоих зубов блестящих белизну
С лебяжьим пухом я сравнить дерзну,
Что Леде был любезен, а дыханье
Такое льет вокруг благоуханье,
Что ветерки, украв его, богам
Относят этот сладкий фимиам.
Итак, мой свет, обличьем ты богиня,
Но чтобы укрепиться в этом чине,
Ты стать должна до самого нутра
Божественно прекрасна и добра.
109

ПЕСНЯ
Не спрашивай, куда девалась
Июньских роз густая алость:
Веселый жар твоих ланит
Ее таинственно хранит.
Не спрашивай, где золотится
Зари растаявшей частица:
Ее сияющей пыльцой
Припудрен каждый локон твой.
Не спрашивай, где птичьи трели,
Что услаждали нас в апреле:
В гортани трепетной твоей
Зимует нынче соловей.
Не спрашивай, куда пропали
Те звезды, что с небес упали:
В орбитах глаз твоих оне
Горят ясней, чем в вышине.
Не спрашивай, где Феникс-птица
Перед кончиною гнездится:
К тебе слетает он на грудь,
Чтоб надышаться — и уснуть.
ПО

ПОСЛЕДНЕЕ БЛАЖЕНСТВО
Ни звон монет, ни свет наук,
Ни дети, ни жена, ни друг,
Ни почести и ни награды
Желанной не дают отрады.
Всё исчезает без следа...
Не в этом счастье, господа!
Нет, вы мне дайте ученицу —
Годков тринадцати юницу,
До буквы алфавит любви
Постигшую, с огнем в крови,
С распущенной душистой гривой,
Что треплет ветерок игривый.
Ее касанье разожжет
И праведника, свежий рот
Заставит старца сбросить годы
И ковылять на зов природы,
Задорный блеск лукавых глаз
Затмит сверкающий алмаз,
А плотью нежной и упругой
Двух горок, наметённых вьюгой,
Зевс похотливый тешит взгляд,
Готов на новый маскарад.
В ее объятьях, снова молод,
Давно угасший чуя голод,
Я воском в огненном жару
Займусь, растаю и умру.
Вот вам блаженство, вот отрада —
Мне больше ничего не надо.
111

РОДИНКА НА ГРУДИ У СЕЛИИ
Сей темный знак на млечном шелке
Остался от несчастной пчелки,
Чьим домом были до поры
Двух ульев парные шатры.
Она нектар свой медоносный
Сбирала в той долине росной,
Что пролегает посреди
Благоухающей груди.
Но струйка пота вдоль ущелья
Сползла в разгар ее веселья -
И терпкий, сладостный поток
Последний стон ее пресек:
Погибла бедная сластена
В бесценной влаге благовонной.
Но тень ее и днесь видна,
Меж двух холмов пригвождена,
И всякий, кто прильнет, сгорая,
Устами к сей долине рая,
Две вещи извлечет оттоль:
Сласть меда — и укуса боль.
112

МОГУЩЕСТВО ЛЮБВИ
В те давние, начальные века,
Когда любовь была еще дика,
Влекомая желаньем ненасытным,
На всё, что ей казалось аппетитным,
Она кидалась жадно, ни стыда
Не зная, ни приличий. В те года
Как желуди созревшие из бора,
Как воду из речушки, без разбора
Мужчины брали женщин: было так,
Пока не вспыхнула, разъявши мрак,
Божественная искра, что дремала
В сердцах безгласных с самого начала, —
И в первый раз огнем любви объят,
Свой выбор сделал наш далекий брат.

ДЖЕЙМС ШЕРЛИ
(1596—1666)
Джеймс Шерли, драматург и поэт, родился в Лондо¬
не 18 сентября 1596 года. С 1608 по 1612 год учился в
школе Мерчант-Тейлорз (одна из старейших в Англии
привилегированных средних школ, основанная в 1561 го¬
ду Лондонской гильдией портных). Затем поступил в
колледж Святого Иоанна в Оксфорде, позже перевелся
в Кембридж, в колледж Святой Екатерины, который и
окончил в 1618 году со степенью бакалавра. В том же
году впервые публикует свои стихи под заголовком
«Эхо, или Злосчастные влюбленные». Текст не сохра¬
нился; предположительно это был ранний вариант сти¬
хотворения «Нарцисс», опубликованного в 1646 году.
Примерно в 1620 году Шерли получил степень маги¬
стра и принял духовный сан. Некоторое время он служит
священником в Сент-Олбансе, в графстве Хартфордшир, а
в 1623—1625 годах директорствует в местной граммати¬
ческой школе. Предположительно в 1623 году (по дру¬
гим данным, еще в 1618-м) он женился на Элизабет Гил-
мет; у них было несколько детей. Между 1623 и 1625 го¬
дами (точная дата неизвестна) перешел в католичество.
В год восшествия на престол Карла I (1625) Шерли
переехал в Лондон и занялся сочинением пьес. Его пер¬
вое детище — «Любовные проделки, пьеса с добавлени¬
ями» («Love Tricks, with Complements») было разрешено
к постановке в феврале 1626 года; первой из опублико¬
ванных пьес (1629) стала «Свадьба» («The Wedding»).
114

В 1626—1636 годах Шерли плодотворно работает и
становится знаменитостью. За десять лет им написано
пятнадцать комедий, четыре трагедии, две пьесы-маски
и пастораль; все они с успехом шли на лондонских под¬
мостках, а маска «Торжество мира» была поставлена в
1634 году во дворце Уайтхолл. В 1635 году была написа¬
на сатирическая комедия «The Lady of Pleasure», в рус¬
ском переводе — «Ветреница» (см.: Младшие современ¬
ники Шекспира. М., 1986), ярко запечатлевшая Лондон
эпохи «кавалеров» и послужившая своеобразным мости¬
ком от традиции Бена Джонсона к театру эпохи Рестав¬
рации — и даже дальше, к Шеридану с его «Школой зло¬
словия». Шерли принят при дворе, пользуется особым
расположением королевы Генриетты-Марии, дружит с
поэтами (в особенности с Хабингтоном и Рандольфом) и
драматургами.
В 1636 году лондонские театры закрылись из-за эпи¬
демии чумы, и Шерли уехал в Ирландию. Там он прожил
четыре года и написал несколько пьес для дублинских
театров. Вернувшись в Лондон через четыре года, он
становится ведущим драматургом королевской труппы в
театре «Блэкфрайерз» (black friars — «черные монахи»:
раньше на том месте был доминиканский монастырь).
В ноябре 1641 года разрешена к постановке самая из¬
вестная из его трагедий — «Кардинал».
В сентябре 1642 года парламент специальным ука¬
зом запретил театральные представления как «неумест¬
ные в период унижения, требующего печальной и благо¬
честивой торжественности». Начиналась гражданская
война, и Шерли присоединился к королевским вой¬
скам под началом своего покровителя, графа Ньюкасла.
В июне 1644 года, после поражения в битве при Мар-
стон-Муре, он вернулся в Лондон, где ему помогли
вновь устроиться друзья, в частности молодой, но пода¬
вавший большие надежды (и обладавший нужными свя¬
зями) поэт Томас Стэнли.
В 1646 году вышла в свет книга Шерли «Стихотворе¬
ния». Примерно в это же время он снова начинает препо¬
давать в школе, в лондонском квартале кармелитов —
115

Уайтфрайерз, где и живет. Он продолжает писать и пуб¬
ликовать стихи и пьесы, а также учебные пособия по
грамматике.
В 1666 году дом Шерли сгорел в чудовищном по¬
жаре, самом разрушительном в истории Лондона. Поэт
и его вторая жена Фрэнсис едва спаслись: как и боль¬
шинство погорельцев, они бежали за город. Оставшись
без крова и практически без средств к существованию,
они умерли спустя несколько недель — оба в один
день — и были похоронены на церковном кладбище
Сен-Джайлз.
Считавшийся лучшим драматургом времен Карла I,
Шерли известен в Англии и за рубежом прежде всего
своими комедиями и трагедиями. Но его стихи и песни,
как «самостоятельные», так и щедро вложенные им в
уста персонажей пьес, ясно говорят о недюжинном поэ¬
тическом даре, и некоторые из них — например, «Погре¬
бальная песнь» из маски «Спор Аякса и Улисса...» — по
праву входят в поэтические антологии и даже хресто¬
матии.

ИЗ КНИГИ «СТИХОТВОРЕНИЯ»
(1646)
ИМЕНЕМ ЛЮБВИ
Эй, стража! Именем Любви —
Держи ее, хватай, лови!
Ко мне приблизившись, воровка
Сумела сердце выкрасть ловко.
Вот перечень ее примет:
На волосах играет свет,
И мнится мне, их сеть златая
Не порвалась бы, оплетая
Зевеса в облике орла,
А белизна ее чела
Январскому подобна снегу;
От серых глаз, струящих негу,
Родится день, а стоит им
Закрыться — мы во тьме сидим.
Для щек ее смешали краски,
Друг другу расточая ласки,
Король и королева роз;
Три грации ваяли нос;
Ее уста — как две близняшки,
То ветреницы, то монашки,
Что рдея льнут одна к другой,
Чуть их коснется взгляд мужской.
Еще запомните: при встрече,
Когда, ее заслышав речи,
Вообразите вы на миг,
Что это ангельский язык,
Что райские слышны вам скрипки, —
Вот верный знак, тут нет ошибки:
Она, злодейка! Пусть ведут
Ее скорей к Любви на суд,
Пока других не обокрала:
Ведь одного ей сердца мало,
И вслед за мной весь род людской
Утратит разум и покой.
117

ДОБРОЙ НОЧИ
Едва стемнело — и прощай?
Такого нет закона!
Я подчиняюсь, так и знай,
Лишь воле Купидона.
Любовь слепа: ей все равно,
Светло нам иль темно, —
И в самом деле,
Светило на покой
Ушло, чтоб час-другой
Провесть в постели:
Чем хуже мы с тобой?
118

ЧТО НА ЗЕМЛЕ ВСЕГО НЕЖНЕЕ?
Что на земле всего нежнее?
Пушинка, ветерок, лилея.
Всех ярче — звезды в час ночной,
А снег блистает белизной.
Всего на свете ароматней
Душистый нард; всего приятней
Для слуха — музыка светил:
В том Пифагор нас просветил.
Амброзия, слыхал я, слаще
Еды, для смертных подходящей,
И уверяют млад и стар,
Что для питья хорош нектар.
А вместе собраны услады эти
В Одилии, что всех милей на свете.
119

ЛЮБОВЬ И НАСЛАЖДЕНИЕ
Что мне в лице твоем? Оно
Всем на погляд сотворено,
Но я не взглядом сыт единым:
К иным влекусь я палестинам.
Лицо твое — цветущий сад,
Меня ж сокрытый манит клад:
Как рудокоп, стремлюсь я к недрам,
На серебро и злато щедрым.
Лишь дай спуститься мне во мрак,
И я пройду, за шагом шаг,
Ведомый нитью путеводной,
От жилы к жиле самородной —
Туда, где жаркий блеск храня,
Рудник заветный ждет меня.
Взгляни на яркие каменья
В твоем корсаже: лишь уменье
Гранильщика и тонкий труд
Красу алмазам придают.
Так женщина, алмаз природный,
Огранки просит благородной,
И лишь в руках мужских она
Искрится, преображена.
Чего мы ждем? Скорей за дело,
Пока любовь не оскудела!
Как в Нидерландах мы с тобой
Два войска: не вступаем в бой
И лишь глазеем друг на друга,
Теряя силы от испуга.
Подай сигнал — и марш вперед!
Пускай один из нас падет
Иль оба враз — в таком сраженье
Терпеть не страшно пораженье:
Кто испустил последний стон —
Лобзаньем будет воскрешен.
120

МОЕМУ ДОСТОЙНЕЙШЕМУ ДРУГУ
ТОМАСУ СТЭНЛИ, ЭСКВАЙРУ,
ПО ПРОЧТЕНИИ ЕГО ПРЕВОСХОДНЫХ
СТИХОВ
Дрожит перо, и в пальцах паралич, —
Твоей мне резвой музы не настичь,
И я с моим убогим приношеньем
Едва ли ей служил бы украшеньем.
О ранний плод на древе мастерства!
В тебе и древность славная жива,
И музыки грядущей зреет семя, —
Ты вырвался вперед; отстало время.
Твоей любви страницы перечтя,
В восторгах я теряюсь, как дитя
Среди древес — одревенеть готовый,
Вплетясь ветвями в твой венец лавровый.
Том Кэрью, что явил для всех сердец
Любви запечатленной образец, —
Уж больше не пророк! Когда бы, полон
Смиренья, в твой Элизиум вошел он,
Презрев бессмертье, славы дань мирской,
Под сенью крон обрел бы здесь покой
И к Селии взывая ненаглядной,
Почил бы в сей обители отрадной.
Твой стих высок, но ясен и остер,
И целомудрен, моде вперекор
И тем собратьям, кто забыл до срока,
Что музы пьют из чистого истока.
Но скажет критик, рвеньем обуян:
«Во всякой вещи должен быть изъян!»
Он прав. Позвольте, сэр, сказать вам честно:
Вы юностью грешите! Всем известно,
Что юность ошибается; но в срок
И этот вы поборете порок.
А чтобы поскорей поправить дело —
Сей мадригал в огонь швырните смело.
121

ДВУМ ДЖЕНТЛЬМЕНАМ, КОТОРЫЕ
НАРУШИЛИ ДОГОВОР О ВСТРЕЧЕ,
ЗАКЛЮЧЕННЫЙ, КОГДА ОНИ ПИЛИ КЛАРЕТ
Нет истины в кларете, только ересь
Французская, и сам я, в том уверясь,
Охотней пивом свой скреплю обет
Иль Темзою: всё лучше, чем кларет.
Лоза, так я слыхал, питает души,
А ваши от питья лишь стали суше.
Что с греками Цирцея — то, увы,
С собою сами сотворили вы,
Вина хлебнув и вмиг из честных малых
В зазнаек превратившись разудалых,
Что чванятся на модный галльский лад,
Храбрясь и задирая всех подряд.
Вино сие не годно и для здравиц:
За короля такое лишь лукавец
Поднимет, — я недаром ждал беды
От этой христианнейшей бурды.
Мне слаще нет лозы испанской дара:
В нем привкус католического жара,
Он музам друг, его усердно пью
И славлю я Одилию мою.
А вы, доверясь лживому кларету,
В забвенье погружаясь, точно в Лету,
Имен и то не сыщете своих —
Ни в памяти, ни в книгах приходских.
122

ИЗ МАСКИ
«СПОР АЯКСА И УЛИССА
ИЗ-ЗА ДОСПЕХОВ АХИЛЛА»
ПОГРЕБАЛЬНАЯ ПЕСНЬ
Ни царский трон, ни знатный род,
Ни грозный меч, ни щит могучий
Ничто от смерти не спасет,
Судьбы не сломит неминучей.
И гордый герб,
И гнутый серп
Повержены Фортуны взмахом,
В земле единым станут прахом.
Цари победных ждут вестей,
Не молкнет гул кровавой жатвы,
И лавры всходят из костей,
И пылкие даются клятвы.
Но всех жнецов
В конце концов
Одна пожнет слепая сила,
И примет их одна могила.
Засохнет праздничный венец,
Хвалебные затихнут струны,
И в жертву обратится жрец
На жестком алтаре Фортуны.
И тьма и хлад
Всех поглотят,
Лишь кто добро творил без страха,
Как роза, прорастет из праха.

МАЙЛДМЕЙ ФЕЙН,
граф Вестморлендский
(1600—1666)
Поэт Майлдмей Фейн, второй граф Вестморленд¬
ский, родился предположительно в Кенте; его отец,
Фрэнсис Фейн, первый граф Вестморлендский, принад¬
лежал к богатому и влиятельному семейству, владевше¬
му землями в графстве Кент. Он приумножил свое со¬
стояние и упрочил связи, женившись в 1599 году на
Мэри Майлдмей, внучке сэра Уолтера Майлдмея, каз¬
начея королевы Елизаветы, основателя колледжа Свято¬
го Эммануила в Кембридже и владельца обширных по¬
местий в Нортгемптоншире. Как нередко бывало в знат¬
ных семьях, первенца нарекли по девичьей фамилии
матери.
В 1615—1617 годах Фейн учился в Кембридже, в
колледже Святого Эммануила. В 1620—1621, а затем в
1626—1628 годах был членом парламента от Питербо¬
ро, а в 1625 году — от графства Кент. При коронации
Карла I был посвящен в рыцари ордена Бани.
В 1628 году он женился на Грейс Торнхерст, тоже
родом из Кента; она родила ему сына Чарльза и пятерых
дочерей и умерла в 1637 или 1638 году. В 1638 году
Фейн снова женился — на Мэри Таунзенд, дочери из¬
вестного военачальника сэра Горация Вира, которая ро¬
дила ему сына и четырех дочерей.
В начале гражданской войны 1642 года Фейн встал
на сторону короля Карла, но по указу парламента был
арестован и заключен в Тауэр. В апреле следующе¬
124

го года он вышел на свободу, но был оштрафован на
2000 фунтов (по тем временам целое состояние) и в тече¬
ние нескольких месяцев не имел права удаляться от Лон¬
дона больше чем на пять миль в любом направлении. На
его земли также был наложен арест. В 1644 году, види¬
мо, чтобы спасти свое имущество от экспроприации,
Фейн подписал так называемый Solemn League and Cove¬
nant — союзный договор английского парламента и
шотландских пресвитериан, ослаблявший позиции коро¬
ля, -— и был оставлен в покое.
В 1648 году Фейн издал свой первый и единствен¬
ный сборник стихов с латинским названием «Otia Sac¬
ra» — «Священные плоды досуга». Вполне возможно,
что поэту, долго державшемуся в тени, придало реши¬
мости обращенное к нему стихотворение Роберта Герри¬
ка, с которым он был дружен:
Вы лорд, вы граф — нет, больше: вы поэт.
Зачем же ваших строк не знает свет?
В 1660 году, после реставрации Стюартов, Фейн по¬
лучил должность Lord Lieutenant — главы судебной и
исполнительной власти — в графстве Нортгемптоншир.
В феврале 1666 года он умер.
Роберт Геррик недаром находил в творчестве Майлд-
мея Фейна «пищу для восхищенья». Своеобразие инто¬
нации, свежесть «непарадных» метафор, мягкая ирония,
чисто герриковское сочетание предметности и прозрач¬
ности — все эти драгоценные качества не позволяют его
стихам затеряться среди алмазных россыпей английской
поэзии XVII века.

ИЗ КНИГИ «ОТ1А SACRA»
(1648)
РАЗДУМЬЯ В СЕЛЬСКОЙ ГЛУШИ
Приветствую тебя, приют утешный,
Где свой баланс я подведу неспешный:
Сочту долги, что возвращать пора,
Составлю опись разного добра,
Что брал в кредит, затем реестр обетов
Забытых, дел заброшенных, запретов
Нарушенных, — всего, в чем до сих пор
Священный преступал я уговор.
Как фермер, что аренду в срок не вносит
Из года в год, отсрочки уж не просит,
Одну в душе надежду затая
На милосердье лорда, — так и я
Здесь, в тишине, свой путь объявши взором,
Не чая расквитаться с кредитором,
Вдруг слышу: «Только веруй, а уж там —
Мой сын заплатит по твоим счетам».
126

СКИСШЕЕ ТЕСТО
Господь наш — добрый хлебопек,
Он меру соблюдал как мог,
Адам же с Евой наблажили —
Закваски в чан переложили
И весь испортили замес:
Что нам ни падает с небес,
Травою сорной всходит пышно,
Не видно в нас, да и не слышно
Творца. Положим, и сорняк —
Всё промысла Господня знак,
И все ж из нас не будет толку,
Пока не выйдем на прополку.
127

ТАЙНЫЙ СОВЕТ
Из века в век
Ловчится человек
От передряг
Спасти свою персону,
Телесного не претерпев урону,
А что душе во вред — ему пустяк.
И стар и млад
Теперь у нас твердят
Всё те ж слова:
Король, держава, козни...
А между тем живут соседи в розни
И рвутся узы дружбы и родства.
В делах, в речах —
Повсюду ложь и страх:
Таким путем,
Преграды все минуя,
Лишь собственную прихоть коронуя,
Мы скоро до предательства дойдем.
Есть лучший путь —
В себя нам заглянуть:
Что там за трон?
Не нами ли на царство
Посажены и трусость и коварство?
Давайте дружно их попросим вон!
Гордыню, страсть
К наживе, что под власть
Средь моря бед
Влекут нас, ослепленных,
К ватаге ополченцев беззаконных, —
Мы вызовем на тайный свой совет
И, осудив за умысел порочный,
Приговорим их к высылке бессрочной.
128

ХВАЛА ФИДЕЛИИ
Построй корабль и оснасти
Его для дальнего пути,
Найми команду похрабрей,
Приставь к мортирам пушкарей,
Расчисти трюм под ценный груз
И, с ветром заключив союз,
Спеши на промысел; когда ж,
Испанца взяв на абордаж,
Добудешь амбру, шелк и злато
И всё, чем Индия богата, —
Знай: весь не стоит твой трофей
Одной Фиделии моей!
5 Зак. № 3507
129

[НА СМЕРТЬ БЕНА ДЖОНСОНА]
Постигший смладу известь и кирпич
Секреты муз умел постичь:
Взглянув на мир с вершины Геликона,
Вкусив его струи студеной,
Пером он заменил свой мастерок
И зданья строил из отборных строк.
Пусть каменщики, чей ценил он труд,
Теперь ему гробницу возведут
Как дань собрату и резцом особым
Такую надпись выведут над гробом:
Здесь мастер спит. Работу кончил он —
И вот в каменоломню возвращен.

ТОМАС РАНДОЛЬФ
(1605—1635)
Поэт и драматург Томас Рандольф родился 15 июня
1605 года в Ныонем-кум-Бадби, близ городка Дейнтри
(Daventry) в Нортгемптоншире. Его отец, Вильям Ран¬
дольф, по свидетельствам современников, в молодости
вел разгульную жизнь и за это получил от своего отца
«один гроут» — монету достоинством в четыре пенса
(эквивалент нашего «медного гроша»), т. е. фактически
был лишен наследства. Чтобы заработать на жизнь, он
нанялся присматривать за землями и управлять имения¬
ми сэра Джорджа Горинга в Сассексе и лорда Зуша в
Нортгемптоншире.
Юный Томас подавал большие надежды. Джон Обри
в кратком жизнеописании поэтессы Кэтрин Филипс упо¬
минает о том, что «Томас Рандольф девяти лет от роду
написал английскими стихами историю божественного
воплощения нашего Спасителя» и что рукопись этих
стихов «хранится как диковинка у его брата Джона».
К сожалению, до нас она не дошла.
Предположительно в 1618—1623 годах Рандольф
обучался в Лондоне в Вестминстерской школе, был ко¬
ролевским стипендиатом. По отзывам современников,
он и там выделялся ранним развитием и даром к сочи¬
нительству. В конце обучения он получил самые высо¬
кие оценки из всех выпускников, соревновавшихся за
места в Оксфорде и Кембридже, и через год поступил в
кембриджский колледж Святой Троицы. В 1628 году
131

Рандольф заканчивает курс со степенью бакалавра, а в
1629-м становится minor fellow — кем-то вроде препода-
вателя-аспиранта.
В колледже Рандольф был всеобщим любимцем. Со¬
хранилось письмо, в котором епископ Батский и Уэль¬
ский, тогдашний глава колледжа, отзывается о нем
очень высоко. Его блестящие остроты передавались
сверстниками из уст в уста. В 1630 году он публикует
комедию «Аристипп, или Жизнерадостный философ» —
пьесу в стихах и прозе о радостях университетской жиз¬
ни, попойках, проделках и т. п. Примерно тогда же со¬
стоялось его знакомство с Беном Джонсоном, который
охотно принял молодого поэта в «племя», провозгласив
его одним из своих «сыновей».
В 1631 или 1632 году Рандольф получает степень ма¬
гистра и должность fellow — преподавателя и члена со¬
вета колледжа. В марте 1632 года по случаю приезда в
Кембридж августейших особ, Карла I и Генриетты-
Марии, была поставлена и исполнена пьеса Рандольфа «Рев¬
нивые любовники». Представление прошло с огромным
успехом; в том же году пьеса была издана университе¬
том. В 1633 году написанная Рандольфом пастораль
«Аминта» была, как указывается в его посмертной кни¬
ге, «разыграна перед Их Величествами в Уайтхолле».
Здоровье поэта, и прежде довольно слабое, а к этому
времени подорванное пьянством, стремительно ухудша¬
ется. В марте 1635 года, не дожив до тридцати лет, он уми¬
рает в Бладерике, нортгемптонширском имении своего
друга, писателя и историка Энтони Стаффорда. Похоро¬
нен в местной церкви, в фамильном склепе Стаффордов.
Стихи Томаса Рандольфа собрал и подготовил для
публикации его брат Роберт. В 1638 году, через три года
после смерти автора, вышла из печати его книга «Стихо¬
творения, а также Зеркало муз и Аминта».
Рандольф, несомненно, обладал большим поэтиче¬
ским даром. Быть может, не умри он так рано — вырос
бы в очень крупного поэта. Впрочем, и теперь без его
стихов не обходится ни одна английская антология
XVII века.

ИЗ КНИГИ «СТИХОТВОРЕНИЯ,
А ТАКЖЕ ЗЕРКАЛО МУЗ И АМИНТА»
(1638)
СТИХИ В БЛАГОДАРНОСТЬ
МИСТЕРУ БЕНУ ДЖОНСОНУ,
ОБЪЯВИВШЕМУ ИХ АВТОРА
СВОИМ СЫНОМ
Я не наследник муз, и Геликон
Не мне отписан. На Парнасский склон
Ни род, ни титул не дают мне права.
Поэзии священная дубрава —
Владенье не мое: с трудом я мог
Здесь под жилье арендовать клочок.
Зато теперь, тобой усыновленный,
Я часть свою возьму как сын законный,
С героями сроднясь и, сверх того,
С богами чрез тебя войдя в родство.
Орфей, Мусей, Гомер и римских граций
Друзья: Назон, Вергилий и Гораций —
Он как никто из всей большой семьи
С тобою схож, — вот дядюшки мои.
Коль ты отец мне, Аполлона следом
Я смело назову приемным дедом,
Для девяти же муз, его сестер,
Племянник я внучатый с этих пор.
Вы, кто своей кичится родословной,
Кто хвалится породой чистокровной,
Величьем предков, древностью герба
(Со слов герольда), — ваша мне судьба
Нисколько не завидна. Что за дело,
Хотя бы со щита у вас глядела
Горгона, в предках числился Пегас, —
Я по отцу не худородней вас!
Мне скромность не пристала, и повсюду
Таким отцом я похваляться буду:
133

Твоим решеньем принят в сыновья,
Не похотью — любовью создан я.
И впрямь я сын твой, Бен, и верю свято:
Все лучшее во мне тобой зачато.
Огонь, что теплится в душе моей,
Я у тебя украл, как Прометей,
И коли мне забыть о том случится,
Пусть выклюет мне печень злая птица!
Есть ярче луны у тебя, чем я,
Что свет заемный вкруг себя струя,
Словечком не помянут кредитора,
Но я свои долги признал без спора.
Скажи: богатств убудет ли в Перу,
Коль я там горстку злата наберу?
Иль оскудели бы Пактол и Тахо
Без тех крупиц, что я намыл из праха?
Неужто пожалел бы Алкиной
Мне черенка иль веточки одной
Для будущего сада? От тебя же
Огонь возжег я, в том не видя кражи.
И всё ж я признаю свою вину,
И долг сыновний я тебе верну,
Моя же муза жаждет лишь смиренно
Перед тобою преклонить колена:
Сочтешь ли, что она дурная дочь —
Ее с проклятьем отошлю я прочь.
Теперь лишь об одном прошу я Феба:
Свой жар лечебный пусть прольет он с неба
И паралич твой будет исцелен, —
Иль я скажу, что скверный лекарь он
И трав не знает. Лавра ветвь нетленной
Он сделал ради Дафны незабвенной:
Ужель не заслужил любимый жрец
Бессмертья больше, чем его венец?
Но и от смерти ты воспрянешь скоро,
Чтоб сочинять для ангельского хора.
134

НА ПОТЕРЮ МИЗИНЦА
Я девять цифр подряд могу назвать,
А вот и девять пальцев, им под стать.
Десятый — ноль: точна сия наука,
Мизинец левый мой — тому порука.
А что за палец был! Хотя и мал,
В людей не тыкал, не блудил, не крал,
Вперед не лез, а что ушел до срока —
Так это знак: во тьму по воле рока
Уйдут и локоть, и плечо, и грудь,
И всем нам предстоит сей скорбный путь.
Кто мне теперь, скользя по строчкам шибко,
Укажет, что закралась в них ошибка?
Довольно и пропажи пальца, чтоб
В стихе не досчитаться стоп...
Прощай, дружок! Твое пустует место.
Не ждал я от судьбы такого жеста.
135

МОИ ПОРТРЕТ
Когда лицо мое, как майский луг,
Распашет старости злодейский плуг,
И потечет по жилам холод зимний,
И снежной пудрой выбелит власы мне,
Когда щеки коснется смертный хлад
И я в смятеньи оглянусь назад,
На свой портрет: ему ли верить или
Тому, что зеркала отобразили, —
Вновь предо мной предстанут на холсте
Всё те же линии и краски те:
Румянец щек и рта рисунок четкий,
Открытый лоб, пушок на подбородке,
Веселый взгляд, волос природный цвет,
Всё, что утратил я, сберег портрет.
О бренный мир, в котором наши тени
И долговечней нас, и неизменней!
136

НА СМЕРТЬ СОЛОВЬЯ
Прощай, злосчастнейший из всех лесов
Сорочья трескотня, да крики сов,
Да карканье ворон — вот вся отныне
Твоя музыка: ты мертвей пустыни.
Нет больше вдохновенного певца,
Что бури укрощал, смирял сердца,
И ангелы, забыв свои услады,
Слетали с неба на его рулады.
Душа твоя ушла: ступай за ней
В Элизиум блаженный, в край теней,
Там прорасти, и если возвратится
Под сень твою божественная птица —
Влюбленных стайки, позабывши страх,
Гнездиться станут на твоих ветвях.
137

МАСКА ДЛЯ ЛИДИИ
О Лидия, под маской спрячь
Сиянье дня: он так горяч,
Глаза же святотатца —
Как два увеличительных стекла:
Твои лучи в них преломятся
И сердце мне сожгут дотла.
За тучей скрой слепящий диск,
О Лидия, ты василиск,
Ты убиваешь взглядом,
И жизнь моя висит на волоске,
Когда ж тебя не вижу рядом —
Без света чахну я в госке.
О Лидия, глаза прикрой:
Грозишь ты миру слепотой,
Сиянья же излишек
В тот ранний час излей на небосвод,
Когда орел своих детишек
Смотреть на солнце поведет.
Иль хочешь ты сказать, мой свет,
Что будет мир тобой согрет,
Когда и Феб затмится?
Тогда взойди, и пусть от Гесперид
Его златая колесница
В обратный путь к востоку мчит.
Но вам встречаться не резон:
Коль в Козероге будет он,
Твой путь — сквозь тропик Рака,
Не то, огнем палимые двойным,
Мы, как кроты взглянув из мрака,
Враз и ослепнем, и сгорим.
138

Но где же Лидия моя?
За облаком не вижу я
Ни губ, сулящих ласку,
Ни глаз, ни щек за шелком не найду,
Я сам укрыл под черной маской
Свою лучистую звезду.
Что ж! истинная белизна
Мне и за тучами видна,
И сквозь гордыню робко
Пробьется негасимый этот свет.
Да будь она хоть эфиопка —
Ее души светлее нет!

ВИЛЬЯМ ХАБИНГТОН
(1605—1654)
Родился 4 или 5 ноября 1605 года, т. е. в канун или
в день знаменитого Порохового заговора группы като¬
ликов (неудавшейся попытки взорвать парламент и
уничтожить короля Якова I), в Вустершире, в богатой
католической семье. Его отец, Томас Хабингтон, участ¬
вовал в заговоре и был одним из немногих, кому удалось
избежать смертной казни.
Мальчика отправили учиться во Францию, к иезу¬
итам: предполагалось, что он примет духовный сан.
Но Вильям отказался от поприща священника и в 1626 го¬
ду вернулся на родину, в Хиндлип, вустерширское
имение своего отца, который к тому времени отошел
от дел и предавался своему хобби — изучению древ¬
ностей.
В начале 1630-х годов Хабингтон женился на Люси
Герберт, младшей дочери Вильяма Герберта, первого
барона Поуиса, — той самой Кастаре, которой посвяще¬
на практически вся его любовная лирика (castara по-ла-
тыни — «чистый алтарь»), — и жил тихо и уединенно:
католику в тогдашней Англии лучше было не привле¬
кать к себе внимания.
В 1634 году поэт публикует сборник стихотворений
«Кастара»; в 1635-м выходит в свет второе, расширен¬
ное издание, а в 1640-м — третье, самое полное.
В 1640 году Хабингтон выпускает пьесу «Королева Ара¬
гонская», незадолго до того поставленную при дворе.
140

В 1641 году он издает две исторические работы: «Ис¬
торию Эдуарда Четвертого» и «Заметки об истории».
В гражданской войне Хабингтон не участвовал, хотя,
по некоторым свидетельствам, был лично знаком с
Кромвелем.
Он умер в 1654 году все в том же родовом поместье
Хиндлип, в трех милях от Вустера, и там же похоронен.
Стихи Вильяма Хабингтона, изящные и полнозвучные,
воспевающие чистую любовь — не платоническую и не
распутную, но именно чистую и верную, — оказали не¬
малое влияние на современников (например, в лириче¬
ских стихах известного религиозного поэта Генри Воэна
различимы отголоски «Кастары») и по сей день неиз¬
менно украшают поэтические антологии XVII века.

ИЗ КНИГИ «КАСТАРА»
(1640)
В РАЗЛУКЕ С КАСТАРОЙ
Нет, я не хвор. Я мертв. Подите прочь,
Друзья! Иль вы, отчаявшись помочь,
Разъять меня решили для науки,
Чтоб вызнать: отчего терпел я муки?
Но я всё тот же, говорите вы, —
Вам это только чудится, увы!
Здесь некий дух, прервав свои скитанья,
Мои на время принял очертанья
Иль кто-то телу приказал: «Живи,
Покуда ты — вместилище любви».
Но сам я мертв. Я лишь прошу, не надо
Мрачить слезами пышного обряда:
Вы только плоть зароете мою,
Душа же — с милой: стало быть, в раю.
142

МОЕМУ ДРУГУ,
С ПРИГЛАШЕНИЕМ НА ДАВНО ОБЕЩАННУЮ
ВСТРЕЧУ
Напьешься ль пива ты иль кислой дряни,
Что пьют лишь в Амстердаме пуритане, —
Но приходи ко мне в урочный час!
Уж я вина испанского припас,
Отведаешь — и мне споешь осанну:
Испей такого Принн — и он бы спьяну
Шекспира превознес. Иль на прием
В тот самый вечер зван ты королем?
Иль должен ты с каким-то чванным доном
Беседовать о чем-нибудь мудреном?
Иль самый худший от тебя ответ
Мне принесут: его, мол, дома нет?
Все эти отговорки да отсрочки
Суть вздор: не пить же нам поодиночке!
А может, взаперти, напившись пьян,
Ты дьявольский обдумываешь план,
Как те голландцы, что сманить мечтают
Всю нашу сельдь (своей им не хватает)?
Но нет! ведь ты всегда с друзьями прям:
Бить стекла в Солсбери, поганя храм,
И для попов, что нынче под запретом,
Скупать приходы, — будь замешан в этом,
Свою б ты меньше чувствовал вину,
Чем дав пропасть хорошему вину.
Приди ж ко мне! Над трапезой мясною
Произнеси молитву: рот раскрою
В восторге я — и на твою латынь
Беззвучно, как треска, шепну «аминь».
Да прихвати Канарского в бутыли,
Чтоб наши вина славные вступили
В единоборство. Мой испанский дух
Так будит мысль и обостряет слух,
143

Располагая к песне вдохновенной,
Что новой нам он станет Иппокреной,
И гимн сложу я другу моему,
И в честь Кастары кубок подниму!
144

КАСТАРЕ — О КРАСОТЕ
Взгляни, Кастара, — видишь эту пыль,
Что ветер перенес за много миль?
В глаза попала нам ее частица:
Так красота с годами измельчится.
О, смертной плоти жалкая хвальба!
Пусть наши увенчаются гроба
Хоть мрамором фригийским, но распада
И нам не избежать, моя отрада.
О красота, поведай без прикрас:
Гордишься гы собой иль дразнишь нас,
Взлететь готовых каждое мгновенье,
Едва почуяв славы дуновенье?
Не дай же позабыть нам второпях,
Что всё, чего мы жаждем, — только прах
145

ПРОТИВ ТЕХ, КТО СЧИТАЕТ
ВСЕХ ЖЕНЩИН НЕЧЕСТИВЫМИ
Видать, в чумной родился год,
Не слышал песен от рожденья,
И воду пил лишь из болот,
И звезды видел лишь в паденье,
Кто убежден,
Что нет на свете честных жен.
Не всякий год приходит мор
И засыхает луг от жажды.
Все утвержденья ваши — вздор,
Спешите к нам, и скажет каждый:
— О чудный вид!
Не всё подделка, что блестит.
Судить ли, видя светлячка,
Что всякое-де пламя ложно?
И если женщина низка
И непотребна, разве можно
Про женщин всех
Сказать, что ими правит грех?
Кастара, ангел чистоты,
Средь женщин праведных и строгих,
Я верю, засияешь ты
Звездою первой среди многих.
А если нет —
Пребудь единственной, мой свет!

Сэр ВИЛЬЯМ ДАВЕНАНТ
(1606—1668)
Драматург и поэт Вильям Давенант родился в Окс¬
форде, где его отец держал гостиницу «Корона» и неко¬
торое время исполнял должность мэра. В «Короне»
обычно останавливался Шекспир по дороге из Лондона
в Стратфорд и обратно. Ходили упорные слухи —- и Да-
венант-младший их не опровергал, а порой и поддержи¬
вал, — будто бы его настоящим отцом был не кто иной,
как Вильям Шекспир.
Мальчик обучался у частных учителей, затем неко¬
торое время посещал Оксфордский университет. Не за¬
кончив учебы, он поступил в пажи к герцогине Ричмонд¬
ской, а позже — к вельможе и поэту сэру Фулку Гревил-
лу. После смерти сэра Фулка в 1628 году (он был
заколот собственным слугой, который затем закололся
сам) Давенант часто бывает при дворе и, по свидетельст¬
вам современников, ведет разгульную жизнь. Он пишет
пьесы и маски для дворцовых представлений и сближа¬
ется с поэтами Кэрью, Хабингтоном, Саклингом, а также
с «покровителем искусств» Эндимионом Портером и
Эдвардом Гайдом (будущим графом Кларендонским, из¬
вестным историком и мемуаристом). В 1637 году он по¬
лучает титул поэта-лауреата, а в 1638-м издает книгу
под названием «Мадагаскар и другие стихотворения».
В начале гражданской войны Давенант уехал во
Францию, но вскоре вернулся и вступил в королевские
войска. За храбрость при осаде Глостера он был посвя¬
147

щен в рыцари. После поражения королевских войск слу¬
жил курьером при дворе обосновавшейся в Париже ко¬
ролевы-изгнанницы Генриетты-Марии; там он принял
католичество. В Париже, в луврских апартаментах сэра
Вильяма, была начата поэма-эпопея «Гондибер». В эми¬
грации (1646—1650) он сблизился с философом Гобб¬
сом и поэтом Каули.
В 1650 году по королевскому поручению Давенант
снарядил корабль и отплыл в Америку. Но судно было
перехвачено сторонниками парламента, а сэр Вильям на
некоторое время заключен в замок Кауз и еще на
два года в Тауэр. В тюрьме он продолжил «Гондибера»,
который вышел в свет незавершенным (автору наскучи¬
ло) в 1651 году. Сам же поэт вышел на свободу предпо¬
ложительно благодаря вмешательству Мильтона (кото¬
рому, по слухам, смог в 1660 году оказать ответную
услугу).
В Лондоне 1650-х годов театральные представления
были под запретом (указ парламента от 1642 года). Му¬
зыка, однако, разрешалась, и Давенант, ища способа
обойти запрет, фактически стал основателем английской
оперы. В 1656 году в частном театрике Ратленд-хаус
(при доме, где поселился сэр Вильям) была поставлена
его «Осада Родоса: представление в стиле музыкального
речитатива». Давенант внес новаторский вклад в исто¬
рию английского театра: он первым ввел в театральный
обиход передвижные декорации, и при нем впервые на
лондонской сцене стали регулярно появляться профес¬
сиональные актрисы (в частности, миссис Коулман) —
прежде все женские роли исполняли мужчины.
После реставрации Стюартов в 1660 году Давенант
вновь пишет и ставит как «обычные» драмы и комедии,
так и музыкальные пьесы, для которых использует в пе¬
реработанном виде несколько шекспировских сюжетов.
Его лицензия подписана самим Карлом II, его театру и
труппе официально покровительствует младший брат
короля герцог Йоркский. Он снова женат (первая жена
умерла в 1655 году; от обеих у него было по несколько
детей).
148

Давенант умер в 1668 году, окруженный почетом, и
похоронен, как и подобает поэту-лауреату, в Вестмин¬
стерском аббатстве. Подробную и чрезвычайно интерес¬
ную (пусть, может быть, и не стопроцентно достовер¬
ную) историю его жизни оставил Джон Обри (см. При¬
ложение).
Подобно Джеймсу Шерли, Давенант в первую оче¬
редь известен как драматург. Но не забудем, что в эпоху
Ренессанса поэзия и драматургия считались «смежны¬
ми» жанрами и граница между ними была едва обозна¬
чена. Пьесы Давенанта (он их создал в общей сложности
25), по большей части стихотворные, написаны живо и
ярко, а что касается стихов, Оливер Дик, известный ис¬
торик и филолог XX века, сказал, что их автор — «один
из основателей классической школы английской поэ¬
зии». Некоторые его стихотворения (например, «Утрен¬
няя серенада») остаются своего рода образцами жанра.
Сын трактирщика — а может, и поэта — сэр Вильям
Давенант сыграл важную роль в возрождении англий¬
ского театра и сам, как и Джон Саклинг, выступил почти
легендарным персонажем на подмостках английской ис¬
тории.

ИЗ ПЬЕСЫ «СПРАВЕДЛИВЫЙ ИТАЛЬЯНЕЦ»
ПЕСНЯ ДВУХ МАЛЬЧИКОВ
1 Красавица обречена
На смерть в расцвете сил:
Звезде тускнеющей должна
Отдать она свой пыл.
2 И розы цвет, и звездный свет
Затмить она б могла,
Но смерть придет и уведет
Туда, где лед и мгла.
1 Живет беспечно человек,
В своей гордыне слеп,
И вдруг растает, точно снег,
По прихоти судеб.
2 Но не пытай, куда ведет
Дорога мертвецов:
Печаль гонцов туда зашлет —
Обратно нет гонцов.
150

ИЗ МАСКИ «ТРИУМФ КНЯЗЯ ЛЮБВИ»
ПЕСНЯ ЖРЕЦОВ ВЕНЕРЫ
Оружье прочь! Оружье прочь!
Покончено с войной.
Пусть девы плачут в эту ночь
От робости одной.
Берите в плен своих подруг
В пылу лихих атак,
А если кровь прольется вдруг,
То — новой жизни знак!
Когда притворный стыд и страх
Одолевают дам,
Поверьте, хочется им страх
Того же, что и вам.
Покуда всюду темнота
И ночь не отцвела,
Пускай смыкаются уста,
И души, и тела!
А утром оба голубка
Пускай клянут рассвет:
Ведь ночь другая далека,
А этой больше нет.
151

ИЗ МАСКИ «ЛУМИНАЛИЯ,
ИЛИ ПРАЗДНИК СВЕТА»
ПЕСНЯ НОЧИ
Я медленно вздымаюсь над землей
В плаще, росой отяжеленном,
Ревнивым юношам дарю покой
И пылким девушкам влюбленным.
И бурей изнуренный мореход,
Мое завидев покрывало,
Уснет с надеждой средь бескрайних вод,
Как все, над кем я проплывала.
За истиной охотясь, книгочей
Томит свой мозг, терзает зренье,
И лишь прохладный, влажный мрак ночей
Ему приносит облегченье.
Политик, честолюбьем подогрет,
Весь день плетет коварства сети, —
Прервать на время им творимый вред
Лишь я одна могу на свете.
Зачем же встарь твердили мудрецы,
Что сон — потерянное время,
И мне пеняли, что мои гонцы
Людское обирают племя?
День вам несет заботы и труды,
А я усталых исцеляю,
Даю им силы пожинать плоды
И все печали утоляю.
152

ЗИМНИЙ ШТОРМ
Проклятье! Охрипшие ветры во мгле сатанеют.
Мы слепнем от снега, плевки на лету леденеют!
А волны вспухают на страх новичкам:
Всё выше, всё круче,
Взлетают за тучи
И солнце хотят отхлестать по щекам!
Эй, лево руля! Ну и град! Упаси наши души —
Всё золото мира не стоит и краешка суши!
Эй, круче под ветер три тыщи чертей!
Кругом громыхает,
Вверху полыхает,
И тлеют от молний обрывки снастей.
Держитесь, держитесь! Смотрите, как те галеоны
Столкнул, повалил, разметал океан разозленный!
Наш боцман, бедняга, простуду схватил
И стонет на юте,
Закрывшись в каюте, —
Должно быть, со страху свисток проглотил.
153

ИЗ МУЗЫКАЛЬНОЙ ТРАГИКОМЕДИИ
«ЗАКОН ПРОТИВ ВЛЮБЛЕННЫХ»
ПЕСНЯ ВИОЛЫ1
Эгей, мертвецы! Потеснитесь в гробах!
Настала пора потревожить ваш прах.
Уходит земля из-под ног у влюбленных,
И нет им пощады в судах и на тронах.
Не слышно в ночи молодых голосов,
И каждая дверь заперта на засов,
Всё замерло в мире, точь-в-точь на погосте,
Где ваши покоятся бедные кости.
Нет места на свете горячим сердцам —
И вот мы стучимся в дома к мертвецам!
Когда на любовь ополчился закон
И брошен в темницу, как вор, Купидон,
И лук его сломан, и связаны крылья —
Напрасны надежды, бесплодны усилья.
Что проку взывать к милосердью судьи,
Забывшего дни молодые свои?
В груди его холод, и взор его хладен,
И суд его скорый к любви беспощаден.
Прощайте! Один остается нам путь:
Обнявшись покрепче, в могилах уснуть.
154

УТРЕННЯЯ СЕРЕНАДА
Встряхнулся жаворонок среди трав,
И пробуя росистый голосок,
Он к твоему окну летит стремглав,
Как пилигрим, спешащий на восток.
«О, пробудись! — поет он с высоты, —
Ведь утро ждет, пока проснешься ты!»
По звездам путь находит мореход,
По солнцу пахарь направляет плуг,
А я влюблен, и брезжит мне восход
С твоим лишь пробужденьем, нежный друг.
Сбрось покрывало, ставни раствори —
И выпусти на волю свет зари!
155

ПРОЩАНИЕ ВОИНА
Ты слез жемчужных зря не трать,
Они не для того,
И вздохи на ветер бросать —
Какое мотовство!
Бой барабанный рвется вдаль,
Труба язвит врага,
А настоящая печаль
Безмолвна и строга.
Мне место — там, среди полей,
Где падают бойцы
И для забавы королей
Плодятся мертвецы.
Мне долг велит лететь туда,
Всем сердцем рваться в бой,
Да только сердце — вот беда —
Украдено тобой!
С ворами в старину бывал
Короткий разговор:
Семижды, что наворовал,
Вернуть был должен вор.
Но я не строг, и лишь вдвойне
За кражу я возьму:
Свое отдашь ты сердце мне
В придачу к моему.
156

ПЕСНЯ
Воспрянь от сна, моя краса!
Воспрянь и приоткрой
Свои прекрасные глаза:
Один, потом второй.
Встречай зевотой новый день,
Умыться не забудь,
Сорочку чистую надень
И сверху что-нибудь.
Ты ночь спала, моя любовь,
Зачем же спать и днем?
Уже воспел свою морковь
Разносчик под окном,
Судачат девы у ворот,
Торгует хлебопек,
Малец хозяину несет
Начищенный сапог...
Воспрянь! Уж завтрак на столе:
Лепешки ждут, мой свет,
Овсянка жидкая в котле —
Ее полезней нет.
А коли портит аппетит
Тебе вчерашний хмель,
Отлично силы подкрепит
С утра целебный эль.

ЭДМУНД УОЛЛЕР
(1606—1687)
Поэт Эдмунд Уоллер, старший сын богатого поме¬
щика Роберта Уоллера и его жены Анны, родился 3 мар¬
та 1606 года в Коулзхилле, графство Хартфордшир.
После смерти отца в 1616 году поступил в Итон, а в
1620 году — в Королевский колледж Кембриджского
университета. Как и Геррик, считался fellow commoner,
т. е. сам платил за пансион. Но из университета он ушел,
не получив степени, и в 1622 году начал изучать право в
Линкольнз-Инне.
Скорее всего в 1624 году (но по некоторым источни¬
кам, в 1621-м, т. е. в возрасте 16 лет) Уоллер становится
членом парламента от округа Амершем. В 1624—
1628 годах представляет в палате общин округ Илчестер
(в последнем парламенте Якова I), а затем снова Амер¬
шем (в первом и третьем парламентах Карла I).
В июле 1631 года Уоллер женится на богатой наслед¬
нице Анне Бэнкс, получив с помощью короля Карла I
разрешение на брак без согласия ее опекуна. В 1634 году
его жена умирает при рождении их второго ребенка.
Около 1635 года Уоллер вошел в кружок — или так
называемый клуб — Люция Кэри, лорда Фокленда, со¬
стоявший из поэтов и философов в основном роялист¬
ского толка, которых лорд Фокленд собирал у себя в по¬
местье Грейт-Тью, неподалеку от Оксфорда. Там бывали
Бен Джонсон, поэты Годольфин, Саклинг, Каули, фило¬
соф Томас Гоббс. Тогда же Уоллер познакомился с леди
158

Дороти Сидни, которой вплоть до 1638 года периодиче¬
ски посвящал любовные стихи, называя ее Sacharissa,
т. е. «сладостная» или «сладчайшая» (от латинского sac-
charum — «сахар»).
В 1640 году Уоллер вновь представляет Амершем в
так называемом Коротком парламенте и Сент-Айвз в
Долгом парламенте, созванном в ноябре. В 1643 году, во
время гражданской войны, он принял деятельное учас¬
тие в заговоре сторонников короля, рассчитывавших за¬
хватить Лондон. Заговор был раскрыт, и Уоллер выдал
всех своих сообщников, двое из которых были тотчас же
повешены. Сам Уоллер провел больше года в Тауэре,
был оштрафован на 10 000 фунтов и выслан из страны.
(Некоторые занимательные, хотя и не подтвержденные
документально подробности этой истории см. у Джона
Обри в Приложении).
Прежде чем отправиться в изгнание, Уоллер успел
жениться во второй раз, на Мэри Брейси из Оксфордши¬
ра. Вместе с ней он прожил несколько лет во Франции и
Италии, ни в чем не испытывая нужды.
В 1645 году Уоллер публикует свой сборник «Стихо¬
творения». Почти сразу же за первым изданием следуют
второе (расширенное) и третье. При жизни поэта книга
переиздавалась еще несколько раз: в 1664, 1668, 1682 и
1686 годах.
В 1651 году, главным образом благодаря заступни¬
честву своей матери перед Кромвелем (который дово¬
дился ему свойственником), Уоллер получает прощение
и возможность вернуться в Англию. Он снова вхож в ли¬
тературные круги, а после Реставрации (1660) ласково
принят при дворе Карла И, чью коронацию приветство¬
вал хвалебными стихами. Если верить свидетельствам
современников, король, выслушав стихи, заметил авто¬
ру, что написанная несколькими годами ранее ода в
честь Кромвеля удалась ему лучше. Уоллер не замедлил
с ответом: «Поэтам, сир, выдумка всегда удается лучше
правды».
С 1661 года Уоллер снова заседает в английском пар¬
ламенте и остается его членом до самой смерти. Умер он
159

21 октября 1687 года в своем поместье Биконсфилд в
Хартфордшире и там же похоронен.
По воспоминаниям некоторых современников — в
частности, Эдварда Гайда, графа Кларендонского, —
Уоллер, при всем его уме и красноречии, отличался тру¬
состью и «чрезвычайным раболепием... у многих вызы¬
вавшим презрение». Тем не менее он был и остается вы¬
дающимся поэтом. Некоторые его стихотворения просто
великолепны, они на удивление легко перемахивают
пропасть в три с половиной века и по праву входят во все
антологии английской классической поэзии.

ИЗ КНИГИ «СТИХОТВОРЕНИЯ»
(1686)
ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ —
ВО СЛАВУ КОРОЛЕВСКОГО ФЛОТА
Где верный флот ваш распрямил крыла —
Там мир для всех, и вам за то хвала.
Француз с испанцем, наши видя флаги,
Свою забыли распрю, бедолаги:
Троянцев так с ахейцами Зевес
Мирил, грозя им молнией с небес.
Суда, что бороздя морские дали,
Друг дружку словно рыбы поедали,
Теперь блюсти должны благой закон,
Что над пучиной вами учрежден,
И может в путешествие любое
Пускаться всякий, не боясь разбоя.
Впредь океан, как смирной Темзы гладь,
Пиратства и штормов не будет знать,
И нам не гром копыт, не канонада —
Пегаса скок и пенье муз отрада.
Каких земель ни грабил алчный враг,
До нашей не достать ему никак.
Когда бы вновь по прихоти природы
Твердь захлестнули яростные воды,
Держава наша и монаршья власть
Не рухнула б, но пуще разрослась.
Ваш грозный флот, скользя по водной шири,
Один царил бы в затонувшем мире,
И приставать могли бы корабли
К вершинам гор, где мачты их росли.
Создатель наш не дал во время оно
Закончить труд спесивцам Вавилона
И от потопа нового спастись;
Но сим плавучим башням вознестись
Помог Всевышний, возлюбя державу,
Где благочестье царствует по праву.
6 Зак. № 3507
161

МИСТЕРУ ГЕНРИ ЛОЗУ,
ПОЛОЖИВШЕМУ НА МУЗЫКУ МОИ СТИХИ
В ГОДУ 1635-м
Мы — безголосые пророки,
Ты жизнь вдыхаешь в наши строки.
Как в воздухе летящий крик
Дрожит и замирает вмиг,
Но чуть подхваченный трубою,
Несется вдаль, гордясь собою, —
Так робкий стих под небосклон
Летит, музыкой оперен,
Из горла нимфы сладкогласной,
Чей слух, к прекрасному пристрастный,
Слова нанижет на мотив,
Твоей любовью их сплотив.
Простые рифмы сделать песней —
Нет в мире мастерства чудесней,
А коль за дело взялся Лоз —
Считай, что стих в цене возрос.
В иных руках и мысль и фраза,
Что сберегалась пуще глаза, —
Всё, как церковное окно,
Раскраскою замутнено.
Но ты столь бережно и строго
Всё до словца хранишь, до слога,
Что нежит восхищенный слух
Искусство муз — и разом двух.
Пусты бессмысленные трели, —
Певцы, что в них понаторели,
Пусть распевают до-ре-ми,
А ты стихи мои прими.
162

О БЕНЕ ДЖОНСОНЕ
Зерцало муз! Правдивое зерцало,
В чью глубину из зрительного зала
Глядел наш век, смеясь или скорбя,
И исцелялся, рассмотрев себя!
Ты умудрился, как никто на свете,
Все черточки, повадки все подметя
Мужчин и женщин, старцев и юнцов,
Такой создать портрет в конце концов,
Где схвачены и прелесть и уродство,
Привычки, странности, различья, сходство,
Где видит свойства всех людских сердец
Твоих комедий зритель или чтец.
Вот зеркала, в каких видна душа нам
С малейшей родинкой, с любым изъяном,
Себя же видя с лучшей стороны,
Пред ними красоваться мы вольны.
Нарцисс, лицом своим завороженный,
В них только лик узрел бы искаженный
Своей души, и отвращенья жар
Его избавил бы от лживых чар.
В них также действует и добродетель:
Платон, к примеру, чистых душ радетель,
Здесь идеал свой мог бы обрести,
Узрев его впервые во плоти.
Твоей же музы голоса и лики
Исчислить смог бы разве стоязыкий —
И славу заслужить, твоей под стать:
Ты всех умел постичь и описать,
Но некому твое объять величье,
Ты — как Протей, меняющий обличья,
И кто в тебя сумеет заглянуть,
Тот человечества познает суть.
163

К ФИЛЛИС
Свет мой Филлис, не тяни:
Сочтены блаженства дни.
Если мы продлим с тобою
Срок, отпущенный судьбою,
В гроб сойдет в недобрый час
Юность наша прежде нас.
Если ж молодость продлится,
То любовь от нас, как птица,
Унесется вдаль стремглав:
У любви неверный нрав,
И богов, чья плоть нетленна,
Ждет остуда, ждет измена.
Оттого-то и сладка
Нам любовь, что коротка.
Так давай забудем, Филлис,
Всех, с кем прежде мы резвились:
Что твои мне пастушки?
Что тебе мои грешки?
А о том, что дальше будет,
Пусть за нас планеты судят.
Ты да я, теперь и здесь, —
Вот и всё, что в мире есть.
164

пояс
Ее короткий поясок
Теперь чело мое облек:
Вот королевская награда,
Иного мне венца не надо.
Силок для лани молодой,
Нимб над манящею звездой:
Любовь и мука, гнев и милость
Всё в этом круге уместилось.
Простая ленточка на вид —
Но мир, что ею был обвит,
Отдайте мне, а тот возьмите,
Что в лунной заключен орбите!
165

ПЕСНЯ
Вернись назад,
О Феб, спешащий к антиподам!
Каких наград
Ты ждешь от них? С твоим восходом
Взор ни один в той чуждой стороне
Так не сверкнет, как очи де Морне.
Тем и нелеп
Старинный вымысел, в котором
Сам ездит Феб
Вкруг нас: притянут этим взором,
Он перед ней застыл бы, — но она
Землей вертящейся унесена.
166

ТЕБЕ ВНИМАЮ, ЧУТЬ ЖИВОЙ...
Тебе внимаю, чуть живой:
Душа, как раненая птица,
На голос твой
Из тела вылететь стремится.
Прерви волшебный сей напев —
Иль я умру, блаженства не стерпев.
О Клорис! погоди, не пой —
Или, допев, умри со мной,
Чтоб в рай взошли мы
Вдвоем, незримы,
И в том краю навек нашли приют,
Где только любят — и поют.
167

ПАДЕНИЕ
Здесь ямки от ее спины
В земле податливой видны,
И глина льнет еще сырая
К подолу нимфы, не желая
Расстаться с ней. Весной же тут
До срока розы расцветут,
Вот только полчища влюбленных
Не втопчут ли в зеленый склон их?
Здесь прозвенел Венеры смех,
Что подсмотрела без помех,
Как случая слепая сила
Стрелу Амура упредила.
Не так ли на заре времен
И весь наш род был сотворен,
Когда вдвоем на глину пали
Из глины вставшие вначале
И у древесного ствола
Сплелись их юные тела?
Что ж тут краснеть? На что сердиться?
Взгляни на милого, девица,
Коснись — и вздрогнет он опять:
Ну как тут было устоять?
Как не упасть Адама сыну,
Коль небеса толкают в спину?
Тебе лишь тем нанес урон,
Что скоро встать позволил он.
168

ОБ АНГЛИЙСКОЙ ПОЭЗИИ
Пусть хвалится поэт беспечно,
Что стих его пребудет вечно:
Иль пощадит его судьба —
Иль со стихом умрет хвальба.
Но кто из нас от разоренья
Убережет свои творенья,
Коль неокрепший наш язык
Изменчив, как природы лик?
Так дом не всякий выйдет прочен,
Хоть зодчий был в расчетах точен:
Ведь если камень нехорош,
Цена всему строенью грош.
Как мрамор Греции и Рима,
Стоят их строфы нерушимо,
А наши строчки смоет вмиг
Растущий, как волна, язык.
О Чосер, твой ли труд напрасен?
Увы! Твой стих лежит безгласен,
Лишь пищу разуму даря.
И все же ты творил не зря.
Красавицы и недотроги,
К придворным волокитам строги,
Твой утоляли страстный пыл,
Чтоб ты бессмертье им добыл.
Какой еще награды в мире
Желать, скажи, английской лире?
И лаской девы будет сыт
Тот, кто в стихах ей жизнь продлит.
169

Стихи для дев слагать не худо,
Хранятся же они, покуда
Желанье не сошло на нет
И не увял его предмет.
170

СТИХИ, ЗАВЕРШАЮЩИЕ КНИГУ
Детьми, не зная чтенья и письма,
Мы сочинять горазды, и весьма.
Когда же старимся — душа умело
Нам возмещает все изъяны тела,
Самой же, чтобы спеть хвалу Творцу,
Ей плоть не надобна и не к лицу.
Стихают страсти в нас, и после бури
Сиянье разливается в лазури,
И совестно, что жалкой пестротой
Нас привлекал добычи блеск пустой,
И ясно различимо в океане
Всё, что скрывал от глаз туман желаний.
В своем жилище ветхом в час ночной
Душа сквозь щели видит свет иной,
И в немощи сильнее став и зорче,
Мы в новый дом свой, что не знает порчи,
Торопимся и, ставши на порог,
Вдруг оба мира зрим у наших ног.
— Miratur Limen Olympi.
Вергилий

Сэр ДЖОН САКЛИНГ
(1609—1641/1642)
Поэт Джон Саклинг родился в начале 1609 года
(запись о крещении 10 февраля) в Твикнеме, графство
Мидлсекс. Его отец, сэр Джон Саклинг, происходил
из влиятельного рода, владевшего землями в Норфолке,
и исполнял должность государственного секретаря, а
позднее Comptroller of the Household (примерно соответ¬
ствует министру двора) при Якове I. Мать, в девичестве
Марта Кранфилд, была сестрой Лионеля Кранфилда,
первого графа Мидлсекского, впоследствии лорда-каз-
начея. Если верить Джону Обри (см. главу «Сэр Джон
Саклинг» в Приложении), «вся живость ума» досталась
Джону-младшему именно от матери, которая умерла в
1613 году, когда ему было четыре года.
В 1623 году Саклинг поступает в кембриджский кол¬
ледж Святой Троицы, из которого уходит в 1626-м, не
закончив учебы; затем некоторое время изучает право в
Грейз-Инне.
В 1627 году умирает его отец, и Саклинг получает в
наследство обширные поместья в Саффолке, Линкольн¬
шире и Мидлсексе. В том же году он предположительно
участвует в военной экспедиции герцога Бекингемского
к Ла-Рошели (в которой в качестве капеллана принимал
участие Геррик).
В 1629 году с полком лорда Уимблдона Саклинг от¬
правляется в Нидерланды; затем некоторое время изуча¬
ет астрологию в Лейденском университете. В сентябре
172

1630 года он вернулся в Англию и был посвящен в рыца¬
ри Карлом I.
В 1631 году с посольством сэра Генри Вейна Сак-
линг едет в Германию, на помощь воюющему против
Габсбургов шведскому королю Густаву Адольфу, и слу¬
жит там до 1632 года, участвуя в знаменитой осаде
Лейпцига и других военных операциях.
В 1632 году Саклинг вернулся в Англию и с головой
погрузился в светскую жизнь. Он часто бывает при дво¬
ре, водит дружбу с «поэтами-умниками» — Кэрью, Да-
венантом, позже Лавлейсом, вхож в кружок лорда Фок-
ленда, славится щедростью и хлебосольством, остро¬
умием и находчивостью в словесных перепалках, а
также всепоглощающей страстью к азартным играм
(одну из которых, карточную игру криббидж, придумал
и ввел в обиход именно он). Он ухаживает за дамами —
в частности, за богатой наследницей Анной Уиллоуби,
но так и не женится.
В 1637 году уже ходит в списках насмешливая поэма
Саклинга «Лучшие умы, или Смотр поэтов», где упоми¬
наются более двух десятков его современников, от Бена
Джонсона до «маленького Сида» Годольфина. В том же
году написан прозаический трактат «Постижение рели¬
гии посредством разума» и предпринята поездка с дру¬
зьями в Бат, подробное и забавное описание которой на¬
ходим у Джона Обри.
Прижизненных публикаций у Саклинга было немно¬
го. В 1638 году издана его пьеса «Аглаура», дважды
представленная во дворце перед Карлом I и Генриет¬
той-Марией. В том же году впервые выходят отдельные
стихи — точнее, стихотворные предисловия, предваря¬
ющие книгу Мальвецци «Ромул и Тарквиний» в перево¬
де лорда Лепингтона и поэтический сборник Давенанта
«Мадагаскар и другие стихотворения».
В 1639 году Саклинг и его приятель лорд Горинг до¬
говорились снарядить «по сотне всадников каждый» для
шотландской кампании Карла 1. Саклинг, по некоторым
сведениям, потратил на своих конников баснословную
сумму в 12 тысяч фунтов и потряс весь Лондон алым и
173

белым великолепием их мундиров. Но в бою красав¬
цы-рекруты сэра Джона, по-видимому, потерпели неу¬
дачу, сам же он сделался мишенью для насмешек, дерз¬
ких песенок и по крайней мере одной анонимной паро¬
дии, мастерски написанной размером его же знаменитой
«Свадебной баллады»:
Ну, Джек! Не зря тебя хвалю —
И впрямь ты сделал королю
Подарочек на диво:
Сто молодцов! На лошадях!
Все разодеты в пух и прах
И скачут так красиво...
Далее автор в подобном же язвительном тоне совету¬
ет Саклингу поскорей сбросить «латные рукавицы Мар¬
са» и бежать назад, под покровительство Венеры, а разо¬
рительные траты попытаться возместить «посредством
карт и костей». Разумеется, сэр Джон ответил пародисту
в том же духе — и тем же размером (оба текста сохрани¬
лись в библиотеках Оксфордского университета и Бри¬
танского музея).
В 1640 году Саклинг некоторое время представляет
в парламенте округ Брамбер; в августе снова участвует
в безуспешной попытке королевских войск разбить
мятежных шотландцев под Ньюкаслом. В 1641 году он
принимает участие в роялистском заговоре, цель которо¬
го — с помощью армии освободить из Тауэра графа
Страффорда (ярого сторонника абсолютной монархии,
приговоренного парламентом к смертной казни). Но за¬
говор был раскрыт, и в мае, скрываясь от преследований
со стороны парламента, Саклинг бежит в Дьепп, а отту¬
да в Париж.
О его жизни во Франции почти ничего не известно.
По некоторым сведениям, в Париже у него был роман
с какой-то дамой, чей предыдущий любовник из мести
обвинил его в заговоре против Филиппа IV. Саклинга
пытали и приговорили к повешению, но его недруг буд¬
то бы раскаялся и признался в клевете, за что, в свою
очередь, был приговорен к смерти. Во всяком случае,
все биографы (включая Обри) сходятся на том, что
174

сэр Джон, растратив к этому времени все свое состояние
и не желая прозябать в нищете, свел счеты с жизнью в
1641 (по другим источникам, в 1642) году. Скорее всего,
он принял яд.
Стихи его, широко известные, но мало публиковав¬
шиеся при жизни, были собраны и напечатаны вместе с
пьесами в 1646 году известным, роялистски настроен¬
ным издателем Хэмфри Моузли. Он дал книге название
«Fragmenta Аигеа», т. е. «Золотые осколки», но Fragmen-
ta может также означать произведения, оставшиеся по¬
сле смерти автора. В 1659 году вышел еще один сбор¬
ник, «The Last Remains of Sir John Suckling» — «Послед¬
ние произведения сэра Джона Саклинга».
Саклинг написал четыре пьесы, самые известные из
которых — «Аглаура» (для нее он сочинил два разных
заключительных акта, один с трагическим, другой со
счастливым концом) и комедия «Гоблины». Но славу
ему принесли именно стихи, в первую очередь песни и
баллады.
Кавалер из кавалеров, забияка, насмешник, игрок,
повеса и транжира, он знаменит не только как поэт, но и
как исторический персонаж: если бы слово «гусарство»
было применимо к английскому Ренессансу, оно как
нельзя лучше подошло бы сэру Джону.
Его стихи — легкие, искрометные, но и полнокров¬
ные, не чуждые грубоватой народной стихии, часто па¬
родийные, передразнивающие «возвышенную» любовь
и воспевающие чувственную, — и сегодня не утратили
своей привлекательности для читателей и издателей
(двухтомник Саклинга, вышедший в 1971 году, имел не¬
малый успех). А их автор, вхожий когда-то в «лучшие
дома Лондона», вхож сегодня во все антологии англий¬
ской поэтической классики.

ИЗ КНИГ «FRAGMENTA AUREA» (1646)
И «ПОСЛЕДНИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
СЭРА ДЖОНА САКЛИНГА» (1659)
ЛЮБОВЬ ИСТИННАЯ И ПРИТВОРНАЯ
Про то, что честность ни гроша
В любви не стоит, всем известно:
Останется без барыша,
Кто милой добивался честно.
А опытный любовник — что король:
Он властвует, играя тонко роль.
Мила мне эта, мил я той —
Вот вечное единоборство
Меж добротой и прямотой,
А верх опять берет притворство:
Так мы порой кричим: «Пожар! Горим!»,
А истинный огонь в груди таим.
С одною нем, с другою — лжец:
И боги подтвердить могли бы,
Что эта пытка для сердец
Похуже колеса и дыбы.
Любить невыносимо напоказ,
Еще трудней любовь скрывать от глаз.
Оставь мне честь мою, палач!
Любить мне больше неохота,
Железо и жаровню спрячь —
Не мне носить клеймо Эрота.
Когда ж Любовь достигнет торжества,
Одно я буду знать: что Честь мертва.
176

ЛУЧШИЕ УМЫ,
ИЛИ СМОТР поэтов
Решил Аполлон как-то раз поэтам
Устроить смотр и на смотре этом
Выбрать из всех одного певца,
Который лаврового стоит венца.
Тут
Вмиг слетелись толпою пестрой
Поэты-умники: перья остры
И каждый заранее убежден,
Что лавры стяжает именно он.
Вот Селден расселся на лучшем месте,
С ним Уэнмен рядышком, честь по чести,
Джордж Сандз и Таунзенд неподалеку,
Дигби и Чиллингуорт где-то сбоку.
Там
Был переводчик Лукана, и тот,
Что за Всевышнего в рифму речет,
Селвин, Уоллер, два Беркли, Джек Воэн
И Портер — и всякий, кто мнил, что достоин.
И первым выступил Бен-старина,
Сперва пропустив стаканчик вина:
Венок, мол, положен ему без сомненья,
Ведь кто, как не он, сочинил «Сочиненья»?
А
Кто наш театр своей рукой
Очистил от скверны вековой?
Кто автор, доселе непревзойденный,
«Молчуньи», «Алхимика» и «Вольпоне»?
Но тут прервал его Аполлон:
Не за хвальбу, мол, будет вручен
Мой лавр, — и Бен, разразившись бранью,
177

Хотел уже спину казать собранью.
Но
Знатного страрца грех обижать:
Его Аполлон повелел задержать
И выдал ему, отпуская с миром,
Патент на владенье «Новым трактиром».
Том Кэрью выступил вслед за ним,
Но был собратьями он браним:
Ведь собственной музе связавши крылья,
Творил он едва не кряхтя от усилья.
И
Впрямь ведь, муза лауреата
Резва должна быть и торовата,
Фортуна же к Тому и так щедра:
Не всякий поэт — виночерпий двора.
Вилл Давенант к музе держался поближе:
Его кой-чем наградили в Париже,
Но верил он, муза своей красой
Его безобразье искупит с лихвой.
Быть
Может, Виллу и повезло бы:
Собратья к нему не питали злобы, —
Но все решили, что странноват
Без носа был бы лауреат.
Вилл Беркли прочих ничуть не хуже,
Жаль, в пьесу свою напустил он стужи, —
Но Вилл с улыбкой заверил всех:
Ему, мол, не нужен дешевый успех.
Так
Молвив, снова он сел на место,
А следом Селвин вскочил с насеста.
Увы! Средь поэтов он был новичком:
Сказал Аполлон, что с ним не знаком.
Тоби Мэтью (вот кого не хватало!
Видно, леди Карлейль похлопотала)
Свой черед прозевал, ибо в этот миг,
178

Как обычно, с кем-то чесал язык.
А
Если б не леди, что так умело
Его обтесала и приодела,
Тоби с убогой музой своей
Был бы с порога выгнан взашей.
Но вот подоспели еще пииты —
Те, что из королевской свиты,
С рескриптом Фебу: принять в свой круг
Ее Величества верных слуг.
Тут
Умники все загалдели разом:
Нельзя королеву обидеть отказом!
Но был суров Аполлона суд:
Увенчан не будет придворный шут.
Вот кличут Саклинга — где ж он, право?
Неужто его не заботит слава?
Но кто-то Фебу шепнул, что Джон
Всем музам предпочитает жен,
Что
Стук шаров или гул трактира
Ему заменяют всю мудрость мира, —
И грозный бог показал свой нрав,
Велев наложить на строптивца штраф.
Уот Монтегю — вот кто верил в удачу,
Но Аполлон ему задал задачу:
Всем разъяснить пиесу свою,
Не заплутавши в «Пастушьем раю».
Пусть
Лавры берет, мол, только вначале
Сам разберется в своей пасторали.
И стушевался бедный мосье,
Молча к своей он поплелся скамье.
Тут вспомнил Феб о маленьком Сиде,
Его в толпе с высоты завидя,
К себе подозвал и шепнул певцу,
179

Что краткость была бы ему к лицу.
Вот
Очередь Марри, — но сей поэт
Давно возглавил другой совет.
Хейлз, тот взирал насмешливым взглядом
На всех, кто галдел и толкался рядом.
С усмешкой и Феб на него поглядел —
И Фокленда вызвал, что сзади сидел.
Но
Тот богословьем увлекся и музу
Совсем забросил, в ней видя обузу;
Останься Фебовым он жрецом —
Венок получил бы, и дело с концом.
Но тут все увидели олдермена:
И как забрел к ним сей муж почтенный?
Взъярился Давенант, но Аполлон
Ничуть, казалось, не удивлен.
Знать,
Понял он по мошне набитой:
Вот малый умный и даровитый, —
И вмиг почетнейшим из венцов
Увенчан был старшина купцов.
Поэты разом остолбенели:
Уж это не чудится им во сне ли?
У всех на лицах один вопрос:
Неужто нам натянули нос?
Лишь
Самые шустрые с лауреатом
Толкуют: не ссудит ли он деньжат им?
Но кто поэтам взаймы дает —
Глупец, а лучше сказать — банкрот.
180

ПЕСНЯ
Что, влюбленный, смотришь букой?
Что ты хмур как ночь?
Смех не к месту? так и скукой
Делу не помочь!
Что ты хмур как ночь?
Вижу, взор твой страстью пышет —
Что ж молчат уста?
Разве ту, что слов не слышит,
Тронет немота?
Что ж молчат уста?
Брось-ка ты вздыхать о милой!
С ними вечно так:
Коль сама не полюбила —
Не проймешь никак.
Черт с ней, коли так!
181

СОНЕТ I
Я больше не гляжу ей вслед,
Взглянув, не пламенею,
Еще недавно я дышал
И бредил ею,
Твердил, что краше нет, —
А нынче белизна или румянец
Не слаще взору, чем вода для пьяниц.
Она как прежде хороша,
И я горяч, как ране,
Всё те же плоть моя и кровь,
И жар желаний, —
Ответь же мне, любовь:
Моя ли в том вина иль чья-то воля,
Что взгляд ее меня не ранит боле.
Она убийственной красой
Других сражает метко,
Я сам бывал такой стрелой
Сражен нередко,
А нынче — что со мной?
И впрямь, любовь, чудны твои порядки:
В расцвете красота, а страсть в упадке.
182

СОНЕТ II
Твоих лилейно-розовыхддедрот
Я не прошу, Эрот!
Не блеск и не румянец
Нас повергают ко стопам избранниц.
Лишь дай влюбиться, дай сойти с ума,
Мне большего не надо:
Любовь сама —
Вот высшая в любви награда!
Что называют люди красотой?
Химеру, звук пустой!
Кто и когда напел им,
Что краше нет, мол, алого на белом?
Я цвет иной, быть может, предпочту —
Чтоб нынче в темной масти
Зреть красоту
По праву своего пристрастья.
Искусней всех нам кушанье сластит
Здоровый аппетит,
А полюбилось блюдо —
Оно нам яство яств, причуд причуда!
Часам, заждавшимся часовщика,
Не всё ль едино,
Что за рука
Взведет заветную пружину?
183

СОНЕТ HI
О ставший тенью бестелесной,
Ответь, любовник честный,
Поведай не тая:
За гранью бытия
Кто награжден и кто увенчан:
Кто больше всех терпел от женщин —
Иль тот, кто был любим?
Там претерпевших муки ада
Ждет, говорят, награда, —
Но верю я, лишь тот
Блаженство обретет,
Кто, не сойдя еще в могилу,
Своею насладился милой
И ею был любим.
Коль в лучший мир унес влюбленный
Свой пыл неразделенный,
Страдать ли вновь ему
Без пары, одному?
Ужель на долгие столетья
Приговорен всё так же зреть я
Любовь мою — с другим?
Но нет! Там судьи справедливы,
Любовники счастливы,
Там Филоклеи тень
Проводит ночь и день,
Забыв объятья Амфиала,
С другим, кого давно желала:
С Пироклом молодым.
184

Быть может, там венок лавровый
И красит лик суровый
Страдальца, что угас
Без милых губ и глаз,
Но мне такой судьбы не надо,
И, видит бог, свою награду
Хочу я взять сейчас!
185

ПЕСНЯ
Ты хочешь, мой прелестный еретик,
Чтоб я в любви достиг,
Хотя б на миг,
Недостижимого накала, —
Чтоб это явью стало,
Я должен разлюбить сначала.
Я с каждым часом был бы рад
Любить сильней, чем час назад,
Но страсть, что до предела вырастает,
Идет на убыль и как месяц тает.
Любовь же неизменна: зной и хлад
Ей чужды, мед и яд
Равно вредят, —
Коль то любовь, не вожделенье,
Не плотское томленье
Иль дружбы воодушевленье.
Любовь как факел: хочешь с ней
Весь век шагать — держи ровней.
Нет у любви моей конца и края,
И не прибавить к ней, не убавляя.
186

ПЕСНЯ
Уймись, крылатый сорванец,
Ищи себе других сердец
И забавляйся от души,
Мое же — зря не тормоши:
Оно вздремнуть устроилось в тиши.
Да, у него угрюмый нрав:
В любви все хитрости познав,
Как старый ястреб, из гнезда
Оно слетает лишь когда
Схватить добычу может без труда.
В пиру любви юнцы пусть ждут
Смиренно перемены блюд,
А я, насытясь без затей,
Невежею среди гостей
Кричу, чтоб сладкое несли скорей.
А там, едва доешь пирог, —
Глядишь, и пиру вышел срок:
За окнами чернеет ночь,
Зевают гости во всю мочь
И не благодаря уходят прочь.
187

ПО СЛУЧАЮ ПРОГУЛКИ ЛЕДИ КАРЛЕЙЛЬ
В ПАРКЕ ХЭМПТОН-КОРТ
Диалог Т. К. и Дж. С.
Том
Ты видел? Лишь она явилась —
Как всё вокруг одушевилось!
Цветы, головки приподняв,
Тянулись к ней из гущи трав.
Ты слышал? Музыка звучала,
Она, ступая, источала
Тончайший, чудный аромат,
Медвяный, точно майский сад,
И пряный, как мускат...
Дж. С.
Послушай, Том, сказать по чести,
Я не заметил в этом месте
Ни благовонных ветерков,
Ни распушенных лепестков, —
По мне, там ни одно растенье
Не помышляло о цветенье.
Все эти призраки весны
Твоей мечтой порождены.
Том
Бесчувственный! Как мог ты мимо
Пройти, взглянув невозмутимо
Живому божеству вослед!
188

Дж. С.
Невозмутимо? Вот уж нет!
Мы слеплены из плоти грешной,
И я не слеп — и я, конечно,
Сам замечтался, как и ты,
Но у меня свои мечты.
Я ловко расправлялся взглядом
С ее затейливым нарядом:
Слетал покров, за ним другой,
Еще немного — и нагой
Она предстала бы, как Ева...
Но — скрылась, повернув налево.
Том
И вовремя! Сомненья нет,
Ты избежал ужасных бед:
Когда бы ты в воображеньи
Успел открыть ее колени —
Пустился бы наверняка
И дальше, в глубь материка,
И заплутал бы, ослепленный,
Жестокой жаждой истомленный.
Дж. С.
Едва ль могли б ее черты
Довесть меня до слепоты!
Грозишь ты жаждой мне? Коль скоро
И впрямь прельстительна опора,
То бишь колонны, что несут
Благоуханный сей сосуд, —
Не столь я глуп, чтоб отступиться:
Добрался — так сумей напиться!
А заблудиться мудрено,
Где торный путь пролег давно.
189

ВЛЮБЛЕННЫМ,
ЧТОБЫ ВРЕМЯ ОБМАНУТЬ.,.
Влюбленным, чтобы время обмануть,
Любовь свои часы влагает в грудь:
Минуты в них бегут аллюром,
А с ними дни, —
На то они
Заведены Амуром.
Надежда — вот пружина в тех часах,
Желанье стержень; стыд, восторг и страх —
Колесики, а мыслей бремя —
Противовес,
Что позарез
Нам нужен в это время.
Счастливый случай — стрелка, что подряд
За кругом круг обходит циферблат,
Покуда час пробьет заветный
И нам раскрасть
Позволит страсть
Блаженства клад несметный.
190

Я ЭТУ КРЕПОСТЬ ОСАДИЛ...
Я эту крепость осадил
Тому уж больше года,
И впрямь не пожалел я сил
Для долгого похода.
Разведку вел под градом стрел,
В ночи копал траншеи,
Сигналы глаз прочесть умел
И с губ срывал трофеи.
Я порох из горючих слов
Закладывал в подкопы,
Мостил речами топкий ров,
Торил кружные тропы, —
Всё зря! Тогда пустил я в ход
Проклятий канонаду:
Бьют пушки в лад, но стойкий град
Не просит снять осаду.
Но я был тверд: мятежный форт
Решил я взять измором,
К лобзаньям доступ перекрыв
И восхищенным взорам.
Но крепость не сдавалась; мне ж
Пришлось, победы ради,
На дальний отступить рубеж
И спрятаться в засаде.
И что ж? Противник мой ничуть
Не удручен пропажей:
На лагерь брошеный взглянуть
Она не вышла даже!
191

Шпиона я заслал, и весть
Из форта он доставил:
Мол, некто по прозванью Честь
Там гарнизон возглавил.
Коль так — прощай, мой нежный враг,
Не взять мне бастиона:
Не просит Честь ни пить, ни есть,
И бдит она бессонно.
Дурак, что проливал я кровь
И взять мечтал твердыню,
Где морят голодом любовь,
Чтоб напитать гордыню!
192

ПРОТИВ ВЗАИМНОСТИ В ЛЮБВИ
Соединенье любящих сердец —
Вот глупости чистейшей образец!
Я б грешников казнил таким проклятьем,
Чтоб от любви взаимной век страдать им.
Любовь капризна, как хамелеон:
Сыт воздухом, от пищи дохнет он.
Обиды, страхи, ссор минутных грозы,
Улыбка, просиявшая сквозь слезы, —
Вот корм любви, вот истинная сласть,
А насыщенье только губит страсть:
Так мы, во сне изведав наслажденье,
С утра досадуем на пробужденье.
О, я умру от ужаса, когда
Мне милая однажды скажет «да»!
Ведь женщина, хотя бы и царица,
В любви, уж верно, с тою не сравнится,
Кого мы, в дерзких уносясь мечтах,
Не на перине зрим, но в облаках.
Согласна — значит, шлюха, если даже
Она чиста как снег иль пух лебяжий,
И холоден дружок с ней неспроста:
Молитвы горячей в разгар поста.
Так будь тверда, любовь моя, не надо
Мне уступать: желанье — нам награда
И сладостных видений череда,
Каким не воплотиться никогда.
. № 3507
193

СВАДЕБНАЯ БАЛЛАДА
— Ну, Дик, где я вчера гулял!
Какие там я повидал
Диковинные вещи!
Что за наряды! а жратва! —
Почище Пасхи, Рождества,
И ярмарки похлеще.
У Черинг-Кросса (по пути,
Как сено продавать везти) —
Дом с лестницей снаружи:
Смотрю — идут! Наверняка
Голов не меньше сорока,
По двое в ряд к тому же.
Один был малый хоть куда:
И рост, и стать, и борода
(Хотя твоя погуще),
А разодет — ну, дрожь берет!
Что наш помещик! Принц, и тот
Не щеголяет пуще.
Эх, будь я так хорош собой,
Меня б девчонки вперебой
В горелки выбирали,
А дюжий Роджер-весельчак,
Задира Том и Джек-толстяк
Забор бы подпирали.
Но что я вижу! Молодцу
Не до горелок — он к венцу
Собрался, честь по чести:
И пастор тут же, как на грех,
И гости ждут, а пуще всех
Не терпится невесте.
194

И то сказать, таких невест
Не видывал и майский шест:
Свежа, кругла, приятна,
Как сочный, спелый виноград, —
И так же сладостна на взгляд,
И так же ароматна.
А ручка — точно молоко!
Кольцо ей дали — велико,
Уж больно пальчик тонкий:
Ей-ей, болталось, как хомут,
На том — как бишь его зовут? -—
На вашем жеребенке.
А ножки — вроде двух мышат:
Шмыг из-под юбки — шмыг назад,
Как будто страшен свет им.
А пляшет как! Вот это вид!
Ну просто душу веселит,
Как ясный полдень летом.
Но целоваться с ним она
При всех не стала: так скромна!
Лишь нежно поглядела:
Ты, дескать, слушайся меня,
Хотя бы до исхода дня,
А там — другое дело...
Лицом была она бела,
Как будто яблонька цвела,
А свеженькие щеки
Чуть зарумянились к тому ж,
Вот как бока у ранних груш
На самом солнцепеке.
Две губки алые у ней,
Но нижняя — куда полней:
Куснула, видно, пчелка.
А глазки! Блеск от них такой,
195

Что я аж застился рукой,
И то почти без толка.
Как изо рта у ней слова
Выходят — понял я едва:
Ведь рот-то мал на диво.
Она их зубками дробит,
И вот поди ж ты — говорит,
И как еще красиво!
Коль грех и в мыслях — тоже грех,
Я счел бы грешниками всех,
Кто ею любовался,
И если б в эту ночь жених
Все подвиги свершил за них —
К утру бы надорвался.
Тут повар в гонг ударил вдруг,
И в зал вступила рота слуг,
Да как! в колонну по три:
Кто с ветчиной, кто с пирогом,
Напра-нале! кругом-бегом! —
Как на военном смотре.
Вот стол едой уставлен сплошь,
Кто без зубов, тот вынул нож, —
Раздумывать не стали:
Священник не успел и встать,
Чтобы молитву прочитать,
Как все уж уплетали.
А угощенье! А вино!
Как описать? Скажу одно:
Тебе там побывать бы!
Ведь вот простая вещь — обед,
А без него веселья нет,
Как без невесты — свадьбы.
А что же дальше? Пир горой,
Все пьют здоровье молодой,
Потом других (по кругу);
196

Шум, хохот, всяк твердит свое,
И пьют опять же за нее,
За юную супругу.
Они плясать идут вдвоем,
Сидят, вздыхая, за столом,
Воркуют, пляшут снова...
С ней поменяться, вижу я,
Не прочь бы дамы, а мужья —
Побыть за молодого!
Но вот уже свечу зажгли,
Невесту в спальню увели
(Украдкой, ясно дело),
А парень, видно, всё смекнул:
Часок, не больше, потянул —
И вслед пустился смело.
Она, не поднимая век,
Лежит, как в поле первый снег, —
Того гляди растает...
Дошло до поцелуев тут:
Они одни, дела идут,
И времени хватает.
Но что это? Как раз теперь
Горячий пбссет вносят в дверь
Невестины подружки!
Жених с досады взял да враз
(Не то ушел бы целый час)
Прикончил обе кружки.
Но вот погасли все огни,
И чем же занялись они?
Ну чем же, в самом деле?
Примерно тем, сдается мне,
Чем занимались на гумне
Ты с Маргарет, я — с Нелли.
197

ПОРА БЫ НАМ, СОПЕРНИК МОЙ...
Пора бы нам, соперник мой,
Уговориться меж собой.
Чтоб верным курсом к общей цели
Любовь мы привести сумели,
Не отклонившись ни на шаг, —
Я полагаю делать так:
Вздыхать с удвоенною силой
И каждую усмешку милой
Встречать с восторгом, будто знак
Сладчайших, высочайших благ;
Надеждой не прельщаться ложной,
Не дать мечте неосторожной
До сфер волшебных досягнуть, —
Ну разве изредка, чуть-чуть;
Любовь свою питая скудно,
При этом верить безрассудно
В успех, как будто день и час
Уже назначены для нас.
А в ожиданье лучшей доли
Давай свои разучим роли.
Ты скажешь: ей, мол, равных нет.
— Нигде! — воскликну я в ответ.
Лица похвалишь выраженье,
А я — походку и движенья;
Ума восславишь остроту,
Я — сдержанность и простоту;
Превознесешь глаза и руки,
Речей магические звуки —
И тотчас же ее красу
Я заново превознесу.
А после передышки краткой,
Немного помечтав украдкой,
Ее мы примемся опять
То врозь, то хором воспевать.
198

Так дни потянутся за днями —
Глядишь, и смерть придет за нами,
И тот из нас, чей пробил час,
Любви нетронутый запас,
Как скряга скопленные средства,
Другому передаст в наследство,
Чтоб тот, удвоив капитал,
Пред милой богачом предстал.
199

ПРОЩАНИЕ С ЛЮБОВЬЮ
Прощай, любви тенистый край:
Еще недавно сущий рай
В тебе я видел.
Теперь я, так и знай,
Тебя возненавидел.
Прощай, красавиц пестрый рой,
Меня ни блеск, ни толк пустой
Уж не обманет
И лживою мечтой
В ловушку не заманит.
Как некто, в поле увидав
Звезды паденье, мчит стремглав
И с криком «Вижу!»
Хватает среди трав
Растекшуюся жижу, —
Так мы порой на аромат,
На свет невиданных услад
Мчим легковерно
Туда, где нас дарят
Подделкой самой скверной.
Теперь не то: мой взгляд остер,
Я исцелился с этих пор
От заблужденья,
Что каждый пылкий взор
Сулит мне наслажденье.
Теперь, красой по горло сыт,
Я вижу череп, что сокрыт
Под нежной кожей,
Под гладкостью ланит,
С плодом румяным схожей.
200

Помада в волосах у ней,
Чтоб куафюре быть прочней, —
Как в день осенний
Улиток вязкий клей
На деревенском сене.
Два локона по сторонам
Подобны вьющимся червям:
Сии проныры,
Спускаясь по вискам,
В ушах проели дыры.
Отныне, став самим собой,
При встрече с женщиной любой
Гляжу я в оба:
Не труп ли то живой
Сумел восстать из гроба?
Грехов подзорное стекло
Мне разглядеть вас помогло,
Мои богини!
Всё, что меня влекло, —
Всё разлюбил я ныне.
201

ВЕРНЫЙ ЛЮБОВНИК
Что за черт меня втравил
В этакое дело?
Я любил ее три дня —
И не надоело.
Обойди хоть целый мир,
Этот и загробный, —
Вряд ли сыщется пример
Верности подобной.
Кто ж такие чудеса
Сотворил со мною?
Лишь одна ее краса
Тут всему виною.
А другая, не она,
Будь на этом месте —
Я бы ей давным-давно
Изменил раз двести!
202

ЛЮБОВЬ И ДОЛГИ ОДИНАКОВО НЕСНОСНЫ
Щедрот у неба не прошу, не жду поблажки лишней,
Лишь от любви и от долгов избавь меня, Всевышний, —
Уж то-то буду я плясать и петь хвалу Творцу,
Не должен деве ни словца, ни шиллинга купцу!
Влюбленному и должнику покоя нет на свете,
Но счастлив тот, кто сбросил гнет и вырвался из сети:
Как будто в веке Золотом живет он, где на всех
Хватало яства и питья, блаженства и утех.
Был Крез неслыханно богат, но алчностью изъеден:
Он вечно большего желал и полагал, что беден.
Овидий был весельчаком и не тужил, пока
Не отравила жизнь ему любовная тоска.
Купец купается в деньгах, добром наполнив склады,
Но только вспомнит о долгах — забудет все услады.
Придворный лорд собою горд и властью облечен,
Но от любви теряет он и голову и сон.
А волоките хуже всех: ведь он, во вред здоровью,
Долгами вечно удручен и истощен любовью.
Но кто говядиной одной и черным хлебом сыт,
Не задолжает никому и голод утолит;
И кто не брезгует простой юбчонкой шерстяною,
Тот ублажит свой аппетит недорогой ценою:
Вздыхать из-за прекрасных дам — велик ли в этом толк?
Скрывает грубое сукно всё то же, что и шелк.
203

ДАМЕ, ЗАПРЕТИВШЕЙ УХАЖИВАТЬ
ЗА СОБОЙ ПРИ ПОСТОРОННИХ
Как! Милостям — конец? Не провожать?
Ни веер твой, ни муфту подержать?
Иль должен я, подсторожив мгновенье,
Случайное ловить прикосновенье?
Неужто, дорогая, нам нельзя
Глазами впиться издали в глаза,
А проходя, украдкой стиснуть руки
В немом согласье, в краткой сладкой муке?
И вздохи под запретом! Как же быть:
Любить — и в то же время не любить?
Напрасны страхи, ангел мой прелестный,
Пойми ты: легче в синеве небесной
Певцов пернатых разглядеть следы
И проследить падение звезды,
Чем вызнать, как у нас произрастает
Любовь и что за ключ ее питает.
Поверь, не проще обнаружить нас,
Чем резвых фей в часы ночных проказ.
Мы слишком осторожны! В самом деле,
Уж лучше бы застали нас в постели.
204

LUTEA* АЛИСОН
Si sola es, nulla es**
Будь ты самой Дианой светлолицей,
Не век же вековать тебе девицей!
Затем ли розы на твоих щеках
Цветут, чтоб скоро обратиться в прах?
Уста как вишни спеют неужели
Затем, чтоб их глазами только ели?
Краса твоя и впрямь ласкает взгляд,
Но создана ты для иных услад.
Даров судьбы напрасно не расходуй,
Есть части, что даны тебе природой
Не для того, чтоб им дивился мир:
Обряды Гименея, брачный пир —
Их назначенье; спать одной негоже,
Ведь лишь вдвоем едины мы на ложе.
В пятнадцать лет невинность — тяжкий грех,
Ей на алтарь супружеских утех
Уж лучше лечь: в постель с законным мужем,
Хотя бы и с болваном неуклюжим.
Но долее хранить девичью честь —
Преступно, и клянусь, Венеры месть
Настигнет всех носительниц порока,
Что может род людской прервать до срока!
* Презренная, ничтожная (лат.).
** Если ты одна, ты никто (лат.).
205

ПЕСНЯ
Видали вы пушинку в вышине,
Что кружит невесомо?
Видали вы кораблик на волне,
Ветрами в даль несомый?
Видали вы, как плачет крокодил,
Как петли вьет лисица,
Как голубок, что милой изменил,
Порхает, легкокрыл,
И как павлин собой гордится?
Вот так она, вот так она
Коварна, ветрена, горда и неверна!
206

ПО СЛУЧАЮ ДУРНОЙ БОЛЕЗНИ Т. К.
Дружище Том! Я слышал, бедолага,
Что сквозь огонь твоя проходит влага:
Так две стихии в вечной их борьбе
Опять сошлись благодаря тебе.
С огнем же сим не заключить союза,
Ведь гонор у него, как у француза;
Его противник, тонкий ручеек,
Не промах тоже, коль пробиться смог.
Ему желаю силы и напора
И верю, злой огонь погаснет скоро:
Хоть нынче жжется он — что за нужда!
Всё вынесет текучая вода.
207

СВЕЧА
Сей нужный в доме атрибут
При свете редко достают.
Но стоит сумеркам сгуститься,
Спешит матрона иль девица
Извлечь его — и, тверд и прям,
Белеет он в руках у дам.
Засим его без промедленья
Вставляют ловко в углубленье,
Где он смягчится, опадет
И клейкой влагой изойдет.
208

СОЛДАТ
Вояка я, крещен в огне
И дрался честно на войне,
На чьей бы ни был стороне,
В чьем войске.
От чарки я не откажусь,
Кто носом в стол — а я держусь,
И с дамами я обхожусь
По-свойски.
До болтовни я не охоч,
Но вам, мадам, служить не прочь
Хоть ночь и день, хоть день и ночь
Исправно.
Пока полковники мудрят,
Я знай пускаю в цель снаряд,
И раз, и двадцать раз подряд —
Вот славно!

СИДНЕИ ГОДОЛЬФИН
(1610—1643)
Родился в январе 1610 года (запись о крещении 15 ян¬
варя) в поместье Годольфин-Холл близ Хелстона, в Кор¬
нуолле. Рано осиротел: мать умерла в 1612-м, отец— го¬
дом позже. Мальчика вырастил дядя, нанимавший для
него домашних учителей.
В 1623 году тринадцатилетний Годольфин публику¬
ет стихотворный отрывок собственного сочинения в
альманахе «Carolus Redux», изданном в честь возвраще¬
ния принца Уэльского из Испании.
В июне 1624 года он поступает в Эксетер-кол-
ледж Оксфордского университета, но в 1627 году остав¬
ляет учебу, не получив степени бакалавра. В 1627—
1628 годах предположительно изучает право в одном из
лондонских «судебных иннов». Тогда же он знакомится
с Беном Джонсоном и сближается с кружком лорда Фок-
ленда, собиравшимся в его поместье Грейт-Тыо. Позже
он подружился и с Саклингом, который прозвал его «ма¬
леньким Сидом» и уделил ему несколько строк в «Смот¬
ре поэтов». Годольфин и впрямь был маленького роста
и, по отзывам современников, застенчив и склонен к ме¬
ланхолии. Однако его любили и охотно принимали в са¬
мых разных компаниях.
В 1628 году Годольфин — член парламента от Хел¬
стона. В 1632 году он, как полагают биографы, побывал
в Дании с посольством, которое возглавлял Роберт Сид¬
ней, граф Лестерский.
210

В 1635 году замечательное стихотворение Годольфина
«Элегия Д. Д.» публикуется в книге сочинений Джона
Донна, изданной в годовщину его смерти. В 1638 году
сю стихотворение на смерть Бена Джонсона выходит в
составе мемориального тома «Jonsonus Viribius». В том
же году вышла книга псалмов в переводе Джорджа Сандза
со стихотворным предисловием Годольфина.
В 1640 году он представлял Хелстон в Коротком пар¬
ламенте, созванном в апреле, а в Долгом парламенте но¬
ябрьского созыва был одним из последних роялистов,
покинувших его в 1642-м.
С 1642 года «маленький Сид» сражается за короля в
Девоншире (под началом сэра Ральфа Хоптона), а также
собирает для него подкрепление в Корнуолле. Но 0 фев¬
раля 1643 года он погибает в схватке с войсками парла¬
мента под Чагфордом. Похоронен в ближайшей деревне
Оукемптон.
Стихи и песни Годольфина были собраны и изданы
значительно позже (отдельными книгами — в начале
XX века). Философ Томас Гоббс восхищался им как не¬
заурядной личностью. Историк и биограф Эдвард Гайд,
граф Кларендонский, ценил в нем остроту ума и широту
фантазии, «неведомо как умещавшейся в этом малень¬
ком теле». Он писал, в частности: «Человек... склонный
к одиночеству среди книг... такого нежного и хрупкого
склада, что небольшой дождик или ветер вынуждали его
отменить даже недалекую поездку, — он одним из пер¬
вых вступил в королевские войска... сносил неудобства
и тяготы зимних маршей с беспримерным мужеством и
погиб оттого, что слишком отважно преследовал непри¬
ятеля...»
В литературной «табели о рангах» Сиднеи Годоль-
фин числится среди minor poets —- второстепенных поэ¬
тов. Однако он обладает чистым и своеобразным голо¬
сом, и английский поэтический Олимп без него был бы
неполон.

ИЗ КНИГИ «СТИХОТВОРЕНИЯ»
(1931)
НЕ ПРИХОДИ В МОИ МЕЧТЫ...
Не приходи в мои мечты,
Дай сердцу краткий роздых:
Так высоко сияешь ты —
Мне вреден горний воздух.
Твой чистый лик в душе моей —
Как зеркало средь мрака,
Свои уродства всё ясней
Я вижу в нем однако.
Не лучше ль мне бежать от той,
Чье гордое светило
Красой своей и чистотой
Мой огонек затмило?
Но нет! Не зря моя душа
Лучом твоим согрета:
Она не стоит и гроша
Без твоего портрета.
Пусть умален и посрамлен —
Служил одной тебе я,
Мечты свои в костер любви
Подбрасывал, слабея.
Когда же выгорит дотла
Запас, что мною нажит,
Сосуд, где тень твоя жила,
Пусть на алтарь твой ляжет.
212

ГОСПОДЬ, КОГДА, ЗВЕЗДУ УЗРЕВ...
Господь, когда, звезду узрев,
Явились мудрецы в Твой хлев,
Туда ж, за ангелом, от стада
Шли пастухи взглянуть на чадо:
Волхвы — в премудрости, а те
В своей блаженны простоте.
Мудрец по звездам и планетам
Находит путь, ведомый светом,
Пастух же, трепетом объят,
Бредет в потемках наугад —
И все ж, коль сердце в нем правдиво,
Узрит обещанное диво.
Но что ученость без любви?
Мудрец, премудрости свои
Все перебрав, найдет под спудом
Всё тот же трепет перед чудом
И сладость изумленья: вот
Познанья истинного плод!
Мудрец по книге произносит
Молитвы, снисхожденья просит —
И он очищен от греха;
Мольбы и слезы пастуха
Еще верней дойдут до Бога,
Пусть красноречья в них не много.
Нет, страсть к Познанью -— не порок,
Когда предмет ее высок,
Но всех причин постичь причину
Нам не дано и не по чину,
Затем Создателю и мил,
Кто сам себя познать решил.
213

Когда мы в собственных напастях
Виним себя, забывши клясть их,
Когда в несчастий своем
Мы, плача, утешенья ждем,
Когда благодарим ликуя, —
Мы любим, знанья не взыскуя.
214

ИЗ КНИГИ «СТИХОТВОРЕНИЯ Дж. д.»
(1635)
ЭЛЕГИЯ Д. Д.
Год миновал с тех пор, как ты в могиле,
И время и природа притупили
Боль первых ран. Внезапная беда
Сердца сковала, словно корка льда, —
Чтоб растопить ее и вызвать слезы,
Нужны стихи: на то не станет прозы.
Стихи о сей горчайшей из потерь
В единый океан бегут теперь,
Что пресен без тебя, но станет солон,
Как только скорбной влаги будет полон.
Нам не к лицу своих стыдиться чувств —
Не сам ли ты, слуга святых искусств,
Возвысил нашу скорбь? ведь мы доселе
О славе да о младости скорбели:
За нами долг, так выплатим судьбе
Всё до слезы — сегодня, о тебе.
Ты слезы наши освятил и страхам
Дал новый смысл: на мир единым взмахом
Ты благочестья наложил печать,
Веселье от беспутства отличать
Ты нас учил, и всяк имевший ухо
Внимал речам, целительным для духа.
Хирург благословенный! Твой ланцет
Умел распутать лжи змеистый след,
Покровы рассекая слой за слоем,
Средь коих мы грешки свои покоим
И от себя же их таим подчас.
В своей душе ты находил для нас
Чуть видимую тень, когда не смели
В свои мы заглянуть глухие щели.
Такой ли ты достоин похвалы?
Увы, силенки музы столь малы —
215

Ей не вскарабкаться на эту гору,
И лучший здесь ходок признал бы скоро,
Что ты недостижим, невыразим
И все мы только поверху скользим.
Фантазия объять тебя не может:
Избыток совершенств ее стреножит,
Ей легче в пустоте вершить полет,
Она творит — рассудок познает.
Но и рассудок пред тобой ничтожен:
Бескрылому земной закон положен,
И с помощью весов своих да гирь
Он не измерит высь твою и ширь.
Где чудеса возьмет он для сравненья?
Нет меры для тебя, ни объяснепья.
Великий ум и дух! Мы и сейчас
Едва ли знаем, кем ты был для нас.

ВИЛЬЯМ КАРТРАЙТ
(1611—1643)
Поэт, драматург и священнослужитель; родился в
1611 году в городке Нортуэй (графство Глостершир).
Вскоре семья переезжает в Сайренсестер — по-видимо¬
му, из-за денежных затруднений: там отец Картрайта
держит трактир, а Вильям посещает местную школу.
В 1623 или 1624 году Картрайт был принят в Вест¬
минстерскую школу в Лондоне в качестве королевского
стипендиата. Предположительно в этот период на него
обратил внимание Бен Джонсон.
В 1628 году Вильям был выбран (т. е. прошел кон¬
курсный отбор как подающий большие надежды) в сту¬
денты оксфордского колледжа Крайст-Чёрч. В даль¬
нейшем вся его жизнь будет связана с Оксфордом.
В 1629 году он возглавил студенческий протест против
каких-то дисциплинарных ограничений в колледже.
В 1632 году получил степень бакалавра, в 1635-м — ма¬
гистра.
В том же году Картрайт впервые публикует свои сти¬
хи: книга Фрэнсиса Кинастона «Amorum Troili et Cressei-
dae» выходит с его поэтическим предисловием. При¬
мерно тогда же написаны его пьесы «Странствующая
дама» («The Lady-Errant») и «Таверна» («The Ordinary»).
В «Таверне», своей лучшей комедии, автор проявил себя
как достойный ученик Бена Джонсона; интересно, что
один из главных героев пьесы в перечне действую¬
щих лиц обозначен как a covetous knight — «скупой ры¬
217

царь». По предположению Г. Кружкова, высказанному
им в примечаниях к книге «Ностальгия обелисков»
(М., 2001), это словосочетание вполне мог взять на за¬
метку Пушкин (а затем таинственно сослаться на несу¬
ществующую английскую трагикомедию с таким назва¬
нием).
В августе 1636 года пьеса Картрайта «Царственный
раб» («The Royal Slave») была представлена студентами
Крайст-Чёрч для посетивших Оксфорд короля и короле¬
вы. Музыку к спектаклю написал известный композитор
Генри Лоз, к декорациям и световым эффектам прило¬
жил руку королевский архитектор Иниго Джонс — и, по
отзывам современников, «весь двор в один голос при¬
знал, что сей спектакль превзошел все зрелища подобно¬
го рода, какие им доводилось видеть».
В 1638 году Картрайт принял духовный сан и сде¬
лался, по словам историка и биографа Энтони Вуда, «са¬
мым красноречивым и пылким проповедником в уни¬
верситете». В том же году его поэма, посвященная Бену
Джонсону, вошла в состав «Jonsonus Viribius» — мемо¬
риального тома, изданного в годовщину смерти Джон¬
сона. В 1639 году выходит в свет пьеса «Царственный
раб» с подзаголовком «Трагикомедия, представленная
для Их Величеств короля и королевы студентами кол¬
леджа Крайст-Чёрч августа 30 дня, 1636».
В 1642 году Картрайт был назначен регентом хора
в соборе Солсбери, а также лектором по метафизике
(предмету, объединявшему основы философии и естест¬
вознания) в университете. Он входит в преподаватель¬
ский «Военный совет», сотрудничавший с представите¬
лями королевских вооруженных сил в городе Оксфорде.
За роялистские симпатии попадает в тюрьму, но вскоре
его выпускают — предположительно под залог или на
поруки.
По возвращении короля в Оксфорд после сражения
при Эджхилле (где 24 октября 1642 года королевские
войска одержали верх над парламентскими) Картрайт
произносит свою знаменитую Victory sermon — «побед¬
ную проповедь». В 1643 году он назначен в Оксфорде
218

ма должность Junior Proctor — заместителя проректора.
I lo 29 ноября 1643 года внезапно умирает от эпидемиче¬
ской лихорадки. Похоронен в северном приделе собора
Крайст-Чёрч.
Безвременную кончину Картрайта оплакивало мно¬
жество народу: студенты и преподаватели, прихожане и
итераторы. В день его похорон Карл I, находившийся
тогда в Оксфорде, на вопрос, почему он одет в черное,
ответил: «Ежели музы столько скорбят об утрате сына,
то стыдно было бы нам, утратив такого подданного, не
одеться в траур». Обри также упоминает, что король,
«будучи извещен о его (Картрайта. — М. Б.) смерти,
пролил слезу».
В 1651 году издатель Хэмфри Моузли выпустил кни¬
гу Картрайта «Комедии, трагикомедии, а также дру¬
гие стихотворные произведения». Книга вышла в свет с
рекордным числом хвалебных поэтических предисло¬
вий: 56! Современники высоко ценили творчество Карт¬
райта. Бен Джонсон (если верить Моузли) сказал о нем
как-то раз: «Мой сын Картрайт пишет, как настоящий
мужчина».
Картрайт и впрямь был одним из талантливейших
учеников Джонсона, но он оглядывался и на Донна. В его
стихах и песнях есть и свежесть взгляда, и уверенное
мастерство, и неожиданные метафоры, и разнообразие
гем; как и Геррик, он не брезгует «повседневностью».
Если бы не ранняя смерть, он, скорее всего, занял бы на
английском поэтическом Олимпе более почетное место;
но и теперь его стихи входят в большинство класси¬
ческих антологий и не оставляют читателя равнодуш¬
ным.

ИЗ КНИГИ «КОМЕДИИ, ТРАГИКОМЕДИИ,
А ТАКЖЕ СТИХОТВОРЕНИЯ»
(1651)
МИСТЕРУ В. Б.
В ЧЕСТЬ ПОЯВЛЕНИЯ НА СВЕТ
ЕГО ПЕРВЕНЦА
С вас сняли копию: она
До точки, говорят, верна.
Писец не допустил errati*
И пусть в уменьшенном формате
На свет явился свежий том,
Но всё, что мы находим в нем,
От буквицы до переплета, —
Весьма искусная работа.
О, сколь отрадно для отца
От няньки слышать: у мальца
Глаза, мол, ваши, рот и щеки,
И носик ваш, и лоб высокий,
Твердить за ней, что и жены
Черты в нем нежные видны,
И напевать, над люлькой стоя,
Пока он не заснет в покое.
Он и теперь, в пеленках, мил,
Когда же наберется сил
Для погремушек и лошадок —
По-новому вам станет сладок
Его певучий голосок,
Лепечущий за слогом слог,
Его запинки и осечки,
И сокращенные словечки,
Что лишь законник разберет, —
Родня же, знаю наперед,
Сей тарабарщины прелестной
* ошибки (лат.).
220

Как манны будет ждать небесной.
О колыбели! Сколько в них
Надежд заключено благих, —
Свои же пожеланья кратко
Я изложу лишь для порядка.
Пускай молитвам будет он
Не позже азбуки учен,
Пусть выпадут ему удачи,
Пусть не умнее, но богаче
Он будет, чем его отец, —
Притом не мот и не скупец.
Пусть обойдут его недуги,
Пусть в каждом обретенном друге
Он сердце верное найдет,
А не корысть и не расчет.
Да будут все его оковы
Легки, как сей свивальник новый,
Пусть от обид он и потерь
Не плачет горше, чем теперь.
Пусть век его, наполнен светом,
Продлится долго, но при этом,
Забыв младенчество как сон,
Второго пусть не знает он.
221

КРАСОТА И УПРЯМСТВО
Зачем твой сад, как грозный бастион,
Стенами крепостными обнесен?
Где видано, чтоб розы на припеке
От поцелуя воротили щеки?
Чтоб две лилеи, упираясь в грудь,
Садовника пытались оттолкнуть?
Чтоб грешника полдневное светило
От своего сиянья отлучило?
Чтоб воздух, ароматом напоен,
Не дал себя вдохнуть? Пускай дракон
Плоды хранит златые от покражи —
Двум яблокам твоим не нужно стражи.
Ужели остановишь ты родник,
Чтоб я к нему, возжаждав, не приник?
Природа к нам щедра: ее ли чадам
К запретам прибегать или преградам?
Хоть, правда, мало ценим мы подчас,
Что отдано без боя, без гримас
И губ надутых. Всех лобзаний слаще
Нам кажется тот поцелуй дрожащий,
Что вырван, выкраден в конце концов
Настырнейшим из молодых глупцов
У робкой девы, некогда надменной, —
Силком, сквозь слезы, как трофей военный.
Но это вздор! Быть может, в старину,
Чтоб амазонку обратить в жену
На брачном ложе, должен был заране
Муж одолеть ее на поле брани
И сам же в плен к ней сдаться, дабы впредь
На жен прельстительных уж не смотреть.
Твоя же красота столь безупречна —
Сам Купидон, что жертвы ищет вечно,
Тебя избрал: ступай же на алтарь
И покорись жрецу, как было встарь,
222

А коль со мной желаешь ты бороться —
Знай: нет без поражений полководца.
И кстати, по обычьям старины
На схватку шли борцы обнажены,
Натерты маслом, — так при чем тут платье?
Противник мой, приди в мои объятья!
223

ЖЕНЩИНЫ
Нам наши женщины всего дороже
На ложе брачном и на смертном ложе.
Их украшает свадебный наряд,
А после — только саван, говорят.
Две вещи в них нам, стало быть, отрадны:
Чуть вспыхнувший огонь — и пепел хладный.
224

ХЛОЕ, КОТОРАЯ СОКРУШАЛАСЬ,
ЧТО НЕДОСТАТОЧНО МОЛОДА ДЛЯ МЕНЯ
Ты хочешь, Хлоя, чтобы годы
Твои вдруг побежали вспять
Моим навстречу, точно воды,
Спеша сроднить нас и сравнять?
Зачем? Я в том не вижу смысла:
Как братья, схожи наши числа.
Мы рождены бываем дважды:
Когда впервые видим свет —
И в час, когда, исполнясь жажды,
Душа душе дает обет.
Мы полюбили: этот день я
Для нас считаю днем рожденья.
Любовь нам души обновила,
Иную жизнь вдохнула в нас:
Ее магическая сила
И старца молодит подчас,
А кто, как мы с тобою, молод —
Тех старческий не тронет холод.
Любовь архангельской трубою
Нас подняла из немоты:
Пред нею равные судьбою
Равны летами я и ты.
Не схожи, нет — единым целым
Мы сделались, душой и телом.
Где ты, где я, теперь едва ли
Поймешь в хитросплетеньях уз:
И слух, и взгляд — мы всё смешали!
Где чье касанье, запах, вкус?
Коль мы с тобой одно и то же —
Не я, но ты себя моложе.
ак. № 3507
225

ОТКАЗ ОТ ПЛАТОНИЧЕСКОЙ ЛЮБВИ
Ни слова больше о союзе душ,
О том бесплотном мире,
Где две идеи, как жена и муж,
Сливаются в эфире,
Где с духом дух, как с ветром ветерок,
Целуются и в том находят прок.
Любовь сию проверил на себе я —
Над плотью воспаря,
Я суть постиг, приблизился к идее
И рвался ввысь — но зря:
От сути съехал к плоти, а оттуда
Сорвавшись, докатился я до блуда.
А те, что о союзе душ твердят
И чистоте желаний,
Как будто бы постятся, но едят
Скоромное в чулане:
Любовь, бесспорно, души их свела,
Но души те облечены в тела!
И вправду жалок ищущий в эфире
Слиянья двух сердец,
Алхимику иль юному транжире
Подобен сей глупец:
Алхимик злата ждет, юнец наследства,
Получат оба — от чесотки средство.

Сэр ДЖОН ДЕНЕМ
(1615—1669)
Поэт и переводчик Джон Денем родился в Дублине.
I го отец с 1612 по 1616 год исполнял должность предсе¬
дателя отделения королевской скамьи Высокого суда в
Ирландии. Джон был единственным ребенком; его мать,
происходившая из семьи ирландского пэра, умерла в
1619 году. В 1617 году семья переехала в Англию, и ран¬
нее детство Денема прошло в поместье Эгем в графстве
Суррей; затем он учился в Лондоне.
В 1631 году Денем поступает в Оксфорд, в колледж
Святой Троицы. По свидетельствам современников (в
частности, известного историка и биографа Энтони
Вуда), он был чрезвычайно рассеянным и медлительным
юношей и думал больше о картах, чем об учебе. Степень
бакалавра он так и не получил и в июне 1634 года, рас¬
ставшись с университетом, женился на Анне Коттон.
В 1634—1636 годах Денем изучает право в Лин-
кольнз-Инне. Он буквально одержим карточной игрой,
по, чтобы успокоить отца, пишет небольшой прозаиче¬
ский трактат о вреде данного порока под названием
«Анатомия игры». Он также занимается переводом
па английский язык второй книги «Энеиды» Вергилия
(«героическими» двустишиями).
В 1638 году умирает его отец, и спустя недолгое
время Денем проигрывает почти все полученное наслед¬
ство. Он сдает экзамен на звание барристера и переезжа¬
ет в Эгем.
227

В 1641 году в театре «Блэкфрайерз» была поставлен;!
трагедия Денема «София», написанная белым стихом.
В том же году предположительно был закончен первым
вариант «топографической» поэмы «Куперз-Хилл». Эта
прославившая его работа переделывалась несколько раз,
а после казни короля Карла I претерпела радикальные
изменения. Именно поэма «Куперз-Хилл», по словам
выдающегося английского критика Сэмюеля Джонсона,
«возвела Денема в ранг оригинального поэта». Куперз-
Хилл — это холм неподалеку от Эгема, который автор
называет своим Парнасом: с него он озирает живопис¬
ные окрестности, в мыслях же воспаряет к небесам, до¬
сягает до Лондона, Виндзора и т. д., попутно рассуждая
о судьбах Англии и ее монархов.
Начинается гражданская война, и Денем, будучи
старшим шерифом (т. е. представителем королевской
власти) графства Суррей, сражается на стороне короля,
защищая замок Фарнем от войск парламента. Но про¬
держался он недолго и, сдавшись сэру Вильяму Уол¬
леру (полковнику, возглавлявшему осаду), был отправ¬
лен в Лондон, а вскоре, получив свободу, уехал в Окс¬
форд.
С именем Денема связана одна из красивейших «ка¬
валерских» легенд. Его земли были конфискованы пар¬
ламентом, и в 1644 году, когда они продавались и рас¬
пределялись между сторонниками Кромвеля, поместье
Эгем досталось поэту Джорджу Уидеру, воевавшему на
стороне парламента. Вскоре Уидер был взят в плен коро¬
левскими войсками, и Денем самолично просил Карла I
помиловать его, сказав будто бы, что покуда Уидер жив,
он, Денем, «еще не худший поэт в Англии». В те време¬
на удачная шутка порой спасала от смерти; Уидер дожил
почти до 80-ти лет. (Эту и другие истории из жизни Де¬
нема описывает и Обри: см. Приложение.)
В 1643—1647 годах Денем преданно служит «делу
короля» и собственно королевскому семейству: в част¬
ности, выполняет различные поручения изгнанных из
страны Генриетты-Марии и принца Уэльского. В этот
период умирает его первая жена.
228

В 1648—1652 годах Денем живет за границей, при
пюре будущего короля Карла II. Вернувшись в Англию,
и продолжает оказывать всяческую поддержку сторон-
шкам монархии.
После реставрации Стюартов в 1660 году Денем был
ознагражден за преданность. Карл II назначил его глав-
мм смотрителем строительных работ (прежде этот пост
анимал известный архитектор и художник Иниго
|,жонс). Может быть, поначалу сэр Джон и не слит¬
ом подходил для подобной должности, но через не-
огорое время у него появился помощник, архитектор
обора Святого Павла сэр Кристофер Рен. Кроме долж-
ости, Карл II пожаловал Денему земли, рыцарское
остоинство и другие почести. В 1661 году он стано-
ится членом парламента (и остается им до самой смер-
и), а в 1663-м — членом Королевского научного об-
юства.
В 1665 году сэр Джон, еще не старец, как изображает
)бри, но уже пятидесятилетний мужчина, женится на
3-летней (по другим источникам, 18-летней) красавице
1аргарет Брук. Вскоре леди Денем уступает домогатель-
гвам герцога Йоркского (будущего короля Якова II);
б их связи знает весь Лондон. Переживания ли тому ви-
ой, или (по некоторым источникам) травма головы, или
арез — но в 1666 году с Денемом случилось временное
омешательство, которое через несколько месяцев про¬
то.
В январе 1667 года супруга сэра Джона внезапно
мирает. Ходят слухи, что в ее чашку с шоколадом под-
ешали яд. Что до виновника, тут мнения разделились:
го подозревал герцогиню Йоркскую, кто герцога, а кто
самого Денема. При вскрытии яд не был обнаружен, но
пухи еще долго не рассеивались.
В 1668 году Денем выпустил книгу «Стихотворения
переводы, а также София».
Он умер 10 марта 1669 года и похоронен в Вестминс-
фском аббатстве, поблизости от памятника Чосеру.
Творчество Денема высоко ценили современники:
зк старшие (Роберт Геррик), так и младшие (Джон
229

Драйден, за «величие стиля»). В XVIII веке его превоз¬
носил, называя «одним из отцов английской поэзии»,
доктор Сэмюель Джонсон. В сегодняшней литературной
иерархии Джон Денем занимает весьма скромную пози¬
цию. Но его место в шеренге английских «поэтов-кава-
леров» навсегда осталось за ним.

из книги
«СТИХОТВОРЕНИЯ И ПЕРЕВОДЫ»
(1668)
СЭРУ РИЧАРДУ ФЭНШО
НА ЕГО ПЕРЕВОД ПЬЕСЫ «PASTOR FIDO»
У нас за переводы, как на грех,
Берутся те, кто пишет хуже всех.
Ты не таков, и труд сей благородный
Ты выбрал сам, по скромности природной.
Когда б не ты, был автор обречен
От неумелых рук терпеть урон.
Ты воскресил его, и тем по праву
Ты равную с творцом стяжаешь славу.
Коль меньше переводчик одарен,
Чем автор, -— не добьется толку он:
Ростки ума, что за морем сорвали,
На скудной почве примутся едва ли;
Их, чтоб они плодоносили впредь,
Живым дыханьем надобно согреть.
Ты не из тех, кто с голоса чужого
Твердит за строчкой строчку, слово в слово:
Вот рабский труд! От сих напрасных мук
Не мысль крылатая, не звонкий звук —
Одни слова, товар пустой и мелкий,
Плодятся, как базарные поделки.
Иной открыл ты в переводе путь:
Ты не слова передаешь, но суть,
Хранишь не мощи в опустевшем храме,
Но гения немеркнущее пламя.
Где обмелел стихов его поток ■—
Ты глубины ему добавить смог
И возместил с избытком все утраты,
В каких язык и время виноваты.
Оковы мнимой точности презрев,
Ты возродил ритмический напев,
231

И вновь исполнились упругой силы
Стихов оживших мускулы и жилы,
И собственный свой дух средь этих строк
Ты заточил, взыскателен и строг.
Будь имена другими и пейзажи,
На новый лад одеты персонажи —
Ты волен был сей труд назвать своим
И, как иные, похваляться им.
В портрете мастер повторит умело
Все черточки лица, изгибы тела,
Но позу, платье, жест иль поворот
Он написать по-своему дерзнет:
Художник — не бездушное зерцало,
Ему правдивость высшая пристала.
232

НА СМЕРТЬ АБРАХАМА КАУЛИ,
ПОХОРОНЕННОГО СРЕДИ ВЕЛИКИХ ПОЭТОВ
Нам Чосер возвестил рассвет:
Звездой на небосклон взошед,
Пронзил он тучи, что вначале
Наречье наше затемняли;
Но свет предутренний иссяк —
И снова нас окутал мрак.
Но вот лучом зари багряной
Явился Спенсер долгожданный.
Затем, затмив античный Рим,
Шекспир, и Джонсон вслед за ним,
И Флетчер — три посланца Феба
Сияньем озарили небо.
И все они, улегшись в ряд,
Вблизи монархов ныне спят,
И с их венцов листы сухие
Давно развеяли стихии.
Но проклят будь тот час и миг,
Когда цветок от бурь поник,
Что у Камен в саду священном
Средь лавров цвел, объятых тленом!
Других при жизни мир воспел,
А он расцвесть едва успел.
Шекспир и Флетчер от природы
Бурливы, как морские воды;
Бен Джонсон, Спенсер — две реки,
Что медленны и глубоки;
Но в Каули слились при встрече
И блеск ума, и плавность речи:
Чужих трудов постигнув суть,
Свой собственный обрел он путь.
Старинным он не льстился златом,
По римским кладовым богатым,
Как Бен, не рыскал, чтобы всласть
233

Из них риторики накрасть.
Его Гораций и Вергилий
Лишь к состязанью побудили,
И стих кроя на их фасон,
В их платье не рядился он.
Что Рим! Он Грецию восславил,
Руно златое нам доставил:
Язык, на коем пел Гомер,
Поэтам прочим не в пример,
Он знал, как свой. На свет сквозь тучи
Он словно лебедь взмыл могучий,
К Пиндару проложив нам путь:
Он тем же ветром полнил грудь,
Каким дышал, овеян славой,
Фиванский лебедь величавый.
Фантазия и здравый ум
Теснились в нем подобно двум
Титанам, но рассудок редко
Из виду выпускал соседку:
Так муж ревнивый бдит без сна,
Чья слишком хороша жена.
Был стих его английский звучен,
Струясь потоком вдоль излучин,
Но и латынь его текла
Столь полноводна и светла,
Что сам создатель Энеиды,
Не усмотревши в том обиды,
Творца чеканных этих строк
За равного признать бы мог.
И здесь моей бы смолкнуть музе —
Как вдруг в сияющем союзе
Их гении слетели к ней,
По виду братьев двух родней.
От них не отрывая взора
И вспоминая Пифагора
С его переселеньем душ,
Природу в них одну и ту ж,
Одну судьбу она узрела:
Летами, славой, жизнью целой
234

Друг другу так они под стать —
Ну где ж тут музе промолчать!
Мила задумчивость обоим:
Мы ею перечень откроем;
Их труд весом, но легок слог,
В нем за усладой скрыт урок,
И для обоих рос на пашне
Хлеб философии домашней.
Богам, титанам иль царям
Не воскуряли фимиам,
Но сами в небо воспаряли —
И тех сияньем озаряли.
Был суд их над собой суров,
Дела не посрамляли слов,
И добродетели в обоих
Цвели пышней, чем в их героях.
Был каждый из двоих любим
Владыкой щедрым и благим,
Но оба от толпы придворной
В глуши укрылись благотворной.
Не наплодивши чад земных,
Угасли оба, — но от них
Иные в мир явились чада:
Им цвесть, не ведая распада,
Живою вестью об отцах,
Нетленным лавром в их венцах.

РИЧАРД ЛАВЛЕЙС
(1618—1657/1658)
Поэт Ричард Лавлейс (в устаревшей русской транс¬
литерации Ловелас: это его имя дал в XVIII веке Сэмю¬
ель Ричардсон своему отрицательному герою, красавцу
и соблазнителю) родился в лондонском пригороде Ву¬
лидже (по другим источникам, в Голландии). Его отец,
сэр Вильям Лавлейс, происходил из старинного дворян¬
ского рода, владевшего землями в Кенте; он воевал в
Голландии под началом сэра Горация Вира и погиб в
1627 году в сражении при Ассене. Ричард был старшим
из нескольких детей. Специальным указом ему, как
сыну дворянина, погибшего на королевской службе,
было предоставлено место в известной лондонской шко¬
ле Чартерхаус.
В 1634 году Лавлейс поступает в Оксфордский уни¬
верситет (колледж Глостер-холл) в качестве gentleman
commoner, т. е. студента, вносящего плату за пансион и
пользующегося привилегиями. В университете о нем, по
словам Энтони Вуда, «отзывались как о самом любез¬
ном и прекрасном юноше, какого только можно вообра¬
зить»; говорилось также, что «природная скромность,
достоинство и обходительные манеры... делали его
предметом восхищения многих представительниц жен¬
ского пола».
В 1636 году в Оксфорде ставят комедию Лавлейса
«Школяр». В том же году, намного раньше положенного
срока, ему присваивают степень магистра искусств — по
236

ничной просьбе некой знатной дамы из свиты королевы
I енриетты-Марии.
В 1637 году Лавлейс получает степень магистра так¬
же и в Кембриджском университете, а через год впервые
публикует стихи: элегию в сборнике «Подношения окс¬
фордских муз светлейшей королеве Марии» («Musarum
Oxoniensis Charisteria Pro Serenissima Regina Maria»)
и стихотворное предисловие к переводам Энтони Ход¬
жеса.
В 1639 году Лавлейс принимает участие в военной
жспедиции против Шотландии: он — знаменосец в пол¬
ку лорда Горинга (будущего графа Нориджского и гене¬
рала роялистской армии). Вскоре после этого он пишет
трагедию «Солдат» (обе его пьесы утеряны) и предпо¬
ложительно знакомится с сэром Джоном Саклингом.
В 1640—1641 годах живет в Кенте, в своем поместье.
В апреле 1642 года Лавлейс вручает парламенту —
от имени короля — знаменитую Кентскую петицию с
требованием ограничить права милиции, восстановить
епископаты и разрешить англиканское богослужение.
Он знает, на что идет: предыдущую роялистскую пети¬
цию такого рода парламент отдал палачу, приказав
сжечь ее на площади. В результате Лавлейс попадает в
вестминстерскую тюрьму Гейтхаус, где и пишет свое,
ставшее впоследствии хрестоматийным, стихотворение
«К Алтее — из тюрьмы»: о том, что свобода — внутри
человека, а не снаружи. В тюрьме он проводит около
семи недель, но, выйдя на свободу, вынужден дать обе¬
щание Долгому парламенту не выезжать из Лондона без
разрешения спикера. Ограниченный в передвижении, он
поддерживает роялистов деньгами, лошадьми и оружи¬
ем.
В Лондоне Лавлейс общается с поэтами — Томасом
Кэрью, Джоном Саклингом, Эндрю Марвеллом, с ком¬
позитором Генри Лозом и др. Позже он присоединяется
к Карлу I в Оксфорде, где во время гражданской войны
находился королевский двор.
В 1642—1646 годах Лавлейс подолгу бывает в Гол¬
ландии, служа под началом лорда Горинга. В 1646 году,
237

когда войска парламента во главе с генералом Ферфак¬
сом взяли Оксфорд, он в очередной раз уезжает из Анг¬
лии и, предложив свою шпагу Людовику XIV, сражается
с испанцами на стороне французов. Лавлейс был ранен
под Дюнкерком, и до Англии дошли слухи, будто он
убит. Поверив слухам, его Лукаста — обрученная с ним
Люси Сашеверелл — вышла замуж за другого.
В октябре 1648 года возвратившегося в Англию Лав¬
лейса вновь заключают в тюрьму: по-видимому, парла¬
мент заподозрил, что он имеет отношение к беспоряд¬
кам в Кенте. На сей раз он проводит за решеткой более
пяти месяцев и успевает за это время подготовить к пе¬
чати свой стихотворный сборник «Лукаста». Книга вы¬
шла в 1649 году; вероятно, при этом имели место ка¬
кие-то осложнения с цензурой, на что намекает в своем
стихотворном предисловии к ней Эндрю Марвелл (см.
Комментарии).
К этому времени Лавлейс уже растратил все свое со¬
стояние: он всегда жил на широкую ногу, к тому же из¬
рядная доля его личных средств ушла на поддержку ко¬
роля и его сторонников. О последних годах жизни поэта
известно немного. По словам Энтони Вуда, он «впал в
меланхолию (которая со временем довела его до чахот¬
ки), ослабел духом и телом, жил на милостыню, одевал¬
ся в лохмотья (тогда как прежде, в расцвете славы, носил
наряды, шитые золотом и серебром) и ютился в темных
и грязных углах, подходящих разве для попрошаек или
самых бедных слуг».
Он умер в 1657 или 1658 году, совсем немного не до¬
тянув до Реставрации, предположительно в подвале од¬
ного из домов на улочке под названием Gunpowder Alley
(Пороховой тупик), что выходит на Флит-стрит. Похо¬
ронили его в церкви Сен-Брайдз.
Лавлейс, как и Саклинг, воплощает самый дух «кава¬
лерской» поэзии, ее искрометность и жизнелюбие. Но
палитра поэта этими красками не исчерпывается. Его
любовная лирика удивляет неожиданными, часто раз¬
вернутыми метафорами, а «эмблематические» стихотво¬
рения («Кузнечик», «Улитка», «Муравей» и др.) порой
238

глубоки и философичны. По крайней мере два его стихо-
I ворения — «К Алтее — из тюрьмы» и «Лукасте, уходя
па войну» — являются признанными шедеврами и вхо¬
дят не только в поэтические антологии, но и в школьные
хрестоматии. Простота и рыцарственность интонации, и
и особенности блистательная концовка, сделали «Лука-
ету» одним из самых цитируемых стихотворений в анг¬
лийской литературе. Ее пытаются пародировать, ее ис¬
пользуют для эпиграфов, по последней строке называют
романы и рассказы, и герои все новых фильмов и книг
(включая «Унесенных ветром» М. Митчелл) повторяют
своим возлюбленным, кто шутя, а кто и всерьез:
I could not love thee, dear, so much,
Loved I not honour more.

ИЗ КНИГ «ЛУКАСТА» (1649)
И «ЛУКАСТА.
ПОСМЕРТНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ»
(1659)
ЛУКАСТЕ, ОТПРАВЛЯЯСЬ ЗА МОРЕ
Песня
Будь мой отъезд и впрямь разлукой
Для нас и мукой
Для наших двух сердец —
Любви прилежный жрец,
Пускаясь в дальнюю дорогу,
Я всех богов призвал бы на подмогу.
Но ни морская глубина
Мне не страшна,
Ни Посейдона ярость,
И в штиль обвисший парус
Ни вздохом я не всколыхну:
Ведь ты со мной, плыву я иль тону.
Меж нами —- время и пространство,
Но постоянство,
Надежда и любовь
Соединяют вновь
С душою душу, и незримы,
Средь высших сфер, как ангелы, парим мы.
Так мы готовимся с тобой
К судьбе иной,
К той жизни бестелесной
В обители небесной,
Вдали от любопытных глаз,
Где мы беседуем уже сейчас.
240

ЛУКАСТЕ, УХОДЯ НА ВОЙНУ
Песня
Меня неверным не зови
За то, что тихий сад
Твоей доверчивой любви
Сменял на гром и ад.
Да, я отныне увлечен
Врагом, бегущим прочь,
Коня ласкаю и с мечом
Я коротаю ночь.
Я изменил? Что ж — так и есть
Но изменил любя:
Ведь если бы я предал честь,
Я предал бы тебя.
241

К АМАРАНТЕ,
ЧТОБЫ ОНА РАСПУСТИЛА ВОЛОСЫ
Песня
Амаранта, бога ради,
Полно мучить эти пряди!
Пусть они, как жадный взгляд,
По плечам твоим скользят.
Пусть в пахучей этой чаще
Ветерок замрет летящий,
Пусть играет, озорной,
Их сияющей волной.
В путанице превосходной
Вьется нитью путеводной
Каждый локон золотой,
Своевольный и густой.
Но зачем ты в шелк узорный
Прячешь свет их животворный,
Как в предутреннюю тень?
Прочь ее! Да будет день!
Вот он, солнца блеск огнистый:
В нашей рощице тенистой
Мы приляжем — и вдвоем
Вздохи пылкие сольем.
Долгой негой, влагой млечной
Мы затушим жар сердечный,
Ты глаза смежишь на миг —
Я слезинки выпью с них...
Так слезами счастье тщится
От кручины откупиться,
Или радость так горька,
Оттого что коротка.
242

ГРАЦИАНА ТАНЦУЕТ И ПОЕТ
Взгляни: как плавно и свободно,
Лицом и статью благородна,
По кругу движется она,
И как светил перемещенья,
Точны ее круговращенья,
И льется голос, как волна.
Преображен стопой богини,
Небесной твердью став отныне,
Мощеный возгордился пол:
Что потолок ему и крыша!
Ее шаги и пенье слыша,
Он все созвездья в ней обрел.
От каждого ее движенья
Пылал пожар воображенья
У старца в мыслях и юнца,
И жадных взглядов цепь живая
За ней влеклась не отставая,
И пол усеяли сердца.
Так танцевала Грациана,
Так мы вкусили первозданной
Музыки сфер, и в этот час,
Казалось, на небесном бале
Пред нами грации плясали
И Аполлон играл для нас.
243

РАЗЪЯСНЕНИЕ
Клятвопреступник я, мадам?
И лгун притом? Вот мило!
И впрямь в любви я клялся вам:
Вчера под вечер это было, —
С тех пор заря зарю сменила.
Я был вам верен до утра —
За что же мне проклятья?
А нынче мне к другим пора:
Ведь не могу их обделять я;
И вас иные ждут объятья.
Ваш русый локон тешит взгляд,
Для многих вы — богиня,
Но лён и смоль, как скрытый клад,
Меня притягивают ныне:
Я не одной молюсь святыне.
Над лугом покружу я всласть,
Переберу трофеи,
И разноцветьем утомясь,
Быть может, вам скажу, хмелея:
«Я ваш, мадам! Вы всех милее».
244

КУЗНЕЧИК. ОДА.
МОЕМУ БЛАГОРОДНОМУ ДРУГУ
МИСТЕРУ ЧАРЛЬЗУ КОТТОНУ
О ты, что кверху весело взмываешь,
Пригнув колосья за усы,
О ты, что всякий вечер пьян бываешь
Слезой небесной — капелькой росы!
Владелец крыльев, и упругих лапок,
И радостей воздушных и земных —
В пустой скорлупке ты ложишься набок
Для снов чудесных и хмельных.
А поутру не ты ли первый вскочишь,
Встречая золотой восход?
Ты веселишь сердца, поешь, стрекочешь
Все дни, все лето напролет.
Но бродит в поле серп и жатву правит:
Церере с Вакхом на покой пора,
Цветы в лугах морозы обезглавят,
Развеют лютые ветра.
И ты застынешь льдинкою зеленой,
Но вспомнив голос твой среди полей,
Мы в зимний холод, в дождь неугомонный
Бокалы вспеним веселей.
Мой несравненный Чарльз! У нас с тобою
В груди пылает дружбы летний зной,
И спорит он с холодною судьбою,
Как печь со стужей ледяной.
Пусть в очаге у нас двойное пламя
Не гаснет, как огонь священный встарь,
245

Чтоб сам Борей полночными крылами
Не затушил наш маленький алтарь.
Декабрь измокший, жалобно стеная,
Придет оплакивать свой трон,
Но в чашу побежит струя хмельная —
И вмиг развеселится он.
Ночь спустится — свечам велим гореть мы
В окне и рассекать густую тень,
Чтоб черный плащ слетел со старой ведьмы
И воцарился вечный день!
Каких еще сокровищ нам, дружище?
Казны, хвалы? Покой всего милей.
Кто не в ладу с самим собой — тот нищий,
А мы стократ богаче королей.
246

ЗАЗДРАВНАЯ ПЕСНЬ В ОСТРОГЕ
О братья, будем веселы!
Печали — те же кандалы,
А радость из тюремной мглы
На волю нас уносит.
Пусть души сбросят
Унынья непосильный груз:
Иль мало нам железных уз?
Давайте петь и плеском чаш
Счастливый славить жребий наш:
Рассудок усыплен, как страж,
Зато не дремлют глотки, —
Что нам колодки?
Мы в пляс пойдем средь бела дня,
Цепями весело звеня!
247

ВЕЕР ЛУКАСТЫ,
УКРАШЕННЫЙ ЗЕРКАЛЬЦЕМ
О глупый страус со змеиной шеей,
Громоздкий челн при куцых парусах,
Ты в трюме вез железные трофеи,
Был пойман и ощипан в пух и прах.
Но дважды выпало тебе родиться,
И ради услажденья дев и жен
Из жалкой твари стал ты райской птицей,
Рукою мастера преображен.
Лежит на перьях отблеск небывалый,
Как радуга, венчающая даль;
Сапфиры, аметисты и опалы
Оправлены в небесную эмаль.
Ты плечи овеваешь ей прилежно,
Когда же солнца ненасытный взор
Прильнет к лицу — ты заслоняешь нежно
Ее от жгучих стрел, что бьют в упор.
Но зеркальце, что вделано умело
В твой хрупкий щит, сверкнуло невпопад —
И в нем себя Лукаста вдруг узрела
И солнца посрамленного закат.
«О веер мой! о верный друг Лукасты, —
Рекла она, — приди ко мне на грудь:
Меня сегодня от пожара спас ты —
Дай на тебя прохладой мне подуть!
Пусть в зеркале, столь пышно оперенном,
Навек мои останутся черты,
И никогда в глаза другим влюбленным
Я не взгляну: мне нужен только ты».
248

Но старый друг вскричал: «Ужель теперь я
Навек забыт? О боги, как же так?
Она сменяла на стекло и перья
Мою любовь!» И боги дали знак.
Разбита драгоценная вещица,
Лукаста к Алексису мчит в слезах
И обещает больше не кичиться
И отражаться лишь в его глазах.
249

ЛУКАСТА ПЬЕТ ВОДЫ В ТАНБРИДЖЕ.
ОДА
Поток бурливый, счастлив будь:
Для мирных нет ты призван девой,
В блаженный край лежит твой путь —
В ее божественное чрево.
Тенями показных скорбей,
Слезой ли замутнен притворной —
Спеши очиститься скорей
В ее гортани животворной!
Сквозь жемчуга и розы рта
Скользнешь ты в жаркие глубины:
Алмазных капель чистота
Густые оттенит рубины.
Тебе случалось и цветы
Кропить росой в душистой чаще, —
Скажи, вдыхал ли прежде ты
Подобный аромат пьянящий?
И все ж остерегись, поток,
Спускаясь в дольние пределы:
Бывает Купидон жесток
К любовникам, что слишком смелы.
Ну вот! и ты кипишь, как я!
Бедняга лекарь сам недужен:
Не холодит твоя струя,
Но жжет... Кому теперь ты нужен?
А впрочем, на судьбу не злись,
Ведь все ступени совершенства
Прошел ты нынче, сверху вниз:
Рассудок, честь, любовь, блаженство.
250

МОЕМУ ДОСТОЙНЕЙШЕМУ ДРУГУ
МИСТЕРУ ПИТЕРУ ЛЕЛИ
ПО ПОВОДУ ВЕЛИКОЛЕПНОГО ПОРТРЕТА
ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА С ГЕРЦОГОМ ЙОРКСКИМ,
НАПИСАННОГО ИМ В ХЭМПТОН-КОРТЕ
Взгляните: что за горькое величье
Явил художник нам в его обличье!
Какой отвагой пред лицом тщеты
Сияет взгляд и дышат все черты!
В них есть и горделивое смиренье,
И скорби свет, и облачко презренья
Ко всем, кто с высоты наперебой
Глумится над поверженным судьбой.
О благородный взор! такому взору
Монархам для торжеств учиться впору.
Взгляните, вот орленок близ отца:
Лик солнечный не ослепит птенца,
Ему и тягостно, и в то же время
Отрадно, что несет он стойко бремя
И, как отец, глядит отважно вдаль
И делит с ним и гордость, и печаль.
Ты так их написал, мой славный Лели,
Как будто обе царственных модели
Твоей рукой творили свой портрет
И их глазами ты смотрел на свет.
Холсты, как книги, прежде можно было
Прочесть: рука мужская — значит, сила,
А женская — считай, наоборот;
Злодей обычно был чернобород,
Белели жемчуга, рубины рдели
Цветными кляксами... Лишь ты, мой Лели,
Рисуя те же вещи, новый путь
Открыл, за символом увидев суть.
Ты научить сумел тела и лица
Без слез и жестов горевать и злиться,
И мастерством, что прочим не дано,
Ты душу перенес на полотно.
251

ПЕРЧАТКА ЭЛИНДЫ
О белый пятибашенный дворец,
Ответь мне — где хозяйка зданья?
Отправилась на лов сердец?
А бедный фермер с ежедневной данью
Явился к ней и даром ждет свиданья.
Но не грусти, покинутый чертог:
Твоя лилейная жилица
Придет домой, ведь кто еще бы мог
В твоих покоях узких поселиться:
Скользнуть — и как зверек с тобою слиться?
Так соизволь же дань мою принять,
И пусть хозяйка не серчает:
Вот поцелуи — ровно пять!
Ведь и слуге, что нот не различает,
Футляр от нежной лютни поручают.
252

К АЛТЕЕ — ИЗ ТЮРЬМЫ
Когда в узилище ко мне
Летит Эрот шальной
И возникает в тишине
Алтея предо мной,
Когда в душистых волосах
Тону средь бела дня —
Какие боги в небесах
Свободнее меня?
Когда, заслышав плеск и звон,
Я уношусь на пир,
Где Темзою не осквернен
Веселья эликсир,
Где льется пламенный рубин,
Печали прочь гоня, —
Какие рыбы средь глубин
Свободнее меня?
Когда, как песенка щегла,
Презревшего тюрьму,
Из уст моих летит хвала
Монарху моему:
О том, как длань его щедра,
Тверда его броня, —
Какие над землей ветра
Свободнее меня?
Уму и сердцу не страшна
Решетка на окне:
И в клетке мысль моя вольна,
Любовь моя — при мне,
Ей нипочем любой засов,
Любая западня...
Лишь ангелы средь облаков
Свободнее меня!
253

ЛУКАСТА ПРЕОБРАЖАЕТ МИР
Эпод
Был вздох ее подобен стуже,
Что реки серебрит и лужи:
Один лишь вздох — и день погас,
Повсюду снег и льдины,
И стынет в жилах кровь у нас,
Преобразясь в рубины,
И только восхищенья пыл
В сердцах влюбленных не остыл.
Когда же вздумалось Лукасте
Льды растопить в горниле страсти,
Метнула молнию она
И мир испепелила:
Земля до праха сожжена,
Огнем горит светило, —
Лишь нашу кровь не растопил
Ее очей разящий пыл.
Напрасно горькими слезами
Она унять пыталась пламя;
Но только дрогнул нежный рот
В божественной улыбке —
Пожар потух, растаял лед,
Забыты все ошибки,
И встала новая заря,
Мир возрожденный озаря.
254

LA BELLA BONA ROBA
Я не любитель маленьких худышек:
Пускай они проворнее мартышек,
Не радует меня костей излишек.
Уж коли есть внутри у ней скелет,
Пусть будет он в тугую плоть одет
И в бархат кожи, нежной как рассвет.
И тощая девица недурна ведь:
С ней можно собственный скелет подправить
Изъятое ребро на место вставить,
Но жаль мне ловчего, что по меже
Гнал псов, добычу предвкушал уже,
А получил мослы при дележе.
Когда займешься вновь стрельбой своей,
Амур, в оленей тощих зря не бей:
Мне подстрели косулю пожирней!
Красивая потаскушка (шпал.).

ВЛЮБЛЕННЫЙ, НЕ КИЧИСЬ НАРЯДОМ...
Песня
Влюбленный, не кичись нарядом:
Шелк этот спряден шелкопрядом.
Что проку взор возлюбленной ловить,
Как муху, в сеть? Твоя порвется нить,
Пусть ты и сам попался ране
В ловушку из прозрачной ткани.
Порой, хоть у любви открыта грудь,
Ее броню и копьям не проткнуть.
Вглядись к ней в душу: вот зерцало,
Что кривды отродясь не знало, —
И ты, покрасовавшись перед ним,
Шелкам узнаешь цену и портным,
Поняв, что пышности наряда
Лишь дурочка бывает рада,
А если блеск ума ей свыше дан —
На что ей золоченый истукан?
256

МУФТА
Не для того, чтоб избежать греха,
Ты длани белоснежные в меха
Закутала благочестиво, —
О нет! Грешно и неучтиво
Скрывать от всех два этих нежных дива.
И не от холода ты прячешь их,
И дважды пять монахинь молодых
Едва ль успели провиниться
Столь тяжко, чтобы власяница
Ждала их — или общая темница.
Ты не герой, что носит шкуру льва
Иль тигра на груди, из хвастовства
Или врагам на устрашенье:
Едва ль такое украшенье
Любовника ввело бы в искушенье.
Но так уж повелось, что всякий зверь
Сам шкуру снять готов с себя, поверь,
Лукасте угодить мечтая, —
И вот, со светом тьму сплетая,
Здесь обнимает соболь горностая.
А впрочем, свой наряд и этот мех
Сияющий — прибереги для тех,
Кто, повздыхав, проходит мимо,
Меня ж влечет, как пилигрима,
Иная муфта, что для них незрима.
9 Зак. № 3507
257

МУРАВЕЙ
Трудяга муравей, повремени!
Ты сам — погонщик свой и конь с тележкой:
Здесь, под листком, в густой его тени
Передохни хоть малость и помешкай.
Сбрось это зернышко с усталых плеч —
Легко ль в амбар двойную ношу влечь?
Оставь свою суровость, что повсюду
У нас теперь возведена в закон:
Хоть сам Катон не предавался блуду,
На пляски дев нагих взирал и он.
Смени и ты гримасу на улыбку
И нищего сверчка послушай скрипку.
На желтый лес, на жухлые поля
Лукаста взор свой обратила ныне,
Листве и травам зеленеть веля,
А нам — плясать! Лишь ты в своей гордыне
Один не празднуешь конца страды
И час потехи тратишь на труды.
Угрюмый стоик! Век брести за плугом,
Возы влачить по тропам чуть дыша,
Копить усердно, жертвовать досугом —
И не спустить на прихоть ни гроша?
Не сбросить бремя, не ослабить путы,
Из жизни целой — не прожить минуты?
Взгляни туда — вон два твоих врага
На жалкого уставились воришку:
Мадам Сорока и ее слуга,
Сердитый Грач, спешат к тебе вприпрыжку,
И сам ты, и добытое зерно —
Всё в закрома чужие сметено.
258

Так все мы в установленные сроки
Сойдем во тьму — и мот, и скопидом:
Зерно в тебе, мураш, а ты в сороке,
Та в ястребе, и в чреве всё земном.
Мы тратим силы, пашню засевая,
Но всем ветрам открыта кладовая.
259

УЛИТКА
Образчик мудрости несложной,
Сама себе приют надежный,
Улитка! научи меня
Спешить, спокойствие храня.
Евклида в сжатом изложенье
Передают твои движенья:
Вот предо мною точка — вдруг
Она описывает круг,
Вот контур плавного овала,
Квадрат и ромб нарисовала,
Вот провела диагональ,
Прямую линию, спираль...
Еще до солнца из темницы
Выходишь ты, как луч денницы,
Покинув хладную постель,
Как Феб — морскую колыбель.
Твои серебряные рожки
Мерцают ночью на дорожке
Пред тем, как медленно взойдет
Двурогий месяц в небосвод.
Кто ты такая и откуда,
Творенья тайная причуда?
Праматерь всех существ иных,
Воздушных, водных и земных, —
Тебя чурается Природа:
Твой способ продолженья рода
Ей страшен. Ты себе самой —
Дитя и мать, и муж с женой,
Зародыш собственного чрева
И старая горбунья-дева.
Когда спокойно всё вокруг,
Ты из себя выходишь вдруг,
Но чуть кусты зашелестели —
Скрываешься в своем же теле,
260

В живом жилище роговом,
В прохладном склепе родовом.
Продолжим. Уподобить впору
Тебя разумному сеньору,
Что коротает дни свои
Без лишних трат, в кругу семьи
И в стенах замка, а к знакомым
Коль наезжает, то всем домом:
Так скифы, собираясь в бой,
Везли свой город за собой.
Когда по веткам в день дождливый
Вершишь свой путь неторопливый,
Ты тянешь нити серебра
Из влажной глубины нутра
И оставляешь светлый след —
Как будто лес парчой одет.
Ты храма древнего служитель
Или монах, последний житель
Монастыря, и жребий твой —
Кружить по стрелке часовой
Под сводом здания сырого,
Жевать салат, постясь сурово,
Да четки слез низать тайком,
Прикрывшись серым клобуком.
Настанет срок — ив келье тесной
Ты погрузишься в сон чудесный:
Природа, мудрый чародей,
Тебя растопит в тигле дней,
Ты растечешься, растворишься
И постепенно испаришься,
Как бестелесная вода
Или упавшая звезда.
261

РАСПУТНАЯ САРАБАНДА
Поближе, дорогая,
Придвинься — и вдвоем,
Двойным огнем пылая,
Свой танец мы начнем.
Один огонь текучий,
Другой — сухой и жгучий:
Так херес и любовь
Нам зажигают кровь.
А коль меж двух огней нам
Вдруг станет горячо,
Пожар зальем рейнвейном
И кое-чем еще:
Горячку ведь недаром
Молочным лечат взваром, —
Мы молоком любви
Потушим жар в крови.
Любовь не привечала
Меня с моим дружком:
Не рейнским угощала —
Похлебкой да пивком.
Но славен тот, кто щедро
Своих подвалов недра,
Как истый доброхот,
Пред гостем распахнет!
Взгляни-ка: мир, как спьяну,
Кренясь, валится с ног —
Иль получил он рану
В ночи кинжалом в бок?
А мы свою мадеру
Пьем, соблюдая меру,
И греет нам постель
Любви сладчайший хмель.
262

Но в чарках не водица,
И ты пьяна, мой свет:
В глазах твоих двоится,
В ногах опоры нет...
Вот рай, могу сказать я, —
Вино, твои объятья,
И сняты гроздья с лоз,
И дурень, кто тверез!
Честь, исполин суровый,
Не страшен нам теперь:
К чему стеречь засовы,
Когда открыта дверь?
Другим — казна и слава
Иль ратная забава,
А мне любовь нужна
И вдоволь к ней вина!
263

ЛЮБОВЬ В ЗОЛОТОМ ВЕКЕ.
СТИХИ ДЛЯ КЛОРИС
Как просто было все вначале,
Когда слова любви звучали
На древнеиудейский лад!
Но где теперь Адам и Ева?
Строку мы начинаем слева,
И вечной спешкой мир объят.
Подумай, Клорис, что за диво:
У них и лесть была правдива
И цели достигала вмиг.
Во всех сердцах царило лето,
И ни отказа, ни запрета
Еще не ведал их язык.
В те времена любовь хмельная
Бродила всюду, пожиная
То вишни губ, то розы щек,
И девы падали, как сливы,
В траву, и путник терпеливый
Любой полакомиться мог.
Сочились гроздья соком пьяным,
А груди — млеком первозданным,
И всякий мог к сосцу припасть,
Оливки маслом, солнце жаром
И чресла брызжущим нектаром
Всех жаждущих питали всласть.
В душистых ягодах полянка
Была им скатерть-самобранка,
Дворцовый свод — из гибких лоз,
И дева каждая принцессой
Казалась под густой завесой
Своих распущенных волос.
264

Обеты там хранили свято,
Расчет коварный, призрак злата
Встать меж влюбленными не смел:
Лобзаньями скреплялись клятвы
До праздника любовной жатвы —
Сиянья душ в слиянье тел.
Обиды, слезы и печали
Их чистых ласк не омрачали,
И горечь не касалась уст,
И пировало обонянье,
И взор, и слух, и осязанье —
Все пять неискушенных чувств.
Их не смущала плоть нагая
И нищета: греха не зная,
Они резвились среди кущ
И засыпали сном невинных
На травяных своих перинах,
Обвив друг дружку, словно плющ.
Был человек в тот век блаженный,
Как ангел в оболочке тленной,
И в срок, не сетуя ничуть,
Покров он сбрасывал телесный,
Купался в синеве небесной
И уплывал за Млечный Путь.
А мы? Ответив мне отказом,
Ты мучишь нас обоих разом,
Я ж, о несбывшемся скорбя,
В горячке стариною брежу,
Мечту свою в объятьях нежу
И утешаю сам себя.
265

ДАМЕ, ОЖИДАЮЩЕЙ РЕБЕНКА
И ПОПРОСИВШЕЙ У ПОЭТА
СТАРУЮ РУБАШКУ
На что вам эти старые доспехи,
Мадам? Ведь тут прореха на прорехе.
Такой свивальник, словно флаг с войны,
Дитяти страшные навеет сны.
Наследнику скорее бы пристало
Из прядей материнских покрывало,
А я — простите вашего слугу —
Лишь разве шкуру снять с себя могу,
Да только жаль младенчика: негоже
Страдать ему в дубленой этой коже.
Но раз уж принято к родинам слать
Белье, и просит будущая мать, —
Я девять белошвей, с кем знался прежде,
К себе созвал, на помощь их в надежде.
Но лишь одна была со мной мила
И мне для вас передник свой дала:
Из мягкой ткани он, отделан тонко,
Мадам, взгляните — вот сия пеленка.
266

ДУЭЛЬ
Стучался в грудь мою Амур хмельной,
Но не застал: я был в отлучке.
Однако Ухо, верный стражник мой,
Не избежал от гостя взбучки.
Он выбил окна, юный сей вандал,
Влез в дом и сердце у меня украл.
Едва узревши эти разрушенья,
Я слугам учинил допрос,
И друг мой Честь, кипя от возмущснья,
Обидчику мой вызов снес.
«Коль так, — ответил тот, смеясь лукаво,
Оружье выбрать я имею право».
Засим два дротика одной длины
И одинаковых по виду
Для смотра были мне поднесены, —
Я лишь кивнул, тая обиду.
Меня он в рощу матушки своей
Привел под воркованье голубей.
Там оба мы с ним донага разделись,
И первым был его черед:
Меня он в печень поразил, прицелясь,
Когда же свой занес я дрот —
Над головою вспыхнул он пожаром
И вмиг исчез, чужим послушный чарам.
Вот вам любовь! Поддавшись на обман,
Мы все воюем с ветряками,
Как Дон Кихот, — и, ослабев от ран,
Себя же бьем ее руками.
Лишь одного боится Купидон:
Над ним посмейтесь -— и заплачет ом.
267

ПЕСНЯ С ЧУЖОГО ГОЛОСА
Наконец-то свершилось!
Государство лишилось
Головы — а на что голова нам?
Потеснили аббатов,
Припугнули прелатов —
Поделом этим римским болванам!
Их Тарквиний — мертвец,
И пустует дворец,
Наконец
Нам послушны и войско, и суд.
Выходите смелей
И вопите дружней:
«Всех сильней
Несравненный наш Оливер Брут!»
Нет преград нашей силе:
Солнце мы погасили,
А луну отогнали как муху,
Руки-ноги у власти,
Да и прочие части
Отрубили — осталось лишь брюхо.
Нынче наша взяла,
Делу Общин — хвала,
Правь, метла,
Там, где рыцарский правил закон!
Что нам их honi so it?
Все гербы — на дрова,
Чернь жива,
А Георгия слопал дракон.

АБРАХАМ КАУЛИ
(1618—1667)
Поэт, драматург и эссеист Абрахам Каули (таково
эадиционное произношение, правильнее — Кули) ро¬
ился в Лондоне. Был седьмым сыном торговца писче-
умажными товарами (отец умер еще до его рождения),
огда мальчику было лет десять, ему попала в руки
оэма Эдмунда Спенсера «Королева фей», от которой
н, по его собственному признанию, «пришел в неопи-
/емый восторг» и твердо решил сделаться поэтом.
В 1629 году юный Абрахам — королевский стипенди-
г в Вестминстерской школе, а в 1633-м в пятнадцать лет уже
убликует сборник из трех поэм и нескольких стихотво-
^ний «Цветы поэзии» («Poetical Blossoms»), выдержав-
шй еще два расширенных издания в 1636 и 1637 годах.
В 1637 году Каули принят в колледж Святой Троицы
ембриджского университета; в 1639-м ему присвое-
з степень бакалавра. В 1638 году выходит в свет его
ьеса-пастораль «Загадка любви», а также «Naufragium
>culare» (букв. «Потешное кораблекрушение») — коме-
ля на латыни, поставленная в Кембридже в том
е году. В университете Каули сдружился с Ричардом
рэшо, впоследствии известным поэтом, и Вильямом
арви, двоюродным братом Генри Джермина, будущего
>афа Сент-Олбанса и секретаря королевы Генриет-
л-Марии. Там же он начинает «Давидиаду», поэтиче-
сую эпопею на ветхозаветный сюжет (но охладевает к
гй после четвертой песни), и пишет сатирическую ко¬
269

медию «Попечитель» («The Guardian»), высмеивающую
пуритан и представленную в честь приезда в Кембридж
принца Уэльского. Позже комедия была переработана и
получила название «Щеголь с Колмен-стрит» («The Cut¬
ter of Coleman Street»).
В 1642 году Каули получает степень магистра, но че¬
рез год, уже будучи членом совета колледжа, вынужден
покинуть университет по распоряжению парламента. Он
перебирается в роялистский Оксфорд и, поселившись
при колледже Святого Иоанна, сходится с кружком лор¬
да Фокленда. Летом 1643 года Каули начинает большую
поэму «Гражданская война», но оставляет эту работу по¬
сле первого же сражения под Ньюбери (20 сентября
1643 года), очевидно, убедившись, что события развива¬
ются не по задуманному им сюжету.
Он уезжает во Францию. С 1646 года живет и работа¬
ет у Генри Джермина, личного секретаря переехавшей в
Париж в 1644 году королевы Генриетты-Марии; в тече¬
ние нескольких лет исполняет различные дипломатиче¬
ские поручения и ведет шифрованную переписку Ее Ве¬
личества с оставшимся в Англии супругом, а после его
казни — с герцогом Йоркским. В Париже он, вероятно,
встречается с философом Томасом Гоббсом, чьи воззре¬
ния оказали на него значительное влияние, и близко схо¬
дится с писателем, автором знаменитых дневников Джо¬
ном Ивлином, а также с поэтом Эдмундом Уоллером,
возможно, вдохновившим его на некоторое соперниче¬
ство в области любовной лирики. Каули, прежде видев¬
ший себя «на службе муз отважным Ганнибалом», пре¬
ображается в «Колумба любви» и выпускает в 1647 году
сборник стихотворений под названием «Возлюбленная»
(«The Mistress»). В нем явственно слышны отголоски
Джона Донна и «метафизиков»; известнейший англий¬
ский критик XVIII века Сэмюель Джонсон, правда, на¬
ходит, что по сравнению с «метафизиками» у Каули
«больше музыки», но порицает его любовную лирику за
чрезмерную «умственность» и даже высказывает язви¬
тельное предположение, что автор «знал противополож¬
ный пол лишь понаслышке».
270

В 1646—1654 годах Каули несколько раз приезжает
в Англию с тайными поручениями от Генриетты-Марии:
например, в 1651 году он едет на остров Джерси, кото¬
рый тогда еще удерживали роялисты, чтобы продать
оставшиеся там земли короны и собрать денег для авгу¬
стейших изгнанников (Гайд, будущий лорд-канцлер, по¬
лагал, что комиссионные, полученные при этом Каули,
были непомерно велики).
В 1654 году Каули с разрешения Кромвеля возвра¬
щается в Англию, чтобы изучать медицину; однако те¬
перь и роялисты и парламент подозревают в нем двой¬
ного агента. Через год его арестовали по обвинению в
подготовке заговора против Кромвеля, но вскоре выпус¬
тили: его друг, доктор Скарборо, внес за него 1000 фун¬
тов залога и поручился за его благонадежность. В тюрь¬
ме Каули, как и Лавлейс, готовил к печати свои стихи,
но заключение так на него подействовало, что он снаб¬
дил их предисловием, в котором фактически отрекался
от роялистских убеждений. К тому же в книгу «Стихо¬
творения», вышедшую в 1656 году, была включена ода
«Брут», оправдывающая и даже воспевающая цареубий¬
ство.
В 1657 году Каули получает в Оксфорде степень док¬
тора медицины, хотя никаких свидетельств о том, что он
когда-либо занимался врачебной практикой, не оста¬
лось. В этот период его поддерживают некоторые влия¬
тельные друзья, в особенности горячий поклонник его
поэзии герцог Бекингемский.
В конце 1659 года, когда стало ясно, что Карл II
вскоре вернется на трон, Каули, пытаясь снять с себя
подозрения, вызванные последней публикацией, напи¬
сал длинное письмо графу Ормонду, находившемуся в
Брюсселе с будущим королем. Карл II не оказал ему пря¬
мой поддержки, однако распорядился, чтобы колледж
Святой Троицы вернул Каули членство в совете; кроме
того, ему было позволено возобновить службу у Генри
Джермина. Он не получил обещанной Карлом I синеку¬
ры — должности управляющего королевской больницей
для бедных «Савой», зато стал компаньоном Давенанта
271

во вновь открытом театре, где с успехом шли две его
пьесы; наконец в 1662 году Генриетта-Мария пожалова¬
ла ему земельный надел.
В 1660 году Каули пишет «Оду в честь благословен¬
ной Реставрации», а через год публикует «Рассуждения
очевидца касательно правления Оливера Кромвеля» и
«Предложение о распространении экспериментальной
философии». В 1663 году выходят «Стихотворения, на¬
писанные по разным поводам», одно из них посвящено
Королевскому научному обществу, среди основателей
которого у Каули немало друзей. Он также принимает
участие в разработке плана по упорядочению английско¬
го языка.
В 1663—1665 годах Каули живет в Кенте, затем пе¬
реезжает в свою усадьбу в Чертей, где изучает ботанику
и с удовольствием занимается садоводством. В 1667 го¬
ду он умирает, предположительно от простуды. Его по¬
хоронили в Вестминстерском аббатстве рядом с Чосером
и Спенсером. Похороны Каули (чрезвычайно пышные),
а также некоторые истории из его жизни, описывает
Джон Обри (см. Приложение).
Случай Каули уникален. Еще при жизни он считался
величайшим поэтом своего времени, его посмертные
«Сочинения» (включавшие и несколько интереснейших
прозаических эссе) выдержали 15 изданий за 50 лет, но
уже в 30-е годы XVIII века поэт Александр Поуп вос¬
кликнул: «Кто нынче Каули читает?!» Доктор Сэмюель
Джонсон справедливо полагал, что стихи Каули сперва
«слишком превозносили», а затем ими «слишком пре¬
небрегали». Настало время «золотой середины». И если
отдельный томик Каули сегодня сыщется далеко не во
всяком английском доме, то лучшие его стихотворе¬
ния — музыкальные, с причудливой строфикой — не¬
изменно входят во все антологии классической англий¬
ской поэзии.

ИЗ КНИГИ «СОЧИНЕНИЯ МИСТЕРА
АБРАХАМА КАУЛИ»
(1668)
ДЕВИЗ
Tentata via est, etc *
Как стать мне знаменитым? Боже правый,
Неужто я умру без славы,
Как скот или мужик покину свет —
И ни элегии вослед?
Тот славен предками, а та супругом,
Хоть им дано не по заслугам,
А чем тяжеле злато на весах,
Тем выше слава в небесах.
Сияющим любимцам Провиденья
Сей блеск положен от рожденья,
Я — просто камень: чтоб алмазом стать,
Учиться должен я блистать.
Итак, вперед, унявши нетерпенье:
Там славы раздается пенье,
Как трубы ангелов, чей грозный зов
Встать побуждает мертвецов.
На службе муз отважным Ганнибалом
Пройду по горным перевалам,
Топча тщеславья пышные кусты,
Ловушки цепкой суеты.
Мечты о почестях, казне, поместьях —
Прочь! Я с дороги должен сместь их.
И ты, Амур, мучитель мой, прости —
Ты лишь помеха на пути.
Но вы, о книги, мне нужны в дороге,
От вас одних я жду подмоги.
Скорей сюда, великий Стагирит!
Твой факел путь мне озарит.
* Неторным путем... (лат.).
273

Ты всех мудрей: питомец твой надменный
Владел землей, но ты — Вселенной.
Сюда, красноречивый Цицерон!
Ты — римской славы бастион,
С тобою только тот сравниться сможет,
Кто гимн тебе всех краше сложит.
Сюда, Вергилий, Феба старший жрец,
Умов глашатай и сердец!
Из хаоса поэзии незрелой
Взрастил ты сад рукой умелой.
О дайте мне совет или наказ —
Как мне похожим стать на вас?
Но на вершине блещущей все трое
Сидите молча вы в покое
И ждете, озирая свысока
Нас, путников, — и облака.
274

ЖЕЛАНИЕ
Ну что ж, теперь я вижу ясно:
В мир суеты стремился я напрасно.
Земных соблазнов сколь ни сладок мед —
И он оскомину набьет.
Ужели должен я томиться
В гигантском улье, где жужжат,
Злословят, жалят наугад, —
Нет, я не твой, столица!
Ах, мне бы деревенский дом,
Пусть маленький, да сад большой при нем,
Друзей да книг, уму и сердцу милых,
Чтоб открывал я и ценил их;
Еще подругу: пусть она
Других затмит не красотою,
Но ангельскою добротою,
И будет мне верна.
О скоро ль в зеркале прибрежном
Я вновь себя увижу безмятежным?
О скоро ли, от счастья замерев,
Взойду один под сень дерев?
Вот средоточье наслаждений,
Безгрешной роскоши исток,
Казна, что начеканил впрок
Природы щедрый гений!
Гордыня, честолюбье, власть?
Сюда и весть о них не донеслась!
Здесь пересуды — лишь ветрам потеха,
А льстить умеет только эхо.
Сюда, в долины и леса,
Не в города, — спускались боги:
Отсюда, стало быть, дороги
Ведут на небеса.
275

Каким предамся я усладам,
Покуда не умру с любимой рядом,
Не ведав одиночества в глуши,
С избранницей моей души!
Но счастьем лучше не хвалиться,
Не то завистники толпой
Примчатся — и сама собой
Здесь вырастет столица.
276

ВЕСНА
Тебя здесь нет — и все же, как ни странно,
Деревья зеленеют, и поляна
В цветах, и птичий хор не смолк,
Но, стоголосый, в гуще сада
Гремит себе, не взявши в толк,
Что нет тебя и петь не надо.
Раскрылась роза: честно говоря,
Она была прекрасна, как заря.
Тебя здесь нет! Зачем не меркнут краски
И мотыльков не затихают пляски?
Когда бы прошлую весну,
Проснувшись, помнили листочки,
Мечтая вновь тебя одну
Приветствовать из каждой почки, —
Сейчас бы все они, уставши ждать,
В свои каморки спрятались опять.
Деревья, что тебе клонились в ноги,
Как встарь, когда в лесах бродили боги,
Уже забыли голос твой
И вновь шумят, весною пьяны,
Одевшись новою листвой, —
Самодовольные болваны!
Бог разума не зря одревенил
Строптивицу, которой был не мил.
Деревья были встарь куда мудрее:
Они внимали музыке Орфея
И, корни вырвав из земли,
С природой собственною споря,
Толпою за фракийцем шли,
В стихи свое облекшим горе.
А за тобою повлеклись бы вслед
И древние стволы, и сам поэт.
277

Я не судья деревьям в нашей роще,
Ведь без тебя им красоваться проще
И создавать благую тень,
Которой нынче отдал дань я:
Ты прежде, затмевая день,
На нет сводила их старанья.
Цветы лесные при тебе, и те —
Как намалеванные на холсте.
Когда вернешься ты, моя отрада,
Я расцвету подобьем вертограда.
Природы нынешний расцвет,
Все эти запахи и звуки
Одно твердят: ее здесь нет,
Мои усиливая муки.
Ну что ж! Меня другая ждет весна:
Ты явишься — настанет и она.
278

ПЛАТОНИЧЕСКАЯ ЛЮБОВЬ
Союз души с душою
Сочту я радостью большою,
Но чтобы радость полною была,
Вступить в союз должны бы и тела.
Душе из общего причтется пая
Лишь половина, а вторая —
Телам, достигшим рая.
У двух бесплотных душ
Различий нет; как с мужем муж,
Сойдясь, они беседуют, — и всё же,
Не правда ль, чем-то мы с гобой несхожи,
И женскую в тебе я должен суть
Любя, постичь когда-нибудь:
Вот к совершенству путь.
Душа сродни красотке,
Что в зеркале свой образ четкий
Всех больше любит, — но суров закон:
Бежит однообразья Купидон.
И тот, кто лишь душой к душе стремится, —
Нарциссу брат или сестрица,
Что вечно в пруд глядится.
Послушай, ведь не зря
Своим телам благодаря
Мы красоту познали: нам ли ныне
Их отлучать от этой благостыни?
Так друга друг доверчивый ведет
К своей возлюбленной, а тот —
Как враг, ее крадет.
279

ПРОТИВ ВЗАИМНОСТИ В ЛЮБВИ
Ты будешь дурой, коли мне уступишь:
Так восхищенья моего не купишь.
Мы от неведомого ждем чудес,
Отведавши — теряем интерес.
Вблизи ты женщина, на расстоянье —
Богиня, облаченная в сиянье.
Ты королева: пестуй свой народ,
Но попусту не расточай щедрот;
Поводья отпускай, даруй награды,
Но проверяй пороховые склады.
Ты для меня — непокоренный край,
И все ж к войне меня не подстрекай:
Как Александр, не получив отпора,
По новым землям затомлюсь я скоро;
Любовь, отяжелев от грабежа,
Заснет, награбленным не дорожа.
В моих мечтах ты ярче заблистала,
Чем от природы женщине пристало,
И коль мечта мне заменила явь —
Ее осуществленьем не бесславь!
Ты так во мне сладка, что поощренья
Не больше жажду я, чем мед — варенья.
Что красота? Природы ловкий трюк:
Как дети на жонглера, ставши в круг,
Так на нее глазеем мы часами,
А после на себя дивимся сами.
Любовь, как сокол, бьет добычу влет,
А не отнимешь — вмиг ее сожрет:
Надежды похватав, как воробьишек,
Она с костями выблюет излишек.
Любовь — пчела: сбирает свой запас,
Кружит, жужжит, но жалит только раз.
280

НЕВИННОЕ ЗЛО
Твой каждый жест и каждый вздох смиренный
Исполнен скромности отменной,
Звук ни один, слетевший с губ,
Монашке бы не показался груб.
Но что за сладость колдовская
В твоих речах? Ведь неспроста
Они струятся, слух лаская,
Как взор ласкает красота,
И в сердце производят жженье,
Как будто бы для стрел мишень я,
Ты ж, словно дьявол, вводишь в искушенье.
Пусть мысль твоя, младенчески тиха,
Течет, не ведая греха, —
Но красота твоя до дрожи
Святого доведет на смертном ложе.
И днем ты в помыслах мужских
Назойливой кружишься мухой
И спящих побуждаешь их
Тобой овладевать, как шлюхой.
Хоть на тебе греха и нет,
Но столько натворила бед
Лишь Ева, что нарушила запрет.
Погибель мошки и любая малость
В твоей душе рождает жалость,
Кто над романом слез не льет —
Тот для тебя дикарь и грубый скот.
И все же в мире нет тирана,
Какого б ты не превзошла:
Ты разом — и клинок, и рана,
Источник и орудье зла.
Ты сеешь смерть, не чуя страха,
Такого свет не знал размаха:
Ты и судья, ты и палач, и плаха.
281

Карающей судьбы прелестный кнут,
Которым за грехи нас бьют,
Чума, цветущая здоровьем,
Грозящая всем званьям и сословьям,
Ты — добродушный деспот, ты —
Насильник девственный, темница,
Откуда, миновав посты,
На волю узник не стремится.
Благочестивей всех святош,
Всех милосердней ты, — ну что ж,
И ангел смерти ангельски хорош!

ТОМАС СТЭНЛИ
(1625—1678)
Поэт, переводчик и ученый; родился в 1625 году (за-
ись о крещении 8 сентября) в Камберлоу (графство
Хартфордшир). Был единственным сыном сэра Томаса
Тэнли, потомка графов Дерби, и его второй жены Мэ-
и, состоявшей в родстве с Ричардом Лавлейсом. До-
ашним учителем мальчика был ученый-классик Вильям
>ерфакс, сын Эдмунда Ферфакса, переводчика «Осво-
ожденного Иерусалима» Торквато Тассо.
В 1639 году Стэнли поступает в Кембриджский уни-
ерситет (колледж Пембрук) в качестве gentleman com¬
moner. Он проявляет блестящие способности в «класси-
еских штудиях»: греческом, латыни и античной литера¬
ле, а также с увлечением изучает французскую,
тальянскую и испанскую поэзию. В 1641 или 1642 году
viy присваивают степень магистра искусств (по неко-
эрым источникам, сразу в Кембридже и Оксфорде).
Кембриджской университетской библиотеке остались
ногие тома его рукописных заметок о греческих поэ-
IX, в частности о Каллимахе.
В 1642 году, после начала гражданской войны, Стэн-
и уезжает во Францию и живет там до 1646 года, перио-
ически путешествуя по Европе. Он возвращается в
ондон и, поселившись в Мидл-Темпле, погружается в
чтературную жизнь и работу. Он дружит с Джеймсом
1ерли, а также (предположительно) с Лавлейсом и Тер¬
еком, журналистом Джоном Холлом, поэтом и пере¬
283

водником Эдвардом Шербурном, племянником Миль¬
тона Эдвардом Филлипсом и др. — и по крайней мере
некоторым из них помогает деньгами и связями.
В 1647 году выходит его первая книга «Стихотворе¬
ния и переводы». В том же году он женится на Доро ги
Эньон, родовитой наследнице из богатой нортгемптон¬
ширской семьи.
В 1648—1649 годах Стэнли в основном занимается
переводами из классической и современной поэзии: он
переводит произведения Анакреонта, Биона, Авсония,
Джамбаттисты Гварини и Джамбаттисты Марино, Фран¬
ческо Петрарки, Лопе де Веги, Пьера Ронсара и т. д.
После казни короля Карла I в январе 1649 года он уез¬
жает из Лондона и поселяется в Камберлоу; через год
у него рождается сын.
В 1651 году выходит его книга «Стихотворения»,
в которую включены переводы из Анакреонта и «Плато¬
нические рассуждения о любви» итальянского мыслите¬
ля Пико делла Мирандолы. После этой публикации
Стэнли меньше занимается поэзией, но углубляется в
античность и философию.
В 1655 году он выпускает первый том «Истории
философии»; следующие тома выходят в 1656, 1660
и 1662 годах. Его биографии греческих философов дол¬
гие годы считаются образцовыми.
В 1661 году Стэнли избран (вместе с поэтом и драма¬
тургом Джоном Драйденом и др.) в члены-основатели
Королевского научного общества. В 1663 году он издает
Эсхила с латинским переводом и научным коммента¬
рием.
Стэнли умер 12 апреля 1678 года и похоронен в Лон¬
доне, в церкви Святого Мартина в полях.
Томас Стэнли — младший из представленных в на¬
стоящем сборнике поэтов, и его стихи послужат достой¬
ным завершением книги. Он был признанным перевод¬
чиком, а стало быть, хорошо поработал на ниве просве¬
щения и заслуживает быть переведенным через время и
пространство. Тем более что он обладал незаурядным
поэтическим даром: его оригинальный стих, по выраже-
284

1Ю восхищенного Шерли, «высок, но ясен и остер» и,
к это нередко бывает у поэтов-переводчиков, в нем
ышится гул мировой поэзии. Из современников ему,
окалуй, ближе других поэтика Кэрью и Лавлейса, но
иных стихотворениях, например в «Браслете», ощу-
ается влияние Донна. Не отдай Стэнли столько сил ан-
чности и переводу — быть может, ему не пришлось
I сегодня довольствоваться скромной ролью «голоса
хора». Но голос этот чист и звучен, и редкая анто-
гия английской поэзии XVII века обходится без его
ихов.

ИЗ КНИГИ «СТИХОТВОРЕНИЯ»
(1651)
СВЕТЛЯЧОК
Взгляни, Кариеса: вот он пред тобой,
Сей драгоценный огонек живой,
Мерцающий алмаз, рожденный тьмой.
Его бы принял путник, с толку сбитый,
За звездочку, упавшую с орбиты:
Земля ей — небо, сестры позабыты.
Когда же стайка их видна вдали,
То кажется: рассыпавшись, легли
Созвездья новые поверх земли.
Возьми его, не бойся, дорогая:
Ты видишь, он горит не обжигая —
Природа у огня совсем другая.
Но он бледнеет, гаснет... он зачах!
Ведь он светить умеет лишь впотьмах:
Его огонь померк в твоих лучах.
И прах его, твоей подъятый дланью,
На алтаре лежит смиренной данью,
Ничтожной жертвой твоему сиянью.
286

ПОЮЩАЯ СЕЛИЯ
Бесшумней роз в ночном саду,
Бесшумней звезд в лесном пруду,
Немых наяд в речном затоне
И ангелов на небосклоне,
Бесшумней колесницы дня,
Что мчит над нами, тьму гоня,
Бесшумней даже тьмы гонимой,
За кругом круг скользящей мимо, —
Бесшумней призраков, нежней теней
Дыханье спящей Селии моей.
Когда же ангел вдохновенья
Слетает к ней, в одно мгновенье
В слова дыханье воплотив,
А их — в божественный мотив,
Который, проникая в уши,
У нас выкрадывает души,
А в каждый камень и росток
Вливает жизни жаркий ток, —
Тогда весь мир ее подвластен пылу:
Мертвить и оживлять — ей всё под силу.
287

ОТКАЗ
Не оттого так рад
Был в этот день я,
Что гнет оков отныне снят,
Грядет освобожденье,
Не оттого, что жар
Любовный стынет, —
Нет, прежде обращусь я в пар,
Чем он меня покинет;
Не встретил я подруг,
Что краше милой, —
О нет, я рад, что понял вдруг:
Меня ты не любила.
Лишь холодность твою
Я зрел, сгорая,
Но кто не побывал в раю,
Тот не лишился рая.
О скряга, лишь на гнев
Ты не скупилась,
Зато могу ль я, не имев,
Твою утратить милость?
Рок не возьмет назад,
Чего нам не дал:
Я оттого лишь нынче рад,
Что радости не ведал.
288

РАЗГОВОР И ПОЦЕЛУЙ
Я с воздухом твой голос пью,
Мне душу полнит он до края,
Отодвигая жизнь мою,
Ее собою вытесняя.
Блаженной негою объят,
К твоим устам я льну ликуя —
И тотчас жизнь мою назад
Ты возвращаешь в поцелуе.
Что нам Платон и спор пустой
О сути и природе духа?
Меня один лишь голос твой
Одушевит, коснувшись слуха.
10 Зпк
289

LA BELLE CONFIDENTE
Любовники, чье пламя рождено
От искры вожделенья,
Вы, чьей любви угаснуть суждено,
Едва сгорят поленья, —
Дивитесь вы на наш костер?
То дружбы жар нетленный,
Что ангелам во тьме Вселенной,
Пылая, тешит взор.
Пускай похитит время иль недуг
Все розы и лилеи,
Но смерти и ее коварных слуг
Любовь моя сильнее,
Ведь пыл, что красотой зажжен,
Как красота, непрочен,
А наш союз ни червоточин
Не знает, ни препон.
Когда испустим мы последний вздох,
То убедимся оба:
Разлукой души не застичь врасплох,
Дружившие до гроба.
Дохнет ли стыд, повеет страх —
Любовь теряет силы,
А дружба и во мгле могилы
Венчает с прахом прах.
Прекрасная наперсница (фр.).
290

БРАСЛЕТ
Ослушники, мятежный сброд,
Упрямцы, дуралеи,
Кто власть любви не признает,
Пред ней не клонит шеи, —
Взгляните! сей браслет волосяной —
Моя неволя: он всегда со мной.
Хоть я вовек не знал оков
И волен был как птица,
Из этих золотых силков
Не смог освободиться,
И сердце, непривычное к цепям,
За шелковую цепь я отдал сам.
Отныне к мудрости я глух:
Гадать ли, в самом деле,
Какие узы легкий дух
В тяжелом держат теле?
Вот обруч из волос: на что уж мал —
И руку он, и сердце мне сковал.
Красавицы, я вам не враг,
Но недоступен чарам,
Плетеный венчик, рабства знак,
Меня хранит недаром:
С ним не страшусь я проиграть войну
И в плен попасть: ведь я и так в плену
291

ОЖИДАНИЕ
Не подгоняй минут:
Они промчатся, промелькнут,
И не пеняй бедняге Фебу,
Что он по небу
Ползет лениво в свой чертог.
Спешить не надо,
Промешка — нам награда,
Мы все поспеем на урок.
Пока еще ты слеп,
Сокрытых не тревожь судеб,
Не тщись уразуметь до срока
Законы рока.
Дай совершить свой тайный труд
Бессонной пряхе —
И сбудутся все страхи,
И все надежды оживут.

ПРИЛОЖЕНИЕ

ДЖОН ОБРИ
Главы из книги «Краткие жизнеописания»
Джон Обри (1626—1697) — английский писатель-мемуа¬
рист, биограф, историк и краевед, археолог, исследовавший
Стоунхендж; родился в Уилтшире, в известной и богатой се¬
мье (дед его, доктор права, оказывал юридические услуги еще
королеве Елизавете). Учился в грамматической школе, затем в
Оксфорде (занятия прервались из-за гражданской войны),
позже изучал право в Темпле, но адвокатом не стал. Немалое
имущество, полученное им в наследство, было отягощено
долгами и обязательствами, и, проигрывая тяжбу за тяжбой,
Обри постепенно утратил все, даже родовое поместье, и с
1670 года постоянно жил в гостях то у одного, то у другого из
своих многочисленных друзей. Дружил и встречался он с са¬
мыми выдающимися людьми своего времени: писателями,
поэтами, драматургами, учеными, политиками, аристократа¬
ми, — ел с ними и пил, слушал их рассказы и сплетни и запо¬
минал, а затем записывал все, что казалось ему любопытным.
Его вообще отличало безудержное любопытство к жизни и
редкая способность «фотографировать» детали.
В 1662 году, еще ничего не опубликовав, Обри был при¬
нят в члены Королевского научного общества и по праву этим
гордился. В то время «пропуском» в общество служил скорее
интерес к науке, чем заслуги перед нею; за Обри же всегда
могли замолвить слово, например, Джон Локк, Исаак Ньютон,
философ Томас Гоббс, драматург сэр Вильям Давенант, поэты
Эндрю Марвелл, Сэмюель Батлер, Эдмунд Уоллер и многие
другие.
Умер он в июне 1697 года от апоплексического удара во
время путешествия, завершив и выпустив в свет всего один из
своих многочисленных трудов (и не самый удачный: «Miscel¬
lanies» — «Разные разности») и предусмотрительно сдав на
295

хранение в только что учрежденный Элайасом Эшмолом окс¬
фордский музей около пятидесяти томов своего архива, вклю¬
чавшего письма и рукописи, массу разрозненных заметок и за¬
писок, а также черновых набросков, среди которых был, на¬
пример, интереснейший проект «идеальной школы для юных
джентльменов».
Все же наибольший интерес из всего этого богатого и раз¬
нообразного наследия, по-видимому, представляют так назы¬
ваемые Brief Lives — наброски биографий, которыми Обри за¬
нимался всю свою жизнь и которые в конце концов отчаялся
систематизировать. Занятия эти, по свидетельствам современ¬
ников, происходили примерно так: загоревшись мыслью на¬
писать о каком-нибудь замечательном человеке, с которым он
недавно свел знакомство или о котором только слышал, Обри
отыскивал чистую страницу в одной из своих бесчисленных
тетрадей и торопливо набрасывал все, что только мог о нем
припомнить: внешность, манеры, перечень друзей, интерес¬
ные высказывания, поступки, сплетни (с добросовестной
ссылкой на источник) и т. д. Вместо позабытых или вовсе ему
не известных фактов и дат он оставлял пробелы или делал спе¬
циальные пометки (поля его черновиков пестрят латинским
quaere — «пойти и выяснить»). Затем его что-нибудь отвлека¬
ло — чаще всего застолье в кругу друзей, а следовавшее за
этим похмелье не способствовало прояснению памяти, и все,
что позже (иногда спустя годы) приходило ему на ум и имело
хоть какое-то отношение к избранному им персонажу, запи¬
сывалось уже как попало и где попало: на полях, на других
страницах, посреди «чужой» биографии или частного письма.
Отчаявшись наконец привести главный труд своей жизни хотя
бы в относительный порядок, на склоне лет он писал, что упо¬
вает «на какого-нибудь одаренного юношу, который ради об¬
щественного блага закончит и отполирует мои грубые заго¬
товки».
Разбирать и публиковать «Жизнеописания» английские
исследователи начали в XIX веке, и работа эта продолжается
до сих пор. Сегодня эти «времен минувших анекдоты» оцене¬
ны по достоинству — как хорошо выдержанное вино. Кто-то
из современников, по собственному свидетельству Обри, со¬
ветовал ему убрать из его записок «всяческую чепуху и стран¬
ности». Какое счастье, что он не послушался, и эти бесценные
свидетельства дошли до нас «живьем», с их фактическими
неточностями, ошибками в датах, забавно-наивным стилем
и местами запутанным синтаксисом, с их редкостной для
тех времен манерой описывать людские слабости без осуж¬
дения.
296

Мы выбрали для перевода1 11 всего несколько глав из «Крат¬
ких жизнеописаний» Джона Обри: те, что посвящены пред¬
ставленным в настоящем сборнике поэтам. Главки эти нерав¬
ноценны по объему (о Ричарде Лавлейсе вообще написано
всего несколько строк), возраст Саклинга указан весьма при¬
близительно (он умер тридцати двух или трех лег), об Уоллере
сначала говорится как о живом человеке, затем автор перехо¬
дит на прошедшее время, и можно вычислить разрыв между
записями: по меньшей мере семь лет. И все-таки нам пред¬
ставляется, что даже в этих небольших фрагментах присутст¬
вует очарование времени, всматривающегося в самое себя.
1 По изданию, составленному английским историком и фи¬
лологом Оливером Лоусоном Диком.
11 Зак. № 3507

СЭР ВИЛЬЯМ ДАВЕНАНТ
Сэр Вильям Давенант, рыцарь, поэт-лауреат, родил¬
ся в городе Оксфорде, в таверне «Корона». Учился он в
школе мистера Сильвестра, но, сдается мне, его оттуда
забрали раньше срока.
Отца его звали Джон Давенант, он торговал вином и
был хозяином того заведения. Человек он был почтен¬
ный и благомыслящий. Мать его была очень красива, а
также на редкость умна и слыла необычайно приятной
собеседницею.
Мистер Вильям Шекспир имел обыкновение еди¬
ножды в году ездить в Уорикшир и по пути всякий раз
останавливался на ночь у них в доме, где его чрезвычай¬
но уважали (я сам слыхал, как хвалился пастор Роберт,
что мистер Вильям Шекспир целовал его не менее ста
раз). И вот сэр Вильям порою за стаканом вина н в кругу
ближайших друзей — таких как Сэм Батлер, автор «Гу-
дибраса», и др. — говаривал, словно бы в шутку, что са¬
мый дух его сочинений тот же, мол, что и у Шекспира, и
доволен был, что слывет его сыном. Пересказывалась
при сем и та история, что поведал я ранее, хотя от того и
страдало доброе имя его матушки, и даже прямо называ¬
лась она шлюхою.
Он был принят на службу пажом к первой герцогине
Ричмондской. Раз как-то, сказывал он мне, будучи по¬
298

слан сей дамой к известному аптекарю за порошком из
единорожьего рога, вздумал он испытать силу снадобья
и, насыпав круг, поместил туда паука. Но паук всякий
раз выползал наружу, не обращая ни малейшего внима¬
ния на магическую преграду.
Затем он служил (тоже в пажах, сколько я помню) у
сэра Фулка Гревилла, лорда Брукса, у коего прожил до
самой его смерти, которая произошла оттого, что некий
слуга (который много лет у него работал и которому его
милость давно сулил что-нибудь отписать, да все тянул
и откладывал), зашнуровывая хозяину штаны после
уборной (а в те времена бриджи прикреплялись к дубле¬
ту шнурками, это потом уж появились крючки да петли,
и когда я был мальчишкой, не пристегнуть как следует
штаны считалось чуть ли не преступлением), заколол
его ножом. Это случилось тогда же, когда герцога Бе-
кингемского зарезал Фельтон, и поднялся такой шум,
сказывал мне сэр Вильям, что смерть его господина ни¬
кем не была замечена. Этот сэр Фулк Г. был довольно
умен и в юности писал хорошие стихи. Он сочинил поэ¬
му in folio, но напечатал ее только в старости и перед
тем, по словам сэра В., бессчетными исправлениями да
украшениями сам же ее испортил, а написано было весь¬
ма искусно.
Он2 сочинил пьесу, или несколько пьес, и превосход¬
ные стихи, чем и снискал любовь и дружбу двух своих
покровителей: мистера Эндимиона Портера и мистера
Генри Джермина (впоследствии графа Сент-Олбанско-
го), которому посвятил поэму под названием «Мадага¬
скар». Сэр Джон Саклинг также был с ним в большой
дружбе.
После смерти Бена Джонсона его сделали следую¬
щим поэтом-лауреатом.
Он подхватил скверную болезнь от красивой чер¬
нокожей девки, что жила в Экс-Ярде, в Вестминстере,
и выведена им под именем Дальги в «Гондибере», и
2 Здесь речь снова идет о Вильяме Давснантс.
299

чрез то лишился носа, каковое несчастие побудило
иных шутников к жестоким и дерзким насмешкам:
например, сэра Джона Мениса, сэра Джона Денема
и др.
Во время гражданской войны в Англии он коман¬
довал артиллерией в армии Вильяма, маркиза Нью¬
касла (будущего герцога). Я сам слыхал от его брата Ро¬
берта, будто за службу сию король Карл I задолжал ему
10 000 фунтов. В ту войну случилось ему взять в плен
двух олдерменов из Йорка, которые из упрямства отка¬
зались платить выкуп, назначенный военным советом.
Сэр Вильям обращался с ними учтиво, поместил их у
себя в палатке и обедать усаживал с собою во главе сто¬
ла, a la mode de France,3 и, содержав их долгое время на
свой счет, шепнул им раз по-дружески: ему, дескать, не
по карману долее принимать у себя столь дорогих гостей
и он советует им воспользоваться случаем и сбежать,
что они и сделали. Но едва отойдя от лагеря, они посове¬
щались и решили воротиться, чтобы непременно выска¬
зать сэру Вильяму свою признательность. И они сделали
это, хоть и были в большой опасности, ведь их могли
схватить солдаты, но им посчастливилось добраться до
Йорка невредимыми.
Когда королевские войска были разбиты, сэр Вильям
Давенант (который был посвящен в рыцари герцогом
Ньюкаслом, по доверенности) уехал во Францию и жил
большей частью в Париже, где находился в то время
принц Уэльский. Там он начал писать роман в стихах
под названием «Гондибер», и хотя написал только пер¬
вую часть (менее четверти всей работы), так она ему
полюбилась, что он решился ее напечатать, предварив
собственным посланием к мистеру Томасу Гоббсу и ве¬
ликолепным ответным посланием мистера Гоббса. Сре¬
ди придворных принца Уэльского только и разговору
было что об этом сочинении, и даже составилась книжи¬
ца стихов, написанных Джорджем, герцогом Бекингем-
3 на французский манер (фр.).
300

ским, сэром Джоном Денемом и др., — остроумных, но
весьма язвительных:
Не ешь, не спишь, в трудах ты день-деньской, —
А мы за что утратили покой?
Единственно желая вернуть себе покой, сказал мне
мистер Гоббс, они всё это и затеяли.
Там же созрел у Вилла хитроумный план: собрать
побольше ремесленников (лучше всего ткачей) и пере¬
везти их в Виргинию. И через посредство Марии, коро¬
левы-матери, он получил позволение короля Франции
входить в тюрьмы и отбирать кого ему заблагорассудит¬
ся. Едва эти несчастные уразумели, в чем состоит его
план, они завопили ыпо ore:4 «Tout tisseran/», т. е. «Мы
все ткачи!» Он выбрал человек 36 - так мне запомни¬
лось, а может, и больше, — погрузил их на корабль и от¬
плыл с ними в Виргинию, но по дороге его со всеми
tisseran захватили суда, принадлежавшие английскому
парламенту. Рабов, как я полагаю, они продали, а сэра
Вильяма привезли в Англию пленником. В которую из
тюрем он попал раньше — в замок Кэрзбрук на острове
Уайт или в лондонский Тауэр, — я запамятовал, но он
сидел в обеих. «Гондибер» был закончен в замке Кэрз¬
брук. Он не ждал милосердия от парламента и не надеял¬
ся выйти на волю живым. Но так было угодно Всевыш¬
нему, что два упомянутых мною олдермена из Йорка,
прослышав, что он захвачен и ждет суда и что жизнь его
в большой опасности, исполнились такого благородства
и великодушия, что решились на свой счет приехать в
Лондон, дабы попытаться спасти жизнь сэру Вильяму,
который был с ними столь добр и также способствовал
их спасению; и вот, представ перед парламентом, они
поведали свою историю, и их ходатайство помогло со¬
хранить ему жизнь.
Спас же сэра Вильяма на одном из заседаний палаты
не кто иной, как Гарри Мартин. Когда речь зашла о том,
чтобы кем-то пожертвовать, Генри вмешался и ска¬
4 в один голос (лат.).
301

зал: жертва, мол, должна быть чиста и безупречна, так
издревле ведется, а вы хотите принести в жертву ста¬
рого, полусгнившего негодяя. Vide5 6 жизнеописание Ген¬
ри Мартина: его же собственной шуткой, к тому вре¬
мени позабытой, лорд Фокленд спасет жизнь ему са¬
мому.
Выйдя из тюрьмы, сэр Вильям — поскольку пьесы
(scil.6 трагедии и комедии) в те пресвитерианские време¬
на полагались непристойными — затеял учредить оперу
stylo recitativo7 8 поручителями при том выступили совет¬
ник Мейнард и еще несколько горожан. Поначалу пред¬
ставления давались в Ратленд-хаусе, что возле картези¬
анского подворья, затем на Друри-лейн, где были пету¬
шиные бои: там очень хорошо были разыграны, stylo
recitativo, пиесы «Сэр Фрэнсис Дрейк» и «Осада Родо¬
са». Поистине то было наслаждение для глаза и слуха.
Там впервые в английском театре были устроены деко¬
рации и вошли после того в моду, а прежде вывешива¬
лась только разрисованная ткань.
Anno Domini 1660 был годом счастливой реставра¬
ции Его Величества Карла II. С того времени сэр Вильям
был в чести, и теннисный корт в Литл-Линкольнз-Инне
переделали в театр для труппы герцога Йоркского; там
же у сэра Вильяма была квартира, где прожил он до са¬
мой смерти.
Я был на его похоронах. Гроб был из орехового дере¬
ва: сэр Джон Денем сказал, что никогда не видывал тако¬
го прекрасного гроба. Тело везли на катафалке от театра
до Вестминстерского аббатства, а там у западного входа
его уже встречали хористы с церковным пением («Я
есмь воскресение...» и т. д.) и так проводили до самой
могилы, а похоронен он в южном приделе, и на мрамор¬
ной плите написано, в точности как и у Бена Джонсона:
О гаге» Sir Will. Davenant.
5 Смотри (лат.).
6 Сокращенное scilicet — «а именно» (лат.).
7 в стиле речитатива (лат.), т. е. мелодической декламации.
8 О несравненный... (лат.).
302

Но я, помнится, подумал, что следовало бы поло¬
жить к нему на гроб лавровый венок, — жаль, что этого
не сделали.
ЭДМУНД УОЛЛЕР
Мне рассказывал мистер Томас Бигг из Уикема (ко¬
торый с ним учился в одном классе), будто он в те годы
нипочем бы не подумал, что из Эдмунда выйдет столь
превосходный поэт: в школе он частенько делал за него
письменные упражнения.
Лет 23-х или старше, но не более 30-ти, он сошел с
ума (по причине, мне неведомой), но, кажется, вскоре
излечился. Он был гордец: у подобных натур препятст¬
вия часто вызывают душевную болезнь. Он был страст¬
но влюблен в Доротею, старшую дочь графа Лестерско-
го, увековеченную им в стихах; граф также полюбил его
и охотно отдал бы за него свою дочь — но не старшую, а
одну из младших: быть может, в том и состояло препят¬
ствие.
Он одним из первых облагородил наш язык и поэ¬
зию. «Еще юнцом, — говорил он, — едва начав изучать
поэзию, я не мог сыскать ни единой книжки хороших ан¬
глийских стихов: им всем не хватало плавности; и вот я
начал свои опыты». Я не раз от него слыхал, что он не
может слагать стихи когда пожелает, но когда на него
находит особый род припадка, он делает это с легко¬
стью. Проще говоря, это бывает, по-видимому, когда его
Меркурий и Венера тому благоприятствуют.
Он мне говорил, что не был знаком с Беном Джонсо¬
ном (который умер около 1638 года), но хорошо знал
лорда Люция Фокленда, Сиднея Годольфина, мистера
Гоббса и др.
Я сам слыхал, как мистер Эдмунд Уоллер говорил,
что маркиз Ньюкасл был щедрым покровителем доктора
Гассенди, как и мосье Декарта, и мистера Гоббса, и ему,
мол, доводилось обедать со всеми троими за столом у
маркиза в Париже.
303

При дворе очень многие им восхищались, и так было
до самой войны. В 1643 году, будучи членом палаты об¬
щин, он был заключен в Тауэр за участие в заговоре вме¬
сте с Томкинсом (что доводился ему двоюродным бра¬
том) и Чалонером, которые умышляли поджечь Сити, а
парламент отдать в руки сторонников короля. Тогда ему
туго пришлось, и чтобы спасти свою жизнь, он принуж¬
ден был продать имение в Бедфордшире, дававшее в год
1300 фунтов, которое купил у него доктор Райт за 10 000
(что намного ниже настоящей цены), и всю сделку про¬
вернули в 24 часа, не то он угодил бы на виселицу. Эти¬
ми деньгами он подкупил всю палату общин: то был
первый случай, когда была она подкуплена. Свою ве¬
ликолепную речь перед парламентом в защиту собст¬
венной жизни, как и свой панегирик в честь Оли¬
вера, лорда-протектора, после реставрации короля Кар¬
ла II он в книги своих стихотворений включать не
позволял.
По возвращении Его Величества Карла II мистер Эд¬
мунд Уоллер был им принят весьма милостиво, и по сей
день его общество ценят при дворе более чем чье бы
то ни было. Герцогиня Йоркская (дочь герцога Моден¬
ского) находит большое удовольствие в беседах с ним и
заказывает ему стихи, которые он посвящает ее высоче¬
ству.
Сейчас (1680) ум его все еще остер, и он сочиняет
стихи, хотя и слабеет телом. Он написал стихи о Берму¬
дах через 50 лет после того, как некто, побывавший там,
ему о них рассказывал: во время прогулки в собствен¬
ном лесу нашло на него поэтическое настроение.
Росту он немного выше среднего, телом худощав и
некрепок, кожа тонкая, цвет лица оливковый, глаза боль¬
шие, подвижные и несколько выпученные, лицо оваль¬
ное, лоб высокий и морщинистый, голова маленькая, во¬
ображение самое горячее и нрав скорее холерический.
Тон у него порою наставительный, и он величайший зна¬
ток английского языка, притом обладает редкостным
красноречием и всегда в ответах скор.
304

Он живет большею частью в Лондоне, особенно зи¬
мой, но летом часто выезжает в Биконсфилд, что в Бе-
кингемшире, где наслаждается обществом своей музы,
чудеснейшим воздухом и прогулками по лесам. Кстати о
лесах: однажды он рассказывал, как велел срубить и вы¬
корчевать у себя в Биконсфилде буковую рощу, и на том
месте сам собою, безо всякой посадки, вдруг взошел бе¬
резовый лес.
Здоровье у него слабое, но он всегда соблюдал во
всем умеренность. Раз его в Сомерсет-хаусе напоили
мертвецки, и он упал на лестнице, что ведет к воде, и
сильно расшибся. Грешно так обращаться со столь пре¬
красным поэтом.
Я слыхал от него, будто он так был восхищен вышед¬
шей тогда книгою мистера Томаса Гоббса «De Give»,9
что хотел бы ее видеть переведенною на английский
язык; и мистер Гоббс желал, чтобы это было сделано не¬
пременно рукою мистера Уоллера, ибо никто иной столь
мастерски не владеет английской речью. Мистер Уоллер
охотно дал на то согласие, но уговорил его сперва по¬
пробовать самому, и он (Т. Г.) перевел первую часть и
справился отменно, так что сам мистер Уоллер сказал,
что лучше и сделать нельзя.
Мистер Кристофер Уэйс пересказал ему как-то раз
насмешливые стишки про сэра Карра Скрупа, а именно:
Твой брат убит, в грязи сестра и мать —
Легко ль позор чернилами смывать?
На что мистер Уоллер отвечал ему с ходу, не задумыва¬
ясь, что, мол, дурные вещи пишутся хорошо, а хоро¬
шие — дурно, что злые речи и сочинять легче, все равно
как под гору идти, что подобные остроты, и еще похле¬
ще, в большом ходу на рыбном рынке и что худая земля
сама собою порождает тернии да сорные травы, а благо¬
родные розы и другие цветы взрастают лишь на обрабо¬
танной почве. Сам он в своих сочинениях никому не
причинял обиды.
9 «О гражданине» (лат.).
305

Мистер Эдмунд Уоллер сказал однажды в беседе с
графиней Элиз. Танет, что поэт, если только он не слага¬
ет гимны, употребляет поэзию во зло.
У него великолепная память, и лучше всего он запо¬
минает разные истории, когда ему их читают вслух. Не¬
смотря на весь свой ум и красноречие, он часто делает
ошибки в английском правописании. Почерк же у него
самого прискорбного свойства: как будто курица наца¬
рапала.
Он родился в Бекингемшире, в эгмундшемском при¬
ходе, в имении Уинчмор-Хилл, которое было затем про¬
дано его отцом и которое хотел он выкупить незадолго
до смерти, но владелец отказался его продать. Своему
кузену Хэмдену он сказал об этом так: «Загнанный
олень, когда у него кончаются силы, бредет туда, где ро¬
дился».
Недели за две или чуть больше до своей кончины он
написал о ней стихи. Умер он 83-х лет, в таком же здра¬
вом и ясном рассудке, как и всегда. А поэтический дар
у него — со стороны Хэмденов: у них в роду было не¬
сколько поэтов.
СЭР ДЖОН САКЛИНГ
Я слыхал от миссис Бонд, будто отец сэра Джона был
туповат (ее муж, мистер Томас Бонд, водил с ним зна¬
комство), а вся живость ума у него — от матери.
К 18-ти годам он уже повидал Францию, Италию, а
также часть Германии и (ежели я не ошибаюсь) Испа¬
нии.
Он воротился в Англию образованным джентльме¬
ном необычайных достоинств и прославился при дворе
быстротой и блеском ума, чему многие завидовали и на¬
падали на него (по словам сэра Вильяма Давенанта), как
псы на быка. Он же парировал все выпады с несравнен¬
ной находчивостью, и остроумие его блистало всего
ярче, когда удавалось его раздразнить.
306

Он был величайший щеголь своего времени и вели¬
чайший игрок — что в карты, что в шары, и, зная это, ни
один лавочник не отпускал ему в долг и на 6 пенсов, по¬
тому что сегодня, например, он в выигрыше и может за¬
платить хоть 200 фунтов, а назавтра от них и половины
не останется, а то и вовсе minus nihilo. ю В шары он играл
как немногие в Англии. И в карты играл на редкость ис¬
кусно и даже упражнялся дома в постели, изучая различные
тонкости и совершенствуя свое мастерство. А его сестры
приходили, бывало, к лужайке для игры в шары на Пика-
дилли, плача от страха, что он проиграет их приданое.
Сэр Джон Саклинг придумал игру в криббидж. Он
разослал колоды карт со своими пометками во все игор¬
ные заведения страны; это принесло ему двадцать тысяч
фунтов.
Сэр Вильям Давенант (который был его близким
другом и любил его всей душою) говорил, что сэр Джон,
когда дела у него шли хуже некуда, то есть когда ему не
везло в игре, наряжался в самое щегольское и велико¬
лепное платье, уверяя, будто это придает ему бодрости,
а удача, мол, приходит к нему чаще всего тогда, когда он
наряден и бодр духом.
Сэр Вильям еще сказывал, что общество лордов
было ему11 не очень по вкусу; и впрямь они были в то
время дьявольски надменны и горды, так что французы
насмешничали: Му Lord d'Angleterre look’t сотте ип
Mastif-dog.10 11 12 Теперь нравы стали утонченнее, во многом
благодаря Его Величеству, который являет нам образец
любезности.
Случилось так, что между сэром Джоном Саклингом
и сэром Джоном Дигби (братом сэра Кенелма) вышла
злосчастная размолвка — уж не помню, из-за женщины
или карт. Саклинг росту был среднего и сложения худо¬
щавого, Дигби же был видный мужчина, силач и храб¬
рец, притом один из лучших фехтовальщиков своего
10 Здесь: нисколько (лат.).
11 Саклингу.
12 Английский лорд похож на мастифа (смесь англ, и фр.).
307

времени. И вот сэр Джон Саклинг с двумя или тремя
приятелями нападает на сэра Джона Дигби у входа в те¬
атр. Сэр Дж. Д. шел с одним только слугою, тем не менее
он бросился на них как тигр и обратил их в бегство. При¬
скорбно, что имя столь одаренного юноши было после
того случая запятнано подозрением в трусости. Сэр Дж. Д.
уж такой был герой — перед ним мало кто устоял бы.
Мне рассказывал мистер Сноудон, что после той не¬
счастной стычки с сэром Джоном Дигби, в которой был
он посрамлен, сэр Джон сделался таким посмешищем,
что даже странно было видеть в людях столько зависти и
злобы: не по-христиански то было и не по-человечески.
В те дни леди Мори пригласила в гости некоторых знат¬
ных особ, и они съехались к ней в Эшли, что в Суррее,
близ Чертей, где был в то время мистер Сноудон. Была в
числе гостей и графиня Мидлсекская, за которой сэр
Джон долго ухаживал и потратил на нее несколько ты¬
сяч фунтов. Но она его не пощадила, и была с ним суро¬
ва, и самым неблагодарным образом глумилась над его
недавним позором, а вслед за ней и другие дамы приня¬
лись отпускать колкости. И тогда леди Мори (что всех
их созвала), видя смущение сэра Джона, которого всегда
она ставила высоко, сказала так: «Я девушка добрая
и старого друга в беде не брошу. Подите сюда, сэр Джон,
и сядьте со мною». И она усадила его за стол по правую
руку от себя и говорила с ним ласково. А сэр Джон,
чрез то воспряв духом, сыпал остротами с таким блес¬
ком и изяществом, что все собравшиеся только диву да¬
вались.
Когда был поход против шотландцев, сэр Джон Сак¬
линг на свои собственные средства собрал и снарядил
100 красивых и рослых юношей, одел их в белые колеты,
алые бриджи, алые камзолы и шляпы с перьями и снаб¬
дил хорошими лошадьми и оружием. Зрелище, говорят,
было великолепное. Но сэр Джон Менис сочинил об
этом стишки-памфлет:
Смотрят из окошек и дама, и девица:
Всем на молодцов охота подивиться...
308

А далее там, кажется, говорилось о бесславной по¬
пытке сэра Джона и его конницы атаковать шотландцев.
Росту он был среднего, сложения не очень крепкого,
глаза круглые, взгляд живой и быстрый, лицо краснова¬
тое и нос также (дурная печень), голова небольшая, во¬
лосы песочного цвета, а борода сама собою несколько
задиралась кверху, что придавало ему вид оживленный
и вместе с тем любезный. Он умер холостым.
Он устроил однажды в Лондоне роскошный пир для
молодых и красивых дам из высшего общества, коих
собралось великое множество, и потратил на то несколь¬
ко сотен фунтов. Там подавались всевозможные ди¬
ковинки, какие только можно раздобыть в этой части
света, а последней переменою гостьям поднесли шелко¬
вые чулки с подвязками и еще, насколько я помню, пер¬
чатки.
Anno Domini 1637 сэр Джон Саклинг, поэт-лауреат
Вильям Давенант (тогда еще не посвященный в рыцари)
и Джек Янг отправились в Бат. Сэр Джон ехал, как юный
принц, в богатом экипаже и со всяческими удобствами.
Сэр В. Давенант сказывал мне, что за ним везли целую
повозку книг и что именно в Бате написал он свой не¬
большой трактат о социнианстве. Путешествие было са¬
мое приятное: в стране царили мир и изобилие, и сезон
охоты был в разгаре. К концу второго дня они останови¬
лись в Мальборо и, пока приготовлялся ужин, решили
совершить прогулку по травянистым холмам на окраине
города. Местные девушки развешивали там на кустах
белье для просушки, и Джек Янг приметил среди них
одну, прехорошенькую, и сумел уговориться с ней о сви¬
дании около полуночи; но его приятели за изгородью
подслушали разговор и вознамерились помешать их
планам.
Обыкновенно после ужина они подолгу играли в кар¬
ты, но в тот вечер Джек Янг притворился смертельно
усталым и собрался идти спать, как его ни уговаривали
остаться. За ужином была с ними хозяйка той гостини¬
цы, и вот они сказали ей: «Видите, как тот джентльмен
309

зевает? Это верный знак, что скоро у него начнется при¬
ступ безумия. Сделайте милость, заприте его снаружи,
да пусть кто-нибудь за ним присмотрит, потому что к
полуночи начнет он буйствовать. Пусть хозяин или дру¬
гой какой дюжий малый не ложится нынче спать, а мы
ему за то хорошо заплатим, ведь это наш добрый друг и
весьма достойный джентльмен, и не более двух раз в го¬
ду бывают у него такие припадки».
Джек Янг отнюдь не спал, но собирался на условлен¬
ную встречу и, как время подошло к полуночи, попытал¬
ся выйти из комнаты, но не смог отворить дверь. Он на¬
чал стучать, топать ногами, вопить «Эй, слуги! Трактир¬
щик! Хозяин!» и ужасно браниться, но никто к нему не
пришел. Сэр Джон и В. Давенант меж тем помирали со
смеху. Джек все-таки умудрился отомкнуть дверь, уж не
знаю как, и спуститься по лестнице. Но внизу поджидал
его трактирщик, здоровенный малый, что обхватил его
с криком: «Добрый сэр, побойтесь Бога и не губите
себя!» — и не отпускал, пока тот не устал бороться и вы¬
рываться и не позволил, вконец обессилев, отвести себя
в постель.
Наутро явилась проведать его хозяйка и принесла го¬
рячее густое питье. «Ох, сэр, — говорит она ему, — ка¬
кой ужасный припадок был у вас нынче ночью! Вот, вы¬
кушайте, сэр, это вас подкрепит и успокоит». Джек Янг
подумал, что она спятила и, поскольку был страшно раз¬
досадован, выплеснул содержимое чашки ей в лицо... На
следующий день друзья рассказали ему о своем заговоре
и как они его одурачили. В тот же вечер они прибыли в
Бронем-хаус, к сэру Эдварду Бейнтону (это прекрасное
поместье сгорело в гражданскую войну), где их радушно
приняли и где прогостили они несколько дней. Оттуда
отправились в Вест-Кингтон, к преподобному Давенан-
ту, старшему брату сэра Вильяма, у которого провели
неделю в остроумных беседах и дружеском веселии. А уж
там всего шесть или семь миль оставалось до Бата.
Леди Сауткотт, чей муж повесился, приходилась
сэру Джону сестрою. У ней в доме, в Лондоне, на Би-
310

шопсгейт-стрит, есть портрет ее брата работы самого
сэра Антония ван Дейка: сэр Джон стоит во весь рост,
прислонившись к скале, с задумчивым видом и книжкою
театральных пьес. Это очень ценная картина.
Когда ставили его «Аглауру», он все костюмы поку¬
пал сам: всё дорогие ткани, никакой мишуры, только зо¬
лотое и серебряное шитье, и стоило это ему... уж не по¬
мню сколько. Он и декорации заказал, какие в то время
делались только для масок.
Он уехал во Францию и там через некоторое время,
исчерпав до конца все свои средства и понимая, сколь
жалкое и презренное существование предстоит ему вла¬
чить, он (имея к тому способ, так как нанимал квартиру в
доме у аптекаря) принял яд, от коего и умер, измучась
прежде от рвоты. Его похоронили на протестантском
кладбище. Это было (если память меня не обманывает) в
году 1646-м.
Судя по его портрету, очень похожему, что напеча¬
тан в начале книги с его стихами, умер он лет двадцати
восьми.
ВИЛЬЯМ КАРТРАЙТ
Глостершир тем и знаменит, что там родился Вильям
Картрайт. Место, где он появился на свет, зовется Норт-
уэй, близ Тьюксбери. Будь он жив, ему бы теперь был
шестьдесят один год. (Так говорит его брат, что живет от
меня неподалеку, и сестры, у которых я побывал в Глос¬
тершире и в Лекемптоне. Сестре его, которая в замуже¬
стве Хауз, в марте десятого числа сравнялось 57, брат же
ее Вильям был четырьмя годами старше.)
Отец его был дворянин с доходом 300 фунтов годо¬
вых. Он держал постоялый двор в Сайренсестере, с год
или около того, а после разорился. От жены он в прида¬
ное получил поместье в Уилтшире, из бывших церков¬
ных владений, что давало в год 100 фунтов, теперь оно
отошло к его сыну (но у того много детей и потому он
311

живет в бедности и все науки позабыл; это сын от второй
жены, чье было имение).
Он написал трактат о метафизике, а также пропове¬
ди, в частности ту, что по просьбе короля произнес по
возвращении его после битвы под Эджхиллом.
Вильям Картрайт похоронен в южном приделе церк¬
ви Крайст-Чёрч, что в Оксфорде. Какая жалость, что
столь прославленный поэт покоится без надписи.
Не забудем также, что Его Величество Карл I, буду¬
чи извещен о его смерти, пролил слезу.
СЭР ДЖОН ДЕНЕМ
Сэра Джона Денема несколько портили следы от
оспы, но цвет лица у него был хороший. Росту он был са¬
мого высокого, но в плечах немного согнут и не очень
крепкого сложения. Волосы у него были редковаты, со¬
ломенного цвета и вились влажными завитками. Ходил
он медленно, а вернее сказать, вышагивал на своих
длинных ногах. Глаза у него были светло-серые, как гу¬
синое крыло, и небольшие, но до странного пронзитель¬
ные: не то чтобы они блестели и лучились, но когда он с
вами говорил, то (как Мом) словно бы заглядывал прямо
в ваши мысли.
Он учился в колледже Святой Троицы в Оксфорде;
от мистера Джосайи Хау я слыхал, что сэр Джон был до
крайности рассеянным юнцом, и он, мол, никак не мог
от него ожидать таких вещей, какими он впоследствии
стал известен миру. Будучи в университете, он к тому же
беспрестанно играл и, проиграв все свои деньги, проиг¬
рывал затем шитые золотом плащи своего отца. Учился
он не лучше и не хуже других. Никто не предполагал в
нем особых талантов.
Его то и дело обирали картежники: на свою беду свел
он знакомство с этой безбожной компанией. Отец его о
том подозревал и бранил его сурово, на что юный Джон
(тогда еще совсем дитя) отозвался небольшим сочинени-
312

м «Осуждение карточной игры, с описанием дурных
оследствий оного порока» и поднес его своему батюш-
е, дабы тот убедился в его отвращении к картам. Одна-
о вскоре после смерти отца (оставившего 2000, не то
500 фунтов наличными, да два дома с хорошею мебе-
ью, да золотую и серебряную утварь) все деньги были
м проиграны, а следом и столовое серебро, и посуда,
оду, помнится, в 1646-м он в одну ночь спустил
00 фунтов за игрой в нью-кат.
Пил он обыкновенно в меру, но однажды, будучи
тудентом в Линкольнз-Инне и хорошенько повеселив-
шсь с приятелями в кабачке, затеял среди ночи такую
роделку. Взяли они малярную кисть и большую склян-
у чернил и замазали все таблички и вывески от Темпль-
ких ворот до Черинг-Кросса, и чрез то сделалась наутро
ольшая путаница, а дело было во время судебной сес-
ии. Но случилось так, что виновников поймали, и ша-
ость сия стоила им денег. Я же сведал о ней от Р. Эст-
отта, эсквайра, — того самого, что нес чернила.
Наконец, в году 1640-м вышла его пиеса «София»,
оторая имела необычайный успех. Мистер Эдмунд
голлер сказал тогда, что слава его вспыхнула, «как ир-
андское восстание силою в три тысячи бунтарей».
В начале гражданской войны он по приказу короля
ыл назначен комендантом Фарнемской крепости, но,
удучи молодым и неопытным солдатом, не сумел ее
держать. В 1643 году, после Эджхиллского сражения, в
Оксфорде была напечатана его поэма «Куперз-Хилл», на
эубой бумаге вроде оберточной, так как лучшей тогда
ыло не достать.
В 1647 году он тайно вывез герцогов Йоркского и
лостерского из Сен-Джеймса (где пребывали они под
пекой графа Нортумберлендского) во Францию, к
ринцу Уэльскому и королеве-матери.
Anno 1652 он воротился в Англию и, будучи в стес-
енных обстоятельствах, воспользовался гостеприимст-
эм, какое любезно предложил ему граф Пембрук у себя
Уилтоне, где я имел честь с ним познакомиться. У лор¬
! Зак. № 3507
313

да Пембрука в Уилтоне и в Лондоне он прогостил, по¬
мнится, около года; к тому времени он уже продал все
земли, что оставил ему отец.
Дом приходского священника в имении Эгем вы¬
строен был самим бароном Денемом; то был очень удоб¬
ный дом, небольшой, но красивый и чудесно располо¬
женный, и сын барона сэр Джон, хотя и были у него дру¬
гие усадьбы, любил его больше всех. Его он продал
Джону Тинну, эсквайру. В том же приходе есть холм, за¬
росший дикою ромашкой, он так и зовется Камо-
майл-Хилл, а к западу от него еще холм — Прун-
велл-Хилл (что был прежде частью владений сэра Джо¬
на), и на вершине его тенистая рощица, где бьет чистый
источник и открывается прекрасный вид на восток, на
Мидлсекс и Суррей. Сэр Джон восхищался этим местом
и говаривал даже (до того, как началась смута), что вы¬
строит себе там приют и удалится туда со своими муза¬
ми; но война заставила его продать и эту землю. Ее ку¬
пил у него мистер Ансти. На северо-западе того же при¬
хода, над Ранни-Мид, находится Куперз-Хилл, откуда
открывается величественная перспектива, столь несрав¬
ненно описанная и воспетая сим прекрасным певцом, сэ¬
ром Джоном Денемом.
Во время гражданской войны Джордж Уидерз, поэт,
бывший капитаном конницы на стороне парламента, вы¬
просил для себя поместье сэра Джона в Эгеме. Случи¬
лось так, что этот Дж. У. был взят в плен и оказался в
большой опасности, так как в своих писаниях весьма
дерзко выступал против короля. Тогда сэр Джон Денем
пошел к королю и просил Его Величество не вешать
Уидерза, но подарить ему жизнь, дабы он, сэр Джон, «не
остался бы самым скверным поэтом в Англии».
Король Карл I его очень любил и ценил его искусст¬
во. После смерти мистера Иниго Джонса он назначил
его королевским инспектором строительных работ, и
после реставрации короля Карла II сэр Джон пребывал
в этой должности до самой смерти и получал за то
семь тысяч фунтов, о чем известно мне со слов самого
314

сэра Кристофера Рена, который был у него в помощ¬
никах.
Он сочинил пародию на Вергилия, но после сжег ее,
сказав, что не пристало так оскорблять величайшего в
мире поэта. Среди стихов, высмеивавших «Гондибе-
ра»,13 14 большая часть принадлежала перу сэра Джона.
Он бывал весьма язвителен, когда чувствовал к тому
склонность.
Его первая жена была дочерью и наследницею мис¬
тера Коттона из Глостершира. Она принесла ему 500 фун¬
тов годовых, одного сына и двух дочек.
На второй своей жене, молодой и очень красивой
леди по имени Маргарет Брукс, сэр Джон женился, когда
был уже стар и хром. В нее страстно влюбился герцог
Йоркский (хотя меня совершенно уверили в том, что он
ни разу не познал ее телесно). Сэр Джон чрез то помра¬
чился умом и впал в безумие, которого первый приступ
случился, когда отправился он из Лондона в Портленд,
что в Дорсете, поглядеть на знаменитые каменоломни, и,
не доехав до них всего одной мили, вдруг поворотил на¬
зад, в Лондон. Затем отправился он в Хаунзлоу требо¬
вать арендной платы за земли, что продал много лет на¬
зад; наконец, явившись к королю, назвался Святым Ду¬
хом. Но, слава Всевышнему, он совсем исцелился от
безумия и даже написал после того превосходные стихи
(в частности, на смерть мистера Абрахама Каули). Его
вторая жена была бездетна; ее отравила графиня Ро-
честерская, подсыпав яду ей в шоколад.
РИЧАРД ЛАВЛЕЙС
Ричард Лавлейс, эсквайр, был очень красивый джентль¬
мен.
ObiiO4 в подвале на улице Лонг-Эйкр незадолго до
возвращения Его Величества. Мистер Эдмунд Уайлд
13 См. главу о В. Давенанте.
14 Скончался (лат.).
315

и др. собирали деньги и передавали ему. Джордж Петти,
бакалейщик с Флит-стрит, каждый понедельник с утра
приносил ему двадцать шиллингов от сэра Джона Мени
и Чарльза Коттона, эсквайра, и делал это много месяцев,
ничего не получая за труды.
Один из красивейших мужчин в Англии. Он был не¬
обыкновенно красив, но горд. Написал стихотворе¬
ние «Лукаста».
АБРАХАМ КАУЛИ
Мистер Абрахам Каули родился на Флит-стрит,
в Лондоне, близ Чансери-лейн; отец его был бакалей¬
щик.
Он писал еще мальчиком в Вестминстере стихи и со¬
чинил комедию «Загадка Любви», посвященную сэру
Кенелму Дигби.
А. К. был очень плохой оратор и говорил с запин¬
ками.
В декабре 1648 года, когда король Карл I имел несча¬
стье быть заключенным в Кэрзбруке и его должны были
везти на суд в Лондон, а принц Уэльский пребывал в Па¬
риже, в глубокой печали о своем батюшке, — мистер
Абрахам Каули пришел к нему с визитом. Его высочест¬
во спросил, не сыграет ли он с ним в карты, дабы от¬
влечь его от тягостных мыслей. Мистер Каули отвечал,
что не любит карт, но если будет угодно его высочеству,
они могли бы погадать на Sortes Virgilianae15 (мистер
Каули всегда носил в кармане томик Вергилия). Его вы¬
сочество дал на то согласие и, воткнув булавку, попал на
четвертую книгу «Энеиды». Принц не очень хорошо по¬
нимал по-латыни и пожелал, чтобы мистер Каули пере¬
вел ему стихи, что он и исполнил с несравненным мас¬
терством; мистер Джордж Энт (что жил у него в доме в
15 Букв, «жребии Всргилисвы» (лат.)у т. с. спросить о судьбе
у Вергилия.
316

Чертей во время чумы 1665 года) показывал мне собст¬
венноручную запись мистера Каули.
Пусть ополчится на него народ,
Пусть гибель он друзей переживет,
Пускай с любимым сыном разлучится,
В чужом краю без помощи влачится.
На мир позорный пусть решится он,
Вернуть себе надеясь власть и трон,
Но вдруг лишась и жизни, и короны,
Пусть на песке лежит непогребенный.
Что до последней части, то я хорошо помню, как
многие офицеры, а также некоторые знатные особы, все
в здравом и трезвом рассудке, утверждали, будто тело
короля Карла I было тайно захоронено в песке подле
Уайтхолла, а в гробу, что перенесли в Виндзор и поста¬
вили в усыпальнице Генриха VIII, был один сор либо
кирпичные обломки. Мистер Фабиан Филипс, что печа¬
тал, рискуя головою, свои сочинения во время суда над
королем, уверял меня, что королевский гроб стоил не бо¬
лее шести шиллингов: то был самый простой сосновый
гроб.
Он 16 был секретарем у графа Сент-Олбанского (тог¬
да еще лорда Джермина) в Париже. По возвращении Его
Величества Джордж, герцог Бекингемский, прослышав,
что в Чертей есть хорошая усадьба, принадлежащая ко-
ролеве-матери, пришел к графу Сент-Олбанскому и его
поверенным, желая взять ее в аренду. Говорит ему граф:
«Не пристало вашей светлости брать землю внаем».
А герцог ему на это: «Мне все равно. Я готов, с вашего
позволения, тотчас же ее купить». И он заплатил деньги,
и купил ее, и по собственной воле и щедрости подарил
своему дорогому и даровитому другу мистеру Абрахаму
Каули, для которого он ее и приобрел; и об этом не дол¬
жно забывать.
Похоронен он в Вестминстерском аббатстве, по со¬
седству с сэром Джеффри Чосером. Бекингем заказал 1616 Т. е. Каули.
317

для него красивое надгробье из белого мрамора,
сверху — искусно сделанная урна, а вокруг нее словно
бы гирлянда из плюща. На процессии его светлость гер¬
цог Бекингемский держал одну из кистей покрова.
Vide17 его завещание как образец щедрой благотво¬
рительности, scilicet:18 он распорядился своим состояни¬
ем так, что каждый год определенная сумма тратится на
освобождение несчастных бедняков, брошенных в тюрь¬
мы жестокими кредиторами за мелкие долги. Насколько
мне известно, сия достопамятная лепта не упомянута в
предисловии к его сочинениям; однако же это — самое
благое и милосердное деяние.
17 Смотри (лат.).
18 Л именно (лат.).

КОММЕНТАРИИ

Эта книга — первая попытка антологического издания на
!усском языке английских «поэтов-кавалеров» XVII века, до
их пор — если не считать нескольких опубликованных сти-
отворений —- практически неизвестных в России. «Поэта-
ш-кавалерами» принято называть определенный круг авто-
юв, группировавшихся в первой половине века вокруг коро-
евского двора, в гражданскую войну державших сторону
ороля, а не парламента, и в творческом плане следовавших
нтичным образцам, прославлявших жизнь со всеми ее радо-
тями, — словом, находившихся более под влиянием Бена
{жонсона, чем Джона Донна (в отличие от «поэтов-метафизи-
ов»). Разумеется, все эти признаки весьма условны, а в под-
юре авторов и произведений сказалась неизбежная субъек-
ивность переводчика-сосгавителя. Как бы то ни было, перед
оссийским читателем предстали пятнадцать малознакомых
ли совсем новых для него имен — целая плеяда поэтов, инте-
есных и полнокровных.
При переводе и составлении комментариев учитывались
ледующие издания:
Ben Jonson and the Cavalier Poets / Ed. H. Maclean. New
'ork; London: W. W. Norton & Company, 1974.
The Broadview Anthology of Seventeenth-Century Verse &
'rose (Vol. I: Verse) / Ed. A. Rudrum, J. Black, H. F. Nelson.
Iroadview Press, 2001.
Signet Classic Poets of the Seventeenth Century / Ed.
. Broadbent. A Signet Classic New American Library, New York;
he New English Library Ltd, London, 1974.
Minor Poets of the Seventeenth Century / Ed. R. G. Howarth.
Everyman’s Library. London; New York, 1969.
The Anchor Anthology of Seventeenth-Century Verse / Ed.
dchard S. Sylvester. New York: Anchor Books, 1969.
321

Aubrey’s Brief Lives / Ed. O. Lawson Dick. Penguine Books,
1972.
Английская лирика первой половины XVII века / Сост.
А. Н. Горбунов. М.: Издательство Московского университета,
1989.
РОБЕРТ ГЕРРИК
Российский читатель мог познакомиться с некоторыми
стихотворениями Р. Геррика в русских переводах по тому
«Европейская поэзия XVII века» в серии «Библиотека всемир¬
ной литературы» (М.: Художественная литература, 1977), по
книге «Английская лирика первой половины XVII века» (Из¬
дательство Московского университета, 1989), а также по кни¬
ге Г. Кружкова «Поэты английского Возрождения» (СПб.: На¬
ука, 2006). Несколько лучших стихотворений, важных для по¬
нимания этого автора, приведены ниже, так как переводчик
данной книги счел излишним переводить их заново.
Из книги «Геспериды»
(1648)
Геспериды — в греческой мифологии нимфы, хранитель¬
ницы золотых яблок вечной молодости в саду на крайнем за¬
паде. Для Геррика садом Гесперид стал Девоншир, располо¬
женный на западе Англии: там было написано большинство
стихотворений, вошедших в эту книгу (всего их около 1100).
О чем эта книга. — Подобные перечни тем характерны
для барочной литературы, но, как отмечает А. Горбунов, «ка¬
талог Геррика охватывает собой весь космос: времена года,
важнейшие события человеческой жизни, чувства человека,
быстротекущее время, царство фей, ад и рай».
...И августовский воз, и майский шест... — Имеются в
виду языческие обряды, бытовавшие в сельской Англии: укра¬
шение последней повозки в честь праздника урожая и пляски
молодежи вокруг убранного цветами и лентами шеста в честь
прихода весны. Приводим здесь два соответствующих стихо¬
творения Р. Геррика в переводе Т. Стамовой.
322

ПОСЛЕДНИЙ ВОЗ,
ИЛИ ПРАЗДНИК ЖАТВЫ
Его сиятельству Милдмею Фейну
графу Уэстморлендскому
Пора, сходитесь, дети лета,
Чьим рвением земля согрета, —
Нам, благодарная, несет
Вино, и хлеб, и сладкий мед.
В венки вплетайте злачны травы,
На звонких дудках жатве славу
Играйте! Уж последний воз
Разряжен с верху до колес.
Вон ленты, пугалы, кошницы,
Жеребчики и кобылицы
Заботливо облачены
В холсты лилейной белизны.
Вот парни и девицы скачут
На радостях, что праздник начат,
А деревенские мальцы
То схватят лошадь под уздцы,
А то кидаются с разбегу
Брать штурмом славную телегу.
Собрался весь крестьянский люд:
Те крестят воз, те подбегут
Сноп поцелуют и дубовой
Листвой рядят; иной подковой
Рад осчастливить, а иной,
Вскочив на спину ломовой,
Горланит песни, как герой.
Ну что ж, когда и впрямь сраженье
Закончено — за угощенье!
Сам лорд зовет! Вот тучный бык
Средь моря яств, как материк,
Воздвигся; вот барашков мясо,
Окорока, рубец, колбасы;
Здесь пышный пудинг, там пирог,
Сыры, рассыпчатый творог
(Неужто аппетит — порок?).
Когда ж нужна покрепче влага
(За общее чтоб выпить благо),
Вот в кружках пенистая брага.
Да будет же ваш лорд здоров!
За славный плуг, за клан серпов,
За ваши доблестные вилы,
За упряжных лошадок силы,
За хлесткий цеп и верткий пест,
323

За всех, пока не надоест!
И чтоб волов радивых стадо
Не оставалось без награды:
Вначале — полная бадья,
Ярем — потом. А вам, друзья,
Пить, но не спиться, чтоб весною
Опять дружиться с бороною,
Чтоб честно выполнить наказ:
Кормить того, кто кормит вас.
Дождю подобно, наслажденье
Да не потопит ваши бденья,
Но служит оных удвоенью!
МАЙСКИЙ ШЕСТ
Возвысился май,
Бокал поднимай,
Я пью за гирлянды витые,
Но прежде за тех,
Чьи ручки для всех
Сплетали венки золотые.
За здравье девиц,
Что сотню цариц
Затмить, несомненно, могли бы!
Пусть будут мужья
Бароны-графья!
Засим да плодятся, как рыбы.
Поэт объясняет, когда следует читать его стихи.
...и Вакхов жезл подъят... — Вакхов жезл, или тирс — в ан¬
тичной мифологии жезл Диониса (Вакха) или его спутников,
оплетенный плющом и виноградными листьями и увенчанный
сосновой шишкой.
...И розами увенчан стар и млад... — На пирах в честь Вак¬
ха присутствующие надевали венки из роз, когда наставало
время стихов и песен.
...придирчивый Катон. — Имеется в виду Марк Порций
Катон Старший (234—149 до н. э.), римский государственный
деятель и писатель, известен также как суровый цензор (над¬
зиратель за нравами).
Приведем здесь еще одно известное стихотворение Р. Гер¬
рика (в переводе Е. Аксельрод), где он также обращается к ан¬
тичной тематике и воображает себя пирующим в кругу грече¬
ских и римских поэтов (одиннадцатая строфа — цитата из
«Любовных элегий» Овидия: кн. III, гл. 9, сг. 39—40).
324

ВЕСЕЛИТЬСЯ И ВЕРИТЬ
ПРЕКРАСНЫМ СТИХАМ
Опять земля щедра,
Как пиршественный стол.
Раскрыть уста пора —
Час празднества пришел.
Час празднества пришел,
Всем деревам даря
Браслеты пышных смол —
Густого янтаря.
Час розы наступил,
Арабскою росой
Виски я окропил
И лоб смятенный мой.
Гомер! Тебе хвала!
Настой заморский смел!
Хоть чара и мала,
Ты б от нее прозрел.
Теперь, Вергилий, пей,
Пригубь хотя б глоток!
Один бокал ценней
Всего, чем щедр Восток.
Продли, Овидий, пир!
Так аромат силен,
Что носом стал весь мир, —
Недаром ты Назон.
Сейчас, Катулл, вина
Я выпью в честь твою.
Бутыль опять полна —
Теперь за музу пью.
О Вакх! Я пьян совсем.
Пожар мой охлади,
Не то венок твой съем
И жезл — того гляди!
От жажды чуть дышу,
На стену впору лезть.
Бочонок осушу
В твою, Проперций, честь.
325

Поток вина, Тибулл,
Я посвящу тебе...
Но в памяти мелькнул
Стих о твоей судьбе:
Что плоть, мол, сожжена,
Осталась лишь зола
И урна не полна —
Так горсточка мала.
Не верьте! Жизнь — в стихах.
Их пламя пощадит,
Когда развеют прах
Людей и пирамид.
Всех живших Лета ждет,
Удел всего — конец.
Лишь избранных спасет
Бессмертия венец.
Пронзенное сердце. — Стихотворение «графическое»,
т. е. иллюстрирующее самое себя. Автор, варьируя длину и
расположение строк, «рисует» на странице изображаемый в
стихах предмет: в данном случае «сердечко с каплей крови».
Подобные стихотворения были довольно популярны в XVII веке
(наиболее известные — «Алтарь» и «Пасхальные крылья»
«поэта-метафизика» Джорджа Герберта).
Любовь не знает отвращения. — Здесь слышна пере¬
кличка с донновским стихотворением «Неразборчивый»; по¬
добный мотив находим и у Саклинга в «Сонете II».
Девонширские горести. — ...Звучней не написал я
строк... — Геррик признавал, что обе его книги стихотворе¬
ний были по большей части написаны в провинциальном и
скучном Девоншире.
Вишни, вишни! — Первые две строки — подражание
крикам лондонских уличных торговцев вишнями.
Просьба поэта к Юлии. — Красноречивая иллюстра¬
ция перфекционизма Геррика, долго тянувшего с изданием
книги и скрупулезно правившего и отделывавшего свои сти¬
хи.
Юбка Юлии. — И влекся я, как Моисей, / За облачным
столпом — за ней... — Ср.: Исход, 13:21: «Господь же шел
пред ними днем в столпе облачном, показывая им путь...»
Моим наследникам. — Пусть не нажил я добра, / Золо¬
та и серебра... — Ср.: Деяния апостолов, 3:6: «...серебра и
золота нет у меня, а что имею, то даю тебе...»
326

Отчего покраснели розы и Отчего посинели фиал¬
ки. — Эти два стихотворения составляют своеобразную пару.
В первом использован расхожий барочный образ (возлюблен¬
ная поэта затмевает розы красотой), зато во втором он пароди¬
руется и, доведенный до абсурда, создает неожиданный коми¬
ческий эффект.
Памяти мистера Бена Джонсона. — ...Ошикан был «Ал¬
химик» несравненный. — «Алхимик» (1610) — одна из самых
известных комедий Бена Джонсона.
Достопочтенному Майлдмею, графу Вестморлендско-
му. — По некоторым свидетельствам, именно это стихотворе¬
ние Геррика подтолкнуло Майлдмея Фейна к изданию сбор¬
ника своих стихов «Otia Sacra» (1648).
...Как в Кумах, не летят над головами? — Знаменитая в
Древнем Риме куманская сивилла писала свои пророчества на
пальмовых листьях и развешивала или раскладывала их у вхо¬
да в пещеру; подхваченные ветром, они иногда кружились над
городом, и жители пытались поймать их, чтобы прочесть на¬
писанное.
Глаз Ваала. — Ассирийцы, поклонявшиеся Ваалу, посвя¬
щали ему особый белый камень с блестящей черной середин¬
кой — «зрачком» (см.: Плиний Старший. Естественная исто¬
рия. XXXVII, 55).
Труд благодетельный таить от всех — / Похуже лени бу¬
дет этот грех! — Ср.: Гораций. Кармина. IV, 9, 29—30: «Раи-
lum sepultae instat inertiae / Celata virtus» (букв.: «Утаенная до¬
блесть не многим отличается от скрытого бездействия»).
Джек и Джилл. —Джек и Джилл — парень и девушка,
персонажи английских народных песенок, потешек и посло¬
виц. Эта грубоватая эпиграмма — камешек в огород ревните¬
лей «высокой» поэзии с их приевшимися Геррику слащавыми
«амброзиями», «нектарами» и «небесным блаженством».
Поэт сетует на дурные времена. — О, если б Карл, как
прежде, правил нами... — Имеется в виду король Карл 1.
...Марии осиянный добротой... — Речь идет о супруге
Карла I Генриетте-Марии.
...Я б кудри умастил росою Тира... — Т. е. финикийскими
благовониями; Тир — приморский город-государство в древ¬
ней Финикии (совр. Сур в Ливане).
...Сшибая звезды головой хмельной! — Ср.: Гораций. Кар¬
мина. I, 1, 36: «Sublimi feriam sidera vertice» (букв.: «Коснусь
головой звезд»).
На возвращение поэта в Лондон. — Геррик, по всей ве¬
роятности, вернулся в Лондон в 1647 году, после того как был
лишен прихода в Девоншире.
327

О племена! О языки, о нравы! — Отголосок знаменитой
фразы Цицерона «О времена, о нравы!», произнесенной им в
первой речи против Катилины.
Не всякий день подходит для стихов. — ...Как листы из
рук Сивиллы... — См. выше комментарий к стихотворению
«Достопочтенному Майлдмею, графу Вестморлендскому».
Мое хозяйство. — Есть Прю... — Имеется в виду Прю-
денс Болдуин, служанка Геррика в Дин-Прайоре.
Заклятие. — Это стихотворение, как и два следующих —
Как поймать ведьму и Оберег для конюшни — свидетель¬
ствует о живом интересе Геррика к дохристианскому фольк¬
лору и всяческим обрядам против нечистой силы, по-видимо¬
му, мирно сосуществовавшим в то время с христианской цер¬
ковью в сельской Англии.
Канун Сретения Господня. — Сретение (2 февраля) —
один из главных христианских праздников, отмечаемый в
честь дня, когда Дева Мария, согласно еврейскому закону, по¬
шла в Иерусалимский храм, чтобы совершить очищение и
представить Богу своего первенца. В этом стихотворении при¬
чудливо смешаны христианские и языческие, а также сель¬
ские обычаи, связанные со значением и свойствами различ¬
ных растений.
...До пляски солнца за окном — / Пасхального подарка. —
Народное поверье: в день Пасхи в небе танцует солнце.
Ода Бену Джонсону. — «Собака», «Тройная бочка» —
названия лондонских таверн.
Почетный столп. —- Эта вариация на тему Exegi топи-
mentum написана как «графическое» стихотворение: см. выше
комментарий к стихотворению «Пронзенное сердце».
Дописан том и перевернут лист и т. д. — Это двусти¬
шие — самостоятельное стихотворение, последнее в книге
«Геспериды», но так как его обычное место — после «Почет¬
ного столпа», со временем оно составило как бы дополнитель¬
ное «основание колонны» и отдельно почти не публикуется.
Из книги «Благочестивые стихотворения»
(1648)
В этот сборник, вышедший в 1648 году под одной облож¬
кой с «Гссперидами» (но датируемый обычно 1647 годом,
скорее всего потому, что в типографии он был набран пер¬
вым), вошли 272 стихотворения, гак или иначе связанные
с религиозной тематикой. На титульном листе Геррик помес¬
тил эпиграф из «Теогонии» Гесиода (ио-грсчески): «Много
328

меем мы лжи рассказать за чистейшую правду. / Если, одна-
:о, хотим, то и правду рассказывать можем» {перевод В. Вере-
аева).
Как узреть Бога. — В этом стихотворении использован
от же прием, что и в «Песенке» Джона Донна («Трудно звез-
104ку поймать...»; перевод Г. Кружкова)', читателю предлага¬
ем выполнить ряд невыполнимых заданий, что многократно
силивает эффект преподносимой в конце «морали». Но «за¬
дним» Геррика частично восходят к Третьей книге Ездры,
:5—7: «Он же сказал мне: иди и взвесь тяжесть огня, или из-
1ерь мне дуновение ветра, или возврати мне день, который
же прошел... он сказал мне: если бы я спросил тебя, сколько
биталищ в сердце морском, или сколько источников в самом
сновании бездны...»
Сочти песчинки и т. д. — Эта и три следующие строки не-
екликаются с началом Книги премудрости Иисуса, сына Си-
ахова; 1:2—3: «Песок морей и капли дождя и дни вечности
то исчислит? Высоту неба и широту земли, и бездну и пре-
«удрость кто исследует?»
...Бог, оседлавший херувима. — Ср.: Псалтырь, 17:11:
И воссел на херувимов и полетел...»
Моление к Святому Духу. — ...фурий злобный рой... —
Эурии — в римской мифологии богини мести и угрызений со-
ести.
...И печати упадут... — См.: Откровение Иоанна Бого-
лова, гл. 6 и 8.
К Младенцу-Снасителю, с подношением от младен-
;а. — ...Что краше всех Саронских роз... — См.: Песнь псс-
ей, 2:1.
...Свисток ореховый достань... — Свисток, серебряный
ли попроще, деревянный, считался в XVII веке такой же нс-
бходимой для младенца вещью, как и погремушка.
Мой Символ веры. — Символ веры — краткая, произно-
имая от первого лица формула христианского вероисповсда-
ия: «Верую во единого бога Отца, Вседержителя, Творца
еба и земли...»
Белый остров, или Край блаженных. — Острова бла-
:енных (Элизиум) — в античной мифологии простирающаяся
а западном краю земли страна, где обитают праведные души.
1а одном из таких островов, под названием Левка (букв, «бе-
ый»), поселился после смерти Ахилл. В некоторых европей-
ких, славянских, а также восточных культурах Белый остров
ссоциируется с понятием рая.
329

ТОМАС КЭРЬЮ
Несколько стихотворений Т. Кэрью публиковались в рус¬
ских переводах в томе «Европейская поэзия XVII века» в се¬
рии «Библиотека всемирной литературы» (М.: Художествен¬
ная литература, 1977), а также в книге «Английская лирика
первой половины XVII века» (Издательство Московского уни¬
верситета, 1989), в которую вошли, в частности, включенные
в настоящий сборник переводы стихов «Блаженство», «Про¬
тив умеренности в любви», «В защиту вечной любви», «Ро¬
динка на груди у Селии», «Даме, дозволившей мне любить ее»
и «Не спрашивай...».
Из книг «Стихотворения»
(1640 и 1642)
Божественная возлюбленная. — Это стихотворение, как
и многие другие сочинения Кэрью, положил на музыку, а в
1653 году опубликовал в сборнике «Песни и дуэты» («Ayres
and Dialogues») известный композитор Генри Лоз (1596—
1662).
Против умеренности в любви. — Это стихотворение
входит в число самых ярких вариаций на одну из «модных»
тем в тогдашней лирике. Вслед за Кэрью умеренность в любви
отверг Сидней Годольфин в песне «Or love me less, or love me
more»; тот же мотив встречается в стихах еще нескольких его
современников.
Любовным ли дождем / Прольется — как Даная... — Да¬
ная — в греческой мифологии дочь аргосского царя Акрисия,
была заключена отцом в медный терем, гак как оракул пред¬
сказал Акрисию смерть от руки собственного внука. Однако
Зевс проник к узнице, обернувшись золотым дождем, и она
родила от него сына Персея.
К возлюбленной, сидящей у реки. — Здесь Кэрью
по-своему поворачивает и обыгрывает донновские метафоры
водоворота и покинувшей прежнее русло реки: см. его «Эле¬
гию VI (Отречение)».
К неверной возлюбленной. — В этом стихотворении раз¬
личимы отголоски донновского «Призрака».
Утраченная любовь. — Осажденный град... — Здесь и
далее Кэрью использует традиционно ренессансный и особен¬
но популярный в лирике XVII века мотив осады возлюблен¬
ной, которую нужно завоевать подобно крепости или враже¬
скому городу.
330

Предостережение неблагодарной красавице. — В этом
тихотворении ясно слышны реминисценции из «Элегии VII
Любовная наука)» Джона Донна.
К возлюбленной — в разлуке. — Здесь Кэрью также под¬
катывает некоторые мотивы донновской лирики; ср., в част-
юсти, у Донна в «Прощании, запрещающем печаль»:
Страсть наших душ над бездной той,
Что разлучить любимых тщится,
Подобно нити золотой,
Не рвется, сколь ни истончится.
{Перевод Г. Кружкова)
В защиту вечной любви. — ..Затеплится лампадою бес-
онной. — Сравнением любви с негасимой лампадой, а также
>азмером и причудливой строфикой это стихотворение пере-
:дикастся с донновской «Эпиталамой в честь бракосочетания
рафа Сомерсетского»:
В лампаде Туллии чудесный свет
Горел пятнадцать сотен лет.
Но спорят с древнею святыней
Два светоча любви, зажженных ныне.
{Перевод мой. — М. Б.)
Врачу, пустившему Селии кровь. — Кровопускание в те
ремена было самой обычной медицинской процедурой: счи-
алось, что оно помогает от всевозможных недугов.
Лента. — Собственноручно завязанная на запястье лента
ши браслет, сплетенный из волос возлюбленной, служили
наками ее благосклонности и неисчерпаемым источником
дохновения для поэтов. У Джона Донна в «Погребении» по¬
лный браслет оберегает от распада тело умершего влюб-
енного, а в «Мощах» даже способен обратить его в святые
ющи.
Блаженство. — Эта поэма Кэрью, воспевающая плот-
кую, чувственную любовь и бросающая вызов условностям,
[о некоторой степени перекликается с творчеством француз-
ких поэтов-вольнодумцев XVII века, в особенности Антуана
;е Сент-Амана. Хотя при жизни автора поэма не публикова-
ась и до 1640 года ходила только в списках, она вызывала
осхищение у многих современников и оказала прямое влия-
Iие на поэтику Рандольфа, Картрайта и др. Некоторые иссле-
.ователи считают «Блаженство» одним из произведений, сто-
вших у истока антиплатонической традиции в английской
юбовной лирике. Эта традиция достигла наибольшей попу¬
331

лярности к середине века, и вслед за Кэрью ей отдали дань
Шерли, Саклинг, Лавлейс, Каули, Кливленд, Марвелл и дру¬
гие поэты эпохи. Слышны в поэме и отголоски донновского
«Восторга»: в сущности, вся она — блестящая иллюстрация
того, «Как мало предается дух, / Когда мы предаемся плоти»
{перевод А. Сергеева).
Элизиум — в античной мифологии обитель праведных или
героических душ; у поэтов нового времени часто ассоцииро¬
вался с христианскими представлениями о райском саде.
...Честь-громадина... — Этот тиранствующий исполин,
противостоящий в поэме Любви и любовникам, сравнивается
Кэрью с Колоссом Родосским, т. е. с гигантской статуей Апол¬
лона на острове Родос, считавшейся в древности одним из чу¬
дес света.
...Проходят меж ногами у Колосса... — По преданию,
ноги статуи опирались на обе стороны родосской гавани, и
между ними свободно проходили корабли.
...грозного швейцарца... — Швейцарские гвардейцы, охра¬
нявшие Ватикан, славились высоким ростом и статью; в Анг¬
лии также для охраны важных особ пользовались услугами
швейцарцев-наемников.
...вольный луг обносит частоколом... — Имеется в виду
начавшийся в XVI веке процесс огораживания, т. е. насильст¬
венного вытеснения крестьян с общинных земель, которые
помещики обносили изгородями и сдавали в аренду под паст¬
бища крупным фермерам.
Нас ложе ждет из миртовых бутонов / И розовых души¬
стых лепестков, / С подушками из пуха голубков / Венери¬
ных... — Мирт считался одним из растений, посвященных Ве¬
нере; голуби также служили богине любви.
...Смешаю в перегонном кубе страсти / И дивное добуду
вещество... — Сравнения из области алхимии нередки в лю¬
бовной лирике Джона Донна и «поэтов-мстафизиков»; Кэрью
«снижает» этот образ, переносит его из сферы поиска некой
идеальной субстанции в сферу сугубо чувственную и земную.
...на Данаю ливнем пал из тучи! — См. выше комментарий
к стихотворению «Против умеренности в любви».
Лукреция — красавица-жена римского консула Коллати-
на; закололась, не вынеся бесчестья, после того как ею силой
овладел Секст Тарквиний. Ее имя стало символом женской
добродетели.
...за чтеньем Аретино, / Магистра купидоповых паук... —
Пьетро Аретино (1492—1556) — итальянский писатель, дра¬
матург и публицист, известен в том числе своими откровенно
эротическими стихотворениями и диалогами.
332

Гречанка там, / Что пряжу распускала по ночам, / Оста¬
вила пустое рукоделье / И с юношами, в играх и веселье, / За¬
была итакийского царя... — Речь идет о Пенелопе, жене Одис¬
сея, царя Итаки. Осаждаемая женихами в отсутствие мужа
(которое затянулось на 20 лет), она долгое время отговарива¬
лась тем, что сначала должна соткать погребальный саван для
своего свекра Лаэрта, но каждую ночь потихоньку распускала
сотканное днем.
Там Дафна, чьи стремительные ноги / Врастили в землю
мстительные боги, / Навстречу Аполлону мчит стремглав, /
Свивальник свой древесный разорвав. — Дафна — в греческой
мифологии нимфа, давшая клятву сохранить целомудрие и
остаться безбрачной подобно Артемиде. Спасаясь от пресле¬
дований воспылавшего к ней страстью Аполлона, преврати¬
лась в лавровое дерево (история любви Аполлона к Дафне рас¬
сказана Овидием)
Там Лаура / За верность награждает трубадура... —
Имеются в виду Франческо Петрарка (1304—1374), великий
итальянский поэт и гуманист эпохи Возрождения, и предмет
его неразделенной любви, мадонна Лаура, которой он посвя¬
тил книгу сонетов. Здесь интересное «сближение»: следом за
обратившейся в лавр Дафной появляется Лаура, чье имя также
означает лавр.
...Что нам властитель... — Т. е. Честь.
Фемида — в греческой мифологии богиня правосудия.
Эпитафия леди Мэри Виллерз. — Мэри Виллерз, дочь
графа и графини Англси (которые покровительствовали Кэ-
рью), умерла 4 августа 1630 года; ей было два года и пять ме¬
сяцев.
Эпитафия Марии Уэнтворт. — Мария, вторая дочь сэра
Томаса Уэнтворта и его жены Анны, умерла в январе
1633 года в возрасте восемнадцати лет. Первые шесть строк
эпитафии Кэрью выбиты на ее надгробье в приходской церкви
в Тоддингтоне (графство Бедфордшир).
Элегия на смерть доктора Донна, настоятеля собора
Св. Павла. — Джон Донн умер 31 марта 1631 года. Это заме¬
чательное стихотворение Кэрью впервые вышло в 1633 году
в книге «Стихотворения Дж. Д., а также элегии на смерть ав¬
тора». По интонации и поэтике оно во многом отступает от
«кавалерских» традиций и приближается к Донну и «метафи¬
зикам».
...дельфийский хор... — Очевидно, поэты и поэзия: Дель¬
фийский храм с его оракулом был посвящен Аполлону.
Ты прополол Камен заросший сад... — Камеиы в римской
мифологии отождествлялись с музами.
333

Анакреонт (ок. 570—478 до н. э.) — древнегреческий
поэт-лирик, певец любви и чувственных радостей жизни.
Пиндар (ок. 518—442 или 438 до н. э.) — древнегреческий
поэт, автор хоровых песнопений и культовых гимнов, отли¬
чавшихся торжественной величавостью языка, сложной стро¬
фикой и прихотливостью ассоциативных переходов.
...сказки из «Метаморфоз»... —Поэма Овидия «Метамор¬
фозы» была в самом деле необычайно популярна в Англии
XVI—XVII веков (в 1567 году ее впервые перевел на англий¬
ский Артур Голдинг, в 1621—А 626 годах — Джордж Сандз) и
служила для поэтов елизаветинской эпохи своеобразным «за¬
пасником» сюжетов, цитат, аллюзий и т. п.
Моему досточтимому другу мистеру Джорджу Сандзу
на его перевод псалмов. — Джордж Сандз (George Sandys,
1578—1644) — английский поэт, путешественник, перевод¬
чик «Метаморфоз» Овидия, библейских псалмов, а также
«Песни песней». Его книга «Переложение псалмов и гимнов
из Ветхого и Нового Завета» впервые вышла в 1636 году. Сти¬
хотворение Кэрью предваряло второе издание (1638 года), по¬
этические вступления к которому написали также Генри Кинг,
Сидней Годольфин, Эдмунд Уоллер и еще несколько авторов.
Подобные стихотворные предисловия были тогда в обычае у
поэтов.
...Пред скинией сплясать, царю подобно... Имеется в
виду царь Давид; см.: Вторая книга Царств, 6:14—15.
И возлюблю не лавр я пышнолистый, / Но голый крест в
конце тропы скалистой... — Т. е. символ славы противопос¬
тавляется Голгофе.
Сравнения. — Первые шесть строк стихотворения — яв¬
ная реминисценция из шекспировского 130-го сонета (в пере¬
воде С. Маршака — «Ее глаза на звезды не похожи...»), но за¬
тем Кэрью делает неожиданный поворот и по-своему обыгры¬
вает гему.
Ирида — в греческой мифологии богиня радуги.
...С лебяэ/сьим пухом я сравнить дерзну, / Что Леде был
любезен... — Леда — в греческой мифологии супруга спартан¬
ского царя Тиндарея; Зевс соединился с ней в обличье лебедя
(от этого союза Леда родила яйцо, из которого появилась на
свет Елена).
Песня («Не спрашивай...»). — Стихотворение построено
на том же приеме, что и «Песенка» Джона Донна («Трудно
звездочку поймать...»), и стихотворение Роберта Геррика
«Как узреть Бога» (см. комментарий выше): читателю — од¬
новременно с возлюбленной поэта — предлагается перечень
фантастических вопросов «по нарастающей».
334

Последнее блаженство. — По-английски стихотворение
называется «The Second Rapture» (букв. «Второе блаженст¬
во») и написано Кэрью с некой иронической оглядкой на пер¬
вое «Блаженство» — собственную знаменитую поэму.
...Зевс похотливый тешит взгляд, / Готов на новый мас¬
карад. — Зевс, как известно, чтобы соединиться с предметом
своей страсти, нередко принимал разные обличья: лебедя,
быка, орла, золотого дождя и т. д.
Родинка на груди у Селии. — ...от несчастной пчел¬
ки... — Пчела в поэзии XVII века — прежде всего эротический
символ; у Кэрью она, по сути, «умирающий» от наслаждения
любовник.
ДЖЕЙМС ШЕРЛИ
На русском языке выходила только пьеса Шерли «Ветре¬
ница» («The Lady of Pleasure») в сборнике «Младшие совре¬
менники Шекспира» (Издательство Московского университе¬
та, 1986) в переводе М. Бородицкой. Переводы стихов публи¬
куются впервые.
Из книги «Стихотворения»
(1646)
Именем Любви. — Первичной «моделью» для этого сти¬
хотворения могла послужить маленькая идиллия греческого
поэта Мосха Сиракузского (середина II века до н. э.) «Беглян¬
ка-Любовь».
...Зевеса в облике орла... — См. выше комментарий к сти¬
хотворению Томаса Кэрью «Последнее блаженство».
Три грации — в римской мифологии три богини красоты,
изящества и радости.
Что на земле всего нежнее? — ...музыка светил: / В том
Пифагор нас просветил. — Пифагор и пифагорейцы создали
учение о так называемой гармонии сфер, согласно которому
небесные светила расположены по отношению друг к другу в
такой же пропорции, как интервалы между звуками в октаве,
и, двигаясь вокруг центрального мирового огня, издают бес¬
конечную и чудесную музыку.
Любовь и наслаждение. — ...Меня ж сокрытый манит
клад: / Как рудокоп, стремлюсь я к недрам... — Метафора
скрытого клада, рудной жилы и т. п. применительно к жен-
:ким прелестям нередко встречается в любовной лирике
335

XVII века. Ср., например, в поэме «Блаженство» Томаса Кэ-
рью: «Там вскрыл бы я некопаный рудник /Ив жилу сребро¬
носную проник...»
Как в Нидерландах мы с тобой /Два войска... — Здесь и
далее явно просматривается параллель с «Элегией XX (Лю¬
бовная война)» Джона Донна.
Моему достойнейшему другу Томасу Стэнли, эсквай¬
ру, по прочтении его превосходных стихов. — Это стихо¬
творение в качестве поэтического предисловия вошло также в
первую книгу стихов и переводов Томаса Стэнли, изданную
в 1647 году. Стэнли, несмотря на разницу в возрасте (он был
моложе на 29 лет), называл Шерли «своим дражайшим дру¬
гом» и, обладая средствами и связями, поддерживал его в
тяжелый период между гражданской войной и Реставра¬
цией.
В тебе и древность славная жива.. — Юный Стэнли про¬
являл необычайные способности в изучении и переводе ан¬
тичной литературы.
Том Кэрью, что явил для всех сердец и т. д. — Этот вось¬
мистрочный пассаж — прямая ссылка на «Блаженство»
Томаса Кэрью, долгое время считавшегося «пророком» в сфе¬
ре любовной поэзии.
Двум джентльменам, которые нарушили договор о
встрече, заключенный, когда они пили кларет. — Один из
«двух джентльменов» — Вильям Хабингтон; см. его ответное
стихотворение «Моему другу, с приглашением на давно обе¬
щанную встречу».
Кларет — сорт виноградного сухого красного вина.
...Иль Темзою... — Т. е. водой.
Что с греками Цирцея — то, увы, / С собою сами сотво¬
рит вы. — Т. е. превратились в свиней, как спутники Одис¬
сея, которых заколдовала чародейка Цирцея, подмешав им зе¬
лья в вино.
...От этой христианнейшей бурды. — Т. е. от француз¬
ского кларета. Французские монархи носили титул «Most
Christian» — «христианнейших королей».
...привкус католического жара... — Испанский король
именовался «Most Catholic King» — «Его Католическое Вели¬
чество».
Погребальная песнь. — Это самое известное стихотворе¬
ние Шерли. Сюжет пьесы-маски, для которой оно было напи¬
сано, взят из «Метаморфоз» Овидия (гл. XIII), но стихотворе¬
ние, как правило, публикуется отдельно, иногда без названия,
и входит во множество английских антологий поэзии.
336

МАЙЛДМЕЙ ФЕЙН,
ГРАФ ВЕСТМОРЛЕНДСКИЙ
Стихи Майлдмея Фейна в русских переводах публикуют¬
ся впервые.
Из книги «Otia Sacra»
(1648)
Эта единственная книга стихов Фейна состоит из двух ча¬
стей: в первой преобладают религиозные мотивы, во вто¬
рой — светские, а также навеянные сельским уединением.
К изданию собственного сборника Фейна, возможно, побу¬
дило обращенное к нему стихотворение Роберта Геррика
(см. выше комментарий к стихотворению «Достопочтенному
Майлдмею...»). В книгу также вошли несколько «эмблемати¬
ческих» стихотворений в духе Фрэнсиса Кворльза (1592—
1644) и ряд произведений, сближающих автора с «метафизи¬
ками» — в первую очередь с Эндрю Марвеллом.
Раздумья в сельской глуши. — Это стихотворение, в ко¬
тором приземленные, «бухгалтерские» образы искусно пере¬
плетены с «божественными»; по всей вероятности, написано в
нортгемптонширском поместье Апторп, доставшемся Фейну
от матери.
Скисшее тесто. — Здесь понятие хлебной закваски упо¬
треблено отчасти и в библейском смысле; см.: Евангелие от
Матфея, 16:6,11—12.
Тайный совет. — ...А между тем живут соседи в розни /
И рвутся узы дружбы и родства. — Имеется в виду граждан¬
ская война, расколовшая страну на два лагеря.
...Кватаге ополченцев беззаконных... — Здесь подразуме¬
ваются одновременно и человеческие пороки, и милиция го¬
родов и графств, поддерживавшая Кромвеля.
Хвала Фиделии. — Сравнение избранницы поэта с «цен¬
ным грузом» сокровищ, ароматических смол или пряностей
не редкость в поэтике XVII века, но это стихотворение Фейна
представляет собой необычайно красивую и динамично раз¬
вернутую метафору, уместившуюся в одно предложение дли¬
ной в 12 строк.
...Испанца взяв на абордаж... — Пиратство, особенно в
окрестностях Вест-Индии, откуда возвращались домой тяже¬
ло нагруженные «золотые» и «серебряные» испанские гале¬
оны, было в то время довольно распространенным занятием.
337

|На смерть Бена Джонсона). — Постигший смладу из¬
весть и кирпич... — Бен Джонсон, чей отчим был каменщи¬
ком, после окончания Вестминстерской школы некоторое вре¬
мя обучался тому же ремеслу и укладывал кирпичи.
ТОМАС РАНДОЛЬФ
Стихи Томаса Рандольфа в русских переводах публикуют¬
ся впервые.
Из книги «Стихотворения,
а также Зеркало муз и Аминта»
(1638)
Стихи в благодарность мистеру Бену Джонсону, объя¬
вившему их автора своим сыном. — Сохранился анекдот
о том, как Рандольф был впервые (ок. 1630 года) провоз¬
глашен одним из «сыновей Бена». Рандольф, желая поглядеть
на автора знаменитого «Алхимика» и его кружок, пришел
в таверну «Дьявол», где они в то время собирались, и, под¬
нявшись по лестнице, тихонько заглянул в приоткрытую
дверь. Джонсон, заметив его, воскликнул: «Эй, Джон Бо-Пип,
входи!» («Бо-Пип» по-английски — младенческая игра в
«ку-ку», а также героиня старинной песенки, крошка-пастуш-
ка, растерявшая своих барашков.) Четверо из собравшихся
начали изощряться в стихотворных экспромтах, высмеивая
«новенького» и его потрепанную одежду; затем ему пред¬
ложили сочинить что-нибудь в ответ. Рандольф мгновенно
отозвался остроумным четверостишием примерно следующе¬
го содержания: «Я Джон Бо-Пип, а вы — четыре барана в
дорогих шкурах; так и быть, можете дать мне пять шиллин¬
гов, это выйдет по пятнадцать пенсов с каждого». На что
Бен Джонсон (который слыхал уже об авторе «Аристиппа»)
будто бы воскликнул: «Ей-богу, кажется, это мой сын Ран¬
дольф!» — и с тех пор иначе как своим сыном его не на¬
зывал.
Геликон, Парнас — горы в Греции, где, согласно мифам,
обитали музы и Аполлон.
Мусей — здесь: мифический певец, ученик или сын Орфея.
...Хотя бы со щита у вас глядела /Горгона, в предках чис¬
лился Пегас... — Крылатый конь Пегас, плод связи горгоны
Медузы с Посейдоном, появился на свет из капель крови гор¬
гоны, когда ее убил Персей.
338

Иль оскуделы бы Пактол и Тахо... — Река Тахо в Испании
и река Пактол в Лидии (теперь на западе Турции) славились
своим золотоносным песком.
Алкиной — царь феаков, принимавший у себя на острове
Одиссея; его дворец на острове Схерия был окружен велико¬
лепным вечнозеленым садом.
...И паралич твой будет исцелен... — В 1628 году Бен
Джонсон перенес инсульт и был частично парализован.
Дафна. — См. выше комментарий к «Блаженству» Томаса
Кэрью.
На потерю мизинца. — По свидетельству Вильяма Уин-
стенли, автора книги «Жизнь самых знаменитых английских
поэтов» (1687), палец Рандольфу отсекли во время драки (ви¬
димо, с применением холодного оружия), когда он «выпивал в
обществе нескольких джентльменов».
...В стихе не досчитаться стоп... — Рандольф блестяще
иллюстрирует собственную мысль: в этой строке нс пять ям¬
бических стоп, как во всех остальных, а четыре.
На смерть соловья. — Это одно из самых известных сти¬
хотворений Рандольфа. Его высоко ценили современники: на¬
пример, Г енри Воэн в стихотворении «Моему благородному
другу Р. В.», перечисляя ушедших поэтов, рисует портрет
Рандольфа в загробном мире; рядом с ним — соловей, «пою¬
щий ему элегию».
...В Элизиум блаженный... — См. выше комментарий к
«Блаженству» Томаса Кэрью.
Маска для Лидии. — Василиск — мифический чудо¬
вищный змей; по описанию Плиния Старшего, обладал
сверхъестественной способностью убивать одним только
взглядом.
...Когда орел своих детишек / Смотреть на солнце пове¬
дет. — По преданию, орлы испытывают подросших птенцов,
заставляя их смотреть на солнце не жмурясь.
Феб — второе имя бога Аполлона, отождествлявшегося
также с Солнцем.
Геспериды. — См. выше комментарий к стихам Роберта
Геррика.
...Коль в Козероге будет он, / Твой путь — сквозь тропик
Рака... — Козерог и Рак — «противоположные» знаки зодиака.
ВИЛЬЯМ ХАБИНГТОН
Стихи Вильяма Хабингтона в русских переводах публику¬
ются впервые.
339

Из книги «Кастара»
(1640)
Третье, самое полное, издание «Кастары» состоит из трех
частей с одноименными прозаическими вступлениями: «Воз¬
любленная» («А Mistress»), «Жена» («А Wife») и «Святой»
(«А Holy Man»). В первой части 57 стихотворений, во вто¬
рой — 50 (сюда входят и восемь элегий памяти его друга
Джорджа Толбота), в третьей — 22, большинство из которых
написано по мотивам библейских псалмов и Книги Иова.
В предисловии ко всему сборнику Хабинггон, в частности, пи¬
шет: «Каким бы пламенем я ни пылал, мне был неведом пыл
распутства, и в своих вымыслах я никогда не сворачивал с
прямого пути, освященного целомудрием. Когда любовь зиж¬
дется на такой скале, ей не страшны никакие удары волн и уг¬
розы ветров».
В разлуке с Кастарой. — ...Разъять меня решили для нау¬
ки, / Чтоб вызнать: отчего терпел я муки? — Ср. у Джона
Донна в стихотворении «Пагуба»:
Когда умру, невесть с какой причины,
Врачи, во имя медицины,
Разрежут труп и, по частям членя,
Найдут твой образ в сердце у меня.
(Перевод Г. Кружкова)
Моему другу, с приглашением на давно обещанную
встречу. — Это ответ Хабингтона на стихотворение Джеймса
Шерли «Двум джентльменам, которые нарушили договор о
встрече, заключенный, когда они пили кларет».
... Что пьют лишь в Амстердаме пуритане... -- Намек на
английских пуритан, бежавших в Нидерланды от преследова¬
ний англиканской церкви.
...Испей такого Принн — и он бы спьяну / Шекспира пре¬
вознес. — Вильям Принн (1600—1669) — пуританский публи¬
цист, прославился нападками на театр и театралов (включая
августейшую чету). После издания особенно злобного
1000-страничного памфлета «Бич лицедеев» («Histriomastix»,
1633) был приговорен к огромному штрафу, клеймению обоих
плеч и отрезанию ушей.
...с каким-то чванным доном... — Т. е. с испанским по¬
сланником или дипломатом.
...Как те голландцы, что сманить мечтают / Всю нашу
сельдь... — Насмешки и колкости в адрес ближайших сосе¬
дей, французов и голландцев, составляли в то время неотъем-
340

емую часть английской поэтической традиции. Ср. у Джона
[онна в «Элегии XX (Любовная война)»: «К чему нам разби-
ать голландцев смуты?..», «Французы никогда нас не люби-
и...» и т. п.
...Бить стекла в Солсбери... — В 1630 году местный чи-
овник-пуританин в знак отвращения к идолопоклонству раз¬
ил витражные окна в одной из церквей Солсбери.
...И для попов, что нынче под запретом... — Т. е. для пу-
итанских священников, у которых официально были отобра-
ы приходы.
Над трапезой мясною / Произнеси молитву: рот рас-
рою /В восторге я — и на твою латынь / Беззвучно, как тре¬
ка, шепну «аминь». — Шутливое противопоставление като-
ического изобилия и пуританского аскетизма.
Иппокрена, или Гиппокрена (букв, «лошадиный источ-
ик») — в греческой мифологии источник вдохновения, кото-
ый возник от удара копыта крылатого коня Пегаса на горе
уз Геликоне.
Кастаре — о красоте. — ...Хоть мрамором фригьш-
ким... — Фригия — древняя страна в северо-западной части
1алой Азии.
Против тех, кто считает всех женщин нечестивыми. —
[екоторые исследователи полагают, что это стихотворение —
гвет на знаменитую «Песенку» Джона Донна («Трудно звез-
очку поймать...»), в которой тот утверждает, что прекрасных
верных женщин нигде в мире нет, а если кто набредет на по-
обное чудо — пусть немедленно даст ему знать.
СЭР ВИЛЬЯМ ДАВЕНАНТ
Отдельные стихотворения и стихотворные отрывки из
ьсс Вильяма Давенанта публиковались в переводе М. Бо-
одицкой в книге «Английская лирика первой половины
’VII века» (Издательство Московского университета, 1989).
Песня жрецов Венеры. — Подзаголовок пьесы-маски
Триумф князя любви» («The Triumphs of the Prince D’Amour»)
тасит, что она была «представлена его высочеством в его
ворце в Мидл-Темпле 24 февраля 1635 года».
Песня Ночи. — Маска «Луминалия, или Праздник света»
ыла разыграна при дворе королевой Генриеттой-Марией и ее
амами в 1637 году.
Зимний шторм. — Это стихотворение было напечатано в
юрнике Давенанта «Мадагаскар» (1638).
341

Песня Виолы. — Для музыкальной трагикомедии «Закон
против влюбленных» (поставлена в Лондоне в 1662 году) Да-
венант переработал сюжет шекспировской пьесы «Мера за
меру», введя в нее дополнительные действующие лица, в част¬
ности Бенедикта и Беатриче из шекспировской же комедии
«Много шума из ничего». Виола, сестра Беатриче, — персо¬
наж, придуманный Давенантом.
Утренняя серенада (одно из самых известных стихотво¬
рений Давенанта) и Прощание воина были напечатаны в кни¬
ге «Стихотворения» — посмертном собрании его поэтических
произведений, вышедшем в 1673 году.
Песня («Воспрянь от сна, моя краса!..»). — Эта нарочи¬
то «сниженная» вариация на вечную тему «Пора, красавица,
проснись!» составляет своеобразную пару с возвышенно-поэ¬
тичной «Утренней серенадой» и относится к довольно нео¬
бычному для той эпохи жанру автопародии.
ЭДМУНД УОЛЛЕР
На русском языке публиковалось одно стихотворение
Э. Уоллера: «Пояс» (в переводе С. Маршака) в книге «Анг¬
лийская поэзия в русских переводах, XIV—XIX века» (М.:
Прогресс, 1981).
Из книги «Стихотворения»
(1686)
Его Величеству — во славу королевского флота. —
Судя по первому четверостишию, стихотворение было напи¬
сано во время перемирия между Францией и Испанией; иссле¬
дователи датируют его 1627 годом, когда герцог Бекингем-
ский готовил британский флот для экспедиции к Ла-Рошели.
...Троянцев так с ахейцами Зевес /Мирил, грозя... — Весь¬
ма лестная для Его Величества параллель с «Илиадой» Го¬
мера.
Когда бы вновь по прихоти природы / Твердь захлестнули
яростные воды... — Т. с. если бы разразился новый всемир¬
ный потоп; ниже Уоллер одним мастерским штрихом рисует
его картину: корабли, пристающие к горным вершинам, «где
мачты их росли».
Создатель наш не дал во время оно /Закончить труд спе¬
сивцам Вавилона... — Имеется в виду известный библейский
сюжет о неудачной попытке людей построить Вавилонскую
342

башню до неба: Бог, разгневанный их дерзостью, «смешал их
языки» и не дал закончить работу.
Мистеру Генри Лозу, положившему на музыку мои
стихи в году 1635-м. — Генри Лоз. — См. выше комментарий
к стихотворению Томаса Кэрью «Божественная возлюбленная».
Несколько стихотворений Уоллера также были положены на
музыку Г. Лозом и вошли в сборник «Песни и дуэты» (1653).
В иных руках и мысль и фраза, / Что сберегалась пуще гла¬
за, — / Всё, как церковное окно, / Раскраскою замутнено. —
Т. е. музыка иных композиторов лишь «замутняет» красоту и
смысл поэтического текста.
Пусты бессмысленные трели, — / Певцы, что в них пона¬
торели, / Пусть распевают до-ре-ми... — Т. е. слова в песне
также наполняют музыку смыслом (отчего и возникает «союз
двух муз»).
О Бене Джонсоне. — Это стихотворение Уоллера было
впервые опубликовано в сборнике «Jonsonus Viribius»
(1638) — книге литературных «приношений» на греческом,
латыни и английском, посвященных памяти Бена Джонсона.
Из поэтов, представленных в настоящем издании, английские
стихотворения в тот же том дали Хабингтон, Годольфин и
Картрайт.
...Платон, к примеру, чистых душ радетель, / Здесь идеал
свой мог бы обрести... — Имеется в виду учение древнегрече¬
ского философа Платона о познании как «воспоминаниях
души», об идеях и идеальном и т. п. При этом «зеркальная»
метафора Уоллера обретает дополнительную глубину,
так как, по Платону, вещи суть отражения идей.
Протей — в греческой мифологии морское божество, ста¬
рик-провидец, умеющий принимать облик различных су¬
ществ.
К Филлис. — Эта пасторальная с виду вариация на веч¬
ную тему быстротечности бытия звучит на удивление совре¬
менно.
Песня (Вернись назад...). — ...О Феб, спешащий к анти¬
подам!—-Т. е. солнце, уходящее к обитателям противополож¬
ной стороны земного шара.
Де Морне. — Личность красавицы не установлена, но ис¬
следователи полагают, что это одна из придворных дам Ген-
ристты-Марии.
...Землей вертящейся унесена. — Научной вы верен н остью
образов это стихотворение перекликается с «ученой поэзией»
«метафизиков» и их предшественников.
Падение. — ...Когда вдвоем па глину пали / Из глины
вставшие вначале... — Имеются в виду Адам и Ева; к тому же
343

английское название («The Fall») означает и просто падение, и
грехопадение человека.
...у древесного ствола... — Т. е. возле древа познания до¬
бра и зла.
Об английской поэзии. — ...неокрепший наш язык... —
Собственно, Modern English (так называемый новый англий¬
ский), на котором говорили и писали современники Уоллера,
в основном сформировался и закрепился уже к концу XV века,
чему способствовало введение книгопечатания. Тем не менее
язык продолжал развиваться и изменяться — не так стреми¬
тельно, как Middle English (среднеанглийский) при Чосере,
когда англосаксонское наречие еще переваривало могучий
пласт норманно-французской лексики, — но все же довольно
интенсивно.
Как мрамор Греции и Рима, / Стоят их строфы неруши¬
мо, / А наши строчки смоет вмиг... — Распространенное за¬
блуждение, будто греческая и в особенности латинская поэзия
переживет стихи, написанные на «новых» европейских язы¬
ках, продержалось примерно до конца XVII века.
О Чосер, твой ли труд напрасен? / Увы! Твой стих лежит
безгласен... — Поэтические труды великого Джеффри Чосера
(1340?—1400), более всех способствовавшего превращению
лондонского диалекта в литературный английский язык, Уол¬
лер и его современники могли кое-как разобрать — но не про¬
честь вслух: так сильно изменились за два века ритмика речи и
произношение.
Стихи, завершающие книгу. — Речь идет о книге «Сти¬
хи во славу Божию» («Divine Poems»), изданной Уоллером за
два года до смерти, в 1685 году, — и одновременно о заверша¬
ющейся книге его жизни.
Miratur Limen Olympi. — Девиз в конце стихотворения
взят из вергилиевых «Буколик» (эклога V, ст. 56). Приводим
для сравнения стихи 56 и 57:
Светлый, дивится теперь вратам незнакомым Олимпа,
Ныне у ног своих зрит облака и созвездия Дафнис.
{Перевод С. Шервинского)
СЭР ДЖОН САКЛИНГ
Отдельные стихотворения Джона Саклинга публикова¬
лись на русском языке в переводах М. Бородицкой в книге
«Английская лирика первой половины XVII века» (Издатель¬
ство Московского университета, 1989) и в антологии «Строфы
344

века — 2» (М.: Полифакт, 1998), а также в переводах Г. Круж¬
кова в его книге «Поэты английского Возрождения» (СПб.:
Наука, 2006).
Из книг «Fragmenta Аигеа» (1646)
и «Последние произведения сэра Джона Саклинга»
(1659)
Лучшие умы, или Смотр поэтов. — Исследователи по¬
лагают, что это стихотворение, написанное в 1637 году (и, по
некоторым свидетельствам, прочитанное или пропетое коро¬
лю Карлу I во время охоты в Нью-Форесте), первоначально
называлось просто «The Wits» (букв, «умники» или «остроум¬
цы»); второй же заголовок, «Смотр поэтов», под которым оно
часто публикуется, скорее всего придуман издателем в
1648 году. Считается, что именно Саклинг, хотя и в пародий¬
ной форме, ввел в английскую поэзию жанр так называемого
состязания за лавры. Перевод сделан по изданию Хью Макли-
на (Maclean Н. Ben Jonson and the Cavalier Poets. New York;
London: W. W. Norton & Company, 1974), в котором сохранена
необычная авторская строфика: восьмистишия, разделенные
на два катрена с «подвешенным» между ними сбоку, как гирь¬
ка, односложным словом, с которого по смыслу начинается
второй катрен.
...Поэты-умники... — Труднопереводимое английское wit,
как его понимали в XVII веке, все-таки не совсем то же, что
русское «остроумие» или «ум». Г. Кружков во вступительной
статье к своей книге «Поэты английского Возрождения» опре¬
деляет это понятие как «способность использовать эрудицию
и ум для сопряжения далеких идей, для создания удивительных
сравнений, для парадоксальных рассуждений и выводов». Спо¬
собность эта во времена «кавалеров» ценилась очень высоко.
Селдеп Джон (1584—1654) — ученый, историк и законо¬
вед, один из образованнейших людей своего времени. Изве¬
стен в Англии благодаря книге «Застольные беседы» («Table
Talk») — дневнику собственного секретаря, записывавшего
все его высказывания о людях, временах и нравах.
Уэнмен Фрэнсис, сэр (1615—1640) — член кружка лорда
Фокленда.
Джордж Сапдз. — См. выше комментарий к стихотворе¬
нию Томаса Кэрью «Моему досточтимому другу мистеру
Джорджу Сандзу на его перевод псалмов».
Таунзенд Орилиан (Aurelian) (ок. 1583—ок. 1651) — поэт,
автор двух пьес-масок.
13 Зак. № 3507
345

Дигби Кенелм, сэр (1603—1665) — автор нескольких трак¬
татов о религии и алхимии, а также герой нескольких истори¬
ческих анекдотов, красавец, морской офицер и дипломат.
Чиллингуорт Вильям (1602—1644) — богослов-протес¬
тант; как и Уэнмен, входил в кружок лорда Фокленда.
...переводчик Лукана... — Имеется в виду Томас Мей
(1595—1650); в 1627 году он перевел на английский эпичес¬
кую поэму Марка Аннея Лукана «Фарсалия, или Поэма о
гражданской войне».
...тот, / Что за Всевышнего в рифму ренет... — Личность
этого поэта не установлена; некоторые исследователи полагай
ют, что имеется в виду автор «эмблематических» стихов*
Фрэнсис Кворльз (1592—1644); рассматривались также кан¬
дидатуры Джорджа Уидера (1588—1667) и Финеаса Флетчера
(1580—1650).
Селвин — еще один неизвестный. Далее сказано только,
что «средь поэтов он был новичком».
Уоллер Эдмунд. — Его биографию и стихи см. выше.
Два Беркли. — Имеются в виду сэр Вильям Беркли
(ум. 1677) и его брат Джон Беркли, первый барон Страттон-
ский (ум. 1678).
Джек Воэн — друг Селдена сэр Джон Воэн (1603—1674).
Портер Эндимион (1587—1649) — влиятельный при4
дворный и меценат, дружил с Герриком, оказывал покрови*
тельство также Давенанту, Рандольфу и другим поэтам. )
Бен-старина — Бенджамин (Бен) Джонсон (1572—1637),
поэт и один из крупнейших драматургов английского Ренес¬
санса. I
...Ведь кто, как не он, сочинил «Сочиненья»? — Бен Джон¬
сон первым из английских авторов издал собрание своих пьес,
озаглавив его «The Works» («Труды», или «Сочинения»). Это
было расценено современниками как зазнайство и послужило
птцей для насмешек, эпиграмм и каламбуров. j
«Молчунья», «Алхимик», «Вольпоне» — пьесы Бена Джон¬
сона.
«Новый трактир» — пьеса Бена Джонсона, первая лон¬
донская постановка которой в 1629 году провалилась.
...Творил он едва не кряхтя от усилья. — Томас Кэрью ра->
ботал над стихами подолгу и, судя по сохранившимся вариаьн
там некоторых стихотворений, многократно их переделывал.i
...Не всякий поэт — виночерпий двора. — Имеется в виду
должность королевского мажордома, полученная Томасом
Кэрью в 1630 году.
...Его кой-чем наградили в Париже и т. д. — Сэр Вильям
Давенант, который, кстати говоря, получил в 1637 году титул
346

поэта-лауреата, по свидетельству Джона Обри, «подхватил
скверную болезнь» — правда, не в Париже, а в Вестминстере,
но считалось, что хвори такого рода идут из Франции, —
«и чрез то лишился носа» (см. главу о Давенанте в Прило¬
жении).
Вилл (Вильям) Беркли, сэр (ок. 1608—1677) — губернатор
(с 1641 года) английской колонии в Вирджинии; до этого про¬
бовал свои силы в драматургии.
...в пьесу свою напустил он стужи... — Некоторые иссле¬
дователи полагают, что это намек на пуританскую чистоту
нравов в еще не поставленной тогда пьесе Вильяма Беркли —
«The Lost Lady».
Тоби Мэтью, сэр (1577—1655) — сын архиепископа Кен¬
терберийского, придворный, дипломат, в 1614 году стал като¬
лическим священником, что не мешало ему усердно ухажи¬
вать за леди Карлейль и посвятить ей целый трактат— «Опи¬
сание несравненной леди Люси, графини Карлейль».
Леди Карлейль — Люси Хей, графиня Карлейль
(1599—1660), образованная дама блестящего ума, участница
политических интриг, красавица и меценатка; возможно, по¬
служила прототипом Миледи в «Трех мушкетерах» А. Дюма.
При дворе Карла I ею восхищались многие — только не Сак-
линг, написавший о ней насмешливо-циничное стихотво¬
рение-диалог «По случаю прогулки леди Карлейль в парке
Хэмптон-Корт», где Томас Кэрью ее будто бы превозносит,
автор же опровергает все его похвалы.
...Как обычно, с кем-то чесал язык. — По свидетельству
историка и биографа Энтони Вуда, Мэтью и впрямь, бывая в
обществе, постоянно с кем-нибудь шептался.
...Нельзя королеву обидеть отказом! — Из-за некоторой
двусмысленности этой строки (еще более заметной по-анг¬
лийски, так как автор употребляет глагол gratify — «удовлет¬
ворить») в первых печатных изданиях все четверостишие, на¬
чинающееся с «Туг умники...», было пропущено.
Уот (Уолтер) Монтегю (ок. 1603—1677) — автор пас¬
торальной комедии «Пастушеский рай», разыгранной коро¬
левой Генриеттой-Марией и ее фрейлинами для Карла I и
придворных в январе 1633 года (вычурный текст пьесы так
плохо запоминался, что королева читала свою роль по шпар¬
галке).
...бедный мосье... — Намек на французское происхожде¬
ние Монтегю или на его «офранцуженный», жеманный слог.
...о маленьком Сиде... — Имеется в виду поэт Сидней Го-
дольфин, чей маленький рост часто служил поводом для дру¬
жеских шуток.
347

Марри Вильям (ок. 1600—1651) — с 1643 года граф Дай-
сарт, постельничий и один из советников Карла I.
Хейлз Джон (1584—1656) — известный богослов, входив¬
ший в кружок лорда Фокленда.
Фокленд Люций Кэри, второй виконт Фокленд (ок. 1610—
1643) — «философ-аристократ», собравший вокруг себя в
1630-е годы кружок ученых и поэтов, которых он часто при¬
нимал в своем оксфордширском поместье Грейт-Тью. Погиб,
сражаясь в королевских войсках.
Олдермен — выборный глава городского округа и/или
старшина купеческой гильдии.
...по мошне набитой... — Олдермены избирались из са¬
мых богатых купцов: еще в XV веке установленный лондон¬
ской мэрией имущественный ценз для них составлял не менее
1000 фунтов стерлингов «в товарах и кредитах».
Песня («Что, влюбленный, смотришь букой?..»). — Это
самое известное из «песенных» стихотворений Саклинга,
впервые оно было напечатано в 1638 году в тексте пьесы «Аг-
лаура» и положено на музыку композитором Вильямом Ло¬
зом (1602—1645), младшим братом Генри Лоза (см. выше
комментарии к стихотворению Томаса Кэрью «Божественная
возлюбленная»).
Сонет I. — Название «сонет» здесь и далее означает не¬
большое любовное стихотворение или песню.
Сонет II. — ...Что краше нет, мол, алого на белом? —
Возможно, реминисценция из Шекспира (сонет 130): «С да¬
масской розой, алой или белой, / Нельзя сравнить оттенок
этих щек» (перевод С. Маршака).
Сонет III. — Филоклея, Амфиал, Пирокл — персонажи па¬
сторально-рыцарского романа Филипа Сидни «Аркадия».
Песня («Ты хочешь, мой прелестный еретик...»). —
Это стихотворение, как и предыдущая «Песня», входило в
пьесу «Аглаура». На музыку его положил в 1659 году Генри
Лоз.
Песня («Уймись, крылатый сорванец...»). — По своеоб¬
разию интонации и необычному метафорическому ряду —
это, пожалуй, одно из лучших стихотворений в любовной ли¬
рике «кавалеров». Обращение к «крылатому сорванцу», т. е.
Амуру, с просьбой о передышке вполне могло быть далеким
отголоском сонетов Пьера Ронсара (1524—1585): влияние
французской «Плеяды» весьма ощутимо в поэтике английско¬
го Ренессанса.
По случаю прогулки леди Карлейль в парке Хэмп-
тон-Корт. — Леди Карлейль. — См. выше комментарий к сти¬
хотворению «Лучшие умы...».
348

Диалог Т. К. иДж. С. — Т. е. Томаса Кэрью и Джона Сак-
линга.
Едва ль могли б ее черты... — Вся последняя, особенно не¬
почтительная строфа этого стихотворения в первых сборниках
лирики Саклинга была опущена издателями. И даже в некото¬
рых антологиях XX века оно печаталось в усеченном виде.
Влюбленным, чтобы время обмануть... — Сравнивая
любовь с часовым механизмом и дотошно разбирая ее на пру¬
жинки и колесики, автор окликает разом и Бена Джонсона с
его «Песочными часами», и Джона Донна с его любовью к
«техническим» сравнениям («ножки циркуля» в «Прощании,
запрещающем печаль» и т. н.).
Я эту крепость осадил... — Сравнение возлюбленной с
осажденной крепостью — популярный мотив в лирике
XVII века (см. также «Утраченную любовь» Томаса Кэрью),
однако разнообразием «военных» метафор и подробным пере¬
числением способов осады Саклинг превзошел всех собратьев
по перу.
...некто по прозванью Честь... — См. «Блаженство»
Томаса Кэрью и соответствующий комментарий.
Против взаимности в любви. — Как и отказ от умерен¬
ности в любви, этот парадоксальный мотив — одна из модных
тем в тогдашней лирике. У Саклинга два стихотворения с та¬
ким названием, это — второе.
Соединенье любящих сердец —/Вот глупости чистейшей
образец! — Переводчик позволил себе «передразнить» одну
из самых известных строк в русской любовной лирике, так как
и автор здесь иронически откликается на первую строку зна¬
менитого шекспировского сонета 116: «Мешать соединснью
двух сердец...» {перевод С. Маршака).
...как хамелеон: / Сыт воздухом, от пищи дохнет он. —
Такое поверье существовало в ту эпоху; см. также у Шекспи¬
ра: «...живу на хамелеоновой пище, питаюсь воздухом...»
(Гамлет, акт III, сцена 2) {перевод М. Лозинского).
Свадебная баллада. — Некоторые комментаторы полага¬
ют, что это известное стихотворение написано по случаю бра¬
косочетания лорда Джона Лавлейса с леди Анной Уэнтворт в
июле 1638 года; если это так, то Дик, к которому обращается
рассказчик, — скорее всего, брат жениха, поэт Ричард Лав¬
лейс. По другим источникам, жених — Роджер Бойль, барон
Брогхилл (политик, воин и драматург), а невеста — леди Мар¬
гарет Говард. В любом случае именно Саклинг, вложив свою
свадебную песнь в уста «деревенщине», ввел в английскую
поэзию новую разновидность эпиталамы: пародийную, или
«сниженную». Не раз пародировалась, еще при жизни автора,
349

и сама баллада (см. образчик одной из пародий в биографиче¬
ском очерке, предваряющем стихи Саклинга в настоящем из¬
дании).
У Черинг-Кросса (по пути, /Как сено продавать везти)... —
Лондонский Хэймаркет («Сенной рынок») расположен побли¬
зости от Черинг-Кросса, в то время оживленной торговой час¬
ти Вестминстера.
...В горелки выбирали... — У автора — Course-a-Park, ста¬
ринная сельская игра: девушка выкликает одного из парней и
бежит, а он ее догоняет (если удается — целует).
...майский шест... — См. выше комментарий к стихотво¬
рению Роберта Геррика «О чем эта книга». На празднике
обычно выбирали «королеву мая» — самую красивую девушку.
...Невесту в спальню увели / (Украдкой, ясно дело)... — По
обычаю, невеста в сопровождении дам первой «незаметно»
покидала застолье. Жених, разумеется, догадывался, что ее
повели раздевать и укладывать в постель.
Посеет — традиционный «подкрепляющий» напиток из
горячего молока с сахаром и пряностями, «сквашенного» ви¬
ном или элем.
Прощание с любовью. — Саклинг берет еще одну расхо¬
жую тему (одноименное стихотворение есть у Джона Донна,
похожие — у Томаса Кэрью и других поэтов того времени), но
доводит ее до некой крайности, превращая в «страшилку».
...Звезды паденье и т. д. — Считалось, что упавшая звезда
превращается, коснувшись земли, в студнеобразную массу.
Ср. у Джона Донна в «Эпиталаме в честь бракосочетания гра¬
фа Сомерсетского»:
Кто вслед звезде упавшей мчит стремглав,
Найдет ее средь влажных трав
Дрожащею и размягченной...
{Перевод мой. — М. Б.)
Верный любовник. — Это шуточное стихотворение, по¬
чему-то особенно полюбившееся англичанам (его включают
практически во все антологии), часто публикуется без назва¬
ния (возможно, придуманного позже кем-то из публикаторов),
или в заголовок выносится первая строка: Out upon it! 1 have
loved... Некоторые комментаторы полагают, что оно «выросло»
из английской поговорки: «Дольше трех дней мужчина не выно¬
сит три вещи: женщину, путешествие и дождливую погоду».
Любовь и долги одинаково несносны. — Золотой век —
бытовавшее в античном мире мифологическое представление
о счастливом и беззаботном существовании первобытного чс-
350

ловечества. По описаниям Гесиода и Овидия, люди жили тог¬
да, «как боги», не зная ни горя, ни тягот, ни старости, вкушая
плоды земли и наслаждаясь вечной весной; даже смерть при¬
ходила к ним как сладкий сон.
Lutea Алисон. — Это стихотворение не слишком часто
включают в антологии (быть может, из-за чересчур категорич¬
ного заявления автора о том, что «в пятнадцать лет невин¬
ность — тяжкий грех»), однако Вильям Хазлитт, выдающийся
литературный критик XIX века, включил его в перечень «са¬
мых совершенных стихотворений Саклинга». В тот же пере¬
чень вошли: «Свадебная баллада», «Уймись, крылатый сорва¬
нец...», «Я эту крепость осадил...», «Видали вы пушинку в вы¬
шине...» и др.
Песня («Видали вы пушинку в вышине...»). — Эта пес¬
ня (в некоторых изданиях она публикуется с подзаголовком
«для лютни») входила в неоконченную пьесу Саклинга «The
Sad One». Хазлитт особо отмечает в ней «цепочку сравнений»:
они и впрямь, подобно аккордам, набирающим силу, на ред¬
кость гармонично разрешаются в концовку. Кроме того, эта
«Песня» — язвительная и точная пародия на последнюю стро¬
фу четвертой песни в поэме Бена Джонсона «Десять песен во
славу Хариты»; только Джонсон предлагает читателю вообра¬
зить лилею, первый снег, лебяжий пух, возжигаемые благово¬
ния и т. п., а в конце сообщает, что героиня «вот так же бела,
нежна и ароматна».
По случаю дурной болезни Т. К. — Т. К. — Томас Кэрью.
...Ведь гонор у него, как у француза... — Считалось, что го¬
норея, сифилис и тому подобные неприятности берут начало
во Франции (см. также комментарий к стихотворению «Луч¬
шие умы, или Смотр поэтов»).
Свеча. — Подобные двусмысленные стихотворения-за¬
гадки были тогда в ходу; правда, здесь «разгадка» вынесена в
заголовок.
Солдат. — ...На чьей бы ны был стороне, / В чьем вой¬
ске. — Вполне обыденная ситуация для XVII века, когда анг¬
лийские добровольцы сражались то в Нидерландах на стороне
голландцев против испанцев, то в Германии на стороне швед¬
ского короля (см. биографию Саклинга), то во Франции за гу¬
генотов, — словом, по всей Европе.
СИДНЕИ ГОДОЛЬФИН
Стихи Сиднея Годольфина в русских переводах публику¬
ется впервые.
351

Из книги «Стихотворения»
(1931)
Не приходи в мои мечты... — ...Сосуд, где тень твоя
жила... — Т. е. сердце влюбленного поэта.
Господь, когда, звезду узрев... — ...звездуузрев, /Явились
мудрецы в Твой хлев... — См.: Евангелие от Матфея, 2:1—10.
...Туда ж, за ангелом, от стада / Шли пастухи... — См.:
Евангелие от Луки, 2:8—18.
...Всё тот же трепет перед чудом / И сладость изумле¬
нья: вот / Познанья истинного плод! — Эти строки, по всей
вероятности, были навеяны трактатом «О недостоверности и
тщете всех наук и искусств» Корнелиуса Агриппы фон Нет-
тесгейма (1486—1535) — писателя, врача и философа-оккуль-
тиста, с трудами которого завзятый книгочей Годольфин был,
скорее всего, знаком
Из книги «Стихотворения Дж. Д.»
(1635)
Элегия Д. Д. —Д. Д. — доктор Донн. Эта элегия была
опубликована в книге стихотворений Донна, изданной в го¬
довщину его смерти.
...и всяк имевший ухо / Внимал речам, целительным для
духа. — См.: Откровение Иоанна Богослова, 2:17; 13:9.
ВИЛЬЯМ КАРТРАЙТ
По-русски в переводе Г. Кружкова публиковалась песня
В. Картрайта (положенная на музыку Генри Лозом) «На обре¬
зание Господне» (в книге «Поэты английского Возрожде¬
ния»).
Из книги «Комедии, трагикомедии, а также
стихотворения» (1651)
Мистеру В. Б. в честь появления на свет его первен¬
ца. — ...И сокращенные словечки, / Что лишь законник разбе¬
рет... — Юридические документы того времени изобиловали
сокращенными латинскими терминами.
Красота и упрямство. — Пускай дракон / Плоды хранит
златые от покражи — /Двум яблокам твоим не нужно стра¬
жи. — Золотые яблоки в саду Гесперид (см. выше ком-
352

ментарий к стихам Роберта Геррика) охранял стоголовый дра¬
кон Ладон.
...так при чем тут платье? /Противник мой, приди в мои
объятья! — Здесь слышатся отголоски сразу двух элегий
Джона Донна: «Элегии XIX (На раздевание возлюбленной)» и
«Элегии XX (Любовная война)».
Женщины. — В основу стихотворения легла эпиграмма
позднегреческого поэта Паллада Александрийского (ее же
взял эпиграфом к своей повести «Кармен» Проспер Мериме):
Всякая женщина — зло, но дважды бывает хорошей:
Или на ложе любви, или на смертном одре.
{Перевод М. Лозинского)
Хлое, которая сокрушалась, что недостаточно молода
для меня. - ...Как братья, схожи наши числа. — Ему, оче¬
видно, 23, ей — 32.
Отказ от платонической любви. — Насмешливые стихи
о платонической, т. е. чисто духовной, любви, которая в сере¬
дине 1630-х годов сделалась модной темой при дворе (особен¬
но в окружении королевы), написал также Абрахам Каули
(см.); тот же мотив звучит у Томаса Стэнли (см. «Разговор и
поцелуй») и у других «кавалеров» — но стихотворение Карт¬
райта, пожалуй, самое язвительное.
...Алхимик злата ждет, юнец наследства, / Получат
оба — от чесотки средство. — Т. е. юнец получит пшик, ал¬
химик же (как не раз бывало) вместо золота или некой иде¬
альной субстанции — недорогой, но полезный побочный
продукт. Возможно, здесь также присутствует намек на пе¬
чальную судьбу производителей поддельного золота и драго¬
ценностей в «Божественной комедии» Данте: автор поместил
их в девятый ров восьмого круга ада, где они мучаются от не¬
выносимой чесотки (Ад, песнь 29).
СЭР ДЖОН ДЕНЕМ
Стихи Джона Денема в русских переводах публикуются
впервые.
Из книги «Стихотворения и переводы» (1668)
Сэру Ричарду Фэншо на его перевод пьесы «Pastor
Fido». — Сэр Ричард Фэншо (1608—1666) — английский поэт,
переводчик, дипломат.
353

«Pastor Fido» («Верный пастух») — драматическая пасто¬
раль Джамбаттисты Гварини (1538- 1612), итальянского поэ¬
та и драматурга. Эта пьеса была необычайно популярна в
XVI—XVIII веках: написанная в 1587 году, она выдержала в
1590—1830-х годах не менее 170 изданий и множество пере¬
водов, в том числе 15 — на английский.
Коль меньше переводчик одарен, / Чем автор, — не до¬
бьется толку он... — Этот и некоторые другие пассажи из сти¬
хотворения Денема входят в английские сборники цитат и
афоризмов. В сущности, все стихотворение от начала до конца
есть блистательное и поразительно точное изложение принци¬
пов современного поэтического перевода.
На смерть Абрахама Каули, похороненного среди ве¬
ликих поэтов. — Это последнее стихотворение Денема. Изве¬
стный критик и литературовед доктор Сэмюель Джонсон пи¬
сал, что оно - «лучшее из его коротких поэтических произве¬
дений: строки его музыкальны, а мысли справедливы».
Нам Чосер возвестил рассвет... — О роли Джеффри Чосе¬
ра в развитии английского языка и литературы подробно на¬
писал Иван Кашкин, назвавший его английским Ломоносо¬
вым. По словам американского поэта Д. Р. Лоуэлла, Чосер
«нашел свой родной язык диалектом, оставил его языком».
.. .И снова нас окутал мрак. —- Чосер в самом деле опере¬
дил расцвет английского Ренессанса почти на два века.
Спенсер Эдмунд (1552—1599) — один из крупнейших
поэтов английского Возрождения, автор поэмы «Королева
фей», написанной особой девятистрочной строфой, которая
впоследствии получила название «спенсеровой».
Джонсон Бенджамин (Бен). — См. выше комментарий к сти¬
хотворению Джона Саклинга «Лучшие умы, или Смотр поэтов».
Флетчер Джон (1579—1625) — выдающийся английский
драматург, чьи пьесы, в том числе написанные вместе с Фрэн¬
сисом Бомонтом (1584—1616), положили начало жанру траги¬
комедии.
И все они, улегшись в ряд, / Вблизи монархов ныне
спят... — Бен Джонсон действительно похоронен, как и Кау¬
ли, в Вестминстерском аббатстве, но Шекспир — в церкви
Святой Троицы в Стратфорде, а Флетчер — в церкви Святого
Спасителя в лондонском предместье Саутворк.
Камены. — См. выше комментарий к стихотворению То¬
маса Кэрью «Элегия на смерть доктора Донна...»
Он Грецию восславил, / Руно златое нам доставил... —
Каули перевел на английский цикл стихотворений Анакреон¬
та и две оды Пиндара, а также сам написал несколько «пинда¬
рических» од.
354

...Фиванский лебедь величавый. — Фиванским (в англий¬
ском переводе), а точнее, диркейским лебедем (по фиванско¬
му источнику Дирке) Пиндара называет Гораций в своей оде к
Юлу Антонию (кн. IV, ода 2): «Полным ветром мчится дир-
кейский лебедь / Всякий раз, когда к облакам далеким / Дер¬
жит путь он...» (перевод Н. Гинцбурга).
...создатель Энеиды... — Т. е. Вергилий.
...Их гении слетели к ней... — Т. е. музе автора явились ге¬
нии (духи) Каули и Вергилия.
...И вспоминая Пифагора / С его переселеньем душ... —
Пифагор Самосский (VI век до н. э.), древнегреческий мыс¬
литель и математик, был также основоположником учения о
метемпсихозе — переселении души после смерти в новое
тело.
...И для обоих рос на пашне / Хлеб философии домаш¬
ней. Имеются в виду «Георгики» Вергилия и, по всей веро¬
ятности, «Анакреонтический цикл» (одиннадцать переложе¬
ний из Анакреонта) Каули.
Был каждый из двоих любим / Владыкой щедрым и бла¬
гим... — Вергилию покровительствовал император Август,
Каули — король Карл II.
РИЧАРД ЛАВЛЕЙС
Несколько стихотворений Ричарда Лавлейса в русских пе¬
реводах публиковались в книге «Английская лирика первой
половины XVII века» (Издательство Московского универси¬
тета, 1989), а также в антологии «Строфы века — 2» (М.: По-
лифакт, 1998).
Из книг «Лукаста» (1649) и «Лукаста.
Посмертные стихотворения» (1659)
В своем стихотворном предисловии к книге Лавлейса
«Лукаста» поэт Эндрю Марвелл намекает на некие осложне¬
ния с цензурой, задержавшие ее выход в свет:
...Я вижу этой саранчи скопленье,
Идущей на поэта в наступлсньс,
Пиявок, слухоловок и слепней,
Бумажных крыс, ночных нетопырей,
Злых цензоров, впивающихся в книгу,
Как бы ища преступную интригу
В любой строке, — язвительных судей,
355

Что всякой консистории лютей.
Всю желчь свою и злобу языкасту
Они обрушат на твою «Лукасту».
Забьет тревогу бдительный зоил:
Мол, ты свободу слова извратил.
Другой, глядишь, потребует ареста
Для книги, а певца — вернуть на место,
Зане со шпагой пел он красоту
И подписал петицию не ту.
Но лишь прекрасный пол о том узнает,
Что Лавлейсу опасность угрожает —
Их Лавлейсу, кумиру и певцу,
Таланту лучшему и храбрецу,
Сжимавшему так яро меч железный,
Так нежно — ручку женщины прелестной, —
Они в атаку бросятся без лат
И своего поэта защитят.
(«Моему благородному другу Ричарду Лавлейсу
на книгу его стихов»; перевод Г. Кружкова)
Лукасте, отправляясь за море. — Лукаста — от латин¬
ского lux casta («чистый свет») — вероятно, Люси Сашеве-
релл (см. выше биографию Лавлейса), хотя некоторые ком¬
ментаторы полагают, что это другая дама, личность которой
не установлена, а «псевдоним» выбран по аналогии с Каста-
рой Вильяма Хабингтона. Стихотворение положено на музы¬
ку Генри Лозом.
Меж нами — время и пространство и т. д. — Снова еди¬
нение разлученных душ, незримо парящих над бездной: в этой
строфе слышны отголоски и Джона Донна, и Томаса Кэрью
(см. выше комментарий к стихотворению Кэрью «К возлюб¬
ленной — в разлуке»).
Лукасте, уходя на войну. — Эго стихотворение, самое
«хрестоматийное» у Лавлейса, положил на музыку компози¬
тор из старинной музыкальной династии Джон Ланьер (ум.
1650).
К Амаранте, чтобы она распустила волосы. — Стихо¬
творение положено на музыку Генри Лозом и опубликовано в
его сборнике «Песни и дуэты» (1653).
Грациана танцует и ноет. — Музыка сфер. — См. ком¬
ментарий к стихотворению Джеймса Шерли «Что на земле!
всего нежнее?»
Разъяснение. — Стихотворение положил на музыку То¬
мас Чарльз.
Я был вам верен до утра... — Ср. у Джона Саклинга: «Я
любил ее три дня...» («Верный любовник»).
356

Кузнечик. Ода. Моему благородному другу мистеру
Чарльзу Коттону. — Адресат оды — скорее всего, не поэт
Чарльз Коттон (1630—1687), на момент подготовки к печати
«Лукасты» еще совсем юноша, но его отец, Чарльз Коттон
Старший (ум. 1658), которого историк и мемуарист Эдвард
Гайд, лорд Кларендон, называл «человеком доброй и нежной
души, веселого нрава и самым блестящим и утонченным собе¬
седником». Стихотворение написано в жанре подражаний
Анакреонту (см. выше комментарий к стихотворению Томаса
Кэрью «Элегия на смерть доктора Донна...»), но обыгрываются в
нем актуальные роялистские мотивы: крушение надежд, уход
в «частную жизнь», утешение дружбой и вином. Анакреонти¬
ческий кузнечик, метафора недолговечного блаженства, вдох¬
новлял многих поэтов, от поздней античности до наших дней:
ср., например, у Державина: «О счастливец, о кузнечик...»
Церера — в римской мифологии богиня плодородия.
Борей — в античной мифологии бог северного ветра.
Заздравная песнь в остроге. — Музыку к этой песне на¬
писал Вильям Лоз (см. выше комментарий к «Песне» («Что,
влюбленный...») Саклинга). Написана она, скорее всего, во
время или после заключения Лавлейса в тюрьме Гейтхаус в
1642 году.
Веер Лукасты, украшенный зеркальцем. — ...Ты в
трюме вез железные трофеи... — Существовало поверье,
будто страусы глотают и переваривают железные предметы:
подковы и т. п.
Лукасга пьет воды в Танбридже. Ода. — Танбридж —
Танбридж-Веллз («Танбриджские источники»), модный в то
время курорт с минеральными водами в Кенте.
Моему достойнейшему другу мистеру Питеру Ле¬
ли... — Питер Лели (1618—1680) — известный английский
художник-портретист голландского происхождения, сделал
рисунки для гравюр к первому изданию «Лукасты». В стихо¬
творении речь идет о действительно выдающемся портрете
Карла I с 14-летним герцогом Йоркским (будущим королем
Яковом И), написанном в краткий период, когда королю, уже
заключенному во дворце Хэмптон-Кор г, разрешили повидать¬
ся с детьми. Портрет, на котором отец собирается вскрыть
письмо, а мальчик подает ему перочинный нож, скорее можно
назвать психологическим, чем парадным: в этом и состоит
восхищающее Лавлейса новаторство Лели. Позже именно он
напишет портрет Кромвеля, по его собственному приказу,
«warts and all» («со всеми бородавками»); это выражение,
ставшее поговоркой, означает в современном английском «без
прикрас».
357

К Алтее — из тюрьмы. — Еще одно хрестоматийное сти¬
хотворение Лавлейса, написанное во время первого тюремно¬
го заключения в 1642 году и семь лет (до выхода «Лукасты»)
ходившее в списках. На музыку его положил композитор, пе¬
вец и лютнист Джон Вильсон (1595—1674).
...Какие боги в небесах... — В сохранившихся списках час¬
то встречается вариант: «Какие птицы в небесах...»
...Темзою не осквернен... — Т. е. не разбавлен водой.
Лукасга преображает мир. — Эпод — в греческой траге¬
дии заключительная часть песни, исполнявшаяся хором после
ряда строф и антистроф. В европейской поэзии так иногда на¬
зывается лирическое стихотворение, написанное двустишия¬
ми, где второй стих короче первого.
La bella bona roba. — Bona roba в этом значении («краси¬
вая потаскушка») встречается, например, у Шекспира в «Ген¬
рихе IV».
проворнее мартышек... — С мартышками в то время ча¬
сто сравнивали распутниц и бесстыдниц.
...Изъятое ребро... — Намск на сотворение женщины из
ребра мужчины.
Муфта. — ...Иная муфта... — У слова muff (у муфта») бы¬
ло дополнительное, жаргонное, значение.
Муравей. — Муравей — здесь: носитель пуританских
ценностей.
...Хоть сам Катон не предавался блуду, /На пляски дев на¬
гих взирал и он. — Дословно: взирал на «нагие флоралии»
(игры и пляски в честь богини Флоры). Исторически это не со¬
всем точно, хотя Лавлейс правильно понимает отвращение пу¬
ритан ко всякого рода празднествам как к пережиткам язычества
и приводит им в пример сурового Катона (см. комментарий к
стихотворению Роберта Геррика «Поэт объясняет, когда сле¬
дует читать его стихи»), который, как известно, предпочитал
сам покинуть театр, чем запретить любимое народом зрелище.
Улитка. — Евклид (III век до н. э.) — древнегреческий
математик, основоположник элементарной геометрии.
Ты себе самой — / Дитя и мать, и муж с женой, / Заро¬
дыш собственного чрева / И старая горбунья-дева. — Это
распространенное в то время заблуждение не лишено основа¬
ний: большинство наземных улиток — гермафродиты. Но для
оплодотворения им все равно нужен партнер.
...Так скифы, собираясь в бой, / Везли свой город за со¬
бой. — С улитками скифов сравнивал Геродот, описывая их
обычай жить в переносных шатрах.
...Ты растечешься, растворишься / И постепенно испа¬
ришься, / Как бестелесная вода / Или упавшая звезда. — См.
358

выше комментарий к стихотворению Джона Саклинга «Про¬
щание с любовью».
Распутная сарабанда. — Сарабанда — старинный ис¬
панский танец, плавный, с «фигурами», распространившийся
по Европе как бальный; но в Англии XVII века он несколько
видоизменился: в 1625 году Бен Джонсон в пьесе «Склад но¬
востей» упоминает the bawdy saraband — «непристойную са¬
рабанду».
Честь, исполин суровый... — См. выше комментарий к
поэме Томаса Кэрью «Блаженство».
Любовь в Золотом веке. Стихи для Клорис. — Золотой
век. — См. выше комментарий к стихотворению Джона Сак¬
линга «Любовь и долги одинаково несносны».
...Когда слова любви звучали / На древнеиудейский лад! /
Но где теперь Адам и Ева? / Строку мы начинаем слева... —
В то время считалось, что первым языком человечества (см.:
Бытие, 11:1) был древнееврейский, на котором пишут и чита¬
ют справа налево.
Даме, ожидающей ребенка и попросившей у поэта ста¬
рую рубашку. — ...прореха па прорехе. — Стихотворение от¬
носится к позднему периоду жизни Лавлейса, когда он впал в
нищету.
...девять белошвей... — Здесь: девять муз.
...вот сия пеленка. — Т. е. за неимением старого белья
даме преподносятся эти стихи (подаренные музой поэзии).
Дуэль. — Вызов Амура на дуэль, поединок с ним на дро¬
тиках — неожиданный и интересный сюжетный ход.
...в рощу матушки своей... — Т. е. Венеры.
...Меня он в печень поразил... — Вообще в этом стихотво¬
рении Лавлейса Амур ведет себя необычно и не по-божески:
напивается пьяный, бьет поэта в ухо, крадет сердце, затем ра¬
зит в печень (т. е. лишает мужества, так как именно вместили¬
щем мужества считался этот орган).
...Как Дон Кихот... — Перевод первого тома романа Сер¬
вантеса на английский, сделанный Томасом Шелтоном, вы¬
шел в 1612 году; не только «поэты-кавалеры», но даже и Шек¬
спир вполне мог его прочесть.
Песня с чужого голоса. — Эту пародийную «победную
песнь» Лавлейс вкладывает в уста одержавших верх сторон¬
ников парламента.
Государстволишилось/Головы... — Имеется в виду казнь
короля Карла I.
...римским болванам! — Т. е. католической церкви.
Их Тарквипий — мертвец... — Тарквинием (по имени по¬
следнего, изгнанного царя Древнего Рима) Карла I постоянно
359

называла официальная газета английской республики «Мегси-
rius Politicus».
Оливер Брут. — С Брутом (Марком Юнием, возглавив¬
шим заговор против Цезаря) роялисты часто сравнивали Оли¬
вера Кромвеля.
...Солнце мы погасили / А луну отогнали как муху... —
Солнце — казненный король, луна — изгнанная королева.
...Делу Общин — хвала... —Речь идет о парламентской па¬
лате общин.
Honi soit (по-русски это звучит как «они сва») — начало
девиза рыцарского ордена Подвязки, написанного также на
королевском гербе: Honi soit qui malу pense («Позор тому, кто
дурно об этом подумает»).
...А Георгия слопал дракон. — Имеется в виду святой
Георгий, покровитель Англии и (по преданию) победитель
дракона.
АБРАХАМ КАУЛИ
Несколько стихотворений Абрахама Каули в русских пе¬
реводах публиковались в книге «Английская лирика первой
половины XVII века» (Издательство Московского универси¬
тета, 1989).
Из книги «Сочинения мистера Абрахама Каули»
(1668)
Девиз. — Tentata via est... — Начало цитаты из Вергилия:
«Неторным путем я пойду и, быть может, / Ввысь подымусь и
людские уста облечу, торжествуя!» (Георгики. Кн. III,
ст. 8—9; перевод С. Шервинского).
...А чем тяжеле злато на весах, / Тем выше слава в небе¬
сах. — Т. е. золото способствует славе: чем больше его лежит
на одной чаше весов, тем выше возносится другая, на которой
лежит слава.
...отважным Ганнибалом / Пройду по горным перева¬
лам... — Карфагенский полководец Ганнибал (ок. 247-—183 до
н. э.) в ходе 2-й Пунической войны совершил переход через
Альпы и одержал несколько побед над римлянами.
Стагирит — Аристотель, родившийся в македонском го¬
роде Сгагире.
...питомец твой надменный... — Имеется в виду воспи¬
танник Аристотеля Александр Македонский.
360

Весна. — Бог разума не зря одревенил / Строптивицу, ко¬
торой был немил. — Имеется в виду миф об Аполлоне и Даф¬
не (см. выше комментарий к «Блаженству» Томаса Кэрью).
Деревья были встарь куда мудрее: / Они внимали музыке
Орфея и т. д. — Певец и музыкант Орфей (в греческой мифо¬
логии сын фракийского речного бога Эагра и музы Каллиопы)
силой своего искусства побуждал следовать за собой деревья
и даже скалы (см.: Овидий. Метаморфозы. XI, ст. 1—2).
Платоническая любовь. — См. выше комментарий к
стихотворению Вильяма Картрайта «Отказ от платонической
любви». Каули ту же тему развивает более «умственно», в
духе «метафизиков», строго соблюдая при этом необычную
графическую форму строфы — «фонарик».
...Нарциссу брат или сестрица, / Что вечно в пруд глядит¬
ся. — Имеется в виду известный миф, пересказанный также
Овидием, о прекрасном юноше, влюбившемся в собственное
отражение в воде.
Против взаимности в любви. — См. выше комментарий
к одноименному стихотворению Джона Саклинга.
...Как Александр... — Т. е. Александр Македонский.
ТОМАС СТЭНЛИ
Стихи Томаса Стэнли в русских переводах публикуются
впервые.
Из книги «Стихотворения»
(1651)
Поющая Селия. — Стихотворение построено (как и «Ви¬
дали вы пушинку в вышине...» Дж. Саклинга, «Как узреть
Бога» Р. Геррика, «Хвала Фиделии» М. Фейна) на цепочке
сравнений или аналогий, идущих «по нарастающей» и завер¬
шающихся «взрывной» концовкой. Оно состоит всего из двух
предложений, каждое длиной в целую строфу, и создает ощу¬
щение редкостной симметрии и гармонии.
Отказ. — Здесь Стэнли явно перекликается с Томасом
Кэрью (см. его стихотворение «Утраченная любовь»), но ре¬
шает тему тоньше и парадоксальнее, маскируя горечь разрыва
мнимой сладостью необладания и радуясь тому, что «радости
не ведал».
Разговор и поцелуй. — Что нам Платон и спор пус¬
той... — См. выше комментарий к стихотворению Вильяма
Картрайта «Отказ от платонической любви».
361

La belle confidente. — La belle — прекрасная (фр.), confi¬
dence) — слово, означавшее амплуа наперсника (наперсницы)
во французской драме, но Стэнли расширяет эго значение.
Его героиня — в первую очередь близкий друг, хотя, возмож¬
но, и возлюбленная поэта. Тема любви-дружбы, причем с ак¬
центом на последней, для лирики «кавалеров» довольно не¬
обычна.
Браслет. — См. выше комментарий к стихотворению То¬
маса Кэрью «Лента».
Ожидание. —...бедняге Фебу... — См. выше комментарий
к стихотворению Томаса Рандольфа «Маска для Лидии».
...бессонной пряхе... — Т. е. мойре, или парке, одной из бо¬
гинь судьбы, прядущих и обрезающих нить человеческой
жизни.
Приложение
ДЖОН ОБРИ
Главы из книги «Краткие жизнеописания»
В русских переводах публикуется впервые.
Сэр Вильям Давенант. — Сэм (Сэмюель) Батлер (1612-—
1680) — поэт, автор большой антипуританской поэмы «Гу-
дибрас», которая считается одним из краеугольных камней
английской сатиры.
...за порошком из единорожьего рога... — Это снадобье
обычно приготовлялось из рога нарвала; считалось, что оно
действует как противоядие и обладает другими магическими
свойствами.
Сэр Фулк Гревилл, первый барон Брук (1554—1628) —
поэт, придворный королевы Елизаветы, канцлер казначейства
при Якове I, член парламента, однокашник и биограф сэра
Филипа Сидни.
...заколол его ножом. — Слуга сразу после этого заколол¬
ся сам, Гревилл же промучился еще почти месяц.
Герцог Бекингемский (1592—1628) — Джордж Виллсрз,
первый герцог Бекингем, фаворит Якова 1 и Карла II, придвор¬
ный, дипломат, военачальник; принимал активное участие в
политической и культурной жизни Англии.
Фельтон Джон — офицер английской армии, убивший
кинжалом герцога Бскингсмского в августе 1628 года в Портс¬
муте; повешен в ноябре того же года.
Он сочинил поэму in folio, но напечатал ее только в ста¬
рости... — На самом деле при жизни сэра Фулка были напсча-
362

таны всего четыре или пять его стихотворений и трагедия в
духе Сенеки «Мустафа»; in folio же его произведения, вклю¬
чая цикл сонетов «Caelica» и две трагедии, вышли уже после
его смерти, в 1633 году.
Эндимион Портер. — См. комментарий к стихотворению
Джона Саклинга «Лучшие умы, или Смотр поэтов».
Генри Джермип (1604 —1684), с 1660 года первый граф
Сент-Олбанский — придворный, политик, дипломат, прибли¬
женный и личный секретарь королевы Генриетты-Марии; по¬
сле Реставрации стал лорд-гофмейстером, т. е. ведал всем хо¬
зяйством королевского двора.
Сэр Джон Менис (или Меннз; 1599—1671) — морской
офицер, с 1642 года контр-адмирал, с 1661 года ревизор коро¬
левского флота. Роялист, химик-экспериментатор, также сла¬
вился остроумными, хотя по большей части грубоватыми,
стихами.
Маркиз Ньюкасл (1593—1676) — Вильям Кавендиш, мар¬
киз, а с 1665 года герцог Ньюкасл. Придворный, дипломат,
воспитатель принца Уэльского, один из лучших наездников и
фехтовальщиков своего времени, кавалер ордена Подвязки.
Во время гражданской войны командовал королевскими вой¬
сками на севере Англии.
Томас Гоббс (1588—1679) — английский философ-мате¬
риалист, автор «Левиафана» и «Основ философии»; в Париже
преподавал математику находившемуся там в изгнании с ма¬
терью принцу Уэльскому.
...и перевезти их в Виргинию. — Королева и принц Уэль¬
ский назначили Давенанта сначала казначеем Виргинии, а за¬
тем губернатором Мэриленда — в то время британских коло¬
ний. Историю с ткачами-рабами большинство биографов не
опровергает, но и не подтверждает; звучит она правдоподобно
и в духе времени.
«Гондибер» был закончен в замке... — Поэму-эпопею
«Гондибер» Давенант издал в 1651 году незавершенной.
Гарри (Генри) Мартин (1602—1680) — член парламента,
ярый сторонник Кромвеля и республики, был в числе судей,
приговоривших к смерти короля Карла I и но сей день упоми¬
наемых в большинстве британских справочников не иначе как
с пометкой regicide («цареубийца»). Что касается спасения
Давенанта, биографы полагают, что его выпустили из тюрьмы
благодаря вмешательству поэта Джона Мильтона.
...Лорд Фокленд спасет жизнь... ----- Достоверна эта исто¬
рия или не слишком, речь здесь, скорее всего, идет о Генри
Кэри, четвертом виконте Фокленде (1634—1663), младшем
сыне Люция Кэри, второго виконта Фокленда (см. выше ком¬
363

ментарий к стихотворению Джона Саклинга «Лучшие умы,
или Смотр поэтов»).
Советник Мейнард — сэр Джон Мейнард (1602—1691),
он же Serjeant Maynard (serjeant — юрист высшей категории),
при Карле I был назначен King's Serjeant — королевским со¬
ветником по вопросам закона и права, защищающим интересы
короны в суде.
Картезианское подворье. — Остатки этого монастыря и
сейчас можно видеть на Чартерхаус-сквер в Лондоне.
Друри-лейн, где были петушиные бои... — Этот первый те¬
атр на Друри-лейн так и назывался: Cockpit Theatre (cockpit —
яма для петушиных боев, которые устраивались там до
1616 года). Друри-лейн и теперь одна из «театральных» улиц
Лондона.
...похоронен он в южном приделе... — В южной части
Вестминстерского аббатства находится так называемый Уго¬
лок поэтов (Poets’ Corner), где похоронены многие знамени¬
тые поэты от Чосера до Одена, в том числе сэр Вильям Даве-
нант, сэр Джон Денем и Абрахам Каули.
Эдмунд Уоллер. — Он был страстно влюблен в Доро¬
тею... — Имеется в виду леди Дороти Сидни, старшая дочь
Роберта Сидни, второго графа Лесгерского, воспетая Уолле¬
ром под именем Sacharissa. Она отвергла Уоллера и в
1639 году вышла замуж за Генри Спенсера, первого графа
Сандерленда.
Лорд Люций Фокленд. — См. выше комментарий к сти¬
хотворению Джона Саклинга «Лучшие умы, или Смотр поэ¬
тов».
Мистер Гоббс — Томас Гоббс; см. выше комментарий к
главе о В. Давенанте.
Маркиз Ныокасл. — См. выше комментарий к главе о
В. Давенанте.
Доктор Гассенди — Пьер Гассенди (1592— 1655), фран¬
цузский философ, математик и астроном.
Мосье Декарт — Рене Декарт (1596—1650), французский
философ, математик, физик и физиолог, один из основателей
современной науки.
...заключен в Тауэр за участие в заговоре и т. д. — Уоллер
был организатором заговора; его сподвижники Натаниель
Томкинс (муж его сестры) и Роберт Чалонср были повешены
перед дверьми своих домов. Уоллер, спасая собственную
жизнь, прибег не только к огромным взяткам (правда, его пер¬
венство в деле подкупа членов парламента биографами не
подтверждается) и покаянным речам, но притворялся боль¬
ным и даже сумасшедшим. Нго все-таки приговорили к смер-
364

ги, но заменили казнь штрафом в К) ()()() фуиion и пинанием
из Англии.
Герцогиня Йоркская (дочь герцога Моденского) Мирин
Моденская (1658—1718), жена герцоги Иоркскою, с
1685 года короля Якова II.
Стихи о Бермудах. — Имеется в виду «Сражение у oeipo-
bob Сомерса», поэма в трех песнях.
Сомерсет-хаус — дворец на северном берегу Темзы,
лондонская резиденция жен Якова I, затем Карла I и Карла (I.
Сэр Карр Скруп (или Скроуп, 1649—1680) — светский
джентльмен из окружения Карла II, автор многословных сти¬
хотворных излияний.
Графиня Элиз. Та нет — вероятно, леди Элизабет Бойл,
жена Николаса Тафтона, третьего графа Танета, в чьем доме
Обри часто гостил, а однажды прожил целый год.
Умер он 83-х лет... На самом деле Уоллер умер в
81 год.
Сэр Джон Саклинг. — К 18-ти годам он уже повидал и
т. д. — Не к восемнадцати, а, скорее, годам к двадцати двум;
Испания в перечень Обри попала по ошибке.
...клужайке для игры в шары на Пикадилли... — Это одно
из первых в истории Лондона упоминаний о Пикадилли как
площадке для боулинга.
Криббидж (cribbage или cribbidge) — игра, для которой
нужны двое, трое или четверо участников, колода из 52 карт
и деревянная доска с 61 отверстием для ведения счета при по¬
мощи колышков. Название произошло от слова crib — «кор¬
мушка» или «корзинка»; здесь это сброшенные игроками кар¬
ты, которыми распоряжается сдающий.
Сэр Кенелм Дигби. — См. выше комментарий к стихотво¬
рению Саклинга «Лучшие умы, или Смотр поэтов».
...уж не помню, из-за женщины или карт. — Размолвка, а
точнее — драка, в которой Джон Дигби поколотил Саклинга,
вышла из-за девушки: оба джентльмена сватались к дочери
сэра Джона Уиллоуби.
Леди Мори (Moray) — возможно, жена сэра Роберта Мори
(1609—1673), одного из основателей и первого президента
Королевского научного общества.
Графиня Мидлсекская — Анна Бретт, вторая жена первого
графа Мидлсекского; се портрет работы художника школы
Ван Дейка есть в Национальной портретной галерее.
Сэр Джон Менис. — См. выше комментарий к главе о
В. Давенанте.
Джек Янг — сэр Джон Янг, джентльмен из окружения
Бена Джонсона.
365

...небольшой трактат о социнианстве. — Имеется в виду
«Постижение религии посредством разума»; социнианство —
протестантское течение, основанное в конце XVI—начале
XVII века в Польше Фаустом Социном. Социниане отрица¬
ли догмат о Троице, божественность Христа, первородный
грех и некоторые другие христианские доктрины, призна¬
вая единственным источником веры Священное Писание — и
лишь тогда, когда оно не противоречит разуму. Изгнанные из
Польши, они расселились в Голландии, Германии и Англии.
...и сезон охоты был в разгаре. — Т. е. мяса и дичи было
вволю.
...горячее густое питье. — Этот лечебный напиток под
названием caudle состоял из горячего вина или пива с разбол¬
танными яйцами, кашицей и сахаром.
...в Бронем-хаус, к сэру Эдварду Бейнтону... — Правиль¬
но: Бромсм (Bromham); этот знаменитый дом, один из краси¬
вейших в Уилтшире, где часто гостила аристократия по доро¬
ге в Бат, был в 1645 году сожжен дотла королевскими войска¬
ми. Сэр Эдвард Бейнтон (1593—1657) — владелец поместья
Бромем, член парламента, военачальник, сражался на стороне
Кромвеля.
Леди Сауткотт — Марта, старшая из сестер Саклинга, в
замужестве Сауткотт, а затем Клейгетг.
...портрет ее брата работы самого сэра Антония ван
Дейка... — Эта картина сейчас находится в Национальной
портретной галерее.
...умер он лет двадцати восьми. — Саклинг умер в 1641
или 1642 году (не в 1646-м, как написано выше), т. е. тридцати
двух или тридцати трех лет.
Вильям Картрайт. — ...трактат о метафизике... —
Имеются в виду, по всей вероятности, лекции Картрайта по
метафизике (см. биографический очерк).
Сэр Джон Денем. — Мом — в греческой мифологии бог
насмешки, олицетворение саркастического ума.
«Осуэ/сдение карточной игры...». — Этот трактат был
опубликован в 1651 году под заголовком «Анатомия игры»
(«The Anatomy of Play»).
Ныо-кат — старинная карточная игра.
Герцог Йоркский (1633—1701) — второй сын Карла I, бу¬
дущий король Яков II.
Герцог Глостерский (1640—1660) — Генри, третий сын
Карла I.
...под опекой графа Нортумберлендского... —■ Имеется в
виду Алджернон Перси, десятый граф Нортумберленд
(1602—1668), адмирал английского флота, умеренный роя¬
366

лист, которому в 1646 году парламент поручил над юр и опеку
над младшими детьми Карла I.
Граф Пембрук — вероятно, Филип I’epGcpi, мм 11,111 граф
Пембрук (1621—1669).
Во время гражданской войны Джордж Уиде/п и i. д.
Эту историю подтверждают большинство биографов;
Уидерз — вариант или искажение фамилии Джорджа Упдсрл
(1588—1667).
Иниго Джонс (1573—1652) — выдающийся английский
архитектор; внес также значительный вклад в сценографию.
Кристофер Рен (1632—1723) — крупнейший английский
архитектор, а также математик и астроном. Разработал план
реконструкции Лондона после пожара 1666 года, создал собор
Св. Павла (1675—1710).
...знаменитые каменоломни... — Здесь дословно Freestone
Quarries: карьеры для добычи песчаника (от которого получи¬
ли свое название freestone masons — обработчики песчаника,
трансформировавшиеся в «вольных каменщиков»).
...ее отравила графиня Рочестерская... — Анна Сен-
Джон Уилмот, графиня Рочестерская (1614—1696), была при¬
дворной дамой герцогини Йоркской и большой интриганкой,
но в убийстве леди Денем из всех биографов ее заподозрил
только Обри. К тому же существовало несколько версий смер¬
ти супруги сэра Джона; возможно, она умерла от перитонита,
Ричард Лавлейс. — Эдмунд Уайлд — богатый и эксцент¬
ричный помещик, увлекавшийся естественными науками и эк¬
спериментальным садоводством, член Королевского научного
общества и близкий друг Джона Обри, принявший его под
свой кров.
Сэр Джон Мени. — См. Сэр Джон Менис (комментарий к
главе о В. Давенанте).
Чарльз Коттон — либо поэт Чарльз Коттон (1630— 1687),
либо его отец (см. выше комментарий к стихотворению
Р. Лавлейса «Кузнечик»).
Абрахам Каули. — ...отец его был бакалейщик. — Отец
Каули торговал канцелярскими принадлежностями.
...был очень плохой оратор... — По этому поводу сочиня¬
лись эпиграммы; в частности, сэр Джон Денем распространил
стишок примерно следующего содержания: «Если б Каули не
говорил, а Киллигрю (Томас Киллигрю, драматург и театраль¬
ный деятель. — М. Б.) не писал, из них двоих составился бы
один неглупый малый».
...воткнув булавку... — очевидно, между страниц, со сто¬
роны обреза; декоративные булавки могли использоваться и в
качестве закладок.
367

Джордж Энт — друг Обри, знакомец Энтони Вуда, Кау¬
ли и др.
Пусть ополчится на него народ и т. д. — Это отрывок из
проклятия Дидоны {Вергилий. Энеида. Кн. IV, ст. 615—620); в
то время в Англии античный гекзаметр традиционно перево¬
дили рифмованными ямбическими двустишиями.
...будто тело короля Карла I было тайно захоронено в пе¬
ске... — Несмотря на слухи о пропаже тела казненного (пу¬
щенные сразу после Реставрации, чтобы оправдать растрату
Карлом II огромной суммы, выделенной на перезахоронение и
надгробный памятник по эскизам Кристофера Рена), тело вме¬
сте с головой было действительно захоронено в Виндзоре, в
склепе Генриха VIII и Джейн Сеймур: это подтвердилось при
эксгумации в 1813 году.
Фабиан Филипс (1601—1690) — писатель, правовед, пуб¬
лицист и архивариус, автор политических памфлетов крайне
роялистского толка, например «Король-мученик» («The Royal
Martyr»), где казнь Карла I называлась «подлой бойней».
Джордж, герцог Бекингемский. — См. выше коммента¬
рий к главе о В. Давенанте.
...пришел к графу Сент-0лбанскому... — Генри Джермин,
первый граф Сент-Олбанский (см. выше комментарий к главе
о В. Давенанте), распоряжался королевским имуществом на
правах личного секретаря Генриетты-Марии, а позже гофмей¬
стера королевского двора.
Похоронен он в Вестминстерском аббатстве... — См.
выше комментарий к главе о В. Давенанте.

СОДЕРЖАНИИ
Игорь Шайтанов. Поэзия «кавалеров» .
РОБЕРТ ГЕРРИК
Из книги «Геспериды»
(1648)
О чем эта книга 32
Поэт объясняет, когда следует читать его стихи 33
Пронзенное сердце .... 34
Любовь не знает отвращения . 35
Вьюнок 36
Девонширские горести . 37
Вишни, вишни! ... 38
Просьба поэта к Юлии 39
К Дианиме ... 40
Юбка Юлии .... 41
О некоторых дамах 42
Моим наследникам 43
Отчего покраснели розы 44
Отчего посинели фиалки 45
На смерть младенца 46
Памяти мистера Бена Джонсона .... 47
Электре 48
Достопочтенному Майлдмею, 1рафу Вестморлендскому 49
Джек и Джилл 50
Жизнь — уходящий свет 51
Молитва Бену Джонсону 52
Поэт сетует на дурные времена 53
Ведьма 54
На возвращение поэта в Лондон 55
Не всякий день подходит для стихов 56
Мое хозяйство 57
Маленькие трехстишия на подношение поэтом даме
горшочка с домашним вареньем ... 58
Канун Рождества 59
Поцелуи ... 60
Капля янтаря 61
Сон о любви .... 62
Заклятие . 63
369

Как поймать ведьму 64
Оберег для конюшни 65
Канун Сретения Господня 66
Ода Бену Джонсону 67
На смерть Трейси, моего спаниеля 68
Почетный столп 69
Из книги «Благочестивые стихотворения»
(1648)
Молитва об отпущении грехов 70
Как узреть Бога 71
Милость Господня 72
Моление к Святому Духу 73
К Младенцу-Спасителю, с подношением от младенца 75
К моей совести . 76
Мой Символ веры 77
Белый остров, или Край блаженных . . 78
ТОМАС КЭРЬЮ
Из книг «Стихотворения»
(1640 и 1642)
Божественная возлюбленная 82
Моление к ветру 83
Против умеренности в любви 84
К возлюбленной, сидящей у реки 85
К неверной возлюбленной .... .... 86
К Селии, с призывом наслаждаться 87
Утраченная любовь 88j
Предостережение неблагодарной красавице 89
В ответ на ее презрение 90
К возлюбленной — в разлуке 91
В защиту вечной любви 92
Врачу, пустившему Селии кровь 93
Лента 94
Блаженство 95
Эпитафия леди Мэри Виллерз 100
Эпитафия Марии Уэнтворт 101
Элегия на смерть доктора Донна, настоятеля собора
Св. Павла ... 102
Даме, дозволившей мне любить ее .105
370

Моему досточтимому другу мистеру Джорджу Сандзу
на его перевод псалмов 107
Сравнения 109
Песня («Не спрашивай...») 110
Последнее блаженство .... 111
Родинка на груди у Селии 112
Могущество любви .... 113
ДЖЕЙМС ШЕРЛИ
Из книги «Стихотворения»
(1646)
Именем Любви 117
Доброй ночи 118
Что на земле всего нежнее? 119
Любовь и наслаждение 120
Моему достойнейшему другу Томасу Стэнли, эсквай¬
ру, по прочтении его превосходных стихов ... 121
Двум джентльменам, которые нарушили договор о
встрече, заключенный, когда они пили кларет 122
Из маски «Спор Аякса и Улисса из-за до¬
спехов Ахилла»
Погребальная песнь 123
МАЙЛДМЕЙ ФЕЙН, ГРАФ ВЕСТМОРЛЕНДСКИЙ
Из книги «Otia Sacra»
(1648)
Раздумья в сельской глуши 126
Скисшее тесто .... 127
Тайный совет . 128
Хвала Фиделии 129
[На смерть Бена Джонсона] 130
ТОМАС РАНДОЛЬФ
Из книги «Стихотворения,
а также Зеркало муз и Амишпа» (1638)
Стихи в благодарность мистеру Бену Джонсону, объ¬
явившему их автора своим сыном . . . 133
На потерю мизинца ... 135
371

Мой портрет .... 136
На смерть соловья 137
Маска для Лидии . 138
ВИЛЬЯМ ХАБИНГТОН
Из книги «Кастара»
(1640)
В разлуке с Кастарой 142
Моему другу, с приглашением на давно обещанную
встречу .... .143
Кастаре — о красоте 145
Против тех, кто считает всех женщин нечестивыми 146
СЭР ВИЛЬЯМ ДАВЕНАНТ
Из пьесы «Справедливый итальянец»
Песня двух мальчиков 150
Из маски «Триумф князя любви»
Песня жрецов Венеры 151
Из маски «Луминалия, или Праздник света»
Песня Ночи 152
Зимний шторм 153
Из музыкальной трагикомедии «Закон про¬
тив влюбленных»
Песня Виолы . . 154
Утренняя серенада 155
Прощание воина 156
Песня («Воспрянь от сна, моя краса!..») 157
ЭДМУНД УОЛЛЕР
Из книги «Стихотворения» >
(1686) >
Его Величеству — во славу королевского флота 161
Мистеру Генри Лозу, положившему на музыку мои
стихи в году 1635-м . .... 162
О Бене Джонсоне 163
К Филлис 164
Пояс 165
Песня («Вернись назад...») 166
Тебе внимаю, чуть живой... 167
372

Падение 168
Об английской поэзии . . . 169
Стихи, завершающие книгу 171
СЭР ДЖОН САКЛИНГ
Из книг «Fragmenta Atirea» (1646)
и «Последние произведения сэра Джона Саклиша»
(1659)
Любовь истинная и притворная 176
Лучшие умы, или Смотр поэтов 177
Песня («Что, влюбленный, смотришь букой?..») 181
Сонет I 182
Сонет II 183
Сонет III . . 184
Песня («Ты хочешь, мой прелестный еретик...») 186
Песня («Уймись, крылатый сорванец...») 187
По случаю прогулки леди Карлейль в парке Хэмптон-
Корг 188
Влюбленным, чтобы время обмануть 190
Я эту крепость осадил 191
Против взаимности в любви . . . . 193
Свадебная баллада 194
Пора бы нам, соперник мой 198
Прощание с любовью 200
Верный любовник 202
Любовь и долги одинаково несносны 203
Даме, запретившей ухаживать за собой при посторонних 204
Lutea Алисон 205
Песня («Видали вы пушинку в вышине...») 206
По случаю дурной болезни Т. К 207
Свеча 208
Солдат .... 209
СИДНЕЙ ГОДОЛЬФИН
Из книги «Стихотворения»
(1931)
Не приходи в мои мечты 212
Господь, когда, звезду узрев... .... 213
373

Из книги «Стихотворения Дж. Д.»
(1635)
Элегия Д. Д. 215
ВИЛЬЯМ КАРТРАЙТ
Из книги «Комедии, трагикомедии,
а также стихотворения» (1651)
Мистеру В. Б. в честь появления на свет его первенца 220
Красота и упрямство 222
Женщины 224
Хлое, которая сокрушалась, что недостаточно молода
для меня 225
Отказ от платонической любви 226
СЭР ДЖОН ДЕНЕМ
Из книги «Стихотворения и переводы» (1668)
Сэру Ричарду Фэншо на его перевод пьесы «Pastor Fido» . 231
На смерть Абрахама Каули, похороненного среди вели¬
ких поэтов . 233
РИЧАРД ЛАВЛЕЙС
Из книг «Лукаста» (1649) и «Лукаста.
Посмертные стихотворения» (1659)
Лукасте, отправляясь за море . . . 240
Лукасте, уходя на войну 241
К Амаранте, чтобы она распустила волосы . 242
Грациана танцует и поет . . 243
Разъяснение 244
Кузнечик. Ода. Моему благородному другу Чарльзу
Коттону 245
Заздравная песнь в остроге 247
Веер Лукасты, украшенный зеркальцем 248'
Лукаста пьет воды в Танбридже. Ода 250
Моему достойнейшему другу мистеру Питеру Лели по
поводу великолепного портрета Его Величества с
герцогом Йоркским, написанного им в Хэмп¬
тон-Корте 251
374

Перчатка Элинды 252
К Алтее — из тюрьмы . 253
Лукаста преображает мир 254
La bella bona roba 255
Влюбленный, не кичись нарядом 256
Муфта 257
Муравей . . . 258
Улитка 260
Распутная сарабанда 262
Любовь в Золотом веке. Стихи для Клорис 264
Даме, ожидающей ребенка и попросившей у поэта ста¬
рую рубашку . . 266
Дуэль 267
Песня с чужого голоса 268
АБРАХАМ КАУЛИ
Из книги «Сочинения мистера Абрахама Каули»
(1668)
Девиз . 273
Желание 275
Весна 277
Платоническая любовь 279
Против взаимности в любви .... 280
Невинное зло 281
ТОМАС СТЭНЛИ
Из книги «Стихотворения»
(1651)
Светлячок 286
Поющая Селия . 287
Отказ 288
Разговор и поцелуй 289
La belle confidente 290
Браслет 291
Ожидание 292
Приложение
Джон Обри. Главы из книги «Краткие жизнеописания»
Сэр Вильям Давенант 298
Эдмунд Уоллер 303
375

Сэр Джон Саклинг 306
Вильям Картрайт 311
Сэр Джон Денем 312
Ричард Лавлейс 315
Абрахам Каули 316
Комментарии 319