АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ИМ. А. М. ГОРЬКОГО

ВРЕМЯ
и
СУДЬБЫ

РУССКИХ
ПИСАТЕЛЕЙ
7^^

в
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»

Москва 1981

Коллективный труд посвящен изучению русской
литературы в историко-функциональном освещении и
преемственно связан с двумя предшествующими кни­
гами, вышедшими в свет в 1979 г. («Русская литера­
тура в историко-функциональном освещении» и «Ли­
тературные произведения в движении эпох»). Здесь
рассматриваются творческие судьбы русских писате­
лей в эстетическом сознании разных поколений и
эпох. В книгу включены работы, посвященные В. Одо­
евскому, Лермонтову, Тютчеву, Фету, Достоевскому,
Лескову, Чехову.

Редакционная коллегия

Н. В. ОСЬМАКОВ (ответственный редактор),
У. А. ГУРАЛЬНИК, К. Н. ЛОМУНОВ, Й. Е. УСОК

Время и судьбы русских писателей
Утверждено к печати Институтом мировой литературы им. А. М. Горького
Академии наук СССР
Редактор Г. А. Шестопалова. Редактор издательства Н. М. Дмитриева
Художник В. Н. Тикунов. Художественный редактор С. А. Литвак
Технический редактор Ф. М. Хенох. Корректоры Л. И. Левашова,
Г. Г. Петропавловская

И Б № 22010
Сдано в набор 5.1.81. Подписано к печати 12.05.81. А-06775. Формат 8іх1081/»г
Бумага типографская № 2. Гарнитура обыкновенная. Печать высокая
Усл. печ. л. 18, Уч.-изд. л. 19,6. Тираж 32000 экз. Тип. зак. 87 Цена 1 р. 50 к.
Издательство «Наука».117864 ГСП-7, Москва, В-485, Профсоюзная ул., 90
2-я тип. издательства «Наука» 121099, Москва, Г-99, Шубинский пер., 10

© Издательство «Наука», 1981 г.

70202—164
В 042 (02) —¿Г

4603010101

М. Б. ХРАПЧЕНКО

СОЗИДАТЕЛЬНАЯ ЭНЕРГИЯ
ЛИТЕРАТУРЫ
(вместо введения)
е)^

1

Одну из отличительных особенностей современного
марксистско-ленинского литературоведения составляет
интенсивность методологических поисков, постановка но­
вых теоретических проблем, стремление разрабатывать их
на основе привлечения обширного конкретного литера­
турного материала. Если характеризовать общее направ­
ление методологических исканий в современном совет­
ском литературоведении, можно было бы сказать, что
сейчас на первый план выдвигается исследование со­
циально-эстетической действенности литературы, изуче­
ние той внутренней энергии, которая заключена в худо­
жественных произведениях и находит свое выражение в
идейном, эстетическом влиянии их на читателей.
О социально-эстетической действенности литературы
писали, спорили немало и раньше. Однако об этом іпла
речь преимущественно в общем плане. До сих пор наши
силы в значительной своей части были сконцентрированы
на изучении отражательной способности литературы, на
анализе путей воплощения жизненной правды в художе­
ственных произведениях. Преимущественное внимание
уделялось и уделяется историко-генетическому исследо­
ванию литературы, выяснению связей литературных яв­
лений с эпохой, породившей их. Проблемы эти, несомнен­
но, сохраняют свое значение и сейчас, но ограничиваться
ими ни в какой мере невозможно.
На нынешнем этапе развития литературной науки
центр тяжести постепенно начинает .перемещаться в
другие области исследований, и прежде всего в сферу
изучения литературы как динамической системы, ее со­
циально-эстетической функции, ее воздействия на чита­
тельскую аудиторию. И это отнюдь не чья-то досужая
выдумка. Здесь проявляется реальный отклик нашей нау3

ни на активные требования жизни, связанные прежде
всего с повышением роли социалистической литературы
в воспитании нового человека. Возрастающее идейное,
эстетическое значение литературы и искусства в духов­
ной жизни социалистического общества делает совершен­
но необходимым изучение средств и форм их мощного
влияния на мировоззрение, психологию человека нашего
времени.
Весьма существенную роль в новых методологиче­
ских исканиях литературоведов играют и процессы со­
временного «прочтения» классического литературного на­
следия. Хорошо известно, что читатели многих, особенно
социалистических, стран испытывают глубокий интерес к
классической литературе, стремясь осмыслить ее в свете
духовных запросов, идей нынешней эпохи. Новое осмыс­
ление классического наследия, часто весьма противоре­
чивое, предстает в кинофильмах, театральных постанов­
ках по произведениям выдающихся писателей прошлого.
Тут возникает немало сложных проблем, которые при­
звано осветить функциональное изучение литературы.
В живом внимании к действенной роли художествен­
ного творчества ясно сказываются также и нужды школы.
В настоящее время довольно остро ощущается невозмож­
ность органически сочетать процесссы воспитания и обра­
зования на уроках литературы лишь с помощью истори­
ко-генетического изучения литературных явлений. Уча­
щимся важно знать не только то, как в художественном
произведении отражена определенная эпоха, но и, глав­
ное, что значительного, интересного оно открывает им —
людям иного времени, какие нравственные, эстетические
ценности оно заключает в себе.
Все это обусловливает правомерность и одновременно
глубокую потребность в функциональном изучении лите­
ратуры, которое стремится объяснить, с одной стороны,
черты изменчивости в восприятии значительных лите­
ратурных явлений и устойчивые начала в их историче­
ском бытии — с другой.
Мне уже приходилось, и не раз, писать об этом новом
направлении литературоведческих исследований \ Вме1 См.: Храпченко М. Б. Время и жизнь литературных произведе­
ний.— В кн.: Творческая индивидуальность писателя и развитие
литературы. М., 1977; Храпченко М. Б. Внутренняя структура и
функция литературных произведений.— В кн.: Художественное
творчество, действительность, человек. М., 1976.
4

сте с тем процессы его формирования и роста определяют
надобность в том, чтобы шире развить некоторые идеи,
касающиеся его принципиальных основ, а затем охарак­
теризовать его малоосвещенные проблемы.
Функциональное исследование литературы исходит из
многочисленных фактов, свидетельствующих о том, что
крупные художественные произведения оказывают неод­
нозначное влияние на читателей. И это происходит как в
период появления их в свет, так и позже — в течение
их длительной жизни. В сущности каждое выдающееся
литературно-творческое создание имеет свою, нередко до­
вольно сложную историю отношений с читательской ау­
диторией. Это можно сказать о «Божественной комедии»
Данте, «Гаргантюа и Пантагрюэле» Рабле, «Гамлете» и
«Венецианском купце» Шекспира, «Дон Кихоте» Серван­
теса, «Войне и мире», «Анне Карениной» Толстого, «Пре­
ступлении и наказании», «Братьях Карамазовых» Досто­
евского, рассказах, повестях и пьесах Чехова и о многих
других произведениях. Поэтому вряд ли есть необходи­
мость приводить здесь примеры неоднозначного идейноэстетического воздействия значительных творческих со­
зданий.
О примечательной судьбе одного крупного произведе­
ния отечественной литературы мне хотелось бы сказать.
Я имею в виду «Житие протопопа Аввакума». Необыч­
ность судьбы «Жития...» состоит прежде всего в том, что
автобиография человека, прожившего трудную жизнь,
стала значительным художественным произведением. Не
касаясь вопроса о том, как и почему это произошло, сле­
дует подчеркнуть, что и историческое бытие автобиогра­
фии оказалось весьма своеобразным. Восприятие «Жи­
тия...» различными слоями читателей на протяжении трех
столетий, как показывают исследования последнего вре­
мени 2, интересно как раз своей неоднородностью, многоликостью.
Автор «Жития...» по ряду вопросов религиозной и со­
циальной жизни своего времени занимал консервативные
позиции. В этом духе его произведение часто и оценива­
ли различные представители общественно-политической
мысли, в их числе старообрядцы, духовным вождем кото­
рых он всегда считался. Однако такое истолкование «Жи­
2 См.: Робинсон А. Н. Творчество Аввакума в историко-функцио­
нальном освещении.— В кн.: Русская литература в историко­
функциональном освещении. М., 1979.

5

тия...» было свойственно не только участникам религиоз­
ного движения.
Вместе с консервативными взглядами в «Житии...»
был выражен горячий протест против произвола, неспра­
ведливости, корыстолюбия, подавления ищущей мысли.
И потому «Житие...» часто воспринималось и восприни­
мается сейчас как глубокое воплощение социального бун­
та и свободолюбия. Сам образ автора— страстного, бес­
компромиссного защитника своих убеждений, готового
ради них пойти на любые жертвы, многими передовыми
деятелями нашей культуры оценивался и оценивается
весьма положительно.
Разумеется, далеко не в каждом крупном литератур­
ном произведении столь рельефно, как в «Житии прото­
попа Аввакума», выявляется внутренняя конфликтность.
Но это тем не менее вовсе .не исключает того, что
воздействие выдающихся творческих созданий на протя­
жении различных исторических периодов отличается су­
щественной неоднозначностью.
Сторонники психологической школы в литературове­
дении, некоторые ученые, сосредоточившие внимание на
изучении читательского восприятия художественных про­
изведений, склонны относить неоднозначность их воздей­
ствия исключительно на счет особенностей индивидуальной
психологии читателей либо психологии различных слоев
читательской аудитории. Однако признать это верным
никак нельзя. В самом литературном произведении —
в силу сложности связей его художественных обобщений с
жизнью — содержатся возможности неоднородного влия­
ния на читателей. И чем значительнее литературное .про­
изведение, тем шире, объемнее его внутренний творче­
ский потенциал, тем большим многообразием харак­
теризуются его связи с читателями разных эпох.
В процессах жизни творческих созданий психология
читательской аудитории, несомненно, играет немалую
роль. Но не сама по себе, не обособленно, а во взаимо­
действии с образным содержанием художественных про­
изведений. Именно это взаимодействие и выявляет заклю­
ченную в них созидательную энергию. Оно раскрывает ее
тогда, когда духовные запросы читателей близко сопри­
касаются с их внутренним идейно-эстетическим потен­
циалом. Однако бывают периоды, когда такого рода вза­
имодействия по ряду причин не возникают, и тогда круп­
ные художники, их произведения либо мало привлекают
6

внимание читателей, либо оказываются вне поля их зре­
ния, оставляют их в значительной мере равнодушными.
Такие периоды, как известно, наблюдались в историче­
ском бытии произведений Шекспира, Гете, Шиллера,
Пушкина и других выдающихся писателей, композиторов,
художников.
Во взаимодействии творческого потенциала художест­
венных произведений и духовных запросов читателей
существенное значение имеют эстетическое сознание эпо­
хи, художественные вкусы тех или иных социальных
групп. Эти факторы оказывают ощутимое влияние на вос­
приятие крупных литературных явлений, различных их
компонентов, на восприятие творчества отдельных писа­
телей. Не только их поэтика, стилистика, но и образные
обобщения осваиваются на основе или, точнее, сквозь
призму тех эстетических критериев, которые господству­
ют в определенный исторический период. Естественно,
что это чаще всего происходит стихийно, а не рационали­
стическим путем. Процесс воздействия литературных
явлений прошлого включает в себя известное преодо­
ление устоявшихся эстетических норм, постижение зано­
во так или иначе уже известного.
Функциональное изучение литературы строится на
анализе оценок, суждений представителей различных сло­
ев читателей, видных общественных деятелей, деятелей
культуры и т. д. Немалое место при этом занимают оцен­
ки литературных явлений критикой разных направлений.
Иногда высказывается та точка зрения, что главной опо­
рой при иссследовании функции литературы должна
явиться аналитико-обобщающая деятельность критики.
Выдвигаемые ею идеи, высказываемые критиками оценки,
по мнению некоторых ученых, и характеризуют сущ­
ность воздействия литературных явлений. Но эта точка
зрения вызывает возражения.
Известно, что между суждениями критики и отноше­
нием читательской аудитории к художественным произ­
ведениям нередко возникают довольно значительные
расхождения. Поэтому при исследовании процессов
воздействия литературы невозможно ограничиваться кри­
тическими суждениями и оценками. Но в то же время
неправомерным было бы и принижать их значение либо
вовсе их игнорировать. Противоречивость взаимоотноше­
ний критики и общественного мнения не может помешать
признанию того факта, что критические суждения даже
7

тогда, когда они отличаются резкой односторонностью,
представляют собой одно из ценных свидетельств об осо­
бенностях исторического бытия литературных явлений.
Изучение социально-эстетической функции литерату­
ры предполагает также анализ внутренней структуры
художественных произведений, главенствующих черт и
тенденций творчества писателя в целом. Несомненно, что
новые свойства литературных явлений, которые раскры­
ваются в процессе их исторического существования, чаще
всего имеют своим источником те или иные присущие им
структурные начала, до известного времени ясно не об­
наруживающие себя. Именно потому и возникает необ­
ходимость аналитического рассмотрения того соотноше­
ния неоднородных идейно-эстетических компонентов
произведения, различных тенденций творчества писа­
теля, которое обусловливает неоднозначность их воз­
действия.
Ясно выраженные различия в восприятии литератур­
ных явлений «сигнализируют» о существовании ранее
скрытых их структурно-творческих возможностей. Анализ
художественного потенциала произведений, их новых
свойств имеет своей целью конкретно охарактеризовать
действие той их внутренней энергии, которая прежде не
получила своего широкого выражения. При таком подхо­
де как раз отчетливо и прослеживается взаимодействие
образндго содержания творческих созданий и эстетиче­
ских, духовных запросов читательской аудитории. Без
«перекрестного» анализа структуры литературных явлений
и отношения к ним читателей невозможно многосторон­
нее освещение функции литературы.
Однако процессы жизни художественных произведе­
ний временами демонстрируют и иные, чем отмеченные
здесь, «ситуации». В истории литературы не столь редки
суждения о литературных явлениях, вызванные не глу­
бинными их свойствами, а некоторыми второстепенными
чертами. Точно так же нередки мнения о творческих
созданиях, противоречащие самой их сути. Иллюзии, за­
блуждения зачастую соседствуют с преднамеренным ис­
кажением характера, смысла литературных явлений.
К числу преднамеренных искажений относятся, напри­
мер, оценки «Мертвых душ» современной Гоголю реак­
ционной критикой (и не только критикой) как никчем­
ного произведения, созданного на основе неуклюжего
анекдота. Вызывающим удивление представляется оче­
8

видное заблуждение народнической критики, характери­
зовавшей Чехова как безыдейного писателя, занятого
бездумным описанием всякого рода пустяков.
Иллюзорное восприятие литературных, явлений чита­
тельской аудиторией зачастую возникает тогда, когда
читатели в своем стремлении, притом безуспешном, най­
ти источник для удовлетворения своих эстетических, ду­
ховных запросов стихийно избирают точкой опоры про­
изведения, какие-то частные особенности которых «соот­
ветствуют» их вкусам, потребностям.
Серьезное искажение художественной классики пред­
ставляет собой то произвольное истолкование выдающих­
ся литературных произведений, к какому прибегают не­
которые современные режиссеры театра и кино при
осуществлении своих творческих замыслов, создании соб­
ственных сценических сочинений. Произвольное истол­
кование классических творений временами сочетается с
беззастенчивым приспособлением их — целиком или- по
частям — для «оригинальных» режиссерских построений,
имеющих весьма мало общего с внутренними свойствами
художественных шедевров. Основываясь на том, что со­
временное прочтение литературной классики — процесс
творческий, в котором проявляется индивидуальность
художника-интерпретатора, некоторые режиссеры подме­
няют художественные обобщения выдающихся мастеров
слова собственными концепциями, не стесняясь при этом
производить варварские операции над текстом классиче­
ских произведений: они урезают его, делают вставки, за­
меняют одни его части другими, исключают одних героев,'
вводят новых, соединяют вместе сцены из сочинений
различных авторов, Классические произведения при этом
служат лишь поводом для демонстрации «своеобразия»
творческого почерка режиссера спектакля или кино­
фильма.
Однако такое отношение к классике характеризует не
подлинную оригинальность этих деятелей искусства, не
их силу, а скорее их творческую немощь, неспособность
понять глубокие связи классического литературного на­
следия с'духовной жизнью людей нашей эпохи. Вместо
того чтобы в самом художественном произведении оты­
скать созвучные современности начала, размашистые ре­
жиссеры перекраивают его, присочиняют к нему злобо­
дневные идейки, «украшают» его сценической бутафорией.
Но современное прочтение классических произведений не­
9

возможно осуществить с помощью вивисекций, сцениче­
ских трюков, оно требует вдумчивого проникновения в
образный мир классических произведений, пытливого по­
стижения духовных потребностей современного человека,'
выявления координат, соединяющих эти крупные вели­
чины.
Очевидно, что и иллюзорное восприятие значительных
творческих созданий, и произвольное их истолкование
являются также по-своему фактами и «событиями» их
жизни, фактами в известном смысле интересными. И по­
тому их нельзя обходить вниманием. Следует подчерк­
нуть, что «перекрестное» освещение восприятия художе­
ственных произведений и их внутренних качеств не­
обходимо и в этих случаях: оно призвано показать
несоответствие между восприятием и сущностью творче­
ских созданий. Вместе с тем исследователь не может не
проанализировать и те обстоятельства, причины, которые
обусловливают такого рода несоответствия.

2
При изучении социально-эстетической функции лите­
ратуры нас, естественно, интересуют не только жизнь от­
дельных крупных художественных произведений, но и
исторические судьбы всего творчества писателей различ­
ных эпох и наций и не только на их родине, но и в дру­
гих странах. Тем самым объект исследования значитель­
но расширяется и усложняется. Нельзя сказать, что ос­
вещение исторических судеб творчества писателей имеет
совсем иной характер, чем изучение исторического бытия
отдельных произведений. Но, разумеется, оно выдвигает
специфические проблемы, требующие своего решения.
Суть вопроса заключается, конечно, отнюдь не только в
расширении круга литературных явлений, - подлежащих
исследованию, но и в анализе многих новых соотношений
и связей.
Хорошо известно, что каждый крупный писатель со­
здает произведения неодинакового уровня, разной худо­
жественной силы. И это само по себе определяет разли­
чия в их социально-эстетическом функционировании. Но,
помимо того, нередко наблюдается неравномерность и в
жизни творческих шедевров. Одни из них в определен-ный период привлекают к себе большее внимание чита­
телей, другие — меньшее. Затем временами положение
10

меняется: на первом плане оказываются те произведения,
которые ранее не пользовались особой популярностью.
Весьма существенно, что само воздействие шедевров на
читателей в разные эпохи неодинаково.
В известной мере аналогично тому, как различные
элементы художественной структуры специфически вы­
являют себя в процессе жизни литературных произведе­
ний, составные начала, неоднородные тенденции творче­
ства писателя неоднозначно раскрываются на протяжении
его исторического существования. Связи и взаимодейст­
вия с духовными, эстетическими запросами читателей
здесь отличаются большим многообразием. Необходимо
при этом также отметить изменяющиеся притяжения и
отталкивания, которые наблюдаются в отношениях одних
литературных явлений с другими. Все это обязывает ис­
следователя ни в какой мере не ограничиваться обзором
мнений, суждений о различных произведениях писателя
в те или иные исторические периоды времени.
Творчество писателя представляет собой определен­
ную художественную систему. И как бы ни изменялось
его восприятие и воздействие, принцип системности, пред­
ставляется мне, должен реально присутствовать в осве­
щении его социально-эстетической функции. Принцип
этот может найти свое выражение прежде всего в рас­
крытии той общей художественной целеустремленности,
которая характеризует творческую деятельность писателя
и выявляется в ее восприятии, и затем в рассмотрении
различных ее сторон, близких друг к другу и несходных
между собой, противоречивых начал, как они высту­
пают в движении времени.
Тот «перекрестный» анализ идейно-эстетического
воздействия и художественной структуры произведения,
о котором уже шла речь, необходимо распространить и
на творчество писателей. Естественно, что он будет опи­
раться на исследования, которые выполнены до сих пор.
Однако в свете новых данных анализ этот, несомненно,
внесет немало свежего, ценного в понимание творчества
ряда крупных писателей, значения их искусства для об­
щества, человечества.
Известно, что историзм — одна из важнейших особен­
ностей марксистского изучения общественных явлений,
в том числе и литературы. Именно поэтому — утвержда­
ют некоторые ученые — столь необходим историко-гене­
тический подход к литературе, именно поэтому он должен
11

остаться главенствующим^ если не единственным, в ли­
тературной науке. Однако не только в различных обла­
стях обществоведения историзм имеет свои специфиче­
ские черты, но и в отдельных сферах социального знания
он нередко выступает в разных, своих формах. Наряду с
историзмом возникновения литературных явлений, рас­
крывающим их широкие связи с эпохой, в которую они
родились, в ■ литературоведении существует и все более
укрепляется историзм функционирования литературы,
характеризующий ее социальное бытие, ее воздействие на
сознание читателей-современников и читательскую ауди­
торию других эпох. Вряд ли можно сказать, что эта вто­
рая форма историзма менее обоснована, менее значима,
чем первая.
В то время как при историко-генетическом подходе
литературные явления неизбежно оказываются замкнуты­
ми в рамках определенного исторического периода, функ­
циональное изучение раскрывает их связи с духовной
жизнью общества в различные эпохи. И не только связи,
но и активное влияние на нее. Представляется несомнен­
ным, что рассмотрение выдающихся художественных про­
изведений, творчества крупных писателей в широкой ис­
торической перспективе, перспективе смены времен, глуб­
же раскрывает их внутренние свойства и возможности,
чем изучение литературных явлений в свете событий,
тенденций одной определенной эпохи. Но из этого вовсе
не следует, что необходимо отказаться от историко-гене­
тического исследования . литературы. Оно, несомненно,
служит отправным пунктом и своего рода опорой функ­
ционального изучения литературных явлений, кото­
рое значительно расширяет и углубляет их научное по­
нимание.
Иногда высказывается та точка зрения, что функцио­
нальное рассмотрение литературы ведет к историческому
и эстетическому релятивизму. В центре внимания ис­
следователя — утверждают некоторые ученые — оказы­
вается вереница непрерывно сменяющихся суждений,
оценок, лишенных какой-либо обязательности, постоянно
сталкивающихся между собой и противоречащих друг
другу. Почти любое из этих суждений в том или ином
отношении интересно и претендует на истинность, не об­
ладая в то же время силой непреложности. В результате
каждый остается при «своем». Движения вперед в по­
знании истины не происходит.
42

Такой пессимистический взгляд, разумеется, не соот­
ветствует действительности. Если отвлечься от разного
рода зигзагов в развитии эстетического сознания, то мож­
но со всей определенностью сказать, что его характери­
зует углубляющееся освоение, постижение духовных, эс­
тетических ценностей. История отсеивает иллюзии, за­
блуждения, преднамеренное искажение истины, укрепляя
и расширяя сферу ее воздействия. Несомненным являет­
ся тот факт, что жизнь выдающихся художественных
произведений, историческое бытие творчества крупных
писателей не обедняет, а шире, объемнее раскрывает их
образное содержание, их творческий потенциал. Справед­
ливой надо признать ту мысль, что многие классические
произведения воспринимаются и оцениваются нами мно­
гограннее, чем воспринимали и оценивали их современ­
ники. И в этом нет ничего удивительного. Последующие
поколения смотрят на завоевания культуры прошлого с
иной исторической высоты. Однако это преимущество
проявляется отнюдь не автоматически; тут нет непрелож­
но действующей закономерности. Это не постоянное пра­
вило, а тенденция, которая нередко предстает в своем до­
вольно противоречивом выражении.
В сложном историческом развитии сквозь случайное и
преходящее прокладывает себе путь объективное и досто­
верное. Из истин, имеющих относительный характер,
складывается более широкое и верное понимание художе­
ственных обобщений, созданных крупными писателями.
И пока значительные литературные произведения с раз­
ной степенью интенсивности продолжают жить и их
творческий потенциал остается неисчерпанным, новые
этапы в развитии общества, эстетического сознания к это­
му пониманию прибавляют, хотя и не всегда, свои зерна
истины. Это движение и выявляет функциональный под­
ход к литературе. Поэтому упреки ему в релятивизме
представляются в полной мере необоснованными.
Необходимо еще раз подчеркнуть, что функциональ­
ное изучение литературных явлений включает в себя ана­
лиз самых различных связей литературы и читательской
аудитории, в том числе и очевидных искажений образ­
ного содержания произведений, разного рода «несоответ­
ствий» между ним и его восприятием. Это существенно
не только потому, что позволяет увидеть жизнь, функ­
цию литературных явлений во всей их реальности и про­
тиворечивости, но и потому, что дает возможность яснее,
13

убедительнее охарактеризовать пути плодотворного освое­
ния творческих завоеваний, художественных ценностей.
Функциональное изучение освещает или, точнее, при­
звано освещать не только историческое бытие классиче­
ской литературы, но и процессы, происходящие в литера­
туре нашего времени. Оно имеет своей целью показать
особенности — сущность и формы — идейно-эстетического
воздействия современных литературных явлений на чита­
телей. Известной опорой такого рода изучений могут
стать конкретные социологические исследования на тему
«литература и читатель», которые, к сожалению, у нас
недостаточно развиты и ведутся далеко не всегда в нуж­
ном направлении. Чаще всего они затрагивают проблемы
психологии читательского восприятия и во многом остав­
ляют в стороне активное влияние литературы на чита­
тельскую аудиторию, особенно на молодое поколение. По­
мимо систематически проводимых опросов, читательских
анкет, существенное значение в этом плане имеют много­
численные письма читателей в издательства, редакции
журналов, оценки литературных произведений на чита­
тельских конференциях и т. д. Разумеется, использова­
ние всех этих материалов будет плодотворным лишь при
серьезном сопоставительном критико-аналитическом их;
рассмотрении.
Исследование социально-эстетической функции совет­
ской многонациональной литературы, естественно, не мо­
жет ограничиваться наблюдениями, относящимися к се­
годняшнему дню, сиюминутными социологическими сре­
зами, хотя они, несомненно, очень важны. Объемность и
длительность воздействия крупных творческих созданий
советских художников слова делают необходимым осве­
щение их связей с читательской аудиторией на всем про­
тяжении их исторического существования. Нельзя не за­
метить того, что и здесь характер связей с течением вре­
мени, несомненно, изменяется. В разные периоды жизни
нашего общества лучшие произведения советской худо­
жественной литературы так же, как и художественной
культуры в целом, воспринимаются, воздействуют неоди­
наково. Но и в этом случае мы прежде всего наблюдаем
все более расширяющееся раскрытие их внутреннего бо­
гатства, заложенных в них творческих возможностей.
Важное значение в этом смысле имеют сведения, фак­
ты, характеризующие восприятие крупных произведений
советской многонациональной литературы, их воздейст­
І4

вие на читателей зарубежных стран, и в первую очередь
стран социализма, где наша литература пользуется боль­
шой популярностью. Особенности исторического развития
каждой из этих стран, социалистического строительства
в них, своеобразие культурных традиций накладывают
свою отчетливую, временами резкую печать на восприя­
тие значительных произведений советской литературы.
Процессы, происходящие в этой области, мало изучаются.
Между тем с точки зрения социально-эстетического функ­
ционирования литературы они имеют большой интерес,
так как позволяют с новой стороны увидеть жизнь твор­
ческих созданий.
Довольно редко наши литературоведы, критики зани­
маются исследованием восприятия советской литературы,
в странах капитализма, в развивающихся странах. Рас­
ширение культурных связей постепенно улучшает усло­
вия для осуществления такого рода работ, настоятельная
необходимость которых становится все более очевидной.
Для понимания действенной силы литературы важ­
но изучение не только длительной жизни выдающихся
художественных творений, но и угасания, иногда мед­
ленного, временами довольно быстрого, произведений, ко­
торые пользовались при своем появлении немалым, неред­
ко очень шумным успехом. Сюда относятся, скажем, ро­
маны мадам А. Радклиф, Эжена Сю, в известной мере —
Жорж Санд, а также ряда других западноевропейских
писателей. В русской литературе в этой связи обычно
называют имена Бестужева-Марлинского, Бенедиктова,
Апухтина, Вербицкой. Но этим перечень авторов, завое­
вавших большую, но кратковременную славу, не исчер­
пывается. Думается, что было бы неверным говорить о
преобладающей роли спекулятивных начал в возникнове­
нии такого литературного феномена. Явление это не мо­
жет быть охарактеризовано в однозначных и малосодер­
жательных положениях.
Если говорить о советской литературе, то тут также
можно отметить процесс «старения» ряда известных,
очень популярных в прежние годы литературных произ­
ведений. Ограничусь лишь несколькими примерами, хотя
их можно привести в немалом количестве. В 1922 г.
Ю. Либединский опубликовал повесть «Неделя», которая
вызвала широкие отклики, получила высокую оценку
критики и читателей. Сочинение это воспринималось как
крупное событие в молодой советской литературе. С те­
15

чением времени интерес читателей к повести ослабевал.
Появились новые произведения, содержащие более глу­
бокие обобщения социалистической действительности.
И сейчас «Неделю» трудно отнести к числу значительных
творческих завоеваний нашей прозы.
Хорошо известно, какое сильное впечатление на совет­
ских читателей, да и не только на них, но и на многих
зарубежных любителей художественной литературы, про­
извел «Цемент» Ф. Гладкова, опубликованный в 1925 г.
Роман этот занял видное место среди популярных произ­
ведений советской литературы. Но и историческая судьба
«Цемента» отмечена весьма заметным ослаблением его
идейно-эстетического влияния в наши дни. Можно было
бы сослаться на то, что со времени появления в свет
«Цемента» многое изменилось и в целом в стране, и в
жизни рабочего класса. И это как будто в определенной
мере объясняет «старение» романа. Но ведь крупные из­
менения, происшедшие в стране, не в меньшей степени
касаются и других широкоизвестных произведений —
«Тихого Дона», «Хождения по мукам», «Барсуков» и
«Соти», «Разгрома». Однако процессы «старения» их не
захватили. Следовательно, надо искать другие причины,
лежащие в основе этого явления.
Шумный успех выпал на долю повести Н. Огнева
«Дневник Кости Рябцева» (1926—1927). Посвященная
жизни школы, анализу психологии учащихся и учителей,
повесть эта стала объектом пристального внимания чита­
телей, предметом оживленных дискуссий. Но затем срав­
нительно быстро интерес к «Дневнику Кости Рябцева»
сильно понизился. Слава повести оказалась скоротечной
у нас в стране. Однако выясняется, что значительно поз­
же в Германской Демократической Республике «Дневник
Кости Рябцева» пользовался и пользуется немалым успе­
хом. Чем это объяснить? На этот вопрос, так же, как и
на вопрос о сравнительно быстрой утрате интереса к
«Дневнику Кости Рябцева» в Советском Союзе, можно
ответить лишь после изучения всех слагаемых проблемы,
имеющей не только частное, но и общее значение.
Приведенные примеры относятся к сравнительно про­
стым, очевидным ситуациям, есть и более сложные. Но
это никак не меняет того, что существует важная пробле­
ма, актуальная и для современного художественного
творчества,— обстоятельства и причины старения лите­
ратурных и не только литературных произведений, кото­
16

рые в течение определенного времени пользовались боль­
шой популярностью. Особый интерес тема эта вызывает
у деятелей кинематографии — режиссеров, актеров и тео­
ретиков. В области киноискусства процессы «старения»
протекают более зримо и отличаются большей интенсив­
ностью. Рассматривать ли эти явления в рамках одного
вида искусств или одновременно нескольких, надеяться на
однозначное решение проблемы, по-моему, трудно. Судя
по всему, необходимо учитывать различные факторы.
В том нередко довольно пестром сплетении событий,
которое являет собой жизнь литературы, необходимо про­
следить общие закономерности. Они касаются не только
исторического бытия отдельных выдающихся художест­
венных произведений, не только судьбы творчества круп­
ных писателей, но и различных видов, форм взаимоот­
ношений между литературой и читательской аудиторией,
возникавших на протяжении веков. Речь идет о типоло­
гии воздействия литературных явлений. Проблемы эти
до сих пор в сущности не разрабатывались, а они, если
иметь в виду широкое развитие функционального изуче­
ния литературы, играют очень важную роль.
Казалось бы, исследование различных видов взаимо­
отношений читателя и литературы естественнее всего
вести исходя из исторического принципа, последователь­
но прослеживая их становление, рост, смену. Думается,
однако, что это не может дать нужных результатов в
плане типологии. Типологический подход не тождествен
историческому. В разных странах развитие литературы,
ее связей с читательской аудиторией происходило неоди­
наковым образом. Но вместе с тем тут есть весьма важ­
ные общие черты, которые и призвана раскрыть функцио­
нальная типология. Эти общие черты проявляются не
только в тот или иной исторический период, но и в раз­
ные эпохи, определяя отличающиеся друг от друга типы
восприятия и воздействия литературных явлений. Так,
скажем, просветительский тип отношений между литера­
турой и читателями в европейских странах получает свое
развитие не только в XVIII в., но и позже. В ряде стран
Востока этот тип социально-культурных связей господ­
ствовал на протяжении длительного времени.
С другой стороны, существование в разные эпохи од­
нородных или близких друг другу типов восприятия и
воздействия литературы вовсе не исключает того, что- в
определенный исторический период могут соседствовать
17

разные типы и формы отношений читательской аудито­
рии и литературы. Но обычно не на равноправном поло­
жении: один из них занимает главенствующее место. При
всем том большом значении, которое имеет эстетическое
сознание эпохи для формирования художественных вку­
сов читателей, оно чаще всего не в состоянии устранить
существенных различий в восприятии и воздействии лите­
ратуры, различий, проявляющихся на многих этапах раз­
вития: художественной культуры.
Одной из первоочередных задач функциональной типо­
логии является всесторонняя разработка принципов об­
общения конкретного материала в этой области, опреде­
ление характерных свойств и черт самого типа отноше­
ний читателя и литературы, выяснение особенностей
наиболее распространенных видов восприятия и воздей­
ствия литературы в прошлом и в наше время. Очевидно,
что такого рода исследования могут и будут проводиться
одновременно с постижением конкретного материала. Од­
нако освоение это на первых порах должно иметь своей
целью прежде всего разработку методологических основ
типологии социального функционирования литературы.
В заключение несколько соображений о том, какие
требования функциональное изучение литературы предъ­
являет к исследованиям, касающимся структуры художе­
ственных произведений. Понятие структуры прочно во­
шло в наш научный обиход. При этом оно освобождено
от того специфического его понимания, которое придали
ему структуралисты — лингвисты и литературоведы. Вме­
сте с тем в изучении структуры явлений литературы и
искусства до сих пор преобладает одна, на мой взгляд,
изжившая себя тенденция: художественное произведение
рассматривается преимущественно как статическая вели­
чина, как известная совокупность отдельных компонен­
тов. Обычно характеризуются тема, идея, образное содер­
жание, сюжет, композиция, изобразительно-выразитель­
ные средства, в число которых входит и язык, если речь
идет о литературном произведении. Описание художест­
венных компонентов произведения нередко цроизводится
либо обособленно друг от друга, либо лишь в известной
связи их между собою, однако вне конкретного раскрытия
их места, роли в единой эстетической системе. .
Мне кажется, что пришла пора, когда художественное
произведение можно и нужно глубоко изучать как дина­
мическую целостность, а его структуру — с позиций со­
18

циально-эстетической функции, которую оно выполняет.
На передний план, думается, целесообразно выдвинуть
исследование функциональной роли художественных ком­
понентов, их тесных взаимосвязей в процессе многооб­
разного воздействия произведения на читателей. Мы не­
редко и справедливо говорим о полифункциональности
явлений искусства. Но своеобразная «полифункциональ­
ность» или, точнее, неоднозначность функции свойственна
как отдельным компонентам художественной структуры,
так и произведению в целом. Если неоднородность воз­
действия литературных, равно как и других художествен­
ных явлений, подтверждается многочисленными фактами,
то «полифункциональность» составных компонентов ху­
дожественной структуры еще нуждается в серьезном об­
основании. Здесь, как и в иных подразделениях функцио­
нального изучения литературы, необходим системный
подход, который, учитывая специфику нового научного
направления, следовало бы назвать системно-функцио­
нальным. Разумеется, суть вопроса заключается не в на­
звании, а в характере исследования,, его целях, в тех
научных вопросах, которые подлежат освещению. Несом­
ненно, что системно-функциональные исследования лите­
ратуры призваны решать важные научные задачи, разра­
батывать сложные проблемы, перед ними открываются
широкие перспективы.

В. И. САХАРОВ

ЭВОЛЮЦИЯ
ТВОРЧЕСКОГО ОБЛИКА
В. Ф. ОДОЕВСКОГО

В обширном архиве Владимира Федоровича Одоевско­
го была обнаружена следующая запись: «Обыкновенно
думают, что от книг переходят мысли в общество. Так!
Но только те, которые нравятся обществу; не нравящие­
ся обществу мысли падают незамеченными. Большею частию книги (кроме книг гениальных, весьма редко появ­
ляющихся) суть лишь термометр идей, уже находящихся
в обществе» \ Слова эти показывают, насколько интере­
совало Одоевского читательское восприятие творчества
писателя, его общественной роли и значения, проблема
писательской судьбы.
Одоевскому часто приходилось сталкиваться с равно­
душием или откровенным непониманием читателей и со­
временной ему критики. Лишь некоторые результаты его
работы получали ту или иную оценку, далеко не всегда
отражавшую глубинную связь идейной насыщенности и
художественного воплощения произведений этого пи­
сателя.
Чаще всего критика удивлялась разноликости, много­
сторонности творчества Одоевского и отступала перед за­
гадочностью и замкнутостью этого самобытного дарова­
ния. «Князь В. Ф. Одоевский в наше время есть самый
многосторонний и самый разнообразный писатель в Рос­
сии... Создавши множество своеобразных форм изложения
истин, он обнаружил в себе' писателя независимого и
оригинального» 2,— писал в 1844 г. П. А. Плетнев, рецен­
зируя итоговое для писателя трехтомное собрание сочи­
нений. Однако Плетнев указывает на многосторонность
писательского таланта Одоевского, даже не пытаясь по­

1 Русский архив. СПб., 1874, кн. II, стлб. 25.
2 Плетнев П. А. Сочинения и переписка. СПб., 1885, т. II, с. 461—
462.

20

стичь суть этого дарования, ход творческой мысли авто­
ра «Русских ночей».
С таким непониманием общего смысла и характера
своего творчества Одоевский сталкивался на протяжении
всей его писательской деятельности. И, конечно же, он
из-за этого непонимания страдал. Глубоко личные пере­
живания не выплескивались наружу, не перерастали в
отчаяние и не привели писателя к неверию в свое жиз­
ненное дело и отказу от него. В конце жизни он с неиз­
менным спокойным оптимизмом писал: «Мысль, которую
я посеял сегодня, взойдет завтра, через год, через тысячу
лет...» 3. Отметим, что то же самое он говорил и в нача­
ле своего писательского пути: «Читайте, не читайте, за­
кройте или раскройте книгу, и все-таки печатные буквы
говорить не перестанут» 4.
Все это отнюдь не означает презрения писателя к
критике и читателям. Одоевский с вниманием и благо­
дарностью встречал и изучал каждый серьезный отклик
на свои произведения и в авторском предисловии к «Рус­
ским ночам» сказал: «На трудном и странном пути, Ко­
торый проходит человек, попавший в очарованный круг,
называемый литературным, из которого нет выхода, от­
радно слышать отголосок своим чувствам между людьми,
нам незнакомыми, отдаленными от нас и пространством и
обстоятельствами жизни»5. Творческая деятельность
В. Ф. Одоевского неизменно вызывала множество «от­
голосков» — развернутых или кратких отзывов критики
и читателей. Привести и рассмотреть их полностью нет
возможности. Но, группируясь вокруг циклов и отдель­
ных произведений писателя, отзывы эти не только пояс­
няют нам его творческую эволюцию' но и как бы вос­
станавливают тот культурный контекст, в котором воз­
никло и развивалось творчество Одоевского. Выявляется
и писательская судьба, и судьба тогдашней литературы
и критики, история столь важного ее направления, как
русский романтизм.
Судьбы эти, будучи сопоставлены, как бы высвечи­
вают друг друга. Поэтому наиболее характерные и про­
ницательные отзывы критиков и читателей о творчестве
Одоевского нуждаются во внимательном отборе, система­
тизации и изучении.
3 Одоевский В. Ф. Недовольно. М., 1867, с. 3.
4 Одоевский В. Ф. Пестрые сказки. СПб., 1833, с. XIII—XIV.
5 Одоевский В. Ф. Русские ночи. Л., 1975, с. 9.

21

Писать и печататься В. Одоевский.начал еще в годы
учения в пансионе. Молодой писатель создавал повести
и апологи, не очень отличающиеся от соответствующих
жанров литературы классицизма. В то же время Одоев­
ский был одним из передовых бойцов русского романтиз­
ма 6, его теоретиком, активнейшим и резким критиком,
чья полемика с Ф. Булгариным, А. Воейковым и други­
ми консервативными литераторами наделала тогда много
шума 7.
Творчество молодого Одоевского не воспринималось
современниками как романтическое. Характерно, что оно
вызвало одобрительный отзыв А. С. Грибоедова, ставшего
вскоре одним из близких друзей молодого писателя. Это
была не только дружба, но и творческий союз. Грибоедо­
ву понравились прозаические сатиры Одоевского, а мо­
лодой писатель на страницах романтического журнала
«Московский телеграф» защищал комедию своего старше­
го товарища. Однако на страницах того же журнала
Грибоедов был ошибочно причислен к последовательным
«шишковистам», хотя и отнесен к людям, «глубоко по­
нимающим романтизм»8. Следовательно, союз молодого
Одоевского с Грибоедовым не воспринимался романтика­
ми, как измена их направлению, но они понимали, что
союз этот покоится на совпадении литературных вкусов.
Дружба Одоевского с Грибоедовым многих заставила ина­
че взглянуть на молодого романтика. Даже злейший враг
Одоевского Булгарин в частном письме говорил о нем:
«Об Одоевском слышу тьму хорошего от Грибоедова, ува­
жаю его и надеюсь, что из него будет прок, как моло­
дость прокатит» 9. Более того, пока Булгарина не задели
издатели альманаха «Мнемозина» Одоевский и Кюхельбе­
кер, он и в печати хвалил прозу и статьи Одоевского 10.
Раннее творчество Одоевского не вызывало возраже­
ний у его литературных противников, и не случайно свои
первые опыты писатель помещал в журнале М. Г. Ка6 См.: Сахаров В. И. В. Ф. Одоевский и ранний русский роман­
тизм.— В кн.: Известия АН СССР. Серия литературы и языка.
М., 1973, т. 32, вып. 5.
7 См.: Сакулин П. Н. Из истории русского идеализма. Князь
В. Ф. Одоевский. М., 1913, т. 1, ч. 1.
8 Московский телеграф, 1833, № 8, с. 536.
9 Павлюченко Э. А. Из истории литературного движения 1820-х го­
дов.— Русская литература, 1971, № 2, с. 115.
10 См.: Сакулин П. Н.
Из истории русского идеализма. Князь
В. Ф. Одоевский, с. 276—279.

22

ченовского «Вестник Европы». В этом нет ничего уди­
вительного, ибо сам писатель в конце жизни говорил
Д. Н. Свербееву, что в молодости «сочувствовал... более
<иной> школе — Шишкову и его последователям, неже­
ли Карамзину и его поклонникам» и.
По-иному воспринималась деятельность Одоевского —
теоретика возникшего тогда философского романтизма
любомудров. Форма, в которую он облекал свои мысли,
была архаичной (недаром писатель усиленно культивиро­
вал архаичный жанр аполога — нравоучительной басни в
прозе), но сами идеи вызывали ярость сторонников клас­
сицизма и сентиментализма и горячее сочувствие молоде­
жи, тяготевшей к новой литературе романтизма. Откли­
ков на деятельность Одоевского в альманахе «Мнемози­
на» было так много, что он даже написал о них
специальную статью, где предлагал учредить в русской
литературе пост «литературного ревизора», нелицеприят­
но собирающего и излагающего все обстоятельства дела,
аргументы сторон и т. д.12
Литературных староверов раздражало стремление
Одоевского перевести полемику о романтизме и о путях
русской литературы в сферу философии и литературной
теории. Позднее Кс. Полевой, соратник Одоевского, так
характеризовал это направление «Мнемозины» и впечат­
ление,. ею вызванное: «...Важнее всего там были неведо­
мые до того взгляды на философию и словесность. При­
верженцы старины почитали это смелостью неопытного
юноши; но в самом деле это был первый смелый удар
старым теориям, нанесенный рукою неопытною, но, тем
не менее, удар меткий... Многие смеялись над „Мнемо­
зиною“, другие задумывались» 13. Литературные противни­
ки" ощущали всю серьезность нового направления, обо­
значившегося на страницах «Мнемозины», однако серьез­
но отвечать Одоевскому не могли. Они потешались над
философичностью статей молодого любомудра, а Булга­
рин даже изобразил его в сатирической утопии «Неве­
роятные небылицы, или Путешествие к средоточию Зем­
ли» в виде невежественного «гуслиста-философа». На­
падки Булгарина не очень отличались от фельетонного
11 ЦГАЛИ, ф. 472, № 29, л. 4.
12 Одоевский В. Ф. Обозрение критики на «Мнемозину», изданную
кн. В. Одоевским и В. Кюхельбекером.— ИРЛИ, ф. 392, № 1, л. 67.
13 Николай Полевой., Материалы по истории русской литературы и
журналистики тридцатых годов. Л., 1934, с. 150.

23

стиля В. Ушакова и безымянного автора, поместившего в
«Дамском журнале» (1825, №' 19, октябрь) сказку в сти­
хах «Володя-дурачок», где изображены Одоевский и «под­
бивший» его на полемику «плут» Николай Полевой.
Гораздо сложнее отношение к Одоевскому и его идеям
друзей и союзников по литературному лагерю романтиз­
ма. Далеко не всем нравилось любомудрие Одоевского, его
напряженная работа в области философской эстетики.
Даже друг и соиздатель «Мнемозины» Вильгельм Кюхель­
бекер был раздражен стремлением писателя к теоретич­
ности и его резко критическим пафосом. Он писал Одоев­
скому в 1825 г.: «Твое ли дело служить предметом удивле­
ния Полевому и подобным филинам? „Что за радость
щеголять молодыми, незрелыми, не улегшимися еще по­
знаниями перед совершенными невеждами?» 14. Двоюрод­
ный брат, поэт-романтик и будущий декабрист А. И. Одо­
евский полушутя-полусерьезно корил Владимира за его
увлечение «глубокомысленными умозрениями непонятного
Шеллинга» 15. Письмами дело не ограничилось, и вскоре
в декабристском альманахе «Полярная звезда на 1825 год»
появилась статья романтика А. А. Бестужева «Взгляд на
русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 годов».
Здесь говорилось о «Мнемозине» й ее издателе Одоевском
следующее: «Страсть писать теории, опровергаемые авто­
рами на практике, есть одна из примет нашего века,
и она заглавными буквами читается в „Мнемозине“. Впро­
чем, за исключением диктаторского тона и опрометчиво­
сти в суждениях, в г-не Одоевском видны ум и начитан­
ность» 16. Бестужев не просто спррил с Одоевским. Он
увидел в издателе «Мнемозины» одного из вождей и тео­
ретиков нового течения в романтической литературе —
романтизма философского, стремившегося высказать свои
идеи прежде всего в философской эстетике, теории. Здесь
впервые выявились и столкнулись два типа романтическо­
го миросозерцания, определились два течения внутри рус­
ского романтизма. К тому же это был спор разных поко­
лений.
Таким образом, первый период творческой деятельно­
сти В. Ф. Одоевского отмечен двойственностью понимания
его современниками. Облик писателя воспринимается как
бы отдельно от облика литературно-публицистического
14 Русская старина, 1904, № 2, с. 382.
15 Там же, с. 375.
16 Литературно-критические работы декабристов. М., 1978, с. 76.

24

деятеля. Причем с Одоевским — журнальным деятелем и
критиком либо спорили, либо стремились заключить с
ним союз17 как с человеком, пользующимся соответст­
вующей литературной репутацией, и умелым полемистом.
Творчество Одоевского-прозаика было постоянным по­
водом для критических нападок и реже — дружеских по­
хвал. Объясняется эта разноголосица в суждениях совре­
менников о литературной деятельности молодого писате­
ля-романтика тем, что в первой половине 20-х годов XIX в.
Одоевский как прозаик еще не сложился, его художест­
венное .творчество заметно отставало от его теоретических
концепций. Позднее В. Г. Белинский в статье «О русской
повести и повестях г. Гоголя» отдал должное ранним про­
изведениям Одоевского и в особенности его повести «Элладий», но в момент их появления эти произведения
почти единодушно были признаны незрелыми пробами
неопытного пера. Идеалистический характер повести от­
мечал Кюхельбекер. Он говорил, что персонажи «Элладия» — «лица, могущие существовать в одном воображе­
нии молодого человека» 18.
• Для В. Ф. Одоевского 14 декабря 1825 г. имело значе­
ние великого рубежа, за которым начиналась уже новая
социальная и культурная эпоха. Многие литературные
союзники и противники разом исчезли со сцены общест­
венной жизни. Одоевский смело за них хлопотал и нема­
ло помог своему двоюродному брату Александру Одоев­
скому и Кюхельбекеру. Декабрьские события произвели
переворот в сознании художника. Произошло то, что он
впоследствии назвал в «Русских ночах» «трезвением»
мысли и о чем так точно сказал: «Время фантазии про­
шло; дорого заплатили мы ей за нашу к ней доверен­
ность» 19.
Расставание писателя с романтическим любомудрием
20-х годов происходило медленно и трудно. В творчест­
ве Одоевского ощущается некая инерция. Старая манера
повествования давала себя знать и в апологах, и в фи­
лософических трактатах, помещаемых им в журнале лю­
17 См.: Русская старина, 1875, № 7, с. 377.
18 Кюхельбекер В. К. Минувшего 1824 года военные, учебные и по­
литические достопримечательные события в области российской
словесности (1825).— В кн.: Кюхельбекер В. К. Путешествие.
Дневник. Статьи. Л., 1979, с. 500.
19 Одоевский В. Ф. Русские ночи, с. 237.
25

бомудров «Московский вестник». Эта творческая инерция
и обратила на себя внимание критики и читателей. '
В то же время поиски .нового пути в литературе не
прекращались Одоевским. Уже к январю 1829 г. он пере­
смотрел принципы своей художественной манеры. Одоев­
ский пишет Погодину: «Удалившись на время от ли­
тературы и приготовившись издать большой труд
(«Пестрые сказки».— В. С.), мне совсем не хотелось на­
поминать о себе публике старыми грехами»20. Однако
выпущенная им в 1833 г. книга «Пестрые сказки» снова
произвела на современников двойственное впечатление,
ибо содержала и «старые грехи» — дидактические и ал­
легорические повести-сатиры и апологи («Просто сказка»
и др.), и новаторские произведения — повести о чиновни­
ке Отношенье и о мертвом теле.
Спор по поводу «Пестрых сказок» был по существу
спором критиков-романтиков о путях развития русской
романтической прозы и ее основного жанра — повести.
В этом споре выявились разногласия между разными те­
чениями внутри русского романтизма. К тому же сама
книга Одоевского была не только примечательна и важ­
на, но и намеренно полемична. Не случайно автор пред­
варил свои сказки следующим ироническим замечанием:
«Они много потеряют при. сравнении с теми прекрасны­
ми историческими повестями и романами, которыми с не­
которых пор сочинители начали дарить русскую пуб­
лику» 21.
В кругу друзей и литературных единомышленников
Одоевского его «Пестрые сказки» были приняты хорошо.
Н. В. Гоголь в одном из писем назвал сказки «фантасти­
ческими сценами» в «затейливом издании» и рекомендо­
вал книгу своему другу А. Данилевскому22. И. В. Ки­
реевский, А. И. Кошелев и Н. Ф. Павлов дружно хвалили
«Сказку о том, как опасно девушкам ходить толпою по
Невскому проспекту». Барон Розен поместил в «Север­
ной пчеле» дружеский панегирик «Пестрым сказкам».
С. П. Шевырев писал их автору: «У тебя есть добродуш­
ное смешное, которого никто из пишущих на Руси не
имеет» 23. Однако позднее А. И. Кошелев сообщал Одо­
евскому из Москвы о впечатлении от «Пестрых сказок»:
20
21
22
23

РО ГБЛ, ф. 231 (Пог/П), карт. 47, № 74, л. 1.
Одоевский В. Ф. Пестрые сказки, с. II.
См.: Гоголь Н. В. Поли. собр. соч. Л., 1940, т. 10, с. 260.
Сакулин П. Н. Из истории русского идеализма, т. 1, ч. 2, с. 36.
26

«Вообще они не произвели сильного действия: весьма не­
многие понимают их, а еще менее людей, которые ценили
бы по настоящему их достоинству» 24. Это сообщение
было весьма близко к истине: изящная книга Одоевского
печаталась, в сущности, для немногих.
Самым развернутым и принципиальным откликом на
выход «Пестрых сказок» была статья-рецензия Н. А. По­
левого в «Московском телеграфе». Статья эта, примеча­
тельная как своего рода литературный манифест одного
из течений русского романтизма, к тому же интересна
сама по себе. Она соотносится с другими, более резкими
и откровенными высказываниями об Одоевском, разъяс­
няющими позицию писателей-романтиков, группировав­
шихся вокруг Полевого.
Полевой назвал «Пестрые сказки» холодной, лишен­
ной сильных чувств «кукольной комедией», где аллегори­
ческая форма не соответствует смыслу нравоучения и где
бродят не сильные, смелые романтические герои, а «фан­
тастические уроды». О сказках Одоевского в рецензии
сказано решительно: «Они холодны и по вымыслу, и по
рассказу. Ни одной смелой, молниеносной истины, ни од­
ного поэтического воззрения нет в них» 25. Отметил По­
левой и отсталость жанра аполога: «Автор возвратился
к забытому, не сообразному с нашим временем роду
распространенной басни»26. В книге Одоевского рецен­
зент не обнаружил «чистой, светлой, любящей души» 27.
Полевой отметил, что повесть «Сказка о мертвом теле,
неизвестно кому принадлежащем» «отличается исти­
ною» 28. Очевидно, Полевому одинаково не симпатичны
и архаичные сказки-аллегории, и повести, отмеченные
новыми тенденциями. Аллегории кажутся Полевому
слишком холодными и устарелыми, а повести — низки­
ми по предмету, стилю и методу психологического
анализа.
Позиция Полевого значительно проясняется, когда мы
сравниваем его рецензию на «Пестрые сказки» с его же
частным письмом 1833 г. литератору В. Карлгофу.
В письме говорится: «Что это такое „Пестрые сказки“?
Камер-юнкер хочет подражать Гофману, и подражает ему
24
25
26
27
28

Там же.
Московский телеграф, 1833, № 8, с. 579.
Там же.
Там же, с. 581.
Там же, с. 577.

27

еще не прямо, а на жанетовский манер... Это сбор мель­
чайших претензий на остроумие, философию, оригиналь­
ность. Чудаки! Не смеют не сделать в условный день ви­
зита и пишут a la Hoffman! Надобно быть поэтом, сойти
с ума и быть гением, трепетать самому того, что пишешь,
растерзать свою душу и напиваться допьяна вином, в ко­
торое каплет кровь из души,— тогда будешь Гоф­
маном» 2Э.
Издатель «Московского телеграфа» отрицает «Пестрые
сказки» Одоевского как не соответствующие его литера­
турным воззрениям, Полевой откровенно пристрастен и
создает образчик «кружковой» критики. Лучшим русским
прозаиком был в глазах Полевого А. А. Бестужев-Марлинский, постоянно печатавший в «Московском телегра­
фе» романтические повести, написанные фигурным,
витиеватым стилем и переполненные взволнованными ре­
чами, бурными страстями и приключениями. Идеал Поле­
вого — романтический гений, характер необычайный и
могучий, личности, которые встречал он в романах Вик­
тора Гюго и которых хотел бы воссоздать в собственных
повестях. Особенности «Пестрых сказок» Одоевского не
были поняты Полевым, и потому он нанес своей рецен­
зией весьма чувствительный удар прежнему другу и со­
юзнику по литературной борьбе.
Точку в этом примечательном споре редактора «Мо­
сковского телеграфа» с Одоевским поставил друг Поле­
вого Марлинский. В 1834 г. в журнале «Библиотека для
чтения» О. И. Сенковского была опубликована повесть
Марлинского «Мореход Никитин». В метафорической фор­
ме в ней содержался намек на книгу Одоевского: «Слог
этой щуки так цветист, как будто бы она кушала сочи­
нителей всех темных, пестрых и голубых сказок» 30. При­
чем Марлинский приписал автору «Пестрых сказок» цве­
тистый слог, т. е. ту особенность стиля, которой критики
неоднократно корили самого автора «Морехода Никити­
на». Следовательно, Марлинский и в 30-е годы продол­
жал скрытую полемику с Одоевским, теперь уже видя в
нем литературного противника, представителя иного на­
правления. Спор этот был характерным столкновением
двух течений, существовавших тогда в общем потоке рус­
ского романтизма.
' 29 Русский архив, 1912, кн. 1, № 3, с. 420—421.
30 Бестужев-Марлинский А. А. Повести и рассказы. М., 1976, с. 386.
28

В споре вокруг «Пестрых сказок» никто, кроме Бе­
линского, не заметил, что для Одоевского эта книга была
переходной: в ней отразилась смена повествовательной
манеры, стиля, жанра. Не вызвало интереса и объявле­
ние Одоевского, содержащееся в «Пестрых сказках»,
о подготавливаемом им к изданию новом цикле романти­
ческих повестей — «Доме сумасшедших». Впоследствии
этот цикл стал известен под названием «Русские ночи».
В начале 30-х годов окончательная форма и глубин­
ный смысл «Дома сумасшедших» были неясны не толь­
ко знавшим об этом цикле современникам, но и самому
автору. Позднее он так сказал о возникновении «Русских
ночей»: «Так бессознательно развивались во мне одна за
другою повести „Дома сумасшедших“, и, уже окончивши
их, я заметил, что они имеют между собой стройную фи­
лософскую связь»31. «Русские ночи» были и для
В. Ф. Одоевского, и для всей тогдашней русской литера­
туры великим экспериментом и в сфере идей, и в области
художественного творчества. Первое косвенное упомина­
ние о замысле этой книги было сделано писателем еще в
1827 г., но чрезвычайно осторожно, в форме вопроса: «Мы,
русские, последние пришли на поприще словесности. Не
нам ли определено заменить эпопею, теперь невозмож­
ную, драмой, соединяющею в себе все роды словесности
и все искусства?» 32. Такой труд вознамерился предпри­
нять молодой писатель-романтик. Понятно, что Одоевско­
му во время этой работы важен был каждый отзыв, по­
нимание и беспристрастная критика. Поэтому он делился
своими замыслами с друзьями.
Отзывов о «Доме сумасшедших» и тем более об окон­
чательном варианте этого цикла — «Русских ночах» вна­
чале было немного, и почти все они исходили от людей,
знавших Одоевского, от его друзей. Будущий славянофил
и фольклорист П. В. Киреевский 12 октября 1832 г. писал
поэту Н. М. Языкову об Одоевском: «Он скоро будет пе­
чатать собрание своих повестей, которые исполнены боль­
шого таланта и соединяют музыкальное изящество с глу­
бокомыслием» 33. В том же году Н. В. Гоголь, тоже близ­
ко знакомый с творческими замыслами Одоевского, сооб­
31 Одоевский В. Ф. Русские ночи, с. 203.
32 Одоевский В. Ф. Парадоксы.— Московский вестник, 1827, ч. II,
№ 6, с. 168.
33 Киреевский П. В. Письма к Н. М. Языкову. М.; Л., 1935, с. 24.
29

щал поэту И. И. Дмитриеву: «Князь Одоевский скоро по­
радует нас собранием своих повестей, вроде ,,Квартета
Бетховена“, помещенного в „Север, цветах“ на 1831 г.
Их будет около десятка, и те, которые им написаны те­
перь, еще лучше прежних. Воображения и ума куча! Это
ряд психологических явлений, непостижимых в человеке!
Они выдут под одним заглавием „Дом сумасшедших“» 34.
Киреевский проницательно указал на музыкальность стиля
повестей, автору которых отлично была знакома теория
контрапункта, а Гоголь с неменьшим основанием загово­
рил о глубине психологического анализа. Через 12 лет
их брошенные вскользь замечания были подтверждены и
развиты критиками, прочитавшими завершенные «Рус­
ские ночи».
Отметим в письмах Киреевского и Гоголя одну общую
важную особенность: оба приятеля Одоевского говорят
о глубокомыслии его творений, оценивая при этом весь
цикл повестей. Это наблюдение, само по себе правильное
и очень важное, необходимо соотнести с другой оценкой
творчества Одоевского, сделанной несколько раньше.
В феврале 1831 г. любомудр А. И. Кошелев сообщил Одо­
евскому: «Пушкин весьма доволен твоим „Квартетом Бет­
ховена“. Он говорит, что это не только лучшая из твоих
печатных пьес (что бы немного значило), но что едва
когда-либо читали на русском языке статью столь заме­
чательную и по мыслям, и по слогу. Он бесится, что на
нее обращают мало внимания. Он находит, что ты в этой
пьесе доказал истину, весьма для России радостную,
а именно, что возникают у нас писатели, которые обе­
щают стать наряду с прочими европейцами, выражающи­
ми мысли нашего века» 35. Это и благословляющее напут­
ствие автору в самом начале его работы над «Русскими
ночами», и точная оценка замысла и смысла главной кни­
ги Одоевского, и не менее проницательный отзыв о чрез­
вычайно высоком-уровне творческой интуиции писателя
и о его общеевропейском значении, что было вскоре под­
тверждено многочисленными переводами повестей Одоев­
ского на немецкий и французский языки.
Прочитав одну романтическую повесть, Пушкин уви­
дел как бы сквозь нее весь цикл и творческие идеи его
34 Гоголь Н. В. Поля. собр. соч., т. 10, с. 247—248.
35 Русская старина, 1904, № 4, с. 206. См.: Сахаров В. И. Еще о
Пушкине и В. Ф. Одоевском.— В кн.: Пушкин: Исследования и
материалы. Л., 1979, т. 9.

30

создателя и эти идеи одобрил. Одоевский это письмо с
пушкинским суждением о его повести хранил всю жизнь в
своем архиве, и, конечно же, эта оценка имела для него
огромное значение, подтверждая правильность избранного
пути. Это признание несколькими годами позднее было
подкреплено одной или несколькими устными беседами
Одоевского и Пушкина о художественных формах прозаи­
ческого повествования. Когда в 1844 г. Белинский крити­
ковал форму «Русских ночей», Одоевский, не зная еще
имени критика, отвечал ему: «Форма — дело второстепен­
ное; она изменилась у меня по упреку Пушкина в том,
что в моих' прежних произведениях слишком видна моя
личность; я стараюсь быть более пластическим — вот и
все» 36.
Впоследствии повести Одоевского, вошедшие в 1844 г*
в состав «Русских ночей», печатались с указанием на их
принадлежность к циклу «Дом сумасшедших», однако
критика чаще всего рассматривала их как отдельные,
вполне
самостоятельные
произведения.
В боль­
шинстве своем эти оценки были положительны, но кратки
и весьма поверхностны. Например, критик «Московского
телеграфа» (по-видимому, сам Н. А. Полевой) писал:
кВ рассказе „Импровизатор“ пульс сердца бьется довольно
сильно» 37. Таких отзывов много было и в письмах той
поры. Вот мнение романтика-гегельянца Н. В. Станкевича:
«Нашего Одоевского я начинаю очень любить! Его „На­
смешка мертвого“, печатанная в „Деннице“ — оазис среди
пустынь этого альманаха — приводит меня в восторг сво­
им фантастическим (искренно фантастическим) колори­
том» 38. В далекой Вятке, ссыльный Герцен прочитал в
1835 г. одну из лучших повестей Одоевского «Себастиян
Бах» и писал Н. X. Кетчеру: «Читал ли ты в ,,М<осковском> наблюдателе“ статью „Себастиян Бах“? Что за пре­
лесть. Она сильно подействовала на меня» 39. Очевидна
высокая оценка отдельных повестей, однако при этом
упускается из виду незримая связь между ними, целост­
ность издания «Русских ночей».
'

К изучению жанров и типологии русской романтиче­
ской повести, а в связи с этим и произведений Одоевского
38
37
33
39

Одоевский В. Ф. Русские ночи, с. 235.
Московский телеграф, 1833, № 1, с. 152.
Станкевич Н. В. Переписка. .М., 1914, с. 276.
Герцен А. И. Собр. соч. М., 1961, т. 21, с. 60.
31

обратились критики, так или иначе связанные с фило­
софской эстетикой немецкого образца,— Н. И. Надеж­
дин, С. П. Шевырев и молодой В. Г. Белинский.
Разговор о типах, жанровых разновидностях романти­
ческой повести был начат Надеждиным. В статье «Ле­
тописи современной литературы» (Телескоп, 1832 , ч. XI,
№ 17) Надеждин указал на то, что повесть стала глав­
ным жанром русской прозы, формой времени, в которой
с наибольшей полнотой выразились центральные идеи
действительности. В связи с этим критик стремится оп­
ределить одну из жанровых разновидностей — философи­
ческую повесть, которая, по его словам, «представляет из­
бранный момент жизни как развитие идеи, как решение
умозрительной задачи» 40, указывает на глубинный
смысл жизни, на внутреннюю связь ее разных моментов.
Форма повести, считает Надеждин, вмещает в себя новое
содержание, насыщена мыслью, поисками смысла бытия
и назначения человека. Художественные образы философ­
ской повести движимы не.только творческим сознанием,
но и целостным миросозерцанием, как бы соединяющим
разрозненные части в целое. Рецензируя в следующем
году альманах «Новоселье», Надеждин сразу же назвал
имя наиболее успешно работавшего в жанре философ­
ской повести прозаика — В. Ф. Одоевского и две его по­
вести («Бал» и «Бригадир»), впоследствии вошедшие в
«Русские ночи». О писателе сказано: «Мы признаем в
нем талант, весьма много обещающий для русской фило­
софической повести» 41. Эта же мысль повторена Надеж­
диным и в рецензии на второй том «Новоселья». Критик
увидел в Одоевском талантливого представителя фило­
софского романтизма, писателя-мыслителя, имевшего соб­
ственный «философический взгляд на целость жизни» 42,
разрабатывавшего свой особый жанр и вместившего в
рамки повести глубокие размышления и масштабные
проблемы. Такая оценка была верной, хотя Надеждин
свои наблюдения, высказанные вскользь, не развил,
а другие критики, и прежде всего пошедший за ним Бе­
линский, эту идею разрабатывать и применять к. Одоев­
скому не стали.
Впрочем, есть одна книга, автор которой оказался со­
лидарным с Надеждиным в оценке- творчества Одоевско­
40 Надеждин Н. И. Литературная критика: Эстетика. М., 1972, с. 322.
41 Там же, с. 344.
42 Там же, с. 386.
32

го. Это книга немецкого писателя и переводчика Генриха
Кенига «Литературные картины России», вышедшая в
Штутгарте в 1837 г. Автор хорошо знал русскую литера­
туру того времени, и, по-видимому, он перевел на немец­
кий язык повесть Одоевского «Последний квартет Бетхо­
вена». При работе над книгой Кениг пользовался мате­
риалами и советами писателя-любомудр а Н. А. Мельгу­
нова, и поэтому его оценку творчества Одоевского можно
хотя бы отчасти считать исходящей из кружка любо­
мудров.
Кениг писал об Одоевском: «Он старался дать сказоч­
ной, собственно чуждой творческому миру материи выс­
шее значение, вдыхая в нее философские идеи» 43. Особен­
но интересно высказывание Кенига о том, как Одоевский
выстраивает свои повести, находя все новые и новые фор­
мы для своих мыслей, «часто неожиданно ставит читате­
ля на совершенно новую точку зрения на жизнь» 44. Это
очень точное наблюдение, вполне раскрывающее поэти­
ку романтического творчества Одоевского, требовавшего
от писателей «новой точки зрения, которая делает рас­
сказ занимательным если не по происшествию, то, по
крайней мере, по рассказчику» 45. Кениг впервые разъяс­
нил не только поэтику Одоевского (продуманную смену
многочисленных рассказчиков и способов повествования),
но и философию будущих «Русских ночей», их форму
«драмы в прозе».
В. Г. Белинский, уже в «Литературных мечтаниях»
очень высоко оценивший повести Одоевского, также дал
общий анализ творчества писателя, но при этом исходил
из иных принципов оценки и исследования. Одоевский
всегда привлекал Белинского как писатель-сатирик, би­
чующий светское общество, «страшный и мстительный ху­
дожник», «талант могущественный и энергический»4в.
Поэтому из повестей, составивших впоследствии «Рус­
ские ночи», критик превыше всего оценил повестисатиры «Бал», «Бригадир». В статье «О русской повести
и повестях г. Гоголя» Одоевский показан с явным неодоб­
рением как романтик, «поэт мира идеального, а не
действительного»47, в повестях писателя критик хвалит
43
44
45
46
47

Кениг Г.-Й. Очерки русской литературы. СПб., 1862, с. 155.
Там же.
Одоевский В. Ф. Соч. СПб., 1844, ч. III, с. 367.
Белинский В. Г. Поли. собр. соч. М., 1953, т. 1, с. 97.
Там же, с. 276.

2

Заказ № 87

33

только «верные картины действительности». Однако
в статье Белинского романтические повести Одоев­
ского о художниках и музыкантах, впоследствии вошед­
шие в «Русские ночи», также получают одобрение: «Выс­
шие мгновения жизни художника, разительнейшие про­
явления его существования, дивная и горестная судьба
были им схвачены с удивительною верностию и выра­
жены в глубоких, поэтических символах»48. Белинский
еще не может дать четкую оценку смысла и формы рож­
дающегося на его глазах цикла романтических повестей
«Русские ночи», но спор критика с Одоевским уже начат
в его ранних статьях, хотя и не все претензии к писателю
осознаны и высказаны. Белинский отложил свое оконча­
тельное суждение о писателе до выхода его собрания со­
чинений.
Судьба Одоевского-писателя неразрывно связана с ис­
торией его главной книги, составившей первый том со­
брания сочинений 1844 г. Писавшаяся на протяжении
более чем десяти лет, книга эта выразила не только ми­
росозерцание самого писателя, но и многие идеи русского
философского романтизма 30-х годов, мысли времени,
о котором в «Русских ночах» сказано: «Эта эпоха имела
свое значение: кипели тысячи вопросов, сомнений, дога­
док, которые снова, но с большею определенностию, воз­
будились в настоящее время (написано в начале 60-х
годов.— В. С.); вопросы чисто философские, экономиче­
ские, житейские, народные, ныне нас занимающие, зани­
мали людей и тогда, и много, много выговоренного ныне,
и прямо, и вкривь, и вкось, даже недавний славянофилизм,— все это уже шевелилось в ту эпоху, как разви­
вающийся зародыш» 49.
Книга Одоевского как бы подвела культурный итог
двух совпавших эпох русской эстетической жизни — ро­
мантической и пушкинской. Автор ее был характерным
представителем романтизма 30-х годов и вместе с тем пи­
сателем пушкинского круга. Однако «Русские ночи» поя­
вились в середине 40-х годов, когда в литературе господ­
ствовало новое поколение, чьи идеи и творческие устрем­
ления существенно отличались от мыслей Одоевского.
Несмотря на то что в литературе 40-х годов существова­

48 Там же, с. 275.
49 Одоевский В. Ф. Русские ночи, с. 192.

34

ли разные направления, ни одно из аих не приняло «Рус­
ские ночи».
Лишь из далекой Сибири донесся до Одоевского сла­
бый, одобряющий голос старого друга, В. Кюхельбекера,
неизменного романтика, писателя пушкинского. круга.
В Сибири Кюхельбекер перечитывал, старые журналы
20-х годов, находил в них статьи и повести молодого
Одоевского и относился к ним снисходительно, как к пер­
вым опытам начинающего, но даровитого человека. По­
весть «Княжна Мими», по мнению Кюхельбекера, «чрез­
вычайно хороша; это первое сочинение Володи, которым
я доволен» 50. Получив в апреле 1845 г. собрание сочи­
нений Одоевского, Кюхельбекер отложил все дела, про­
чел все три тома, но запись в дневнике сделал лишь
о первом — о «Русских ночах»; «Книга Одоевского
„Русские ночи“ — одна из умнейших книг на русском
языке. Есть и в ней, конечно, то, что я бы назвал Одоев­
ского особенною манерностию, о которой когда-нибудь по­
говорю подробнее, но все же это одна из умнейших наших
книг. Сколько поднимает он вопросов! Конечно, ни один
почти не разрешен, но спасибо и за то, что они подня­
ты,— и в Русской книге! Он вводит нас в преддверье;
святыня заперта; таинство закрыто; мы недоумеваем и
спрашиваем: сам он был ли в святыне? разоблачено ли
перед ним таинство? разрешена ли для него загадка? Од­
нако все ему спасибо: он понял, что есть и загадка,
и таинство, и святыня» 51.
Оценка книги Одоевского очень высока и аналитична.
В суждении Кюхельбекера особенно важны два момента.
Во-первых, это отзыв романтика о романтике, и отсюда
его очевидная глубина и проницательность. Во-вторых,
Кюхельбекер понял, что «Русские ночи» — это не только
книга итогов, но и книга вопросов, обращенных к русско­
му человеку и отечественной культуре, к России. Кю­
хельбекер сделал то, что по разным причинам не смогли
и не захотели сделать критики и мемуаристы, писавшие
об Одоевском,— связал «Русские ночи» и их автора с
эпохой, с национальной культурой, породившей писателя
и его главную книгу. Свое суждение Кюхельбекер счел
необходимым сообщить Одоевскому в письме от 3 мая
1845 г., где, в частности, говорилось: «В твоих „Русских
50 Кюхельбекер В. К. Путешествие. Дневник. Статьи, с. 342.
51 Там же, с. 423.
35

2*

ночах“ мыслей множество, много глубины, много отрадного
и великого, много совершенно истинного и нового, и при­
том резко и красноречиво высказанного... Ты... наш', тебе
и Грибоедов, и Пушкин, и я завещали все наше лучшее;
ты перед потомством и отечеством представитель наше­
го времени, нашего бескорыстного стремления к художе­
ственной красоте и к истине безусловной. Будь счастли­
вее нас» 52. Характеристика эта не только точна, вдохно­
венна и красноречива: Одоевский явился в середине 40-х
годов достойным наследником и продолжателем традиций
пушкинской эпохи.
Сложно складывались взаимоотношения Одоевского с
молодыми писателями 40-х годов — И. Панаевым, Н. Не­
красовым, Н. Огаревым и др. Поражали ливрейный лакей
на запятках княжеской кареты, великолепная библиотека
и уникальная коллекция музыкальных инструментов;
Одоевский чувствовал стремление литературной молоде­
жи противопоставить себя светским связям и теряющей­
ся в глубине веков родословной53. Однако писатель не
изменял своему демократизму и как сотрудник «Отечест­
венных записок» помогал им публиковаться и защищал
авторов, и прежде всего Белинского, от нападок цензуры.
Его знаменитый литературный салон всегда был открыт
для литературной молодежи.
К Одоевскому относились снисходительно, как к ар­
хаизму. И. И. Панаев в 1839 г. писал Белинскому: «Нога
моя вот уже более двух лет не вступает ни в один салон,
кроме крошечного салончика князя Одоевского. Жаль,
что он рожден князем и должен при случае непременно
быть или казаться таковым. Артист в душе, он сам чув­
ствует неловкость своего положения, и это его мучит, по
крайней мере мне так кажется. Две разнородные стихии
борются в нем, и ни одна не может одолеть другую» 54.
В начале 60-х годов Панаев развил эту мысль в «Литера­
турных воспоминаниях». Одоевский снисходительно пред­
ставлен в них безобидным чудаком в нелепом наряде ал­
химика, пережившим свое время. Однако жена Панае­
ва — известная мемуаристка А. Я. Панаева-Головачева
сообщает об услышанном ею в конце 40-х годов высказы­
52 Отчет имп. Публичной библиотеки за 1893 год. СПб., 1896, с. 69—
70, 71.
53 См.: Срезневский И. И. Путевые письма из славянских земель.
СПб, 1895, с. 29.
54 Белинский и его корреспонденты. М, 1948, с. 201.
36

вании И. С. Тургенева: «Я оттого перестал бывать по
субботам у Одоевского, что мне просто стыдно, до чего не
умеют себя держать прилично новые литераторы...
Я вижу, как его шокируют манеры дурного тона «литера­
турного прыща», когда он бывает у него» 55. Вот, видимо,
что иногда смущало Одоевского, а не его княжеское до­
стоинство, как казалось Панаеву. Не могло нравиться пи­
сателю и откровенное пренебрежение к его художествен­
ным произведениям. Пример такого отношения можно
найти в письме того же Панаева: «Князь совсем из ума
выживает и пишет такую гадость, что читать тошно» 56.
В новых условиях сочинения В. Ф. Одоевского, и в
особенности «Русские ночи», не могли рассчитывать на
благожелательное внимание публики и полное понимание.
Конечно, отзывы демократически настроенных писателей
40-х годов нельзя и сравнивать по тону с бесцеремонным
и издевательским фельетоном рецензента «Библиотеки
для чтения», где о «Русских ночах» писалось: «К концу
Фауст понес уже такую чепуху, что слушатели его раз­
бежались со страху, опасаясь, чтобы от избытку мудро­
сти он не покусал их» 57. Далеки они были и от просто­
душного консерватизма редактора «Маяка» С. Бурачка,
хвалившего «Русские ночи» за то, что «много в них бла­
гонамеренности», а автора их записавшего в свои союз­
ники в борьбе с «заблуждениями западных писателей» 58.
Но пройти мимо «Русских ночей» писатели нового поко­
ления не могли, ибо многие их идеалы обсуждались на
страницах этой книги.
От лица самой новой эпохи, от имени людей 40-х го­
дов Одоевскому отвечал Белинский. Он посвятил трех­
томному собранию сочинений писателя большую статью
в «Отечественных записках» (1844, т. 36, № 10).
По-прежнему критик ценит писателя как сатирика,
«учителя нравственности», верного действительности, попрежнему нападает на его фантастические повести («все
это было для нас непонятно; а чего мы не понимаем, тем
не можем и восхищаться»5Э), но теперь пришла, как
считал Белинский, пора общей оценки творчества Одоев­
ского.
53
36
57
38
39

Панаева {Головачева) А. Я. Воспоминания. М., 1972, с. 183.
Литературное наследство. М., 1950, т. 56, с. 135.
Библиотека для чтения, 1844, т. 66, отд. VI, с. 6.
Маяк, 1844, т. XVIII, № 33, с. 7.
Белинский В. Г. Поли. собр. соч., т. 8, с. 314.
37

Для Белинского Одоевский — представитель эпохи,
о которой сказано недвусмысленно — «критические для
русской литературы тридцатые годы текущего столе­
тия» 60. В статье Белинского полемика с Одоевским ве­
дется как разговор с эпохой русского романтизма 30-х
годов, выдвинувшей слишком высокие и туманные идеа­
лы и посягнувшей на гегельянскую идею исторического
прогресса разумного развития от старого и плохого к но­
вому и хорошему. Беспощадная критика индивидуалисти­
ческой западной цивилизации и ограниченного позити­
визма буржуазной науки, которая содержалась в диало­
гах и повестях «Русских ночей» (особенно в повести «Го­
род без имени»), не могла понравиться Белинскому уже
потому, что критик уловил в ней сходство со славяно­
фильскими инвективами в адрес Запада. Поэтому в его
статье критике подверглись основные концепции «Города
без имени» за исторический пессимизм и славянофиль­
скую тенденцию, а сама форма «Русских ночей» была
названа «странной». О книге Одоевского говорилось:
«Лучшие пьесы его, написанные гораздо прежде, неже­
ли, может быть, родилась у него мысль о „Русских
ночах“, явились в какой-то неестественной и насильствен­
ной связи между собою» 61. Идеи и форма «Русских но­
чей» подверглись критике Белинского, вызвали ряд не­
доуменных вопросов, а сам автор был отнесен к славяно­
филам. Приговор Белинского был окончателен и всеми
принят в кругу западников 40-х годов, так что Валериа­
ну Майкову, рецензировавшему собрание сочинений Одо­
евского в «Финском вестнике» (1845, т. 1), оставалось
лишь повторить с разными вариантами доводы своего
предшественника. (Главная мысль рецензии В. Майкова:
«Интерес литературный никогда не может быть основан
на мистицизме... И в литературе не должно быть зага­
док» 62.)
Статья Белинского весьма огорчила Одоевского, и не
потому, что она многое осудила в его собрании сочине­
ний, и особенно в «Русских ночах». Одоевский написал
в ответ на этот отзыв заметку в форме письма к издате­
лю «Отечественных записок», в котором, в частности, го­
ворилось: «Скажите, кто это меня так горячо любит и так
досадно, так жестоко не понял? Тем досаднее и тем груст­
60 Там же, с. 498.
01 Там же, с. 315.
62 Майков В. Н. Соч. Киев, 1901, т. 1, с. 204.

38

нее, что любит! Стало, он любит не меня, а мой фантом...
Терпимость, господа, терпимость! — пока мы ходим с за­
вязанными глазами. Она пригодится некогда ' и для
вас.,;» 6Э. Отвечая на обвинения критика в историческом
пессимизме, неуважении к западной цивилизации и в сла­
вянофильстве, Одоевский просил говорить о его книге с
пониманием, на основании идей, в ней высказанных:
«Если бы кто, судя обо мне, не кладя моих мыслей на
прокрустово ложе, применил их к собственной моей тео­
рии и с этой точки зрения посмотрел на них, то, может
быть, много странного перестало бы быть странным» в4.
Белинский обвинял «Русские ночи» в славянофильской
ограниченности. Славянофил А. С. Хомяков увидел в ав­
торе книги своего единомышленника и писал в октябре
1843 г. А. В. Веневитинову: «Кланяйся от меня Одоевско­
му; скажи ему, что я собираюсь к нему писать и, сверх
того, радуюсь движению его мысли. Фауст у него сде­
лался славяно-руссом. Это великий и утешительный
факт... Мне весело, что у него душа доходит на чужбине
до тех выводов, которые здесь родятся из жизни москов­
ско-русской» 65. Однако Одоевский указал на то, что
нельзя судить «Русские ночи» по законам учений славя­
нофилов и западников, возникшим после ее написания.
Его книга несла в себе мир самобытных идей 30-х годов,
свой особый смысл, но критика, увлеченная злобой дня,
не услышала призыва к трезвому размышлению, содер­
жавшегося в «Русских ночах».
Пестрота.отзывов этого времени о «Русских ночах» и
личности Одоевского бросается в глаза. Каждый находит
в писателе то, что хочет найти,— славянофильство, за­
падничество, мистицизм. Даже критики одного лагеря
трактуют творчество этого писателя по-разному: А. С. Хо­
мяков одобрил Фауста и его идеи, а его единомышленник
К. С. Аксаков обрушился на Одоевского, обвинив его в
западничестве, оторванности от народа6в. Сравнивая эти
отзывы, Одоевский написал А. С. Хомякову: «Странная
моя судьба, для вас я западный прогрессист, для
Петербурга (имеются в виду Белинский и лагерь писателей-западников.— В. С.) — отъявленный старовер-ми­
83
64
65
66

Одоевский В. Ф. Русские ночи, с. 234, 236.
Там же, с. 235.
Хомяков А. С. Поли. собр. соч. М., 1904, т. Vili, с. 60.
См.: Московский литературный и ученый сборник на 1847 гол
М., 1847. .
39

стик; это меня радует, ибо служит признаком, что я имен­
но на том узком пути, который один ведет к истине» 67.
Однако в 40-е годы на этом «узком пути» Одоевский
встретился с несколькими писателями нового поколения,
отнесшимися к нему с вниманием и уважением, как к бес­
спорному литературному авторитету.
Прежде всего здесь следует назвать имя М. Ю. Лер­
монтова, завсегдатая литературного салона Одоевского,
встречавшегося с писателем и в доме Карамзиных, и на
музыкальных вечерах у графа М. Ю. Виельгорского. Одо­
евского и Лермонтова неизменно связывали дружеские
отношения; более того, в последние годы жизни поэта
ощутимо было воздействие на него идей и творчества
В. Ф. Одоевского, сказавшееся, в частности, в неожидан­
ном для современников повороте Лермонтова к романти­
ческой фантасмагории («Штосс») 68.
В салоне В. Ф. Одоевского бывал и молодой литера­
тор Федор Достоевский. Когда в 1847 г. «Бедные люди»
вышли отдельным изданием, Достоевский подарил Одоев­
скому экземпляр книги с надписью: «Его сиятельству
князю Владимиру Федоровичу Одоевскому в знак глубо­
чайшего уважения от автора» 69. Одоевский оценил этот
роман чрезвычайно высоко и, по свидетельству самого
Достоевского, намеревался писать статью о «Бедных лю­
дях». В. Вольфсон вспоминал, что Одоевский и его друг
В. А. Соллогуб, восхищаясь «Бедными людьми», утвер­
ждали, что «границы возможностей начинающего Досто­
евского более широки, чем у Гоголя» 70.
Очевидно, Достоевский обращался к Одоевскому не
как к литературному авторитету, человеку влиятельному
и благожелательному,— он видел в Одоевском талантли­
вого писателя, чье творчество ему в известной мере было
близко. Недаром эпиграфом к роману «Бедные люди»
были взяты строки из «Живого мертвеца» В. Ф. Одоев­
ского. Перекличка с идеями Одоевского71 очевидна и в
07 Егоров Б. Ф., Медовой М. И. Переписка князя В. Ф. Одоевского
с А. С. Хомяковым.— Учен. зап. Тартуского ун-та, 1970, вып. 251,
с. 344.
68 См.: Заборова Р. Б. В. Ф. Одоевский.— В кн.: Лермонтовская
энциклопедия. М., 1981.
69 Литературное наследство. М., 1973, т. 86, с. 659.
70 Литературное наследство. М., 1971, т. 83, с. 135.
71 См.: Назиров Р. Г. Владимир Одоевский и Достоевский.— Рус" окая литература, 1974, № 3.

40

более позднем творчестве Достоевского. Писателя привле­
кала и сама личность Одоевского. Его черты угадывают­
ся в «известном дилетанте, человеке глубоко понимавшем
и любившем искусство» из «Неточки Незвановой» 72. До­
стоевский ценил свои добрые отношения со столь неза­
урядной личностью. Может быть, писатели встречались
и в 60-е годы, во всяком случае у Достоевского хранился
в его записной книжке адрес московского салона
В. Ф. Одоевского.
В декабре 1860 г. Аполлон Григорьев обратился к
В. Ф. Одоевскому с письмом, начинавшимся так: «Князь
Владимир Федорович! Вы — один из немногих уцелевших
литераторов Пушкинской эпохи, и этого для меня, чело­
века, по убеждениям своим и взгляду на общественное
развитие и искусство гораздо более принадлежащего к
Пушкинской эпохе, чем к современной, достаточно»73.
Они встретились, и затем Одоевский сделал в дневнике
запись об этом, из которой следовало, что он статей Гри­
горьева не читал. Однако Григорьев писал о творчестве
Одоевского неоднократно. Имя автора «Русских ночей»
начинает появляться в первых же его критических
статьях.
Обращение молодого критика к творчеству Одоевского
не случайно. Цель Аполлона Григорьева — восстановить
значение пушкинской эпохи и русского романтизма, не
сталкивая их с идеями 40-х годов, а выявляя преемствен­
ность эпох и достижений отечественной литературы.
Вступая на литературное поприще как ученик и последо­
ватель Белинского, Григорьев в то же время ставил своей
целью восстановление полной и реальной картины раз­
вития литературы, исправление неизбежных в ходе борь­
бы «увлечений от преувеличения»: «В жару борьбы мы
забыли многое, что романтизм нам дал: мы, как и сам
выразитель нашего критического сознания, Белинский,
осудили самым строгим судом, предали анафеме тридца­
тые годы нашей литературы» 74.
Уже в ранней статье «Гоголь и его последняя книга»
(Московский городской листок, 1847, 10—19 марта) Гри­
горьев напомнил читателям имя «одного из благород­
нейших наших писателей, мыслителя, стоящего слишком
72 Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Л., 1972, т. 2, с. 174.
73 Литературное наследство. М., 1935, т. 22/24, с. 268.
74 Григорьев Ап. Литературная критика. М., 1967, с. 220.
41

уединенно, слишком вдали от всех,— кн. В. Ф. Одоев­
ского» 75.
Григорьев находит близость тем Одоевского, Гоголя,
Достоевского. Они, по мнению критика, говорят о симп­
томах одной и той же социальной болезни — подавлении
личности эксплуататорским обществом и потере этой лич­
ностью точки опоры, а также о погруженности индиви­
дуума в миражную жизнь. Эти мысли Аполлон Григорьев
развивает в статьях «Ф. Достоевский и школа сентимен­
тального натурализма»76 и «Русская литература в
1851 году» 77. Здесь Григорьев критикует Одоевского за
стремления, слишком возвышенные, «отделенные, отор­
ванные от общих», за то, что «голос его звучал сурово с
неприступных высот»78. В то же время общая оценка
значения Одоевского в статьях Григорьева неизменно вы­
сока, а главная задача критика. заключается в том, что­
бы вернуть имя Одоевского в критику, постепенно пере­
растающую в историю и даже теорию литературы. Поэто­
му критик в своих обозрениях включает имя Одоевского
в общий ряд писательских имен, сопоставляет его твор­
чество с произведениями Гоголя, Достоевского и других
русских художников 40—50-х годов. Однако упорное мол­
чание Одоевского, отказавшегося в конце 40-х годов от
литературной деятельности, не позволило Григорьеву
продолжать свой разговор об авторе «Русских ночей».
Тем не менее рассуждения критика об Одоевском были
наиболее серьезной попыткой критики того времени ос­
мыслить творчество писателя, его пафос и самобытную
художественную форму.
После статей Ап. Григорьева имя Одоевского в крити­
ке почти не упоминалось. О нем вспоминали лишь такие
знатоки литературной старины и библиофилы, как
М. Н. Лонгинов, весьма проницательно связавший «таин­
ственную» повесть И. С. Тургенева «Фауст» с романти­
ческой традицией, произведениями В. Ф. Одоевского.
Лонгинов в 1856 г. писал Тургеневу о «Фаусте»: «При­
знаюсь, всю повесть нахожу неестественною и считаю,
что ты в ней не в своей сфере, зачерпнувши немного из
мутного колодца творений моего друга Одоевского»7Э.
75
78
77
78
79

Григорьев Ап. Собр.соч. М., 1916, выл. 8, с. 11.
Н. В. Гоголь: Исследования и материалы. М.; Л., 1936, т. 1.
Москвитянин, 1852, № 1—4.
Григорьев Ап. Собр. соч., вып. 9, с. 43.
Сборник Пушкинского дома на 1923 год. Пг., 1922, с. 142.
42

Критика к таким сопоставлениям была равнодушна, и,
как бы подчеркивая это забвение имени Одоевского, До­
бролюбов в неподписанной рецензии на книгу князя
Г. В. Кугушева («Современник», 1859, № 7), говоря о
«великосветском слоге» автора, отметил: «Так писывал
во время оно князь Одоевский» 80. Так же бегло упомя­
нул об Одоевском и Чернышевский.
В начале 60-х годов Одоевский намеревался выпу­
стить исправленное и дополненное собрание своих сочи­
нений. Но по ряду причин издание, уже подготовленное
автором и снабженное предисловием и специальным пос­
лесловием к «Русским ночам», так и не вышло в свет.
Поэтому в критике 50—60-х годов об Одоевском и его
творчестве почти ничего не говорилось. Казалось, что уже
забыли об этом писателе романтической эпохи.
Молчание критики и прекращение самим писателем
литературной деятельности отнюдь не означало полного
исчезновения Одоевского .из поля зрения русских писа­
телей 50—60-х годов. Обратившись к фактам, мы уви­
дим, что Одоевский в это время лично знаком практиче­
ски со всеми крупными русскими писателями. Его салон
посещают А. А. Фет, Д. В. Григорович, И. А. Гончаров,
Н. С. Лесков. Дружеские отношения связывают писателя
с Ф. И. Тютчевым, П. А. Вяземским, А. Н. Островским,
Ф. Буслаевым.
Продолжается начавшееся в 40-е годы знакомство с
И. С. Тургеневым. Они переписываются. Тургенев часто
бывает у Одоевского и читает ему и его гостям свои произ­
ведения, интересуясь мнением писателя. Одоевский не
просто высказывается о тургеневских романах, но и пи­
шет о них развернутые отзывы, шз которых сохранились
-чрезвычайно интересные рецензии на романы «Отцы и
дети» и «Дым». Завершает эти отношения известная по­
лемика Одоевского с Тургеневым8І, которая свидетель­
ствует о том, что писатели с глубокой, симпатией относи­
лись друг к другу.
Личностью Одоевского интересуется молодой Лев Тол­
стой. Он познакомился с писателем в конце 1855 г. Сна­
чала романтический универсализм автора «Русских но­
чей» не был понят и принят Толстым. 18 марта 1858 г.
80 Добролюбов Н. А. Собр. соч. М.; Л., 1962, т. 5, с. 152.
81 См.: Туръян М. А. В. Ф. Одоевский в полемике с И. С. Тургене­
вым,—Русская литература, 1972, № 1; Сахаров В. И. Коммента­
рий к «Недовольно».— В кн.: Одоевский В. ф. Соч. М., 1981, т. 1,

43

OH' записал об Одоевском следующую мысль: «Тип рус­
ского человека... Магнетизм, электричество, самые неожи­
данные выводы из простейших явлений и незадумыванье
перед приложением их к жизни» 82. Однако в 60-е годы
Толстой понял, что Одоевский — философский писатель
и в то же время автор книг для детей и крестьян, попу­
ляризатор научных знаний, педагог был, в сущности, его
предшественником. Оценил Толстой и уникальные позна­
ния писателя. Во время работы над «Войной и миром» он
часто появлялся в московском салоне Одоевского. Влади­
мир Федорович и его супруга помогали Толстому соби­
рать у старожилов устные предания об Отечественной
войне 1812 г. и о русском дворянстве той поры. Одоев­
ский оставил интересные высказывания о толстовском
романе 83.
В 60-е годы В. Ф. Одоевский был известен как та­
лантливый публицист либерального толка, выступавший
в газетах с памфлетами и статьями против крепостников
и реакционеров. Его бесспорный литературный автори­
тет и энергия обеспечили писателю одно из главных мест
в Обществе любителей российской словесности.
Вместе с А. Н. Островским Одоевский организовал в
Москве артистический кружок, где читали свои произве­
дения А. Н. Островский, А. Майков, И. Горбунов и дру­
гие писатели. Эта деятельность сделала Одоевского вид­
ной фигурой в литературном мире 60-х годов.
70-е годы в русской жизни и литературе ознаменова­
ны ожесточенной общественной борьбой. Однако именно в
это время начинается научное исследование творчества
В. Ф. Одоевского, его литературной и общественной роли.
В сфере либерально-буржуазной литературной критики
оно ознаменовалось статьей А. М. Скабичевского, а в об­
ласти психологического направления литературоведе­
ния — работами А. А. Потебни и его последователя —
харьковского ученого Н. Ф. Сумцова.
А. М. Скабичевский, принадлежавший тогда к ради­
кально настроенным демократам, печатал в «Отечествен­
ных записках» 1870 г. цикл статей, составивших его из­
вестную работу «Сорок лет русской критики». Изучение
литературы 20—40-х годов привело, критика к мысли о
необходимости показать реальную, возможно полную
82 Толстой Л. Н. Поли. собр. соч., т. 48, с. 74.
83 См.: Сахаров В. И. Лев Толстой и В. Ф. Одоевский.— В кн.: Толской и литература народов Советского Союза. Ереван, 1978,
44

картину литературного процесса. Он ввел в свою работу
новые имена, среди которых было и имя «одной из самых
замечательнейших личностей нынешнего столетия в Рос­
сии» 84 — В. Ф. Одоевского. Прочитав «Русские ночи»,
Скабичевский был поражен универсальностью и глубиной
познаний автора книги и совершенно неожиданной для
70-х годов актуальностью идей Одоевского: «В порази­
тельно глубоком уме этого человека мелькали многие
идеи и вопросы, о которых в то время никто не имел еще
и помышления и которым только в настоящее время при­
дается значение в нашем обществе» 85. Критик отметил,
что Одоевский опередил свое время и потому не был по­
нят современниками, и в том числе Белинским. Скабичев­
ский указал и на то очевидное влияние, которое оказал
Одоевский на молодого Герцена. И, хотя критик вполне
в духе того времени упрекал писателя в том, что он не
сделался положительным мыслителем, общая оценка
творчества и личности Одоевского в статье Скабичевского
была высокой и привлекла внимание многочисленных чи­
тателей прогрессивного журнала. Скабичевский, если
можно так выразиться, «реабилитировал» Одоевского в
глазах демократической читающей публики.
Имя Одоевского было возвращено в историю русской
литературы, и им занялось тогдашнее литературоведение,
прежде всего представители психологического направле­
ния А. А. Потебня и его ученики. В 1878 г. харьковский
ученый Н. Ф. Сумцов защитил кандидатскую диссерта­
цию о В. Ф. Одоевском, отзыв на которую написал
А. А. Потебня (ЦГИА УССР). В 1884 г. работа Сумцова
вышла отдельной книгой, и автор ее следующим образом
определил свою задачу: «Цель наша — восстановить по
печатным источникам в духовном сознании современного
образованного общества светлый образ кн. В. Ф. Одоев­
ского, вывести его имя из странного и непонятного заб­
вения, в котором оно находится в настоящее время» 86.
Появление книги Сумцова, следовавшего в своих сужде­
ниях не за Потебней, а за Скабичевским, дало читателям
довольно подробную биографию автора «Русских ночей».
Биографические очерки А. Пятковского и Д. Языкова,
мемуары Н. Путяты и других друзей и знакомых
В. Ф. Одоевского, публикации его рукописей в «Русском
84 Скабичевский А. М. Соч. СПб., 1903, т. I, стлб. 239.
85 Там же.
86 Сумцов Н. Ф. Князь В. Ф, Одоевский, Харьков, 1884, с. 2,
45

архиве» и «Русской старине» многое разъяснили в лич­
ности и творчестве писателя и привлекли к нему внима­
ние, хотя по-прежнему Одоевский трактовался как ми­
стик, несозвучный общему направлению эпохи.
Волна напряженного интереса к Одоевскому и его
творчеству возникает в 900-е годы. В самом конце 90-х
годов А. С. Суворин, как бы предваряя этот интерес, вы­
пускает массовым изданием маленький трехтомник Одо­
евского. Потом последовали другие издания произведений
писателя и многие статьи и книги, посвященные его
творчеству.
Хотя о В. Ф. Одоевском в 900-е годы пишут критики
и литературоведы самой разной ориентации, от Н. Котляревского до Ю. Айхенвальда, очевидно, что обраще­
ние многих авторов к этому писателю не только совпадает
с расцветом литературы русского символизма и стреми­
тельным развитием идеалистической философии, но и в
значительной мере этими факторами обусловлено. Об
Одоевском пишут философы-идеалисты В. Розанов,
Ф. Степун, Э., Радлов. «Русские ночи» выпускает в 1913 г.
московское издательство «Путь».
Достаточно прочитать статью В. Розанова «Чаадаев и
кн. Одоевский», чтобы понять, что привлекало людей
900-х годов в его творчестве: «...мысль каких-то утончен­
ных цветов, с чудным запахом, попадающихся в лесной
глуши, где тень чередуется с солнцем, сырость со зноем,
где все неопределенно и неожиданно, ново и свежо» 87.
В Одоевском видят и приветствуют идеалиста и ми­
стика, союзника в борьбе с материализмом, ставя его в
один ряд с П. Чаадаевым и И. Киреевским, чьи собрания
сочинений тоже были выпущены издательством «Путь».
«Вместе с философским письмом Чаадаева и со статьями
И. Киреевского „Русские ночи“ были первым плодом соз­
ревшей
философской 1 мысли
в
России» ®8,— писал
Н. А. Котляревский, объясняя рост интереса к Одоевско­
му. Такого рода настроения были настолько сильны, что
даже тяготевший к позитивистскому эмпиризму П. Н. Сакулин был вынужден назвать свою двухтомную моногра­
фию об Одоевском «Из истории русского идеализма»
(1913). Ю. Айхенвальд, чутко улавливавший все изме­
87 Розанов В. В. Чаадаев и кн. Одоевский.— Новое время, 1913,
10 апр.
88 Котляревскцй Н. А. Старинные портреты. СЦб., 1907, с. 139,
46

нения литературной моды и умело их популяризировав­
ший, писал о «Русских ночах»: «Это — один из лучших
памятников старого русского идеализма и „любомуд­
рия“, воздвигнутый человеком, правда более любопытным,
чем интересным, чудаком, оригинальным и оригинальни­
чавшим, своеобразно одаренной личностью, которая лю­
била проявлять изысканность знаний, какой-то эпику­
реизм сведений» 89.
Идеалист, экзотический гений, эстет, мистик — таково
восприятие В. Ф. Одоевского, характерное для 900-х годов
XX в.
,

Подлинно научное изучение творчества В. Ф. Одоев­
ского и издание его произведений начинаются в послеок­
тябрьское время. О. В. Цехновицер подготовил й осуще­
ствил издание научно-фантастического романа «4338-й
год» (М., 1926) и тома «Романтических повестей»
(Л., 1929). Б. Козьминым и М. Бриксманом напечатан в
«Литературном наследстве» (т. 22—24, 1935) ценнейший
дневник Одоевского. Появляются статьи Н. В. Измайлова
о писателе.
Расцвет советского пушкиноведения способствует ин­
тенсивному изучению- наследия Одоевского и публикации
его текстов в «пушкинских» томах «Литературного на­
следства».
В 50-е годы появляются новые издания, публикации,
статьи об Одоевском, защищаются кандидатские диссер­
тации о творчестве писателя. Массовыми тиражами выхо­
дят «Повести и рассказы В. Ф. Одоевского» (сост.
Е. Ю. Хин. М.: Гослитиздат, 1959), его «Избранные пе­
дагогические сочинения» (сост. В. Я. Струминский.
М.: Учпедгиз, 1955), «Музыкально-литературное насле­
дие» (сост. Г. Б. Бернандт. М.: Музгиз, 1956), «Русские
ночи» (сост. Б. Ф. Егоров, Е. А. Маймин, М. И. Медовой.
Л.: Наука, 1975), а также «Повести» (М.: Советская Рос­
сия, 1977) и «Сочинения в двух томах» (подготовленные
В. И. Сахаровым. М.: Художественная литература,
1981).
В 60—70-е годы увеличивается число статей о творче­
стве Одоевского, появляется книга В. С. Виргинского
«В. Ф. Одоевский. Естественнонаучные взгляды» (1975),
опубликовано много писем писателя и документов, важ­
89 Айхенвальд Ю. Слово о словах. Пг., 1916, с. 73.

47.

ных для понимания его биографии и творчества&0. Со­
ветскими учеными восстановлены многие черты подлин­
ного облика писателя.
Несмотря на очевидные успехи, начатая работа дале­
ка от завершения. Она способствует тому, чтобы в со­
знании современного читателя подлинный облик дарови­
того писателя и мыслителя В. Ф. Одоевского был запе-.
чатлен с возможной полнотой и точностью.
Новейшие издания Одоевского имеют немалый чита­
тельский успех, и это показывает, что нестареющие мыс­
ли и художественные образы, оставленные нам замеча­
тельным русским писателем-романтиком, понятны и ин­
тересны людям современной эпохи.

90 См.: Писатель и жизнь. М., 1978; Одоевский В. Ф. О литературе
и искусстве. М., 1981.

И. Е. УСОК

ИСТОРИЧЕСКАЯ СУДЬБА
НАСЛЕДИЯ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА

1
«Смерть Пушкина возвестила России о появлении но­
вого поэта — Лермонтова» \ Гневный отклик молодого
поэта на трагическую гибель Пушкина прозвучал громче
голосов его современников — Жуковского, Баратынского,
Кюхельбекера, Тютчева и др.
Стихи М. Ю. Лермонтова глубоко гражданственны.
В них выражено преклонение перед священным даром
поэта и страстная ненависть к его убийцам. Не случайно
последние 16 строк, написанные через несколько дней
после основного текста, когда Лермонтов убедился, что
убийцы поэта не будут наказаны, кем-то из испуганных
современников были названы «воззванием к революции».
А. П. Шан-Гирей в воспоминаниях о М. Ю. Лермонто­
ве говорит о быстроте распространения его произведе­
ния: «...в январе 1837 года мы все были внезапно пора­
жены слухом о смерти Пушкина. Современники помнят,
какое потрясение известие это произвело в Петербурге.
Лермонтов не был лично знаком с Пушкиным, но мог и
умел ценить его. Под свежим еще влиянием истинного
горя и негодования, возбужденного в нем этим святотат­
ственным убийством, он, в один присест, написал не­
сколько строф, разнесшихся в два дня по всему городу.
С тех пор всем, кому дорого русское слово, стало извест­
но имя Лермонтова» 2.
В февральские дни 1837 г. стихи Лермонтова на
смерть Пушкина «переписывались в десятках тысяч эк­
земпляров, перечитывались и заучивались всеми» 3. Они
всколыхнули всю читающую Россию. Через С. А. Раев­
ского и А. А. Краевского стали известны дружескому ок­
1 Соллогуб В. А. Воспоминания. М.; Л.: Academia, 1931, с. 376.
2 М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1972, с. 42.
3 Панаев И. И. Литературные воспоминания. Л., ГИХЛ, 1956, с. 96.

49

ружению А. С. Пушкина: В. А. Жуковскому, П. А. Вя­
земскому, А. И. Тургеневу, В. Ф. Одоевскому, П. А. Плет­
неву, семье Н. М. Карамзина и др. С. Н. Карамзина в
письме к брату Андрею от 10 февраля дала высокую
оценку этим лермонтовским стихам, в которых «так
много правды и чувства» 4.
Насколько велика была эмоциональная сила этих сти­
хов, свидетельствуют воспоминания В. В. Стасова: «На­
вряд ли когда-нибудь еще в России стихи производили та­
кое громадное и повсеместное впечатление» 5.
Лермонтовский отклик на смерть Пушкина вызвал
раздражение у правоверных подданных самодержца рос­
сийского и навлек гонения на дерзкого преемника Пуш­
кина. Нескрываемая неприязнь к автору пылких строк
сквозит в записи К. Н. Лебедева, знавшего Лермонтова
по университету: «...много читаются стихи Лермонтова,
они мне не нравятся. Последние строки... стоили автору
дорого: он, корнет лейб-гвардии гусарского полка, выпи­
сан прапорщиком в какой-то драгунский полк, располо­
женный на Кавказе... Наказание справедливо, это негоду­
ющее излияние' более памфлет, нежели дань сердцу
умершего поэта. Не понятно, как мог военный, и притом
гвардеец, написать такое странное послание» 6.
Литературная известность и признание современников
пришли к 22-летнему Лермонтову неожиданно. Перед
ним широко распахнулись двери литературных салонов,
он познакомился с виднейшими российскими поэтами,
писателями и журналистами, получил возможность печа­
таться в лучших журналах. Но, рано осознав литератур­
ное творчество своим призванием, Лермонтов был очень
строг к себе и выносил на суд современников лишь то,
что считал достойным увидеть свет. Кроме «Хаджи Аб­
река», попавшего в печать без ведома автора в 1835 г.
и стихотворений, отданных в журналы самим поэтом в
1837—1841 гг.7, современники Лермонтова познакомились
с его романом «Герой нашего времени» и небольшим
сборником, тщательно составленным самим поэтом.
4 Пушкин в письмах Карамзиных 1836—1837 годов. М.; Л., 1960,
с. 174.
5 Стасов В. В. Училище правоведения сорок лет тому назад,
в 1836—1842 гг.— Русская старина, 1881, т. 30, № 1/2, с. 410—411.
6 Из записок сенатора К. Н. Лебедева.— Русский архив, 1910, № 7,
с. 371.
7 «Современник», «Лит. прибавления к „Русскому Инвалиду“»,
«Отечественные записки».
50

В сборник, вышедший в свет в 1840 г., Лермонтов вклю­
чил опубликованную уже ранее «Песню про царя Ивана
Васильевича...», поэму «Мцыри» и всего 26 стихотворе­
ний. С романом «Герой нашего времени» читатели позна­
комились вначале по публикациям отдельных повестей
в «Отечественных записках», а затем уже роман дважды
выходил отдельным изданием в полном виде, во втором
издании — с предисловием автора.
Но и известного при жизни, поэта оказалось вполне
достаточно для того, чтобы наиболее проницательные из
современников увидели в Лермонтове «человека с
истинным талантом, и как поэт, и как прозатор»8.
Круг заинтересованных читателей Лермонтова оказал­
ся очень разнородным: среди них были люди различного
культурного уровня, неодинаковой степени эстетической
подготовленности, различной общественной ориентации,
выдвигавшие непохожие нравственные идеалы. Отсюда и
расхождения в их суждениях о произведениях Лермонто­
ва. Поддавшись силе эмоционального воздействия его
произведений, ими увлекались и восхищались, над ними
размышляли, о них спорили и порою ими возмущались.
До нас-дошли письменные свидетельства различного отно­
шения читателей к созданиям поэта. Характерный
штрих: восприятие отдельных произведений поэта порой
пересекалось в сознании читателей с впечатлением от
личности самого Лермонтова, тем более что субъективный
характер его многих лирических стихотворений, наряду с
исповедальными страницами «Журнала Печорина», спо­
собствовал пересечению в сознании современников поэта
реальной жизни и ее отображения в искусстве слова.
И. С. Тургенев вспоминал: «В наружности Лермонтова
было что-то зловещее и трагическое, какой-то сумрачной
и недоброй силой, задумчивой презрительностью и стра­
стью веяло от его смуглого лица, от его больших и не­
движно-темных глаз. Их тяжелый взор странно не со­
гласовался с выражением почти детски-нежных и выда­
вавшихся губ. Вся его фигура... возбуждала- ощущение
неприятное; но присущую мощь тотчас сознавал всякий.
Известно, что он до некоторой степени изобразил себя в
Печорине. Слова: „глаза его не смеялись, когда он
смеялся“ и т. д.— действительно, применялись к нему» 9.
8 Хомяков А. С. Поли. собр. соч. М., 1904, т. 8, с. 91.
9 Тургенев. И. С. Литературные и житейские воспоминания, М-і
Пг,: ГИЗ, 1923, с. 85.

51

Тщательным отбором своих произведений для печати
(а были опубликованы столь непохожие одно на другое
его произведения, как «Песня про царя Ивана Василь­
евича...» и поэма «Мцыри», лирические стихотворения и
роман «Герой нашего времени»10) Лермонтов подгото­
вил почву для того серьезного разговора об его творчест­
ве, который начали современники поэта.
Многие читатели Лермонтова — а до нас дошли, наря­
ду с высказываниями некоторых читателей поэта, в ос­
новном суждения писателей, критиков и т. д.— пристраст­
ные ценители литературы. Воспитанные в пушкинскую
эпоху, когда культура художественного слова была под­
нята в России на необычайную высоту, они прежде всего
оценили произведения Лермонтова как эстетический фе­
номен. Так, А. Никитенко поставил в заслугу Лермонтову
то, что в «век положительный, век материальных
стремлений, комфорта и паровых машин, век спекуляций
и денежных расчетов» 11 он выступил со «свежими, пре­
красными стихами» 12.
В. С. Межевич в рецензии на сборник Лермонтова
1840 г. отметил: «...новая книга... собрание стихотворе­
ний, исполненных живой, роскошной поэзии, ряд художе­
ственных произведений, каких после Пушкина еще не
являлось в нашей литературе... Лермонтов волшебною
силою своего таланта привлекает, если не привлек уже к
себе общего внимания просвещенной публики» 13.
В. Г. Белинский в письме к А. А. Краевскому от
24 августа 1839 г. восхищался художественным совер­
шенством лермонтовских «Трех пальм»: «Какой роскош­
10 Лермонтовым была подготовлена к печати и поэма «Демон», как
установил В. Э. Вацуро (см.: Вацуро В. Э. К цензурной исто­
рии «Демона».— В кн.: М. Ю. Лермонтов: Исследования и мате­
риалы. Л., 1979, с. 410—414); поэма 10 марта 1839 г. была процензурована лично А. В. Никитенко и возвращена 11 марта В. Н. Ка­
рамзину, передавшему ее в цензурный комитет. Но Лермонтов,
получивший разрешение цензора напечатать свою поэму с ку­
пюрами, по ряду обстоятельств не передал ее Краевскому для
опубликов ания.
После настойчивых ходатайств друзей Лермонтова отрывки
из «Демона» были опубликованы в «Отечественных записках» в
апреле 1842 г.
11 Сын Отечества, 1841, т. 1, № 1, с. 3.
12 Там же, с. 7.
13 Северная пчела, 1840, № 284, 285. О стихотворениях Лермонто­
ва. Статья Л. Л. (статья В. Межевича).

53

ный талант! Право, в нем таится что-то в е лик о е...» і4.
В. И. Красов в письме Краевскому, написанном в
июле 1841 г., спрашивал: «Что наш Лермонтов? В по­
следнем № „Отечественных записок“ не было его стихов.
Печатайте их больше. Они так чудно прекрасны» 15.
Читатель А. И. Артемьев писал о Лермонтове: «Его
стихи на нашей бедной пустынной литературе подобны
приветным оазисам. Каждая строка дышит чувством,
вдохновением...» 16.
Многих из современников поэта поражала многогран­
ность его художественного дарования. Один из критиков
поэта называл каждое из лермонтовских стихотворений
«дорогим перлом в нашей современной литературе. Иное,
как, например, „Три пальмы“,— писал он,— отличается
глубиною мысли и художественной полнотою создания;
другое, как „Дары Терека“, поражает мощною, энергиче­
скою фантазией; некоторые исполнены глубокого чувства,
неподражаемой грации, но все запечатлены свежестью,
оригинальностью таланта крепкого и самобытного» 17.
С большим интересом был воспринят современниками
лермонтовский опыт освоения поэтики русского фоль­
клора.
«„Песня про царя Ивана Васильевича...“ в высочайшей
степени проникнута русским духом; перед ней бледнеют
и уничтожаются все прежние попытки наших поэтов
создать искусственную русскую сказку в подражание
сказкам народным... меня поражает самая форма разби­
раемого произведения, его поэтический колорит, роскошь
выражения, свежесть и жизнь картин и образов, яркость
краски, поэзия языка... Поэт наш не подслушивал слова,
не передавал рабски выражения народные, но, проникну­
тый живым духом русским, он породил их сам собою,
в глубине своей поэтической души и потому-то у него
все так свежо, так живо, так самобытно»18,— писал
В. С. Межевич.
А. Н. Муравьев в книге «Знакомство с русскими по­
этами» рассказывает о том, как Лермонтов прочитал ему
14
15
16
17

Белинский В. Г. Письма. СПб. 1914, т. I, с. 336.
Вопр. лит., 1958, № 3, с. 154.
Там же, с. 158.
Северная пчела, 1840, № 284, 285. Статья Л. Л,
Северная пчела, 1840, № 284, 285.

поэму «Мцыри». «Никогда никакая повесть не производи­
ла на меня столь сильного впечатления» 19,— признавал­
ся слушатель. Лермонтов в письме к М. А. Лопухиной от
15 февраля 1838 г. делился тем, как сочувственно была
воспринята Жуковским и Вяземским «Тамбовская ка­
значейша», рекомендованная ими в «Современник»20.
С. Н. Карамзина делилась с E. Н. Мещерской (в письме
от 4 ноября 1838 г.— подлинник по-французски}: «В суб­
боту мы получили большое удовольствие — слушали
Лермонтова (он у нас обедал), который читал свою поэ­
му „Демон“... сюжет... новый, он полон свежести и
прекрасной поэзии. Поистине блестящая звезда восходит
на нашем ныне столь бледном и тусклом литературном
небосклоне» 21.
Лермонтов предоставил своим современникам возмож­
ность ознакомиться с его произведением (так и не уви­
девшим свет при жизни поэта) в рукописи. А. В. Ники­
тенко, лично цензуровавший рукопись поэмы, сделав ряд
купюр, рекомендовал ее к печати 22. С рукописью «Демо­
на» ознакомился В. А. Жуковский 23. В дневниковой за­
писи императрицы Александры Федоровны от 9 февраля
1839 г. обнаружено упоминание о чтении «Демона».
Некоторые читатели и критики поэта пристрастно от­
неслись к отдельным его стихотворениям. Например,
А. Никитенко увидел в «Первом января», «И скучно и
грустно...», «Благодарности» «самые обыкновенные тра­
урные узоры» вроде «отцветших надежд, угасших стра­
стей» 24 и т. п.
С. Шевырев вовсе отказывал поэту в оригинальности.
По его мнению, «его лира не обозначила еще своего осо­
бенного строю» 25. Лишь в некоторых стихотворениях,
и «не столько в рифме, сколько в содержании», он усмат­
ривал «зародыш чего-то особенного, своего»26 (имелись
в виду «Три пальмы», «Дары Терека», «Казачья колы­
бельная», «Когда волнуется желтеющая нива...»). Отли­
19 Муравьев А. Н. Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1871,
с. 27.
20 Лермонтов М. Ю. Собр. соч. М.; Л., 1957, т. 6, с. 372.
21 М. Ю. Лермонтов: Исследования и материалы, с. 355.
22 Вацуро В. Э. К цензурной истории «Демона».— В кн.: М. Ю. Лер­
монтов. Исследования и материалы, с. 412.
23 Жуковский В. А. Дневники. СПб., 1903, с. 508.
24 Сын Отечества, 1841, т. 1, № 1, с. 13.
25 Москвитянин, 1841, ч. II, № 4, с. 527.
36 Там же, с. 528.

54

чительную черту автора сборника 1840 г. он видит в
«необыкновенном протеизме таланта» 27. По его мнению,
Лермонтов умеет «подлежитъ свою лиру на строй, уже
известный»: Жуковского, Пушкина, Бенедиктова, Бара­
тынского, Кирши Данилова и даже Байрона и Вальтера
Скотта.
Характерно, что критика прежде всего порицает Лер­
монтова в том случае, если усматривает в его произведе­
ниях подражание кому-либо как в мотивах, так и в вос­
произведении поэтического строя произведений. Вопрос о
самобытности русской литературы, о национальном свое­
образии ее содержания и формы очень актуален для
русской общественности 20—30-х годов XIX в. В связи с
постоянной заботой о возмужании национально-самобыт­
ной русской литературы особое значение в эти десятиле­
тия придается проблеме «Байрон и его русские почита­
тели». О влиянии Байрона на Лермонтова много размыш­
ляли современники поэта. И хотя раздавались голоса,
называвшие Лермонтова «русским Байроном», наиболее
проницательные из них осознавали, что Байрон оказал
большое воздействие на русского поэта тем, что, обогатив
его своим опытом творчества, помог ему выйти на соб­
ственную дорогу. Не зная лермонтовских строк:
Нет, я не Байрон, я другой,
Еще неведомый избранник,
Как он, гонимый миром странник,
Но только с русскою душой,
(1,27),

многие из современников поэта угадали направление раз­
вития его творчества. Характерно, что, например, в кри­
тической статье барона Розена, занижавшего в целом
оценку произведений Лермонтова, совершенно четко про­
водится мысль о плодотворном воздействии Байрона на
русскую литературу. Критик пишет: «С тех пор как
влияние Байрона проникло и к нам, Кавказ сделался на­
шим Парнасом... Там наши поэты могли с натуры, с пла­
стической натуры списывать суровые идеалы английского
лорда...» 2а. Но критик утверждает, что и для Пушкина,
и для Лермонтова увлечение поэзией Байрона — необхо­
димый этап на пути становления их творчества.
27 Там же, с. 525.
28 О стихотворениях Лермонтова.— Сын Отечества,
с. 76.

55

1843,

кн. 3,

Лермонтов, необычайно быстро овладевший достигну­
той в пушкинскую эпоху высокой культурой стиха, выпу­
стив в свет роман, сложившийся из отдельных новелл,
зарекомендовал
себя
блестящим
мастером
прозы.
Н. И. Греч в обзоре русских книг 1840 г. отнес «Героя
нашего времени» к числу «превосходнейших произведений
нашей литературы вообще» 29.
Среди дневниковых записей В. К. Кюхельбекера
(1841—1843) есть строки, посвященные Лермонтову. По
мнению поэта-декабриста, «роман обличает большое даро­
вание» 30. Он считает его «созданием мощной души» 31.
О большом читательском успехе романа, о высокой
оценке его художественных достоинств читательской
аудиторией и спорах вокруг него свидетельствует рецен­
зия С. Бурачка, получившая характерный подзаголовок
«Разговор в гостиной»:
« — Вы читали, сударыня, „Героя“ — как вам ка­
жется?
— Ах, бесподобная вещь! По-русски ничего еще не
было подобного... так это все живо, мило, ново... слог та­
кой легкий! Интерес — так и заманивает.
— А вам, сударыня?
— Я не видала как прочла,— и так жаль было, что
скоро кончилось, зачем только две, а не двадцать частей?
— А вам, сударыня?
— Читается... ну, прелесть! Из рук не хочется выпу­
стить. Вот если бы все так писали по-русски, мы бы не
стали читать ни одного романа французского.
— Ну, а вы, Ив. Ив., что скажете?
— А мне кажется, что появление „Героя нашего вре­
мени“ и такой прием ему всего разительнее доказывают
упадок нашей литературы и вкуса читателей. <...>
— Кто рассуждает, когда надо просто наслаждать­
ся? „Герой...“ — истинное наслаждение! Душечка, как
мил! Ужасть, как мил!» 32
«...Внешнее построение романа хорошо, слог хо­
рош»,— считал С. Бурачок, поставивший перед собой
цель убедить читателя, что содержание „Героя нашего

29
30
31
32

Русский вестник, 1841, № 1, с. 233—234.
Кюхельбекер В. К. Дневник. Л.: Изд-во Прибой, 1929, с. 271.
Там же, с. 290.
Маяк, 1840, ч. 4, гл. 4, с. 210.
56

времени“ „романтическое по превосходству, т. е. ложное
в основании“» 33.
Восхищенные многогранностью художественного даро­
вания Лермонтова, современники удивлялись содержа­
тельной емкости его произведений. Они отмечали: «Оба
мира поэзии, наш внутренний, душевный, и внешний,
действительный, равно для него доступны» 34.
Непредубежденный читатель Лермонтова стремился
понять, в чем своеобразие его таланта, чем его произве­
дения отличаются от творений его предшественников и
современников. В заслугу Лермонтову было по.ставлено
то, что он «дебютировал с такою полнотою свежих, дев­
ственных сил, с таким запасом поэтического огня, с та­
кою глубиной мысли, самобытной, независимой от чуждо­
го влияния» 35. Присутствие оригинальной мысли отме­
чалось и в поэзии, и в прозе Лермонтова. Автор
рецензии на лермонтовский сборник'1840 г. А. Никитенко
подчеркивал, что в стихотворениях Лермонтова «идея
стала живым существом, настоящей поэзией» 36. В эпоху,
когда романтическая поэзия сдавала позиции, уступая
первенство в русской литературе поэзии действительно­
сти,. А. Никитенко находил, что лермонтовская поэзия
удовлетворяет запросам века — быть не «арабесками и
позолотой жизни», а «самой жизнью» 37.
Современники не могли не восхищаться глубиною и
мощью его мысли, стремившейся к познанию мира и че­
ловека, истории и своей современности, дерзающей втор­
гаться в сферу вечных проблем бытия и наболевших про­
блем своего времени.
С особым сочувствием читатели встретили лермонтов­
скую «Думу», выделив ее из других стихотворений. Мно­
гие рецензенты воспроизводили ее в своих рецензиях пол­
ностью, найдя в ней образец произведения, которое неми­
нуемо приобретает большой общественный резонанс38.
В. Межевич пишет: «Это стихотворение есть страница из
33 Там же.
34 Шевырев С. «Герой нашего времени».— Москвитянин, 1841, ч. 1,
№ 2, с. 515.
35 Северная пчела, 1840, № 284, 285.
36 Сын Отечества, 1841, т. 1, № 1, с. 13.
37 Там же, с. 9.
38 В прижизненных публикациях цензура изъяла из «Думы» строки:
Перед опасностью позорно-малодушны,
И перед властию — презренные рабы.

57

современной истории, глубоко философский вывод из ее
фактов. Прочтя эту „Думу“, есть над чем подумать и о
чем призадуматься» 39.
А. Никитенко воспринял «Думу» как образец субъек­
тивной поэзии, поднимающей серьезную, общезначимую
проблему своего времени. По его словам, Лермонтов
«поет судьбу всего современного и свою собственную» 40.
«Дума» привлекла внимание и читателей Лермонтова.
П. С. Савельев в письме к Я. М. Неверову из Петербурга
в Берлин, сообщая о возобновлении издания журнала
«Отечественные записки», писал: «Между стихотворения­
ми... замечательны: отрывок из поэмы графини Ростопчи­
ной, „Италия“ Бенедиктова и. „Дума.“ Лермонтова» 41.
Н. Мельгунов воспринял «Думу» как призыв к моло­
дым задуматься о скоротечности времени. Он писал: «Эти
стихи г. Лермонтова, молодого поэта с большим дарова­
нием, наводят тяжелую грусть и заставляют невольно за­
думаться. Дай бог, чтобы предчувствие не сбылось, чтоб
поколение наше оставило прочный след на земле, запечат­
лев его плодовитой мыслью и гениальным трудом. Так
времена спешат: спешите и вы, вперед, не медлите» 42.
Среди «охранительной» критики делались попытки от­
влечь Лермонтова от анализа общественно важных про­
блем современности. Так, С. Бурачок в статье о стихах
Лермонтова (Маяк, 1840, ч. 12, гл. 4) наставлял поэта в
духе религиозно-нравственного смирения и рассматривал
его «Молитву», «Ветку Палестины» и «Когда волнуется
желтеющая нива» как стихи с религиозными мотивами.
В спорах о лермонтовской поэзии, в столкновении мне­
ний его современников определилось отношение к его
поэзии как к яркому эстетическому феномену, несущему
в себе могучий познавательный потенциал. Поэт мысли,
Лермонтов увлекал читателя смелостью постановки веч­
ных проблем бытия и конкретных наболевших проблем
30-х годов. Блестящий мастер искусства слова, профессио­
нально владевший кистью живописца, Лермонтов чаро­
вал читателя выразительностью словесных картин, изоб­
ражающих неброскую красоту русской природы и яркие
39 Северная пчела, 1840, № 284, 285.
40 Сын Отечества, 184Ѵт. 1, № 1, с. 9.
41 Калантырская И. Современники о Лермонтове.— Огонек, 1964,
№ 42, октябрь, с. 17.
42 Мельгунов Н.
Журнальные выдержки.— Лит. прибавления к
Русскому инвалиду, 1839, № 19, 13 мая.

58

Пейзажи Кавказа, воспроизводя страййцы из йсіорйй й
национального быта русского и других народов.
Поэт беспощадной силы-истины, наделенный незауряд­
ным общественным темпераментом, Лермонтов обога­
тил поэзию’ своими раздумьями-исповедями («Дума»,
«И скучно и грустно...» и др.), явившимися блестящими
образцами анализа общественных недугов своего времени
и самоанализа критически мыслящей личности. Не отде­
ляя судьбу «свою собственную» от «судьбы всего совре­
менного», Лермонтов помогал своему современнику по­
знавать самого себя как «человека личного», неразрывны­
ми узами связанного с судьбами мироздания, народа,
общества.
Белинский, восхищаясь «Думой», подчеркивал обще­
значимый характер лермонтовского стихотворения для
своей современности: «И кто же из людей нового поколе­
ния не найдет в нем разгадки собственного уныния, ду­
шевной апатии, пустоты внутренней и не откликнется на
него своим воплем, своим стоном?..»43
Современников поэта поразил «Демон». В задушевном
создании Лермонтова они угадали воплощение лучших,
его идеалов и мятежных порывов: бесстрашие мысли,
анализирующей и ищущей, отваживающейся вопрошать,
все ли справедливо и человечно в просторах мироздания,
в обществе, в помыслах человеческих; яркость чувства
личности, жаждущей счастья, отстаивающей идеалы
«любви, добра и красоты». В мятежном демонизме Лер­
монтова его современники увидели высшую степень идеа­
лизма, гордое отрицание, исполненное гнева и презрения,
порожденное страстной верой в возможность жизни сча­
стливой и прёкрасной. «...Демон сделался фактом моей
жизни, я твержу его другим, твержу себе, в нем для
меня — миры истин, чувств, красот. Я его столько
раз читал — и слушатели были довольны»44,— писал
В. Г. Белинский В. П. Боткину 17 марта 1842 г.
Ожесточенные споры, журнальная полемика вокруг
романа «Герой нашего времени», заставившие поэта пред­
послать новому изданию романа специальное предисловие,
возникли в результате стремления читателей понять за­
мысел и цель автора. При обсуждении романа проблема­
тика литературного характера тесно переплелась с вопро­
43 Отечественные записки, 1841, т. XIV, № 2, отд. V, с. 66; Белин­
ский В. Г. Поли. собр. соч., т. 4, с. 522.
44 Белинский В. Г. Письма, СПб., 1914, т. II, с. 285.

59

сами нравственно-этическими. Читательская реакция на
роман была осложнена ощущением политической оппози­
ционности произведения. Пересечение проблематики раз­
ных рядов в обсуждении обычно вызывали в русской
истории произведения выдающихся писателей, всегда
хорошо помнивших, что в России литература — единст­
венная трибуна, с которой можно обратиться к мысляще­
му современнику, призывая его задуматься над живо­
трепещущими проблемами своего времени. Таким произ­
ведением и явился лермонтовский «Герой нашего
времени».
О том, какое сильное впечатление произвел.роман «Ге­
рой нашего времени» на Николая I, дает представление
его письмо к императрице от 12/24 июня 1840 г.: «...я
прочел Героя до конца и нахожу вторую часть отврати­
тельною, вполне достойною быть в моде... Такие романы
портят нравы и портят характер... По моему убеждению,
это жалкая книга, показывающая большую испорченность
автора» 45.
Вопрос о соотношении искусства и морали был боевым
в русской критике с 20-х годов XIX в. Оценивая роман
Лермонтова с моралистических позиций, С. Бурачок на­
падал на «ложное в основании содержание и кривое на­
правление», Лермонтов осуждался за нездоровый интерес
к «преступным похождениям» героев, за нежелание
«врачевать» слабости людей. В Печорине критик увидел
«клевету на целое поколение»46. И как прямое возра­
жение на суждения критика о лермонтовском романе
воспринимаются строки из письма студента Казанского
университета А. И. Артемьева от 13 декабря 1840 г.,
принявшего участие в журнальной полемике вокруг рома­
на: «За что же там не хотят признать „Героя нашего вре­
мени“ прекрасною, творческою книгою? За то, что Лер­
монтов... не вставил в свою книгу азбучных сентенций,
не сказал, что порок гнусен, а добродетель похвальна?
Да неужели весь век сидеть нам с указкой? Стражи
„Маяка“ боятся, что мы все, прочитавши книгу Лермон­
това, сделаемся такими же героями нашего времени, как
и Печорин. Да чем же быть, гг. Максимы Максимычи?
Скорее, мне кажется, надобно идти вслед за веком, неже­
ли отставать от него. „Герой нашего времени“, по край­
45 Дела и дни: Исторический журнал. Пг., 1921, кн. 2, с. 189.
46 Маяк, 1840, ч. 4, гл. 4, с. 22.

60

ней мере для меяя, гораздо нравственнее, хотя в нем и
нет огромных молитв... Я скорее буду стараться быть по­
хожим на Печорина, нежели стану молиться где-нибудь
на улице, за что меня прозовут ханжою. Да и в самом
деле я буду похож на евангельского фарисея... Вот что я
думаю о „Герое“» 47.
«Решителем важных современных вопросов» 48 назвал
Белинский Лермонтова, а его роман критик рассматри­
вал, как «грустную думу о нашем времени» 49.
По утверждению Белинского, Лермонтов продолжил
начатое Пушкиным. Его Печорин — «это Онегин нашего
времени, герой нашего времени... как выше Онегин Пе­
чорина в художественном отношении, так Печорин выше
Онегина по идее» 50.
Главное же, что, по Белинскому, отличает роман Лер­
монтова от «Онегина» Пушкина, это перемещение фоку­
са изображения с истории жизни героя на показ «внут­
реннего человека» — жизни духа и порывов сердца. По­
скольку Лермонтов недостаточно объективировал своего
героя, роман получился менее художественным.
Суждения критика носили боевой характер и противо­
стояли тем нападкам на роман, которые предпринимались
с разных сторон. Например, С. Шевырев 51 (1841), ос­
новываясь на славянофильских воззрениях, которые не
позволили ему непредвзято подойти к произведению
Лермонтова, обрушил на Печорина мощную волну гнева.
Он нарек лермонтовского героя времени «злодеем»,
«сластолюбцем», «25-летним мертвецом», «погибшей ду­
шой». По мнению последовательного приверженца славя­
нофильской доктрины, «Печорин не имеет в себе ничего
существенного относительно к чисто русской жизни, ко­
торая из своего прошедшего не могла извергнуть такого
характера. Печорин есть только призрак, отброшенный на
нас Западом, тень его недуга, мелькающая в фантазии
наших поэтов». Шевырев стремился утвердить желае­
мое — то, что Россия идет по самобытному пути развития,
47 Вопр. лит., 1958, № 3, с. 157—158.
48 Отечественные записки, 1841, т. XVIII, № 9, отд. VI, с. 2; Белин­
ский В. Г. Поли. собр. соч., т. 5, с. 453.
49 Отечественные записки, 1840, т. X, № 6, отд. V, с. 51; Белин­
ский В. Г. Поли. собр. соч., т. 4, с. 266.
50 Отечественные записки, 1840, т. X, № 6, отд. V, с. 50—51; Белин­
ский В. Г. Поли. собр. соч., т. 4, с. 265—266.
51 Шевырев С. «Герой нашего времени».— Москвитянин, 1841, ч. I,
№ 2, с. 532, 530, 527.
61

ничем не Повторяя западноевропейские страны, а следо­
вательно, и то, что культ разума и «гордой философии,
которая духом человеческим думает постигнуть все тайны
мира», а тем самым и культ личной свободы,— явления,
чуждые в России, занесенные в нее извне «недуги душев­
ные»; «недуг душевный», по Шевыреву, у Печорина со­
четается с «недугом телесным» — «низостью пресыщенно­
го тела». Главную же беду Печорина критик находит в
отсутствии «чувства веры»: причину всех пороков Печо­
рина Шевырев видит в «тонкой заразе западного образо­
вания», которая проникла в русское образованное обще­
ство. Он противопоставляет «герою времени» Максима
Максимыча, утверждая, что «коренной русский добряк» в
романе, чей характер взят «из коренного русского быта»,
прежде всего «высок своим христианским смирением» 52.
Противопоставив характерному для Печорина беспокой­
ству духа, силе разума и свободе воли «христианское»
смирение Максима Максимыча, Шевырев примкнул к
лагерю охранительной критики, изрыгавшей хулу в ад­
рес лермонтовского бунтаря.
Однако «Герой нашего времени» ставил в тупик и
некоторых
доброжелателей
Лермонтова.
Например,
Ю. Самарин воспринял его как роман, исполненный
«эгоистической рефлексии». После создания этого романа,
по Самарину, Лермонтов оказался в «нравственном долгу
перед современниками», но был уже на пути к уплате
«великого долга», а сам роман «указывал на переходную
эпоху в его творчестве» 53.
Литературная известность, пришедшая к Лермонтову
неожиданно, переросла в прижизненную славу признанно­
го русского национального поэта и прозаика.
Драматизм жизненной судьбы гонимого властями
опального поэта придавал ему ореол подвижничества.
Широкий читательский интерес, проявленный к про­
изведениям Лермонтова при жизни поэта, еще более воз­
рос после его гибели. Ранняя смерть поэта в июле 1841 г.
вызвала новую волну острого интереса к его наследию.
Почитатели таланта поэта сразу же после его гибели на­
чали важную работу — поиски и публикацию его еще не
изданных произведений (опубликовали ряд лирических
стихотворений, драму «Маскарад» и др.). Читатель, ли­
52 Там же, с. 536, 533, 520, 533, 532, 523, 523, 524, 523, 524.
53 Новое слово, 1894, № 2, с. 46—47.
62

тературные критики, скорбя о новой невосполнимой на­
циональной утрате, понесенной русской литературой, спе­
шили снова высказать свои суждения о нем и о его про­
изведениях: уточнялось сказанное прежде, оценивалось
вновь опубликованное. Литературные критики, размыш­
ляя над своеобразием дарования поэта, анализируя
содержание и поэтические достоинства его творений,
стремились определить место Лермонтова в истории
русской литературы. Тем самым сразу же после гибели
Лермонтова его наследие наряду с личностью поэта стало
предметом научного изучения. Серьезную лепту в научное
осмысление Лермонтова внесла литературная критика.
Еще при жизни Лермонтова, восхищаясь его «могучим
талантом», Белинский воспринял его как достойного пре­
емника Пушкина, цодхватившего знамя русского нацио­
нального искусства из рук загубленного гения. В письме
к В. П. Боткину от 9 февраля 1840 г. он писал: «...черт
знает — страшно сказать, а мне кажется, что в этом юно­
ше готовится третий русский поэт и что Пушкин умер
не без наследника» 54.
Уже после смерти поэта, обобщая и корректируя свои
прежние суждения о Лермонтове, Белинский воздал долж­
ное своеобразию и разносторонности его дарования: «Са­
мые первые произведения Лермонтова были ознаменованы
печатью какой-то особенности: они не походили ни на
что, являвшееся до Пушкина и послё Пушкина... Тут
было все — и самобытная живая мысль, одушевлявшая
обаятельно прекрасную форму... Тут была и какая-то
мощь, горделиво владевшая собою и свободно подчиняв­
шая идее своенравные порывы свои, тут была и эта ори­
гинальность, которая в простоте и естественности откры­
вает собою новые, дотоле невиданные миры и которая
есть достояние одних гениев; тут было много чего-то
столь индивидуального, столь тесно соединенного с лич­
ностью творца,— много такого, что мы не можем иначе
охарактеризовать, как назвавши „лермонтовским элемен­
том“» 55.
В трактовке Белинского Лермонтов в русской культу­
ре — огромнейшее явление общенационального значения,

34 Белинский В. Г. Письма, т. II, с. 31.
55 Отечественные записки, 1841, т. XVIII, № 9, отд. VI, с. 2; Белин­
ский В. Г. Поли. собр. соч., т. 5, с. 451—452.
63

«поэт русский, народный», «поэт, в котором выразился
исторический момент русского общества» 56.
Белинский стремился показать, чем Лермонтов отли­
чен от Пушкина. По его мнению, «пафос Пушкина за­
ключается в сфере самого искусства как искусства; пафос
поэзии Лермонтва заключается в нравственных вопросах
о судьбе и правах человеческой личности» 57.
Воспринимая Лермонтова как «современного поэта» 58,
Белинский рассматривал его произведения как участие
поэта в идеологической борьбе России своего времени —
конца четвертого десятилетия ХГХ в., сложного и смутно­
го периода русской истории. Причем критик не только
видел в поэте участника этой борьбы, резко обострившей­
ся к концу четвертого десятилетия, но и угадывал в нем
своего соратника — человека, близкого ему по духу и
убеждениям. Отсюда, видимо, и неоднократные возвраще­
ния Белинского к произведениям Лермонтова, и его на­
стойчивость в попытках постигнуть пафос его задушевных
созданий.
Белинский чрезвычайно высоко ставил его произве­
дения, затрагивающие историческую тематику и тему
своей современности и изображающие в лирических сти­
хотворениях и в прозе внутренний мир «героя своего вре­
мени».
Белинский, постоянно заостряя внимание на кон­
кретно-историческом характере произведений поэта и их
актуальности для своей эпохи, в то же время подчерки­
вал, что его произведения имеют и общечеловеческое зна­
чение. «В таланте великом избыток внутреннего, субъек­
тивного элемента есть признак гуманности... Великий
поэт, говоря о себе самом, о своем Я, говорит об об­
щем — о человечестве, ибо в его натуре лежит все, чем
живет человечество. И потому в его грусти всякий узнает
свою... видит в нем не только поэта, но и человека, брата
своего по человечеству»59. Тем самым критик призывал
читателя задуматься над теми проблемами нравственно­
этического ряда, которые поднимал Лермонтов не только
56 Отечественные записки, 1841, т. XIV, № 2,
ский В. Г. Поли. собр. соч., т. 4, с. 521.
57 Отечественные записки, 1843, т. XXVII, №
линский В. Г. Поли. собр. соч., т. 7, с. 36.
58 Отечественные записки, 1841, т. XIV, № 2,
ский В. Г. Поли. собр. соч., т. 4, с. 503.
59 Отечественные записки, 1841, т. XIV, № 2,
ский В. Г. Поли. собр. соч., т. 4, с. 521.

64

отд. V, с. 65; Белин­

4, отд. VI, с. 75; Бе­
отд. V, с. 53; Белин­
отд. V, с. 64; Белин­

в прозе, но и в лирике. Сам Белинский восхищался
«Казачьей колыбельной», в которой видел художествен­
ную апофеозу матери, стихотворением «Ребенку», обна­
руживающим ту нравственную высоту, на которую под­
нялся его автор. Белинский не счел нужным останавли­
ваться на тех отступлениях от норм нравственности,
которые позволял себе Печорин: он верил, что, выйдя из
периода сомнений и поисков, лермонтовский герой примет
выношенные веками нормы народной этики. О безнрав­
ственности Печорина много было сказано другими («гад­
кий Печорин» — Николай I, «пигмей зла» — С. Шевы­
рев и т. д.). Хотя, как уже говорилось, тенденциозный,
предвзятый подход помешал Шевыреву остаться справед­
ливым к Печорину и его автору, в его большой статье о
романе Лермонтова, вопреки намерению критика, рядом
с отрицанием лермонтовского героя определился апофеоз
самого Лермонтова. Шевырев назвал Фауста Гёте и Ман­
фреда и Дон-Жуана Байрона тремя великими идеалами
времени — «тремя великими недужными века» 60. Соот­
неся Печорина с этими общеевропейскими идеалами лите­
ратуры (хотя он и порицал за это Лермонтова), он в то
же время признал Лермонтова писателем общеевропей­
ского масштаба. Так тема всемирного значения Лермонто­
ва прозвучала в статье придирчивого рецензента его
романа. Но гораздо весомее эта тема была поставлена в
критике Белинского. Он писал: «Некоторые критики на­
ходят очень смешным, что Лермонтова называют русским
Байроном; это действительно смешно... Но находить срод­
ство в духе Лермонтова с духом Байрона... и при условии
полного развития Лермонтова провидеть в нем... соответ­
ственное Байрону явление это... нисколько не смешно, тем
более, что близко к истине» 61.
По мнению Белинского, Лермонтов — самобытное
явление русской национальной литературы; поэт, выра­
зивший свое время и в изображении внутреннего мира
души ушедший дальше Пушкина, по праву в истории
мировой литературы занимает место рядом с великими
европейскими писателями века. «Не назовем мы его ни
Байроном, ни Гёте, ни Пушкиным; но не думаем сделать
ему гиперболической похвалы, сказав, что такие стихо­
60 Шевырев С. «Герой нашего времени».— Москвитянин, 1841, ч. I,
№ 2, с. 534.
61 Отечественные записки, 1843, т. XXVII, № 4, отд. V, с. 76; Бе­
линский В. Г. Поли. собр. соч., т. 7, с. 37.

3

Заказ № 87

65

творения, как „Русалка“, „Три пальмы“ и „Дары Терека“
можно находить только у таких поэтов, как Байрон,
Гёте и Пушкин» 62.
Восторженный поклонник таланта Лермонтова, Белин­
ский, пробиваясь сквозь время в грядущее, когда в Рос­
сии будет ликвидирован разрыв между горсткой образо­
ванной интеллигенции и прозябающей в темноте много­
миллионной народной массой (о чем горячо мечтал и
Лермонтов), предсказывал: «...уже недалеко то время,
когда имя его в литературе сделается народным именем
и гармонические звуки его поэзии будут слышимы в по­
вседневном разговоре толпы, между толками ее о житей­
ских заботах» 63.
Время подтвердило справедливость и точность исто­
рико-культурных прогнозов Белинского. В ходе истори­
ческого развития России канули в лету недоброжелатели
поэта, забылись их имена и тем более лишились смысла
вздорные суждения, подобные тому, которые мы обнару­
жили в письме П. А. Плетнева к Д. И. Коптеву от
15 июля 1845 г.: «О Лермонтове... говорят более, нежели
он того стоит. Это был после Байрона и Пушкина фокус­
ник, который гримасами своими умел толпе напомнить
своих предшественников. Придет время, и о Лермонтове
забудут» 64. О Лермонтове не могли забыть, потому что
лермонтовское наследие еще при жизни поэта вошло не­
отъемлемой составной частью в национальную культуру.
«Лермонтовский элемент» оплодотворил русскую литера­
туру. Еще при жизни поэта определилась тенденция к
развитию, а порой и пародированию мотивов его произве­
дений. С. Бурачок в 1845 г. опубликовал свою повесть
«Герой нашего времени», продолжая в ней полемику с
Лермонтовым, начатую в критике. . В дальнейшем разви­
тие, перепевы и пародийное осмысление тематики и ге­
роев лермонтовских произведений — необходимый эле­
мент функционирования лермонтовского наследия.
Еще при жизни поэта его произведения привлекли
внимание композиторов; одним из первых интерпретато­
ров Лермонтова в русской музыке был А. Л. Гурилев,
62 Отечественные записки, 1841, т. XIV, № 2, отд. V, с. 64; Белин­
ский В. Г. Поли. собр. соч., т. 4, с. 535.
63 Отечественные записки, 1841, т. XIV, № 2, отд. V, с. 80; Белин­
ский В. Г. Поли. собр. соч., т. 4, с. 547.
04 Русский архив, 1877, кн. 3, № 2, с. 365.
66

написавший в 1840 г. музыку к «Молитве» («В минуту
жизни трудную...»).
Предпринимались попытки воспроизвести облик поэта
в литературных произведениях. Например, В. А. Соллогуб
в повести «Большой свет» в образе корнета Мишеля Леонина изобразил Лермонтова. В повести В. А. Соллогуба
великосветское общество подано в критическом освещении;
наряду с этим несколько в пародийно-сниженном виде
дан и образ поэта: Лермонтов в его произведении — кор­
нет, мечтающий о «большом свете», о приглашении в
Аничков дворец, некоторые мотивы его лирических произ­
ведений пародируются. Но в то же время Соллогуб не
ставил перёд собой задачи дискредитации Лермонтова:
исказив его облик своей субъективной интерпретацией,
писатель понимал истинное значение его литературного
творчества и высоко ценил его художественное дарование.
Образ Лермонтова в русской поэзии был воспроизведен
одним из первых Н. П. Огаревым. В 4-й строфе поэмы
«Юмор» есть строки, которые исследователи считают по­
священными Лермонтову 65.
Певцы замолкли, Пушкин стих,
Хромает тяжко вялый стих.
Нет, виноват — есть, есть поэт,
Хоть он и офицер армейский,
Что делать^ так наш создан свет,—
У нас, в стране Гиперборейской,
Чуть есть талант, уж с ранних лет
Иль под надзор он полицейский
Попал, иль вовсе сослан он.
О нем писал и Виссарьон 66.

Весть о гибели поэта заставила Огарева написать сти­
хотворение «На смерть Лермонтова» (мнения о том, когда
оно написано, расходятся: С. А. Рейсер полагает, что в
сентябре 1841 г., Н. М. Гайденков считает, что в 1842 г.).
В этом стихотворении Огарев дает свою оценку поэтиче­
ской деятельности преждевременно ушедшего поэта, вы­
несшего суровый приговор своему веку.
...века своего герой
Вокруг себя печальным взором
65 Дмитрук Е. Я. Огарев о Лермонтове.— Вопр. рус. лит. Львов:
Изд-во Львовского ун-та, 1969, вып. 3/12, с. 12.
06 Огарев Н. П. Стихотворения и поэмы. Л., 1956, с. 397.

67

3*

бмотрел он часто — й порой
Себя и век клеймил укором.
И желчный стих, дыша враждой,
Звучал нещадным приговором 67.

Как в стихотворении Лермонтова «Смерть поэта»
Пушкин ассоциируется с его героем Ленским, так в сти­
хотворении Огарева «На смерть Лермонтова» сам Лермон­
тов соотносится с созданным поэтом «века своего героем»
Печориным, но не отождествляется с ним.
Огарев — автор стихотворения «На смерть Лермонто­
ва» — охвачен глубокой скорбью и негодованием, как и
другой его современник — П. А. Вяземский, писавший
4.августа 1841 г. в письме к А. Я. Булгакову: «Мы все
под грустным впечатлением известия о смерти бедного
Лермонтова. Большая потеря для нашей словесности. Он
уже многое исполнил, а еще более обещал. В нашу поэ­
зию стреляют удачнее, нежели в Людвига Филиппа. Вто­
рой раз не дают промаха» 6А
На гибель Лермонтова откликнулся С. Шевырев своим
стихотворением «На смерть поэта». Он развертывает свою
концепцию гибели прекрасного в корыстный и бездушный
век. Высокую оценку личности и наследию Лермонтова —
преемника Пушкина — дает Д. Ознобишин в стихотворе­
нии «Две могилы» (1841).
2

Смерть проводила Лермонтова в бессмертие. Всю зна­
чительность его наследия для русской культуры показал
дальнейший ход времени. В XIX столетии процесс внедре­
ния его наследия в национальное сознание русского на­
рода протекал по нескольким руслам. Лермонтова высоко
ценили собратья по цеху искусств: поэты, писатели, ху­
дожники, композиторы, отдавшие должное его творениям
как эстетическому феномену. К Лермонтову и его насле­
дию на протяжении XIX столетия большой интерес прояв­
ляла литературная критика, обращавшаяся к нему попутно
в ходе обсуждения литературных явлений нового времени
и специально при возвращении к осмыслению явлений дня
минувшего, особенно в юбилейные годы (1891-й — 50-ле, 67 Там же, с. 119.
68 Вяземский П. А. Поли. собр. соч. СПб., 1879, т. 2, с. 358.

68

тие со дня смерти а 1914 — столетие со дня рождения
поэта).
Во второй половине XIX в. лермонтовское наследие
стало объектом серьезного научного изучения. С десяти­
летиями в процессе демократизации русской культуры все
более и более ширилась читательская аудитория Лермон­
това. В движении эпох лермонтовские произведения сохра­
нили силу своего эстетического воздействия на читателей
других поколений, не утратив при этом ни своего позна­
вательного значения, ни нравственно-образовательного
потенциала.
Долгим и непростым был путь Лермонтова к народу.
В ходе времен менялось представление о личности поэта
и характере его творчества в связи с общими закономер­
ностями исторического развития России.
В критике пятого и шестого десятилетий шло продол­
жение того спора о Лермонтове, который начался еще при
жизни поэта, когда определились диаметрально противо­
положные представления о личности поэта и характере
его творчества. В. Майков, А. Галахов, исходя из пред­
ставления о Лермонтове как подражателе Байрона, заим­
ствовавшем многое из богатого источника его творений,
акцентировали в его наследии начала отрицания, безве­
рия, разочарования — все то, что они считали навеянным
извне — западным, органически чуждым исконным устоям
русской жизни. Но А. Галахов признавал и то, что к за­
имствованному Лермонтов «приложил» и «свое собствен­
ное» 69. Революционные демократы Добролюбов, Черны­
шевский вслед за Белинским рассматривали Лермонтова
как великого поэта России, наряду с Пушкиным и Гого­
лем являющегося национальной гордостью русских, чья
культура достигла общечеловеческого значения. «Лермон­
тов и Гоголь... которых произведения мне кажутся самыми
высшими, что произвели последние годы в европейской
литературе, доказывают... что пришло России время дей­
ствовать на умственном поприще, как действовали раньше
ее Франция, Германия, Англия, Италия»70,— писал
Чернышевский в 1848 г. Революционные демократы, ув­
лекаясь лермонтовской поэзией, высоко ценили и любили
ее. Чернышевский с юных лет знал «чуть ли не все ли­
рические пьесы Лермонтова» 71.
69 Русский вестник, 1958, № 14, с. 273.
70 Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч. М., 1939, т. 1, с. 127.
71 Там же, с. 634.

69

Добролюбов в 1852 г. записал в «Реестре читанных
книг»: «Поэзия Лермонтова особенно по душе мне. Мне
не только нравятся его стихотворения, но я сочувствую
ему, я разделяю его убеждения» 72.
А. И. Герцен в работе «О развитии революционных
идей в России», опубликованной в 1851 г. за границей и
напечатанной в 1861 г. в Москве нелегально литографи­
ческим способом, установил связь творчества Лермонтова
с революционным движением в России. Герцен рассматри­
вал Лермонтова как поэта последекабристской поры,
времени жестокой политической реакции, обреченного на
«сомнения, отрицания, мысли, полные ярости» 73.
По мнению Герцена, Лермонтов и Кольцов — «два
поэта... которые выражают новую эпоху русской поэзии,
два голоса, доносившихся с противоположных сторон» 74:
«России образованной» и «России народной»75. В пред­
ставлении Герцена Лермонтов так свыкся с отчаянием,
что не только не искал выхода, но и не видел возмож­
ности борьбы или соглашения76. Историзм мышления
Герцена, следование принципам конкретно-исторического
анализа явлений прошлого заставили его принять участие
в полемике о «лишних людях», продолжавшейся на про­
тяжении второй половины 50-х и в 60-е годы. Еще Бе­
линский, рассматривавший Печорина как Онегина нового
времени, соотнес его с Бельтовым (1847). Позднее в ряды
«лишних людей» был введен Тамарин — герой романа
М. Авдеева — и «лишние люди» Тургенева. В 1859 г. Доб­
ролюбов, настаивавший на общественной бесполезности
Печорина, соотнес его с Обломовым Гончарова. Тенден­
циозный, субъективный подход представителей револю­
ционно-демократической критики к Печорину проистекал
из осознания исторической необходимости осудить совре­
менных им «лишних людей», устранившихся в разгар
обострения борьбы за отмену крепостничества от участия
в ней.
Герцен, выступивший в 1859—1860 гг. с протестом про­
тив субъективистской интерпретации сущности лермон­
товского героя, настаивал на конкретно-историческом под­
72
73
74
75
76

Литературный Ленинград, 1936, № 6, с. 1.
Герцен А. И. Поли. собр. соч. М., 1956, т. 7, с. 225.
Там же, с. 224.
Там же, с. 214.
Там же, с. 224.
70

ходе к «лишним людям», акцентируя внимание на их
прогрессивном значении для своих эпох.
Своевременность реакции Герцена на субъективизм в
подходе к произведениям русской классики 'показало вре­
мя. В 70-е годы Д. Писарев, Н. Шелгунов, В. Зайцев со
всей силой заряда отрицания, характерного для нигилис­
тов, набросившись на эстетическую критику и принципы
ее подхода к литературному произведению, довели антиис­
торизм в оценке наследия пушкинской эпохи до предела.
Субъективистский взгляд на Печорина, сложившийся
в революционно-демократической среде, мог возникнуть
лишь в эпоху, когда Лермонтов-поэт отделялся от Лер­
монтова-прозаика, а облик Печорина не соотносился с об­
ликом его автора. Характерно, что не только революцион­
ные демократы, но и нигилисты, осуждавшие Печорина,
очень ценили Лермонтова-поэта и были высокого мнения
о мастерстве Лермонтова-прозаика.
В 70—80-е годы в среде «почвенников» (А. Григорьев,
Ф. Достоевский) определилось новое воззрение на Лер­
монтова и его демонического героя Печорина. Внимание^
Достоевского к Лермонтдву и созданным им героям (преж­
де всего к Демону, Печорину) было пристальным и по­
стоянным, проходящим почти через весь творческий путь
писателя в связи с его мучительными идейно-художест­
венными исканиями. Лермонтов помогал Достоевскому в
его трудных раздумьях о судьбах русского народа и рус­
ского интеллигента, о байроническом типе и русском на­
циональном характере, о богоборчестве и религиозных
основах нравственности и т. д. Творческий опыт Достоев­
ского, кропотливо исследовавшего внутренний строй души
литературного потомка Печорина («человека из под­
полья» — отчасти Раскольникова и Ставрогина), привел
его к убеждению, что в этих героях национальное начало
русского характера замутнено привнесенным извне инди­
видуалистическим эгоизмом.
А. Григорьев, сопоставив Печорина с С. Разиным, на­
шел в нем необузданные стихийные начала русского на­
ционального характера, искаженного налетом байронизма
(Лермонтов и его направление. Крайние грани развития
отрицательного взгляда. 1862).
По мнению Достоевского, «Лермонтов, конечно, был
байронист, но... и байронист-то особенный... вечно не ве­
рующий даже... в свой собственный байронизм. Если бы
он перестал возиться с больною личностью русского ин­
71

теллигентного человека, мучимого своим европеизмом, то,
наверно бы, кончил тем, что отыскал исход, как и Пуш­
кин, в преклонении перед народной правдой...» 77 (1877).
И далее, развивая свои представления о направлении
творческого развития Лермонтова, Достоевский предпола­
гал: «...остался бы Лермонтов жить, и мы бы имели ве­
ликого поэта... может быть истинного «печальника горя
народного». Но это имя досталось Некрасову» 78.
В последние десятилетия XIX в. бытуют противоречи­
вые, взаимоисключающие представления о характере лер­
монтовского творчества, о личности Лермонтова. Народ­
ническая критика стремилась акцентировать в произведе­
ниях Лермонтова мотивы, близкие идеологам народниче­
ства.
Основным мотивом поэзии Лермонтова Н. Михайлов­
ский считал героизм, а самого поэта называл «настоящим
героем безвременья» (1891) 79. В этот же период в поэ­
зии находят не только изображение «изысканно-тонких
чувств и мечтательных страданий русского интеллигента,
но и выражение основного тона русской народной поэ­
зии — грусти» 80 (В. О. Ключевский).
Как представлялось В. О. Ключевскому, «поэзия Лер­
монтова, освобождаясь от разочарования, навеянного
жизнью светского общества, на последней ступени своего
развития близко подошла к... национально-религиозному
настроению, и его грусть начала приобретать оттенок по­
этической резиньяции, становилась художественным вы­
ражением того стиха молитвы, который служит формулой
русского религиозного настроения — да будет воля твоя.
Никакой христианский народ своим бытом, своей истори­
ей не прочувствовал этого стиха так глубоко, как' русский,
и ни один русский поэт доселе не был так способен глу­
боко проникнуться этим народным чувством и дать ему
художественное выражение, как Лермонтов» 81.
По мнению К. Случевского, Лермонтов — «поэт сомне­
ния и разочарования. Он сомневается в боге, родине,
чести, любви, добре и прочем», «он—человек не русский,
а скорее всемирный и беспочвенный в этом отношении:
не имея единения с родной страной, он сделался жертвой
77 Достоевский Ф. М. Поли. собр. худ. произведений. М.; Л., 1929,
т. 12, с. 353.
78 Там же, с. 354.
79 Сол. Н. К. Михайловского. СПб., 1897, т. 5, с. 316.
80 Русская мысль, 1891, № 7, с. 84.
81 Там же.

72

тех литературно-философских веяний, которые имелись
налицо в его время по всей Европе» 82 (1897).
На рубеже XX столетия много внимания уделила
Лермонтову символистская критика. Символисты постави­
ли перед собой цель пересмотреть сложившееся представ­
ление о мироощущении поэта, его творческом наследии,
а вместе с тем и о его месте в истории русской литера­
туры.
Так, В. Розанов («Вечно печальная дуэль», 1898) ут­
верждал «особенное, умственно-огромное»83 значение
Лермонтова, противопоставлял его Пушкину и, соотнося
с Гоголем, отдавал Лермонтову предпочтение перед тем
и другим. Критик связывал с Лермонтовым Достоевского
и Толстого. Он выдвигал на первый план поэзию Лермон­
това. По его мнению, «печать случайного и минутного» 84
исключена из поэзии Лермонтова, он воссоздал «вечные
типы отношений», «универсальные образы» 85. Он пред­
полагал, что, если бы Лермонтов не погиб столь рано,
наше литературное развитие пошло бы по другому руслу:
«В Лермонтове срезана была самая кронка нашей лите­
ратуры, общее духовной жизни» 86.
И. Анненский в отличие от В. Розанова высоко ставил
прозу Лермонтова, особенно «Тамань». «Сколько надо
было иметь ума,— писал он,— и сколько настоящей
силы, чтобы так глубоко, как Лермонтов, чувствуя чары
лунно-синих волн и черной паутины снастей на светлой
полосе горизонта, оставить их жить, светиться, играть,
как они хотят и могут, не заслоняя их собою, не оскор­
бляя их красоты ни эмфазом слов, ни словами жалости —
оставить им все целомудренное обаяние их безучастия,
их особой и свободной жизни, до которой мне, в сущно­
сти, нет решительно никакого дела» 87.
В понимании Анненского достоинство и независимость
человека были не только «этической, но и эстетической
потребностью»88 Лермонтова, «неотделимыми от него
символами его духовного бытия» 89. Для поэта существо­
вала только «одна эстетическая связь с жизнью —чисто
82
83
84
85
86
87
88
89

Красный архив, 1939, № 5 (96), с. 191.
Розанов В. В. Литературные очерки. СПб., 1902, с. 158.
Там же, с. 166.
Там же.
Там же, с. 158.
Анненский Ин. Книги отражений. М., 1979, с. 138.
Там же, с. 136.
Там же.
73

интеллектуальная»90. «Лермонтов понимал, что если он
хочет сохранить свое творческое я, то не надо идти в ка­
балу к жизни всем своим чувствилищем» 91, поэтому Лер­
монтов и любил жизнь только как «неподвижное созер­
цание» 92.
К. Бальмонт утверждал, что в поэзии Лермонтова, как
и Пушкина, нет «таинственности». «Они романтики по
темам и реалисты по исполнению. Они представители ху­
дожественного натурализма, который ищет содержания
вне себя и воспроизводит природу так, как ее видит,—
конкретно» 93. Их поэзия, по Бальмонту, в корне отлична
от поэзии Тютчева и Фета, «берущей сюжетами просто-на­
просто разные состояния человеческой души» 94.
Заслугой Лермонтова критик считает то, что «Лермон­
тов полнее, чем Пушкин, выразил одну черту человече­
ской богато одаренной души, ее способность жаждать без
конца бурь и борьбы, хотя бы даже бесцельной» 95. И по­
скольку эта черта составляет принадлежность юношеско­
го темперамента, . «Лермонтова так любят все, кто
молод» 96.
В. Соловьев видел в Лермонтове родоначальника ниц­
шеанства.
Рассматривая его как гения, т. е. человека от рожде­
ния близкого к сверхчеловеку, Соловьев наделил его спо­
собностью «схватывать запредельную сторону жизни и
жизненных отношений» 97. По мнению Соловьева, Лер­
монтов не был занят ни мировыми историческими судьба­
ми своего отечества, ни судьбою своих ближних, а един­
ственно только своею собственной судьбой98. Как каза­
лось В. Соловьеву, внутренний мир Лермонтова был
наполнен кричащими противоречиями: религиозное чувст­
во боролось в нем с демонизмом.
Д. Мережковскому, углубившемуся в метафизические
проблемы, Лермонтов в отличие от Пушкина («дневное
Там же, с. 139.
Там же.
Там же, с. '134.
Бальмонт К. Д. Горные вершины. М.: Гриф, 1904, кн. 1, с. 63.
Там же, с. 64.
Там же, с. 72.
Там же.
Собр. соч. Владимира Сергеевича Соловьева. СПб., 1903, т. VIII,.
с. 394.
98 Там же, с. 395.

90
01
92
93
94
95
96
97

74

светило») представлялся «ночным светилом русской поэ­
зии» ". В нем Мережковский видел «не совсем челове­
ка» 100 и ставил в заслугу поэту то, что он первым в
русской литературе поднял религиозный вопрос о зле 101.
По его мнению, «скрытою борьбою с Лермонтовым была...
вся русская литература» 102.
Важным этапом на пути научного осмысления жизнен­
ного и творческого пути и облика поэта была биография
Лермонтова, написанная П. А. Висковатовым и помещен­
ная в последнем, шестом томе вышедшего в 1889—1891 гг.
собрания сочинений Лермонтова. Это была первая обстоя­
тельная биография поэта, основанная на тех фактических
данных, которыми располагала наука о Лермонтове к
концу XIX в. Жизненный путь поэта был освещен очень
подробно, много внимания уделялось окружению поэта —
Лермонтов был вписан в контекст своей эпохи, прослежи­
вался процесс его развития и те факторы общественно-ис­
торического бытия и общая атмосфера русской культур­
ной жизни 30-х годов прошлого века, которые способство­
вали формированию поэта. Используя мемуары, опираясь
на опыт предшествующего осмысления наследия Лермон­
това в критике и науке (на статьи А. Галахова, Ф. Боденштедта, Ап. Григорьева, А. Н. Пыпина, В. Д. Спасовича и др.), автор касается проблем лермонтовского миро­
ощущения и намечает эволюцию Лермонтова-художника.
В книге Висковатова Лермонтов представлен как поэт,
на становление которого оказало благотворное воздействие
творчество Байрона, Шиллера, Гёте, Гейне, а также Ба­
тюшкова, Жуковского и Пушкина. Ученый отмечает, что,
высвободившись от «космополитических подражаний»,
Лермонтов вырос в чисто русского и общечеловеческого
поэта. Высшее проявление лермонтовской народности
Висковатов видит в «Песне про царя Ивана Васильеви­
ча» — в произведении, которое позволило Ф. Боденштедту
отнести Лермонтова к «семье Гомеров».
Ученый останавливается на проблеме «Лермонтов и
славянофилы», на его интересе к русскому быту, роднёй
старине, к вопросам о правах человечества, о правах на­
родности и самостоятельном ее развитии и т. д. Одиноче­
99 Мережковский Д.
1911, с. 5.
100 Там же, с. 31.
101 Там же.
102 Там же, с. 58.

Лермонтов — поэт сверхчеловечества. СПб.,

75

ство Лермонтова он рассматривает как результат субъек­
тивной силы и индивидуального развития поэта. В то же
время ученый утверждает: «Лермонтов — юноша, перед
смертью на 27 году жизни только еще начинавший вы­
казывать задатки будущего зрелого миросозерцания.
Мысли его еще не принимали участия в ходе дел и ми­
ровых вопросов» 103.
Биография Лермонтова, написанная Висковатовым,
явилась серьезным достижением культурно-исторической
школы.
Монография «М. Ю. Лермонтов» Д. Овсянико-Кули­
ковского (психологическая школа) и сборник «Венок Лер­
монтову», значительную часть которого составили работы
ученых, придерживавшихся методологии, близкой к ком­
паративизму, вышедшие в 1914 г., к столетию со дня рож­
дения Лермонтова, рассматриваются как вершина доре­
волюционной науки о Лермонтове. В этих трудах получило
выражение многообразие тех субъективистских представ­
лений о Лермонтове, которые сложились на рубеже
XIX—XX вв. Д. Овсянико-Куликовский видит в Лермон­
тове «эгоцентрическую натуру» 104, склонную противо­
поставлять себя «обществу, отечеству, человечеству».
Ученый считает, что поэт до конца жизни «не сумел при­
способиться к среде и духу времени... его поэтический
гений не созрел» 105. Ученый подозревает, что до конца
дней своих поэт «играл жизнью», «растрачивая зря
силы» 106.
Один из авторов сборника «Венок Лермонтову»,
П. Н. Сакулин, в статье «Земля и небо в поэзии Лермон­
това» рассматривает Лермонтова как поэта, стремившего­
ся «постигнуть религиозный смысл жизни» 107. Молодой
Лермонтов ему представляется «звездопоклонником»,
в зрелом Лермонтове он видит жажду жизни и деятельно­
сти и называет его «солнцепоклонником» 108.
Резюмируя свои умозаключения, ученый определяет
Лермонтова «поэтом молодой России, той части николаев­
ской России, которая полна смелых порывов» *09.
103
104
105
108
107
108
109

Сочинения М. Ю. Лермонтова. М., 1891, т. 6, с. 219.
Овсянико-Куликовский Д. Н. М. Ю. Лермонтов. СПб., 1914, с.-5.
Там же, с. 8.
Там же, с. 9.
Венок Лермонтову. М.; Пг., 1914, с. 4.
Там же, с. 53.
Там же, с. 54.
76

В работе Н. Л. Бродского «Поэтическая исповедь рус­
ского интеллигента» внутренний мир Лермонтова постав­
лен в связь с дневниками Белинского, Станкевича, Герце­
на, Огарева, отмечены стремление поэта к «идеалу гар­
монично развитой личности» 110, симпатии к простому
народу и близость к славянофилам. «Дума» и «Герой на­
шего времени» рассматриваются им как «художественная
летопись нашего общества 30-х годов» 1И. В трактовке
Н. Л. Бродского Лермонтов представлен «самым ярким
певцом интеллигенции 30—40-х годов, ее могучим зовом
и верным эхом, вождем и сыном, шедшим впереди, но не
одиноко» 112.
В работе И. М. Соловьева «Поэзия одинокой души»
утверждается, что основа мироощущения поэта — песси­
мизм, а «пессимистическая моральная философия не мог­
ла сближать с людьми» 113.
С. В. Шувалов в статье «Религия Лермонтова» стре­
мился «уяснить подлинные основы психической жизни
Лермонтова» 114. Он находит у Лермонтова стихотворе­
ния, «исполненные теплого религиозного чувства» 115, ви­
дит в стихотворении «Ангел» художественное выражение
«веры в доземное существование человека» 116, а в «Де­
моне» — «гордый вызов или горькую иронию, адресован­
ную высшей силе» 117.
В работе Н. М. Мендельсона «Народные мотивы в
поэзии Лермонтова» обоснована ориентация Лермонтовапоэта на фольклор (мотивы, образы, краски) русского и
кавказских народов.
С. В. Шувалов вписывает творчество Лермонтова в
общий контекст развития русской и европейской литера­
туры его времени, показывая, что, «обязанный многими
элементами своей поэзии различным представителям ху­
дожественного слова — русского и европейского, Лермон­
тов... был и остался до конца оригинальным» 118.
М. Н. Розанов приходит к заключению, что Лермон­
тов— не только «байронист», но и «руссоист». В пред­
110
111
112
113
114
115
116
117
118

Там же, с. 91.
Там же, с. 94.
Там же, с. ПО.
Там же, с. 132.
Там же, с. 134.
Там же, с. 152.
Там же, с. 134.
Там же, с. 149.
Там же, с. 342.

77

ставлении ученого, у Лермонтова, как и у Байрона,
«к разочарованию в культуре и обществе прибавилось
еще разочарование в счастье и в возможности открыть
„жизни назначенье“ — на этой почве и возникла... поэ­
зия... мировой скорби»-119.
На протяжении всего XIX столетия наследие Лермон­
това остается действенным фактором литературного раз­
вития: интенсивно осваивается художественный опыт
Лермонтова-поэта и Лермонтова-прозаика. Многосторон­
ность Лермонтова, обращение его к насущным проблемам
своего времени, не потерявшим для России своей острой
актуальности на протяжении всего XIX в., обусловили
то настойчивое возвращение к творческому опыту Лер­
монтова, которое характерно для многих русских писате­
лей и поэтов.
При жизни Лермонтова по традициям пушкинской
эпохи сохранялся общий подход к наследию поэта как
к единому целому, объединенному личностью авто­
ра-творца.
Так воспринимали Лермонтова читатели-современники,
прежде всего В. Г. Белинский. Но уже в 40-е годы на
характере восприятия наследия Лермонтова отразилось
изменение художественных вкусов эпохи. В этот период
в литературе главенствующая роль перешла к прозе.
И уже Гоголь отдает предпочтение Лермонтову-прозаику
перед Лермонтовым-поэтом. По признанию Гоголя, «никто
еще не писал у нас такою правильною, прекрасною и
благоуханною прозою. Тут видно больше углубления в
действительность жизни — готовился будущий великий
живописец русского быта» 12°.
Высоко ценили мастерство
Лермонтова-прозаика
И. Тургенев и Н. Чернышевский, Л. Толстой. И не прос­
то ценили. Но и осваивали его творческие завоевания,
углубляя и развивая их. Так, Тургенев вслед за Лермон­
товым поставил перед собой цель создания нового, адек­
ватного времени варианта героя, неконтактного с окруже­
нием, выпадающего из своей среды и не могущего обре­
сти цели жизни: возник тургеневский тип «лишнего
человека». Наряду с Тургеневым над задачей создания
героя своего времени работали многие писатели XIX в.,

119 Там же, с. 383.
*20 Гоголь Н. В. Собр. соч. М., 1950, т. 6, с. 175.
78

используя опыт Лермонтова. В 50—70-е годы Печорин
становится объектом для пародий.
Молодой Толстой уже в автобиографической трилогии
и «Севастопольских рассказах», следуя по лермонтовскому
пути в поисках художественных средств для изображения
внутреннего мира личности, пришел к «диалектике души»
(Чернышевский, 1856). А поздний Толстой наряду с
И. Тургеневым, Д. Григоровичем, молодым А. Чеховым
восхищался слогом автора «Тамани». И маститый писа­
тель, и начинающий прозаик в своем стремлении к яс­
ности, прозрачности и емкости языка руководствовались
достигнутым в прозе Лермонтова.
Толстой, высоко ценя оригинальность художественной
формы лермонтовского романа, отдавал должное и Лер­
монтову-поэту, которого «наряду с Пушкиным и Тютче­
вым считал большим поэтом»121. Но особенно высоко
Толстой ценил глубину лермонтовской мысли, его напря­
женное искание истины122, он усматривал в произведе­
ниях поэта «самые высокие нравственные требования,
лежащие под скрывающим их напущенным байрониз­
мом» 123.
Но и притом, что XIX век был веком расцвета прозы
в русской литературе, поэзия, потесненная прозой, про­
должала развиваться и волновать человеческие сердца.
Следы воздействия Лермонтова обнаруживаются в произ­
ведениях многих поэтов XIX в. Каждый из них находил
в наследии Лермонтова то, что было наиболее созвучно
настрою его души, что помогало ему в решении проблем,
которые выдвигало новое время.
О действенной силе лермонтовской поэзии в 40-е годы
свидетельствует успех, который выпал на долю его «Думы».
В 40-е — начале 50-х годов мотивы лермонтовской «Думы»
проникают в поэзию молодого Н. Некрасова, М. Салты­
кова-Щедрина, А. Плещеева, И. Тургенева.
Последователи Лермонтова разрабатывают тему «сов­
ременного поколения» по-разному. При этом Салты­
ков-Щедрин, например, в стихотворении «Наш век» (1844),
размышляя над,судьбой поколения, обреченного на без­
деятельность, вводит еще тему поэзии, лишенной серьез­
ного содержания. А. Плещеев в «Думе» (1844) сосредото­
121 Из «Яснополянских записок» Д. П. Маковицкого. М., 1905, т. 2,
с. 162.
122 См.: Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. М., 1959, с. 68.
123 Л. Толстой об искусстве и литературе. М., 1958, т. 2, с. 520.

79

чивается преимущественно на характеристике нравствен­
ного облика своего поколения. В. Майков в статье «Об­
щественные науки в России» (1845) назвал «Думу» Лер­
монтова, «бессмертным стихотворением». По мнению
критика, оно произвело неизгладимое впечатление на
современников, так как мысль и негодование поэта, за­
клеймившего «черную сторону... века», отражали «общее
сознание» 124. Критик, предрекший лермонтовской «Думе»
бессмертие, оказался весьма дальновидным. Судя по чис­
лу обращений к темам и мотивам лермонтовской «Думы»
на протяжении всего XIX в. «Дума» — едва ли не самое
популярное из стихотворений Лермонтова в XIX в. Так,
мотивы лермонтовской «Думы» проникают в лирику,
поэму и прозу Тургенева. В «Дворянском гнезде» приво­
дится спор о «Думе», который перерастает в обсуждение
вопроса о путях дальнейшего исторического развития
России.
Отдельные мотивы лермонтовской «Думы» звучат в
поэзии И. С. Никитина (стихотворения «Бегут часы, не­
дели и года», 1849), «Жизнь» («Прекрасны молодые
годы», 1853).
Восходящая к Лермонтову тематика «больного поколе­
ния» и скептицизма личности развивается в стихотворе­
ниях С. Надсона: «Во мгле» (1878), «Завеса сброшена:
ни новых увлечений» (1882), «Наше поколенье юности
не знает» (1884).
И, наконец, молодой А. Блок к трем стихотворениям
(«Когда толпа вокруг кумирам рукоплещет», «Я человек
и мало богу равен» и «Накануне XX века») берет эпиграф
из лермонтовской «Думы».
В лермонтовской «Думе», если судить по строчкам
эпиграфа, Блока заинтересовал обобщенный образ «поко­
ления», уделом которого является внутренняя опустошен­
ность и творческое бесплодие. Проникнутое сетованием
на исторические обстоятельства, обрекшие его сверстников
на жизнь бездеятельную, стихотворение Лермонтова вы­
зывает отклик у Блока, раздумывающего над своей со­
временностью, порождающей «живых безумных мертвецов»
(«Накануне XX века»). Так историческая мысль Лермон­
това через десятилетия корреспондирует с исторической
мыслью Блока, с самого начала творческого пути осознав­
шего обусловленность внутреннего облика «детей века»
124 Майков В. Критические опыты. СПб., 1891, с. 549.
80

исторической эпохой, в которую им выпало родиться
и жить.
Знаменательно и то, что в ту эпоху, когда лермонтов­
ские произведения воспринимаются как наследие истории
русской литературы, созданное Лермонтовым остается
действенным фактором литературного развития нового
времени. Поэма «Демон», впервые опубликованная снача­
ла за границей, а затем в России в конце 60-х годов,—
одно из самых популярных лермонтовских произведений
во второй половине XIX в.
Могучий пафос отрицания, заложенный в лермонтов­
ской поэме, образ «духа отрицанья», «духа сомненья» и
вместе с тем «царя познания и свободы», богатство содер­
жания, широта проблематики и вместе с тем поэтический
строй романтической поэмы—все это,- видимо, вместе
взятое сообщило «Демону» ту притягательную силу, ко­
торая заставляла многих поэтов и писателей XIX—XX вв.
обращаться к нему, решая собственные творческие задачи.
Среди тех, кто оказался под властью «Демона» и смог
освободиться от него, лишь «отделавшись стихами» или
прозой, были столь непохожие великие художники слова,
как Ф. Достоевский, А. Блок, В. Маяковский, Б. Пастер­
нак и многие другие.
Во второй половине XIX в. поэма «Демон» стала пред­
метом сатирического переложения. К мотивам «Демона»
обратился В. Курочкин, перу Д. Минаева принадлежит
сатирическая поэма «Демон» (1880) — произведение ост­
рого социального звучания, разоблачающего устои бур­
жуазного уклада в Западной Европе и России.
В конце XIX — начале XX в. лермонтовский Демон
стал одним из популярнейших персонажей русской сати­
рической журналистики. Обилие сатирических переложе­
ний свидетельствовало об исключительной популярности
Лермонтова, активном бытовании его произведений в са­
мой широкой читательской среде.
Интерес, проявляемый к «Демону», выплескивается за
пределы литературы. В 1871 г. А. Г. Рубинштейном была
создана опера «Демон». Эта же тема преследовала
М. Врубеля как наваждение. Он исступленно работал,
создавая в поисках собственного решения лермонтовско­
го образа все новые и новые его варианты. Искусствове­
дами признано, что три полотна Врубеля: «Демон сидя­
щий» (1890), «Демон летящий» (1899) и «Демон повер­
81

женный» (1902) — могут быть признайы шедеврами ми­
рового искусства.
В предоктябрьское десятилетие XX в. в связи с под­
готовкой к большому юбилею — столетию со дня рожде­
ния поэта — начинается увлеченная работа над созданием
кинофильмов на лермонтовские сюжеты. В эти годы были
созданы экранизации 125: «Песнь про купца Калашнико­
ва» (1908); «Купец Калашников» (Бой купца Калашни­
кова) (1912); «Боярин Орша» (1909); «Вадим» (1910);
«Бэла» (1913); «Поруганная честь Акбулата» (1913);
«Аул Бастунжи» (1914); «Измаил Бей» (1914); «Та­
мань» (1914).
.В 1910 г. был выпущен «Маскарад» — экранизация
сцен из одноименной драмы Лермонтова. В 1914 г. по­
явилась вторая экранизация этой пьесы. В 1911 г. была
осуществлена киноиллюстрация к лермонтовской поэме
«Демон», фильм демонстрировался в сопровождении му­
зыки Рубинштейна.
В 1914 г. вышел звуковой граммофонный фильм «Де­
мон». В основе фильма — сцены из оперы А. Г. Рубин­
штейна.
В своем отборе лермонтовских произведений для эк­
ранизации кинематографисты руководствовались стремле­
нием найти отличающиеся острыми драматическими си­
туациями, динамикой сюжетного развития, яркими харак­
терами героев, экзотичностью обстановки и пейзажа.
Отсюда — прежде всего преобладание среди экранизаций
произведений кавказской тематики. Обращение деятелей
нового, родившегося в России вида искусства к Лермон­
тову способствовало дальнейшей популяризации его на­
следия среди масс.

3

XIX век передал XX веку свое восхищение наследием
Лермонтова как непреходящей эстетической ценностью.
А. Блок, А. Белый, В. Брюсов, М. Горький, В. Маяков­
ский, С. Есенин, Б. Пастернак, А. Ахматова, М. Цветае­
ва, К. Паустовский, О. Берггольц, С. Маршак, Н. Тихо­
нов и другие любили Лермонтова и ценили в нем то,

125 См.: Вишневский Вен. Художественные фильмы дореволюцион­
ной России. М., 1945.
82

что было наиболее созвучно в его творчестве их собствен­
ному настрою.
Одним из них Лермонтов помог в начале пути найти
себя, свою тропу в искусстве, для других оставался пу­
теводной звездой — неизменным другом и мудрым настав­
ником в течение многих лет.
Большой интерес Лермонтов вызывал у общественных
и государственных деятелей, ученых, деятелей культуры.
По воспоминаниям Н. К. Крупской, Лермонтов был в
числе любимых поэтов В. И. Ленина, наряду с Пушкиным
и Некрасовым» 126.
«Владимир Ильич также любил Лермонтова, но тоже
как-то „стихийно“. Привлекала наев молодости д<олжно)
быть смелость и сила чувства, которые так ярки у Лер­
монтова», 127 — писала Н. К. Крупская в письме к
М. Ф. Николевой в 1938 г.
Ценили наследие Лермонтова Г. В. Плеханов, А. В. Лу­
начарский, Е. В. Тарле, В. Ф. Асмус, Л. Д. Ландау.
О. Берггольц впоследствии вспоминала, что Лермон­
тов был ее «первой сознательной любовью в поэзии».
«Красота и человечность лермонтовских стихов, неосоз­
наваемые, а потому тем более властные, пленили меня
всей силой своею.
...Сумрачной тайной своей пленяли и изумляли меня
стихи «В полдневный жар в долине Дагестана...» ...то был
Лермонтов детства. Потом был Лермонтов недолгого от­
рочества и внезапной ранней юности, когда стихи его
властно и просто сливались с жаждой подвига во имя рево­
люции, питали бурное отрицание бога — Демон! — рожда­
ли первые мечты о будущей, обязательно необыкновенной
и страшной любви — вновь Демон! — а решение стать
настоящим, профессиональным революционером-поэтом
уверенно опиралось на образ лермонтовского поэта-свободолюбца-кинжала-колокола. Основное — колокола!
Не­
смотря на первое упоение безбожием, строки о «божьем
духе» ничуть не смущали — чудился не бог — а ветер,
буря, стихия.
...И эти стихи... тоже были про меня — но про меня
такую, какой я должна была стать, вступая в Российский
Ленинский Коммунистический Союз Молодежи...
120 Крупская Н. К. Воспоминания о Ленине.— В кн.: Воспомина­
ния о Владимире Ильиче Ленине. М., 1969, т. 1, с. 232.
127 Цитируются отрывки из письма по кн.: Старополье, 1960, № 2,
С. 75-76.
83

...Не разлюбив Лермонтова, я, мы, наше поколение
всем сердцем приняли Маяковского...
И были еще пронзающий Есенин и Блок, все велича­
вее открывался Пушкин, а потом рядом с ними зазвучали
в сердце нашем комсомольские поэты... и прежде всего
Михаил Светлов с его удивительной «Гренадой», уж
на самом деле все было про нас! не про меня, а про нас...
Лермонтов бессмертен и вечен, и наша русская поэзия
вечна и бессмертна. Но Лермонтов и вся наша поэзия —
давно уже неотъемлемая часть моей души» 128.
В стране, решившей проблему приобщения масс к
грамоте, знал и любил Лермонтова массовый читатель.
Отошла в прошлое эпоха «переоценки ценностей», ког­
да решалась проблема, достойно ли чтить память Лер­
монтова «среди пробудившихся к жизни рабоче-крестьян­
ских масс» 129. Время решило эту проблему положитель­
но. Лермонтов вошел в быт народа, его произведения
изучали в школе, ими увлекались в молодости, и с ними
уже не расставались на протяжении всего жизненного
шути.
Увлечение произведениями Лермонтова сочеталось у
читателей с интересом к личности поэта, к его жизненной
судьбе и нравственному облику писателя, мыслителя,
борца.
Современники Лермонтова и читатели его произведе­
ний второй половины XIX в. очень сдержанно приняли
часть его наследия — юношеские поэмы, раннюю драма­
тургию, восприняв их как материалы для биографии поэ­
та. Читатель XX в. принял все написанное Лермонтовым.
Ранняя драма, наряду с «Маскарадом», обрела жизнь на
сцене, ранние поэмы Лермонтова, наряду с «Мцыри»
и «Демоном», закрепили за ним славу певца Кавказа.
128 Берггольц О. Дневные звезды. Л., 1971, с. 164—170.
129 Лермонтову—Пятигорье. Пятигорск, 1923, с. 13. В сборнике от­
ражено своеобразие восприятия Лермонтова в первые годы пос­
ле революции. «Сейчас достойно чтить память этого великого
мастера стиля, бытописателя, писателя-психолога, каким он про­
явил себя в своих произведениях»,— утверждал Мих. Промысловский (с. 21). «Политические отголоски тяжелой атмосферы
государственной жизни России за вторую четверть XIX столе­
тия мы находим ясно выраженными в поэзии незабвенного
М. Ю. Лермонтова. Эту сгущенную атмосферу Лермонтов старал­
ся разряжать, и в этом его заслуга перед трудовым народом, и в
истории революционного движения в России для Лермонтова
должно найтись местечко»,—добавлял Вс. Апухтин (с. 26).
84

Среди юношеских стихотворений читатель нашел не­
мало строк, навсегда запавших ему в душу.
Знакомству широкого читателя с Лермонтовым спо­
собствовало искусство кино и театральная сцена. При­
чем экранизировались и ставились на сцене не только
лермонтовские произведения, но произведения о Лер­
монтове и такие сложные творения синтетического жан­
ра, как опера и балет, созданные на сюжеты произве­
дений Лермонтова.
На формирование читательского представления о Лер­
монтове огромное воздействие оказала наука о литературе.
Четвертое десятилетие XX в.— этап общего взлета
науки о Лермонтове. Отличительная черта этого перио­
да — многосторонность и широта подхода к лермонтовско­
му наследию. Принципы социологического анализа на­
следия классики в эти годы осознаются глубоко и выдер­
живаются последовательно. Это позволило плеяде ученых,
работавших над наследием Лермонтова, критически подой­
ти ко всему достигнутому предшествующей критикой и
наукой, осваивая и развивая лучшее, в том числе и опыт
марксистской критики (М. Горький, А. Луначарский),
завоевания формальной школы в изучении поэтики Лер­
монтова, фактические находки биографов Лермонтова,
сведенные воедино в двухтомной «Книге о Лермонтове»
П. Щеголева (1929), продвинуть вперед дело многосторон­
него научного осмысления творчества Лермонтова.
Важнейшими из трудов, подготовленными и вышедши­
ми в это десятилетие (или в первые годы последующего),
явились пятитомное собрание сочинений Лермонтова
(Academia), подготовленное Б. Эйхенбаумом и К. Халабаевым, исследования и публикации, составившие лер­
монтовские тома «Литературного наследства» (т. 43—44,
45—46), сборник Института мировой литературы, вышед­
ший в Гослитиздате в 1941 г., и первая научная биогра­
фия Лермонтова (до 1832 г.), написанная Н. Л. Брод­
ским.
В результате фактографических исследований, усилия­
ми комментаторов и авторов работ о творчестве поэта
Лермонтов был введен в реальный контекст социально-бы­
товой и политической жизни своего времени, представлен
как передовой поэт и мыслитель своей эпохи, откликнув­
шийся на все острые, злободневные проблемы времени:
революционное движение на Западе, гнет политической
реакции и язвы крепостничества в России, ужас сущест­
85

вования мыслящего современника в 30-е годы XIX в.,
когда подавлялось всякое свободное волеизъявление и
преследовалась анализирующая мысль. Были проясне­
ны отдельные важнейшие вехи жизненного пути поэта,
установлены его контакты с современниками. Доказано
было враждебное отношение правительственных кругов
к опальному поэту, который, по словам А. В. Луначар­
ского, «в 1830 году являлся ... последним и глубоко ис­
кренним эхом декабристских настроений» 13°.
Исследователями были заново прочитаны некоторые
произведения и изучена их поэтика. Впервые была до­
сконально исследована проблема «Лермонтов и фольклор».
Изучался стих Лермонтова. Со всей серьезностью была
поставлена проблема мировоззрения поэта, воздействия
на формирование его взглядов западноевропейской фило­
софии и философских исканий его современников. Иссле­
довались принципы художественного претворения полити­
ческих и философских идей эпохи в его творчестве.
. В результате всей проведенной работы обновляется
взгляд на Лермонтова. В Лермонтове зрелого периода
(после 1836 г.) теперь видят не только первостепенного
поэта и писателя, чье недюжинное художественное даро­
вание по праву обеспечило ему место в литературе подле
Пушкина. По словам Б. Эйхенбаума, «образ Лермонтова
последних лет приобретает очень крупные черты как об­
раз политического мыслителя и общественного деятеля,
занятого самыми злободневными международными и ис­
торическими проблемами» 131.
Так на пороге столетия со дня гибели поэта образ
Лермонтова приобрел особую значительность, а направ­
ленность его произведений в соотнесении с жизненной
судьбой поэта и его заинтересованностью во всех важней­
ших проблемах русской и европейской жизни своего вре­
мени (политических, философских, социально-психологи­
ческих и т. д.) дала основание увидеть в лермонтовском
творчестве сложное и внутренне противоречивое целое.
Достижения науки доносили до читателя оснащенные
вступительными статьями и реальным комментарием из­
дания Лермонтова. Родилось читательское лермонтоведение — популяризация поэзии и научного поиска в устных
рассказах и очерках И. Андроникова.
130 Луначарский А. В. Собр. соч. М., 1960, т. 1, с. 47.
131 Эйхенбаум В. М. Статьи о Лермонтове. М.; Л., 1961, с. 123.
§6

Даже киноэкран подчинился задаче донесения до ши­
рокого читателя завоеваний науки. Так, в 1940 г. был
выпущен научно-популярный кинофильм «Смерть поэта».
В фильме показаны последние годы жизни поэта, дуэль
и гибель Лермонтова в свете новых данных, найденных
исследователями.
Уже в 1941 г. ученые отметили, что лермонтовские
произведения «в числе наиболее читаемых» 132, и зада­
лись вопросом: чем обусловлена эта тяга к Лермонтову?
Ответ получился неоднозначный: «Огромной познаватель­
ной ценностью его произведений, во-первых, глубиной их
содержания и высоким совершенством формы, во-вторых,
его свободолюбием, гуманизмом и энергией, в-третьих,
Лермонтов в числе тех, кто помог русскому народу вы­
расти до осознания им исторических задач. Лермонтову
мы протягиваем руку, как нашему великому товарищу» 133.
О том, насколько велика познавательная ценность
произведений поэта для читателя, только приобщавшегося
к культуре, свидетельствует отзыв тракториста-колхозни­
ка Кокарева, в 1920 г. окончившего 4-классную сельскую
школу (Моск. обл.).
«Лермонтова „Герой нашего времени“ ...очень интерес­
но было читать, очень любопытно было узнать о кавказ­
ской жизни, о дворянском герое Печорине, о горской де­
вушке Бэле. Ведь все это совсем новое, неизвестное’ мне,
а написано так занимательно, что кажется, будто все сам
видел, везде сам побывал» 134.
Ученица VIII класса 57 московской школы Галя И.,
отвечая на вопрос: «За что я люблю Лермонтова?»,—
пишет, что произведения Лермонтова пленяют ее «пре­
красной формой», «мастерским описанием природы», гар­
монирующей с переживаниями героев и правдивым рас­
крытием переживания героев (требующим от читателя
«сопереживания»),
изображением
«сильных
натур».
Школьнице, читающей «Белеет парус одинокий», «И скуч­
но и грустно», «Тучки небесные», «слышится голос глубо­
ко страдающей человеческой души» 135. Отзыв школьницы
показывает, что ею осознается значение поэзии Лермон­
132 М. Ю. Лермонтов. Сборник статей/Под ред. Н. А. Глаголева. М.,
1941, с. 212.
133 Там же.
134 Новый мир, 1935, № 8, с. 263—264.
135 М. Ю. Лермонтов. Сборник статеи/Под ред. Н. А. Глаголева,
с. 220.

87

това для формированйя эстёТйЧёского вкуса й вбспйтайия
чувства молодого поколения, ценится ею и мастерство
Лермонтова-психолога, автора лирических стихотворений,
чарующих читателя всех времен.
Общенародная любовь к Лермонтову проявилась в
войну с белофиннами и в годы Великой Отечественной
войны 1941—1945 гг. Особенным успехом в ту пору поль­
зовалась батальная лирика — «Бородино», «Валерик»,
«Завещание». Строки из «Бородина» превращались в бое­
вые лозунги, цитаты из «Бородина» можно было встре­
тить на страницах газет, в окнах ТАСС (№ 230 в октяб­
ре 1941 г.), на плакатах, выпущенных к XXIV годов­
щине Красной Армии.
Празднование большого юбилея — столетия со дня
смерти поэта — было сорвано войной. Но люди даже в
самые трудные дни, вблизи линии фронта не могли не
воздать должного памяти поэта. Так, в блокированном
Ленинграде в августе 1942 г. на Невском, 52 (помещение
Общества камерной музыки), была открыта выставка
«Лермонтов в изобразительном искусстве». В перерывах
между артобстрелами на Невском продавались вышедшие
к юбилею издания «Демона» с рисунками Врубеля и но­
вое издание «Героя нашего времени» с автолитография­
ми Н. Тырсы.
В тяжелых испытаниях войны Лермонтов оставался
рядом с людьми. В Тамани среди груды изувеченных
людских тел в лагере военнопленных был обнаружен то­
мик Лермонтова. Лермонтов находил отклик в душах сол­
дат.
Михаил Дудин уже после войны вспоминал, с какой
необычайной силой воздействовало на душу советских
людей лермонтовское «Бородино», превращенное в поход­
ную песню:
«...солнечный майский день в блокадном Ленинграде
1942 года ... по Литейному шла рота... колонна вышла
на Невский. И тогда-то в городскую тишину ворвался
необычайно чистый голос.
Скажи-ка, дядя, ведь недаром
Москва, спаленная пожаром,
Французу отдана?

И рота, печатая шаг, подхватывала полной грудью, всем
многообразием голосов.
88

Ведь были ж схватки боевые?
Да, говорят, еще какие!
Недаром помнит вся Россия
Про день Бородина!

Из-под арок ворот выглядывали женщины, на улицу вы­
бегали тонконогие ребятишки, пристраивались к колонне
и неумело выравнивали шаги... Они, советские солдаты,
певшие «Бородино»... шли... к смертельному рубежу,
шли, чтобы сражаться за жизнь. ...А звонкий голос сол­
дата запевал:
И только небо засветилось,
Все шумно вдруг зашевелилось,
Сверкнул за строем строй.

И мне показалось, что Лермонтов поднялся с мокрой тра­
вы и повел роту храбрецов за Нарвские ворота. И мы,
позабыв свои дела, подпевая роте, идем, завороженные
удивительно собранным и удивительно певучим ритмом.
И мне стало особенно понятно тогда, как искусство
возбуждает в человеческой душе жажду подвига, жажду
великих свершений. И в этом бессмертие Лермонтова» 136.
Поэты и писатели, обратившиеся к теме Великой Оте­
чественной войны в годы испытаний или последующие за
ними, не могли не отразить в своих произведениях по­
пулярности Лермонтова, приобретшей к тому времени
общенародный масштаб (М. Алигер, Н. Тихонов, А. Фа­
деев), многие не могли не попасть и сами в русло не­
одолимого воздействия на них патриотической тематики
Лермонтова и веры поэта в несокрушимую мощь и ве­
личие русского национального характера (К. Симонов,
А. Твардовский).
А. Платонов в статье «К столетию со дня смерти Лер­
монтова» остановился на непреходящем и повсеместном
интересе к Лермонтову в нашей стране: «В избах и уезд­
ных домах, в столицах и лесных сторожках, в колхозах
и на фронте,— и прежде, и теперь, и в будущем — при
свете лучин и электричества,— везде люди в тишине свое­
го размышления, в сочувствии сердца читали и читают
Лермонтова и будут его читать, когда уже нас никого не
будет, ныне существующих» 137. По убеждению писателя,
«тот поэт, который сумел войти в народное сердце как
его преображающая сила, тот останется в нем навечно,
136 Нева, 1964, № 10, с. 4—5.
137 Платонов А. Величие простых сердец. М., 1976, с. 314.
89

потому что этот поэт сам стал драгоценной и неотъемле­
мой частью живого миросозерцания своего народа. Имен­
но он, поэт, добавил в это мировоззрение свое творчест­
во, и народ уже не захочет утратить то, что его обога­
тило. К таким поэтам, вошедшим в кровь и плоть народа,
принадлежит Лермонтов. Без него, как и без Пушкина,
Гоголя, Толстого, Щедрина, духовная сущность нашего
народа обеднела бы, народ потерял бы часть своего само­
сознания и достоинства» 138.
Десятилетия, прошедшие после окончания Великой
Отечественной войны, показали, как велика любовь на­
родная к русскому национальному поэту и насколько
неисчерпаемым оказалось его творческое наследие, в ко­
тором читатели в каждый новый отрезок истории нахо­
дят то, что наиболее созвучно думам, чувствам и жиз­
ненным установкам людей своей эпохи.- И в послевоен­
ные десятилетия, как и в годы Великой Отечественной
войны, Лермонтов воспринимается как наш великий со­
временник, а. его произведения — как наше национальное
достояние, как необходимое составное нашей духовной
культуры, способствующее развитию нашей литерату­
ры 139, помогающее нам в формировании внутреннего
мира личности и в познании мироздания.
Вадим Шефнер, остро ощущающий современность
звучания лермонтовских произведений, в наши дни за­
дался вопросом, почему «время не заглушило Лермонто­
ва?». Ответ его был определенным. «Это — стихи волевые
в полном и высоком смысле этого понятия. Даже за са­
мыми нежными, самыми грустными и самыми скепти­
ческими строками Лермонтова чувствуется их автор — че­
ловек сильный, отважный, готовый отстаивать то, что им
сказано. Поэтому даже самые печальные, самые тревож­
ные стихи этого поэта не подавляют, не расслабляют
душу читателя, а возвышают ее, дают ей новые силы,
открывают светлые горизонты.
Тема героизма, тема смелости и отваги— вечная тема
поэзии. Умрет она только тогда, когда умрет сама поэ­
зия, а следовательно, никогда не умрет. Но Лермонтов
первым из поэтов не просто внес в свои стихи тему му­
жества, но сумел каждую строку пронизать ощущением
138 Там же, с. 316.
139 См.: Голованова Т. П. Наследие Лермонтова в советской поэзии.
Л., 1978.
90

своей личной мужественности, истоки которой рождаются
в народных мучениях» 140.
Лермонтова ныне воспринимают как нашего современ­
ника, поскольку в нем видят интеллигента в лучшем смыс­
ле этого слова-понятия. Не интеллигента-одиночку, отор­
вавшегося от национальной почвы, а интеллигента, кров­
но связанного с родным народом, унаследовавшего все
его лучшие качества: незаурядную талантливость, бога­
тырскую мощь духа и широту души, готовность к борьбе
во имя защиты своей родины и своих убеждений, яркость
и свежесть чувств, бесконечную способность к совершен­
ствованию и т. п. В Лермонтове увидели интеллигентаинтеллектуала, получившего доступ к высшим завоевани­
ям мировой культуры века, т. е. Лермонтова ныне вос­
приняли как интеллигента из народа (в том варианте,
который соответствует идеалу нашего времени).
В 1964 г. в связи со 150-летием со дня рождения Лер­
монтова журнал «Вопросы литературы» опубликовал от­
веты писателей, критиков, актеров на вопросы анкеты,
преследующей цель выяснить значение Лермонтова для
нашей современности. Каждый из отвечавших на вопросы
этой анкеты говорил о своем восприятии Лермонтова. Из
этих ответов складывается общее, характерное для нашего
времени представление о лермонтовском наследии как о
неотъемлемой составной части духовного богатства всего
многонационального советского народа.
«Героический пафос его поэзии, его изумляющее му­
жество гражданина и мыслителя, страстные искания ис­
тины и человеческой свободы от политических и социаль­
ных, нравственных и эстетических пут и предрассудков,
его масштабное мышление, смело объемлющее века и на­
роды, только гению присущий дар чувствовать тревогу и
боль человечества как собственное сердцебиение — вот
главное, что, по-моему, сближает Лермонтова с нашим
временем. Эти черты его поэзии и человеческого характе­
ра очень близки и очень нужны искусству и людям сере­
дины XX века»141,— писал Нафи Джусойты. Олжас
Сулейменов обращал внимание на всечеловечность насле­
дия Лермонтова и на силу воздействия его произведений
на читателя. По его словам, «Лермонтов — один из пер­
вых европейских писателей, полюбивших Восток. ДелаНева, 1964, № 10, с. 6—7.
141 Вопр. лит., 1964, № 10, с. 53.
91

Круа читал Лишь то, что „Делало его великим“. Лермонтов
относится к тем поэтам, чьи стихи делают великим чита­
теля. В этом, по-моему, главное назначение истинной
литературы. Не унижать, а возвышать» 142.
По мнению Льва Кассиля, «Лермонтов принадлежит
к числу тех исполинов мировой художественной культуры,
с которыми не может разминуться на пути к постижению
истинно прекрасного. ни один человек, на каком языке
ни изъяснялся бы он в жизни... Встречаясь с молодежью,
я имел возможность не раз убеждаться, что в сокро­
вищнице русской поэзии наследие Лермонтова является
одним из наиболее притягательных и влиятельных для
молодых представителей бурно обогащающейся культуры
советских народов. Возможно, что известную роль играет
здесь и интернациональный диапазон всечеловеческих
характеров и страстей, привлекаемых Лермонтовым,— от
„Измаил-Бея“ до „Купца Калашникова“, от,, Хаджи-Абре­
ка“ до „Испанцев“... Я уже не говорю о влекущем к себе
доблестном и трагическом примере жизни и творчества
Лермонтова. Всегда будет волновать людей и та позиция
непримиримой чести и высокого свободолюбия, которой
был неизменно верен поэт» 143.
Рядом с Лермонтовым, ставшим нашим современником
(в сцлу высокого развития в нем всех лучших свойств,
присущих русскому национальному характеру и благодаря
все ширящемуся звучанию общечеловеческого потенциала
его произведений), в сознании читателей наших дней со­
существует Лермонтов в конкретности своей исторической
судьбы — поэт, писатель, мыслитель, политический про­
тестант, живший в состоянии трагического разлада со
своей современностью. Интерес широкого читателя к этому
Лермонтову очень велик. Он исходит из характерного для
наших дней нарастающего увлечения историей.
В последние десятилетия, благодаря усилиям биогра­
фов поэта, разыскавших не привлекавшиеся до сих пор
архивные материалы (И. Андроникова, А. Андреева-Кри­
вича, Э. Герштейн, П. Вырыпаева и др.), уточнилось
наше представление об отдельных периодах жизни поэта.
В 1953—1957 гг. вышло в свет шеститомное академи­
ческое собрание сочинений Лермонтова, пополненное

142 Там же, с. 71.
143 Вопр. лит., 1964, № 10, с. 58.
92

ЁНовь найденными текстами произведений поэта и новьіМй
фактическими данными о его жизни и творчестве.
С конца 50-х годов определилась новая волна интере­
са к Лермонтову академической науки. В поле зрения
ученых — все многообразие творческого гения: появились
новые значительные исследования произведений всех
жанров — лирики, поэмы, драмы, прозы. Ученым этого
периода, опиравшимся на завоевания критики XIX сто­
летия и почти вековой опыт литературоведения, удалось
достигнуть многого. Был описан лермонтовский вариант
романтической поэмы (А. Н. Соколов, в 70-е годы дал
уточнение Ю. Манн); по-новому прочитана поэма
«Мцыри», взятая в соотнесении ее конкретно-историческо­
го пласта и общечеловеческого звучания; успешные шаги
сделаны в изучении поэмы «Демон»' (Д. Максимов, Д. Ги­
реев, Э. Найдич, Б. Удодов и др.). Заново прочитан и_сопоставлен с европейской романтической драмой «Маска­
рад» (Е. Пульхритудова, Т. Ходукина, Ю. Манн и др.).
По-новому прочитана лирика поэта. Углубление в фи­
лософскую и нравственно-этическую проблематику дало
возможность поставить проблему положительного идеала
Лермонтова (Д. Максимов, А. Гуревич), заново решить
проблему изображения «простого человека» в лирике.
Интерес к поэтике лирического стихотворения позволил
увидеть в Лермонтове художника слова, нашедшего по­
этические средства для изображения в поэзии тока души
(В. Сквозников, А. Журавлева).
И самое главное — новое прочтение лирики позволило
увидеть в Лермонтове поэта, отрицавшего многое в «стра­
не рабов, стране господ» ради утверждения идеалов на­
родности (в особом лермонтовском понимании: Лермон­
тов, считавший, что «Россия вся в настоящем и буду­
щем» 144, верил, что лучшие задатки ее народа, видимые
в настоящем, дадут пышный цвет в будущем).
Успехи в изучении лирики подготовили возможность
нового подхода к прозе—к «Герою нашего времени».
И хотя силы ученых были отвлечены на решение пробле­
мы метода романа, тем не менее была выработана бо­
лее глубокая трактовка произведения (Е. Михайлова,
У. Фохт, И. Виноградов, Э. Герштейн и др.). За конкрет­
но-историческим планом произведения был открыт другой,
общечеловеческий план. Трагедия лермонтовского совре­
144 Лермонтов М. Ю. Поли. собр. соч., т. 6, с. 384.
93

менника, представителя «России цивилизованной», волею
исторических обстоятельств отчужденного от «России на­
родной» (на что обратили внимание читателя еще Белин­
ский и Шевырев, каждый по-своему, в свете своих воз­
зрений определившие доминанты характеров Печорина и
Максима Максимыча), получила исторически конкретное
истолкование. Образованный герой безвременья предстал
перед читателем во всем трагизме судьбы человека, кото­
рого приобщение к высшим достижениям европейской
культуры своего времени сделало чуждым и непонятным
родному народу, прозябавшему в темноте невежества.
Раскрытый изнутри духовный мир Печорина обнару­
жил всю глубину трагедии личности, выдумывающей себе
занятия в мире, который для него пуст. И сама личность,
изнемогающая в «действии пустом», показана в процес­
се изменения, ее лучшие свойства обращаются в пороки.
Углубленное конкретно-историческое прочтение рома­
на повлияло на характер его подачи юному читателю.
Если в начале 60-х годов автор книги «Лермонтов и со­
временность» безапелляционно заявил: «Бесконечно далек
Печорин комсомольцам первых пятилеток и покорите­
лям целины» 145, то Н. Долинина, ведя беседу с юными
читателями о смысле жизни и счастье, о нравственных
ценностях человека, убедительно комментирует страницы
лермонтовского романа, отнюдь не черня Печорина, но и
не оправдывая в его помыслах и действиях того, что не
достойно оправдания 146.
Научное познание Лермонтова продолжается. Немало
непроясненного остается еще в его биографии, время дик­
тует необходимость решения ряда актуальных проблем
его творчества: общественная позиция Лермонтова в
1839—1841 гг., конкретно-историческое прочтение его
стихов о поэте и поэзии, проблема земли и неба в его
творчестве и т. д. Сейчас завершена многолетняя работа
над созданием лермонтовской энциклопедии. Сам факт
создания этой первой персональной энциклопедии, исчер­
пывающе раскрывающей вопросы биографии и творчества
классика русской литературы (на Украине выпущена шев­
ченковская энциклопедия),— свидетельство всенародной
любви к Лермонтову.
145 Заславский И. Я. М. Ю. Лермонтов и современность. Киев, 1963,
с. 67—68.
148 См.: Долинина Н. Печорин и наше время. Л., 1975.
94

В. Н. КАСАТКИНА

ЭСТЕТИЧЕСКОЕ ОСВОЕНИЕ
ПОЭЗИИ Ф. И. ТЮТЧЕВА
-

1

Биографами Ф. И. Тютчева — И. С. Аксаковым,
Б. Я. Брюсовым, К. В. Пигаревым — собран и опублико­
ван большой фактический материал, раскрывающий свое­
образие читательского восприятия поэзии Тютчева в
ХІХ-ХХ вв.
Первые специальные исследования литературно-кри­
тических и читательских оценок произведений Тютчева
принадлежат Д. Д. Благому и И. Н. Розанову. Д. Д. Бла­
гой в работах «Тютчев, его критики и читатели» \ «Чи­
татель Тютчева — Лев Толстой» 2 подверг анализу глав­
ную линию оценок тютчевских произведений, в центре
внимания исследователя — статьи Н. А. Некрасова и
А. А. Фета, посвященные Тютчеву, отзывы Л. Н. Толсто­
го и литературно-критические мнения символистов.
И. Н. Розанов в статье «Запоздалая слава» обратил вни­
мание на противоречия в суждениях критиков и читате­
лей XIX в. о поэзии Тютчева: «Почему 50-е годы пре­
возносили те самые стихотворения, которые 10, 20, 25 лет
существовали, не обращая на себя внимания? Почему то
же самое повторилось в конце века? Или пятидесятники
и поэты конца века обладали лучшим поэтическим вку­
сом, чем современники Пушкина?» 3 Ответы на вопросы
И. Н. Розанов ищет в различиях поэтики каждой эпохи.
Задача выяснения своеобразия'общественного функциони­
рования поэзии Тютчева, основных закономерностей раз­
вития читательских мнений и их связей с русским лите­
ратурным процессом весьма значительна.
1 См.: Тютчевский сборник. Пг.: Былое, 1923, с. 63—105.
2 См.: Урания: Тютчевский альманах. Л.: Прибой, 1928, с. 224—256.
3 См.: Свиток: Сборник литературного общества «Никитинские
субботники». М.: «Никитинские субботники», 1926, кн. 4, с. 334;
Розанов И. Литературные репутации. М.: «Никитинские суббот­
ники», 1928, с. 60—61.

95

Приступая
к изучению
поэтического наследия
Ф. И. Тютчева в историко-функциональном освещении, не­
обходимо помнить о том, что нередко он сам определял
роль своих стихов. Он не предназначал их для печати.
В замысле поэта были заложены особенности первона­
чального эстетического освоения его творений. В еще
большей степени своеобразие судьбы его поэзии опреде­
лено было романтическим содержанием его философской
лирики, получившей различный резонанс в русском об­
ществе.
Если говорить о первичном назначении стихотворений
Тютчева, то можно выделить три значительных группы
произведений, различающихся по своей направленности.
«Я сам», «ты», «вы» — так условно можно определить его
читателей. Большинство его лирических шедевров пред­
ставляет собой как бы разговор с самим собой. А. А. Фет
обозначил этот адрес поэзии Тютчева лермонтовской
строчкой: «Я не с тобой, а с сердцем говорю». Поэт им­
провизировал почти в любой обстановке, писал стихи на
клочках бумаги, которые мог сразу же и терять. Сохра­
нилось свидетельство графа П. И. Капниста, наблюдав­
шего, как Тютчев создавал стихотворение «Как ни тяжел
последний час...». Во время заседания Совета Главного
управления по делам печати Тютчев «был весьма рас­
сеян и что-то рисовал или писал карандашом на листе
бумаги, лежавшем перед ним на столе. После заседания
он ушел в раздумии, оставив бумагу»4. Капнист взял
автограф и берег его. Тютчев мог терять или даже по
ошибке сжигать свои стихотворения, поскольку он утра­
чивал к ним интерес после того, как был завершен акт
поэтического самовыражения. С иронией относится поэт
к общественному бытованию своих стихов. Записывая их
в письмах близким людям, он не скрывал пренебрежения
к собственным творениям. Д. Ф. Тютчевой он написал,
посылая стихотворение «На возвратном пути»: «Вот, моя
милая дочь, несколько ничтожных вирш, которые послу­
жили мне развлечением от скуки снотворного путешест­
вия и которые я посылаю тебе вместо длинного пись­
ма...» 5. Э. Ф. Тютчевой он послал стихотворение «Не­
ман» с предложением: «Так как ты еще занимаешься

4 Капнист П. И. Сочинения. М., 1901, т. 1, с. СХХХІІІ.
5 Тютчев Ф. И. Стихотворения. Письма. М., 1957, с. 530.

96

русским языком, то вот теое нечто для испытания твоих
познаний...» 6.
Стихотворения, адресованные поэтам, оказались фор­
мой литературного общения.
Послание Фета «Ф. И. Тютчеву» («Мой обожаемый
поэт») привлекательно своим откровенным выражением
чувства; он, почти как женщине, изъясняется Тютчеву в
любви. В основе стихотворения — представление об из­
бранничестве поэта; избранники Аполлона говорят на осо­
бом языке: здесь и дружеское «ты», и ссылки на богов —
покровителей искусства, и разговор о волшебстве поэзии
и служении вечной красоте, и смиренное преклонение
Фета перед своим кумиром. Ответ Тютчева выдержан в
том же стиле разговора «избранников богов», но он
написан в задушевном, тютчевском тоне. Говоря о «сочув­
ственном поэте», Тютчев придает этому определению осо­
бое значение: «но нам сочувствие дается, как нам дается
благодать». В строфах о поэтическом даре Фета Тютчев
выразил свое понимание существа художественного
творчества — прозрение тайных глубин бытия, его ис­
токов.
Поэтический разговор Я. П. Полонского с Ф. И. Тют­
чевым — стихотворение «Ночной костер зимой у перелес­
ка» и ответ «Другу моему Я. П. Полонскому» («Нет бо­
ле искр живых на голос твой приветный») — это особый
разговор (язык метафор и символов, поэтических наме­
ков и недомолвок), понятный лишь «посвященным».
Лирика Ф. И. Тютчева — к самому себе и «другу
сердца» — в течение десятков лет хранилась в личных
архивах, семейных альбомах, ее назначение носило сугу­
бо избраннический, индивидуально-интимный характер.
Но ее воздействие было глубоким, о чем свидетельствует
как сам факт бережного и длительного хранения стихот­
ворений Тютчева, так и восхищенные отзывы тех лиц,
которым поэт посвятил или послал свои стихи.
Иную общественную роль выполняли стихотворения —
отклики на события социально-исторической жизни. Они
прочитывались на банкетах, раутах, собраниях, затем
печатались в газетах, а нередко распространялись в
списках. По воспоминаниям современников, прежде всего
И. С. Аксакова, общественный резонанс этих стихотворе­
ний был нередко сильным, но скоропреходящим. В них
6 Старина и новизна, 1914, кн. 18. с. 54.
4

Заказ № 87

97

выражались славянские и славянофильские симпатии
поэта, его общественный либерализм и критицизм.
Первичный адрес стихотворений, определенный самим
поэтом, обозначил начало их эстетического бытования.
Они были введены в русское общественное сознание
друзьями поэта. Затем его произведения зажили долгой
жизнью, история которой определяется соотношением ис­
торических культурных потребностей разных социальных
слоев русской читающей публики и объективного смысла
произведений поэта?
Романтизм Тютчева, выразившийся в создании панте­
истического человеке- или богоподобного образа природы,
культа субъективно-личного, духовно-идеального в его
исторической и антропологической - концепциях, отразил
трагические коллизии эпохи и предчувствие неизбежности
исторических катаклизмов. Романтизм поэта вошел в
противоречивые контакты с общественным сознанием.
В творчестве Тютчева ощущается тяготение к иным худо­
жественным системам — классицизму, реализму, импрес­
сионизму. Это осложняло картину эстетического освоения
его произведений. На разных этапах духовного развития
читатели делали все новые и новые открытия в стихах
поэта, по-своему понимая главное содержание его лири­
ческих шедевров.
История прочтения Ф. И. Тютчева открывает процесс
постижения разных сторон и компонентов диалектически
сложного целого, каким является его творчество, развер­
нувшееся на протяжении 10 — начала 70-х годов XIX в.
Пять значительных этапов можно выделить в истории
осмысления наследия Тютчева.
— Первая реакция читателей конца 20-х и 30-х годов
на творчество поэта — «Стихотворения, присланные из
Германии» 7. ,
—• Переосмысливание его читателями 50-х годов —
«Тютчев принадлежит к очень небольшому числу истин­
ных русских поэтов» 8.
— Вывод, сделанный эстетами второй половины
XIX в.,— «К зырянам Тютчев не придет» 9.
— Прочтение Тютчева декадентски настроенной обще­
7 См.: Современник, 1836, т. 3, с. 5—22; т. 4, с. 32—33.
8 Некрасов Н. А. Русские второстепенные поэты.— Современник,
1850, т. I, отд. VI, с. 70; Некрасов Н. А. Поли. собр. соч., т. 9,
с. 664.
9 Фет А. А. На книжке стихотворений Тютчева.— В кн.: Фет А. А.
Вечерние огни. М., 1971, с. 200.

98

ственностью — «Все наиболее талантливые поэты совре­
менной России... видят в Тютчеве лучшего... учителя»10.
— Восприятие творчества поэта советскими литерато­
рами, читателями — советская поэзия «выигрывает» от со­
седства классиков, в том числе и «провидца и философа» —
Тютчева (Вопр. лит., 1977, № 3, с. 19).
Изучение истории эстетического освоения поэзии
Тютчева проливает свет на проблемы связей русского фи­
лософского романтизма с западноевропейской традицией
общественного осознания ее значения, на вопросы взаи­
мовлияния реализма и философского романтизма в рус­
ской литературе середины прошлого века, воздействия
фйлософского романтизма на теорию и художественную
практику «чистого искусства», генезис символизма и на
проблемы источников романтических влияний в советской
поэзии.
Соответствие названия стихотворений Ф. И. Тютчева,
опубликованных в 1836 г. в журнале Пушкина «Совре­
менник»,— «Стихотворения, присланные из Германии» —
облику поэта подтверждалось отзывами о нем современ­
ников. В мюнхенский период своей жизни Тютчев все
равно выступает как бы в окружении В. А. Жуковского,
И. С. Гагарина, И. В. и П. В. Киреевских, которые лично
знали его, говорили о нем, рекомендовали его стихи. Каж­
дый из них был связан с западноевропейской, в частности
немецкой, культурой.
В. Г. Белинский рассматривал немецкий романтизм
как один из источников русского. В его представлении
«венец поэзии Жуковского составляют его переводы й за­
имствования из немецких и английских поэтов: в этом он
самобытен, как единственный глава и представитель
своей собственной школы; в этом выразился момент са­
мого сильного и плодовитого движения вперед русской
литературы карамзинского периода»и. Указав на важ­
ное значение поэзии Жуковского для творческого разви­
тия Пушкина, Белинский снова подчеркнул: «Сверх того
есть еще и другая великая заслуга русскому обществу со
стороны Жуковского: благодаря ему немецкая поэзия —
нам родная, и мы умеем понимать ее без того усилия, ко­
торое условливается чуждою национальностию...»12.
10 Бальмонт К. Д. Горные вершины. М.: Гриф, 1904, с. 84.
11 Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья вто­
рая.— Поли. собр. соч., т. 7, с. 141.
_
12 Отечественные записки, 1843, т. XXX, № 9, отд. V, с. 60; Белин­
ский В. Г. Поли. собр. соч., т. 7, с. 221—222.
99

4*

Белинский писал об этом в начале 40-х годов, осмысляя
литературное движение карамзинского и пушкинского
периодов в русской литературе. По мнению критика, пе­
риод «подражаний» и «заимствований», который он свя­
зывал с распространением романтизма, уже миновал (го­
голевский период отличается утверждением самобытно­
сти, народности и реальности в литературе), однако в
30-е годы продолжались активные творческие контакты
русской литературы с западноевропейской. Темы, мотивы,
проблемы немецкой, французской, английской, испанской,
итальянской жизни, а также жизни скандинавских и сла­
вянских стран заняли с большим или меньшим размахом
заметное место в творчестве выдающихся писателей 30-х
годов — Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Жуковского, Ба­
ратынского, Герцена.
В то же время можно привести много суждений со­
временников Тютчева, характеризующих его, как рус­
ского иноземца. И. С. Аксаков заметил, что на Тютчева
смотрели, как на «почти иностранца», как на «чистокров­
ное порождение европеизма» 13.
М. П. Погодин пишет в дневнике от 20—25 июня
1825 г.: «Увидел Тютчева, приехавшего из чужих краев,
говорили с ним об иностранной литературе, о политике,
образе жизни тамошнем и пр.» 14. Другие дневниковые за­
писи Погодина варьируют эту же тему разговоров с Тют­
чевым «о заморе», о Мюнхене, критических суждений
поэта о России.
П. В. Киреевский в письме брату 12/24 сентября
1829 г. сообщал о своих мюнхенских знакомых: «Потом
говорил (Тирш, ректор Мюнхенского университета.—
В. К.) о Тютчеве, как о своем хорошем знакомом, и очень
хвалил его. Говорил, что и Шеллинг очень коротко зна­
ком с Тютчевым» 15. П. В. Киреевский записал и отзыв
Шеллинга о Тютчеве: «Очень хвалил Тютчева. Das ist
ein sehr ausgezeichneter Mensch,— сказал он между про­
чим,— ein sehr unterrichteter Mensch, mit dem man sich
immer gern unterhält» 16. И. В. Киреевский писал о Тют­
чеве: «Он мог бы быть полезен даже только присутстви­
ем своим, потому что у нас таких людей европейских
13
14
15
16

Аксаков И. С. Биография Ф. И. Тютчева. М., 1886, с. 6.
Дневник М. П. Погодина. ОР ГБЛ.
Русский архив, 1905, кн. II, с. 121.
Московский вестник, 1830, ч. 1, № 1, с. 115.

100

можно счесть по пальцам»17. И. В. Киреевский в статье
«Обозрение русской словесности за 1829 год» отметил:
«Между поэтами немецкой школы отличаются имена Шевырева, Хомякова и Тютчева» 18.
' Н. М. Рожалин19 положительно оценил переводы
Тютчева стихотворений «Саконтала» Гёте и «Песни ра­
дости» Шиллера, как и его «оригинальные пьесы».
По справедливому заключению Е. А. Маймина, Пушкин
в 30-е годы проявил повышенный интерес к философской
поэзии 20. В сознании поэта этот интерес вызывал ассоциа­
ции с Германией. «Он из Германии туманной привез уче­
ности плоды»,—определил Пушкин Ленского; влияние
той страны Пушкин усмотрел в пылком и странном духе
своего юного героя, его вольнолюбивых мечтаниях, востор­
женности, в грусти и меланхолии.
К. В. Пигарев обратил внимание на факт опубликова­
ния в «Современнике», наряду со «Стихотворениями, при­
сланными из Германии» Ф. Т. (Тютчева), заметок самого
Пушкина, в которых он писал: «Французская сло­
весность, со времен Кантемира имевшая всегда прямое
или косвенное влияние на рождающуюся нашу литера­
туру, должна была отозваться и в нашу эпоху. Но ныне
влияние ее было слабо. Оно ограничивалось только пере­
водами и кой-какими подражаниями, не имевшими боль­
шого успеха... Поэзия осталась чужда влиянию фран­
цузскому; она более и более дружится с поэзиею
германскою и гордо сохраняет свою независимость от вку­
сов и требований публики» 21.
В той же статье Пушкин одобрительно отозвался и
о немецкой философии, что также раскрывает его отно­
шение к философской поэзии Тютчева: «Германская фи­
лософия, особенно в Москве нашла много молодых, пыл­
ких, добросовестных последователей, и хотя говорили они
языком малопонятным для непосвященных, но тем не
менее их влияние было благотворно и час от часу ста­
новилось более ощутительно» 22.
Киреевский И. В. Поли. собр. соч. М., 1861, т. 1, с. 58.
Денница, 1830, с. ХЫ.
Московский вестник, 1827, ч. 2, № 5, с. 86.
Маймин Е. А.
Философская поэзия Пушкина и любомудров
(К различию художественных методов).— В кн.: Пушкин. Ис­
следования и материалы. Л., 1969, т. 6, с. 100.
21 Пигарев К. В. Ф. И. Тютчев и его время. М., 1978, с. 88.
22 Современник, 1836, т. 3, с. 103.
17
18
19
20

101

Публикация большого числа стихотворений Тютчева,
которыми открывался третий том «Современника», была
как бы вызовом скептику, писавшему к издателю журна­
ла об охлаждении публики к поэзии. Пушкин не только
полемизировал с ним23, но и, публикуя стихотворения
Тютчева, стремился удовлетворить горячий интерес пуб­
лики к поэзии.
Мнения Некрасова о стихотворениях Тютчева, пол­
ных глубокой мысли, иногда странной, чувств восторжен­
ных, сменяемых грустью, юмором и меланхолией, имели
источником тот комплекс ассоциаций, который вызывал
заголовок «Стихотворения, присланные из Германии»,
данный еще в пушкинские времена.
В 30-х годах русская читающая публика осознала
Тютчева как поэта «немецкой школы». В какой степени
это мнение соответствовало истине, вопрос спорный.
И. С. Гагарин, будто опровергая его в 1874 г., писал:
«Было бы серьезной ошибкой воображать, что Тютчев,
проведший двадцать два года в Мюнхене, был в тече­
ние всего этого времени погружен в германскую стихию».
Гагарин считал, что поэт был «гораздо доступнее фран­
цузским влияниям, нежели немецким» 24. К. В. Пигарев
не согласился с современником поэта, сказав, что в вос­
поминаниях Гагарина «явно недооценивается значение
«германской стихии» в жизни и духовном формировании
поэта»25. В задачу данной работы не входит решение
вопроса о доминанте в западноевропейских влияниях на
Тютчева, но можно отметить, что сама «германская сти­
хия» 20—30-х годов XIX в. была не чужда французскому
воздействию, а язык Тютчева, склад его художественно­
философского мышления хи манера высказывания несут
на себе след и французской культурной традиции.
Н. Г. Чернышевский, осмысливая тот период развития
русской литературы, который был связан с господством
романтизма и творчеством Жуковского, приходит к вы­
воду о необходимости той ступени литературного разви­
тия, которую он связывал с «освоением достижений всей
передовой литературы мира». Суждение Чернышевского
восходит к мнению Белинского о ценности поэтической
деятельности Жуковского-переводчика, упрочившего ро­
мантизм в русской литературе. Тютчев — оригинальный
23 Там же, с. 328.
24 Пигарев К. В. Ф. И. Тютчев и его время, с. 58.
25 Там же, с. 59.
102

поэт и переводчик — предстал в сознании читателей той
поры как один из высококультурных посредников между
литературой Западной Европы и России.
Криптонимная публикация стихотворений Тютчева в
«Современнике» не позволила Белинскому соединить их
с именем поэта, уже известного критику, относившемуся
положительно к его первым печатным выступлениям:
«Достойны внимания переводы и даже некоторые ориги­
нальные произведения гг. Ротчева, Тютчева, Маркевича,
Вердеревского и даже г. Раича...»26. Двадцать четыре
стихотворения неведомого Белинскому Ф. Т. были оце­
нены им вместе с другими стихотворениями, опублико­
ванными в «Современнике»: «...русская поэзия нашла
свое убежище в „Современнике“, где, кроме стихотворе­
ний самого издателя, появлялись нередко и стихотворе­
ния Жуковского и немногих других... „Современник“ дол­
го еще был единственным убежищем поэзии...» 27.
2

Новый этап освоения философского романтизма
Ф. И. Тютчева начинается в 50-е годы. Знаменательно,
что творчество поэта привлекло внимание прежде всего
литераторов революционно-демократического лагеря и
тех, кто им сочувствовал. Период подлинного увлечения
Тютчевым в 50-е годы пережили Некрасов, Тургенев,
Л. Толстой, весьма высокую оценку его творчеству дава­
ли Чернышевский и Добролюбов. Из поэтов — поклон­
ников «чистого искусства» Фет раньше других также ока­
зался под обаянием романтической поэзии.
Живой, сочувственный отклик «Современника» на фи­
лософский романтизм Тютчева не случаен. Он имеет
глубокий, принципиальный характер. Для признания и
понимания поэзии Тютчева в 50-х годах в «Современ­
нике» была необходимая почва. Романтическое творчество
занимает весьма заметное место в этом журнале.
Жуковский и Байрон, два представителя разных те­
чений в романтизме, были довольно обстоятельно рас­
смотрены в «Современнике» 28, романтизм их получил
28 Белинский В. Г. Сочинения в стихах и прозе Дениса Давыдо­
ва.— Отечественные записки, 1840, т. XIII, № И, отд. V, с. 2;
Белинский В. Г. Поли. собр. соч., т. 4, с. 342.
27 Там же, с. 194, 195.
28 См.: Современник, 1850, № 3, 5, 6. 7, 10, И; 1852, № 9, 1853, № 1;
1854, № 1.
103

признание как выражение «прекрасных», «идеальных»,
«нравственных» стремлений человеческого духа. Третий
тип романтизма, философский, не только в творчестве
Тютчева, но и Веневитинова был также признан литера­
турным кругом «Современника» 29.
Знаменательно внимание Некрасова к Жуковскому.
В 1855 г. он пишет И. С. Тургеневу: «Перечел всего
Жуковского — чудо-переводчик и ужасно беден как поэт...
Однако нельзя не заметить, что многие послания и неко­
торые лицейские годовщины Пушкина вышли прямо из
посланий Жуковского; Пушкин брал у него иную мысль,
мотив и даже иногда выражение!»30. Для Некрасова
романтизм Жуковского — это не тот элемент, который
нужно изживать, преодолевать, а тот, который «Пушкин
брал», а Пушкин — образец художественности.
50-е годы — время контактов с романтизмом. Творче­
ство Тютчева, открытое Некрасовым в пушкинском
«Современнике», дополнило и расширило концепцию ро­
мантизма, выраженную на страницах журнала.
Тютчев прочитывался как поэт пушкинской эпохи,
близкий Пушкину и Лермонтову. Некрасов с поразитель­
ной проницательностью обнаружил сходство поэзии
Тютчева с творчеством Гейне и Вяземского. Тургенев за­
метил, что тютчевские стихи поражают «почти пушкин­
ской красотой своих оборотов» 31. Связью с прошедшим
периодом литературного развития определяли даже худо­
жественное совершенство творчества поэта: «В наших
глазах, как оно ни обидно для самолюбия современников,
г. Тютчев, принадлежащий к поколению предыдущему,
стоит решительно выше всех своих собратов по Апол­
лону» 32. М. Н. Лонгинов также подтверждал близость
Тютчева с поэтами предыдущего поколения: «...например,
пьесы: его „Волна и дума“ („Раут“, 1852) и Лермонтова
„Волны и люди“ напоминают одна другую. Которая луч­
ше — мудрено решить» 33. Не называя поэзию Тютчева
ни реальной, ни романтической, связывая ее одновремен­
но с творчеством Пушкина и Лермонтова, критики вы­
29 См.: Современник, 1850, № 7, отд. VI, с. 74—86.
30 Некрасов Н. А. Поли. собр. сон., т. 10, с. 224.
31 Тургенев И. С. Несколько слов о стихотворениях Ф. И. Тютче­
ва.— Современник, 1854, № 4, отд. III, с. 25; Тургенев И. С. Поли,
собр. соч., т. 5, с. 425.
32 Современник, 1854, № 4, отд. III, с. 23; Тургенев И. С. Поли. собр.
соч., т. 5, с. 423.
33 Современник, 1854, № 4, отд. Библиография, с. 33—34.

104

являют романтическую специфику его поэзии и ее созву­
чие новой эпохе — общественному сознанию середины
XIX в.
Тютчев осознается как поэт мысли. Тургенев отметил:
«Если мы не ошибаемся, каждое его стихотворение начи­
налось мыслию, но мыслию, которая, как огненная точка,
вспыхивала под влиянием глубокого чувства или сильно­
го впечатления...» 34. Некрасов определил мысль Тютчева
как «оригинальную», нередко «странную», «удивитель­
ную», он пишет о «глубине» мыслей, о «грустных мыс­
лях» поэта. Некрасов выделил стихотворения «с преобла­
данием мысли»: «Silentium!», «Как птичка раннею зарей».
И особенно «неотразимое впечатление» на читателя,
в котором он долго не может дать себе отчета, по мнению
Некрасова, производит «Душа моя — Элизиум теней».
К лучшим стихотворениям он относит также «Ночь в до­
роге» («Не остывшая от зною») и «Волна и дума».
Вместе с тем Тютчев прочитывается как поэт, отнюдь
не чуждый жизни действительной: «Главное достоинство
стихотворений г. Ф. Т. заключается в живом, грациозном,
пластически верном изображении природы» 35_. Ему свой­
ственны полнота и цельность изображения предмета. Од­
нако, соотнося творчество поэта с действительностью,
Некрасов замечал такие качества стихотворений Тютчева,
которые сближали его с романтической традицией, с тем,
что находили у Жуковского, Байрона, Веневитинова, Ла­
мартина: «самые тонкие, неуловимые черты и оттенки»
природы, «нежные и тонкие оттенки, всегда нелегко уло­
вимые» 36, «сочувствие» к природе, как бы отождествле­
ние с ней, понимание ее «языка»: «Да мы верим, что
автору этого стихотворения («Не то, что мните вы, при­
рода».— В. К.) понятен и смысл, и язык природы»37.
Критик усмотрел грустные, лермонтовские настроения в
некоторых стихотворениях о природе: «Осенний вечер»,
«Что ты клонишь над водами».
34 Современник, 1854, № 4, отд. III, с. 25; Тургенев И. С. Поли,
собр. соч., т. 5, с. 426.
35 Современник, 1850, № 1, отд. VI, о. 57; Некрасов Н. А. Поли,
собр. соч., т. 9, с. 205.
36 Некрасов Н. А. Русские второстепенные поэты.— Современник,
1850, № 1, отд. VI, с. 56, 57; Некрасов Н. А. Поли. собр. соч., т. 9,
с. 205, 203.
37 Современник, 1850, № 1, с. 66; Некрасов Н. А. Поли. собр. соч.,
т. 9, с. 213.

105

Некрасова увлек пафос глубоких лирических движе­
ний человеческого сердца — умение поэта пушкинской
поры передать грусть и веселье, юношескую влюблен­
ность, мир воспоминаний, восторг, вызванный красотой
природы, разочарование в людях. Некрасов подчеркивал
близость содержания тютчевских стихов каждому чело­
веку. Впечатление от «Осеннего вечера» он сравнивал с
«чувством, какое овладевает человеком у постели молодой
умирающей женщины, в которую он был влюблен»38.
В стихотворении «Весенние воды», по мнению Некрасова,
запечатлено чувство, переживаемое людьми весной, и осо­
бенно он подчеркнул общечеловеческий смысл поэтиче­
ской медитации «Как над горячею золой»: «...грусть,
выраженная здесь, понятна. Она не чужда каждому, кто
чувствует в себе творческий талант» зэ.
Поскольку Некрасов писал о тютчевских стихотворе­
ниях, опубликованных в пушкинском «Современнике»
под названием «Стихотворения, присланные из Герма­
нии», перед ним стояла задача решения вопроса о нацио­
нальной самобытности стихов неведомого «Ф. Т.». «Мно­
гие,— имеются в виду стихи Тютчева,— носили на себе
живой отпечаток русского ума, русской души» 40; критик
указывает на хороший русский язык поэта и завершает
статью словами о том, что такая поэзия получит призна­
ние у русских читателей. Национальную самобытность
творчества Тютчева он отметил во второй раз в рецензии
«Раут на 1852 год. Исторический и литературный сборник.
Издание А. В. Сушкова. Москва. 1852»: «Тютчев принад­
лежит к очень небольшому числу истинных русских
поэтов» 41.
Тургенев продолжил обсуждение вопроса о националь­
ной самобытности творчества Тютчева. Он формулирует
свой эстетический принцип: «Мы восстаем только против
отделения таланта от той почвы, которая одна может дать
ему и сок, и силу,— против отделения его от жизни той
личности, которой он дан в дар, от общей жизни народа,
к которой как частность принадлежит сама та личность».
38 Современник, 1850, №
соч., т. 9, с. 207.
39 Современник, 1850, №
т. 9, с. 217.
40 Современник, 1850, №
т. 9, с. 204.
41 Современник, 1852, №
собр. соч., т. 9, с. 664.

1, с. 59—60; Некрасов Н. А. Поли. собр.

1, с. 69; Некрасов Н. А. Полн. собр. соч.,

1, с. 56; Некрасов Н. А. Полн. собр. соч.,
4, отд. IV, с. 77;
106

Некрасов Н. А. Полн.

Тургенев, обнаружив связь поэзии Тютчева с русской
почвой, предсказал поэту не «сомнительную популяр­
ность», а «глубокое и теплое сочувствие всех тех, кото­
рым дорога русская поэзия, а такие стихотворения, како­
вы „Пошли, господь, свою отраду“ и другие, пройдут из
конца в конец Россию и переживут многое в современ­
ной литературе, что теперь кажется долговечным и поль­
зуется шумным успехом» 42. В этот же ряд встают отзы­
вы Л. Н. Толстого о поразительном знании и понимании
Тютчевым языка русского солдата и суждения И. С. Ак­
сакова о «природном русском чувстве», свойственном
поэту43. Тютчев осмысливается как национальный поэт.
Оригинальное, иногда «странное» содержание его поэзии
и национальная самобытность сочетаются, и его поэзия
понимается как весьма актуальная, общественно интерес­
ная для некрасовского времени.
Активную реакцию вызывают в среде революционнодемократических читателей и критиков такие мотивы
поэзии Тютчева, как социальная обездоленность человека,
бедность, мотив человеческих слез, человеческой тоски,
прозябания, растления нравов и пошлости толпы, народ­
ных страданий, понапрасну пролитой солдатской крови
(под Севастополем).
Тютчев прочитывался как поэт, близкий кругу «Со­
временника». Некрасов отметил среди его стихотворений
«Как птичка раннею зарей», «Как над горячею золой».
Добролюбов — созвучное этим двум стихотворение «Рус­
ской женщине», Чернышевский — «Наш век», «Вот от
моря и до моря», «Эти бедные селенья», Тургенев —
«Пошли, господь, свою отраду». Не случайно стихотворе­
ние «Эти бедные селенья» вызвало широчайший резонанс
в литературных кругах (и не только в них). В XIX в. на
стихотворение отозвались разные поэты и писатели —
И. И. Панаев, Т. Г. Шевченко, А. А. Фет, А. К. Толстой,
А. Н. Майков, И. С. Тургенев, Ф. М. Достоевский. Сти­
хотворение было воспринято чуть ли не как манифест
народолюбия. Оно переписывалось в дневники, в письма
друзьям, на него писали стихотворные ответы, пародии,
цитировали в статьях и в художественных произведениях,
брали из него эпиграфы.
42 Тургене в И. С. Несколько слов о стихотворениях Ф. И. Тютче­
ва.— Современник, 1854, № 4, отд. III, с. 26; Тургенев И. С. Поли,
собр. соч., т. 5, с. 427.
*’ Аксаков И. С. Биография Ф. И. Тютчева, с. 54.

107

Демократический лагерь способствовал широкому
распространению поэзии Тютчева, включению ее в ли­
тературную повседневность. Прежде всего литераторы,
связанные с «Современником», широко распространяли
стихотворения Тютчева. Этим кругом русского общества
выявлялись две особенности его творчества — философич­
ность («поэт мысли») и социальный заряд поэзии, акту­
альный для русской жизни.
В 50-е годы Тютчев активно публиковался, его сти­
хотворения издавались, переиздавались, цитировались.
Некрасов обращает внимание на опубликованные в дру­
гих изданиях стихотворения Тютчева и перепечатывает
их в своих рецензиях. Так он поступил со стихотворени­
ями «Ночь в дороге», «Не остывшая от зною» и «Волна
и дума» 44. Добролюбов в статье «Когда же придет на­
стоящий день?» привел весь текст стихотворения «Рус­
ской женщине», Чернышевский в первоначальный вари­
ант своих «Заметок о журналах» включил целиком
стихотворение «Эти бедные селенья». Еще чаще цитиро­
вались фрагменты тютчевских стихотворений. Иногда
они сопровождались общими оценками его творчества.
Поэтические фрагменты использовались и в статьях,
и в художественных произведениях, и в письмах.
И. С. Аксаков записал: «Многие его пьесы ходили в спи­
сках по рукам в Москве и Петербурге» 45.
Некрасов, Панаев, Тургенев, Л. Толстой, Фет цити­
руют Тютчева не только в печатных работах, но и в ча­
стных письмах. Тургенев и Л. Толстой обостренно вос­
принимают «мудрость» и высокую поэзию творений Тют­
чева. Тургенев 16/28 июля 1860 г. сообщал Фету свое
мнение о его покупке земли и цитировал: «„Не хлопочи,—
сказал мудрец Тютчев,— безумство ищет“... Придет час,
придет случай — и прекрасно. А метаться навстречу ча­
са, навстречу случая — безумство. „Tout vient à point
à qui sait attendre“» 4в. Фету же он рекомендовал в письме
от 3 октября 1860 г. «не пренебрегать беседой с Муза­
ми». И прибавлял: «Впрочем, Вам теперь не до того, но,
успокоившись и вырывши пруд, воспользуйтесь последни­
ми днями осени, в которых таится особенная „Умильная
44 См.: Современник, 1852, № 4, отд. IV, с. 77—78; Некрасов Н. А.
Поли. собр. сон., т. 9, с. 664, 665.
45 Аксаков И. С. Биография Ф. И. Тютчева, с. 38.
48 Тургенев И. С. Поли. собр. соч., Письма, т. 4, с. 109.
408

таинственная прелесть“» 47. Цитация Тютчева имеет ме­
сто в письмах Тургенева Фету от 19 мая 1861 г.: «...пока
еще поют соловьи и весна улыбается „светла, блаженноравнодушна“» 48,— и В. В. Стасову от 25 июля (6 авгу­
ста) 1875 г. Тургенев, сравнив присланное ему стихот­
ворение с тютчевским («Сон на море»), отдал предпочте­
ние последнему: «Вещица недурная и только... Описание
моря недурно — и то не стоит двух тютчевских стихов:
Болезненно-яркий (сон) — волшебно-немой,
Он веял легко над гремящею тьмой...

Тургенева увлекала психологическая и философская
насыщенность стихотворений Тютчева. Образ очарованной
души поэта-романтика, стремящегося постичь таинствен­
ные, неведомые связи человека с миром, оказывался близ­
ким Тургеневу. В повесть «Фауст» органично вошла цита­
та из Тютчева:
Крылом своим меня одень,
Волненье сердца утиши,—
И благодатна будет тень
Для очарованной души...49.

Поэзия Тютчева активизировала пантеистические раз­
думья Тургенева, содействовала обогащению его пейзаж­
ного рисунка новыми чертами — усилением психологизма,
драматизма, философской углубленности. Не без влия­
ния Тютчева написаны пейзажи в рассказах «Бежин луг»,
«Свидание», «Певцы», «Поездка в Полесье»,' в основе
которых лежит параллелизм природного и человеческого.
В рассказах представлен контраст света и тьмы, нарисо­
ван образ страдающей, уставшей природы, ее отчуждения
от человека. По-тютчевски представлен образ «очарован­
ной души» — состояние «горения» человека. Тургенев в
воспоминаниях о Белинском цитировал последнюю строфу
из стихотворения Тютчева «Как над горячею золой»,
выражая мысль о «горении» Белинского и его гибели.
Противоположное стремление — к душевному равновесию
и созерцательности («не рассуждай, не хлопочи...») —все
это, обозначенное Тургеневым, как стихи Тютчева, в зна­
чительной степени определило его концепцию двойствен­
47 Там же, с. 141.
48 Там же, с. 237.
49 Тургенев И. С. Фауст.—Современник, 1856, № 10, отд. 1; Турге­
нев И. С. Поли. собр. соч., т. 7, с. 33.
109

ности внутреннего мира человека, которая ярко вырази­
лась в повестях 50-х годов: «Затишье», «Фауст», «Первая
любовь», «Дневник лишнего человека».
Чтение Тютчева Л. Толстым содержало немало общего
с чтением Тургенева: Толстой' помечал стихотворения
Тютчева буквами Г. (глубина), К. (красота) и Т. (Тют­
чев), т. е. видел в его поэзии глубину мысли, оригиналь­
ность и подлинную поэзию. В черновых материалах к
роману из времен Петра I Л. Толстой охарактеризовал
боярина Толстого такими словами: «Широкий, умный,
как Тютчев, блестящ» 50. С. Л. Толстой высказал мнение,
что Тютчев оказывается одним из прообразов и Арсения
Львова — персонажа «Анны Карениной» 51. Фету Л. Тол­
стой передал свои впечатления от Тютчева 26 августа
1871 г.: «...встретил Тютчева в Черни и 4 станции гово­
рил и слушал и теперь, что ни час, вспоминаю этого
величественного и простого и такого глубокого, настояще
умного старика»52. К числу стихотворений, чрезвычайно
действующих
на Л. Толстого, относятся «Весна»,
«Silentium!», «Сумерки». В 1858 г. он сообщал А. А. Тол­
стой: «Я должен признаться, угорел немножко от весны
и в одиночестве. Желаю Вам того же от души. Бывают
минуты счастья сильнее этих; но нет полнее, гармоничнее
этого счастья.
И ринься, бодрый, самовластный,
В сей животворный океан.

Тютчева „Весна“, которую я
весной невольно твержу от
В. Г. Черткову в 1887 г. он
5 лет должны были молчать,

всегда забываю зимой и
строчки до строчки» 53.
замечает: «Пифагорейцы
так и вам надо молчать.

Взрывая, возмутишь ключи.
Питайся ими и молчи
(Тютчев)» ,54

По воспоминаниям современников Толстого, он часто
восторженно отзывался о стихотворении «Silentium!» и
цитировал его. Он вкладывал в уста Левина (см. вари­
ант III раздела шестой части романа) цитату из «Silen50
51
52
53
54

Толстой Л. Н. Поли. собр. соч., т. 17, с. 402.
Там же, т. 61, с. 259.
Литературное наследство. М., 1939, с. 37—38, с. 587.
Толстой Л. Н. Полн. собр. соч., т. 60, с. 265.
Там же, т. 82, с. 207.
НО

Ниш!», в связи с этим стихотворением он написал философ­
ский трактат. Можно сказать, что для Толстого особо
был значим тютчевский пантеизм, в котором он видел и
чувствовал огромные потенции нравственного воздействия
на личность, освобождения ее от индивидуализма, приоб­
щения к альтруистической морали.
. *
Философский романтизм привлекал Некрасова и дру­
гих сотрудников «Современника» как поэзия мысли, не­
сущая глубокие философские умозаключения о мире и
людях. Лирический самоанализ, психологические откры­
тия глубин и противоречивых движений человеческой
души также оказывались весьма значимыми и для писа­
телей-реалистов. Пафос общечеловеческих лирических
движений сердца получал высокую оценку. Аутентичное
в человеке в романтической интерпретации воспринима­
лось как антитеза пошлости толпы, духовной скудости
среды помещиков, чиновников, купцов.
Белинский говорил о разъединении идеального и ре­
ального как в жизни; так и в литературе. Если в 40-х
годах обличительные, реалистические тенденции преобла­
дали в прогрессивной литературе, в творчестве писателей
натуральной школы, то в 50-х годах прежде всего через
творчество Тургенева реализм входил в заметные контак­
ты с романтизмом, и именно с философским романтизмом.
В этом процессе большую роль сыграла лирика Тютчева,
которая была восторженно воспринята кругом «Совре­
менника».
Писатели стремятся к освоению этого наследия пуш­
кинской эпохи, включая его в реализм, популяризируя в
журнальных статьях, приспосабливая к социальным
нуждам.
3

Прочтение Тютчева Некрасовым, Тургеневым, Черны­
шевским и Добролюбовым не удовлетворило лагерь их
противников, защитников «чистого искусства». Они пыта­
лись оспорить основные тезисы статьи Некрасова: о Тют­
чеве как поэте пластических форм, как поэте мысли;
о близости Тютчева Пушкину и Лермонтову и о равенстве
его таланта таланту гениальных предшественников;
о широком общечеловеческом и народном содержании его
стихов.
В спорах о поэзии Тютчева 50-х годов наиболее после­
довательным противником Некрасова был А. В. Дружи­
111

нин. Он в разрозненных заметках, а Фет в специальной
статье противопоставили некрасовскому осмыслению
свое понимание Тютчева.
Дружинин статьи Некрасова вообще не принял.
В «Письмах иногороднего подписчика» 1850 г. на нее нет
вообще никакой реакции. Лишь позже, в 1857 г., в статье
«Повести и рассказы И. С. Тургенева» Дружинин дал ей
общую отрицательную оценку: «Почему имя г. Тютчева,
одного из первых нам современных поэтов, оставалось
в полнейшем мраке неизвестности до тех пор, пока одна
слабая, скомканная, сухая статья в смеси „Современника“
не была посвящена характеристике его таланта?» 55.
Однако Дружинин допускает неточность: он умалчи­
вает о том, что он сам в мае 1850 г. отозвался на стихо­
творения Тютчева, опубликованные в «Москвитянине».
Стихотворение «Вновь твои я вижу очи» вызвало насмеш­
ливую оценку. «Осмеявши на своих страницах людей, не
в меру преданных поездкам за границу, „Москвитянин“
в той же самой книжке представляет стихотворение
неизвестного поэта, воспевающего южные ночи, лавры и
кипарисы, чужие моря,— и поэта, весьма не расположен­
ного к северному климату и «Киммерийской грустной
ночи». Конечно, у всякого свой вкус: можно на одной
странице писать против путешествий, а на другой
воспевать сладости, испытываемые туристами,— журнал
нисколько не отвечает за личные мнения своих сотруд­
ников». Процитировав две строфы, критик продолжил
свои суждения о неизвестном ему поэте. «...Тут мы останав­
ливаемся, потому что две предыдущие рифмы своим не­
благозвучием отбивают всю охоту читать далее. „Моск­
витянин“, по-видимому, очень дорожит этим стихотворе­
нием, несколько книжек тому назад он дал заметить сво­
им читателям, что оно написано весьма известным поэтом.
Но разве известный поэт не может написать плохого сти­
хотворения, точно так же как плохой рифмоплет всегда
может сочинить стишки весьма недурные? Стихотворения
поэта, подписавшегося в „Москвитянине“ тремя звездоч­
ками, ни хороши, ни дурны, они довольно звучны, и то
не всегда: тому пример мы сейчас видели» 56. Литераторы
55 .Дружинин А. В. Собр. соч. СПб, 1865, т. 7, с. 286.
56 Дружинин А. В. Собр. соч., т. 6, с. 371—372. В «Москвитянине»
в 1850 г. были напечатаны стихотворения Тютчева «Еще том­
люсь тоской желаний», «Итак, опять увиделся я с вами», «Ти­
хой ночью, поздним летом», «Когда в кругу убийственных за­
112

«чистого искусства» до 1859 г., до статьи Фета, относи­
лись к Тютчеву неопределенно и не оценивали его так
высоко, как Некрасов.
Дружинин в статье «Стихотворения Аполлона Майко­
ва», опубликованной в 1859 г., высказал ряд суждений о
Тютчеве, направленных на опровержение позиций Некра­
сова. Дружинин отвергает мнение. Некрасова, приравняв­
шего Тютчева к Пушкину и Лермонтову: «Ни Майков,
ни Фет, ни Некрасов, ни Тютчев не подходят под размер
Гоголя, Пушкина и Лермонтова» 57. Он опровергает не­
красовское понимание своеобразия художественного обра­
за и художественной картины у Тютчева как пластиче­
ских, полных и законченных. Пластичность, по мнению
критика, свойственна образам Майкова, а Фет и Тютчев
имеют перед ним перевес в лиризме, в то время как пер­
вый превосходит их в законченности образов. Фет и Тют­
чев в отличие от Майкова не наблюдают подробностей,
не набрасывают линий, не гонятся за формой, «образы
их часто не имеют должной оконченности, и сильный
поэтический порыв, их взволновавший, не выражается в
форме, достаточно художественной» 58.
Если для Некрасова стихотворения Тютчева представ­
ляют собой картинки природы, то Дружинин стихотворе­
ние Тютчева о природе «Не остывшая от зною» опреде­
ляет, как «картину смутного и как бы сверхъестествен­
ного величия» 5Э. Дружинин не согласен с некрасовским
определением Тютчева как поэта мысли, творческий про­
цесс Тютчева он понимает как «безотчетно-восторженное
стремление к воссозданию словом поэтических моментов
нашей жизни»; критик говорит о «силе чувства»60, взвол­
новавшего всю натуру поэта, Тютчев и Фет творят, буду­
чи пораженными, поглощенными, отуманенными61 явле­
нием. Дружинин сблизил поэзию Тютчева с поэзией Фета,
а у последнего он не нашел «глубоких мировых мыслей» 62.

57
58
59
60
61
62

бот», «По равнине вод лазурной», «Слезы людские, о слезы люд­
ские», «Наполеон», «Поэзия», «Вновь твои я вижу очи», «Как
дымный столп светлеет в вышине», «Святая ночь на небосклон
взошла».
Дружинин А. В. Собр. соч., т. 7, с. 494.
Там же, с. 496.
Там же, с. 497.
Там же, с. 495.
Там же.
Там же, с. 119.
113

Дружинин подверг сомнению прогноз Некрасова о
будущей популярности Тютчева: «...его вдохновенные про­
изведения столько лет оставались в нашей литературе без
слова сочувствия, без внимания читателей, а с трудами
поэта многостороннего не могло бы произойти такого
случая. С достоверностью можно сказать,’ что ежели круг
читателей, образованных и жаждущих поэзии, остается
много лет холодным к поэту истинного дарования, то
причина холодности находится не в читателях только, но
и в самом поэте. Область Тютчева невелика и доступна
лишь крайне развитым ценителям, сам же поэт не только
не сделал самой малой попытки к ее расширению, но,
так сказать, не ступил ни одного шага навстречу своему
читателю» 63.
В лагере «чистого искусства» был сформулирован тезис
об избранничестве Тютчева. В 1858 г. в письме к Фету
В. П. Боткин рассуждал: «Поверь же, высшая красота
и поэзия всегда достояние только самого малого мень­
шинства, и стихи гр. Ростопчиной гораздо понятнее для
массы читателей, нежели стихи Тютчева или Пушкина» 64.
В литературном лагере, не принимавшем теории и
практики критического реализма, идея синтеза реального
и идеального в искусстве получила специфическое разви­
тие. В 1858 г. в «Русской беседе» была опубликована
анонимная статья «Взгляд на задачи современной крити­
ки», в которой автор давал как бы философское обосно­
вание этого синтеза: «Реализм, как известно, происходит
от слова res — вещь, дело. Ему противоположен идеа­
лизм — от слова idea — мысль. Наука разделила . эти по­
нятия в мире человеческом; но в жизни, на деле, в сущ­
ности они неразрывно соединяются. Какая же вещь, дело
в человеке не есть проявление мысли? Какая же мысль
в нем не переходит рано или поздно в вещь, в дело?
Говоря философским термином, какое же реальное не
есть воплощение идеального? И какое же идеальное не
просится в реальное? Отсюда ясно, что реализм невозмо­
жен без идеализма, а идеализм без реализма: реализм
есть идеализм обнаружившийся; идеализм есть реализм
в возможности. Но, повторяем: разделил их только анализ
науки, а в сущности они нераздельны»65. Подвергая
63 Там же, с. 488.
64 Фет А. А. Мои воспоминания. 1848—1889. М., 1890, ч. I, с. 232—
233.
65 Русская беседа, 1858, т. 1, кн. 9, с. 91—92.
114

критике «отрицательное направление» в русской литера­
туре как якобы безыдеальное (что далеко не соответство­
вало действительности), сторонники «положительного
направления» в поисках идеального обращаются к роман­
тическому искусству, и творчество Тютчева их весьма
привлекало.
В лагере «чистого искусства» наиболее значительным
было осознание Тютчева А. А. Фетом. Оно находилось в
тесной связи с суждениями Дружинина и Боткина, но
оказывалось более глубоким и воздействующим на собст­
венное творчество поэта.
В 1859 г. была опубликована статья Фета «О стихо­
творениях Ф. хТютчева» («Русское слово», 1859, кн. 2,
отд. 2). Ей предшествовал тот период, который Фет оха­
рактеризовал в книге «Мои воспоминания»: «Было время,,
когда я раза три в неделю заходил к Тютчеву... Каких
психологических вопросов мы при этом ни касались! Ка­
ких великих поэтов ни припоминали! И, конечно, я поды­
мал все эти вопросы с целью слушать замечательные по
своей силе и меткости суждения Тютчева и упивался ими.
Помню, какою радостью затрепетало мое сердце, когда,
прочитавши Федору Ивановичу принесенное мною новое
стихотворение, я услышал его восклицание: „Как это
воздушно!“» 66. По-видимому, в 50-х — начале 60-х годов
сформировалось у Фета отношение к Тютчеву, как «воз­
душному воплощению» поэта-романтика. В книге «Мои
воспоминания» он записал: «По поводу последнего моего
свидания с Ф. И. Тютчевым в январе 64 года не могу
не приветствовать в моем воспоминании тени одного из
величайших лириков, существовавших на земле... Тютчев
сладостен мне не столько как человек, более чем друже­
любно ко мне относившийся, но как самое воздушное
воплощение поэта, каким его рисует себе романтизм»67.
Фет воспроизводит облик Тютчева: мягкие до женствен­
ности очертания лица, перепутанные седины, задумчи­
вость и рассеянность, погруженность в себя («Я не с то­
бой, а с сердцем говорю»), замечательные по силе и
меткости суждения Тютчева, тайный пламень любви в его
сердце, горькие страдания. «Ты навсегда останешься лю­
бимцем избранных. Толпа никогда не будет в силах пони­

00 Фет А. А. Мои воспоминания: 1848—1889, ч. П, с. 4.
07 Там же, с. 3.
115

мать тебя!»68 — восклицает Фет. А в стихотворении
«На книжке стихотворений Ф. И. Тютчева» он сформули­
ровал еще более вызывающе: «К зырянам Тютчев не при­
дет». На материале стихотворений Тютчева Фет создавал
свою теорию искусства, которую можно было бы назвать
теорией эстетического ясновидения. И фетовская эстети­
ческая теория, и его прочтение стихов Тютчева противо­
стояли эстетическим концепциям революционных демо­
кратов.
Не отвергая определения Тютчева как поэта мысли,
Фет дает такое объяснение интеллектуального содержа­
ния поэзии, что по существу сама проблема оказывается
снятой. Он утверждает, что мысль есть в любом произ­
ведении, «поэтому, приступая к произведению истинно
прекрасному, напрасно с такой настойчивостью требуют
мысли» 69. Фет даже критикует Тютчева за избыток
мысли, за рефлексию в стихах. Фет пишет о «вечной реф­
лексии» Тютчева, о его рефлексии как «господствующем
элементе», о «рефлективной натуре поэта», из-за которой
он не может в некоторых стихах «отодвинуть от себя
собственное я» 70. Он находит художественные «изъяны»
такого типа в стихотворениях «Сияет солнце, воды бле­
щут» и «Итальянская villa».
Не мысль, не философскую или социальную тенден­
цию ценит Фет в поэзии Тютчева, а ясновидение красоты:
«Столько красоты, глубины, силы, одним словом поэ­
зии!»71. Фет определил основную сферу эстетического
ясновидения Тютчева. Если Некрасов подчеркивал глубо­
кое понимание природы Тютчевым, то у Фета творчество
поэта вызывало ассоциацию с ночным звездным небом.
Для Некрасова Тютчев связан с землей, ее формы он
умеет передать в пластических образах. Для Фета Тют­
чев — «самое воздушное» воплощение романтизма, он
певец «полночи нездешней».
Вхождение Тютчева в поэзию Фета, фетовское худо­
жественное осмысление любимого поэта выражены в его
посвящении 1866 г. «Прошла весна — темнеет лес». Три
строфы из четырех (первая, третья, четвертая) сотканы
из тютчевских образов и мотивов: «весна», «весенние
68 Там же, с. 5.
69 Фет А. А. О стихотворениях Тютчева.— Русское слово, 1859,
кн. 2, отд. 2, с. 68.
70 Там же, с. 80.
71 Там же, с. 68.
116

ручьи», «грустные ивы», «нивы», «вешний певец», «пол­
ночь нездешняя», «весны зов», «улыбнулся сквозь сон»
(сравните «Еще земли печален вид» Тютчева).
Основной узел связей Фета с Тютчевым находится в
«ночной поэзии». Данные старшим поэтом определения
вошли в глубокие контакты с философско-художествен­
ными представлениями Фета и выразились в его стихах.
Картина звездной ночи в стихах Фета постоянно со­
провождается тютчевскими мотивами, отголосками, обра­
зными деталями, идейно-эмоциональной перекличкой.
В «ночной поэзии» Фета обнаруживается тютчевский
комплекс
ассоциаций:
ночь — бездна — тени — сон —
виденья — тайное, сокровенное — любовь — единство «ноч­
ной души» человека с ночной стихией. Шеллинговскую
идею тождества природы и духа, получившую художест­
венное воплощение в стихах Тютчева, Фет сблизил с
системой представлений Шопенгауэра. Критики и фило­
софы XX в. «ночную поэзию» Тютчева нередко восприни­
мали по фетовской художественной интерпретации. Мно­
гое из того, что соответствовало поэзии Фета, адресова­
лось Тютчеву. Восторженные отзывы Фета о Тютчеве
создали иллюзию их большой близости. Фет своей поэзи­
ей, своим своеобразным развитием тютчевских традиций
и своей статьей о поэте заложил основу легенды о нем
как поэте-ясновидце, чуждом толпе, певце «полночи не­
здешней». Такое прочтение Тютчева было принято симво­
листами.
Примером чуть ли не отождествления поэтических об­
ликов Тютчева и Фета могут служить стихотворения
Я. П. Полонского «Памяти Ф. И. Тютчева» и «В день
пятидесятилетнего юбилея А. А. Фета». В стихотворе­
ниях рисуется образ, объединивший трех поэтов — Тют­
чева, Фета и Полонского. Комплекс настроений, идей,
образных деталей воспроизводит не двух разных поэтов,
а одного и того же романтика-идеалиста, живущего в
грезах, устремленного к звездному идеалу, отворачиваю­
щегося от земных кумиров. Различия поэтов намечаются
лишь в заключительных строфах: в Тютчеве Полонский
выделил демократизм и гуманность («он в народ свой
верил и страдал»), а в Фете — эстетизм, служение внечеловеческой «правде» (в его поэзии «солнце своим отра­
женным лучом нам говорило: „Я солнце!“»).
Связи А. Майкова с Тютчевым просматриваются преж­
де всего в сфере мировоззрения.
117

Майков, рассказывая о своем сближении со славяно­
филами, определяет степень их влияния на свое мировоз­
зрение и роль тютчевского воздействия. «Здесь,— пишет
Майков М. Л. Златковскому о молодой редакции «Моск­
витянина»,— показалось мне более правды, чем в запад­
ническом наклоне; но, приняв кое-что из идей старых
славянофилов, я не мог принять вполне их ученья, при­
нял основы, ночуя в них историческую правду, но отверг
выводы, как фантастические и отвергающие историю, а в
ней и целую российскую империю». «Знакомство с
Ф. И. Тютчевым и его расположение ко мне, все скреп­
ленное пятнадцатилетнею службою вместе с частыми
беседами и свиданиями, окончательно поставило меня на
ноги, дало высокие точки зрения на жизнь и мир, Россию
и ее судьбы в прошлом, настоящем и будущем, и сообщило
тот устой мысли, на коем стою и теперь и на коем вос­
питал свое семейство» 72. В связи со смертью М. В. Прахова Майков писал: «Увы! Не надолго сводит судьба нас
с людьми, которых внутренняя жизнь вызывает и в нас
подъем духа и из которых этот дух жадно впитывает в
себя то чужое, что им далось, и претворяет потом в
свое! Тютчев умер, Прахов умер... Пошли новые связи —
тех уже не заменили...»73. Слова поэта говорят о боль­
шом влиянии на него Тютчева, однако это влияние не
только не отождествляется со славянофильским, но и в
известной мере противопоставляется ему; в своих стихах
о Тютчеве Майков также восторгался силой его мысли.
В альбом сослуживца по цензурному комитету о делах
иностранных в 1870 г. Тютчев вписал стихотворение
«Веленью высшему покорны». Майков в этот же альбом
вписал четверостишие о своем друге и начальнике по
службе Тютчеве:
Есть чудный старец между нас:
Всегда — хотя на миг вас встретит —
Он что-нибудь в душе у нас
Своею мыслию осветит74.

Наиболее значительна связь А. Майкова с Тютчевым
во взглядах на историю России. Сам Майков в старшем
поэте прежде всего выделял его «ясновидение» в сфере
72 Златковский М. Л. Аполлон Николаевич Майков. СПб., 1888,
с. 41.
73 Там же, с. 53.
74 ЦГАЛИ, ф. 505, on. 1, № 184.
118

исторических судеб. В стихотворении «Ф. И. Тютчеву»
он рисует облик провидца судеб народов и племен. Май­
ков как бы высказал признательность Тютчеву за исто­
рико-политические стихотворения. В посвящении Майко­
ва есть отзвуки как на стиль политической лирики Тют­
чева, его торжественный стихотворный слог («народы,
племена, их гений, их судьбы», «тайные грядущего обе­
ты», «и путь осветится», «что жребий нам сулил», «миг
отчаянной борьбы» — все это тютчевская лексика), так
и на устные беседы с поэтом, о которых вспоминал Май­
ков. Он ввел прямую речь Тютчева в стихотворение, на­
рисовал его облик. У него Тютчев «твердит»: «Поймите
лишь!»; Тютчев «зрячий среди слепых». Стихотворение
Майкова как бы ответ и на стихотворения обожаемого им
поэта. «Не поймет и не заметит гордый взор иноплемен­
ный», «Над этой темною толпою непробужденного наро­
да», и воспроизведение его устных страстных речей,
пророческих, с точки зрения Майкова.
Майков ценил религиозно-политические и историче­
ские воззрения Тютчева. Активно усваивая их и «прет­
воряя в свое», он открыто заявлял о влиянии на него
Тютчева и таким образом содействовал тому односторон­
нему толкованию историко-политических и религиозных
идей его поэзии, которое в 90-х годах дал В. Соловьев
в своей статье «Поэзия Ф. И. Тютчева».
Поэты «чистого искусства» действительно почитали
Тютчева. Они пытались в 70—80-х годах найти опору в
философском романтизме Тютчева. Этот поэт раскрыл
перед ними пути осуществления синтеза философии и
поэзии. Лирика Тютчева сыграла большую роль в закреп­
лении романтических тенденций в творчестве Фета, Случевского, Майкова и некоторых других приверженцев
«искусства для искусства».
Высокий авторитет поэзии Тютчева в середине XIX в.
не сопровождался широким влиянием его творчества на
читателей. Во второй половине XIX в. в сфере присталь­
ного внимания читателей и критиков были большие
художественные полотна реалистической прозы Достоев­
ского, Л. Толстого, Тургенева, Гончарова, Чернышевско­
го, Писемского. Творчество Тютчева не вызывало ни
споров, ни обсуждений. Сохранилось несколько свиде­
тельств равнодушного отношения к нему читающей интел­
лигенции. Фет свидетельствовал еще в 1859 г. о том, что
поэзия Тютчева не проникла в широкие круги читателей.
119

Ф. М. Достоевский в 70-х годах говорил о Тютчеве не
как о современном, значимом поэте, а как о «бывшем»:
«Был в свое время такой поэт Тютчев...». А. Скабичев­
ский отразил мнение читателей, не подготовленных для
восприятия поэзии Тютчева: «Тютчев скучноват, читает­
ся с трудом...»; В. Соловьев в 1895 г. обратил внимание
на тот же факт — незнание «образованной» интеллиген­
цией поэзии Тютчева, непонимание ее и недооценку в
критике. В самом начале 1900-х годов Л. Толстой заме­
чал, что, когда речь идет о русской поэзии, «Тютчев
обыкновенно забывается». И Блок на это же указывал:
«Тютчев совсем умолк для толпы».
Вместе с тем невозможно отрицать, что воздействие
поэзии Тютчева на русскую литературу становилось все
более глубоким. Наиболее сильные высказывания Турге­
нева, Л. Толстого, Фета, А. Майкова о Тютчеве относятся
ко второй половине XIX в. «Мудрец Тютчев», «кто его
не чувствует, тем самым доказывает, что он не чувствует
поэзии»75,— говорил Тургенев.
«Без
него
нельзя
жить»76; «из живых я не знаю никого, кроме вас
(Н. Н. Страхова.— В. К.) и его, с кем бы я так одинаково
чувствовал и мыслил» 77 — слова Л. Толстого. «Мой
обожаемый поэт» — Фет. Признание А. Майкова в том,
что под влиянием Тютчева он сам сформировался идейно
и воспитал свою семью.
Творчество Тютчева свидетельствует о противоречиях
эстетического бытования: глубоким было его проникнове­
ние в художественную литературу, но слабо осознавалось
это влияние читателями и критиками. Романтическое
творчество Тютчева, проникнутое ощущением приближе­
ния социальных кризисов, гуманным отношением к лич­
ности, народолюбием, не утрачивало актуальности и во
второй половине прошлого века. Но пореформенная рус­
ская действительность, народническое движение требова­
ли непосредственного отклика, художественного осмысле­
ния в жанрах остросоциальной прозы, а философский
романтизм Тютчева не мог активно захватывать широкие
массы читателей.

75 Тургенев И. С. Поли. собр. соч. Письма, т. 3, с. 254—255.
76 Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. М., т. 2, с. 26.
77 Толстой Л. Н. Поли. собр. соч., т. 61, с. 261.
120

4

К концу прошлого века, когда ожидание исторических
катаклизмов приобрело необычайный размах, отношение
к Тютчеву резко изменилось. Поиски социальной, фило­
софской истины, откровений бытия, которые вели неко­
торые слои буржуазно-дворянской интеллигенции к
мистическому философствованию, к символизму, по-ново­
му актуализировали и творчество Тютчева. Непосредст­
венным и сильным толчком к тому явилась статья В. Со­
ловьева «Поэзия Ф. И. Тютчева», написанная в 1895 г.,
ей предшествовала статья «Красота природы» (1885),
содержащая анализ стихотворений поэта. Заслугой
В. Соловьева было не просто указание на Тютчева, как
на поэта мысли, но попытка анализа содержания этой
мысли в ее концептуальной завершенности. В стихах
поэта-романтика он увидел философскую концепцию,
созвучную его собственной.
Соловьев оттолкнулся от двух главных идей тютчев­
ской поэзии — одушевления природы и выделения в ней
двух начал: света и тьмы. Соловьев обнаружил в стихах
признание поэтом мировой души. Особенно обстоятельно
философ обосновывает концепцию противостояния двух
начал. То, что в стихах Тютчева выступает в образах
солнца, света, жизни, философ называет «зиждительным
началом вселенной» — «Логосом». Его деятельность со­
стоит в просветлении, преодолении «недуховного», безоб­
разного, демонического «темного корня бытия» — стихий­
ной слепой воли; Соловьев принимает имя, данное ей
Тютчевым — «хаос». Красота поэзии Тютчева несет в
себе подлинную красоту природы, которая определяется
как «преображение материи через воплощение в ней
другого, сверхматериального начала», а именно воплоще­
ние идеи. В. Соловьев, опираясь на стихи Тютчева, вы­
сказывает мысль об усилении сопротивления демониче­
ского хаоса созидательному космическому началу на
каждой новой, более высокой ступени бытия, в каждом
живом существе, а в человеке особенно. Победа над
демоническим хаосом в человеке достигается, по мнению
философа, через православную религию. В. Соловьев
вывел эту систему умозаключений и построил свою кон­
цепцию творчества Тютчева в процессе анализа его сти­
хотворений: «Как неожиданно и ярко», «Люблю грозу в
начале мая», «Не то, что мните вы, природа», «Как хоро­
121

шо ты, о метре ночное», «Как весел грохот летних бурь»,
«День и ночь», «О чем ты воешь, ветр ночной?..», «Не
остывшая от зною», «О вещая душа моя», «Поединок»,
«О как убийственно мы любим», «Умом Россию не по­
нять». Поэтические образы, мотивы, отдельные приемы
этих стихотворений вошли и в лирику самого В. Соловьева.
Тютчевский пантеизм Соловьев истолковывает в духе
пантеизма мистического и христианской религиозности.
Статью Соловьева о Тютчеве сопровождали стихотворе­
ния «Ночь на рождество», «Сайма зимой», «Сумерки над
Иматрой», «Воскресшему», «Наконец, она стряхнула»,
«Лишь только тень живых, мелькнувши, исчезает», напе­
чатанные также в 1895 г. в «Вестнике Европы» 78. Если
для Тютчева связь хаоса и космоса — загадка, то Соловь­
ев прямо заявил о «родительских» правах хаоса («Сайма
зимой»). Как и Тютчев, он представил в стихах контраст
ночи и дня, использовав даже его рифму «день —тень»;
и у него «победные лучи», «весенний юный день», «про­
будившаяся земля» весной, весенний березовый лес
«в прозрачном полусне», и он, подобно Тютчеву, пропел
гимн светлой весне. Но в отличие от Тютчева, усиливая
символику света и ,тьмы, Соловьев вкладывает в эти
два образа религиозно-мистический смысл: свет — добро —
совесть — бог и, с другой стороны, тьма — зло — дьявол.
Таковы линии ассоциаций у Соловьева; у Тютчева же
было представлено на этих линиях только два первых
звена (свет — добро; тьма — зло), и то с диалектически
противоречивыми поворотами философско-художествен­
ного мышления. Скептицизм Тютчева у Соловьева заме­
няется религиозным оптимизмом («Ночь на рождество»).
Вслед за Тютчевым Соловьев развивает идею пантеисти­
ческого растворения человека в природе; он пишет о
весеннем преображении человеческого сердца («Воскрес­
шему»). И у него сумерки—это момент всеобщего сли­
яния в природе; и поэт создает даже подобие ритма
тютчевских «Сумерек» в стихотворении «Сумерки над
Иматрой».
Но в отличие от Тютчева лирический герой Соловьева,
включающийся в мировое всеединство, не только духовно
как бы общается с дорогими умершими, но и делает это
будто бы в реальности. Тютчев мысленно обращается к
78 См.: Соловьев В. Поэзия Тютчева.— Вестник Европы, 1895, кн. 4;
Соловьев В. Собр. соч. СПб., т. VI, с. 463—480.

122

покойному другу, не в силах преодолеть тяжелое чувство
утраты («Вот бреду я вдоль большой дороги...»); у Со­
ловьева — «лишь только тень живых, мелькнувши, исче­
зает», слышится зов «теней мертвых» и «по дороге пыль­
ной» его человек идёт на этот зов. От тютчевской пси­
хологии реального горестного чувства Соловьев протянул
нить к мистицизму.
«Открытие» философской концепции в поэзии Тютчева
произвело большое впечатление на современников, осо­
бенно на широкий круг почитателей В. Соловьева, а ими
оказались и символисты. Его точка зрения на Тютчева
была ими принята и активно обсуждалась в литератур­
ной критике. Со времени появления статей В. Соловьева
о Тютчеве его философскую концепцию поэта связывают
с построениями В. Соловьева, с философией Шопенгауэ­
ра, с которым русский философ-мистик сближался в
некоторых существенных моментах.
Споры, развернувшиеся вокруг статьи В. Соловьева о
Тютчеве,— это споры и о философской сущности симво­
лизма, и об основном направлении его развития, и о том,
что должен наследовать символизм из философского
романтизма XIX в.
Д. С. Мережковский79, А. Волынский80, П. П. Пер­
цов 81, Ю. И. Айхенвальд82 признавали справедливыми
основные тезисы Вл. Соловьева о Тютчеве. Элементы их
полемики с ним не отвергали существа его суждений,
а скорее поправляли и уточняли его идеи, применительно
к идеализму и ортодоксальной религии или декадентским
догмам.
П. Перцов, о котором В. Я. Брюсов сказал: «Перцов
все тот же — отражение Мережковского, человек, иду­
щий туда, куда дойти у него нет сил» 83,— подверг кри­
тике некоторые центральные положения статьи Соловьева
о Тютчеве. Он осуждает философа за то, что тот истол­
ковал Тютчева как дуалиста. Перцов считает, что космос
и хаос у Тютчева не равны друг другу, между ними нет
79 Мережковский Д. С. Две тайны русской поэзии: Некрасов и
Тютчев. Пг., 1915.
80 Волынский А. Борьба за идеализм. СПб., 1900, с. 234.
81 Перцов П. А. К. Толстой.— В кн.: Философские течения русской
поэзии. СПб., 1896, с. 179—196.
82 Айхенвальд Ю. Тютчев.— В кн.: Айхенвальд Ю. Силуэты рус­
ских писателей. М.: Мир, 1906, вып. I, с. 107.
83 Брюсов В. Дневники (1891—1910). М.: Изд-во. М. и С. Сабашни­
ковых, 1927, с. 51.
123

борьбы, так как отношения между ними — отношения
части к целому84. Такая интерпретация Тютчева как
мрачного певца безраздельного господства ночи-хаоса
была созвучна представлениям Мережковского.
Второе опровержение связано с нравственной оценкой
космоса и хаоса, данной философом. Перцов утверждает,
что тютчевские космос и хаос лежат вне категорий добра
и зла, так как моральные оценки приложимы лишь к
познанному миру, а хаос — это непознанное, недоступ­
ное 85. Однако и в этом столкновении Перцова с Соловь­
евым прав был отнюдь не критик. У Тютчева космос —
это «мать-земля», в ней «есть душа», «есть любовь»; сле­
довательно, она не стоит за пределами добра. Хаос (ночь)
у Тютчева — «зверь стоокий», хаос «страшен» человеку —
в этих определениях содержатся моральные оценки.
У Перцова проявилась чисто декадентская тенденция
«оправдания» источника страданий, оправдания зла.
Критику статьи Соловьева с позиций идеализма про­
должал А. Волынский86. Он сделал два замечания:
1. Соловьев представил мировоззрение Тютчева себеподобным. 2. Соловьев увидел истину поэзии Тютчева в
открытии «темного корня мирового бытия». Волынский
ставит под сомнение признание поэтом темной первоос­
новы мира и одновременно отрицает истинность такого
взгляда на мир. Направление замечаний Волынского про­
тивоположно критике Перцова.
В. Саводник, тоже включившийся в дискуссию, не­
сколько ограничивает категоричность мнений философа.
Саводник считает, что Соловьев слишком приблизил Тют­
чева к себе, лишив мировоззрение поэта противоречий,
не заметил «иррелигиозности» его стихов о природе. Са­
водник пишет об отсутствии единства в нравственной
природе поэта.
і
Хотя идеалистическая критика отметила отсутствие
адекватности между соловьевским истолкованием Тютче­
ва и мировоззрением самого поэта, хотя было выражено
понимание того, что стихи были использованы как иллю­
страция для обоснования собственных выводов Соловьева,
его концепция была принята символистами. Его мистиче­
84 Перцов П. А.. К. Толстой.— В кн.: Философские течения русской
поэзии, с. 215.
85 Там же.
86 Волынский А. Борьба за идеализм, с. 234.

124

ское учение и его прочтение Тютчева соответствовали их
философским и эстетическим устремлениям.
Символисты обнаруживают в поэзии Тютчева образы,
настроения, идейные устремления, выражающие темное
и зловещее в мировом и социальном бытии, слабость
человека перед темной стихией, ощущение одиночества,
неизбежности слияния с темной первоосновой мира. В ре­
зультате символисты «прилеплялись душою» к Тютчеву
и через родство с ним осознавали свои связи с романтиз­
мом.
В. Я. Брюсов в послеоктябрьский период верно опре­
делил социально-философскую основу единения символи­
стов со своим «учителем». Связывая возникновение сим­
волизма с кризисом капитализма и позитивизма, Брюсов
отметил, что символисты увидели подлинное откровение
в стихотворении «Silentium!», сделав своим лозунгом
крылатую тютчевскую фразу: '«Мысль изреченная есть
ложь» 87. Если «мысль изреченная есть ложь», и никакая
словесная логика не способна передать ход мысли, пости­
гающей жизнь, и никакой литературный образ не может
быть адекватным сознанию писателя, остается единствен­
ный путь творчества — «поэзия намеков», символов —
так воспроизводил Брюсов главную линию умозаключе­
ний символистов об искусстве88. Вяч. Иванов, развивая
эту же идею, объяснял, что «молчи, скрывайся и таи»,
знамя Тютчева, открывает истину поэтического творчест­
ва, согласно которой слово может выразить лишь внеш­
ний, феноменальный мир, а подлинный, ноуменальный,
постигается не в слове, а в лирическом внушении, в сим­
воле, в звуке89. «Живая речь есть всегда музыка невы­
разимого; „мысль изреченная есть ложь“,— говорит. Тют­
чев»,— так писал А. Белый ". Он приходил к выводу о
том, что в слове-символе соединяется «бессловесный»
внутренний мир человека с «бессмысленным» внешним
миром, он сводил лирическое творчество к магическому
«заклинанию» через звукоподражания. «Silentium!» Тют­
чева побуждало символистов разрывать с объективными
87 Брюсов В. Смысл современной поэзии.— Художественное слово.
Временник Литературного отдела НКП. М., 1920—1921, кн. 2.;
Брюсов В. Соор. соч. в 7 т. М., 1975, т. 6, с. 468.
88 Брюсов В. Смысл современной поэзии.— Художественное слово.
Временник Литературного отдела НКП, кн. 2; Брюсов В. Собр.
соч., т. 6, с. 468—469.
89 Иванов Вяч. По звездам. СПб., 1909, с. 37—38.
90 Белый А. Символизм. М., 1910, с. 429.

125

реалистическими принципами творчества и возвращать
поэзию к романтическим истокам, в том числе и к роман­
тической лирике Тютчева.
Философские корни символизма в значительной степе­
ни питаются системами В. Соловьева и Шопенгауэра; их
философские построения были соотнесены символистами
с поэтическим наследием Тютчева.
Поправки концепции Соловьева раскрывали две тен­
денции в осмыслении поэзии Тютчева символистами. Одни
стремятся лишить его творчество нравственного пафоса,
другие хотят приблизить его к апологетам религиозной
морали. Одни видят в его лирике выражение христиан­
ского духа, другие — демонического хаоса. Соловьев и его
единомышленники стараются опираться на христианские
образы и идеи в романтическом искусстве, и поэзия Тют­
чева приспосабливается к этим целям.
Одной из ранних работ, несущих в себе вторую идей­
ную тенденцию, оказалась глава «Элементарные слова о
символической поэзии» в книге К. Д. Бальмонта «Горные
вершины». Назвав Пушкина и Лермонтова «художествен­
ными натуралистами», он противопоставил им Тютчева
как певца «таинственных связей человека с мировым ла­
биринтом хаоса»91 и отчуждения человека от реальной
природы. Любовь поэта к природе равна нелюбви, так
как он любит ее в моменты разложения, но, воспевая
злую стихию хаоса, он выступает как поборник зла. На
таком основании Бальмонт сблизил «МаГагіа» Тютчева с
«Цветами зла» Бодлера и назвал русского поэта-романти­
ка учителем символистов.
Приблизительно так же понял Тютчева Мережков­
ский92. Он дал совершенно произвольное истолкование
личности и творчества Тютчева. По мнению Мережковско­
го, Некрасов и Тютчев противостоят друг другу, как поэт
общественный противостоит поэту «безобщественному»,
поэту «колдуну», «порченому»; как сторонник революции
противостоит защитнику абсолютного бездействия. Миро­
воззрение Тютчева Мережковский сближает с философи­
ей Шопенгауэра (с его книгой «Мир как воля и пред­
ставление») и через него —• с буддийским Востоком. Двоемирие Тютчева понимается Мережковским, как ложь кос­
моса («все сущее ложь») и истина хаоса, бездны мрака,
91 Бальмонт К. Д. Горные вершины. М.: Гриф, 1904, с. 94.
92 Мережковский Д. С. Две тайпы русской поэзии.
126

бездны ничтожества и зла. «Свет — зло, свет — грех,
свет — смерть» 93,— произвольно формулирует Мереж­
ковский исходные принципы философии Тютчева. Приро­
ду, воспетую Тютчевым и названную им «матерью», об­
ладающей живой «душой», «любовью», даже «языком»,
Мережковский с декадентской безответственностью срав­
нил с «мертвой девочкой», тянущейся к человеку с нечис­
той лаской 94. У Тютчева он нашел любовь к злу, страда­
нию, увяданию. Мережковский с большим подозрением
относился к пантеизму Тютчева, улавливая в нем мате­
риалистические тенденции, и стремился по-своему дискре­
дитировать его: «Пантеизм — утверждение: бог все — от
атеизма — утверждения: бог ничто, нет бога,— отделяет
один волосок»95, который у Тютчева иногда рвется.
Общее определение философии Тютчева у Мережковско­
го — «буддийский нигилизм». Нити, связывающие дека­
дентов с Тютчевым, Мережковский увидел в «безобщест­
венной», индивидуалистической позиции, в проповеди оди­
ночества, «самоубийства», культе смерти, зла, страдания.
Однако среди символистов были и такие, которые ощу­
щали неудовлетворение от декадентского искажения лири­
ки Тютчева. Особенное возмущение у некоторых из них
вызвала брошюра Мережковского «Две тайны русской
поэзии. Некрасов и Тютчев», концепция В. Соловьева
также полностью принималась не всеми.
Своими, особыми путями в освоении наследия Тютче­
ва идут В. Брюсов и А. Блок.
Научные труды и поэзия Брюсова свидетельствуют о
его глубоком проникновении в лирику Тютчева, о своеоб­
разном прочтении его стихов и об успешном освоении
поэтом XX в. некоторых тютчевских традиций.
Брюсов создавал на протяжении десятилетий собст­
венную концепцию творчества Тютчева, в ряде существен­
ных моментов полемичную по отношению к работам
В. Соловьева и Мережковского.
Брюсов усматривает своеобразие Тютчева не в рас­
крытии им «темного корня мирового бытия», а в идее:
«Подлинное бытие имеет лишь природа в ее целом. Че­
ловек— лишь «греза природы». Его жизнь, его деятель­
ность— лишь «подвиг бесполезный». Вот философия
Тютчева, его сокровенное миросозерцание. Этим широким
93 Там же, с. 86.
94 Там же, с. 86.
95 Там же, с. 94
127

пантеизмом объясняется едва ли не вся его поэзия» 96.
Для Брюсова приобретает первостепенное значение тют­
чевская идея слияния человека с природой. Соловьев из
поэзии Тютчева выводил христианские идеи спасения
человека97. Брюсов снял вообще проблему тютчевского
христианства; по его .мнению, религия Тютчева — приро­
да, его божество — Пан, и он сомневается в существова­
нии другого «творца»98. Соловьев понимает Тютчева
прежде всего как мыслителя: «Его ум был вполне согла­
сен с вдохновением: поэзия его была полна осознанной
мысли, а его мысли находили себе только поэтическое,
т. е. одушевленное и законченное, выражение» ". Брю­
сов, не полемизируя прямо с Соловьевым, начинает раз­
рушать жесткие рамки его концепции. Отрицая полную
осознанность и продуманность всех стихотворений Тют­
чева, он говорит о «бессознательности», интуитивности его
творчества 10°.
Суждению Соловьева о христианском характере твор­
чества Тютчева Брюсов противопоставил декадентский
взгляд на этого поэта: он якобы заявляет о соблазнитель­
ности смерти, ночи, для него хаос (воплощение демони­
ческого зла и безобразия, по мнению Соловьева) стано­
вится священным101. В понимании соотношения хаоса
.и природы Брюсов повторил В. Соловьева 102.
В полемике с Мережковским Брюсов начинает отхо­
дить от традиционно декадентского понимания поэта.
На концепцию Мережковского, выраженную в статье
«Тайна Тютчева» 103, Брюсов откликнулся весьма крити­
ческой рецензией.
Он уличает Мережковского в многочисленных факти­
ческих ошибках и отвергает его общую концепцию твор­
чества поэта. Смысл полемики с Мережковским состоит
в том, что поэт-ученый не принимает сугубо декадентско­
го объяснения творчества Тютчева. Тезис Мережковского
о «безобщественности» Тютчева возмутил Брюсова:
96 Брюсов В. Я. Ф. И. Тютчев.— В кн.: Поли. собр. соч. Ф. И. Тют­
чева. СПб., 1911; Брюсов В. Я. Собр. соч., т. 6, с. 195.
97 См.: Соловьев В. Поэзия Ф. И. Тютчева.— Собр. соч., т. '6,
с. 476—478.
98 Брюсов В. Я. Ф. И. Тютчев.
99 Соловьев В. Поэзия Ф. И. Тютчева.— Собр. соч., т. 6. с. 469.
100 Брюсов В. Я. Ф. И. Тютчев.— Собр. соч., т. 6, с. 195.
101 Там же, с. 200.
102 Там же.
103 См.: Русское слово, 1914, 21 февр. с. 2—3; 26 февр., с. 2.
128

«Но как же можно обвинять в грехе одиночества и безобщественности именно Тютчева, который всю свою
жизнь провел в живом общении с людьми и всю свою
жизнь всего больше интересовался вопросами обществен­
ности в ущерб даже своей поэзии? Как позабыть поли­
тические стихи и политические статьи Тютчева?»104.
В политической лирике Тютчева Брюсов выделил идею
братского единения всех славянских народностей.
Брюсов отвергает мысль Мережковского об индивидуа­
лизме Тютчева. Индивидуализм этого поэта находится на
той ступени, на которой он превращается в свою противо­
положность: «Последовательный индивидуализм приводит
к общественности, причем общество понимается как выс­
шая личность. Именно это мы видим в индивидуализме
Тютчева» 105. По мнению Брюсова, индивидуализм и
пантеизм взаимоисключают друг друга, так как если пер­
вый означает стремление к себе, то второй — от себя,
ко всеобщему.
Брюсов негодует по поводу стремления Мережковско­
го отыскать в Тютчеве «черта», отреченца от всего свя­
того, от родины, родного языка, веры отцов, от поэзии.
«Все это опять сплошная ошибка ... Тютчев ни от чего
родного не отрекался, напротив, оставался „самым рус­
ским из русских“» 106.
Брюсов, как и Блок, не склонен отождествлять Тют­
чева с декадентами XX в. Он отвел от Тютчева декадент­
ский культ «греха», в полемике с Мережковским он ука­
зал на положительные нравственные начала его личности:
патриотизм, общественный дух, любовь к славянству й
пантеизм, как антитезу индивидуализма и эгоизма.
Но все же Брюсов не порывает до конца с декадентской
традицией в объяснении взглядов поэта. Он пишет, что.
Тютчев понимал, «какую красоту и какой соблазн таят
в своей глубине зло, грех и смерть («Злой дух, ужели
ты — непонятный учитель великой красоты?» — писала
3. Гиппиус, развивая мысль Тютчева)» 107.
Брюсов не принимал всю систему рассуждений Ме­
режковского, развернутую в брошюре «Две тайны рус­
104 Брюсов В.
с. 17—18.
105 Там же, с.
108 Брюсов В.
с. 17—18.
107 Там же, с.
5

Заказ К2 87

Разгадка или ошибка?—Русская мысль, 1914, № 3,

18.
Разгадка или ошибка?— Русская мысль, 1914, № 3,
19.

129

ской поэзии. Некрасов и Тютчев». Мережковский противо­
поставлял Некрасова и Тютчева («Тютчев и Некрасов —
воплощенное отрицание и утверждение русской револю­
ционной общественности» 108), а Брюсов уже в 1899 г.
писал, «что Некрасов гораздо более похож на Тютчева,
чем обыкновенно думают» 109. В заметке «Некрасов и
Тютчев», написанной в связи с допущенной ошибкой в
определении авторства стихотворения Некрасова «14 июня
1854 года», Брюсов отрицает мысль о том, что эти поэты
составляют противоположность друг друга на том основа­
нии, что первый из них является гражданственным, вто­
рой — «чистым» лириком. Брюсов, во-первых, нашел у
Некрасова образы тютчевского типа, «тютчевскую изобра­
зительность» («Иду: ночная тишина какой-то зоркостью
полна»; Нева «гробницею громадной в брегах освещенных
лежит»). Во-вторых, Брюсов выделил политические стихо­
творения Тютчева, указав на значительное место, которое
они заняли в творчестве поэта. «У Тютчева целый ряд
произведений — около трети — написаны на злобу дня в
лучшем смысле этого слова, т. е. передают в стихотвор­
ной форме его политические и общественные воззрения.
(Некрасов и Тютчев.— Русский архив, 1900, кн. 1, № 2,
с. 312). Ошибку, допущенную издателями, он считает ре­
зультатом сходства стихотворения Некрасова «14 июня
1854» («Великих зрелищ мировых судеб поставлены мы
зрителями ныне») с общественно-политическими стихами
Тютчева и результатом сходства оценок исторических со­
бытий Д 854 г.
Если Мережковский игнорировал общественно-полити­
ческую лирику Тютчева, Брюсов, напротив, ее выделял
в литературном наследии поэта. Однако Брюсов не скло­
нен был переоценивать политические стихотворения поэта.
С одной стороны, он говорил о значительном месте, кото­
рое они занимали в его литературном наследии, о выра­
жении в них характерных черт его личности (страстного
интереса к общественной жизни), об их общественной
значимости («поэтическая летопись» за полвека) І10,
о большой их популярности (лучшие политические стихо­
творения Тютчева — «К Ганке», «Море и утес», «Русская
география», «Рассвет», «Пророчество», «Уж третий год»,
108 Мережковский Д. С. Две тайны русской поэзии, с. 7.
109 Брюсов В. Дневники (1891—1910), с. 78.
110 Брюсов В. По поводу нового издания сочинений Ф. И. Тютче­
ва.— Русский архив, 1900, кн. 1/4, с. 420.
130

«Тогда лишь»; не попадая в печать, они быстро распро­
странялись в списках111). С другой стороны, Брюсов
солидаризировался в заметке 1899 г. с мнением И. Акса­
кова о недостаточной художественной ценности его поли­
тической лирики.
В поэзии Брюсова улавливаются отзвуки на лирику
природы и политические стихотворения Тютчева.
В размышлениях Брюсова над творчеством Тютчева в
послеоктябрьский (1917—1922) 112 период появилось не­
что принципиально новое. Он обращает внимание на
ограниченность тютчевского дарования и его влияния на
читателей по сравнению с Пушкиным, Некрасовым,
✓Л. Толстым и Достоевским. Брюсов стремится приблизить
Тютчева к широким массам рабоче-крестьянских читате­
лей. Находя у Тютчева единое, продуманное миросозерца­
ние, Брюсов усматривает в нем подлинно научные тен­
денции. В духе своих собственных интересов, своих по­
исков в области научной поэзии он открывает в Тютчеве
рациональное, приемлемое с точки зрения современного
научного мышления. Он считает, что лирика природы
Тютчева отнюдь не является архаической не только по
форме, но и по содержанию: «Взгляды Тютчева-поэта,
например, на явления ночи согласуются с чисто научны­
ми выводами; точно так же художественное понимание
Тютчевым и других явлений природы тоже может быть
оправдываемо с той или иной научной точки зрения» 113.
Тютчевский хаос Брюсов также стремится осознать в све­
те современных исследований в области космографии:
хаос Тютчева — это «огромные скопления материи (ве­
щества) , где еще смешаны все элементы (начала) в
газообразном состоянии (в том числе и все металлы).
Из таких пятен позднее должны образоваться солнца й
планеты, и на них должна возникнуть жизнь. „Хаос“,
из которого возникло все живое» 114.
У Брюсова появилась новая методология в изучении
Тютчева. Он оценивает его с точки зрения современного
уровня развития материалистической науки о природе и
приходит к выводу о том, что поэзия природы Тютчева
несет в себе нечто, позволяющее дать ей положительную
оценку.
111
112
113
114

Брюсов В. Легенда о Тютчеве.— Новый путь, 1903, № И, с. 28.
См.: Тютчев Ф. И. Стихотворения. М., 1919, с. 6.
См.: Там же. с. 9.
Там же, с. 22.
131

5*

Освоение поэзии Тютчева Блоком при всем своеобра­
зии развивается в русле, близком Брюсову: он идет к
осмыслению созвучия творчества романтика прошлого
века революционной эпохе.
Блок знакомился с лирикой Тютчева одновременно с
творчеством других писателей: «Читал Владимира Со­
ловьева, древнюю философию Аристофана, историю Ре­
формации, Тютчева, Фета и мн. др., все это зараз, часто
урывками...» 115. Творчество Тютчева у него ассоцииро­
валось с философией В. Соловьева, поэзией Фета. В от­
личие от других символистов Блок не повторял идеи
В. Соловьева, выраженной в статьях философа, о «темном
корне мирового бытия», отраженном в лирике Тютчева.
Записи Блока свидетельствуют о его неприятии и кон­
цепции Мережковского. В лекции о Тютчеве Мережков­
ский, утверждая, что в этом поэте заключены источники
«болезней» нового века, упоминал в такой связи и Блока:
«Это смешно и грустно, может быть, даже страшно.
Но это так: „Самоубийство и самоубийственное одиноче­
ство сейчас в России — такое же“ бытовое явление, как
смертная казнь. Кто же это сделал? Русские декаденты —
Бальмонт, Блок, Брюсов, Белый, 3. Гиппиус? Да, они. Но
через них Тютчев» 116. Блок в записной книжке опровер­
гает тезис декадентского лидера: «Кстати: может
быть, Пушкин бесконечно более одинок и „убийственен“
(Мережковский), чем Тютчев»117. В наброске статьи о
русской поэзии Блок высказал ряд мнений о Тютчеве,
противоположных концепции Мережковского. Блок видит
гармоническую, светлую основу тютчевской поэзии. Он
слышит в его стихах «вечно нежную гармонию» 118, от­
рицает его мрачность, самоубийственность, яд («МаГагіа»
в трактовке Мережковского) : «Эту-то бездну отчаянья,
самоубийства и высокого восторга, цветущего в горниле
душевных страстей, миновал светлый, невинный и чуж­
дый греха Тютчев. Она мелькнула перед его великой ду­
шой и, не задев ее, отошла к будущим поколениям. От­
равленную чашу пьют наши современники» 11Э. Замечен­
ное Блоком гармоническое начало
мироощущения
Тютчева было понято в свете мистического учения В. Со­
115
118
117
118
119

Блок А. Собр. соч. М.-Л., 1963, т. 8, с. 49.
Мережковский Д. С. Две тайны русской поэзии, с. 13.
Блок А. А. Записные книжки. 1901—1920. М., 1965, с. 198.
Блок А. Собр. соч., т. 7, с. 33.
Там же, с. 34.
132

ловьева о «Софий» — женственном воплощении бога.
Силу обаяния Тютчева Блок видит в «великой женствен­
ной тени» 12°, встающей в его стихах, в их «женской
душе», в женских образах, будто растворенных в приро­
де: «волшебного призрака» («День вечереет, ночь близ­
ка»), «миротворного гения» («Еще шумел веселый день»),
«матери-Земли», девы-Весны. Блок пришел к выводу, что
Тютчев «смутно чуял» идею вечной женственности, во­
площенную с еще большей силой в поэзии Фета и фило­
софии В. Соловьева. Молодого Блока увлекал поэтический
мир Тютчева как царство романтических идеалов светлой
гармонии и юной женственности.
Блок, как и другие символисты, считал Тютчева,своим
учителем, источники символизма он усматривал в поэзии
Фета, Тютчева, философии В. Соловьева12і, он также
принял фетовский угол зрения на поэта: его поэзия оста­
ется «достоянием немногих, но истинных почитате­
лей» 122. Тютчев — «самая „ночная“ душа русской
поэзии» 123.
Отход Блока от символистской мистики отражен и в
его осознании поэзии Тютчева. Внимание Блока все боль­
ше привлекало два стихотворения поэта — «Цицерон» и
«Два голоса». И то и другое оставило глубокий след в
его творчестве.
Блок замечал, что на протяжении 1912—1913 гг. он
«жил» стихотворением Тютчева «Два голоса».
Отношение Блока к стихотворению «Два голоса» вы­
растает в целую «историю», данные о ней запечатлены в
его дневнике и письмах. 14-го ноября 1911 г. Блок запи­
сал в дневнике время знакомства с ним. «Это стихотво­
рение Тютчева вспоминал еще в прошлом году Женя
(Е. П. Иванов, друг Блока.— В. К.), от него я его
узнал» 124. Дневниковые записи свидетельствуют о том,
что Блок считал это стихотворение особенно современ­
ным, передающим чуть ли не сущность эпохи. 13-го но­
ября того же года он пишет: «Завтра надо записать глав­
ное, что водилось сегодня вечером и ночью, вьется кругом
уже с неделю.
120
121
122
123
124

Там же, с. 32—33.
Блок А. А. Записные книжки, с. 22.
Блок А. Собр. соч., т. 5, с. 285.
Там же, с. 25.
Там же, т. 7, с. 88.
133

МужайтесЯ, други, боритесь прилежно,
Пусть бой и неравен, борьба безнадежна^ 123

14-го ноября Блок снова возвращается к этому стихо­
творению Тютчева в связи с уличным происшествием:
какие-то люди «неизвестного сословия» с «наглыми» и
«весело хохочущими взглядами» обратили на улице вни­
мание на Блока, выходящего из трамвая, и кто-то из них
сказал: «Ишь... какой... верно... артис...». Поэт воспри­
нял это как «ужас». Он записал в дневнике: «Такова вся
толпа на Невском. Такова (совсем про себя) одна искор­
ка во взгляде Ясинского. Таков Гюнтер. Такова морда
Анатолия Каменского.— Старики в трамвае были похожи
и на Суворина, и на Меньшикова, и на Розанова. Таково
все „Новое время“. Таковы „хитровцы“, „апраксинцы“,
Сенная площадь. Знание об этом, сторожкое и „все равно
не поможешь“,— есть в глазах А. М. Ремизова. Он это
испытал, ему хочу жаловаться» 126. Дальше Блок приводит
полный текст стихотворения „Два голоса“ с выписанной
курсивом второй строчкой.
Блок, записав в дневнике свои размышления о собы­
тиях внешне- и внутриполитической жизни России, резю­
мировал это следующим образом: «Смысл трагедии —
БЕЗНАДЕЖНОСТЬ борьбы; но тут нет отчаянья, вяло­
сти, опускания рук. Требуется высокое посвященйе» 127.
Блок перечислил проявления темных, реакционных сил
России, назвал падших, «гниющих» («быстро гниют нити
швов изнутри») и всей этой мерзости противопоставил
стихотворение Тютчева о мужестве и о борьбе. Блок вы­
делил в тютчевском стихотворении идею безнадежности
борьбы. Однако, видя в этом смысл современной трагедии,
он не приходил к отрицанию борьбы. В стихотворении
Тютчева не было «отчаянья, вялости, опускания рук».
Проявление мужества Блок считал необходимым для сво­
ей эпохи. Он не верил в победу, но признавал необходи­
мость борьбы и видел в ней высокую красоту («требуется
высокое посвящение»).
В 1916 г. идея тютчевского стихотворения о мужестве
получила у Блока новый, более оптимистический поворот,
мысль о безнадежности сопротивления темным силам
ушла от него. В записной книжке 14 февраля 1916 г. он
125 Там же, с. 87 (Блок цитировал неточно, видимо на память).
126 Блок А. Собр. соч., т. 7, с. 88.
127 Там же, с. 89.
134

делает запись: «Наше время — время, когда то, о чем меч­
тают как об идеале, надо воплощать сейчас. Школа стре­
мительности. Надо показать, что можно быть мужествен­
ным без брютальности» 128.
В 1912 г., в июне, стихотворение «Два голоса» продол­
жает занимать Блока, о чем свидетельствовали его пись­
ма матери. И, наконец, он подытожил свое отношение к
этому стихотворению в письме к Н. Д. Санжарь 5 января
1914 г. «Р. S. Дарского (псевдоним?) я просматривал
только. Меня поразило, что книга („Чудесные вымыс­
лы“.— В. К.) заключается стихотворением Тютчева, кото­
рым я живу уже два года и которое хотел поставить эпи­
графом к „Розе и Кресту“» 12э.
Стихотворение Тютчева «Два голоса» было созвучно
Блоку, готовому принять жизненную борьбу и страдания,
не сдаваясь под натиском воинствующего мещанства и
пошлости, царящих в самодержавной России.
С этими же настроениями Блока, принявшего Вели­
кую Октябрьскую социалистическую революцию, связано
его обращение к другому стихотворению Тютчева —
«Цицерон». В апреле 1905 г. Блок, усматривавший сход­
ство между александрийской эпохой и современной ему,
писал:
«Это делалось (приуменьшение значения современной
литературы.— В. К.)... теми, кто вечно „робеет перед де­
дами“, тоскует о старине, а, в сущности, испытывает „tae­
dium vitae“, не понимая того, что происходит на глазах.
В истории нет эпохи более жуткой, чем александрийская;
сплав откровений всех племен готовился в недрах земли;
земля была как жертвенник.
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые:
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир,—

говорил Тютчев. Во время затаенного мятежа, лишь усу­
губляющего тишину, в которой надлежало родиться Сло­
ву,— литература (сама — слово) могла ли не сгорать
внутренним огнем?» 13°. Тютчевскими стихами Блок обо­
значил свое приятие эпохи мятежей и призвал поэтов
отъединиться от презренной «черни» и обозначить в сво­
128 Блок А. А. Записные книжки, с. 282.
129 Блок А. Собр. соч., т. 8, с. 433.
130 Блок А. Собр. соч., т. 5, с. 7—8.
135

их символах.первые лучи, «всемирного утреннего солнца».
В статье «Интеллигенция и революция» Блок снова
процитировал стихотворение «Цицерон». Блоком создан
образ эпохи, близкий возникшему в тютчевском «Цице­
роне». От «величавого романтизма наших дней» 131 он
протянул связующую линию к стихотворению Тютчева.
«Мы, русские, переживаем эпоху, имеющую не много рав­
ных себе по величине. Вспоминаются слова Тютчева:
„Блажен, кто посетил сей мир. в его минуты роковые...“»
(Блок процитировал вторую строфу «Цицерона»). Про­
блема, обозначенная Тютчевым в статье «Россия и рево­
люция», где он заявил о ее могуществе и пагубной неиз­
бежности, по-иному встала перед Блоком, автором статьи
«Интеллигенция и революция». Стихи Тютчева вошли в
контекст раздумий Блока о классовой борьбе «черной» и
«белой» кости, о величии и сложности революционного
дела («прекрасное трудно»), в контекст его призывов к
интеллигенции: «Всем телом, всем сердцем, всем созна­
нием — слушайте Революцию» 132. Тютчев призывал ви­
деть («быть зрителем») великие исторические катаклизмы.
Блок звал «слушать» революцию и работать на нее.
С образом «бури гражданской», с «Цицероном» связано
и второе выдающееся произведение Блока пооктябрьского
периода — поэма «Двенадцать». Такова история включе­
ния гражданственных стихотворений Тютчева в револю­
ционную эпоху.
И революцию 1905 г., и Великую Октябрьскую социа­
листическую революцию А. Блок приветствовал стихами
Тютчева. В этом он больше всего разошелся с декадент­
ским лагерем, возглавленным Мережковским. Для Блока
Тютчев — поэт, созвучный эпохам мятежей и революций,
поэт призывов к мужеству и упоению «роковыми минута­
ми» великих исторических потрясений.
5
Освоение творчества Ф. И. Тютчева в советскую эпоху
прошло через ряд этапов, связанных с историческим раз­
витием общественного сознания, с развитием советской
литературы. Созвучие Тютчева новой эпохе отнюдь не во
всем было очевидным. Противоречия общественно-поли131 Блок А. А. Записные книжки, с. 365.
132 Блок А. Собр. соч., т. 6, с. 20.
136

ти веских взглядов поэта, его заблуждения, проявившиеся
в творчестве, так же как некоторые факты его биографии,
содействовали отчуждению от него. Декадентские литера­
торы и критики много сделали, чтобы оторвать поэзию
Тютчева от демократического читателя, от революционно­
го сознания и противопоставить их друг другу. Декаденты
наложили на Тютчева печать, компрометирующую поэта
в глазах первых советских литераторов и читателей.
И сам Тютчев со своей специфической натурфилософской
проблематикой и романтической ретроспекцией отнюдь
не сразу мог органически влиться в советскую литературу.
Характерным выражением нового методологического
подхода к литературному наследию Ф. И. Тютчева яви­
лось прочтение его В. И. Лениным. Воспоминания совре­
менников о первом руководителе советского правительства,
его личные выписки из сочинений Тютчева, подготовлен­
ные под руководством вождя пролетарской революции до­
кументы, отражавшие политику партии в области куль­
туры, свидетельствуют о том, что В. И. Ленин рассмат­
ривал публицистику Тютчева как выражение враждебной
пролетариату классовой, политической линии в России
XIX в. Вместе с тем В. И. Ленин видел в поэте носителя
непреходящей культурной ценности, используемой рабо­
чим классом и его марксистско-ленинской партией. Вы­
писка В. И. Ленина из статьи Тютчева «Россия и револю­
ция» стоит в одном ряду с другими материалами, рас­
крывающими империалистический, захватнический харак­
тер внешней политики царской России в последней трети
прошлого века 13Э, однако Ленин воспринимал и высокую
ценность поэзии Тютчева. «Из старых поэтов и писателей
мы всегда могли видеть и Пушкина и Лермонтова,—
вспоминает В. Д/ Бонч-Бруевич,— но особенно, кого це­
нил Ильич, это был Ф. Тютчев. Он восторгался его поэ­
зией. Зная прекрасно, из какого класса он происходит,
совершенно точно давая себе отчет в его славянофильских
убеждениях, настроениях и переживаниях, он все это как
бы откидывал от этого гениального поэта и говорил об
его стихийном бунтарстве, которое предвкушало величай­
шие события, назревшие в то время в Западной Европе,
и которое отличалось в поэзии Тютчева каким-то особым
бурным, революционным взлетом» 134.
133 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 28, с. 506.
134 Бонч-Бруевич В. Д. Ленин о художественной литературе,— Трид­
цать дней, 1934. сб. I, с. 15.

137

Подписывая постановление Совета народных комисса­
ров о сооружении памятников великим деятелям социа­
лизма, революции, а также деятелям искусства и науки,
в котором упоминалось и имя Тютчева, В. И. Ленин тем
самым констатировал большую значимость наследия этого
поэта XIX в. для революционного пролетариата и кресть­
янства 135.
Ленинский принцип отношения к культурному насле­
дию — освоение, развитие и создание новой культуры —
определил деятельность советских литераторов и критиков
уже с первых лет существования Советской власти.
А. В. Луначарский в статьях «Читайте классиков» и
«О наследстве классиков» решает проблему ценности
классической
литературы. Победивший пролетариат,
по мысли Луначарского, «чувствует внутреннее единство»
с прогрессивными классами прошлых эпох. Пролетариа­
ту, строящему социализм, будет близко ценное в класси­
цизме; «В ту же эпоху, когда пролетариат борется за
власть, пробивает себе путь грудью, негодует на врагов...
издевается над ними, призывает своих сотрудников к му­
жеству и самоотверженности, он, конечно, находит отзву­
ки с лучшим искусством эпох или групп революционного
романтизма. Наконец, пролетариат обеими ногами стоит
на почве научного реализма...» 136. Луначарский выска­
зал важную мысль о созвучии пролетариату на разных
этапах его развития и классицизма, и романтизма, и,реа­
лизма. Это.имело большое значение для определения свое­
образия прочтения творчества Тютчева в советскую эпоху.
А. В. Луначарский разделил наследие классиков на две
группы: 1) наследие классиков как «большой музей ше­
девров», которые отразили свое время, но для нашего ста­
ли мертвыми; 2) наследие классиков, которое дает нам
«нормы и образцы для нашего собственного творчества
или заполняет в нашей культуре такие пробелы, которые
мы сами заполнить еще не в состоянии. Здесь классики
являются как бы нашими предтечами, ибо нам интересны
в особенности те идеи, которые по тем или иным причи­
нам не смогли быть доведены до конца в свое время и
получают свое практическое воплощение именно в наше
время» 137. К какой группе классиков следовало отнести
135 См.: Известия ВЦИК, № 163, 1918, 2 авг.; Ленин В. И. О литера­
туре и искусстве. М., 1957, с. 521.
138 Луначарский А. В. Собр. соч. М., 1967, т. 7, с. 435.
137 Луначарский А. В. Собр. соч., т. 8, с. 195—196.

138

Тютчева? В 10—20-х годах этот вопрос еще не был ре­
тен, он лишь находился в стадии решения.
Впервые прочтение Тютчева, созвучное революцион­
ной эпохе, осуществили В. Брюсов и А. Блок.
Однако в 20—30-е годы, когда советская литература
активно включилась в борьбу во имя создания и укрепле­
ния экономических и социальных основ социалистическо­
го государства, творчество Тютчева с его специфической
проблематикой, касающейся самых общих начал бытия,
взаимоотношений человека с природой, не было столь
актуальным, чтобы оно непосредственно отозвалось в по­
эзии выдающихся советских поэтов — В. Маяковского,
Д. Бедного, С. Есенина, Э. Багрицкого, Н. Тихонова,
М. Исаковского, А. Прокофьева и т. д.
Ответ на вопрос о том, живет ли наследие Тютчева
или его творчество представляет лишь архивный интерес,
дают литературоведы. В 20-х годах активно формируется
и развивается советская наука о Тютчеве. Складывается
несколько направлений научного исследования наследия
поэта. Создаются тютчевская текстология (Г. И. Чулков,
К. В. Пигарев), библиография (Д. Д. Благой); изучаются
философские и общественно-политические воззрения по
материалам его политических статей и биографическим
данным (А. М. Лаврецкий, Л. П. Гроссман и др.), ана­
лизируются формы его поэзии — жанры, инструментовка
стихов, интонация, поэтический язык (Ю. Н. Тынянов,
Б. М. Эйхенбаум и др.), рассматриваются мнения лите­
раторов XIX в: о Тютчеве (Д. Д. Благой).
В советской науке получил развитие конкретно-исто­
рический, классовый подход к его наследию. Литературо­
веды подвергли решительной критике реакционные тен­
денции его мировоззрения, определили в основном его
классовую позицию. И все же в те годы социальная
позиция Тютчева
характеризовалась
противоречиво.
Л. П. Гроссман138, исходя из идеи двойственности лич­
ности и мировоззрения поэта, писал, что Тютчева оттал­
кивает революция и влечет к себе, а в последний период
жизни поэт, по мнению исследователя, философски при­
нял революцию и политически приблизился к ней.
П. Н. Сакулин, напротив, включил Тютчева в лагерь ре19В Гроссман Л. П. Тютчев и сумерки династий.— Русская мысль,
1918, № 1; Три современника. Тютчев — Достоевский — Аполлон
Григорьев. М., 1922.

139

акционных мыслителей, верных принципам монархии,
русского христианства, противопоставления самодер­
жавной России «гибнущему» в революциях Западу.
Но П. Н. Сакулин согласился с Л. П. Гроссманом в том,
что поэт «увидел в революции нечто близкое своему
духу», почувствовал в ней одну из могучих сил, творя­
щих историю» 139. Нерешенным оставался вопрос о
самосознании Тютчева. Если А. М. Лаврецкий вслед за
В. Я. Брюсовым доказывал мысль об аптииндивидуалистическом мироощущении Тютчева, то Т. И. Райнов пи­
сал о законченном индивидуалистическом сознании поэта.
Много было сделано в 20-е годы для выяснения сти­
левого своеобразия поэзии Тютчева и определения лите­
ратурного генезиса его творчества. Ю. Н. Тынянов140
назвал поэта канонизатором архаической ветви русской
лирики, характеризуя его романтизм как связующее звено
между одической поэзией XVIII в. и лирикой симво­
листов.
Тем не менее воздействие старых декадентских кон­
цепций еще не было полностью преодолено. Отрицательно
сказывалась ограниченность, односторонность исследова­
тельских подходов. Порой преувеличивалось значение
биографических мелочей; абстрактно-психологический,
вульгарно-социологический, формальный методы мешали
широкому диалектическому осознанию творчества слож­
ного и противоречивого поэта.
Для научной мысли о Тютчеве 30-х годов характерно
усиление социологического подхода, который имел цен­
ным следствием раскрытие поразительной сложности,
противоречивости общественно-политических мнений и
побуждений поэта. Классовый смысл публицистических
выступлений Тютчева был обнаружен в работах Д. Д. Бла­
гого, К. В. Пигарева, А. 3. Лежнева.
Большую роль в конкретно-историческом понимании
Тютчева, в определении его социальной, классовой пози­
ции и линии поведения сыграли биографические труды
Г. И. Чулкова и К. В. Пигарева. Значительную ценность
представила попытка В. В. Гиппиуса рассмотреть эволю­
цию не только духовного мира Тютчева, что было сделано
139 Сакулин П. Н. Русская литература и социализм. М.: ГИЗ, 1924,
ч. 1, с. 476.
140 Тынянов Ю. Н. Тютчев и Гейне.— Книга и революция, 1922, № 4,
с. 13—16; Он эюе. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977,
с. 29.

140

Т. И. Райновым, но и поэтического стиля его творчества.
Однако в социологических дефинициях 30-х годов нередко
допускалась механическая прямолинейность переноса по­
литических аспектов в плоскость эстетически-образную.
Не использовался полностью материал, характеризующий
социальные взгляды поэта (его письма 50—60-х годов,
воспоминания современников привлекались в ограничен­
ном объеме). Особенность освоения тютчевского наследия
в 20—30-е годы составляет развитие научной мысли в
«малых жанрах»: статьи, предисловия к собранию сочи­
нений. Или разрабатывались отдельные проблемы твор­
чества Тютчева, или в сжатом виде излагалась общая
концепция его литературной деятельности. «Малые жан­
ры» не позволяли вводить в научный оборот большое ко­
личество фактического материала, развертывать научную
аргументацию, рассматривать творчество поэта в широких
связях с литературным процессом.
Что касается широкого читательского освоения Тютче­
ва, то оно отнюдь не носило массового характера.
В школьные учебники включалось лишь несколько его
стихотворений. Тем не менее К. В. Пигарев отметил факт
актуализации некоторых стихотворений Тютчева, таких,
как «Славянам» и «Умом Россию не понять...»- в годы
Великой Отечественной войны 141.
Все же в 40-е—первой половине 50-х годов читатель­
ский и даже научный интерес к поэзии Тютчева был
снижен. Это дало основание Б. Рюрикову в докладе
«Об основных проблемах советской критики» заявить на
II Всесоюзном съезде советских писателей в 1954 г.:
«Заслуживает осуждения стремление многих литературо­
ведов уклониться от исследования сложных явлений —
таких, скажем, как творчество Достоевского, Тютчева» 142.
Съезд констатировал новый этап отношения к творчеству
Ф. И. Тютчева. На этом съезде С. Вургун, обосновывая
необходимость развития гражданской поэзии, связанной с
творческим опытом Пушкина, Лермонтова, Некрасова,
Маяковского, одновременно указал на необходимость раз­
вития психологической и натурфилософской поэзии:
«В недавнем прошлом начал несколько сужаться диапа. зон советской лирики. Поэты стали меньше писать о люб­
141 См.: Пигарев К. В. Жизнь и творчество Тютчева. М., 1962, с. 356—
357.
142 II Всесоюзный съезд советских писателей: Стенограф, отчет. ЭД..
1956, с. 306.
141

ви, о природе, и вот что показательно: это искусственное
ограничение, отказ от ряда тем наложили свой отпечаток
на раскрытие темы труда — одной из важнейших в на­
шей литературе. Некоторые поэты пошли путем описа­
тельства. Иные поэты полагают, что о закате или восходе
солнца, об удачах или неудачах в любви гораздо легче
писать, нежели выражать в поэзии большие думы и
стремления. Нашей поэзии нужны произведения, проник­
нутые, высокими идеями, философскими размышлениями
в стихах, без которых вообще немыслимо существование
большой поэзии. Но это не значит, что при поэтическом
обращении к закатам или восходам солнца, к розе, или
соловью, или к березе, к первой или последней любви
нельзя выразить больших дум и мыслей» 143.
Такая постановка вопроса о традициях благоприятст­
вовала усилению интереса к творчеству Ф. И. Тютчева.
В 1957 г. К. В. Пигарев констатировал: «В наши дни
о Тютчеве более „не спорят“. Его изучают и — что гораздо
важнее — читают» 144. Большую роль в активизации чи­
тательского интереса к Тютчеву сыграли музей-усадьба
Тютчева и Баратынского Мураново и музей в Овстуге,
собирающие и объединяющие почитателей поэта, пропа­
гандирующие и разъясняющие ценность и актуальность
его лирических шедевров. Послевоенный период характе­
ризуется появлением крупных жанров — монографий,
диссертаций, расширением аспектов исследования творче­
ства Тютчев«, поисками новых методов. Книга К. В. Пигарева «Жизнь и творчество Тютчева» (М., 1962) — пер­
вое фундаментальное исследование наследия поэта. Его
автор выступил как выдающийся советский биограф Тют­
чева, значительно расширивший выработанное ранее
представление о нем. Ученый показал активную общест­
венно-политическую и литературно-публицистическую
деятельность Тютчева, характеризующую сложность и
противоречивость его идеологической позиции. Творче­
ская деятельность поэта рассмотрена в глубокой связи с
его жизнью, особенностями его личности, общественными
отношениями России и Западной Европы, общественнополитической борьбой в ее -конкретных преломлениях,
с которыми был связан Тютчев. Одновременно К. В. Пи­
гарев определил генезис идейно-художественных исканий
148 II Всесоюзный съезд советских писателей, с. 67.
144 Пигарев К. В. Ф. И. Тютчев.— В кн.: Тютчев Ф. И. Стихотворе­
ния. Письма, с. 32.
142

Тютчева и вскрыл его высокое мастерство как романтика,
обогатившего в 50-х годах поэзию отдельными реалисти­
ческими стихотворениями.
В послевоенный период главное место в научном изу­
чении наследия Тютчева заняли проблемы его литератур­
ного генезиса, связей поэзии Тютчева с творчеством дру­
гих писателей, своеобразия его поэтического стиля. Ши­
рокому изучению были подвергнуты лирика природы и
психологическая лирика в работах Д. Д. Благого,
Б. Я. Бухштаба, И. В. Петровой и др. Исследователи
определяют связи Тютчева с русской (К. В. Пигарев,
В. В. Кожинов, Н. Н. Скатов, Е. А. Маймин) и с мировой
литературой (М. П. Алексеев, Н. Я. Берковский).
В послевоенный период в советской науке окончатель­
но оформилось новое прочтение Тютчева. Оно противо­
стояло символистской критике и близкой ей зарубежной
буржуазной науке, которая рисует Тютчева как поэта,
стоящего над своей современностью, выступающего как
предтеча символистов, а сущность его поэтического твор­
чества усматривает в прозрении хаотических основ миро­
вого бытия, проявляющих себя и в истории народов, и в
человеческой душе, и в самом интимном общении двух
людей.
В советской науке выдвинута концепция, согласно ко­
торой Тютчев — поэт своей эпохи, времени Пушкина,
Лермонтова и Некрасова. Это поэт, глубоко верящий в
возвышенную красоту мира — природы и человеческой
души — и умеющий передать ее в пластических образах,
в полных глубокой мысли стихах. Его поэзия получала
широкое социальное звучание, несла в себе гуманное от­
ношение к народу и веру в него, оказывала заметное
воздействие на современников. Его поэзия близка и ценна
советскому читателю. Но в чем же ее ценность и актуальность? Этот вопрос
активно обсуждается на протяжении второй половины
50-х годов и в 60-е годы.
Грандиозные планы, принятые и осуществляемые
КПСС и советским народом в этот период, перестраивали
не только хозяйственную жизнь страны, но и взаимоот­
ношения человека с природой. Проблемы воздействия че­
ловека на природу, освоения все новых и новых ее сфер,
даже космических, проблема места и роли человека в
большом природном мире, вопрос о силе человеческого
разума, вообще о больших духовных возможностях лич­
143

ности приобрели особую социальную остроту в наше вре­
мя. Советские поэты нашли свое собственное, оригиналь­
ное поэтическое решение этих проблем в лирике, в то же
время они не отвергли художественного опыта дореволю­
ционных поэтов.
Вторая половина 50-х годов и 60-е годы оказались вре­
менем острого общественного интереса к Тютчеву, усиле­
ния роли тютчевских традиций в советской поэзии.
В 1962 г. И. Фоняков, отвечая на вопросы анкеты
журнала «Вопросы литературы» «Какие традиции в клас­
сической и современной литературе близки вам? Какие
искания в области художественной формы представляют­
ся вам наиболее перспективными?», ответил: «Прежде
всего — традиции русской философской лирики, получив­
шие за последние годы столь интересное развитие; Я имею
в виду не те немудрящие миниатюрки-аллегории, которые
одно время плодились в невероятном количестве и содер­
жали, как правило, при всей своей многозначительности,
довольно убогие мысли, а подлинные стихи-раздумья.
Мне кажется, что в органическом слиянии философской
глубины и гражданской страстности, условно говоря —
«тютчевской» и «некрасовской» стихий состоит своеобра­
зие лучших образцов русской советской поэзии последне­
го десятилетия» 145.
В 1967 г. Л. Озеров подчеркнул в одном из своих
выступлений особую современность звучания стихов
Тютчева: «Только Пушкин и Тютчев... стали заметно мо­
лодеть со временем. Чем больше проходило времени после
создания их произведений,, тем большим смыслом, все
новыми оттенками смысла наполнялось их поэтическое
слово. Уверен, что наш уровень понимания Пушкина и
Тютчева выше, чем в начале века. Также уверен, что
наши внуки и правнуки еще глубже, чем мы, прочтут
пушкинские и тютчевские строки» 14в. В. Шефнер выска­
зал сходное отношение к Тютчеву: «Многих стихов Тют­
чева прозой не перескажешь, их можно постичь только
через них самих, то есть через чувство. Это и есть высшая
форма поэзии. Тютчев велик своим гениальным ощуще­
нием сложности мира, его стихи и очень современны и
даже очень своевременны. Ему свойственно одно величай­
шее в поэзии качество: ощущение необратимости, стран­
145 Фоняков И. Молодые о себе.— Вопр. лит., 1962, № 9, с. 157.
14в Озеров Л. Вечно живое древо поэзии.— Вопр. лит., 1967, № 4,
с. 59.
144

ности мира и всей жизни. Ведь если вдуматься, то мы
живем в мире необычном, неповторимом, ибо для него
нет эталона» 147.
Е. Винокуров в статье «Парадоксы Федора Тютчева»,
которую он назвал «субъективными заметками», желая
указать на сугубо личное восприятие поэта XIX в.,
акцентировал внимание на сложности, даже парадоксаль­
ности личности и поэтического мира Тютчева. Одновремен­
но он определяет характер современного звучания его
творчества: Тютчев вселяет в нас ощущение беспредель­
ности мира, он проникает в глубь человека, поэт учит
тому, как понимать мир и себя, у него «космическое
чувство»148. Стихотворения о Тютчеве, написанные
советскими поэтами149, несут в себе мысли о могучей
«силище» творчества поэта, до сих пор не объясненного,
«не явленного» миру (Л. Мартынов), о молодости его
творчества («Вы сегодня моложе меня» — С. Щипачев;
«Новизна — это Тютчев» — Л. Озеров), о его влюблен­
ности в природу (Н. Рубцов, В. Казанцев), о любви к
родине (Н. Рубцов, Я. Хелемский), о сочувствии народу
(Я. Хелемский), о трагизме поэта (Ю. Нагибин).
Художественный «пантеизм» в своем новом философ­
ском и эстетическом качестве, «космическая поэзия»
наших дней, лирический самоанализ в стихах, способы
раскрытия философской многозначности явлений жизни —
все это у наших поэтов нередко генетически связано с
традициями Тютчева, но реализовано по-новому каждой
творческой индивидуальностью. Н. А. Заболоцкий,
В. Луговской, Л. Мартынов, Л. Озеров, А. Тарковский,
Е. Винокуров и многие другие поэты успешно обращают­
ся к поэтическому опыту Тютчева.
Широкое читательское, научное, поэтическое освоение
наследия Ф. И. Тютчева в советский период — свидетель­
ство активной эстетической жизни его лирики.
147 Шефнер В. Мир достоин удивления.— Там же, с. 77.
448 Винокуров Е. Парадоксы Федора Тютчева.— Москва, 1970, № 3,
с. 205.
149 Мартынов Л. Явление Тютчева.— Вопр. лит., 1972, № 9, с. 133;
Щипачев С. Вот и с вами сравнялся я, Тютчев и Фет.— В кн.:
Щипачев С. Слушаю время. М., 1970, с. 79; Озеров Л. Новизна —
это Тютчев.— В кн.: Озеров Л. Дороги новой поворот. М., 1965,
с. 24; Рубцов Н. Приезд Тютчева.— В кн.: Рубцов Н. Звезда по­
лей. М., 1967, с. 32; Казанцев В. Ф. И. Тютчев.— В кн.: Казан­
цев В. Русло. М., 1968, с. 85; Хелемский Я. К портрету Тютче­
ва.— В кн.: Хелемский Я. Листва. М., 1972, с. 60—61; Наги­
бин Ю.— Сон о Тютчеве.— Лит. Россия, 1973, 23 марта.

Г. Г. ЕЛИЗАВЕТИНА

ЛИТЕРАТУРНАЯ СУДЬБА
А. А. ФЕТА

Начало поэтической деятельности Фета пришлось на
трудную пору. Замолкли Пушкин и Лермонтов, не печа­
тал своих произведений Тютчев. Лишь начинали Некрасов,
Огарев, Майков, Полонский, А. К. Толстой. Поэзия усту­
пила первое место прозе. Читатель 40-х годов «давно уж
и глядеть не хочет на стихи и отзывается о них не иначе,
как с глубоким презрением...» 1 — констатирует Некрасов.
Эпигонская поэзия действительно мало удовлетворяла
читателя. К тому же проза обладала, по-видимому, гораз­
до большими возможностями для выражения и анализа
острейших жизненных противоречий. На время она не­
избежно и закономерно должна была отвлечь внимание
читателя от поэзии. Тем не менее потребность в поэзии
ощущалась. Более того, читателю недоставало именно ли­
рики. .Как всегда, переписывались в альбомы трогательные
стишки. Необходимость временно приглушенной, но
крайне нужной для существования литературы чувстви­
тельности ощущалась не только сентиментальными барыш­
нями. Некрасов с тревогой писал о «новейшем времени»,
которое «наперекор человеческой природе» становится
«во враждебные отношения к поэзии». Такая тенденция
ведет к нарушению равновесия национальной художест­
венной культуры и «рискует сократить восприимчивость»
человеческой «души, лишая ее одной из вопиющих ее по­
требностей: клапан зарастет наглухо, и тогда не отворите
его — явись хоть второй Пушкин!»2. С этой точки зре­
ния не случайным оказалось появление в начале 50-х го­
дов статьи Некрасова «Русские второстепенные поэты»,
в которой предсказывался новый расцвет лирики. Некра­
1 Современник, 1847,
собр. соч. и писем.
2 Современник, 1854,
собр. соч. и писем,

№ 4, отд. III, с. 114; Некрасов Н. А. Поли,
М., т. 9, с. 180.
№ 1, отд. IV, с. 10; Некрасов Н. А. Поли,
т. 9, с. 237.
146

сов не был одинок. Еще в 1847 г. Ап. Григорьев полу­
шутливо писал:
О поцелуй!.. Тебя давно не пели
Поэты наши... Злобой и тоской
Железные стихи их нам звенели,
Но стих давно уж не звучал тобой...
На божий мир так сумрачно глядели
Избранники, нам данные судьбой,
И Лермонтов, и Гоголь... Так уныло,
Так без тебя нам пусто в мире было!..3

В этой-то поэтической «пустоте» и зазвучали стихотво­
рения Фета. Его первые шаги обещали ему счастливую
литературную судьбу. Тетрадь с его юношескими произве­
дениями М. П. Погодин показал Гоголю, и тот, по сви­
детельству самого Фета, сказал, прочитав: «Это несомнен­
ное дарование» 4. В 1840 г. выходит сборник его стихотво­
рений под названием «Лирический пантеон», и Фет с
тревогой ожидает печатных критических отзывов. Особен­
но волнует его, как отнесется к сборнику самый автори­
тетный журнал времени — «Отечественные записки».
Фет понимает, что его поэзия может не встретить сочувст­
вия у ведущего критика журнала, Белинского, и в част­
ном письме, заранее обороняясь, признается: «Не скрою...
что очень побаиваюсь „Отечественных) Запис<ок>“,
„сиречь Белинского...“» 5. Однако опасения оказались на­
прасными. Отзыв «Отечественных записок» был благоже­
лательным. Рецензент профессор Московского универси­
тета П. Н. Кудрявцев, чуткий к поэзии, сумел разглядеть
в начинающем поэте нечто, выделяющее его из массы
дюжинных стихотворцев. «На него,— писал он о Фете,—
вовсе не страшно возлагать даже некоторые надежды...» 8
Фету, по-видимому, осталось неизвестным, что пред­
ставлявшийся ему таким несправедливым и грозным Бе­
линский в письме к В. П. Боткину не только одобрил
рецензию Кудрявцева, но и повторил его мысль, еще
усилив ее: «А г. Ф<ет> много обещает» 7. Талантливость
Фета представлялась Белинскому несомненной, и вскоре,
3 Московский городской листок, 1847, № 163, с. 657.
4 Фет А. А. Ранние годы моей жизни. М., 1893, с. 141.
5 Блок Г. П. Рождение поэта. Повесть о молодости Фета. По не­
опубликованным материалам. Л.: Время, 1924, с. 61.
6 Отечественные записки, 1840, № 12, отд. VI, с. 42.
7 Белинский В. Г. Поли. собр. соч. М., 1956, т. 11, с. 584.

147

в 1843 г., он, теперь уже не в письме, а в одной из ре­
цензий, решительно выделяет его из общей массы
«стиходелателей»
(выражение Кудрявцева), заявив:
«Из живущих в Москве поэтов всех даровитее г-н Фет» 8.
Правда, заявление это имеет некоторую полемическую
окраску, так как поэзия Фета противопоставляется здесь
поэзии Языкова и Хомякова, но тем не менее поэтическое
дарование Фета, безусловно, признается критиком. Он не
считает возможным даже сравнивать таких поэтов, каким
представляется ему Фет, с Лермонтовым, например
(«будь жив... Лермонтов, никто бы не осмелился печатать
своих стихов» 9), но у Фета, продолжает Белинский свою
мысль в статье «Русская литература в 1843 году», есть
стихотворения, «между которыми встречаются истинно
поэтические» і0. Популярность некоторых из них чрезвы­
чайно велика. «На заре ты ее не буди...» было опублико­
вано в 1842 г., и романс, написанный А. Е. Варламовым,
по словам Ап. Григорьева, быстро становится песней
«почти народною» и.
Стихотворения Фета цитируются в частных письмах.
По свидетельству Галахова, в переписке такого горячего
поклонника Фета, каким был Кудрявцев, неоднократно
встречаются «сведения о стихотворениях Фета, пользовав­
шихся большим сочувствием читателей» 12.
Фет и сам вспоминал эти годы как время наибольшего
успеха своих произведений. Ценители поэзии. Фета, вроде
друга его юности Ап. Григорьева, не только сами восхи­
щаются такими стихотворениями, как «Не ворчи, мой
кот-мурлыка», но и знакомят других с еще не опублико­
ванными произведениями поэта, читая их в знакомых
домах, в кружках и салонах. Так, например, в семье
генерала Корша, одна из дочерей которого стала впослед­
ствии женой К. Д. Кавелина, а другая — профессора
Н. И. Крылова, стихотворения Фета всеми членами семьи
читались наизусть 13.
8 Отечественные записки, 1843, № 10, отд. VI, с. 20; Белинский В. Г.
Поли. собр. соч., т. 7, с. 636—637.
9 Отечественные записки, 1843, № 10, отд. VI, с. 20; Белинский В. Г.
Полн. собр. соч., т. 7, с. 636.
10 Отечественные записки, 1844, № 1, отд. V, с. 38; Белинский В. Г.
Полн. собр. соч., т. 8, с. 94.
11 Отечественные записки, 1850, № 2, отд. V, с. 71.
12 См.: Галахов А. Д. Петр Николаевич Кудрявцев в 1842—1845 гг.— Русская старина, 1885, № 1, с. 63.
ф$т д. д. Ранние годы моей жизни, с. 156,

148

Наряду с произведениями крупнейших русских поэтов
А. Д. Галахов помещает стихотворения Фета в своей
«Полной русской хрестоматии», вышедшей в 1843 г.
Открытое неприятие поэзии Фета в 40-е годы встре­
чается нечасто: Сенковский дает уничтожающий отзыв о
«Лирическом пантеоне»14, «Москвитянин» называет «со­
вершенно бесцветным» стихотворение «Недвижные очи,
безумные очи» 15, но в целом Фета читают и переписы­
вают в альбомы, любят и возлагают на него большие
надежды. Стихотворения Фета «почти наизусть известны
дилетантам» 16-. Но уже к началу 50-х годов становятся
все более очевидными некоторые особенности этой извест­
ности. С одной стороны, Фет — читаемый поэт, с дру­
гой — его стихотворения далеко не всегда воспринимают­
ся легко и сразу, что, естественно, сужает круг его
почитателей.
В 1850 г. выходит второй сборник стихотворений
Фета. Сенковский сразу же отчетливо выразил мнение тех
критиков и читателей, которым поэзия Фета оставалась
чуждой по существу и по форме: «... все тут непонятно...
Не понимаю я поэзии без высокой мысли нравственной
или религиозной...»17. Сенковский — и все авторы статей
о сборнике 1850 г. солидарны с ним18 — корни поэзии
Фета видит в поэзии Гейне, чья популярность в России
достигла тогда своего апогея. От Гейне, по мнению Сенковского, и идет все то, что делает творчество Фета не­
приемлемым для определенного типа читателя: усложнен­
ность формы, отсутствие «высоких» идей. Ноты некоторого
сомнения начинают звучать и в статьях давнего поклон­
ника поэзии Фета — Ап. Григорьева. «Самобытность,—
пишет он о сборнике 1850 г.,— и даже резкая самобыт­
ность составляет, если хотите, недостаток этого таланта,
по крайней мере в глазах многих. В самом деле, сопри­
касаясь всему и ни с чем не роднясь глубоко, без опре­
деленной тенденции, кроме тенденции художника, это
дарование стоит как-то уединенно, как-то отдельно в на­

14
15
18
17
18

См.: Библиотека для чтения, 1841, т. XLIV, № 1, отд. VI, с. 1—4.
Москвитянин, 1846, № 4, с. 121.
Отечественные записки, 1850, № 1, отд. V, с. 53.
Библиотека для чтения, 1850, т. СІ, № 5, отд. VI, с. 9.
См.: Рецензия Л. А. Мея на сборник 1850 года.— Москвитянин,
1850, № 6, кн. 2, отд. IV, с. чі (без подписи). См.: Вопр. лит.,
1958, Я? 6, с. 220,
149

шей литературе»19. Фет обладает «истинным, живым
талантом» 20, но сфера его поэзии сравнительно узка:
«сочувствие природе, понимание движений сердца — вот
лучшие стороны этого таланта»21. В других отзывах
50-х годов Григорьев развивает свою мысль о том, что
самобытность дарования Фета из достоинства, каким она,
по-видимому, является, легко может перерасти в качество,
которое станет преградой между Фетом и его читателями,
так как «дарование Фета совершенно самобытное, особен­
ное, до того особенное, что особенность переходит у него
в причудливость, подчас в самую странную неясность или
в такого рода утонченность, которая кажется изыскан­
ностью» 22. Григорьев пока еще скорее сочувствующе
относится к тому, что далеко не все в произведениях
Фета может быть воспринято широким читателем. Он
признает, что «неясное» присутствует «во многих его
стихотворениях», но объясняет это тем, что Фет прежде
всего — «поэт субъективный, поэт одной из самых болез­
ненных сторон сердца современного человека». Но, с тре­
вогой и сомнением спрашивает Григорьев, «искренни ли
мотивы этой болезненности — весьма трудно решить,
особенно нам, понимающим даже и неясное во многих
его стихотворениях» 23. Всего лишь через два года те же
самые особенности поэзии Фета вызовут раздраженный
отзыв Григорьева. В статье 1855 г. «Обозрение наличных
литературных деятелей» он напишет: «Смутность и не­
определенность птичьего щебетания терпимы только в за­
родыше таланта. Мало ли что понятно и осязательно для
самого поэта и его знакомых, которым самое знакомство
с его натурою дополняет недомолвки, поясняет странности.
С другой стороны, никогда не касаясь глубоких, настоя­
щих чувств души, постоянно выражая только какие-то
о-тблески чувств и зная свою силу в выражении тонких
оттенкрв_чувств — Фет большей частию тол^о' балуется
чувством...» 2Г.' Укор Тфигорьева~Щрбйзв6дит тем большее
впечатление, что его отзывы о произведениях .Фета,
особенно статья «Стихотворения А. Фета» («Отечествен­
Отечественные записки, 1850, № 2, отд. V, с. 53.
Там же, с. 72.
Там же.
Москвитянин, 1853, № 1, кн. I, отд. V, с. 42; Григорьев А. А. Ли­
тературная критика. М., 1967, с. 86.
23 Там же.
24 Москвитянин, 1855, № 15/16, с. 180.

19
20
21
22

150

ные записки», 1850, № 2), принадлежат к высказываниям
наиболее тонким и глубоко проникающим в самое сущест­
во фетовской лирики. Григорьев убежденно писал Фету
4 января 1858 г.: «Не верь ты в отношении к своим
стихам никому, кроме Боткина и меня...» 25. Взгляд на
творчество Фета, изложенный Григорьевым в его статьях
и рецензиях начала 50-х годов, во многом повлиял в
дальнейшем на сочувствующую Фету критику. Сам же
Григорьев полностью солидаризируется с рецензией
П. Н. Кудрявцева на сборник 1850 г., рецензией, действи­
тельно «замечательной по тонкости эстетического чувст­
ва» 26. Кудрявцев сравнивает стихотворения Фета с
ноктюрнами Шопена, находя там и здесь одинаковую ме­
ланхолическую нежность и самоуглубленность. Сердце
поэта, пишет Кудрявцев, «не утерпит и отзовется на
всякий звук в природе, откликнется на всякий призыв ее,
принесет ли его теплая летняя ночь или свежее весеннее
утро, зимний, снегом белеющий вечер или зноем дыша­
щий воздух жаркого летнего дня» 27.
С самого начала поэтической деятельности Фета в
оценках ее наблюдается некоторая двойственность. Она
вызывается тем, что в глазах критики и читателя творче­
ство Фета выглядит неровным. В нем рядом с шедеврами
лирики находятся произведения, которые были или каза­
лись современным Фету читателям недостойными его
таланта. Показателен в этом смысле отзыв И. И. Панаева
о сборнике 1850 г. «В этом собрании,— пишет Панаев,—
более ста шестидесяти мелких стихотворений, оригиналь­
ных и переводных, и начало какой-то поэмы. В числе их
много посредственных,' слабых и таких, которых появле­
ние ничем не может быть оправдано; но если бы г. Фет
не издал ничего, кроме тринадцати стихотворений, кото­
рые мы решаемся перепечатать здесь, он одними ими
составил бы себе известность как поэт. Эти стихотворения
останутся навсегда украшением русской литературы» 28.
И тут же: «Едва уловляешь мысль, часто весьма поэти­
ческую, в той форме, которую дает ей поэт, а иногда
25 Аполлон Александрович Григорьев: Материалы для биографии/
Под ред. В. Княжнина. Пг.: Пушкинский дом, 1917, с. 205.
16 Москвитянин, 1853, № 1, кн. 1, отд. V, с. 41; Григорьев А. А. Ли­
тературная критика, с. 86.
27 Современник, 1850, № 3, отд. VI, с. 7.
28 Современник, 1853,'№ 9, отд. VI, с. 60.
151

Нросто спрашиваешь И недоумений: что это такое й что
хотел сказать автор?»29.
Двойственность отношения к Фету сказывалась иногда
еще более резко. М. Л. Михайлов пародирует поэзию
Фета в романе «Камелия» (1852), считая ее демонстра­
тивно оторванной от жизни и бессодержательной. И он же
через несколько лет, не меняя своего общего взгляда на
назначение поэзии, берет для своего произведения эпиг­
раф из стихотворения Фета, как наиболее тонко выражаю­
щего оттенки чувств (роман «Вместе», начало 60-хгодов).
Новый период в отношениях общества к поэзии как
будто бы не отразился существенно на, казалось, уже
установившейся литературной репутации Фета.
Около 1854 г. происходит очередной взрыв интереса к
поэзии. «Стихи тогда наводняли журналы,— вспоминает
Е. А. Штакеншнейдер,— читались, пелись, ходили в
рукописях по рукам» 30. Имя и стихотворения Фета по­
минаются постоянно в журналах, в литературных сало­
нах, к ним в значительной мере относится то «пелись»,
о котором говорит Штакеншнейдер. Тургенев уговаривает
Фета издать новый стихотворный сборник. Вместе с тем
не прекращаются и нападки на поэзию Фета. Своеобразие
его творческой манеры по-прежнему вызывает недоуме­
ние. «Стихотворение г. Фета „Жди ясного на завтра
дня“,— пишет Б. Алмазов,— представляет как бы собрание
всех самых характеристических недостатков произведений
г. Фета, недостатков, о которых уже несколько раз было
подробно говорено в нашем журнале. Неопределенность
содержания в нем доведена до последней крайности... Что
же это, наконец, такое?» 31.
Сознательное отстранение Фета от участия своей
поэзией в общественной жизни времени, его недоверие к
разуму, к мысли в поэтическом творчестве начинают
вызывать все большее недоумение даже у людей, далеких
от радикализма и рационализма. 27 апреля 1856 г. Фет
посетил Никитенко и читал ему одно из своих произведе­
ний. На следующий день Никитенко записывает свои
впечатления: «Стихи хороши: есть картины, образы, но
мысли никакой. Эти поэты думают, что можно писать без
всякой определенной идеи, что отыскать или привить
29 Там же.
30- Штакеншнейдер Е. А. Дневник и записки. М.; Л.: Academia,
1934, с. 37.
31 Москвитянин, 1854, № 21, с. 41.
152

эту идею к сочинению есть дело читателя, а не автора» 32.
Никитенко, по-видимому, решительно не хотел видеть
активной роли читателя в двусторонних отношениях
поэт—читатель. То неуловимое, что пронизывает поэзию
Фета и требует от читателя большой душевной работы,
как постепенно выявлялось, иногда вызывало не только
пренебрежение, но и протест. Необходимая активность
восприятия при чтении фетовской лирики, еще усиливаем
мая его творческой манерой, не могла не сужать круг/
читателей и почитателей его произведений. Осознаваемая'
современниками как трудность, эта особенность читатель­
ского отношения к творчеству Фета сделала его поэзию
своеобразным мерилом наличия или отсутствия у читателя
поэтического чутья. Поэзия Фета становилась пробным
камнем для определения, обладает или не обладает чело­
век особым, поэтическим чутьем. Отсюда: «Кто не пони­
мает Фета, тот не понимает поэзии!» В 1856 г. выходит
сборник стихотворений А. А. Фета.
В подготовке сборника самое активное участие — он
был его редактором — принимал И. С. Тургенев. Отноше­
ния Фета и Тургенева рассмотрены достаточно детально,
нет необходимости здесь подробно говорить о них33.
Тургенев был горячим поклонником Фета, немало сделал
для популяризации его произведений, но ни в коей мере
не оставался равнодушен к огрехам в его стихотворениях,
о которых немало говорил и писал самому автору. Турге­
неву и близким к нему литераторам в высшей степени
была свойственна та «двойственность» отношения к Фету,
о которой уже говорилось. Б. Н. Чичерин вспоминал о
чтении стихов Фета Тургеневым и Анненковым: «Оба
приятеля восторгались недавно вышедшими стихотворе­
ниями Фета. Стихи читались вслух; отмечались их поэти­
ческие красоты, а иногда смеялись над прорывавшимися
в них бессмыслицами» 34.
Через Тургенева Фет в начале 50-х годов сближается
с кругом «Современника». «Современник» становится для
Фета не только журналом, в котором он печатает свои
32 Никитенко А. В. Дневник. Л., Гослитиздат, 1955, т. 1, с. 438.
33 См.: Никольский ІО. А. Материалы по Фету. 1. Исправления Тур­
геневым фетовских «Стихотворений» 1850 г.— Русская мысль,
1921, кн. 8—9, с. 10—12; Влагой Д. Д. Тургенев — редактор
Фета.— Печать и революция, 1923, кн. 3; Лотман Л. М. Тургенев
и Фет.— В кн.: Тургенев и его современники. Л., 1977, и др.
34 Чичерин Б. Н. Воспоминания: Москва сороковых годов. М., 1929,
с. 145.

153

произведения. Среди сотрудников «Современника» тех лет
он находит горячих ценителей своей поэзии. В год выхода
фетовского сборника Некрасов писал в заметке «Литера­
турные новости»: «Смело можем сказать, что человек,
понимающий поэзию и охотно открывающий душу свою
ее ощущениям, ни в одном русском авторе, после Пушки­
на, не почерпнет столько поэтического наслаждения,
сколько доставит ему г. Фет. Из этого не следует, чтобы
мы равняли г. Фета с Пушкиным; но мы положительно
утверждаем, что г. Фет в доступной ему области поэзии
такой же господин, как Пушкин в своей, более обширной
и многосторонней области» 35.
Своим отзывом Некрасов не только обнаруживает по­
нимание границ творчества Фета, что вскоре станет одним
из главных моментов в оценке фетовской поэзии револю­
ционно-демократической критикой, но и видит все свое­
образие поэта «с дарованием в высшей степени самобыт­
ным и симпатичным. Что-то сильное и свежее, чисто
поэтическое, без всяких посторонних примесей, ярко про­
бивается во всем, что создает этот талант»36. Фет не
многосторонен, отмечает Некрасов, но в своей сфере он
глубок, и его мастерство поэта вне сомнений.
Отзывы о сборнике 1856 г.— это, в сущности, борьба
за Фета критики того времени. Такие ее представители,
как Дружинин, Боткин, видели в творчестве Фета прежде
всего явление «чистого искусства». Если Некрасов,
по-видимому, полагал, что поэзия Фета в рамки «чистога
искусства» не укладывается, то Дружинин и Боткин цели­
ком относили Фета к этому направлению. Признание или
непризнание сборника Фета читателем было для них
свидетельством не только способности русской читающей
публики воспринимать истинную поэзию, но и готовности
стать или не стать на сторону «чистого искусства».
В частных письмах Дружинин оценивает поэзию Фета
критично и трезво. «Вы сами знаете,— пишет он ему
28 января 1858 г.,—что ваш талант не ровен и что рядом
с отличными произведениями вы рождаете вещи бледные
и не высказавшиеся»37. В статье «Стихотворения
А. А. Фета» одной из основных задач Дружинина стано­
35 Современник, 1856, № 4, отд. III, с. 238; Некрасов Н. А. Поли,
собр. соч. и писем, т. 9, с. 279.
36 Современник, 1854, № 1, отд. IV, с. 16; Некрасов Н. А. Поли,
собр. соч. и писем, т. 9, с. 243.
37 См.: Машинский С. И. Слово и время. М., 1975, с. 286,

154

вится не выявление особенностей дарования поэта, а ха­
рактеристика восприятия читателем 50-х годов поэзии
«чистого искусства» и Фета как ее представителя. «На
сколько теперешний наш читатель,— спрашивает Дружи­
нин,— охлажден к делу поэзии? Достаточно ли. исправили
деЛо новая реакция против недавнего ультрареального
воззрения на стихотворцев и их значение? Участь книги
г. Фета будет ответом на вопросы наши» 38.
Дружинин отмечает, что имя Фета давно известно
«всем людям с изящным вкусом, всем дилетантам по
части чистого искусства» 39. И в то же время, подчерки­
вает критик, успех его стихотворений есть «дело зага­
дочное» 40. Почему же так? Что мешает оценить «плени­
тельный и оригинальный» талант поэта? Дружинин
пристально всматривается в современных ему читателей
и по возможному отношению к поэзии Фета делит их на
три «разряда». «Первый разряд читателей не ощутит
никакого удовольствия при чтении и отложит книгу в
сторону, но не осудит автора, ибо имя его уже пользует­
ся почетною известностью... Второй разряд, состоящий из
людей зорких, развитых и много испытавших да сверх
того просветленных многосторонним литературным воспи­
танием, отдаст г. Фету всю справедливость, полюбит его
вполне, если еще не успел давно к нему привязаться,—
к этому разряду, конечно, примкнут лучшие наши лите­
ратурные деятели и лица, сближенные с понятиями
артистичёского круга... К третьему разряду подойдут все
те читатели, которые, с наслаждением читая поэта нашего,
не выяснят его значения, не будут в силах охарактери­
зовать словом того наслаждения, которое они вынесли
после чтения... Над многими стихотворениями Фета надо
будет задумываться — тем эти стихотворения и прекрас­
ны» 41. Число читателей, и любящих, и понимающих
поэзию Фета, таким образом, по мнению Дружинина,
очень ограниченно. В сущности, его поэзия доступна
лишь артистическому кругу. Эту мысль подхватывает в
своей статье о сборнике Фета 1856 г. В. П. Боткин.
38 Библиотека для чтения, 1856, т. СХХХѴІІ, № 5, отд. V, с. 4—5;
Дружинин А. В. Собр. соч.: В 8-ми т. СПб., 1865, т. VII, с. 118.
39 Библиотека для чтения, 1856, т. СХХХѴІІ, № 5, отд. V, с. 1;
Дружинин А. В. Собр. соч., т. VII, с. 115.
40 Библиотека для чтения, 1856, т. СХХХѴІІ, № 5, отд. V, с. 2;
Дружинин А. В. Собр. соч., т. VII, с. 115.
41 Библиотека для чтения, 1856, т. СХХХѴІІ, № 5, отд. V, с. 4—5;
Дружинин А. В. Собр. соч., т. VII, с. 118—119.

155

«Для огромного большинства читателей,— пишет он,—
талант г. Фета далеко не имеет того значения, каким
пользуется он между литераторами... Словом, успех его,
можно сказать, только литературный: причина этого,
кажется нам, заключается в самом таланте его»42.
Дарование Фета ставится Боткиным чрезвычайно
высоко: после Пушкина и Лермонтова русская литература
не знала «таланта более поэтического» 43. Боткин тонко
и бережно преподносит читателю стихотворения Фета,
показывая их красоту и прелесть. Такие шедевры, как
«Диана», вызвавшая всеобщий восторг (ею восхищались
Дружинин, Достоевский, Боткин и др.), по праву при­
числяется им к «перлам» поэзии. И вместе с тем стихот­
ворения Фета не легки для восприятия, над ними надо,
по выражению Дружинина, «задумываться». Боткин
присоединяется и к этой мысли. «Стихи г. Фета,—
пишет он,— можно употреблять как пробный камень для
узнания, есть ли в читателе тонко развитое поэтическое
чувство» 44. Боткин предсказывает, что Фет займет значи­
тельное место в русской лирической поэзии. Сопоставляя
его с Пушкиным, Лермонтовым и Тютчевым, Боткин при­
ходит к выводу, что Фет не принадлежит к тем поэтам,
которые открывают новые пути «в поэтических простран­
ствах». Фет — «поэт ощущений» и в уже знакомом
«он дал... почувствовать... множество превосходных под­
робностей и частностей, остававшихся доселе скрытыми» 45.
Статья Боткина стала своеобразным этапом в восприя­
тии поэзии Фета. Ее влияние ощущалось во многих
последующих отзывах о фетовской лирике, из полемики
с нею зарождались и не приемлющие фетовского творче­
ства высказывания. Добролюбов, прочитав статью Ботки­
на, нашел, что она «весьма глупа»46. Его не мог не
возмутить тот аристократический, снобистский взгляд на
поэзию и назначение поэта, который проповедовался
Боткиным. Боткин а priori считал, что до широкого чи­
тателя поэзия Фета никогда не сможет дойти. Поэзия
42 Современник, 1857, № 1, отд. III, с. 17; Боткин В. П.
Пантеон литературы, 1891, т. II, с. 368.
43 Современник, 1857, № 1, отд. III, с. 20; Боткин В. П.
с. 371.
44 Современник, 1857, № 1, отд. III, с. 21; Боткин В. П.
с. 372.
45 Современник, 1857, № 1, отд. III, с. 40; Боткин В. П.
с. 392.
46 Добролюбов Н. А. Собр. соч.: В 9-ти т. М.; Л., 1964, т.
156

Соч. СПб.:

Соч., т. II,

Соч., т. II,
Соч., т. II,

8, с. 530.

цедбступня обычному, рядовому читателю, полагает
Боткин. «Поверьте,— пишет он Фету 6 февраля 1858 г.—
высшая красота и поэзия всегда достояние только самого
малого меньшинства... Так всегда было, так и будет,
и с этим надо примириться» 47. Сторонник «искусства для
искусства», Боткин подчеркнуто недемократичен, и Добро­
любов в своей статье (не была опубликована при его
жизни), полемизируя с Боткиным, утверждает: «Г-н Фет...
приобрел уже громкую и очень лестную известность» 48.
Эти слова, как будто бы просто констатирующие факт,
на деле являются одним из тех пунктов, вокруг которых
развернется в 60-е годы борьба Добролюбова с «чистым
искусством», имя Фета не раз будет в этой борьбе на­
зываться, сама возможность его «известности» будет
оспариваться или утверждаться.
Стихотворения Фета в конце 50-х годов обсуждаются
не только критикой. Их читают, об их достоинствах
спорят в дружеских кружках, в салонах, на семейных
чтениях. 5 апреля 1858 г. Е. А. Штакеншнейдер записы­
вает в дневнике, что собравшиеся у них гости «разбирали
стихи Фета» 49. Тут же В. Курочкиным была написана
одна из его пародий на стихотворения Фета. В ответ с
горячей защитой фетовской поэзии выступил Н. Щербина,
которого «приводят в восторг некоторые стихотворения
Фета, например: „Знаю я, что ты, малютка...“ или
„Я пришел к тебе с приветом...“» 50. В 1858 г. Щербина
включил девять стихотворений Фета в изданный им
«Сборник лучших произведений русской поэзии». Надо
сказать, кстати, что, начиная с «Хрестоматии...» Галахо­
ва, через какие бы этапы ни проходила литературная
судьба Фета, его стихотворения неизменно включались в
подобные издания. Некоторые его произведения в резуль­
тате стали восприниматься как «хрестоматийные» в пря­
мом и полном значении этого слова и пользовались все­
российской известностью.
Знатоков Фет изумлял своей поэтической смелостью.'
Восхищенный Л. Толстой, прочитав стихотворение «Еще
майская ночь...», 9 июля 1857 г. писал Боткину: «И откуда
у этого добродушного толстого офицера берется такая не­
47 Цит. по кн.: Фет А. А. Мои воспоминания. М., 1890, ч. I, с. 232—
233.
48 Добролюбов Н. А. Собр. соч., т. 1, с. 309.
49 Штакеншнейдер Е. А. Дневник и записки, с. 193.
50 Штакеншнейдер Е. А. Дневник и записки, с. 157—158.
157

понятная
лирическая
дерзость,
свойство
великих
поэтов?» 51.
Появления новых стихотворений Фета ждут, об их
отсутствии или малочисленности с огорчением сообщают
в частных письмах. «Стихов нет,— жалуется Гончаров
своему другу А. Майкову,— Фет мало печатал» 52.
Известность Фета как будто в зените. Однако уже к
концу 50-х годов раздаются голоса, подвергающие сомне­
нию правомерность этой известности и восстающие против
нее. Причины^ недооценки творчества Фета могут быть
найдены как в самом этом творчестве, так и во внешних
обстоятельствах. В предреформенные годы обнажились
классовые интересы различных социальных групп. Это
сказалось на состоянии русской общественной мысли,
в ней также происходит резкая дифференциация: «Совре­
менник», в котором в 50-е годы преимущественно печа­
тался Фет, покидают Тургенев и ряд других писателей
тогда, когда во главе журнала становятся революционерыдемократы Чернышевский и Добролюбов.
Фет ушел из журнала еще раньше. В 1859 г. он пишет
статью «О стихотворениях Ф. Тютчева», в которой отстаи­
вает позиции «чистого искусства». Вскоре в «Современни­
ке» появилась резкая по тону рецензия М. Лавренского
(псевдоним Д. Л. Михаловского) «Шекспир в переводе
г. Фета». Автор рецензии не только не считал, что
Фета-поэта «недооценили». Напротив, он утверждал, что в
стихотворениях Фета восторженные читатели и критики
нередко находят то, чего в них нет. «...Мы ищем в них,—
пишет о стихотворениях Фета Лавренский,— какой-то
особенной поэзии, стараемся понять их и находим в них
какие-то особые достоинства, в которых уверяем и дру­
гих. Что причиною подобной снисходительности? Уваже­
ние к блестящим сторонам таланта г. Фета и к тому,
что в одном и том же стихотворении, рядом с... дикими
стихами, мы видим стихи полные жизни, гармонии
и поэзии» 53.
Существует предположение, что если не в написании,
то в редактировании статьи Лавренского активное участие
принимал Добролюбов. Во всяком случае, появившаяся
вскоре в «Современнике» статья Добролюбова «Темное
царство» дает близкую статье Лавренского оценку поэзии
51 Толстой Л. Н. Поли. собр. соч., М., 1949, т. 60, с. 217.
52 Гончаров И. А. Собр. соч. М., 1955, т. 8, с. 318.
53 Современник, 1859, № 6, отд. X, с. 287.
158

Фета и ее места в русской литературе. Примером поэзии
Фета Добролюбов иллюстрирует свою мысль об определе­
нии «степени достоинства и значения каждого литератур­
ного явления»54. При том что «главное достоинство
художественного произведения» — «жизненная правда»,
можно судить о писателе «по тому, как глубоко прони­
кает» его взгляд «в самую сущность явлений, как широко
захватывает он в своих изображениях различные стороны
жизни». У Фета, пишет Добролюбов, «есть талант»,
но этот талант «способен во всей силе проявиться только
в уловлении мимолетных впечатлений от тихих явлений
природы», его сфера слишком узка и поэтому, несмотря
на дарование поэта, «вовсе не следует, чтобы его стихи
имели большое значение в русской литературе»55.
Интерес к поэзии Фета начинает падать. Наступает
время, когда, по словам Тургенева, «литература не может
быть только художеством — а есть интересы, высшие
поэтических интересов» 56. Русское общество вступает в
эпоху важных социальных преобразований; в литературе
читатель надеется найти ответы на волнующие его вопро­
сы жизни. Определяющим общее мнение становится новый
тип читателя. «В шестидесятых годах,— вспоминал
Н. Шелгунов,— точно чудом каким-то создался внезапно
совсем новый, небывалый читатель с общественными
чувствами, общественными мыслями и интересами, желав­
ший думать об общественных делах»57. Этот читатель
знает Фета, читает его произведения, «Современник»
включает его имя в перечень имен виднейших литератур­
ных деятелей времени58, но его известность как бы за­
консервировалась и не имела больше отношения к тому,
что происходило в стране и в литературе. Фета можно
было счесть умершим. «В 60-е годы,— вспоминал позже
один из современников Фета,— мы... росли и учились.
Лет в 10 отроду, особенно по деревням, мы были далеко
от вихря, все рушившего, но волны его инде и нас ка­
сались. Вот маленький пример относительно нашего поэта:
54 Современник, 1859, № 7, отд. III, с. 39; Добролюбов Н. А. Собр.
соч., т. 5, с. 28.
55 Добролюбов Н. А. Собр.,соч., т. 5, с. 28, 29.
56 Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем. Письма. М.; Л., 1961,
т. 2, с. 282.
57 Шелгунов Н. В. Воспоминания.— В кн.: Шелгунов Н. В., Шел­
гунова Л. П., Михайлов М. Л. Воспоминания. М.: Худож. лит..
1967, т. 1, с. ИЗ.
58 Современник, 1860, № 4, с. 404.

159

встречая в хрестоматиях имя Фета, мы, дети, да и роди­
тели, вероятно, помнившие его расцвет, считали его таким
же давно умершим поэтом, как Пиндар или Феокрит,
чьи имена были в той же книжке» 59.
Падение популярности Фета было стремительным.
Уже в 1860 г. в статье «Когда же придет настоящий
день?» Добролюбов объясняет это падение как закономер­
ный итог отсутствия в поэзии Фета «живого отношения к
современности». Фета, пишет Добролюбов, «хвалили
когда-то», теперь же, продолжает он, «только десяток
любителей помнит десяток лучших стихотворений»в0.
Через год после статьи Добролюбова анализ причин
видимого отстранения творчества Фета от современности
дает Огарев. «Понятие о художественности вне обществен­
ной жизни», пишет он, «выделилось... как уход из удуш­
ливого состояния». К наиболее ярким примерам ухода
поэта и поэзии от. жизни Огарев относил Печорина,
автора поэмы-мистерии «Торжество смерти». Огарев
считает, что «под влиянием этой школы позже вышел
один великий талант — это Фет». Но, полагает Огарев,
Фет «скорее обрадовался найти себе оправдание в мета­
физической эстетике, чем действительно был ее учени­
ком; он просто следовал своей личной, в одну сторону
настроенной впечатлительности, своей способности исклю­
чительно пребывать в пантеистическом наслаждении при­
родой и развил эту впечатлительность в своих произведе­
ниях до прелести, до которой, может, не достигал ни один
из русских поэтов». Вполне в духе своих взглядов, сфор­
мировавшихся еще в 40-е годы, Огарев считал что про­
тестом является не только прямая борьба, но и «уход»
от действительности, он склонен скорее оправдать, чем
осудить Фета. «Это был самый изящный уход из действи­
тельности; негодовать на него мудрено; надо прежде
спросить — что было делать, когда из действительности
ничем живым не веяло?»61. Но Добролюбов, Писарев,
Чернышевский, Михайлов не могли не негодовать. Им,
находившимся в гуще революционно-демократической
борьбы, темы стихотворений Фета казались «пустяками».
59 Стечъкин Н. Я. Памяти А. А. Фета. СПб.: Изд-во В. В. Комарова,
1903, с. 15.
60 Современник, 1860, № 3, с. 34; Добролюбов Н. А. Собр. соя., т. 6,
с. 99.
В| Огарев Н. П; Избр. произв. М., т. 2, 1956, с. 492.

160

Они отдавали должное «грации» его Музы, но еще выше
ценилась ими способность поэта откликаться на интересы
времени, быть созвучным ему.
Положение Фета в этом смысле было красочно пред­
ставлено Достоевским в его статье 1861 г. «Г.-бов и вопрос
об искусстве». Полемизируя с революционно-демократи­
ческой критикой («Г.-бов» — так подписывал свои статьи
Добролюбов), Достоевский, в сущности, признает ее
правоту в отношении резких оценок поэзии Фета. До­
стоевский пишет: «Положим, что мы переносимся в
восьмнадцатое столетие, именно в день лиссабонского
землетрясения. Половина жителей в Лиссабоне погибает;
домы разваливаются и проваливаются; имущество гибнет;
всякий из оставшихся в живых что-нибудь потерял —
или имение или семью. Жители толкаются по улицам в
отчаянии, пораженные, обезумевшие от ужаса. В Лисса­
боне живет, в это время какой-нибудь известный порту­
гальский поэт. На другой день утром выходит номер
лиссабонского „Меркурия“ (тогда все издавались „Мерку­
рии“). Номер журнала, появившегося в такую минуту,
возбуждает даже некоторое любопытство в несчастных
лиссабонцах, несмотря на то, что им в эту минуту не до
журналов; надеются, что номер вышел нарочно, чтоб
дать некоторые сведения, сообщить некоторые известия о
погибших, о пропавших без вести и проч., и проч.
И вдруг — на самом видном месте листа бросается всем
в глаза что-нибудь вроде следующего:
Шепот, робкое дыханье,
Трели соловья,
Серебро и колыханье
Сонного ручья.
Свет ночной, ночные тени,
Тени без конца.
Ряд волшебных изменений
Милого лица,
В дымных тучках нурнур розы,
Отблеск янтаря,
И лобзания, и слезы,
И заря, заря!

...Не знаю наверно, как приняли бы свой «Меркурий»
лиссабонцы, но мне кажется, они тут же казнили бы все­
народно, на площади, своего знаменитого поэта, и вовсе
не за то, что он написал стихотворение без глагола, а по­
$ Заказ № 87

161

тому, что вместо трелей соловья накануне слышались под
землей такие трели, а колыхание ручья появилось в ми­
нуту такого колыхания целого города, что у бедных лис­
сабонцев не только не осталось охоты наблюдать —
В дымных тучках пурпур розы

или
Отблеск янтаря,

но даже показался слишком оскорбительным и небрат­
ским поступок поэта, воспевающего такие забавные вещи
в такую минуту их жизни...». Но судьба стихов, появив­
шихся в такое неблагоприятное для них время, на этом,
по Достоевскому, не завершается. Далее он пишет: «За­
метим, впрочем, следующее: положим, лиссабонцы и каз­
нили своего любимого поэта, но ведь стихотворение, на
которое они все рассердились (будь оно хоть и о розах
и янтаре), могло быть великолепно по своему художествен­
ному совершенству. Мало того, поэта-то они б казнили,
а через тридцать, через пятьдесятъ лет поставили бы ему
на площади памятник за его удивительные стихи вообще,
а вместе с тем и за «пурпур розы» в частности... Стало
быть, виновато было не искусство, а поэт, злоупотребив­
ший искусство в ту минуту, когда было не до него» в2.
Достоевский был неправ, утверждая, что нападки на
Фета связаны с тем, что 60-м годам — не до искусства.
Оно было необходимо, как и всегда, но нужно было другое
искусство. И в этом смысле слова Некрасова «поэтом мо­
жешь ты не быть, но гражданином быть обязан» — вы­
ражение не только его кредо, но и позиции широкого
демократического читателя того времени. Этот читатель —
и от его лица революционно-демократическая критика —
не могли принять в годы «землетрясения» фетовской ка­
мерной лирики. Литература — и вместе с ней читатель —
вышла на «шумные торжища», Фет остался в стороне от
всеобщего движения и был забыт, если не презираем
большинством читателей и критиков. В 1862 г. Ап. Гри­
горьев говорит о Фете как о поэте, «наиболее оскорблен­
ном и оскорбляемом» критикой 63.
62 Время, 1861, № 2, с. 171—173; Достоевский Ф. М. Поля. собр. соч.
Л., 1978, т. 18, с. 75—76.
83 Время, 1862, № 7, отд. II, с. 2; Григорьев А. А. Литературная
критика, с. 444.
162

Вышедшее в 1863 г. новое, двухтомное собрание сти­
хотворений Фета было встречено градом насмешек, па­
родий, фельетонов, иронически-недоуменных вопросов.
Так же встречаются и произведения Фета, изредка пуб­
ликуемые им в различных периодических изданиях.
Критик «Русского слова» В. А. Зайцев называет твор­
чество Фета бессмысленным. «Такое занятие, как выду­
мывать такие стихи, ничем не отличается от перебирания
пальцами, которому с наслаждением предаются многие
купчихи». Фет, продолжает Зайцев, «в стихах придержи­
вается гусиного миросозерцания» 64.
Фета постоянно пародирует сатирический журнал
«Искра».
Писарев считает, что своим новым сборником Фет
сказал «последнее прости своей литературной славе» 65.
Даже дружеские отзывы полны оговорок. «Г. Фет —
талант блестящий, но весьма узкий и односторон­
ний» 66,— пишут «Отечественные записки». Полемизируя
с резким отзывом Зайцева, рецензент «Библиотеки для
чтения» (возможно, Е. Н. Эдельсон), тем не менее также
характеризует поэзию Фета как рассчитанную на немно­
гих и читаемую лишь в особые, редкие минуты челове­
ческой жизни. «Фет — поэт ощущений,— пишет «Библио­
тека для чтений»,— поэзия его, пожалуй, поэзия комфор­
та, но зато поэзия тонкая и изящная, которая в спокойные
и безмятежные минуты способна доставить нам много
чистого наслаждения и не раз затронуть в нашей душе
такие струны, существование которых в душе человека
есть одно из прав его на особое место во вселенной» 67.
На этом фоне выделяется развернутый, спокойный по
тону отзыв М. Е. Салтыкова-Щедрина. В рецензии на
собрание стихотворений 1863 г. он пишет: «В семье вто­
ростепенных русских поэтов г. Фету бесспорно принадле­
жит одно из видных мест. Большая половина его
стихотворений дышит самою искреннею свежестью, а ро­
мансы его распевает чуть ли не вся Россия... Если при
всей этой искренности, при всей легкости, с которою
64 Русское слово, 1863, № 8, отд. II, с. 65, 66; Зайцев В. А. Избр.
соч. М., 1934, т. 1, с. 108, 109.
65 Русское слово, 1864, № 2, отд. VI, с. 3; Писарев Д. И. Соч. М.,
1955, т. 2, с. 333.
66 Отечественные записки, 1863, № 9, отд. VI.
67 Библиотека для чтения, 1863, № 9, отд. V, с. 83—84.
163

6*

поэт покоряет себе сердца читателей, он все-таки должен
довольствоваться скромною долею второстепенного поэта,
то причина этого, кажется нам, заключается в том, что
мир^ поэтическому воспроизведению которого посвятил
себя г. Фет, довольно тесен, однообразен и ограничен».
Характеризуя поэтический мир Фета и его миросозерца­
ние, каким оно является в его поэзии, Щедрин пишет:
«Слабое присутствие сознания составляет отличительный
признак этого полудетского миросозерцания» °8..
Несомненный талант, но при этом крайняя незначи­
тельность содержания — вот мысль, проходящая через
все отзывы революционно-демократической критики о
поэзии Фета. В черновике «Повести в повести» (1863)
Чернышевский ставит Фета по таланту на второе место
среди живущих поэтов, т. е. сразу после Некрасова°9,
но в письме к тому же Некрасову Чернышевский говорит
о «пустяках», которые пишет Фет70, и перекликается
тем самым с давним отзывом Белинского о стихотворе­
ниях Фета: «Оно хорошо, но как же не стыдно тратить
времени и чернил на такие вздоры?» 71
Талант, тратящий силы зря, таким выглядит Фет в
отзывах о нем Белинского, Чернышевского, Добролюбова,
Салтыкова-Щедрина. Но — талант. Все они обладали тем
поэтическим чутьем, которое по уже установившейся
традиции проверялось отношением к фетовской поэзии.
Но они обладали и еще одним чутьем, вернее, пониманием
той необходимости, той миссии, которую возлагали на
литературу потребности России и которую так четко
сформулировал Герцен: «У народа, лишенного обществен­
ной свободы, литература — единственная трибуна, с вы­
соты которой он заставляет услышать крик своего возму­
щения и своей совести» 72. Прекрасная поэзия Фета не
была ни тем, ни другим, и революционно-демократическая
критика, понимая ее красоту и прелесть, отказывает ей
в значении — не в будущем, но для своего времени.
Фета отстраняют. Даже позже, воскрешая в своих вос­
поминаниях 60-е годы, некоторые мемуаристы говорят о
Фете, как о «посредственности», гремевшей когда-то лишь
68 Современник, 1863, № 9, отд. II, с. 83; Салтыков-Щедрин М. Е.
Соор. соч. М., 1966, т. 5, с. 383.
69 См.: Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч. М., 1949, т. 12, с. 695.
70 Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч., т. 14, с. 314.
71 Белинский В. Гі Поли. собр. соч., т. 12, с. 129.
72 Герцен А. И. Поли. собр. соч. М., 1956, т. 7, с. 198.
164

потому, что защитникам «чистого Искусства» йуЖно было
свое знамя73.
Уже к концу- 60-х годов -о Фете вспоминают мало:
Герцен в рассказе «Скуки ради» (1868) цитирует сти­
хотворение «Рододендрон» в качестве примера поэтиче­
ской бессмыслицы, несколько упоминаний в прессе —
и все... Поэзия Фета в эти годы живет лишь для очень
узкого круга читателей. Для узкого в том смысле, что
лишь от немногих людей Фет слышит слова одобрения и
признания, немногим посылает свои новые стихотворения.
На этом фоне выделяется голос Тютчева:
Иным достался от природы
Инстинкт пророчески-слепой —
Они им чуют, слышат воды .
И в темной глубине земной...
. Великой матерью любимый,
Стократ завидней твой удел —
Не раз под оболочкой зримой
Ты самое ее узрел...

Фет мало печатает, хотя то, что уже было создано, попрежнему читается, помнится, поется. Со страниц перио­
дической печати имя Фета почти уходит. Его судьями и
критиками становятся близкие ему люди: Л. Толстой,
Тургенев, Боткин, А. Толстой, Полонский.
В 60—70-е годы постоянным читателем новых стихот­
ворений Фета был Л. Толстой. На его суд Фет посылал
почти все, что писал. «Лев Николаевич,— вспоминает
Кузминская,— был большой ценитель его таланта. Я не
раз слышала от него самые лестные отзывы о произведе­
ниях Фета. Помню еще давно, когда случалось мне в
Ясной проводить лето и, бывало, мы выйдем в звездную
ночь в сад, Лев Николаевич посмотрит на звездное яркое
небо и, припоминая Фета, скажет это стихотворение:
Я долго стоял неподвижно,
В далекие звезды вглядясь,—
Меж теми звездами и мною
Какая-то связь родилась.

«Как хорошо

это»,— скажет

он.— «А

дальше?» —

73 См.: Антонович М. А. Из воспоминаний о Николае Алексеевиче
Некрасове.— В кн.: Шестидесятые годы. М.; Л.: Academia, 1933,
с. 185.
165

спрошу его.— «А дальше еще лучше».— «Ну скажи».
И он продолжает:
Я думал... не помню, что думал;
Я слушал таинственный хор.
И звезды тихонько дрожали,
И звезды люблю я с тех пор...

И в голосе его слышится волнение, и это волнение,
как художественный ток, заразит и меня и других и под­
нимет высоко к звездному небу. И за это спасибо
Фету» 74.
И. А. Гончаров в августе 1869 г. в Лувре, стоя перед
Венерой Милосской, вспоминал строки из стихотворения
Фета и, приглашая последнего в Париж, писал: «...при­
везли бы с собой несколько звуков Вашей, неуловимо тон­
кой, поэтической и задумчивой лиры» 75.
Но особенно горячим и верным почитателем поэзии
Фета был А. К. Толстой. В марте 1868 г. Боткин писал
о нем Фету: «...Ал. Толстой чувствует поэтически и при­
надлежит к немногим почитателям твоих стихотворе­
ний» 76. А. Толстой остро ощущал временный характер
падения популярности Фета и не сомневался, что его
поэзия не может не быть рано или поздно оцененной по
достоинству. 12 мая 1869 г. он писал Фету: «Не думаю,
чтобы во всей России нашелся кто-либо, кто бы ценил
Вас, как я и жена. Мы намедни считали, кто из современ­
ных и русских писателей останется и кто забудется.
Первых оказалось немного, но когда было произнесено
Ваше имя, мы в один голос закричали: „Останется! Оста­
нется навсегда!“»77. А в письме к своему приятелю
Б. М. Маркевичу А. Толстой с горечью замечал: «Фет —
поэт единственный в своем роде, не имеющий равного себе
ни в одной литературе, и он намного выше своего време­
ни, не умеющего его оценить» 78. Через несколько лет,
уже в начале 70-х годов, А. Толстой, огорченный тем, что
Фет пишет все меньше, уговаривал его: «Неужели бестиальный взгляд на Вас русских фельетонов может у Вас
74 Т. А. Кузминская об А. А. Фете/Публ. Н. П. Пузина.— Русская
литература, 1968, № 2, с. 172.
гі Гончаров И. А. Собр. соч., т. 8, с. 421.
76 Фет А. А. Мои воспоминания, ч. II, с. 176.
77 Толстой А. К. Собр. соч. М., 1964, т. 4, с. 292.
78 Там же, с. 306.
166

отбить охоту? Да он-то и должен был Вас подзадо­
рить!» 79.
Фет действительно пишет мало. Как бы ни деклари­
ровал он свое пренебрежение к общественному мнению
(а Фет уверял, что никогда не считался с ним80), все
же оно не могло не оказать на него влияния. Демокра­
тический читатель в эти годы не приемлет творчества
Фета. В. Вересаев, вспоминая о литературных интересах
родительской семьи в 70-е годы (отец его был врачом),
пишет, что в детстве знал Фета «только по стихам в хрес­
томатиях». И хотя семья была интеллигентной, о Фете в
ней «говорили только как об образце пустого, бессодержа­
тельного поэта и повторяли эпиграмму, что-то вроде:
,,Фет, Фет, ума у тебя нет!“» 8І. Таким читателям чтение
Фета представлялось занятием странным, уводящим от
практических задач жизни, хотя, что интересно отметить,
именно стихотворения Фета нередко припоминались в
минуты особого душевного подъема. Гарин-Михайловский
в автобиографической повести «Гимназисты» воспроиз­
водит одну из таких минут и искреннее недоумение свое­
го героя: «Идеалы жизни вставали в чудных, красивых
образах и манили к себе. Корнев поднял голову и, точно
проснувшись, оглянулся. Он не отдавал себе отчета: он по­
ложительно забылся в каком-то очаровании... Он ли это?
Мог ли он думать, что с ним может произойти что-либо
подобное? Может быть, он способен теперь читать и сти­
хи Фета?» 82. Гарин-Михайловский был горячим поклон­
ником Фета, но его герою Корневу, юноше начала 70-х
годов XIX в., и представить себе странно, что в фетовских
стихотворениях он может найти отзвук своих пережива­
ний, настолько укоренилась в сознании демократического
Читателя та репутация Фета, о которой говорит Вересаев.
Чернышевский в письме сыновьям из Сибири от 8 мар­
та 1878 г. пишет о Фете, как о давно забытом поэте.
Чернышевский признает поэтический талант Фета, но,
пишет он, его стихи «такого содержания, что их могла
бы написать лошадь, если б выучилась писать стихи,—
везде речь идет лишь о впечатлениях и желаниях, суще­
ствующих и у лошадей, как у человека» 83.
79
80
81
82
83

Там же, с. 413.
См.: Фет А. А. Мои воспоминания, ч. II, с. 122—123.
Вересаев В. В. Собр. соч. М., т. 5, 1961, с. 146.
Гарин-Михайловский Н. Г. Собр. соч. М., 1957, т. 1, с. 375.
Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч., т. 15, с. 193.
167

Несомненно оказывали влияние на представление о
Фете-поэте и его публицистические статди откровенно
консервативного характера. В 1874 г. произошел разрыв
на этой почве Фета с Тургеневым, и хотя отношения
позже возобновились, но были далеко не такими друже­
скими и интимными, как прежде. В конце 70-х годов из
прежнего ближайшего окружения Фета лишь Л. Толстой
остается его постоянным читателем и критиком. Получив
стихотворение «Alter ego», он пишет Фету 27 января
1878 г.: «Спасибо вам, что не наказываете меня за мол­
чание; а еще награждаете, дав нам первым прочесть ваше
стихотворение. Оно прекрасно! На нем есть тот особен­
ный характер, который есть в ваших последних — столь
редких стихотворениях. Они очень компактны, и сиянье
от них очень далекое. Видно, на них тратится ужасно
много поэтического запаса» 84.
Отмеченный Толстым «особенный характер» произве­
дений Фета конца 70-х годов (о стихотворении
«А. Л. Бржеской» он писал в 1879 г.: «Это вполне пре­
красно» 85) явился как бы предчувствием нового поэти­
ческого взлета Фета, наступившего в 80-х годах. Этот
взлет совпал с очередной волной интереса к поэзии.
Выходит большое число поэтических сборников, появля­
ются в поэзии новые громкие имена. Спад социально-по­
литических интересов у части интеллигенции, наступив­
ший после краха народнического движения, надвинув­
шаяся на страну политическая реакция стимулируют
симпатии к идеалистической философии, к поискам «иде­
ально-прекрасного». В творчестве Фета начинают видеть
образец для подражания. Вместе с Полонским и Майко­
вым он кажется теперь наиболее ярким представителем
истинного искусства и поэзии. Но дело не только в этом.
Годы как бы прояснили для читателя мир фетовской
лирики, позволили увидеть в нем действительно вечно­
ценное и прекрасное, позволили спокойно отнестись к
тому, что Фет-художник дать не мог. И даже та часть
читателей, которая по-прежнему не принимала общест­
венно-литературную позицию Фета, теперь начинала це­
нить его поэзию. Позицию таких читателей наиболее чет­
ко сформулировал в середине 80-х годов Надсон. «Не­
сомненно,— писал он, вспоминая недавнее прошлое,—
художественные стихотворения графа Алексея Толстого и
84 Толстой Л. Н. Поли. собр. соч., т. 62, с. 384.
?5 Там же, с. 472.

168

г. Фета были совершенно затойтайы в грязь критикой ли­
беральных журналов. Мы тоже мало сочувствуем тенден­
циям этих двух поэтов, но мы не можем не отдать им
должного за чисто художественную сторону их произве­
дений. Пусть их поэзия из трех элементов — истины,
добра и красоты — служит только одной красоте — спа­
сибо и за это: „овому дан талант, овому — два“» 86.
Молодой Чехов, упоминая о стихотворениях Фета,
употребляет эпитет, ставший почти неотъемлемым, когда
о них заходит речь: «пленительные стихи» (1882,
«Скверная история»).
Отсутствие Фета на торжествах, посвященных откры­
тию памятника Пушкину, замечается и фиксируется даже
в личных дневниках87. Упреки, прежде звучавшие серь­
езным обвинением Фету, теперь смягчаются, хотя и не
исчезают совсем. В. Михневич включает статью о Фете в
свой словарь «Наши знакомые», но, называя поэта «бла­
гоуханным» и «сладкозвучным», все же считает нужным
напомнить, что критика 60-х годов была «безжалостной»
к нему не зря, а за «действительно немножко тепличный
идеализм и брезгливость к мукам и злобам жизни для
эгоистического воспарения в эмпиреях эстетики» 88.
В 1883 г. выходит первый выпуск «Вечерних огней»,
за ним следуют выпуски 1885, 1888 и 1891 гг. Однако,
несмотря на явно выраженный интерес к поэзии Фета,
критика не торопится. 8 апреля 1883 г. горячий поклонник
поэзии Фета В. Соловьев пишет ему: «...Мне хочется вам
сказать, как мне горько и обидно и стыдно за русское об­
щество, что до сих пор ни о Фаусте, ни о „Вечерних ог­
нях“ ничего не было сказано в печати» 89. Для Соловье­
ва Фет — «истинный анти-утилитарный поэт» 90, оказав­
ший большое влияние на его собственное поэтическое
творчество. В примечаниях к стихотворению «А. А. Фету,
19 октября 1884 г.» Соловьев писал: «А. А. Фет, которого
исключительное дарование как лирика было по справед­
ливости оценено в начале его литературного поприща,
подвергся затем продолжительному гонению и глумлению
по причинам, не имеющим никакого отношения к поэзии.
86 Надсон С. Я. Поли. собр. соч. Пг.: А. Ф. Маркс, 1917, т. II,
с. 314.
87 См.: Литературное наследство. М.: Наука, 1973, т. 86, с. 501.
88 Михневич В. О. Наши знакомые: Фельетонный словарь совре­
менников. СПб., 1884, с. 232.
89 Северные цветы на 1901 год. М.: Скорпион, 1901, с. 147.
90 Там же, с. 154.
169

Лишь в последнее десятилетие Своей жизни этот йесравненный поэт, которым должна гордиться наша литерату­
ра, снова приобрел благосклонность читателей и кри­
тиков» 31.
В декабре 1883 г. появляется, наконец, отзыв о пер­
вом выпуске «Вечерних огней». Он принадлежал Н. Стра­
хову, писавшему: «Жалко было бы пропустить без всякого
привета эту чудесную книжку... этот листок чистого зо­
лота, появившийся среди мишуры и фольги...» 92.
Критика, тон которой становится все более востор­
женным, как бы старается воздать теперь Фету за прош­
лое. Его творчество нередко сопоставляется с творчеством
Некрасова как «искусство для искусства» и «поэзия тен­
денции» с тем, чтобы отдать преимущество Фету.
В числе новых апологетов Фета немало защитников
«чистого искусства». Преобладающей мыслью в критике
80-х годов становится мысль о необходимости «восста­
новить справедливость», «воздать Фету должное» иногда
даже за счет преувеличения тех нападок, которым он
подвергался в свое время. В. Чуйко пишет в очерке о
Фете: «Прежде всего нужно заметить, что его талант не­
сомненен. Это необходимо заметить, потому что в шести­
десятых годах, когда стала действовать новая нравствен­
ная температура, он был осмеян, и критика, или, вернее,
зубоскальство, в жару полемики отрицали в Фете даже
зародыш таланта» 33.
В действительности, как мы знаем, ведущая в 60-е
годы критика, революционно-демократическая, при всей
суровости своего отношения к Фету таланта в нем не от­
рицала никогда.
Теперь Фет предстает воплощением «свободы творче­
ства». Его поэзия становится главным аргументом в споре,
можно ли «предъявлять к художнику с чьей бы то ни
было стороны, какие бы то ни было требования относи­
тельно внутреннего содержания его творчества». Крити­
кам этого направления главными представляются вопросы
формы, «не что, а как» 94. С этой точки зрения, малая
популярность поэзии Фета выглядит уже не недостатком,
вызывающим сожаление, а (как когда-то представлялось
91 Соловьев В. С. Стихотворения и шуточные пьесы. Л., 1974, с. 73.
92 Русь, 1883, 15 дек.
93 Чуйко В. В. Современная русская поэзия в ее представителях.
СПб., 1885, с. 63—64.
94 Русский вестник, 1888, № 4, с. 372—373.
170

Боткину) закономерным следствием ее утонченности, из­
вечно недоступной толпе. В поэзии Фета содержится то,
что помогает уйти от жизни, забыться.
К чему противиться природе и судьбе? —
На землю сносят эти звуки
Не бурю страшную, не вызовы к борьбе,
А исцеление от муки.

Вот какую область сама себе выделила муза нашего
поэта. Чуждая «мести и печали», она видит свое призва­
ние исключительно в целении мук, порожденных муками
и невзгодами житейской действительности, и целение это
она приносит не в виде поучений и обличений, а в при­
зыве к «высокому наслаждению», к счастью «пленитель­
ных снов наяву», снов, которые она навевает своею «бо­
жественной властью»95. Автор этих строк, сам поэт,
Голенищев-Кутузов был восторженным почитателем фе­
товской лирики, и хотя он видел в ней поэзию «для не­
многочисленного круга истинных знатоков» 96, все же не
мог не понимать, что значение ее гораздо шире, чем быть
наслаждением лишь для эстетов. Голенищев-Кутузов ока­
зался, пожалуй, первым, кто заговорил о мировом мас­
штабе дарования Фета. «...Наша литература,— писал
Голенищев-Кутузов,— обладая музою г. Фета, законно и
по справедливости гордится столь блестящим преимущест­
вом перед всеми современными литературами Запада,
которым в этом отношении противупоставить ей реши­
тельно нечего» 97.
В 80-е годы расширяется круг аристократических зна­
комых Фета. Его поклонник и постоянный корреспон­
дент — великий князь Константин Константинович Ро­
манов, поэт, подписывавший свои произведения инициала­
ми К. Р. Еще одним, уже не только поклонником, но даже
и помощником Фета в его переводах римских классиков
становится генерал граф А. В. Олсуфьев. В своем име­
нии — селе Ершове — Олсуфьев поставил первый в Рос­
сии памятник Фету. Олсуфьеву же принадлежит большая
статья «Ювенал в переводе г. Фета» 98.
Подобные знакомства импонировали поэту, укрепляя
его давнее несколько пренебрежительное отношение к об­
95
98
97
98

Русский вестник, 1888, № 4, с. 372.
Там же, с. 373.
Там же, с. 380.
Журнал Министерства народного просвещения, 1886, № 2, 3, 5, 8.
171

щественному мнению. Предисловие к третьему выпуску
«Вечерних огней» открывалось эпиграфом: «Pro captù
lectoris habent sua fata libelli» («По разумению чтеца
свои судьбы есть у книг»). Эти слова в данном случае
выражали ту оборонительную позицию по отношению к
читателю, которую всегда занимал Фет. Сознавая вполне
свою непопулярность, Фет писал Страхову в самые глу­
хие для себя как для поэта 70-е годы: «Людям не нужна
моя литература, а мне не нужны дураки» ". Фет не из­
менил своей позиции и с возвратом к нему литературного
успеха и признания. Напротив, отрицание какого-либо
значения для него этой новой известности приобрело вы^
сокомерный, безусловно отстраняющий читателя харак­
тер. 12 октября 1887 г. Фет пишет В. И. Штейну: «Если
у меня есть что-либо общее с Горацием и Шопенгауэром,
то это беспредельное их презрение к умственной черни на
всех ступенях и функциях. Скажу более. Мне было бы
оскорбительно, если бы большинство понимало и любило
мои стихотворения: это было бы только доказательством,
что они низменны и плохи» 10°.
С возвращением известности стал ли Фет популярен?
Различая эти два понятия и подразумевая под «известно­
стью» знание достаточно обширным кругом читателей са­
мого имени Фета и его произведений, а под «популярно­
стью» — общедоступность фетовского творчества, его по­
нятность, мы касаемся важного для литературной судьбы
поэта вопроса о почти постоянном несовпадении извест­
ности и популярности произведений Фета. В целом степень
известности намного превосходила степень популярности.
В этой связи интересно замечательное письмо
П. И. Чайковского к К. К. Романову о Фете, написанное
26 августа 1888 г. Для Чайковского поэзия Фета — «явле­
ние совершенно исключительное». Фет «не просто поэт,
скорее поэт-музыкант, как бы избегающий даже таких тем,
которые легко поддаются выражению словом». И далее:
«Для человека ограниченного и в особенности немузыкаль­
ного, пожалуй, это и бессмыслица,— но ведь недаром же
Фет, несмотря на свою несомненную для меня гениаль­
ность, вовсе не популярен» 101.
99 Русское обозрение, 1901, № 1, с. 72.
100 Русский библиофил, 1916, № 4, с. 84.
101 Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского. М.; Лейп­
циг: 1902, т. 3, с. 266—267.

т

Своеобразным апофеозом общественного внимания к
Фету в 80-е годы стало празднование пятидесятилетия его
литературной деятельности. Юбилей был торжественно
отмечен 29 января 1889 г. В прессе появилось описание
празднования, опубликован был и ряд юбилейных статей
и заметок о Фете102. «Он является в своих произведени­
ях не пророком, не проповедником,— писала «Русская
мысль»,‘— в его стихах веет тихая греза, снится светлая
любовь, и спасибо ему за те сладкие мгновения, какие
Фет вызывает в непредубежденном читателе. Добрее и
лучше становишься, перечитавши его стихотворения,
а это ли не заслуга писателя-художника» 10а.
В «Новом времени» выступил Страхов с предсказани­
ем, что не только в настоящем, но и в будущем поэзия
Фета останется «истинным’ пробным камнем для способ­
ности понимать поэзию» 104.
Вечную жизнь предсказывает стихам Фета в своем
юбилейном стихотворении и А. Майков:
И перейдут они'в наследие векам,
И свежёсть сохраня й аромата’ сладость,'
Играя радуги цветами,— и одним
Помечены клеймом и вензелем твоим!
(А. А. Фету в день его 50-летнего юбилея.
28 января 1889 г.)

Всего лишь через три года после юбилея, в 1892 г.,
Фет скончался. И если совсем незадолго до смерти Фету
еще пришлось прочитать глумливые строки Буренина о
стихотворении «На качелях» 105, то после кончины поэта
в оценке его лирики наступает решительный переворот.
Правда, такие журналы, как «Русское богатство», попрежнему игнорировали творчество Фета. Возглавивший
этот журнал с 1894 г. Михайловский писал, вспоминая
Фета: «„Ангел чистой красоты“ отлетел от русской лите­
ратуры. Если он и блеснет иногда, „как мимолетное ви­
денье“, в стихах, например, г. Фета, так, во-первых, его
уже не встречают со священным трепетом, а, во-вторых,
в нас, наученных опытом и размышлением, закрадывает­
ся ядовитое сомнение: подлинный ли это ангел чистой
102
103
104
!°5

См.: Гусляр, 1889, № 3.
Русская мысль, 1889, № 1, с. 142.
Новое время, 1889, 28 янв.
Новое время, 1890, 7 дек.

173

красоты, не гусиные ли у него крылья...» 10в. В общем
же отношение к Фету становится скорее восторженным,
чем критичным. Изменилась общественная, литературная
атмосфера, и поэзия Фета стала читаться по-иному, чем
прежде. Последнее десятилетие XIX в. явилось новым
этапом в литературной судьбе поэта. «...K началу 90-х
годов,— вспоминает один из литературных деятелей того
времени,— положение опять изменилось: в тихое преды­
дущее десятилетие ^ снова зазвучали старые лиры, и про­
будился к ним интерес, особенно в связи с начинавшимся
расцветом новой лирики. Молодежь, сама значительно
захваченная парнасскими вкусами, естественно видела в
патриархах „чистой“ поэзии своих: непосредственных учи­
телей и окружала их имена новым пиэтетом.
Имя Фета выделялось и здесь,— и не столько по пре­
восходству (еще мало сознаваемому) таланта, сколько в
силу того специфического эстетизма, связанного с этим
именем, который заставил некогда Тургенева изречь:
«Кто не понимает Фета — не понимает поэзии». По край­
ней мере, мы, „начинающие“, сознательно считали себя
„фетышистами“ и исповедовали „магометанский“ тезис
того же Тургенева: „Нет
Фета, кроме Фета“»107.
Отношение к поэзии Фета — не впервые — определя­
ло понимание важнейших вопросов творчества, взаимо­
связи поэзии и жизни, назначения поэта и поэзии. «Это
имя одного из самых очевидных предшественников рус­
ского символизма,— продолжает Перцов,— само играло,
можно сказать, символическую роль, и по тому выраже­
нию, с которым собеседник произносил это коротенькое,
рубящее словечко: „Фет“,—можно было в значительной
степени разгадать его символ веры» 108.
Действительно, такие тогда молодые поэты и писате­
ли, как К. Фофанов, А. Федоров, были горячими поклон­
никами Фета, защищали его в спорах, посвящали ему
собственные произведения.
Раздавались, однако, и спокойные голоса, уверявшие,
что ничего нового в отношении публики к Фету, собствен­
но, не наблюдается. «Как в самом начале произведения
г. Фета нашли увлеченных любителей,— писал А. Н. Пы106 Михайловский Н. К. Литературные воспоминания и современ­
ная смута. СПб., 1905, т. 1, с. 156.
107 Перцов П .П. Литературные воспоминания. М.; Л,: Academia,
1933, с. 99.
108 Там же, с. 100.
174

пип,— так находят они почитателей и в наше время в
рядах любителей чистого искусства и изящного лириз­
ма» і09. Думается, с этим суждением Пыпина полностью
согласиться нельзя. Именно в 90-е годы критика создает
монументальный образ Фета-мудреца, поэта-философа,
человека, постигшего тайны слова, ставшего олицетворе­
нием поэзии. Страхов писал С. А. Толстой 28 ноября
1892 г. о произведениях Фета: «Их прелесть несравненна,
самые вершины поэзии. Чем дальше, тем больше будут
это понимать и другие» и0.
После кончины Фета делаются попытки рассмотреть
его судьбу, выявить ее закономерности и, по возможно­
сти, объяснить обнаруживающиеся противоречия. «Лите­
ратурная судьба Фета,— пишет автор статьи „Фет и его
судьба“,— так же оригинальна, как и личная». Критика
всегда была несправедлива к поэту. «В вещичках, кото­
рым нет цены по тонкости, сверхчувственности настрое­
ния, не признавали вовсе никакой поэзии и считали их
.за «набор слов». С легкой неосторожной руки Минаева
сотни раз повторяли, что стихи Фета можно читать и с
начала до конца, и с конца до начала, причем выходит
одно и то же. В этом видели доказательство бессмыслицы,
грубости работы; а на самом деле это высшая победа в
искусстве слова: упразднение материи и доведение ли­
тературной вещи до бесплотной тонкости». Фет ставится
«несравненно выше» Бодлера и Верлена, он первым за­
говорил «на каком-то сомнамбулическом языке, какими-то
вещими словечками, навевающими очарование на чита­
теля». Именно это очарование даст вечную жизнь про­
изведениям Фета. По роли, которую поэзия Фета играла
в формировании духовной жизни русского общества, она,
по мнению автора статьи, может быть сравнима для по­
коления, достигшего зрелости в 90-е годы, лишь с поэ­
зией Некрасова и Полонского. «Большинство русских
интеллигентных людей, ныне живущих,, начали себя пом­
нить при звуках: „На заре ты ее не буди“, „Вчера я от­
ворил темницу“, „Месяц в колыбель младенца“ (Полон­
ского), „Что так жадно глядишь на дорогу“ (Некрасова)
и пр. и пр. Распеваемые старшими сестрами, нянями, гу­
вернантками, эти стихотворения переплетались с колы­
бельными песнями, заучивались вместе с первыми молит­
109 Вестник Европы, 1891, № 4, с. 660.
110 Новый мир, 1978, № 8, с. 133.
175

вами, провожали ребенка по хрестоматиям и школьным
тетрадям,— они сделались семейными, домашними вос­
поминаниями... Никакая критика, никакие овации соб­
ратьев-писателей не сравнятся с этим всенародным при­
знанием, с завоеванием еще в самой колыбели нарожда­
ющихся поколений. Писатель вроде Фета становится
частью души читателя, перевоплощается в чувство и со­
знание тысяч и миллионов душ» 1И.
Лирика Фета в большей степени, чем прежде, стано­
вится образцом «чистого искусства». «...Трудно указать
на поэзию, более поучительную для эстетики,— пишет
П. Астафьев,— чем поэзия... А. А. Фета. Она представ­
ляет, в целом, вполне ясный и законченный урок эстети­
ки. Трудно найти поэта, у которого в огромной массе
написанных им за долгую и плодотворную жизнь произ­
ведений в такой чистоте и ясности, и в большом, и в са­
мых мелких деталях, было бы выдержано до конца чисто
эстетическое, чуждое всякой утилитарности и рассудочно­
сти, всякой тенденциозности и деланности, бескорыстное
и непосредственно-художественное настроение» 112.
Творчество и литературная судьба Фета представля­
ются теперь самым веским аргументом в спорах с кри­
тикой 60-х годов. Ее упрекают в том, что ей «было мало
дела до искусства», до поэзии, что ее не интересовала
«жизнь души», что в поэзии она искала и ценила «каче­
ства умной прозы» и потому, естественно, не могла отдать
должного такому поэту, каким был Фет. Правда, извест­
ность и популярность Фета и в 90-е годы не особенно
широки, но это рассматривается как лишнее свидетель­
ство утонченности, изысканности его поэзии. «Не трудно
предвидеть,— заявляет один из критиков,— что он и не
будет любимым поэтом читающей массы. Чтобы привлечь
эту массу, ей непременно нужно сказать что-нибудь важ­
ное для практической жизни. В поэзии Фета нет ни по­
литических, ни нравственных идей, на которые всего
сильнее отзывается толпа. Достоинства же чисто художе­
ственные сами по себе не дают широкой известности» из.
Поэзия неизмеримо выше обыденности, она «есть про­
зренье» из «времени в вечность», и образцом такой поэ­
зии снова служит творчество Фета. Для усиливавшихся
111 Книжки «Недели», 1892, № 12, с. 227—230.
112 Русское обозрение, 1893, № 2, с. 601.
113 Дистерло Р. А. О поэзии Фета.-= Русское обозрение, 1893, № 4,
с. 944, 965.
176

в части русского общества конца века настроений востор­
женной религиозности, появления различного рода мисти­
ческих идей и исканий поэзия Фета представала как от­
кровение, как «чистое движение творческого духа». «Поэ­
зию Фета можно или воспринять в свою душу, как
нечто бесконечно значительное, или вовсе отвергнуть ее,
потому что —
Один лишь звук убавь в гармонии чудесной,
Один лишь цвет возьми от радуги небесной:
Что значит звук один и что единый цвет?
Но нет гармонии и радуги уж неті»

Фет — поэт не для толпы, способной - воспринимать
лишь «трескучие вирши Некрасова». Толпа «пройдет
мимо» его поэзии, существующей лишь для тех немногих,
кто принадлежит к «жаждущим правды и красоты» 114.
Фет — «поэт философов» и «философ-поэт». Оказыва­
ется, «самая содержательность» его поэзии «сделала ее
столь непопулярной». Фета знают по имени, но не чита­
ют: «Насколько не трудно встретить образованнейшего че­
ловека, не читавшего ни строки Фета, настолько же
трудно найти гимназиста, который бы не знал этого
имени» Н5.
Некоторые критики, выражая свое восхищение поэ­
зией Фета, все же сомневаются, следствием ли ее до­
стоинств является узкий круг читателей. Или фетовской
поэзии, действительно прекрасной, все же недостает того,
чего правомерно ждет от литературы обычный, не слиш­
ком искушенный читатель? «Имя Фета пользуется зна­
чительною известностию,— пишет один из таких кри­
тиков.— Но можно ли сказать, что оно пользуется значи­
тельными симпатиями? Можно ли вообразить себе
значительный круг его почитателей, зачитывающихся его
произведениями? Можно ли, одним словом, рассчиты­
вать, что в настоящем или будущем, после переоценки
заслуг беспристрастным потомством, Фет получил боль­
шой поэтический венок? С глубокою уверенностью можно
ответить: нет! Не одна только красота форм находит
сочувствие у людей; красота смелой и сильной мысли,
красота благородных и гуманных воззрений производит
114 Елагин Ю. (Говоруха-Отрок Ю. Н.). Поэзия Фета.— Русский
вестник, 1893, № 5, с. 308, 311, 312, 313, 326.
115 Никольский Б. В. Поэт философов.— Русское обозрение. 1894.
№ 12, с. 1102.

т

на человека не менее чарующее впечатление и по праву
присутствие или отсутствие их играло и будет играть
всегда значительную роль в оценке писателя или поэта» И6.
Ту же мысль развивает в своей статье И. Бунин. От­
ражая нападки критики 90-х годов на общественно значи­
мую поэзию вообще и Некрасова в частности, Бунин пи­
шет: «Говорить, что Некрасовы и их мотивы — „дрянь“,
болезненные уклонения поэзии с истинного пути, гово­
рить, что надо приветствовать только Фета как истинного
представителя поэзии,— ведь это, по меньшей мере, стран­
но, если не больше... Некрасов — представитель нового
духа поэзии, поэт, затронувший общественные мотивы;
затронул он их, может быть, и неверно, но как же гово­
рить что совсем-то не следует затрагивать таких моти­
вов? Какое же это будет „развитие“?.. И можно ли
„жечь сердца людей“ фетовскими стихотворениями? Мы
вовсе не отрицаем их значения, но разве уж только в них
одних значение?» 117.
Но Фет — это не только торжество «чистого искусст­
ва». В нем видят одного из лучших певцов поэзии дворян­
ского быта (Говоруха-Отрок, Перцов и др.). Фет ставит­
ся ими в один ряд с Л. Толстым, А. Толстым — «это
как бы наследие спокойного, уверенного в себе культур­
ного быта» 118.
Иногда резкое расхождение в оценке критикой творче­
ства Фета объясняли, снимая общественные, социальные
моменты, лишь «чрезвычайной оригинальностью его даро­
вания» 119.
і
Для многих молодых поэтов Фет — «божество». Таким
он был, например, в 90-е годы для Брюсова. Как собы­
тие отмечает «встречу с поэзией Фета» А. Белый 12°.
Обобщая, можно сказать, что к концу века «каждый
слыхал... о Фете» 121, для некоторых он основная опора,
надежда на торжество «чистого искусства». Критик
К. Медведский в одной из статей восклицает с надеждой:
116 Лазурский В. Ф. А. А. Фет (Шеншин) как поэт, переводчик п
мыслитель,— Русская мысль, 1894, № 2, отд. II, с. 32.
117 Полтавские губернские ведомости, 1894, № 72.
118 Книжки «Недели», 1895, № 4, с. 203.
119 Майков Л. Н. А. А. Фет.— В кн.: Майков Л. Н. Историко-лите­
ратурные очерки. СПб.: изд. Л. Ф. Пантелеева. 1895, с. 304.
120 См.: Белый А. Начало века. М.; Л.: ГИЗ, 1933, с. 28.
121 Полонский Я. П. Л. А. Мей как человек и писатель.— Русский
вестник, 1896, № 9, с. 108.
178

«Чистая поэзия... кажется, близко время ее расцвета!
И никто не сделал для этого больше, чем Фет, который
сумел удовлетворить главным требованиям, нужным для
этого: «резко разграничить область духа от области ма­
терии и, творя, переставать быть плотским челове­
ком» 122.
Имена Фета, Майкова, Полонского постоянно назы­
ваются вместе. Это своеобразный «тройственный союз»,
обусловленный «не столько внутренним сродством их та­
лантов, сколько отрицательным отношением к господст­
вовавшему долгое время литературному течению»123.
Эти три имени (к ним нередко присоединяли еще
А. Толстого, реже Тютчева) называли как значительней­
шие поэтические имена послепушкинской поры в русской
поэзии, этими поэтами «созданы лучшие произведения в
области лирики любви, природы и в области баллады —
словом..’, произведения чистой красоты» 124.
Как бы подводя итоги литературной судьбы Фета,
Пл. Краснов писал: «...А. А. Фет (Шеншин) был поэтом
для немногих. Несмотря на замечательный, очень круп­
ный талант, Фет читался мало. За его пятидесятичеты­
рехлетнюю поэтическую деятельность стихотворения его
едва выдержали два издания. Последнее полное собрание
1863 года до сих пор еще не разошлось. Причины этого
лежат как в условиях нашей общественной жизни за по­
следние сорок лет, так и в характере произведений самого
поэта. О первых нечего распространяться. Русскому обще­
ству за это время приходилось решать столько важных
вопросов, что интересы чистого искусства должны были
отойти на последнее место. Поэты, если они желали иметь
читателей, должны были отражать в своих стихах обще­
ственное настроение, и для своих песен им надо было
выбирать гражданские мотивы. Ни на что подобное не
был способен Фет.
Важнее причины, лежавшие в самом характере произ­
ведений Фета... Очень немногим Фет нравится сразу,
Обыкновенно сначала он кажется пустым и бессодержа­
тельным. Только позже, когда вчитаешься в стихи
122 Медведский К. П. Письма о литературе. В поисках нового.—
Русский вестник, 1896, № 9, с. 242.
123 Цертелев Д. Н. А. А. Фет как человек и как художник.— Рус­
ский вестник, 1899, № 3, с. 218.
124 Краснов П. Н. Поэзия человечности.— Книжки «Недели», 1898,
№ 11, с. 176.

179

Фета... начинаешь понимать и находить неотразимую
прелесть в самых странных и непонятных с первого
взгляда стихотворениях Фета» 125.
XX век стал новым этапом в восприятии творчества
поэта, и этапом снова бурным, заключающим в себе не­
мало перемен и крутых поворотов. Наверное, не много в
русской поэзии имен, чья литературная судьба была бы
исполнена такого драматизма и резких перепадов от во­
сторженного признания к почти полному забвению.
К началу XX в. после смерти Фета минуло уже почти
10 лет. Многое из того, что ставилось в вину Фету ре­
волюционно-демократической
критикой,
по-видимому,
было забыто. «Теперь это пройденная ступень,— писал
революционер-народоволец П. Якубович,— русская ин­
теллигенция выросла не только численно, но и духовно;
наши идейные завоевания стали более или менее проч­
ными,— и для поэта наступила уже история. Рядом с
грубым, отталкивающим образом крепостника Шеншина
мы можем теперь разглядеть и легкий, воздушный очерк
Музы Фета» 12в.
Но беспристрастия было как раз меньше всего в вос­
приятии фетовской лирики, и фигурой, имеющей лишь
историческую ценность, он отнюдь не стал.
Зародившийся еще в 90-е годы русский модер­
низм считает Фета своим прямым предшественником.
В 1902 г. Брюсов прочитал публичную лекцию, посвя­
щенную десятилетию со дня смерти поэта. В ней он наз­
вал Фета самым современным и близким новой литера­
турной школе поэтом. Следы явного влияния Фета Брю­
сов находит как в творчестве В. Соловьева, так и в
творчестве Бальмонта. Фет — «учитель» того и друго­
го 127.
Бальмонт считал Фета безусловно царящим над со­
временной литературной молодежью 128.
Близким себе чувствовал Фета и Блок, рано отошед­
ший от декадентской эстетики и видевший в Фете поэта,
125 Краснов П. Н. Поэзия Фета.— Книжки «Недели», 1893, № 1,
с. 161—162.
126 Русская муза: Собрание лучших, оригинальных и переводных
стихотворений русских поэтов XIX века/Составил П. Якубович.
СПб.: изд. Н. Н. Клобукова, 1904, с. 201.
127 См.: Брюсов В. Я. Далекие и близкие. М.: Скорпион, 1912, с. 29,
105.
138 См.: Бальмонт К. Д. Горные вершины. М., 1904, кн. і, с. 63—79,
180

которого в наброске статьи о русской поэзии (1901—
1902.) он называет в числе своих «великих учителей» 129.
Почти через двадцать лет в предисловии к сборнику «За'
гранью прошлых дней» (Пб., 1920) Блок писал: «Заглавие
книжки заимствовано из стихов Фета, которые некогда
были для меня путеводной звездой».
Идеолог декадентства А. Волынский признает Фета
«почти гениальным дарованием». «Это художник „невнят­
ных“ вдохновений,— продолжает Волынский,— художник
великолепный, своеобразный, ибо среди ночной бесфор­
менности, хаотичности он все-таки ощущает какие-то
формы, какую-то полуфантастическую плоть и передает
эти формы, эту плоть своим музыкальным словом» 18°.
Отрицание поэзии Фета рассматривается теперь как
признак идейно-художественной несостоятельности рус­
ского общества. «...Тот факт,—пишет Б. Садовской,—
что Россия целиком прозевала Фета,— страшен: он за­
ставляет усумниться в праве нашем на национальное
бытие» 131. Вместе с тем, требуя признать Фета «первым
после Пушкина русским поэтом», Садовской присоединя­
ется к тем, кто считает Фета поэтом для немногих.
Действительно, если говорить о широких народных
слоях, то они, конечно, не могли даже и знать Фета.
В этом смысле сравнение с Пушкиным было совершенно
неправомерным. В сущности, взлет известности Фета,
наблюдавшийся в конце XIX—начале XX вв. коснулся
лишь элиты, самой верхушки русской интеллигенции. Вот
почему, хотя о Фете писали и говорили много, все же
прав был и Стечькин, заявивший: «Теперь Фета просто не
знают»...» 182.
Во многих критических работах о Фете, по явившихся
в начале века, тон статей становится более спокойным по
сравнению со статьями 80—90-х годов. В эти годы изда­
ются исследовательские работы, посвященные биографии
и творчеству Фета188. О Фете пишут как об одном из

129 Блок А. А. Собр. соя. М.; Л., 1963, т. 7, с. 29.
130 См.: Волынский А, Л. Современная русская поэзия.—В кн.:
Северные цветы на 1902 год. М.: Скорпион, 1902, с. 231, 233.
131 Садовской Б. А. Русская Камена. М.: Мусагѳт, 1910, с. 141.
132 Стечъкин Н. Я. Памяти Фета, с. 6.
133 См.: Черногубов Н. Происхождение А. А. Фета.— Русский ар­
хив, 1900, № 8; Федина В. С. А. А. Фет: Материалы к характери­
стике, Пг., 1915,
Ж

«выдающихся лириков, светлых и сильных в своем миро­
созерцании» 134.
Фет как певец красоты — вот тема, проходящая почти
через все статьи о нем 10-х годов XX в. В преданности
идее красоты, в том, что Фет был сторонником «искус­
ства для искусства», Ю. Айхенвальд видит главную и
единственную причину временного отчуждения русского
читателя от Фета, Тютчева, Пушкина. «...Напрасно ра­
сточали они перед нами свои дивные дары. На своем
горьком примере они явили доказательство того, что мало
еще написать,— надо, чтобы прочитали.. А мы не чита­
ли» 135.
Своеобразие Фета заключается в том, что, «если Тютчев
.ощущал с особенной ясностью значительность и вели­
кость мира, Фет оценил его прелесть и красоту»13в.
Но красота, которую воссоздает Фет, статична, «его
искусство недвижно... не совмещаясь со временем и не
имея средств воссоздать его,— пишет Недоброво,— оно
должно или пасть в бессильной истоме, или во всемогу­
ществе вдохновения опрокинуть и остановить время».
Искусство Фета неуловимо, его восприятие, как и вос­
приятие любого другого творчества, субъективно. «Пото­
му,— поясняет Недоброво,— когда я говорю: „поэт
Фет“, я говорю не об Афанасии Афанасьевиче Шеншине
и не о нескольких книгах, а о какой-то особенной духов­
ной величине, во мне существующей» 137.
Во втором десятилетии XX в. появляется одна из пер­
вых монографий о Фете — книга Д. Дарского «Радость
земли», отрывки из которой были опубликованы ранее в
«Русской мысли». «Чем для Шопенгауэра была воля, для
Толстого любовь,— пишет Дарский,— тем для Фета была
красота — единое божественное бытие, которое проникает
собою мироздание» 138.
134 Круковский А. В. Лирика природы и лирика чувств: (К харак­
теристике поэзии Фета).— Русский филологический вестник,
1911, № 3/4, с. 55.
135 Айхенвальд Ю. И. Силуэты русских писателей. М.: Мир, 1917,
вып. 1, с. XIX.
136 Лернер Н. О. Поэзия Фета.— Ежемесячные литературные по­
пулярно-научные приложения к журналу «Нива» на 1912 г. СПб.:
А. Ф. Маркс, т. 1, стлб. 155.
137 Недоброво Н. В. Времеборец (Фет).—Вестник Европы, 1910, №4,
с. 240, 236.
138 Дарский Д. С. О Фете.— Русская мысль, 1915, № 8, отд. ХИ,
с. 28.
182

Видя в лаконичности, присущей творческой манере
Фета, его близость к Чехову, а в «поэзии здоровья и те­
лесного счастья» — к Л. Толстому, Дарений относит
Фета к «пушкинской школе». Но, замечает Дарений,
взяв у этой школы «ее общие законы: ясность наблюде­
ния и чутье факта, строго объективный метод выполне­
ния, Фет вносит в завершенную и устойчивую цельность
пушкинских картин сложные, разорванные приемы им­
прессионизма» 139.
В
творческой
последовательности
Фета, «фанатика красоты», Дарений видит причины, вы­
звавшие его «разрыв с временем». Вспоминая таких со­
временников Фета, как Некрасов, Чернышевский, Доб­
ролюбов, и их отношение к Фету, Дарский пишет: «Кру­
гом шла страдная, чернорабочая общественная пора;
ломались вековые устои, по новому плану перестраива­
лось государственное здание, ставились дотоле неслыхан­
ные национальные и личные проблемы. Весь ум и со­
весть страны были призваны к дружному напряжению.
Публицисты и мыслители, художники и поэты — все
одинаково подчинили свои дарования запросам общена­
родного дела. Но от всех в стороне, „забытый, кинутый в
тени“, оставался Фет — одинокий, безучастный сам к все­
общему одушевлению и всеми отвергнутый» 14°.
Можно было ждать, что 20—30-е годы XX в. станут
еще более серьезным испытанием отношения к поэзии
Фета: ведь снова стали актуальными слова Достоевского
о поэте, воспевавшем, «розу» в годы, когда народ напря­
гал все силы, чтобы построить новое общество. Все оказа­
лось сложнее.
Поэзия Фета, его стихотворное мастерство делаются
предметом изучения (статьи о нем пишут Эйхенбаум,
Жирмунский, Бухштаб, Благой, Бродский), однако изда­
ется Фет редко, и тиражи изданий незначительны14і,
хотя забыт он не был и продолжал восприниматься как
непременная часть того великого наследия, которое оста­
вила народу русская литература XIX в.
В личной библиотеке В. И. Ленина находились два из­
дания поэта: Полнее собрание сочинений А. А. Фета в
трех томах (издание А. Ф. Маркса 1910 г.) и «Стихотво­
139 Дарский Д. С. Радость
Изд-во К. Ф. Некрасова,
140 Русская мысль, 1915; №
141 См.: Бухштаб Б. ЯкА..
1974, с. 133—134.

земли: Исследование лирики Фета. М.::
1916, с. 101.
8, отд. XII, с. 18, 24.
А. Фет: Очерк жизни и творчества. Л.,
183

рения» А. А. Фета с рисунками В. Конашевйча (Пг.: Изд-во
«Аквилон», 1922) 142.
И все же Фет казался слишком далеким от кипучей,
стремительной жизни страны.
Современник вспоминает о студенческих спорах 30-х
годов: «До глубокой ночи дискутировали о... поэзии
Фета... Тут память мне услужливо подсказывает строфу
из стихотворения „Тютчев и Фет“, похожую на безапел­
ляционный приговор Фету. В полемическом запале эти
стихи написал... Лев Озеров (ныне известный поэт и про­
ницательный истолкователь современной классической
поэзии, поклонник Фета):
Комариную нитку писка —
Вот что может услышать Фет.
Хоть к стихам это очень близко,
Но поэзии в этом нет.

Увы, в ту пору мы и впрямь отличались крайним
максимализмом» 143.
К 50-м годам положение изменилось. Не стремительно,
не вдруг поэзия Фета снова начинает жить и звучать.
Немалую роль в этом сыграли работы Б. Бухштаба, под­
готовившего ряд изданий стихотворений Фета (1953,
1956, 1959). Издания одновременно и отражали крепнуший интерес к творчеству поэта, и давали этому интере­
су пищу.
Обострение чувства природы, парадоксально происшед­
шее в наше время, которое называют временем научно-тех­
нической революции, заставило звучать стихотворения
Фета по-иному. В повести «Золотая роза» К. Паустов­
ский очень тонко сумел передать, с какой «неожиданной
силой» в иные моменты жизни «приходят на память»
стихи Фета. Перемены, происходящие в мире, во-видимому, и прошедшее окрашивают в другие тона, помогая за­
метить в нем то, что было неглавным прежде. Конечно,
только наш современник мог увидеть в Фете поэта, про­
изведения которого «как бы вплотную приближали кос­
мос к нашему человеческому, земному восприятию».
В связи с вторжением человека в космос Паустовский
писал: «Я подумал, что теперь у нас неизбежно возник­
нет совершенно новая волна ощущений. Раньше в нашем
142 См.: Эвентов И. С. Пробуждение новых сил: В. И. Ленин о поэ­
зии. Л., 1977, с. 70.
143 Галанов В. Е. Прогулка с друзьями.— Знамя, 1979, № 7, с. 99.
184

сознании присутствовало загадочное, грозное и торжест­
венное ощущение Галактики, а теперь зарождается но­
вая лирика межзвездных пространств. Первые слова об
этом сказал старый поэт, глядя из своего ночного сада
на роящееся звездное небо где-то в земной глуши около
Курска» 144.
И сейчас еще иной раз фетовские стихотворения слу­
жат примером того, что поэзия будто бы не содержит в
себе «мысли». Ю. В. Трифонов, проводя границу между
поэзией и прозой, пишет: «Мне кажется, главная труд­
ность прозы: находить мысли... сообщать читателю важ­
ное. Для прозы недостаточно такого сообщения: „Я при­
шел к тебе с приветом, рассказать, что солнце вста­
ло“» 145. Но это скорей случайное высказывание, чем ха­
рактерное для современности отношение к Фету. Оно
особое. Выросло число изданий Фета. Этот внешний при­
знак, хотя и важен, не исчерпывающ. Дело даже и не в
том, что растет число статей о Фете. Причем, как и преж­
де, когда речь заходит о нем, 'полемика, по-видимому,
неизбежна148. Главным, что заново открыло нам Фета,
явилось то обостренное отношение к красоте мира, кото­
рое стало проявлять себя в самых разных и неожиданных
формах, в явлениях разного масштаба. Оно проявляется
и в тяготении к изобразительному искусству, охвативше­
му самые широкие массы, и в возрождении «старинного
романса», и в вспышке любви к поэзии. «В наше время,—
пишет Л. Озеров,— красота и ее поиск входят в общест­
венную жизнь» 147.
И не случайно одна из лучших работ о Фете послед­
них лет носит название «Мир как красота». Ее автору,
Д. Д. Благому, удалось увидеть фетовское творчество в
его целостности, уловить логику объединения многих его,
казалось бы, противоречивых свойств. Фет заставляет
по-новому задуматься о народности поэзии, о ее роли в
жизни человека. Иным представляется теперь место Фета
и в истории русской литературы. «...В наши дни,— пиптет
Благой,— в силу природы нашего социалистического об­
щества, историческое единство противоположностей Некра­
сов — Фет обретает гармонический характер. Они уже не
противостоят друг другу, а один другого восполняют.
144
145
148
147

Паустовский К. Г. Старая рукопись.— Известия, 1961, 1 мая.
Трифонов ТО. В. Избр. произв., М., 1978, т. 2, с. 496.
См.: Вопросы литературы, 1975, № 9; 1976, № 9.
Озеров Л. А. А. А. Фет: (О мастерстве поэта). М., 1970, с. 30,
185

Некрасов — величайший в нашей поэзии XIX в. носитель
гражданской — революционной — мысли и слова. Лирика
Фета... не только доставляет огромное эстетическое на­
слаждение. На лучших образцах ее можно, как подчер­
кивали и сам Некрасов, и Чернышевский, и Лев Толстой,
и Страхов, учиться «чувству поэзии», восприятию и по­
стижению прекрасного» 148.
Пусть и сейчас Фет воспринимается по-разному: как
поэт «напряженный, динамичный», «дерзкий» или как
мягкий, тонкий лирик, особенности художественной систе­
мы которого определяются «природностью, естествен­
ностью»,— главное не в этом. Его читают. Тот самый
читатель, от которого всю жизнь пренебрежительно от­
махивался Фет, снова и снова обращается к его произ­
ведениям, очарованный их неувядающей красотой.

148 Благой Д. Д. Мир как красота,— В кн.; Фет А. А. Вечерние
огни. М., 1971, с, 635,

Е. В. СТАРИКОВА

НА ПУТИ К ЦЕЛОМУ
(Ф. М. Достоевский)

1
Интерес нашего времени к поэтике Достоевского и
спорность многих вопросов в этой области заставляют
нас, обращаясь к бытованию и функциям произведений
Достоевского в XIX в., выделить в сложном комплексе
историко-литературных, политических, философских, ре­
лигиозных, моральных и нравственных проблем одну ли­
нию: посмотреть, как постепенно и с какими препятствия­
ми формировалось понимание того, что роман Достоевско­
го — особый феномен литературы новейшего времени.
Некое недоумение, постоянно рождавшее противоречия в
оценках произведений Достоевского, сопровождало твор­
чество писателя на всем его пути. В нашей статье при­
ходится счесть целесообразным и возможным сосредото­
читься на «зрелом» творчестве Достоевского, представлен­
ном его пятью романами 60—70-х годов, выразившими це­
ликом и полностью уже не тенденцию, а суть того нового
явления общемирового значения и масштаба, которое но­
сит название «роман Достоевского». Сегодняшняя очевид­
ность новаторства этого явления для середины 60-х годов
XIX в. не означает, однако, простоты и легкости такого
же понимания при его возникновении. Популярность на­
много опережала понимание ее причин даже виднейшими
умами эпохи и ее образованнейшими представителями.
Собственно говоря, в настоящее время дело обстоит во
многом таким же образом, хотя исследование поэтики
Достоевского за последние годы сделало — после некото­
рого перерыва — снова большой шаг вперед. Может быть,
именно поэтому необходимо еще раз посмотреть, как по­
являлось само сознание необходимости подобного шага,
как образовывалась почва для этого шага, как постепен­
но и какими именно гранями в первую очередь выделял­
ся роман Достоевского в качестве особого поэтического яв­
187

ления из контекста современной ему литературы и как
постепенно он все острее воспринимался явлением совре­
менным, необходимым XX в. Причем необходимым не толь­
ко в качестве идеологического оружия для тех или иных
злободневных целей (это-то сопутствовало роману Досто­
евского с самого начала), но и как особое эстетическое
орудие человеческого сознания, незаменимое для про­
никновения в сложнейшие, напряженнейшие человече­
ские ситуации, созданные и углубленные новейшим вре­
менем.
Интерес к истории критического освоения и восприятия
наследия Достоевского и понимание необходимости сис­
тематизации всех откликов на его творчество современ­
никами возникли давно. Начало ему было положено
А. Г. Достоевской. Стадию описательного изучения оно
прошло в известной книге И. И. Замотина «Ф. М. До­
стоевский в русской критике» (1913) и было продолжено
подобными изданиями в советскую эпоху. Громадность
давно собранного материала сама по себе подсказывает
необходимость не столько накопления новых фактов вос­
приятия и бытования романов Достоевского в XIX в.,
сколько потребности оценки этих фактов в соответствии
с изменениями, внесенными в изучение Достоевского на­
шим временем. Совершенно очевидно, что в 70-е годы
XX в. происходит небывало интенсивное и разнонаправ­
ленное изучение Достоевского-художника как особого
эстетического феномена, равного по значению величайшим
эстетическим явлениям в истории человечества.
Конкретность и систематичность изучения творчества
писателя, заново до последней строчки прочитанного и об­
думанного в современных условиях большим коллективом
ученых, дает плоды серьезные и важные, готовя надеж­
ную почву для новых широких обобщений. Сама разно­
сторонность .коллективной исследовательской мысли слу­
жит залогом и обещанием широты, обязывающих будущих
исследователей к сопряжению частных наблюдений с от­
влеченными обобщениями в некое новое целое. Свидетель­
ством большого разнообразия и разносторонности проблем,
встающих сегодня перед исследователями, изучающими’
творчество Достоевского, служат выпуски «Материалов
и исследований» (Пушкинский дом) — сопутствующих
изданий выходящего сейчас в свет полного собрания со­
чинений Достоевского, а также трех томов «Литературно­
го наследства», посвященных Достоевскому.
188

Кажется небезынтересным еЩе раз рассмотреть неко­
торые узлы критической мысли прошлого, когда роман
Достоевского оказывался причиной и поводом столкнове­
ния традиционных эстетических норм и представлений с
новыми формами, которые предлагал этот роман своим
появлением.
Во-первых, в настоящей статье мы остановимся на том
драматическом и во многом знаменательном моменте,
когда появлялся в печати роман «Преступление и нака­
зание».
Во-вторых, наше внимание будет сосредоточено на
противоречиях, сопутствующих дальнейшей интерпрета­
ции романов писателя и, однако, приведших русское лите­
ратуроведение к последующим закономерностям его соб­
ственного исторического движения.
2

18 февраля 1866 г. Ф. М. Достоевский писал А. Е. Вра­
нгелю: «Недели две тому назад вышла первая часть мое­
го романа в первой январской книге „Русского вестника“.
Называется „Преступление и наказание“. Я уже слышал
много восторженных отзывов. Там есть смелые и новые
вещи». И в другом месте того же письма: «Если бог по­
может, роман этот может быть великолепнейшей вещью» \
Ожидания писателя оправдались^ Новым романом он,
как и мечтал, существенно «подновил» свое имя.
Н. Н. Страхов вспоминал: «Впечатление, произведенное
романом „Преступление и наказание“, было необычайное.
Только его и читали в этом 1866 г., только об нем и го­
ворили охотники до чтения...» 2. В тех же воспоминаниях
Н. Страхова о читательском восприятии «Преступления
и наказания» виден особый характер отношения к рома­
ну, не изжитый в широкой читающей публике и до сих
пор. «...Говорили, обыкновенно жалуясь на подавляющую
силу романа, на тяжелое впечатление, от которого люди...
со слабыми нервами принуждены были оставлять чте­
ние... Припоминаю я также, что покойный М. П. Покров­
ский много лет спустя рассказывал, как сильно подейст­
вовал этот роман на молодых людей, бывших в ссылке
в одном из городов европейской России. Нашелся даже
1 Достоевский Ф. М. Письма. М.; Л., 1928, т. 1, с. 432.
2 Биография, письма и заметки из записной книжки Достоевского.
СПб., 1883, с. 289.

189

юноша, который стал на сторону Раскольникова и неко­
торое время носился с мыслью совершить нечто подобное
его преступлению и лишь потом одумался» 3.
Читательский интерес к необычному для русской ли­
тературы сюжету и авторское ощущение торжества над
гигантским замыслом, над издателями, кредиторами, ре­
дакторскими сроками, объемом работы все-таки ни в ка­
кой степени не были соизмеримы ни с будущей мировой
славой этого наиболее известного из всех романов Досто­
евского, ни с приемом, оказанным роману на первых по­
рах критикой.
Была опубликована только первая часть романа в ян­
варском номере «Русского вестника» и сразу же в январ­
ском же и затем февральских номерах «Современника»
за 1866 г. появилась большая статья Г. 3. Елисеева о но­
вом произведении Достоевского. Художника, в 1864 г. на­
званного Герценом «выдающимся писателем, мучеником,
только что возвратившимся с каторжных работ» 4, теперь
называли отступником, отрекшимся от своего славного
прошлого. В первую очередь в самой сюжетной ситуации
романа Достоевского была усмотрена клевета на русское
студенчество, обвинение его в уголовных преступлениях.
Роман Достоевского действительно написан о молодых
людях. В записных книжках к «Преступлению и наказа­
нию» видна забота Достоевского о возрасте героя: «В ху­
дожественном исполнении не забыть, что ему 23 года»5.
Напомним, что Авдотье Романовне, которая, по словам
брата, тоже «с намерениями»,— 22 года. Софье Семеновне
всего 18 лет. Зосимову, хирургу, увлеченному по моде
времени психическими болезнями, который только недав­
но «знатно начал полечивать»,— 27. Письмоводителю
квартального надзирателя Александру Григорьевичу Заметову, «добреющему мальчику», уже не брезгающему
даровым угощением клиентов,— 22 года. Все они, кроме
Сони, по возрасту и интересам легко и быстро составляют
один крут, ведут общие споры. Даже следователь Порфи­
рий Петрович, хотя ему уже 35 лет, естественно примы­
кает к этой компании.
Конечно, возрастные представления XIX в. иные по
сравнению с нашими, но все-таки сама расстановка геро­
ев говорит о том, что «Преступление и наказание» напи­
3 Там же, с. 290.
4 Герцен А. И. Собр. соч. М., т. 18, с. 209.
5 Достоевский Ф. М. Преступление и наказание. М., 1970, с. 550.

■190

сано как «молодежный роман». В первых вариантах ро­
мана, в которых повествование велось от первого лица,
намерение Достоевского передать молодое смятение было
еще яснее. Но и в окончательной редакции герои рома­
на — «дети» переходной эпохи, разошедшиеся со своими
«отцами», дети, которые вышли на историческое распутье.
К «отцам» в «Преступлении и наказании» принадлежат
пятидесятилетние Мармеладов и Свидригайлов, уже из­
жившие свой срок и свою пагубную роль.
Г. 3. Елисеев был первым, кто пересказал в критике
центральную сюжетную ситуацию «Преступления и нака­
зания». «Студент университета, очень бедный молодой
человек, перебивающийся кое-как, решается убить одну
старуху-ростовщицу, чтобы поживиться ее деньгами. Он
совершенно убежден в том, что, убив старуху, ни для чего
не годную в сем мире, он не совершит никакого преступ­
ления, а, пожалуй, совершит еще некоторого рода под­
виг» 6 и т. д.
Ситуация романа будет пересказываться сотни раз, но
в этом первом случае Елисеевым особенно подчеркивалась
принадлежность героя «Преступления и наказания» к мо­
лодому поколению. Цитируя слова Достоевского о совпа­
дении убеждений Раскольникова с типичными настроения­
ми его времени — «это были самые обыкновенные и не
раз уже слышанные им молодые разговоры и мысли»,—
критик «Современника» ставит после этих слов три вос­
клицательных и три вопросительных знака (!!!???) и при­
бавляет еще одно восклицание, сигнализирующее общест­
венную опасность и заставляющее читателей делать
выводы: «Вот оно куда пошло!»7 Сам же критик оцени­
вает центральную ситуацию романа следующим образом:
«На наш взгляд, автор, приступая к своему роману, если
он хотел изобразить действительное, прежде всего должен
был спросить себя: существует ли то, что я хочу описы­
вать и изъяснить? Бывали ли когда-нибудь случаи, чтобы
студент убивал кого-нибудь для грабежа? Если бы такой
случай и был когда-нибудь, что может он доказывать от­
носительно настроения вообще студенческих корпораций?..
Если ничего подобного, что мне представляется, нет в
действительности, то тут надобно действовать никак не
посредством поэзии, а посредством полиции, наружной
8 Современник, 1866, № 2,' Журналистика, с. 274,
7 Там же.

191

или тайной. Какою разумною целью может оправдываться
подобный сюжет для романа?» Гнев диктует оскорбления:
Елисеев назовет роман Достоевского «дребеденью» и
«психологическим баловством» 8.
И вполне понятно торжество Достоевского, когда одно­
временно с публикованием романа будет обнародовано
уголовное дело об убийстве Попова и Нордман студентом
Даниловым с целью самого примитивного ограбления.
Роман «Преступление и наказание» может быть ис­
толкован как высокий философский спор с эпохой по са­
мым общим проблемам бытия, однако случай, избранный
для анализа этих проблем, вполне и до мелочей правдо­
подобен. Это очень существенное сочетание одинаково
важных для писателя требований упускается и сегодня
из виду некоторыми литературоведами. В записных книж­
ках, относящихся к замыслу «Преступления и наказания»,
тезисно отчетливо подзаголовком «Идея романа» опреде­
лен истинный масштаб, который задает себе Достоевский:
«Нет счастья в комфорте, покупается счастье страданием.
Таков закон нашей планеты, но. это непосредственное со­
знание, чувствуемое житейскими процессами, есть такая
великая радость, за которую, можно заплатить годами
страдания» 9.
«Законы планеты» выводятся из кипящей злобы дня,
а элементарная злободневность должна стать в его соз­
даниях органической частью выведенных «законов плане­
ты». Поэтому писатель и готов принять бой на уровне,
предложенном «Современником», хотя уровень этот ка­
жется ему недостаточным.
Елисеев спрашивал: «Что сказал бы Белинской об
этой новой фантастичности г. Достоевского, фантастично­
сти, вследствие которой целая корпорация молодых юно­
шей обвиняется в повальном покушении на убийство с
грабежом»10. «Искра» подхватывает эпитет «фантасти­
ческий» в применении к новому роману и юмористически
обыграет предложенное «Современником» сближение
«Преступления и наказания» с «Двойником»п. Достоев­
ский и через годы будет отвечать на обвинение в «фан­
тастичности», ссылаясь на свою прозорливость в угадыва­
нии скрытых тенденций действительности.
8
9
10
11

Там же, с. 274, 277, 276.
Достоевский Ф. М. Преступление и наказание, с. 548.
Современник, 1966, № 2, Журналистика, с. 277.
Искра, 1866, № 12.

192

Елисеев увидел в начальных главах романа прежде
всего слово «студент» рядом со словом «убийство».
В той широкой живописной панораме летнего, пыльно­
го, бедного, пьяного Петербурга района Сенной, которой
открывается роман и которую упоминает в своей статье
Елисеев, критик справедливо видит доказательство прямой
преемственности в «Преступлении и наказании» заветов
натуральной школы. «Перед вами изображается действи­
тельный город с знакомыми вам улицами и переулками,
харчевнями, трактирами, мостами, домами и т. д., изобра­
жаются лица, по наружности, похожие на тех, которых
вы встречаете, одним словом, изображается обстановка
всем знакомая,— продолжает Елисеев рассказывать со­
держание романа Достоевского, прибавляя.— Вот то, что
называлось действительностью на языке натуральной
школы» 12.
Елисеев первым процитирует полностью вскоре став­
шую знаменитой сцену в трактире, где один безымянный
студент изложит молодому офицеру идею, тождествен­
ную идее Раскольникова, подтверждая для читателя, что
идея эта носится в воздухе. Правда, Елисеев не обратит
внимания на то, что, признавая логичным оправдание
убийства одного ничтожного человека ради блага многих
страждущих и достойных, этот безымянный студент, так
же как и его собеседник, не согласится на личное участие
в нем и сделает из этого вывод, что в этом случае «и го­
ворить не о чем», т. е. что теория, не совпадающая с
жизнью, ничего не стоит. Теоретически нет иного выхода,
чем кровь и справедливое возмездие. А практически? Но
ведь Раскольников не обратил внимания на этот поворот
услышанного разговора. Ни для героя, ни для критика
он не существен. Они слышат только самое злободневное,
воспринимают тезис, не предугадывая антитезиса.
Во второй части статьи Елисееву уже приходится счи­
таться не только со своими впечатлениями от романа
Достоевского, но и с иными мнениями о «Преступлении
и наказании». Эти пестрые отзывы о романе критик на­
зовет «почти непроглядным мраком» и «хаосом художест­
венных воззрений»13, которые и заставляют его более
подробно и широко излагать свое «современное воззрение»

12 Современник, 1866, № 2,' Журналистика, с. 277.
13 Современник, 1866, № 2, Журналистика, с. 32, 33.
7 Заказ Кг 87

193

на искусство, противополагая его эстетике натуральной
школы.
В исходных тезисах статьи Достоевский воспринимает­
ся критиком «Современника» как типичный представи­
тель отжившей свой срок натуральной школы, имевшей
в глазах критики исторические заслуги в обращении ис­
кусства к действительности. Но требования к искусству
натуральной школы непригодны для послереформенной
эпохи в силу своего якобы чисто художественного направ­
ления, своей «бесцельности», тогда как, пишет Елисеев,
«в наше время истинною поэзией может быть только поэ­
зия прогрессивной мысли» и содержание и «базис» вся­
кого поэтического произведения могут составлять только
«идеи современного знания». Иначе «поэтические произ­
ведения будут более или менее жалкими эфемеридами,
день явления которых будет вместе и днем их смерти» 14.
Прогрессивная мысль, считает Елисеев, обеспечивает
произведению искусства то высокое воспитательное зна­
чение, которое единственно способно оправдать его су­
ществование в эпоху, когда «журналы стали органами
партий», а журналистика «приняла характер исключитель­
но публицистический» 15. А «какою, например, разумной
целью может быть оправдано изображение молодого юно­
ши, студента, в качестве убийцы, мотивирование этого
убийства научными убеждениями и, наконец распростра­
нение этих убеждений на целую студенческую корпора­
цию? Кому оказывается этим услуга, если не обскуран­
там, которые в распространении света видят причину вся­
кого зла в мире? Какое впечатление и влияние может
иметь подобное изображение на читающую публику, ко­
торая привыкла видеть в науке основание и залог всего
лучшего для своего будущего?»16. Так ставятся вопросы
о педагогической функции и социальной опасности перво­
го «большого» романа Достоевского в момент его появ­
ления.
Но главное, принципиальное расхождение с той про­
граммой «бесцельного», чисто эстетического искусства,
которую Елисеев отождествлял с натуральной школой и
к которой относил Достоевского, было все-таки сосредото­
чено вокруг принципов типизирования реалистического
образа. «...Всякая действительность потому только, что она
14 Современник, 1866, № 3, Журналистика, с. 45.
15 Там же, № 2, с. 226—265.
16 Там же, .№ 3, с. 40.
194

действительность», становилась, по мнению критика
„Современника“, для адептов натуральной школы матери­
алом для художественного изображения, т. е. представи­
телям натуральной школы была свойственна «неразбор­
чивость между действительностью и недействительностью,
смешение действительности, существующей в качестве
отдельных, исключительных фактов, случайных, ничтож­
ных явлений, с действительностью, имеющею широкое
основание в жизни, или разумное raison détre» 17. При­
мером такого «смешения» для Елисеева являлся не только
«Двойник», но и «Преступление и наказание». Объявив
в начале статьи второстепенность всей поэзии для совре­
менного момента, критик «Современника» все-таки по­
степенно втягивается в эстетическую полемику по поводу
принципов типизации, прибегая к высокому авторитету
самого Лессинга и противопоставляя разумность его эс­
тетической позиции столь недавно еще модным в России
Гегелю и Шеллингу.
По мнению Елисеева, с эстетической позиции новый
роман Достоевского так же не выдерживает никаких кри­
териев, как и с политической и педагогической: «...даже
чисто с художественной точки зрения сюжет нового рома­
на г. Достоевского не может быть оправдан никакими
целями. Слыхано ли в летописях искусства, чтобы ког­
да-нибудь какой-нибудь художник или поэт чистое, голое
убийство, убийство an sich und für sich —выбрал темою
для своего изображения? Искусство обыкновенно избегает
живописать отвратительные сцены убийства даже в тех
случаях, когда убийство входит в известное произведение
как необходимое последствие известных пассий, или от­
ношений. Вместо сцены физического убийства изображает­
ся сила пассии, т. е. та степень ее, на которой факт
убийства делается понятным для читателя, самый же
акт убийства передается двумя, тремя словами. Притом
пассия, под влиянием которой совершается убийство, бы­
вает обыкновенно не уничтожающая человеческой при­
роды, не позорящая ее, не убийство с грабежом, а пассия
более или менее естественная, понятная нам в своих ос­
новах и понятным для нас образом, при содействии раз­
ных внешних обстоятельств, развивающаяся до тех чудо­
вищных размеров, где преступление становится необхо­
димостью. Что же сказать о художественном такте поэта,
17 Там же, № 2, с. 273.
195

7*

который процесс чистого, голого убийства с грабежом бе­
рет для своего произведения и самый акт убийства пере­
дает в подробнейшей картине со всеми мельчайшими об­
стоятельствами? В художественном отношении — повто­
ряем — даже в художественном отношении — это чистая
нелепость, для которой не может быть найдено никакого
оправдания ни в летописях древнего, ни в летописях но­
вого искусства» 19.
Система взглядов и идеалы в этой статье Елисеева
вырисовываются вполне отчетливо: высокое представле­
ние о разумной человеческой природе, которая может ис­
кажаться под давлением неправильных внешних обстоя­
тельств и бороться с ними за свое совершенствование при
помощи современной науки, являющейся могучим рыча­
гом преобразования мира; подчиненное положение искус­
ства по отношению к просветительско-преобразующей дея­
тельности и осуществляющего познавательную функцию
через отражение в реалистических образах типичных,
т. е. наиболее распространенных, явлений действитель­
ности, организованных в эстетическое целое по неким
канонам и направленных на перевоспитание общественных
недостатков той прогрессивной идеей, которой руководст­
вуется художник при изучении действительности. По су­
ществу это программа революционного просветительства
и просветительского реализма в упрощенно-вульгаризи­
рованном варианте.
Через много лет Достоевский склонен был объяснить
враждебность «Современника» к «Преступлению и нака­
занию» лишь внешними обстоятельствами, так сказать
«межпартийными» разногласиями и недоразумениями.
В «Дневнике писателя» за 1873 г., в статье «Нечто лич­
ное», писатель вспоминает: «Раз весной, поутру, я зашел
к покойному Егору Петровичу Ковалевскому. Ему очень
нравился мой роман „Преступление и наказание“, по­
явившийся тогда в „Русском вестнике“. Он с жаром хва­
лил его и передал мне один драгоценный для меня отзыв
одного лица, имени которого не могу выставить» 19.
Речь шла о Некрасове. Известно также из дневника
Анны Григорьевны Достоевской, что встреченный ими еще
в октябре 1867 г. за границей Огарев похвалил первую
часть «Преступления и наказания» 20. Видимо, Огарев спра­
18 Современник, 1866, № 3, с. 39—40.
19 Достоевский Ф. М. Поли. собр. худ. произведений, М.; Л., 1929,
т. XI.
196

шивал у Герцена мнение о романе Достоевского. 29 октяб­
ря 1867 г. Герцен ответил Огареву, и сама небрежность
оценки (слова о Достоевском расположены между мно­
жеством частных забот, сказаны совсем между прочим)
свидетельствует, насколько незначительным представля­
лось Герцену такое происшествие, как выход «Преступле­
ния и наказания». «Роман Достоевского я частью читал в
„Русском вестнике“ — в нем много нелепого» 21. Но, реко­
мендуя в 1866 г. французскому издателю нескольких рус­
ских писателей для перевода, Герцен рядом с Толстым и
Лермонтовым назовет и Достоевского.
И статья Елисеева, и мнение Герцена были не случай­
ным парадоксом, а выражением цельной и уверенной в
себе, в своей авторитетности для современного момента
мировоззренческой системы, которая целиком противо­
стояла некоему новому, только нарождающемуся еще
(роман не был окончен) явлению. Это явление было чуж­
до взглядам людей, исповедовавших материализм, и оце­
нивалось ими весьма противоречиво.
Каковы же были главные противоречия?
Противоречие первое. Вслед за словами о
несовместимости с художественными нормами такого изо­
бражения убийства, какое дано в «Преступлении и нака­
зании», у Елисеева идет оговорка: «К чести натуральной
школы должно впрочем сказать, что г. Ф. Достоевский
представлял собою в ней едва ли не единственный пример
подобного свирепого баловства искусством»22.
Только что назвав Достоевского представителем нату­
ральной школы, критик Тут же выводит автора «Двойни­
ка» и «Преступления и наказания» из русла школы из-за
его «свирепого баловства» с человеческой природой и
вольного обращения с известными нормами искусства,
закрепленными в его и древних, и новых «летописях»,
т. е. в том числе и в образцах искусства натуральной
школы.
Противоречие второе. Отрицая за романом
Достоевского какое-либо художественное значение, ма­
лейший «художественный такт», показав на примере ана­
лиза центральной сюжетной ситуации «литературную не­
состоятельность» произведения, Елисеев увидел в этом
20 Литературное наследство. М., 1973, т. 86, с. 240.
21 Герцен А. И. Собр. соч., т. 29, кн. 1,. с. 221.
22 Современник, 1866, № 3, с. 39—40.

197

нелепом сочинении только «нечто детское, неумелое, во­
дянистое, риторическое», а также «недостаток собствен­
ного художественного приема и опытности в изображении
страсти» 23, тем не менее он вынужден противопоставить
ему всю систему своих собственных воззрений на искус­
ство, очертить главные различия между эстетикой «со­
временного направления» и эстетикой натуральной шко­
лы и попытаться определить место Достоевского в совре­
менной ему литературе, выбрав для сопоставления явно
недостаточный ряд. Мало того, поставив «Преступление
и наказание» ниже романа А. Ахшарумова «Натурщица»,
который, по мнению критика, «по художественности даже
далеко превосходит его», хотя тоже «чепуха и гали­
матья» 24, Елисеев в то же время прибегает для ниспро­
вержения эстетики Достоевского к авторитету Лессинга.
Но самое любопытное, что именно в этой ругательной
статье впервые прозвучит рядом с именем Ф. М. Досто­
евского имя В. Шекспира. Конечно, иронически: «И автор
в восторге от написанной им дребедени, вероятно, вообра­
жает себя знатоком человеческого сердца, чуть ли не
Шекспиром»25. Но слово сказано: именно этим масшта­
бом будет мерить роман Достоевского XX век. Пока же
это просто насмешка, но знаменательная. Из всех воз­
можных способов насмешливого снижения выбрано сопо­
ставление с Шекспиром.
Противоречие третье. Назвав «бесцельность»
«Преступления и наказания» как один из существенных
пороков романа, автор статьи одновременно указывает на
опасную реакционную тенденцию романа, на его направ­
ленность против молодых революционных сил России:
упоминание в статье «тайной полиции» как лучшего, чем
сочинение романов, средства борьбы со студенчеством,
формула вопроса «Кому оказывается этим услуга?» в при­
менении к ситуации романа, истолкованной критиком как
клевета на молодое поколение, «нелестное для г. Достоев­
ского» предположение автора статьи о том, что писатель,
не утративший еще в публике былых симпатий, теперь
при помощи своего романа становится «в ряд... озлоблен^
ных движением последнего времени» 26.
23
24
25
26

Современник, 1866, № 2, с. 276.
Там же, № 3, с. 32—43.
Там же, № 2, с. 276.
Современник, 1866, № 2, с. 274.
198

О том, каким враждебным к «движению» воспринима­
лось появление «Преступления и наказания» прогрессив­
ной общественностью, еще яснее свидетельствует остро­
умная пародия в «Искре». Она имитирует стиль старой
повести Достоевского — «Двойник», «Приключения Федо­
ра Стрижова (посвящается Ф. М. Достоевскому)». При­
мечательна эта пародия тем, что в ней делается попытка
«вразумить» некогда «своего» или почти своего писателя,
которому угрожает опасность оказаться в реакционном
лагере.
При общей отрицательной позиции по отношению к
«Преступлению и наказанию» как антинигилистическому
произведению, клевещущему на молодое поколение мыс­
лящей России, пародист «Искры» и критик «Современни­
ка» по-разному оценили роман Достоевского. В пародии
жестокие обвинения в доносительстве, конечно же, смяг­
чены веселым смехом и обнадеживающими советами вер­
нуться к прошлым достижениям, поэтому оценка «Искры»
оказывается более цельной. Пародист в силу особенностей
жанра вынужден вникнуть в образную структуру вы­
смеиваемого произведения, и уже этим он исходит из его
художественных законов, а не просто противопоставляет
ему иные, чуждые. Пародист точно нащупывает чуждый
ему новый принцип изображения: мучительную противо­
речивость характера героя и сложнейшую неоднозначность
позиции самого автора. В политическом плане «двойничество» выглядит только как отсутствие ясности, жалкое
колебание, знак отступничества от прогрессивных идей.
В художественном плане двойничество явно обладает из­
вестной долей неосознанного обаяния оригинальности и
новизны, а без этого условия всякая стилистическая па­
родия бессмысленна. Правда, стилистически пародируется
давно знакомая читателю повесть «Двойник», а ее
общность с новым произведением, воспринимаемая как
тождественность, только декларируется.
Если отбросить разные оттенки результатов эстетиче­
ских различий отрицания «Преступления и наказания»
некоторыми критиками 60-х годов, то остается некое не­
доумение перед неожиданным итогом: одновременно ут­
верждаются тенденциозность произведения и неоднознач­
ность этой тенденции; явный разрыв писателя со своим
прошлым и тесное с ним единство; ощутимая зависимость
от натуральной школы и ее общепризнанного отца Гоголя
(гоголевская фразеология пародируется в «Искре») и не­
199

совпадение со всеми известными в прошлом нормами эс­
тетики; громко заявленная антихудожественность романа
и потребность противопоставить ему и тяжелую артил­
лерию всех прошлых эстетических систем, и легкую ар­
тиллерию насмешливого подражания; признание силы
«капитальнейших сцен» самого высокого класса, которые,
однако, лишь упоминаются, но не удостаиваются ни ана­
лиза критика, ни стилизации пародиста (потому что вос­
принимаются как слишком знакомые?), и ничтожный,
выдуманный герой, не знающий, чего он хочет, сосредо­
точивающий вокруг себя все внимание воспринимающих
роман, так что все остальные персонажи романа вовсе
игнорируются.
Я. П. Полонский выступил в апреле 1867 г. со статьей
«Прозаические цветы поэтических семян», в которой
утверждал: «Ф. Достоевский является с лучшим своим
романом и, несмотря на возглас, что в лице Раскольнико­
ва он будто бы обижает молодое поколение,— торжеству­
ет» 27. Это уже итог и читательской оценки, и обильных
статей, горячо обсуждавших роман и не так однозначно
его оценивших, как «Современник».
Статья Полонского, вызванная заботой об общей судь­
бе русской литературы, была обращена главным образом
к Писареву с отеческим увещеванием оставить «узенькие,
односторонние взгляды» на писательский труд во имя
глубины общего потока русской- словесности или хотя бы
ради своих «редких способностей». В этой статье Полон­
ского писаревскому ниспровержению Пушкина противо­
поставлялась его же «прекрасная статья „Погибшие и по­
гибающие“», его высокая оценка Достоевского и Помялов­
ского.
Как бы ответом на обвинения и призывы Полонского
в № 5 «Дела» за 1867 г. появилась первая статья Писа­
рева о «Преступлении и наказании» — «Будничные сто­
роны жизни», снова высоко поднимавшая имя Достоевско­
го как автора нового, существенного романа для всей
русской литературы.
Особенно высокие, безоговорочно лестные эпитеты по
отношению к «Преступлению и наказанию» прозвучат во
второй, посмертно опубликованной в «Деле» статье «Борь­
ба за существование» (эти слова не войдут в объединяю27 Отечественные записки, 1867, т. 171, апрель, с. 746.

200

гций обе части вариант известной статьи Писарева, полу­
чившей название «Борьба за жизнь»):
«Роман г. Достоевского произвел на читателей глубокое
и потрясающее впечатление, благодаря тому верному
психологическому анализу, которым отличаются произ­
ведения этого писателя. Я радикально расхожусь с его
убеждением, но не могу не признать в нем сильного та­
ланта, способного воспроизводить самые тонкие и неуло­
вимые черты будничной человеческой жизни и ее внутрен­
него процесса. Особенно метко он подмечает болезненные
явления, подвергает их самой строгой оценке и как будто
переживает их на себе. Герои г. Достоевского, обыкновен­
но больные, изломанные субъекты, падшие в борьбе за
существование, но это люди, взятые им из действительной
жизни, продукты болезненных настроений в обществе и
суровой его обстановки» (курсив мой.— Е. С.) 28.
Ни «болезненные настроения», ни «падшие в борьбе за
существование» субъекты не вызывают в критике «Дела»
в отличие от критика «Современника» эстетического не­
доумения, у него есть к ним ключ: ненормальное социаль­
ное и прежде всего экономическое положение страны рож­
дает в ряду прочих аномалий психологические болезни.
В предыдущем номере «Дела», где сообщалось о без­
временной смерти Д. И. Писарева, Н. В. Шелгунов в
статье «Русский индивидуализм» писал: «Нам нужны
писатели, способные понять и объяснить наш социальный
быт и указать средства, которыми Россия может быть
поставлена в возможно выгодное экономическое и интел­
лектуальное положение... Перелом, совершающийся в
русской жизни, есть перелом экономический, следователь­
но, нам нужны и писатели экономические. На все вопро­
сы мы должны смотреть или исключительно с экономи­
ческой точки зрения, или с преобладающим экономическим
оттенком» 29.
«С преобладающим экономическим оттенком» воспри­
нималось Писаревым «Преступление и наказание». Хотя
он не считал, как Шелгунов, что его «времени совершенно
не нужны беллетристы» 30, но он полагал, что и верная
жизни «беллетристика» может служить прекрасным опыт­
ным полем для понимания и объяснения социального
быта». Коротко и спокойно в отличие от Елисеева пере­
28 Дело, 1868, № 8, с. 1.
29 Дело, 1868, № 7, с. 5.
30 Там же.

201

сказывая сюжет «Преступления и наказания» как вполне
обыденный и будничный и характеризуя его как уже хо­
рошо известный большинству читателей, Писарев делает
акцент не на словах «молодой», «молодые», как Елисеев, а на словах «бедный», «бедность». Оба ряда слов имеют
в самом романе равное правомочное место, но смена этих
словесных рядов — перемещение акцентов критики его с
политического плана на социальный. В сводной редакции
статей Писарева о «Преступлении и наказании» враждеб­
ность критика к тенденции романа Достоевского, явно им
ощущаемая, в то же время откинута им как малосущест­
венная для выявления истинного, объективного содержа­
ния образов и картин жизни: «Приступая к разбору но­
вого романа г. Достоевского, я заранее объявляю читате­
лям, что мне нет никакого дела ни до личных убеждений
автора, которые, бытъ может, идут вразрез с моими соб­
ственными убеждениями, ни до общего направления его
деятельности, которому я, бытъ может, нисколько не со­
чувствую, ни даже до тех мыслей, которые автор старал­
ся, бытъ может, провести в своем произведении и которые
могут казаться мне совершенно несостоятельными». В ана­
лизе романа Писарев исходит из принципов добролюбов­
ской реальной критики: «Я обращаю внимание только на
те явления общественной жизни, которые изображены
в... романе, если эти явления подмечены верно... то я от­
ношусь к этому роману так, как я отнесся бы к достовер­
ному изложению действительно случившихся событий...»
(курсив мой.— Е. С.) 31.
История публикования статей о «Преступлении и на­
казании» в «Деле», цензурные препоны к их обнародова2
нию 32 — косвенное доказательство того, какой взрывчатый
материал извлекался из романа Достоевского методом
реальной критики, путем осмысления и оценки отображен­
ных романом процессов действительности. По сравнению
со статьей Елисеева, где одной лишь фразой упоминался
«действительный город с знакомыми вам улицами» как
единственный признак отражения современной реальности
в «Преступлении и наказании», в статье Писарева углуб­
ляется фон преступления Раскольникова, умножаются
учитываемые критиком обстоятельства и расширяются
подробности.
31 Писарев Д. И. Соч. М., 1956, т. 4, с. 316.
32 См.: Шестидесятые годы. М.; Л., Academia, 1940, с. 157—158.

202

Приравнивание искусства к простому средству инфор­
мации о социальной действительности закрывало для
интерпретатора романа Достоевского философскую пер­
спективу произведения, метафизический смысл художест­
венного явления. Волюнтаристское расчленение художест­
венного целого на важное и неважное, существенное и
несущественное, предопределенное идеей, отбрасывало в
сторону все содержание романа, выходящее из узких пре­
делов экономико-нравственных проблем, и снова, как
и в случае с Елисеевым, рождало противоречия в сужде­
ниях критика, хотя куда менее очевидные, чем в позиции
« Современника ».
Как сопротивляется роман Достоевского такому мето­
ду, видно, в частности, на примере анализа Писаревым со­
отношения героев произведения, их связей с главным ге­
роем «Преступления и наказания».
Действенно и убедительно вести свое разоблачение
экономического состояния и социальных порядков обще­
ства позволила Писареву, с одной стороны, сюжетная и
композиционная концентрированность романа Достоевско­
го вокруг главного героя. Его характеристики, его поло­
жение, его чувства — центр статьи Писарева. С другой
стороны, сама ориентация на объяснение преступления
жизненными обстоятельствами заставляет критика харак­
теризовать главного героя его многообразными связями с
другими героями романа, через его восприятие других
судеб, хотя они сами по себе представляются критику не
стоящими внимания. Обратные связи критика не интере­
суют, т. е. все герои, кроме Раскольникова, для Писаре­
ва — только объект восприятия Раскольникова и как та­
ковые входят составной частью устрашающей панорамы
человеческой бедности и унижения, через которые неиз­
бежно идет Раскольников к преступлению. Здесь молодой
критик и молодой герой романа как бы находятся на
очень близком уровне сознания и стоят перед одним и
тем же противоречием: выступая с гуманной позиции
защиты социально обиженных, они их за полноправных
личностей не почитают.
В круг внимания Писаревым вводятся Настасья, мать
и сестра Раскольникова, Мармеладов и подробнее — Соня
как самый вопиющий пример унижения и напрасной
жертвы. Только в этом пассивном качестве воспринима­
ется идейный антипод Раскольникова. Только снисходи­
тельной усмешкой над беспомощностью героини и автора
203

удостаивается «опека» над Раскольниковым «очень доб­
родушной, очень ограниченной и совершенно необразован­
ной девушки Сони Мармеладовой, которая, подобно ним­
фе Нерии, соглашается подавать ему мудрые и спаситель­
ные советы».-Имена Лужина и Свидригайлова мелькают
почти как нарицательные, они обличительные знаки тор­
жества хищников. Порфирий Петрович также упоминает­
ся не как индивидуальность, а как «служебное сюжетное
средство».
Плотная и разнообразная населенность романа Досто­
евского целиком приравнена к бытовой, вещной и психо­
логической его конкретности, где точно учитывается кри­
тиком, что в тот день съел Раскольников, сколько стоит
рюмка водки и пирожок, во что герой одет, какими ули­
цами он идет по известному городу, что испытывает,
впервые в жизни войдя в распивочную, и т. д. Подобные
особенности европейского реалистического романа сере­
дины XIX в. специально эстетически не оцениваются
Писаревым (не ставится вопрос, в каких отношениях ав­
тор романа находится с натуральной школой, с известны­
ми русскими романистами, с европейскими современни­
ками и традициями иных веков и т. д.), а воспринимают­
ся как само собой разумеющееся достоинство: «Все рас­
сказано просто, ясно и до последней степени отчетливо.
Приведены все подробности, которые мог подметить оче-видец, глубоко заинтересованный в совершившемся собы­
тии» 33. Но эти реалии романа, к которым приравнены
и его герои-объекты, широко используются критиком для
его главной цели — для обличения экономического и в свя­
зи с этим нравственного состояния народа, когда даже
«самоубийство есть роскошь, доступная и позволительная
только обеспеченным людям» 34.
Сам метод критика, восходящий к традициям Белин­
ского, где детальнейший и подробнейший пересказ кол­
лизий произведения с максимальным приближением к
его вещной и психологической фактуре составляет глав­
ный способ проникновения в социальный смысл образов,
рожден полнотой отраженных в реалистическом повест­
вовании обстоятельств действительности и их преимуще­
ственно выделяет из этого повествования. В этом смысле
новый роман Достоевского для Писарева по-прежнему ни
83 Там же, с. 329.
84 Там же, с. 331.

204

в чем в принципе не отличается ни от очерков Помялов­
ского, ни от «Записок из Мертвого дома»: это также Прав­
диво и точно зафиксированный очевидцем ужасающий
материал российской действительности 60-х годов XIX в.,
кричащий о гигантской социальной аномалии, о громад­
нейшем нравственном преступлении, ежедневно и еже­
часно совершающемся над жертвами этой преступной
аномалии, лично не ответственными за свои поступки
вследствие собственной придавленности, в силу величины
социально-нравственного груза, на них приходящегося.
«Я убедительно прошу читателей не думать, что я сколь­
ко-нибудь одобряю... размышления Раскольникова...- я
вполне убежден в том, что его мысли — дурные, вредные
и опасные мысли. Я только осмеливаюсь утверждать и
стараюсь доказывать, что эти мысли были неизбежным
продуктом его невыносимого положения... Поставьте
на место Раскольникова какого-нибудь другого человека
обыкновенных размеров, развившегося иначе и смотряще­
го на вещи другими глазами, и вы увидите, что получит­
ся тот же самый результат... Он убедит себя в том, что
общество обращается с ним, как с голодным волком,
и что ему остается только принятъ на себя эту странную
ролъ со всеми ее возможными последствиями, со всеми
ее своеобразными правами и обязанностями, со всеми ее
удобствами и неудобствами» (курсив мой.— Е. С.} 35.
Таким образом, Раскольников — не всякий, но поступок
его — естественная реакция на соответствующие обстоя­
тельства всякого.
Снимая с Раскольникова вину за преступление в силу
его социальной предопределенности, Писарев и самую
теорию Раскольникова рассматривает как только и не­
посредственно простой продукт тех же экономических
условий, не видя в ней никакой связи с умственным дви­
жением своей эпохи.
Но Писарев — критик замечательный, точны и глубоки
не только его проникновения в интересующие его стороны
романа Достоевского. При всей замкнутости Писарева в
системе своих воззрений, у него есть такие наблюдения и
формулировки, которые далеко выходят за рамки его
строгой социально-утилитаристской схемы, ограничиваю­
щей смысл искусства отражающей функцией. Он пишет,
например, о состоянии читателя, попадающего в мир ро85 Там же, с. 334.
205

мана Достоевского и входящего в положение его героя,
стоящего перед решением неразрешимых нравственных
вопросов: «...даже и беспристрастный наблюдатель, вду­
мываясь в такое исключительное положение, останавли­
вается в недоумении и начинает испытывать такое ощу­
щение, как будто он попал в новый, особенный, совершен­
но фантастический мир, где все делается навыворот и где
наши обыкновенные понятия не могут иметь никакой
обязательной силы». Критик ставит перед читателем
вопрос, как надо с точки зрения общепринятых понятий
о добре и зле оценить Софью Семеновну Мармеладову,
продающую себя во имя ближних. И отвечает: «Я очень
завидую тем из моих читателей, которые могут и умеют
решать сплеча, без оглядки и без колебаний вопросы,
подобные предыдущему. Я сам должен сознаться, что
перед такими вопросами я становлюсь в тупик; противо­
положные воззрения и доказательства сталкиваются меж­
ду собою; мысли путаются и мешаются в моей голове;
я теряю способность ориентироваться и анализировать;
начинается тревожное и мучительное искание какой-ни­
будь твердой точки...»36. Правда, Писарев прозрачно
намекает читателю, что у него в конце концов есть твер­
дая точка опоры, он знает «возможный выход из закол­
дованного круга», но что эти опоры и выход такого рода,
что о них нельзя говорить открыто: «Кончается ли это
искание каким-нибудь положительным результатом,
нахожу ли я точку опоры и удается ли мне заметить
выход — об этом я не скажу моим читателям ни одного
слова» 37. И дальше критик намекает, что его «неприлич­
ное открытие», с одной стороны, абсурдно и парадоксаль­
но, а с другой — просто и грубо, т. е. он снова имеет в
виду в первую очередь перемену экономическую.
Таким образом, дав совершенно необычную, опережаю­
щую свое время и выходящую из системы собственных
воззрений характеристику «мира Достоевского», Писарев
тут же сам сводит его необычность лишь к степени не­
нормальности социальных отношений, в этом мире отра­
женных, не замечая, исключая из сознания читателя
необычность и художнических сил, воссоздающих этот
мир, эстетических способов в него проникнуть, средств,
при помощи которых писатель наглядно обнажает недо36 Там же, с. 332.
37 Там же.

206

статочность привычных до сих пор понятий о добре и зле.
Здесь снова, как в сравнении Елисеевым Достоевского с
Шокспиром, слова, сказанные как бы случайно и несерь­
езно, схватывают нечто существенно новое, свидетельст­
вующее об интуитивной чуткости критика к эстетически
необычайному явлению, чуткости, не подчиняющейся
целиком системе его эстетических воззрений: «...новый,
особенный, фантастический мир, где все делается навы­
ворот и где наши обыкновенные понятия о добре и зле
не могут иметь никакой обязательной силы», мир, рожда­
ющий «противоположные воззрения и доказательства»,
хотя этот мир, с другой стороны, есть точное отражение
зла и грязи мира действительности и современности во
всей их реальной непреложности и вещественности — так
в XIX в. о Достоевском еще не писали.
Фиксация «фантастического мира Достоевского», от­
ражающего под новым углом зрения мир реального, тем
более парадоксальна и тем более знаменательна, что
статья Писарева написана и с явной целью ответить на
распространившийся к этому времени взгляд на роман
Достоевского как на точное психологическое исследование
психической болезни, а на преступление героя как на
верное описание случая судебной психиатрии.
Подобная интерпретация романа вызывалась прямо
противоположными причинами и была направлена к про­
тивоположным выводам, но пути доказательств совпадали
и пролегали рядом с вопросом о том, что же можно и
должно считать «типическим» и «типом» в искусстве.
С одной стороны, возникала попытка оправдать в
общественном мнении талантливого романиста, обвиняе­
мого в реакционных симпатиях, путем доказательства
психической ненормальности Раскольникова: «Раскольни­
ков вовсе не тип, не воплощение какого-нибудь направ­
ления, какого-нибудь склада мыслей, усвоенных множест­
вомъ™, (курсив мой.— Е. С.), а следовательно, он не
может являться обвинением для молодого поколения,
а теория Раскольникова — давнишний способ преступни­
ков оправдать свои действия.
С другой стороны, почти одновременно высказывается
мнение о явном сумасшествии Раскольникова с целью
нейтрализовать общественный резонанс «антинигилистического» произведения, опровергнуть связь истории, рас38 Русский инвалид, 1867, № 63, с. 3.

207

сказанной Достоевским, с типичными явлениями действи­
тельности, отражающими реальную расстановку социаль­
ных сил. Преступление и поведение Раскольникова
сравнивается с поразившим Достоевского как доказатель­
ство его проницательности преступлением и поведением
студента Данилова, который, по мнению рецензента,
«столько же похож на Раскольникова, сколько живая,
хотя и печальная действительность может походить на
произведение болезненнонастроенного воображения» 39.
Поклонники психологической проницательности автора
«Преступления и наказания», опровергая это несправед­
ливое в их глазах обвинение, хотя и видят в герое Досто­
евского прежде всего болезнь, все-таки связывают эту
болезнь с тенденциями своего времени 40.
На распространившееся мнение о герое «Преступле­
ния и наказания» как о психически больном человеке,
а о Достоевском как о мастере изображения подобных
болезней Писарев отвечал грубоватым, но, надо сказать,
убедительнейшим аргументом, по-прежнему оперируя
материалом романа как фактами самой жизни. Он ставил
перед сторонниками объяснять коллизию романа психиат­
рическим случаем простой вопрос: совершил ли бы Рас­
кольников убийство, если бы в письме матери сообщалост
о получении их семейством неожиданного наследства?
И отвечал категорическим отрицанием возможности пре­
ступления в этом случае, еще раз доказывая трезвейшую
связь обыденной действительности с экономикой, а харак­
тера героя Достоевского и совершенного им преступле­
ния с социальным положением умственного пролетариата.
Другое дело — последствия преступления, тут и Писарев
видел начало болезни, тут и он соглашался со сторонни­
ками объяснять коллизию романа психической аномалией.
Все муки сомнений и раскаяния Раскольникова Писарев
относил к этой малопочтенной в его глазах болезни —
она мало интересовала молодого «реалиста», а вместе с
ней и большая половина романа Достоевского, занятая
изживанием этой болезни.
Не всегда столь отчетливо сформулированным, как у
Писарева, но все-таки явным было разделение «Преступ­
ления и наказания» некоторыми другими читателями 60-х
годов на две части, безусловно принималось социально
39 Гласный суд, 1867, № 149, с. 3.
40 Женский вестник, 1867, № 5.

208

детерминированное объяснение преступления Расколь­
никова, и не обсуждалась духовная драма вины, искупле­
ния и воскресения.
Тургенев в письме к Фету высказался по этому поводу
резко и вполне определенно: «В нынешнем году я полу­
чаю журналы и вновь слежу за российской литературой:
отрадного мало. Первая часть „Преступления и наказа­
ния“ Достоевского замечательна; вторая часть опять
отдает прелым самоковырянием». Показательно, что
такой же резкой оценке подверглась Тургеневым и вторая
часть „1805 года“ Толстого за надоедающие «вечные
рассуждения» 41.
Так что Писарев в какой-то степени выражал распро­
страненное мнение, когда в финале своей посмертно
опубликованной статьи предоставлял заниматься болез­
ненным состоянием совершившего преступление Расколь­
никова, названным им «увяданием ума и характера»,
специалистам: «Следить за теми процессами мысли, кото­
рые вызывают подобные поступки, и вообще объяснять
эти поступки какими бы то ни было процессами мысли,
доступными и понятными здоровому человеку,— я не
вижу ни малейшей возможности. Тут можно сказать толь­
ко, что человек ошалел от страха и дошел до какого-то
сомнамбулизма... Существует ли такое психическое состоя­
ние и верно ли оно изображено в романе г. Достоевского,
об этом пусть рассуждают медики, если эти вопросы пока­
жутся им достойными внимательного изучения» 42.
Однако отказываясь быть судьей и психологом эмоций
страха, раскаяния и вины как чисто болезненных состоя­
ний, Писарев уделяет серьезное внимание, так сказать,
теоретическому продукту этой болезни, т. е. теории Рас­
кольникова, приведшей его к преступлению. И тут мы
можем наблюдать противоречие, похожее на то, которое
было уже отмечено в первом отзыве на роман «Современ­
ника»: явление, значение которого в принципе отрицает­
ся из-за его несовпадения с собственной теорией, на прак­
тике оказывается объектом серьезного философского диялога, предметом, о который оттачиваются собственны©
воззрения.
В отношении теории Раскольникова Елисеев как раз
справедливо считал, что стоит изъять ее из сюжета «Пре­
41 Тургенев И. С. Письма. М.; Л., 1968, т. 14, с. 66.
42 Писарев Д. И. Соч., т. 4, с. 369.

209

отупления и наказания», и стоящее в его центре преступ­
ление потеряет всякий интерес.
Писарев же как последовательный сторонник экономи­
ческого детерминизма и на самую теорию Раскольникова
смотрит как на «простой продукт... тяжелых обстоя­
тельств», как на «нелепость», «натяжку», сделанную Рас­
кольниковым «на заказ» для оправдания задуманного
выхода из положения. «Теоретические убеждения Рас­
кольникова не имели никакого заметного влияния на
совершение убийства». «Эту теорию никак нельзя считать
причиною преступления»,— не устает повторять Писарев,
доказывая, что «теория» Раскольникова не имеет ничего
общего с теми идеями, из которых складывается «миро­
воззрение современно развитых людей» 43.
Писарев определяет самоощущение Раскольникова в
терминах почти ницшеанских: «сильный человек», «свобод­
ный мыслитель», «строгий судья существующих нелепо­
стей» 44. Но Писарев отрицает начисто возможность тео­
ретических источников идеи Раскольникова: «Мне кажетстя, что Раскольников не мог заимствовать свои идеи ни
из разговоров со своими товарищами, ни из тех книг,
которые пользовались и пользуются до сих пор в кругу
читающих и размышляющих молодых людей. В настоя­
щее время нет ни одного замечательного мыслителя или
сведущего историка, который бы думал и доказывал пу­
блично, что какие бы то ни было личные дарования могут
замедлить, или ускорить, или поворотить назад, или
свернуть в сторону естественное течение исторических
событий...» 4®.
Современные нам литературоведы раскрыли возмож­
ные источники, питавшие настроения и теории, объеди­
ненные Достоевским во взглядах Раскольникова и имев­
шие широкое распространение в мыслящей части России
в середине XIX в., в том числе В. Я. Кирпотин назвал
и самого Писарева начала 60-х.годов 46.
Отрицание Писаревым какой-либо связи теории Рас­
кольникова с передовым умственным движением времени
есть и собственное окончательное размежевание с «пред43
44
45
46

Там же, с. 359, 344, 351, 359, 344, 359, 351.
Писарев Д. И. Соч., т. 4, с. 333.
Там же.
См.: Кирпотин В. Я. Разочарование и крушение Родиона Рас­
кольникова. М., 1970, с. 68—69.
210

яипшея некими» настроениями, занимавшими некое место
в его взглядах начала 60-х годов. Писарев в 1867 г.
отчетливо видит антигуманистический смысл теории
«сильного человека».
«Что хорошо в простом человеке, то хорошо и в гении;
что дурно в первом, то дурно также и в последнем...
Словом, с точки зрения тех мыслителей, которых произ­
ведения господствуют над умами читающего юношества,
деление людей на гениев, освобожденных от действия
общественных законов, и на тупую чернь, обязанную
раболепствовать, благоговеть и добродушно покоряться
всяким рискованным экспериментам, оказывается совер­
шенною нелепостью, которая безвозвратно опровергается
всею совокупностью исторических фактов» 47.
Принципами построения своего романа Достоевский
заставил Елисеева обратить против этого романа целую
эстетическую систему. «Нелепая», «больная», «не заслу­
живающая серьезного разговора» теория Раскольникова
заставляет Писарева противополагать ей свою философию
истории, теорию исторического прогресса, в которой отри­
цается сколько-нибудь заметная роль выдающейся лично­
сти в перемене «общих условий». Эти условия «могут
быть изменены только путем настойчивого и неумолимого
проповедования... научной истины»48, и Писаревым
принципиально отвергается насилие как решающий фак­
тор изменения общих условий»: «Кровопролитие стано­
вится неизбежным вовсе не тогда, когда его желает уст­
роить какой-нибудь необыкновенный человек, а только
когда две большие группы людей, две нации или две
сильные партии резко и решительно расходятся между
собою в своих намерениях и желаниях... Но и тогда...
необыкновенные люди, т. е. самые умные и самые честные
люди данного общества, всеми силами стараются о том,
чтобы предупредить это кровопролитие и чтобы произ­
вести как можно спокойнее ту перемену, которой требуют
обстоятельства и которой необходимость уже чувствуется
и даже сознается значительной частью заинтересованной
нации... Общее дело подвигается вперед, несмотря на
кровопролития, а никак не вследствие кровопролитий;
виновниками кровопролитий бывают везде и всегда не

47 Там же, с. 351.
48 Там же, с. 349.
211

представители разума и правды, а поборники невежества,
застоя и бесправия» 4Э.
Из примеров «необыкновенных людей», предложенных
Раскольниковым, Писарев, согласно своей вере в первен­
ствующую роль науки в развитии общества, берет Нью­
тона, Кеплера, но опускает Наполеона, т. е. наиболее
авторитетный для героя Достоевского пример. По логике
мысли критика, Наполеон и должен быть исключен из
числа необыкновенных людей как представитель волюн­
таристского преобразования мира насилием. Великие же
деятели науки, естественно, сторонником научного прог­
ресса рассматриваются только как потенциальные благо­
детели рода человеческого, не могущие иметь ничего об­
щего с «кровопролитием» и не несущие за встречающиеся
в мире кровопролития никакой ответственности:- «Пред­
ставить себе Ньютона или Кеплера в таком положении,
в котором они из любви к идее обязаны были бы устра­
нить хоть одного живого человека или пролить хоть одну
каплю человеческой крови, еще гораздо труднее, чем
представить себе, что Кеплер и Ньютон, состоя в чине
необыкновенных людей, пользуются своими исключитель­
ными правами для того, чтобы убивать встречных и попе­
речных или воровать каждый день на базаре... Если бы
Кеплер и Ньютон решились действовать по рецепту Рас­
кольникова и если бы им удалось устранить какое-нибудь
живое препятствие, то на месте этого благополучно
устраненного препятствия тотчас бы появилось другое,
на месте другого третье, потому что общие условия, поро­
ждающие такие препятствия, остались бы нетронутыми.
Общими условиями оказываются в подобных случаях не­
вежество, умственная неподвижность, робкая безгласность
и дикие предрассудки массы. Против этих общих усло­
вий невозможно действовать насильственными средст­
вами...» 50.
Таким образом, теория. Раскольникова — этот, в гла­
зах критика, побочный продукт болезненной психики не
устоявшего в жизненной борьбе слабого человека вызы­
вает критика на разговор о кардинальных принципах раз­
вития человеческой истории, о двух ее путях: через кровь
и насилие или через постепенный прогресс на основе
разума и науки; о двух типах ее деятелей: честных и
49 Там же, с. 346—347.
“° Там же, с. 348-349.
212

благородных мыслителей, открывающих законы мирозда­
ния и просвещающих невежественные массы, или кровавых
завоевателей, только порождающих новые препятствия на
дорогах человечества. Раскольников упрекается в умствен­
ной незрелости, не дающей ему постигнуть истину (такую
простую!), но именно через «бредовую» теорию Расколь­
никова критик вместе с читателем вынужден размышлять
о самых общих законах исторического движения. В этот
разговор критик и читатель вовлекаются незаметно, как бы
невольно, не отрываясь от первоочередных обыденных
забот петербургской бедноты, от будней современности и
потому не обращая внимания на набранную высоту и не
думая даже похвалить героя или писателя за преодолен­
ный подъем, за широту горизонта. Уровень поля идейного
сражения и его 'масштаб как бы даже и не замечены,
словно спорящие так и не вышли за пределы Сенной
площади, не оторвались от интересов о стоимости урока
и возможности просуществовать на 125-рублевый пенси­
он. Можно сказать по-другому: споря о возможностях
прожить грошовыми уроками и 125-рублевым пенсионом,
критик не заметил, как поднялся на большую высоту
общечеловеческих проблем, взятых в самых широких
исторических масштабах.
Известную статью Н. Страхова «Наша изящная словестность» в позднейшей литературе принято было трак­
товать как выступление, оценившее «Преступление и на­
казание» прямо противоположным образом, чем оценила
его «нигилистическая» критика51. При действительном
различии взгляда на причины и природу болезней совре­
менности в статье Страхова было немало совпадений с
мнениями о романе, высказанными Елисеевым и некото­
рое время спустя Писаревым.
Когда в марте 1867 г. Н. Страхов писал о «Преступ­
лении и наказании»: «Автор взял нигилизм в самом край­
нем его развитии, в той точке, дальше которой уже почти
некуда идти» 52, то он по существу солидаризировался с
мнением Елисеева. Когда Страхов в отличие от «Совре­
менника» и «Искры» ставит «Преступление и наказание»
в один ряд с лучшими прежними произведениями писа­
теля, видя в новом романе прямое продолжение «Бедных
людей» и «Записок из Мертвого дома», и опирается в.
81 См.: Ф. Достоевский в русской критике. М., 1956, с. XXI,
52 Отечественные записки, 1867, т. 170.
213

своих суждениях о молодом Достоевском на Белинского
и Добролюбова, то он, по сути дела, предваряет будущее
мнение Писарева. Когда Страхов хвалит автора «Престу­
пления и наказания» за изображение преступления
(«описание преступления удивительно, и его невозможно
передать другими словами» 53) и одобряет «весьма про­
стое, но вместе очень правильное и искусное построение
романа» S4, то он также не расходится с будущим мне­
нием Писарева. Да и оценка общего смысла романа До­
стоевского как верного отражения ненормального и опас­
ного состояния России у Страхова и Писарева не расхо­
дятся, хотя Страхов источник ненормальности видит
исключительно в нравственных причинах, в «страшных
духовных болезнях, которыми страдает наше общество» 55,
в то время как Писарев делает резкую переакцентировку
на причины экономические, материальные.
При сходстве оценочных формул между отношением
Страхова и «нигилистической» критики к роману Досто­
евского в статье Страхова роман Достоевского поворачи­
вался к читателю совершенно иными своими гранями,
которые вовсе не затронуты «Современником» и покажут­
ся несущественными, как «болезненные», Писареву.
Страхов, например, восхищенно отмечает страницы рома­
на, где переданы сновидения Раскольникова, где описано,
как Раскольников возвращается на место преступления,
и где изображены страдания его, вызванные отъедине­
нием от нормальной жизни других людей. Сцену призна­
ния Раскольникова Соне в убийстве Страхов называет
«лучшей и центральной сценой всего романа» 5в. Страхов
первым из критиков специально выделяет вопрос об эпи­
логе «Преступления и наказания» как о существенной
части общего замысла произведения, в которое напременным слагаемым входит и вопрос о путях «воскресения»
человеческой души. По мнению Страхова, этот замысел
остался неосуществленным: «...автором выполнена только
одна из двух сторон, поставленных задачею»; читатель
так и не дождался «внутреннего переворота в Расколь­
никове», «пробуждения в нем истинно человеческого
образа чувств и мыслей», потому что «эта вторая сторона
задачи оказалась слишком большою и трудною, чтобы
53
54
55
50

Там
Там
Там
Там

же,
же,
же,
же,

т.
с.
т.
с.

171, с. 59.
519.
170, с. 549.
524.
214

браться за нее в этом же самом произведении». В неосу­
ществленное™ задачи изобразить «обновление падшей
души» критик видит не только недостаток, но и достоин­
ство такта, меры самоограничения автора: «изображенная
в ,,Преступлении и наказании“ ожесточенность человека
так глубока, что для изображения ее преодоления, для
художественного уравновешивания картины такого духов­
ного падения потребовалось бы, вероятно, возникновение
душевной красоты и гармонии очень высокого строя» 57.
Если вспомнить, что вслед за драмой ожесточения, изо­
браженной в Раскольникове, Достоевский приступил к
изображению «душевной красоты и гармонии очень высо­
кого строя» 58 в князе Мышкине, то придется признать,
что мысль критика шла в русле, очень близком к мысли
самого писателя.
Но, переходя от определения нравственно-философ­
ской позиции Страхова как критика «Преступления и
наказания» к его эстетической позиции, мы можем наблю­
дать те же противоречия в оценках романа, что и во
мнениях «нигилистической критики».
Вернемся еще раз к конкретным моментам романа,
вызвавшим восхищение Страхова, и посмотрим, какое
место они занимают в общей системе его эстетических
представлений.
Противоречие первое. Изображение престу­
пления у Достоевского признается замечательным, но в
поучение Достоевскому все-таки выписываются целые
абзацы из «Нашего общего друга»: Диккенс противопо­
лагается Достоевскому как высший, общепризнанный
европейский образец и авторитет психологического
анализа 5Э.
Противоречие второе. Построение «Преступ­
ления и наказания» признается «правильным» и «искус­
ным», но тут же отмечается его «монотонность» и «неяс­
ность», которые, однако, почему-то «не лишают его зани­
мательности» 60.
Противоречие третье. Сновидения Расколь­
никова нравятся критику смешением реального и фанта­
стического, но последний апокалиптический сон в эпилоге
перед духовным воскресением героя назван «явным сочи57
58
59
60

Там
Там
Там
Там

же,
же,
же,
же,

с. 526—527.
с. 520—521.
с. 520—521.
с. 522.

215

пением, холодной аллегорией», без объяснения художест­
венной функции фантастики и различия в глазах критика
между снами, воссозданными писателем.
Так, чисто эмоциональное, увлеченное восприятие
романа критиком не всегда находит объяснение в его
теоретических представлениях об эстетически должном и
не всегда с ними согласуется, как это и обычно бывает
при встрече эстетически развитого воспринимающего
сознания с необычной, незнакомой, не раскрытой им
художественной структурой.
И снова, как в статье Елисеева, главным камнем прет­
кновения для критика оказываются принципы типизации
у Достоевского^ Отсутствие «типической яркости харак­
теров» и наличие «совсем сочиненных лиц» Страхов нахо­
дит самым главным недостатком последнего романа писа­
теля, ни в чем в этом отношении не отличающегося от
всего предыдущего его творчества. Здесь-то Страхов и
опирается на Добролюбова, распространяя мнение автора
«Забитых людей» о героях «Униженных и оскорблен­
ных» на «Преступление и наказание». При этом Страхов
отличает «типичность характеров», которой нет в главных
героях Достоевского, от «мастерского изображения им
„сцен и положений“61, удивительно типичной передачи
психических „процессов11, „поступка“, действия» 62.
Здесь чутко уловлена критикой некая отличительная
особенность реализма Достоевского, его новый подход к
изображению человека, но, сопоставленные с нормами и
образцами современного критику реализма, они как бы
невольно (непоследовательно и противоречиво) причисля­
ются к эстетическому «недостатку»: «Симпатизировать
какому-нибудь несчастному событию, нравственному
потрясению, внезапному упадку сил и т. п. легче и проще,
чем симпатизировать лицу, т. е. всей его душевной жиз­
ни, взятой в органической цельности». А так как Страхов
вслед за А. Григорьевым считает, что дар сочувствия
нравственному падению — главная черта таланта Досто­
евского, то следует суждение, что и «лица г. Ф. Достоев­
ского откровенно не достигают типической яркости»вз.
То есть в этой кардинальной особенности писателя про­
сто. найден им, по мнению критика, наиболее легкий вы­
ход для другой, столь же кардинальной особенности —
61 Отечественные записки, 1867, т. 170, с. 554.
62 Там же, т. 171, с. 514, 515.
83 Там же, т. 170, с. 554.
216

симпатии больным и униженным, которых трудно любить?
Получается как будто так. Но когда Страхов переходит
к анализу образа Раскольникова, вывод меняется и, во
всяком случае, колеблется: «Раскольников не есть тип.
То есть, он не настолько своеобразен, не представляет
таких определенных и органически связанных между
собой черт, чтобы его образ носился перед нами как
живое лицо. В частности же, это не есть тип нигилисти­
ческий... который всем более или менее знаком и кото­
рый всех раньше и всех метче был угадан Тургеневым
в его Базарове». Но, оказывается, особенность романа
Достоевского, названная в первой части статьи Страхова
его «главным недостатком», вполне органически связана
с «целью» романа: «Отсутствие большей типичности здесь
не вредит, а даже как бы способствует делу... Молодая
неопределенность и неу ст ано елейность Раскольникова
очень идет к его фантастическому... поступку». Но «центр
тяжести романа», «цель романа» и есть не «тип», а «по­
ступок», вернее, те процессы в человеке, которые происхо­
дят в душе человека: «Перед этим страшным процессом
личность Раскольникова с ее особенностями совершенно
сглаживается и исчезает» 64. «Цель» Достоевского —
показать, как «с неодолимою силою просыпается человек,
человеческая душа... При таких явлениях индивидуаль­
ность действующего лица естественно должна отступить
на задний план... Преступление вовсе не есть действие,
характерное для личности Раскольникова... Раскольнико­
ву просто довелось перенести на себе преступление, мож­
но сказать, что оно с ним случилось, и душа его отозва­
лась на него так, как отозвалась бы, вообще говоря,
душа всякого человека» 65.
_
При иной направленности поисков причин современ­
ных болезней и при иной терминологии здесь у Страхова
снова видно совпадение с Писаревым: Раскольников не
всякий, но случившееся с ним может случиться со вся­
ким. Здесь Страхов первым и довольно точно зафиксиро­
вал большую обобщенность образа, чем это было у дру­
гих современных Достоевскому романистов. Из всех
возможных аспектов психологизма на первый план ху­
дожником выдвигается духовный процесс, отъединяющий
человека от людей его болезненной эгоистичностью и од64 Отечественные записки, 1867, т. 171, с. 514.
65 Там же, с. 615.

217

повременно объединяющий его с ними общностью край­
них нравственных страданий и путями их преодоления.
Традиционная реалистическая типизация признается
Страховым правомерной внутри романа Достоевского для
остальных героев романа, из которых как «типы, ярко,
отчетливо очерченные» выделяются Мармеладов и Кате­
рина Ивановна. Остальные действующие лица, хотя и
упоминаются, но не оцениваются и не анализируются.
В интерпретации Страхова роман Достоевского предстает
как замкнутая драма одинокой человеческой души, изму­
ченной духовными болезнями века, но способной к самовозрождению. Широкий фон этой драмы исчезает в его
восприятии, затушевывается.
Для сравнения с суждениями Страхова интересно
отметить, что сам-то Достоевский, всегда упорно отстаи­
вавший особенности своего реализма, как раз к Расколь­
никову относился как к общепонятному обозначению
типичных для эпохи болезней, как к синониму опасных
тенденций в настроениях молодежи, готовой на любые
средства, чтобы выбиться из нужды, и употреблял имя
Раскольникова как имя нарицательное. 18 мая 1868 г.
Достоевский писал поэту А. Н. Майкову из Женевы
о своем двадцатидвухлетнем пасынке: «Простите, что
Паша Вас так беспокоит. Что с ним будет — не понимаю?
К чему он ведет?.. Какое направление, какие взгляды,
какио понятия, какое фанфаронство} Это типично. Но
опять-таки, с другой стороны,— как его так оставить?
Ведь еще немного, и из этих понятий выйдет Горский
или Раскольников. Ведь они все сумасшедшие или дураки.
Что с ним будет, не знаю,— только богу молюсь за него»
(курсив мой.— Е. С.) 66.
Достоевский здесь употребляет в применении к запу­
тавшемуся в денежных делах доброму и неустойчивому,
предоставленному самому себе, всегда любимому отчимом
П. Исаеву те же самые или почти те же самые эпитеты,
которые рассерженный Разумихин обращает к Расколь­
никову: «...все вы, до единого,— болтунишки и фанфаро­
нишки}.. Ни признака жизни в вас самостоятельной...
Вот если бы ты не был дурак, не пошлый дурак, не наби­
тый дурак, не перевод с иностранного... видишь, Родя,
я сознаюсь, ты малый умный, но ты дурак}» и т. д.
В горестном письме Достоевского, сообщавшего Майкову
66 Достоевский Ф. М. Письма. М.; Л., 1930, т. 2, с. 118.
218

о смерти дочери и о волнениях по поводу любимого па­
сынка, не могло быть никаких сознательных литератур­
ных реминесценций из собственного романа: общие эпите­
ты продиктованы общим непосредственным чувством стра­
ха, общей заботой о нравственном состоянии молодых
современников, болью о них, в этом качестве и употреб­
ляется имя Раскольникова как имя нарицательное.
Подведем итоги тому, что смогли и успели увидеть в
«Преступлении и наказании» современники в первые годы
его бытования, в тот короткий промежуток времени, когда
роман был еще новинкой и толки об этом новом его рома­
не не отнесли «Преступление и наказание» к числу про­
изведений известных, уже занимавших в литературе
какое-то определенное место.
Стараниями критиков приоткрылось несколько разных
выходов из ситуации, создавшейся в русской литературе
в связи с появлением «Преступления и наказания»:
— Выделив из романа тенденции, не совпадающие с
собственной политической и эстетической программой,
распространить их на весь роман и отвергнуть его как
«антинигилистический»-и «антиэстетический». Так посту­
пил Елисеев.
— Вычленив из романа пласты обличительного реа­
лизма, тенденции явно демократические и традиционно
гуманистические, принять роман в основное русло заме­
чательных произведений современной русской литерату­
ры, отбросив, как третьестепенное, как шелуху, пласты
романа, не совпадающие с тенденциями, устраивающими
критика. Так поступил Д. И. Писарев, блестяще раскрыв
социальный смысл возникновения драмы Раскольникова,
но опустив «вторую половину» романа — историю духов­
ного искупления преступления.
— Признать роман как антинигилистический и поэто­
му уже значительный, выдвигая на первый план не
только верное, с точки зрения критика, изображение нра­
вственных болезней современности, но и высокий замысел
показать воскресение человеческой души, изживающей
индивидуалистическое своеволие, но игнорировать, приту­
шить социальную критику, содержащуюся в романе. Так
действовал Н. Н. Страхов.
Современники — менее
благоговейные
созерцатели
шедевров, чем читатели-потомки. Как бы ни было горячо
их увлечение новым художественным явлением, они са­
мые бесцеремонные его «соавторы» и; соотнося изображе­
219

ние с породившей его действительностью, видят его как
бы в процессе создания, в его возможностях, как колеб­
лющееся отражение незавершенной текущей действитель­
ности. Они спорят с ним так, словно его еще можно пере­
писать, дописать, переделать.
В 1876 г. П. Ткачев (П. Никитин) пишет: «„Бесы“,
бесспорно, одно из самых слабых, самых „нехудожествен­
ных“ произведений автора „Мертвого дома“, „Униженных
и оскорбленных“, автора „Преступления и наказания“» 67.
В июне 1879 г., после выхода в свет «Подростка»,
Вс. Соловьев, восторженный почитатель Достоевского,
которым он смолоду «зачитывался и заплакивался»68,
пишет К. Леонтьеву: «О Достоевском два слова: его в
настоящее время на руках носят, хотя талант его, судя
по последнему роману, в большом упадке. Но ведь он
теперь представитель того мировоззрения, которое сдела­
лось симпатичным многим русским людям, и к тому же
автор «Преступления и наказания» и «Записок из Мерт­
вого дома», как бы затем ни исказился, уже этими двумя
творениями стал наряду с величайшими творцами — ху­
дожниками XIX века». К. Леонтьев отвечает Вс. Соловь­
еву: «А насчет „Мертвого дома“ и „Преступления и нака­
зания“ опять согласен. Это в своем роде превосходно» 6Э.
Достоевский писал из Флоренции в феврале 1869 г.:
«Я чувствую, что сравнительно с „Преступлением и нака­
занием“ эффект „Идиота“ в публике слабее» 70.
Н. Страхов, который восхищался «цельностью» «Бе­
сов» 71, подводя итоги жизни писателя, Насчитывал толь­
ко четыре высочайших подъема в его творческой деятель­
ности: «Первый — „Бедные люди“, второй — „Мертвый
дом“, третий — „Преступление и наказание“, четвертый —
„Дневник писателя“» 72, т. е. «Преступление и наказание»
и им воспринималось как художественный шедевр Досто­
евского.
И для революционера-народника П. Ткачева, призна­
вавшего талант Достоевского, но скептически относив­
шегося к широте его возможностей романиста, и для
«шестидесятника» М. Антоновича, отрицавшего за позд­
67
68
69
70
71
72

Цит. по: Соловьев Вс. Письма.-СПб., т. III, с. 80.
Литературное наследство, т. 86, с. 421.
Там же.
Достоевский Ф. М. Письма, т. 2, с. 171.
Литературное наследство, т. 86, с. 484.
Там же.

220

ним творчеством Достоевского какое-либо положительное
значение и видевшего в нем только тенденциозного про­
поведника религиозного мракобесия, и для горячих пок­
лонников религиозной мысли Достоевского 70-х годов,
начавших тогда прилагать к его имени высокие эпитеты
«великий» или «гениальный» художник,— для читателей
разных направлений естественным было мнение об отно­
сительном снижении художественных достижений писа­
теля после «Преступления и наказания».
Не объясненный критикой как единое художественное
целое, принимаемый ею «по частям» в зависимости от
собственной позиции, соизмеряемый с вершинами евро­
пейского реализма, но еще не приравненный к ним, ро­
ман Достоевского 1866 г. в глазах большинства совре­
менников писателя 70—80-х годов оставался вершиной
его романного искусства й в этом отношении резко про­
тивопоставлялся теперь как нечто качественно отличное
в эстетическом смысле уже не раннему творчеству Досто­
евского, а последующему.
Л. Р. Ланский, обнародовав читательские письма,
касающиеся Достоевского 70-х годов, объясняет мотивы
их публикации следующим образом: «Великие критики,
революционные демократы, руководители русского обще­
ственного мнения — Белинский, Добролюбов, Писарев —
подвергли в свое время глубокому и сочувственному раз­
бору ряд произведений Достоевского 1840—1860-х гг.
(„Бедные люди“, „Двойник“, „Униженные и оскорблен­
ные“, „Записки из Мертвого дома“, „Преступление и на­
казание“). В 1870-х годах подобных критиков в. России
уже не было. Мелкотравчатые, поверхностные и зачастую
недоброжелательные рецензии, появившиеся в периоди­
ческой печати, вызывали у Достоевского едкое чувство
неудовлетворенности и досады. Читая письма своих мно­
гочисленных корреспондентов, он по временам сознавал,
что все же понят и ценим, что восприятие его произве­
дений совпадает с авторским замыслом» 73.
Явный разрыв между стихийным ростом популярно­
сти Достоевского в 70-е годы и оценками его творчества
большинством профессиональных критиков и вообще боль­
шинством литераторов объяснялся не просто «мелкотравчатостью» и «поверхностностью» судий и суждений.
73 Литературное наследство, т. 86, с. 355.

221

Например, отношение Тургенева к поздним романам
Достоевского служит верным знаком расхождения «клас­
сического» на тот момент русского реализма середины
XIX в. с методом и стилем Достоевского. Тургенев писал
по поводу «хаоса», каким представлялся ему «Подросток»:
«Боже, что за кислятина и больничная вонь, и никому
не нужное бормотание, и психологическое повторе­
ние...» 74. Конечно, в первую очередь разрыв между
растущей популярностью Достоевского и теоретическим
осознанием критикой особенностей его романов объяснял­
ся идеологическими причинами. Для народнической и либе­
ральной критики неприемлемы были религиозно-морали­
стические идеи Достоевского-проповедника. Но для
разрыва между стихийной увлеченностью многочислен­
ных читателей Достоевского и «строгостью» к нему кри­
тики имели немалое значение уровень и направление са­
мой эстетической мысли 70-х годов. В то время как рус­
ский роман, роман Толстого и Достоевского, выходил на
вершины мировой литературы, воплощая в себе новые
принципы реалистического искусства, господствовали
эстетические критерии, выработанные на основе европей­
ского реализма первой половины XIX в.
И Ткачев, писавший в 70-е годы о «Бесах» и «Под­
ростке», и Антонович, оценивавший в 80-е годы «Братьев
Карамазовых», упорно прилагают к поздним романам
Достоевского критерии, не во всем правомерно уже упо­
треблявшиеся Добролюбовым в 1861 г. по отношению к
«Униженным и оскорбленным», и делают прямые отсылки
к его статье «Забитые люди», и не внося никаких кор­
ректив в требования «реальной критики».
Повторяя схему Добролюбова, П. Ткачев, например,
охарактеризовал Достоевского весьма лестными эпитета­
ми, в то же время по-прежнему отказывает ему в праве
на «эстетическую критику» и отрицает даже возможность
его соревнования с европейскими писателями: он видит
в «Подростке» «мастерскую кисть одного из замечатель­
нейших... одного из первокласснейших художников
(конечно, я говорю только о российских художниках) на­
шего времени, времени, столь богатого по части всевоз­
можных ,,художеств“ и столь бедного по части художест­
венных талантов» 75. Однако, по мнению Ткачева, «значе­
74 Тургенев И. С. Письма, т. II, с. 164.
75 Дело, 1876, № 5, с. 307.
222

ние г. Достоевского как художника, с чисто эстетической
точки зрения, очень и очень невелико»76. П. Ткачев
пишет: «Эстетика требует от художника прежде всего
художественной правды. Но вот именно этому, т. е. ее
основному, элементарному требованию... г. Достоевский
никогда не удовлетворял и не может удовлетворить;
художественная правда, как и правда научная, есть не
что иное, как правильное обобщение частных единичных
явлений... Но для того, чтобы обобщение было правиль­
но... необходимо обладать способностью отличать в этом
явлении случайное от постоянного, ненормальное от нор­
мального, второстепенное от главного. Г. же Достоевский
если и обладает этой способностью, то только в весьма
и весьма слабой степени. Особенность его таланта в томто именно и состоит, что он всегда склонен исключитель­
ное, аморальное, временное, преходящее, случайное воз­
водить в нечто постоянное, нормальное, преобладаю­
щее... он... даже и в... односторонних наблюдениях никог­
да почти не в состоянии сохранитъ вполне объективного
беспристрастия; всегда он что-нибудь да вложит от себя,
что-нибудь прикрасит, расцветит, преувеличит и исказит».
Это «субъективно-пристрастное» отношение к изображае­
мому П. Ткачев называет «блудодеянием таланта»77,
используя выражение самого Достоевского из «Дневника
писателя».
Интерес к исключительным явлениям за счет распро­
страненных не дает возможности Достоевскому, по мнению
критика «Дела», создавать, «целостные, художественные
характеры» и обращает его внимание «на такие душевные
состояния, которые относятся скорее к области психиатоии, чем психологии».
Несовпадение общего уровня эстетической мысли и
высших достижений реализма 70-х годов наглядно видно
на примере обращения П. Ткачева к «Преступлению и на­
казанию».
Позднее творчество Достоевского не открывает для
критики в произведении десятилетней давности ничего
нового. Характерами, «замечательными по своей художе­
ственной правде» 78, П. Ткачев называет только некото­
рых второстепенных героев Достоевского. К тому же кри­
тик явно давно не перечитывал «Преступления и наказа76 Там же, с. 309.
77 Там же, с. 310.
78 Там же, с. 309.

223

ния», он пишет по памяти, ориентируясь и на
впечатления, и на позиции 60-х годов. Так, к числу
немногих «цельных» и «художественных» эпизодов он
причисляет и рассказ чиновника Ермолаева (sic!) в
романе «Преступление и наказание» 79.
В противоречии с общим ходом рассуждений об «ис­
ключительности» большинства «патологических» героев
Достоевского находится дальнейший поворот статьи
П. Ткачева «Литературное попурри», где говорится, что,
в то время как для «критика-эстетика» Достоевский во­
обще представляет мало интереса, для критика, занятого
вопросом, «что он живописует», эти самые больные,
исключительные герои Достоевского все-таки могут слу­
жить свидетельством некоторых явлений действительно­
сти, ибо именно такие болезни играют «весьма видную
роль в жизни известных классов», а именно «средних» 80.
Так позиция Добролюбова и Писарева эклектически объ-,
единяется у П. Ткачева с модной в 70-е годы «патологи­
ческой» и биологической точкой зрения.
Прямо ссылаясь на определение Добролюбова, П. Тка- чев по-прежнему причисляет почти всех основных героев
Достоевского к «забитым людям». Но считает при этом,
что истекшие годы присоединили к «приниженным» и
«ожесточенным» еще одну категорию «среднего класса»:
«людей интеллектуальных, „идейных“, т. е. находящих
выход из безвыходного положения своего состояния в
мире высоких, но отвлеченных идей, а не реальной дей­
ствительности. „Анализу их души“ г. Достоевский посвя­
тил „Преступление и наказание“ и „Подростка“. В первом
из этих произведений анализ этот крайне односторонен и
неполон» 81. В «Подростке», по мнению П. Ткачева, он
достигает большой глубины и сравнительной объектив­
ности. Критику представляется, что именно в этом пос­
леднем романе собрано и много драгоценного материала
для характеристики души русского «идейного челове­
ка» 82, который принадлежит к типу, хотя и новому, но
уже отжившему, уступающему свое место людям иного
закала, иного характера.
79
80
80
81
82

Там
Там
Там
Там
Там

же, с. 313.
же, с. 313.
же.
же, с. 316.
же.

224

Что значит — тип «новый, но уже отживший»? И по­
чему П. Ткачев -гордо-своевольного Раскольникова при­
числяет к числу хотя и «идейных», но все-таки «забитых
людей»? В герое, мерящем себя Магометом и Наполеоном,
посягающем на самые основы христианской нравственно­
сти и готовом жизнью своей доказать непрочность, изно­
шенность этих основ, критика-народника не устраивает
«бездеятельность», а обобщенная философичность раз­
мышлений этого героя приравнивается им к отвлеченной
мечтательности, свойственной иным, ранним персонажам
Достоевского. Почему? Да потому что действие как тако­
вое, «акт» как таковой — без точных расчетов его даль­
них последствий — расценивается народником этически
выше, чем самые глубокие соображения далекой целесо­
образности. «Акт», доказывающий действенность героев,
имеет самодовлеющую ценность, а размышление об исто­
рической целесообразности и философской обоснованно­
сти «акта»-воспринимается только как позорная бездея­
тельность. В этом вопросе Достоевский расходился с на­
родничеством, а народничество — с Достоевским.
В своей критике бездеятельности современных ин­
теллектуалов П. Ткачев приводит следующий пример из
жизни, безошибочно соотносящийся и с исходной ситуа­
цией «Преступления и наказания», и с фигурами мечта­
телей из ранних повестей Достоевского: «Я знал одного
юношу. Ему пришлось очень долго прожить в одном за­
холустье, в таком месте, куда „Макар телят не гонял“,
жить было скверно, делать было решительно нечего;
юноша по целым дням лежал на ободранном диване у сво­
ей старой и ворчливой хозяйки и мечтал, мечтал,— ко­
нечно, о том счастливом времени, когда оп получит воз­
можность жить, где вздумается, и делать, что хочется.
Наконец, он ее получил, и... что вы думаете, как он ею
воспользовался? Он остался у своей старой хозяйки и
продолжал лежать на своем ободранном диванчике, попрежнему мечтая... о чем же? Да вот о том, куда бы он
мог поехать, что бы он мог сделать... если бы захотел!
„Стыдитесь, писали ему товарищи,— не мучьте себя доб­
ровольно: возвращайтесь к нам, у нас много для вас най­
дется дела. Неужели еще вам не надоела ваша праздная
и бесполезная жизнь, неужели вам не опротивело общест­
во Макаровых телят!“ — „Когда читаю эти письма,—гово­
рил он мне,— я испытываю неизъяснимое наслаждение.
Я сознаю, что я могу быть человеком полезным, могу что-то
Заказ № 87

225

делать, что за мною что-то стоит, что я, одним словом, хотя
и маленькая, все же возможная сила!“ — ,,Но отчего же вы
не хотите из возможной силы стать силою действитель­
ною?“ — „Да потребности никакой не чувствуется. Мое
сознание вполне меня удовлетворяет, я внутренне счастлив,
а больше мне ничего и не надо!“» 83. Передав этот знамена­
тельный разговор с опустившимся ссыльным интеллиген­
том, воспринимаемым критиком как прототип героев До­
стоевского, П. Ткачев вопрошает и сам же отвечает: «Но
ведь это же эгоизм, самый грубый, самый возмутительный
эгоизм? Да, читатель, самый грубый, самый возмутитель­
ный; и чем более человек забит, чем более его „оскорбляют
и унижают“, тем сильнее развивается в нем потребность
„уйти от людей“, махнуть рукой на все их дела, замкнуть­
ся „в себе самом“, замуравить в тесной клетке своего
„внутреннего сознания“ все свои человеческие стремления,
все свое „человеческое достоинство“,— иными словами,
тем эгоистичнее, тем бесчеловечнее он становится. Г. До­
стоевский верно и тонко подметил эту характерную чер­
ту забитых людей. Все они у него эгоисты, отчасти
меланхолики, избегающие общества, вечно замкнутые в
своем маленьком микроскопическом „я“» 84.
Опасное «уединение» Раскольникова от «живой жиз­
ни» и вытекающее из такого положения чисто «головное»
преступление произошло в центре столицы, вблизи уни­
верситета, среди современнейших книг и идейных споров
вокруг них, а душевное «воскресение» герой Достоевско­
го может обрести, только попав туда, «куда Макар телят
не гонял», — в Сибири, на каторге, среди простых и гру­
бых людей. Проходит всего десять лет, и на основе опыта
добровольного и практического хождения интеллигенции
в народ и ее принудительного прикосновения к первоос­
новам бытия критик-народник, разделяя с автором
«Преступления и наказания» признание греха и опасно­
сти эгоистической замкнутости интеллектуала в отвлечен­
ном самосознании, признает, однако, живительным и не­
обходимым для человека, социально родственного Рас­
кольникову, вернуться обратно в центры цивилизации и
приобщиться во что бы то ни стало к активнейшей граж­
данской деятельности, отказавшись от гамлетовских сом­

83 Дело, 1876, № 6, с. 11.
84 Там же, с. 12.
226

нений относительно ее конечных результатов, провоз­
глашая действие и деятельность самодовлеющей ценно­
стью, хотя бы в качестве протеста против косности,
привычного правопорядка.
Вплоть до 90-х годов в критике революционного и ли­
берального лагерей в отношении Достоевского продолжа­
ют господствовать формулы Добролюбова, предложенные
им в 1861 г. М. Антонович буквально применяет к
«Братьям Карамазовым» тезис «забитых людей»: «Разби­
рать роман с эстетической точки зрения мы не станем.
Мы признаем в нем весьма мало художественности, го­
раздо меньше, чем было ее в прежних произведениях До­
стоевского». А так как и за прежними произведениями
художественности признавалось маловато, то эстетические
качества «Братьев Карамазовых» возводятся уже в вели­
чину отрицательную. Роман Достоевского все меньше ук­
ладывается в формулы реализма, выработанные на ос­
новании прежнего художественного опыта. «Тенденциоз­
ность» Достоевского, направленная «в сторону „Русского
вестника“», субъективность «мистико-аскетического свой­
ства» мешает видеть в его произведении роман. Для
М. Антоновича — «это трактат в лицах» 85.
В отрицательной оценке «Братьев Карамазовых»
М. Антонович уже может опереться на европейские ис­
точники: с начала 80-х годов начинается стремительное,
как снежная лавина, распространение по континенту ро­
манов Достоевского8е. В потоке восторженного призна­
ния есть и критика, и непонимание, и прямое отрицание.
М. Антонович находит во Франции единомышленника и
ссылается на статью об авторе «Братьев Карамазовых»
Ж. Флери в «Revue Politique et Literaire».
Русский критик обнаруживает три главных претензии
к роману Достоевского французского критика:
1. «Недостаток цельности и единства: каждый герой
романа имеет свою теорию и воображает, что следует
ей ....»
2. Все «лица» романа «нарисованы строго и дышат
реальностью, но все они как будто поражены какою-ни­
будь умственною болезнью, которая позволяет им видеть
вещи только в одном направлении».

85 Там же, с. 102.
86 См.: Литературное наследство, т. 86, с. 659—759.

227

Е*

3. «Третий недостаток... есть злоупотребление полити­
ческими рассуждениями и мнениями о злобах дня, слиш­
ком часто, прерывающими рассказ» 87.
Солидаризируясь с этими суждениями французского
критика, М. Антонович делает вывод, что в результате та­
кой «нехудожественности» сочинения Достоевского пред­
ставляют «разнохарактерную смесь, крайние члены
которой проникнуты различным духом и одушевлены не­
одинаковыми тенденциями». А как же та главная мисти­
ко-аскетическая тенденция, направленная в сторону «Рус­
ского вестника», которую критик выявил ранее?
Противоречия, сопутствовавшие эстетической оценке
романов Достоевского в 60-е годы, по-прежнему остаются
открытыми для читателя: ведь утверждение о явной тен­
денциозности Достоевского, о повышенной автономности
сознания его героев по сравнению с персонажами других
реалистов XIX в. не были лишены оснований. Художест­
венный мир Достоевского все яснее нуждался в едином и
новом ключе, открывающем его «тайну», в которой ока­
зывались насущно заинтересованными все больше и боль­
ше людей.
Становилось все более очевидным, что понимание этих
романов несовместимо с позитивистским объяснением за­
конов мирового развития, а сами романы Достоевского
при всей их теснейшей связи с злободневной действитель­
ностью активно противостоят натуралистическим тенден­
циям реализма, столь явственно определившимся в рус­
ской литературе к 80-м годам XIX в. Таким образом, «антинатурализм» реализма Достоев­
ского привлекал в 80-е годы и мыслителей религиозноидеалистического направления, и литераторов револю­
ционно-романтического склада.
В. Соловьев в «Трех речах о Достоевском» впервые и
без всяких сомнений и оговорок назовет прославленного
романиста «пророком» всемирной христианской миссии
русского народа, «вождем человечества» 88.
А в эстетическом плане творчество Достоевского слу­
жит В. Соловьеву самым веским аргументом против на­
туралистических тенденций литературы 80-х годов, осно­
ванием для уверенной надежды на рождение некоего но­
вого, синтетического искусства,— и реалистического,
87 Новое обозрение, 1881, № 3, с. 238—239.
88 Соловьев В. С. Собр.' соч., т. III, с. 201.
228

й одновременно проникнутого «крылатой поэзией буду­
щего». В. Соловьев ждет в будущем искусства, имеющего
«двойное стремление» — «к полному воплощению идеи в
мельчайших материальных подробностях до совершенного
почти слияния с текущей действительностью» — и вместе
с ’ тем обладающего способностью «воздействовать па
реальную жизнь, исправляя и улучшая ее согласно изве­
стным идеальным требованиям» 89. Здесь идеальное, ко­
нечно, равнозначно религиозному, христианскому, а Дос­
тоевский воспринимается как первый провозвестник, сли­
вающий прозаическую реальность с устремленностью к
идеальному.
Но и для тех, кто также ждал от искусства в то время
«психически деятельного момента», как, например, Коро­
ленко, п для кого понятие «идеального» никак не совпа­
дало с религиозным, образы Достоевского в 70—80-е годы
становятся, с одной стороны, верным отражением проблем
собственного существования, а с другой — сложной и в
общем неразрешимой эстетической загадкой.
Интересный пример противоречивой оценки роли До­
стоевского его современниками из прогрессивно-демокра­
тического лагеря дает отношение к писателю Короленко,
подробно рассмотренное в статье Т. Г. Морозовой «В. Г. Ко­
роленко — критик Достоевского» 90.
С одной стороны, для Короленко очень близка соци­
альная драма Раскольникова, свое существование писа­
тель осмысляет при помощи частых ассоциаций с образа­
ми Достоевского. И впоследствии социальное родство с
героем Достоевского подсказывает ему сочувствие к
Раскольникову,- выдержанное совершенно в духе Писа­
рева.
Т. Г. Морозова приводит отрывок из не опубликован­
ной ранее записи Короленко: «Читали вы Достоевского?
И поняли. Так как же вы не видите, что исповедь Мармеладова это именно такая вещь, после которой можно
пойти и убить старуху...— Но ведь это ужасно.— Но ведь
то, что рассказывает Мармеладов,— еще ужаснее, пойми­
те!» 91.
С другой стороны, практически находя в образах До­
стоевского близкое ему и значительное отражение живо­
трепещущей современности, теоретически Короленко не
89 Там же, с. 190.
Э0.См.: Литературное наследство, т. 86.
91 Там же, с. 631.

229

может признать за ними значения истинной «художест­
венности», ибо болезненным картинам Достоевского свой­
ственна «субъективность» и не достает «широкой, как
сама жизнь, общей концепции жизни» 9Z, а чтение До­
стоевского приносит «мало наслаждения» и «много стра­
даний», т. е; в 80-е годы у Короленко были те же тео­
ретические аргументы, что и у критиков 60-х годов: недо­
статочность объективности, отсутствие общей прогрессив­
ной идеи и преувеличение страдания.
О тех противоположно направленных движениях мыс­
ли вокруг творчества Достоевского, которые происходят
на рубеже 70—80-х годов, лучше всего свидетельствуют
споры о Достоевском внутри одного и того же критиче­
ского восприятия.
Подобно тому как в 80-е годы Н. Страхов критиковал
самого себя за свое отношение к «Преступлению и нака­
занию» в 1867, 1882 гг. О. Миллер критикует себя за
«односторонность» своего взгляда на романы Достоевско­
го и за «общие места с казенно-либеральным оттенком»
в собственных оценках творчества Достоевского в целом,
как они выразились в «Публичных лекциях» 1874 г.
«Самокритика» Н. Страхова и О. Миллера — прямое сви­
детельство все более широкого и уверенного признания
за Достоевским идеалистической критикой и соответст­
венно настроенным читателем роли религиозного вождя.
Более сложный пример «самоанализа» критиков До­
стоевского в 80-е годы, свидетельствующий о поиске но­
вого подхода к его творчеству, представляют собою две
статьи Ы. К. Михайловского о Достоевском: «Записки
современника» 1881 г. и «Жестокий талант» 1882 г.
Михайловский назвал Достоевского «одним из круп­
нейших деятелей русской литературы за все время ее су­
ществования» 93, а «„Преступление и наказание“ —в ху­
дожественном отношении лучшим (после «Записок из
Мертвого дома», разумеется) из всего, что он написал» 94.
Причем показательно для 80-х годов, что и Михайловский
считает нужным апеллировать к заграничному мнению,
ссылаясь на одного критика, выделившего из творчества
Достоевского в число лучших его произведений «Бедные
люди», «Записки из Мертвого дома» и «Преступление и
наказание». «Иностранец, по крайней мере, знает, что
92 Там же, с. 627.
93 Отечественные записки, 1881, № 2, с. 246. •
94 Там же, с. 255.
230

.

похвалить»,— замечает Михайловский, подчеркивая мень­
шее значение последующего творчества Достоевского.
Однако, исходя из высокой оценки Достоевского-ху­
дожника, Михайловский первым из критиков прогрессив­
ного лагеря заговорил о невозможности применения оп­
ределений Добролюбова ко всему творчеству Достоевско­
го: «Прежде всего Добролюбов слишком низко ценил
талант Достоевского и слишком высоко „здравость“ его
направления... Для своего времени приговор был верен.
Но Достоевский продолжал писать и писать» 95. Напи­
санное Достоевским после 1861 г. позволяет, по мнению
Михайловского, увидеть в нем очень сильное дарование
и очень больное направление. Общее движение этого на­
правления — отказ от гуманизма в сторону антигумани­
стического идеала христианского смирения. В качестве
главного примера для подтверждения этого суждения и
выбирается автором «Записок современника» «Преступ­
ление и наказание» как высшая и одновременно критиче­
ская точка развития писателя в его подъеме (до 1866 г.)
и падении (после этого года): «Хотя здесь еще звучит
временами старая теплая нотка (особенно в фигуре чинов­
ника Мармеладова), но все-таки первый, к кому приложе­
ны и проповедь смирения, и кора совести, есть унижен­
ный и оскорбленный Раскольников. Это на первый взгляд
странно, непонятно»96. «Странность» суда Достоевского
над несчастным Раскольниковым заключается для Ми­
хайловского в том, что Достоевский переносит вину с
«унижающих и оскорбляющих», с «неприкосновенного по­
рядка» действительности на саму униженную личность:
«Есть моралист, который призван творить суд над лич­
ностью, и только над личностью». И чем больше в этой
личности бунтарского духа, тем строже, по мнению кри­
тика, над ней суд писателя. Михайловский вслед за Пи­
саревым не видит, собственно говоря, никакой вины за
Раскольниковым и обвинения против его преступления
воспринимает только как несогласие Достоевского с лю­
бым действенным протестом: Раскольников потому судим
писателем, что он «дерзнул на восстание, он кощунствен­
но коснулся общего порядка и теоретической мыслью,
и практическим действием (довольно, впрочем, бессмыс­
ленно). За это его и совесть мучит, за это он и на катор­
95 Там же, с. 248.
96 Там же, с. 248.
231

гу идет, и только там, на каторге, смирившись и уверовав,
получает, наконец, душевный покой» 97. Еще нагляднее
для Михайловского антигуманистическая проповедь сми­
рения видна на примере Сони Мармеладовой: «Смирен­
ная, она все еще себя смирить хочет, страдающая, она
страданий ищет».
Так, через Раскольникова и Соню Михайловский при­
ходит к своей знаменитой формуле о «жестокости талан­
та» Достоевского: «В исключительном таланте Достоев­
ского была одна черта, которую я не умею иначе назвать,
как жестокостью таланта» 98.
Эта формула даст заглавие и станет стержневой идеей
следующей, более известной статьи Михайловского о
Достоевском, в которой речь пойдет преимущественно о
его раннем творчестве. Открытие Михайловского было на­
столько существенно, что оно будет подхвачено (с тем,
чтобы опровергать или развивать его) мыслителями са­
мого разного толка. Формула «жестокий талант» —
оказалась ключом, отмыкавшим многие «тайны» творче­
ства Достоевского.
В чем же, несмотря на ориентацию автора на одну и
ту же идею, можно усмотреть движение мысли самого
Михайловского от статьи 1881 г. к статье 1882 г.?
В статье 1881 г., продолжая добролюбовскую тради­
цию, Михайловский отказывает Достоевскому в эстетиче­
ских оценках, не признает за его произведениями большо­
го художественного значения. На всем протяжении твор­
чества Достоевского Михайловский видит одни и те же
качества: «...та же беспричинная неровность изложения;
те же нехудожественные длинноты и урезки; та же не­
правдоподобность действующих лиц, все говорят одним и
тем же языком и притом языком автора...» ". Из этих
частностей следует вывод: «...Достоевский никогда не
был что называется „чистым художником“, меньше, чем
кого-нибудь, можно его судить судом эстетическим, это
значило бы оставить его совсем без оценки. Мыслитель и
публицист всегда резко высовывались в нем из-за худож­
ника; а в последние годы он и формально вступил на
почву публицистики» 10°. Снова очевидно противоречие
97
98
99
100

Там же, с. 255.
Отечественные записки, 1881, № 2, с. 248.
Там же.
Там же, с. 249.

232

между конечными выводами, теоретическими обоснования­
ми и первоначальными, непосредственно эмоциональными
заявлениями о том, что «Достоевский — один из крупней­
ших деятелей русской литературы за все время ее суще­
ствования», что он «художник, умевший глаголом жечь
сердца людей». А разрешается это противоречие очень
простым, но и чисто внешним ходом: «...Достоевский пи­
сал в этом роде так долго и упорно, что наконец заставил
всех с ним примириться». Как эстетический аргумент это
заявление явно несостоятельно.
Статья 1882 г. написана с потребностью прежде все­
го противопоставить свое «здоровое» суждение растущей
славе Достоевского как религиозного мыслителя. Оста­
навливаясь на анализе в первую очередь раннего твор­
чества писателя, критик аргументирует возможность ог­
раниченными средствами доказать «жестокость таланта»
Достоевского: начиная с «Преступления и наказания»,
по сути дела, нет «никакого труда» отделить в творчест­
ве Достоевского «живую массу художественных образов
и картин», представляющих иссякающую, но не до кон­
ца иссякшую «струю гуманистического направления» 101,
от растущей «пустыни слащавых п худосочных сентен­
ций о любви к ближнему», являющейся внешним, публи­
цистическим привеском к основному, нарочито «жестоко­
му» содержанию произведений Достоевского. Михайлов­
ский отказывается от такого разделения из-за его
механической легкости, но пролагает своим авторитетом
долгий путь для подобного рода операций.
Михайловский, отрицая право Достоевского на место
«одного из центров, русской умственной жизни» 102 в
противоположность собственному выводу 1881 г., акцен­
тирует прежде всего чисто художественное значение
писателя:
«Достоевский просто крупный и оригинальный писа­
тель, достойный тщательного изучения и представляю­
щий огромный литературный интерес. Только так изучать
его мы и будем» 103.
Это решительное «только так» на месте прежнего
пренебрежительного перечисления отдельных «нехудо­
жественных» особенностей романов Достоевского выдви­
101 Отечественные записки, 1882, № 10, с. 249—250.
102 Там же, № 9, с. 81.
103 Отечественные записки, 1882, № 9, с. 83.
233

гает потребность попробовать распространить общий
принцип «бесцельной жестокости» таланта на один из
аспектов творчества Достоевского (что, конечно, нахо­
дится в противоречии с механическим отсекновением
«пустыни слащавых сентенций»). Потребность доказать,
что Достоевский — не «пророк» и не «религиозный
вождь», а только своеобразный художник, приводит кри­
тика к тому, что он ищет, как формула «жестокого та­
ланта» участвует в формообразующих принципах.
Михайловский теперь увидел в «ненужной жестоко­
сти» Достоевского предпосылку «чисто художественной
сферы этого таланта», по сути вовсе чуждого публици­
стике, которая требует прежде всего четкой «партий­
ности». Достоевский же был «прежде всего художни­
ком» 104.
В «бесцельной» жестокости Достоевского Михайлов­
ский увидел основу особой «архитектуры» романов До­
стоевского с их «нехудожественными длиннотами», силу
социального критицизма Достоевского, преобладание
«безысходности» и «мрачности» картин действительности.
«Беспричинная жестокость» Достоевского по мысли Ми­
хайловского, объясняет и отсутствие у писателя потреб­
ности в изменении порядка, «создающего мучителей и
мучеников», так как никакое внешнее изменение не в
силах изменить жестокую природу человека.
«Жестокость» выбираемых Достоевским ситуаций за­
ставляет Михайловского сравнить Достоевского с Шекс­
пиром. Это делается пока все еще с оговоркой неловко­
сти такого высокого сравнения, куда с более деликатной,
чем это будет делаться в XX .в. «Обидно ли будет памяти
Достоевского сравнение с Шекспиром? Я думаю, нет.
Оно было бы обидною насмешкою для какой-нибудь без­
дарности. Но талант такого роста, как Достоевский, не
допускает возможности такой насмешки. Он не Шекспир,
конечно, и я не думаю мерять его с Шекспиром. Я хочу
только сравнить некоторые художественные приемы
того и другого при разработке одной и той же темы».
Самая высокая мерка художественности вроде бы и
применена, и не применена — сравнение с Шекспиром
напрашивается, но пока пугает. И, конечно же, сравне­
ние вводится с целью показать, как неиз'меримо далеко
Достоевскому до Шекспира «при разработке одной и той
‘°* Там же, с. 108. .
234

же темы» І05. В частности, делается такое наблюдение:
Отелло ценой собственной гибели кончает с той мучи­
тельной ситуацией, в которой оказался, «но создания
Достоевского так просто не поступают, им конец-то, ре­
зультаты-то именно и не нужны, им нужен процесс»106,
т. е. с целью показать «несовершенство» трагического
дара Достоевского отмечается открытость, незамкнутость
изображаемых им ситуаций.
Таким многопроникновенным оказывается подход к
творчеству Достоевского, найденный Михайловским в
1881 г. Причем Михайловский видит в этом художест­
венно-мировоззренческом принципе его внутреннюю
связь с процессами самой русской действительности.
Опираясь на суждение Добролюбова о единстве всего
творчества Достоевского, в котором различные «интере­
сы» лишь перемещались, но не изменялись, Михайлов­
ский отмечает, что Добролюбов не мог оценить ни «пере­
мещения интересов» Достоевского в сторону самодовлею­
щей жестокости, ни последующего двадцатилетнего
развития самой русской действительности: «Знаем мы и
еще кое-что, чего Добролюбов не знал и не мог знать —
в двадцать лет много воды утекло, и пусть бы в это
время только вода текла!»107.
Однако Михайловский увидел только одностороннюю
связь в многосмысловом единстве, он видит опасность
в эпоху безвременья популярности «жестокого таланта»,
сила воздействия которого прямо «зависит от условий»
действия: «Если у общества — широкая задача, погло­
щающая его силы и внимание, талант этот пройдет бес­
следно». Если такой задачи нет, то «жестокий талант
примется с распростертыми объятиями», тогда он дейст­
вует на общество как «наркотическое средство»108.
Проницательно определив связь художественных
принципов Достоевского с эпохой кризиса сознания в
условиях кризиса политического, Михайловский опустил
вопрос о закономерности появления «жестокого таланта»
в тяжелых обстоятельствах России, не оценил гениаль­
ной чуткости художника к потребностям своего времени.
В 80-е годы эта закономерность и это право еще не
были осознаны, хотя определение Михайловским харак105 Отечественные записки, 1882, № 9, с. 114.
106 Там же, с. 118.
І01 Отечественные записки, 1882, № 10, с. 252.
108 'Там же, с. 270, 271, 273.

235

тера таланта Достоевского было оценено и подхвачено.
24 сентября 1882 г. И. С. Тургенев писал М. Е. Салтыко­
ву: «...прочел я также статью Михайловского о Достоев­
ском. Он верно подметил основную черту его творчества.
Он мог бы вспоминать, что и во французской литературе
было схожее явление — а именно пресловутый маркиз
де Сад... И, как подумаешь, что по этом нашем де Саде
все российские архиереи совершали панихиды и даже
предики читали о вселюбви этого всечеловека! Поистине
в странное живем мы время!» 109
3

«Странное время», начавшееся вслед за смертью До­
стоевского, кардинально переоценивает. его значение как
художника и мыслителя, его роль в русской литературе
и его место в духовных процессах 80—90-х годов. При
этом сильнее, чем когда-либо прежде, художественный
организм романа Достоевского расчленяется критикой
на противостоящие друг другу составные элементы, одни
из которых отсекаются как второстепенные, а другие
становятся «главными», «основными» в качестве опоры
для утверждения собственных позиций.
Вслед за В. Соловьевым, впервые возведшим Достоев­
ского в сан «пророка», О. Миллер назовет его «властите­
лем наших дум» 110, а В. В. Розанов заявит, что роман
Достоевского «есть новое и удивительное явление во
всемирной литературе, есть одно из глубочайших слов,
подуманных человеком б себе» 1И.
В только что процитированном предисловии Розанова
впервые обобщено: «Карамазовщина — это название все
более и более становится столь же нарицательным и
употребительным, как ранее его возникшее „обломов­
щина“, в последнем думали видеть определение русского
характера, но вот оказывается, что он определяет­
ся и в „карамазовщине“... „карамазовщина“— это... урод­
ливость и муки, когда законы повседневной жизни сняты
с человека, новых он еще не нашел, но, в жажде найти
их, испытывает движения во все стороны, чтобы из само­
го страдания своего в момент нарушения истинных свя­
109 Тургенев И. С. Полн.собр. соч. Л., 1968, т. 13, кн. 2, с. 49.
110 Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Досто­
евского, с. 3.
111 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч., 1894, с. XVIII.
236

щенных заветов — найти, наконец, эти последние и под­
чиниться им» 112.
Внимание к возникновению нового понятия — «ка­
рамазовщина» — ясно свидетельствует, что для Розано­
ва 90-х годов Достоевский в какой-то степени продолжа­
ет оставаться выразителем не только типичных проявле­
ний породившей его «почвы», но и исторически
сменяемых состояний этой почвы, возведенных, однако,
уже в масштаб всемирного значения.
Но в методе возведения романа Достоевского в объек­
тивно принадлежавший ему и впервые угаданный мас­
штаб, было заложено и предопределено и почти полное
выведение художника из литературного ряда. Происходит
этот процесс на основе теологического толкования рома­
нов Достоевского и использования их в качестве как бы
религиозных текстов, где, с одной стороны, каждое сла­
гаемое произведение может браться отдельно в своем
самодовлеющем значении, с другой стороны, все романы
Достоевского предстают как некий свод изречений, не
имеющих своих собственных внутренних художествен­
ных законов.
Так, например, все в том же предисловии к собранию
сочинений Достоевского (1894), Розанов, объявляя, что
«главы „Братьев Карамазовых“ „Pro и contra“ и „Вели­
кий инквизитор“ — центральные не только по отношению
к роману... но и по отношению ко всему длинному ряду
произведений Достоевского», считает, что этот «ряд»
можно рассматривать, как «предварительные, неясные и
неполные вариации мучительной темы, вылившейся нео­
жиданно почти, почти без связи с романом в этих гла­
вах»... 113
Находя единственно подобающее сравнение для ле­
генды о великом инквизиторе в образах библейских про­
роков, Розанов снова и снова акцентирует актуальное
значение романов Достоевского для современности
90-х годов: «Вера ли это? Безверие ли? Какой оконча­
тельный смысл сцены? Его договорит история — мы же
знаем только, что никогда не являлось более точного,
более правильного выражения того, что Высшим Промыс­
лом доведена эта история к нашему многозначительному
и тревожному моменту» 114.
112 Там же, с. XX.
113 Там же, с. XX.
Там же, с. XXI.

237

Так в одной статье противоборствует две равно пока­
зательные для времени и противоположные по смыслу
тенденции: с одной стороны, острое ощущение надвигаю­
щегося исторического катаклизма, выраженного образами
Достоевского; с другой стороны, абсолютизация и абст­
рагирование образов Достоевского при помощи чисто
религиозной концепции его творчества.
Выросшая на основе религиозной концепции, где
проблеме «преступления и наказания» придано значение
не эстетического отражения мирового зла, а уже некоего
трансцендентного опыта, эквивалентного опыту реально­
му, книга В. В. Розанова «„Легенда о великом инквйзи- *
торе“ Ф. М. Достоевского» (1894), была, однако, посвяще­
на не «Преступлению и наказанию», а лишь одной сцене
«Братьев Карамазовых». Хотя «поля» у этой книги ши­
рокие и на них помещается многое, многое увидено, от­
метим специфическую избирательность Розанова как
одно из характерных противоречий, продолжающих со­
путствовать. критическому восприятию творчества До­
стоевского. С одной стороны, она осуществлялась как
будто просто: чтобы превратить Достоевского в надеж­
ную опору для обновления христианства и православной
церкви, казалось, было достаточно выделить из его ро­
манов «центральные сцены» и опустить «второстепен­
ные», т. е. превратить художника в чистого мыслителя.
Но, с другой стороны, оказывалось, что, и взяв за осно­
ву анализа только легенду о великом инквизиторе, автор
ее исследования с той же неизбежностью сталкивался с
«могучей диалектикой» Достоевского, как и в том слу­
чае, если бы он брал его роман в целом: наиболее фило­
софская, наиболее отвлеченная часть целого содержала
в себе качества всего целого. И религиозному критику
все равно приходилось в конце своей книги противопо­
ставлять сложнейшей художественной системе образов
романа богословский трактат в чистом виде, хотя и мо­
дифицированный в духе религиозных исканий конца
XIX в., но данный вне какой-либо связи с образами ро­
мана. В конце книги Розанова бунту Ивана Карамазова
против миропорядка противопоставлялось христианское
учение о первородном грехе, подкрепленное модными
идеями наследственности, тезис о неисповедимостй путей
господних с добавлением сведений о математических
открытиях Лобачевского об относительности до сих. пор
известных человеку пространственных представлений и
238

славянофильская надежда на грядущее торжество пра­
вославной церкви над прочими христианскими церквами.
Художник, объявленный в начале книги величайшим ху­
дожником современности и ближайшим единомышлен­
ником автора, в конце ее выступал в качестве ученика,
должного внять элементарным церковным истинам.
Таким образом, «вековечный смысл, неумирающее
значение»115 признавались за Достоевским только при
условии добавления к его собственной философской ис­
поведи религиозных идей самого Розанова.
Этот метод — искать в художнике опору для своих
собственных идей и игнорировать полноту содержания
его произведений — давал в «странное время» рубежа
XIX и XX вв. разнообразные и противоположные ре­
зультаты.
В русских философских спорах Достоевский выступа­
ет в роли одного из самых разительных аргументов в
решении насущных вопросов эпохи больших ожиданий,
причем в пользу различных, иногда прямо противополож­
ных истин. Образы романов Достоевского оказываются с
равным успехом то поводом для проповеди спасительно­
сти христианских идей добра и любви, то провозвестни­
ком ницшеанских идей, убедительным доказательством
права человека игнорировать обветшалую за девятнад­
цать веков христианства, лишенную реального смысла
границу между добром и злом.
Загадочную двойственность романа Достоевского им­
прессионистически передал А. Волынский, осуществив в
своих эссе некое приблизительное подражение характер­
ным приемам стиля повествования самого Достоевского.
Еще не сделано никаких специальных наблюдений над
ролью диалога в романах Достоевского, но, имитируя ти­
пичные . моменты формы этих романов, А. Волынский,
так сказать, стихийно акцентирует внимание читателя на
них, интуитивно выявляя их некую особую художест­
венную функцию.
Первое эссе о Достоевском (1897), названное «Вкупе»,
представляет собою разговор случайных попутчиков в
поезде, идущем по Германии. Один из них, немец, чита­
ет «Преступление и наказание». Другой, русский, роняет
из кармана «Исповедь блаженного- Августина» во фран­
цузском переводе: их читательские интересы многозна­
115 Там же, с. 34.
239

чительны, Россия и Европа обмениваются историческим
опытом.
Русский считает Достоевского «величайшим писате­
лем для современных поколений» и полемически проти­
вопоставляет Достоевского Толстому. Немец считает, что
Достоевский интересен особенно для немцев в настоя­
щий момент, потому что Достоевский «гениально открыл
картину освобождающейся личности, признав за нею
право на преступление» 116. Но, по мнению германского
ницшеанца, у Достоевского «не хватило сил довершить
психологию великого человека» и писатель «ударился в
банальность», настаивая на раскаянии и смирении своих
героев, как на пути к духовному возрождению.
Второй очерк А. Волынского, «Раскольников», также
носит характер диалога двух собеседников, представляю­
щих несколько иные современные точки зрения на роман
Достоевского. Один из собеседников настаивает, что
Раскольников хотел «сделаться героем в самоновейшем
смысле слова»: «Тут за много лет теориями Ницше
веет, а не тургеневской „Новью“». Достоевский, как никто
другой, опередил свою эпоху и дал образчик чистейшего
русского демонизма, который он измерил до глубины» 117.
Другой собеседник считает, что Достоевский показы­
вает в своем герое «откровенье совести в том движении,
широком и звучном, которое называется покаянием» 118.
Так на почве критического импрессионизма была най­
дена некая автономия «голосов» героев Достоевского.
Улавливая интуитивно эту тенденцию романов Достоев­
ского, А. Волынский строит и свои эссе как открытый
диалог собеседников. Его эссе кончаются лирическими
аккордами, не дающими прямого итога спору, но как бы
художественно гармонизирующими противоречие между
высказанными идеями.
В этом чужеродном Достоевскому декоративном об­
рамлении впервые определится и выделится как некое
самостоятельное литературное явление, как особый поэ­
тический мир, наполненный своим смыслом, и историче­
ским, и философским, и лирическим, тема «Петербург
Достоевского». И именно «петербургской темой» очерки
Волынского явились прямыми предшественниками и не­
которых идей книги Д. Мережковского «Толстой и До116 Волынский А. Достоевский. СПб., 1909, с. 1—2.
117 Там же, с. 7.
118 Там же, с. 11.

240

стоевскпп», и, поздное, романа А. Белого «Петербург».
Мережковский первым в русской критике коллекцио­
нирует в своей книге многозначительные петербургские
пейзажи Достоевского, особенно старательно — «петер­
бургские» сцены и мысли из «Преступления и наказа­
ния»: слова Раскольникова о любви к петербургской
уличной шарманке, смерть Свидригайлова, растворивше­
гося, словно. призрак, в ужасающей обыденности петер­
бургского утра. Мережковский выделяет курсивом романтические эпитеты в духе В. А. Жуковского, которыми
Достоевский указывает на тайную, подспудную, не под­
дающуюся какому-нибудь одному логическому определе­
нию связь между преступлением Раскольникова и «пыш­
ной картиной» царского великолепия Петербурга. Кри­
тик прямо протягивает эту тонкую нить дальше — к
Пушкину, а затем, все более натягивая, еще дальше,
к русской древности: «из этого страшного духа, как
будто чуждого, западного, на самом деле родного, древ­
него, русского, до-христианского, богатырского, духа Пет­
ра и Пушкина вышел... Достоевский» 119.
Для Мережковского Достоевский оказывается опорой
для провозглашения нового и близкого религиозного воз­
рождения России. Достоевский и никто другой в глазах
Мережковского соединяет в некий религиозно-художест­
венный синтез давние славянофильские и западнические
тенденции русской мысли.
Мережковский выстраивает героев Достоевского, в
два параллельных ряда, один из которых соответствует
идее «древней России», другой — новой, и оба содержат
в себе тенденцию конечного слияния в некое грядущее
религиозное единство, духовного синтеза, залогом которо­
го является интенсивность их внутренней жизни. Но
предпочтение как ведущему началу отдается модернизи­
рованно-славянофильской тенденции, находящей опору в
романах Достоевского.
Механическое противопоставление двух строго вы­
строенных рядов образов Достоевского отражает, хотя и в
огрубленном, схематическом виде, некоторые действи­
тельные черты романных конструкций и внутреннюю не­
прерывность развития творчества Достоевского как еди­
ного спора о главных проблемах бытия. Наблюдателя
119 Л. Толстой и Достоевский: Жизнь и творчество/Исследование
Д. Мережковского. СПб., 1909, с. 268.

241

угаданной закономерности удовлетворяло её однозначное
объяснение как «символического реализма» Достоевского,
творческая сила которого направлена на выявление при­
частности земной реальности к «мирам иным», на указа­
ние связи между явлениями обыденности и «ноуменаль­
ной бездной, проглядывающей сквозь тонкую, прозрач­
ную кору». Вслед за Розановым из романов Достоевского
выписываются и комментируются в первую очередь сны,
галлюцинации, разговоры о приведениях и образах веч­
ности, преследующих героев. В книге Мережковского нет
ни бедности, ни богатства, ни русского крепостного прош­
лого, ни опасностей нигилизма, ни любовной страсти, ни
семейных отношений. Противоречивость двойственных и
тройственных мотивов поведения героев получает значе­
ние исчерпывающего свидетельства призрачности самой
реальности. Формула Достоевского- «реализм, доходящий
до фантастического», истолковывается здесь как формула
мессианских предчувствий и религиозных пророчеств
Достоевского о грядущем торжестве в России фантасти­
ческого мистического идеала самих адептов «нового пути».
Накануне первой русской революции всеобщее ожида­
ние «неслыханных перемен» приобретало у символистов
мистические, религиозные формы. Односторонне интер­
претированный Достоевский оказывался опорой поэтиче­
ских, философских и политических мистификаций.
В статье «Метод и стиль Ф. М. Достоевского в крити­
ке символистов» В. Богданов убедительно писал об объективных основаниях, дававших символистам реальную
почву для интерпретаций его творчества в духе «реали­
стического символизма», о тех элементах романтическо­
го стиля, связанных с особенностями его идеализма,
о тех стилевых «приращениях», отличных от реализма
толстовского типа, которые преимущественно привлека­
ли символистов в творчестве Достоевского. Справедливо
и суждение В. Богданова о двойственной роли символист­
ской критики в изучении Достоевского: «Заданный ра­
курс акцентировал в Достоевском-художнике своеобразное
и неповторимое. Но та же заданность вела к абсолютиза­
ции этого неповторимого, к отторжению совершенного
Достоевским „приращения“ от традиционного реализма,
к отрицанию того обстоятельства, что реалистические
тенденции, которые символистская критика вычеркнула
из „плана“, в котором выносятся „завершительные“ реше­
ния, оказывают упорнейшее сопротивление нереалистиче­
242

ским и подчиняют себе причинно-следственную связь
мотивации поступков и действий героев» 120.
Функционированию Достоевского в качестве «симво­
лического реалиста» или «реалистического символиста» и
провозвестника новых путей христианства внутри лагеря
идеалистической философии начала века противостоял
ранний русский экзистенциалист Лев Шестов. Его две
книги «Добро в учении гр. Толстого и Ницше» (1900)
и «Достоевский и Ницше» (1903) — две последовательные
ступени критики существующих этических учений как
искусственных ширм, придуманных людьми в защиту от
страха перед бессмысленным лицом жизни.
В 1900 г. Л. Шестов задал вопрос, почему и Л. Тол­
стой, учивший «добру», и Ф. Ницше, который учил пре­
ступить добро, оба так высоко ценят Достоевского как
одного из «учителей» современности? Ответ на этот во­
прос Шестов ищет в образах «Преступления и наказа­
ния» и обнаруживает сразу «две психологии» 121.
Снова по. типу критики 60-х годов Лев Шестов вос­
принимает роман Достоевского как две самостоятельные,
противоречащие друг другу части: «С одной стороны,
первая часть „Преступления и наказания“, в которой
Раскольников, заодно со своим творцом, признает свою
неспособность к преступлению — слабостью; с другой
стороны — вторая часть, где Достоевский уже один, без
Раскольникова, находит для себя в готовности остаться
нравственным новый ореол, источник славы и гордости.
Ницше близки были подпольные рассуждения первой
части „Преступления и наказания“... Он простил охотно
Достоевскому вторую часть — наказание за первую —
преступление. Гр. Толстой — обратно за вторую часть —
первую» 122.
Но, отказав роману Достоевского в цельности, Шестов
все-таки оказывается перед другим, знакомым нам про­
тиворечием. Шестов обнаруживает определенную одно­
значность романа, наличие в нем все-таки одной веду­
щей, всеподчиняющей идеи: «Основная идея „Преступ­
ления и наказания“ почти уже высказана в самом назва­
нии романа. Сущность ее в том, что нарушения- „прави­
ла“ ни в коем случае дозволено быть не может — даже
120 Достоевский и русские писатели. М., 1971, с. 392—393.
121 Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ницше: (Философия и
проповедь). СПб., 1900, с. 61.
122 Там же, с. 62.
243

тогда, когда человек решительно не понимает, для какой
надобности это правило придумано» 123.
«Правилом», «проповедью», пустым «парадом велико­
лепных и торжественных слов» являются в глазах Л. Ше­
стова равно и христианское «добро» Л. Толстого, к кото­
рому склоняет своего героя Достоевский, и «Über­
mensch» Ницше, и социальный гуманизм Белинского.
Достоевский, в глазах Шестова, эклектичен, его творчест­
во объединяет проповедь Толстого с проповедью Ницше.
«Жестокий талант» (Шестов вновь возрождает определе- _
ние Михайловского) для доказательства своей христиан­
ской добродетели не щадит своих героев.
Таким образом, под пером Л. Шестова романы До­
стоевского превращаются в некий философско-нравст­
венный эксперимент сугубо субъективного свойства, пред­
принятый Достоевским только ради того, «чтобы заслу­
жить право на звание народного учителя» 124.
Для доказательства художественной несостоятельно­
сти Достоевского перед истиной нравственного релятивиз­
ма Л. Шестов сравнивает Достоевского с Шекспиром.
«У Достоевского есть Раскольников, у Шекспира —
Макбет. Сюжет тождествен. И оба писателя — христиа­
не. Только Шекспир никогда не ставит на вид этого об­
стоятельства, Достоевский же сделал из этого свое лите­
ратурное profession de foi» — таков исходный тезис
сравнения Л. Шестова, целиком направленного на ут­
верждение моралистического проповедничества Достоев­
ского.
В этой ницшеанской критике «субъективности» До­
стоевского было одно наблюдение, заслуживающее осо­
бенного внимания. Л. Шестов писал: «...смысл и значе­
ние преступления, с точки зрения Достоевского, не в
том, какое зло сделал Раскольников своим жертвам,'а в
том, какое зло сделал он своей душе. В этом отношении
и автор, и герой „Преступления и наказания“ думают и
чувствуют совершенно одинаково. Достоевский почти не
говорит ни о старухе, ни ’ о девушке — хотя говорит о
многом, что никакого отношения к роману и не имеет,
хотя часто является многословным до утомительности;
Раскольников, в свою очередь, почти не вспоминает об

123 Там же, с. 57.
124 Там же, с. 63.
244

убптых им, хотя фантазия его непременно рисует ему
самые разнообразные ужасы...».
Не без сарказма Л. Шестов замечает:
«Оттого-то и жертва для Раскольникова подобрана та­
кая: полуживая старуха, со дня на день готовящаяся от­
дать богу душу. Это именно и нужно было Достоевскому.
Он стремился поставить своего героя в такое положение,
при котором его преступление будет преступлением толь­
ко с формальной стороны. Мне кажется, что, если б он
мог, не запутывая слишком романа, так сделать, чтоб
Раскольников ударил топором старуху уже после того,
как она умерла раньше естественной смертью, он бы это
сделал — и потом все-таки заставил бы Раскольникова
угрызаться, отдать себя в руки правосудия, пойти на ка­
торгу» и т. д. Действительно, примерно так будет в
«Братьях Карамазовых»:, мнимая вина в смерти ненуж­
ного и даже вредного человека и реальное наказание. Но
Шестов настаивает на первоочередности субъективного,
импульса Достоевского, которого будто бы лишь «занимал вопрос, как могут, как смеют делать другие люди
то, что он, Достоевский, не может, не смеет делать». А вы­
вод такой: «в подчинении правилу высший смысл жиз­
ни: Достоевский правилу подчиняется, следовательно,—
смысл за ним» 125. «...Вы остаетесь под мучительным
впечатлением, что выслушали проповедь безгрешного пра­
ведника, направленную, против многогрешного мыта­
ря» 126,— настаивает Л. Шестов, противопоставляя мора­
лизаторской «проповеди» Достоевского широкую гумани­
стическую философию Шекспира.
Но такое противопоставление происходит за счет ме­
ханического деления Шестовым героев Достоевского на
«жертв» и «палачей». Снова, как это бывало не раз, про­
исходит расщепление художественного целого на «глав­
ное» и «второстепенное»: опускаются все «живые карти­
ны» бедствующего и страдающего Петербурга, капитали­
стического Ваала, и совершаются операции с диалогами
и монологами героев, выключенными из воспроизведен­
ных Достоевским обстоятельств их рождения, бесконеч­
но усложняющих в его романах вопрос о вине и искуп­
лении.

125 Там же, с. 66—67.
126 Там же, с. 72—73.
245

Подведением итогов функционирования творчества
Достоевского в русской модернистской литературе на ру­
беже двух веков и одновременно прорывом схемы чисто
идеологического восприятия его романов явились статьи
Вячеслава Иванова 10-х годов. В них, по предложению
автора, читатель мог «оглянуть» весь пройденный симво­
лизмом путь, на котором Достоевский занимал особенно
важное место как «великий зачинатель и предопределитель нашей культурной сложности» 127, как ярчайший
пример «реалистического символизма» — так окончатель­
но был назван символистами «реализм- в высшем смысле»
Достоевского.
Вячеслав Иванов, писавший о Достоевском в пору
возникновения формальной школы, прямое истолкование
образов Достоевского в духе мистических идей символиз­
ма пытался объединить с требованиями новейшего мето­
да. Свое исследование «Достоевский и роман-трагедия»
он начал с наблюдений над поэтикой Достоевского и пер­
вую главу назвал «Принцип формы».
Именно обращение к Достоевскому заставляет Вяче­
слава Иванова излагать свою теорию романа и его места
в современном художественном творчестве, когда «роман
сделался основною, всепоглощающею формою... особливо
свойственною переживаемой нами поре» 128.
Вяч. Иванов стремился выявить традиции европей­
ской литературы в творчестве Достоевского. Находя два
главных его идейных истока в творчестве Руссо и
Шиллера, в то же время Вяч. Иванов увидел в романе До­
стоевского сложное преломление разных романных
форм — Диккенса, Гофмана, Жана-Поля Рихтера, Баль­
зака. Однако критик почти исключил Достоевского из
отечественной литературной традиции, ставя и ее саму
как бы в экстерриториальное положение по отношению
к европейской литературе. Вяч. Иванов настаивал лишь
на «общеисторической, а не специально технической» 129
связи Достоевского с русской прозой и особенно четко,
вслед за В. Розановым, противопоставлял Достоевского
Гоголю.
Выявление в романе Достоевского одновременно столь
разных литературных традиций приводит Вяч. Иванова
к определению особенностей прозы Достоевского: он го127 Иванов Вяч. Борозды и межи. М., 1916, с.-7.
128 Там же, с. 10.
129 Там же, с. 16.
246

Корит о «многоголосом оркестре творчества Достоевско­
го» 13°, который, «подобно творцу симфоний... применил
к роману метод, соответствующий тематическому и конт­
рапунктическому развитию в музыке — развитию, излу­
чинами и превращениями которого композитор приводит
нас к восприятию и психологическому переживанию цело­
го произведения как некоего единства» 131.
Возникнув как броские штрихи в импрессионистиче­
ской картине романного мастерства Достоевского, эти вы­
разительные метафоры Вяч. Иванова впоследствии дадут
толчок авторитетным теориям, которым суждена будет
долгая и сложная судьба.
Исследователь нашел сразу несколько ключевых то­
чек, от которых начнутся разные направления дальней­
шего изучения романного мира Достоевского, такие, как
определение его места в русской и мировой литературе,
соотнесение его произведений с европейскими романны­
ми жанрами, проникновение в социальную природу его
языка, исследование отличительных черт его повествова­
тельной манеры. Эти направления получат развитие и
обоснование в работах В. В. Виноградова, Л. П. Гроссма­
на, Ю. Н. Тынянова, М. М. Бахтина и др.
У Вяч. Иванова положение об органическом единстве
каждой «клеточки» и каждого «нерва» великих произве­
дений искусства, в том числе и романов Достоевского, не
находило практического подтверждения и развития. Жан­
ровая теория Вяч. Иванова, в которой самому высокому
роману принадлежало лишь промежуточное место меж­
ду трагедией античности и трагедией будущего, была
искусственно сконструированной моделью, отвечающей
мистическим неославянофильским идеалам автора, но не
действительному историческому развитию поэтики рус­
ского романа. Эта теория лишала смысла поиски орга­
нического единства формы и содержания и в романе До­
стоевского.
С одной стороны, попытка определить особую жанро­
вую природу романа Достоевского открыла возможности
для мощного потока новых наблюдений над своеобразием
этого романа и для нового этапа его восприятия и изу­
чения как исторически сложившегося феномена. С дру­
гой стороны, насильственное сближение романа Достоев­
130 Там же, с. 15.
131 Там же, с. 20.
247

ского с трагедией привело к ряду новых противоречий,
разрешить которые предстояло литературоведению.
Установление истинного масштаба Достоевского как
художника — историческая заслуга критики конца XIX —
начала XX в. В способах объяснения этого нового эсте­
тического феномена продолжала господствовать тенден­
ция разделения его романа на противоречивые и разно­
ценные элементы.
Наряду с развитием традиций революционно-демокра­
тической критики, традиций Добролюбова, Писарева, Ми­
хайловского, раскрывавших в первую очередь идейные
противоречия. Достоевского, советское литературоведение
начиная с 20-х годов XX в. исследует роман Достоевско­
го именно как художественное целое, созданное этими
противоречиями. В качестве экспериментального материа­
ла роман Достоевского занимает одно из главных мест в
выявлении коренных проблем поэтики русской прозы.

В. ІО. ТРОИЦКИЙ

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ НАСЛЕДИЕ
Н. С: ЛЕСКОВА
В СОЗНАНИИ ПОКОЛЕНИЙ
(от современников до Горького)

4
Историческое значение творчества писателя и судьба
его художественного наследия зависят от того, что именно
из богатого арсенала его произведений отбирает в первую
очередь сознание людей каждого поколения, невольно со­
здавая образ художественного наследия, или образ пи­
сателя.
Рассматривая художественное наследие Н. С. Лескова
в отношении к сознанию поколений, мы ставим перед со­
бою первоначальную задачу — показать, что в то или иное
время определяло отношение к писателю. Эту задачу не­
возможно решить в одной статье. Лесков очень разнооб­
разен. Он выступает и как автор «антинигилистических»
романов, и как создатель легендарного Левши и целой
галереи героев-праведников, и как автор сатирико-юмори­
стических рассказов о духовенстве, и как певец самоот­
верженных и высокоответственных людей, видящих в
своей деятельности великую добротворящую силу, и как
публицист, и как глубокий литературный критик. Мы
остановимся лишь на двух «образах» Лескова: Леско­
ве — «антинигилисте» и Лескове — создателе замечатель­
ных народных характеров.
Известно, что разные поколения современников Леско­
ва по-разному относились к его творчеству. Дело не толь­
ко в том, что самое содержание произведений писателя
заметно менялось (в данном случае это не столь сущест­
венно) ; причина — более всего в том, что «вечные» вопро­
сы о человеческом достоинстве, о национальной само­
бытности и национальной культуре и о движении России
по пути общечеловеческого прогресса по-разному оцени­
вались на. протяжении второй половины XIX столетия.
249

Между тем именно они составляли глубинный смысл
творчества Лескова-художника.
Лесков начал с публицистики. В 60-е годы он высту­
пал со статьями на самьіе разные темы общественной
жизни \ Многие из этих статей поднимали острые со^
циальные вопросы и по своему характеру были близки
демократическому радикализму предреформенного време­
ни и времени реформы. В эти годы он с убеждением пи­
сал, что «насмотревшись на страдания меньших братий и
узнав крепостного крестьянина не из книг, а лицом к
лицу, всеми силами души возненавидел это крепостное
право» 2.
Ненависть к крепостному цраву была у писателя глу­
бокой и искренней. Но она имела в своей основе и некие
извечные, в определенном смысле абстрактные нравствен­
ные представления. В отношении Лескова к борьбе пар­
тий обнаруживалось недоверие к «бунту», которое не было
новостью в истории русской литературы и общественной
мысли («русский бунт, бессмысленный и беспощад­
ный» — А. Пушкин). Это было одной из причин, привед­
ших Лескова к созданию произведений, по существу близ­
ких к «антинигилистическим».
Крушение веры в действенную крестьянскую рефор­
му повернуло Чернышевского — к революции, Лескова —
к поискам путей нравственного преобразования общест­
ва. Однако было бы крайним упрощением относить автора
«Очарованного странника» и «Левши» к тривиальным
«постепеновцам», прекраснодушным либералам, неодно­
кратно высмеянным в русской сатирической литературе.
Лесков всю жизнь стремился постигнуть сознание наро­
да, его душу и в своем художественном исследовании
русской действительности открыл столь много ранее не­
оцененного, интересного, прекрасного и поучительного,
что мы не можем не оценить по достоинству его литера­
турный подвиг.
1 См.: О рабочем классе; Несколько слов о врачах рекрутских
присутствий; Несколько слов о полицейских врачах в России;
Полицейские врачи в России.— Современная медицина, 1860, № 32,
36, 39, 48; Сводные браки в России; О найме рабочих людей.—
Отечественные записки, 1861, № 3; Русские женщины и
эмансипация.— Русская речь и Московский вестник, 1861,
№ 44, 46; Как относятся взгляды некоторых просветителей к
народному просвещению.— Там же, № 48, и др.
2 Северная пчела, 1862, № 27, 28 янв.

250

Совершенно очевидно также, что при всем различий
взглядов Лескова и революционных демократов писатель
испытывал их воздействие, и в частности влияние Черны­
шевского. Нередко споря с Чернышевским, вместе с тем
во многом соглашаясь с ним, по-своему толкуя роман
«Что делать?» 3, Лесков обращался в своем творчестве к
тем же, что и Чернышевский, насущным нравственным
проблемам, связанным с художественным воссозданием
героя времени (или нового героя), которые ставил вели­
кий писатель-демократ. Характеры лесковских героевправедников (например, Павлина, инженеров-бессребрен-і
ников и др.) в ряде существеннейших человеческих ка­
честв (непринужденная самоотверженность во имя блага
людей, неизменное ‘ощущение своего долга перед ними
и т. д.) близки героям Чернышевского — Лопухову, Кир­
санову, Волгину. Но есть здесь и существенное различие.
Революционные демократы верили в революционные
возможности народа, Лесков — в возможности постепен­
ного нравственного «воскрешения» общества. Революци­
онные демократы устами Чернышевского заявляли, что
«уже разрешен вопрос о подведении всех часто противо­
речащих между собою человеческих поступков и чувств
под один принцип, как разрешены вообще почти все те
нравственные и метафизические вопросы, в которых пу­
тались люди до начала разработки нравственных наук
по строго научному методу... надобно бывает только
всмотреться попристальнее в поступок или чувство, пред­
ставляющиеся бескорыстными, и мы увидим, что в ос­
нове их все-таки лежит та же мысль о собственной лич­
ной пользе, личном удовольствии, личном благе, лежит
чувство, называемое эгоизмом» 4. Эта мысль более остро
и вместе с тем более примитивно была высказана и Пи­
саревым- и вскоре стала расхожей монетой в спорах о
насущных задачах века.
Но измерение поведения всего человечества, и рус­
ского человека в первую очередь, меркой эгоизма («жерт­
ва — сапоги всмятку») вызвало решительное несогласие
Лескова-художника. Сочувствуя многим стремлениям и
3 См.: Лесков Н. С. Николай Гаврилович Чернышевский в его ро­
мане «Что делать?» (Письмо к издателю «Северной пчелы»).—
В кн.: Лесков Н. С. Собр. соч. М., 1958, т. 10, с. 13—22.
4 Чернышевский Н. Г. Антропологический принцип в филосо­
фии.— Собр. соч. М., 1952, т. 8, с. 141.
251

целям шестйдесятников-демократов, Лесков воспринимал
социалистическое учение с позиций своеобразного хри­
стианского почвенничества; он пренебрегал основопола­
гающей идеей классовости, без которой невозможно по­
нять революционно-демократическое движение. С объ­
яснением поведения людей единственной и притом
«безнравственной», по его представлениям, причиной —
утилитаризмом — Лесков не мог согласиться. Не приняв
никаких «теорий», в сложном сплетении противоречий
времени и межпартийных столкновений Лесков считал
необходимым опереться в поисках правды не на идеи и
«правила», а на художественные образы людей.
В романе «Соколий перелет», содержащем немало ав­
тобиографического, писатель указывает, на «неустойчи­
вость» направлений, имеющих свойство «извращаться и
переходить из добродетелей в порокп», считает достоин­
ством не приносить «живых жертв бездушным идолам
направлений» и возвышает тех, кто живет «одною своею
благою натурою» 5. Как бы противополагая «стандарт­
ной» оценке человеческого поведения практические при-,
меры, он рисует многочисленных «нестандартных» героев.
Очевидно, писатель не понимал, что подлинные рево­
люционные идеи отнюдь не угрожают своеобразию нацио­
нальной жизни. Он постоянно выступал против «вреди­
телей русского развития» 6, особенно тогда, когда ему ка­
залось, что они посягают на «вечную» нравственность и
грозят разрушением «вечной» справедливости; он посто­
янно изображал самобытные русские характеры и любил
в своих произведениях ловить «мимолетные случаи» рус­
ской жизни.
Эта жизнь, по его мнению, нередко сопоставима с
жизнью европейской. Равно как и русского человека не
всегда можно сопоставить с европейцем. Европеец жи­
вет «по традиции», по сложившимся установкам, «на­
правлению», у подлинно русского человека, по мнению
Лескова, ничего этого нет, а есть только «своего рода
вкус к известным вещам, своего рода симпатии и анти­
патии, небольшие пристрастия», т. е. органическое, не­
произвольное стремление к справедливости, простосерде­
5 Лесков Н. С. Соколий перелет: Записки человека без направле­
ния.— В кн.: Литературное наследство, М., 1977, т. 87, с. 47.
6 Лесков Н. С. Письмо к С. А. Юрьеву от 5 декабря 1870 г.— Собр.
соч., т. 10, с. 278.

252

чию людей, которые, однако, «наблюдали свою ам­
бицию» 7.
Этот взгляд на личность был по существу лишь про­
тестом против оскорбленного чувства справедливости, как
его понимал Лесков: всякий человек, в том числе рус­
ский, не укладывается в утилитарные схемы, созданные
и развиваемые «нетерпеливцами», считал писатель, по­
этому нельзя заставлять людей одинаково думать, чув­
ствовать и вообще нельзя мерить их характеры одними
и теми же мерками. Лесковские оценки героев иногда
озадачивали читателей. Напомним, кстати, что в 1880 г.
один из критиков «Русского богатства» недоуменно во­
склицал: «И чем руководствуется. этот, талантливый, но
очень странный писатель, меряя одного человека на одну
мерку, другого на другую, третьего на третью?..» 8. Ле­
сков же считал правильным оценивать характер, так
сказать, мерой его самобытности. С такими на первый
взгляд внеполитическими оценками подходил писатель к
жизни и к двум важным темам своего творчества, о ко­
торых идет речь в настоящей статье.
Указанные выше «психологические» убеждения и де­
монстративное, можно сказать, нежелание признать со­
циально-исторические способы оценки явлений приводи­
ли Лескова к заблуждениям, но пристальное внимание
к человеческим характерам и событиям иногда вдруг ос­
вещало для него действительность неожиданно ярко;
в его рассказах и повестях словно выступали из тьмы
совершенно неизведанные области русской жизни, застав­
ляя читателей вдруг оглянуться на весь русский мир.
Лесков остро переживал нравственные проблемы
века. Но герои его произведений действуют, как прави­
ло, на периферии общественной борьбы. При этом писатель убежден, что человек будущего тот, «который умеет
смотреть вперед без боязни и не таять в бесплодных него­
дованиях ни на прошлое, ни на настоящее» 9. Он считал,
что подобные люди, «стоя в стороне от главного истори­
ческого движения... сильнее других делают историю» 10.
«Сильнее других», т. е. тех, кто пытается направить
ее на революционный путь. Он стоял за «нравственное
7 Лесков Н. С. Соколий перелет.— В кн.: Литературное наследство,
т. 87, с. 47.
8 -ина. Испорченная книга.— Русское богатство, 1880, № 5, с. 82
9 Лесков Н. С. Собр. соч., т. 6, с. 292.
10 Там же, с. 347.
253

движение общества, усовершенствование человеческих
отношений, ведущее к той же цели — благу всеобщему
без различия наследственных привилегий и прочего не­
равенства. Однако, не отрицая самой цели, Лесков искал
других путей, искал наивно, но чистосердечно и самости
верженно и уже поэтому не был солидарен с «нетерпе­
ливцами». Революционным демократам было чуждо то
«самобытническое» направление, ставка лишь на само­
усовершенствование, что уводило от активных усилий по­
литической борьбы с общественным злом. В значительной
мере поэтому в центре всех суждений демократической
критики о ранних и обо всех последующих произведениях
писателя ставится его «антинигилизм». Этой критикой
замалчивается художественный взгляд Лескова, утверж­
давшего истинную красоту «маленьких великих людей»
(М. Горький), представлявшего их во всей противоречи­
вости непосредственных душевных движений и речи.
Между тем еще в это время проявилась «глубинная»
наблюдательность писателя в изображении народной жиз­
ни, сокровенное сочувствие людям и богатство отражен­
ных им общественных отношений крестьянского мира.
Здесь можно было обнаружить корни той идеологической
неустойчивости, которая роковым образом сказалась на
одном из продолжительных периодов его творчества: не­
определенность общественной ориентации, менявшейся в
зависимости от обстановки в «нравственном», «внеполитическом», «групповом» подходе: «Я приставал не к той
вере, которая мучает, а к той, которую мучают» и.
В романе «Некуда», при всей его односторонности,
при всех его непростительных крайностях, уже затрону­
та генеральная тема Лескова — тема поисков нравствен­
ного идеала, тема народной- мечты о праведнике.
Здесь особенно важно еще раз отметить сложность по­
зиции Лескова в вопросе о «нигилизме». Взгляд на «ни­
гилизм» вполне искренно высказан им самим в романе.
«Честная горсть людей, не приготовленных к честному
общественному служению, но полюбивших добро и воз­
ненавидевших ложь и все лживые положения, виновата
своею нерешительностью отречься от приставших к ней
дурачков; она виновата недостатком самообличения. За
пренебрежение этой силой она горько наказана, вероятно,
11 Лесков Н. С. Письмо П. В. Быкову от 26 июня 1890 г.— Рукопис­
ный отдел ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. Архив. Ф. Бы­
ковых, 536.
254

к истинному сожалению всех умных и в то же время доорых сынов России. Но все-таки нет никакого основания
видеть в этих людях виновников всей современной
лжи ...» 12.
При всей очевидной ошибочности этого категорическо­
го суждения мы можем еще раз убедиться, что в основе
многих просчетов Лескова лежало неприятие писателем
классовых оценок и политических обобщений, но еще бо­
лее коварную роль сыграл в этом отношении внеисторический максимализм нравственных требований, которые
художник предъявлял ко всем, кто заявлял себя как сто­
ронник преобразований общества на новых началах.
Сам по себе этот максимализм вполне понятен, но он
имел способность перерождаться в «нигилизм» навыво­
рот, или в «антинигилизм»: если в том или ином конкрет­
ном деятеле не находили уже готовыми, воплощенными
все те нравственные идеалы, за которые этот деятель ра­
товал, то его называли лицемером, обманщиком,, а все
движение, к которому он принадлежал,— несостоятель­
ной ложью. Субъективизм такого отношения очевиден.
Вместе‘с тем этот субъективизм связан с особым по­
ниманием героического; это понятие у Лескова в основ­
ном заменяется понятием праведничества, т. е. посто­
янства «ежедневной доблести» — способности прожить
«изо дня в день праведную долгую жизнь, не солгав, не
обманув, не слукавив, не огорчив ближнего...» 13.
Такого героизма Лесков не находил у многих деятелей
молодой русской демократии. Этим в значительной сте­
пени объясняется субъективный, раздраженный и как бы
разочарованный тон романа «Некуда».
Разочаровавшись в радикальной и революционной ин­
теллигенции и будучи далеким от этих общественных
групп, Лесков — на свой лад — тоже пошел «в народ».
Именно там, в народной массе, искал он живых воплоще­
ний идеи положительного героя, которая с 60-х годов
«носилась в воздухе». Лесков по-своему ответил на по­
требности времени, создав галерею самобытных романти­
ческих героев.
Его положительные герои объединены незауряд­
ностью: все они прожили нелегкую жизнь, но не лиши­
лись чувства искреннего сострадания и тяги к самопо12 Лесков Н. С. Собр. соч., т. 2, с. 137.
13 Лесков Н. С. О героях и праведниках.— Церковно-общественный
вестник, 1881, № 129, с. 5.

255

жертвованию. Глубоко гуманное отношение к людям
приходит к ним не сразу, оно рождается в муках жиз­
ненных странствий. Это, разумеется, тоже не случайно.
«В дороге как-то чувствуешь, что ты в руках божьих,
а не в руках человеческих» (Ап. Григорьев). Вероятно,
подобная мысль была в известной мере творческой сверх­
задачей Лескова. Он пытался вывести человека на широ­
кую дорогу жизни, полную крутых спусков, подъемов, из­
вилистых поворотов,
В самом .его творчестве для читателей новых поколе­
ний обнаружился словно новый поворот: не «антиниги­
лист», а герой, самоотверженно ищущий свой путь само­
отверженного служения людям и только тем жаждущий
возвыситься,— этот герой выступает перед ними во всем
величии своих обыденных дел и порывов.
2

На писательскую судьбу Лескова повлияли, кроме пи
чально известной статьи о петербургских пожарах, ро­
ман «Некуда», а позже — следующий за ним роман «На
ножах». Они не без оснований были причислены к «антинигилистическим» произведениям и осуждены во много­
численных статьях, заметках, юморесках, карикатурах
и т. д.
Анализируя роман «Некуда», можно увидеть, сколь
многообразно и неоднозначно содержание этого произве­
дения. Однако современники обнаружили в нем прежде
всего картины-памфлеты, воспринятые как попытка очер­
нить революционеров 14.
Реакцию общества легко можно представить, обратив­
шись к воспоминаниям современников. Так, С; Ф. Либрович, сообщая о сильном негодовании, которое вызвал
роман Лескова, пишет: «В нем усмотрели „политический
памфлет*1, „донос“, „сыск“, „измену“, желание выставить
в неприглядном свете все. революционное движение шести­
десятых годов. В выведенных же Стебницким лицах ви­
дели уродливые карикатуры на тогдашних деятелей пе­
редового лагеря с целью дискредитировать последних в
глазах общества и навлечь на них преследование прави­
тельства. Самый роман признан был ультрареакционным
14 См.: Русское слово, 1804, № 6, отд. II; Санкт-Петербургские ве­
домости, 1864, № 200, И сент.
256

и имел для Лескова крайне печальные последствия. Имя
Лескова стало предметом самых оскорбительных подозре­
ний. По .собственному свидетельству Лескова, при его по­
явлении в обществе люди брали шапки и уходили вон;
в ресторанах нарочно при нем ругали автора ,,Неку­
да“...» 15.
Такая реакция понятна. Новый, демократический чи­
татель 60-х годов, настроенный, как правило, в духе от­
рицания существовавших порядков (не случайно среди
привлеченных по обвинению в «государственных преступ­
лениях» в начале 60-х годов насчитывалось около 75%
разночинцев16), определял в то время «общественное
мнение».
Общественное мнение с осуждением относилось ко
всякому произведению, в котором подвергались сомнению
или тем более искажению идеалы молодого поколения.
Между тем в 60 — начале 70-х годов появляется по­
ток произведений подобного рода, вызвавший возмущение
прогрессивной общественности. Вслед за романом Писем­
ского «Взбаламученное море» (1863) появляется «Маре­
во» В. П. Клюшникова (1865), «Поветрие» В. П. Авена­
риуса (1867), «Панургово стадо» (1869). и «Две силы»
(1874) В. В. Крестовского, изданные отдельной книгой под
общим названием «Кровавый пуф», «Марина из Алого
Рога» Б. Маркевича и др. К этим же произведениям при­
числяли роман И. С. Тургенева «Отцы и дети» (1861),
роман И. А. Гончарова «Обрыв» (1869) и упоминаемые
романы Н. С. Лескова.
Сейчас кажется очевидным, что перечисленные произ­
ведения имеют очень разное отношение к «антинигили­
стической» теме. Никто из вдумчивых исследователей
сегодня не поставит в один ряд «Некуда» Лескова и «Ма­
рево» В. П. Клюшникова, гончаровский «Обрыв» и «Па­
нургово стадо» В. В. Крестовского. Но для нас важно, по­
чему современники нередко сближали эти произведения.
Все объясняется, во-первых, тем, как старались «по­
вернуть» тему «нигилизма» реакционные писатели, вовторых,- решительным стремлением демократической об­
щественности отмежеваться от наветов, возводимых на
молодежь ретроградной литературой, наконец, известной
сложностью характера даже тех «нигилистов», которые
15 Либрович С. Ф. На книжном посту.
Пг.; М.: Изд-во т-ва
М. О. Вольф, 1916, с. 210—215.
16 В. И. Ленин и русская общественная мысль. М., 1969,
9

Заказ № 87

257

были изображены с большой долей объективности (База­
ров, Волохов, Райнер, Ванскок). Например, Базаров и
Ситников или Райнер, Бычков и Красин рассматривались
как люди идейно и духовно родственные. Так «охрани­
тельная» печать использовала образ Ситникова для борь­
бы с революционными демократами, и этот карикатурный
образ «нигилиста» превратился «в центральную фигуру
антинигилистической беллетристики 60-х годов» 17. Кри­
тика не пыталась отличить и Райнера от других ни­
гилистов.
«Антинигилистические» писатели стремились довести
каждую отрицательную подробность в облике «новых лю­
дей» до предела, извратив при этом смысл их поведения,
приписав им беспринципность, аморализм, анархический
экстремизм и т. д. Основания для подобных толкований
давал и роман Лескова «Некуда»: «Залить кровью Рос­
сию, перерезать все, что к штанам карман пришило. Ну,
пятьсот тысяч, ну, миллион, ну, пять миллионов... Ну что
ж такое? Пять миллионов вырезать, зато пятьдесят пять
останется и будут счастливы» 18,— утверждает один из
«героев» — Бычков. Он же проповедует цинизм, «свобо­
ду отношений» между мужчиной и женщиной19 и, как
другой «нигилист», Красин, считает себя свободным от
всяких обязанностей перед семьей и т. п.
То же, но уже в совершенно гротескных размерах
наблюдается и в других «антинигилистических» произве­
дениях, например, в романе А. Ф. Писемского «Взбаламу­
ченное море». Героев этого романа сопоставляли даже с
тургеневским Базаровым, хотя они по сути своей не по­
ходили на него. Среди них — пошлый либерал, разгла­
гольствующий интеллигент Бакланов, беспринципный
Виктор Басардин, девица Елена, изображенная автором
подчеркнуто безобразной, неопрятной, циничной и наро­
чито «безбожной». Нигилисты называются в романе
«мальчишками с бессмысленными и ребяческими стрем­
лениями», а всякое революционное движение — бес­
смыслицей.
Известно, что, «антинигилистические» произведения,
как правило, представляли стремления передовой моло­
дежи, не имеющими никакой почвы в России, как «зара-'
17 Базанов В. Из литературной полемики 60-х годов, Петрозаводск,
1941, с. 48.
18 Лесков Н. С. Собр. соч., т. 2, с. 301.
19 Там же, с. 305.
258

зу», иДуіцую с Запада, утверждали, что едва ли не ос­
новной революционной силой в России являются ино­
странцы. Так, у В. Клюшникова в романе «Марево»
молодой граф Вронский возглавляет восстание нанятого
им отряда поляков; подобное встречаем и в «Некуда»
Н. Лескова.
Литературные приемы, представлявшие в карикатур­
но-клеветническом духе прогрессивную и революционную
молодежь, вызывали достойный отпор демократической
прессы. Вместе с ними резкому осуждению подвергались
и те, кто стремился к истине, далеко не все принимая и
понимая в умственном направлении и жизни молодого
поколения. Их тоже под горячую руку клеймили клич­
кой «антинигилистов». Так отнеслись отчасти и к «Обры­
ву» И. Гончарова, и к «Некуда» Н. Лескова.
Что же заставило современников так оценить эти
романы? Более всего то, что их авторы также не избе­
жали «антинигилистических» выпадов. Лесков подчерки­
вает «иноземность» революционных идей: героем его ро­
мана «Некуда» является швейцарец Райнер, а в главе
«Свои люди» этого романа он рисует «польских агентов»
Рациборского и Ярошинского как организаторов револю­
ционного общества, подготавливающего кровавый бунт.
Большое место занимает в романе и Юстин Помада, так­
же поляк по национальности. Вместе с тем некоторые из
«новых людей», участников молодежной коммуны, изоб­
ражены как дармоеды и баричи.
Однако роман Лескова «Некуда» отличается от мно­
гих «антинигилистических» произведений дифференциро­
ванным подходом к молодежи 60-х годов. В нем воссоз­
даны образы глубоко искренних и честных молодых лю­
дей, вроде Лизы Бахаревой или Райнера, человека
честного, принципиального, идейно убежденного, окру­
женного в романе «Некуда», говоря словами М. Горького,
«сиянием благородства и почти святости» 20.
Занявшись в «Некуда» патологической анатомией делюкратического движения 60-х годов, Лесков выступал
более всего как идеалист, оценивающий события с пози­
ций неких вечных нравственных норм, страстно желая
'«видеть лучших людей эпохи», стремясь изобразить вме­
сте с «уродцами российской цивилизации... честную
20 Горький М. Собр. соч. М., 1953, т. 24, с. 230.

259

9*

горсть людей, полюбивших добро и возйенайидевших
ложь» 21.
Райнер, как справедливо заметил М. Горький, похож
на Рахметова («Что делать?» Чернышевского), в герое
Лескова запечатлены замечательные черты революцио­
нера, открыто и страстно выступающего против всего,
что может скомпрометировать идею революции. Лиза Ба­
харева — «истинный тип современной живой девушки» 22 —
и добрый чудак Юстин Помада воплотили стихийное
стремление к справедливости, игравшее заметную роль в
формировании общественных настроений эпохи.
Заметим также, что наряду с тенденциозными и нату­
ралистическими зарисовками «антинигилистические» ро­
маны Лескова включали и замечательно верные картины
жизни провинциальной России, петербургской и москов­
ской жизни.
Роман «На ножах», антинигилистический «заряд» ко­
торого несомненен, является вместе с тем и антибуржуаз­
ным романом, в котором изображаются типические мо­
шенники-буржуа вроде Павла Горданова или цинические
дельцы-хищники вроде Кишенского. Эта сторона «антинигилистических» романов Лескова, как правило, оста­
валась в тени. Такое полное отрицание романов 'Леско­
ва имело свою социально-психологическую основу, свои
исторические причины и свое, так сказать, историческое
оправдание.
Позитивных сторон романов словно не замечала лите­
ратурная общественность, охваченная единым порывом
(по-разному осознаваемым) разделаться со старым обще­
ством, прийти к новой жизни, новым отношениям...
В 60-е годы Лесков воспринимался большинством., чи­
тателей и критиками прежде всего как антинигилист.
И хотя в это время Лесков создал и «Житие одной бабы»
(1863), и «Леди Макбет Мценского уезда» (1865), и «Во­
ительницу» (1866), и рассказы, в которых обнаружива­
лось не только знание быта и характеров, но и яркий де­
мократизм, проявлявшийся как в сфере, так и в характере
изображения, тем не менее в оценках читателей и крити­
ков 60-х годов он был прежде всего автором романов «Не­
куда» и «На ножах», истолкованных как выпад против
революционной демократии и вообще революционной Рос­
21 Лесков Н. С. Собр. соч., т. 2, с. 137.
22 Шелгунов Н. В. Литературная критика. Л., 1974, с. 202.
260

сии. Романы же эти относили вместе с произведенийМй
В. Крестовского к «полицейско-эротическим» 23.
Именно такой смысл придавала современная критика
и всему творчеству Лескова. Один из журналов даже ре­
шительно заявлял: «Разве нельзя сказать, что выйдет за
штука, выходящая с ярлыком имени Стебницкого» 24. По­
добные оценки определили образ писателя, который сло­
жился в 60-е годы, и долго мешали беспристрастному от­
ношению к его творчеству.
Нельзя, однако, забывать, что общественное мнение
60 — начала 70-х годов складывалось в острых конфлик­
тах между «отцами» и «детьми», в конфликтах, носивших
острый идеологический оттенок. В этих условиях любое
произведение, воссоздавшее черты времени, оценивалось
прежде всего политически. Многочисленные воспомина­
ния современников подтверждают это. Так, описывая вре­
мя 60—70-х годов, С. В. Ковалевская замечает: «...все
интеллигентные слои русского общества были заняты
только одним вопросом: семейным разладом между стары­
ми и молодыми. О какой дворянской семье ни спросишь
в то время, о всякой услышишь одно и то же: родители
поссорились с детьми. И не из-за каких-нибудь веществен­
ных, материальных причин возникали ссоры, а единствен­
но из-за вопросов чисто теоретических, абстрактного ха­
рактера. «Не сошлись убеждениями» — вот только и все­
го, но этого «только» вполне достаточно, чтоб заставить
детей прбросать родителей, а родителей отречься от де­
тей» 25. Немудрено, что всякое стремление вмешаться в
спор вызывало бурное отношение даже в том случае, если
это вмешательство заключалось только в указании на из­
вестные обстоятельства.
Писарев в своей статье заклеймил «Некуда», отнеся
Лескова к бойким и задорным, по в сущности трусли­
вым и тупоумным ненавистникам будущего (1865) 26.
А М. Е. Салтыков-Щедрин четырьмя годами позже пря­
мо заявил: «Все, что было писано им (Стебницким-Лесковым.— В. Т.) прежде, и все, что писал впоследствии,
уже не имело и не могло иметь существенного влияния
23 Ткачев П. Н. Библиографический листок.— Русское слово,
1866, № 1, с. 45.
24 Женский вестник, 1867, август. Хроника общественной жизни.
25 Ковалевская С. В. Воспоминания. Повести. М., 1974, с. 57.
26 Писарев Д. Поли. собр. соч. СПб., 1901, т. 4, с. 327.

261

на его литературную карьеру по той причине, что она
была уже сделана» 27.
В той же статье М. Е. Салтыкова-Щедрина решитель­
но отрицается художественность «Некуда» и заодно мно­
гих других произведений писателя. Лесков называется
«рабом своего умысла»: «Нигилизм для него — это поэма
всей его жизни, это нечто вроде потерянного рая». Вслед
за тем следовало утверждение, что все лесковские герои
лишь призраки, «которые дают повод вызвать другой, не­
навистный, но вечно милый призрак: призрак ниги­
лизма» 28.
В оценках Щедрина было много верного, но в общем
они, как и многие другие, либо не были связаны с оцен­
кой художественной стороны романов, либо сразу от­
вергали всякое его художественное значение. Очень ха­
рактерно, что Щедрин со всей определенностью сам ука­
зал на это, заявив: «Издание г-на Стебницкого, известное
в продаже под названием «Некуда», никогда не было ли­
тературным произведением...» 20. На односторонность
этой оценки не обращали особого .внимания. Исследова­
тели и ныне приписывают изменение отношения к Леско­
ву лишь тем, что он «пересмотрел свои идейные пози­
ции» 30. Самое существенное здесь упускается: со време­
нем, когда «злоба дня», отраженная в романах Лескова,
все более уходила в прошлое, к этим «антинигилистическим» произведениям могли уже отнестись спокойнее,
могли обращать внимание и на то, о чем говорят эти про­
изведения, так сказать, на своем, художественном языке.
И тут произошло то же, что, как известно, было и с рома­
ном «Отцы и дети» И. Тургенева.

3

При всем различии в содержании и масштабах . «Не­
куда» и «Отцов и детей» (роман И. Тургенева — явле­
ние несравнимое по значению) в судьбе этих произведе­
ний было нечто общее. Сходный «поворот» в восприятии
произведения произошел с «Отцами и детьми» И. Турге­
нева. И вовсе не случайно Н. Лесков поставлен в статье
А. Скабичевского рядом с автором «Отцов и детей».
27
28
29
30

Отечественные записки, 1869, т. CLXXXV, № 7, с. 54—55.
Там же, с. 61.
Там же, с. 55.
См.: История русской критики. М.; Л., 1958, т. 2, с. 175.
262

В свое время в пылу идеологических сражении мало
кто основательно задумывался над художественным свое­
образием известного тургеневского романа, и почти ни­
кто не попытался вникнуть в его художественную логи­
ку. Всех волновала политика. Эта преобладающая одно­
сторонность подхода к «Отцам и детям» определила
характер и важнейшие просчеты первоначальных и по­
следующих споров о романе.
Можно понять современников Тургенева: в то боевое
время одним из первых вопросов был, с кем писатель и
его герой. На этот вопрос ждали ясного, определенного
ответа. Но именно такого ответа не находили. Более того,
обнаруживали массу «противоречий», странную «непо­
следовательность» в симпатиях автора и множество дру­
гих «несообразностей». К сложному явлению ■ большого
искусства применяли слишком схематические или догма­
тические критерии. Книга Тургенева была романом-раз­
мышлением.
Роман этот по своей природе исключал ту шиллеровскую «несомненность»,’ ясность идеи, которую известный
критик Н. К. Михайловский впоследствии определил, как
вечное стремление «растворить эстетическое наслажде­
ние, подчинить его, отдать на службу нравственно-поли­
тическим целям» 31. «Сила и значение этой несомненно­
сти,— писал Михайловский,— лучше всего выясняется
сравнением. Читатель помнит, конечно, как в старые годы
каждое новое произведение г. Тургенева комментирова­
лось с самых разнообразных сторон и часто совершенно
противоречивым образом. Припомните, например, бата­
лию из-за «Отцов и детей». Одни видели в романе оскорб­
ление детей и апофеоз отцов; другие, наоборот, апофеоз
детей и принижение отцов; третьи, наконец, просто ра­
довались художественной стороне романа, потому что вот,
дескать, настоящий художник „объективировал“ факты без
любви и ненависти и предоставляет кому угодно толко­
вать произведение и так, и этак. Сам г. Тургенев, не­
смотря на большую охоту заявлять о себе по самым нич­
тожным поводам, упорно, долго и двусмысленно молчал.
Таких толков произведения Шиллера никогда не возбуж­
дали» 32. Михайловский считал, что поэт должен всегда
31 Михайловский Н. К. Соч. СПб., 1897, т. III, с. 715.
32 Там же, с. 716. '
263

давать своей творческой силе «совершенно определенное
русло. Таков и был Шиллер» 33.
Критик был прав в оценке шиллеровского подхода к
действительности, он, в общем, был прав, когда шиллеровский метод противопоставлял тургеневскому: Турге­
нев, действительно, не склонен был «шиллеризировать».
Но Михайловский был неправ в своем осуждении турге­
невского метода. Ведь и вокруг произведений Шекспира
разгораются споры; Шекспир возбуждает «толки»; но это
вовсе не свидетельствует об отсутствии в его произве­
дениях определенных философско-нравственных взглядов.
Читателю, пожелавшему верно понять «Отцов и де­
тей», нужно всегда помнить проницательное замечание
Герцена: «Тургенев был больше художник в своем рома­
не, чем думают...» 34.
То же самое можно сказать и о романе «Некуда»
Лескова, вобравшем в себя колоссальный запас реальных
наблюдений над русской жизнью, над разнообразными,
иногда весьма причудливыми («фигурными», как выра­
зился Горький) социально-психологическими типами.
Этот запас наблюдений большого и зоркого художника,
этот шумный и пестрый паноптикум нельзя перечерк­
нуть. Во всем этом мы обязаны разобраться. Здесь мы
найдем методологическую опору в ленинской теории от­
ражения, проливающей свет на природу взаимоотноше­
ний искусства и действительности. Эта теория обязывает
пристальней вглядеться в то, что запечатлено Лесковым в
его романах. Она обязывает нас не упускать из виду, что
большой, настоящий писатель, как бы он ни был ослеп­
лен предубеждениями и иллюзиями, не может не отра­
зить определенных, объективно существующих явлений
жизни. Рамки данной статьи позволяют нам лишь в самых
общих чертах наметить направления анализа.
При рассмотрении «антинигилистических» романов
Лескова, столь значительно повлиявших на образ писате­
ля, сложившийся в сознании нескольких поколений его
современников, очень важно учитывать нравственные осо­
бенности индивидуальности Лескова. Он мог ошибаться,
мог впадать в крайности, но он был художником, в пол­
ной степени наделенным строгой нравственной требова­
тельностью к себе, той требовательностью, которая так
33 Там же, с. 717.
34 Герцен А. И. Соч. М., 1958, т. 8, с. 383.
264

характерна для больших русских писателей. Он был че­
стным художником: «Родпну-то ведь любил, желал ее ви­
деть. ближе к добру, свету познания и правде...» (1893) 35.
Интересно, что Н. В. Шелгунов считал Лескова «ви­
новным» именно в непонимании событий и характеров,
в неумении политически оценить, осмыслить их. Не ме­
нее интересно и знаменательно, что критик ставит в один
ряд «Отцов и детей» и «Некуда» Лескова, считая, что
оба произведения одинаково обнаруживают беспомощ­
ность автора. Это, конечно, было не так. Роман Тургенева
был явлением совершенно иного характера, чем родст­
венные «антинйгилизму» романы Лескова. Однако в суж­
дениях Шелгунова отражено мнение некоторых читаг
телей:
«В г. Стебницком и во всех людях его склада мыслей
мы видим решительное неуменье понимать разницу меж­
ду идеей и делом. Став на неверную точку, г. Стебницкий запутался совершенно в своем собственном непони­
мании. Он смешал два разных понятия, которые не поз­
воляется смешивать не только современному романисту,
но и современному гимназисту. В порядке исторических
судеб человечества идея стоит раньше дела... Современ­
ная практика, то есть дело предыдущей идеи, дала новый
толчок современному мышлению, но сама стоит ниже его.,
Лиза и Базаров изображают собою порыв последователь­
ного мышления к тому, что еще невозможно в осуществ­
лении для большинства. Они в зародыше люди будущего,
а гг. Тургенев и Стебницкий вообразили, что это увле­
кающиеся глупцы, которых нужно обмазать дегтем, об­
сыпать пухом и в таком виде выставить на позорище,
чтобы и другим неповадно было. Некоторые из идей этих
людей, конечно, осуществимы и теперь, как оказался осу­
ществимым жоржзандизм пятидесятых годов, но другие
стремления, захватывающие дальше, ждут своего буду­
щего, как ждало его освобождение крестьян.
Г-н Стебницкий подметил факт, но только его не
понял» 36.
Субъективная честность писателя прорывалась в том,
что некоторые характеры «выламывались» из тенденци­
озных рамок его «антинигилистических» произведений.
Этим объяснялась известная популярность «Некуда» Ле35 Лесков Н. С.— Шубинскому С. Н.— Собр. соч., т. 11, с. 284.
38 Шелгунов Н. В. Литературная критика, с. 202.

265

скоьа, несмотря на отрицательное к нему отношение.
Ведь роман лишь при жизни писателя был переиздан
пять раз 37. А после выхода «На ножах» один из самых
суровых критиков Лескова — Ф/ М. Достоевский сооб­
щал в письме А. Н. Майкову об этом произведении: «Ни­
гилисты искажены до бездельничества,— но зато отдель­
ные типы! Какова Ванскок! Ничего и никогда у Гоголя не
было типичнее и вернее. Ведь я эту Ванскок видел, слы­
шал сам, ведь я точно осязал ее. Удивительнейшее лицо!
Если вымрет нигилизм начала шестидесятых годов, то
эта фигура останется на вековечную память. Это гени­
ально!.. Удивительная судьба этого Стебницкого в нашей
литературе. Ведь такое явление, как Стебницкий, стоило
бы разобрать критически да и посерьезнее!»38. Итак,
указывая на тенденциозность лесковского замысла, До­
стоевский признавал яркость и верность ряда характеров
романа, считал Лескова значительным явлением в лите­
ратуре, призывал посерьезнее разобраться в его творче­
стве. Несомненно, что эту мысль Достоевский высказывал
не только в письме. Но призыв Достоевского не нашел от­
вета у Майкова. Критика предпочитала «распространять­
ся» по поводу лесковского «антинигилизма». По едино­
душному приговору этой критики Лесков должен был
оставаться автором «Некуда», понимаемого как. прежде
всего реакционное и к тому же заведомо ложное произ­
ведение.
В полном соответствии с этим приговором Н. Михай­
ловский в 1873 г. судит, например, и такой шедевр, как
роман «Соборяне», замечая в нем прежде всего и только
«антинигилизм» и бичуя «ту инсинуационную, плоскую
литературу, представителем которой можно признать хоть
г. Стебницкого, показавшего в своих „Собраниях“, что
для него не существует предел „Некуда“. Я рекомендо­
вал бы „Маляру“ или „Будильнику “ изобразить ряд пере­
ходных форм от Базарова до героя „Соборян“, Термосесова, который есть уже просто каторжник» зэ.
Однако А. Скабичевский, почти в унисон с Писаревым,
отметив, что в «Некуда» лишь ряд карикатур, в которых
ни тени жизненной правды40, все же обозначает смысл
лесковского направления мысли. Это суждение представ­
37
38
39
40

1865,' 1867, 1879, 1887, 1889 гг.
Достоевский Ф. М. Письма. М.; Л.. 1930. т. 2. с. 320—321.
Михайловский Н. К. Соч. СПб, 1896, т. I, с. 819.
Скабичевский А. Собр. соч. СПб, 1895, т. I, с. 36.
266

ляет особый интерес, потому что в нем взгляды Леско­
ва определяются как выражение «невежества большинст­
ва нашего общества». А об авторах «антинигилистических» романов — Тургеневе, Писемском и Лескове критик
решительно заявляет, что они «тем только винова­
ты, что они ничем не возвышаются над толпой, а служат
пассивным отголоском темных предрассудков, разде­
ляют с нею ее скудомыслие, ее жалкую слепоту»41.
Обратим внимание на интересный поворот в оценках
Лескова-романиста. Если Писарев подводит к тому, что в
романе все ложь, все выдумка автора, то Н. Шелгунов
и А. Скабичевский считают, что он лишь отголосок мне­
ний, слухов, взглядов «толпы», над которой художник не
смог подняться. Следовательно, признается объективность
отражения субъективных мнений широкого круга людей.
Это, разумеется, не означало признания художественной
правдивости всего произведения, но указывало на извест­
ную честность изображения, о чем сам Лесков неодно­
кратно говорил и писал: «История должна будет осудить
автора за то, что он как будто играл в руку с теми, чьи
чувства и идеи не лучше чувств, одушевлявших нигили­
стов... Будь я тогда опытнее, я бы это понял, а я был
молод и не подозревал в „благородном консерватизме“
всей его подлости и себялюбия. В этом и есть моя ошиб­
ка... она сделана искренне, т. е. без дурных побуждений,
но я ее себе не прощаю и не могу простить» 4Z.
Одновременно заметим, что отношение к «антинигилистическим» романам Лескова было удивительно «со­
звучно» продолжавшемуся отрицательному отношению
части демократической публики и к романам Тургенева.
В 1877 г., выступая с оценкой тургеневской «Нови»,
М. А. Антонович не нашел более подходящей хулы, чем
поставить Тургенева по его отношению к нигилистам «не
только не выше, но даже ниже Мещерского и Лескова с
компанией» 43.
4

Положение Лескова среди русской читающей публики
не было однозначным: признанный «антинигилист», отлу­
41 Там же, с. 33.
42 Письмо П. В. Быкову от 26 июня 1890 г.— PO ГПБ им. М. Е. Сал­
тыкова-Щедрина, ф. Быковых, ед. хр. 536.
43 Вестник Европы, 1877, № 1, 2; Тифлисский вестник, 1877, № 93,
4 мая.
267

ченный от прогрессивной литературы, он постепенно за­
воевывал интересы и внимание читателей своими яркими
повестями и рассказами. Некоторые же из них, особенно
«Соборяне» (1872), «Запечатленный ангел»
(1873),
«Очарованный странник» (1874), заставили даже иных
убежденных хулителей Лескова посмотреть на него дру­
гими глазами. Журнал «Новое время» с удовлетворением
отметил, что в «Запечатленном ангеле» нет «злокознен­
ных нигилистов» 44, а В. Буренин, правда с оговорками,
позволил себе выступить с некоторою похвалою в адрес
писателя: «...относительно формы повести я позволю себе
высказать слово похвалы. Говорю „позволю себе“, потому
что г. Лесков имеет такую литературную репутацию, что
хвалить его есть своего рода смелость...» 45.
Создавалось странное противоречие, ибо критическое
отношение писателя к русской пореформенной действи­
тельности и его очевидная солидарность интересам широ­
ких народных масс, иногда почти в духе Гл. Успенского,
М. Е. Салтыкова-Щедрина и Н. Некрасова, хотя и не полу­
чали сочувственного отклика прогрессивной журналисти­
ки, были созвучны настроениям демократической части
общества, продолжавшего «официально» считать Лескова
«антинигилистом». Для этого были, правда, и некоторые
поводы: рассказы «Очарованный странник», «Левша» и
«Тупейный художник» «соседствовали» с «антинигилисти­
ческими» сценами «Соборян» и беглыми «антинигилисти­
ческими» выпадами в «Леди Макбет Мценского уезда».
И все же авторитетные литераторы вроде И. А. Гонча­
рова признавали растущий интерес и внимание к Лесковухудожнику. В материалах заготовок одной из своих статей
1874 г. Гончаров заметил: «... „Соборяне“ Лескова... обош­
ли и обходят весь „beau monde“ и встречают живое
участие»46. Это «живое участие» отразила и пресса.
Газета «Русский мир» отнесла центральный образ «Со­
борян» к «категории вечных, то есть таких, которые не­
зависимо от всякой литературной моды никогда не
забудутся»47, а «Биржевые ведомости», хотя не без
оговорок, отмечали художественную силу ряда сцен и
реалистическую живость изображения48.
44
45
46
47
48

Новое время, 1873, № 55, 28 февр.
Санкт-Петербургские ведомости, 1873, № 61, 3 марта.
Гончаров И. А. Собр. соч. М., 1955, т. 8, с. 177.
Русский мир, 1872, № 116, 6 мая.
Биржевые ведомости, 1872, № 296, 31 окт.

268

Но даже при обнаружившейся перемене отношений к
творчеству Лескова он оставался «автором „Некуда“» 49
и,ему не без намека на прошлые произведения советова­
ли «обойтись без нигилистов и без поляков и даже без
Термосестова и Борноволокова»50, его резко осуждали за
искаженное изображение «вторых лиц», нигилистов, кото­
рые «составляют величайший непоэтический грех нашего
автора: это не только не типы, это даже не карикатуры...
нет, это просто созданья какого-то кошмара» 51.
И все же, как свидетельствует А. Фаресов, публика
«зачитывалась его „Соборянами“», и «автор слышал со
всех сторон похвалы себе» и тут же приводит мнение
одного читателя из Самары, высказанное в письме Леско­
ву по выходе «Соборян»: «...давно не читывал ничего
подобного... интересно, как отзовется наша журналистика,
наша критика об этом произведении вашем» 52.
К концу 70-х годов «антинигилистические» страсти
несколько утихли. Мысль о народе, глубокий патриотизм
демократического толка обусловили прочные внутренние
связи Лескова с прогрессивной литературой 70—80-х го­
дов, связи, существующие как бы вопреки «традицион­
ным» критическим оценкам Лескова-писателя. Ведь в
«своем споре с революционными демократами . Лесков
опирается на демократизм же, но только лишенный рево­
люционного содержания» 53. Это обстоятельство приводило
к ряду парадоксальных и в то же время знаменательных
суждений поздних критиков. Например, Пл. Краснов
писал, что Лесков «занимается именно жизнью отдельных
людей, вне их связи с общественными условиями» и
«отличается отзывчивостью в своих произведениях на все
сколько-нибудь значительные общественные события» В4.
Противоречивые высказывания свидетельствовали не
только о сложности художественного наследия Лескова,
Санкт-Петербургские ведомости, 1872, № 162, 16 июня.
Биржевые ведомости, 1872, № 296, 31 окт.
Гражданин, 1872, № 4, 22 янв.
Фаресов А. И. Умственные переломы в деятельности Н. С. Лес­
кова.— Исторический вестник, год тридцать седьмой, 1916,
март, с. 791.
53 Столярова И. В. Общественная и литературная позиция Н. С. Лес­
кова в конце 1860-х — начале 1880-х годов.— В кн.: Вестник ЛГУ,
№ 2. Сер. языка и литературы, 1961, вып. 1, с. 121.
54 Краснов Пл. Чуткий художник и стилист.— Труд. Вестник
литературы и науки, 1895, № 5, с. 448, 452.

49
50
51
52

269

но и о том, что это наследие перестает восприниматься
однозначно, рождает «движение критической мысли».
Это объяснялось двумя важными обстоятельствами.
Во-первых, к 80-м годам в творчестве Лескова наиболее
явственно звучала отнюдь не «антинигилистическая»,
а героическая тема. Тема эта была созвучна прогрессив­
ной общественной мысли, обращенной к народу. Во-вто­
рых, характер оценок русской критики, уже пережившей
детскую болезнь односторонне социологических оценок,
становился иным. Эстетические оценки занимают в ней
все большее место. В этом отношении знаменательны
высказывания некоторых критиков. «Ничуть не отказы­
ваясь от реального направления шестидесятых годов,—
писал, например, С. Венгеров,— мы начинаем мириться
с идеальным сороковых...» 55. Внимание к художествен­
ной стороне литературы в критике 70—80-х годов иногда
пытались использовать с целью отойти от революционнодемократических традиций. Но это особый вопрос.
Критика по-прежнему недолюбливала Лескова. Но все
же к началу 80-х годов писатель мог с полным основа­
нием говорить ■ о своей популярности. В письме к
И. С. Аксакову недоверчивый к комплиментам Лесков
пишет: «„Блоху“ здесь очень заметили даже литературщики...»56. Противопоставление «литературщиков» читате­
лям знаменательно: литературная критика не отражала
всей сложности читательских отношений к творчеству
Лескова. Известны самые разнообразные отзывы о его
произведениях тех лет. Эти отзывы, однако, не стали
достоянием авторитетных критиков, настроенных против
Лескова уже в силу того, что он был удобным примером
«антинигилиста». Не случайно и сам писатель, как вспо­
минала хорошо знавшая его Е. И. Борхсениус, всегда го­
ворил о читателях с сочувствием, о критиках —• с со­
дроганием 57.
Последующее поколение мыслящих читателей, во главе
которого стояла народническая критика, однако, также
не смогла достаточно оценить Лескова. «Антинароднические» высказывания Райнера поссорили Лескова и с на­
55 Венгеров С. Русская литература в ее современных представле­
ниях: Критико-биографические этюды. И. С. Тургенев. СПб, 1875,
с. 12.
56 Архив ИРЛИ, ф. 3, он. 4, № 337.
57 Борхсениус Е. И. Мои воспоминания о Николае Семеновиче Лес­
кове.—ЦГАЛИ, ф. 275, он. 1, № 822, с. 3.

270

родниками. Правда, с аими у Лескова были а другие
«счеты», впоследствии точно указанные А. М. Горьким:
«Когда среди торжественной и несколько идольской ли­
тургии мужику раздался еретический голос инакомысля­
щего, он возбудил общее недоумение и негодование...
В рассказах Лескова все почувствовали нечто новое и
враждебное времени, канону народничества»58. Не
случайно даже в 1889 г. в обзорной статье об изображе­
нии мужика в литературе59 Скабичевский упорно
обходит молчанием рассказы писателя, как будто не было
ни «Язвительного», ни «Жития одной бабы», ни многих
других его произведений о крестьянстве, ни, наконец,
полного замечательных, поистине символических образов
«Сказа о тульском косом Левше». Подводя итог обществен­
ному мнению о Лескове, Скабичевский в своей не раз
переиздаваемой «Истории русской литературы» писал:
«Рядом с Клюшниковым таким же обличителем новых
людей во имя их же идей является Николай Семенович
Лесков...»60 и по существу сводил к «антинигилизму»
почти все значение писателя.
В 80-е годы П. Н. Ткачев также обращал внимание
лишь на печально известные произведения Лескова,
называя их «полицейско-эротическими»61. Даже в
90-е годы Н. Михайловский остался верен своей оценке
лесковского творчества и говорил о нем как о «фальси­
фикации художественности» 62. Известный критик А. Бог­
данович,, сотрудник журнала «Русское богатство», в те же
годы заявлял, что все 12 томов его сочинений — всего
лишь собрание анекдотов вз.
Это непонимание Лескова-художника, великолепного
мастера живой речи, заставляет вспомнить слова из
дневника А. П. Чехова (1897): «Такие писатели, как
Н. С. Лесков и С. В. Максимов, не могут иметь у нашей
критики успеха...» 64.
58 Горький А. М. Собр. соч., т. 25, с. 348.
59 Скабичевский А. М. Мужик в русской беллетристике (1847—
1897).— Русская мысль, М., 1899, кн. IV, с. 1-26.
80 Скабичевский А. М.
История новейшей русской литературы:
1848—1892. СПб, 1897, с. 334.
61 Ткачев П. Н. Соч. М., 1975, т. 1, с. НО.
62 Михайловский Н. К. Соч. СПб., 1897, т. 6, с. 965—974.
83 См.: Богданович А. И. Лесков — писатель-анекдотист. — В кн.:
Годы перелома. 1895—1906. СПб., 1908, с. 76-84.
84 Чехов А. П. Из дневника (1897).—В кн.: Чехов А. П. О лите­
ратуре. М., 1955, с. 189.
271

«Традиция» толкования Лескова Как «антйнигйлиста»
сохранилась в основном вплоть до 90-х годов XIX в.,
хотя уже были написаны «Соборяне» (1872), «Запечатлен­
ный ангел» (1873), «Очарованный странник» (1873),
«Захудалый род» (1873), «Однодум» (1879), «Несмертель­
ный Голован» (1880) и «Левша», «Штопальщик» (1882),
«Человек на часах» (1887) и другие замечательные произ­
ведения. Отдельные отзывы о них знаменуют собою по­
степенное признание симпатий к писателю читающей
публики. Например, среди отзывов о «Несмертельном
Головане» встречаем статью, отмечающую в этом произве­
дении теплое чувство к человеку и народу, понимание
«нравственной красоты безграмотного труженика»65,
некоторые журналы одобрительно встретили повесть
«Однодум» 66 и т. и.
Известный «перелом» в отношении к Лескову, про­
исшедший после выхода «Соборян», «Запечатленного
ангела» и «Очарованного странника», приводил все же_к
некоторой двойственности оценок и разноголосице в
критике. Все чаще начинают говорить, что Лескова не
оценили или не смогли оценить. После опубликования
вступительной статьи Сементковского к собранию сочине­
ний Лескова такие голоса раздаются все чаще. Статьи,
появившиеся в печати в связи со смертью Н. С. Лескова,
оценивали его творчество в целом благожелательно и
обращали внимание прежде всего на замечательные ха­
рактеры положительных героев, которыми было так
богато его творчество.
Так, И. А. Шляпкин в статье, написанной спустя не­
которое время после смерти писателя, отметил, что «вся
жизнь его была стремительным исканием добра и прав­
ды» 67. В помещенном в другом журнале эссе «Из дневни­
ка журналиста» говорилось о Лескове: «Ему импонировали
только простые мощные характеры, цельные натуры
людей из народа, и с. грозным вдохновением он нарисовал
несколько таких почвенно-русских типов, необычайно
прекрасных по силе, оригинальности и правдивости...» ®8.
65 Дело, 1881, № 8, с. 93, 97.
6С См.: Исторический вестник, 1880, № 6, с. 383—385; Дело, 1880,
№ 5, с. 141—146..
67 .Шляпкин И. А. К биографии Н. С. Лескова.— Русская старина,
1895, декабрь, с. 215.
68 Л. Г. Из дневника журналиста.— Северный вестник, 1895, № 4,
с. 67.
272

К 90-м годам Лесков был уже признанным писателем.
Приведем здесь хотя бы одно авторитетное суждение —
письмо И. Е. Репина самому Лескову: «Не я один, вся
образованная Россия знает Вас и любит, как очень
выдающегося писателя с несомненными заслугами, как
мыслящего человека в то же время...» 69.
Однако инерция прежних оценок его творчества и в
это время давала себя знать. «...Он не художник,
и чувство красоты, меры и художественной правды ему
совершенно чужды»,— писал А. И. Богданович и с рез­
костью продолжал утверждать, что в сочинениях Лескова
нет
«ничего
правдивого»,
«невозможно
допустить
a priori, чтобы среди передовой части тогдашнего общест­
ва, молодежи в особенности, были исключительно мерзав­
цы, шуты и сумасшедшие» 70 и т. п. Мы сознательно
привели это крайне резкое суждение известного журна­
листа, чтобы традиционная тенденциозность отношения к
Лескову обнаружилась особенно ясно. Прежде всего
отметим, что критик (и это' очень типично!) судит
a priori, отметим очевидную предвзятость, более того —
несостоятельность оценок романов Лескова. Правда,
в 1890 г. Арс. Введенский указал на изменение отноше­
ния к «антинигилистическому „Некуда“» Лескова, считая,
что в этом романе «автор стремился отнестись к явлению,
взятому беспристрастно», однако впоследствии (в «Собо­
рянах») писатель изобразил двух нигилистов «в форме,
лишенной всякой жизненной правды»71. Но в оценке
писателя и в 90-е годы сохранялась тенденция, возник­
шая в пылу полемики 60-х годов.
Не случайно П. Д. Боборыкин уже в 1913 г. свидетель­
ствовал: «...ему слишком, долго и упорно мстили как
автору „Некуда“. Да и позднее в 'левой нашей критике
считалось как бы неприличным говорить о Лескове. Его
умышленно замалчивали, не признавали его несомненно­
го таланта...» 72. Все же отношение к творчеству Лескова
в первое десятилетие XX в. заметно меняется. Обществен­
ные настроения прогрессивной части общества, связанные
69 Репин И. Е. Письма. М., 1950, с. 37.
70 Богданович А. И. Лесков — писатель-анекдотист.— В кн.: Годы
перелома: 1895—1906, с. 80—82, 84.
71 Введенский Арс.
Николай Семенович Лесков.— Исторический
вестник, 1890, т. XL, с. 403, 405.
72 Боборыкин П. Д. За полвека.— Голос минувшего, 1913, № 2,
с. 212.
273

С событиями начала века, русско-японской войной И
первой русской революцией 1905 г., обостряли внимание
к личности, одухотворенной идеями общественного
служения, вновь привлекали внимание к демократическим
героям.
В то же время некоторая часть «мятущегося „культур­
ного“ общества» была охвачена растерянностью, что вызы­
вало эпидемию «извращения литературных вкусов»73.
В период послереволюционного безвременья в некоторой
части этого культурного общества проявился новый «ниги­
лизм», далекий от революционности, обращенной к
мистицизму или цинизму. Ярким примером такого «ниги­
лизма» явился арцыбашевский «Санин», которым, по вер­
ному замечанию М. Горького, «обидно и позорно заверша­
ется линия духовно нищих людей»74. Все это вновь
обострило внимание к Лескову, тем более что в 1902—
1903 гг. вышло в издании А. Ф. Маркса третье, наиболее
полное издание собрания сочинений Н. С. Лескова в
36 томах.
В 1904 г. появляется и одна из первых наиболее бла­
гожелательных книг о творчестве писателя — книга
А. И. Фаресова «Против течений. Н. С. Лесков. Его
жизнь, сочинения, полемика и воспоминания о нем», пред­
ставляющая собой, несмотря на ошибочность многих
суждений автора, одну из первых попыток всестороннего
анализа творчества писателя.
5

Разные слои читателей по-разному воспринимали
Лескова, что находило отражение и в разных по направ­
ленности критических статьях. Принадлежавший к либе­
ральной интеллигенции Фаресов старался отметить актив­
ный нравственный пафос его творчества. Вместе с тем
Н. Абрамович, например, в статье «Мистицизм в творчест­
ве Н. Лескова» пытается найти в творчестве писателя
«ясное и чистое богоощущение» и упрекает Лескова за то,
что «отдельные образы истинного мира мелькают у него
все в том же удушливом кошмаре внешне человеческой
жизни» 75.
73 Короленко В. Г. О литературе. М., 1957, с. 387.
74 Горький А. М. Поли. собр. соч., т. 24, с. 47.
75 Абрамович Н. Я. Мистицизм в творчестве Н. Лескова.— Литера­
турно-критические очерки. СПб., 1909, с. 228, 230.

274

Лесков становится модным писателем: его читают, им
увлекаются, хотя все еще «по традиции» толкуют его
«антинигилистические» произведения лишь как памфлет­
ные по форме и реакционные по направлению. Но в эти
годы среди прогрессивной молодежи вновь усилилась
тяга к «огромным людям» (М. Горький) и внимание к
Лескову начинает необыкновенно расти.
В журналах появляются статьи, ставящие судьбу писа­
теля в известную зависимость от читательского отноше­
ния. «Если говорят, что писателю нужно сочувствие,
то какая это неточность,— сетовал М. Меньшиков в
1912 г.— Нужно не сочувствие, понимание, и только оно
одно. Из понимания является и сочувствие...»76. Это
высказывание либерального критика знаменательно: вни­
мание широких демократических слоев новых читателей,
ждущих от современной литературы ответов на насущные
вопросы времени, привлекали лишь немногие произведе­
ния массовой либеральной беллетристики. Вместе с тем
проблема читателя волновала не только либералов.
Внимание к читателю было в то время одной из немно­
гих предпосылок формирования революционного сознания
масс. Большое значение имело в этом отношении стремле­
ние переосмыслить литературный процесс с учетом новых
задач, стоящих перед'обществом, и сделать это переосмыс­
ление орудием формирования читательского сознания.
Укажем только на один факт — чтение М. Горьким курса
лекций в каприйской школе рабочих. В этих лекциях
определенное место уделено Лескову как автору «антинигилистических» произведений. Горький поставил Лескова
вслед за Тургеневым, отмечая «рациональное зерно»
лесковских романов — критику базаровщины — черты,
свойственной многим разночинцам, принимавшим участие
в общественной борьбе и не обладавшим еще ни револю­
ционным сознанием, ни значительным культурным потен­
циалом. Эти торопливые экстремисты (а их было немало)
намеревались разрушить старое, не имея творческой,
позитивной программы.
Отделив авторов «антинигилистических» произведе­
ний — Лескова и Достоевского — от реакционеров-писате­
лей «вроде Маркевича, Крестовского, Орловского»77,
Горький впервые указал на причину ненависти Лескова
78 Меньшиков М. Роль читателя.— Книжка «Недели», 1901, январь,
с. 224.
77 Горький М. История русской литературы. М., 1939, с. 281.
275

к «нигилистам»: «...Гончаров, Писемский, Лесков — вся
наиболее талантливая литература выступит более или
менее резко против „деятеля“ и постарается изобразить его
как можно хуже, ограниченнее. Что же это значит?..
В новом человеке, разночинце... видели прежде всего
врага, который... отрицая Пушкина и искусство, отрицает
все единственно ценное, всю культуру страны.
А еще в нем видели человека, который не хочет и не
может понять и оценить с достаточной точностью роль
личности в истории своей страны» 78.
Последнее замечание М. Горького проливает свет на
существеннейшие черты творческого облика писателя и
его судьбы.
В связи с упомянутой оценкой А. М. Горького возни­
кает вопрос: случайно ли тема «антинигилизма» смени­
лась в творчестве Лескова другой основополагающей для
его творчества темой — народного героического характе­
ра? Случайно ли, что созданные им образы — Несмертель­
ного Голована, Левши, Ивана Северьяновича Флягина
оказались более жизненными, чем многочисленные роман­
тики Н. Златовратского («Устои» и «Золотые сердца»),
характеры А. Левитова и даже «взыскующие правды»
герои В. Короленко?
Эти вопросы обращают нас прежде всего к тому, чтобы
выяснить внутренние побуждения писателя, которые
привели его к созданию романа «Некуда», и объяснить
их связь с последующим творчеством.
Лесков мыслил конкретно и эмоционально, «нетерпе­
ливцы» — обобщенно и рационально. Для Лескова сущест­
вовали тысячи самобытных людей, которых невозможно
подогнать под одну норму поведения «нового человека»,
человека мыслящего и мыслящего в основных политиче­
ских принципах одинаково с другими, передовыми
людьми, находящимися в центре боевой жизни общества.
«Некуда» было своеобразным ответом тем, кто не при­
давал значения глубоким личным трагедиям и жертвам,
которые неизбежно вызовут социальные столкновения во
имя будущих благ. Эти жертвы писатель не считал воз­
можным оправдывать ни высокими идеями, ни далеким
«светлым будущим». Выступая против тяжелого гнета
самодержавно-крепостнической действительности, он испы­
тывал страх перед «гнетом идей» нетерпеливцев, он него­
78 Там же, с. 252—253.
276

довал при любой мысли, оправдывающей грубое вмеша­
тельство в судьбу той или другой личности.
Лесков, как это убедительно показано А. М. Горьким,
явно преувеличил грозившую опасность. Отдельные гри­
масы общественной жизни нередко превращались под
пером писателя в кошмарные гротески; он торопился
обобщать негативное, впадая в дурную тенденциозность.
Однако, не закрывая глаза на отмеченный Горьким
экстремизм, который Лесков проявил в борьбе со всякого
рода экстремистами, со всякой накипью демократических
и революционных движений, нельзя упускать из виду
страстное желание писателя предостеречь общество от
носителей доктринерства, от тех, для кого великие идеи
были просто модой, от шарлатанов и авантюристов.
«Глубокая страсть» Лескова не была замечена совре­
менниками, более того, сознательно замалчивалась теми,
кому казалась опасной, мешающей объединению разных
людей вокруг одной революционной идеи, «уравниванию»
всех в этой идее. Все остальные идеи считались вредны­
ми, ненужными. Темнота тогдашней России, ее нищенство
и дикость были достаточно убедительным аргументом для
универсальной ломки всего, что складывалось столетиями.
Лесков мешал этому «аргументу» именно воссозданием
своих оригинальных, самобытных, духовно богатых героев
из народа. Писатель, снискавший едва ли не геростратов­
скую славу врага революционного — народного — дела,
горячо, до самозабвения любил народ. Горький имел все
основания назвать Лескова «трагической фигурой» 79.
Было бы интересно знать, в каком контексте размыш­
лений и споров упоминалось имя Лескова на рубеже
XIX—XX в., как воспринимали образ Лескова читатели
первого десятилетия XX в. Многое в этом отношении
дает нам творчество А. М. Горького.
В романе-эпопее «Жизнь Клима Самгина» А. М. Горь­
кий, можно сказать, воссоздал образ Лескова, каким он
возникал в сознании читателей конца XIX—начала XX в.
В этом образе причудливо соединялись Лесков-«антинигилист» и Лесков—создатель героических характеров.
Напомним знаменательное и самое значительное в этом
отношении высказывание одного из представителей ради­
кальной молодежи в романе, героя, наиболее близкого
79 Письмо М. И. Миклашевскому. 1911 (дек.— янв.) 1912.—Архив
А. М. Горького. ПГ-рл-25-32-1.
277

самому Горькому: «...Лесков вот в человека верил, а в
народ — тоже не очень. Говорил: „Дрянь славянская,
навоз родной“. Но он, Лесков, пронзил всю Русь» 80,— так
можно сказать лишь о подлинном художнике.
Споры о Лескове продолжает в романе Клим Иванович
Самгин. Его суждения являются как бы вариантом выска­
зываний самого Горького. Самгин ведет речь о социаль­
ной педагогике и утверждает, что по воздействию на чи­
тателей «На ножах» Лескова и «Взбаламученное море»
Писемского стоят рядом с «Бесами» Достоевского 81.
Наконец, разговор о Лескове возникает в последней
части горьковского романа в беседе о революционных со­
бытиях. Являясь свидетелем и современником революцион­
ного движения 60-х годов, Лесков-художник дал во многом
глубоко верное изображение некоторых типов людей,
причастных к революционному движению. Горький,
отражая мнение об одном удивительно удачном образе
романа «На ножах», воспроизводит в «Жизни Клима
Самгина» интересный разговор. Его участник, Тагильский,
вспоминает одну из странных, фанатически преданных
идее революционерок Любашу Сомову, «однолюбку револю­
ционной идеи, едва ли даже понятой ею, но освоенной
эмоционально, как верование».. В связи с этим вспоми­
нают и Лескова:
«Такие — не редки, черт их возьми. Одну — Ванскок,
Анну Скокову — весьма хорошо изобразил Лесков в ро­
мане «На ножах»,— читали?
— Нет,— сказал Самгин, слушая внимательно.
— Плохо написанная, но интересная книга. Появилась
на год, на два раньше «Бесов». «Взбаламученное море»
Писемского-то, кажется^ явилось раньше книги Достоев­
ского ...» 82.
Так устами своих героев Горький еще раз оценивает
и осуждает «антинигилистическое» произведение Лескова
и вместе с тем — все проницательное творчество этого
художника, столь внимательного и к «чудесам», и к
анекдотам русской жизни, пронзившего «всю Русь».
Эти разговоры, разумеется, не исчерпывают всего раз­
нообразия мнений и толков о Лескове, но, несомненно,
отражают типические представления о писателе и ха­
рактерные ассоциации, которые вызывал его образ.
80 Горький А. М. Поли. собр. сон., т. 21, с. 299.
81 Там же, т. 23, с. 156.
82 Горький А. М. Поли. собр. соч., т. 24, с. 146.
278

Ясно также, что слова о том, что Лесков «йронзиЯ
всю Русь», были сказаны героем, «пережившим» все
творчество Н. С. Лескова, знакомым и с его многочислен­
ными рассказами и повестями 80—90-х годов. Между тем
упомянутые беседы о творчестве Лескова не дают повода
представить раннее и позднее творчество писателя как
противостоящие друг другу периоды. Горький и его герои
воспринимают Лескова «в целом». Цельность образа
писателя станет очевидной, если мы задумаемся над
сверхзадачей его произведений.
Рассказы «Пугало» (1885), «Человек на часах» (1887),
«Скоморох Памфалон» (1887), «Инженеры-бессребренники» (1887), сказка «Час воли божией» (1890), «Юдоль»
(1892), «О квакериях» (1893) и другие воссоздают перед
читателем именно «удивительных» героев.
Если мы сравним друг с другом лесковские характеры,
мы должны будем признать, что Райнер, Лиза Бахарева —
люди «одного ряда» с последующими героями Лескова.
Секрет изменения отношения к писателю заключался не
только в известной «перемене угла зрения» на жизнь
писателя, но в изменении восприятия лесковских герои­
ческих характеров.
Лесковские характеры «не укладывались» в схемы на­
роднических представлений об «исторической личности»,
хотя они, как верно заметил Горький, «огромные люди»
(т. е. великие своею человечностью.— В. Т.), «веселые
великомученики любви своей ради», которые «не уходят
от мира», но «неразумно лезут в густейшую грязь земной
жизни, где погряз человек» 83.
Горький сумел- оценить и необыкновенную проница­
тельность Лескова в изображении «запутанного русского
человека»84, отметил пафос любви к народной России,
пронизывающий все творчество писателя. Этот пафос
любви «не от ума, а от сердца» 85 Горький справедливо
считал характернейшей чертой творческого облика
Лескова. Наконец, Горький глубже многих оценил вели­
кое художественное завоевание писателя, воссоздавшего
жизнь через плетение кружева живой народной речи,
передававшего через речь, так сказать, «коллективное
сознание» народа.
83 Горький М. Н. С. Лесков: Несобранные литературно-критиче­
ские статьи. М., 1941, с. 88.
84 Там же, с. 93.
85 Там же, с. 89.
279

Все это дало возможность Горькому увидеть в Лескове
большого художника и, исторически подойдя к его твор­
честву в целом, утверждать, что отлучение Лескова от
демократической литературы после первых известных ли­
тературных выступлений — это был «удар в сердце,
совершенно незаслуженный им» 86.
Это вовсе не означало, что Горький не заметил антинигилистических черт «Некуда» и «На ножах». Но он
сумел подойти к этим произведениям исторически, отме­
тил, что в изображении нигилистов Лесков допустил
серьезную ошпбку: «Видя в новых людях, что они несли
от прошлого, он просмотрел в них ценное для будущего» 87.
Вместе с тем именно Горький не только отметил, что
на последнем этапе творчества Лесков испытывал влия­
ние Толстого как «выразителя реакционных течений
рус<ской> мысли»88, но и сумел оценить стихийный
пафос его незаурядных героев — «странников»: «Такие
„странники“,—вписал Горький в 1924 г.,— есть и в совре­
менной жизни,— революция не убавила, но умножила их
число... Это люди неиссякаемой, фантастической энергии,
которую раньше им некуда было приложить, и, лишен­
ные возможности делать историю, они творили анекдоты.
Вполне допустимо, что в близком будущем они начнут
создавать русскую историю... 'приложив свой артистизм и
свою энергию к практике жизни» 89.
В сравнении с односторонне «преподнесенными», а в
некоторых чертах и порожденными обеспокоенной фанта­
зией Лескова героями книг «Некуда» и «На ножах», теми
героями, которые действовали по определенным автором
социальным «схемам»,— многочисленные романтически
окрашенные, полусказочные герои Лескова (вспомним о
Головане, например: «Он сам миф, а история его — ле­
генда») производили сильное впечатление своим народ­
ным колоритом, благородным самоотвержением и жизнен­
ной убедительностью своих Порывов. Самый характер
действий и поступков этих героев, зачастую «чудаческихя,
и «странных», был понятней, ближе и чувствам, и устрем­
лениям современников, чем многие из идеальных героев,
которых в избытке создавала народническая беллетристика.
86 Горький М. Н. С. Лесков: Несобранные литературно-критические
статьи, с. 86.
87 Там же, с. 87.
88 Горький А. М. История русской литературы, с. 286.
89 Архив А. М. Горького, М.: Наука, т. 12.

280

Вместе с тем и в эпоху общественного перелома
(1880—1895), и позже, когда в 900-х годах, по словам
А. М. Горького; «настало время нужды в героическом»90,
и в предреволюционное десятилетие духовного брожения,
требовавшего от писателей особенной исторической про­
ницательности, своеобразного «сопереживания с исто­
рией»,— творчество Лескова, одухотворенное искренним
желанием «всечеловеческого» счастья, утверждением
достоинства всякого имеющего «человечкину душу»,
проникнутое знанием России и любовью к ней, не могло
не привлекать внимания читателей.
Направленность творчества Лескова, во многом опреде­
лявшая значение писателя в сознании поколений, была
впервые подытожена М. Горьким. Он верно заметил, что
все герои Лескова объединены одною думой — думой «не
о судьбе лица, а о судьбе России» 91,

90 Письмо А. П. Чехову (1900).— В кн.: Горький М. Письма
о литературе. М., 1957, с. 39.
91 Горький М. История русской литературы, с. 276,

Э. А. ПОЛОЦКАЯ

ЧЕХОВ
(личность, творчество)

I
Когда речь заходит об Антоне Павловиче Чехове,
перед нашим мысленным взором возникает удивительный
облик человека, нравственно безупречного и в обществен­
ном поведении, и в личных контактах. Размышляя о том,
каким образом сложился этот облик в сознании многих
поколений, не станем отказывать современникам Чехова
в проницательности: его личность, как и талант, вызывала
и уважение, и восхищение.
Чехов не был отшельником по натуре, как, например,
Гоголь, и в самом активном общении с людьми давал
много поводов для оценок своей личности. Суждения о
нем бывали и противоречивыми, как обычно, когда перед
нами яркая индивидуальность. Это связано еще и с тем,
что мнения окружающих о человеке часто отражают не
только действительные его свойства, но и характер отно­
шений, сложившихся у него с авторами этих мнений.
На общем доброжелательном фоне высказываний совре­
менников выделяются отзывы части писателей—сверстни­
ков Чехова, уязвленных своим отставанием от него. Из
некоторых дневниковых записей и частных писем, при
жизни писателя еще не обработанных в мемуары (и по­
тому лишенных стремления к канонизации его личности),
слагается образ человека, безусловно склонного к дружбе,
даже компанейского, но ни при каких обстоятельствах не
забывающего о своих собственных литературных целях,
человека, что называется, «себе на уме». «...Сколько за­
вистников у него между литераторами завелось: Альбов,
Шеллер, Голицын, да мало ли!.. Но кто мне всех против­
нее в этом отношении, так это И. Л. Леонтьев (Щеглов):
ведь в самой преданной дружбе перед Чеховым рассыпал­
ся, а теперь шипеть из-за угла начал»,— эта запись
382

в дневнике В. А. Тихонова 1 точно указывает, на причину
неприязненного отношения к Чехову — зависА. И. Л. Щег­
лову (Леонтьеву), упрекавшему «из-за угла» Чехова за
«подражание» его пьеске «Дачный муж» 2, надо было
пережить смерть Чехова, чтобы почувствовать, как много
он потерял именно в человеческом отношении. «Как
никак, до „его“ смерти я не мог считать себя „одино­
ким“!.. А теперь ’ приходится доживать жизнь забытым
стариком среди литературной самонадеянности, нахальст­
ва, невежества и т. д.» 3 Именно доброта и товарищеское
чувство, которых прежде у Чехова не хотелось замечать,
вдруг предстали как обращенное лично к Щеглову богатст­
во, как дар судьбы, навсегда теперь потерянный.
В подобных реакциях на товарищескую помощь, ко­
торую Чехову часто приходилось оказывать, была доля
горечи, вызванная ущемленностью каких-то собственных
интересов данного лица. Стоило к Чехову прийти неудаче,
как в гуле враждебного злорадства ему стали слышны и
знакомые голоса вчерашних друзей. «...Те, с кем я до
17-го окт[ября] дружески и приятельски откровенничал,
беспечно обедал, за кого ломал копья (как, например,
Ясинский),— все эти имели странное выражение, ужасно
странное...»,— писал Чехов о провале «Чайки» в Александ­
рийском театре 4.
Чехову даже казалось, что в день премьеры «Чайки»
не имела успеха его «личность», а не сама пьеса. Но мо­
тив этого отношения был один, и его нетрудно было уга­
дать. «Кому какое зло мог сделать Чехов, кого обидеть,
кому помешать, чтобы заслужить ту злобу, которая на
него неожиданно кое-откуда выступила? Неужели для
этого достаточно быть талантливым, любимым, знамени­
тым?» — наивно, но в сущности точно писала газета «Не­
деля» (1896 № 43, 27 октября —рецензия за подписью
В. Г.). Зато и вознагражден был автор «Чайки» в те же
дни обилием сочувственных откликов, поступавших со
стороны тех, кто прежде умел радоваться его успехам.
К прижизненной капле горечи, тогда еще большей ча­
стью утаиваемой от того, к кому она относилась, восходят
единственные в своем роде в русской мемуаристике обли­
чительные воспоминания, автор которых поставил себе
1
2
3
4

См.: Литературное наследство. М., 1960, т. 68, с. 496.
Там же, с. 481.
Там же, с. 485.
Чехов А. П. Поли. собр. соч. и писем: В 30-ти т. Письма. М.,
1978, т. 6, с. 251.
283

цель — сорйать «маску» с лица Чехова \ Человеческая
неблагодарность, бросившаяся в глаза читателям этих
мемуаров, обесценила их довольно быстро: еще были
живы многие из тех людей, кто хорошо помнил о боль­
ших и малых услугах, которые оказывал Чехов своему
будущему обличителю, о том терпении й неизменно теп­
лом чувстве, с которым Чехов выполнял многочисленные
поручения этого весьма усердного просителя. Неблаговид­
ность помыслов этого мемуариста, лежащих в основе
его агрессивной оценки Чехова, была, разумеется, исклю­
чением. Но исключение это напоминает нам о возможно­
сти менее вопиющих отступлений от общего уважитель­
ного и любовного восприятия личности Чехова, когда от­
ношение к нему могло быть продиктовано мелким
чувством более слабого конкурента по литературе. Нужно
было обладать такой безукоризненно честной натурой,
как Короленко (который более других мог бы считать
себя «конкурентом» Чехова), чтобы на протяжении сем­
надцатилетнего общения сохранить ровное товарищеское
отношение к более талантливому писателю. Деятельная и
веселая натура молодого Чехова в первой части извест­
ного портрета-триптиха, созданного в воспоминаниях Ко­
роленко, начисто лишена налета эгоистического прак­
тицизма.
Старшее писательское поколение в своем отношении
к Чехову было свободно от духа нездорового соревнова­
ния и в известном смысле имело больше возможности по­
нять и принять его как одаренную' личность. Н. С. Лесков
рано почувствовал, что это поэтическая натура, нуждаю­
щаяся в духовном благословении, Д. В. Григорович,
А. С. Суворин, Я. П. Полонский, А. Н. Плещеев понима­
ли необходимость для молодого писателя моральной и
практической поддержки. Только Лев Толстой из стар­
ших встретился с Чеховым уже в пору его известности и
нежно, отечески полюбил его— не только как писателя,
но и как личность.
С течением времени Чехов и сам превратился в пред­
ставителя «старшего», хотя еще не старого (35—40 лет)
поколения. И тогда в его облике для начинающих писа­
телей все чаще стали открываться новые, казалось бы, не
свойственные ему черты —потенциального учителя, мет5 Ежов Н. М. Чехов Антой Павлович: Опыт характеристики.— Исто­
рический вестник, 1909, № 8.
284

ра. Не случйино появилось в 9Ô-e годы шутливое обраще­
ние Е. М. Шавровой в письмах к Чехову — chèr maître.
Чехов регулярно давал ей литературные советы, и она,
как и многие другие, смотрела на него, как любитель —
на профессионала. Чехов и сам любил иногда подписывать
свои письма к ней «chèr maître», но чаще — «коллега» и
всерьез такие определения, как метр, мастер, в примене­
нии к себе не воспринимал. Когда однажды он получил
в подарок книгу от другой молодой писательницы с над­
писью: «Гордому мастеру от подмастерья» 6, то не пре­
минул посмеяться над этими высокопарными словами»:
«Почему Вы назвали меня „гордым“ мастером? Горды
только индюки». И далее: «Гордому мастеру чертовски
холодно. Мороз 20°»7..
■ Тем не менее профессиональное «учительство» — не
показное, не специально подчеркнутое, а выраженное
естественно и как бы случайно, каждый раз по какомуто конкретному поводу, иногда в форме мимоходом бро­
шенной фразы, чаще в виде критического отзыва о про­
изведении молодого автора прямо в письме к нему,—
было весьма характерно для Чехова. И это «учительство»
сумели лучше всего оценить его младшие современники —
Горький, Куприн, Бунин. Встречи с Чеховым всегда при­
носили им радость человеческого, творческого общения.
Для понимания профессиональной культуры Чехова вос­
поминания этих авторов очень много значат.
Так случилось, что во всей мемуаристике первое и са­
мое точное слово о Чехове было сказано именно этими
тремя его младшими современниками. Выход в свет в на­
чале 1905 г. третьего сборника товарищества «Знание» с
воспоминаниями Куприна и Бунина, и нижегородского
сборника, изданного также товариществом «Знание»
(СПб., 1905), с воспоминаниями Горького, представил
перед читающей Россией портрет Чехова, созданный кол­
лективными усилиями писателей демократического на­
правления.
Понять значение этого «коллективного» портрета Че­
хова можно, зная обстановку, в которой он появился.
Время ранних мемуарных интерпретаций личности
Чехова бурное — вторая половина 1904-го и весь
6 Надпись Л. А. Авиловой на ее книге «Счастливец и другие рас­
сказы» (СПб., 1896) см.: Чехов и его среда. Л.: Academia, 1930,
с. 213.
7 Чехов А. П. Письма, т. 6, с. 117.

285

1905 г. Обильная мемуарная литература о недавно умер­
шем писателе на страницах русской печати того времени,
оживленно обсуждавшей события японской войны и на­
чавшейся революции, не затерялась и не осталась неза­
меченной. Публика, следившая за бурными проявлениями
осложнившейся политической ситуации, находила для
себя что-то важное и в бесхитростных рассказах друзей
и приятелей Чехова об уютном быте его дома на СадовоКудринской, по соседству с улицами уже пламенеющей
Красной Пресни, и в описаниях последних лет его жиз­
ни, когда он тосковал в Ялте по шумной московской тол­
пе, и в воспоминаниях сверстников Чехова о Таганроге
его детства, публиковавшихся, например, в Ростове-наДону, городе, активно поддерживавшем декабрьское во­
оруженное восстание в Москве.
Представление о личности Чехова в многочисленных
мемуарных публикациях было создано набором стерео­
типных определений и черт: сдержанность и доброта, спо­
собность шутить и понимать чужие шутки, деликатность
(особая, чеховская), даже мягкость, нежность и тоже с
эпитетом — чеховская. Резко выделялись в этом хоре
однообразных трафаретных оценок голоса названных
выше писателей: Куприна, Бунина, Горького. Главное,
что объединяет личность Чехова в воспоминаниях этих
авторов,— это ее профессиональный и гражданский
пафос.
Мысль Чехова о грядущей культуре, которой сужде­
но облагородить человечество,— основа очерка Куприна.
Эта мысль, считал Куприн, объединяла и то, что Чехов
«с любовью ухаживал за цветами, точно видя в них сим­
вол будущей красоты», и то, что он «следил за новыми
путями, пролагаемыми человеческим умом и знанием» 8.
Приведенная Куприным сценка на пароходе, когда но­
сильщик-татарин, оскорбленный помощником капитана,
крикнул ему, указывая на Чехова: «Ты думаешь, ты
меня ударил? Ты — вот кого ударил!», а Чехов, возму­
щенный, пристыдил ударившего 9, — дала читателям
наглядное впечатление о нравственном авторитете Чехова
среди широкой публики и о высокоразвитом чувстве от­
ветственности за любое проявление несправедливости.

8 Знание за 1904 год. СПб., 1905, кн. 3, с. 9.
9 Там же, с. 12.

286

В воспоминаниях Бунина упор был сделан на про­
фессиональные высказывания Чехова, во-первых, и, вовторых, на его особую, только ему свойственную внут­
реннюю силу, простоту и искренность, органическую
чуждость всякого рода фарисейству. Значение мемуарно­
го портрета Чехова, созданного Буниным, еще и в том,
что он появился в полемике с просочившимся в массе
мемуарных заметок представлением о человеке обычном,
даже слабом и не чуждом мелких побуждений (трактовка
поездки на Сахалин... для поддержания «репутации»
серьезного человека, легенда о том, что Чехов перед
премьерой «Вишневого сада» от страха бредил ночью
и т. д.).
От Горького к широкому читателю шли сведения о
внимании Чехова к серьезным проблемам современности
(раннее душевное старение «среднего» интеллигента, бед­
ственное положение сельского учителя, господство пош­
лости в обывательской среде), о его страстном желании
видеть людей лучшими. В сущности это был первый наб­
росок к портрету Чехова как писателя-гражданина.
В мемуарных очерках Бунина и Горького была нота,
резко диссонирующая с трафаретным образом «нежного
и печального» Чехова. Оба они смело выдвинули черты,
опровергавшие этот образ: трезвый и острый ум, нетер­
пимость к фальши, строгость суждений о людях, скеп­
сис человека, «знающего цену слов, мечтаний». Особенное
внимание на «трезвости» и сдержанности Чехова сосредо­
точил автор короткой заметки в «Одесских новостях»
(1910, 17 января) И. Е. Репин. «Враг сентиментов и
выспренних увлечений, он, казалось, держал себя в
мундштуке холодной иронии и с удовольствием чувство­
вал на себе кольчугу мужества» — в этих словах Репина
было бы полное совпадение с бунинскими определениями
натуры Чехова, если бы не оттенок нарочитости, не свой­
ственной Чехову и отрицаемой Буниным («держал себя»,
«с удовольствием чувствовал») 10.
Но мемуары — один (и, как видим, не всегда надеж­
ный) источник для функционального изучения личности
писателя. Любовно выращиваемый мемуаристами образ
10 Через много лет в том же направлении была продолжена харак­
теристика личности Чехова А. Н. Серебровым (Тихоновым) в
известных воспоминаниях (Время и люди. М., 1949) и самим Бу­
ниным в его кпигѳ «Чехов» (Ныо-Йорк, 1955).
287

Антона Павловича Чехова с появлением в печати его пи­
сем предстал перед публикой уточненным и очищенным
от сентиментально-слащавых наслоений или скандальной
клеветы, брошенной в умершего писателя. Выход первого
собрания писем Чехова (под редакцией Вл. Брендера.
М., 1909, с вступительной статьей Ю. Айхенвальда) на
фоне пестрых суждений мемуаристов вызвал справедли­
вое замечание А. В. Амфитеатрова: «Чехов в последнее
время что-то не в милости у обывателей. Сперва г. Ежов
пытался его развенчать, потом какой-то Фидельи. Тем
более своевременно — в пору праздной болтовни и бабьих
сплетен о Чехове,— чтобы Антон Павлович сам заговорил
о себе из-за гробовой доски, восстановляя правду —
ясную и нелицеприятную» 12.
Правда о личности автора публикуемых писем восста­
навливалась в невольной полемике не только с его хули­
телями, но и с медоточивыми празднословами.
Однако решающим для всякого читателя, который хо­
чет вообразить себе’ автора в жизни, является непосред­
ственное впечатление от его художественных произведе­
ний. Особенно активна в этом смысле роль молодых чи­
тателей. Юноша, задумавшийся впервые над смыслом
жизни, может рассчитывать, что найдет себе поддержку
в художественном мире Чехова. С того времени, когда
незнакомый Чехову молодой военный свой восторг перед
чеховскими сочинениями обратил на него лично и на
набережной Ялты горячо пожал ему руку13, томик Че­
хова в руках юного читателя — один из надежных и вер­
ных путей к нащупыванию им своего собственного взгля­
да на жизнь, своих понятий о добре и зле. Замечательное
свидетельство нашего послевоенного студенческого по­
коления осталось в дневнике Марка Щеглова: «Я не в
силах спокойно... воспринимать Чехова... верх порядочно­
сти и достоинства, верх осознающего себя гуманизма
(в идеях, в искусстве, а больше всего в жизни, в сожи­
тельстве) — это кодекс, сочиненный А. П. Чеховым... это
узкая сфера жизни личной, или, как говорили прежде,
11 Имеется в виду: Фидель. Новая книга о Чехове: (Ложь в его твор­
честве). СПб., 1909.
12 Амфитеатров А. В. О письмах Антона Чехова.— В кн.: Амфи­
театров А. В. Разговоры по душе, М., б. г., с. 137.
13 Об этом рассказывает А. И. Куприн (см.: Знание за 1904 год,
кн. 3, с. 25).
288

частной жизни. И вот здесь Чехов — поддержка, опора,
совесть русского человека, интеллигента в особен­
ности» 14.
Вслед за читателями Пушкина, Достоевского и Тол­
стого читатели Чехова хотят лучше узнать подробности
его удивительной жизни, отсюда — такой жадный инте­
рес в наши дни к биографическим жанрам, будь то по­
пулярная пьеса «Насмешливое мое счастье» (Л. Малю­
гин, 1954) или книга о Чехове в серии «Жизнь замеча­
тельных людей» (Г. Бердников, 1974).
Ныне понятие «сахалинская страница в жизни Чехо­
ва» так же ясно для любителя русской литературы, как
и понятие «болдинская осень» в биографии Пушкина.
Отказ Чехова от звания почетного академика в знак про­
теста против признания выборов Горького недействитель­
ными известен каждому грамотному человеку, как и то
например, что Пушкин был в дружбе с декабристами.
Биография Чехова, усваиваемая современным читателем
особенно охотно из документальных книг, стала достоя­
нием широких масс.
Со старых мемуаров, появившихся как дань памяти
скончавшемуся писателю, началась традиция восприятия
его личности в единстве с его художественным творчест­
вом. Бунину принадлежит лучший из многочисленных
стихотворных откликов на смерть Чехова. Заглавие сти­
хотворения
Бунина — «Художник» 15 — отражает
это
единство: художник, т. е. известный всем по реалиям
данного стихотворения писатель (новый белый дом в
Крыму, хребет Яйлы, пыль с шоссе и т. д.), является в то
же время художником и в своей повседневной жизни: он
смотрит на прекрасный живой мир, с которым ему при­
дется скоро расстаться, и видит его во всем блеске живо­
писных деталей и водевильных положений. Бунин писал,
что Чехов в жизни был «именно тем, чем был и в твор­
честве,— человеком редкого душевого благородства:
воспитанности и изящества в самом лучшем значении
этих слов, мягкости и деликатности при необыкновенной
искренности и простоте, чуткости и нежности при редкой
правдивости» 16. Как видим, Бунин настоятельно подчер­
14 Щеглов М. Литературно-критические статьи. М., 1965, с. 418—
419.
15 Современник, 1913, № 5.
16 Знание за 1904 год, кн. 3, с. 263.
1/210 Заказ Л4 87

289

кивал в Чехове сочетание душевной мягкости с простотой
и правдивостью и в этом противостоял массе мемуаристов,
наводящих на портрет Чехова «сентиментальный гля­
нец». .
О единстве личности и творчества Чехова специально
размышлял А. С. Серафимович. 28 января 1910 г. в свя­
зи с 50-летием со дпя рождения Чехова он выступил с
публичной лекцией, названной так: «Чехов перед публи­
кой и сам»17. Пафос этой лекции — утверждение глубо­
кого внутреннего единства Чехова-писателя и человека,
умного и искреннего как в жизни, так и «перед публи­
кой», в своих творениях.
В истории изучения Чехова были попытки найти ключ
к его искусству, минуя особенности его личности и даже
противопоставляя творческое и личностное в писатель­
ском облике Чехова. Это была дань методологии, сторон­
ники которой считали, что художественные явления мо­
гут формироваться «вопреки» мировоззрению и психоло­
гии творца. В книге А. Б. Дермана «Творческий портрет
Чехова» (М., 1929) из человеческих черт Чехова были
выдвинуты на первый план холодность и сдержанность,
граничащие с равнодушием. Творчество же писателя, от­
нюдь не равнодушное, полное участия к героям, по кон­
цепции ученого, явилось компенсацией душевного холод­
ка, свойственного в жизни Антону Павловичу.
В течение многих лет над проблемой единства чело­
века и художника работал К. И. Чуковский. Свой взгляд
на это единство он обобщил в книге «О Чехове»
(М.: Худ. лит., 1967). В поисках истоков художественной
позиции Чехова Чуковский обратился к натуре писателя,
открытой, общительной, деятельной, к его жизненной по­
зиции. Это и есть подлинная основа неравнодушного, оп­
тимистического по своему идейному смыслу чеховского
творчества, как утверждал Чуковский. Признавая из­
держки такого толкования, упрощающего богатую и
сложную натуру Чехова, нужно признать и верность
исходной посылки автора книги — опоры на соответствие
личности и мировоззрения писателя его творчеству.
Однако и Чуковский, придерживавшийся в целом
иной, чем Дерман, методологии (объяснение творчества
не «вопреки», а «благодаря» особенностям личности писа­
17 Серафимович А. С.
Исследования, воспоминания, материалы,
письма. М.; Л., 1950, с. 304—307.

290

теля), не избежал в последних главах книги противоре­
чия собственной концепции: обратив внимание на сочув­
ственное изображение Чеховым «слабых» людей (в то
время как в действительности ему больше нравились
«люди подвига»), Чуковский объявил, что между лично­
стью и творчеством Чехова есть разлад. В литературе о
Чехове эта точка зрения подвергалась справедливой
критике.
При всей точности непосредственной характеристики
чеховского таланта в работах Дермана и Чуковского эти
почтенные авторы, как только речь заходит о проблемах
генезиса искусства, оказываются бессильными перед тай­
ной личности художника, перед сложностью и богатством
творческой натуры. Односторонность всегда приводит к
затемнению облика, «светлая» она, как у Чуковского, или
«темная», как у Дермана,— не имеет большого значения.
Подлинное представление о писателе и, следовательно,
его научная биография не могут быть основаны ни на
противопоставлении «мастера» и «ученого», ни на сбли­
жении их, если при этом не будут соблюдены должный
такт и осторожность. На пути к постижению рассматри­
ваемого. художественного феномена предстоит, таким об­
разом, освободиться не только от обильного мемуарного
глянца на нем (или клеветы), но и от предвзятых суж­
дений ученых.
Наш современник, ища у Чехова подтверждения сво­
им нравственным исканиям, обращается в равной мере к
его частным письмам (сколько суждений из них вошло в
обиход! Назовем только знаменитый, упоминавшийся- в
дневнике Марка Щеглова «кодекс» воспитанного челове­
ка из письма Чехова к брату-художнику Николаю Пав­
ловичу), к его художественным текстам («в человеке
должно быть всё прекрасно: и душа, и одежда, и лицо,
и мысли»), к страницам его записных книжек («Все мы
народ, и все то лучшее, что мы делаем, есть дело народ­
ное» или «Желание служить общему благу должно непре-..
менно быть потребностью души, условием личного сча­
стья...»). Наше, внимание притягивает к себе весь ком­
плекс духовного богатства и душевной красоты человека
вместе с его искусством, называемый Чехов.
Особая близость Чехова ж людям нашего времени от­
мечалась много раз. Впечатление о Чехове как о лично­
сти, близкой и «доступной», а не как о человеке-мону­
менте, возвышающемся на пьедестале над всеми нами,
291

10*

самое распространенное. «Свой» для всех и потому не
располагающий к созданию монографий типа «Мой Че­
хов» («Мой поэт» — это уже нарушение общего права
собственности, и в какой-то мере по этой причине книга
С. Залыгина под этим названием18 была встречена ча­
стью публики не очень дружелюбно).
В своем ответе на анкету «В чем Вы видите родство
и различие Льва Толстого и Чехова?» драматург В. Ро­
зов остановился на характере нравственных принципов
великих художников, учитывая различное выражение этих
принципов не только в искусстве, но и в личности каждо­
го из них. Категоричности моральных требований Толсто­
го он, видимо, предпочитает более тактичное отношение
к читателю со стороны Чехова, основанное на понимании
автором, что читатель — тоже индивидуальность, на
признании права человека быть самим собой1Э. Может
быть, это противопоставление немного утрирует подлин­
ное отношение Толстого к своему читателю. Но то, что
Чехов дает основание думать о том, что он относится к
своему читателю как личность к другой личности, бес­
спорно, это составляет неповторимую особенность его
натуры.
Простота в общении писателя с читателем, не отяго­
щенная назидательным учительством, была другой сторо­
ной простоты Чехова в жизни. Джон Пристли в книге о
Чехове, вышедшей в Лондоне, пишет: «По утрам он мог
бесплатно вскрывать нарывы у мужиков, днем — плани­
ровал новый сад, библиотеку, школу, а ночью писал ма­
ленький шедевр. Все это делалось деликатно, с. мягким
юмором и состраданием, без догматизма и сковывающего
теоретизирования. И я вновь повторяю, что это был об­
разец человека нового типа; его модель разбилась, прежде
чем нашему слепому и безумному столетию исполнилось
пять лет. Был всего лишь один Антон Чехов» 20.
Хотя английский автор здесь немного неточен в част­
ностях, относящихся к трудовым будням нашего соотече­
ственника, он абсолютно точен в ощущении свободного,
недогматического поведения Чехова в жизни и быту.
18 Залыгин С. Мой поэт. М., 1971.
19 Чехов и Лев Толстой. М.: Наука, 1980.
20 Pristley J. Anton Chekhov. L.: International Profiles, 1970. Главы
из книги в переводе В. Б. Катаева см. в кн.: Чеховские чтения в
Ялте: Чехов и театр. М., 1976, с. 186.

292

Итак, в самой личности Чехова есть нечто, делающее
возможным отношение к нему читателя как равного к
равному. Но такое отношение чревато и потерями.
Ощущение, что это не просто писатель, а близкий нам
человек, что с ним можно пообщаться запросто, как с
другом, приводит иногда к любопытной трансформации
образа. Невольное приземление личности писателя •—
обычное явление в мемуарных характеристиках, создан­
ных его родными (то ли оттого, что «в своем отечестве
пророка нет», то ли от уровня самих компатриотов).
Незаменимые во многих отношениях, очень богатые
сведениями воспоминания братьев Чехова, Михаила
Павловича и Александра Павловича (а М. П. Чехов по
праву считается первым биографом писателя), все же
подчас yпpoщ¿ют представление о личности писателя,
особенно когда речь идет о мотивах какого-либо значи­
тельного его жизненного шага. Так, например, М. П. Че­
хов настаивал на том, что поездка Чехова на Сахалин
была задумана «совершенно случайно». Просто Чехов
наткнулся на лекции по уголовному праву и тюрьмоведению, принадлежавшие М. П. Чехову-студенту 21. Еще от­
кровеннее об этом М. П. Чехов писал в. одном из поздних
писем к своей дочери, Е. М. Чеховой: «Эта поездка при­
шла ему в голову как-то сразу, без всяких подготови­
тельных поводов, только потому, что я тогда, готовясь к
экзамену, зубрил уголовное право» 22.
Не будем обвинять брата Чехова в искажении собы­
тий: он судил на основании тех фактов, которыми рас­
полагал, и не его вина, что писатель оберегал свою внут­
реннюю жизнь от посторонних взглядов; что. касается до
планов сахалинского путешествия, то Чехов ими не де­
лился даже с более близкими ему людьми, и только те­
перь, по прошествии многих лет, обнаруживается, что
замысел посетить остров Сахалин был результатом долгих
размышлений. Семейное же предание невольно придавало
этому мужественному решению писателя характер слу­
чайного, необязательного в его жизни поступка. Между
тем весь смысл «сахалинской страницы» в чеховской
жизни заключается в закономерности и неизбежности об­
ращения взоров Чехова к месту, где уродства социально­
го строя получили наиболее кричащую форму.
21 Чехов М. П. Вокруг Чехова: Встречи и впечатления. М.; Л.: Aca­
demia, 1933.
22 Литературная газета, 1973, 1 мая.
10* Заказ № 87

293

В последние годы, когда мемуарный фонд ближайших
родных Чехова исчерпал себя (это видно уже из воспо­
минаний сестры писателя Марии Павловны, написанных
в более поздние годы: они беднее фактическим мате­
риалом, чем воспоминания братьев), появились публика­
ции воспоминаний более далеких родственников. Они
настораживают. Обращает на себя внимание тенденция
новой мемуарной трактовки личности Чехова, исходящая
от представителей семейства Книппер. Мемуаристы этого
круга рекомендуют публике Чехова в качестве мужа вы­
дающейся актрисы Художественного театра и образован­
ного врача.
В автобиографической книге О. К. Чеховой (первой
жены актера Михаила Александровича Чехова), издан­
ной в 1973 г. в Мюнхене, трогательно рассказывается,,
как Чехов лечил маленького брата автора книги —Лео
(будущего советского композитора Льва Книппера), а под
фотографией Чехова в книге — пояснение, составленное
издателями книги: «Der Dichter Anton Tschechow, Onkel
Olga Tchechowa’s und Hausartzt der Familie»23. Это
«Hausartzt der Familie» (т. e. семьи Книпперов) особен­
но замечательно для восприятия личности писателя
«с той стороны».
Не так давно был опубликован отрывок из воспоми­
наний одного из советских представителей этого семей­
ства'— В. Л. Книппера-Нардова, брата О. Л. Книппер 2Ч
Здесь читателю предлагается ракурс, никогда прежде не
встречавшийся в воспоминаниях о Чехове: Антон Павло­
вич, просящий благословения у матери О. Л. Книппер, он
в общении с братом жены или ухаживающий за женой
во время ее болезни, наконец, он, дающий рекомендации
ей как исполнительнице роли Маши в «Трех сестрах».
Это добропорядочный, интеллигентный новый член се­
мейства и автор пьесы, в которой играет сестра мемуа­
риста.
Почти совсем отсутствовавший в мемуарной литера­
туре о Чехове мотив так называемых «интимных» отно­
шений появляется иногда в неожиданном контексте серь­
езной по жанру исторической прозы25, заставляя заду­
23 Tschechowa О. Meine Uhren gehen anders. München, 1973, S. 32.
24 Книппер-Нардов В. Л. Завтра венчаемся...— Неделя, 1979, № 20,
с. 14—15.
25 Михайлов О. У Чехова.—Литературная Россия, 1979, 13 июля,
с. 18—19.

294

маться о том, что может дать этот мотив для понимания
большого художника и значительной личности.
На последней стадии мемуарных публикаций, когда
показания очевидцев почти исчерпали себя, новый яркий
штрих — редкая радость. Такой штрих дает в интерпре­
тации В. Я. Лакшина — со слов М. П. Чеховой — рассказ
о том, как Бунин увидел в последний раз Чехова прогу­
ливающимся ночью по своему ялтинскому саду. В этой
несостоявшейся встрече двух писателей есть повод для
размышлений о каждом из них, и автор публикации с
успехом использует этот повод26.
Встречая необязательные, часто присочиненные и
искажающие портрет Чехова детали в новейших публи­
кациях мемуарно-биографического характера, невольно
вспоминаешь очерк С. Залыгина «Мария и Мария». Про­
бираясь по коктебельскому или ялтинскому берегу
сквозь шумную пляжную толпу, автор очерка думает о
двух Мариях — М. С. Волошиной и М. П. Чеховой, долго
хранивших в домах, принадлежавших когда-то мужу од­
ной и брату другой, дух высокой нравственности и поэ­
зии, и его охватывает тоска по Чехову, Волошину и по
тем, кто умел хранить их светлый образ:
Где же Вы, Марии? (...) Где же Вы, поэты? 27

Итак, живя в сознании потомков, личность писателя
играет не только активную воспитательную роль; бывают
такие моменты, когда она нуждается в очищении от всего'
наносного и случайного, что накопилось за годы читатель­
ского общения с нею.
Как одно из воплощений гуманистического идеала!
русского искусства, личность Чехова -представляет собой
такую духовную ценность, без которой не только наша, но
и мировая культура были бы обеднены.

II
Нельзя сказать, что современники, много сделавшие
для того, чтобы сохранить в нашей памяти индивидуаль­
ный облик Чехова, не заметили также богатства и разно­
образия его литературного творчества. Правда, в крити­
26 Лакшин В. Чехов и Бунин — последняя встреча.— Вопр. лит.,
1978, № 10, с. 166—167,
27 Залыгин С. Пять рассказов,— Наш современник, 1979, № 2, с. 29.
295

10*“

ческих отзывах преобладали определения, превратившие­
ся скоро в штампы: певец сумерек, изобразитель хмурых
людей (повод к ним дал сам автор названиями двух книг,
много раз переиздававшихся: «В сумерках», 1887,
и «Хмурые люди», 1890). После «Вишневого сада» появи­
лись новые штампы: певец вишневых садов, автор элегии
о красоте дворянских гнезд. Из негативных суждений о
Чехове-писателе самым известным и в глазах многих
обесценившим труд художника был известный тезис
Н. К. Михайловского об общественном индифферентизме
Чехова и об отсутствии у него мировоззрения.
Ограниченным философский кругозор Чехова называл
А. Волынский в рецензии на «Палату № 6» (Северный
вестник, 1893, № 5). Глубину идейного содержания пове­
стей «Черный монах» и «Три года» отрицали А. Скаби­
чевский (Новости, 1894, 17 февраля) и В. Буренин (Но­
вое время, 1895, 27 января). К их голосам присоединя­
лись П. Николаев, К. Медведский и многие другие.
Но к концу 90-х годов сложилось и совсем иное пред­
ставление о Чехове — тезис Н. К. Михайловского стал
оспариваться.
Как вспоминают очевидцы литературных споров кон­
ца XIX — начала XX в., Горькому приходилось в их при­
сутствии защищать Чехова от упреков Михайловского 28.
В 1900 г. в статье о повести «В овраге» Горький объявил
нелепым упрек Чехову в отсутствии мировоззрения 29. Да
и сам Михайловский в 1902 г. заявил публично об изме­
нении своего отношения к Чехову, ссылаясь на его эво­
люцию и находя теперь у него «тоску по идеалу» 30.
Прояснению вопроса о мировоззрении Чехова для
публики в этот период могло содействовать его собствен­
ное признание, опубликованное в юбилейном альбоме
«XV. Врачи, окончившие курс в Московском университе­
те в 1884—1899 гг.» (М., 1900, с. 12). Чехов писал здесь
о влиянии естественных наук на его литературную дея­
тельность.
При жизни Чехова много верных слов было сказано о
правдивости и жизненности его художественного изобра­
жения и много менее точных, еще только нащупывающих
28 См.: Мицкевич С. И. На грани двух эпох. М., 1937, с. 61.
29 Горький М. По поводу нового рассказа А. П. Чехова «В овра­
ге».— Нижегородский листок, 1900, № 29, 30 янв., с. 2.
30 Михайловский Н. К. О повестях и рассказах г. Горького и г. Че­
хова.— Русское богатство, 1902, № 2.
296

пути к постижению своеобразия его реалистического ис­
кусства — о его «импрессионизме», «пантеизме», «натура­
лизме». Более серьезными в этих попытках отделить
Чехова от основного направления критического реализма
были суждения о его «символизме» (А. Белый, Г. Чулков
и др.).
Отмечая выдающийся новеллистический талант Чехо­
ва, критики самых различных направлений чаще всего
сходились на признании художественной неполноценно­
сти его работы в области большой повествовательной
формы (П. Краснов, А. И. Богданович, А. М. Скаби­
чевский, К. Ф. Головин (Орловский), П. Скриба и др.).
Но находились и более прозорливые ценители чеховского
таланта, уже тогда отдававшие дань его социально-психо­
логической повести (кроме Горького, откликнувшегося
на выход в свет повести «В овраге», назовем здесь
Я. В. Абрамова, Д. Н. Овсяннико-Куликовского). .
Как приговор драматургическому таланту Чехова
был воспринят многими провал «Чайки» на сцене Алек­
сандрийского театра в 1896 г. Но, во-первых, и тогда не
только в кулуарах редакций и в частных домах можно
было услышать голоса о новизне чеховских пьес, но и на
страницах газет можно было прочитать статьи с аргу­
ментированной защитой чеховской драмы от нападок
консервативной критики (в числе защитников были
Л. Оболенский, Н. Ладожский, А. Смирнов). Во-вторых,
через два года триумф «Чайки» в Художественном теат­
ре, а вслед за ним и победное шествие всей чеховской
драматургии на русской сцене засвидетельствовали, чтец
поиски Чеховым-драматургом новых путей оправдали
себя. Не далекие потомки, «внуки и правнуки», изумились
слепоте публики Александрийского театра, как пророче­
ствовал Н. Ладожский в связи с провалом «Чайки» 31,
а то же поколение зрителей, может быть часть тех же
критиков, которые сидели с недовольными лицами в пар­
тере Александринки в день премьеры этой пьесы.
Некоторые критики видели в Чехове истинно русского
писателя, прекрасно знающего быт своей страны, но ог­
раничивающегося изображением этого быта. И потому
вскоре после смерти Чехова Мережковский позволил себе
утверждать, что Чехов «в высшей степени национален,
но не всемирен; в высшей степени современен, но не
31 Санкт-Петербургские ведомости, 1897, № 121, 6 мая.
297

историчен». Но уже при жизни Чехова многие его произ­
ведения переводились на иностранные языки32. Был оче­
виден пристальный интерес зарубежного читателя к его
творчеству, о чем свидетельствуют и многочисленные
письма переводчиков к Чехову, и появление критических
отзывов о нем за границей.
Давно уже ясна тенденциозность тех дореволюцион­
ных авторов, которые сводили всю деятельность прижиз­
ненной критики к непониманию Чехова и нанесению обид
«многострадальному» писателю 33.
Таким образом, представление о доминанте прижиз­
ненного восприятия Чехова только как певца сумерек
русской жизни нуждается в уточнении и расширении.
Исследователю прижизненного восприятия чеховского
творчества придется иметь дело с суждениями о Чехове,
принадлежавшими разным литературно-общественным
группировкам.
Как справедливо заметил М. П. Громов, современная
Чехову критика наметила многие проблемы изучения его
творчества, которые вошли позже в научный оборот и
далеко не исчерпали себя в наши дни, в том числе и та­
кие важные, как «Чехов и традиции русской классиче­
ской литературы», «Чехов и мировая литература» 34.
1
Посмертная судьба Чехова, как и каждого писателя,
состоит из длинного ряда переакцентировок, выдвижения
новых проблем, переключения читательского и зрительско­
го интереса к новому ряду произведений. Метаморфозы
яти связаны с состоянием духовной жизни общества на
каждом этапе.
Действительность, на почве которой родилось искус­
ство Чехова, была бедна крупными историческими собы­
тиями. «Взрыв» в общественно-политической жизни про­
изошел через полгода после смерти Чехова, когда рас­
32 См.: Чехов А. И. Поли. собр. соч., т. 2—13. Библиогр. перево­
дов.
33 См.: Щеглов И. Л. (И. Л. Леонтьев'). Обида непонимания.— Бир­
жевые ведомости, 1910, № 11517, 16 янв., вечерний вып.; Измай­
лов А. А. Чехов. 1860—1904: Биографический набросок. М., 1916,
с. 560—568.
34 Громов М. П. Чехов и современная ему критика.— В кн.: Чехов­
ские чтения в Ялте: Чехов и русская литература. М., 1978,
с. 123—127.
298

стрел мирной демонстрации 9 января 1905 г. открыл
летопись событий начавшейся революции. Художествен­
ным произведениям писателя, увековечившего себя тем,
что он уловил настроение русского общества накануне ре­
волюции 1905 г., не довелось быть в центре внимания
массы читателей во время революции. Если обильные ме­
муарные публикации, как говорилось, попадали в поле
зрения читателей, следивших за ходом военных и револю­
ционных событий, то первый посмертный том собрания
сочинений в издании А. Ф. Маркса (т. XI), куда вошли
«Дама с собачкой», «В овраге», «Рассказ старшего садов­
ника», «Архиерей», «Невеста», начатые, но незавершен­
ные рассказы, появился только в 1906 г. и не получил
откликов в печати. Первые собрания отзывов критики о
Чехове, дававшие возможность судить об основных нап­
равлениях интерпретации его творчества (в 1904 г.— ра­
боты И. П. Лыскова, А. Г. Фомина, в 1907 г.— объеми­
стый том «Антон Павлович Чехов. Его жизнь и сочине­
ния», подготовленный В. Покровским), оставались в
сфере внимания сравнительно узкого круга ценителей
Чехова, сохранявших постоянный интерес к нему.
Для широкого читателя Чехов как художник несколь­
ко отошел в сторону в эти бурные годы. Такие эпизоды,
как постановка «Вишневого сада» в Александрийском
театре (осень 1905 г.), в котором монологи Пети Трофи­
мова отвечали революционному настроению молодежи35,
были редки, и в целом не было ощущения созвучия че­
ховского творчества энергическому духу предвиденной
писателем революции. В большевистском журнале
«Правда» в разгар революции появилась статья В. В. Во­
ровского «Лишние люди» 36, в которой была дана суровая
оценка чеховским героям-интеллигентам, с пассивной по­
корностью примиряющимся со злом. И лишь как возмож­
ность выхода из тупика, в котором живут эти новые
«лишние люди», Воровский давал совет молодым людям
вроде героев пьесы «Вишневый сад» Ани и Пети Трофи­
мова «сжечь свои корабли», «разлюбить вишневые сады»
и перенести «поэзию и мысль» из обстановки этих садов
«в обстановку труда». Это был максимум, отвечающий но­
вым задачам искусства на том этапе освободительного
движения.
35 См.: Ход ото в Н. Н. Близкоегдалекое. М.; Л. 1962, с. 172.
38 Правда, 1905, № 7, с. 113—114 (подпись Ю. Адамович).
299

В целом фигура Чехова-художника в годы первой ре­
волюции была заслонена Горьким, писателем, который
отвечал запросам времени непосредственным содержани­
ем своих произведений. Не изображение чайки на занаве­
се Художественного театра, а образ Буревестника в это
время мог считаться эмблемой эпохи. В зрительном зале
слова Тузенбаха о здоровой, сильной буре, которая приб­
лижается и сдует с общества «лень, равнодушие, преду­
беждение к труду, гнилую скуку», часто тонули в потоке
других его абстрактных суждений — о смысле жизни,
о счастье, в то время как строки знаменитого горьковско­
го стихотворения в прозе звучали теперь грозным проро­
чеством, начинающим сбываться: «Буря, скоро грянет
буря... Пусть сильнее грянет буря!». Миссия Горького
как Буревестника революции была высоко оценена тем
же Воровским, книга «Мать» была названа «очень свое­
временной» (В. И. Ленин), а повести и пьесы Чехова
пока оставались в тени. Их черед «будить и волновать»
еще не наступил.
2

Время между революциями ознаменовалось необычай­
ным оживлением вокруг имени Чехова. Приходится это
оживление больше всего на годы нового общественного
подъема накануне Октябрьской революции. Опять — на­
кануне. Чехов выходит на авансцену читательской ауди­
тории преимущественно накануне исторических катак­
лизмов, когда людям становится невмоготу в пределах
прежнего порядка жизни, и усиленное размышление над
вопросами бытия становится потребностью каждого че­
стного человека. Время переоценок перед серьезными
процессами в жизни общества — это и есть время наи­
большего интереса к Чехову. Обычно это период оживле­
ния политической и литературно-общественной атмосфе­
ры, когда так часты широкие дискуссии, публичные вы­
ступления, обращения к памятным датам, внимание к
духовному опыту прошлых эпох.
Относительно спокойные по событиям, не отмеченные
резкими внешними столкновениями, такие годы обычно
насыщены Подспудным движением — движением мысли
и чувства. Перед прыжком в новое состояние общество
словно напрягает свои внутренние силы, и здесь, в момент
высокого духовного напряжения, оказывается нужным
300

людям именно Чехов, с его вдумчивым взглядом в буду­
щее, с его вниманием к переживаниям «среднего» чело­
века, с его приглашением к читателю подумать о под­
линных жизненных ценностях.
В его рассказах, повестях, пьесах, в его письмах и за­
писных книжках открывается целый мир, не просто помо­
гающий жить, а помогающий «выпрямить» свою жизнь.
О том, как в эти годы воспринималась чеховская дра­
матургия в демократической среде, свидетельствует одна
из постоянных посетительниц Художественного театра,,
тогда еще юная студентка, А. Кравченко37. Она была
участницей горячих споров, вспыхнувших после спектак­
ля «Вишневый сад» на гастролях театра в Петер­
бурге в 1910 г. У революционно настроенной молодежи
не
вызывало, например,
сочувствия
исполнениеО. Л. Книппер роли Раневской «как страдалицы» или
«человека большой души». Эта часть молодежи видела в
Раневской и ее брате лишь людей, живущих «чужим
трудом». И меньше всего в пьесе, как пишет А. Кравчен­
ко, нравились «облезлый барин» и Аня: отвлеченные речи
Трофимова уже не могли удовлетворять тех, кто был при­
частен к практике революционной борьбы и помнил о не­
давнем отходе части интеллигенции от пролетарского^
движения. Таким образом, из этой трактовки чеховской
пьесы молодежь умела почерпнуть то, что было важно
в данный исторический момент.
В 1910-е годы появилось большое число публикаций
материалов о Чехове, и они падали на благоприятную
почву. Друг за другом вышли сборник воспоминаний и
статей «О Чехове» (М., издание Чеховской библиотеки,.
1910), второй сборник «Слова» (М., 1914) с новыми рас­
сказами Чехова, избранными местами из его записных
книжек, письмами к Чехову известных деятелей литера­
туры и искусства (Д. В. Григоровича, П. И. Чайковско­
го, А. Н. Плещеева, Я. П. Полонского, Н. К. Михайлов­
ского и др.) и шеститомное издание писем под редакци­
ей
М. П. Чеховой,
с
биографическим
очерком:
М. П. Чехова к каждому тому. Годы 1910-й (50-летие си
дня рождения) и 1914-й (10-летие со дня смерти) дали
наибольшее число газетных статей о Чехове и его про­
изведениях.
37 Кравченко А. На трех спектаклях «Вишневого сада» (из впечат­
лений зрителя). 1946. Рукопись (архив 3. С. Паперного, Москва)_
301

В 1916 г. вышел труд А. А. Измайлова «Чехов»,
скромно названный автором «биографическим наброском»,
но по существу представляющий собой систематизацию
всех известных и малоизвестных материалов о жизненном
и творческом пути Чехова.
Устоявшиеся в критике идейные оценки чеховского
творчества в начале 1910-х годов были отражены в зна­
менитой статье Д. В. Философова «Липовый чай» 38. Вы­
ражение «липовый чай», взятое из «Дяди Вани», оторва­
лось с этих пор от текста пьесы и стало для многих си­
нонимом самого крупного обобщения, данного писателю
дореволюционной критикой. И едва ли не самого односто­
роннего: автор статьи заметил у Чехова только жалость
к людям, вроде той, которую чувствовала нянька Марина
к больному профессору Серебрякову: «Пойдем, светик...
Я тебя липовым чаем напою, ножки твои согрею... Богу
за тебя помолюсь...» Д. В. Философов нашел и объясне­
ние этой всепрощающей жалости: Чехов, как эстет чис­
тейшей воды, по его мнению, не собирался ничего в жиз­
ни менять к лучшему и принимал людей и вообще жизнь
такими, какие они есть. Объективно это была точка
зрения, полярно противоположная высказанному Горьким
в воспоминаниях 1904 г. мнению о том, что Чехов упре­
кал людей за бессилие («Скверно вы живете, госпо­
да!»), что он «всю жизнь боролся» с пошлостью. Говоря
о сострадании Чехова к людям, Горький, словно предвидя
возможность появления концепции Философова, подчер­
кивал в статье о повести «В овраге», что произведения
Чехова пропитаны «не жалостью, а состраданием умного
и чуткого человека, который все понимает».
Высокий накал интереса к личности и творчеству Че­
хова совпал в 1914 г. с тревожным ожиданием вестей о
начавшихся в Европе военных действиях и в буквальном
-смысле предшествовал вступлению России в первую ми­
ровую войну.
В этой атмосфере, предвещавшей радикальные пере­
мены в жизни России, раздался звонкий голос В. Маяков­
ского, протестующего против всего, что до него говорилось
■о Чехове (статья «Два Чехова».— «Новая жизнь».
Пг; М., 1914 июль). Начало статьи звучит как язвптель38 Впервые опубликованная в «Русском слове» (1910, № 13), эта
статья стала широкоизвестна благодаря перепечатке в «Чехов­
ском юбилейном сборнике» (М., 1910) и в книге Д. В. Филосо­
фова «Старое и новое» (М., 1912).
302

ный ответ («Вы знали его большое средце, доброту, неж­
ность и вот... надели на него чепчик и сделали нянькой,
кормилицей всех этих забытых Фирсов, человеков в фут­
лярах, ноющих: В Москву-у-у!»). В этих строках Мая­
ковский, очевидно сам не зная того, протягивал руку
Горькому как критику Чехова. Отнеся «нытьё» «трех
сестер», стремящихся в Москву, к Фирсу и «человеку в
футляре», он, в сущности, в сжатой форме повторил схе­
му той «вереницы» разнообразных чеховских героев, где
Вершинин оказывался в одном ряду с той «скучной, серой
толпой бессильных людей», характеристикой которых за­
кончил Горький свой мемуарный очерк.
Одинаковое любовно-жалостливое отношение Чехова
к своим героям, по Философову, у Маяковского (вслед за
горьковским отношением) сменяется одинаково критиче­
ским, «упрекающим», если пользоваться категориями,
выдвинутыми Горьким («тоном мягкого, но глубокого
упрека»). Воинственный тон Маяковского был вызван
желанием отбросить все привычные ярлыки от имени Че­
хова— не только «певца сумерек», «защитника унижен­
ных и оскорбленных», но и «обличителя-сатирика» и
«юмориста». Он провозгласил новый подход к Чехову
незавпсимо от содержания его творчества и в запальчи­
вости заявил: «Все произведения Чехова — это решение
только словесных задач». При всей ошибочности этого за­
явления Маяковский сумел отметить несколько важных
■особенностей чеховского таланта:
«Чехов — автор разночинцев».
«И там, где другому понадобилось бы самоубийством
■оправдывать чье-нибудь фланирование по сцене, Чехов
высшую драму выразил простыми, „серыми“ словами:
Астров: „А, должно быть, теперь в этой самой Африке
жарища — страшное дело“».
«Он сдвинул слово с мертвой точки описывания».
«И уже пробивается спешащий крик грядущего:
„Экономия!“»
Все эти меткие определения вместе с итоговой фразой
в конце статьи: «Из-за привычной обывателю фигуры ни­
чем не довольного нытика,' ходатая перед обществом за
„смешных“ людей Чехова, „певца сумерек“ выступают ли­
нии другого Чехова, сильного, веселого художника сло­
ва» 39,— не могли остаться не замеченными теми, кто об­
39 Новая жизнь. Пг.: М., 1914, июль, с. 146.

303

ращался к Чехову. Маяковский предвидел необходимость
нового этапа критических суждений о Чехове, основанно­
го на понимании специфики его художественного слова.
Это был взгляд вдаль; как мы увидим, к проблемам, свя­
занным с поэтикой, исследователи Чехова вплотную по­
дошли много позже, а «крик грядущего»: «Экономия!» —
один из лозунгов искусства сегодняшнего дня.

3

Война, революция, затем напряжение всех сил мо­
лодой республики для борьбы против интервенции, тяже­
лый труд по устранению последствий войны и восстанов­
лению разрушенного хозяйства — все это требовало ис­
кусства агитационного, вдохновлявшего на подвиги,,
метившего «прямой наводкой» в очередного противника
новой жизни.
Произведения Чехова в 1918 г. были по приказу Наркомпроса перепечатаны срочно по матрицам второго марк­
совского собрания сочинений на желтой оберточной бума­
ге и стали доступны широким массам, в театрах шли еще
прежние чеховские спектакли, хотя уже не столь часто,
но духу времени больше отвечали небольшие сборники
его рассказов, состав которых мог восприниматься как
напоминание о тех же задачах по строительству новой
жизни, на которые нацеливала своих читателей «агита­
ционная» литература. Книги и брошюры с рассказами
Чехова выходили в свет с характерными заглавиями:
«Рабьи души» (1919), «Недавняя Русь» (1919), «В дерев­
не» (1926). Пошлость обывательского быта, убожество
деревенской жизни — эти два лика «недавней» России
привлекали внимание пореволюционного поколения, гото­
вого к борьбе против старого быта.
«Мы не рабы, рабы не мы» — этой азбуке грамотности
в букварях тех лет отвечал чеховский протест против под­
личанья и подхалимства в рассказах «Смерть чиновни­
ка», «Отставной раб», «Маска», «Толстый и тонкий»,
«Капитанский мундир» и других, образовавших сборник
«Рабьи души». И если в эти годы издавались рассказы,
посвященные иной тематике, то и они подбирались так,
чтобы ясно было критическое отношение автора к общест­
венным явлениям своего времени. Такова была книжка
«Писатели» (М.-Л., 1926), где смысл «писательства»
раскрывали юмористические и сатирические рассказы
304

чипа «Драматург», «Конь и трепетная лань» с персонажа­
ми, мало чем отличающимися от «рабьих душ», населявгпих «недавнюю Русь». Юмору и сатире отдавалось явное
предпочтение перед другими сферами чеховского искусства.
Основной интерпретатор чеховской драматургии — Мо­
сковский Художественный театр, когда-то поразивший
публику новизной театрального языка, теперь не удовлет­
ворял нового зрителя, особенно своим чеховским репер­
туаром. Искренние попытки этого театрального коллекти­
ва сделать Чехова «созвучным революции», как пишет
современный исследователь 40, не удавались. И. Берсенев,
исполнявший роль Пети Трофимова в «Вишневом саде»,
очень сильно акцентировал монологи своего героя о
счастливом будущем России. «Слова эти находили отклик
в зрительном зале. Но силу их воздействия все же невоз­
можно было сравнить с митинговой зажигательностью,
^которую придавали актеры в те дни монологам Шиллера,
Лопе де Вега» 41. «Лозунгов», в которых нуждалось по­
коление зрителей новой социальной формации, все равно
из речей «вечного студента» извлечь было нельзя: они
терялись в стилистическом потоке сдержанных чувств и
пауз, в котором произносился текст «Вишневого сада» в
этом театре. Не случайно театр прекратил постановки
этой пьесы на своей сцене в 1920 г. Вплоть до возобнов­
ления спектакля в 1927 г. Художественный театр ставил
«Вишневый сад» только во время заграничных гастролей.
- Но если холодное отношение считать доминантой вос­
приятия этой пьесы в первые годы после революции, то
и в недоминантных откликах на постановку «Вишневого
«ада» можно найти подтверждение актуального звучания
для того времени некоторых моментов пьесы. Обратимся
снова к рукописи бывшей студентки Петербургского уни­
верситета А. Кравченко. В 1919 г. она опять на «Вишне­
вом саде» в Художественном театре: «Я приехала в
Москву по делам юга, где шли ожесточенные бои с ар­
мией Деникина. Беззаветно дрались красноармейцы...
В тылу шла труднейшая борьба с хозяйственной разру­
хой... И вот опять „Вишневый сад“. Люди на сцене лю­
буются цветущим садом, стонут от „трудностей“ жизни вро­
де плохого обеда в ресторане, уезжают в Париж, который
невольно ассоциировался не только с представлением о
40 Рудницкий К. Спектакли разных лет. М., 1974, с. 81.
41 Там же, с. 82.
305

городе, где богатый человек может весело и приятно по­
жить, но и с представлением о белогвардейском центре,,
куда несомненно бежало немало Раневских и ,Гаевых.
Время этих людей раз и навсегда кончилось, не хотелось
тогда вникать в их переживания». Но мемуаристка по­
чувствовала возможность сочувственного отношения зри­
теля к Лопахину и Фирсу.
В жизни ведь не все бывшие Лопахины становились
врагами советской власти. Деловитость и практическая
сметка, энергичность Лопахина были нужны пролетар­
скому государству, и этому чеховскому купцу хотелось
верить. Что касается лакея, забытого, как вещь, хозяева­
ми, то сочувствие к нему зрителя мемуаристка объясняла
так: «Время гражданской войны было временем великого*
расцвета гуманизма, чувства солидарности с каждым че­
ловеком, которого кто-то другой мог посчитать ниже себя,
не заметить».
Следовательно, и в «нечеховское» время чеховские
пьесы могли давать и давали отклик новым устремлениям
нового общества. Но, повторяем, доминанта была иной.
Чаще других спектаклей в Художественном театрешел «Дядя Ваня», и именно это обстоятельство дало по­
вод Маяковскому, в 1914 г. восхищавшемуся уменьем ав­
тора этой пьесы выражать высшую драму будничными
словами, высмеивать ее теперь в «Мистерии-буфф» (1921):

4

Смотришь и видишь —
гнусят на диване
тети Мани
да дяди Вани.
А нас не интересуют
ни дяди, ни тети,—
теть и дядь и дома найдете.

Защитник зрелищного театра, Маяковский утверждал,
что советским людям нужны «лозунги» и «порыв к тру­
ду не за страх, а во имя грядущего будущего», а это ни­
как не дается «Лесом» Островского и «Дядей Ваней» Че­
хова 42. Все это относилось к спектаклю, который тогда
же вызвал восхищение Ленина: «Замечательный автор,
замечательные слова, замечательные актеры» 43. Маяков­
ский в своем отношении к классическому искусству, в том
42 Маяковский В. Поли. собр. соч. М., 1959, т. 12, с. 256.
43 См.: Дурылин С. Н. Художественный театр и советская сцена.^
Театр, 1948, № 10, с. 11—12.

306

числе к драматургии Чехова в трактовке МХАТа, совпа­
дал с официальным мнением организаторов советского те­
атра, отраженным в репертуаре, рекомендованном теат­
ральным отделом Наркомпроса. В чеховской части репер­
туара на 1919 г. значились «Вишневый сад», «Предложе­
ние», «Медведь», «Юбилей», «Свадьба»44. По поводу
этого отбора М. Л. Семанова пишет: «В водевилях отчет­
ливее всего сказалась жизнерадостность молодого Чехова;
в «Вишневом саде» острее, чем в других больших пьесах
драматурга, звучали социальные мотивы, оптимистические
ноты» 45. Думается, что, кроме жизнерадостности, чехов­
ские водевили привлекали лиц, возглавлявших театраль­
ную политику молодого пролетарского государства, тем
же, что «Вишневый сад» и сатирические рассказы,— ха­
рактеристикой «уходящей» Руси.
Вершиной новой театральной трактовки Чехова в 20-е
годы не случайно оказался именно водевиль «Свадьба»
в постановке Е. Вахтангова (сентябрь 1920 г., Студия
Е. Б. Вахтангова). В самом замысле режиссера было по­
нимание актуальности этой одноактной пьесы для време­
ни, когда только начинала строиться новая жизнь вместе
той, которая была разрушена и обреченность которой
чувствовал автор «Свадьбы»: «Я хочу поставить ,,Пир во­
время чумы“ и „Свадьбу“ Чехова в один спектакль.
В „Свадьбе“ есть и „Пир во время чумы“. Эти, зачумлен­
ные уже, не знают, что чума прошла, что человечестве
раскрепощается, что не нужно генералов на свадьбу» 46.
В осуществленном спектакле, как раз не жизнерадостном
и веселом, а скорее сатирическом и трагическом, в цент­
ре оказалось столкновение обиженного и человечного ста­
рика-генерала с мертвым царством пошлых участников
свадьбы. Пользуясь воспоминаниями тех, кто видел этот
спектакль, X. Херсонский так объясняет его мысли:
«...как вопль в страшной пустыне, раздается в вахтан­
говской постановке заключительный возглас свадебного
генерала:
„Челове-е-ек!“
Пусть генерал зовет только лакея. Но ведь только»
лакея и называли в том мире в лицо - „человеком“...
Безнадежный и тоскливый вопль генерала - (артиста
44 Репертуар. Пг.; М.: Изд-во театр, отд. Наркомпроса, 1919, с. 29.
45 Семанова М. Чехов и советская литература. 1917—1935. М.; Л.»
1966, с. 35.
46 Вахтангов Е. Записки. Письма. Статьи. М.; Л., 1939, с. 232.
307

Н. О. Басова) приобретает трагический обобщающий
«смысл...»47.
Спектакль Вахтангова бил по прежней жизни, которая
представлялась теперь «не-жизнью». Содержание веселой
чеховской «Свадьбы» воспринималось, как «агитация»
против старого общества, т. е. в том обличительном клю­
че, которого не хватало зрителям Художественного театра
на постановках чеховских пьес об интеллигенции.
С интенсивным развертыванием культурной жизни в
«стране и в предвидении чеховского юбилея (в 1929 г.
исполнялось 25 лет со дня смерти) в середине 20-х годов
явилась потребность включить произведения Чехова в
-актив духовной жизни советского человека. Единого от­
ношения к Чехову и тогда, конечно, не могло появиться,
но ясно наметилась тенденция прочитать Чехова заново
<с тем, чтобы найти в его творчестве отвечающие эпохе
мысли, чувства, настроения. После вахтанговской «Свадь­
бы» здесь нужно назвать маленькую книжку Ю. Соболева
«Новый Чехов. Материалы и документы» (М.: Изд-во
«Огонек», 1925). Впервые в этой книжке отрицание до­
революционных трафаретных портретов Чехова-писателя
поддержано авторитетом научного исследования. В рав­
ной степени Ю. Соболев отверг обвинения Чехова в пес­
симизме («поэт лишних людей пишет в сумерках о хму­
рой русской жизни») и восхваления за оптимизм (поэт
«сладкой мечты о той жизни, которая будет невообразимо
прекрасной через 200—300 лет»). И то и другое он отнес
к «чеховщине», противопоставляя ее ясному и трезвому
взгляду на действительность самого Чехова, писателя-ма­
териалиста.
В числе новых материалов, на которые опирался
Соболев, был только что вышедший в Берлине том писем
Чехова к О. Л. Книппер. Вывод, к которому он пришел:
пора пересмотреть канон толкования чеховских пьес
Художественным театром, который неверно понял замы­
сел автора, писавшего не драмы, а комедии. Самой под­
ходящей для пересмотра пьесой Соболев считал «Вишне­
вый сад» и этим, как мы увидим, предвосхитил театраль­
ные эксперименты 30-х годов над драматургией Чехова:
«И кто знает, не будет ли в большем согласии с Чехо­
вым та новая его сценическая интерпретация, которая,
отказавшись от традиций Художественного театра, явит
47 Херсонский X. Вахтангов. М., 1940, с. 222—223.

308

нам истинно комедийные, почти гротескные, водевильные
формы „Вишневого сада“, этой веселой комедии о печаль­
ной русской жизни» 48.
Начатую Ю. Соболевым работу по приближению Чехо­
ва к советской действительности вскоре продолжил
Михаил Кольцов. Его статья «Чехов без грима» была на­
печатана 15 июля 1928 г. в «Правде». Страстный тон
статьи, зовущей к очищению облика Чехова от штампов
дореволюционной критики, напоминал тон Маяковского,
который предлагал из-под привычной обывателю фигуры
Чехова-нытика разглядеть иные черты.
То, против чего восстали Маяковский (со всем пылом
отрицания, свойственным его темпераменту) и Соболев
(с более объективной научной аргументацией), в статье
Кольцова прозвучало на всю страну как мнение, разде­
ляемое партийной печатью. Кольцов предлагал читателю
снять «грим» с Чехова, которого привыкли видеть «пев­
цом сумеречных людей», всегда в каком-то «зыбком,
призрачном обличье, с паспортом чеховского интеллиген­
та». Под «гримом», снятым Кольцовым, оказывался не
просто «художник слова», как у Маяковского, а писа­
тель-общественник, создавший умные книги о дореволю­
ционной жизни, писатель-юморист и сатирик, автор рас­
сказов о деревне и народе, фельетонист, интересующийся
общественными вопросами своего времени.
Актуальность Чехова в этой статье объяснялась тем,
что его герои «и до сих пор в новом обличье, часто с
профсоюзным билетом, населяют закоулки перестраивае­
мой страны и еще разводят в ней сырость». Обществен­
ная функция чеховского творчества определялась в ос­
новном как помощь пролетариату в борьбе против отми­
рающей, но еще живой «интеллигенции» в старом
смысле.
Теперь назрела потребность привлечь внимание щироких масс к этому нужному для советского народа авто­
ру, и Кольцов в своей статье предложил издать собрание
сочинений Чехова, которое даст новое представление о
нем. Ценя чеховское творчество как общественно важное
литературное явление, Кольцов призывал современных
писателей учиться у Чехова форме короткого рассказа.
В этой концепции не было места открытиям Чехова в об­
48 Соболев Ю. Новый Чехов: Материалы и документы. М.: Изд-во
«Огонек», 1925, с. 45.
309

ласти драмы: они оказывались «не нужными» в данный
момент, а традиционное сценическое толкование чехов­
ских пьес в психологическом ключе нуждалось, как счи­
тал и Кольцов вслед за Соболевым, в серьезном пере­
смотре.
Желание видеть Чехова на службе пролетарского го­
сударства вызвало протесты, начались споры, и в
1929 г. журнал «На литературном посту» организовал
анкету под девизом «Как мы относимся к Чехову?»
Голос Кольцова в анкете (он утверждал, что Чехов
учит «ненавидеть мещанина и обывателя») прозвучал
одиноко. Большинство участников анкеты считали, что
произведения Чехова не могут представлять интереса для
советских людей, противопоставляя в этом отношении че­
ховское творчество его личности, влияние которой призна­
валось благотворным (редкое для истории восприятия
Чехова несовпадение оценки личности и творчества).
Тем не менее выступление Кольцова в «Правде» сыгра­
ло свою роль. Уже была подготовлена почва для издания
собрания сочинений Чехова. В 20-е годы в советской Рос­
сии уже шла интенсивная работа по собиранию и пуб­
ликации материалов о Чехове. Особенно много усилий
было направлено на разыскание ранних рассказов, не
включенных Чеховым в прижизненное собрание сочине­
ний, изданное А. Ф. Марксом (частично они были собра­
ны в дополнительных томах второго марксовского изда­
ния, вышедших в 1911 —1916 гг.). Появились сборники
с вновь найденными произведениями, неизданными пись­
мами, воспоминаниями, несколько научных библиографий
и т. д.49 Интерес к юмору и сатире Чехова сказался,
в частности, в том, что первая же советская научная
монография о Чехове была посвящена этой проблеме.
Это была книга Л. М. Мышковской «Чехов и юмористи­
ческие журналы 80-х годов» (М.: Московский рабочий,
1929), в которой впервые было объяснено читателю, в чем
49 Неизданная пьеса А. П. Чехова. М.: Изд-во «Новая Москва», 1923;
Чехов А. П. Затерянные произведения. Неизданные письма. Но­
вые воспоминания. Библиография. Л.: Изд-во «Атеней», 1925;
Записные книжки А. П. Чехова. М.: ГАХН, 1927; Фейдер В.
А. П. Чехов: Литературный быт и творчество по мемуарным ма­
териалам; Л., 1928; Чеховский сборник: Найденные статьи и пись­
ма. Воспоминания, критика, библиография. М., 1929;
Масанов Й. Ф. Чеховиана: Систематический указатель литературы о
Чехове и его творчестве. М.: Гос. центр. Книж. палата РСФСР,
1929, и др.
310

заключалась «революция малого жанра», совершенная
Чеховым (слово «революционер» по отношению к худо­
жественной деятельности Чехова было уже произнесено
раньше в названной книге ІО. В. Соболева50, но без
всяких пояснений).
Первое научное собрание сочинений Чехова, подготов­
ленное советским ученым-текстологом С. Д. Балухатым,
вышло в самом конце 20-х годов в качестве приложения
к журналу «Огопек» (М., 1929, т. 1 — 12). Следующее из­
дание, более точное и полное, было выпущено в 1930—
1933 гг. Госиздатом под редакцией А. В. Луначарского
и С. Д. Балухатого, тоже в 12 томах.
Эти два собрания сочинений, подготовленные советски­
ми учеными, сыграли большую роль в переоценке чехов­
ского творчества, давно назревшей и ожидаемой. Смысл
переоценки ясен из тех рекомендаций, которыми сопро­
вождала эти издания редакционная коллегия. Издание
1929 і. открывалось предисловием А. В. Луначарского.
Опираясь отчасти на свою статью «Чем может быть Че­
хов для нас?», опубликованную в 1924 г. (Печать и ре­
волюция, кн. IV), Луначарский противопоставил прежне­
му представлению о Чехове как о пассивном «певце су­
мерек» свое — как о писателе, творчество которого обла­
дает активным потенциалом, полезным для эпохи
строительства пролетарского государства. «Мы живем
среди порядочной мещанской духоты, она душит нас и в
деревне, и в провинцищ и в столице... Чехов как раз
боролся не в области политики, где победа одержана пол­
ная (если говорить в русском масштабе), не в области
экономики, где победа вчерне тоже одержана,— он работал в
области культуры и быта, где мы, пожалуй, ни одной по­
беды еще не одержали». Хотя Луначарский не умолчал
о собственно художественных достоинствах чеховских
произведений, в его интерпретации закрепилось наметив­
шееся уже прежде пристальное внимание к социальной
функции литературных явлений. Некоторые другие статьи,
сопровождающие тексты Чехова в этом издании, написа­
ны авторами, рассматривавшими литературу только с со­
циологической точки зрения. В биографическом очерке,
автором которого был В. М. Фриче, несколько лет назад
написавший книгу «Социология искусства» (1926), твор­
чество Чехова, со всеми его компонентами от фабулы до
50 Соболев Ю. Новый Чехов, с. И.
311

героев и стиля в узком смысле этого слова, мыслилось
лишь как «продукт» классовой и даже политической при­
надлежности писателя. Из всех решений вопроса об этой
непосредственной обусловленности, при всей невозможно­
сти точно и определенно прикрепить чеховское творчество
к интересам одного класса или. определенной политической
партии В. М. Фриче увидел в Чехове как писателе одно­
единственное предназначение — выражать «психоидеоло­
гию ...мещанской интеллигенции», которая пережила, по его
мнению, «эволюцию от подчинения усадебной идеологии
периода распада дворянско-помещичьего-уклада в сторону
приспособления к рождавшемуся из хаоса этого распада
буржуазному строю жизни». В этой системе дефиниций
нашлось место и для политической партии, «программу»
и даже «тактику» которой Чехов «разделял» (и не прос­
то, а «всецело»),— партии кадетов. Во всем этом судьбу
писателя повторяли, по мысли Фриче, его герои — Лопа­
хин, Лаптев и другие. Отождествление автора и героя —
один из грехов старой критики — было усвоено не только
Фриче. Приблизительно так же, как Фриче, хотя не столь
прямолинейно, понимали и оценивали творчество Чехова
многие авторы тех лет (в том числе Д. Киреев, И. Нусинов, А. Линин) 51.
В те годы ученые, придерживавшиеся формального ме­
тода в литературоведении, оставались в целом равнодуш­
ны к Чехову. А если обращались к его произведениям, то
прежде всего к новеллистике и пародиям (весьма бегло:
Шкловский В. О теории прозы. М.; Л., 1925; подробнее:
2-е изд., 1929), где художественные приемы более обна­
жены; драматургия же, в силу особой сложности своей
структуры, не представляла благодарного материала для
формальных исследований.
Художественная форма чеховских произведений ин­
тересовала также ученых, специально занимавшихся но­
веллой как литературным жанром. Так, М. А. Петровский
включил в свой труд «Морфология новеллы» (сб. Ars
poetica, М.: ГАХН, 1927) анализ рассказа «Шампанское»
(1887). Он заметил, в частности, что «зачин» и концовка
в рассказе стилистически соотнесены между собой — важ­
ное наблюдение над художественной структурой чехов-

61 См.: Семанова М. Л. Чехов и советская литература. 1917—1935,
с. 132-

312

ской новеллы, с которым с тех пор считается каждый,
кто обращался к поэтике Чехова.
Художник, поэтика которого неразрывно связана с
широким контекстом настроений и чувств, вложенных
им в сюжеты, мог привлечь внимание ученых, занимаю­
щихся спецификой искусства, только тогда, когда эти
настроения и чувства перестали быть одиозными. Это
случилось, как мы увидим, много позже. К проблемам
чеховской поэтики исследовательское сознание шло мед­
ленно, отражая темпы сдвигов в эстетическом сознании
общества.
Традиция отношения к Чехову как к писателю, про­
изведения которого лишь избирательно созвучны совет­
ской действительности, в основном сохранилась в следую­
щее десятилетие. Главный аксиологический критерий
остался в сфере общественного и социального значения
творчества. Поэтому по-прежнему не в чести оказывались
пьесы: они были насыщены духовными переживаниями
старой интеллигенции. Как казалось тогда многим, судьба
«трех сестер» или «дяди Вани», если она была на сцене
воспроизведена с сочувствием, могла только увести зри­
теля от жгучих проблем современности. И опять, как в
начале 20-х годов, на передний план вышли «Вишневый
сад» и водевили. «Вишневый сад» — потому что это была
пьеса, которая позволяла представить картину социальных
перемен, происшедших в России после отмены крепостно­
го права вплоть до первой русской революции (а худо­
жественная иллюстрация к недавней истории пролетарско­
го государства считалась одним из главных углов зрения
в подходе к литературе и в этом качестве пользовалась
большой популярностью в школьном преподавании).
Водевили — потому что они не только веселили публику,
но и высмеивали в людях нравственное уродство, которое
было, как тогда говорили, еще не изжитым наследием
прошлого.
Эта репутация была подтверждена практикой. Из по­
становок 30-х годов самое заметное место заняли два
спектакля. Первый — «Вишневый сад» в студии Р. Н. Си­
монова (постановка А. М. Лобанова, 1934; кстати, в ре­
жиссерской деятельности Лобанова эта работа была сле­
дующей после спектакля «Водевили французской револю­
ции», 1932 — опять весьма характерное соседство с энер­
гичным жанром водевиля). Второй — «33 обморока» в
постановке- В. Э. Мейерхольда 1935 г. В этот год широко
ГГ Заказ № 87

313

отмечалось 75-летие со дня рождения Чехова и обе теат­
ральные трактовки были в центре внимания зрителей и
прессы.
Сценическая интерпретация чеховской пьесы А. М. Ло­
бановым очень выразительно характеризовала отношение
тех лет к классике. К «Вишневому саду» режиссер подо­
шел как к документу, с помощью которого можно было
показать современному зрителю порочность. и обречен­
ность ушедшей эпохи. Эта постановка, с явно выражен­
ными в ней элементами сатирического гротеска, проти­
востояла многолетней мхатовской традиции психологи­
ческого толкования Чехова. Если вспомнить мечту
Ю. Соболева о будущей постановке «Вишневого сада»,
то можно подумать, что талантливому режиссеру удалось
осуществить заданную ученым в 1925 г. программу. Пси­
хология личности, блистательно показанная на сцене
Художественного театра, в спектакле А. В. Лобанова от­
теснялась психологией класса, и это всегда был класс,
враждебный современности: хищная буржуазия, пустое и
порочное дворянство, даже Петя Трофимов, по мысли ре­
жиссера, был олицетворением лишь «российской гово­
рильни». Все, что было связано со старым миром, должно
было быть суждено. Несмотря на споры и разногласия в
оценке этого спектакля, театральная критика в итоге
признала его тогда нужным «для борьбы с остатками
прошлого» 52.
Чтению Чехова в сатирическом ключе, стремлению
извлечь из его сюжетов гоголевский или щедринский эф­
фект обязана своим происхождением постановка водевилей
в театре В. Э. Мейерхольда. Спектакль «33 обморока»,
объединивший три одноактные пьесы — «Юбилей», «Мед­
ведь», «Предложение», по мысли постановщика, отражал
критическое отношение писателя к своим героям. Избрав
стержнем сценического действия обмороки героев, Мейер­
хольд создал серию маленьких «немых сцен», сопровож­
даемых музыкой, и таким образом пришел к новому ва­
рианту' гоголевского приема, ранее использованному им
блестяще в постановке «Ревизора» (1926). Как отмечала
критика, не самим обмороком в зале вызывался смех и
«не текстом, которого здесь нет, а вот этим озорным жес­
том постановщика по адресу чеховских героев, которых
52 Альтман И. К дискуссии о «Вишневом саде».— Художественная
литература, 1935, № 3, с. 31.
314

высмеивал автор „Вишневого сада“»53. Упоминание
«Вишневого сада» здесь не обмолвка. Приписывая обыва­
телям, населяющим мир чеховских водевилей, неврасте­
нию 54, Мейерхольд объединял их с героями больших
чеховских пьес, и естественно, что у Ю. Юзовского по­
явилась ассоциация с «Вишневым садом», пьесой, кото­
рая более других «отвечала эпохе» и была у всех на
устах после постановки А. М. Лобанова.
Мы изучаем теперь историю этих постановок 30-х го­
дов не для того, чтобы ругать их создателей. Нам важно
выяснить, что нового они внесли в толкование Чехова.
До 1935 г. большие пьесы Чехова у нас ставили в эле­
гических тонах — с некоторыми поправками, внесенными
отдельными исполнителями в мхатовские спектакли
(особенно В. И. Качаловым-Гаевым в «Вишневом саду»:
у актера в этой роли были' сатирические нотки, отсутст­
вовавшие у прежнего исполнителя — К. С. Станиславско­
го) ; элегический характер постановок «Вишневого сада»
у нас господствовал до 1935 г.
В программе мхатовского «Вишневого сада» 1934 г.
было сказано, что этот дореволюционный спектакль был
сохранен в репертуаре потому, что «Вишневый сад»
«более, чем какая-либо другая пьеса Чехова, дает яркую
картину распада дворянства... и увеличения влияния капи­
тала», а в декорациях В. Симова и в трактовке -героев,
особенно Раневской (которую играла первая исполнитель­
ница роли О. Л. Книппер), был аромат прежней элеги­
ческой постановки, было «любование той жизнью», что
возмущало Лобанова, взявшегося защищать Чехова от
МХАТа 55. Такова же в целом была позиция Мейерхольда.
Положив предел безраздельному господству элегического
начала в чеховском репертуаре, оба режиссера противо­
поставляли ему критическое отношение ■ автора к изобра­
жаемой им жизни. Ценою спорных, иногда более чем
спорных режиссерских решений и даже потерь Лобанов
и Мейерхольд все-таки сделали шаг, важный в методоло­
гическом отношении: они противопоставили позицию ху­
дожника позиции его героев и тем самым содействовали
освобождению Чехова-драматурга от висевшей на его
53 Юзовский Ю. Тридцать три обморока.— Литературный критик,
1935, № 5, с. 135.
54 См.: Рудницкий К. Режиссер Мейерхольд. М., 1969, с. 476.
55 Андрей Михайлович Лобанов. Документы, статьи, воспоминания.
М.: Искусство, 1980, с. 23, 189.
315

11*

имени ответственности за поступки выдуманных им пер­
сонажей.
Но движение методологии не всегда совпадает с кон­
кретными достижениями искусства. Портрет художника,
созданный средствами гротеска и социальной сатиры, не
мог вполне удовлетворить широкую публику. Непосред­
ственному чувству читателя, не интересующегося специ­
ально социологической функцией литературы, чеховский
текст подсказывал иной, более широкий портрет автора.
Этот автор мог не только осуждать1 и высмеивать, он
мог любить природу и верить в будущее своего народа.
Это был человек, в недолгой жизни которого были и тя­
желое детство, и мужественные поступки, п веселые шут­
ки. Обо всем этом читатель хотел знать и узнал из кни­
ги Ю. Соболева «Чехов», изданной в серии ЖЗЛ
(М., 1934). Это была первая серьезная попытка предста­
вить массовому читателю основные вехи духовного раз­
вития Чехова, человека и художника.
Книга Соболева дала Широкую известность словам
Чехова о выдавливании по каплям «раба» и выпрямлении
личности, его суждениям о том, каков должен быть истин­
но воспитанный и порядочный человек. Вошли в научный
обиход материалы о поездке на Сахалин и характеристи­
ка книги «Остров Сахалин» как «обвинительного акта
против российского самодержавия» 56, сведения о реак­
ции Чехова на дело Дрейфуса и т. д. Приоткрыта была
впервые, с привлечением неопубликованных писем,
и страничка из отношений Чехова с Ликой Мизиновой,
прежде бывших неясными даже для родных писателя.
Автор книги, появившейся в 1934 г., не обошелся без по­
пытки прикрепить чеховское творчество к определенной
социально-политической платформе. Без видимой связи
с изложенной биографией в конце-книги Ю. Соболев де­
лает вывод, который звучит как приговор класса, совер­
шившего революцию: «Чехов выступает как выразитель
идеологии радикальной буржуазии... И вместе с нею — с
этой радикальной буржуазией, к которой он примкнул,
пережив кризис своих переломных лет, он против рево­
люции. Он даже уверен, что революции в России никогда
не будет» 57.

56 Соболев Ю. Чехов. М., с. 166.
57 Соболев Ю. Чехов, с. 308.

316

Так, используя высказывание Чехова из частного
письма 1888 г. (об «озорнике» Дымове из «Степи», кото­
рый создан «прямехонько для революции», но ее в России
никогда не будет) в книге, максимально сблизившей с
Чеховым широкого читателя, Ю. Соболев тут же и от­
деляет писателя от него в чуждый этому читателю лагерь.
В эту концепцию входила параллель Чехов — Горький
(начато было сравнение этих писателей критиками еще
при жизни Чехова). Для Соболева существует лишь рез­
кий контраст между мироощущением этих писателей, «не­
понимание» Чеховым героической фигуры Нила, его «глу­
хота» к звенящей публицистической ноте в «Меща­
нах» 58. Развивая в своих театроведческих работах эту
параллель, Ю. Соболев пришел к выводу, что Художест­
венный театр должен играть Чехова теперь «в приемах
театра „горьковского мироощущения“»59. Между резким
противопоставлением Чехова Горькому и желанием ви­
деть исполнение пьес в театре проникнутым горьковским
«мироощущением» — противоречие, которому есть только
одно объяснение: Соболеву кажется, что Чехов-драматург
не дотягивает до Горького, и он предлагает театру лик­
видировать этот недостаток чеховской драматургии.
. Но в эти же годы стали намечаться пути к новому,
более свободному и широкому прочтению Чехова.
В 1935 г. Издательство детской литературы в Москве
выпустило в свет книгу «А. П. Чехов. Изранные произве­
дения. Редакция, биографический очерк и комментарии
А. И. Роскина».
Непредвзятый подход к писателю, опора на документ
в широком смысле этого слова (письма Чехова и к Чехо­
ву, часто не опубликованные, произведения, вошедшие в
школьную программу и малоизвестные даже специали­
стам, мемуары, частично записанные самим Роскиным),
наконец, желание извлечь из жизни и творчества Чехова
то ценное, что поможет современному молодому человеку
в его духовном росте,— все это обеспечило эффективность
переоценки старых взглядов на Чехова. Эта переоценка
была более тонкой, чем бытовавшая до этого замена од­
ного штампа другим (вместо певца сумерек— обличитель
социальных порядков, вместо элегического автора — бес­
пощадный сатирик, в итоге вместо мрачного грима — грим
58 Там же, с. 253.
59 Соболев Ю. Горький и Чехов.— Советский театр, 1936, № 8, с. 9.
317

«красный», как писал Роскин в одной из рецензий, наме­
кая, возможно, на кольцовскую характеристику Чехова 60.
В выводах, которые делал автор биографического
очерка, не было категорического прикрепления Чехова к
определенной политической группировке или классу. Но
большое общественно-политическое значение чеховского
творчества было подчеркнуто. О том, что Чехов считал
несправедливым российский социальный строй и с на­
деждой думал о светлом будущем своей страны, было
сказано простыми и ясными словами, которые были рас­
считаны на юного читателя. «Чехов не нашел своего об­
щественного идеала. Но он велик своей глубокой и
искренней тоской по этому идеалу». Этой мысли Роскин
был обязан горьковской оценке чеховского искусства,
его пониманию критического отношения Чехова к своим
героям.
Вышедшие вслед за этим очерком более серьезные и
обстоятельные работы Роскина61 содержат целую кон­
цепцию чеховского творчества, которая была полемиче­
ски направлена против тех, кто видел в Чехове аполи­
тичного и пессимистического «певца» своей эпохи (как
большинство дореволюционных критиков) или приписы­
вал его творчеству исключительно обличающие функции
(как многие авторы 20—30-х годов). Роскин создал порт­
рет писателя-гражданина, критически изображавшего
свою эпоху, далеко не разделявшего взгляды своих ге­
роев (вспомним отождествление Чехова с его героями в
биографическом очерке, написанном В. М. Фриче). Он
приоткрыл также путь к изучению материалистического
мировоззрения Чехова. Наконец, в работах Роскина было
уделено внимание и тому новому, что Чехов внес в ли­
тературные жанры — в юмористическую новеллу, по­
весть, драму. Если прежде пьесы, посвященные страдани­
ям и ошибкам «ушедшей» интеллигенции, редко вызыва­
ли специальный интерес, то у этого исследователя (он
был и театроведом) драматургия Чехова и ее интерпре­
тации на сцене — одна из главных тем.
60 См.: Роскин А. И. Проблемы творческой биографии Чехова: (ре­
цензия на книгу Ю. Соболева. Чехов).— Художественная лите'
ратура, 1935, № 3, с. 50.
61 Антоша Чехонте. М., 1940; История одного провала и одного триумфа.— Красная новь, 1938, № 9; Заметки о реализме Чехова.—
Литературный критик, 1939, № 7; «Три сестры» на сцене Худо­
жественного театра. М., 1946; Роскин А. А. П. Чехов. Статьи и
очерки. М., 1959, с. 429—431.
318

Между тем и объективное движение чеховского ре­
пертуара в советском театре должно было привести его
к пьесам, посвященным духовным переживаниям русской
интеллигенции. Это было отражением общей судьбы клас­
сики в стране: отношение к ней стало в целом к концу
30-х годов более уважительным. Большое влияние на этот
процесс оказали выдающиеся события в духовной жизни
страны — Первый съезд писателей (1934) и 100-летие со
дня гибели Пушкина (1937).
В докладе на съезде, посвященном задачам советской
литературы, Горький исходил из опыта развития всей
предшествующей мировой литературы, и имя Чехова с
трибуны съезда прозвучало в числе имен лучших пред­
ставителей критического реализма, достойных того, что­
бы советские писатели у них учились.
Всенародное торжество, в которое вылился юбилей
Пушкина — первый юбилей русского писателя, отмечав­
шийся с таким единодушием, воочию показало, что ду­
ховное богатство русской классики дорого народу.
На этом фоне и в отношении к Чехову наметился
серьезный сдвиг: интерес к его творчеству перестал быть
«избирательным», как в 20-е годы, когда актуальными
казались только юмористическая и «деревенская» проза,
а из пьес — водевили и «Вишневый сад». Людям стал
интересен Чехов в целом.

4
Роль трамплина перед началом широкого, разносто­
роннего интереса к Чехову сыграла новая постановка
«Трех сестер» в Художественном театре. То, что спек­
такль был поставлен тем же театром, с которым была
связана долголетняя традиция восприятия чеховской
пьесы (трактовка, этой, пьесы более, чем других, была
одобрена в свое время автором, но теперь уже давно ка­
залась устаревшей), обязывало. Вместе с тем необходи­
мость переакцентировок в новом сценическом воплощении
чеховской пьесы была продиктована не только интере­
сом к драматургу.
Интерес к Чехову совпал с жизненно важной для
театра необходимостью. Театр, родившийся на эстетике
Чехова, переживал кризис. Приемы, выработанные на
чеховском материале и бывшие когда-то открытием для
русского театра, устарели. Чеховский репертуар ограни319

чива лея теперь «Вишневым садом», а в этом спектакле
особенно четко обозначилось элегическое начало. Чехо­
вым, давшим когда-то театру жизнь, театр хотел теперь
обновить свое творческое лицо. Вопрос стоял серьезно.
Ведь «чеховщина» как некое дурное единство изображае­
мого быта, мироощущения и художественных приемов
грозила снижением уровня постановок и советских пьес
(недаром К. С. -Станиславский, первый и непревзойден­
ный постановщик Чехова, предостерегал теперь актеров
на репетициях пьесы Афиногенова «Страх» от чеховских
«настроений» и «полутонов»).
И состоялось новое сценическое чтение «Трех сестер»,
противостоящее «чеховщине» (постановка Вл. И. Неми­
ровича-Данченко, 1940 г.). В спектакле все было подчи­
нено тому, чтобы заразить зрителей мыслями героев о
лучшем будущем. С этой целью на сцене финал пьесы
был решен иначе, чем у Чехова. Действие кончалось на
словах'Ольги: «Если бы знать!»;’чебутыкинское же «Та­
ра... ра... бумбия... Сижу на тумбе я... Все равно! Все
равно!» — после этих слов было отброшено, и из финала
исчезла доля скепсиса, делавшая его многозначным. Так
диктовало время: спектакль отвечал настроению совет­
ского общества начала 40-х годов, как отвечал ему и
анализ этого спектакля в книге А. И. Роскина, написан­
ной в 1941 г., «„Три сестры“ на сцене Художественного
театра» (М.: ВТО, 1946). Новая постановка «Трех се­
стер» дала возможность автору этой книги не только
оценить идейное соответствие спектакля современному
моменту, но и поставить вопрос о художественном свое­
образии чеховской драматургии, о ее внутренних связях
с драматургией Тургенева и русским романом. Историколитературная почва, на. которой выросло искусство Че­
хова-драматурга, таким образом, в сознании читателя
40-х годов стала шире.

5
В годы Великой Отечественной войны, когда совет­
ский народ жил с единственной мыслью — отстоять неза­
висимость своей страны, в театральном репертуаре Че­
хов редко был желанным автором.
Но бывали обстоятельства, когда пьеса Чехова могла
особенно волновать зрителя,— например, когда выпуск­
ники московского ГИТИСа под руководством В. В. Бе320

локурева ставили на сцене только что освобожденного
от фашистской армии Таганрога, среди развалин, пьесу
«Три сестры». Родина Чехова в эти дни с радостью
встречала возвращение духовности, которой она была
лишена в годы оккупации. То, что духовность исходила
от произведения писателя, родившегося на таганрогской
земле, придавало особый смысл патриотическому чувст­
ву таганрожцев: это было и возвращением вклада их го­
рода в русскую культуру.
Пример заинтересованного- восприятия чеховского
спектакля еще под свежим впечатлением только что за­
кончившейся войны приводит А. Кравченко в названных
здесь воспоминаниях. В третий раз она смотрела «Виш­
невый сад» па сцене филиала МХАТа в декабре 1945 г.
В зале было много бойцов, участников войны. В быстрой
смене настроения у Раневской, то плачущей о погиб­
шем сыне, то смеющейся, этой аудитории почудился мо­
тив ненастоящего горя. Видимо, тем, кто столкнулся с
легким отношением к памяти погибших на фронте, было
особенно неприятно. Кто-то сказал о Раневской: «Эта
утешится, скоро совсем забудет»; кто-то в антракте про­
цитировал лермонтовское «Завещание», написанное с
точки зрения умирающего солдата, которого забыла воз­
любленная с «пустым сердцем» («Пускай она поплачет/Ей ничего не значит»). Острое чувство боли за род­
ной дом, с которым солдат разлучила война, воспомина­
ния о погибших матерях повлияли на восприятие сцены
между Яшей и Варей, во время которой выясняется, что
к Яше пришла повидаться после долгой разлуки мать,
а он цинично замечает: «Очень нужно. Могла и завтра
прийти». Как. пишет А. Кравченко, в тот вечер в зале
раздавались голоса, осуждавшие Яшу как реальное лицо,
совершающее на глазах у всех подлость.
Напряженному ритму военной жизни в стране более,
чем пьесы, отвечали чеховские рассказы, особенно корот­
кие. Одной из замечательных книг, изданных в эти годы
и достойных экспозиции Музея книги, была «А. П. Че­
хов. Юмористические рассказы» (М., 1944, серия «Воен­
ная библиотека»). Скольким солдатам эта остроумная
книга поднимала настроение, заставляя со всей остротой
чувствовать меткость чеховского слова, ощутить . свою
причастность к русской культуре, защищаемой ими в
войне против фашизма.
321

В публицистических работах этого времени в неожи­
данном контексте можно было встретить имя одного из
героев повести «Дуэль» — биолога фон Корена. В его
жестокой теории, призывающей уничтожать слабых и
безвольных людей, некоторые авторы видели предвестие
человеконенавистнических идей фашизма. Приспособле­
ние сложного содержания чеховской повести к политиче­
ским задачам момента — явление нередкое для эпохи
общенародного бедствия.
В статье Д. Заславского «Мечта Чехова», опублико­
ванной в августе 1944 г.62, была попытка рассудить
«спор русского и немца» — Вершинина и барона Тузенбаха («Три сестры»), Ананьева и барона фон Штенберга
(«Огни»), Вывод автора статьи: Чехов хотел подчерк­
нуть русский характер философии действенной любви к
людям и стремления к счастью народа. То, что «немец­
кие» герои Чехова в обоих случаях также высказывали
мысли, бытовавшие в среде русской интеллигенции, да и
сами они были в сущности людьми русскими (Тузенбах
прямо говорит об этом), оставалось вне внимания автора
статьи.

6

С восстановлением мирной жизни Чехов стал опять
очень нужен — не как роскошь, а как необходимость. На­
ступила пора признания Чехова близким советскому на­
роду автором.
Книги В. В. Ермилова, Г. П. Бердникова, А. Б. Дермана, 3. С. Паперного, статьи М. Л. Семановой и дру­
гих исследователей, вышедшие в 1946—1954 гг., были
часто адресованы к широкому читателю. Из них самый
большой резонанс в стране и за ее рубежами имело пер­
вое издание книги В. Ермилова «Чехов» в серии ЖЗЛ
(М.: Молодая гвардия, 1946), пожалуй наиболее харак­
терное для поворота в отношении к Чехову, -совершив­
шегося после 30-х годов. Ермилов несколько отошел от
вульгарно-социологической трактовки чеховского твор­
чества. У него нет, например, отождествления взглядов
чеховской интеллигенции с идеологией радикальной бур­
жуазии или кадетов, как у Фриче. Но само сближение
идейного мира героев Чехова со взглядами, предшест­
62 Октябрь, 1944, № 7/8, с. 156—161.
322

вующими социалистическим идеям, было в этой книге в
достаточной мере прямолинейным. Так как содержание
произведений Чехова-сопротивлялось такому сближению,
вольно или невольно Ермилов обходился без некоторых
важных моментов в тексте Чехова. Так был откорректи­
рован смысл «Вишневого сада», о чем нам уже прихо­
дилось писать63. Повторяя акценты в новом прочтении
пьесы, появившиеся в 20—30-е годы, Ермилов считал,
что Чехов задался целью осмеять дворянство и разобла­
чить- идущих ему на смену хищников-капиталистов. Но
он не относил «вечного студента», как это делалось преж­
де, к старому миру, а увидел в нем и Ане активных и
сознательных борцов за новую жизнь. Резкие и опреде­
ленные характеристики героев «Вишневого сада» в главе,
названной «Здравствуй, новая жизнь!», завершились рас­
суждениями о финале, который сводился к этому при­
ветствию. Концовка же с оставшимся в запертом доме
Фирсом, нарушавшая мажорность такого финала, была
отброшена, подобно тому как была отброшена чебутыкинская реплика в «Трех сестрах», поставленных Вл. И. Не­
мировичем-Данченко.
На восприятие читателей 40—50-х годов книга Ерми­
лова имела такое же большое влияние, как и новый
мхатовский спектакль — на сценическую трактовку че­
ховской драматургии.
Одно из следствий такой концепции чеховского твор­
чества — резкое противопоставление отрицательных геро­
ев Чехова положительным.
Под влиянием В. Ермилова, впервые в . 1940 г.64
проанализировавшего рассказ «Враги» с точки ирония
того, на чьей стороне автор — Кирилова или Абогина
(глава об этом рассказе в книге «Чехов» так и называ­
лась— «Его друзья или враги»)/в литературоведческих
работах установилась надолго традиция считать тружени­
ка-врача Кирилова положительным героем, выражающим
взгляды автора, а изнеженного аристократа Абогина —
отрицательным. Эта безоговорочная защита Кирилова
против Абогина переходила из одной работы в другую
вплоть до конца 60-х годов 65.
63 См.: Литературные произведения в движении эпох. М., 1979.
84 Ермилов В. О чеховской беспристрастности.— Литературная га­
зета, 1940, 30 янв.
65 См.: Головенченко Ф. Н. Реализм А. П. Чехова.— В кн.: Антоп
Павлович Чехов. К 100-летию со дня рождения. М., 1960, с. 25.323

Другое следствие — максимальное сближение чехов­
ского отношения к действительности с горьковским.
Еще до выхода в свет книги Ермилова Д. И. Заслав­
ский в названной уже статье писал о дружбе Чехова с
Горьким и прямо связал чеховскую философию активно­
го преобразования жизни с идеями социализма. В чем
заключалось отличие чеховской активности от горьков­
ской, автора статьи не интересовало.
Ермилов в своих книгах давал понять, что отличия,
собственно, нет: «Уже идет,— писал он,— близкая очи­
стительная буря, она сметет с пути родины, развеет
проклятие старого! И художник уже чувствует свое мо­
ральное, историческое право представить в смешном виде
драмы еще живущей, но уже отжившей старой жизни» 66.
У Чехова есть слова о буре, его герой мечтает о том,
что она освежит атмосферу русской жизни, но в переда­
че Ермилова этой мечте придана определенность горьков­
ской борьбы против старого строя. Буря, которая должна
смести проклятие старого67; «драмы отжившей старой
жизни» (т. е. драмы интеллигенции в «Трех сестрах» и
других произведениях Чехова), представляемые худож­
ником только в смешном виде,— это мотивы горьковско­
го восприятия «музыки революции». Под воздействием
концепции Ермилова (его книги, написанные темпера­
ментно и ярко, привлекли внимание зарубежного чита­
теля и были переведены на многие языки, в том числе
и на болгарский) Стефан Каракостов изложил свой
взгляд на Чехова в труде под многозначительным загла­
вием: «А. П. Чехов — великият буревестник» (София:
Изд. на нац. съвет на Отечествен, фронт, 1960).
Во второй половине 40-х годов одновременно с кон­
цепцией Ермилова зрели и другие теоретические взгля­
ды на Чехова в работах А. П. Скафтымова 68, Г. А. Бя-

66 Ермилов В. Драматургия Чехова. М., 1954, с. 214.
67 Вспомним, что Тузенбах у Чехова говорит о буре, которая сдует
только «лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую ску­
ку».
68 Скафтымов А. П. О работе Чехова над пьесой «Иванов».— Учен,
зап. Ленинград, гос. пеД. ин-та им. А. И. Герцена, кафедра рус­
ской литературы, 1948, т. 67, с. 202—211; О единстве формы и со­
держания в «Вишневом саде» Чехова.— Учен. зап. Саратовск.
пед. ин-та, 1946, вып. 8, с. 3—38; и др.
324

лого69, Е. Б. Тагера70. В отличие от книг Ермилова,
обращенных к широкому читателю и оказавших большое
влияние на активизацию широкого интереса к Чехову в
стране, исследования этих авторов были «кабинетными»
и их воздействие пока ограничивалось аудиторией науч­
ной и студенческой. И только через поколения воспитан­
ных ими студентов-филологов, большая часть которых
занялась преподаванием словесности в школе и в вузах,
начался процесс более широкого распространения этих
идей, возникших в научной сфере.
Какие это были идеи?
Г. А. Бялый, как и А. И. Роскин, проявил интерес к
историко-литературному значению чеховского реализма,
к проблемам его художественного новаторства. Рассмат­
ривая творчество Чехова как явление, родственное твор­
честву некоторых его современников, писателей-демокра­
тов (Гаршина, .Короленко), Бялый обратил внимание на
типологическую особенность их художественного метода,
особенно показательную для отношения искусства к
действительности и ярче всего выраженную у Чехова,—
интерес к рядовым, обыденным явлениям жизни, подчер­
кивание ненормальности «нормального» порядка вещей.
Пользуясь терминологией Короленко как автора рассказа
«Нестрашное» и развивая уже высказывавшиеся в доре­
волюционной критике71 мысли, Г. А. Бялый писал, что
уменье видеть страшное в нестрашном, ненормальное в
нормальном — то новое, что Чехов внес в русский крити­
ческий реализм.
Концепция чеховского творчества, с которой тогда же
выступил А. П. Скафтымов, отличалась широтой и, если
можно так выразиться, терпимостью к чеховским героям.
В центре внимания исследователя оказалась драматургия,
область творчества, в которой наиболее последовательно
отразились новые эстетические принципы, введенные
Чеховым в русскую литературу. Если Ермилов считал
Чехова исключительно субъективным, пристрастным пи­

69 Бялый Г. Л. К вопросу о русском реализме конца XIX века.—
Труды юбилейной научной сессии Ленинградок, гос. ун-та. Сек­
ция филологических наук, 1946, с. 294—317.
70 Тагер Е. Б. Горький и Чехов.— В кн.: Горьковские чтения. 1947—
1948. М.; Л., 1949, с. 377—448.
71 См.: Аничков Е. Литературные образы и мнения.— Научное обо­
зрение, 1903, № 5, с. 151.

325

сателем (анализ рассказа «Враги», еще до выхода его
книг опубликованный под заглавием «О чеховской бес­
пристрастности» 72, мог бы называться еще точнее:
«О так называемой чеховской беспристрастности») и жанр
чеховской драматургии был определен им в соответствии
с этим по-горьковски — «лирическая комедия», то Скафтымов видел в чеховской драме характерное для объек­
тивного писателя стремление охватить противоречивые
стороны изображаемого предмета. Полемическая направ­
ленность пьесы «Иванов» против предвзятого отношения
к людям (Чехов употребил все старания, чтобы читатель
не противопоставил, например, «злодея» Иванова «высо­
конравственному» Львову, и много писал об этом в сво­
их письмах) для Скафтымова была главной чертой ха­
рактерологии Чехова вообще. «Кто виноват, что хорошие
чувства и душевное расположение людей друг к другу
здесь не дают согретой радости и жизнь остается серой,
грязной, несчастливой и печальной? — писал он.— Нет
виноватых. Нет виноватых, стало быть, нет и прямых
противников. Нет прямых противников, нет и не может
быть борьбы. Виновато сложение обстоятельств, находя­
щихся. как бы вне сферы воздействия данных людей»
(К вопросу о принципах построения пьес А. П. Чехова,
1948). Так определив своеобразие драматургического
конфликта Чехова, Скафтымов пришел к тезису о двой­
ном эмоциональном звучании чеховского финала («грусть
о настоящем и светлые обещания будущего») — к полной
противоположности понимания чеховских финалов Ерми­
ловым.
В концепции Скафтымова, связывавшего драматурги­
ческий конфликт Чехова не с волей отдельных людей
и столкновением их жизненных интересов, а с укладом
быта и обстоятельств, в которых они живут, не было
места сближению Чехова с Островским, которое было ха­
рактерно для восприятия классики в 20—30-е годы.
Наоборот, выводы Скафтымова о своеобразии построения
чеховских пьес в значительной мере выросли на проти­
вопоставлении этих драматургов.
Выяснением специфики чеховского художественного
метода в эти же годы занимались с помощью и других
аналогий. Наиболее плодотворно было обращение к Тур­
72 Литературная газета, 1940, 30 янв.
326

геневу и Горькому в обстоятельной работе Е. Б. Тагера 73.
Е. Б. Тагер подошел к Чехову и Горькому как к
равным величинам (до этого, как мы видели, были две
крайности: либо противопоставление их в пользу Горь­
кого как художника, выражающего идеалы пролетариата,
либо отождествление их идейно-художественных пози­
ций). В новом исследовании речь шла не только о сход­
стве, но и о различии в мировоззрении этих писателей
(в частности, о разном понимании идеала будущего), к ко­
торому восходит различие и их художественных позиций:
Чехов здесь противопоставлен Горькому (а также Турге­
неву, своему предшественнику) как писатель объективный
писателю с активным личным отношением к предмету изо­
бражения.
Стремление определить, в чем заключается художест­
венное новаторство Чехова, в общем редкое в прежние
десятилетия (из исследователей этим занимались более
других А. И. Роскин, А. Б. Дерман) и, как видим, уси­
лившееся в 40-е годы, в скором времени становится од­
ним из самых главных стимулов изучения чеховского
творчества. Это было связано с изменениями, происшед­
шими в развитии советской науки о литературе. Всесо­
юзная дискуссия о реализме (апрель 1957 г.), активиза­
ция изучения специфики литературы как особой формы
искусства,, появление множества небольших работ, по­
священных поэтике отдельных. произведений русской
классики,— все это сказалось и на научном подходе к
Чехову.
Разделы о Чехове или попутное обращение к его твор­
честву стали все чаще встречаться в трудах общетеорети­
ческого содержания и в исследованиях, посвященных про­
блемам поэтики74.
В сознании широких кругов поворот к Чехову прои­
зошел под влиянием двух юбилеев писателя — 50-летия
со дня смерти (июль 1954 г.) и 100-летия со дня рож­

73 Тагер Е. Б. Горький и Чехов.— В кн.: Горьковские чтения.
1947—1948.
74 См.: Теория литературы: Основные проблемы в историческом
освещении. М.: Изд-во АН СССР, т. 1—3, 1962—1965; Виногра­
дов В. В. О языке художественной литературы. М., 1959; Чиче­
рин А. В. Нерудовский этап в истории критического реализма.
Киев, 1963; Чичерин А. В. Идеи и стиль. М.; 1960, и др.
327

дения (январь 1960 г.). С созданием в 1954 г. мемори­
альных музеев в Москве и Мелихове для широкой
публики были открыты новые двери в чеховский мир.
Обнародованный тогда же новый ленинский отзыв о
Чехова (в записи народного артиста СССР В. И. Качало­
ва 75) звучал так: «Нужна лирика, нужен Чехов, нужна
житейская правда». Эти слова, сказанные в 1919 г., имели
тогда полемический смысл: они были направлены против
тех, кто считал, что молодая страна не нуждается в клас­
сике, что ей нужна литература только героическая, про­
никнутая духом революционного романтизма (сравним с
этой полемикой и несовпадение ленинского отношения
к мхатовскому «Дяде Ване» с отношением защитников
«левого» искусства).
Слова о лирике и житейской правде как о необходи­
мых советскому народу эстетических категориях через
35 лет после того, как они были произнесены, прозвуча­
ли уже не полемически, а в унисон с отношением ново­
го читателя к Чехову. Читателя давно перестал удов­
летворять Чехов в роли лишь обличителя своего времени
и соратника потомков по уничтожению «пережитков ка­
питализма» в сознании трудящихся. Сатира, не та, что
была действительно присуща чеховскому творчеству,
а та, которую театр привносил в 30-е годы в его пьесы,
вряд ли бы удовлетворила- новое поколение театральных
зрителей. В чеховский репертуар 50—60-х годов стала
реже попадать пьеса, дававшая прежде материал для
сатирических толкований в театре и — немного позже —
для рассуждений критика о том, что человечество рас­
стается с прошлым, только смеясь,— «Вишневый сад».
Чаще шли другие большие пьесы Чехова, в которых было
меньше социального материала и которые давали поэтому
меньше поводов для сценической вульгаризации. Но
здесь была другая опасность.
Новая постановка «Трех сестер» в Художественном
театре дала много нового и для понимания пьесы, и для
оживления творческой атмосферы в самом театре. Но в
целом она оставалась в пределах эстетических норм-этого
театра. Основой этих норм была, пользуясь качаловской
передачей слов Ленина, лирика (скажем и иначе — поэ­
зия) и житейская правда. И это была прекрасная основа,
75 Василий Иванович Качалов:
писем. М., 1954.

Сборник статей, воспоминаний,

328

радовавшая миллионы зрителей. Но театр и театральная
публика — организм подвижный, любящий новизну.
Многолетняя репутация Художественного театра как
высшего авторитета в трактовке чеховской драматур­
гии — и не только у нас, но и далеко за пределами стра­
ны — стала тяготить76. Появились спектакли с первого
взгляда как будто традиционно мхатовские, но внутренне
ориентирующие зрителя на иные «нормы» и «каноны».
Дело не в том, удавались эти спектакли или нет, дело
в общем стремлении театра найти новые акценты.
Один из юбилейных спектаклей 1954 г.— «Чайка» в
театре им. Евг. Вахтангова (постановка Б. Захавы) — по
своему настроению был реакцией против комедийно-сати­
рической и одновременно против драматически-лирической трактовки чеховских пьес. Обращение театра к
«Чайке» в 50-е годы, ознаменовавшиеся в литературове­
дении вниманием к вопросам художественной формы,
симптоматично: ведь в самой «Чайке» эти вопросы зани­
мают большое место, и трагическая судьба Треплева в
значительной степени была результатом его поражения в
борьбе за «новые формы». После вахтанговской «Свадь­
бы» это было первое обращение театра к Чехову, и опять,
как тогда, новый спектакль был обращен, в частности,
против лирического прочтения Чехова. В годы работы
над «Свадьбой» Вахтангов мечтал поставить «Чайку» как
трагедию: «У Чехова не лирика, а трагизм. Когда чело­
век стреляется, это не лирика» 77. В 1954 г. театр испол­
нил завет своего основателя, но не в его положительной
части («трагедия»), а в отрицательной («не лирика»).
Что же из этого получилось?
Спектакль, родившийся в споре со штампами (срав­
нительно молодым, недолго господствовавшим — сатири­
ческим и более старым и долговечным — лирическим),
сам создал штамп, и самое главное, как стало ясно из
первых же спектаклей, его содержание было не так уж
ново. Театру Вахтангова, отрекшемуся в этой постанов­
ке не только от «лирики», но и от «трагедии», оставалось
одно: изображение прозы будничной жизни. Как буме­
ранг, к театру возвращался отрицаемый им принцип
76 См.: Шах-Азизова Т. К. Современное прочтение чеховских пьес
(60—70-е годы) — В кн.: В творческой лаборатории Чехова. М.,
1974, с. 336—340.
77 Вахтангов Евг. Из записной тетради.— В кн.: Театральные стра­
ницы. М., 1969, с. 356.
329

«театра Чехова», и возвращался сниженным, лишенным
глубины. Вахтанговцы следовали «житейской правде»,
но, выбросив «лирику», потеряли и «подводное течение»,
без которого правда становилась скучной. И даже обая­
тельный Треплев в исполнении Ю. Любимова казался
немного вялым, будничным.
В желании прочитать Чехова-драматурга по-новому
театры пытались расширить обычный чеховский репер­
туар. С 1957 г., со спектакля Псковского драматического,
театра, в нашей стране началась сценическая жизнь пер­
вой пьесы Чехова (не публиковавшейся при его жизни) —
«Безотцовщины» 78.
В области литературоведения происходит нечто сход­
ное с настроениями в театре. Интересом к проблемам
формы, с одной стороны, и, с другой — желанием под­
черкнуть жизненность чеховских сюжетов (в полемике
с их тенденциозными интерпретациями, приписывающими
автору то универсальную насмешку над описываемой им
жизнью, то чрезмерную лиризацию) были продиктованы
исследования типа книги Е. С. Добина «Жизненный ма­
териал и художественный сюжет» (Л.: Сов. писатель,
1954; 2-е изд, 1958) 79.
Поистине всенародный и всемирный характер получи­
ло чествование памяти Чехова в 1960 г. Собственно с
этого юбилея начинается новый, значительный этап вос­
приятия и изучения Чехова, который продолжается и
сейчас. Этот этап характеризуется широким, диалектиче­
ским подходом к творчеству писателя.
Для миллионов читателей благодаря многочисленным
юбилейным публикациям в облике Чехова, художника и
гражданина, открылись новые черты. В томе «Литера­
турного наследства», посвященном Чехову (М.: Изд-во
АН СССР, 1960, т. 68) и содержащем новые тексты Че­
хова, читатели впервые встретились с документальным
подтверждением активного интереса Чехова к студенче­
скому движению конца XIX — начала XX в. Публикация
воспоминаний К. А. Коровина, М. К. Заньковецкой, пи­
78 В сценической традиции, ведущей начало с зарубежных поста­
новок 30-х годов, эта пьеса известна под другими названиями —
большей частью как «Платонов».
79 По этому пути пошла группа ученых. См.: Вопросы сюжетосложения: Сб. статей. Рига: Звайгзне, вып. 1—5, 1969—1978
(подготовлено Даугавпилсским педагогическим институтом);
Цилевич Л. И. Сюжет чеховского рассказа. Рига: Звайгзне,
1976.
330

сем к Чехову Плещеева, Куприна, Бунина, Мейерхольда
обнажила новые даже для специалистов пласты челове­
ческих и творческих контактов Чехова.
Особое значение для нового этапа восприятия Чехо­
ва имели обзоры и исследования, связанные с судьбой че­
ховского наследия за рубежом. В чеховском томе «Лите­
ратурного наследства» тщательно была прослежена исто­
рия переводов, критических откликов, спектаклей в Чехо­
словакии, Англии, Франции, США.
Отдельные отзывы выдающихся деятелей зарубежной
литературы и искусства были опубликованы у нас в годы
войны, и в их числе — присланный специально для со­
ветского читателя Бернардом Шоу: «В плеяде великих
европейских драматургов — современников Ибсена — Че­
хов сияет как звезда первой величины...» 80. Кажется, это
самое раннее авторитетное предпочтение искусства Че­
хова-драматурга творчеству его современников; впослед­
ствии хронологические и географические параметры «пер­
вой величины» расширятся: и в 1979 г. пресса ЮНЕСКО
официально заявит, что Чехов — самый популярный рус­
ский драматург в мире.
Тогда же Джон Пристли прислал замечательную ха­
рактеристику таланта Чехова-драматурга («Своим маги­
ческим даром Чехов освободил современного драматурга
от цепей старых условностей. Более того, он принес в
театр свое великое предвидение, горячую надежду на че­
ловечество...») 81, но эти отзывы при их первом появле­
нии у нас еще не имели большого резонанса. Лишь в
50—60-е годы целый поток высказываний выдающихся
деятелей культуры за рубежом засвидетельствовал на
страницах нашей печати любовь к Чехову читателей раз­
ных стран и влияние его на мировую культуру.
Мы привыкли несколько высокомерно относиться к
так называемой юбилейной литературе. И действительно,
сколько общих слов и трафаретных суждений приходит­
ся читать и выслушивать во время празднования писа­
тельских годовщин. Но это пена на чистой волне юбилей­
ного оживления историко-литературной науки. Она спа­
дает быстро, а оживлению мы часто обязаны серьезными
публикациями и плодотворными переоценками. 1954-й год
дал нам, кроме международного признания драматургиче­
80 Литература и искусство, 1944, № 29, 15 июля.
81 Там же, № 27, 1 июля.
зм

ского новаторства Чехова, утверждение непревзойденно­
сти его прозы.
На весь мир прозвучало в 1954—1955 гг. «Слово о Че­
хове» Томаса Манна82. Многолетнюю недооценку Чехо­
ва-новеллиста на Западе Т. Манн относил за счет «ослеп­
ления» монументальным эпосом и. скептического отно­
шения к возможностям малой формы. Между тем опыт
Чехова, как утверждал он, свидетельствует, что «малень­
кие вещи» в состоянии отразить неслыханную «полноту
жизни» и тем самым достичь «эпического величия».
Возвеличив художественные свершения Чехова, Т. Манн
поднял также вопрос о том, чем они особенно волнуют
потомков. И ответил: сочетанием бесстрашной правды
изображения настоящего с неиссякаемой верой в буду­
щее, в высокий, разумный строй жизни. Постижение ху­
дожественного мира писателя во всей сложности и проти­
воречивости — главная черта нынешнего восприятия Че­
хова, и Т. Манн в этом отношении может считаться пред­
шественником и основателем этого этапа суждений о
Чехове.
В 1954 г. в нашей стране стала известна характери­
стика чеховской прозы, данная другим крупным европей­
ским художником^- Джоном Голсуорси. Это отзыв из его
статьи «Силуэты четырех писателей» (English Review,
1932, N 55), опубликованный в журнале «Огонек» (1954,
№ 29). Предостерегая молодых писателей от копирова­
ния стиля Чехова, Голсуорси в этой статье обратил вни­
мание на главную особенность поэтики чеховского рас­
сказа, оставшуюся недосягаемой для подражателей:
«Что касается Чехова, я бы сказал, что его рассказы на
первый взгляд не имеют ни начала, ни конца, они —
сплошная середка, вроде черепахи, когда она спрячет
хвост и голову. Однако подражатели его подчас забыва­
ли, что и хвост и голова все же имеются, хоть и втянуты
внутрь». Имея в виду это бездумное подражание Чехо­
ву, Голсуорси далее писал, что новая литература «так
перечеховила Чехова, что теперь и сама уже не узнает
собственного отца», и в этом своем утверждении отразил
реальность старых опасений Горького, высказанных еще
давно по поводу творчества отдельных неопытных про­
заиков, которых надо было отвлечь от «списывания» у
82 Опубликованная впервые в берлинском журнале «Sinn und
Form» (1954, Н. 5/6) статья Т. Манна была переведена на мно­
гие языки. См.: Новый мир, 1955, № 1.
332

Чехова и учить их находить в будничных случаях «обще­
значимое, типичное», как это делал Чехов 83.
Главное, на что были направлены старания защитни­
ков Чехова от «чеховщины» и у нас, и на Западе, заклю­
чалось в том, чтобы сохранить в искусстве духовность.
Учась форме, не ограничиваться ею, не превращать ее
в пустой, хоть с виду и прекрасный сосуд. Но, как сказа­
лось влияние Чехова на художественных исканиях писа­
телей XX в., это проблема, нуждающаяся в специальном
освещении.
Стремление к широте в понимании Чехова далеко не
всегда приводило к действительно широкой, т. е. объек­
тивной трактовке его произведений. В театре, где страсти
в толковании классики вообще сейчас достигают большого
накала, где талантливый режиссер и актер — всегда за­
интересованный посредник между текстом пьесы и зри­
телем (заинтересованный в передаче зрителю собствен­
ного понимания пьесы), наиболее часты и откровения,
потрясающие зрителя, и серьезные потери по отношению
к первоисточнику.
Вся история чеховских постановок в нашей стране со­
стояла из благих намерений дать каждый раз более точ­
ное, чем прежде, воплощение авторского замысла. Каж­
дый режиссер брал Чехова своим союзником против
предыдущих постановок. Особенно часто опирались на
те высказывания Чехова, в которых он выражал недо­
вольство Станиславским, часто совершенно забывая о том,
что в спектаклях Художественого театра было ему по
душе. Но каждый раз было и еще намерение — связать
авторский замысел с общественными и художественными
идеями нового времени. Желание по существу вполне
естественное, потому что театр современен при любом ре­
пертуаре.
Два направления, долгое время определявшие харак­
тер сценических воплощений чеховской драматургии и
лишь изредка отвергавшиеся отдельными «нарушителя­
ми» традиций Художественного театра,— это направление
сугубо реалистическое (оно идет от прижизненных поста­
новок Чехова во МХАТе и опирается на воспроизведе­
ние повседневной жизни — «как она есть») и направле­
ние реалистическое же, но с подчеркиванием в жизни по­
этического, связанного с мотивом будущего (оно идет от
83 См.: Горький М. и Чехов А. Переписка, статьи, высказывания.
М., 1951, с. 163.

333

периода в истории чеховских постановок МХАТом, на­
чавшегося с «Трех сестер» 1940 г.). В первом случае Че­
хов предстает перед зрителем драматургом эпического
склада, во втором — лирического. Исследователи чехов­
ских постановок в нашей стране пишут об угасании обоих
направлений на сцене сегодняшнего дня, в том числе и
на сцене МХАТа. Постановщики Чехова более всего оза­
бочены сейчас жанровым обновлением его пьес. Они пы­
таются играть их то в иронически-сатирическом ключе,
то в трагикомическом, то в трагическом, то смешивая
эти начала: «Чайка» в постановках А. Эфроса (1967),
А. Вилькина (1978), О. Ефремова (1980); «Три сестры»
у Г. Товстоногова (1965) и А. Горяйнова (1972); «Виш­
невый сад» у А. Эфроса (1976) и т. д. Знаменателен для
наших дней и выход чеховского сюжета в соседние сферы
искусства (балет Р. Щедрина «Чайка», 1980). Но тяга к
обновлению подчас приводит к согласию с давними ин­
терпретаторами Чехова — то с Горьким, отмечавшим иро­
ническое начало в чеховских пьесах (вспомним горьков­
ские отзывы о героях «Вишневого сада»; самое присут­
ствие лиризма в чеховских пьесах Горький допускал
лишь в жанровом определении «лирическая комедия»),
то с Мейерхольдом, мечтавшим о трагедийном воплоще­
нии «Вишневого сада», то с Лобановым, с его резкими и
жесткими трактовками чеховских героев («Варя, когда
выяснилось, что Лопахин так и не сделал ей предложения,
со всего размаху била , кулаком по сундуку. Фире умирал,
совершая какие-то сложные физкультурные движения»,—
современный зритель, не видевший лобановского спек­
такля, о котором здесь вспоминает М. О. Кнебель 84, лег­
ко может отнести эти слова к знакомым ему деталям из
спектакля на Таганке).
Споры вокруг чеховских постановок самые острые в
полемике о современном прочтении классики. Живой
спектакль всегда реагирует на полемику, как бы он к ней
ни относился. Интерпретация крепнет, утверждается в
своем первоначальном задании (верном или ошибочном,
это другой вопрос) или уточняется, отказывается от пер­
вых акцентов — одним словом, живет ®5.
84 Андрей Михайлович Лобанов. Документы, статьи, воспоминания,
с. 189.
85 Иногда коррективы в трактовку спектакля вносит перемена ис­
полнителей. О таком случае в «Вишневом саде» театра «Совре­
менник» (в связи с приходом в театр на роль Раневской актри334

Огромный удельный вес чисто, театрального экспери­
мента в современных чеховских спектаклях заставляет ду­
мать и о потерях, даже сожалеть-о том старом, что было
отвергнуто во имя нового. Зрители, еще помнящие мха­
товские спектакли 40-х годов, подчас вздыхают о- них,
как старик Фире о том времени, когда вишня была души­
стая и «секрет» был известен. Исследователи мечтают,
что театр вернется к такому воплощению Чехова, когда
прежние находки не будут утеряны.
«Быть может, после этого длительного освоения по ча­
стям произойдет новый синтез, более сложный, и чехов­
ский мир снова откроется в своей жестокой прозе, и в
своей поэзии, и в своей комедийности, и в своем трагиз­
ме, а мощные пласты эпоса и лирики не будут заслонять
театральной природы чеховских пьес» ®6.
Показателем того, что театр продолжает искать пути
к более полному воплощению Чехова, может быть и не­
достижимому, но, как абсолютная истина перед филосо­
фом, всегда светящему впереди,— показателем этого яв-.
ляется постоянное обновление карты действующего чехов­
ского репертуара.
Широкий интерес к драматургии Чехова, утвердив­
шийся у нас с 40-х годов и возрастающий с каждым го­
дом, проявляется все время на разных пьесах. «Дядя
Ваня» и «Три сестры», когда-то самые у нас репертуар­
ные пьесы, в середине 70-х годов вдруг уступили место
«Вишневому саду»87. По каким-то внутренним законам
развития театральной мысли, связанным с состоянием мыс­
ли общественной, возникла необходимость обращения к
этой пьесе, где остро стоят проблемы исторического раз­
вития и социальных процессов. В последние два-три года
уже более заметно внимание к сюжету «Чайки», к про­
блемам искусства и судьбы человека в искусстве.
«Вишневый сад» остается одной из любимых чехов­
ских пьес в Югославии, Японии (может быть, по причи­
не особо чтимого в этой стране дерева — вишневого, так
что декорация первого акта с веткой сакуры трогает серд­
це японца, как что-то родное, понятное без перевода).
В Америке особым успехом в последние годы пользуется
сы А. Френдлих) рассказано в статье А. Кузичевой «Печаль моя
светла...» (Московская правда, 1979, 21 июня).
86 Шах-Азизова Т. К.
Современное прочтение чеховских пьес
(60—70-е годы).— В кн.: В творческой лаборатории Чехова, с. 353.
87 Литературные произведения в движении эпох, с. 269—284.

335

«Чайка», в Англии чаще ставят «Трех сестер» и т. д.
Публикация очерков В. Овчинникова об Англии 88 позво­
ляет еще раз убедиться в давно высказанной мысли о
том, что Чехов особенно близок англичанам, что сдер­
жанность, воспитанность, уважение к чужим мнениям,
наконец, чувство юмора — все то, чем славится англий­
ский национальный характер, в высшей степени свойст­
венно Чехову как личности и как писателю. Недаром в
20-е годы англичане любили подчеркивать, что у себя на
родине Чехов в меньшем почете, чем у них 89.
Тщательное изучение судьбы чеховских спектаклей,
а также переводов в разных странах может выявить за­
кономерности, о которых мы сейчас и не подозреваем.
Одну из закономерностей чеховских постановок в на­
шей стране мы заметили: «Вишневый сад» в почете обыч­
но рядом с водевилями. Так было в 20-е годы, так было
и в 1935 г., когда появились яркие постановки водевилей
(речь идет не вообще о постановках водевилей — они в
общем всегда «репертуарны»,— а об особых, выдающихся
постановках). В 70-е годы при новом потоке «Вишневых
садов» в театрах нашей страны — необыкновенное сце­
ническое оживление чеховской юмористической прозы.
Радио, телевидение, кино, театр обращаются к чеховско­
му юмору: чаще всего это инсценировки рассказов, объ­
единенных в блоки. Сама идея циклизации чеховских
произведений, которая ведет начало от «33 обмороков»
Мейерхольда, дает возможность обобщенного их прочте­
ния. Есть, конечно, удачные и неудачные композиции, но
самый принцип объединения близких по теме рассказов
в одно целое — одно из активных сейчас проявлений функ­
циональной жизни чеховской прозы.
Телеспектакль «Ну, публика!» (1976, режиссер Ю. Коротенко), фильм «Смешные люди» (1978, режиссер
М. Швейцер) и многие другие инсценировки, сменяя друг
друга, создают впечатление какого-то калейдоскопа, в ко­
88 Овчинников В. Корни дуба: Впечатления и размышления об Анг­
лии и англичанах.— Новый мир, 1979, № 4—6.
89 The Encyclopedia Britannica, vol. V, 1929 («Современной России
Чехов, может быть, более чужд, чем какой бы то ни было другой
писатель его уровня. В противоположность этому в других стра­
нах Европы и Америки его успех и его влияние в последние
годы чрезвычайно возросли и около 1927 года были в зените; осо­
бенно сильно испытывает его очарование Англия, где он счита­
ется величайшим русским писателем и величайшим мировым
новеллистом и драматургом нового времени»).
336

тором сверкают или исчезают то один, то другой чехов­
ский мотивы. Сознание неполноты представления о ху­
дожнике, которое дают юмористические циклы, желание
показать публике «всего» Чехова диктуют обильное обра­
щение сценаристов к смешанным циклам.
Еще Н. П. Акимов в спектакль «Пестрые рассказы»
(Ленинградский театр комедии, 1960) рядом с такими
смешными инсценировками, как «Месть женщины», «Тра­
гик поневоле», «На даче», «Юбилей» и др., включил
грустный «Рассказ госпожи МН». Теперь такие вкрапле­
ния обычны. В спектакле Художественного театра «Че­
ховские страницы» (1977, постановка Е. Радомысленского) юмористическая стихия рассказов, вроде «Канители»,
«Юбилея» и позднего «Печенега», даже отступает перед
стихией серьезного и грустного («Лебединая песня»,
«Рассказ госпожи МЫ»),
В «Жалобной книге», поставленной в Театре драмы и
комедии на Таганке (1978, режиссер Е. Кучер, сценарий
Е. Кучера, Ю. Любимова, 3. Паперного), в едином тексте
спектакля звучат строки и сцены из рассказов «Депутат,
или как у Дездемонова 25 рублей украли», «Упраздни­
ли», «Из воспоминаний идеалиста» и тут же — из «Ог­
ней», «Скучной истории», «Скрипки Ротшильда», «Пала­
ты № 6».
В новейшей телепередаче «Дачная жизнь» (1979, по­
становка П. Резникова) сплошная юмористика на дачную
тему неожиданно и уж совсем неорганично завершается
инсценировкой рассказа «Супруга». Соединение разности­
левых сюжетов в одном спектакле — это еще шаг к ос­
воению художественного мира Чехова во всем его разно­
образии. Есть сведения и об интересе зарубежного теат­
ра к сценическим композициям из чеховских рассказов.
В Венгрии — это «Человек с собачкой» (1970, компози­
ция- Г. Ару, перевод Цимера; постановка Р. Ногради. Печ­
ский национальный театр), во Франции—«Перелетные
птицы» (1972, постановка Эд. Тамиза. Театр Ромена Рол­
лана под Парижем) и т. д.
Предлагая зрителю смешные сюжеты, сценарист или
режиссер словно спохватываются, что юмор и сатира —
это только одна сфера чеховского искусства, и спешат
предотвратить возможность сужения в глазах зрителя его
творческого диапазона. Великая роль контекста и здесь
дает себя знать: рядом с философскими и критическими
размышлениями о людях из «Скучной истории» в анек­
337

дотической ситуации рассказа «Упразднили» звучит
острая мысль о ценности человеческой личности, о том,
чем она Должна быть и что она есть в действительности.
С разных сторон Чехов подходит к проблеме противоре­
чия между внутренним и внешним" состоянием человека,
к проблеме его социального и индивидуального лица,
и это можно почувствовать, в частности, в «Жалобной
книге» театра на Таганке.
Независимо от того, удается ли в каждом случае по­
становщикам создать органическое целое из собрания
«пестрых» рассказов (для создания единого действия при­
ходится искать опору в повторяющихся мотивах, как
когда-то Мейерхольд искал ее в «обмороках» 90), самый
принцип объединения разнообразных рассказов в циклы
весьма характерен для нынешнего желания охватить как
можно шире гамму красок, которыми располагает ху­
дожник.
Под знаком расширения прежних представлений об
искусстве Чехова развивается сейчас и область литера­
турной науки, называемая чеховедением. Если до 50-х
годов шел процесс «ревизий» и пересмотров по отноше­
нию к дореволюционным и последующим взглядам на
Чехова, то теперь намечается иной подход — не замена
одного взгляда другим, а желание разобраться в самом
предмете с возможно более разных сторон. Все чаще ис­
следования о Чехове заставляют нас задуматься о слож­
ности и гибкости его художественного метода, о том, что
он не терпит категорических дефиниций и требует осо­
бой бережности при выводах. Одним из первых в наше
время почувствовал недостаточность однозначных опре­
делений чеховского искусства А. В. Чичерин. Обратив
внимание на широкое использование Чеховым-стилистом
уступительных форм («но», «хотя», «однако» и т. д.), он
показал диалектический характер авторского повество­
вания 91.
Разнообразные течения в советском литературоведе­
нии, системное, сравнительное, типологическое, функ­
циональное, структурное и другие, проявляют интерес к
90 В «Жалобной книге» театра на Таганке объединены рассказы,
события которых связаны с мотивами дороги, пути.
91 Чичерин А. В. Роль противительной интонации в прозе Чехо­
ва.— В кн.: Проблемы реализма и художественной правды.
Львов, 1961, вып. 1.
338

Чехову и в целом дают широкую картину его художест­
венных открытий.
В современных исследованиях чеховской поэтики
обычным стало установление антиномического ряда ее
свойств. Указанию на традиционную репутацию Чехова
как объективного художника редко не сопутствуют рас­
суждения о способах лиризации в его прозе и драма­
тургии.
При упоминаниях о том, как много чеховские герои
спорят на общественно-философские и литературные
темы, часто говорится и о том, что для этого писателя не
столько важен конечный итог идеологических разногла­
сий героев, сколько их жизненная, человеческая позиция.
Теперь невозможно противопоставлять рассуждения Тузенбаха на философские темы репликам Вершинина с
целью выяснить, кто из них выражает авторские взгляды
и истину в последней инстанции, как это. делал Д. И. За­
славский. Изучение психологического контраста, состав­
ляющего стержень рассказа «Враги», по сравнению с
категорическими оценками героев, данными В. Ермило­
вым, поднялось на более высокую ступень научной объ­
ективности; каждый, кто пишет об этом рассказе, прихо­
дит к мысли, что сама жизнь, по Чехову, вызывает
разобщенность людей. Понимание «многослойности, объ­
емности образа действительности»92 у Чехова не дает
возможности оперировать категориями персонифициро­
ванного социального зла, и, начиная со Скафтымова, мы
все чаще пользуемся понятием синтетического образа зла
у Чехова. Обобщенный образ действительности и ее не­
совершенство, двойное эмоциональное звучание финалов
(грусть о случившемся, надежды на будущее) — все это
понятия, характерные для нынешнего этапа изучения Че­
хова. Сама роль контекста, к которому так повысился
интерес у исследователей последних десятилетий, тесно
связана с антиномическим строем чеховской художествен­
ной мысли. Теперь доказано, что повторяемость отдель­
ных мотивов у Чехова может служить для опровержения
первоначального буквального впечатления от слов героя
или автора.
Назначение отдельных наблюдений над поэтикой Че­
хова ныне преследует цель не столько опровергать преж­
ние знания, сколько дополнять и развивать. Как часто
92 Тагер Е. Б. Новый этап в развитии реализма, с. 123.
339

приводились в прежние времена знаменитые слова Чехо­
ва о ружье, которое должно выстрелить в последнем акте,
если упоминается в первом. Это был едва ли не основ­
ной композиционный закон, в равной мере относящийся
к новеллистике и драматургии Чехова. - Но как заметил
еще в 1935 г. Б. Ромашов, у Чехова «много ружий не
стреляющих. И много случайных выстрелов» 93. Эта осо­
бенность чеховской поэтики в нынешних работах заново
всплывает и получает подтверждение в конкретных ана­
лизах композиции произведений Чехова независимо от
того, приводится ли цитата о ружье буквально.
Таких дополнений, расширяющих установленные
раньше особенности художественной системы Чехова,
можно было бы привести больше. Все они результат об­
щей тенденции к расширению знаний о писателе. И даже
самая осторожная область литературной науки, обыкно­
венно пользующаяся устоявшимися, проверенными све­
дениями,— методика преподавания в школе смело всту­
пает на путь расширения известных данных о творческом
облике писателя. Так, предлагается при употреблении по­
нятия «пафос», введенного еще Белинским, искать живое,
динамическое противоречие, которое является движущей
силой творчества писателя и обеспечивает долгую жизнь
его созданиям. В применении к Чехову «противоречивый»
комплекс состоит из двух идейных принципов, выражен­
ных в известных суждениях о том, что в человеке «долж­
но быть все прекрасно», и о том, как из себя по капле
человек выдавливает «раба». Оба принципа тесно связаны
друг с другом, потому что преодоление рабства в челове­
ке предполагает стремление к идеалу94.
Очевидно, подобная диалектическая связь между от­
рицающим и утверждающим началом в чеховской концеп­
ции человека может быть прослежена и на других пар­
ных логических суждениях (например, «Больше жить так
невозможно» и «Человеку нужен весь земной шар»).
Объемное понимание «пафоса» способствует целостному
постижению художественного мира писателя.
Участившиеся экскурсы в историко-литературную ро­
дословную писателя и широкое обращение к сравнитель­
93 Ромашов Б. О Чехове-драматурге,— Литературный критик, 1935,
№ 3, с. 150.
94 См.: Шеймаи Л. *4. Целостное изучение жизни и творчества рус
ского писателя в киргизской школе. Фрунзе, 1979.
340

ному изучению художественных явлений выдвинули впе­
ред вопросы, долго остававшиеся в тени.
Исследованиям взаимосвязи творчества Чехова и Тол­
стого мы обязаны более пристальным вниманием к нрав­
ственным требованиям Чехова и его связям с философ­
скими течениями конца века. Поиски тургеневских тра­
диций позволяют точнее оценить не только генетическую
природу чеховского повествовательного и сценического
лиризма, но и ее специфику. С неожиданных сторон ос­
вещается чеховский реализм в сопоставлении с реализ­
мом Достоевского — и со стороны родства его рассказов
с романом (в частности, как движение жанров в объек­
тивном развитии принципа компактного изображения.че­
ловеческой судьбы), и с точки зрения глубины открытий
Чехова-психолога и т. д. Углубление в проблему «Чехов
и русская литература конца XIX — начала. XX в.» позво­
ляет вскрыть глубокие возможности чеховского реализма,
предвосхитившего трансформацию реалистического искус­
ства предоктябрьских лет. Новое прочтение Чехова в
контексте поэзии Пушкина, Лермонтова, Блока, только
еще начатое, обещает обогатить наши понятия о художе­
ственной структуре чеховских рассказов, повестей, пьес,
протянуть новые нити от нее к структуре стихотворных
произведений.
В этом ряду по-прежнему способно пролить новый
свет и обращение к творческим взаимосвязям Чехова и
Горького, если рассматривать этих писателей не только
как предшественника и последователя, а как современ­
ников, откликавшихся на общие проблемы своего време­
ни и откликавшихся часто полемически по отношению
друг к другу.
Фейхтвангер, Генрих Манн, Томас Манн-, Мопассан, .
Т. Уильямс и многие другие писатели мира все чаще во­
влекаются в круг вопросов, рассматриваемых при изуче­
нии чеховского искусства. Эти писатели не только восхи­
щались Чеховым, они откликались на его конкретные
поэтические открытия.
К одной из самых актуальных проблем современного
прочтения Чехова в контексте изучения современной со­
ветской литературы сделаны уже первые шаги (у нас —
М. Семеновой, Л. Поляк, В. Гусевым, В. Сахаровым,
Л. Цилевичем, в Бельгии — К. Соэп). Дорога для ос­
воения чеховского наследия, такая широкая и разветв­
ленная, имеет под собой добротный грунт. В массе проти­
341

воречивых, иногда взаимоисключающих точек зрения
роль надежного ориентира для того, кто хочет узнать но­
вое о Чехове, играет факт.
Нынешний этап научного освоения чеховского насле­
дия перекликается с тем далеким временем, когда, не­
смотря на преобладание скептического отношения к воп­
росу об актуальности Чехова, к читателю шел непрекращающийся поток фактической литературы о писателе
(20—30-е годы). После выхода в свет чеховского тома
«Литературного наследства», когда в последний раз чи­
татель получил новый массив неопубликованных текстов
Чехова, текстологическая работа приобрела преимущест­
венно характер уточнения уже известных текстов, уста­
новления вариантов, собирания воедино всего чеховского
наследия и научного комментирования.
Выход в свет академического Полного собрания сочи­
нений и писем Чехова (Сочинения. М.: Наука, 1974—
1980, т. 1—17 и Письма, 1974—1980, т. 1—9), сборни­
ков материалов и статей, сопровождавших это издание
(В творческой лаборатории Чехова, 1974; Чехов и его вре­
мя, 1976; Чехов и Лев Толстой, 1980), книг, созданных
по материалам чеховских конференций в Ялте, Таганроге; библиографии юбилейной литературы 1960 г.95
и т. д.— все это результат активизации интереса к факту,
к документу.
Интерес к документальности сказывается и на типе
индивидуальной научной монографии. Исследование, опи­
рающееся на новейшие публикации, архивные материа­
лы — один из самых популярных жанров литературове­
дения. Когда в этих трудах идет речь о спорных пробле­
мах писательской биографии Чехова, например о так
называемых годах идейного кризиса Чехова (конец 80-х
годов), то на помощь исследователю приходит творче­
ская история пьесы «Иванов», свидетельствующая о том,
как мучился автор пьесы над проблемами мировоззрения
и как преодолевал свой кризис {Бердников Г. П.
А. П. Чехов. Идейные и творческие искания. М.: Худ.
лит., 1970).. Когда автор новой книги задается целью ос­
ветить малоизвестную сферу личных и творческих взаимо­
отношений Чехова с «артелью 8СРх годов», то он не обхо­
дится без щедрого цитирования архивных материалов
95 Ошарова Т. В. Библиография литературы об А. П. Чехове. Сара­
тов, 1979, вып. 1.
342

(Букчин С. Дорогой Антон Павлович... Очерки о корре­
спондентах А. П. Чехова. Минск, 1973).
Когда возникает потребность исследования творческо­
го процесса Чехова, естественно обращение к записным
книжкам и другим материалам, да и само обращение к
этой проблеме объясняется активизацией обоих направ­
лений в нынешней науке о Чехове — теоретического и
связанного с оживлением документального начала (Паперный 3. Записные книжки Чехова. М.: Сов. писатель,
1976).
Обращение к документу в широком смысле слова при­
дает нашим знаниям о Чехове ту неоспоримость, кото­
рая стоит, высоко над разноречивыми научными, теат­
ральными и другими трактовками. И если точка зрения
на писателя не противоречит фактам, ей суждена долгая
жизнь.

СОДЕРЖАНИЕ
*5^3 2^9*

М. Б. ХРАПЧЕНКО

СОЗИДАТЕЛЬНАЯ ЭНЕРГИЯ ЛИТЕРАТУРЫ
3
В. И. САХАРОВ

ЭВОЛЮЦИЯ ТВОРЧЕСКОГО ОБЛИКА В. Ф. ОДОЕВСКОГО
20
И. Е. УСОК

ИСТОРИЧЕСКАЯ СУДЬБА НАСЛЕДИЯ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА
49
В. Н. КАСАТКИНА

ЭСТЕТИЧЕСКОЕ ОСВОЕНИЕ ПОЭЗИИ Ф. И. ТЮТЧЕВА
95
Г. Г. ЕЛИЗАВЕТИНА

ЛИТЕРАТУРНАЯ СУДЬБА А. А. ФЕТА
146
Е. В. СТАРИКОВА

НА ПУТИ К ЦЕЛОМУ
(Ф. М. Достоевский)
187
В. Ю. ТРОИЦКИЙ

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ НАСЛЕДИЕ Н. С. ЛЕСКОВА
В СОЗНАНИИ ПОКОЛЕНИЙ
249
Э. А. ПОЛОЦКАЯ

ЧЕХОВ
(личность, творчество)
282