/
Author: Шер Н.С.
Tags: рассказы школьная библиотека серия школьная библиотека русские писатели
Year: 1960
Text
РУССКИХ
Оформление
С. Пожарского
Подбор иллюстративного материала
Л. Плотникова
ОТ АВТОРА
Когда мы берем в руки томики стихов Пушкина, Лермонтова,
Некрасова, когда перечитываем произведения Гоголя, Тургенева,
Чехова, Толстого и многих других русских писателей прошлого сто-
летия, нас охватывает чувство глубокого волнения и гордости.
Это большие, настоящие книги о людях, делах и событиях давно
прошедших дней, книги, созданные великими писателями нашей
страны.
Мы невольно думаем о том, какую долгую и прекрасную жизнь
прожгли эти книги. Их читали наши прадеды, деды, отцы, теперь
читаем их мы — люди нового, советского времени.
Пушкин, Лермонтов, Гоголь и другие русские писатели, о кото-
рых рассказано в этой книге, жили в XIX веке, когда народы
России боролись против самодержавия и крепостного права.
«Мы были дети 1812 года. Принести в жертву все, даже самую
жизнь, ради любви к Отечеству, было сердечным побуждением
нашим», — так говорили во время следствия первые русские ре-
волюционеры-декабристы.
И эти высоко патриотические чувства стали как бы путевод-
ной звездой для тех людей России, которые позднее пришли на сме-
ну декабристам. Всех их сближала и роднила общая тревога за
судьбу родного народа, беспредельная любовь к нему и ненависть
к его угнетателям. Никогда не были они людьми равнодушными,
никогда не стояли в стороне от общественной жизни страны, и
долг перед отечеством был для каждого из них выше всего.
Передовые писатели и художники, композиторы и актеры, изо-
бретатели, ученые все свои силы и знания, все свое дарование
отдавали на служение отечеству, боролись за свободу, честь и про-
цветание России.
— 3 -
Многие русские писатели были в первых рядах этой борьбы.
Книги, написанные ими, помогали жить, бороться, побеждать,
и часто перо было «оружием более могущественным, более дейст-
вительным, нежели меч в руке воина».
По-разному складывались судьбы русских писателей; различ-
ны были их дарования, склонности, характеры, но одинаково доро-
ги были и будут они для своей родины, для своего народа.
Нас волнует судьба каждого писателя, нам хочется знать, как
он жил, как писал свои книги, кто были его друзья и враги, к чему
он стремился.
Как узнаём мы об этом?
Иногда сами писатели рассказывают о себе в своих дневниках,
письмах, записках, пишут автобиографические рассказы, повести,
романы, как, например, это сделал А. М. Горький в повестях
«Детство», «В людях», Л. Н. Толстой в «Детстве» и «Отрочестве»,
В. Г. Короленко в «Истории моего современника», С. Т. Аксаков
в книге «Детские годы Багрова-внука».
Узнарм мы о жизни писателей и от людей, которые хорошо их
знали ~и оставили нам свои воспоминания, как, например, «Запи-
ски о Пушкине» одного из самых близких его друзей И. И. Пу-
щина.
И до революции и теперь ученые-литературоведы очень много
трудились и трудятся, чтобы собрать, изучить и сохранить все, что
относится к жизни и творчеству наших писателей-классиков. Бе-
режно хранят они в архивах рукописи писателей, находят новые,
раньше не известные материалы, выпускают полные собрания со-
чинений классиков, пишут о них статьи, книги.
Исследователи-пушкинисты до сих пор продолжают находить и
изучать материалы о Пушкине, и это часто по-новому освещает
многое в его жизни. Корней Иванович Чуковский нашел и рас-
сказал нам много нового о Некрасове. В 1956 году в Детги-
эе вышла книга Ираклия Андроникова «Рассказы литературове-
да»— увлекательная повесть о том, как он искал и нашел неизве-
стный портрет Лермонтова, как разгадал тайну трех букв — тай-
ну юношеской любви поэта.
Много у нас памятных мест, связанных с жизнью и творче-
ством наших писателей-классиков. В Ясной Поляне и в Москве,
где жил Лев Николаевич Толстой, в Ленинграде, где жили Пуш-
кин, Некрасов, в Пятигорске в домике Лермонтова, в Москве и в
Ялте у Чехова и в очень многих других местах — везде все вос-
становлено и сохранено так, как это было при жизни писателей.
Мы входим в комнаты, идем как бы по следам людей, которые
там жили, видим писателя в кругу семьи, друзей, узнаём, как он
жил, работал, отдыхал; видим вещи, которые его окружали, и как
бы ощущаем дыхание жизни, которая шла тогда вокруг него.
— 4 —
В литературных музеях мы видим разные издания про-
изведений писателей, и очень часто там подобраны и пока-
заны все издания — от первого до последнего. Мы переходим от
книги к книге, читаем заглавия, иногда подольше постоим у ка-
кой-то самой любимой книги: вот так она выглядела тогда, когда
увидел ее первый читатель, так шла ее книжная жизнь. И всегда
книга эта, в которую автор вложил самые сокровенные свои думы
и чувства, расскажет нам о нем больше и лучше всего.
И чтение произведений писателя, и воспоминания о нем, посе-
щение домов-музеев, литературных музеев — все это помогает
лучше узнать писателя, понять его творчество, открывает нам
новые и часто совсем неожиданные страницы его жизни. Так по-
степенно создается у нас живой образ писателя. Мы как бы ви-
дим его, говорим с ним, участвуем в его жизни и можем расска-
зать о нем так, как бы рассказывали о человеке нам близком,
хорошо знакомом.
О жизни и творчестве наших русских писателей написано много
книг. Некоторые из них вы,‘ может быть, знаете: «Александр Серге-
евич Пушкин» И. Новикова, «Повесть о Пушкине» В. Воеводина,
книга М. Ф. .Николевой «Михаил Юрьевич Лермонтов», повесть
Ю. Гаецкого «Гоголь», книга И. Груздева «Молодые годы Максима
Горького» и т. д.
Это очень разные книги — ведь каждый по-своему видит и чув-
ствует писателя, о котором он пишет, и обращает внимание на те
факты его жизни, которые кажутся ему наиболее интересными
и значительными.
В книге, которую вы будете теперь читать, рассказано о писа-
телях XIX века. Первый рассказ посвящен А. С. Пушкину, кото-
рый жил в первой половине века, последний — А М. Горькому,
писателю нашей советской эпохи, который начал писать в самом
конце прошлого века и уже в то время написал многие свои произ-
ведения.
Кроме тех писателей, о которых рассказано в этой книге, в
XIX веке было еще очень много замечательных поэтов, прозаиков,
драматургов, критиков: А. В. Кольцов, Ф. И. Тютчев, И. С. Никитин,
А. Н. Островский, А. И. Герцен, Н. Г. Чернышевский, Н. А. Доб-
ролюбов— всех не перечислить.
Мне хотелось в первую очередь рассказать вам о тех писате-
лях, о которых вы узнаёте уже в школе на уроках литературы, и
рассказать о них немного больше, подробнее. Так, например, вы
все знаете великого критика Белинского, но о том, как он жил, по-
чти нет книг. На уроках истории вы знакомитесь с декабристами,
с Рылеевым, но мало знаете о нем как о поэте, и т. д.
В книге много иллюстраций. Имена художников вы узнаете из
перечня, помещенного в конце книги. Перед каждым рассказом на
— 5 —
отдельной странице — шмуцтитуле — помещен портрет писателя.
Вы увидите этих писателей такими, какими видели их художники-
современники: В. А. Тропинин, Карл Брюллов, Александр Иванов,
И. Н. Крамской, И. Е. Репин... Увидите и хорошие фотографии
Чехова, Толстого, Горького.
Дальше вы найдете еще много других портретов: портрет Пуш-
кина, написанный О. А. Кипренским, Гоголя — В. Г. Венециано-
вым, Толстого — И. Н. Крамским и т. д. Иногда увидите писателя
в семье, на прогулке, за работой, встретитесь с его друзьями,
знакомыми.
Первая страница каждого рассказа начинается иллюстрацией-
заставкой, на которой изображен вид города, деревни, где родил-
ся писатель, или дома, где он жил, учился: город Тверь времен
Крылова, кадетский корпус, в котором учился Рылеев, провин-
циальный городок Чембар, где провел детство Белинский.
В книге много фотографий, зарисовок. Перелистывая страни-
цу за страницей, вы побываете в Кишиневе у дома Инзова, где
жил в изгнании Пушкин, у Гоголя на Яновщине, посмотрите «си-
ние горы» Кавказа, на . которые в последние дни жизни смотрел
Лермонтов. Увидите и станцию дилижансов, и большую дорогу, и
почтовую станцию, как описал ее Пушкин в «Станционном смот-
рителе».
Вы пройдете по улицам Москвы и Петербурга, увидите Кремль
начала XIX века, Красную площадь, Большой театр, Невский про-
спект, по которому гуляли Пушкин и Крылов, Лермонтов, Гоголь
и многие другие писатели. А подальше от Невского проспекта за-
глянете в тесный двор большого дома и посмотрите на тех самых
шарманщиков, на которых, может быть, смотрел из окна своей
квартиры Гоголь.
Есть в книге и картины русских художников: Репина, Крамско
го, Савицкого, Маковского и других, которые расскажут вам о
жизни крестьянских и фабричных детей, о бурлаках на Волге, о
постройке железной дороги — обо всем, о чем в своих произведе-
ниях говорили в те годы лучшие русские писатели.
Так в рассказах этой книги, в картинах, в рисунках, фотогра-
фиях пройдет перед вами жизнь русских писателей.
И пусть даже жили они много лет назад — они всегда рядом с
вами, дорогие и верные спутники вашей жизни.
Летом 1811 года двенадцатилетний Пушкин с дя-
дей Василием Львовичем, известным в то время
поэтом, приехал в Петербург. В августе он выдержал приемные эк-
замены в новое, только что открытое учебное заведение — Лицей,
который находился недалеко от Петербурга, в Царском Селе.
19 октября 1 состоялось торжественное открытие Лицея. К па-
радному крыльцу большого лицейского дома подъезжали гости из
Петербурга. По широкой лестнице поднимались они на второй этаж,
в актовый зал. Здесь, между колоннами, стоял стол, покрытый
красным сукном с золотой бахромой. По правую сторону стола в
три ряда выстроились лицеисты — тридцать мальчиков в одинако-
вых синих мундирчиках, в белых брюках в обтяжку, в высоких
сапожках. При них •—директор, инспектор, гувернеры. По левую
сторону стола сидели преподаватели и служащие Лицея. В зале бы-
ли расставлены кресла для публики.
Долго и скучно читали манифест об открытии нового учебного
заведения, потом длинную речь сказал директор Лицея. И вдруг —
словно свежий ветер подул — заговорил молодой преподаватель Ку-
ницын:
1 Все даты даются по старому стилю.
— 9 —
Надежда Осиповна Пушкина,
мать поэта.
Сергей Львович Пушкин,
отец поэта.
«К вам обращаюсь я, юные питомцы, будущие столпы обще-
ства. Дорога чести и славы открыта перед вами... На какую бы
ступень власти ни взошли вы в будущем, помните всегда: нет выс-
шего сана, чем священный сан гражданина».
Когда кончились речи, мальчиков по списку стали вызывать к
столу. Многие уже успели перезнакомиться во время экзаме-
нов, но теперь с новым любопытством разглядывали друг друга.
Вот Пущин, спокойный, серьезный; вот милый Дельвиг; вот длин-
ный, смешной Кюхельбекер — Кюхля; Вольховский — Суворочка,
как прозвали его потом лицеисты; молчаливый Матюшкин — буду-
щий моряк; веселый Яковлев. А вот и Пушкин — живой, курчавый,
быстроглазый.
Разные по характеру, по воспитанию, какое они получили дома,
мальчики вступали теперь в Лицей, чтобы провести вместе шесть
лет. Пока никто из них не думал о «будущих путях» своей жизни,
и вечером, когда разошлись гости, сбросив парадную одежду, они
весело играли в снежки — в тот год рано наступила зима. Кругом
горели в плошках огни; запушенные первым, легким снегом, стояли
деревья в большом, прекрасном царскосельском парке.
Через несколько дней мальчики узнали, что домой отпускать
их не будут, и только изредка, по праздникам, разрешаются свида-
ния с родными.
— 10 -
Родные Пушкина жили да-
леко— в Москве. Он знал, что
расстается с ними надолго, но
не очень огорчался этим. Сер-
дечной дружбы, семейной лас-
ки, уюта не было в доме Пуш-
киных. Детей было трое: стар-
шая — Ольга, второй — Алек-
сандр и младший — Левушка,
любимец семьи. Мать, Надежда
Осиповна, приходилась внуч-
кой арапу Петра I, впо-
следствии русскому гене-
ралу Ганнибалу. Отец, Сер-
гей Львович, небогатый поме-
щик, человек образованный,
хорошо знал литературу, был
знаком со многими русскими
Василий Львович Пушкин,
дядя поэта.
писателями и сам немного пи-
сал. Дядя, Василий Львович,
брат отца, был известным поэ-
том того времени. В доме.у
Пушкиных бывали писатели — Николай Михайлович Карамзин,
Иван Иванович Дмитриев,.молодой поэт Василий Андреевич Жу-
ковский. В семье Пушкиных все увлекались литературой, поэзией,
даже дети пробовали писать стихи.
«Пушкины жили весело и открыто, и всем домом заведовала
больше старуха Ганнибал, очень умная, дельная и рассудительная
женщина... — вспоминала позднее одна знакомая Пушкиных, кото-
рая со своими девочками ездила к ним на танцевальные уроки.—
Старший внук ее, Саша, был большой увалень и дикарь, кудрявый
мальчик лет девяти или десяти, со смуглым личиком, не скажу
чтобы приглядным, но с очень живыми глазами, из которых искры
так и сыпались. Иногда мы приедем, а он сидит в зале в углу,
огорожен кругом стульями: что-нибудь накуролесил и за то оштра-
фован, а иногда и он с другими пустится в плясы, да так как очень
он был неловок, то над ним кто-нибудь посмеется, вот он весь
п’окраснеет, губу надует, уйдет в свой угол и во весь вечер его со
стула никто тогда не стащит: значит, его за живое задели, и он
обиделся, сидит одинешенек».
Рассказывают, что Александра не очень любили родители, но
очень любила и жалела бабушка, Мария Алексеевна Ганнибал. Ее
беспокоил неровный характер внука; беспокоило, что учился он не
всегда прилежно, хоть и был умен не по годам. Мальчик также был
нежно привязан к бабушке, учился у нее русской грамоте, а когда
— 11 —
Московский Кремль
стал постарше, то жадно слушал ее рассказы о русской старине,
о Петре I, о своем прадеде Ганнибале.
За детьми ходила няня Арина Родионовна — крепостная кресть-
янка. Она знала много народных русских песен, сказок и была
замечательной рассказчицей.
Подруга дней моих суровых,
Голубка дряхлая моя!
Одна в глуши лесов сосновых
Давно, давно ты ждешь меня.
Ты под окном своей светлицы
Горюешь, будто на часах,
И медлят поминутно спицы
В твоих наморщенных руках.
Глядишь в забытые вороты
На черный отдаленный путь:
Тоска, предчувствия, заботы
Теснят твою всечасно грудь... —
/
так ласково писал Пушкин много лет спустя в стихотворении, по-
священном своей старой няне.
12
в начале XIX века.
Зимой Пушкины жили в Москве, а на лето переезжали в сельцо
Захарово, которое находилось верстах в сорока от Москвы, неда-
леко от Звенигорода. Иногда Надежда Осиповна с маленькими
детьми оставалась в Захарове и на всю зиму. Очень скромный
барский дом с флигелями стоял на холме, к реке спускался сад —
старый, запущенный, с тенистыми аллеями. Дети обычно жили во
флигеле с гувернантками и няней, а родители располагались в
главном доме.
Пушкину было лет семь, когда он в первый раз попал в дерев-
ню. Ему все здесь нравилось — просторы полей и лесов, старые
клены и липы в саду, первые дни поздней осени и ясное, про-
зрачное утро зимы...
Нравились ему крестьянские ребятишки, деревенские хороводы,
песни, пляски. Но он видел, что жили деревенские дети не так, как
он и его родные; избы у них были маленькие, дымные, грязные, и
одеты они были по-другому — не так, как он сам, брат Левушка,
сестра Ольга. У сестры Ольги были красивые кисейные платьица,
открытые башмачки с бантиками; она училась танцевать. А дворо-
— 13 —
вые ребятишки чистили в передней барские сапоги, ходили в лес по
грибы и по ягоды для барского стола; с ними ходил часто взрослый
слуга, который заставлял их петь, чтобы они не ели ягод. Во время
обеда эти дети стояли за барскими стульями и ветками отгоняли
мух; никто не спрашивал их, голодны ли они, да никому и в голову
бы не пришло посадить их за барский стол. Ведь это были крепо-
стные дети, которых в любое время можно было продать, обменять
на щенка, котенка.
Не раз, конечно, слышал маленький Пушкин и от няни и от
дворовых людей рассказы о самодурах-помещиках, которые засе-
кали насмерть крепостных детей.
Няня рассказывала и о своей молодости, о своей жизни. Маль-
чик Пушкин ко всему прислушивался, приглядывался, все приме-
чал— он, казалось, копил все эти впечатления детства для будущей
своей работы.
Зимой в Москве жизнь была совсем другая. Няню сменял дядька
Никита Тимофеевич Козлов. Крепостной человек Пушкиных, Козлов
умел читать, даже сочинял стихи и был очень привязан к своему бар-
чуку. Вдвоем они совершали далекие прогулки по Москве и ее окре-
стностям, смотрели, как живут люди в городе, узнавали Москву —
ее бульвары, площади, закоулки. Иногда заходили в Кремль, про-
ходили мимо старого Кремлевского дворца, видели тюрьму — зна-
менитую яму, — куда сажали людей, которые не платили своих дол-
гов. Рядом с тюрьмой было здание Монетного двора, в котором два
месяца сидел в заключении прикованный к стене Емельян Пугачев,
и, может быть, Никита Козлов рассказывал о нем мальчику Пушки
ну. Весело и страшно было взбираться на колокольню Ивана Вели-
кого и смотреть сверху на «белокаменную Москву» — мать городов
русских.
Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе,
Москва, я думал о тебе!
Москва... как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нем отозвалось! —
писал много лет спустя поэт Пушкин.
С самого раннего детства начались для него и первые неприятно-
сти — гувернантки и гувернеры, как он вспоминал позднее. В то вре-
мя в дворянских семьях приглашали к детям иностранных гуверне-
ров-воспитателей, и в семье Пушкиных их перебывало немало.
В большинстве это были люди невежественные, плохие воспитатели,
и у Пушкина с ними не было никаких дружеских отношений. Но
они выучили его французскому языку, на котором говорили в его
семье и в других дворянских семьях. К семи годам он уже превос-
ходно говорил и читал по-французски и по-русски. У отца была
14 —
большая библиотека, и маленький Пушкин очень много времени про-
водил за чтением.
Незаметно прошло детство, и вот Пушкину уже двенадцать лет.
Дядя Василий Львович привез его в Петербург, в Лицей. Отныне
Лицей заменит ему дом, семью.
Дом лицейский огромный, четырехэтажный. В нижнем этаже
живут преподаватели, служащие; во втором — столовая, больница
с аптекой, актовый зал, канцелярия; в третьем — классы, зал для
отдыха после занятий, физический кабинет, комната для газет и
журналов, библиотека. Наверху, на четвертом этаже, комнаты
мальчиков — у каждого своя, маленькая, и все комнаты одинаково
обставлены: железная кровать, комод, конторка, зеркало, стул,
умывальник. На конторке — чернильница и подсвечник со щипцами.
В прекрасных садах Царского Села, под вековыми липами, на
зеленых лужайках, у берегов Большого озера лицеисты гуляли, и
часто на одной из скамеек парка сидел мальчик Пушкин.
Начались занятия, потекла размеренная лицейская жизнь.
«Мы скоро сжились, свыклись. Образовалась товарищеская
семья, в этой семье — свои кружки; в этих кружках начали обо-
значаться, больше или меньше, личности каждого; близко узнали
мы друг друга, никогда не разлучаясь; тут образовались связи на
всю жизнь», — вспоминал позднее Пущин.
Случайно комната Александра Пушкина, номер четырнадцать,
сказалась рядом с комнатой Ивана Пущина — Жанно, как назы-
Свидетельство, выданное Пушкину для определения его в Лицей.
вали его лицеисты. Как часто, когда все в Лицее уже спали, маль-
чики вели вполголоса через невысокую перегородку задушевные
разговоры. Они говорили обо всем: о каком-нибудь «вздорном
случае» дня, о товарищах, об учителях, о войне, которая началась
вскоре после открытия Лицея. Пущин был старше Пушкина на
один год. Рассудительный, справедливый, он не раз успокаивал
вспыльчивого, быстрого в своих суждениях и поступках Пушкина,
которого полюбил душевно, навсегда. А за стеной по коридору ша-
гал дежурный дядька, изредка постукивал в дверь и призывал
к порядку.
Среди преподавателей были молодые профессора, такие, как
Галич, Куницын. Они держали себя с лицеистами просто, говорили
с ними как с равными, как с младшими товарищами, старались
внушить им мысли о равенстве людей, о справедливости, о долге
гражданина. Недаром обоим вскоре запрещено было преподавать, а
лекции Куницына царское правительство приказало сжечь. Пушкин
всегда с благодарностью вспоминал Куницына. «Он создал нас, он
воспитал наш пламень», — писал он в своих стихах.
Началась Отечественная война 1812 года. Вся Россия, от мала
до велика, поднялась на борьбу с иноземными захватчиками. Ли-
цеисты жадно, с тревогой следили за военными событиями, читали
газеты. Они знали, что Василий Андреевич Жуковский — один из
самых любимых тогда поэтов — пошел добровольцем в действую-
щую армию. Все они, конечно, читали его стихотворение «Певец во
стане русских воинов», которое было напечатано в журнале и в
1813 году вышло отдельной книжкой.
Лицеисты прислушивались ко всякому известию, связанному с
войной. Они знали и, может быть, сами были свидетелями того, как
в театре каждый стих, каждое слово о войне вызывало целую бурю
рукоплесканий. Так, например, рассказывали, что во время пред-
ставления один из зрителей, видя, как на сцене приносят в дар
отечеству свое имущество, бросил на сцену свои последние деньги.
А знаменитая актриса Семенова, узнав во время спектакля о новой
победе русских войск, выбежала на сцену и закричала: «Победа!
Победа!» Этих слов ни в пьесе, ни в роли ее не было.
Басни Крылова, посвященные войне — «Ворона и Курица»,
«Кот и Повар», «Обоз», — переходили из рук в руки, выучивались
наизусть, и лицеисты их, конечно, очень хорошо знали. Дошел,
вероятно, до лицеистов и специально выпущенный «Подарок детям
в память 1812 года». И дети и взрослые тогда с одинаковым увлече-
нием смотрели замечательные карикатуры, читали остроумные
подписи к ним художника Теребенева. О нем говорили все. Это был
тогда один из первых художников, который сделал множество ри-
сунков и карикатур о войне. Среди них были рисунки, особенно
волновавшие молодежь. Так, на одном из рисунков Теребенев
- 16 —
Этот первый портрет мальчика Пушкина был помещен в издании поэмы
<гКавказский пленник» в 1822 году. Таким впервые увидели читатели
А. С. Пушкина.
изобразил русского крестьянина
в тот момент, когда он поднял
топор, чтобы отрубить себе
руку с ненавистным клеймом
Наполеона, — это клеймо на-
кладывалось на пленных при
зачислении их во французскую
армию.
Статьи в газетах, басни Кры-
лова, рисунки Теребенева, пример
взрослых, уходивших на войну, —
все это глубоко волновало лицеи-
стов, будило в них высокие пат-
риотические чувства. В двена-
дцать — четырнадцать лет они
чувствовали себя настоящими гра-
жданами своего отечества. Каж-
дому из них казалось, что именно
там, на поле брани — под Бороди-
ном, в Москве, в войсках, кото-
рые громили и обращали в бег-
ство французов, — лежит для не-
Обложка книги «Подарок детям в ГО та дорога чести и славы, О
память 1812 года». которой говорил любимый учи-
тель Куницын.
Мимо Лицея проходили на войну гвардейские полки, в которых
у лицеистов были родные и знакомые.
Вы помните: текла за ратью рать,
Со старшими мы братьями прощались
И в сень наук с досадой возвращались,
Завидуя тому, кто умирать
Шел мимо нас...
Казалось, что учиться в то время, когда отечество в опасности,
невозможно. До лицеистов доходили слухи, что во многих учебных
заведениях старшие учащиеся группами подавали заявления о том,
что не могут учиться, и часто уходили — вернее, убегали — на
войну.
В Лицее занятия продолжались своим чередом. Пушкину все
давалось легко, но учился он неровно и очень не любил математику.
Как-то в математическом классе вызвали его к доске и задали
алгебраическую задачу. Он долго переминался с ноги на ногу и
писал какие-то формулы.
«Что же вышло? Чему равняется икс?» — спросил наконец пре-
подаватель.
— 18 —
«Нулю», — улыбаясь, ответил Пушкин.
«...У вас, Пушкин, в моем классе все кончается нулем. Сади-
тесь на свое место и пишите стихи».
Но случалось, что тот же преподаватель математики изгонял
его из класса, когда, забыв об уроке, Пушкин весь углублялся в
чтение посторонних книг. По этому поводу лицеисты даже песенку
сочинили:
А что читает Пушкин?
Подайте-ка сюды!
Ступай из класса с богом,
Назад не приходи!
Читал Пушкин очень много как на русском, так и на француз-
ском языке. За это товарищи прозвали его «французом», на что он
во время войны особенно сердился. Из произведений русских писа-
телей он увлекался тогда стихами Державина, Жуковского, Ломо-
носова, Батюшкова, читал комедию Фонвизина «Недоросль», только
что вышедший сборник басен Крылова и много других книг. В Ли-
цее была большая, хорошая библиотека.
«Все мы видели, — рассказывал позднее Пущин, — что Пушкин
нас опередил, многое прочел, о чем мы и не слыхали, все, что чи-
тал, помнил; но достоинство его состояло в том, что он отнюдь не
думал выказываться и важничать, как это часто бывает в те годы».
В Лицее Пушкин встретил товарищей, которые, как и он, инте-
ресовались литературой, писали стихи. У Пушкина страсть к поэзии
проявилась очень рано. Еще дома по вечерам, когда он долго не
мог заснуть и его спрашивали: «Что ты, Саша, не спишь?» — он от-
вечал: «Сочиняю стихи». Ему было тогда лет семь-восемь.
Очень скоро среди лицеистов образовались литературные круж-
ки, стали издаваться рукописные журналы, и Пушкин принимал
участие во всех лицейских журналах: писал стихи, песни, сочинял
эпиграммы. На уроках литературы, или словесности, как тогда
говорили, задавались часто сочинения, которые можно было по-
давать и стихами и прозой. Особенно отличался на этих уроках
Пушкин — он, казалось, и думал стихами. Однажды преподаватель
дал тему классного сочинения «Восход солнца», и один из товари-
щей Пушкина ничего не мог придумать, кроме фразы:
Грядет с заката царь природы...
Пушкин, не задумываясь, тут же подсказал ему:
И изумленные народы
Не знают, что им предпринять —
Ложиться спать или вставать.
«Не только в часы отдыха от ученья в рекреационной зале, на
прогулках, но нередко в классах и даже в церкви ему приходили
— 19 —
в голову разные поэтические вымыслы, и тогда лицо его то хмури-
лось необыкновенно, то прояснялось от улыбки, смотря по роду
дум, его занимавших, — рассказывал один из товарищей Пушки-
на.— Набрасывая же мысли свои на бумагу, он удалялся'всегда
в самый уединенный угол комнаты, от нетерпения грыз обыкновен-
но перо и, насупя брови, надувши губы, с огненным взором читал
про себя написанное».
Лицеисты были очень горды, когда в 1814 году в журна-
ле «Вестник Европы» появилось первое напечатанное стихотво-
рение Пушкина «К другу стихотворцу», обращенное, вероятно, к
Кюхельбекеру. Стихотворение это Пушкин подписал так: Алек-
сандр Н.к.ш.п.
Весной этого года в Петербург переехала семья Пушкиных, и
теперь родители иногда навещали сына, даже как-то на праздники
брали его домой. Брат Левушка поступил в Благородный пансион
при Лицее, и с ним Пушкин видался еще чаще. Левушка очень
любил старшего брата, знал наизусть все его стихи и был очень
доволен, когда узнал, что к Саше в Лицей приходил сам Жуков-
ский.
Жуковский действительно пришел познакомиться с Пушкиными
писал об этом поэту Петру Андреевичу Вяземскому: «Я сделал еще
приятное знакомство! с нашим молодым чудотворцем Пушкиным.
Я был у него на минуту в Царском Селе. Милое, живое творение!
Он мне обрадовался и крепко прижал руку мою к сердцу. Это на-
дежда нашей словесности... Нам всем надобно соединиться, чтобы
помочь вырасти этому будущему гиганту, который всех нас пере-
растет». С тех пор Жуковский приходил иногда один, а как-то при-
шел с писателем Карамзиным, в другой раз — с Вяземским. Он лю-
бил читать свои стихи Пушкину, и те строки, которые Пушкин не
мог сразу запомнить, Жуковский уничтожал или переделывал.
В январе 1815 года, когда лицеисты переходили на старший
курс, состоялся публичный экзамен. Пушкин читал новое свое сти-
хотворение— «Воспоминания в Царском Селе». На экзамене при-
сутствовал поэт Гаврила Романович Державин; стихи его хорошо
знали и любили в Лицее.
«Державин был очень стар... Экзамен наш очень его утомил...—
вспоминал позднее Пушкин. — Он дремал до тех пор, пока не
начался экзамен в русской словесности. Тут он оживился... Нако-
нец вызвали меня. Я прочел мои «Воспоминания в Царском Селе»,
стоя в двух шагах от Державина. Я не в силах описать состояния
души моей: когда дошел я до стиха, где упоминаю имя Державина,
голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным
восторгом... Не помню; как я кончил свое чтение; не помню, куда
убежал. Державин был в восхищении; он меня требовал, хотел ме-
ня обнять... Меня искали, но не нашли...»
— 20 —
Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.
А. С. Пушкин, «Евгений Онегин», гл. 8.
Отечественная война кончилась. Русский народ победил. С на-
деждой на лучшую жизнь возвращались на родину русские солдаты,
все те крепостные крестьяне, которые, забыв свои крепостные цепи,
самоотверженно сражались за Россию. Что же их ожидало на роди-
не? Цепи еще более жестокие, жизнь еще более тяжелая. «Мы изба-
вили родину от тирана, а нас опять тиранят господа», — говорили
они. Россией управлял Аракчеев — царский любимец. Но чем труд-
нее жилось народу, чем больше свирепствовал Аракчеев, тем шире
разливалась волна крестьянских восстаний по всей стране, тем чаще
отказывались крестьяне работать на помещиков. Для борьбы с са-
модержавием и крепостничеством лучшие люди из передового
дворянства организовывали первые тайные политические обще-
ства.
В те годы в Царском Селе стоял гусарский полк, вернувшийся
с войны. Среди офицеров этого полка было много образованных,
передовых людей. Служил здесь Петр Яковлевич Чаадаев — пи-
сатель, философ, человек очень образованный, будущий член тайно-
го политического общества.
Лицеистам старших курсов разрешалось посещать знакомых в
— 21 —
Царском Селе, и Пушкин бывал у Карамзиных, которые обычно
жили здесь летом. У них познакомился он и сблизился с Чаадае-
вым, который пригласил его к себе в полк. Вместе с друзьями —
Пущиным, Кюхельбекером — Пушкин стал бывать у Чаадаева в
кружке гусарских офицеров. Буйная, веселая пирушка часто сме-
нялась здесь вольными разговорами о политических событиях,
чтением запрещенных книг, горячими спорами. Юноша Пушкин
жадно ко всему прислушивался, но он не знал, что товарищи его
по Лицею, Вольховский и Пущин, уже вступили в Союз спасения —
первоначальную организацию будущих декабристов.
В стихах, которые Пушкин писал в эти годы, нашли свое отра-
жение и эти споры, и вольные мысли, и мечты о счастье и свободе
родины. Так, в шестнадцать лет Пушкин написал стихотворение
«Лицинию», в котором есть такие строки: «Я рабство ненавижу...»;
«Я сердцем римлянин; кипит в груди саобода; во мне не дремлет
дух великого народа».
Правда, в стихотворении говорилось о древнем Риме и древ-
них римлянах, но главная мысль его заключалась в том, что госу-
дарство может жить только тогда, когда у граждан есть свобода, и
что гибнет оно от рабства и деспотизма. Ясно, что так чувствовал и
так думал сам молодой поэт о своей родине, о России.
Подходили к концу лицейские дни. Открывая Лицей для детей
из дворянских семей, царь Александр I хотел подготовить их для бу-
дущей государственной службы, воспитать верных себе слуг. Но он
жестоко ошибся. Лицей не оправдал его надежд. Подрастая, лице-
исты все больше интересовались вопросами общественно-полити-
ческой жизни, все больше набирались вольного духа. В стенах Ли-
цея выросли будущие декабристы: Пущин, Кюхельбекер, — люди
«с душою благородной, возвышенной и пламенно свободной».
Наступил день выпуска лицеистов.
Разлука ждет нас у порогу,
Зовет нас дальний света шум,
И каждый смотрит иа дорогу
С волненьем гордых, юных дум...
Расставаясь, лицеисты решили встречаться каждый год 19 ок-
тября— вдень открытия Лицея. И никогда потом Пушкин не забы-
вал отметить этот день. В будущем со многими товарищами разо-
шлись у Пушкина пути, но "Навсегда крепкая дружба связала его с
Пущиным, с поэтом Дельвигом, с Кюхельбекером.
В характере Пушкина, как говорили, «была одна удивительная
черта-—умение душевно привязываться к симпатичным ему
людям и привязывать их к себе». С этим уменьем душевно при-
вязываться к людям, с душой открытой, взволнованной и мятеж-
ной вступил Пушкин в жизнь. Он был уже признанным поэтом не
- 22 —
только в Лицее. Стихи его часто переписывались и распространя-
лись в списках. Незадолго до окончания Лицея он вступил в лите-
ратурное общество «Арзамас», которое объединяло наиболее пере-
довых писателей того времени. Здесь каждому члену общества да-
вали какое-нибудь прозвище; Пушкина прозвали «Сверчком».
Заботливо, бережно относились к Пушкину с самого начала его
творческого пути русские писатели — все те, которым дорога была
русская литература. Они следили за его успехами, радовались его
славе. Пушкин часто называл своими учителями в поэзии Держави-
на, Жуковского, но очень рано нашел он свой, особый путь.
По окончании Лицея Пушкин поселился в Петербурге у своих ро-
дителей. Они жили в отдаленной части города, у Калинкина моста,
в небольшой квартире. Пушкину выделили маленькую, невзрачную
комнату, и он не любил приглашать к себе гостей. Очень скоро посту-
пил он на службу чиновником в Коллегию иностранных дел и полу-
чил чин коллежского секретаря. Он сшил себе широкий черный фрак
по .тогдашней моде и купил шляпу с прямыми полями. Служба мало
интересовала его. Он увлекался театром, балами, завел много но-
вых знакомств, стал членом разных литературных обществ и тогда
же вступил в кружок «Зеленая лампа». Кружком тайно руково-
дили члены политического общества, будущие участники восстания
14 декабря. Здесь, так же как и в кружке гусарских офицеров, чи-
талась запрещенная литература, велись споры о будущем устройст-
ве России, о свободе. Нередко Пушкин читал в кружке свои стихи.
Хочу воспеть свободу миру,
На тронах поразить порок,—
говорил он в оде «Вольность», написанной в первый год после
окончания Лицея. В пламенных строках своей оды он призывал бо-
роться с тиранами, восстать против них:
Тираны мира! трепещите!
А вы мужайтесь и внемлите,
Восстаньте, падшие рабы!
Увы! куда ни брошу взор —
Везде бичи, везде железы,
Законов гибельный позор,
Неволи немощные слезы...
В другом стихотворении, «Деревня», восхищаясь русской при-
родой, тишиной ее полей, светлыми ручьями, холмами и нивами,
он говорит о том, что он, «друг человечества», не может всем этим
наслаждаться:
Но мысль ужасная здесь душу омрачает:
Среди цветущих нив и гор
Друг человечества печально замечает
Везде невежества убийственный позор.
— 23 —
Не видя слез, не внемля стона.
На пагубу люден избранное судьбой,
Здесь барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.
Тверже, определеннее в этих стихах мысли, мечты молодого
Пушкина. Страстно восстает он против самодержавия и крепостни-
чества, против того, что было в то время самым большим злом в
России, с чем начинали бороться члены первых тайных обществ —
будущие декабристы.
«О, если б голос мой умел сердца тревожить!» — говорил
Пушкин. И, может быть, не совсем еще ясно понимал, как глубоко
тревожит его голос сердца всех лучших русских людей, с какой
надеждой и верой в будущее повторяют они строки из его посла-
ния «К Чаадаеву»:
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И йа обломках самовластья
Напишут наши имена!
Понятно, что политические стихи Пушкина, в которых с такой
силой звучали свободолюбивые, гневные строки, никто бы не раз-
решил печатать. Но эти стихи знали по всей России, заучивали
наизусть, составляли даже целые рукописные сборники, несмотря
на то что за переписку и хранение пушкинских стихов людей
преследовали. Якушкин, будущий декабрист, как-то прочел Пуш-
кину одно из ненапечатанных его стихотворений. Пушкин очень
удивился, откуда он его знает, и Якушкин сказал ему, что многие
пушкинские стихи, такие, как «Деревня», «Кинжал», послание
«К Чаадаеву» и другие, известны очень широко, а в армии нет ни
одного грамотного прапорщика, который не знал бы их наизусть.
Пушкин очень радовался этому, и, когда однажды ему попалось
рукописное собрание собственных стихов, он, как рассказывают,
целую неделю носился с ним и всем показывал.
Многие стихотворения Пушкина и при его жизни и много позд-
нее запрещали помещать в учебниках и хрестоматиях. Грузинский
поэт Акакий Церетели вспоминал, что когда на уроке русского язы-
ка один из учеников спросил, что писал Пушкин, кроме того, что
помещено в учебнике, то «учитель до того перепугался, что вскочил
с места и, заткнув уши, стал кричать: «Меня тут не было, я ничего
не слышал, и ты ничего не говорил...» — И выскочил за дверь».
Но наряду с такими преподавателями были в царской России
и честные, хорошие учителя, которые рассказывали детям правду
- 24 -
В уединении мой своенравный гений
Познал и тихий труд, и жажду размышлений.
А. С, Пушкин, «Чаадаеву».
о жизни крепостной России, учили их любить и понимать русскую
литературу, читали им стихи Пушкина, Рылеева.
Писатель Панаев, например, рассказывает, как в гимназии, где
он учился, учитель русского языка читал Пушкина, но при этом
говорил: «Вы, однако, господа, не рассказывайте о том, что здесь
говорится, вашему начальству». И, конечно, никому из учеников и
в голову не пришло доносить.
В год окончания Лицея друг Пушкина, Иван Иванович Пущин,
вступил в тайное политическое общество, и первой его мыслью
было сказать об этом Пушкину, но и он и другие друзья Пушкина
не сделали этого. Они знали, что впереди ждет их суровая участь, й
слишком дорожили жизнью поэта, чтобы подвергать ее такой опас-
ности. Все они хорошо понимали, что он с ними и что стихи его вы-
ражают их чувства и мысли.
«Пушкина надобно сослать в Сибирь: он наводнил Россию
возмутительными стихами; вся молодежь наизусть их читает», —
сказал царь Александр I, которому его шпионы доносили о все
растущей популярности Пушкина.
Пушкину грозила ссылка в Сибирь. Друзья хлопотали за него;
наказание было смягчено: Пушкина отправили в маленький глухой
городок Екатеринослав (теперь Днепропетровск) на службу в кан-
целярию генерала Инзова — наместника Бессарабии.
Ранним майским утром 1820 года Пушкин уезжал в ссылку.
У подъезда стояла дорожная коляска. Старый слуга Никита Козлов
вынес чемоданы и сел на козлы рядом с ямщиком — он уезжал
вместе с Пушкиным.
Пушкин велел ехать не к заставе, а на Мойку, в Демутов
трактир, где жил Чаадаев, — он хотел проститься с ним. Но
Чаадаев спал, и Пушкин не стал его будить... «Мой милый, я за-
ходил к тебе, но ты спал; стоило ли будить тебя из-за такой безде-
лицы», — писал он потом. Поехали дальше за Дельвигом и вместе
с ним выехали за заставу. Дельвиг проводил их до Царского Села,
где они еще так недавно жили и учились. Здесь они молча обнялись
и простились. ,
В это время в петербургской типографии печаталась первая
большая поэма Пушкина, «Руслан и Людмила», которую он начал
еще в Лицее.
В толпе могучих сыновей,
С друзьями, в гриднице высокой
Владимир-солнце пировал;
Меиьшую дочь он выдавал
За книэя храброго Руслана
И мед из тяжкого стакана
За их здоровье выпивал.
Как легко, как свободно ложатся строки одна за другой, как
весело читать эту поэму, в которой так много жизни, радости,
— 26 —
Портрет, который В. А. Жуковский подарил Пушкину.
которая написана таким простым, сильным и ясным русским язы-
ком и вся пронизана русским духом. До Пушкина никто так не
писал. «Он ввел в употребление новые слова, старым дал новую
жизнь»,— говорил позднее Белинский. А Жуковский, который с вос-
хищением следил за развитием чудесного таланта Пушкина и нежно
любил его, подарил ему свой портрет с надписью: «Победителю-
ученику от побежденного учителя в тот высокоторжественный
день, в который он окончил свою поэму «Руслан и Людмила».
Наконец путь окончен — и Пушкин в Екатеринославе. Не успел
приехать, как поехал кататься на лодке по Днепру, выкупался и
схватил жестокую лихорадку. В это время через Екатеринослав на
Кавказ пррезжала семья героя Отечественной войны 1812 года гене-
рала Николая Николаевича Раевского. Сыновья Раевского знали
Пушкина, были дружны с ним. Узнав, что он в Екатеринославе, они
разыскали его в дрянной избенке, на дощатом диване, бледного и
худого. С разрешения генерала Инзова, Раевские увезли поэта с со-
бой на Кавказ, и там Пушкин стал быстро поправляться. Он был
счастлив; ему нравилось милое семейство Раевских, свободная, бес-
печная жизнь, южная природа, горы, море.
— 27 -
Но надо было возвращаться к месту службы. За время путе-
шествия Пушкина по Кавказу канцелярия генерала Инзова пере-
ехала в Кишинев — маленький городок в Молдавии, куда в сентяб-
ре прибыл и Пушкин.
Опять новые места, новые люди.
Около трех лет пробыл Пушкин в Кишиневе. Жил он в доме
своего начальника Ивана Никитича Инзова, человека доброго,
прямого, честного. Инзов полюбил его, как сына, и Пушкин тоже
привязался к нему. Службой Инзов его не обременял, Пушкин мно-
го ездил, навещал знакомых; однажды несколько дней провел в цы-
ганском таборе в молдавских степях. Он присматривался к жизни
молдавского народа, записывал молдавские песни, сказания, зани-
мался историей, философией, много писал. Здесь, в Кишиневе, были
созданы такие стихи, как «Песнь о вещем Олеге», «Узник», стихо-
творение «Кинжал», в котором он прямо призывал к борьбе с
самовластием. Здесь же написаны поэмы: «Кавказский пленник»,
«Братья разбойники», «Бахчисарайский фонтан», начата поэма
«Цыганы», роман в стихах «Евгений Онегин».
И, еще не напечатанные, эти южные поэмы Пушкина расходи-
лись, как и стихи его, в списках. Долгие годы во многих домах хра-
нились заветные тетради пушкинских стихов. Об этом мы узнаём по
воспоминаниям разных людей.
Так, поэт Полонский рассказывает, как однажды — это было за
несколько лет до смерти Пушкина. — он нашел в книжном шкафу
у одних знакомых небольшую рукописную тетрадь, озаглавленную:
«Братья разбойники». «Я стал читать:
Не стая воронов слеталась
На груды тлеющих костей,
За Волгой, ночью, вкруг огней
Удалых шайка собиралась.
Пораженный увлекательностью и новизной стихов, я все забыл.
Это было мое первое знакомство с Пушкиным».
На юге шире и крепче стали связи Пушкина с будущими дека-
бристами. Он познакомился с руководителем тайного Южного об-
щества полковником Пестелем, бывал на собраниях, принимал
участие в беседах и спорах, все еще не зная о существовании
тайного общества. Члены его и здесь, так же как в Петербурге, не
хотели подвергать опасности жизнь любимого поэта. А Пушкин
был по-прежнему резок и неосторожен, смело и откровенно выска-
зывал свои мысли, писал эпиграммы. «Пушкин ругает публично и
даже в кофейных домах не только военное начальство, но даже и
правительство», — доносил царский шпион.
Друзья в Петербурге выхлопотали ему разрешение на перевод
в большой приморский город — Одессу. Новый начальник Пушкина,
граф Воронцов, невзлюбил его за независимость, с которой он
— 28 —
Дом И. И. Инзова находился на окраине старого Кишинева. А. С. Пушкину
были отведены две небольшие комнаты внизу, с железными решетками
на окнах, выходивших в сад.
держался. Для него Пушкин был мелкий чиновник, сосланный для
исправления, а не поэт, имя которого все передовые люди произноси-
ли с любовью и уважением. Но надежды на исправление не оправ-
дывались. Воронцов доносил об этом в Петербург и просил избавить
его от Пушкина.
А Пушкин писал одному из друзей: «Он воображает, что русский
поэт явится в его передней с посвящением или с одою, а тот являет-
ся с требованием на уважение». Да, Пушкин являлся с требованием
на уважение. Так было всегда, всю жизнь. И пусть он сейчас в
изгнании, пусть труден его путь, но требование на уважение -— это
его право, право гражданина, поэта, писателя.
Пушкин не раз встречался с людьми, которые знали множество
его стихов, не раз видел свои стихи в рукописных списках, и каждый
раз его волновал и радовал вид истрепанной тетрадки или неболь-
шого клочка бумаги, исписанных разными почерками.
— 29 —
Однажды ехал он за город в гости по большой дороге. Кучер
не знал дороги, свернул в сторону к военной батарее. Возле орудий
ходил молодой человек. Пушкин спросил о дороге, офицер ответил,
потом вдруг сказал:
«Извините за нескромность, я желал бы знать, с кем имею
удовольствие говорить?»
«Пушкин...»
«Какой Пушкин?..»
«Александр Сергеевич Пушкин...»
«Вы Александр Сергеевич Пушкин, вы наш поэт, наша гордость
и слава?! Вы сочинитель «Бахчисарайского фонтана», «Руслана и
Людмилы»?!—Офицер в восторге замахал руками и вдруг крик-
нул: — Орудие! Первая, пли... — и вслед за тем раздался выст-
рел. — Вторая... пли», — и опять выстрел.
На выстрелы из палаток выбежали солдаты и офицеры.
«Что случилось? Почему стрельба?»
«Во славу нашего знаменитого гостя Александра Сергеевича
Пушкина»,—торжественно объявил офицер, отдавая честь Пушкину.
В это время забили тревогу, прискакал батальонный командир и
за нарушение дисциплины отдал приказ посадить офицера под
арест. Никакие просьбы Пушкина не помогли.
Это огорчило его, но в то же время так хорошо было думать, что
где-то в дороге, неожиданно, встретил он молодых незнакомых
друзей его поэзии и что такие друзья есть у него по всей стране.
Летом 1824 года пришел приказ царя отправить Пушкина под
надзор властей в Псковскую губернию в имение родителей — Михай-
ловское. И вот он снова в дорожной повозке вместе с верным своим
дядькой Никитой Козловым. Дорога дальняя, только на двенадца-
тый день подъехали к Михайловской усадьбе. Вот и небольшой
господский дом на берегу тихой, голубой и неширокой речки Сороти.
С каким чувством тревоги и радости взбежал Пушкин по ветхим,
шатким ступеням Михайловского дома! Здесь жила его семья —
родители, брат, сестра. Первый раз был он в Михайловском, когда
только что окончил Лицей. Все тогда в деревне радовало его и каза-
лось очаровательным. Через два года он снова был в Михайловском,
и уже другие чувства тревожили его, — он писал тогда в стихотво-
рении «Деревня»:
Склонясь иа чуждый плуг, покорствуя бичам.
Здесь рабство тощее влачится по браздам
Неумолимого владельца.
Здесь тягостный ярем до гроба все влекут...
Надежд и склонностей в душе питать не смея...
И вот теперь он, ссыльный поэт, третий раз вошел в михайлов-
ский дом.
Прошли первые дни, недели после приездами Пушкину стало ясно,
— 30 —
Антон Антонович Дельвиг.
Никто на свете не был мне ближе Дельвига...
Иэ письма А. С. Пушкина Плетневу.
ЧТО ЖИТЬ с родителями он
не может. Отца пугало и
возмущало то, что сын его
д адзорный поэт, что ни
- он не хочет раскаи-
ся, что своим безбо-
жием и вольномыслием,
как говорил отец, зара-
жает и сестру и брата.
А за Пушкиным в Ми-
шиловском приказано бы-
надзирать; для этого
назначен был специаль-
ный человек.
Вскоре Пушкин узнал,
что и отец вынужден был
дать подписку, что будет
следить за его поведением.
Примириться с этим Пуш-
кину было трудно, и он
уехал в село Тригорское,
к соседям, с которыми
был хорошо знаком. Позд-
ней осенью, когда родите-
ли уехали в Петербург,
Пушкин вернулся домой.
Он остался в Михайлов-
ском один со своей старой няней Ариной Родионовной. Постепенно
наладился тихий, однообразный порядок жизни. Утром и днем он
обычно работал, потом уезжал верхом или уходил в Тригорское,
где встречала его приветливая хозяйка Прасковья Александровна
Осипова. А вечерами, когда за окном выла вьюга, он снова, как в
детстве, слушал нянины сказки, песни.
Друзья в Петербурге беспокоились о нем, писали ему, но пись-
ма часто исчезали: их перехватывали на почте.
«Ты уверяешь меня, Сверчок моего сердца, что ты ко мне писал,
писал и писал, — но я не получал, не получал и не получал твоих
писем», — писал ему Жуковский.
Друзья возмущались ссылкой Пушкина, хлопотали о нем, про-
сили его, чтобы он был осторожен на язык и на перо.
* «Великий Пушкин, маленькое дитя... Я не видал ни одного поря-
дочного человека, который бы не бранил за тебя Воронцова...
Ежели б ты приехал в Петербург, бьюсь об заклад, у тебя бы целую
неделю была бы толкотня от знакомых и незнакомых почитате-
лей», — писал Пушкину лицейский друг поэт Дельвиг.
-- 31
Но никуда из Михайловского Пушкин не смел уезжать. За ним
следили так же, как на юге, и он никогда не был уверен в своем
завтрашнем дне.
Но злобно мной играет счастье:
Давно без крова я ношусь,
Куда подует самовластье;
Уснув, не знаю, где проснусь.
Всегда гоннм, теперь в изгнанье
Влачу закованные дни...
Изредка навещали его друзья: был Дельвиг, в январе 1825 года
неожиданно приехал друг Пущин. Он привез много новостей, руко-
пись комедии Грибоедова «Горе от ума», рассказы о друзьях, знако-
мых. В этот день Пушкин, может быть, узнал и о том, что Пущин
уже давно состоит членом тайного общества.
Быстро прошел день... Наступила ночь — Пущину надо было
уезжать.
«Ямщик уже запряг лошадей, колоколец брякал у крыльца, на
часах ударило три, — рассказывает Пущин в своей книге о Пуш-
кине.— Мы еще чокнулись стаканами, но грустно пилось: как
будто чувствовалось, что последний раз вместе пьем, и пьем на
вечную разлуку! Молча я набросил на плечи шубу и убежал в сани.
Пушкин еще что-то говорил мне вслед. Ничего не слыша, я глядел
на него. Он остановился на крыльце, со свечою в руке. Кони рва-
нули под гору. Послышалось: «Прощай, друг!»
Это было последнее свидание друзей. Пушкин остался один.
Как всегда, в напряженном творческом труде находил он силы
и мужество жить и, как всегда, очень много работал. Писал стихи,
записки о себе, о друзьях, начал трагедию «Борис Годунов», продол-
жал работу над романом «Евгений Онегин».
«Я пишу и размышляю... Чувствую, что духовные силы мои до-
стигли полного развития, я могу творить...» — говорил Пушкин
в письме другу Раевскому.
Еще в Кишиневе начал он писать «Заметки по русской истории
XVIII века» и теперь продолжал работать над историей России. Он
много думал о прошлом русского народа, о его истории, любил
заглядывать в глубину веков, узнавать о жизни русских людей
в старину, об их обычаях и верованиях; записывал древние преда-
ния, сказки, песни. Так, еще недавно в «Песне о вещем Олеге» пе-
ресказал он поэтическое предание о смерти киевского князя Олега.
В письмах к брату, друзьям просил присылать ему исторические
сочинения, материалы о Степане Разине, Пугачеве.
«История народа принадлежит Поэту», — писал Пушкин одно-
му из друзей и особенно остро чувствовал это теперь, когда начал
работать над своей трагедией «Борис Годунов».
Да, история народа принадлежала ему, поэту и историку Пуш-
— 32 —
...Поэта дом опальный,
О Пущин мой, ты первый посетил;
Ты усладил изгнанья день печальный.
Ты в день его Лицея превратил.
А. С. Пушкин, <19 октября».
кину, чей творческий гений здесь, в тиши Михайловского, сумел
воскресить минувший век во всей его истине, правдиво показать
смутное время начала XVII века, русский народ с его- мятежным,
вольным духом, тот народ, о котором Пушкин сказал в своей тра-
гедии:
Всегда народ к смятенью тайно склонен...
В ноябре 1825 года Пушкин дописал последние страницы «Бо-
риса Годунова». «Трагедия моя кончена; я перечел ее вслух один
и бил в ладоши и кричал: «Ай да Пушкин!»
В конце месяца Пушкин получил 'письмо от Рылеева: «На тебя
устремлены глаза России, тебя любят, тебе верят, тебе подражают.
Будь поэт и гражданин!» Слова эти были как бы последним заве-
щанием друга любимому поэту.
14 декабря 1825 года Рылеев и его друзья — члены тайного по-
литического общества — вышли на Сенатскую площадь с оружием
з руках. Это были лучшие люди русской земли; многие из них были
Рассказы о русских писателях
— 33 —
участниками бородинского боя. «Мы были дети 1812 года. Принести
в жертву все, даже самую жизнь ради любви к отечеству было сер-
дечным побуждением нашим», — говорили они.
Восстание было подавлено. Царь Николай I жестоко распра-
вился с восставшими. Всей душой поэта Пушкин был с друзьями,
его мятежные, вольные стихи находили при обыске почти у всех де-
кабристов; они вдохновляли их на подвиг, на борьбу.
Узнав о восстании и потом о казни декабристов, Пушкин был
потрясен — он мучился тем, что не мог разделить их участь. Каз-
нены лучшие русские люди, и среди них — друг, поэт Рылеев; зато-
чены в тюрьмы, сосланы на каторгу друзья, товарищи, и среди них
первый друг Пущин и милый Кюхля...
А он, Пушкин, один, в изгнании, бездействует. Что делать?
Уезжать нельзя, письма приходят всё реже, всё больше вокруг тре-
вожных слухов. Повсюду рыскают шпионы, доносчики. Пушкин не
подозревал, что и в Михайловское прислан полицейский агент
с поручением «исследовать поведение известного стихотворца Пуш-
кина» и арестовать его. Под видом учеиого-ботаника этот* шпион
обошел и объездил все вокруг Михайловского и в Михайловском,
но не обнаружил ничего, за что можно было бы арестовать Пуш-
кина.
Прошло шесть лёт в изгнании: три года в Кишиневе, год в Одес-
се и вот уже два года в Михайловском. Наступила третья осень ми-
хайловской ссылки. Однажды, в самом начале сентября 1826 года,
поздним вечером вернулся Пушкин из Тригорского. Топилась печь.
Пушкин подбросил дров, сел к огню. Вдруг услышал он звон бубен-
цов — кто-то подъезжал к дому. Друг? Враг? Пушкин встал, подо-
шел к двери, а в дверь уже входил царский чиновник. Николай I
приказал доставить Пушкина в Москву, куда он прибыл на ко-
ронацию.
«Пушкину позволяется ехать в своем экипаже свободно, под над-
зором фельдъегеря, не в виде арестанта», — говорилось в секретном
предписании.
Так кончились годы изгнания Пушкина.
По столбовой дороге через Псков на Москву понеслась тройка,
замелькали полосатые версты, быстро сменялись лошади на стан-
циях, и вот Пушкин в Москве, в Кремлевском дворце.
Прямо с дороги, измученный, грязный, стоит он перед царем и
на вопрос царя, принял ли бы он участие в восстании, прямо и
с гордостью отвечает: «Непременно, государь! Все друзья мои были
в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем».
Царь «милостиво» простил его. Он хорошо понимал, как велико
влияние Пушкина, и надеялся, что ему удастся приручить его, сде-
лать своим придворным поэтом.
— 34 —
Себя как. в зеркале я вижу.
Но это зеркало мне льстит.
А. С. Пушкин, <Кипренскому».
Москва встретила поэта восторженно. Не было, казалось, чело-
века, который не стремился бы увидеть Пушкина. Когда он появ-
лялся в театре, все взоры были устремлены на него, часто на улице
незнакомые люди кланялись ему. Все спрашивали его о новых сти-
хах, многие уже знали, что привез он с собой историческую траге-
дию «Борис Годунову что продолжает работать над «Евгением
Онегиным», что мечтает об издании журнала.
Однажды вечером в доме поэта Веневитинова Пушкин читал
свою трагедию «Борис Годунов». Невозможно передать, какое
огромное впечатление произвело это чтение на слушателей. «Мы
просто все как будто обеспамятели. Кого бросало в жар, кого в оз-
ноб. Волосы поднимались дыбом. Не стало сил воздерживаться.
Кто вдруг вскочит с места, кто вскрикнет... Кончилось чтение. Мы
смотрели друг на друга долго и потом бросились к Пушкину. Нача-
лись объятия, поднялся шум, раздался смех, полились слезы, позд-
равления», — так вспоминал об этом один из гостей, присутствовав-
ших на вечере.
• Пушкин в Москве жил у своего приятеля Сергея Александро-
вича Соболевского в небольшой квартире на Собачьей площадке.
Он часто встречался с поэтом Евгением Абрамовичем Баратынским,
бывал в семье Вяземских... Друзьям очень хотелось иметь портрет
Пушкина, и Соболевский просил известного художника Тропиница
написать ему портрет Пушкина — домашний, обыкновенный, в крас-
ном халате, растрепанного, с перстнем на большом пальце. Тропи-
нин согласился и написал такой домашний портрет Пушкина. Когда
через несколько месяцев Пушкин уехал в Петербург, то и там друг
его Антон Антонович Дельвиг настоял на том, чтобы другой знаме-
нитый художник, Кипренский, написал второй его портрет. Так в
один год было написано два прекрасных портрета Пушкина. Совре-
менники находили, что оба портрета очень похожи, и все-таки гово-
рили о том, что никто так и не мог передать особой духовной красо-
ты его, особого удивительного выражения его глаз. Сам же Пушкин
о своем втором портрете говорил:
Себя как в зеркале я вижу,
Но это зеркало мне льстит.
В эти годы Пушкин был весь во власти разных литературных
замыслов: с друзьями обсуждал он возможность издания журнала,
готовил к печати новые главы «Евгения Онегина», писал поэму
«Полтава». Поэму эту он написал необыкновенно быстро, почти в
две недели.
«Он уселся дома, писал целый день. Стихи ему грезились даже
во сне, так что он ночью вскакивал с постели и записывал их
впотьмах, — рассказывал один из его знакомых. — Когда голод его
— 36 —
прохватывал, он бежал в
ближайший трактир, стихи
преследовали его и туда, он
ел на скорую руку, что попа-
ло, и убегал домой, чтоб за-
писать то, что набралось у
него на бегу и за обедом. Та-
ким образом слагались у не-
го сотни стихов в сутки.
Иногда мысли, не уклады-
вавшиеся в стихи, записыва-
лись им прозой. Но затем
следовала отделка, при кото-
рой из набросков не остава-
лось и четвертой части. Я ви-
дел у него черновые листы,
до того измаранные, что на
них нельзя было ничего
разобрать: над зачеркнуты-
ми строками было по не-
скольку рядов зачеркнутых
же строк, так что на бумаге
не оставалось уже ни одного Вильгельм Карлович Кюхельбекер.
ЧИСТОГО места». Мой брат родной по музе, по судьбам...
Очень скоро и царю и его А с ПушШ1Н <19 октябряэ.
жандармам стало ясно, что
приручить Пушкина не удастся, что никогда «перои разговоры Пуш-
кина не будут направлены в пользу правительства», — как писали
в одном из донесений царю. Сыщики следили за каждым шагом
Пушкина, вмешивались в его жизнь, читали его письма. Жить ему
становилось все трудней и трудней.
«В нем было заметно какое-то грустное беспокойствие, какое-то
неравенство духа; казалось, он чем-то томился, куда-то порывал-
ся... покровительство и опека императора Николая Павловича
тяготили его и душили».
Снова тучи надо мною
Собралися в тишине;
Рок завистливый бедою
Угрожает снова мне...
Сохраню ль к судьбе презренье?
Понесу ль навстречу ей
Непреклонность и терпенье
Гордой юности моей?
«Бежать, куда глаза глядят...»— не раз повторял Пушкин. Он
просит отпустить его за границу — его не отпускают, просит разре-
— 37 -
шения ехать па Кавказ — разрешения ему не дают. Не находя ни-
где себе места, он переезжает из Петербурга в Москву, из Москвы
в Петербург. Как-то во время своих переездов на одной из станций
ждал он лошадей. Вдруг подъехали четыре тройки с фельдъегерем.
Пушкин вышел взглянуть на них.
'/Г «Один из арестантов, — рассказывал он впоследствии, — стоял,
опершись у колонны. К нему подошел высокий, бледный и худой
молодой человек с черною бородою, в фризовой шинели... Увидев
меня, он с живостью на меня взглянул. Я невольно обратился к не-
му. Мы пристально смотрели друг на друга — и я узнаю Кюхель-
бекера. Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас раста-
щили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством —
я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали
ему воды, посадили в тележку и ускакали».
Пушкин зиал — навсегда прощается он с лицейским товарищем,
милым братом Кюхлей.
Снова и снова просит Пушкин о разрешении уехать и снова по-
лучает отказ. Тогда он решается уехать без разрешения.
Была весна 1829 года. Из Москвы, через Горячие воды, по
Военно-Грузинской дороге на Тифлис, в почтовой коляске, в бричке,
верхом проехал Пушкин тысячи верст.
В Тифлисе его радостно встретила грузинская молодежь, все
почитатели его таланта. В его честь устроили чудесный праздник,
и Пушкин был очень растроган и весел.
Из Тифлиса он поехал в Арзрум, в действующую армию. Россия
в то время воевала с турками; русские войска наступали на ту-
рецкую крепость Арзрум, и Пушкин хотел принять участие в этих
боях. Проезжая верхом по горной дороге, он встретил арбу, за-
пряженную волами. Арба везла гроб с телом Грибоедова. Пушкин
остановился, задумался, может быть, вспомнил ои в эту минуту
и о друзьях-декабристах, убитых, сосланных, замученных в кре-
пости...
По дорогам Кавказа шли царские войска, повсюду оставляя
следы грабежа и насилий. Все больше убеждался Пушкин в том, что
царское правительство присоединило Кавказ не для того, чтобы за-
ботиться о его процветании. Но он видел, что есть на Кавказе люди,
которые понимают это, что царю не удастся их обмануть.
Среди этих людей были у него друзья: Вольховский, товарищ
по Лицею; брат Пущина, Михаил; Левушка — родной брат, кото-
рый служил офицером на Кавказе. Были здесь и декабристы, со-
сланные в армию рядовыми и офицерами. С ними Пушкин ча-
сто встречался, читал им «Бориса Годунова», неизвестные главы
«Евгения Онегина», возможно, что не раз велись между ними и
беседы на запретные темы. Во всяком случае, эти встречи с ссыль-
— 38 —
Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин
сопровождали арбу. «Откуда вы?»— спросил я их. — (Из Тегерана». — «Что вы
везете?» — «Грибоеда». — Это было тело убитого Грибоедова, которое пре-
провождали в Тифлис.
А. С. Пушкин, «Путешествие в Арзрум».
ними, с людьми «неблагонадежными» не нравились начальству, и
Пушкину предложено было уехать.
В начале ноября он был уже в Петербурге. Здесь встретил его
суровый выговор за самовольный отъезд на Кавказ. Снова началась
тяжелая петербургская жизнь.
Незадолго до своего отъезда на Кавказ Пушкин увидел в Мо-
скве на балу красавицу Наталью Николаевну Гончарову, полюбил
ее и решил жениться. Родители долго не давали согласия на брак
своей дочери с поэтом — человеком небогатым, находящимся под
надзором полиции. Наконец согласие было получено, и весной
1830 года состоялась помолвка Пушкина.
В первых числах сентября для устройства своих денежных дел
перед женитьбой Пушкин выехал в село Большое Болдино, Ниже-
городской губернии, которое выделил ему отец. Путь лежал на Вла-
димир по большой Владимирской дороге. По этой дороге отправля-
лись в сибирскую каторгу арестанты, закованные в цепи, под конво-
ем солдат. Недавно проехала здесь и жена декабриста Муравьева.
— 39 —
Она везла с собой стихотворение Пушкина — привет сосланным де-
кабристам. Пушкин знал, что его ожидает суровое наказание, если
стихи попадут в руки жандармам, но поступить иначе он не мог.
Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье,
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье, —
писал Пушкин.
Большой радостью было для него ответное письмо — стихотворе-
ние поэта-декабриста Александра Ивановича Одоевского, в котором
говорилось о том, что до ссыльных дошли «струн вещих пламенные
звуки», что декабристы всё те же, так же полны решимости...
Почтовую коляску потряхивает на ухабах, ямщик тянет долгую,
унылую песню, брякают бубенцы, и под их глухой перезвон думает
Пушкин невеселые думы.
Чем дальше от Москвы, тем больше меняется дорога. За лесами
Подмосковья пошли болота, мелколесье, заливные луга с озерами
в зеленых берегах, бескрайные равнины — широкий, необъятный
край, — это родная страна, Русь.
Пушкин любит дорогу, любит быструю езду. Пока меняют лоша-
дей на станции, он иногда идет пешком, заходит далеко вперед,
разговаривает со встречными прохожими. В дороге он узнает, что
от Астрахани вверх по Волге идет холера. Воротиться назад? Это
кажется ему малодушием, и он едет дальше. К концу вторых суток
подъехали к последней станции; еще двенадцать верст проселком —
и село Болдино.
Вот и барский дом — небольшой, одноэтажный, с деревянной
крышей. Пушкин входит в дом — холодные, пустые, необжитые
комнаты; местами обвалилась штукатурка; почти нет никакой
мебели. Из окон унылый вид на старые, покосившиеся избы
крестьян.
Едва он успел приехать, как узнал, что вокруг Болдина рас-
ставлены карантины, холера уже недалеко и никуда из Болдина
уезжать нельзя. И Пушкин остался. Осень всегда вызывала у него
прилив творческих сил, была самым любимым временем года. «Ни-
где мне так хорошо не пишется, как осенью в деревне», — говорил
он часто.
И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы легкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,
Минута — и стихи свободно потекут.
Пушкину пришлось прожить в Болдине три месяца — девяносто
дней. В эти дни ои закончил роман «Евгений Онегин», написал
— 40 —
«Повести Белкина», несколько драматических сцен: «Моцарт и
Сальери», «Скупой рыцарь», «Каменный гость», поэму «Домик
в Коломне», около тридцати лирических стихотворений, несколько
критических статей. В мире нет другого примера, когда писатель
за такое короткое время создал бы столько замечательных произ-
ведений — здесь и стихи, и драма, и проза.
День за днем не покладая рук работал Пушкин. На второй или
третий день после приезда в Болдино он пишет полное душевной то-
ски и тревоги стихотворение «Бесы»:
Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Еду, еду в чистом поле;
Колокольчик дин-дии-дин...
Страшно, страшно поневоле
Средь неведомых равнин!
Но сдаваться Пушкин не хочет, не может. И уже на следующий
день после того, как написано стихотворение «Бесы», он создает
одно из самых глубоких по мысли, грустное и в то же время полное
веры в жизнь, в будущее стихотворение «Элегия»:
Безумных лет угасшее веселье
Мне тяжело, как смутное похмелье.
Но, как вино — печаль минувших дней
В моей душе чем crape, тем сильней.
Мой путь уныл. Сулит мне труд н горе
Грядущего волнуемое море.
Но не хочу, о други, умирать;
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;
И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья:
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь,
И, может быть, на мой закат печальный
Блеснет любовь улыбкою прощальной.
Идут болдинские одинокие дни, и каждый день приносит новое
вдохновенье, новые изумительные произведения.
А холера подходит все ближе и ближе. «Около меня колера
морбус *. Знаешь ли, что это за зверь? того и гляди, что забежит
он и в Болдино, да всех нас перекусает...» — пишет Пушкин
П. А. Плетневу.
Смерть смотрит прямо в глаза, а Пушкин отмахивается от нее,
'Колера морбус — латинское название холеры.
- 41 —
как от назойливой гостьи, и торопится работать, чтобы успеть сде-
лать как можно больше.
Одинокий, оторванный от друзей, от близких ему людей, остав-
шихся в зараженной холерой Москве, он очень беспокоился о
них. Письма получались редко, газет и журналов не было. Кру-
гом ходили зловещие слухи о холере, о народных мятежах, бун-
тах.
И все-таки здесь, в Болдине, Пушкин чувствовал себя свободнее;
правда, это была короткая свобода, всего три месяца, но никто не
шпионил за ним, не подслушивал его разговоров, мыслей.
19 октября — заветный день лицейской годовщины — Пушкин
снова, как несколько лет назад в Михайловском, встретил один.
Он не успел получить письмо лицейского друга Кюхлн, который пи-
сал из своего заточения о том, что грустно ему встречать одному
этот праздник, но что всеми своими чувствами он вместе с Пушки-
ным. И Пушкин сам в этот день много думал о своих лицейских
друзьях. Для него день этот был особенно значительным — он при-
нял решение сжечь последнюю главу «Онегина», посвященную дека-
бристам.
Роман «Евгений Онегин» он начал давно, еще на юге, в ссылке,
писал его медленно, почти семь лет, печатал отдельными главами.
И по запискам, воспоминаниям разных людей мы знаем, с каким не-
терпением ожидалась каждая глава, с каким восторгом она читалась,
заучивалась наизусть. Перед читателями проходила широкая карти-
на жизни 20-х годов прошлого века: провинциальная помещичья
усадьба со всеми привычками милой старины, жизнь московского
дворянства, петербургский большой свет. Они увидели и полюбили
Татьяну Ларину с ее русской душой, простодушную Ольгу, кре-
постную няню с ее тяжелой долей, и мечтателя-поэта Ленского, и
главного героя Евгения Онегина... Много в романе и чудесных опи-
саний русской природы, которую так глубоко и нежно умел любить
Пушкин.
В Болдине Пушкин окончательно отработал две последние
главы своего романа. Он закончил его объяснением Татьяны с Оне-
гиным и оставил своего героя в «минуту злую для него», в полной
растерянности. Что станет делать Онегин? Об этом в романе не
сказано; но, как писал Белинский, «силы этой богатой натуры оста-
лись без приложения, жизнь без смысла».
Конечно, не так хотелось Пушкину кончить свой роман. Он го-
ворил одному из знакомых, что его Онегин должен был или погиб-
нуть на Кавказе, или стать декабристом. И Пушкин в последней гла-
ве романа рассказал о восстании декабристов, о декабристах, с ко-
торыми должен был сблизиться Онегин, о собрании тайного обще-
ства... До нас дошли только отрывки, черновики, отдельные строки,
по которым можно догадываться о замыслах Пушкина. Он сжег эту
— 42 —
главу, так как знал, что хранить ее опасно и что цензура не позволит
ее печатать.
В Болдине, как никогда раньше, столкнулся Пушкин с нищетой
и бесправием крепостных крестьян. Он пристально вглядывался в их
жизнь, разговаривал с крестьянами, узнавал о крестьянских волне-
ниях, которые всё усиливались. Глубже задумывался он над вопро-
сами крепостного права, над отношениями крестьян и помещиков.
Он начал работать над повестью, которую назвал: «История села
Горюхина». Он хотел показать в ней правдивую картину жизни кре-
постной деревни — недаром назвал он эту деревню «Горюхино». Но
повесть осталась незаконченной; в ней было много той правды, о ко-
торой запрещалось говорить и печатать.
Так одно за другим оставались незавершенными произведения
Пушкина. И много надо было иметь мужества, светлой веры
в жизнь, любви к своему отечеству, чтобы продолжать жить и ра-
ботать.
Новые задачи, новые темы снова занимают Пушкина — он хо-
чет рассказать о жизни разных классов и сословий русского обще-
ства: о мелких чиновниках, о провинциальном дворянстве, о город-
ской бедноте. Он хочет показать жизнь такой, какая она есть, ни-
чего не выдумывая, не украшая ее.
«Лета к суровой прозе клонят», — писал он несколько лет назад.
И ему казалось, что читатель легче и лучше поймет прозу, что по-
вести и романы читаются всеми и везде. И здесь, в Болдине, он
говорит со своими читателями не только стихами, но и прозой и
пишет маленькие повести: «Станционный смотритель», «Гробов-
щик», «Выстрел», «Метель», «Барышня-крестьянка». Вот по боль-
шим проезжим дорогам на почтовых станциях стоят бедные до-
мики станционных смотрителей. Часто Пушкин во время своих
вольных и невольных странствований по России заходил в эти до-
мики?-беседовал с их обитателями. А вот где-то в городе скромная
вывеска «Гробовых дел мастер». Как живут люди в этом доме, за
этой вывеской? О чем они думают, чему радуются? А вот малень-
кое местечко, где стоит армейский полк. Вот деревня небогатого
дворянина. И везде люди с их счастливой и несчастной судьбой, с их
думами, мечтами...
Пушкин верит, что маленькие его повести заставят многих
серьезно задуматься над окружающей жизнью. Разве правильно,
что хороший, честный человек Вырин в повести «Станционный смот-
ритель» погибает? И разве не возмутительно отношение к нему
гусарского офицера Минского, который отнял у него дочь и хотел
деньгами откупиться от него? Правильно ли поступил Сильвио
в другой повести — «Выстрел», когда целью своей жизни ставил
мщение, удовлетворение своих личных мелких чувств? В конце
повести он начинает понимать, что не в этом честь, смысл и сча-
— 43 —
стье жизни, — он уходит сражаться за освобождение Греции и
погибает.
Так в своих коротеньких повестях Пушкин сумел поставить
много больших вопросов, вызвать у читателей много мыслей о су-
ровой правде жизни, сочувствие и уважение к маленьким, незамет-
ным русским людям, ненависть ко всякому насилию, произволу.
Пушкин понимал, что не так легко будет добиться разрешения
на выпуск повестей, ведь царь сам был его цензором — неумным,
придирчивым. Тогда Пушкин решил печатать повести под чужим
именем. Он выдумал автора, назвал его Иваном Петровичем Белки-
ным, придумал ему биографию, написал предисловие от его имени.
И повести были напечатаны.
Один из знакомых Пушкина рассказывает, что как-то зашел он
к Пушкину, а на столе лежали «Повести Белкина». Он не знал, что
автор их сам Пушкин.
«Какие это повести? И кто этот Белкин?» — спросил он, загля-
дывая в книгу.
«Кто бы он там ни был, а писать повести надо вот этак: просто,
коротко, ясно», — ответил Пушкин.
Повести эти стали образцом той прозы, на которой учились мно-
гие русские писатели: Гоголь, Тургенев, Чехов... Лев Николаевич
Толстой говорил, что их надо изучать каждому писателю, что он
перечитывает их постоянно, что Пушкин — его учитель.
Осень подходила к концу, карантин был снят, и Пушкин уехал
в Москву.
В феврале 1831 года состоялась его свадьба с Натальей Нико-
лаевной Гончаровой. «Я женат — и счастлив, — писал он приятелю
своему Плетневу, — одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей
не изменилось — лучшего не дождусь».
К концу зимы Пушкины переехали в Петербург, а на лето
уехали в Царское Село. Здесь все было полно воспоминаниями
прошлых лет: и самый лицейский дом, и царскосельские сады с пру-
дами, беседками, тенистыми аллеями, где теперь гуляли, бегали,
читали стихи другие лицеисты.
Пушкин зашел й Лицей. С каким восторгом встретили его ли-
цеисты! Они окружили его и водили по всему Лицею. Он показывал
им свою бывшую комнату, рассказывал о своей лицейской жизни, с
интересом расспрашивал их о том, как они живут, учатся.
Это лето Жуковский также проводил в Царском Селе, и ли-
цеисты иногда встречали Пушкина гуляющим по царскосельскому
саду то с женой, то с Жуковским. Недалеко от Царского Села жил
Гоголь и почти каждый вечер навещал Пушкина и Жуковского, ко-
торые в это время увлекались и как бы состязались в сочинении
сказок. Жуковский писал тогда сказку «Спящая царевна», Пуш-
кин — «Сказку о царе Салтане».
— 44 —
В этом состязании победа
осталась за Пушкиным.
Друзья поздравляли его.
«Пушкин окончил свою
сказку! Боже мой, что-то бу-
дет далее? Мне кажется, что
теперь воздвигнется огром-
ное здание чисто русской
поэзии», — писал Гоголь.
А за «Сказкой о царе
Салтане» в следующие годы
появились «Сказка о рыбаке
и рыбке», потом «Сказка
о мертвой царевне и о семи
богатырях», «Сказка о золо-
том петушке»... С изумитель-
ным мастерством использо-
вал Пушкин в своих сказках
русский народный язык —
выразительный, гйбкий, бо-
гатый.
С детства любил он на-
родные сказки, песни, посло-
вицы, поговорки; всю жизнь
собирал, записывал, изучал
их. «Что за прелесть эти сказ-
ки! Каждая есть поэма»,—
писал он брату Льву из
Михайловского, слушая ня-
нины сказки. И сам он был
Петушок с высокой спицы
Стал стеречь его границы.
Рисунок А. С. Пушкина к
«Сказке о золотом петушке».
великолепным рассказчиком.
«Бывало, — вспоминает один из его знакомых, — все общество
соберется вечерком кругом большого круглого стола, и Пушкин по-
разительно увлекательно переносит слушателей своих в фантастиче-
ский мир, населенный ведьмами, домовыми, лешими...» И писал он
сказки так, как будто рассказывал их: немногословно, просто, ве-
село.
После лета, проведенного в Царском Селе, Пушкин с женой по-
селились в Петербурге. С женитьбой появились новые заботы, но-
вые радости и огорчения. Красавица жена любила балы, наряды,
развлечения, и Пушкину нравилось видеть ее нарядной, веселой;
он гордился красотой жены, радовался ее молодости.
При дворе скоро заметили жену Пушкина, стали приглашать
ее на придворные балы, а чтобы дать ей возможность бывать на
этих балах, царь Николай I накануне нового, 1834 года «пожаловал»
— 45 —
ее мужу звание камер-юнкера. Поэта глубоко возмутила эта «ми-
лость». Обычно звание камер-юнкера давалось молодым людям,
юношам, и Пушкин хорошо понимал, что за этой «милостью» кроет-
ся желание унизить, оскорбить его.
Он писал об этом жене, которая поехала навестить родных в Ка-
лужскую губернию. Письмо на почте было вскрыто и доставлено
царю. С трудом удалось Жуковскому уладить дело, грозившее Пуш-
кину большими неприятностями.
- Пушкин с горечью писал: «Государю неугодно было, что
о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодар-
ностью. Но я могу быть подданным, даже рабом, но холопом
и шутом не буду и у царя небесного. Однако какая глубокая без-
нравственность в привычках нашего правительства! Полиция рас-
печатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (чело-
веку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том
признаться... Что ни говори, мудрено быть самодержавным».
А самодержавный царь и его правительство по-прежнему не
любили и боялись Пушкина, по-прежнему окружали его сыщиками
и доносчиками. И Пушкин не раз говорил, что ни один из
русских писателей не притеснен более, чем он. Но в то же
время он, конечно, знал, что ни один из русских писателей не поль-
зуется и такой известностью, как он, понимал свое значение, силу
своего влияния на общество. Он берег свое имя и славу не для
себя, а для России, для будущих поколений, для русской литера-
туры.
Уже давно хлопотал он о том, чтобы ему разрешили издавать
журнал, и наконец после долгих хлопот получил это разрешение
в 1836 году — в последний год своей жизни.
Лучшие литературные силы объединил Пушкин вокруг своего
журнала «Современник». Здесь впервые появились в печати стихи
Кольцова, Тютчева, печатались рассказы и повести Гоголя и самого
Пушкина.
Как радовался он, когда Гоголь прислал в «Современник» рас-
сказ «Коляска»! Он просил передать ему великое спасибо и ска-
зать, что в его «Коляске» «Современник» далеко может уехать.
Пушкин был старше Гоголя почти на десять лет, заботливо, нежно
относился к нему, ценил его и, как говорил Гоголь, подарил ему две
свои темы — о ревизоре и о мертвых душах. Он считал, что никто
лучше Гоголя не воспользуется его подарком.
Очень хотел Пушкин привлечь к журналу молодого Белин-
ского и поручил это сделать московскому своему другу Нащокину.
И Нащокин ответил ему, что Белинский будет счастлив работать
с ним.
С открытым сердцем встречал Пушкин каждое талантливое
произведение литературы, гордился успехами русских писателей.
— 46 —
Пушкин с женой на балу.
О своих стихах он почти никогда не говорил, но любил разбирать
произведения современных ему поэтов и всегда умел найти в каждом
стихотворении что-нибудь хорошее, чего никто другой не заметил.
А в России уже подрастало новое поколение замечательных пи-
сателей: Герцен, Тургенев, Гончаров, Некрасов; на Украине —
Тарас Шевченко; в Азербайджане— Мирза Ахундов; в Армении —
Хачатур Абовян; в Грузии — Бараташвили. И все они вступали в
жизнь, в литературу с именем Пушкина.
Творческие планы Пушкина в эти годы становились шире, и все
больше овладевало им желание писать прозой. Он размышлял о
судьбе России и думал об исторических работах. На его глазах со-
вершались многие события: Отечественная война 1812 года, восста-
ние декабристов, разгром восстания, крестьянские волнения... Он
изучает прошлое России, стремясь найти ответы на те вопросы, ко-
торые волнуют его в настоящем. А в настоящем больше всего вол-
нует и интересует его вопрос о борьбе русского народа с самодер-
жавием, о роли народа в истории. В этой борьбе— Пушкин верит —
победителем будет народ.
Для Пушкина история России всегда была историей русского
народа. Он гордился прошлым своей родины, верил в ее светлое бу-
дущее.
«Ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или
иметь другую историю, кроме истории наших предков...» — писал
Пушкин.
И Пушкин — историк, поэт —рассказал нам о больших собы-
тиях нашей родины, показал картины далеких времен: Киевскую
Русь, Смутное время, эпоху Петра I, восстание Пугачева.
Писатель должен правдиво изображать исторические события,
характеры исторических героев, самый дух истории, говорил Пуш-
кин. Сам Пушкин всегда очень добросовестно работал над истори-
ческими материалами, тщательно изучал их, исследовал, много чи-
тал. Гениальность сочеталась в нем с огромной трудоспособностью—
он умел и любил работать.
Еще в 1827 году Пушкин написал первое свое прозаическое про-
изведение— исторический роман «Арап Петра Великого», который
остался незаконченным. «Следовать за мыслями великого человека
есть наука самая занимательная»,—говорил он. И, следуя за мысля-
ми Петра Великого, изучая его дела, сумел правильно прочесть и
правильно понять и дела и мысли Петра. По-новому открывался ему
образ Петра. Пушкин видел в нем не только царя самовластного, ко-
ронованного помещика, но и умного, мудрого полководца и человека,
который много работал для блага своей страны и народа. Таким по-
казал он его еще в 1828 году в поэме «Полтава» и после постоянно
возвращался к работе над «Историей Петра I». Он трудился над
ней до самой смерти, так и не закончив ее. Несколько лет назад
— 48 —
найдены двадцать две тетради, написанные рукой Пушкина, — это
всё материалы и наброски к задуманной им обширной истории
Петра I.
Почти одновременно с работой над «Историей Петра I» Пуш-
кин писал «Историю Пугачева». Еще из ссылки в Михайловском
в письмах брату, друзьям он просил прислать ему «Жизнь Емельки
Пугачева» и другие материалы о нем. В последующие годы он
много читал о Пугачеве, изучал архивные документы. Но все это
казалось ему недостаточным, хотелось знать больше, лучше. Летом
1833 года он решил объездить места, где происходили крестьянские
восстания; посмотреть, где стояли войска Пугачева, где пылали по-
мещичьи усадьбы, где, может быть, живы были еще старики — сви-
детели восстания. Вслед за ним было послано секретное предписа-
ние, по которому власти на местах должны были следить за поэтом
и доносить о всех его встречах, разговорах. Пушкин, вероятно, не
знал об этом. Он работал с увлечением, беседовал со стариками,
записывал песни, сказки, рассказы о Пугачеве.
«Я сплю и вижу приехать в Болдино и там запереться...» —
писал он жене и поздней осенью был уже в Болдине, приводил в по-
рядок свои записки, писал «Историю Пугачева».
В конце следующего года «История Пугачева» вышла в свет.
Царь Николай I переделал название. Он считал, что такой пре-
ступник, как Пугачев, не может иметь истории, и велел назвать кни-
гу: «История пугачевского бунта».
Но Пушкин видел в Пугачеве не преступника, а крупного
вождя крестьянского движения, показал его руководящую роль
в народном мятеже, рассказал о нем как о человеке умном, талант-
ливом, который умел беспощадно относиться к врагам и великодуш-
но — к простым людям.
Работа над «Историей Пугачева» вдохновила Пушкина: он на-
чал писать повесть «Капитанская дочка» — лучшее свое произведе-
ние в прозе. В повести рассказал он об исторических событиях
конца XVIII века — о восстании Пугачева. Восстание охватило Урал
и Поволжье, войска Пугачева дошли до Оренбурга и Казани. Но
пугачевцы были плохо вооружены, недисциплинированны, не было
у них правильно организованной армии. Восстание было подавлено,
и Пугачев казнен. В истории русского народа восстание Пугачева
было одним из величайших героических событий — народной вой-
ной против помещиков. Пушкин в повести показал Пугачева и на-
родные массы, которые шли за Пугачевым, верили в него, слагали о
нем песни, сказания. Рассказал он и о простых русских людях: о
капитане Миронове, о капитанше Василисе Егоровне, о Петруше
Гриневе, о крепостном его слуге Савельиче, о чудесной русской де-
вушке Маше Мироновой — капитанской дочке.
А 1учи иад Пушкиным собирались всё грознее. Все тяжелее
- 49 —
становилось ему жить в светском обществе, «в мерзкой куче грязи»,
как он называл это общество. Резче обозначились на лице его мор-
щины, реже слышался детски-звонкий, заразительный смех, и, мо-
жет быть, чуть потухли великолепные, большие и ясные глаза, в
которых, «казалось, отражалось все прекрасное в природе».
Пушкин мечтает уехать в деревню, в Михайловское. Он пишет
в стихотворении, обращенном к жене:
Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытня, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить, и глядь— как раз — умрем.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов н чистых нег.
Но не о спокойной жизни и не о смерти мечтает Пушкин —он
хочет покоя для работы, для творчества.
Осенью 1835 года он один уезжает в Михайловское — ему хо-
чется отдохнуть, поработать, но и здесь тревожные думы, беспокой-
ство не покидают его.
В Михайловском многое Переменилось: давно умерла няня, со-
всем обветшал старый дом, разросся и заглох сад. Пушкин бродил по
любимым местам, уходил в Тригорское... Изрытая дождями дорога;
лесные холмы; голубые воды Сороти; три сосны, мимо которых так
часто в годы своего изгнания проезжал он «верхом при свете лун-
ном». С тех пор прошло почти десять лет... Вокруг старых сосен раз-
рослись молодые сосенки, зеленая поросль...
Здравствуй, племя
Младое, незнакомое! не я
Увижу твой могучий поздний возраст.
Когда перерастешь моих знакомцев
И старую главу их заслонишь
От глаз прохожего. Но пусть мой внук
Услышит ваш приветный шум, когда,
С приятельской беседы возвращаясь.
Веселых н приятных мыслей полон.
Пройдет он мимо вас во мраке ночи
И обо мне вспомянет, —
писал тогда Пушкин в прекрасном, полном светлой грусти и в то
же время радостном стихотворении «Вновь я посетил...».
А в семье у Пушкина также поднималась молодая поросль — де-
тей уже было четверо. «Мое семейство умножается, растет, шумит
около меня. Теперь, кажется, и на жизнь нечего роптать, и старости
нечего бояться», — писал он как-то другу своему Нащокину. Отцом
Пушкин был нежным, заботливым. Особенно любил старшего сына
Александра — Сашку.
— 50 —
«Не дай бог ему идти по моим следам, писать стихи, да ссорить-
ся с царями», — как-то шутя писал Пушкин жене.
Какой нежностью дышат все его письма к жене, как беспокоится
он о ней, когда уезжает куда-нибудь! «Мой ангел, кажется, я глупо
сделал, что оставил тебя... Тебя теребят за долги Параша, повар,
извозчик, аптекарь...» И в другом письме: «Женка, женка! я езжу по
большим дорогам, живу по три месяца в степной глуши... Для чего?
Для тебя, женка, чтобы ты была спокойна и блистала себе на здо-
ровье, как прилично в твои лета и с твоею красотою...»
Весной 1836 года умерла мать Надежда Осиповна, к которой он
в последние годы относился с особым участием — может быть, по-
тому, что были у него теперь свои дети. Смерть матери очень его
огорчила. Он сам перевез ее тело в Святогорский монастырь, неда-
леко от Михайловского, где просил похоронить и себя.
Все чаще думал теперь Пушкин о деревне, об отставке. Но от-
ставки царь не давал, в деревню не отпускал и по-прежнему окру-
жал сыщиками и доносчиками. Ни на один день не покидало Пуш-
кина мужество, все то же было в нем гордое достоинство, все та же
удивительная душевность к людям близким и злые эпиграммы для
«бездушных гордецов», «холопьев добровольных» — людей подлых
и низких.
Чем старше становился Пушкин, тем строже относился он
к себе, к своей работе, тем яснее понимал свое высокое назначение
русского писателя, поэта. И, как бы обозревая мысленно пройден-
ный путь своей жизни, писал об этом в августе 1836 года в послед-
нем большом стихотворении — «Я памятник себе воздвиг неруко-
творный...».
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.
В октябре 1836 года Пушкин закончил повесть «Капитанская
дочка». 19 октября, как обычно, собрались лицейские товарищи,
чтоб отметить двадцатипятилетнюю годовщину Лицея. Но не было
здесь многих близких друзей: Пущин и Кюхельбекер были в дале-
кой ссылке, умер Дельвиг. Как всегда, Пушкин читал стихи:
Была пора: наш праздник молодой
Сиял, шумел и розами венчался,
И с песнями бокалов звон мешался,
И тесною сидели мы толпой.
Теперь не то: разгульный праздник наш
С приходом лет, как мы, перебесился.
— 51 —
Ои присмирел, утих, остепенился,
Стал глуше звон его заздравных чаш;
Меж нами речь ие так игриво льется.
Просторнее, грустнее мы сидим,
И реже смех средь песен раздается,
И чаще мы вздыхаем и молчим...
Но едва прочитал он первые строки, как слезы полились из его
глаз, и он не мог продолжать чтение.
Это была последняя лицейская годовщина Пушкина. Через три
месяца он был убит на дуэли. Его убил пустой и гнусный человек,
проходимец из иностранцев, кавалергардский офицер Дантес. Он
нагло и назойливо ухаживал за женой Пушкина и вместе с велико-
светским обществом, с той светской чернью, которую так нена-
видел Пушкин, опутал Наталью Николаевну клеветой и
ложью, оскорбительной и унизительной для чести поэта. Пушкин
вынужден был стреляться. «Я принадлежу стране и хочу, чтоб
имя мое было незапятнанным везде, где оно известно», — гово-
рил он.
*^*Дуэль состоялась на Черной речке, недалеко от Петербурга,
27 января 1837 года. О дуэли знали царь, царские жандармы, знал
Бенкендорф, ближайший помощник и любимец царя Николая I,
начальник Третьего отделения. Он мог не допустить дуэли, но не
сделал этого, так как был уверен, что убийство Пушкина угодно
царю.
Секундантом Пушкина был подполковник Данзас — лицейский
товарищ. На место дуэли приехали в половине пятого. Вечер был
ясный, морозный, дул ветер. Секунданты выбрали удобное место
для дуэли, утоптали ногами снег, отмерили шаги, отметили барьер
и зарядили пистолеты. Пушкин подошел к барьеру, навел пистолет.
Дантес, не доходя до барьера, выстрелил первый. Пушкин упал
вниз лицом, уронил пистолет в снег, и Данзас подал ему другой.
Приподнявшись, Пушкин выстрелил — Дантес был легко ранен.
Данзас усадил Пушкина в сани, довез домой. Дядька Никита
Козлов на руках внес его в комнаты. В столовой был накрыт
стол — Пушкина ждали к обеду.
Увидев жену, он сказал: «Как я счастлив! Я еще жив, и ты возле
меня... Ты не виновата; я знаю, что ты не виновата».
Пушкин был смертельно ранен. Он знал, что умирает, и принял
смерть так же просто и мужественно, как жил. «Как жаль, что здесь
нет Пущина и Малиновского, мне легче было бы умереть», — гово-
рил он, вспоминая в последние часы жизни своих лицейских
друзей.
29 января в 2 часа 45 минут дня Пушкин умер.
Один за другим прощались с Пушкиным друзья, писатели, про-
стые русские люди; последним простился с ним старый баснописец
Крылов.
— 52 —
Погиб поэт! — невольник чести —
Пал, оклеветанный молвой.
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой!..
М. Ю. Лермонтов, «Смерть поэта».
Через час после смерти кабинет Пушкина был опечатан. Гроб
вынесли в переднюю. У гроба вместе с друзьями стояли жандар-
мы — переодетые, но всеми узнаваемые шпионы. И после смерти
царское правительство не перестало преследовать Пушкина и все
так же боялось его.
День смерти Пушкина был днем великого народного горя. Ты-
сячи людей стояли у дома Пушкина, чтобы только поклониться
праху любимого писателя.
«Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончал-
ся во цвете лет, в середине своего великого поприща!.. Более гово-
рить о сем не имеем силы, да и не нужно; всякое русское сердце
знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое русское сердце
будет растерзано. Пушкин! Наш поэт! Наша радость, наша народ-
ная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина! К этой
мысли нельзя привыкнуть!»
За это извещение о смерти Пушкина редактор газеты получил
— 53 —
строгий выговор — о Пушкине царь приказал молчать или говорить
«с надлежащей умеренностью».
«Пушкин убит! Яковлев! Как ты это допустил? У какого подле-
ца поднялась на него рука?» — писал из Севастополя моряк Ма-
тюшкин, лицейский товарищ. И все знакомые и незнакомые друзья
Пушкина с радостью отдали бы свои жизни, чтобы только сохра-
нить Пушкина — великого писателя земли русской.
В полночь 3 февраля гроб с телом Пушкина тайно от народа,
под конвоем жандармов, увезли в Михайловское и похоронили на
кладбище Святогорского монастыря. В этот последний путь Пуш-
кина проводили только его старый друг Александр Иванович Тур-
генев и старый дядька Никита Козлов.
Вспоминая Пушкина, друг его Пущин писал: «В грустные ми-
нуты я утешал себя тем, что поэт не умирает и что Пушкин мой
всегда жив для тех, кто, как я, его любил, и длй всех умеющих
отыскивать его живого в бессмертных его творениях».
КРЫЛОВ
6
1
18 4 4
Была осень 1773 года. Емельян Пугачев с отря-
дом казаков шел вверх по реке Янку — так
называлась тогда река Урал. В начале октября он подошел к Орен-
бургу. Город был хорошо укреплен — Пугачев не решился брать его
штурмом и расположился лагерем вокруг города.
Началась осада Оренбурга. В это время здесь жила семья ка-
питана Андрея Прохоровича Крылова — жена Мария Алексеевна
и маленький сын Ванюша. Сам капитан Крылов со своим полком
стоял в соседней крепости, отрезанной от Оренбурга. Положение
жителей в осажденном городе было очень тяжелое: они голодали,
топлива в городе не было, начались болезни. Осень стояла холод-
ная, подошла и суровая зима, город и степь вокруг покрылись глу-
боким снегом.
Навсегда запомнились маленькому Ванюше какие-то отдельные
яркие картины той зимы: свист пуль, тревожно-тихая улица после
перестрелки, ядра на дворе дома, где он жил; особенный, страш-
ный и, как ему казалось, веселый звон ночного набата — где-то
горит, пожар, бегут какие-то чужие люди... И всегда беспокойные,
ласковые руки матери, которые никуда от себя не отпускают.
Шесть месяцев продолжалась осада города. В марте Пугачев
ушел от Оренбурга, и Ванюша с матерью уехал в Яицкую крепость
— 57 —
к отцу. Весна сменилась долгим и жарким степным летом. Дети
в крепости играли в атамана Пугачева. Вскоре пошли слухи, что
Пугачева поймали, посадили в клетку и везут в Москву на казнь.
Ванюше было пять лет, когда отец решил уйти в отставку и
переехать в Тверь, где жила у него старуха мать. Дорога от Урала
до Твери была долгая, трудная, неспокойная; везде оставались
следы пожарищ, разоренных домов, еще не улеглось волнение не-
давних битв — всюду говорили о Пугачеве.
Так с именем Пугачева были связаны первые, ранние годы жиз-
ни маленького Крылова.
Приехав в Тверь, Андрей Прохорович поступил на службу в ма-
гистрат— городское управление. Постепенно Крыловы обжились,
устроились, зажили тихо, уединенно. Жалованье Андрей Прохоро-
вич получал небольшое, взяток никогда в жизни не брал — был он
честный, прямой и простой человек. В его паспорте значилось, что
он дворянин, но он был дворянин «не настоящий», — так в то время
называли людей, которые становились дворянами по своему чину
и не имели ни поместий, ни крепостных крестьян.
Вместе с разным домашним имуществом привезли в Тверь и
простой походный сундучок, в котором хранил Андрей Прохорович
самую большую свою драгоценность — книги. Их собирал он много
лет, тратил на них последние гроши и все свободное время прово-
дил за чтением. Очень рано начал он учить грамоте сына, но учи-
тель он был плохой, и нелегко далась грамота маленькому Ваню-
ше, хоть и был он бойкий и умный мальчик. Вместе с сыном учи-
лась и мать — она была неграмотная.
Скоро родился у Крыловых второй сын — Левушка. Старшего,
Ваню, как только исполнилось ему восемь лет, записали на службу.
В то время детей дворян записывали на службу часто с самого
рождения. Они подрастали, вместе с ними росли чины. У богатых
чины росли быстрее, и, бывало, маленькие дети дослуживались
до капитанов и полковников. Ваню записали самым маленьким
чином — подканцеляристом в суд. Отец, как умел, следил за воспи-
танием сына. Он водил его иногда на литературные вечера, ко-
торые устраивались в одном из тверских учебных заведений, в се-
минарии, — настоящего театра в Твери тогда не было. Вместе с от-
цом слушал Ванюша стихи местных поэтов, смотрел пьесы, кото-
рые разыгрывали семинаристы. В этих пьесах они иногда очень
остроумно высмеивали взяточничество, невежество, скучную жизнь
в провинции.
KgK-то Андрей Прохорович с сыном был у богатого помещика
Львова. Т ам собралось много гостей. Ванюша декламировал стихи,
играл на скрипке, изображал кого-то в небольшой пьеске. Гости
удивлялись его способностям, говорили, что его непременно надо
учить. Львов предложил Андрею Прохоровичу присылать к нему
— 5в —
в дом Ванюшу, чтобы он учился вместе с его детьми. Отец с радо-
стью согласился.
У детей пометпииа_.Львовд были французы-гувернеры, к детям
ходили учителя, которые обучали их разным наукам, и мальчик
Крылов научился у них многому. Но немало обид и унижений при-
шлось пережить ему в барском доме. Здесь он впервые понял, что
такое неравенство: учителя часто пренебрежительно относились
к сыну мелкого чиновника, которого учили из милости; взрослые
давали мальчику понять, что он неровня их детям. Случалось ему
иногда исполнять и обязанности казачка—прислуживать за гтплпм
хозяевам и гостям. Приедут, бывало, гости, а кто-нибудь из хозяев
“скажет? «Ванюша, подай в гостиную поднос с чаем», — и Крылов
ловко исполнял поручение, в то время как хозяйским детям таких
поручений никогда не давали.
Маленький Крылов был очень трудолюбив. Старательно и
упорно учился всему и особенно усердно занимался итальянским и
французским языками и для практики пробовал переводить. Слу-
чайно попалась ему тоненькая книжка знаменитого французского
баснописца Лафонтена. Мальчик принялся переводить басню о
тростинке и дубе, которая ему очень нравилась, но этот первый его
опыт оказался совсем неудачным.
Когда Ванюше исполнилось девять лет, умер отец. Мать броси-
лась искать работу, бралась за все, чтобы только не отрывать сына
от ученья. Работала она с утра до ночи, бросая своего маленького
сына Левушку на попечение старшего брата, и все-таки денег не
хватало. Пришлось Ванюше поступить на службу в тверской гу-
бернский суд. Ему было одиннадцать лет, и он был в чине подкан-
целяриста. У него былегсвоё место за столом, заваленным бумага-
ми, и его уже называли иногда Иваном Андреевичем. Что же он
делал? Переписывал бумаги, разносил пакеты, чинил гусиные
перья и потихоньку читал книги, чя птп-чдпй тг-грубый начальник-
повытчик не раз бил его. Он уже перечитал все, что было в отцов-
ском сундуке: и арабские сказки, и произведения русских писате-
лей— Ломоносова, басни Хемницера, Дмитриева, стихи Сумароко-
ва. Многие из этих произведений он еще при отце знал наизусть,
и, конечно, не раз отец с матерью слушали, как он декламировал:
Науки юношей питают.
Отраду старцам подают,
В счастливой жизни украшают,
В несчастный случай берегут.
Эти строки из стихотворения Ломоносова тогда знали наизусть
все грамотные дети. Читал, вероятно, мальчик Крылов, как и мно-
гие тогда дети, «Робинзона Крузо», и былины, и русские народные
сказки о Бове Королевиче, о Еруслане Лазаревиче, об Илье Му-
— 59 —
ромце; читал, конечно, и скучные детские книги того времени о
добрых и послушных мальчиках и девочках. Он жадно читал все,
что попадалось под руку, что можно было достать. Приходили в
Тверь и журналы, которые издавались в Петербурге и в Москве.
В журналах, как и в пьесах, которые ставили семинаристы, гово-
рилось иногда о трудной жизни крепостных крестьян, высмеива-
лось невежество, чванство дворян, их тупое безразличие к наукам.
«Что в науках! Астрономия умножит ли красоту мою паче1
звезд небесных? Нет, на что мне она? Математика прибавит ли
моих доходов? Нет! Черт ли в ней! Физика изобретает ли новые
таинства в природе, служащие к моему украшению? Нет! Куда она
годится!» — так примерно, как этот дворянский франт из журнала,
говорили на службе и начальник Крылова и многие другие чинов-
ники.
Умный, наблюдательный от природы мальчик начинал. _посте-
пеннб- понимать, где правда. Он присматривался~У тому, что де-
лали, о чем~~гинирили его сослуживцы, видел, как они обманывали
людей, как всегда богатый оставался правым, а виноватым оказы-
вался бедняк. Службу и своего начальника Крылов все больше не-
навидел и всегда с нетерпением ждал конца занятий — конца «при-
сутствия», как тогда говорили.
Став постарше, он любил, смешавшись с пестрой толпой, бро-
дить по торговой площади, любил качели, кулачные бои, прислу-
шивался к разговорам людей: ТТо целым часам мог сидеть на берегу
Волги, смотреть, как прачки полощут белье с мостков, слушать их
разговоры, перебранку, рассказы. Народная речь, пересыпанная
ппрловипами, погонлр^яим РМу особенно нравилась, легко и шг
доЛго запоминалась. Прндя домой^ мальчик рассказывал своей
«милой маменьке», единственному своему другу, обо всем, что ви-
дел, часто изображал разные забавные сценки, а случалось, и сам
тут же их сочинял.
Он продолжал иногда ходить на вечера в семинарию и даже по-
знакомился с некоторыми семинаристами. Все они были много
старше его, любили спорить, и случалось, что маленький подканце-
лярист остро и вовремя вмешивался в спор.
Крылову шел уже четырнадцатый год. Широкоплечий, рослый,
некрасивый подросток с умными серыми глазами, он казался го-
раздо старше своих сверстников: на руках у него была семья, и он
привык полагаться только на себя.
В магистрате Крылов прослужил три года. Оставаться в Твери
он больше не хотел и уговаривал мать уехать в Петербург, где
надеялся еще поучиться, познакомиться с писателями, увидеть
настоящий театр. Мать долго не решалась ехать: все казалось ей,
1 Паче — более (старинное слово).
— 60 —
Народное гулянье на Адмиралтейской площади в Петербурге. Конец XVIII века
что сын еще ребенок, что трудно им будет жить в большом городе,
на новом месте. Но чем дальше, тем больше понимала она, что сын
прав, и уступила ему.
«В этом необыкновенном человеке были заложены зародыши
всех талантов, всех искусств. Природа сказала ему: «выбирай лю-
бое»,— так много лет спустя писал о Крылове один из его зна-
комых.
И действительно, Крылов мог бы стать замечательным актером,
быть выдающимся художником: он прекрасно рисовал. Очень рано,
почти самоучкой, выучился он играть на скрипке, и позднее музы-
канты изумлялись его мастерской игре. У него были большие спо-
собности к математике, которую он превосходно знал. Но Крылов
решил стать писателем.
В. конце 1782 года Крыловы были уже в Петербурге. Ванюша
подал прошение в Казенную палату, был принят на службу и
даже скоро повышен в чине. Но первое время жалованья ему не
платили: он только приучался к делу, которое было такое же скуч-
ное, как и в Твери, а потом назначили около девяноста рублей в
год. Жить было еще труднее, чем в Твери, но мать знала, что
мальчику надо выбиться в люди, терпеливо переносила все лише-
ния, бралась за всякую работу, выгадывала в хозяйстве каждую
копейку.
А Ванюша Крылов нашел в Петербурге то, о чем мечтал:
— 61 —
образованных людей, книги, возможность учиться, театр, которым
он особенно тогда увлекался. Поселились Крыловы на окраине
Петербурга. Матери иногда казалось, что они и не уезжали из
Твери: те же маленькие домики, огороды, поросшие травой ули-
цы. Но стоило только пройти подальше, и, строгий, прямой, тянул-
ся Невский проспект с дворцами вельмож, выставками магазинов,
с нарядной толпой.
Как очарованный ходил Крылов по улицам Петербурга, по на-
бережной Невы, одетой в гранитные берега, был на Сенатской пло-
щади, у памятника Петру I, видел Эрмитаж, новый, только что от-
строенный театр. С чувством особенной радости входил он в пер-
вый раз в петербургский Большой театр. Казалось, втайне он уже
был связан с ним — у него была готова комическая опера в стихах
«Кофейница», и, может быть, в глубине души теплилась надежда
увидеть ее когда-нибудь здесь на сцене.
В этой пьесе еще по-детски, не вполне владея пером, но искрен-
не, правдиво рассказал Крылов о том, что наблюдал в жизни:
о крепостной деревне, о бесправном положении крестьян, о само-
дурке-помещице. Когда он принес в театр свою пьесу и предложил
поставить ее, там даже не стали разговаривать с малолетним дра-
матургом. Тогда Крылов решил напечатать пьесу. Он долго
искал издателя и наконец нашел. Издатель предложил ему за
пьесу шестьдесят рублей. «У автора забилось от радости серд-
це,— вспоминает один из знакомых Крылова, — это был первый
плод, первая награда за его юношеский литературный труд,
но по страсти своей к чтению он просил заплатить ему не
деньгами, а книгами». Получив книги, он, счастливый, понес их
домой.
Пьеса не была напечатана, но неудача не смутила Крылова —
он был упрям и настойчив, он хотел писать пьесы для театра, и ему
нужно было зарабатывать деньги, чтобы помогать матери и ма-
ленькому брату.
Крылов трудился очень много. Это умение работать выработа-
лось у него еще с детских лет и осталось на всю жизнь. Он писал
стихи, переводил пьесы для театра — к этому времени он уже хо-
рошо знал итальянский и французский языки, — писал трагедии,
комедии, которые нравились многим актерам, но не нравились
театральному начальству. Вернее, не нравился их автор — мелкий
чиновник, который не умел молчать, когда его оскорбляли, был
остро насмешлив, не выносил барского к себе отношения.
А начальство с ним не церемонилось, так же как не церемони-
лись в Твери, в семье богатого помещика Львова. И хоть пьесы на
сцене шли с большим успехом, но их ставили редко и денег ему
платили мало. Крылов понимал, что работать в театре ему не да-
дут и надо приниматься за что-то другое. Пьес для театра он ре-
— 62 —
Большой Александрийский театр в Петербурге. Начало XIX века.
шил больше не писать. Прийти к такому решению было нелегко,
но другого выхода у него не было.
Крылову шел уже двадцатый год. У него было много знакомых
среди петербургских актеров и писателей. Он был членом литера-
турного кружка; продолжал изучать языки; для заработка писал
небольшие статьи в журналах; мечтал об издании собственного
журнала. А дома подрастал брат Левушка, которому Крылов за-
менил отца. Левушка так и называл его «братец-тятенька».
Крылов трогательно любил брата, заботился о нем, учил его
французскому языку, игре на скрипке. Тихий, болезненный маль-
чик совсем не походил на своего бурного, деятельного и остроумно-
го брата. Мать радовалась дружбе братьев, гордилась своим стар-
шим сыном. Жить в Петербурге с каждым годом становилось все-
таки легче, чем в Твери, но недолго пришлось ей радоваться на
своих сыновей — она умерла осенью 1788 года. Из жизни Крылова
ушел лучший друг, «первая радость, первое счастье моей жиз-
ни», — как говорил он о матери.
В эти трудные дни поддержали его друзья, помогла справиться
с горем работа, которой он отдавался всей душой, помогло и со-
знание, что вся забота о воспитании брата лежит теперь на нем
одном. Левушка еще при жизни матери был записан в гвардию:
матери казалось, что ему легче будет на военной службе. После
ее смерти, когда братья остались одни, Крылов еще больше време-
ни посвящал брату. Он оставил службу, много бывал дома, и час-
то оба брата работали: Левушка учился, а старший брат
— 63 —
переводил, сочинял свои первые басни, которые никогда потом не
включал в свои книги. Ему хотелось забыть эти неудачные и со-
всем не «крыловские» басни.
В это время Крылов близко сошелся с редактором одного жур-
нала, Иваном Григорьевичем Рахманиновым, который был много
старше его. Человек очень образованный, умный, он привязался к
Крылову, оценил его блестящие способности, острый ум. Крылов
тоже полюбил Рахманинова, прислушивался к его словам и все
пристальнее вникал в работу журнала. После страстного увлече-
ния театром он увлекся журнальной работой. Вместе с новым увле-
чением пришли и новые люди, завязались новые отношения.
Мысль о собственном журнале не покидала Крылова. Он всегда
любил быть в самой гущр жизни, не умел и не хотел оставаться в
стороне от нее, и ему казалось, что в журнале он сумеет сказать
то, что хочет, что считает нужным. К этому времени общение с та-
кими людьми, как Рахманинов, чтение книг на многое открыли ему
глаза, многому его научили.
В начале 1789 года в газете появилось объявление о выходе
нового журнала: «Почта духов, или Ученая, нравственная и кри-
тическая переписка арабского философа Маликульмулька с водя-
ными, воздушными и подземными духами». Это длинное и мудреное
заглавие придумал Крылов для того, чтобы под видом переписки
всех этих духов можно было говорить о многих запрещенных тогда
вещах: о тяжелой жизни народа, о чиновниках-взяточниках,
о «жесткосердных вельможах», о молодых людях, которых ино-
странные гувернеры учат «трудной науке ничего не думать», о свет-
ских франтах — «куклах в золотых кафтанах», и т. д. Эти духи
невидимо живут среди людей, проникают всюду, видят все, что не
полагается видеть обыкновенным людям, и говорят об этом резко,
решительно, остроумно, как умел говорить сам Крылов. Они нико-
го не боятся, даже царей. «Львы и тигры менее причиняют вреда
людям, нежели некоторые государи и их министры», пишут они в
одном из писем к волшебнику Маликульмульку.
Понятно, что такой журнал пришелся не по вкусу всем тем,
которых задевали невидимые духи. На издателя, который сам был
и автором журнала, стали смотреть подозрительно. Не прошло и
года, как журнал был закрыт.
Крылов не успокоился на этом.
Едва одно желанье вспыхнет.
Спешит за ннм другое вслед;
Едва одна мечта утихнет,
Уже другая сердце рвет, —
писал он как-то в одном из стихотворений, посвященных новому
другу-—Клушину. И эта другая его мечта была на этот раз довольно
— 64 —
смелая. Крылов задумал не только издавать новый журнал, но и
обзавестись собственной типографией, книжной лавкой.
С такими мечтами приступил он к делу, привлек еще людей, кое-
как набрал нужные деньги и открыл типографию под названием
«Г. Крылов с товарищи». В типографии печатался новый журнал
«Зритель», и в журнале стали появляться рассказы, стихи, статьи
Крылова и других писателей, в которых они умно и смело разобла-
чали самодержавную власть, взяточников-чиновников, знатных при-
дворных, духовенство — всех, кто тиранил народ, кто жил в роско-
ши за счет труда своих крепостных. И, конечно, не мог пройти не-
замеченным и этот журнал и вся беспокойная деятельность кучки
молодых вольнодумных людей.
Время было тревожное. Повсюду вспыхивали крестьянские вос-
стания. Едва успевали погасить пламя восстания в одном месте,
как оно вспыхивало в нескольких других. Правительство жестоко
расправлялось с восставшими. Помещикам дано было право ссы-
лать крепостных на каторгу в Сибирь, наказывать их по своему
усмотрению.
Особенно обрушивалась императрица Екатерина II на литера-
туру, на журналы, от которых, по ее мнению, шло главное зло.
Только что вышла книга Радищева «Путешествие из Петербурга
в Москву». Прочитав книгу, Екатерина II сказала, что в ней Ради-
щев надеется на бунт мужиков, что сам он «бунтовщик хуже Пуга-
чева». Радищев был предан суду, приговорен к смерти, но помило-
ван и сослан в Сибирь.
Один из самых просвещенных людей своего времени, писатель,
основатель школ, типографии, издатель сатирических журналов и
первого в России журнала для детей — Николай Иванович Нови-
ков томился в Шлиссельбургской крепости. Денису Ивановичу
Фонвизину — автору знаменитой комедии «Недоросль» — запреще-
но было издавать журнал, и он умирал «в немилости».
За типографией «Г. Крылов с товарищи» усиленно следили, по-
стоянно под разными предлогами навещали ее полицейские чины—
Крылова подозревали в том, что он печатает запрещенные книги.
По приказу императрицы в типографии был произведен обыск, но,
как доносили начальству, там вредных сочинений не нашлось,—
эти вредные сочинения друзья успели убрать из типографии. Кры-
лову было сделано предупреждение — его с товарищами ожидала
участь многих русских писателей. Оставаться в Петербурге стано-
вилось опасным, и он решил уехать.
Для Крылова начались годы странствий; он жил в Москве, в
Нижнем Новгороде, в Тамбове, в Саратовской губернии, на Украи-
не, жил в городах, в помещичьих усадьбах. Узнал много новых
мест, новых людей, увидел, как и чем живут люди вдали от столи-
цы. Снова, как в детстве и юности, служил чиновником, долго
3 Рассказы о русских писателях
— 65 —
Москва. Красная площадь в начале. XIX века.
был секретарем в доме богатого помещика княза Голицына, где
делал всё: был «любезным собеседником», помогал вести хозяйство,
учил хозяйских детей. Учителем Крылов был превосходным. Один
из его учеников позднее вспоминал, что уроки его почти всегда про-
ходили в интересных разговорах не только о русском языке и лите-
ратуре, которые он преподавал, но обо всем — казалось, не было
такой науки, которой бы он не знал. А ученики его и не подозре-
вали, что каждый день видят человека, произведения которого пе-
чатаются, играются на сцене и читаются всеми просвещенными лю-
дьми в России. Крылов никогда с ними не говорил о своих сочине-
ниях.
Как-то задумали у Голицыных поставить любительский спек-
такль. Долго выбирали пьесу, спорили, ни на чем не могли остано-
виться. Тогда Крылов сам написал комедию: «Шутотрагедия
Трумф, или Подщипа», так он назвал ее.
Наступил день спектакля. Поднялся занавес. Зрители увидели
какие-то фантастические царские палаты, глупого сказочного царя
Вакулу с любимой игрушкой — детским волчком-кубарем; увидели
его дурковатую дочь Подщипу, которая жалуется своей девке Чер-
навке, что от любви к князю Слюняю лишилась аппетита:
Сегодня поутру, и то совсем без смаку,
Насилу съесть могла с сигом я кулебяку...
— 66 —
Появляется и сам князь Слюняй и другие такие же глупые при-
дворные царя Вакулы. Но когда зрители увидели немецкого принца
Трумфа в высоких кавалерийских сапогах-ботфортах, с длинной ко-
сой, в зале раздались оглушительные рукоплескания. Трумфа изу-
мительно играл сам Крылов. Сам же он и ставил спектакль, и при-
думывал декорации, костюмы, и всем распоряжался. Зрители пере-
шептывались, улыбались — Всем ясно было, что немецкий принц
Трумф похож на русского императора Павла I, преклонявшегося
перед немецкой военщиной, что пьеса не просто шутка, а злая са-
тира на русского царя, на немецкие порядки при дворе. И какая
блестящая сатира! «Это шалость, это проказы таланта... — говорил
один из современников Крылова. — Но рассыпать в шутовской пье-
се столько веселости, столько остроты и сатирического духа — мог
-один Крылов».
Конечно, Крылов и не думал, что пьеса его может быть на-
печатана,— он хорошо знал, что цензура никогда не пропустит
такой пьесы. Пьеса очень быстро разошлась в списках, ее читали
так же широко, как позднее читали запрещенные стихи Пушкина и
Рылеева. За чтение «Трумфа» учащихся исключали из школы. На-
печатан «Трумф» был только через семьдесят лет, а на сцену попал
во время первой русской революции, в 1905 году.
Шли месяцы, годы. В Петербурге изредка ставились пьесы Кры-
лова, но сам он все еще жил в провинции. Проходила молодость.
Крылову было уже больше тридцати лет. Друг Клушин, с которым
когда-то так много было пережито, изменил себе, писал хвалебные
оды начальству, получил место театрального цензора и даже пред-
лагал Крылову свое покровительство. Но Крылов не только не
принял этого «покровительства», а разошелся с ним навсегда. О се-
бе он снова мог сказать то, что говорил когда-то в стихотворении
«К другу моему»:
Чинов я пышных не искал;
И счастья в том ие полагал.
Чтоб в низком важничать наро ie, —
В прихожих ползать не ходил.
Мне чин один лишь лестен был,.
Который я ношу в природе,— I
.Чин человека...
Достойно сохранить «чин человека» — не так это было легко и
просто в годы царизма и крепостничества, и много надо было иметь
силы воли, чтобы не свернуть с намеченного пути, не превратиться
в обыкновенного провинциального обывателя.
Крылов продолжал трудиться, но писал он все это время очень
мало. Постепенно все больше и больше замыкался он в себе. Со
стороны начинало казаться, что он стал как-то равнодушнее ко
— 67 —
всему, но это было не так. Чем старше он становился, тем больше
учился владеть собой, своими чувствами.
Он был тогда по-настоящему очень одинок. С братом, единствен-
но близким, родным ему человеком, он не видался много лет: брат
служил офицером, скитался с полком по России, ходил в загранич-
ные походы. Брат часто писал ему: «Ах! Как мне скучно, что так дол-
го тебя не вижу, ты у меня всегда в мыслях». И вот теперь сооб-
щал, что полк стоит в Серпухове, просил «братца-тятеньку», как
он продолжал называть Крылова, поскорее приехать к нему.
Осенью 1803 года Крылов собрался к брату. Лев Андреевич жил
одиноким холостяком и очень обрадовался приезду старшего брата.
А Иван Андреевич после нескольких лет жизни по чужим углам
наконец-то почувствовал себя дома. Он отдыхал, стал понемногу
писать — даже снова принялся за сочинение пьес, трудился над
переводами басен.
Из Серпухова он иногда ездил в Москву, встречался здесь с ак-
терами, которых знал еще по Петербургу, с историком Николаем
Михайловичем Карамзиным, с Иваном Ивановичем Дмитриевым,
знаменитым баснописцем. Ему он решил показать перевод трех
басен Лафонтена, над которыми тогда работал: «Дуб и Трость»,
«Разборчивая невеста», «Старик и трое молодых». Басня «Дуб и
Трость» нравилась ему еще в детстве, когда он вздумал переводить
ее для практики во французском языке, но тогда она совсем не
удалась ему, и теперь он псрсвсл се заново. Дмитриев пришел в
восторг от басен, он понял, что в этом призвание Крылова. «Это
ваш род, вы нашли его», — сказал он и, взяв басни, отправил их
в журнал «Московский зритель», где они и были напечатаны в на-
чале 1806 года.
В этом же году Крылов вернулся в Петербург. Планов у него
было множество, и прежде всего мечтал ои снова писать для театра.
У него уже начаты были пьесы: «Модная лавка», «Урок дочкам».
В этих пьесах он говорил о том, что тревожило тогда всех луч-
ших людей: о слепой страсти русского дворянства ко всему
иностранному, о рабском подражании всему иноземному. Уже дав-
но многие дворяне перестали любить свой родной русский язык.
Россия была наводнена иностранцами; в нее понаехали француз-
ские гувернеры и гувернантки, многие из которых у себя на родине
были парикмахерами, часовщиками, портными, часто людьми мало-
грамотными. В погоне за модой родители безрассудно доверяли им
воспитание своих детей. И эти люди прежде всего учили воспитан-
ников презирать все русское. Молодые девушки начинали стыдить-
ся говорить по-русски, петь русские песни; молодые люди изобра-
жали из себя иностранцев и лучше говорили по-французски, чем по-
русски. Правда, случались и довольно неприятные сюрпризы, осо-
бенно в провинции; родители, не знающие французского языка,
— 68 —
вместо француза нанимали иногда заезжего чухонца (так назы-
вали финнов, которые жили около Петербурга) и часто не подо-
зревали, что дети их обучаются финскому языку вместо француз-
ского. Когда открывался обман, «гувернера» с позором изгоня-
ли, но даже это не отбивало у родителей пристрастия ко всему ино-
странному.
Крылов и все честные русские люди понимали, какое огромное
зло эта безрассудная страсть к иностранному, всеми средствами
боролись с этим злом: писали статьи в журналах, рассказы, стихи,
пьесы. В своих пьесах «Модная лавка», «Урок дочкам» Крылов
остро, метко высмеял и провинциальных барынь, мечтающих
о модных лавках с французским товаром, и молодых девушек, ко-
торые не хотят говорить по-русски и принимают переодетого
русского лакея за французского маркиза. Этих девушек отец уво-
зит в деревню и в конце пьесы говорит им так: «Два года, три го-
да, десять лет останусь здесь в деревне, пока не бросите вы все
вздоры, которыми набила вам голову ваша любезная мадам Григ-
ри; пока не отвыкнете восхищаться всем, что только носит не рус-
ское имя, пока не научитесь скромности, вежливости и кротости, о
которых, видно, мадам Григри вам совсем не толковала, и пока в
глупом своем чванстве не перестанете морщиться от русского
языка».
Написанные великолепным русским языком, пьесы эти при-
шлись очень ко времени — начиналась эпоха наполеоновских войн.
И перед лицом врага «русская народность, подавленная долгою
страстью ко всему иноземному, — по словам одного из современни-
ков Крылова, — вдруг вспыхнула самым ярким и великолепным
огнем».
В это же время Крылову заказали написать либретто для оперы
из героической жизни русского народа. О ком писать? Крылов
вспоминает древних сказочных и былинных героев, и его больше
всего привлекает образ могучего русского богатыря Ильи Муромца.
Очень быстро, легко пишет он «волшебную» оперу «Илья Муромец»
с хорами, балетами и сражениями, в которой участвуют и бога-
тырь Соловей-разбойник, и древние князья, и бояре, и шуты. Музы-
ку к опере написал известный композитор Кавос, капельмейстер
петербургской оперы.
И опера и пьесы Крылова имели успех необычайный. Крылов
стал самым знаменитым, модным драматургом. Но он очень
хорошо понимал, что это успех временный, что в театре ему будет
так же трудно работать, как и раньше.
Он не был в Петербурге более десяти лет. Царицу Екатерину II
сменил Павел I, а после Павла на престол вступил Александр I.
Начало его царствования «было ознаменовано самыми блестящими
надеждами для благосостояния России, но надежды состарились
— 69 —
без исполнения», — писал позднее декабрист Бестужев. Очень ско-
ро стало ясно, что все это только пустые слова, что «властитель
слабый и лукавый», как называл царя Александра I Пушкин, был
не лучше своих предшественников. «Добрых царей» не было, все
осталось по-старому, и писать так, как хочется, как нужно,
нельзя.
Надо найти какие-то другие формы, писать так, чтобы ни к чему
не могла придраться цензура и чтобы все-таки настоящий, тайный
смысл каждого произведения был понятен всем.
Все больше и больше привлекает Крылова басня — маленький
стихотворный рассказ, на первый взгляд совсем невинный. В таком
простом рассказе, думается ему, легче говорить правду о людях,
о жизни, легче и обмануть цензуру, если действующие лица этого
рассказа, басни — звери, птицы, деревья, вещи, вся природа.
Крылова взволновал и вдохновил успех первых трех басен — он
не ожидал этого. Может быть, действительно ему надо писать бас-
ни, как сказал Дмитриев? Будет ли это изменой себе, своему при-
званию, своему «чину человека»? Нет, конечно. По существу он
ведь ни в чем не изменился, все так же хочет быть полезным сво-
ему отечеству, так же не будет никому кланяться, так же будет
бороться со всяческой несправедливостью.
И вот одна за другой начинают появляться в журналах все
новые и новые басни Крылова: «Ворона и Лисица», «Ларчик»,
«Лягушка и Вол», «Музыканты», «Волк и Ягненок», «Слон и
Моська»... А в 1809 году выходит первая книга: «Басни Ивана
Крылова». В эту книгу вошли двадцать три басни.
В России XVIII века много писателей обращалось к басне:
Сумароков, Хемницер, Дмитриев, Измайлов. Их произведения чи-
тали, любили, знали наизусть. Но, когда появились басни Крылова,
они затмили все и всех — столько было в них свежести, легкости,
простоты.
«Можно забыть, что читаешь стихи; так рассказ легок, прост и
свободен, и между тем какая поэзия!» — писал Василий Андреевич
Жуковский, прочитав книгу.
Крылову в это время было сорок лет. Он как бы снова вошел
в литературу, на этот раз избрав свой, особый путь. С этого пути
он не сворачивал уже до конца своей жизни. Он жил теперь по-
стоянно в Петербурге, в одиночестве. Брат был далеко в разъездах
со своим полком.
Жизнь проходила в трудах — легкие и простые басни писались
не легко и не просто. «Будет просто, как переделаешь раз со ста»,—
говорил всегда современник Крылова — художник Федотов, когда
люди удивлялись, глядя на его замечательные картины. Так и свои
басни Крылов переделывал, переписывал множество раз, работал
упорно, долго, подыскивая нужные слова, радуясь, когда строка
— 70 —
басни, над которой он бился иногда целые месяцы, начинала зву-
чать просто, как живая речь. Никто и не подозревал, как много
труда вкладывал он в каждую свою басню. Недавно советским уче-
ным-литературоведам удалось найти много новых, до сих пор не
опубликованных строк басен Крылова, по которым видно, как мно-
го он трудился над своими баснями. Так, например, только к одной
басне «Кукушка и Петух» найдено около двухсот строк черновых
набросков, а ведь эта басня очень короткая, в ней всего двадцать
одна строка.
Вслед за первой книгой басен через два года вышла вторая,
потом третья, четвертая... всего при жизни Крылова вышло девять
книг его басен — около сорока тысяч экземпляров.
Когда его как-то спросили, почему он избрал такой род стихо-
творений, он сказал: «Ведь звери мои за меня говорят». И о
чем только не говорили за Крылова его звери, и кого только он
сам не показывал под видом этих зверей — львов, медведей, вол-
ков, лисиц!..
За десять лет скитальческой жизни он многое видел, наблюдал,
хорошо познакомился с русской жизнью. И как часто встречал он
глупых, невежественных людей, лентяев, хвастунов, лжецов! Как
часто важные чиновники оказывались взяточниками, судьи были
несправедливы, сильные обижали слабых, честные люди страдали,
а ябедники и плуты торжествовали.
Вот маленькая басня «Волк и Ягненок», в ней всего тридцать
семь строк, но как много сказал в этих немногих строках Крылов.
Ягненок в жаркий день зашел к ручью напиться;
И надобно ж беле случиться.
Что около тех мест голодный рыскал Волк,—
так начинается эта очень хорошо всем известная басня.
Волк собирается сожрать Ягненка, и сначала, чтобы «делу дать
хотя законный вид и толк», он обвиняет Ягненка в разных пре-
ступлениях. Ягненок оправдывается. Волк никаких оправданий не
слушает:
...«Молчи! устал я слушать,
Досуг мне разбирать вины твои, щенок!
Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». —
Сказал и в темный лес Ягненка поволок.
Не так ли поступали и «сильные» — несправедливые и жестокие
помещики, которые, как хищные волки, расправлялись со своими
крепостными крестьянами? В крепостной России существовал за-
кон, по которому помещикам запрещалось жестоко обращаться с
крестьянами, но понятно, что закон существовал только на бумаге,
— 71 —
Осел, уставясь в землю лбом:
«Изрядно, — говорит, — сказать неложно,
Тебя без скуки слушать можно...»
И. А. Крылов, <Осел и Соловей».
ведь помещики и чиновники
сами следили за исполнением
этого закона, и, конечно, у них
всегда оказывался виноватым
«бессильный» — крепостной
крестьянин.
У сильного всегда бессильный
виноват... —
такой вывод делает Крылов из
басни «Волк и Ягненок».
Так в своих баснях, коро-
теньких стихотворных расска-
зах, иногда на первый взгляд
даже смешных, Крылов гово-
рил о больших вопросах рус-
ской жизни того времени.
Как-то один знатный чинов-
ник пригласил его в гости и
просил почитать басни. Крылов
прочел несколько басен. Хозя-
ин выслушал их с глубокомыс-
ленным видом и сказал:
«Это хорошо, но почему вы
не пишете так, как Иван Ива-
нович Дмитриев?»
«Не умею»,—скромно отве-
чал Крылов.
Вернувшись домой, Крылов начал писать басню, которую на-
звал «Осел и Соловей»:
Осел увидел Соловья
И говорит ему: «Послушай-ка, дружище!
Ты, сказывают, петь великий мастерище.
Хотел бы очень я
Сам посудить, твое услышав пенье,
Велико ль подлинно твое уменье?»
Тут Соловей являть свое искусство стал:
Защёлкал, засвистал
На тысячу ладов, тянул, переливался;
То нежно он ослабевал
И томной вдалеке свирелью отдавался,
То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался...
Но вот наконец Соловей кончил петь; тогда:
Осел, уставясь в землю лбом:
«Изрядно, — говорит, — сказать неложно,
Тебя без скуки слушать можно;
— 72 —
А жаль, что незнаком
Ты с нашим петухом;
Еще б ты боле навострился,
Когда бы у него немножко поучился».
Басня быстро разошлась в списках, потом была напечатана, и
друзья прозвали Крылова Соловьем, а важный чиновник, может
быть, узнал себя в другом герое басни — Осле. Вывод из этой бас-
ни Крылов сделал такой:
Избави, бог, и нас от этаких судей.
«Соловья» — Крылова уже многие начали побаиваться, уже хо-
дили по городу его крылатые словечки, уже журналы выпрашива-
ли у него для печати басни, а дети в школах учили их наизусть.
Крылов по-прежнему жил один, трудился над своими баснями,
очень много читал. И зимой и летом, несмотря ни на какую погоду,
рано утром он ходил купаться в канале у Летнего сада. Большой,
сильный, он никогда не болел. Много ходил пешком, и ему нрави-
лось, как в .ранней юности, бродить по рынкам и торговым рядам,
вмешиваться в разговоры людей, запоминать интересные слова, вы-
ражения. Он часто бывал в театре, не пропускал ни одного кон-
церта. Вечерами любил посидеть в гостях, слушал споры, разгово-
ры, а сам все больше молчал.
Как-то в одном из своих стихо-
творений Крылов писал: «Люблю,
где случай есть, пороки пощи-
пать», и все сильнее и сильнее те-
перь «пощипывал пороки». Много
горькой правды говорил он в сво-
их баснях о пустых, чванливых,
злых и завистливых людях, о взя-
точниках и ворах, о гнусных по-
рядках в царской России.
Но Крылов знал, что не этими
людьми — царскими чиновниками
и подхалимами — сильна русская
земля. Он верил в талантливый,
трудолюбивый русский народ, ко-
торый умеет горячо любить и за-
щищать свою родную землю.
У этого народа учился он мудро-
сти, учился языку, которым писал
свои басни. Русский народ знает
себе цену, чувствует свои силы, и
об этом говорит Крылов в басне
А Васька слушает да ест.
И. А. Крылов, «Кот и Повар».
— 73 -
«Листы и Корни». Пусть шумят на деревьях листья, пусть, так же
как пустые и глупые люди, хвалят они себя, говорят, что благодаря
им дерево «так пышно и кудряво, раскидисто и величаво». Из глу-
бины земли, невидимые глазу, спокойно и уверенно отвечают им
корни:
«Мы те, —
Им снизу отвечали, —
Которые, здесь роясь в темноте,
Питаем вас. Ужель ие узнаёте?
Мы корни дерева, на коем вы цветете.
Красуйтесь в добрый час!
Да только помните ту разницу меж иас:
Что с новою весной лист новый народится,
А если корень иссушится, —
Не станет дерева, ни вас»
Так напомнил Крылов своим соотечественникам, что цари ме-
няются, как листья на дереве, в то время как народ — основа
жизни — вечен. Эта вера в народ помогала Крылову, так же как и
многим людям в то время, жить и работать.
Подходил 1812 (од. Наполеон шел со своей армией на восток.
О войне уже говорили все, но Александр I медлил, не принимал
никаких решений и пытался договориться с Наполеоном.
Положение было тревожное — это видели все истинные патриоты
России.
Крылов не мог молчать: он очень хорошо понимал, что нельзя
терять времени, надо готовиться к бою, и об этом смело, решитель-
но сказал в своей басне «Кот и Повар». Жадный кот Васька — На-
полеон— «слушает да ест» курчонка и съедает его всего, в то
время как повар — Александр I — многословно уговаривает его.
А я бы повару иному
Велел на стенке зарубить:
Чтоб там речей ие тратить по-пустому,
Где иужио власть употребить, —
говорит Крылов в нравоучении к своей басне.
Смысл этой басни очень хорошо был понятен тогда всем.
। В июне 1812 года Наполеон со своим войском переправился че-
! рез Неман. Вся Россия поднялась на защиту родины.
' Вместе со всеми переживал тревогу за судьбу своего отечества
I и Крилов. Ни о чем другом он уже не мог думать и писать. Оте-
чество в опасности! А в штабе, там, где строились планы о ходе
' войны, шли непрерывные совещания, борьба за личные интересы,
споры о генеральских постах. Крылов не мог молчать об этом.
Недостойно ведут себя эти люди в штабе! Бросить все раздоры,
забыть о личных делах, всем сплотиться, думать только о вой-
— 74 —
не — вот что должно делать, и об этом пишет Крылов в другой
своей басне, посвященной войне. Басня «Раздел» очень короткая —
всего двадцать шесть строк, — и, казалось бы, говорится в ней о
каких-то «торгашах», которые поссорились при разделе барышей,
а пока они ссорились, вспыхнул пожар, и все они погибли в огне
вместе со своим добром. В нравоучении к басне Крылов открывает
ее истинный смысл:
В делах, которые гораздо поважней,
Нередко оттого погибель всем бывает.
Что чем бы общую беду встречать дружней,
Всяк споры затевает
О выгоде своей.
Пристально с самого начала следил Крылов за ходом войны.
Когда главнокомандующим армии был назначен Михаил Илларио-
нович Кутузов, любимый ученик Суворова, Крылов приветствовал
это назначение. Радовались ему и солдаты, и весь народ. «Пришел
Кутузов бить французов», —говорили они.
Отгремел Бородинский бой. Русская армия отступала по
Можайской дороге к Москве. В деревне Фили Кутузов созвал воен-
ный совет, на котором решено было временно оставить Москву,
чтобы сохранить армию от потерь, пополнить ее и перейти к раз-
грому врага. Кутузов знал, что в этом — спасение России. На сле-
дующий день русская армия непрерывным маршем проходила
через Москву. С армией уходили московские жители. Москва
опустела. «Я проходил через громадные площади и улицы, я загля-
дывал в окна каждого дома и, не находя ни одной живой души,
цепенел от ужаса», — рассказывал позднее один французский
офицер.
Крылов правильно понял и оценил военные события того време- /
ни. Он понимал, что оставление Кутузовым Москвы не ошибка, а I
правильный ход мудрого полководца и что население Москвы со-
вершает величайший подвиг, покидая ее. Кто оставался в Москве?
Французы и мелкие, низкие люди, такие, как Ворона в басне «Во-
рона и Курица», которую тогда написал Крылов.
«Я здесь останусь смело,—
говорит Ворона Курице, которая спрашивает ее, почему она не
собирается в дорогу,—
Вот ваши сестры — как хотят;
А ведь Ворон ни жарят, ни варят:
Так мне с гостьми не мудрено ужиться,
А может быть, еще удастся поживиться
Сырком, иль косточкой, иль чем-иибудь».
— 75 —
Но поживиться Вороне не удалось ничем, она обманулась в сво-
их расчетах и попала в суп голодным французам:
Так часто человек в расчетах слеп и глуп.
За счастьем, кажется, ты по пятам несешься:
А как на деле с ним сочтешься —
Попался, как ворона в суп!
Москва горела; ветер разносил искры, зажигал дом за домом;
далеко за Москвой видно было зарево пожара. «Вы еще обязаны
дать ответ оскорбленному отечеству в потере Москвы», — писал
Александр I Кутузову, обвиняя его в том, что он без боя отдал
Москву. Но старый полководец знал, что делает, — он вел свою
армию по Рязанской дороге и оттуда резко свернул на Тарутино.
Наполеон, сидя в горящей Москве, понял, что ему грозит гибель;
он стал просить мира, но вместо переговоров о мире Кутузов дал
его войскам сражение при Тарутине. А Крылов написал по этому
поводу свою знаменитую басню «Волк на псарне», которая начи-
налась так:
Волк ночью, думая залезть в овчарню,
Попал на псарню...
Вся Россия узнала в этом Волке Наполеона, повсюду повто-
ряли его лицемерную, льстивую речь:
«Друзья! К чему весь этот шум?
Я, ваш старинный сват н кум,
Пришел мириться к вам, совсем не ради ссоры;
Забудем прошлое, уставим общий лад!»
Но больше всего восторгов вызвал ответ старого Ловчего —
Кутузова:
«Ты сер, а я, приятель, сед,
И волчью вашу я давно натуру знаю;
А потому обычай мой:
С волками иначе не делать мировой,
Как снявши шкуру с них долой».
Переписав басню, Крылов отправил ее Кутузову в действую-
щую армию.
«Однажды после сражения под Красным, — рассказывает один
из участников войны,—объехав с трофеями всю армию, полководец
наш сел на открытом воздухе, посреди приближенных к нему гене-
ралов и многих офицеров, вынул из кармана рукописную басню
Ивана Андреевича Крылова и прочел ее вслух. При словах: «Ты
сер, а я, приятель, сед», произнесенных им с особенной выразитель-
ностью, он снял фуражку и указал на свои седины. Все присутст-
— 76 —
вующие восхищены были этим
зрелищем, и радостные восклица-
ния раздавались повсюду».
Французы оставили Москву —
началось отступление наполеонов-
ской армии. Кутузов шел по сле-
дам врага, гнал его, почти не
вступая в сражения, чтобы сохра-
нить русскую армию. И снова на
Кутузова посыпались обвинения в
медлительности, в бездействии, и
опять Крылов выступил на защи-
ту Кутузова басней «Обоз». Ста-
рый «добрый конь» — Кутузов —
медленно и верно сводит Обоз
под гору, медленно, но верно ве-
дет войну, а «лошадь молодая»,
пустившись вскачь по камням и
рытвинам, «с возом — бух в кана-
ву». Так было бы, говорит Кры-
лов, если б за дело принялись
противники Кутузова, которые,
сидя где-то наверху, ругали «доб-
рого коня».
Не раз эти ничего не понимаю-
щие люди брались не за свое де-
Мой Волк сидит, прижавшись в угол
задом.
Зубами щелкая и ощетиня шерсть.
Глазами, кажется, хотел бы всех он
съесть...
h. А. Крылов, <Волк на псарне>.
ло, как, например, хвастливый и
глупый адмирал Чичагов, кото-
рый должен был преградить путь убегавшему Наполеону и вместо
этого чуть сам не попал в плен к французам.
Беда, коль пироги начнет печи сапожник,
А сапоги тачать пирожник,
И дело не пойдет на лад, —
говорит о нем Крылов в последней своей басне, «Щука и Кот», по-
священной войне.
«Кот и Повар», «Раздел», «Ворона и Курица», «Волк на псар-
не», «Обоз», «Щука и Кот»—под пером Крылова эти басни превра-
щались в живую историю, говорили современники Крылова. И если
бы он, кроме этих басен, ничего больше не написал, то и тогда имя
его — смелого, мудрого, честного человека и писателя—стояло бы
в первом ряду русской литературы.
После войны 1812 года Крылов прожил тридцать лет, написал
больше ста пятидесяти басен. Ничего необыкновенного не происхо-
— 77 —
Петербургская Публичная библиотека. Зал редких книг.
дило с ним в эти годы. Он никуда не уезжал из Петербурга, не
участвовал ни в каких сражениях, не совершал никаких подвигов,
не переживал никаких приключений. Внешне жизнь его была очень
однообразна, и все-таки это была жизнь человека, совершающего
подлинный подвиг.
«Подобно крепкому дубу, возвышался он над своими современ-
никами, выбрав форму басни, всеми пренебреженную... и в сей
басне умел сделаться народным поэтом»,— говорил о нем Гоголь.
В 1812 году Крылов поступил на службу в Петербургскую
Публичную библиотеку. Служба была ему по душе, его окружали
книги — верные спутники жизни. В его обязанности входило читать
их, составлять списки, указатели, пополнять библиотеку русскими
книгами, которых в ней было очень мало. Директором библиотеки
был Алексей Николаевич Оленин — художник, знаток древней рус-
ской истории. Крылов близко сошелся с ним, стал бывать у него
дома. У Олениных часто собирались писатели, художники, актеры,
музыканты, здесь находили они «приятный приют и занимательную
беседу».
Крылов очень подружился с женой Алексея Николаевича —
— 78 —
Елизаветой Марковной, а дети Олениных как-то сразу полюбили
его и признали своим. В этой семье Крылов нашел то, чего так не
хватало ему в жизни, — уют, ласку. Здесь был у него свой, особый
уголок, свое любимое кресло, здесь заботились о нем, ценили его,
нежно называли «Крылышком», «Крылочкой».
Скоро Крылов совсем переехал жить в библиотеку. Здание
библиотеки находилось на Невском проспекте, против Гостиного
двора.
Крылову отвели небольшую квартиру. В самой большой комна-
те была всегда открыта форточка — Крылов любил вольный, све-
жий ветер, любил и голубей, которые повадились залетать в фор-
точку и чувствовали себя у Крылова как на воле; он никогда не
забывал насыпать им зерен. Сам он всегда сидел в соседней ком-
нате на диване перед столиком; иногда тут же на каком-нибудь
лоскутке бумаги записывал свои басни, которые потом переписы-
вал, исправлял и снова переписывал.... Писал он очень немного—
Комната, в которой жил Крылов, когда работал в Петербургской Публичной
библиотеке.
случалось, по нескольку лет не печатал ни одной басни, иногда все-
го одну-две басни в год. Но были годы, в которые он писал до
двадцати басен. Вечерами он по-прежнему бывал в театре, на
концертах, на литературных вечерах, но чаще всего его можно бы-
ло встретить у Олениных. Всюду он был самым дорогим гостем,
всюду просили у него новых басен. Как-то попросили его приехать
на заседание одного литературного общества и почитать басни.
В этом обществе обычно происходили длинные и скучные чтения.
Крылов опоздал и приехал, когда кто-то читал свою пьесу, а слу-
шатели зевали и не могли дождаться конца. Крылов сел за стол.
Председатель тотчас тихонько спросил его:
«Иван Андреевич, что, привезли?»
«Привез».
«Пожалуйте мне».
«А вот ужо, после».
Еще долго продолжалось чтение; наконец автор кончил. Тогда
Крылов неторопливо полез в карман, вытащил измятый листок
бумаги и стал читать басню «Демьянова уха».
Писатель, счастлив ты, коль дар прямой имеешь;
Но если помолчать вовремя ие умеешь
И ближнего ушей ты не жалеешь.
То ведай, что твои и проза и стихи
Тошнее будут всем Демьяновой ухи.
Так кончил Крылов свою басню. Слушатели были очень доволь-
ны и хохотали от всей души. Невесело было только автору скучной
пьесы, который угощал своих слушателей «Демьяновой ухой».
С годами Крылов становился все медлительнее, не было в нем
уже беспокойной торопливости первых лет петербургской жизни,
исчез буйный задор молодости, уже не бегал он по утрам купаться
в ледяной воде канала. Но каждый раз — все равно, было ли это
днем или ночью, — услышав пожарный набат, увидев сигнальные
шары над пожарной каланчой, он не мог удержаться и спешил на
пожар. Говорят, что он не пропустил ни одного большого пожара,
а в те годы пожары в Петербурге были частые.
В обычные дни, в свободное от служебных занятий время, он
степенно гулял по Невскому проспекту, заходил иногда в книжную
лавку издателя и книгопродавца Александра Филипповича Смирди-
на, где встречал Пушкина, Жуковского и других писателей, худож-
ников, актеров. Крылов любил Петербург, город Петра, так недав-
но построенный на месте болот и лесов. Ему нравились широкие,
прямые проспекты, просторные площади; яркая зелень Летнего са-
да ранней весной; Нева, закованная в гранитные берега.
Иногда быстрой, легкой походкой шел навстречу ему молодой
Пушкин, и эта встреча всегда была радостной. Крылов очень любил
— 80 —
Новоселье у книгопродавца А. Ф. Смирдина. Во главе стола сидит
И. А. Крылов.
Пушкина, хорошо знал и те стихи его, которые тогда широко хо-
дили в списках по России, и только что вышедшую поэму «Руслан
и Людмила». Ни одной минуты не колебался Крылов и тотчас же
ответил злой эпиграммой тем, кто вздумал ругать поэму:
Напрасно говорят, что критика легка,
Я критику читал Руслана и Людмилы.
Хоть у меня довольно силы.
Но для меня она ужасно как тяжка!
Крылову в это время было уже более пятидесяти лет, он все слу-
жил в библиотеке, с каждым годом работы прибавлялось все больше.
В русском отделе, которым заведовал Крылов, было уже очень
много книг. Отдел получал все, что тогда выходило на русском
языке, и справляться одному человеку становилось все труднее —
ведь одних только каталожных карточек — и, как тогда говорили,
«чистым почерком» — надо было написать много тысяч. Вместе с
Крыловым в библиотеке работал поэт Николай Иванович Гнедич,
поэт и друг Пушкина Антон Антонович Дельвиг, романист идрама-
- 81 -
тург Загоскин. В библиотеку часто заходили писатели посмотреть
новинки, почитать, просто поговорить, послушать Крылова.
Ближе всех из товарищей по работе сошелся Крылов с Никола-
ем Ивановичем Гнедичем. Друг Рылеева, Кюхельбекера, человек
широко образованный, вольнолюбивый, Гнедич пользовался боль-
шим уважением в кругу декабристов. Много лет жизни изучал он
древнегреческий язык, больше двадцати лет работал над переводом
поэмы Гомера «Илиада». Гнедич заразил и Крылова своим увлече-
нием древнегреческим искусством. Крылов решил выучиться древ-
негреческому языку специально для того, чтобы читать в оригина-
ле Гомера, басни Эзопа.
Его отговаривали, убеждали в том, что трудно учиться языкам
в пятьдесят лет, но он отвечал, что учиться никогда не поздно
тому, у кого есть желание и твердая воля. Разговор этот происхо-
дил у Олениных, и скоро все о нем забыли.
Прошло года два. Как-то собрались все снова у Олениных.
Гнедич вспомнил о старом споре, а Крылов вдруг предложил
устроить ему экзамен. Принесли книги. Крылов, хитро улыбаясь,
читал и переводил без запинки каждую страницу. Гнедич был по-
ражен— он-то понимал, сколько труда надо было затратить, чтобы
выучиться древнегреческому языку. Вместе ушли они от Олениных
домой — Гнедич жил в том же доме, где Крылов, и всю ночь прого-
ворили об этом «трудном языке», и Крылов рассказал, что он еже-
дневно два года подряд до четырех часов утра читал древних клас-
сиков и даже глаза себе испортил — пришлось покупать очки. Еще
через год он так же выучился английскому языку.
А годы шли. На смену старым писателям приходили молодые.
Крылов знал их всех: он, как говорил Оленин, всегда «любовался
поэзией Пушкина», а позднее, когда Пушкин задумал писать
о Пугачеве, не раз рассказывал ему о своих детских впечатлениях,
об осаде Оренбурга, об отце. Ему одному из первых читал Грибо-
едов по приезде в Петербург свою комедию «Горе от ума».
Получая в библиотеке обязательные экземпляры всех выходя-
щих книг, Крылов читал, вероятно, и новые произведения молодых
писателей — «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя, статью
Белинского «Литературные мечтания», стихи Лермонтова...
Он знал почти всех художников — своих современников: Тропи-
нина, Брюллова, который писал его портрет; молодого Айвазовско-
го, в судьбе которого он принимал большое участие; Федотова, ко-
торому почти накануне своей смерти написал письмо и просил его
посвятить себя целиком живописи.
Почти со всеми великими своими современниками встречался он
или у Олениных, или на «субботах» у Жуковского, а позднее — в
гостиной писателя Владимира Федоровича Одоевского.
Очень часто летом уезжал Крылов в Приютино, на дачу кОле-
— 82 —
ниным, недалеко от Петербурга. И чего он только здесь не приду-
мывал! Как-то в день именин Елизаветы Марковны затеял поста-
вить свою старую пьесу «Трумф». Главные роли играли дочери
Олениных, и пьеса прошла с шумным и веселым успехом.
Но больше всего любили у Олениных игру в шарады. «На
одном из вечеров, — вспоминает знакомая Олениных, — я встрети-
ла Пушкина и не заметила его, мое внимание было поглощено
шарадами, которые тогда разыгрывались и в которых участвовали
Крылов, Плещеев и другие. Не помню, за какой-то фант Крылова
заставили прочитать одну из его басен. Он сел на стул посередине
зала, мы все столпились вокруг него, и я никогда не забуду, как
он был хорош, читая своего осла! И теперь еще мне слышится его
голос и видится его разумное лицо и комическое выражение, с ко-
торым он произнес: «Осел был самых честных правил».
Читал свои басни Крылов изумительно. После него и читать
совестно, говорили слушатели. И только Гоголь, который замеча-
тельно изображал разных зверей из крыловских басен, мог состя-
заться с ним в искусстве чтения.
После летнего отпуска возвращался Крылов домой, в свою оди-
нокую и неуютную квартиру. Он постоянно писал брату, звал его
к себе, мечтал жить с ним вместе, но Лев Андреевич боялся петер-
бургского климата—он был очень слаб здоровьем и умер в 1824 го-
ду, так и не повидавшись с братом. Никому, кроме Елизаветы
Марковны, не сказал тогда Крылов о смерти брата. Он переживал
свое горе молча, один. И снова работа помогла ему справиться
с горем — он готовил новое издание своих басен.
Когда-то брат писал ему: «Читал я басни Измайлова, по срав-
нению с твоими — как небо от земли; ни той плавности в слоге,
ни красоты нет, а особливо простоты, с какою ты имеешь секрет
писать, ибо твои басни и грамотный мужик и солдат с такой же
приятностью может читать... как ученый... Ты пишешь для всех —
для малого и для старого, для ученого и простого, и все тебя про-
славляют».
Казалось, сам народ говорил словами крыловских басен, и часто
трудно было сказать, берет ли он отдельные слова, выражения,
целые фразы из народной речи или сам их создает. Он умел на-
ходить легкие, простые, точные слова для каждой своей басни, и ни,
одного слова нельзя у него выкинуть или переставить, чтобы не
нарушить красоты и цельности всей басни.
Слава Крылова росла. Басни его переводили на многие европей-
ские языки; их хорошо знали народы, населяющие Россию. Когда
татарский поэт Габдулла Тукай, много позднее после смерти Кры-
лова, перевел его басни, то он назвал книгу «Жемчужины». Ему
хотелось назвать басни Крылова самым точным и самым хорошим
словом.
— 83 —
В Петербурге уже давно стали назы-
вать его «дедушка Крылов», уже дав-
но все знали его.
людей, стоящих высоко, — вел1
«Ни один литератор не поль-
зуется такой славой, как ты: тво-
их басен вышло более десяти из-
даний»,— сказал как-то Крылову
Алексей Николаевич Оленин.
«Что же тут удивительного? —
отвечал Крылов. — Мои басни чи-
тают дети, а это такой народ, ко-
торый истребляет, что ни попадет-
ся в руки. Поэтому моих басен
много и выходит».
И, вероятно, Крылов отвечал с
лукавой и умной улыбкой — он-то
хорошо знал, что басни свои пи-
шет совсем не для детей, что кни-
ги его читают взрослые и в них,
как говорил Гоголь, «всем есть
урок, всем степеням в государстве,
начиная от главы... и до послед-
него труженика». Крылов знал
это, стремился к этому. Несмотря
ни на что, он продолжал «пощи-
пывать пороки» и делал это все
резче, решительнее, мудрее. В бас-
нях своих все чаще задевал он
ож и даже самих царей. Он го-
ворил о царях, которые не хотят прислушиваться к голосу народа,
о лживых губернаторах, о взяточниках, о глупых чиновниках, о не-
справедливых судьях.
Так же как всем передовым русским писателям, Крылову по-
стоянно приходилось воевать с цензурой, и он чувствовал себя
иногда, как Соловей в басне «Кошка и Соловей»: Кошка поймала
Соловья и, запустив в него когти, просила его спеть что-нибудь,
обещав отпустить его за это на свободу. Но Соловью было не до
пенья:
Худые песни Соловью
В когтях у Кошки.
Так же трудно и поэту петь свои песни в когтях у цензуры.
В 1834 году Крылов написал всего две басни: «Кукушка и
Петух» и «Вельможа». Басня «Вельможа» тотчас же была запре-
щена цензурой, ио, несмотря на это, широко разошлась в списках.
При царе Николае I, так же как и при Александре I, всеми делами
в государстве заправляли честолюбивые и надуто-важные чиновни-
ки. К таким чиновникам и была обращена басня Крылова «Вель-
— 84 —
можа». В ней он говорил о том, как однажды умер Вельможа и по-
пал в царство мертвых, в ад, где его стали допрашивать. Вельможа
отвечал на допросе так:
<Но так как, живучи, я был здоровьем слаб,
То сам я областью не правил,
А все дела секретарю оставил». —
<Что ж делал ты?» — «Пил, ел и спал,
Да все подписывал, что он ни подавал».
После этих объяснений чиновника отправили прямо в рай. Прав-
да, дело в басне происходило в Персии, но всем понятно было, в
кого метил Крылов.
«Вельможа» была последней басней Крылова; с тех пор он
новых басен не печатал. Писал ли он их? Может быть, и писал, но
мало осталось после него рукописей: никто их не берег, и меньше
всего он сам.
Как-то он был на «субботе» у Жуковского, было много гостей.
Крылов подошел к письменному столу хозяина и что-то стал искать
на столе. Когда его спросили, что он ищет, он ответил: «Да дело
несложное, надобно закурить трубку. У себя дома я рву для этого
первый попавшийся под руку лист, и вся недолга. А здесь нельзя
так. Ведь тут за каждый листок исписанной бумаги, если разо-
рвешь его, отвечай перед потом-
ством».
Годы все шли. Подошла ста-
рость. Один за другим уходили
близкие люди: умер Гнедич, Оле-
нин, погиб Пушкин... а Крылов
все жил. Седоволосый, большой,
грузный, он все медленнее ходил,
совершая свою ежедневную про-
гулку. В Петербурге уже давно
стали называть его «дедушка
Крылов», уже давно все знали
его, и матери, встречая на улице,
указывали на него детям, что осо-
бенно трогало и волновало его.
Он все еще продолжал ходить в
свою библиотеку. В ней он про-
служил почти тридцать лет. Он
интересовался по-прежнему всем,
следил за газетами и журнала-
ми, бывал иногда в театре, по-
сещал разные литературные со-
брания.
Титульный лист книги еДедушка
Крылов», которую в 1845 году
написал для детей Д. В. Григорович.
— 85 —
«Любо было смотреть на эту седую голову, на это простодуш-
ное лицо... точно, бывало, видишь перед собою древнего мудре-
ца»,— говорил Белинский, который узнал его в эти годы.
2 февраля 1838 года торжественно праздновался юбилей Кры-
лова: пятьдесят лет его литературной деятельности. «Наш празд-
ник, — сказал в приветственной речи Жуковский, — на который
собрались здесь немногие, есть праздник национальный; когда бы
можно было пригласить на него всю Россию, она приняла бы в нем
участие с тем самым чувством, которое всех нас в эту минуту
оживляет».
Крылов слушал все речи и «думал свою он крепкую думу без
шуму», изредка только на лице его мелькала умная, быстрая и
немного хитрая крыловская улыбка.
Через три года после юбилея он ушел в отставку и поселился на
окраине Петербурга, на Васильевском острове. Он уже почти нигде
не бывал, но продолжал трудиться — готовил новое издание своих
басен — выправлял, переделывал, переписывал их.
9 ноября 1844 года Иван Андреевич Крылов умер. Он прожил
семьдесят пять лет. На его глазах совершались великие события в
России: маленьким мальчиком он был в Оренбурге во время его
осады Пугачевым. Он был свидетелем Отечественной войны
1812 года; восстания декабристов; видел время мрачной реакции
после 1825 года. При нем родились, жили, работали и погибли
Пушкин, Лермонтов, Грибоедов, Рылеев; он был современником
Гоголя, Белинского, Тургенева. Всеми своими мыслями, всей своей
душой он был вместе с лучшими русскими людьми, в первых рядах
русской литературы.
! Всё знал и видел ум певца пытливый,
Всего сильней желая одного,
Чтоб жили жизнью вольной и счастливой
Народ его н родина его,—
так сказал в стихотворении, обращенном к Крылову, советский
поэт Михаил Васильевич Исаковский в тот день, когда советский
народ отмечал сто лет со дня смерти великого и мудрого басно-
писца.
и и
<L
— 4 8 2 6
Бригадир Бобров принес директору петербург-
ского кадетского корпуса генерал-майору
Клингеру свой обычный рапорт о корпусном хозяйстве. Директор
сидел за большим письменным столом, на котором аккуратно раз-
ложены были письменные принадлежности, бумаги, папки. Бобров,
или старенький Бобёр, как называли его воспитанники корпуса, не
любил директора—самодовольного, грубого человека, равнодуш-
ного ко всему, кроме своих стихов, — директор Клингер был немец-
ким поэтом. В корпус он был назначен недавно и завел здесь свои
жестокие порядки, которых до него не было. Кадетов стали пороть
за самую невинную шалость. Порол по утрам специальный чело-
век— «секун», как презрительно называли его кадеты. После пор-
ки многих сажали под арест, в карцер; там снимали с них кадет-
ский мундир, надевали солдатскую одежду и держали несколько
дней на хлебе и на воде. Но потихоньку от директора о кадетах,
особенно о маленьких, заботились добрые, честные воспитатели и
служащие; их было немало в корпусе, и кадеты к ним были очень
привязаны.
Бобров уже давно служил в корпусе экономом — заведовал
корпусным хозяйством. Он был одинок, нежно любил своих «мо-
шенников и резвунов», как шутя называл воспитанников корпуса,
и всегда заботился о том, чтобы они были сыты, одеты, чисты. Осо-
— 89 —
бенно болела у него душа за «арестантов» в карцере. Кадеты зна-
ли это и всегда находили случай сообщить своему защитнику —
старенькому Бобру — о том, сколько человек сидит в карцере.
Проходя после утреннего чая мимо Боброва, кадеты обычно
шептали:
«Пять арестантов, пять арестантов...»
Бобров делал вид, что к нему это не относится, и шептал
в ответ:
«Мне что за дело, мне что за дело...»
Но ни разу не было, чтобы Бобров не позаботился о воспитан-
никах, посаженных в карцер.
И вот этот самый Бобров стоял теперь, как всегда, перед дирек-
тором и ждал, когда директор развернет рапорт, прочтет и к чему-
нибудь непременно придерется. Директор не торопясь взял рапорт,
развернул его, и вдруг по приемной гулко разнесся директорский
смех. Директор смеялся — с ним это редко бывало; потом он стал
вслух читать стихи. Что это? В стихах рассказывалось о событии,
которое на днях произошло в корпусе, — о смерти старшего повара
Кулакова, о его похоронах и о горе эконома Боброва, который ли-
шился своего лучшего повара.
Я знаю то, что недостоин
Вещать о всех делах твоих.
Я не поэт, я просто воин,—
В моих устах нескладен стих.
Но ты, о мудрый, знаменитый
Царь кухни, мрачных погребов,
Топленым жиром весь облитый,
Единственный герой Бобров,
Не озлобися на поэта.
Тебя который воспевал...
«Герой Бобров» залился слезами; попасть в стихи казалось ему
очень обидным, а главное, он не понимал, за что его так «осрамил
разбойник» и кто этот разбойник?
А «разбойник» был Кондратий Рылеев. Он просто хотел пошу-
тить. Написав стихи, он вместе с товарищами вытащил у Боброва
рапорт и подменил его стихами. Рылеев никак не ожидал, что
Бобров так огорчится; он тут же сознался, просил прощения и мол-
ча выслушал речь Боброва о том, что литература — вещь дрянная
и“что занятия литературой никого не приводят к счастью.
Но Бобров не умел долго сердиться. Кадета Рылеева он знал с
детства и очень любил. Его привезли в корпус шестилетним мальчи-
ком. Родился он 18 сентября 1795 года. Свое коротенькое детство
до корпуса провел в небольшом и небогатом имении Батово, Петер-
бургской губернии. Скромный серый дом, где он родился и вырос,
стоял в тенистом саду. За садом протекала тихая речка; то расши-
— 90 —
ряясь, то суживаясь, она подмывала крутые лесистые берега, с ко-
торых стекали звонкие ручьи. Часто со своими сверстниками, дере-
венскими ребятишками, играл здесь на берегу маленький Кондра-
та или сидел со своей милой и доброй маменькой, Настасьей
Матвеевной. Он нежно любил ее, жалел и как будто бы понимал,
что живется ей совсем не легко. Отец его, подполковник в отставке,
Федор Андреевич Рылеев, был человеком грубым, своевольным,
вспыльчивым. Он придирался к своим дворовым, крестьянам, часто
наказывал их без всякой вины, постоянно кричал и сердился на же-
ну— она не знала, чем угодить ему. Кондрата боялся отца, плакал
и прятался от его криков, уткнувшись головой в колени матери.
Первый кадетский корпус — военное учебное заведение, куда
определили мальчика, находился в Петербурге и стоял на берегу
Невы. Это было огромное здание с большим, садом, обнесенное ка-
менной стеной. В этом доме жило и училось около тысячи воспи-
танников.
Первое время маленький Рылеев скучал по матери, по дому,
по деревенской жизни, трудно привыкал к большим, неуютным
спальням, классам, ко всем корпусным порядкам, не мог дождать-
ся каникул — он каждое лето уезжал домой. Случалось, что стар-
шие воспитанники обижали маленьких, и Кондрата, ложась вече-
ром спать, с трудом сдерживал слезы. Под казенным одеялом
сдать было очень холодно, но мальчиков рано начинали при-
учать к холоду, и зимой даже самых маленьких одевали в легкие
шинели.
Проходили годы, и для Рылеева корпус стал вторым домом. Он
привык к нему, усердно учился, исправно переходил из класса
в класс, подружился с товарищами. И товарищи полюбили
Рылеева за честность, прямодушие, за предприимчивый характер и
называли своим атаманом. Атаман этот всегда стоял за справед-
ливость и никогда не плакал под розгами, но, «стиснув зубы, вы-
держивал положенное ему число ударов, дерзко окидывая своих
палачей вызывающим взглядом сверкающих темных глаз», — вспо-
минал позднее один из воспитанников корпуса.
Рылеев очень любил читать. Он писал об этом отцу: «Сделайте
милость, не позабудьте мне прислать денег также и на книги, по-
тому что я, любезный батюшка, весьма великий охотник до книг».
Но отец, отправив своего единственного сына в корпус, казалось,
совсем забыл о нем: подолгу не писал ему писем, не присылал де-
нег, а если изредка мальчик получал от отца какие-то гроши, то
все их тратил на книги. «Когда вы давали мне деньги, — писал
он, — то я всегда употреблял на книги, которых у меня уже набра-
лось пятнадцать». Читать Рылееву приходилось то, что было в кор-
пусной библиотеке и что потихоньку приносили с собой воспитан-
ники, возвращаясь от родных. В книгах, прочитанных в корпусе,
— 91 —
было много рассказов о славных подвигах древних греческих и
римских героев. Эти рассказы особенно любил Рылеев.
Чтить Брута с детства я привык;
Защитник Рима благородный.
Душою истинно свободный,
Делами истинно велик... —
говорит герой одной из поэм, которую позднее написал Рылеев.
Летом 1812 года Наполеон без объявления войны напал на Рос-
сию. «Со мной идет вся Европа», — гордо заявлял он и надеялся
сразу же разбить русских, взять Москву и в древнем Кремле про-
диктовать побежденной России свои условия мира. Но он ошибся
в расчетах. «Составим из всей России единую душу, одно тело воору-
женное, пусть кровожаждущий неприятель наш по трупам нашим
идет внутрь государства... О, никакая земная сила не победит Рос-
сию, если все соединятся. Поклянемся быть верными отечеству и,
благословись, станем все», — так говорили тогда русские люди.
Вместе с товарищами Рылеев мечтал о счастье защищать свое
отечество. Так же как Пушкин, завидовал он тем, кто шел сра-
жаться, и с досадой садился за школьный стол. Кадеты знали, что
и в других учебных заведениях ученики старших классов волнова-
лись и заявляли начальству о своем желании уйти на фронт. Вос-
питанники корпуса также рвались в бой, но до выпуска остава-
лось еще много месяцев.
В дни войны старших кадетов чаще отпускали в город. Многие
из них бывали в театре, у знакомых, бродили по улицам, читали
расклеенные по заборам афиши о войне, прислушивались к разным
слухам, а вернувшись в корпус, снова вели бесконечные разговоры
о войне.
Вот назначен главнокомандующим русской армией любимец Су-
ворова Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов. Его в корпусе
знали хорошо: до Клингера он был генерал-директором корпуса и
даже читал кадетам курс тактики. Кадеты знали, что царь не лю-
бит Кутузова, что он сказал: «Публика желала назначения сто —
я назначил его».
Гремит Бородинский бон, и снова с завистью и восхищением
передают кадеты друг другу о том, как генерал Раевский бросился
в бой, взяв за руки своих сыновей: «Вперед, ребята! Я и мои дети
укажем вам дорогу!»
Скоро стали доходить вести о пожаре Москвы, о том, что Куту-
зов отдал приказ об отступлении. Сколько было споров, сколько
говорилось горячих речей, как бились гневом, надеждой, верой в
победу молодые сердца!
В охваченную пожаром Москву входит Наполеон, жители ухо-
дят из Москвы, из окрестных деревень; говорят, что многие
— 92 —
прячутся в лесах, составляют отряды, вооружаются топорами, ду-
бинами, самодельными ружьями и нападают на французов.
Много говорили о славных подвигах гусара и поэта Дениса Да-
выдова, командира партизанских отрядов, рассказывали о старо-
стихе Василисе и о других героях-партизанах. С воодушевлением
распевали кадеты песню, которую пели тогда все солдаты:
Хоть Москва в руках французов,
Это, братцы, не беда:
Наш фельдмаршал князь Кутузов
Их на смерть впустил сюда...
И вот пришла наконец весть о том, что Наполеон с позором
ушел из Москвы, а старый фельдмаршал Кутузов, получив рапорт
об уходе французов, заплакал и сказал: «С сей минуты Россия
спасена!»
Но война продолжалась. В конце декабря 1812 года Кутузов
отдал приказ по войскам, в котором говорилось: «...не было еще
примера столь блистательных побед: два месяца кряду рука ваша
каждодневно карала злодеев».
Могли ли кадеты Первого корпуса оставаться спокойными, ду-
мать о чем-нибудь другом, кроме войны?
Тревожно, напряженно следили они за ходом войны, с завистью
смотрели на товарищей, которых выпускали из корпуса в армию,
и, пускай Иногда еще совсем по-детски, беспокоились, что война
кончится и они не будут в числе тех, кто грудью своей защитил
отечество.
Рылееву было тогда семнадцать лет. Он, как и все его свер-
стники, мечтал о подвиге, жаждал отличиться мужеством и храб-
ростью на поле славы. С каждым днем росло его восторженное
преклонение перед героями войны, росла любовь его к отчизне.
Не раз, вероятно, повторял он только что появившееся тогда сти-
хотворение поэта Василия Андреевича Жуковского «Певец во ста-
не русских воинов», в котором Жуковский говорил о величии Рос-
сии, ее народе и героях:
О родина святая,
Какое сердце не дрожит,
Тебя благословляя?
В 1813 году умер главнокомандующий русской армией Кутузов.
В Петербурге готовились торжественные похороны фельдмаршала.
Кадеты волновались. Рылеев, обращаясь к памяти любимого героя,
написал оду, которую назвал: «Любовь к отчизне».
Хвала, отечества спаситель!
Хвала, хвала, отчизны сын!
Злодейских замыслов рушнтель,
России верный гражданин,
— 94 —
Одно из первых писем кадета Рылеева отцу.
И бнч, н ужас всех французов!
Скончался телом ты, Кутузов,
И будешь вечно жив, герой!
Стихотворение «Любовь к отчизне» было не первым литератур-
ным опытом Рылеева. После шутливой поэмы о поваре Кулакове,
за которую так обиделся на него старенький Бобёр, Рылеев писал
еще и стихи и прозу. Как у многих юношей и девушек того вре-
мени, была и у него заветная тетрадка, в которую он вписывал все,
что казалось ему важным: свои и чужие стихи, басни, статьи, вы-
писки из книг. Тетрадка эта сохранилась до сих пор, и среди раз-
ных записей есть в. ней еще два произведения, посвященные войне:
стихи «На гибель врагов» и «Победная песнь героям»,, написанная
в прозе. Когда позднее настал долгожданный день и Рылеев, окон-
чив корпус, был выпущен прапорщиком и назначен в заграничный
поход, он оставил эту тетрадь на память товарищам. Один из них
сделал такую приписку к «Победной песне героям»:
Тебе достойным быть сей песни, о Рылеев,
Ты будешь тот герой — карай только злодеев!
С такими мечтами вступил в жизнь девятнадцатилетний Ры-
леев: быть верным гражданином родины, отдать жизнь за родину—
что может быть прекраснее! «Помню его восторженное прощание
с кадетами в ротах, — вспоминал позднее один нз его товарищей по
корпусу, — он становился на ставец1, чтобы всех видеть и всем
себя показать, произносил восторженные речи, возбуждавшие еще
больше наше воинственное настроение».
И вот с весны 1814 года Рылеев в походе.
Многое видел он в заграничных походах, присматривался к иной
жизни, к иным нравам, узнавал новых людей. Рядом с ним шел
в поход, воевал его родной народ — крепостные крестьяне, одетые
в солдатские шинели, — те самые герои, которые защитили родину,
изгнали врага. Он почти не знал простого народа и теперь впервые
увидел его так близко. К юношеским мечтам о родине, о геройстве
теперь, когда он лицом к лицу столкнулся с настоящими героями
войны — простыми русскими солдатами, — прибавилось еще острое
чувство жалости к ним, стремление как-то действовать, чтобы об-
легчить им жизнь. И ему хочется поскорее домой, к настоящему
делу, которое пока еще представляется очень неясно.
В походе узнал Рылеев о смерти отца, который последние годы
уже не жил в Батове, а служил управляющим имением князей Го-
лицыных. После смерти отца Голицыны заявили, что он остался им
должен много денег, и передали дело в суд. Суд постановил нало-
1 Ставец — невысокий шкаф.
— 95 -
жить арест на небольшое имение Рылеевых — мать не смела им рас-
поряжаться н пользоваться. Она осталась без всяких средств к жиз-
ни. Рылеев ничем не мог помочь ей. В письмах утешал он ее как
мог и писал только: «Я, право, не нуждаюсь в деньгах, ей-богу не
нуждаюсь», — хотя сам в это время остро нуждался. Он задолжал
товарищам, белье его все износилось, мундир истрепался в похо-
дах. Несколько раз писал он Голицыным, но они требовали денег.
Впервые пришлось ему столкнуться с богатыми и знатными людь-
ми, с несправедливостью, злобой, обманом. «О вельможи! О бога-
чи! Неужели сердца ваши нечеловеческие? Неужели они ничего не
чувствуют, отнимая последнее у страждущего!»—писал он матери.
В конце 1815 года Рылеев вернулся в Россию из заграничных
походов. Полк, в котором он служил, был переведен в Воронеж-
скую губернию, недалеко от города Острогожска. Строевые заня-
тия, по-видимому, не особенно обременяли Рылеева.
«Время проводим весьма приятно: в будни свободные часы по-
свящаем или чтению, или приятельским беседам, или прогулке; ез-
дим по горам — и любуемся восхитительными местоположениями,
которыми страна сия богата; под вечер бродим по берегу Дона, и
при тихом Щуме воды и приятном шелесте лесочка, на противопо-
ложном берегу растущего, погружаемся мы в мечтания, строим пла-
ны для будущей жизни и чрез минуту уничтожаем оные; рассуж-
даем, спорим, умствуем, — и наконец, посмеявшись всему, возвра-
щаемся каждый к себе и в объятиях сна ищем успокоения».
Так писал двадцатидвухлетний Рылеев матери. Он был в это
время влюблен в «милую Наташу»—Наталью Михайловну Тевяшо-
ву, дочь небогатого, гостеприимного и любезного помещика Тевяшо-
ва. Почти два года учил Рылеев его дочерей русской грамоте, рус-
ской литературе. «Кончая науки, товарищ наш и не заметил, что ув-
лекся тихим характером старшей ученицы своей, Натальи Михайлов-
ны», — вспоминал позднее один из товарищей Рылеева -по службе.
Вскоре мать, которая все еще жила в Батове, получила от сво-
его Кондраши письмо, в котором он просил разрешения жениться.
Настасья Матвеевна встревожилась — она хорошо знала, что дела
их обстоят очень плохо: деревня заложена, денег нет, но жениться
сыну не запрещала.
«Только подумай сам хорошенько, — писала она, — жену надо
содержать хорошо, а ты чем будешь ее покоить?.. Посуди сам, На-
талья и ты будете горе терпеть, а я, глядя на вас, плакать. Я сове-
тую тебе, как мать и друг твой верный, подумай хорошенько и
скажи невесте и родителям ее правду, сколько ты богат; то я не
думаю, чтоб они захотели бы, чтоб дочь их милая терпела нужду».
Но родители Наташи не возражали против бедного жениха,
и в 1819 году Рылеев женился. Простая, добрая и умная жена до
конца дней была ему верным другом.
— 96 -
Петербург. Парад русских войск на Дворцовой площади по возвращении
из Парижа.
К этому времени Рылеев уже не был военным: незадолго до
женитьбы он вышел в отставку. Долго приглядывался он к военной
службе и все больше понимал, как унизительны и мучительны те
порядки, которые вводил в армии Аракчеев. Один из товарищей
Рылеева по армии вспоминает, как часто он говорил о том, что
военную службу ненавидит, что военные — это «куклы», которые
должны беспрекословно повиноваться всем прихотям начальства.
А матери писал: «Для нынешней службы нужны подлецы, а я,
к счастию, не могу им быть». Позднее он говорил, что служил
в армии, пока была война, пока отечество нуждалось в службе
своих граждан, и не хотел продолжать ее, когда увидел, что прихо-
дится служить самовластному деспоту. Он мечтал служить людям.
Как в детстве и юности, Рылеев много читал. Товарищи расска-
зывали, что, где бы он ни жил, в его комнате на столе, на скамь-
ях, на полу лежали книги, бумаги, тетради. За годы жизни в Остро-
гожске он успел много передумать, говорил, что предстоит ему
множество трудов, что он должен служить родине, быть полезным
гражданином отечества.
4 Рассказы о русских писателях
— 97 —
Русской жизни того времени он почти не знал, да и не мог ее
знать. В детстве и в ранней юности он читал о ней в книгах, пред-
ставлял ее в мечтах. После корпуса около трех лет с небольшими
перерывами провел он в чужих краях. Только потом, когда прошли
первые радостные месяцы встречи с родиной, постепенно открыва-
лись ему многие страшные стороны русской жизни, яснее на-
чинал он понимать, что происходит вокруг него. Он видел, что те
самые солдаты, тот самый народ-победитель, который так восхи-
щал его в походе, вернувшись на родину, снова превращается в
крепостных рабов, что о свободе для них ничего не слышно.
У солдата не было родного дома, он был оторван от семьи — в
то время царская служба в армии продолжалась двадцать пять
лет. Недаром солдаты тайно от начальства пели такую невеселую
песню:
Я отечеству защита,
А спина моя избита,
Я отечеству ограда,
В тычках-палках вся награда,
Кто солдата больше бьет,
И чины тот достает...
Разве могли честные русские люди спокойно относиться к это-
му? И в Острогожске, и в Петербурге, и в самых дальних углах
России они задумывались над тем, что происходит в стране, вели
горячие разговоры о свободе, о будущем России, читали запрещен-
ную литературу, переписывали и заучивали наизусть вольнолюби-
вые стихи Пушкина...
А царь Александр I всюду искал измену, заговоры, революцию,
всего боялся. Аракчеев — этот «гений зла», «всей России притесни-
тель», как говорил о нем Пушкин, — жестоко расправлялся со все-
ми, в ком только подозревал «вольный дух». Людей арестовывали,
бросали в тюрьмы, ссылали в Сибирь. Но чем суровее становился
полицейский гнет, тем больше бурлила и кипела мысль, зрели ре-
шимость и воля к борьбе.
В 1816 году в Петербурге возникло первое тайное политическое
общество, которое называлось «Союз спасения», а после принятия
устава — «Общество верных и истинных сынов отечества»- В его
рядах было всего несколько десятков человек, главным образом
гвардейских офицеров. Через два года Союз спасения был преоб-
разован в Союз благоденствия, в нем было уже гораздо больше
членов, и многие из них стали потом декабристами. Члены Союза
должны были бороться за уничтожение крепостного права, иско-
ренять всякие злоупотребления, взяточничество, распространять
просвещение, образование. О Союзе благоденствия стало известно
— 98 —
правительству. Тогда решено
было созвать в Москве съезд
Союза благоденствия и объ-
явить Союз распущенным, сто
было сделано для того, чтобы
отвлечь от тайного общества
внимание правительства и из-
бавиться от подозрительных
членов Союза, которым удалось
в него проникнуть. Союз был
распущен, тайное общество
прекратило свое существова-
ние. Прошло немного времени,
и на юге было создано новое—
Южное общество, во главе ко-
торого стал Павел Иванович
Пестель. Вскоре затем в Петер-
бурге образовалось второе —
Северное общество.
Рылеев не знал об этом, но
уже тогда единственной мыс-
лью его было, как говорили
друзья, пробудить в душах со-
отечественников чувство любви
к отечеству и жажду свободы.
Павел Иванович Пестель,
основатель и руководитель Южного
общества.
«Вы или не в состоянии или не хотите понять, куда стремятся
мои помышления! — говорил он часто товарищам. — Умоляю вас,
поймите Рылеева! Отечество ожидает от нас общих усилий для бла-
га страны! Души с благороднейшими чувствами постоянно должны
стремиться ко всему новому, лучшему, а не пресмыкаться во тьме.
Вы видите, сколько у нас зла на каждом шагу; так будем же ста-
раться уничтожить и переменить на лучшее!»
Рылееву в это время было двадцать четыре года. Небольшого
роста, худощавый и быстрый, с ясным, открытым лицом, большими
темными и лучистыми глазами, он поражал всех какой-то особой
духовной красотой лица. Те его черты — мужество, честность,
справедливость, за которые так любили своего «атамана» корпус-
ные товарищи, еще больше утвердились в нем. С годами росла и
твердость характера, которая так удивительно сочеталась в нем
с необычайной чуткостью и нежностью.
После женитьбы родные и знакомые уговаривали его остаться
навсегда на Украине, жить счастливо и спокойно со своей семьей,
но не хотел и не мог Рылеев свои «младые годы ленивым сном
убить». Он, как и многие его сверстники, рвался в столицу.
- 99 —
Осенью 1820 года с женой и маленькой дочкой Настенькой он
переехал в Петербург. Мать была права — жить в столице с семьей
оказалось не так просто. В письмах он просит ее, чтобы она приела
ла «на первый случай посуды какой-нибудь, хлеба... и все, что она
найдет нужное для дома, дабы не за все платить деньги». Посте-
пенно Рылеев устроился, привык к петербургской жизни.
Через месяц после приезда Рылеевых в Петербурге произошло
восстание Семеновского полка. Возмущенные зверским обращением
командира полка, солдаты взбунтовались. Восстание семеновцев
особенно встревожило правительство, которому в это время уже не
раз приходилось подавлять возмущение крепостных крестьян, по-
стоянно бунтовавших солдат в военных поселениях и искоренять
«вольный дух», которым заражался то один, то другой полк цар-
ской армии.
«У нас начинается революция», — шепотом передавали друг
другу люди и рассказывали, что в казармах находят листки — это
были первые политические солдатские прокламации в России. В ли-
стках солдат призывали к борьбе с царем и дворянами, говорили,
что царь не кто иной, «как сильный разбойник», и всегда будет на
стороне дворян. Начальник тайной полиции Бенкендорф так пере-
трусил, что писал в докладной записке царю: «Если бы настоящая
катастрофа потребовала бы вмешательства вооруженной силы, то
сия последняя отказалась бы повиноваться».
И вот в эти трудные и тревожные дни в небольшом журнале «Нев-
ский зритель» появилось стихотворение «К временщику», которое
начиналось так:
Надменный временщик, и подлый и коварный.
Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный.
Неистовый тиран родной страны своей,
Взнесенный в важный сан пронырствамн злодей!
Ты на меня взирать с презрением дерзаешь
И в грозном взоре мне свой ярый гнев являешь!
Твоим вниманием не дорожу, подлец;
Из уст твоих хула достойных хвал венец!
Под стихотворением была подпись Рылеева. До сих пор он из-
редка печатал свои стихи, но ни под одним из стихотворений не
подписывал полного своего имени. В подзаголовке к стихотворе-
нию говорилось, что это подражание одному римскому поэту. Этим
Рылееву удалось обмануть цензуру, которая пропустила стихи, но
читателям ясно было, что и все стихотворение, и последние его
строки:
Всё трепещи, тиран! За зло и вероломство
Тебе свой приговор произнесет потомство!—
относятся к подлому и коварному временщику Аракчееву.
— 100 —
Тотчас по выходе стихотворения Антон Антонович Дельвиг тор-
жественно прочел его в Вольном обществе любителей российской
словесности. Общество это существовало уже давно и было тесно
связано со всеми передовыми писателями России. Им тайно руко-
водили члены Союза благоденствия. Слушатели сразу узнали в сти-
хотворении русского временщика. Книжка журнала передавалась
из рук в руки, стихи заучивались наизусть, переписывались, рассы-
лались по всей России во множестве списков.
«Нельзя представить изумления, ужаса, даже можно сказать
оцепенения, каким поражены были жители столицы при сих неслы-
ханных звуках правды н укоризны, при сей борьбе младенца с ве-
ликаном»,— вспоминает одни из современников Рылеева. Никто
не мог понять, как решился этот «младенец» писать так смело,
нападать на «чудовище», перед которым трепетала вся страна, и
при том не скрывать даже своего авторства.
Ждали, что Рылеев будет арестован, посажен в крепость. Но
гроза на этот раз прошла мимо него. Конечно, Аракчеев узнал себя
в стихотворении и тотчас же приказал предать суду цензора, про-
пустившего стихотворение «К временщику». Расследовать дело
было поручено Александру Ивановичу Тургеневу, который зани-
мал тогда пост видного чиновника в министерстве народного про-
свещения.
Друг Пушкина — А. И. Тургенев, как и все честные люди, нена-
видел Аракчеева. Он хотел спасти цензора от суда и, сделав вид,
что не понимает, в чем дело, сказал Аракчееву, что министр народ-
ного просвещения, прежде чем передать дело в суд, желает знать,
какие именно выражения граф Аракчеев принимает на свой счет.
Тургенев рассчитал очень верно. Аракчеев никаких выражений на
свой счет как будто бы не принял: он знал, как ненавидят его, и хо-
рошо понимал, что, если бы сознался в том, что узнаёт себя, это не-
медленно стало бы известным не только в столице, но и по всей
России.
Таким образом, Аракчееву пришлось, затаив злобу, молчать.
Рылеев был взят на подозрение как неблагонадежный писатель,
а журнал «Невский зритель» закрыт.
Стихотворением «К временщику» началась литературная и по-
литическая деятельность Рылеева. Друзья говорили, что это был
первый удар, нанесенный Рылеевым самовластью. Успех стихо-
творения, в котором Рылеев поставил перед собой задачу — обли-
чить ненавистного тирана, — заставил Рылеева серьезнее взгля-
нуть на свою литературную работу, на свое призвание поэта. В это
же время Рылеев вступил в члены Вольного общества любителей
российской словесности.
Председателем общества с самого его возникновения был писа-
тель Федор Николаевич Глинка. Он был участником Отечественной
— 101 —
воины, написал о ней книгу и во всех своих произведениях смело
говорил о любви к свободе, о ненависти к деспотизму, звал к борь-
бе за права человека. Рылеев сразу и близко сошелся с ним.
Членами общества были и Александр Иванович Одоевский —
будущий декабрист, написавший ответ на послание Пушкина в Си-
бирь, и Александр Сергеевич Грибоедов, который тогда начинал
работать над своей комедией «Горе от ума», и Вильгельм Карло-
вич Кюхельбекер, и Антон Антонович Дельвиг — лицейские друзья
Пушкина, и много других писателен. Сам Пушкин до кишиневской
ссылки не раз читал здесь свои стихи.
Со многими членами общества завязались у Рылеева крепкие,
дружеские отношения. Дружба для него, как и для Пушкина, была
священным чувством. «В дружбе Рылеев был чрезвычайно пылок...
жертва, даже самопожертвование для дружбы ему ничего не
стоили; честь друга для него была выше всяких соображений», —
так говорил Александр Александрович Бестужев, с которым осо-
бенно близко сошелся тогда Рылеев.
Члены общества иногда на собраниях читали доклады, в кото-
рых решали общие вопросы литературы, жизни. Так, замечатель-
ную речь о задачах русской литературы сказал писатель Николай
Иванович Гнедич, которому, по словам. Пушкина, «судьба дала и
смелый ум н дух высокий».
Рылеев всегда очень прислушивался к тому, что говорил Гне-
дич, советовался с ним о своих стихах. Речь Гнедича произвела на
него сильное впечатление, она помогла ему глубже и лучше понять
собственные мысли. Гнедич говорил о том, что велика и ответствен-
на задача русского писателя, что долг каждого писателя в Рос-
сии— пробудить в читателе благородные страсти, высокие чувства,
любовь к отечеству, к истине.
«Перо писателя может быть в руках его оружием более могу-
щественным, более действительным,, нежели меч в руке воина»,—
говорил он, и Рылеев, который только что написал стихотворение
«К временщику», особенно остро чувствовал это.
Да, перо писателя должно быть его оружием; призвание писа-
теля высоко и прекрасно, и путь его труден — на этом пути по-
гибло много славных людей. Не так давно за свою книгу «Путеше-
ствие из Петербурга в Москву» был замучен и кончил самоубий-
стом Александр Николаевич Радищев. Великий Пушкин за свои
«возмутительные» стихи, которые разошлись по всей России, то-
мится в ссылке...
Все больше и больше задумывался Рылеев над тем, как зажечь
«в молодых сердцах доблесть»? О чем писать? И ему казалось, что
лучше всего напомнить юношам о подвигах предков. Он видел, с
каким интересрм после войны 1812 года русские люди слушали
рассказы о героических событиях прошлого, как в этом прошлом
— 102 —
искали они черты настоящего. Сам он всегда интересовался рус-
ской историей, любил читать исторические сочинения и как раз в
это время читал только что вышедшую «Историю Государства Рос-
сийского» Карамзина. Этой книгой тогда зачитывались все. «...Да-
же светские женщины бросились читать историю своего отечества,
дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием. Древ-
няя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка — Ко-
ломбом», — писал Пушкин.
Рылеева необычайно привлекала эта древняя Россия. Олег,
Святослав, Мстислав Удалой, Дмитрий Донской, и покори-
тель Сибири Ермак, и герой-гражданин Волынский — это все люди
смелые, сильные, готовые всем жертвовать за родной край, за сво-
боду. О них, о героях русской земли, о делах давно минувших,
о битвах давно прошедших расскажет Рылеев. Но покажет он и
злобных тиранов русской земли — пусть напомнят они русскому
юношеству о современных злодеях и тиранах, пусть подумают
они о том, как освободиться от них. И, может быть, тогда, вдохно-
вившись примерами прошлого, они найдут свой путь борьбы со
злом, совершат новые подвиги для блага родины.
Но как лучше выразить свои мысли и чувства, как рассказать
обо всем этом? И Рылеев пробует найти свои, новые слова, облечь
их в новую форму. Так родились «Думы» Рылеева — маленькие
стихотворные рассказы, главным образом из русской истории.
Когда была напечатана одна из первых его дум, «Смерть Ермака»,
то в примечании к ней редакция писала, что это сочинение моло-
дого поэта, еще мало известного, но который скоро станет рядом
со старыми и славными поэтами.
Ревела буря, дождь шумел;
Во мраке молнии летали;
Бесперерывяо гром гремел,
И ветры в дебрях бушевали...
Ко славе страстию дыша,
В стране суровой и угрюмой,
На диком бреге Иртыша
Сидел Ермак, объятый думой.
Товарищи его трудов, те, с которыми совершил он свое дело —
покорил Сибирь и тем самым смыл все преступления буйной своей
жизни, — беспечно спят в раскинутых шатрах. Погружается в глу-
бокий сон и Ермак... А в это время, «как тать презренный», тайной
тропой пробирается коварный Кучум и нападает на сонный лагерь.
Ермак воспрянул ото сна
И, гибель зря, стремится в волны.
Душа отвагою полна,
Но далеко от брега челны!
— 103 —
И Ермак погибает «за Русь святую» как герой, вместе со свои-
ми славными товарищами. А гроза все продолжается и, так же
как в начале стихотворения:
Носились тучи, дождь шумел,
И молнии еще сверкали,
И гром вдали еще гремел,
И ветры в дебрях бушевали.
Очень скоро стихотворение «Смерть Ермака» было положено
на музыку и разошлось любимой песней по всей России. Поется
эта песня и до сих пор. «Это народная песня», — часто говорят о
ней, и в этом лучшая похвала Рылееву: у русской народной песни
учился он, когда писал свою думу о Ермаке.
Одна за другой стали появляться в журналах думы Рылеева.
Он сам любил читать их вслух, часто читал где-нибудь в гостях
у друзей, в Вольном обществе любителей российской словесности.
Особенно нравилась всем дума «Иван Сусанин». Какой большой,
горячей жизнью жила эта дума в сердцах современников, как ча-
сто передавалась потом из поколения в поколение!
Сестра Владимира Ильича Ленина, Анна Ильинична Ульянова,
вспоминала, что думу эту особенно любил старший брат Алек-
сандр. «У нас было в обычае, — говорила она, — готовить отцу и
матери какие-нибудь сюрпризы к именинам и праздникам. И вот я
помню, что к одному из таких случаев Саша заучил по своему вы-
бору «Ивана Сусанина» Рылеева... Не больше восьми лет было
Саше тогда, это было еще до поступления его в гимназию, и харак-
терно, с какой недетской серьезностью читал он это далеко не дет-
ское стихотворение».
Казалось, когда Рылеев писал об Иване Сусанине, он невольно
вспоминал совсем недавние картины войны 1812 года, героические
подвиги партизан, казалось, снова слышал рассказы о русских
людях, которые так беззаветно отдавали свою жизнь за родину.
Таким был и Сусанин. Он жил очень давно — в самом начале
XVII века, когда Русь после долгой борьбы с поляками собирала
силы для последнего отпора врагу. Сусанин жил в маленькой де-
ревушке около Костромы, изба его стояла на самом краю деревни.
Однажды враги подошли к деревне, вошли в его дом и потребо-
вали, чтобы он указал им дорогу. Сусанин согласился — он знал,
что поведет их не туда, куда им нужно, знал, что идет на верную
смерть, не вернется назад, но честное сердце подсказало ему, что
иначе поступить нельзя. Потихоньку посылает он сына в город пре-
дупредить о появлении врага, он торопит его:
«Прощай же, о сын мой, нам дорого время;
И помни: я гибну за русское племя!»
— 104 —
А сам повел врагов по темному лесу совсем в другую сторону,
подальше от своих.
Все «глуше и диче становится лес», и враги начинают догады-
ваться, что Сусанин обманул их.
«Куда ты завел нас?» — лях старый вскричал.
«Туда, куда нужно! — Сусанин сказал. —
Предателя, мнили, во мне вы нашли:
Их нет н не будет на Русской земли!
В ней каждый отчизну с младенчества любит
И душу изменой свою не погубит».
«Злодей! — закричали враги, закипев: —
Умрешь под мечами!» —«Не страшен ваш гнев!
Кто русский по сердцу, тот бодро, и смело,
И радостно гибнет за правое дело!..»
Так погиб Сусанин. Простой русский крестьянин, он сумел стать
героем, когда надо было защищать свою родину. С тех пор прошло
много лет. И разве теперь, читая о героях Великой Отечественной
войны, не вспоминаем мы о подвиге Ивана Сусанина? Разве не ду-
маем о нем, когда слушаем рассказ о том, как восьмидесятилетний
колхозник Матвей Кузьмин увел гитлеровцев в лес, а сам послал
внука предупредить своих?
Кажется, будто все это предвидел, знал своим умным, чутким
сердцем Рылеев. И жить он старался так, чтобы каждая минута
его жизни была отдана родине, ее благу.
Моя душа до гроба сохранит
Высоких дум кипящую отвагу;
Мой друг! Недаром в юноше горит
Любовь к общественному благу! —
писал Рылеев в одном из своих стихотворений. И эта «любовь к об-
щественному благу» заставила его отказаться и от военной служ-
бы, и от тех выгодных, «подлых», как он говорил, должностей,
которые ему предлагали. Он думал только об одном: службой сво-
ей приносить как можно больше пользы отечеству.
Так думал тогда не один Рылеев. Многие молодые люди отка-
зывались от блестящей службы в гвардии, от высоких постов в раз-
ных государственных учреждениях и занимали небольшие места,
чтобы быть ближе к простому народу. Когда в 1821 году Рылеева
избрали на должность заседателя Петербургской уголовной па-
латы, он не отказался от нее. Работа судьи давала ему возмож-
ность бороться за справедливый суд, защищать интересы бедных.
И очень скоро весть о справедливом, неподкупном судье разнес-
лась по Петербургу.
Один из друзей Рылеева рассказывает, как однажды военный
губернатор пригрозил одному мещанину отдать его под суд. «Он
105 —
думал, что этот человек из страха
суда скажет ему истину, но меща-
нин вместо того упал ему в ноги и
с горячими слезами благодарил
за милость. «Какую же милость
я оказал тебе?» — спросил губер-
натор. «Вы меня отдали под
суд, — отвечал мещанин, — и те-
перь я знаю, что избавлюсь от
всех мук и привязок; знаю, что
буду оправдан: там есть Рылеев,
он не дает погибать невинным».
В 1823 году в уголовную пала-
ту, где служил Рылеев, поступил
Пущин — любимый друг Пушки-
на. Пущин, так же как Рылеев,
стремился выбрать такую служ-
бу, где бы он мог приносить боль-
ше пользы отечеству. Люди оди-
накового образа мыслей, одних
чувств, они скоро сошлись. Пу-
щин уже состоял членом Север-
Иван Иванович Пущин. НОГО общества И предложил Ры-
Мой первый друг, мой друг бесценный! лееву ВСТУПИТЬ В него. Он был
уверен в том, что пламенная
любовь Рылеева к отечеству, го-
товность пожертвовать всем для его блага, работа в суде, его сти-
хотворение «К временщику», его «Думы» давали ему право быть
членом общества. Рылеев был счастлив. Отныне всё — и литера-
турную работу, и самую жизнь свою — он отдаст тайному обще
ству, цель которого переменить образ правления в России, уничто
жить крепостное право. Он весь отдается работе. Все яснее пони
мает Рылеев, что надо писать просто и понятно, так, чтобы лите-
ратурное произведение доходило до простого народа, и думалось
ему, что лучше всего, если это будет песня «в простонародном ду-
хе». Не раз слышал он в походах солдатские песни, и среди них
было много запрещенных. Он любил эти песни, ему нравилась яс-
ная мысль каждой такой песни, ее меткий, живой язык. Недаром
был он «охотник прислушиваться на улице к народном речам. Бы-
вало, подслушает какое слово и, как воротится домой, запишет его
на бумаге», — вспоминал слуга Рылеева.
Вот такими простыми словами, какими говорит народ, и «вер-
ными красками» надо писать песни, говорил Рылеев, и сам пробо-
вал так писать. Уже ходила по рукам одна из его песен, в которой
он высмеивал любовь царя Александра I к парадам и смотрам,
— 106 —
его страсть заменять русских людей на службе иностранцами, его
любовь к лести и подхалимству.
Царь наш — немец русский,
Носит мундир прусский...—
так начиналась эта песня. После каждых двух строк был припев:
Ай да царь, ай. да царь.
Православный государь!
А в последних строках Рылеев писал о царе:
Трусит он законов,
Трусит он масонов.
Ай да царь, ай да царь,
Православный государь!
Только за парады
Раздает награды.
Ай да царь, ай да царь,
Православный государь!
А за комплименты —
Голубые ленты.
Ай да царь, ай да царь.
Православный государь!
А за правду-матку
Прямо шлет в Камчатку.
Ай да царь, ай да царь,
Православный государь!
Эту песню особенно любил Пушкин и часто напевал первые ее
строки. Рылееву хотелось, чтобы больше было таких песен. Когда
в тайное общество вступил близкий его друг Александр Бестужев,
Рылеев предложил ему писать песни вместе. Бестужев согласился,
и скоро среди солдат и матросов, на севере и на юге, широко пе-
лись такие песни, как «Ах, тошно мне и в родной стороне...», «Уж
как шел кузнец...» и другие. В песнях своих Рылеев и Бестужев не
только высмеивали царей, но говорили о несчастном положении
крепостного крестьянства, о тяжести солдатчины, о жадных чинов-
никах-взяточниках, о том, что надо бороться с ними. И песни их
звучали как призыв к восстанию, к расправе с помещиками, чинов-
никами и самим царем:
Уж как шел кузнец
Да из кузницы,
Слава!
Нес кузнец
Три ножа.
Слава!
— 107 —
Первый нож
На бояр, на вельмож,
_ Слава-!
Второй нож
На попов, на святош,
Слава!
А, молитву сотвори,
Третий нож на царя,
Слава!
Ни одной минуты своей жизни, после того как Рылеев стал чле-
ном тайного общества, он не считал возможным проводить в без-
действии.
Он работал «со всей горячностью человека, обрекшего
себя на жертву». Делать лучше, больше, все для тайного обще-
ства — было теперь главной его заботой. Все больше убеждался он
в том, что поэт прежде всего должен быть гражданином своего
отечества и все свое дарование поэта отдавать той высокой цели,
которой служит тайное общество.
В посвящении Александру Бестужеву поэмы «Войнаровский»
Рылеев писал:
Прими ж плоды трудов моих,
Плоды беспечного досуга;
Я знаю, друг, ты примешь их
Со всей заботливостью друга.
Как Аполлонов строгий сын,
Ты не увидишь в иих искусства:
Зато найдешь живые чувства;
Я не Поэт, а Гражданин.
Множество самых разных планов и мыслей теснилось в голове
Рылеева, и часто, возвращаясь с какого-нибудь собрания и гуляя
поздней ночью с Александром Бестужевым, он делился с ним
своими мыслями и пылким своим воображением увлекал и его.
Так задумали они издавать сборники-альманахи «Полярная
звезда».
В этих сборниках участвовали Пушкин, Жуковский, Баратын-
ский, Дельвиг и многие другие писатели. Особенно радовало Ры-
леева, что сам «чародей милый», Пушкин, сделал для «Полярной
звезды» подарки, отдав своих «Цыган», «Братьев разбойников».
«Проси Пушкина, чтоб он нас не оставил, — писал Рылеев одному
из поэтов, когда составлял вторую книжку «Полярной звезды», —
без него звезда не будет сиять...»
А «Полярная звезда» действительно сияла — читатели прини-
мали ее восторженно. Особенно волновали всех «Думы» Рылеева,
его поэма «Войнаровский», отрывки из поэмы «Наливайко», также
напечатанные в книжках «Полярной звезды».
— 108 —
Когда в начале 1825 года
«Думы» Рылеева, его поэма
«Войнаровский» вышли от-
дельными книжками, то, каза-
лось, не было в России чело-
века, свободно мыслящего, ко-
торый не знал бы их, не зара-
жался бы их вольным духом.
К этому времени Рылеев
был уже одним из самых дея-
тельных членов Северного об-
щества. Он старался «усили-
вать общество надежными и
полезными людьми», принимал
новых членов, вдохновлял и
увлекал их своим примером. Он
знал, что Александр I только
что издал указ о запрещении
всех тайных обществ, и дей-
ствовал настойчиво и осторож-
но, несмотря на свою почти
детскую доверчивость.
Постепенно взгляды Рылее-
ва становились все более реши-
тельными, а стихи его все боль-
ше и больше воспринимались современниками как призыв к прак-
тическим революционным действиям.
Нет примиренья, нет условий
Между тираном и рабом;
Тут надо не чернил, а крови,
Нам должно действовать мечом... —
писал он.
Весной 1824 года Рылеев был избран в Думу — руководящий
орган Северного общества. Тогда же он оставил службу в суде и
стал работать в Российско-Американской торговой компании, где
получил место правителя дел. Он жил в нижнем этаже дома на
Мойке, а наверху поселился Александр Бестужев.
Скоро большая квартира Рылеева стала местом, где сходились
все его друзья: братья Бестужевы, Александр Сергеевич Грибо-
едов, Иван Иванович Пущин, часто забегал Каховский, — он толь-
ко что был принят в общество. Бывал здесь и Вильгельм Карлович
Кюхельбекер, друг Пушкина, «брат родной по музе, по судь-
бам»,— как говорил о нем Пушкин.
Кюхлю все любили в семье Рылеева. Он возился с маленькой
Настенькой, неловко старался развлечь Наталью Михайловну, ко-
Александр Александрович Бестужев
(Марлинский), писатель, декабрист,
друг Рылеева.
— 109 —
торая все больше грустила и писала сестре: «Офицеры сюда почти
каждый день ходят, а мне такая тоска, когда там сижу; очень гру-
стно сделается, я уйду в свою половину — и лежу или что-нибудь
делаю...» Казалось, смутная тревога уже заползала ей в душу,
и хотя знала, что муж по-прежнему любит ее, радуется детям, вме-
сте с ней тяжело переживал недавнюю болезнь и смерть сына
Сашеньки, но, прислушиваясь к его пылким речам, чувствовала,
что еще больше любит он свое отечество. С беспокойством слушала
она, когда он читал ей отрывки неоконченной поэмы «Наливайко».
В ней писал он о ее родной Украине, об украинском казачестве,
которое в конце XVI века боролось с иноземными захватчиками;
о славном Наливайке — верном патриоте своей родины.
Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утесиителей народа, —
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
Погибну я за край родной, —
Я это чувствую, я знаю... —
говорил герой поэмы Наливайко, и тем, кто читал эти строки, по-
нятно было, что Рылеев говорит о себе, о своих друзьях. Недаром
так поразили эти стихи Михаила Бестужева, когда Рылеев прочел
ему только что законченную «Исповедь Наливайки».
«Знаешь ли ты, — сказал Бестужев, — какое предсказание напи-
сал ты самому себе и нам с тобою? Ты как будто хочешь указать
на будущий свой жребий в этих стихах».
«Неужели ты думаешь, что я сомневался хоть минуту в своем
назначении? — ответил Рылеев. — Верь мне, что каждый день убе-
ждает меня в необходимости моих действий, в будущей погибели,
которою мы должны купить нашу первую попытку для свободы
России, и вместе с тем в необходимости примера для пробуждения
спящих россиян».
«Рылеев в полном революционном духе», — говорил о нем
один из его друзей. И этот революционный дух стремился он вну-
шить всем своим друзьям и Пушкину, которого и по душе и по
мыслям считал близким себе.
«Ты идешь шагами великана и радуешь истинно русские серд-
ца»,— писал он ему в начале 1825 года, а в конце года, в послед
нем своем письме Пушкину, говорил: «На тебя устремлены глаза
России, тебя любят, тебе верят, тебе подражают. Будь поэт и гра-
жданин». Но никогда не делал он попытки вовлечь Пушкина в ра-
боту тайного общества, открыться ему. «Если б ты знал, как я
люблю, как я ценю твое дарование», — писал он Пушкину. И не
— ПО —
для себя только любил и ценил он гений Пушкина — он берег его
для России. Не открывал он тайны и Грибоедову — человеку, всей
душой преданному делу освобождения России, связанному со мно-
гими декабристами. «Жалел подвергнуть опасности такой та-
лант», — сказал Рылеев на следствии.
Но никогда не жалел Рылеев своей жизни, своего большого да-
рования поэта. Всего около пяти лет прошло с того времени, какой
своим стихотворением «К временщику» нанес первый удар по са-
мовластью. Все эти годы «серьезный стих Рылеева звал на бой и
гибель, как зовут на пир», и Рылеев все шел вперед, совершенствуя
свое мастерство поэта, вырабатывая свой голос — голос мужества.
С вдохновенной силой, гневно писал он в стихотворении «Гражда-
нин», обращаясь к молодому поколению русских людей:
Пусть юноши, своей не разгадав судьбы,
Постигнуть не хотят предназначенье века
И ие готовятся для будущей борьбы
За угнетенную свободу человека.
Пусть с хладною душой бросают хладный взор
На бедствия своей отчизны
И не читают в них грядущий свой позор
И справедливые потомков укоризны.
Он призывал этих юношей быть достойными гражданами сво-
его отечества и не изменять делу революционной борьбы, когда
наступит час восстания.
«Гражданин» было последним стихотворением, которое на сво-
боде написал «великий гражданин», как назвал Рылеева один из
декабристов. Оно тотчас разошлось по всей России в списках, а на-
печатано было только много лет спустя.
В конце ноября 1825 года в Таганроге неожиданно умер царь
Александр I. Детей у него не было, и на престол должен был всту-
пить его брат Константин, который жил в Варшаве. Говорили, что
ои отказался от престола в пользу брата Николая,, что это давно
было решено между ним и Александром I. Но пока Константин не
заявлял о своем отречении. Как только было получено известие о
смерти царя, войска и население Петербурга присягнули Констан-
тину. Но он не ехал, присяги не принимал, а Николай выжидал и
не решался вступить на престол.
Положение в стране становилось напряженным, ждали кресть-
янских волнений, ходили слухи, что «будет революция». В Зим-
ний дворец поступали донесения о том, что в гвардейских
полках Петербурга и на юге готовятся восстания. Тогда Николай
решил, что больше медлить нельзя. Он объявил о своем восшествии
на престол, и на 14 декабря была назначена присяга новому ца-
рю — Николаю I. Об этом тотчас узнали в тайном обществе. Было
ясно, что пришло время решительных действий, открытого выступ
— 111 —
ления, к которому уже несколько лет готовились члены тайного об-
щества и на севере и на юге...
В эти тревожные дни друзья часто собирались у Рылеева. Квар-
тира его превратилась в настоящий штаб заговорщиков. Здесь об-
суждались планы переворота, шли все приготовления к восстанию,
сюда сходились все нити заговора, отсюда отдавались все распоря-
жения. Диктатором восстания, начальником, которому положено
было повиноваться беспрекословно, был избран Сергей Трубецкой.
Полковник гвардии, один из основателей Северного тайного обще-
ства, участник войны 1812 года, он казался самым подходящим
человеком для этой роли.
13 декабря вечером на квартире Рылеева в последний раз
собрались члены Северного общества. Они не знали еще, что в
этот день был арестован Пестель — руководитель Южного обще-
ства, но им было известно, что один из офицеров, которому
неосторожно сказали о подготовке к восстанию, донес об этом
Николаю I.
«Лучше быть взятым на площади, нежели на постели», — гово-
рил Рылеев.
Спать в эту ночь никто не ложился, все были возбуждены, ра-
достно-тревожны, говорили, перебивая друг друга, спорили, вно-
сили новые предложения и тут же отменяли их. Рылеев, Александр
Бестужев, Якубович ездили в разные казармы, чтобы разведать,
что там делается, и в последний раз сговориться о завтрашнем
дне; одни приходили, другие уходили... «Как прекрасен был в этот
вечер Рылеев», — говорили о нем друзья. Горячий, порывистый, с
детски-открытым лицом, он обладал какой-то особой притягатель-
ной силой. Друзья отдавались ему всем сердцем — теперь их свя-
зывали с ним узы еще более священные, чем дружба, — готовность
вместе действовать и отдать жизнь за отечество.
Поздней ночью члены тайного общества разошлись по домам.
Все, казалось, было решено, намечен общий план действий, распре-
делены роли: офицеры вместе с тем числом войск, которое каждый
может привести, выйдут на Сенатскую площадь. С ними будут и
штатские — Рылеев, Пущин, Кюхельбекер и многие другие. Они
должны будут помешать присяге и заставить царское правитель-
ство подписать и обнародовать «Манифест к русскому народу».
«Или мы ляжем на месте, или принудим Сенат подписать мани-
фест», — говорили они. Манифест этот должен был объявить об
отмене крепостного права, низложении царского правительства,
о созыве Великого собора народных представителей из всех сосло-
вий. "Великий собор, или Учредительное собрание, должно будет
рассудить и определить, как будет управляться Россия... Потом
будет взят Зимний дворец, Петропавловская крепость, будет аре-
стована и, может быть, даже истреблена царская семья...
- 112 —
И над Россией засияет заря свободы.
В те самые часы, когда в комнатах у Рылеева решали судьбу
России, на своей половине, недалеко от этих комнат, у постели
маленькой Настеньки сидела Наталья Михайловна Рылеева — она
тоже не спала всю ночь. Она не верила мужу, который говорил ей,
что все собрания офицеров у него на квартире связаны с подготов-
кой к военной экспедиции, которая отправляется в Америку по де-
лам службы. Рылеев не имел права открыться жене, но возможно,
что сама она уже начинала догадываться о политических его за-
мыслах, многое начинала уже понимать. Думал ли о ней Рылеев?
Конечно, думал, конечно, мучительно жалел ее. Но мог ли он дей-
ствовать иначе? Разве не знал он, что есть у него долг не только
перед семьей, но и перед родиной?
Он знал, что может погибнуть, и говорил:
«Судьба наша решена! К сомнениям нашим теперь, конечно,
прибавятся все препятствия. Но мы начнем. Я уверен, что погиб-
нем, но пример останется. Принесем собою жертву для будущей
свободы отечества».
Еще до рассвета к Рылееву приехал начальник штаба восстав-
ших — Оболенский. Он объезжал казармы, чтобы узнать, как про-
ходит присяга, как настроены солдаты. Тут же были братья Бесту-
жевы, Якубович, забегали Кюхельбекер, Каховский, Пущин и дру-
гие...
К девяти часам в квартире Рылеева — штабе заговорщиков —
уже никого не было: все отправились по своим заранее распреде-
ленным местам. Рылеев и Пущин были назначены делегатами
в Сенат — они должны были предъявить Сенату манифест вос-
ставших. Сейчас их вызвал к себе диктатор Трубецкой для послед-
них распоряжений.
Начиналось позднее декабрьское утро. Пущин — «бесценный
друг» Пушкина — и Кондратий Рылеев шли по улицам Петер-
бурга, может быть, в последний раз, и в эти последние тор-
жественные минуты перед боем как-то особенно радостно вол-
новало их все вокруг. Как всегда, открывались лавки, торопились
чиновники к своим должностям, в будке, опершись на свою але-
барду, стоял будочник, бежал куда-то мастеровой мальчишка, из-
возчик кого-то зазывал в свои сани. И все-таки жизнь на улицах
города начиналась как-то особенно: народу везде было больше, чем
всегда. Люди стояли у ворот домов, собирались кучками у тротуа-
ров, чего-то ждали, беспокойно и оживленно передавали слухи
о присяге, о каких-то правах, которые обещают народу.
Трубецкой жил на Набережной, рядом с Сенатом. Он знал, что
Николай очень торопился с присягой, что в семь часов утра сена-
торы и члены Государственного совета уже присягнули ему, что
присягнули и некоторые полки. Трубецкой казался смущенным: он
— 113 —
уже сомневался в успехе дела и решил не выходить на площадь
с восставшими, но пока молчал об этом. Пущин ушел от Трубец-
кого со смутным подозрением, с тревогой. «Мы на вас надеемся», —
сказал он ему значительно. Рылеев ни одной минуты не сомне-
вался в том, что Трубецкой будет на площади, будет руководить
восстанием.
В том же радостно-возбужденном состоянии, вместе с Пущи-
ным, в ожидании войск обходил он казармы, улицы. Но войск пока
не было, а людей на улице становилось больше, и шли они по на-
правлению к Сенатской площади — тогда она называлась Петров-
ской. Навстречу попался Якубович. «Московский полк возмутился,
идет к Сенату!» — крикнул он.
Рылеев и Пущин бросились на площадь. Но площадь была по
чти пуста. В глубине, за забором, где шла постройка Исаакиевско-
го собора, на лесах работали плотники, каменщики; подальше, у
груды щебня, гранитных камней, досок, ходили какие-то люди.
Наконец издали послышалась дробь барабана, и, четко отбивая
шаг, под развернутыми знаменами на площадь входили первые ре-
волюционные войска. Вот под командой братьев Александра и Ми-
хаила Бестужевых идет первая рота лейб-гвардейского полка, за
ней — вторая под командой офицера Щепина-Ростовского... Але-
ксандр Бестужев в блестящем адъютантском мундире, Щепин-Ро-
стовский с обнаженной саблей — казалось, они ведут войска свои
на парад. Войдя на площадь, офицеры построили солдат боевым
каре — четырехугольником — около памятника Петру I и постави-
ли заградительную стрелковую цепь, которая не должна была про-
пускать на площадь правительственных офицеров, жандармов.
Солдаты были в одних мундирах, лица у всех были спокойные, ре-
шительные, офицеры все подтянутые, в полной боевой готовности.
Александр Бестужев на глазах у солдат точил свою саблю о гра-
нит памятника. Рылеев успел где-то достать солдатскую суму и
торопливо надевал ее, чтобы стать в ряды войска. Пущин серьезно
и деловито ходил по рядам и заговаривал с солдатами. Потом он
подошел к Рылееву. О чем они говорили? Может быть, Пущин ска-
зал ему о своих сомнениях насчет Трубецкого, которого все не было.
Новый император Николай I выжидал и пока не принимал ни-
каких решительных мер. Он боялся, что его солдаты перейдут на
сторону восставших, и надеялся, что удастся уговорить «мятежни-
ков». Уговаривать восставшие войска поскакал петербургский ге-
нерал-губернатор Милорадович. Его ранили. Узнав об этом, Нико-
лай тотчас приказал стягивать к площади войска.
Восставшие стояли терпеливо и ждали, когда придет пополне-
ние. Пока не соберутся все силы восставших и не будет отдан при-
каз диктатора, начинать решительные действия было нельзя. Ры-
леев бросался, как рассказывают его друзья, во все казармы, по
— 114 —
На Сенатской площади в Петербурге 14 декабря 1825 года.
всем караулам, чтобы собрать больше людей. Наконец стали под-
ходить новые войсковые части. А толпа волновалась, люди взбира-
лись на леса собора, на груды камней, перебегали с места на ме-
сто, кричали, подбрасывали шапки, выражая буйное сочувствие
восставшим.
Но время шло, а Трубецкой все не появлялся. Положение ста-
новилось напряженным — надо было во что бы то ни стало найти
диктатора. Рылеев снова бросился искать Трубецкого, но не нашел
его — Трубецкой изменил революционному делу. «Я не имел до-
вольно твердости, чтобы просто сказать им, что я от них отказы-
ваюсь», — сказал Трубецкой позднее на следствии.
План, выработанный Рылеевым и его друзьями, рушился. Был
избран новый диктатор — Оболенский, но было уже поздно. Пра-
вительственные войска тесным кольцом окружили площадь. Их
было вчетверо больше, чем восставших. Николай отдал приказ
стрелять по «мятежникам».
В этой первой революционной битве с царем декабристы держа-
лись крепко, дружно отбивали атаки, отказывались сдаться и от-
вергали обещанное помилование. Они сражались честно и муже-
ственно, но сражались одни, хотя тут же, на площади, был народ,
— 115 —
который сочувствовал им и готов был по первому зову стать в их
ряды. Но Рылеев и его друзья не поняли, не могли понять того, что
без помощи народа не добиться победы, что покончить с самодер-
жавием собственными силами, одним ударом нельзя, что победить
можно, только опираясь на народ.
Восстание было подавлено.
К вечеру Рылеев вернулся домой. Он сказал жене: «Худо, мой
друг, всех моих друзей берут под стражу, вероятно, не избежать и
мне моей участи». Он спешно стал разбирать бумаги, многое унич-
тожал, жег. Приходили и уходили друзья, которые еще оставались
на свободе, договаривались, как держать себя на допросах, проща-
лись друг с другом.
Неожиданно пришел и редактор реакционной газеты «Северная
пчела» гнусный доносчик, продажный журналист Фаддей Булга-
рин, которому так недавно Рылеев полушутя сказал: «когда слу-
чится революция, мы тебе на «Северной пчеле» голову отрубим».
Теперь Рылеев только брезгливо взял его за руку и повернул к
двери: «Ступай домой, тебе здесь не место».
Ночью Рылеев был арестован и доставлен во дворец. Царь сам
допрашивал арестованных. «В это мгновение ко мне привели Ры-
леева. Это — поимка из наиболее важных», — прибавил он к пись-
му, которое отправлял брату Константину. После короткого допро-
са Рылеева приказано было посадить в Петропавловскую кре-
пость.
Шли дни, недели, месяцы — Рылеев все сидел в крепости. Мно-
го раз возили его на допрос, множество раз давал он письменные
ответы на предлагаемые ему вопросы. Он называл только тех, кто
мог быть уже известен царю. Он отрицал связь со многими декаб-
ристами, говорил, что ничего не знает о Южном обществе. Он ре-
шительно заявил, что считал «необходимым истребление всей цар-
ствующей фамилии». Во всем обвинял Рылеев только себя и, как
всегда, старался выгородить своих товарищей.
Тюрьма мне в честь, не в укоризну,
За дело правое я в ней,
И мне ль стыдиться сих цепей,
Когда ношу их за Отчизну? —
говорил он в одном из стихотворений, которые написал в тюрьме,
вернее, тонко выцарапал на оловянной тарелке в надежде, что
кто-нибудь прочтет стихи. Казалось, что этим стихотворением он
как бы подводил итог всей своей жизни, еще и еще раз говорил
о великом долге гражданина перед родиной.
Изредка писал он жене, стараясь подготовить ее к самому худ-
шему, — он понимал, что его ожидает. В ответ она писала: «Ты
пишешь, мой друг: распоряжайся, мне ничего ие нужно. Как же-
— 116 —
Петербург. Двор Нарышкинского бастиона Петропавловской крепости — место
казни декабристов.
стоко сказано! Неужели ты можешь думать, что я могу существо-
вать без тебя? Где бы судьба ни привела тебе быть, я всюду сле-
дую за тобой».
И конечно, если бы остался он жить, она, как жены других де-
кабристов, пошла бы за ним на каторгу. Больно сжималось
сердце, когда в письме попадалось несколько слов, написанных
нетвердой рукой маленькой Настеньки. Только бы не поддаваться
слабости, не быть малодушным! И, может быть, поэтому отказался
он от последнего свидания с женой.
«Ты, мой милый, мой добрый и неоцененный друг, счастливила
меня в продолжение восьми лет. Могу ли, мой друг, благодарить
тебя словами: они не могут выразить чувств моих... Прощай. Велят
одеваться...» — писал он за несколько часов до казни. Это были
последние строки, написанные им.
13 июля 1826 года Рылеев, Пестель, Сергей Муравьев-Апостол,
Бестужев-Рюмин и Каховский были казнены. Во время казни
все они были спокойны и серьезны, точно обдумывали какое-то
важное дело. «Положите мне руку на сердце, — сказал Рылеев, —
и посмотрите, бьется ли оно сильнее». Сердце билось ровно. Так
мужественно умирали за правое дело, за счастье и свободу родины
лучшие русские люди.
— 117 -
После казни Рылеева запрещено было упоминать имя его, за-
прещены были и его стихи. Но не пропало дело декабриста Ры-
леева и его друзей. Не забыты и никогда не будут забыты «эти
лучшие люди из дворян, которые помогли разбудить народ», эти
«первые русские революционеры», как назвал их Владимир Ильич
Ленин.
Славна кончина за народ!
Певцы, герою в воздаянье.
Из века в век, из рода в род
Передадут его деянье.
Из думы Рылеева «Волынский».
.т 7/ л е
Р /И 011 т о в
В 1837 году 29 января в третьем часу дня по Пе-
тербургу разнеслась весть о смерти Пушкина.
День был пасмурный, рано наступили сумерки. К дому на
Мойке, у Певческого моста, где жил Пушкин, шли сотни людей
«всех возрастов и всякого звания... женщины, старики, дети, уче-
ники, простолюдины в тулупах, а иные даже в лохмотьях». У подъ-
езда была огромная толпа. За окнами первого этажа, завешанными
густыми занавесями, стоял гроб с телом поэта. С чувством глубо-
кого горя входили люди в маленькую, скромную квартиру Пуш-
кина. Многие плакали — все понимали, что случилось страшное,
непоправимое несчастье: погиб великий поэт России, ее гордость и
слава.
А на другой день по городу из рук в руки передавали стихи:
Погиб поэт! — невольник чести —
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой!..
— 121 —
Через несколько дней к стихам было добавлено еще шестнадцать
строк, которые начинались так:
А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!
Казалось, нельзя было сильнее, лучше выразить безграничную
любовь народа к убитому поэту и страстную ненависть к его убий-
цам. Под стихами была подпись: Лермонтов — новое, незнакомое
имя. Мало кто знал, что корнет лейб-гвардии гусарского полка
Лермонтов пишет стихи, что он автор таких стихотворений, как
«Парус», «Кавказ», «Два великана», «Бородино», что уже давно
работает он над поэмой «Демон», что в тетради его—большой
незаконченный роман «Вадим» о пугачевском восстании... Взыска-
тельный и требовательный к себе художник, он пока еще почти ни-
чего не печатал.
И вот теперь все читали его стихи, которые так смело и гневно
бросал он в лицо убийцам великого Пушкина; все повторяли его
Мария Михайловна Лермонтова,
мать поэта.
имя с гордостью, с надеждой,
с верой — в России появился
новый гениальный поэт.
За эти стихи Лермонтов
был арестован и сослан. Так
начинал он свой путь русского
писателя, поэта — путь, общий
для всех честных, свободолю-
бивых писателей царской Рос-
сии.
Лермонтову было тогда
двадцать два года.
Михаил Юрьевич Лермон-
тов родился в Москве 3 октяб-
ря 1814 года. Мать Лермонто-
ва, Мария Михайловна, умер-
ла, когда ему не было трех лет.
Он не помнил ее совсем, но
«была песня,—писал он позд-
нее^—от которой я плакал; де
не могу теперТ» вспомнить, но
уверен, что, если б услыхал ее,
она бы произвела прежнее дей-
ствие. Ее певала мне покойная
— 122 —
Юрий Петрович Лермонтов,
отец поэта.
мать>х7Мать любила музыку, мно-
го играла на фортепьяно, любила
с’тихи и даже сама их писала.
После матери остался альбом.
Много грустных и нежных стихов,
написанных ее друзьями и знако-
мыми, было в этом альбоме.
Когда мать умерла, альбом до-
стался Лермонтову, и, подрастая,
он стал записывать в него свои
мысли, рисовать картинки.
Отец, Юрий Петрович Лермон-
тов, капитан в отставке, вскоре
после смерти жены уехал, и ба-
бушка, Елизавета Алексеевна, за-
менила мальчику мать. Она жила
с ним в Пензенской губернии, в
своем имении Тарханы.
Дом в Тарханах был простор-
ный, с большим садом. Под горой
раскинулся пруд, а за прудом —
холмы, леса. Наверху в доме была
детская; пол в детской был по-
крыт сукном. Маленький Лермон-
тов любил рисовать мелом по сук-
ну и рисовал очень хорошо. Едва начав говорить, он уже любил
подбирать рифмы. Прибежит к бабушке и говорит: «пол — стол»,
сжошка — окошко», а сам радостно смеется.
Бабушка всю свою любовь к дочери перенесла на внука. Она
заботилась о его воспитании, наблюдала за каждым его шагом,
приглашала к нему лучших учителей. Чтобы внуку не было скучно,
бабушка взяла в дом мальчиков его возраста. Дети вместе учились,
играли в войну, ездили верхом, гуляли, часто ссорились — малень-
кий Лермонтов всегда и во всем хотел быть первым. Он был маль-
чиком своевольным, вспыльчивым, но сердце у него было доброе,
отзывчивое. Бабушка его была помещица, и крепостным крестьянам
жилось у нее так же плохо, как и у других помещиков. Рассказы-
вали, что совсем маленький Лермонтов «напускался на бабушку,
когда она бранила крепостных, и выходил из себя, когда кого-ни-
будь вели наказывать». А когда он вырос, то отпустил на волю тех
крестьян, которые достались ему по наследству от матери.
Подрастая, он очень любил слушать рассказы крепостных дво:
ровых о старине: об Иване Грозном, о Разине, о Пугачеве, о волж-
ских разбойниках; любил воображать себя то храбрым рыцарем, то
разбойником где-нибудь в дремучих лесах.
— 123 —
Мишель, как называли маль-
чика Лермонтова в семье, по-
стоянно бегал в деревню, играл с
деревенскими ребятишками, слу-
шал рассказы их отцов об Отече-
ственной войне 1812 года. Многие
из них совсем недавно воевали с
Наполеоном и часто вспоминали о
славных битвах, о пожаре Моск-
вы, о русских партизанах. О войне
любил рассказывать и гувернер
Мишеля — Капэ. Высокий, ху-
дощавый, с горбатым носом, он
служил офицером в наполеонов-
ской армии, был ранен, попал в
плен и навсегда остался в Рос-
сии. Человек довольно образован-
ный, умный, он полюбил своего
воспитанника и его маленьких
товарищей, внимательно следил
за их занятиями, водил их гу-
лять.
Елизавета Алексеевна Арсеньева, Маленький Лермонтов часто
бабушка поэта. болел, и бабушка несколько раз
возила его на Кавказ лечиться
В то время железных дорог не было, надо было ехать на лошадях.
От Тархан до Пятигорска, или, как тогда его называли, Горячих
вод, ехали около месяца; часто останавливались в пути, ночевали
на почтовых станциях; было весело, интересно.
На Кавказе все нравилось Лермонтову: и снеговая цепь высоких
гор с величавым Эльбрусом, и бурные горные речки, и темные ночи
с яркими звездами, и песни горцев, приезжавших верхом из сосед-
них аулов. «Как сладкую песню отчизны моей, люблю я Кавказ»,—
писал он.
Лермонтову было одиннадцать лет, когда в Тарханы стали
доходить слухи о том, что 14 декабря 1825 года в Петербурге на
Сенатской площади произошло восстание. Рассказывали, что
восставшие хотели свергнуть царя. Потом дошел слух о казни руко-
водителей восстания. Разговоры об этом велись шепотом; с опаской
назывались имена восставших. Имена эти были уже знакомы маль-
чику Лермонтову. В Тарханах получали журналы, альманахи. Был
здесь и альманах «Полярная звезда», в котором была напечатана
дума Рылеева «Иван Сусанин». И Лермонтов, конечно, читал ее.
Все эти тревожные слухи, разговоры поражали воображение Лер-
монтова, и не одного Лермонтова...
— 124 —
Вспоминая свое детство, писатель Александр Иванович Герцен,
который был всего на два года старше Лермонтова, гбворил:
«Не знаю, как это сделалось, но, мало понимая или очень
смутно, в чем дело, я чувствовал, что я не с той стороны, с которой
картечь и победы, тюрьмы и цепи. Казнь Пестеля и его товарищей
окончательно разбудила ребяческий сон моей души».
В одиннадцать-двенадцать лет Лермонтов уже перечитал
множество книг. В Тарханах была большая, хорошая библиотека:
сочинения русских писателей — Ломоносова, Карамзи'н^. Жуков-
ского; биографии великих людей; лучшие произведения иностран-
ной литературы — «Дон-Кихот» Сервантеса, «Робинзон Крузо»
Дефо и другие.
Отец редко навещал сына: бабушка не любила его. Мишель не
знал, что произошло между отцом и бабушкой, но догадывался, что
мать его была несчастлива и что бабушка обвиняет в этом отца.
Мальчик ни у кого ни о чем не спрашивал, а молча и тяжело пере-
живал свое горе.
Осенью Д827_года Лермонтову исполнилось тринадцать лет —
кончилось детство. Бабушка решила переехать в Москву и отдать
его в Благородный пансион при Московском университете. Нача-
лись сббрыгЧТ, как о15ычно делалбсь в помещичьих домах, привели
Барский дом в селе Тарханы, где прошло детство М. Ю. Лермонтова.
в порядок большую карету; назначили дворовых, которых решили
взять с собой; уложили домашние пожитки и неторопливо "двину-
лись в путь: впереди карета с бабушкой, с внуком и гувернером, за
каретой — телеги с дворней.
Через несколько дней подъехали к заставе и по тихим, окраин-
ным улицам добрались до Москвы-реки. По реке шли баркасы с
мачтами и разноцветными флагами, по набережной спешили, суети-
лись люди, ехали экипажи, а на противоположном берегу стоял
Кремль — величавый и прекрасный.
Поселившись в Москве, бабушка пригласила к Лермонтову пре-
подавателя Благородного пансиона Зиновьева и других учителей,
которые должны были подготовить его к вступительным экзаменам.
Учился он много, прилежно и писал в деревню к тетке: «Милая
тетенька!.. Я думаю, что вам приятно будет узнать, что я в русской
грамматике учу синтаксис и что мне дают сочинять; я к вам это
пишу не для похвальбы, но собственно оттого, что вам это будет
приятно; в географии я учу математическую; по небесному глобу-
су— градусы, планеты, ход их и пр.; прежнее учение истории мне
очень помогло».
Часто, окончив занятия, мальчик бродил по Москве со своим
учителем Зиновьевым, который хорошо знал и любил древнюю
столицу России. Он рассказывал Лермонтову о ее славном истори-
ческом прошлом, о войне 1812 года, о людях, сражавшихся за
Москву. Иногда по винтовой лестнице забирались они вдвоем на
самый верх колокольни Ивана Великого и оттуда смотрели на
Москву.
«Кто никогда не был на вершине Ивана Великого, кому никогда
не случалось окинуть одним взглядом всю нашу древнюю столицу
с конца в конец, кто ни разу не любовался этою величественной,
почти необозримой панорамой, тот не имеет понятия о Москве, ибо
Москва не есть обыкновенный город, каких тысяча; Москва не без-
молвная громада камней холодных, составленных в симметрическом
порядке... нет! у нее есть своя душа, своя жизнь...» — так писал не-
сколько лет спустя в своем школьном сочинении «Панорама
Москвы» Лермонтов.
Все в Москве радовало Лермонтова, возбуждало чувство гордо-
сти за свой народ, за родину.
Москва, Москва!., люблю тебя как сын.
Как русский, — сильно, пламенно и нежно!
Люблю священный блеск твоих седин
И этот Кремль зубчатый, безмятежный.
Осенью 1828 года Лермонтов поступил в четвертый класс
Благородного пансиона; в то время это было одно из лучших учеб-
ных заведений в Москве. Бабушка не хотела расставаться с Ми-
126 —
Университетский Благородный пансион в Москве, где учился М. Ю. Лермонтов.
Пансион находился на месте Центрального телеграфа на улице Горького.
шелем, и потому он был зачислен полупансионером и каждый вечер
возвращался домой.
В Благородном пансионе учился декабрист Каховский и многие
другие участники декабрьского восстания, и о них здесь помнили.
Тайком от начальства воспитанники переписывали запрещенные
стихи Пушкина, Рылеева и других поэтов-декабристов. Так же как
и многие их сверстники по всей России, мечтали они продолжать
дело декабристов.
В пансионе много и серьезно занимались литературой. Препо-
даватель литературы, или словесности, как тогда говорили,—
Семен Егорович Раич, известный поэт и переводчик того времени,
каждую субботу собирал воспитанников пансиона, интересовав-
шихся литературой. Он с ними читал и обсуждал произведения
разных писателей. Мальчики высказывали свои мысли, спорили
пробовали писать сами. В то время почти в каждом учебном заве-
дении выпускались рукописные журналы. Издавались они и в Бла-
городном пансионе. Лермонтов сотрудничал в этих журналах и
скоро стал признанным поэтом Благородного пансиона.
Занятия поэзией не мешали Лермонтову учиться — он был
одним из первых учеников. По черновым его тетрадям видно,
как много он читал и как серьезно учился. В этих тетрадях и длин-
— 127 —
ные столбцы латинских, французских и немецких слов, и переводы
,с иностранных языков, и конспекты лекций по всеобщей истории,
и математические задачи.
И за какую бы работу ни брался мальчик Лермонтов, он всегда
делал ее добросовестно, проявляя необычайное упорство и настой-
чивость. Он хорошо играл в шахматы, рисовал, лепил, играл на
фортепьяно, на скрипке. Литературу он знал прекрасно и больше
всех русских поэтов любил Пушкина.
• Каждый год в московском Благородном пансионе после выпуск-
ных экзаменов происходил торжественный акт, на котором воспи-
танники читали стихи, играли на фортепьяно, фехтовали. Лермон-
тов принимал участие в этих выступлениях: играл на скрипке, чи-
тал стихи.
Много лет спустя учитель Зиновьев вспоминал, как Лермонтов,
коренастый, небольшого роста мальчик, с большим, открытым лбом
и глубоким, серьезным взглядом черных глаз, взволнованно декла-
мировал стихотворение Василия Андреевича Жуковского «Море».
Безмолвное море, лазурное море,
Стою очарован над бездной твоей.
Ты живо; ты дышишь; смятенной любовью,
Тревожною думой наполнено ты...
Пока Лермонтов учился в пансионе и потом в университете,
бабушка на лето уезжала с ним под Москву, в Середниково —
имение своего покойного брата Дмитрия’“Ал,ексеевйча Столыпина.
В Середникове особенно хорошо жилось и работалось Лермон-
тову. С ранней весны и до поздней осени в Середникове жило всегда
много молодежи. Веселые, беззаботные, все немного' влюбленные
друг в друга, они постоянно устраивали дальние прогулки, катались
на лодках, ездили верхом, читали стихи, пели. Лермонтов прини-
мал во всем этом самое живое участие.
В Середникове, как и в Тарханах, была хорошая библиотека.
В большой прохладной комнате, на полках высоких книжных шка-
фов, стояли книги в кожаных переплетах. И Лермонтов, как всегда,
много читал. Поздней ночью он любил бродить один по берегу пру-
да, по парку, заходить на сельское кладбище или сидеть у окна
своей комнаты, писать и думать о стихах.
Темно.,Все спнт. Лишь только жук ночной,
Жужжа, в долине пролетит порой;
Из-под травы блистает червячок,
От наших дум, от наших бурь далек.
Высоких лип стал пасмурней навес,
Когда луна взошла среди небес...
Иногда он вдруг как бы превращался в маленького мальчика
и вместе с двоюродным братом, который был на четыре года
— 128 —
Середниково. Усадьба деда М. Ю. Лермонтова, Дмитрия Алексеевича Столыпина,
где часто жил летом поэт.
моложе его, надевал самодельные картонные латы, вооружался де-
ревянными мечом и копьем и ходил в лес сражаться с воображае-
мыми чудовищами или забирался в развалины старой бани и пугал
прохожих. J
Очень рано начал Лермонтов записывать свои мысли, стихи,
замыслы разных произведений. Он любил сшивать тетради из хо-
рошей, плотной бумаги, обложку делал из цветной бумаги, украшал
титульный лист. В то время у многих юношей и девушек, увлекав-
шихся литературой, были такие тетради. Иногда это были нарядные
альбомы в дорогих сафьяновых переплетах, с золотым обрезом,
иногда простенькие тетрадки, записные книжки, в которые записы-
вались стихи и своего сочинения, и те, которые особенно нравились;
часто — разные изречения, свои и чужие мысли, события жизни.
Такие альбомы жили в доме по многу лет, становились милыми, до-
рогими спутниками жизни. По этим альбомам-тетрадям можно бы-
ло судить, как человек рос, развивался, что он считал для себя важ-^
ным в жизни.
До нас дошло всего шестнадцать таких тетрадей Лермонтова,
а было их, вероятно, гораздо больше; но и эти тетради о многом
говорят нам. Вот тетрадь пятнадцатилетнего Лермонтова; она в го-
лубой самодельной обложке. Стихи в тетради перенумерованы, не-
которые заглавия украшены виньетками, на титульном листе стоит:
«Мелкие стихотворения. Москва в 1829. году». О чем говорится в
этих стихах? О высоком назначении поэта, о родине, о дружбе, о
вдохновении, о самом Лермонтове:
Я рожден с душою пылкой,
Я люблю с друзьями быть.
В этой же тетради — стихотворение «Жалобы турка», и в нем
такие строки:
Там рано жизнь тяжка бывает для людей,
Там за утехами несется укоризна,
Там стонет человек от рабства и цепей!..
Друг! Этот край... моя отчизна!
Ясно, что Лермонтов уже тогда понимал, как тяжко жить
в России, но, так как открыто говорить об этом было нельзя, он
перенес действие в Турцию. В то время писатели часто говорили
намеками, иносказательно — их хорошо понимали все те, кто умел
и хотел понимать. Может быть, вспомнилось Лермонтову при этом
и стихотворение Рылеева «К временщику», в котором он, чтобы
обмануть цензуру, написал, что оно является подражанием рим-
скому поэту.
Вот следующая тетрадь — небольшая, без обложки.
И душно кажется на родине,
И сердцу тяжко, и душа тоскует... —
— 130 —
гнова пишет Лермонтов о России, и по стихам этой тетради видно,
как он вырос, как многое открылось его глазам. Он говорит теперь
не о себе одном, а о всех своих сверстниках, о своем поколении,
для которого жизнь в России так пасмурна, «как солнце зимнее на
сером небосклоне».
И чем острее это чувство тоски, недовольства, тем чаще приходят
в голову мысли о свободе, о воле, о судьбе России. И не ему одно-
му— в пансионе много воспитанников было заражено вольным ду-
хом, жаждой свободы.
Шеф жандармов Бенкендорф доносил Николаю I о том, что
среди молодых людей, воспитанников пансиона при Московском
университете, «встречаем многих, пропитанных либеральными идея-
ми, мечтающих о революции и верящих в возможность конститу-
ционного правления в России».
Однажды на большой перемене, когда воспитанники шумели в
коридоре, в пансион вошел какой-то генерал. Никто не обратил на
него внимания, а учителей в то время не было при воспитанниках.
Генерал распахнул дверь в один из классов, где ученики рассажи-
вались уже по местам. «Здравия желаю вашему величеству!» —
раздался вдруг громкий голос одного из воспитанников; он учился
раньше в Царскосельском лицее, видел царя и теперь узнал его.
Сбежались учителя, воспитатели. Рассвирепевший царь приказал
всем собраться в актовом зале и, как вспоминает один из воспитан-
ников, «излил свой гнев с такой грозной энергией, какой нам ни-
когда ие снилось». А весной 1830 года появился указ о превращении
пансиона в гимназию.
В то время в гимназиях была введена порка: гимназистов секли
розгами, драли за уши, били линейкой. Бабушка не могла допустить
и мысли о том, чтобы ее внука кто-нибудь ударил. Лермонтов ушел
из пансиона и стал готовиться в университет.
1 сентября 1830-гола шестнадцатилетний Лермонтов был зачис-
лен студентом Московского университета. В те годы Московский
университет был центром, вокруг которого группировалась передо-
вая молодежь.
Со всех сторон России приезжали учиться молодые люди в Мос-
кву. «Собираясь в дальний путь, юноша не много вез с собою для
обеспечения четырехлетнего курса. Нередко этого едва было доста-
точно на путь и на первоначальное обзаведение, но он вез с собой
молодое, горячее сердце и бесконечную жажду жизни и знаний»,—
так пишет один из бывших студентов Московского университета.
Среди студентов университета в эти годы были Белинский, Герцен,
Огарев, Гончаров и другие молодые люди и юношиГмногие из них
были свидетелями жестоких расправ помещиков с крестьянами, на-
чинали понимать, что мешает родине быть свободной и счастливой;
— 131 —
они не могли примириться с тем, что лучшие русские люди—декаб-
ристы — были казнены, сосланы на каторгу, сидели в тюрьмах.
Не мирился с этим и Лермонтов. «Свободы друг», он всем серд-
цем своим был с декабристами, верил, что они
Не перестали помышлять
В изгнанье дальнем и глухом.
Как вольность пробудить опять...
Царское правительство, напуганное восстанием декабристов,
жестоко подавляло всякое проявление свободной мысли: в универ-
ситет не допускались передовые профессора, которые своими лек-
циями могли бы воспитать в студентах ненависть к царизму и кре-
постничеству; за студентами был установлен строгий полицейский
надзор. Несмотря на это, студенты тайно организовывали кружки;
собирались в комнате студенческого общежития, где жил Белин-
ский; у Герцена — будущего писателя и революционера. Все они
мечтали о счастье народа, обсуждали общественные и политические
вопросы, спорили о литературе, об искусстве. Многие члены разных
кружков были даже незнакомы друг с другом, но все они —почти
однолетки — принадлежали одной эпохе, были разбужены восста-
нием декабристов, видели казни, изгнания, горели одними чувства-
ми и мыслями. И все они проповедовали ненависть ко всякому на-
силию, ко всякому произволу. Имя Пушкина студенты этих кружков
произносили с благоговением. Так же как в Благородном пансионе,
из рук в руки передавали запрещенные его стихи: «Вольность»,
«К Чаадаеву», послание «В Сибирь». Читали его «Онегина»...
— Лермонтов держался в стороне от кружков Белинского, Герце-
на, — у него был свой кружок, свои друзья. Они вместе бывали в
театре, на гуляньях; часто собирались у Лермонтова на Малой
Молчановке, в деревянном домике с мезонином. В мезонине жил
студент Лермонтов, внизу — бабушка. Вход к Лермонтову был
через сени, кухню, девичью, по узкой лестнице с перильцами.
Комната была низенькая, с маленьким окном; деревянная кровать,
письменный стол, шкаф с книгами. И среди книг, конечно, — «Кав-
казский пленник», «Бахчисарайский фонтан», «Цыганы» Пушкина,
альманах «Полярная звезда», журналы, много книг на иностранных
языках... На столе чернильница, гусиные перья, тетради. Далеко за
полночь засиживались иногда друзья; говорили о русской жизни, о
литературе, о Пушкине, читали новые журналы, слушали стихи Лер-
монтова.
Всегда кипит и зреет что-нибудь
В моем уме. Желанье и тоска
Тревожат беспрестанно эту грудь.
Но что ж? Мне жизнь все как-то коротка,
И все боюсь, что не успею я
Свершить чего-то!..
— 132 —
Но он сам не понимал, как много успел уже сделать и как
прекрасно было многое из того, что было им сделано. Какие глубо-
кие, смелые мысли о родине, о жизни, какие широкие планы буду-
щих работ, какие чудесные стихи разбросаны в его записных кни-
гах, тетрадях студенческих лет! А написано было к этому времени
около трехсот стихотворений, пятнадцать поэм, три драмы и не-
сколько раз была уже переписана поэма «Демон». Эта поэма была
самым задушевным произведением Лермонтова. Он работал над
ней с пятнадцатилетнего возраста и до самой смерти, переделывал
ее много раз; так много лет трудился над романом «Евгений Оне-
гин» Пушкин, над поэмой «Мертвые души» Гоголь.
Университет Лермонтову закончить не удалось. Весной 1832 года
ему предложено было уйти из университета — начальству не нра-
вился студент Лермонтов, не нравился его мятежный дух, острый
язык.
Лермонтов решил поступить в Петербургский университет. Очень
не хотелось Лермонтову уезжать из Москвы. Он любил Москву, с
ней было связано много детских, юношеских воспоминаний, и весе-
лых и грустных, здесь оставались друзья, милая Варенька Лопухи-
на, в которую он был влюблен. К концу лета 1832 года Лермонтов
с бабушкой были в Петербурге.
Увы, как скучен этот город
С своим туманом и дождем! —
писал он. Настроение у него было тревожное. И это состояние
своей души он выразил в стихотворении «Парус»:
Белеет парус одинокий
В тумане моря голубом. —
Что ищет он в стране далекой?
Что кинул ои в краю родном?
Играют волны, ветер свищет,
И мачта гнется и скрипит;
Увы, — он счастия не ищет
И ие от счастия бежит! —
Под ним струя светлей лазури.
Над ним луч солнца золотой:
А он, мятежный, просит бури.
Как будто в бурях есть покой!
В Петербургский университет Лермонтова не приняли, ему не за-
чли два года, которые он проучился в Москве. Но это был только
предлог: студенты, исключенные из Московского университета, не
принимались в другие университеты России.
Лермонтову пришлось поступить в школу гвардейских подпра-
— 133 —
портиков и кавалерийских юнкеров, в которой учились сыновья из
знатных семейств. В большинстве это были юноши, которые считали
себя выше всех других людей только потому, что родители их бы-
ли аристократами. Они ничем не интересовались, кроме своей карье-
ры, парадов, чинов. В школе царила суровая, бессмысленная
муштра.
«В то время, — рассказывает один из товарищей Лермонтова по
школе, — нам не позволялось читать книг чисто литературного со-
держания, хотя мы не всегда исполняли это». В числе тех юнкеров,
которые никогда не исполняли этого распоряжения, был, конечно,
Лермонтов. Вечерами, после учебных занятий, он обыкновенно, по-
тихоньку от товарищей, пробирался куда-нибудь в пустой класс и
здесь сидел до поздней ночи. Один в тишине он мог свободно ду-
мать, читать, работать; он писал тогда роман о пугачевском вос-
стании.
Писать о пугачевском движении запрещалось. Лермонтов пони-
мал, конечно, что грозит ему, если начальство узнает о романе,
и все-таки стал работать над большим романом, посвященным этой
теме.
Солдатское ученье. Первая половина XIX века.
С ранних лет видел Лермонтов жизнь крепостных крестьян в
Тарханах, в Середникове. От мамушки Лукерьи, своей кормилицы,
которая долго жила в имении бабушки, от дворни он часто слышал,
как тяжела эта жизнь, видел черные, дымные избы, в которых юти-
лись деревенские ребятишки — товарищи его игр. Не раз слушал и
рассказы о Пугачеве — еще живы были старики, свидетели пугачев-
ского восстания. Они рассказывали о том, как Пугачев шел по горо-
дам и селам, как в лесу, в пещерах прятались от него помещики, как
расправлялся он с ними. Говорили, вероятно, и о казни Пугачева, о
том, как везли его в клетке, как сторонники его делали подкопы и
тайные ходы, чтобы освободить его...
В юнкерской школе с особенной силой вспыхнули все эти воспо-
минания. С годами он все больше понимал правду истории, пони-
мал, за что отдали свои жизни Разин, Пугачев, за что боролись
декабристы; учился ненавидеть рабство.
В 1830 году в стихотворении «Предсказание» он писал:
Настанет год, России черный год,
Когда царей корона упадет;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь...
«Черный год» — так называли дворяне год восстания Пугаче-
ва — привлекал внимание Лермонтова особенно в то время, когда по
всей России волновалось крестьянство, в разных местах вспыхивали
крестьянские восстания, ходили слухи о новой «пугачевщине». Со
страхом и трепетом передавались эти слухи в домах богатых поме-
щиков; надеждой и радостью загорались сердца тех, кого несправед-
ливо держали в рабстве, над кем издевались, мучили, кто мечтал о
воле, о свободной жизни.
Роман Лермонтова «Вадим» написан прозой. Герой романа —
дворянин Вадим, горбун, человек гордый, мстительный и одинокий,
становится во время пугачевского восстания во главе крепостных
крестьян. Он хочет отомстить за отца, небогатого помещика, которо-
го обидел сосед и друг — богатый помещик Палицын.
Однажды во время охоты собака отца Вадима обогнала собаку
Палицына. Отец Вадима посмеялся над ним. С этой минуты нача-
лась непримиримая вражда между двумя помещиками. Палицын
затеял тяжбу, выиграл ее и разорил отца Вадима, который через не-
сколько лет умер. Вадим сделался нищим. В повести рассказы-
вается еще о многом: о том, как Вадим находит сестру, которая из
милости живет у помещиков Палицыных; показана и жизнь этих
помещиков, даны сцены восстания и таинственные пещеры, в кото-
рых прячутся перепуганные помещики. Но Вадим не только мстит за
отца, не только думает о своих личных обидах. Вся повесть проник-
нута чувством глубокого протеста против насилия, рабства. И пусть
— 135 —
это еще юношеское произведение — незаконченный роман, со многи-
ми недостатками, часто противоречивый, с повторениями, но в нем
уже виден большой мастер, будущий изумительный прозаик.
Роман «Вадим» так и остался незаконченным. Впервые он был
напечатан много лет спустя после смерти Лермонтова.
Лермонтову было двадцать лет, когда он окончил юнкерскую
школу и был произведен в корнеты лейб-гвардии гусарского полка.
Полк стоял в Царском Селе, а Лермонтов жил в Петербурге у ба-
бушки и ездил в полк на ученье, парады, дежурства. Ему предстоя-
ла жизнь блестящего гвардейского офицера.
Но не о такой жизни мечтал Лермонтов. Все так же, как в ран-
ней юности, мечтал он о подвигах, о борьбе, много писал. Очень
скоро вошел Лермонтов в круг светского общества, бывал на ба-
лах, маскарадах и всюду был желанным гостем. Бабушка радова-
лась успехам внука, а он говорил в письме к другу своему, М. А. Ло-
пухиной: «Моя будущность, блистательная на вид, в сущности, пошла
и пуста. Должен вам признаться, с каждым днем я все больше убеж-
даюсь, что из меня никогда ничего не выйдет: со всеми моими пре-
красными мечтаниями и ложными шагами на жизненном пути...»
Наступил 1837 год. В самом начале года Лермонтов написал сти-
хотворение «Бородино»; он посвятил его двадцать пятой годов-
щине Бородинского сражения.
В этом стихотворении старый русский солдат рассказывает мо-
лодому солдату о Бородинском бое. Он описывает ночь перед боем,
картину боя, рассказывает о настроении русских солдат перед бит-
вой, о той великой любви русского народа к родине, которая всегда
помогала и помогает ему отстоять свою независимость, дать отпор
врагу.
Больше ста лет прошло с тех пор, как написано это стихотворе-
ние, но и теперь мы его читаем с чувством гордости за свой народ.
В дни, когда гитлеровские захватчики угрожали Москве — нашей
великой столице, во многих фронтовых газетах, в боевых листках,
в песнях не раз повторялись строки из «Бородина»:
«Ребята! не Москва ль за нами?
Умремте ж под Москвой,
Как наши братья умирали!»
И умереть мы обещали,
И клятву верности сдержали
Мы в Бородинский бой.
Это было первое произведение, которое Лермонтов хотел по-
казать Пушкину, напечатать в его журнале «Современник». Но
Пушкина уже не было — в январе 1837 года Пушкин был убит.
Весть о смерти великого поэта потрясла Лермонтова; в порыве
отчаяния и горя он написал замечательное стихотворение «Смерть
— 136 —
иородиие.
П[х> день Бородина'
«('.кагки-ка, дядя, вЪдь не даро.мъ
Москва, спаленная поЖаро.яъ,
Франиуау отдана?
ИЬдь оыди-Ль схватки боеныя ?
Да, гонорять, eiue kakia!
Не да}»олгь помнить вся Росая
^Бородино».
поэта». Открыто и смело выразил он в нем чувства и мысли милли-
онов людей.
Пушкин убит. Кто его убийцы? Дантес — иностранец, приехав-
ший в Россию «на ловлю счастья и чинов», человек с пустым серд-
цем, который никогда не поймет, что он убийца величайшего поэта
России. И вместе с Дантесом главные виновники убийства — люди
высшего общества, знатные и богатые, «жадною толпой стоящие у
трона, Свободы, Гения и Славы палачи». Люди эти вместе с царем
ненавидели и преследовали Пушкина; они боялись его обличитель-
ных стихов, хотели его гибели. Этих людей Лермонтов заклеймил
позором, к ним обращены полные гнева и презрения строки его
стихов.
Вместе с другом Святославом Раевским Лермонтов размножил
стихотворение, и оно быстро разошлось в списках. С болью в сердце
читали его все, кому дорог был Пушкин, «...проникшее к нам тотчас
же, как и всюду, тайком, в рукописи, стихотворение Лермонтова «На
смерть поэта Пушкина» глубоко взволновало нас, и мы читали и
декламировали его с беспредельным жаром, в антрактах между
классами... мы волновались, приходили на кого-то в глубокое него-
дование, пылали от всей души, наполненной геройским воодушевле-
нием, готовые, пожалуй, на что угодно, — так нас подымала сила
лермонтовских стихов, так заразителен был жар, пламеневший в
этих стихах. Навряд ли когда-нибудь еще в России стихи произво-
дили такое громадное и повсеместное впечатление», — вспоминал
один из учащихся того времени, будущий художественный критик
Владимир Васильевич Стасов.
Стихи Лермонтова были доставлены царю с надписью: «Воззва-
ние к революции».
Лермонтов и Раевский были арестованы. Лермонтов, как офи-
цер, сидел в здании главного штаба, в комнате верхнего этажа. За
дверью по коридору шагал часовой; за окнами выла метель. Писать
было нечем и не на чем: Лермонтову запрещено было давать каран-
даш и бумагу. Тогда он попросил слугу, который носил ему из дому
обед, заворачивать хлеб в серую бумагу, и Лермонтов на этих клоч-
ках бумаги с помощью вина, печной сажи и спички написал несколь-
ко небольших стихотворений.
Кто б ии был ты, печальный мой сосед.
Люблю тебя, как друга юных лет.
Тебя, товарищ мой случайный.
Хотя судьбы коварною игрой
Навеки мы разлучены с тобой
Стеной теперь — а после тайной,—
писал он, обращаясь к соседу по заточению; ему казалось, что у
них одна судьба, одинаковые мысли и чувства. Кроме этого стихо-
— 138 —
творения «Сосед», Лермонтов написал здесь и стихотворение «Уз-
ник» и «Когда волнуется желтеющая нива...».
25 февраля 1837 года последовал приказ: «Лейб-гвардии гусар-
ского полка корнета Лермонтова перевести тем же чином в Нижего-
родский драгунский полк», а губернского секретаря Раевского «за
распространение сих стихов... отправить в Олонецкую губернию для
употребления на службу по усмотрению тамошнего гражданского
губернатора». Узнав о судьбе Раевского, Лермонтов был очень рас-
строен. «Любезный друг Святослав! — писал он ему в ответ на
письмо. — Ты не можешь вообразить, как ты меня обрадовал сво-
им письмом. У меня было на совести твое несчастье, меня мучила
мысль, что ты за меня страдаешь...»
Казалось, что приказ для Лермонтова милостив. Но Нижегород-
ский полк стоял на Кавказе, где шла война; Лермонтова посылали
под пули в надежде навсегда избавиться от беспокойного поэта. Но
Лермонтов знал, что поступил так, как должен был поступить. Не-
даром в стихотворении «Кинжал», написанном несколько позднее,
он говорил:
Да, я не изменюсь и буду тверд душой,
Как ты, как ты, мой друг железный.
Когда после многих дней пути Лермонтов увидел снеговые горы
Кавказа, когда потом бродил по аулам, сидел вечером где-нибудь у
сакли или, одетый'по-черкесски, с ружьем за плечами, ездил верхом
по горам, он чувствовал себя почти счастливым. «Хандра к черту,
сердце бьется, грудь высоко дышит», — писал он Святославу Раев-
скому.
Лермонтов много рисовал, писал красками, делал наброски, ри-
сунки, изображающие Дарьяльское ущелье с замком Тамары, раз-
валины на берегу Арагвы, окрестности Тифлиса (Тбилиси), авто-
портрет, на когором он изобразил себя в черкеске, с наброшенной
на плечи буркой.
На Кавказе в то время жили сосланные на поселение декабри-
сты, которым Николай I «милостиво» заменил сибирскую ссылку
солдатской службой в «теплой Сибири», как декабристы называли
тогда Кавказ.
«Лермонтов часто захаживал к нам, — вспоминал один из них,—
и охотно и много говорил с нами о разных вопросах личного, соци-
ального и политического мировоззрения». Особенно полюбил он поэ-
та-декабриста Александра Ивановича Одоевского, автора известно-
го стихотворения, написанного в ответ на послание «В Сибирь»
Пушкина. Одоевский двенадцать лет провел в ссылке, затем был
переведен на Кавказ, где и умер.
Я знал его — мы странствовали с ним
В горах востока... и тоску изгнанья
Делили дружно... —
— 139 —
г С хватка*.
Акварель M. Ю. Лермонтова н Г. Г. Гагарина
писал Лермонтов позднее в стихотворении «Памяти А. И. Одоев-
ского».
Во время своих странствований Лермонтов наблюдал жизнь гор-
цев, записывал народные песни, предания, легенды. В Тифлисе по-
знакомился он с поэтами Грузии Николаем Бараташвили, Григо-
рием Орбелиани, Александром Чавчавадзе, с его дочерью Ниной,
женой покойного Грибоедова, с азербайджанским ученым и поэтом
Мирза Фатали Ахундовым. Ахундов хорошо знал русский язык.
У него учился Лермонтов азербайджанскому языку. И, когда Лер-
монтов переводил сказку «Ашик-Кериб», Ахундов ему помогал.
Лермонтов ничего не изменил в этой сказке — он только чудесно
пересказал ее по-русски. Вероятно, Ахундов читал ему свою заме-
чательную поэму, написанную тогда же на смерть Пушкина: «Разве
ты, чуждый миру, не слыхал о Пушкине, о главе собора поэтов?
О том Пушкине, которому стократно гремела хвала со всех концов
света за его игриво текущие песнопения!.. Будто птица из гнезда,
упорхнула душа его — и все, стар и млад, сдружились с горестью.
Россия в скорби и воздыхании восклицает по нем: «Убитый злодей-
ской рукой разбойника мира».
Разными словами, но с одинаковым чувством глубокой горести
и любви говорили о Пушкине русский и азербайджанский поэты, и
это особенно сблизило их.
— 140 —
Возможно, что еще в Петербурге, до своей ссылки, Лермонтов на-
чал писать «Песню про царя Ивана Васильевича, молодого оприч-
ника и удалого купца Калашникова». На Кавказе он продолжал ра-
боту над «Песней», окончил ее и отправил в Петербург. Печатать
эту «Песню» ссыльного Лермонтова цензура сначала не разрешила.
Тогда Василий Андреевич Жуковский, которому «Песня» очень нра-
вилась, стал хлопотать о разрешении ее напечатать и получил его.
Кажется, что Лермонтов не сочинил ее, а записал старинную
русскую песню со слов какого-нибудь сказочника. Герой «Песни» —
Степан Калашников, человек сильный, гордый; защищая свою честь,
свое человеческое достоинство, он убивает царского опричника.
Царь казнит его за это. На казнь Калашников идет спокойно, как
бы бросая вызов царю: он знает, и вместе с ним знает читатель, что
правда на его стороне.
Замечательно показаны в «Песне» картины Московской Руси:
пир у царя Грозного, жизнь купеческой семьи того времени, кулач-
ной бой на Москве-реке, казнь Калашникова...
И в старинных преданиях Кавказа, и в русских народных песнях,
сказках, былинах Лермонтова всегда привлекали образы смелых,
мужественных людей.
В январе 1838 года Лермонтов был возвращен из ссылки в Пе-
тербург и в феврале отправился в Новгород в гусарский полк, где
должен был служить. По просьбе бабушки уже в апреле он был
переведен на прежнюю службу в лейб-гвардии гусарский полк, ко-
торый стоял в Царском Селе.
В это время в «Литературных прибавлениях» к журналу «Рус-
ский инвалид» была напечатана «Песня», но вместо имени автора
под стихами стояла подпись: ... — въ.
«Не знаем имени автора этой песни... — писал Белинский, — но
если это первый опыт молодого поэта, то не боимся попасть в лжи-
вые предсказатели, сказавши, что наша литература приобретает
сильное и самобытное дарование».
У Лермонтова к этому времени, кроме «Песни», было уже напи-
сано несколько поэм и драм, лежал незаконченный роман «Вадим»,
был начат новый роман—«Герой нашего времени», в пятый и шестой
раз переделывался «Демон» и было написано больше трехсот сти-
хотворений. Но, вероятно, стихотворений было гораздо больше —
одни утеряны самим Лермонтовым, другие, может быть, остались в
каких-нибудь до сих пор не обнаруженных альбомах, многое, ве-
роятно, пропало при пересылке почтой. В то время почту возили на
лошадях, дороги были скверные; курьеры, которые возили почту,
подвергались разным опасностям: приходилось отбиваться от напа-
давших иногда в пути горцев, переходить вброд реки, горные потоки.
Часто, чтобы спасти себя, курьеры бросали почту. Так погибло много
стихотворений, написанных на Кавказе во время первой ссылки, ко-
— 141 —
торые Лермонтов, исправив, переписывал в тетради и отсылал
друзьям в Петербург.
Печатать свои стихи Лермонтов, как всегда, решительно отказы-
вался, и, когда еще в 1835 году один из друзей послал в журнал его
поэму «Хаджи Абрек» и ее там напечатали, Лермонтов был очень
недоволен.
И все-таки «Демон» Лермонтова, его стихи «Бородино», «Смерть
поэта», «Кинжал» и многие другие были известны во многих местах.
Их списывали все: гимназисты, кадеты, грамотные крепостные
крестьяне, писатели, офицеры, живущие в провинции. Стихи Лер-
монтова переписывались наряду с запрещенными стихами Рылеева,
Пушкина, с комедией Грибоедова «Горе от ума», «Путешествием
из Петербурга в Москву» Радищева. То, что особенно нравилось,
переписывали не только для себя, но и для родных, друзей; так, на-
пример, Алексей Васильевич Кольцов писал Белинскому, что он для
него списывает «Демона».
Почти в каждом доме были рукописные тетради со стихами и
прозой. Книг тогда издавалось немного, в хрестоматии и сборники
помещали только дозволенные стихи, поэтому и приходилось каж-
дому любителю литературы составлять для себя особый рукопис-
ный сборник. Иногда в таких сборниках было до тысячи страниц,
потому что многие начинали составлять их с самого детства. Читая
воспоминания разных людей о том далеком времени, мы узнаём,
как терпеливо, любовно переписывались целые книги, которые те-
перь издаются миллионными тиражами.
С начала 1839 года в журнале «Отечественные записки» стали
появляться одно за другим стихотворения Лермонтова: «Дума»,
«Поэт», «Не верь себе» и другие. В это время в Петербург переехал
Белинский и стал заведовать критическим отделом этого журнала.
Вокруг журнала собрались такие писатели, как Герцен, Огарев,
Кольцов, Лермонтов, немного позднее — Некрасов, Тургенев. Почти
в каждой новой книжке «Отечественных записок» появлялось одно
или несколько стихотворений Лермонтова, отрывки из «Героя наше-
го времени», большая статья Белинского.
«Я помню, с какой жадностью, с какой страстью мы кидались на
новую книжку журнала, когда нам ее приносили еще с мокрыми ли-
стами и подавали обыкновенно в середине дня, после нашего обе-
да, — вспоминает Стасов, который тогда еще учился. — Тут мы бра-
ли книжку чуть не с боя, перекупали один у другого право ее чи-
тать раньше всех; потом все первые дни у нас только и было раз-
говоров, рассуждений, споров, толков, что о Белинском да о Лер-
монтове».
А для Лермонтова это были годы, в которые все резче определя-
лось его отношение к царскому правительству, к тому правитель-
ству, где главными помощниками царя Николая 1 были граф Бен-
— 142 —
кендорф, всю жизнь преследовавший Пушкина, начальник штаба
корпуса жандармов генерал Дубельт, министр просвещения граф
Уваров, который ненавидел русскую литературу и говорил: «Хочу,
наконец, чтобы русская литература прекратила свое существование,
тогда я, по крайней мере, буду спать спокойно». Эти люди неустан-
но следили за всем и за всеми. За проявление малейшего недоволь-
ства властью сажали в тюрьмы, ссылали.
Жить в России людям честным, которые хотели работать для
блага родины, становилось все труднее. Что делать? Вот вопрос,
который задавали себе тысячи и тысячи молодых людей. Не находя
на него ответа, многие томились в бездействии, часто теряли веру в
свои юношеские мечты о свободе родины, о счастье народа, станови-
лись ненужными, «лишними» людьми.
Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее — иль пусто, нль темно.
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.
Богаты мы, едва из колыбели.
Ошибками отцов и поздним их умом,
И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели.
Как пир иа празднике чужом.
К добру н злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы;
Перед опасностью позорно-малодушны,
И перед властню — презренные рабы, —
писал Лермонтов в стихотворении «Дума», обращаясь к своим со-
временникам и упрекая их в бездеятельности, в позорном малоду-
шии. Сам он не умел, не хотел стоять в стороне от жизни, он стре-
мился к деятельности, к борьбе и, как Пушкин, остро чувствовал
свою ответственность поэта перед родиной, перед народом. Он знал,
что единственное его оружие в борьбе — стихи и что он не имеет
права молчать.
Друзьям иногда казалось, что все дается ему легко и быстро.
Они видели, как в минуты вдохновения на клочках бумаги, почти
без помарок, писал он такие стихи, как «Тучи» или «Казачья колы-
бельная песня».
Рассказывают, как однажды на Кавказе остановился он в хате
простой казачки, которая укладывала спать ребенка и пела грустную
народную песню о сыне, которого ожидает в будущем жизнь, полная
тревог и опасностей. Лермонтов долго слупГал, а потом тут же на-
бросал свою колыбельную песню. Говорили, что так же вдохновен-
но и быстро была написана поэма «Мцыри». Но созданная, каза-
лось, одним дыханием, эта поэма, прежде чем была написана, годы
жила в душе поэта. В нее вложил он самые заветные свои чувства,
много раз пережитые, самые яркие свои мысли, много раз переду-
манные. Он рассказал в ней о мальчике-горце Мцыри, которого
— 143 —
взяли в плен и привезли в монастырь. Выросший на воле, мальчик
долго не мог привыкнуть к неволе, долго томился тоской и мечтами
по родной стороне.
Однажды осенней ночью он убежал из монастыря.
Давным-давно задумал я
Взглянуть на дальние поля.
Узнать, прекрасна лн земля,
Узнать, для воли иль тюрьмы
На этот свет родимся мы.
Всего несколько дней провел Мцыри на воле; он видел глубокое
голубое небо, пышные поля, горные хребты Кавказа, покрытые веч-
ным снегом. Он вспоминал отцовский дом, родной аул; он храбро
бился с барсом и победил его. Раненый, он не хотел сдаваться, пока
не потерял сознания. Его нашли монахи недалеко от монастыря, и
вот он снова в темнице. Мцыри умирает; перед смертью он расска-
зывает старому монаху о себе, о своей жизни, о своих мечтах.
Я знал одной лишь думы власть —
Одну — но пламенную страсть:
Она, как червь, во мне жила,
Изгрызла душу н сожгла, —
говорил он. 1
Такая пламенная страсть к свободе, к борьбе жила в душе каж-
дого честного, свободолюбивого человека в царской России. Мысли,
настроения, мечты Мцыри — это мысли, настроения и мечты всех
передовых людей того времени. Поэтому так зачитывались они этой
поэмой, так волновала она нх.
Много лет спустя после того, как поэма была написана, Софья
Васильевна Ковалевская, знаменитый русский математик, вспоми-
нала, что она, прочтя «Мцыри», в течение нескольких дней ходила
как сумасшедшая, повторяя вполголоса строки из «Мцыри». Ей
было тогда лет пятнадцать, но она уже начинала понимать глубо-
кий смысл поэмы. Неволей для нее, для тысяч русских людей,
юношей и девушек, для самого Лермонтова была жизнь в царской
России с ее жандармами и тюрьмами, с предателями и трусами —
с людьми, которые не знают счастья любви к родине, не дорожат ее
славой.
О таком человеке — предателе родины — написал Лермонтов в
те же годы, когда писал «Мцыри», другую поэму — «Беглец». Он
рассказал в ней горскую легенду о трусливом Гаруне, который бе-
жал с поля битвы:
Гаруи бежал быстрее ланн.
Быстрей, чем заяц от орла;
Бежал он в страхе с поля брани,
Где кровь черкесская текла;
Отец и два родные брата
За честь и вольность там легли,
— 144 —
Там, где, сливаяся, шумят,
Обнявшись, будто две сестры,
Струи Арагвы и Куры,
Был монастырь...
М. Ю. Лермонтов. «Мцыри».
И под пятой у супостата
Лежат их головы в пыли.
Их кровь течет и просит мщенья,
Гаруи забыл свой долг и стыд;
Он растерял в пылу сраженья
Винтовку, шашку — и бежит!
Гарун вернулся домой один. По обычаю кавказских горцев, он
должен был унести с поля сражения тела погибших родных, товари-
щей. Он не сделал этого; он совершил гнусный поступок и не имеет
права ни на нежность девушки, ни на дружбу товарищей, ни на лю-
бовь матери.
— Молчи, молчи! гяур лукавый,
Ты умереть не мог со славой,
Так удались, живи один.
Твоим стыдом, беглец свободы,
Не омрачу я стары годы,
Ты раб и трус — н мне не сын!..—
говорит ему мать.
Отвергнутый всеми, Гарун покончил с собой — ему нет места в
родной стране.
Вот об этих больших вопросах — о свободе, о любви к родине, о
мужестве, честности в отношении к себе, к людям — думал Лермон-
тов постоянно, и, по мере того как он становился старше, эти думы
крепли, мужали вместе с ним.
Писал он много, но никогда вполне доволен собой не был. Он
часто уничтожал свои стихи, не прочитав их никому, сомневался в
себе, не всегда был уверен в том, годится ли стихотворение для пе-
чати. К критическим замечаниям друзей он охотно прислушивался,
и у него, как говорили, не было никогда ложного авторского само-
любия.
Каждое новое стихотворение Лермонтова приводило в восторг
Белинского. Как-то, прочитав стихотворение «В минуту жизни
трудную...», он воскликнул: «Что за прелесть! А он — Лермонтов —
еще спрашивает: годится ли?»
Известность Лермонтова росла: о нем говорили, знакомства с
ним добивались. Но ои хорошо знал, что среди людей высшего об-
щества, которые улыбаются ему, у него много врагов. Ему скучно
и тоскливо было в этом светском, пустом обществе, его тяготили
обязанности гвардейского офицера. Все реже стал он бывать в све-
те, все настойчивее говорил, что хочет уйти в отставку, посвятить
себя целиком литературе.
У него появились новые знакомые. Он стал бывать в доме у Ека-
терины Андреевны Карамзиной, вдовы писателя Карамзина; у пи-
сателя Владимира Федоровича Одоевского; у Александры Осипов-
— 146 —
Бал-маскарад в Зимнем дворце.
ны Смирновой, где встречался с Василием Андреевичем Жуков-
ским, Петром Андреевичем Вяземским, Александром Ивановичем
Тургеневым, который провожал в последний путь гроб с телом
Пушкина. Все эти друзья Пушкина ценили и любили молодого
поэта. Другом Лермонтов был верным, и дружба для него была свя-
щенным чувством. Истинные друзья ценили его за это, верили высо-
кой душе поэта, его любящему сердцу, хоть и досадовали иногда на
него за какое-нибудь меткое прозвище, за острый язык, неугомон-
ный характер.
Сблизился Лермонтов тогда и с кружком молодежи. В этом
кружке было шестнадцать человек—они так и называли себя: «кру-
жок шестнадцати». Обычно вечером, после бала или театра, участ-
ники кружка собирались вместе. Говорили обо всем: и о театре, и о
прошлом и будущем России, и о декабристах, и о новых произведе-
ниях литературы. Говорили смело, судили обо всем решительно и
резко. Слух об этом кружке скоро разнесся по городу, дошел до на-
чальства, которое пригрозило «разорить гнездо».
Лермонтов не скрывал своего отношения к свету, к правительст-
ву; его смелые, обличительные стихи становились опасными для вла-
стей. Против Лермонтова были все те подлые и низкие люди, кото-
— 147 —
рые ссылали, казнили декабристов, убили Пушкина. Они снова по-
заботились о том, чтобы убрать подальше беспокойного поэта. Была
подстроена ссора его с сыном французского посланника. Тот вызвал
Лермонтова на дуэль. Враги Лермонтова надеялись, что на этой ду-
эли он либо будет убит, либо его можно будет судить за убийство
француза. Дуэль состоялась в феврале 1840 года, и, хотя окон-
чилась без крови, Лермонтова арестовали и посадили под арест в
ордонанс-гауз—так называлась петербургская офицерская тюрьма.
Сюда пришел к нему Виссарион Григорьевич Белинский. В пер-
вый раз за все время знакомства они говорили долго, задушевно о
литературе, о Пушкине, о самом Лермонтове. Вспоминая об этой
встрече, Белинский писал: «Недавно был я у него в заточенье и в
первый раз поразговорился с ним от души. Глубокий и могучий
дух! Как он верно смотрит на искусство, какой глубокий и чисто
непосредственный вкус изящного. О, это будет русский поэт с Ива-
на Великого! Чудная натура!»
В апреле 1840 года Лермонтов был приговорен ко второй ссылке
на Кавказ.
В последний вечер перед отъездом друзья собрались, чтобы про-
ститься с ним. Все были взволнованы и опечалены. Лермонтов стоял
у окна, смотрел на весеннее петербургское небо и прочел свое новое
стихотворение «Тучи» — может быть, только что написанное.
Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники
С милого севера в сторону южную.
Кто же вас гонит: судьбы ли решение?
Зависть ли тайная? злоба ль открытая?
Или иа вас тяготит преступление?
Или друзей клевета ядовитая?
Нет, вам наскучили нивы бесплодные...
Чужды вам страсти и чужды страдания;
Вечно — холодные, вечно — свободные,
Нет у вас родины, нет вам изгнания, —
писал он, сравнивая свою судьбу гонимого поэта с вечными стран-
никами — тучами.
Давно, еще шестнадцатилетним мальчиком, обращаясь к Пушки-
ну, Лермонтов написал стихотворение, в котором были такие строки:
Изгнаньем из страны родной
Хвались повсюду как свободой;
Высокой мыслью и душой
Ты равно одарен природой;
Ты видел зло н перед злом
Ты гордым не поник челом.
— 14В —
Недавно был я у него в заточенье и в первый раз поразговорился с ним
от души. Глубокий и могучий дух!..
Из письма В. Г. Белинского В. П Боткину.
Порывистый, горячий, полный творческих замыслов, с душой, от-
крытой для всего прекрасного, он с достоинством встречает и эту
ссылку. Так же как Пушкин, он гордится своим изгнанием. «Надо
было обладать беспредельной гордостью, чтоб высоко держать го-
лову, имея цепи на руках и ногах», — говорил о нем Герцен.
В начале мая Лермонтов уже ехал на Кавказ. По дороге нена-
долго остановился он в Москве и 9 мая был на именинном обеде у
Николая Васильевича Гоголя. Гоголь жил на Девичьем поле у исто-
рика Погодина. В огромном саду, в широкой липовой аллее, был
накрыт парадный стол. Собралось много гостей; среди гостей был
актер Михаил Семенович Щепкин, поэт Евгений Абрамович Бара-
тынский, друг Пушкина Петр Яковлевич Чаадаев и другие изве-
стные писатели, ученые. Гости уже сидели за столом, когда в конце
аллеи показался Лермонтов. Он был уже в форме Тенгинского пол-
ка — в зеленом мундире с высоким красным воротником. Его весело
и шумно приветствовали. А после обеда стали просить что-нибудь
прочесть из своих произведений. Он прочел отрывок из новой поэмы
«Мцыри», который восхитил всех. На другой день Гоголь и Лермон-
тов встретились снова и беседовали до двух часов ночи. Это было
последнее свидание двух великих русских писателей.
В Ставрополе, куда прибыл Лермонтов, его прикомандировали к
отряду, выступающему против горцев. Здесь среди офицеров были
у него друзья — брат Пушкина, Лев Сергеевич, и другие. Были
и неприятные ему люди: гвардейские офицеры—светские фран-
ты, которые участвовали в сражениях только ради чинов и орденов.
Все лето и осень провел Лермонтов в отряде. В кровопролитных
битвах, в трудных походах удивлял он всех, даже старых джиги-
тов, своей храбростью и удалью. Солдаты любили его — с ними
он был прост, он считал, что должен делить с ними все трудности
походной жизни.
Одно из самых жестоких сражений было при реке Валерик —
«реке смерти» на языке горцев. О нем рассказал Лермонтов в стихо-
творном послании к Вареньке Лопухиной, которую все еще продол-
жал любить: «Я к вам пишу—случайно! право...»
Просто, правдиво и точно рассказал он в нем о подготовке к бою,
о продвижении отряда вперед, о последней схватке, о самой битве:
И два часа в струях потока
Бой длился. Резались жестоко,
Как звери, молча, с грудью грудь,
Ручей телами запрудили...
Кончен бой; погибли в бою друзья, товарищи; все затихло.
Окрестный лес, как бы в тумане.
Синел в дыму пороховом.
А там вдали грядой нестройной,
Но вечно гордой н спокойной,
Тянулись горы — и Казбек
— 150 —
Сверкал главой остроконечной.
И с грустью тайной и сердечной
Я думал: жалкий человек.
Чего он хочет!., небо ясно,
Под небом места много всем.
Но беспрестанно и напрасно
Одни враждует он — зачем?
И в этом и в других боях Лермонтов отличился и три раза был пред-
ставлен к награде, но Николай I ни одного представления не утвер-
дил.
А в то время, когда Лермонтов воевал на Кавказе, по России ра-
зошлось первое его большое прозаическое произведение «Герой на-
шего времени». Работать над ним Лермонтов начал в 1838 году, за-
думал его еще в первой ссылке, когда жил на Горячих водах, ездил
по казацким станицам, был в маленьком приморском городке Тама-
ни, где его чуть не убили контрабандисты, был в Грузии.
Отдельные части этой повести—«Бэла», «Фаталист», «Тамань»—
печатались еще в 1839 году в журнале «Отечественные записки» и
теперь с добавлением еще двух частей — «Княжна Мери», «Максим
Максимыч» — вышли под общим заглавием: «Герой нашего време-
ни». Кто же этот герой? Печорин — гвардейский офицер, переведен-
ный из Петербурга в кавказский армейский полк. Умный, сильный и
гордый человек, он не может найти применения своим силам в глу-
хое время, наступившее после восстания декабристов, чувствует себя
одиноким, непонятым. Он растрачивает свою жизнь на мелочи, в
то время как он чувствовал, что рожден для какой-то особой, высо-
кой цели; но этой цели он не сумел увидеть, как видели ее многие
лучшие русские люди.
Рядом с главным героем, Печориным, Лермонтов показал и доб-
рого, честного русского человека, служившего на Кавказе, — офи-
цера Максима Максимыча, и гордую красавицу Бэлу — дочь гор-
ского князя, и светскую барышню — княжну Мери, так беззаветно
любивших Печорина. В романе мы видим и множество других лю-
дей, которых встречал во время своих странствований по Кавказу
Лермонтов. Он глубоко понимал и верно оценивал всех этих людей,
хорошо знал быт и нравы горцев и чудесно описывал природу Кав-
каза, которую так любил с самого детства.
Белинский писал о романе: «Не будем хвалить этой книжки, по-
хвалы для нее так же бесполезны, как безопасна брань. Никто й
ничто не помешает ее ходу и расходу, пока не разойдется она до
последнего экземпляра... и так будет продолжаться до тех пор, по-
ка русские будут говорить русским языком».
И мы знаем, как по всей России любили и читали этот роман
Лермонтова. «Мне было шестнадцать лет, — вспоминает дочь Пуш-
кина, — яс восторгом юности зачитывалась «Героем нашего време-
— 151 —
Синие горы Кавказа, приветствую вас! Вы взлелеяли детство мое:
ни» и все расспрашивала о Лермонтове, о подробностях его жизни
и дуэли». Высоко ценили прозу Лермонтова Гоголь, Чехов, Толстой,
Горький. «Никто еще не писал у нас такой правильной и благоухан-
ной прозой», — говорил Гоголь. Позднее Чехов не раз повторял, что
не знает «языка лучше, чем у Лермонтова». А Толстой говорил:
«Какие силы были у этого человека! Что бы сделать он мог! Он на-
чал сразу как власть имеющий!»
В 1840 году, когда Лермонтов был еще в ссылке, в Петербурге
вышла книга: «Стихотворения М. Лермонтова». Подготовляя ее к
печати, Лермонтов из (нескольких сот стихотворений отобрал всего
двадцать шесть и включил в книгу две поэмы: «Песню про царя
Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калаш-
никова» и «Мцыри» Сборник получился маленький, но этот ма-
ленький сборник окончательно закрепил за ним славу большого
поэта.
В начале 1841 года бабушка, которая была очень слаба и стара,
выхлопотала внуку разрешение приехать в Петербург для свидания
с ней. Лермонтов надеялся, что ему удастся остаться в Пе-
тербурге, уйти в отставку и посвятить себя литературе. Ни-
когда еще не чувствовал он такого прилива творческих сил, как в
этот приезд. Белинский, который видел его в это время, говорил о
том, как много было у Лермонтова литературных замыслов, что
мечтал он написать три романа из трех эпох жизни русского обще-
ства: века Екатерины II, Александра I и настоящего времени.
— 152 —
вы носили меня на своих одичалых хребтах, облаками меня одевали.
М. Ю. Лермонтов, «Синие горы Кавказа
В журнале «Отечественные записки» одно за другим появлялись
стихотворения Лермонтова. В апрельском номере было напечатано
стихотворение «Родина». Казалось, он вложил в него всю силу своей
страстной любви к родине, к той родине, где в печальных деревнях,
в избах, крытых соломой, жил и томился в неволе родной народ.
В Петербурге Лермонтов пробыл всего несколько месяцев — ему
приказано было в сорок восемь часов покинуть столицу.
В лицо своим врагам, дворянской знати, бросал он, уезжая, свой
«железный стих, облитый горечью и злостью»:
Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, покорный им народ.
Быть может, за хребтом Кавказа
Укроюсь от твоих царей.
От их всевидящего глаза.
От их всеслышащих ушей.
Ему было тяжело, тревожно. Прощаясь с друзьями, он говорил
о близкой смерти. Один из друзей, писатель Владимир Федорович
Одоевский, подарил ему записную книжку в кожаном переплете и
на первой странице написал: «Поэту Лермонтову дается сия моя
старая и любимая книга с тем, чтобы он возвратил мне ее сам, и
всю исписанную».
— 153 —
Через несколько дней Лермонтов уехал на Кавказ. С дороги он
писал своему другу С. Н. Карамзиной: «Я не знаю, будет ли это
продолжаться, но во время моего путешествия мной овладел демон
поэзии. Я заполнил половину книжки, которую мне подарил Одоев-
ский, что, вероятно, принесет мне счастье».
В его записной книжке остались последние тревожные и печаль-
ные стихи: «Дубовый листок», «Утес», «Выхожу один я на дорогу...».
Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.
В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сиянье голубом...
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? жалею ли о чем?
Уж ие жду от жизни ничего я,
И ие жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть! —
Но не тем холодным сном могилы...
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы.
Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;
Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел.
Надо мной чтоб, вечно зеленея.
Темный дуб склонялся и шумел.
Возвратить книжку Лермонтову самому не пришлось — он был,
так же как Пушкин, убит на дуэли.
Лермонтова вызвал на дуэль его бывший товарищ по юнкерской
школе Мартынов, человек пустой и ничтожный. Нашлись люди, ко-
торые постарались разжечь в нем злобу против Лермонтова, вну-
шить ему, что Лермонтов издевается над ним. Эти люди знали, что
смерть поэта будет угодна царскому правительству и что для них
она пройдет безнаказанной.
Дуэль состоялась недалеко от Пятигорска, у подножия горы
Машук. Был вечер. Черная грозовая туча поднималась над горой.
Секунданты подали противникам знак сходиться. Лермонтов стоял
спокойно, подняв пистолет дулом вверх — он не хотел стрелять.
Мартынов быстро подошел к барьеру, прицелился, выстрелил. Лер-
монтов был убит.
Это было 15 июля 1841 года.
ЖЖ
4 8 О <2
1 8
2
Лето 1818 года подходило к концу. В доме поме-
щика Гоголя-Яновского уже давно нарушен
мерный ход жизни: только и разговоров о том, что двое старших де-
тей — сыновья Иван и Никоша — уезжают учиться в Полтаву, в
поветовое, уездное, училище.
Долго думал отец Василий Афанасьевич, прежде чем решился
везти сыновей в город. Он знал, что немногому научатся они в пове-
товом училище, но принужден был так поступить, «не имея
средств, — как он писал одному из родственников, — доставить им
лучшее место воспитания».
Семья у Гоголей была большая. Жили они на Украине в родо-
вом имении, недалеко от Миргорода, на хуторе Васильевка, или, как
его раньше называли, Яновщина. Семья Василия Афанасьевича Го-
голя не нуждалась и жила так же, как все помещичьи семьи того
времени, — трудами своих крепостных крестьян. Но денег в доме
всегда было мало, и посылать детей учиться в дорогие учебные за-
ведения отец не мог.
Дом Гоголей, небольшой, с колоннами и двумя башенками по уг-
лам, стоял в тенистом саду. Перед домом были разбиты клумбы.
— 157 —
росли кусты. Недалеко за
хутором виднелись белые
мазанки крестьян с соло-
менными крышами, виш-
невыми садами, огорода-
ми. Дальше — пруды, а
за прудами — неоглядные
украинские степи.
Зимой хутор заносило
снегом; в доме стоял горь-
коватый запах кизяков,
которыми топили печи.
Дети больше сидели в
комнатах. Вечерами отец
читал матери вслух новые
журналы, книги, какой-ни-
будь отрывок из своей ко-
медии — он любил лите-
ратуру, театр и сам писал
стихи, пьесы. Старший,
Никоша, подсаживался к
бабушке. Бабушка Татья-
на Семеновна, мать отца,
Мария Ивановна Гоголь, маленькая старушка, рас-
мать писателя. сказывала про старые вре-
мена, пела песни.
Отбивая время, хрипло куковала на часах кукушка, за печкой
потрескивал сверчок, поскрипывали двери; за окном бил в свою ко-
лотушку сторож, где-то лениво лаяла собака.
Тихо в Васильевке. Изредка приезжают гости: Капнисты с хуто-
ра Обуховка, с ближнего хутора Толстое—Данилевские и с ними
сын Сашенька, первый товарищ Никоши. Приветливо встречает их
хозяйка дома — простодушная и добрая красавица Мария Иванов-
на, всегда радуется гостям отец. С писателем Василием Васильеви-
чем Капнистом у него общие разговоры о литературе, о книгах.
Иногда Василий Афанасьевич один или с женой тоже уезжал в
гости. Почти всегда брал с собой кого-нибудь из детей. Никоша лю-
бил эти зимние поездки в крытой, теплой кибитке. Особенно нрави-
лись ему поездки в имение Кибинцы, к богатому и знатному родст-
веннику матери — Трощинскому.
Василий Афанасьевич помогал Трощинскому в хозяйстве, выпол-
нял разные поручения и за это получал небольшое вознаграждение.
Никоше казалось, что в Кибинцах вечный праздник, — так все кру-
гом было парадно и пышно и не похоже на жизнь в Васильевке.
Весной на хуторе Васильевка все оживало. Для Никоши начина-
— 158 —
лось самое веселое вре-
мя — работа в саду. У не-
го с раннего детства была
страсть к садоводству.
Вместе с отцом разводил
он цветы, прокладывал
дорожки, ухаживал за са-
дом. Василий Афанасье-
вич любил давать необык-
новенные названия обык-
новенным местам: неболь-
шая поляна в саду назы-
валась «Долина спокой-
ствия», простая беседка
носила громкое название
«Беседка размышлений»,
грот назывался «Гротом
уединения».
Иногда, отдыхая после
трудов в «Беседке раз-
мышлений» или гуляя с
детьми в поле, Василий
Афанасьевич задавал им
литературные задачи: на-
зовет слова — «солнце»,
«степь», «небеса» — и ве-
Василий Афанасьевич Гоголь,
отец писателя.
лит подобрать к ним рифмы и сочинить стихотворение. В таких слу-
чаях Никоша всегда отвечал быстрее других — он был находчивее,
острее на язык. Он был и не по годам наблюдателен, серьезен.
И вот он теперь уезжает; ему придется жить у чужих людей.
И хотя Мария Ивановна понимала, что учиться мальчикам надо,
но с сердечной тоской собирала их в дорогу. Конечно, и мальчи-
кам, особенно Никоше, уезжать было грустно и немного страшно.
Грустно было оставлять свою маленькую комнату, в которой он
так недавно сам смастерил книжную полку, жалко сестрицу, жалко
и красноногого аиста на крыше — всех жалко.
В поветовом училище Никоша пробыл недолго — всего год.
Летом на каникулах умер брат Иван. Братья росли вместе,
вместе играли, учились — сестра Машенька была еще мала.
Смерть брата была для Никоши первым горем в родном доме. Он
тяжело заболел, болел долго и после болезни вытянулся, похудел,
как-то сразу повзрослел.
Ему шел одиннадцатый год. Надо было продолжать учиться.
И решено было готовить Никошу в гимназию. Его снова отвезли в
Полтаву, но не в поветовое училище, а устроили к хорошему, опыт-
— 159 —
ному и внимательному учителю. Никоша жил у него и готовился во
второй класс гимназии.
Около этого времени в Нежине открылось новое учебное заве-
дение— Гимназия высших наук. Курс ученья в этой гимназии
продолжался девять лет. В последних трех классах гимназисты
изучали университетские науки и назывались студентами. Все гово-
рили, что это лучшее учебное заведение на Украине, и отец мечтал
устроить Никошу в эту гимназию. Но для того чтобы содержать
сына в гимназии, нужны были немалые деньги. Как ни тяжело
было отцу, но пришлось за помощью обращаться к богатому род-
ственнику Трощинскому. Вельможа дал денег в долг и помог
устроить Никошу в гимназию.
Никоше сшили серый форменный мундирчик, новую шубу. Долго
приводили в порядок четырехместную коляску с зонтиком, то есть с
натянутой сверху парусиной от дождя и солнца. В дядьки к Никоше
определили крепостного повара Семена. В то время у многих маль-
чиков, которые жили в гимназии, были свои дядьки.
Когда все было готово, тронулись в путь. Был май — самое
чудесное время на Украине. Солнце с каждым днем припекало
жарче. Молодой, бледно-зеленой травой поросла степь, и по ней
зацветали первые яркие цветы. Среди зеленеющих холмов бежала
река Псёл. От Васильевки ехали через Миргород и Полтаву, по до-
роге заезжали к знакомым, подолгу останавливались на станциях
отдохнуть, покормить лошадей.
«Прежде, давно, в лета моей юности, в лета невозвратно мельк-
нувшего моего детства, мне было весело подъезжать в первый раз
к незнакомому месту: всё равно, была ли то деревушка, бедный уезд-
ный городишка, село ли, слободка, — любопытного много откры-
вал в нем детский любопытный взгляд», — так писал много лет
спустя Гоголь в «Мертвых душах», вспоминая свои детские
поездки.
И детский взгляд его действительно подмечал всё, ничто не
ускользало от его внимания. Уносясь мысленно за каким-нибудь
встречным уездным франтом, он старался угадать, куда и зачем он
идет; ему интересно было знать, как живет чиновник, который
проходит по улице; что делается в доме помещика, мимо которого
проезжает дорожная коляска.
Так, уже с детских лет любил Гоголь наблюдать жизнь, учился
угадывать характеры людей, их нравы. Острая память его надолго
сохраняла все эти детские впечатления, и многое из виденного и
слышанного в детстве вошло потом в его повести и рассказы.
До Нежина ехали несколько дней. Гимназия высших наук стоя-
ла на большой площади. Красивое белое здание с колоннами,
тенистым парком, с тихой, поросшей камышами речкой, просторные
классы, спальные комнаты, которые назывались «музеями», — все
-160 —
Гимназия высших наук в городе Нежине, где учился Н. В. Гоголь.
это понравилось отцу. Экзамен Никоша выдержал хорошо и был
принят во второй класс. Скоро отец уехал. Никоша остался один,
так же как десять лет назад Пушкин в Лицее. Но из Царскосель-
ского Лицея учащихся очень редко отпускали домой, а Никоша
знал, что из нежинской гимназии мальчики уезжают на рождествен-
ские и летние вакации и что родителям разрешается навещать своих
детей. Первое время он сильно тосковал, плакал по ночам, и добрый
дядька Семен, как мог, старался утешить его.
Гимназия высших наук считалась образцовым учебным заведе-
нием, но среди учителей было много невежественных, реакционно
настроенных людей. Преподавали они скучно, но зато очень сле-
дили за тем, чтобы в гимназию не проникали вольные мысли, воль-
ный дух.
Профессор русской словесности терпеть не мог стихов Пушкина
и преследовал гимназистов, которые их читали. Сам он мало пони-
мал в поэзии, и, когда гимназисты, чтобы посмеяться над ним,
переписывали стихи Пушкина, Языкова и выдавали их за свои, он
глубокомысленно критиковал и исправлял эти стихи.
Учитель греческого языка любил читать ученикам старших
б Рассказы а русских писателях
— 161 —
классов Гомера по-гречески, «которого никто из них не понимал,—
как вспоминал много лет спустя Гоголь. — Прочитав несколько
строк, он поднесет два пальца ко рту, щелкнет н, отведя пальцы,
говорит: «чудесно»... Прочитав о каком-то сражении, он перевел
греческий текст словами: «и они положили животики свои на но-
жики», и весь класс разразился громким смехом. Тогда профессор
сказал: «по-русски это смешно, а по-гречески очень жалко».
Можно ли было чему-нибудь полезному, хорошему научиться
у таких учителей? Можно ли было уважать их? Конечно, нет.
Осенью 1821 года, через несколько месяцев после приезда Гого-
ля в Нежин, директором гимназии был назначен Иван Семенович
Орлай. Это был человек широко образованный, ни одной чертой
своего характера и образом мыслей не похожий на этих преподава-
телей и воспитателей. Выше всего он ставил интересы дела, инте-
ресы гимназии. В гимназии Орлай завел новые порядки, он много
заботился о том, чтобы привлечь опытных, образованных педагогов,
которые вскоре вместе с директором образовали крепкую, сплочен-
ную группу. Но уже с первых лет среди учителей гимназии намети-
лись две группы, враждебные друг другу по своим взглядам, по
отношению к учащимся, к своему делу.
Никоше шел тринадцатый год, когда он поступил в гимназию.
Невысокий, остроносый подросток с умными карими глазами, за-
стенчивый, он трудно привыкал к новым условиям жизни, но посте-
пенно познакомился и подружился со многими товарищами. При-
родная жизнерадостность, серьезность и застенчивость как-то соче-
тались в Гоголе с озорной выдумкой, с неистощимой веселостью. Он
обладал изумительным даром, как говорили товарищи, подмечать
все глупое и смешное в характере и поступках людей, умел «уга-
дать человека». Правда, шутки его были не всегда безобидные, вы-
думки не всегда добродушные, но товарищи прощали ему многое.
Когда поздно вечером, после обхода дежурного надзирателя, заку-
тавшись в одеяла, собирались они на чьей-нибудь кровати и Гоголь
начинал свои веселые и смешные рассказы или, мгновенно преобра-
жаясь, представлял кого-нибудь из учителей или товарищей, все
покатывались от смеха и никто никогда не обижался.
Гоголь был душой всех интересных начинаний в гимназии.
В каждое затеваемое гимназистами дело он вносил свое вдохнове-
ние, свою острую наблюдательность, свое трудолюбие. Когда в
гимназии организовался театральный кружок, Гоголь сделался пер-
вым его участником. Он разыскивал пьесы для постановки, устраи-
вал сцену, писал декорации, шил костюмы, вместе с товарищами
иной раз сочинял пьесы.
Как-то сочинил он со своим товарищем Прокоповичем смешную
пьесу, где Гоголю досталась немая роль дряхлого старика.
Наступил день спектакля. Смотреть представление гимназистов
— 162 —
приходили обычно не только учащиеся и учителя гимназии, но и
соседние помещики, военные 'И другие гости из Нежина.
Открылся занавес; на сцене хата, скамейка; вышел старик в
простом кожухе, в бараньей шапке и смазных сапогах. Опираясь
на палку, он дошел, кряхтя, до скамейки и сел. Сидел он долго,
кряхтел, хихикал и кашлял, наконец захихикал и закашлял таким
удушливым, сиплым, старческим кашлем, что вся публика разрази-
лась неудержимым смехом. А старик преспокойно поднялся со ска-
мейки и поплелся со сцены.
Совершенно неподражаем был Гоголь, когда играл комических
старух, особенно роль Простаковой в комедии Фонвизина «Недо-
росль». Говорили, что ни одной актрисе в то время не удавалась
эта роль так, как она удалась шестнадцагилегнему Гоголю. Това-
рищи были уверены, что он поступит на сцену. И, конечно, если бы
Гоголь стал актером, он был бы одним из лучших актеров своего
времени.
Знаменитый актер Михаил Семенович Щепкин, много лет спустя
слушая чтение и рассказы Гоголя, говорил, что подобного комика не
видал и не увидит в жизни, что Гоголь — «высокий образец худож-
ника», у которого надо учиться сценическому искусству. Но актером
Гоголь не стал, хотя, может быть, это его юношеское увлечение
театром и помогло ему позднее написать свою бессмертную коме-
дию «Ревизор».
Не меньшим увлечением Гоголя в гимназические годы были
книги. В нежинской гимназии была своя большая библиотека. Но
гимназисты хотели лучше знать современную литературу и решили
устроить свою особую библиотеку. Собрали денег, выписали пере-
довые журналы того времени, альманах Дельвига «Северные цве-
ты», выходившие отдельно произведения Пушкина, Жуковского,
Баратынского и других поэтов. Библиотекарем выбрали Гоголя. Он
берег книги как драгоценность, вспоминают товарищи, и, прежде
чем выдать кому-нибудь книгу, тщательно осматривал у читателя
руки, даже делал из бумаги наконечники и заставлял надевать на
пальцы, чтобы как-нибудь не запачкать книгу.
В письмах к родным Гоголь постоянно просил прислать то новый
журнал, то какую-нибудь книгу, то пьесу из библиотеки Трощин-
ского и всегда очень аккуратно возвращал их.
С любовью, тщательно, на самой лучшей бумаге переписывал он
для себя отдельные главы «Евгения Онегина», поэмы «Цыганы»,
«Братья разбойники» Пушкина, стихи Рылеева...
Пушкин был для Гоголя и его друзей, так же как и для всей
передовой России, любимейшим поэтом, «властителем дум». Не-
смотря ни на какие запреты, стихи его читались, заучивались наи-
зусть, переписывались, бережно хранились нежинскими гимнази-
стами.
— 163 —
Дом в Васильевке. Этот рисунок Гоголь сделал в первые годы учения в не-
жинской гимназии.
Когда Гоголь был в старших классах, в гимназии организовался
литературный кружок. Гимназисты собирались каждую неделю,
читали свои произведения, обсуждали их.
При литературном кружке вскоре стали издаваться рукописные
журналы, и Гоголь был редактором, художником и часто перепис-
чиком этих журналов. Постепенно завязывались у него знакомства
с нежинскими жителями; он часто ходил в Магерки — небольшое
предместье Нежина. Здесь было у него много приятелей среди
крестьян. Он бывал на вечеринках, на свадьбах, любил слушать
свадебные песни, разговоры и рассказы этих простых людей. Часа-
ми как завороженный слушал он какого-нибудь старого бандуриста,
смотрел на пляски, да и сам любил поплясать.
Ученье, книги, театральные представления, рукописные журна-
лы, товарищи, с которыми все крепче становилась дружба, сближе-
ние с людьми простыми — все это заполняло жизнь, заставляло
волноваться, радоваться, порой и огорчаться, о многом задумы-
ваться.
20 марта 1825 года Гоголю исполнилось шестнадцать лет, а в
конце месяца он получил известие о смерти отца. Отчаянию его не
было пределов — отца он очень любил. Со смертью отца как бы
сразу кончилось детство Никоши. Он понимал, что он, старший
сын, теперь единственная опора матери и сестер. Кроме Машеньки,
— 164 —
было еще три сестры. Ни с кем не говорил Гоголь о смерти отца; он
замкнулся в себе, сторонился товарищей, потихоньку от них один за-
бирался куда-нибудь подальше в гимназический сад. Сосредоточен-
но думал он об отце, вспоминал родной дом, Кибинцы; с болью ду-
мал о матери, о том, как перенесет она эту смерть. В письмах своих
он постоянно утешал ее, просил не беспокоиться о нем.
«Не беспокойтесь, дражайшая маменька! Я сей удар перенес с
твердостию»... «Я мучусь каждый день об вас, — писал он в другом
письме,—-мне все представляется, что вы теперь в величайшей
горести. Ах, маменька! я вам говорю и повторяю, что я спокоен,
что мое спокойствие зависит от вашего. Сделайте милость, не пе-
чальтесь, пожалейте нас, несчастных сирот, которых все благопо-
лучие зависит от вас... Ах, чего бы я ни сделал, чтобы быть теперь
с вами...»
Наступала весна, синее становилось небо, нежно зеленела трава
на солнечных полянках сада, распускались первые листья. В рас-
пахнутые окна классов доносились звонкие голоса птиц, пахло пре-
лым запахом земли.
В мае в гимназии появился новый преподаватель — профессор
Николай Григорьевич Белоусов. Молодой, талантливый педагог, он
сразу вошел в круг тех преподавателей, которые вместе с ди-
ректором Орлаем стремились «образовать честных, хороших
людей» из своих воспитанников. Читал он свои лекции увлекатель-
но, любил стихи Рылеева, вместе с гимназистами восхищался Пуш-
киным. Чему он учил? Прежде всего тому, что всякий человек имеет
право на свободу, что народу необходимо просвещение, что надо
уметь думать, критически относиться к окружающему. Он поощрял
увлечение гимназистов театром, рукописными журналами, чте-
нием. Некоторые гимназисты, и особенно Гоголь, часто бывали у не-
го на дому, пользовались его библиотекой, советовались с ним обо
всем.
Когда через год Белоусов был назначен инспектором гимназии,
Гоголь писал матери: «Пансион наш теперь на самой лучшей степе-
ни образования... и этому всему причина наш нынешний инспектор,
ему обязаны мы своим счастием».
Но разве могли спокойно смотреть на все это те учителя,
которые боялись даже произносить слова «свобода», «вольность»?
В конференцию, как тогда называли педагогический совет, стали
поступать доносы, в которых обвиняли Белоусова в том, что уча-
щиеся распущены, что они дерзки, что в них «приметны некоторые
основания вольнодумства». Борьба между двумя партиями препо-
давателей разгоралась, принимала все более острый характер. Гим-
назисты знали об этом, и понятно, что их сочувствие было на сто-
роне Белоусова.
14 декабря 1825 года в Петербурге произошло восстание; почти
— 165 —
одновременно на Украине вспыхнуло восстание Черниговского пол-
ка. Восстание было подавлено. Началось страшное время реакции.
Царское правительство преследовало людей, революционно на-
строенных, во всем видело следы вольномыслия. Для борьбы с ре-
волюцией Николай I учредил при своей канцелярии Третье отделе-
ние во главе с генералом Бенкендорфом.
Вскоре в гимназии стала известна и судьба декабристов. Неко-
торых из них—Пестеля, Лорера — Гоголь знал в детстве, встречал
у Капнистов, соседей по Васильевке, сын которых Алексей, также
замешанный в деле декабристов, был арестован. Ходили слухи об
аресте Пушкина и Грибоедова. Гимназисты волновались, «шепта-
лись тайно, по углам», обсуждая политические события. Лекции Бе-
лоусова, его разговоры слушались теперь с особым интересом, мно-
гие начинали понимать подлинный их смысл, больше в иих разби-
раться.
В это время директор гимназии Орлай был неожиданно переве-
ден в Одессу; его место занял старший профессор математики и
естественных наук Шапалинский. Он разделял убеждения Бело-
усова, и говорили, что даже поощрял его к «вредной» деятельности.
Рассказывали, что существует какое-то тайное общество Шапалин-
ского, связывали это общество с делом декабристов.
Между тем на нежинскую гимназию обратил внимание сам Бен-
кендорф. В Третьем отделении было заведено специальное «Делоо
вольнодумстве» в нежинской гимназии, В гимназию был прислан*
новый директор, приехал и особый чиновник для тщательного рас-
следования дела. Началось следствие, пошли допросы.
В чем же обвиняли преподавателей?
В том, что они внушали неопытному юношеству вредные мысли,
что читали с ними «возмутительные» стихи Рылеева о свободе, что
позволяли им «держать у себя сочинения Александра Пушкина и
других подобных». Белоусова обвиняли особо в том, что он читал
лекции не по утвержденным учебникам, а по своим запискам, в ко-
торых ругал правительство, отвергал верховную власть.
Большинство учащихся на допросах старалось выгородить
Белоусова и других преподавателей, но были и такие, которые,
боясь испортить себе карьеру, не устояли, сподличали, выдали своих
учителей. Гоголь держался независимо, мужественно и честно —
лучше всех; допросов он не боялся, все отрицал, горячо защищал
Белоусова.
Гоголь писал в это время большую поэму в стихах под названием
«Ганц Кюхельгартен». Никто, даже близкие друзья, Данилевский и
Прокопович, не знали об этом. Скрываясь от них, от дежурного над-
зирателя, часто по ночам, поскрипывая гусиным пером, волнуясь и
радуясь, рассказывал он о скромном немецком юноше Ганце, кото-
рый мирно жил на берегу моря, любил девушку, солнце, и, казалось,
— 166 —
з жизни улыбалось ему. Но юношу мучила мысль о высшей цели
— естзования, он горел желанием делать добро людям. Отказав-
—гсь от всего, Ганц ушел из дому. Два года пространствовал он в
т:исках этой высшей цели существования, видел жизнь, узнал лю-
дей и, разочарованный, простившись со своими прежними мечтами,
вернулся домой, к мирной, скучной жизни обывателя.
Много своих горячих, молодых мыслей и чувств вложил в эту
поэму Гоголь. Так же как Ганц, он жаждал большого, настоящего
дела, подвига, но чувствовал, что сам никогда не пойдет по тому
пути, которым пошел в конце поэмы его герой Ганц, никогда не
успокоится, никогда не станет «существователем». Но что делать
для общего блага? Как сделать свою жизнь нужной? Как рабо-
тать? ' • - -
В письмах, которые Гоголь в это время пишет друзьям и род-
ным, он постоянно говорит о будущем, о родине, о своем месте в
жизни, о том, что он поклялся ни одной минуты жизни не прожить
даром. Ему было семнадцать лет, но уже многому научила его и
самостоятельная жизнь в Нежине, и «Дело о вольнодумстве», и
лекции любимого профессора Белоусова, и современная передовая
русская литература, стихи Пушкина, Рылеева.
Наступил последний гимназический год. За полгода до окон-
чания гимназии Гоголь писал матери, что занимается целый день,
с утра до вечера. В июне 1828 года были выпускные экзамены. Все
двадцать четыре предмета, которые требовалось сдавать на экза-
менах, Гоголь сдал очень хорошо. Кончилась нежинская жизнь.
Разъехались в разные стороны товарищи; опустели коридоры,
классы. Снова большая дорожная коляска с зонтиком стояла у
парадного крыльца.
Гоголь уезжал в Васильевку. Прощай, гимназия!
Васильевка! Как много связано с ней милых детских воспоми-
наний! Вот сад, у садовой ограды шелестят листья ясеней, по-преж-
нему пестреют цветы на клумбах. По дорожкам сада навстречу
коляске бегут сестры, мать ждет на крыльце; как будто все так
же, как и в прошлые годы, но сам он уже не тот. Он почти взрос-
лый, в коротком сюртучке с буфами на плечах, большой галстук
повязан как-то особенно по-взрослому; на голове взбит хохол
светло-русых волос. Взгляд небольших карих глаз стал более
зорким.
До декабря пробыл Гоголь в Васильевке. На многое смотрел
он теперь иными глазами. Его все больше волновало и возмущало
униженное и бесправное положение крепостного крестьянства, ему
уже не казалось, как в детстве, что в Кибинцах вечный праздник,
что всем там весело и приятно. И к великолепному вельможе Тро-
щинскому, и к жизни в его дворце он стал относиться более крити-
чески. Вспоминая отца, яснее начинал он понимать, что не так-то
— 167 —
легко было отцу служить у этого богатого родственника, быть в за-
висимости от его благодеяний, вечно нуждаться в деньгах.
«Скорей в Петербург, на службу государству», — мечтал он.
В декабре Гоголь уже уезжал в Петербург вместе с Данилев-
ским, товарищем детства и юности, — «с братом», как Гоголь часто
называл его. С ними ехал и крепостной слуга Яким Нимченко —
спокойный, рассудительный человек.
После многих дней пути вдали показались огни города. Моро-
зило. Молодые люди то и дело высовывались из теплой крытой ки-
битки. Вот и застава. Дежурный унтер-офицер проверил документы,
будочник поднял полосатый шлагбаум, и кибитка покатила по пе-
тербургским улицам.
Прошли первые суматошные дни и недели: беготня по городу,
знакомство с театром, с книжными лавками, нужные и ненужные
покупки всяких столичных безделушек, новый модный фрак с ме-
таллическими пуговицами.
Но ни на минуту не забывал Гоголь о самом главном: в Петер-
бурге Пушкин. Может быть, он просто встретит его где-нибудь на
улице или пойдет к нему и даже покажет свое первое и, как каза-
лось ему тогда, значительное произведение — «Ганц Кюхельгартен».
Наконец через несколько дней после приезда он не выдержал:
рано утром подошел к двери пушкинской квартиры и нерешитель-
но постучал. Дверь приоткрылась, в дверях стоял старый слуга
Пушкина. Он сурово посмотрел на молодого неизвестного человека
и не впустил его — он крепко берег сон своего Александра
Сергеевича.
Скоро Данилевский поступил в военную школу, и Гоголь остался
один с Якимом. Деньги, привезенные из дому, убывали с необык-
новенной быстротой, и пришлось искать квартиру подешевле. После
солнечных хат и домиков Украины в Петербурге везде казалось
мрачно.
Крутая лестница, двор, как колодец, сжатый со всех сторон вы-
сокими стенами домов, комната тесная, темная. Но Гоголь почти
не замечал мелких неудобств жизни. Мучил его только холод,—у не-
го не было шубы, и всю зиму пришлось проходить в легкой шинели.
«Петербург мне показался вовсе не таким, как я думал. Я его
воображал гораздо красивее, великолепнее, и слухи, которые рас-
пускали другие о нем, также лживы», — писал он матери вскоре
после приезда.
И чем дальше, тем острее становилось чувство чужого, холод-
ного города, — может быть, и потому, что не нашел, не умел он
пока найти в нем людей, близких себе по духу, по мыслям.
Правда, скоро приехал в Петербург Прокопович и другие
нежинцы. Стало как-то теплее, уютнее. С ними хорошо было
вспоминать о нежинской жизни, петь украинские песни, забираться
— 168 —
По дороге зимней, скучной
Тройка борзая бежит.
Колокольчик однозвучный
Утомительно гремит.
А. С. Пушкин, «Зимняя дорога>.
на самый верхний ярус театра — в раек, чтобы посмотреть игру
знаменитых актеров. Но, в сущности, Гоголь был одинок. Думы
о службе честной, о труде на пользу отечества не оставляли его.
Почти ежедневно ходил он искать работу. И, конечно, никто не
распахнул перед ним дверей, никто не встретил с восторгом юношу,
горевшего огнем привязанности к родине. Часами просиживал он в
приемной какого-нибудь важного начальника, чтобы получить рав-
нодушно-презрительный отказ. И все-таки он как будто бы не очень
торопился со службой... Поэма «Ганц Кюхельгартен», так же как
и писалась тайно от всех, печаталась теперь тайно в типографии.
Гоголь истратил на печатание последние деньги и возлагал на поэму
большие надежды. Может быть, это первая ступенька к славе, к
труду «на пользу отечества, для счастья граждан»? Может быть,
он нашел свое призвание?
Летом поэма вышла в свет, и Гоголь роздал ее по книжным лав-
кам для продажи. Но проходили недели, и никто не покупал книгу,
а вскоре Гоголь прочел в журнале уничтожающую рецензию на
своего «Ганца». Тотчас же вместе с Якимом объехал он книжные
лавки, собрал все книги и сжег. В огне камина горела поэма, и вме-
сте с ней сгорали надежды, связанные с изданием этого первого
его произведения.
169 —
Но где-то в глубине души есть мужество сказать себе, что ре-
цензия справедливая, признаться в том, что поэма и ему са-
мому начинает меньше нравиться. Зачем писал он так пышно
о чужой стране, о чужом немецком юноше? Где в поэме настоящая
жизнь, где правда? И хорошо, что на обложке стоит никому не зна-
комое имя: В. Алов, — псевдоним Гоголя, тайну которого он
хранил до конца жизни.
Поэма «Ганц Кюхельгартен» не имела никакого успеха. Что де-
лать? Может быть, стать актером? Гоголь пошел держать экзамен
на трагического актера в императорский театр. Театральным чинов-
никам не понравилось, что читал он просто, без завываний и декла-
мации, как это тогда было принято, и Гоголь не выдержал экзамена.
Из Васильевки часто приходили письма. Мать писала, что жить
становится все труднее, что девочки подрастают, старшая, Машень-
ка, уже невеста — надо готовить ей приданое, младших надо учить,
с хозяйством она не справляется. Изредка присылала она денег, и
это мучило Гоголя.
Наконец нашлась служба. Это была самая маленькая долж-
ность, почти как у Акакия Акакиевича в повести «Шинель». Целый
день переписывал Гоголь бумаги, подшивал в папки дела, вставал
вместе со всеми, когда в канцелярию входило «значительное
лицо» — высшее начальство. Как не похожа была эта служба на
ту, о которой мечтал Гоголь! Скоро он понял, что на государствен-
ной службе нельзя совершить никакого подвига, нельзя сделать
свою жизнь нужной для блага государства. Но здесь узнал он осо-
бый мир петербургских чиновников, увидел, как они обворовывают
государство, берут взятки, издеваются над простыми людьми. Его
ужасала пошлая, серая жизнь товарищей по службе, их самодо-
вольная глупость, невежество. И все-таки с интересом говорил он
иногда с товарищами, расспрашивал о семье, о детях, о жизни. Его
зоркий глаз все замечал, а в памяти копились впечатления.
Прошло более года, с тех пор как Гоголь приехал в Петер-
бург. Сознание того, что работа его никому не нужна, что он делает
совсем не то, что может и должен делать, все больше овладевало
им. На службу ходил он с отвращением; с утра уже думал о той
минуте, когда можно будет уйти. Раза три в неделю ходил он в Ака-
демию художеств, где занимался живописью. Живописью он увле-
кался еще в Нежине, способности у него были большие. Товарищ по
гимназии Мокрицкий, будущий художник, даже уговаривал его бро-
сить всё и поступить в Академию художеств. Гоголь посещал вечер-
ние рисовальные классы для любителей, ему нравилось рисовать с
натуры, нравились длинные коридоры академии, запах масляных
красок, лаков, а главное — он познакомился и сошелся с некоторы-
ми молодыми художниками, которых полюбил за страстную пре-
данность делу, за горячую любовь к искусству.
— 170 —
Вечерами в своей тихой комнате он часто сидел один. Пусть
неудача постигла «Ганца», но писать он будет, несмотря ни на что.
О чем? О солнечной, прекрасной Украине с ее вишневыми садами,
с ее песнями и сказками, белыми хатами, желтыми подсолнухами,
с ее веселыми парубками, старыми бандуристами — обо всем, что
хорошо знакомо ему, что так дорого сердцу с самого раннего дет-
ства.
В ящике стола лежит большая, в четыреста девяносто страниц,
тетрадь, привезенная из Нежина. На обложке рукой гимназиста
Гоголя написано: «Книга всякой всячины, или Подручная энцикло-
педия. Состав. Н. В. Гоголь. 1826 год». Чего только нет в этой
тетради: и мысли знаменитых писателей, и сведения по истории и
географии, и собственные сочинения, но больше всего здесь записей
о жизни русских и украинских народов — предания, обычаи и нра-
вы, пословицы и поговорки, песни. Как все это пригодится ему
теперь! Но Гоголю мало и этих записей, и своих детских и юноше-
ских воспоминаний, и книг, которые он читает.
Он пишет матери: «Почтеннейшая маменька, мой добрый ангел-
хранитель, теперь вас прошу в свою очередь сделать для меня ве-
личайшее из одолжений. Вы имеете тонкий, наблюдательный ум,
вы много знаете обычаи и нравы малороссиян наших, и потому, я
знаю, вы не откажетесь сообщить мне их в нашей переписке. Это
мне очень, очень нужно. В следующем письме я ожидаю от вас
описания полного наряда сельского дьячка... равным образом на-
звание платья, носимого нашими крестьянскими девками, до по-
следней ленты... Еще несколько слов о колядках, о Иване Купале,
о русалках... Множество носится между простым народом поверий,
страшных сказаний, преданий... Всё это будет для меня чрезвычай-
но занимательно...» С такой же просьбой обращается он к сестре,
к знакомым.
Так начинал Гоголь работу над повестями, которые составили
потом книгу «Вечера на хуторе близ Диканьки». И снова никто не
знал об этой работе. В начале 1830 года в журнале «Отечествен-
ные записки» была напечатана повесть «Басаврюк, или Вечер на-
кануне Ивана Купала». В этой повести Гоголь рассказывал о ста-
ринном народном предании, по которому раз в год зацветает цветок
папоротника и кто сорвет его, тот добудет клад и разбогатеет.
И так по-новому, неожиданно и смело, рассказал он об этом сказа-
нии, что для людей, любящих русскую литературу, появление
повести было настоящим событием.
Василий Андреевич Жуковский был от повести в восторге; он
непременно хотел познакомиться с автором и пригласил его к себе
на «субботу»; по субботам у него собирались друзья: писатели,
музыканты, артисты. Знакомство Гоголя с Жуковским скоро пере-
шло в дружбу.
— 171
«Что нас свело, неравных годами? Искусство. Мы почувствовали
родство, сильнейшее обыкновенного родства», — писал Гоголь мно-
го лет спустя Жуковскому.
Умный и добрый Жуковский не умел относиться к людям равно-
душно. Он видел, как нуждается Гоголь, как трудно ему служить
чиновником, и сразуг же захлопотал, засуетился. Скоро ему удалось
устроить Гоголя преподавателем истории в женский Патриотиче-
ский институт. И Гоголь бросил службу, чтобы никогда больше не
служить.
Подошел и 1831 год — один из самых знаменательных в жизни
Гоголя. Весной в доме литератора Петра Александровича Плетнева
познакомился он наконец с Пушкиным. «Какой прекрасный сон
видел я в жизни!» — говорил Гоголь. Ничего на свете не было для
него выше и дороже Пушкина. Казалось, вся жизнь его осветилась,
хотелось быть лучше, чище, сделать что-то большое. «Все, что есть
у меня хорошего, всем этим я -обязан ему», — говорил всегда Го-
голь. А Пушкин, встречавший как праздник все молодое, талантли-
вое, с первой минуты и навсегда полюбил Гоголя—«маленькое ма-
лороссийское чудо» со всеми его маленькими и большими странно-
стями.
На лето Гоголь уехал в Павловск, в дачную местность недалеко
от Петербурга. Здесь он жил в качестве не то дядьки, не то настав-
ника при слабоумном мальчике в одном аристократическом семей-
стве. Как-то приехал в это семейство родственник, молодой тогда
писатель Владимир Александрович Соллогуб. Тетушка сказала ему,
что при больном мальчике живет учитель:
«Говорят, пописывает, так ты пойди послушай».
Соллогуб пошел. В небольшой, довольно низкой комнате, за
круглым столом, покрытым красной бумажной скатертью, сидели
старушки-приживалки, их было три; они вязали чулки, глядя снис-
ходительно поверх очков на тут же у стола сидевшего худощавого
молодого человека. Усадив гостя, одна из них обратилась к юноше:
«Что же, Николай Васильевич, начинайте».
«Молодой человек вопросительно посмотрел на меня, — вспо-
минал потом Соллогуб. — Он был бедно одет и казался очень за-
стенчив; я приосанился.
«Читайте, — сказал я несколько свысока,— я сам пишу и очень
интересуюсь русской словесностью, пожалуйста, читайте».
Ввек мне не забыть выражения его лица. Какой тонкий ум
сказался в его чуть прищуренных глазах, какая язвительная усмеш-
ка скривила на миг его тонкие губы! Он все так же скромно подви-
нулся к столу, не спеша развернул своими длинными, худыми ру-
ками рукопись и стал читать.
Я развалился в кресле и стал слушать; старушки опять зашеве-
лили своими спицами. С первых слов я отделился от спинки своего
— 172 -
Н. В. Гоголь, А. С. Пушкин и В. А. Жуковский в Царском Селе
. летом 1831 года.
кресла, очарованный и пристыженный, слушал жадно; несколько
раз порывался я его остановить, сказать ему, до чего он поразил
меня, но он холодно вскидывал на меня глазами и неуклонно про-
должал свое чтение. Когда он кончил, я бросился к нему на шею
и заплакал. Что он нам читал, я и сказать не сумею теперь, но я,
несмотря на свою молодость, инстинктом, можно сказать, понял,
сколько таланта, сколько высокого художества было в том, что он
нам читал».
В нескольких верстах от Павловска, в Царском Селе, поселился
Пушкин с молодой женой, там же жил Жуковский. И Гоголь часто,
сдав вечером своего ученика на руки няньке, уходил к ним. Пушкин
тогда готовил к печати написанные годом раньше «Повести Белки-
на», писал «Сказку о царе Салтане».
Поздним вечером обычно возвращался Гоголь домой. И как
много, должно быть, прекрасных, возвышенных мыслей и чувств
будили в нем эти необыкновенные вечера втроем, как хотелось
работать, — казалось, что весь мир можно перевернуть. Одну за
другой писал он теперь свои повести: «Сорочинская ярмарка»,
«Майская ночь, или Утопленница», «Пропавшая грамота», «Закол-
дованное место».
К августу ночи стали прохладнее, угрюмее становилось петер-
173 —
бургское небо, а перед глазами все жарче горела любимая солнеч-
ная Украина со своими песнями, сказками, знойными летними дня-
ми и темными ночами.
«Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии!» —
гак начинал он свою повесть «Сорочинская ярмарка», повесть
о первой юной любви парубка Грицко и милой гордой девушки
Параски. Повесть кончается веселой свадьбой. Но вот кончается
и свадьба... «Песни слышались тише и тише. Смычок умирал, сла-
бея и теряя неясные звуки в пустоте воздуха. Еще слышалось где-то
топанье, что-то похожее на ропот отдаленного моря, и скоро всё
стало пусто и глухо... Скучно оставленному! И тяжело и грустно
становится сердцу, и нечем помочь ему».
Так и в других повестях Гоголя: все светло, празднично, весе-
ло — и звонкие песни парубков и девушек, и пестрые, шумные
ярмарки, и даже глупый и трусливый черт, верхом на котором при-
езжает в столицу за черевичками для своей Оксаны кузнец Вакула.
И все-таки немного грустно, "как это часто бывает в сказке или
песне.
Вот повесть «Майская ночь, или Утопленница» — о смелом па-
рубке Левко, о его отце, о красавице Ганне и о бедной панночке,
загубленной злой ведьмой — мачехой. Отец Левко — голова — сель-
ский староста; он сам ухаживает за Ганной и не хочет, чтобы
Левко женился на ней. Все село держит в руках этот неумный и
хвастливый старик. По своей воле посылает он кого ему угодно
ровнять дороги, копать рвы, заставляет крестьян обмолачивать ему
хлеб, непокорных ему людей обливает на морозе водой... Все нена-
видят его.
«Что ж мы, ребята, за холопья? — говорит сын его Левко.—
Разве мы не такого роду, как и он? Мы, слава богу, вольные коза-
ки! Покажем ему, хлопцы, что мы вольные козаки!»
И парубки действительно показали, что они «вольные к заки»,
и проучили голову. Каких только неприятностей не испытал голова
в ту буйную ночь, как только не смеялись над ним парубки!
Весело звучал их молодой, задорный смех, весело сражались
они с ведьмами, колдунами, чертями, которых так много разбросал
Гоголь по страницам своей повести.
И хочет Гоголь, чтобы все эти люди — и хорошие и плохие, и
девушки, и парубки, и старики — все говорили бы в его повестях
так, как говорят они в жизни, чтобы не было ни одного фальши-
вого слова, звука. Много раз переделывал, переписывал он каждую
свою повесть. Ему радостно, когда удастся верно схватить и пере-
дать мягкий ритм украинской речи, вставить кстати меткое украин-
ское словечко. Ведь он вырос на Украине, хорошо знал и любил
ее песни, сказки, украинский язык. И потому, может быть, герои его
повестей часто говорят так, как песню поют.
— 174 -
Одна другой прекраснее встают перед ним картины родной
Украины: ее леса, поля, ее реки, ослепительные, солнечные дни и
жаркие ночи.
«Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской
ночи! Всмотритесь в нее. С середины неба глядит месяц. Необъят-
ный небесный свод раздался, раздвинулся еще необъятнее. Горит и
дышит он. Земля вся в серебряном свете; и чудный воздух и про-
хладно-душен, й полон неги, и движет океан благоуханий. Божест-
венная ночь! Очаровательная ночь! Недвижно, вдохновенно стали
леса, полные мрака, и кинули огромную тень от себя. Тихи и по-
койны эти пруды; холод и мрак вод их угрюмо заключен в темно-
зеленые стены садов...»
Все больше и больше захватывала Гоголя работа над повестя-
ми. «Занятия мои теперь составляют неизъяснимое для души
удовольствие... Я более нежели когда-либо тружусь и более нежели
когда-либо весел», — писал он матери.
В петербургской типографии уже печаталась первая книга, в
которую вошли повести: «Сорочинская ярмарка», «Вечер накануне
Ивана Купала», «Майская ночь, или Утопленница», «Пропавшая
грамота». Гоголь назвал книгу: «Вечера на хуторе близ Диканьки»
и снова не поставил своего имени. На титульном листе было на-
печатано: «Повести, изданные пасичником Рудым Паньком».
Подошло к концу лето. Гоголь уехал в Петербург. Все беспокой-
нее становилось у него на душе. Печатание книги подходило к кон-
цу. Что-то скажут читатели? Правда, первым читателям книги —
наборщикам — она очень понравилась. Как-то пришел он в типо-
графию, только заглянул в дверь, а наборщики «давай каждый
фыркать и прыскать себе в руку, отворотившись к стенке». Гоголь
удивился, и, когда спросил, в чем дело, ему ответили, что очень
уж забавны «штучки», которые он изволил прислать из Павловска
для печатания.
«Из этого я заключил, что я писатель совершенно во вкусе чер-
ни»,— писал он Пушкину.
В сентябре 1831 года книга наконец вышла.
«Сейчас прочел «Вечера близ Диканьки»... — писал Пушкин.—
Они изумили меня... Поздравляю публику с истинно веселою кни-
гою, а автору сердечно желаю дальнейших успехов».
Книга разошлась быстро. Весной 1832 года появилась вторая
книга «Вечеров», в которой были повести: «Ночь перед рожде-
ством», «Страшная месть», «Иван Федорович Шпонька и его те-
тушка», «Заколдованное место». И снова автором повестей был
Рудый Панько, который снова без писательских затей рассказывал
о чудных делах храброго Данилы Бурульбаша; о кузнеце Вакуле,
который ничего не боялся и верхом на черте летал в Петербург; о
жадном деде, который искал клад и вместо клада нашел горшок со
- 175 -
всякой дрянью. И здесь, во всех этих повестях, не обошлось без
колдунов и ведьм, без песен и плясок, без веселых, страшных и чу-
десных приключений. И пусть это сказки, но ведь в каждой сказке
всегда есть кусочек правды; и эта правда в сказках «пасичника»
учила многому хорошему и прежде всего учила любить украинский
народ, его песни и сказки, его смелых, веселых и сильных людей.
А настоящая страшная правда, без всякой выдумки, была в по-
вести «Иван Федорович Шпонька и его тетушка». И это уже не
«пасичник» Рудый Панько рассказывает, а сам Гоголь горько
вспоминает свое детство, глупых и грубых учителей поветового учи-
лища, помещиков, чиновников и какого-нибудь из учеников — по-
шленького маленького Шпоньку, из которого вырос такой благо-
нравный «существователь».
Повесть эта совсем не похожа на другие повести — недаром
Гоголь поместил ее в конце книжки, — этой повестью он как бы
прощался с ярким, солнечным, сказочным миром, с милым старым
«пасичником» Рудым Паньком, который больше не будет рассказы-
вать свои истории.
В Петербурге и Москве только друзья знали, что «пасичник»
Рудый Панько—Гоголь, и даже стали называть его «наш пасич-
ник», но в далекой провинции долго еще верили тому, что Рудый
Панько на самом деле существует. Особенно уверены были в этом
дети, которые с восторгом читали «Вечера на хуторе близ Ди-
каньки».
Но увлекательные эти сказки уже не казались увлекательными
самому Рудому Паньку—Гоголю.
Через городскую заставу обычно въезжали в город. Здесь взыскивались
налоги с проезжающих, проверялись их документы, подорожные.
Яким Нимченко, слуга Н. В. Гоголя.
Его уже мучили сомнения;
ему казалось, что «Вечера» ни-
куда не годятся, особенно пер-
вая книга, и что писать надо не
так и не об этом. И уже мере-
щилась новая книга — и снова
это будет книга о любимой
Украине. О чем он расскажет
в ней? Он и сам пока еще не-
ясно знает. Но надо ехать до-
мой, в Васильевку, повидать
родных, освежить в памяти
впечатления детства и ранней
юности.
Вместе с Якимом весело со-
бирался Гоголь в дорогу. В се-
редине июня они сели в дорож-
ную коляску. У заставы их, как
обычно, опросили, прописали
подорожные, загремела цепь
шлагбаума... и началась долгая
дорога. Ямщик затянул про-
тяжную песню, изредка лениво взмахивая кнутом; вдоль дороги
мелькали деревушки, крестьянские избы, шли пешеходы: мужики,
бабы; убегали назад полосатые верстовые столбы.
Через три дня приехали в Москву. День был пасмурный, по
небу ползли серые тучи, моросил доЗкдь. И все-таки Москва — ста-
рый-старый город с Кремлем, с Красной площадью, с зелеными
бульварами, кривыми, путаными переулками, палисадниками у до-
мов— сразу полюбилась Гоголю. В Москве его ждали. Все уже
прочли «Вечера на хуторе близ Диканьки» и знали, что Рудый
Панько — это Гоголь. Многим хотелось повидать его. В этот свой
приезд он познакомился с писателем Сергеем Тимофеевичем Акса-
ковым и его семьей, с поэтом Иваном Ивановичем Дмитриевым,
с историком Михаилом Петровичем Погодиным, а главное — с ве-
ликим русским актером Михаилом Семеновичем Щепкиным. Гоголь
знал о нем, слышал, что он был крепостным и друзья с трудом вы-
купили его с семьей из неволи, что был он превосходным челове-
ком; говорили, что «солгать, схитрить перед Михаилом Семенови-
чем было немыслимо». Гоголь решил сам, без всяких знакомств и
приглашений, просто пойти к нему — поговорить о русском театре
и, может быть, рассказать о комедии, которую он задумал написать.
С этого дня началась дружба двух великих людей, верная, креп-
кая— на всю жизнь.
Гоголь пробыл в Москве недолго — около двух недель; он то-
— 177 —
Михаил Семенович Щепкин, великий
русский актер, друг А. С. Пушкина,
Н. В. Гоголя, В. Г. Белинского.
ропился в Васильевку,чтобы
успеть к началу учебного го-
да вернуться с сестрами в
Петербург. Сестрам надо
было учиться, и решено было
определить их в институт —
закрытое учебное заведение
для девочек.
В Миргороде уже ждала
Гоголя старая дорожная ко-
ляска с зонтиком, свой ку-
чер, знакомые лошади и зна-
комая дорога в степи. Вот и
Васильевка. У садовой огра-
ды Гоголь остановил коляс-
ку: хотел войти в дом неза-
меченным. Он шел по запу-
щенным дорожкам сада.
Мостики, которые так лю-
бовно строил отец, поразва-
лились, буйно разрослись
неухоженные кусты малины,
а «Беседка размышлений»,
как прежде, была вся в хме-
лю, в цветах.
На крыльце стояла мать.
Она ждала его и, как все-
гда, здороваясь, плакала
и смеялась. А вот и Машенька — старшая сестра, она уже замужем.
Застенчиво жмутся друг к другу Аннинька и Лизонька, а Оленька,
младшая, смотрит с любопытством: она почти не знает брата — ей
всего семь лет.
Как все переменилось и как радостно, что он дома, в Ва-
сильевке! День теплый, душистый, небо синее-синее, свое, родное.
А когда наступила ночь, он долго сидел с матерью в знакомой
с детства комнате — столовой. Стеклянная дверь распахнута прямо
в сад; над садом — небо, осыпанное звездами, и такая же, как
день, теплая, душистая, украинская ночь. „
Матери кажется, что Никоша не только повзрослел, а как будто
и постарел немного. Но, может быть, это ей только так кажется —
по-прежнему острым умом блестят его карие глаза, по-прежнему,
когда он смеется, лицо остается серьезным и только смеются глаза,
и цо-прежнему он обо всем расспрашивает, во все вмешивается, все.
хочет устроить. А дома невесело: мать — хозяйка плохая, хозяйство
запущено,' денег нет, долгов много, девочек надо учить.
— 178 —
На следующее утро из хутора Толстое приехал Сашенька Дани-
левский. Целый день приходили и приезжали гости, заполнив со-
бой весь дом.
К вечеру Гоголь переселился в маленький флигель в саду, там
он мог оставаться один и никто не мешал ему писать. С собой он
привез большой портфель записок, планов, ’ набросков. Надо на
чем-то остановиться, делать что-то большое, серьезное. И Пушкин
ему постоянно говорит об этом, говорит, чтобы он серьезнее смотрел
на свое писательство, берег свой талант. И сам Гоголь постепенно
начинал понимать, что литература — главное дело его жизни, что
дорога его становится «прямее и в душе более силы идти твердым
шагом». Куда? Не к Рудому Паньку, конечно. Остро, внимательно
вглядывается он в жизнь, смотрит на нее уже не глазами мальчика,
юноши.
Вечерами, когда старый слепой кобзарь на крыльце Васильев-
ского дома поет песни о делах давно минувших, о подвигах давно
прошедших, о славных богатырях Запорожской сечи, — как хо-
чется писать об этих людях! Но хочется также писать и о людях,
которые вокруг него, живут рядом с ним. Вот маменькины гости,
Моя радость, -казнь моя! песни! как я вас люблю!.. Я не могу жить без песен.
Пч письма Н В. Гоголя М. А. Максимовичу
их разговоры, сплетни, пересуды. Кто они? «Существователи»?
Что делают они в жизни? Чем живут? В деревне товарищи детских
игр выросли, переженились. Он ходит к ним, и они приветливо
встречают его, но грустно смотреть на то, как они живут.
День проходил за днем и приносил свою житейскую суету, свои
заботы, радости и печали. Милые «сестренки», как называл он
сестер, наперерыв старались угодить ему, а он рассказывал им вся-
кие небылицы, смешил, помогал матери собирать их в дорогу, сам
кроил, а иногда и шил им платья — ведь недаром говорили, что
он был «искусник по части дамского рукоделия». И не только руко-
делия, он всё умел делать.
После своих литературных занятий с увлечением помогал мате-
ри по хозяйству, расписывал стены Васильевской гостиной, рисовал
узоры, обивал мебель, работал в саду, и эта работа была особенно
ему по душе.
«Я в полном удовольствии. Может быть, нет в мире другого
влюбленного с таким исступлением в природу, как я. Я боюсь вы-
пустить ее на минуту, ловлю все движения ее, и чем далее, тем
более открываю в ней неуловимых прелестей».
Незаметно подошло к концу лето; в сентябре двинулись в путь.
На этот раз дорога была неспокойная, трудная. Гоголь ехал
не один, с ним ехали Аннинька, его любимица Лизонька и Яким
с женой, которая была взята для того, чтобы прислуживать
девочкам. Сестры в первый раз уезжали из дому; они плакали,
скучали, всего боялись и больше всего — института, куда увозил их
брат.
От Васильевки до Петербурга ехали больше месяца и в Петер-
бург приехали в самом конце октября — в дождь, слякоть, под
хмурое осеннее небо. Со всех сторон обступили Гоголя заботы: надо
было искать квартиру, устраивать сестер в институт, добывать
деньги. Заботился он о сестрах трогательно, старался доставлять
им всевозможные удовольствия, возил в театр, в зверинец, покупал
игрушки, сладости; готовил их к поступлению в Патриотический
институт, в котором сам преподавал.
С большим трудом удалось наконец ему устроить сестер, но за
это он должен был отказаться от своего жалованья— 1200 рублей
в год, то есть отказаться от сравнительно обеспеченной жизни.
Для самого Гоголя зима и лето 1833 года были особенно труд-
ными. «Какой ужасный для меня этот 1833 год! — писал он одному
из своих знакомых. — Сколько я начинал, сколько я пережег, сколь-
ко бросил! Понимаешь ли ты ужасное чувство быть недовольным
самим собою?» И все сильнее овладевает Гоголем чувство недо-
вольства собой, суровая требовательность к себе, к своему писа-
тельству. «Может быть, совсем бросить писать, уйти с головой в на-
учную работу, уехать из Петербурга в Киев и занять там кафедру
180 —
истории?» — думает он и уже хлопочет об отъезде, говорит об этом
с друзьями.
В Киевский университет устроиться ему не удалось, но в сле-
дующем году ему предложили читать лекции по всеобщей
истории в Петербургском университете. Первые свои лекции он
прочел блестяще — они увлекли его, он тщательно к ним готовился.
Но чем дальше, тем скучнее становилось ему читать лекции, тем
меньше готовился он к ним. Студенты скучали, слушая его, многие
перестали ходить на лекции. Иван Сергеевич Тургенев, тогда сту-
дент университета, писал: «Он был рожден для того, чтобы быть
наставником своих современников; но только не с кафедры».
Об этом, может быть, думал уже и сам Гоголь — вскоре он
ушел из университета, чтобы целиком посвятить себя литературе.
Как-то в самом конце 1833 года зашел он к Пушкину. Верный
старый дядька Никита Козлов теперь хорошо знал Гоголя — того
молодого человека, которого несколько лет назад не пустил к сво-
ему барину. Он провел его в небольшой кабинет, заставленный
книжными полками. Пушкин был дома, один. Как всегда, увидев
Пушкина, Гоголь просиял. Пушкин вносил в его жизнь столько
света, радости, так умел хорошо, вовремя похвалить, сказать нуж-
ные и важные слова, подбодрить! «Ничего не предпринимал, ничего
не писал я без его совета», — говорил Гоголь. И теперь, посидев
и поговорив немного о разных незначительных вещах и событиях,
Гоголь вдруг вытащил из кармана свернутую тетрадку.
«Славная бекеша у Ивана Ивановича! отличнейшая! А какие
смушки! Фу-ты пропасть, какие смушки! сизые с морозом!» — так
начал он и с чуть заметной лукавой усмешкой в глазах прочел
всю «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном
Никифоровичем».
Что это — веселый анекдот? Но Гоголь дочитывает последнюю
страницу, и веселый анекдот становится грустной повестью, кото-
рая кончается так: «Скучно на этом свете, господа!»
Пушкин был потрясен. Как написана повесть! Какой свежий,
свободный, великолепный язык, какие неожиданные, меткие срав-
нения! И, как всегда, больше всего радовался Пушкин тому, что
растет на Руси новый писатель, который так искусно, так чудесно
владеет своим оружием — словом.
А у Гоголя лежит еще другая повесть «в этом роДе»— о двух
старичках прошедшего века, о старосветских помещиках Афанасии
Ивановиче и Пульхерии Ивановне, «...шутливая, трогательная идил-
лия, которая... заставляет смеяться сквозь слезы грусти и умиле-
ния»,— как говорил Пушкин. Почему? Трогательно смотреть на то,
как нежно привязаны друг к другу старички, жалко Афанасия
Ивановича, когда он так горюет о смерти своей Пульхерии Ива-
новны... Но как грустно и страшно думать, что даром прошла
— 181 —
жизнь этих милых старичков, что не было у них в жизни никаких
высоких целей и стремлений, и никогда ни одно их «желание не пе-
релетало за частокол их маленькой усадьбы».
А разве нет и не было на Украине других людей — смелых,
сильных, разве украинский народ, который умеет петь такие уди-
вительные песни, у которого так много чудесных сказаний о воле,
о счастье, о любви, никогда не боролся за другую жизнь — свет-
лую, прекрасную? И разве он не сумеет рассказать о таких людях?
И все больше и больше погружается Гоголь в изучение истории
украинского народа, настойчиво, терпеливо роется в исторических
сочинениях, читает летописи, продолжает собирать народные песни,
предания, записывает их.
И, овеянная народной поэзией, встает перед ним живая, яркая
история народа, а воображение рисует образы смелых, гордых лю-
дей, битвы, боевые победы, подвиги, широкие, вольные и дикие степи.
Мысли эти уводят Гоголя далеко в глубину истории — в XVI —
XVII века, в Запорожье, куда так часто убегали от своих господ и
князей русские люди. Здесь росла «русская сила козачества»,
крепла кровная связь, дружба двух братских народов. Из этого
славного гнезда вылетали «гордые и крепкие, как львы, воины»,
которые храбро защищали свои земли от иноземных захватчиков,
боролись с татарскими и турецкими полчищами, с польскими па-
нами — помещиками.
Такой же и Тарас Бульба. Вот он едет с молодыми своими
сыновьями по степи в славное Запорожье. Как гордится он своими
сынами! Старший, Остап, младший, Андрий, — оба крепкие, здоро-
вые, только что выпущены из киевской бурсы. Ни одного дня не
дал им Тарас пожить дома. Он увез их в Сечь, чтобы учились они
воевать, закалялись в битвах, чтобы не пропадала даром их козац-
кая сила.
Как хороша степь, по которой они едут! Сильно и нежно любит
и эту степь, и всю прекрасную свою родину Тарас. Ничего не знает
он выше этой любви к отчизне, ничего нет для него выше козачест-
ва, чище и святее боевого дружества. И когда козаки сделали его
своим атаманом и Сечь поднялась на дело и готовилась дать врагу
сражение, не удержался Тарас Бульба, сказал козакам речь — хо-
телось ему высказать все, что было у него на сердце.
До самой глубины души дошли его слова до товарищей Коза-
ков. Какие это были люди! Как храбро они бились и как смело
смотрели в глаза смерти! Священный огонь любви к родине горел
в их сердцах. Тот же огонь горел и в сердце Тараса; бесстрашно
бросался он в бой, спешил в самые опасные места.
И вместе с ним, с козаками, сын его Остап. Остап не по-
гиб в бою, враги взяли его в плен, казнили, но и перед смертью
сохранил он козацкое мужество, честь, гордое презрение к врагам.
182 —
Николай Васильевич Гоголь. 1834 год.
Не посрамил он родины, не посрамил седой головы отца, как
это сделал брат его Андрий, предатель и изменник.
Не дрогнула у Тараса рука, когда он поднял ее на родного сына.
«Стой и не шевелись! — сказал он, когда в бою увидел перед собой
Андрия. — Я тебя породил, я тебя и убью».
Долго искали враги Тараса и наконец нашли его и присудили
«сжечь живого». Но и на костре, когда притянули его цепями к дре-
весному стволу, продолжал он глядеть туда, где бились козаки. Не
о себе думал он в эту минуту. Он думал о товарищах, им кричал,
куда идти и как защищаться. Радостно вспыхнули его очи, когда
увидел он, что козаки далеко, что вражеские пули не достанут их.
« — Прощайте, товарищи! — кричал он им сверху. — Вспоми-
найте меня и будущей же весной прибывайте сюда вновь, да хо-
рошенько погуляйте!.. — А уже огонь подымался над костром, за-
хватывал его ноги и разостлался пламенем по дереву...»
Хорошей смертью умирал Тарас Бульба. До последней минуты
думал о товарищах, о своей родине и знал, что нет такой силы,
которая пересилила бы русскую силу!
Как часто потом могучий и светлый образ Тараса вдохновлял
людей на все высокое и прекрасное; как часто, читая «Тараса
Бульбу», стыдились люди своей мелкой, серой и ненужной жизни;
плакали о Тарасе хорошими, чистыми слезами; совершали большие
подвиги, думая о нем и его товарищах.
Вот мальчик Алеша Пешков читает «Тараса Бульбу» повару
Смурому на пароходе. Когда Тарас застрелил сына, «повар, спу-
стив ноги с койки, уперся в нее руками, согнулся и заплакал —
медленно потекли по щекам слезы, капая на палубу». Измена
Андрия вызвала в нем отвращение. «Он снова заплакал и — еще
сильнее и горше, когда Остап перед смертью крикнул: «Батько!
Слышишь ли ты?»
— Все погибло, — всхлипывал Смурый, — все, а! Уже — конец?
Эх, проклятое дело! А были люди, Тарас этот — а? Да-а, это —
люди...
Взял у меня из рук книгу и внимательно рассмотрел ее, окапав
переплет слезами.
— Хорошая книга! Просто — праздник!»
С тех пор как Алеша Пешков читал повару Смурому «Тараса
Бульбу», прошло много лет. Шла гражданская война. Части Пер-
вой Конной армии гнали врага в тех местах, которые описал
Гоголь в «Тарасе Бульбе». Полк остановился на ночевку.
«Пошел дождь, эскадрон укрылся от дождя в большом камен-
ном сарае, — вспоминает один из участников гражданской вой-
ны.— Тихо беседовали бойцы о недавнем сражении. К беседующим
подошел любимец эскадрона Иван Иванович Самодуров, бывший
учитель.
184 —
— Сегодня, товарищи,—
сказал он, — я прочту вам одну
из прекрасных повестей нашего
великого писателя Николая Ва-
сильевича Гоголя. Называется
она «Тарас Бульба»...
С болью в сердце пережива-
ли мы казнь Остапа, восхища-
лись смелостью Тараса. Утром,
лихой атакой сняв пилсудчи-
ков, мы ворвались в Новгород-
Волынский. Так незримо Го-
голь и его Тарас шли с нами
на врага».
Прошли еще годы. Нача-
лась Великая Отечественная
война. И снова воины Совет-
ской Армии в землянках, в око-
пах, на отдыхе между двумя
...Да разве найдутся на свете такие огни,
муки и такая сила, которая бы переси-
лила русскую силу!
Н. В. Гоголь, «Тарас Бульба».
боями читали бессмертное тво-
рение Гоголя — «Тараса Буль-
бу», и снова старый козак
Бульба учил их мужеству, го-
ворил им о боевом товарище-
стве, вдохновлял на подвиги.
Над повестью «Тарас Буль-
ба» Гоголь работал очень дол-
го, переделывал ее много раз, даже, после того, как она была уже
напечатана в 1835 году в книге «Миргород».
Все эти годы Гоголь продолжал жить в Петербурге, изредка
выезжая в Васильевку.
Петербург не нравился Гоголю и навсегда остался для него чу-
жим городом. Его угнетал скучный, мелкий петербургский дождь,
постоянная слякоть, холодная, часто сырая зима. Но весной, заку-
тавшись в плащ, любил он бродить по набережной Невы, смот-
реть, как ветер гонит воду в каналах, как вместе с весной начи-
нается новая жизнь на Неве.
Часто ходил он по Невскому проспекту, смотрел на великолеп-
ные фасады домов, парадные подъезды, роскошные выставки мага-
зинов. Он любил наблюдать пеструю толпу гуляющих по Невскому
проспекту, и ничто не ускользало от его внимания.
Вот бьет двенадцать часов — на Невский проспект выходят гу-
вернеры и гувернантки всех наций со своими питомцами, проха-
живаются старички для моциона, пробежит какой-нибудь франт
в модном сюртучке. А к двум часам сменяют их разные «значитель-
— 185 —
Аничков мост в Петербурге.
ные лица», и купцы с купчихами, и крупные чиновники, и знатные
вельможи.
Но иногда в разные часы дня гуляет по Невскому проспекту
Пушкин с друзьями; своей неторопливой и немного торжественной
походкой идет Жуковский; медленно переступает старый, грузный
Крылов... И случается — беспокойной и шумной толпой пройдут
молодые люди, уже не в щегольских мундирчиках; а в длиннополых
студенческих мундирах; подолгу останавливаются они у витрин
книжных магазинов, толпятся у кондитерской Вольфа, может быть,
только для того, чтобы поклониться какому-нибудь любимому писа-
телю.
А дальше, за Невским проспектом, на окраинах города идет дру-
гая жизнь. В больших доходных домах с черными лестницами,
скользкими от помоев, в тесных квартирках, комнатках и углах
ютятся маленькие петербургские чиновники, мелкие ремесленники,
робкие просители мест в канцеляриях. В таких домах, часто меняя
квартиры, жил и сам Гоголь.
Жизнь большого города со всеми его противоречиями будила
тяжелые мысли о неравенстве, о несправедливости, тревожила
душу. Надо писать об этой жизни, надо «быть писателем современ-
ным», показать жизнь такой, какая она есть в действительности, —
все чаще думает Гоголь. В свою записную книжку он с первых меся-
цев петербургской жизни не устает заносить все, что заметит инте-
— 186 —
ресного на улице, в знакомых домах, в Академии художеств, в де-
партаменте, где служил маленьким чиновником.
«Писатель, — говорил он, — должен, как художник, постоянно
иметь при себе карандаш и бумагу. Плохо, если пройдет день
и художник ничего не набросает. Плохо и для писателя, если он
пропустит день, не записав ни одной мысли, ни одной черты...»
Так, рядом с работой над «Вечерами на хуторе близ Диканьки»,
«Повестью о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Ники-
форовичем», рядом с «Тарасом Бульбой» шла у него пристальная
работа над изучением той жизни, которую он видел вокруг себя.
Постепенно рождался замысел написать об этой жизни. Может
быть, не раз говорил он об этом с Пушкиным, обсуждая с ним его
«Повести Белкина».
Вскоре одна за другой стали появляться маленькие повести
Гоголя — «Петербургские повести», как стали их называть: «Нев-
ский проспект», «Портрет», «Нос», «Записки сумасшедшего», «Ши-
нель»... Большинство повестей было посвящено той жизни столич-
ного города, которая шла вдали от внешне парадного блестящего
Невского проспекта.
Написаны повести были в разное время, и последней была на-
писана «Шинель», хотя задумана она была тогда же. Над этой по-
вестью Гоголь трудился несколько лет, переделывая и отделывая
ее много раз. Однажды, еще в первые годы петербургской жизни,
кто-то при Гоголе рассказал об одном чиновнике — страстном охот-
Между тем Акакий Акакиевич шел в самом праздничном расположении всех
чувств. Он чувствовал всякий миг минуты, что на плечах его новая шинель.
Н. В. Гоголь, «Шинель».
нике. С огромным трудом накопил этот чиновник денег и купил
ружье. Счастливый, отправился он в маленькой лодочке на охоту
и не заметил, как ружье было стянуто в воду густым тростником.
Ружье пропало; чиновник от огорчения заболел и умер. Слушатели
смеялись над рассказом. Не смеялся тол ко Гоголь — он задум-
чиво выслушал рассказ и опустил голову. Может быть, как гово-
рят, этот рассказ натолкнул его на мысль написать «Шинель» —
одно из замечательных произведений русской литературы.
В повести «Шинель» Гоголь показывает читателю один из депар-
таментов Петербурга. Вот за канцелярским столом сидит тихий чи-
новник Акакий Акакиевич Башмачкин. Он и сам смешной, и имя
у него смешное, и кажется, что он так и родился на свет в виц-
мундире и с лысиной на голове, для того чтобы переписывать ка-
зенные бумаги. И он любил эти бумаги; огромный, разнообразный
мир заключался для него в его маленькой работе. Но в департамен-
те никто не уважал его, сторожа не глядели на него, когда он про-
ходил мимо, начальники обращались с ним «холодно-деспотиче-
ски», товарищи по службе смеялись иад ним.
Но вот с Акакием Акакиевичем случилась беда — износилась его
шинель, и надо было шить новую. Каких лишений это ему стоило,
как он голодал, чтобы скопить денег на шинель! Наконец шинель
заказана, готова, и Акакий Акакиевич в новой шинели идет в гости.
На обратном пути грабители снимают с него шинель. В отчаянии
Акакий Акакиевич ищет заступничества у «значительного лица», но
«значительное лицо» только распекает его. Акакий Акакиевич уми-
рает от огорчения. «Исчезло и скрылось существо, никем не защи-
щенное, никому не дорогое, ни для кого не интересное».
Но повесть еще не кончена. Она, по словам Гоголя, «неожи-
данно принимает фантастическое окончание». После смерти Акакия
Акакиевича в городе по ночам бродит мертвец, похожий на него,
он стаскивает с людей шинели и наконец добирается и до «значи-
тельного лица»; Так маленький чиновник как бы мстит своим обид-
чикам за всю свою горькую жизнь. Вместе с Гоголем читатель с глу-
боким сочувствием относится к судьбе Акакия Акакиевича, возму-
щается и ненавидит тех «значительных лиц», которым дано право
унижать и оскорблять человека.
Все шире и глубже наблюдает Гоголь окружающую его жизнь
и видит все тех же страшных «существователей», все тот же пош-
лый мир петербургских чиновников, все те же взятки, то же рав-
нодушное презрение к низшим и подлое подобострастие к людям,
имеющим власть. Часто думает он о своем назначении писателя.
Что он успел сделать? Ему кажется, что сделал он очень мало, что
нужно писать еще лучше, чтобы помочь людям выйти из пошлого,
душного мира, в котором они живут, чтобы заставить их оглянуться
на себя. Он думает, что, может быть, надо говорить об этом в теат-
— 188 —
И. В. Гоголь читает «Ревизора» артистам московских театров.
ре, потому что в театре целой толпе разом дается как бы живой
урок. Надо писать комедию, надо сделать смешными недостатки
людей, потому что смеха боится даже тот, кто ничего не боится.
Но никакого смешного сюжета Гоголь выдумать не может.
«Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет... духом будет ко-
медия из пяти актов, и, клянусь, будет смешнее черта», — пишет
он Пушкину, который в это время был* в Михайловском. Пушкин
тотчас же отозвался. Сюжет у него был. Может быть, он сам ду-
мал его использовать, а может быть, просто записал как смешной
анекдот. Приехав из Михайловского, он рассказал Гоголю о том,
как его, Пушкина, когда он ездил в Оренбург собирать материал
для истории Пугачева, приняли за ревизора, присланного из Петер-
бурга с тайным поручением «собирать сведения о неисправностях».
Гоголю сюжет очень понравился, и меньше чем в два месяца
у него была готова комедия «Ревизор». Небольшой и как будто бы
смешной анекдот превратился у него в обличительную комедию,
в которой он решился собрать все дурное, какое только знал,
и за одним разом над ним посмеяться.
В январе 1836 года Гоголь уже читал «Ревизора» на вечере
у Василия Андреевича Жуковского.
189 —
«Я пригласил вас, господа...» — начал Гоголь, и, как всегда,
когда он начинал читать, сразу наступила совершенная тишина, все
насторожились, никто не шевелился. Слушатели увидели перед со-
бой маленький уездный городок. Какой? Гоголь не назвал его, но
таких городов множество в царской России — их все знают. Редко
заглядывают сюда начальники из губернских городов, еще реже из
Петербурга. Управляет городом городничий Антон Антонович
Сквозник-Дмухановский — главный взяточник и мошенник. И все
чиновники у него такие же: судья Ляпкин-Тяпкин—бездельник и
плут, который прочитал на своем веку всего несколько книг и счи-
тает себя ученым человеком; смотритель училищ — глупец и трус;
почтмейстер, который развлекается тем, что распечатывает и прочи-
тывает чужие письма... А какие в городе сплетники Бобчинский и
Добчинский: «оба низенькие, коротенькие, очень любопытные»;
какие дамы!.. И вдруг в городе появляется «приглуповатый» моло-
дой светский человек, одетый по последней моде, который обманул
и обобрал всех чиновников.
Как неподражаемо и великолепно читает Гоголь! Спокойно,
просто; он как бы разыгрывает всю пьесу, оттеняет каждый харак-
тер, жест, слово. И ии разу при этом не засмеется сам; только
иной раз, когда слушатели не могут удержать смеха, он взглянет
и усмехнется лукавой усмешкой.
Много пришлось Гоголю и его друзьям хлопотать, чтобы до-
биться разрешения на постановку «Ревизора». Долго убеждал Жу-
ковский царя, что в комедии нет ничего неблагонадежного, что это
только веселая насмешка над плохими провинциальными чиновни-
ками. Наконец разрешение было получено. 19 апреля 1836 года
«Ревизор» был поставлен на сцене Александрийского театра, а че-
рез месяц — в Москве, в Малом театре, где актер Щепкин играл
роль городничего. О нем, о великом своем друге, не раз думал
Гоголь, когда работал над «Ревизором», и шутя говорил, что Щеп-
кин может играть в комедии хоть десять ролей подряд.
Как-то примут пьесу зрители? Гоголю казалось, что от ^того
теперь зависит его судьба — судьба писателя, призванного бороться
со злом, неправдой, исправлять нравы людей.
На первом представлении «Ревизора» в Петербурге театр был
полон. Ярко горели огни в огромных люстрах; в ложах сияли орде-
на, ленты, бриллианты; на галерке, в райке, как тогда говорили,
волновалась молодежь — студенты, молодые чиновники, художни-
ки... В императорской ложе сидел царь с наследником.
Незаметно, через кулисы, пробрался Гоголь на свое место и,
укрывшись за портьеру, жадно разглядывал зал. В театре много
знакомых, друзей: Михаил Иванович Глинка, Петр Андреевич Плет-
нев, Владимир Федорович Одоевский, старик Крылов, нежинцы Да-
нилевский и Прокопович.
190 —
Поднялся занавес. Шло одно действие за другим. И чем ближе
подходила пьеса к концу, тем сдержаннее становился смех и тем
сильнее вытягивались лица сановников и знатных вельмож в пар-
тере и ложах. Что это? Разве есть в России такие порядки? Это кле-
вета, безобразная карикатура! Автор выдумал такую Россию, в ней
нет и не было таких городов, таких чиновников...
Царь был недоволен спектаклем. Только теперь, во время пред-
ставления, он понял, да и то, может быть, не вполне, настоящий
смысл комедии. Говорят, что, выходя из ложи, он сказал: «Ну и
пьеска! Всем досталось, а мне больше всех».
Гоголь смотрел на зрителей, и ему было грустно; он потихоньку
от всех знакомых, один ушел из театра.
Через несколько дней он писал Щепкину: «Действие, произве-
денное ею <комедией>, было большое и шумное. Все против меня.
Чиновники пожилые и почтенные кричат, что для меня нет ничего
святого, когда я дерзнул так говорить о служащих людях. Полицей-
ские против меня; купцы против меня; литераторы против меня...»
Но Гоголь ошибался, когда говорил, что все ругают его коме-
дию. Он не увидел в театре тех людей, которые на первом пред-
ставлении восторженно приветствовали его с верхних ярусов и
райка. Он не знал, как мечтали все лучшие, передовые люди Рос-
сии посмотреть его «Ревизора», как списывали для себя и отдель-
ные сцены, и целиком всю комедию, как ждали выхода книги.
А когда книга вышла и появилась в Москве, в одном из журна-
лов писали: «Наконец показалось и в нашем добром городе Мо-
скве двадцать пять экземпляров желанного «Ревизора», и они рас-
хватаны, перекуплены, перечитаны, зачитаны, выучены, преврати-
лись в пословицы и пошли гулять по людям, обернулись эпиграм-
мами и начали клеймить тех, к кому придутся».
После первой постановки «Ревизора», удрученный, полный тре-
воги от всех толков, от ненависти, злобы, которые обрушились на
него, Гоголь как-то растерялся, не совсем ясно даже понимал, что
происходит. Он чувствовал только, что ему надо остаться одному
и обдумать уже начатый труд — поэму «Мертвые души», тему кото-
рой также подсказал ему Пушкин.
Гоголь решил уехать.
Все последние годы он жил на Малой Морской улице, в малень-
кой квартирке из двух комнат, с темной лестницей, небольшой перед-
ней. С ним жил его верный Яким, который теперь с грустью собирал
своего барина в дорогу. Он часто потом вспоминал о петербургской
жизни и любил рассказывать, как ходили к его Николаю Васильеви-
чу разные знатные господа: генерал Василий Андреевич Жуковский,
сочинитель Пушкин, Михаил Семенович Щепкин, который в свои
приезды из Москвы непременно останавливался у них. Рассказывал
Яким и о том, как долго по ночам работал Гоголь,—«пока две свечи
— 191 —
не сгорят», как потом, когда «сочинит», отдавал переписывать писа-
рю, посылал его — Якима — в типографию... Здесь, в этой квартире,
были написаны «Тарас Бульба», «Старосветские помещики»,
«Ревизор»...
Гоголю было двадцать семь лет. Как говорили знакомые, он все
еще немного походил на задорного петушка, когда взбивал на
голове кок и надевал коротенький сюртучок с фалдами — он лю-
бил иногда принарядиться, пофрантить. По-прежнему был он остро
и бойко насмешлив, весело шутил, когда бывал среди людей ему
приятных, и сразу как-то сжимался, забивался в угол, как только
появлялся кто-нибудь посторонний. В большинстве это происходи-
ло с ним в тех аристократических гостиных, где иной раз приходи-
лось ему бывать. Известность уже не доставляла былой радости;
ему досадно было, что люди ловили каждое его слово, рас-
спрашивали о работе, часто приезжали специально посмотреть на
Гоголя.
И вот теперь он уезжает в чужие края. Куда? Он и сам хоро-
шенько не знает. Он знает только, что ему, для того чтобы жить и
работать, необходимо душевное спокойствие, которого у него нет,
как, наверно, не может быть ни у одного честного писателя в России.
Путешествия, перемена мест всегда были для него единственным
лекарством от всех бед.
«Как ты хороша подчас, далекая, далекая дорога! Сколько раз,
как погибающий и тонущий, я хватался за тебя, и ты всякий раз
меня великодушно выносила и спасала! А сколько родилось в тебе
чудных замыслов, поэтических грез, сколько перечувствовалось див-
ных впечатлений!» — писал он несколько лет спустя.
Уезжая в чужие края и обрекая себя на добровольное изгнание,
Гоголь отрывался от России, от родной земли, от Пушкина, Щеп-
кина, от людей, с которыми связан был больше, чем дружбой, —
глубокой и скорбной любовью к отчизне. ,
Летом 1836 года вместе с товарищем детских лет Данилевским
Гоголь сел на пароход. С этой минуты началась для него новая
пора жизни, новая пора творчества. Гоголь решил поселиться
в Италии, в Риме, в городе, который отныне станет ему почти род-
ным.
Он жил в верхнем этаже большого дома, в просторной
комнате с каменным мозаичным полом; пол «звенел» под ногами;
на окнах были решетчатые ставни, а за окнами — синее итальян-
ское небо. Рано утром становился Гоголь за конторку — он любил
писать стоя — и долгие часы трудился над своей поэмой «Мертвые
души».
На чужбине с особенной силой понял он, что непреодолимой
цепью прикован к родине, что всем прекрасным небесам и красо-
там чужой земли он предпочитает свою отчизну.
— 192 -
«Русь! Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека
тебя вижу: бедно, разбросанно и неприютно в тебе... Но какая же
непостижимая тайная сила влечет к тебе?»
Вернуться назад? Нет, он не может. Не может работать в Рос-
сии, где надо выносить надменную гордость глупых людей,
видеть сборище великосветских невежд, слышать гнусные речи
гнусных чиновников и знати.
Но трудиться для России он должен и будет! Он верит в нее,
в ее будущее. В мечтах своих он видит, как чудесной птицей-трой-
кой несется она вперед.
«Русь, куда же несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным
звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разо-
рванный в куски воздух; летит мимо всё, что ни есть на земле, и,
косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и госу-
дарства».
В своем новом труде он покажет всех тех людей, которые ме-
шают его родине быть счастливой, идти вперед. Уже мелькают в го-
лове картины, оживают образы, идут по страницам рукописи Соба-
кевич, Коробочка, Плюшкин, Ноздрев, едет в своей бричке за
«мертвыми душами» Чичиков... Кто не знает этих имен? Кто не
видел их портретов, нарисованных многими знаменитыми художни-
ками?
До отъезда за границу у Гоголя вчерне было уже готово не-
сколько глав; ои читал их Пушкину. Пушкин обычно всегда
смеялся, когда Гоголь читал, ио теперь становился все сумрачнее
и, когда чтение кончилось, сказал: «Боже, как грустна наша Рос-
сия!»
В конце января 1837 года Пушкин был убит на дуэли.
Вместе со всем русским народом тяжело переживал Гоголь
смерть великого национального поэта. Ему было вдвойне тяжело:
он лишился самого близкого и родного человека. Своей мудрой ду-
шой Пушкин с самого начала угадал в нем гения, понимал и при-
нимал его целиком со всеми странностями трудного его характера;
своей душевностью давал ему то тепло, которого так не хватало
Гоголю в жизни, — ведь, в сущности, он был одинок всегда.
«Что труд мой? Что теперь жизнь моя? Как жить без Пуш-
кина?»— думал Гоголь. Для него наступили горькие, тревожные
дни, недели. Он знал, что ему надо собрать все свои силы, все свое
мужество, чтобы продолжать тот большой труд, который завещал
ему Пушкин. Преодолевая себя, Гоголь снова начал работать над
«Мертвыми душами»; и работа эта стала теперь главным делом
его жизни, его долгом писателя перед родиной.
Вскоре после смерти Пушкина был вчерне закончен первый том
«Мертвых душ». Гоголь решил вернуться в Россию, набраться но-
вых впечатлений, почитать друзьям отдельные главы своего труда.
7 Рассказы о русских писателях
193 —
Сестры к этому времени кончали институт, надо было позаботиться
и об их устройстве, повидать мать, наладить свои денежные
дела.
Осенью 1839 года Гоголь вернулся в Россию, в Москву. Он при-
ехал вместе с Михаилом Петровичем Погодиным, с которым встре-
тился в Вене, и остановился в его доме на Девичьем поле. Изве-
стие о возвращении Гоголя быстро разнеслось по Москве.
Погодину писали: «Вы привезли с собою в подарок русской ли-
тературе беглеца Пасичника... Теперь только разговоров, что о Го-
голе... Только и слышим, что цитаты из «Вечеров на хуторе», из
«Миргорода», из «Арабесков»...»
Первым встретил Гоголя Щепкин. «Такое волнение его приезд
во мне произвел, что я нынешнюю ночь почти не спал», — говорил
дорогой и, может быть, теперь единственно душевно близкий
человек Гоголю.
Гоголь очень изменился. «Следов не? было прежнего, гладко вы-
бритого и обстриженного (кроме хохла) франтика в модном фраке!
Прекрасные белокурые густые волосы лежали у него почти по пле-
чам; красивые усы, эспаньолка 1 довершали перемену; все черты
лица получили совсем другое значение; особенно в глазах, когда
он говорил, выражались доброта, веселость и любовь ко всем; ког-
да же он молчал и задумывался, то сейчас изображалось в них
серьезное устремление к чему-то высокому».
Гоголь не был в России более трех лет. За эти годы много но-
вого произошло в русской литературе, в нее вошли новые люди, и
прежде всего Лермонтов, которого называли преемником Пушкина.
Уже напечатано было его стихотворение «Бородино», «Песня про
купца Калашникова»; всем, конечно и Гоголю, было известно хо-
дившее в рукописных списках стихотворение «Смерть поэта». Много
и горячо говорили о молодом критике Белинском, читались и пе-
речитывались его блестящие статьи.
Гоголь мечтал о встрече с ним и, как только приехал в Петер-
бург за сестрами, пошел к Белинскому. Неизвестно, о чем они
говорили, но для Гоголя встреча эта еще больше раскрыла
и осветила многое в нем самом, в его настоящей и будущей
работе.
Несколько раз в этот свой приезд Гоголь читал друзьям и зна-
комым отдельные главы «Мертвых душ», от которых все были
в восторге. Гоголь был доволен, но работал он мало: дни, недели,
месяцы проходили быстро, в хлопотах, в суете. Надо было думать
об устройстве сестер, позаботиться о матери, которая приехала
в Москву вместе с младшей дочерью Ольгой. Денег, как всегда,
было мало. Свою часть имения Гоголь уже давно отдал матери
1 Эспаньблка—короткая остроконечная бородка.
— J94 —
Павел Иванович Чичиков въезжает в губернский город.
и сестрам и жил только иа литературный заработок — очень
маленький в те времена. «Писатели в наше время могут умирать
с голоду», — не раз писал и говорил Гоголь. И он вынужден делать
долги, быть в постоянной зависимости от кредиторов. Сам он был
очень прост и нетребователен в своих привычках — все его имуще-
ство помещалось в небольшом чемодане.
Незаметно прошло восемь месяцев. Скорее ехать, приниматься
за работу! И мысли его уже далеко в Риме, в тихой комнате за ре-
шетчатыми ставнями, где ничто, как ему казалось, не помешает ра-
ботать.
9 мая 1840 года, в день своих именин, Гоголь решил устроить
обед — собрать своих друзей и знакомых, чтобы проститься с ними
перед отъездом. Это был его первый именинный обед, позднее эти
обеды вошли в обычай. Каждый раз, когда Гоголь в день своих
именин бывал в Москве, он устраивал праздник, и особенно радо-
вался, если была хорошая погода: столы тогда выносили в широ-
кую липовую аллею огромного погодинского сада.
В этот день погода была великолепная. По всему саду уже под-
нялась первая нежная травка, желтели цветы, покрылись зелеными
листьями деревья, звенели голоса птиц.
Гостей съехалось много — человек пятьдесят; были московские
и петербургские литераторы, был Михаил Семенович Щепкин. Го-
голь ждал Лермонтова, который был в это время в Москве. Только
что прочел он повесть «Герой нашего времени», напечатанную
в журнале, и был в восхищении от нее. Приедет ли?
И вот, когда все уже сидели за столом, когда весело и неумолкае-
мо лились разговоры, в конце аллеи показался Лермонтов — моло-
дой офицер в зеленом мундире с красным воротником, с таким дет-
ским лицом и такими недетскими темными глазами. Гоголь был сча-
стлив. После обеда он попросил Лермонтова прочесть что-нибудь, и
Лермонтов прочел отрывок из только что написанной поэмы
«Мцыри».
Вскоре после своих именин Гоголь снова уезжал за границу.
Отъезд был назначен на 18 мая. Гоголь уезжал от Аксаковых. Дру-
зья и знакомые решили проводить его до первой станции. Гоголь
сел в дорожный тарантас, остальные поехали в коляске и на
дрожках. По дороге, на Поклонной горе, все вышли из экипажей.
Гоголю хотелось в последний раз посмотреть на Москву, которая
широко раскинулась перед ним. Прощаясь с Москвой, он низко ей
поклонился. Гоголь был весел, разговорчив, обещал вернуться через
год и привезти первый том «Мертвых душ», совершенно готовый
для печати.
Снова далекая дорога, долгие думы, одиночество, сосредоточен-
ность. Тарантас дребезжит, подскакивает на ухабах, в лицо веет ду-
шистый, весенний ветер.
— 196 —
А в Риме уже ждет хозяин — почтенный старичок Челли, и в
комнате все так же, как было: круглый стол посередине, узкий со-
ломенный диван рядом с книжным шкафом, высокая конторка для
работы и на окне старинная римская лампа на одной ножке.
С раннего утра принимался обыкновенно Гоголь за работу.
«Нужно непременно писать каждый день», — говорил он. «А если не
пишется?» — спрашивали его. «Ничего, возьмите перо и пишите:
«сегодня мне что-то не пишется», «сегодня мне что-то не пишется»
и так далее; наконец надоест — и напишете». За этой шуткой
скрывалось настоящее отношение его самого к своей работе, к тру-
ду писателя. Он знал, что должен работать изо дня в день, не по-
кладая рук, что должен заставлять себя работать даже тогда, ког-
да мешают болезнь, душевная тревога, люди. С каждым годом
росла его требовательность к себе как к художнику; он перераба-
тывал, сокращал, безжалостно зачеркивал и писал заново целые
главы. А как много и тщательно работал он над языком! В его за-
писных книжках все больше и больше появлялось новых народных
слов, выражений, пословиц, поговорок — русских, украинских.
Гоголь смело, широко пользовался ими. Каким метким, острым
языком заставлял он говорить своих героев!
В конце 1841 года Гоголь был снова в Москве — он сдержал
свое обещание, привез готовую рукопись поэмы «Мертвые души».
Но не так-то просто было ее напечатать. В цензурном комитете
очень хорошо понимали, что Гоголь снова выставил на позор,
осмеял помещиков, чиновников. Начались хлопоты, разговоры с
цензорами, уговоры, доказательства, унизительные и тяжелые для
Гоголя. И только с помощью друзей удалось наконец получить раз-
решение для печати. В конце мая 1842 года «Мертвые души» вы-
шли в свет, и тотчас же вокруг поэмы поднялась жестокая борьба.
Все те, кто узнавал себя в героях этого произведения Гоголя, так
же как раньше в «Ревизоре», говорили, что Гоголь клевещет на
Россию, что его «следует в кандалах отправить в Сибирь».
Все передовые люди были в восторге от «Мертвых душ». Книгу
трудно было достать, ее передавали из рук в руки, неделями ждали
очереди, а гоголевские фразы и выражения запоминались наизусть,
становились поговорками.
Читая поэму, молодежь, воспитанная на стихах Пушкина, Лер-
монтова, свято хранившая память о декабристах, не могла не пони-
мать всего глубокого смысла произведения. Нельзя было спокойно
жить в России, спокойно смотреть на ту страшную правду жизни,
которую показывал в «Мертвых душах» Гоголь.
Рассказывали, как однажды, уже несколько лет спустя после
выхода в свет «Мертвых душ», Гоголь был в гостях на именинном
обеде.
Среди гостей были сенаторы, генералы, и один из них, с негодо-
— 197 —
ванием смотря на Гоголя, сказал: «Не могу видеть этого человека...
Ведь это революционер... и я удивляюсь, право, как это пускают
его в порядочные дома? Когда я был губернатором и когда давали
его пьесы в театре, поверите ли, что при всякой глупой шутке или
какой-нибудь пошлости, насмешке над властью весь партер обра-
щался к губернаторской ложе». Генерал говорил, что он запретил
ставить пьесы Гоголя в своей губернии.
А Гоголь, как тогда, после постановки «Ревизора», снова уехал
за границу — теперь надолго, почти на шесть лет. Он понимал, что
«Мертвые души» потрясли всю Россию, и он торопился работать
дальше над второй частью.
Но годы шли, а работа подвигалась мучительно медленно.
Какая-то болезненная тоска, тревога все больше овладевали Гого-
лем. «Я несколько лет уже борюсь с неспокойствием душевным», —
писал он художнику Иванову. Знакомые, которые приезжали за
границу и видели Гоголя, говорили, что он очень изменился. Как
всегда, он искал облегчения в дороге, в переездах, скитался по
разным странам, иногда останавливаясь на более долгое время то
в Риме, то во Франкфурте, где жил Жуковский. Но нигде не нахо-
дил того душевного покоя, о котором мечтал.
«Столько жизни прошу, сколько нужно для окончания труда
моего; больше ни часу мне не нужно», — писал он на родину.
В 1845 году было уже написано несколько глав второго тома
«Мертвых душ», уже были они переписаны, отделаны, и вдруг
к концу года Гоголь сжег все написанное. Почему? Он никому не
сказал об этом.
Из России получал он нерадостные вести: тяжело был болен
Белинский, умерли Крылов, Кольцов; несколько лет назад погиб на
дуэли Лермонтов, и Гоголь, узнав о его гибели, с горечью сказал:
«Слышно страшное в судьбе наших писателей».
Его звали домой, но он говорил, что сильные причины удержи-
вают его на чужбине. «Или я не люблю нашей неизмеримой, нашей
родной русской земли?» — спрашивал он.
А вместе с тем все больше чувствовал Гоголь, что та Россия,
которую он так любит, без которой не мыслит своей жизни, ухо-
дит от него все дальше и дальше. Он все еще живет тем богат-
ством, теми знаниями, которые привез с собой. Постепенно иссякает
богатство, скудеют знания, притупляется чувство родины. Что там
происходит? Он не знает. Изредка приезжают из России знакомые,
приходят новые книги, письма, доходят отзвуки каких-то собы-
тий, смутные слухи о крестьянских восстаниях, о тайных кружках,
о новых людях.
Он очень одинок. Рядом нет настоящих друзей, вот таких, как
были у Пушкина: Пущин, Кюхельбекер, Дельвиг, которые бы
— 198 -
поддержали его, с которыми он мог бы говорить до конца
откровенно. Его окружают здесь русские аристократы, «светская
чернь», которая ненавидит русский народ, все новое, живое, про-
грессивное в России. Эти люди, мечтающие о том, чтобы непоколе-
бимо было крепостное право, чтобы незыблема была православная
церковь, называют себя его друзьями и стараются обратить его в
свою веру, перетянуть в свой лагерь. Они опутывают его сетями
лицемерной любви, внимания.
Незаметно для самого себя, как будто бы даже внутренне от-
талкиваясь от этих людей, Гоголь поддается их воздействию, начи-
нает думать чужими мыслями, говорить чужими словами, все бо-
лее и более забывает свое назначение художника и превращается
в проповедника.
Он выпускает книгу «Выбранные места из переписки с друзья-
ми». В ней Гоголь как бы отказывался от прежних своих произве-
дений, оправдывал крепостное право, защищал самодержавие, звал
русский народ назад к древним обычаям и нравам, говорил о сми-
рении, о религии.
Как громом поразила эта книга всех истинных друзей Гоголя,
всех передовых русских людей; черным пятном легла она на рус-
скую литературу.
Разве когда-нибудь раньше Гоголь, которого враги называли
«революционером» и предлагали сослать в Сибирь за его сочине-
ния, говорил, что России нужно крепостное право? Разве забыл он
те вдохновенные страницы, которые писал о запорожской вольнице;
те гордые мысли, которые были у него о будущем прекрасной и
великой своей родины? Разве острым своим чутьем художника,
пусть даже оторванный от России, не видел он той молодой, новой
России, тех скрытых, могучих сил сопротивления, которые росли и
крепли в русском народе? Как могло случиться, что он написал
такую книгу?
И только тогда, когда Гоголь получил гневное письмо Белин-
ского, он как будто бы очнулся.
Белинский упрекал его в том, что он не знает современной Рос-
сии, что книга его — измена, ложь, клевета на Россию. «Да, я
любил вас, — писал Белинский, —хо всею страстью, с какой чело-
век, кровно связанный со своею страною, может любить ее на-
дежду, честь, славу, одного из великих вождей ее на пути созна-
ния, развития, прогресса».
Казалось, что этим письмом с Гоголем говорит русский народ,
что все лучшие люди России бросают ему упрек, возмущаются, не-
годуют.
«Я не мог отвечать скоро на ваше письмо. Душа моя изнемо-
гала, все во мне потрясено... может быть, и в ваших словах есть
часть правды...»— писал в ответном письме Гоголь. Со временем все
— 199 —
больше и больше убеж-
Последний портрет Н. В. Гого ля. 1852 год.
дался он в правде этого
письма и спустя несколько
лет говорил Щепкину и
Тургеневу: «Если бы мож-
но было воротить назад
сказанное, я бы уничто-
жил мою «Переписку с
друзьями», я бы сжег ее».
Гоголь решил вернуть-
ся на родину. Ему надо
было заново узнать ее,
поездить по ней, погля-
деть на Русь. Он ехал че-
рез Одессу. Дорога теперь
очень утомляла его, но
по-прежнему радостно
волновала. Лето он про-
вел в Васильевке. Сестра
Лизонька собиралась за-
муж, мать постарела, по-
старела и усадьба. Надо
было исправить и пере^
строить дом, заняться хо-
зяйством. Но он все боль-
ше бродил по саду, сажал
молодые деревца, смот-
рел на цветы, которые по-прежнему любил, слушал украинские
песни, тихо радовался родному небу, солнцу.
Осенью 1848 года он был в Москве. Друзья и знакомые встре-
тили его восторженно; но «это не тот Гоголь», — говорили они.
Молчаливый, сосредоточенный, он казался, да и был, конечно, тя-
жело больным человеком.
Гоголь поселился на Никитском бульваре ’, в двух скромных
комнатах первого этажа с сумрачными окнами. Он продолжал ра-
ботать над вторым томом «Мертвых душ», готовил к изданию собра-
ние своих сочинений. Часто после работы, запахнувшись зимой в
шубу, а летом в испанский плащ, прогуливался он по Никитскому
бульвару, а московская молодежь ходила смотреть, как гуляет
Гоголь. Иногда навещал он знакомых, был в Петербурге, где позна-
комился с Некрасовым, Гончаровым, ездил под Москву, в Абрамце-
во, к Аксаковым.
Друзья радовались, когда искра прежнего веселья мелькала
'Никитский бульвар — теперь бульвар называется Суворовским.
— 200 —
иногда в его глазах, но в общем казалось, что он живет, переси-
ливая себя.
«Какая-то затаенная боль и тревога, какое-то грустное беспо-
койство примешивались к постоянно проницательному выражению
его лица», — говорил Тургенев, который только что познакомился
с ним. И, может быть, эти «боль и тревога» были о том, что недо-
волен он был своей работой над «Мертвыми душами», что все
больше чувствовал, как путается он в противоречиях той русской
жизни, которую заново узнавал, что многого он просто не знает,
не может понять.
«Я весь исстрадался. Я так болен и душой и телом, так раско-
лебался весь. ...Работа — моя жизнь — не работается, не живет-
ся», — говорил Гоголь. Работать ему было все трудней. Временами
казалось, что уже угасают его творческие силы, что наступает ста-
рость. «Творчество мое Лениво. Стараясь не пропустить и минуты
времени, не отхожу от стола, не отодвигаю бумаги, не выпускаю
пера — но строки лепятся вяло, а время летит невозвратно...»
Никогда, может быть, Гоголь не испытывал такого острого чув-
ства ответственности писателя за свою работу, такого недовольства
собой, таких колебаний, как тогда, когда он дописывал последние
страницы второго тома «Мертвых душ».
Дом на Суворовском бульваре (б. Никитский бульвар) в Москве, где жил послед-
ние годы и умер Н. В. Гоголь.
А через несколько месяцев, поздней февральской ночью, он бро-
сил в огонь камина этот труд многих лет жизни.
21 февраля 1852 года Гоголь скончался.
Хоронили его в ясный, солнечный день.
«Кого это хоронят? — спросил прохожий, встретивший погре-
бальное шествие. — Неужели это всё родные покойника?»
«Хоронят Гоголя, — отвечал один из молодых студентов, шед-
ших за гробом. — И все мы его кровные родные, да еще с нами вся
Россия».
На высоком берегу реки Чембар стояло неболь-
шое село. За селом раскинулись поля, дубовые
и березовые рощицы, лесочки, а подальше — широкие безлесные
степи. Когда-то давно, по приказу царицы Екатерины II, в селе
провели широкие и прямые улицы, выстроили казенный дом для
государственных учреждений, поставили новую каменную церковь,
и село Чембар превратилось в уездный город Пензенской губернии.
Но вдоль широких чембарских улиц, за длинными плетнями,
долго еще стояли обыкновенные избы, крытые соломой; на лужай-
ках около домов паслись коровы и козы. В дождливую погоду
улицы превращались в болота, по которым плавали утки, шлепали
ребятишки. Ребятишек всех возрастов в Чембаре было много, а
учиться им было негде, так как в городе не было школы. Родители
побогаче отсылали своих детей учиться в соседний город, Пензу,
а дети бедных родителей так и оставались неграмотными.
— 205 —
Жизнь в городе Чембаре была почти такая, какую описал Го-
голь в своей комедии «Ревизор». Мелкие уездные чиновники бра-
ли взятки, обкрадывали казну, ели, пили, сплетничали и, кроме
своего благополучия, ни о чем не думали. Жизнь шла серая,
скучная.
В этот город поздней осенью 1816 года приехал Григорий Ники-
форович Белинский с женой и тремя детьми. Он был назначен сюда
уездным лекарем. Здесь жили его родственники — семья чембар-
ского служащего Петра Петровича Иванова, который и помог Бе-
линскому устроиться на новом месте. Вскоре Григорий Никифоро-
вич построил для себя довольно просторный дом в центре города
на Базарной площади, купил даже крепостных — дворового чело-
века с женой и двух горничных. Прямой, честный, с резким, на-
смешливым характером, он никогда не унижался перед началь-
ством, перед знатными людьми, взяток не брал, не ходил в цер-
ковь, любил читать книги. И за все это чембарские жители невзлю-
били его.
Первые годы после приезда Григорий Никифорович очень много
работал. Кроме службы, он еще бесплатно лечил больных, часто на
свои деньги покупал им лекарства. В своей бане, что стояла за до-
мом на огороде, он устроил больницу для крестьян, приезжавших
из соседних деревень.
Пока дети были маленькие, он уделял им много внимания, сам
следил за их воспитанием. Особенно любил старшего сына, Висса-
риона, гордился его умом, способностями, учил его латинскому
языку, рассказывал о море, о военных походах—до переезда в Чем-
бар он служил флотским врачом.
Но проходило время, и постепенно Григорий Никифорович пре-
вращался в чембарского обывателя, в «существователя», как назы-
вал таких людей Гоголь. Он стал пить, перестал интересоваться
службой, детьми, все чаще и чаще ссорился с женой, малограмот-
ной барыней. Старший сын, Виссарион, и его брат, Константин, рос-
ли вместе, но особой дружбы между ними не было. Робкий, мало-
способный Константин так и остался на всю жизнь необразованным
человеком, хоть и любил читать. Сестра жила у бабушки и тоже
не училась. А между Виссарионом и младшими детьми была разни-
ца почти в десять лет. «Я в семействе был чужой», — много лет спу-
стя говорил Белинский.
Недалеко от Белинских жили Ивановы — большая, дружная, хо-
рошая семья. Здесь все было по-другому, чем в семье Белинских,
и сюда часто убегал Виссарион, когда уж очень тяжело было дома.
Сердечная и умная Федосья Степановна Иванова полюбила маль-
чика, пала для него второй матерью. Она так и подписывалась
позднее в письмах к нему: «сесгра и мать твоя». С детьми Ивановых,
и особенно со старшим, Алексеем, Виссарион очень подружился.
— 206 —
И всю жизнь потом Алексей был
для него неизменным другом и
приятелем.
Виссариону шел двенадцатый
год, когда наконец в Чембаре от-
крылось уездное училище и он
стал ходить в школу. Вначале на
всю школу был один учитель,
учебных пособий было мало, ме-
бели еще меньше, и учитель каж-
дый день, приходя в класс, прино-
сил с собой из дому свой стул. Но,
к счастью, учитель попался доб-
рый и умный и не так уж плохо
учил детей всем предметам школь-
ного курса. Правда, случалось,
что, завидев во время урока в окно
какого-нибудь знакомого, учитель
оставлял учеников, а они, очень
довольные, уходили всем учили-
щем на реку купаться или просто
домой. Постепенно появились в
училище и другие учителя, и
жизнь в школе стала налажи-
ваться.
Александр Иванович Герцен, русский
писатель, революционер.
Виссарион учился прилежно,
считался одним из лучших учени-
ков и больше всех предметов любил географию и историю. Любовь
к этим предметам осталась у него на всю жизнь, и позднее, как
вспоминал один из братьев Ивановых, у Белинского была страсть
украшать стены своей квартиры картами всех стран света и особен-
но картой России.
Но ничто в эти ранние годы детства не могло сравниться с той
радостью, с тем наслаждением, какое давали ему книги. Какое
счастье было бродить в базарный день по площади и среди крестьян-
ских возов, в народной толпе увидеть разносчика, который в лубоч-
ном своем коробе хранил самые чудесные сокровища: «Бову-Короле-
вича», «Еруслана Лазаревича», какой-нибудь «Песенник» с роскош-
ными рисунками, «Повесть о приключениях английского Милорда
Георга», детские книжки с картинками, иногда и «Робинзона Крузо».
«Когда я был ребенком, — вспоминал Белинский, — то до смерти
любил сказки в лицах1; эта страсть и теперь не охладела во мне».
На всю жизнь сохранил Белинский память об этих первых про-
1 Сказки в лицах — сказки с картинками.
- 207 —
читанных книгах, всю жизнь помнил тот день, когда, достав где-
то «Милорда английского», читал его, укрывшись от всех на ого-
роде.
«О, милорд! что ты со мною сделал? — вспоминая свое детство,
писал он много лет спустя. — Ты так живо напомнил мне золотые
годы моего детства... Я снова становлюсь ребенком и вот уже с
биющимся сердцем бегу по пыльным улицам моего родного город-
ка, вот вхожу во двор родимого дома с тесовою кровлею, окружен-
ный бревенчатым забором... А в доме — там иет ни комнаты, ни
места на чердаке, где бы я не читал, или не мечтал, или позднее не
сочинял».
И какие пламенные чувства, какое страстное желание броситься
сейчас же на помощь, защитить обиженных, уничтожить злодеев
будили в нем эти первые прочитанные книги!
Дома у отца была небольшая библиотека, он сам любил читать.
Но все книги этой библиотеки были уже много раз перечитаны.
Случалось иногда найти какую-нибудь интересную книгу у товари-
щей, у знакомых, и тогда Виссарион жадно списывал чуть не всю
ее для себя. Постепенно набралось у него множество тетрадей, и так
составилась довольно большая рукописная библиотека. Пробовал он
и сам сочинять стихи и вкладывал в них столько своих искренних
детских мыслей, столько высоких чувств, что ему казалось: «стихи
получаются не хуже, чем у Жуковского».
Ранняя страсть к чтению, к сочинительству помогала Виссариону
жить. В доме становилось все неприютнее, все более одиноким чувст-
вовал он себя в семье. Но зато как хорошо было уйти от всех семей-
ных ссор и неприятностей на кухню! Здесь были у него друзья:
крепостные слуги, которые любили и баловали его как могли, и
мальчики-«оспенники». Этих мальчиков присылали нз разных сел и
деревень учиться у лекаря Белинского прививать оспу. Правда,
мать иногда заставляла их работать по дому, но, в общем, выучив-
шись «оспенному делу», они уезжали в деревню, а на их место при-
езжали другие.
Особенно интересно бывало в кухне в сумерках, когда, примо-
стившись где-нибудь на лавке, мальчики слушали песни и сказки,
бесконечные разговоры о деревне, о помещиках, о старых временах.
«Оспенники» тоже привозили много разных новостей и слухов. Они
рассказывали, как в деревнях крестьяне убегают от помещиков за
Волгу, на Урал, в хлебные и свободные места, как часто их ловят,
бьют плетьми, заковывают в кандалы, а они бунтуют и снова убе-
гают. Часто говорили о том, как мучают детей. Рассказывали страш-
ные истории, как один помещик убил мальчика за то, что он потерял
утенка, а соседняя помещица до полусмерти избила девочку за то,
что она пролила кринку молока, и потом девочка неизвестно куда
пропала. Обо всем этом говорили шепотом, чтобы никто не услышал,
— 208 —
и все знали, что Виссарион никому и ничего не передаст. А Виссари-
он, может быть, в эти минуты вспоминал беспокойные, грустные и
злобные лица тех крепостных крестьян, которых привозили и при-
гоняли в базарные дни на площадь для продажи и обмена; может
быть, думал о том, что и его друзей-«оспенников» могут замучить,
продать, что и Авдотья и Василий, которых он так любит, тоже
крепостные.
Однажды в чембарское училище приехал ревизор — это был из-
вестный в то время писатель Иван Иванович Лажечников. Он вспо-
минал позднее, что ему пришлось экзаменовать мальчика лет две-
надцати, наружность которого с первого взгляда привлекла его
внимание.
«Лоб его был прекрасно развит, в глазах светлелся разум не по
летам; худенький и маленький, он между тем на лицо казался ста-
рее, чем показывал его рост. Смотрел он очень серьезно... На все
делаемые ему вопросы он отвечал так скоро, легко, с такою уверен-
ностью, будто налетал на них, как ястреб на свою добычу, отчего
я тут же прозвал его ястребком... Я особенно занялся им, бросался
с ним от одного предмета к другому... старался сбить его... Мальчик
вышел из трудного испытания с торжеством... Я спросил: кто этот
В. Г. Белинский слушает рассказы суворовского солдата про старину.
мальчик? «Виссарион Белинский, сын здешнего уездного штаб-
лекаря».
Лажечников поцеловал Белинского, подарил ему книгу с над-
писью «За прекрасные успехи в учении», и его особенно поразило,
что мальчик принял книгу «без особенного радостного увлечения,
как должную себе дань, без низких поклонов, которым учат бедня-
ков с малолетства».
Вот таким был Виссарион Белинский, когда в 1825 году увезли
его в Пензу и определили в первый класс пензенской гимназии.
От Чембара до Пензы было сто двадцать верст. Ехали на лоша-
дях, проезжали помещичьи усадьбы, сады с чуть пожелтевшими к
осени листьями. Вокруг раскинулась степь с редкими перелесками;
вдали мелькали крылья ветряных мельниц.
После Чембара Пенза с большими каменными домами, раскра-
шенными в разные цвета, с балконами на улицу показалась Висса-
риону великолепной.
Ни родных, ни знакомых у Белинского в Пензе не было, жить
приходилось у разных хозяев, в скверных квартирах, в бедности.
Через год в пензенскую гимназию поступил младший из братьев
Ивановых — Дмитрий. Мальчикам сняли комнату в той квартире,
где жили земляки-чембарцы — пензенские семинаристы. Хозяин по-
пался неплохой, кухарка кормила сытно, а с семинаристами маль-
чики скоро подружились. К семинаристам часто ходили товарищи.
Все они были старше Белинского, охотно помогали мальчикам в за-
нятиях, любили спорить о разных философских вопросах, но очень
скоро увидели, что в литературных познаниях Белинский их перерос.
Они охотно слушали, когда он читал им статьи из журналов, выска-
зывал свои мнения, делился впечатлениями, и нередко просили его
проверить им сочинения.
Пензенская гимназия была очень мало похожа на чембарское
уездное училище. Это был большой двухэтажный дом, со светлыми,
просторными классами, с актовым залом, где стояли шкафы с кни-
гами и приборами физического кабинета. Но, как и во многих других
гимназиях России, были и в пензенской гимназии отсталые, неве-
жественные учителя, которые мало интересовались своим делом,
требовали, чтобы уроки заучивались слово в слово по учебнику.
Незадолго до поступления Белинского в гимназию директором
ее стал человек умный, любящий свое дело, он сам следил за препо-
даванием, часто посещал уроки, старался научить детей любить
науку. Ему удалось привлечь таких учителей, как Попов.
Попов преподавал естественную историю, для своего времени
был очень образованным человеком, хорошо зиал литературу. С пер-
вых же месяцев ученья он обратил внимание на Белинского. Его
поражали острая любознательность мальчика, большая начитан-
ность, его пытливый ум.
?|0 -
Пензенская губернская гимназия, в которой учился В. Г. Белинский.
«Скоро я полюбил его, — вспоминал Попов. — По летам и тог-
дашним отношениям нашим он был неравный мне, но не помню,
чтобы в Пензе с кем-нибудь другим я так душевно разговаривал,
как с ним, о науках и литературе».
Учитель истории, как говорили ученики, был у них толковый.
«Господа! я не желаю, чтобы вы зубрили исторические уроки:
читайте их внимательно, как хорошую сказку, и после рассказывай-
те своими словами», — советовал он.
Ученикам это нравилось, а исторический класс они называли
«сказочным классом». Белинский, который по-прежнему больше
других предметов любил историю, лучше всех рассказывал «исто-
рические сказки». А учитель при этом удивлялся и говорил:
«Хорошо, очень хорошо, отлично, очень вам благодарен. Скажите,
откуда вы это вычитали?»
Конечно, не в гимназии, за партой, узнал многое Белинский.
Лучшими его друзьями по-прежнему были книги. Читать в Пензе он
стал гораздо больше — книги доставались здесь легче, чем в Чем-
баре. Журналы, альманахи, сочинения Пушкина, «Думы» Рылеева,
басни Крылова, произведения Жуковского. Шекспира, Шиллера —
все это читал тогда гимназист Белинский. Как всегда, многое из
прочитанного переписывал для себя, пополняя свою рукописную
библиотеку. К сожалению, очень мало тетрадей этой библиотеки
сохранилось. Но из того, что дошло до нас, мы видим, как
упорно трудился Виссарион, как любил он литературу. От третьего
класса, например, сохранилась тетрадь в пятьдесят страниц, напи-
— 211 —
санных мелким, убористым почерком, с таким заглавием: «Собрание
разных стихотворений, тетрадь девятая». В этой тетради стихи Пуш-
кина, Жуковского, Батюшкова, Дельвига... Почти все переписанное
Белинский помнил наизусть— память у него была редкостная.
А главное, он всегда вовремя и кстати умел применить в разговоре
отрывок басни, стихотворение, пословицу.
Как-то вызвали отвечать одного из учеников, порядочного тупи-
цу и лентяя; он долго стоял и молчал. Тогда Белинский начал, как
бы про себя, декламировать строчки стихов Державина:
Осел всегда останется ослом,
Хотя осыпь его звездами;
Где надо действовать умом.
Он только хлопает ушами...
Весь класс разразился смехом. После уроков обиженный лентяй
гонялся за Виссарионом, чтобы отплатить ему за его дерзость. Но
все кончилось незлобной шуткой и возней. И если в Чембаре он
как-то держался в стороне от товарищей, то здесь, в Пензе, стал
гораздо общительнее, и товарищи любили его, называли философом.
Так же каки для большинства учащихся того времени, первым и
любимейшим поэтом Белинского был Пушкин. Товарищи и учителя
вспоминают, что он ие расставался с Пушкиным и знал почти на-
изусть «Руслана и Людмилу», «Братьев разбойников», «Кавказского
пленника», «Бахчисарайский фонтан», первые главы «Евгения Оне-
гина» и множество мелких стихотворений.
«Помните ли вы то время нашей литературы, — писал он позд-
нее,—когда она казалась такою живою, разнообразною, пестрою,
богатою, — когда не было конца литературным новостям, не было
конца изумлению и наслаждению читателя? Прекрасное то было
время!.. Тогда явился исполин нашей поэзии, полный и могучий
представитель русского духа в искусстве— Пушкин. Каждое его но-
вое стихотворение, показывавшееся то в журнале, то в альманахе,
расшевеливало все умы, настроенные ожиданием чудес его поэзии,
было живою, чудною новостью...»
Еще гораздо больше волновали, заставляли задумываться те
стихи Пушкина, которые ие были напечатаны ни в журналах, ни в
альманахах. Из дальней столицы самыми разными путями доходили
до Пензы, как и до других провинциальных городов, вольнолюбивые
стихи Пушкина, его бунтарская ода «Вольность», и не раз, конечно,
гимназист Белинский повторял строки:
Тираны мира! трепещите!
А вы мужайтесь и внемлите,
Восстаньте, падшие рабы!
Конечно, он ие вполне еще понимал все значение и весь смысл
этих стихов Пушкина, и песен Рылеева, и комедии «Горе от ума»
— 212 —
Грибоедова, и всей той запретной литературы, которая в те годы так
широко распространялась в списках. Но литература эта заставляла
его о многом задумываться, а природная его пытливость, желание
всегда и во всем самостоятельно разобраться помогали ему многое
осознать в той тревожной и сложной жизни, которой жила в те годы
Россия.
После войны 1812 года прошло больше десяти лет, но рассказы о
войне ходили еще долго, и, подрастая, Белинский постоянно слышал
о том, как пришел в Россию Наполеон, как горела Москва, как весь
русский народ поднялся на защиту отечества. Он знал о славных
делах Кутузова, о партизанах, которые, скрываясь в лесах, били
французов, и, вероятно, не раз, как всякий мальчик, воображал себя
героем, сам хотел совершать подвиги. Слышал он и о том, как кон-
чилась война, как возвращались в деревни, села, города победители,
как торжественно их встречали, как ждали свободы... А свободы все
ие было.
Чем старше становился Белинский, тем настороженнее, внима-
тельнее прислушивался он ко всему. Вокруг ходили страшные рас-
сказы о бунтах, пожарах, об Аракчееве, которого называли «при-
теснителем России» и ненавидели. Может быть, тайно, шепотом го-
ворили о тех людях, которые придут, чтобы освободить народ. Висса-
риону хотелось верить, что такие люди есть, что есть справедливость
на свете. Он не мог знать, конечно, ни о тайных обществах, ни о том,
что уже давно лучшие русские люди мечтают избавить Россию от
крепостного права, готовятся к борьбе.
Белинскому было четырнадцать лет, когда в Петербурге на Се-
натской площади произошло восстание. Весть о восстании скоро до-
шла и до Пензы, потом стали доходить слухи об арестах, говорили,
что хватают всех подозрительных людей, сажают в тюрьмы, чтр до-
прашивает их сам царь. Называли имена Пушкина, Рылеева.
«Революция на пороге России, но, клянусь, она не проникнет в
Россию, пока во мне сохраняется дыхание жизни», — сказал в день
восстания царь Николай I. Жестоко расправился он с восставшими.
Сотни людей были сосланы на каторгу, посажены на всю жизнь в
крепостные казематы, пятеро казнены. Скоро и в Пензе стал изве-
стен приговор по делу декабристов. Передавали, что чембарцы бра-
тья Беляевы сосланы на каторжные работы, что арестовано много
пензенцев, которые подозреваются в сочувствии восставшим. На
улицах Пензы стали появляться незнакомые люди, высланные сюда
на поселение. О них говорили, что это люди опасные, что за ними
секретно наблюдает полиция.
Белинский, конечно, многого еще не понимал, многого не знал, но
вместе со всей молодой Россией всей душой был на стороне людей,
которые боролись за свободу.
«Я четырнадцатилетним мальчиком плакал об них и обрекал
— 213 —
себя на то, чтоб отомстить их гибель», — много лет спустя, вспоми-
ная свое детство, говорил писатель Александр Иванович Герцен,
сверстник Белинского.
А разве он один так думал? В России росло новое поколение
людей, охваченное одними мыслями и чувствами; жизнь их шла по
пути, завещанному декабристами. И для Белинского после восста-
ния декабристов яснее стал этот путь жизни. Он, как и раньше, мно-
го и жадно читал. Не навязывая своих мыслей товарищам, он часто
пылко и «задорно», как говорили, спорил. Но спорил он не для того,
чтобы только спорить, а чтобы самому себе уяснить какую-нибудь
мысль, лучше ее понять. Если он с чем-нибудь не соглашался, то го-
ворил: «Дайте подумаю, еще прочту», а если соглашался, то всегда
уверенно отвечал: «Совершенно справедливо».
«В гимназии, по возрасту и возмужалости, он во всех классах
был старше многих сотоварищей. Наружность его мало изменилась
впоследствии: он и тогда был неуклюж, угловат в движениях. Не-
правильные черты лица его, между хорошенькими личиками других
детей, казались суровыми и старыми. На вакации он ездил в Чем-
бар, но не помню, чтобы отец его приезжал к нему в Пензу; не пом-
ню, чтобы кто-нибудь принимал в нем участие. Он, видимо, был без
женского призора; носил платье кое-какое, иногда с непочиненными
прорехами. Другой на его месте смотрел бы жалким, заброшенным
мальчиком, а у него взгляд и поступки были смелые, как бы гово-
рившие, что он не нуждается ни в чьей помощи, ни в чьем покрови-
тельстве...» Таким помнят Белинского товарищи и учителя пензен-
ской гимназии.
Но не всем учителям нравился этот смелый, умный гимназист,
который мог иногда уличить преподавателя в невежестве, в не-
знании предмета и тем самым ставил его в смешное положение. Эти
учителя придирались к Белинскому, относились к нему враждебно.
Учиться в гимназии становилось все неприятнее. Кроме того, он ско-
ро понял, что по знаниям перерос и своих товарищей и многих учи-
телей и что в гимназии делать ему нечего.
Он решил оставить гимназию и ехать в Москву, в университет.
Для этого нужны были деньги, нужно было согласие отца; ни того,
ни другого у него не было. И все-таки Белинский бросил гимназию
и уехал в Чембар готовиться к университетскому экзамену.
Тяжело было Белинскому жить в родной семье, где отец
по-прежнему пьянствовал, ссорился с матерью, а младшие дети бы-
ли так же заброшены, как когда-то старшие. Брат Константин по-
немногу превращался в чембарского обывателя, но, единственный
из всей семьи, он старался понять Виссариона и был ему глубоко
предай.
Белинскому было восемнадцать лет, и он был уже широко обра-
зованным человеком, а одинокая, нелегкая жизнь в Пензе усилила
— 214 —
в нем природные черты характера: настойчивость, чувство собствен-
ного достоинства, самостоятельность мысли, отвращение ко всему
несправедливому.
«Если при мне рассказывали о несправедливости, гонениях,
жестокостях сильных над слабыми, о злоупотреблениях властей,—
то ад бунтовал в груди моей...» — так говорил герой той драмы, ко-
торую в это время обдумывал Белинский.
Все эти годы он продолжал писать, главным образом стихи, но,
хоть и называли его в гимназии поэтом, стихи получались у него
плохие.
«Имею пламенную, страстную любовь ко всему изящному, высо-
кому, имею душу пылкую и, при всем том, не имею таланта выра-
жать свои чувства и мысли легкими, гармоническими стихами. Риф-
ма мне не дается и, не покоряясь, смеется над моими усилиями; вы-
ражения не уламываются в стопы, и я нашелся принужденным при-
няться за смиренную прозу. Есть довольно много начатого —и ни-
чего оконченного й обработанного», — так говорил он в девятна-
дцать лет в письме к своему бывшему учителю М. М. Попову.
Все это начатое и необработанное лежало пока в ящике стола,
а сам Виссарион усиленно готовился к экзаменам — изучал главным
образом языки, без знания которых нельзя было поступить в уни-
верситет. Все свободное время он проводил у Ивановых.
Старшая сестра Ивановых, Екатерина Петровна, занималась с
ним французским языком. Она мало походила на чембарских деву-
шек— много читала, занималась самообразованием. Виссарион но-
сил ей книги, обсуждал их вместе с нею, говорил, что женщины
должны быть образованными, иметь право учиться наравне с муж-
чинами.
Они очень подружились, и хотя Екатерина Петровна была стар-
ше Белинского лет на пять, но часто называла его: «Мон любезный
наставник», а позднее, когда он уехал, писала ему: «Пожалуйста,
продолжайте по-прежнему сообщать мне через письма некоторые
познания и наставляйте меня своими полезными советами».
Еще ближе сошелся Виссарион со всей семьей Ивановых и с той
молодежью, которая бывала у них в доме. Серьезные разговоры
о книгах, о жизни, о России сменялись здесь веселым катаньем с гор,
вечерними играми и танцами, в которых неуклюжий и сутуловатый
Виссарион больше ходил скорым шагом, чем танцевал. Но зато,
когда он был в духе, то неугомонной веселости его не было конца.
Он с увлечением устраивал спектакли. Театр стал его страстью,
после того как он первый раз в Пензе попал в него. Одно время он
даже мечтал стать актером и говорил: «Сделаться актеро” — зна-
чит для меня сделаться великим человеком». Но актерских способно-
стей у него никаких не было, и обычно он удовлетворялся скромной
ролью суфлера.
— 215 —
Прошло около восьми месяцев с тех пор, как он ушел из гимна-
зии. Отец наконец согласился на его отъезд, но денег дал мало. Это
не пугало Виссариона, он знал, что в Москве придется ему нелегко.
Но как уехать? Кто-то сказал ему, что один из родственни-
ков также едет в Москву поступать в университет. Виссарион упро-
сил, чтобы тот взял его с собой под видом крепостного слуги, — то-
гда можно будет проехать даром. Родственник согласился. Во вто-
рой половине августа 1829 года, оставив без особого сожаления
родительский дом, Белинский уехал в Москву.
Путешествие продолжалось долго — около недели. Проезжали
города, села, деревни. Переправлялись через реки, останавливались
на постоялых дворах, любовались восхитительными видами и нако-
нец 22 августа подъехали к Москве.
«Мы въехали- в заставу. Сильно билось у меня ретивое *, когда
мы тащились по звонкой мостовой. Смешение всех чувств волновало
мою душу. Утро было ясное. Я протирал глаза, старался увидеть
хМоскву и не видел ее, ибо мы ехали по самой средственной улице.
Наконец приблизились к Москве-реке, запруженной баркасами.
Неисчислимое множество народа толпилось по обеим сторонам на-
бережной и на Москворецком мосту. Одна сторона Кремля откры-
лась пред нами. Шумные клики, говор народа, треск экипажей,
высокий и частый лес мачт с развевающимися разноцветными фла-
гами, белокаменные стены Кремля, его высокие башни — все это
вместе поражало меня, возбуждало в душе удивление и темное
смешанное чувство удовольствия. Я почувствовал, что нахожусь в
первопрестольном граде — в сердце царства русского», — писал
Белинский.
Для него наступила новая пора жизни. Много надежд было свя-
зано с Московским университетом. В те годы по всей России мо-
лодежь мечтала о Москве. Учиться в Московском университете
казалось высшим счастьем, а жизнь студенческая и даже все свя-
занные с нею трудности и лишения привлекали необычайно.
Белинскому предстояла очень скудная и трудная жизнь.
Денег с собой он привез мало и уже к концу месяца писал домой:
«Я во всем признаюсь: признание есть исправление половины вины.
Я издержал все деньги до копейки. Впрочем, сие мотовство произо-
шло не от беспорядочного поведения или чего-нибудь подобного, но
единственно от ветрености и неосторожности, от незнания цен и
бесстыдства московских продавцов».
Но он не написал, что большую часть денег истратил на книги
и театр, что одним из любимых его занятий с первых дней москов-
ской жизни стало посещение книжных лавок, где он часами рылся
в старых и новых книгах.
1 Ретивбе — сердце (иародио-поэтическ.)
— 216 —
Осенью Белинский держал экзамен, выдержал его хорошо и был
зачислен студентом Московского университета. Теперь надо было
думать о том, чем жить. Когда Белинский ехал в Москву, ему каза-
лось, что здесь он легко найдет заработок, будет жить самостоятель-
но, независимо. Но оказалось, что все это не так просто, — заработ-
ка не было никакого, и пришлось подавать заявление университет-
скому начальству, чтобы его приняли на казенный счет — на «казен-
ный кошт», как говорили тогда. Казеннокоштные студенты обязаны
были после трехлетнего обучения в университете служить шесть лет
там, где укажет начальство.
А Белинский, так же как и многие другие казеннокоштные сту-
денты-разночинцы — сыновья врачей, мелких чиновников, учите-
лей,—думал после окончания университета посвятить себя широкой
и свободной деятельности на пользу родине, мечтал совершать по-
двиги для освобождения народа, н, конечно, его не привлекала в бу-
дущем служба по приказу начальства. Но у Белинского другого
выхода не было. Он дал подписку, что ни в каких тайных кружках
не состоял и не состоит, что обязуется подчиняться всем правилам,
и, собрав свои скудные пожитки, переехал в одиннадцатый номер
университетского общежития, где жили такие же, как ом, бедняки-
студенты.
В небольших номерах помещалось по семнадцать — девятна-
дцать человек. Зимой в номерах общежития было так холодно, что
вода на столах замерзала, спать приходилось на жесткой подстилке;
вместо одеяла многим служила летняя шинель. Одежду выдавали
редко, да и та часто была уже поношенная.
«Я весь обносился, — вскоре писал Белинский родным, — шине-
лишка развалилась, и мне нечем защищаться от холода, новой ни-
когда не дадут».
Кормили так мерзко, что даже всегда голодные студенты отказы-
вались есть «гнусную» казенную пищу. Не раз студенты возмуща-
лись, писали заявления, — ничего не помогало. Однажды, сговорив-
шись, они решили не ходить в столовую. Явилось начальство,
усмотрев в этом отказе бунт; прошло в одиннадцатый номер, где
жил Белинский, и начался допрос.
«Зачем вы ехали в университет и поступали на казенный
счет?» — спросил разъяренный инспектор, обращаясь к одному из
студентов.
«Я ехал в университет, — отвечал он, — не для одних обедов,
а для образования; но так как университет — высшее учебное заве-
дение в государстве, то я предполагал, что и самое содержание бу-
дет соответствовать его значению».
«В солдаты его!»—закричал инспектор.
Отдавать студента в солдаты он не имел никакого права, и
студенты одиннадцатого номера держались твердо и отвечали
— 217 —
смело. Может быть, на некоторое время и улучшилось питание
казеннокоштных студентов, но вообще жизнь их была полуго-
лодная.
Кроме казеннокоштных, учились в университете и своекошт-
ные студенты — они жили дома. Многие из них приезжали на лек-
ции на своих лошадях, с гувернерами, одевались франтовато, но-
сили белоснежные воротнички. Часто попадали они в универси-
тет, почти не сдавая экзаменов, пользуясь связями со знатными
людьми.
Московский университет, который с самого своего основания был
центром русского просвещения, который называли «питомником
декабризма», рассадником свободной мысли, в годы, когда учился
Белинский, переживал тяжелое время. Царь Николай I, напуганный
и потрясенный восстанием декабристов, всюду видел измену, везде
чудились ему тайные общества, зловещие признаки новых восста-
ний. Из Москвы тайные агенты постоянно доносили, что необходимо
сосредоточить внимание на студентах, что молодежь заражена но-
выми идеями, что она «рассуждает», что тайная полиция напала на
след нескольких дурных сборищ.
Царь ненавидел Московский университет, называл его «хаосом»,
студентов считал бунтовщиками и, говорят, когда бывал в Москве,
даже не ездил мимо университета — вероятнее всего, боялся, так
как был очень труслив. Если бы было возможно, он разогнал бы
весь университет, но так как этого сделать было нельзя, то по его
повелению изгонялись из университета лучшие профессора, исклю-
чались беспокойные студенты. А среди оставшихся в университете
профессоров было много бездарных, трусливых невежд, которые
читали свои лекции одинаково из года в год по устаревшим учеб-
никам. Они доказывали, что русский народ любит свое крепост-
ное право и навеки предан богу на небе и царю на земле. Но к
некоторым профессорам, как, например, к профессору русской сло-
весности Алексею Федоровичу Мерзлякову, Белинский сохранил
уважение на всю жизнь и с интересом слушал его лекции. Поэт и
талантливый ученый, Мерзляков увлекательно рассказывал о
произведениях старой и новой литературы. Сочинения Пушкина
тогда в программу не входили и упоминать о них не очень по-
лагалось, но Мерзляков не раз говорил студентам о великом поэ-
те и, как они вспоминают, с восторгом читал им «Братьев разбой-
ников».
Очень скоро Белинский понял, что университет не даст ему тех
знаний, которые он мечтал получить. Он много читал, усиленно зани-
мался языками, усердно заполнял свои тетради выписками из произ-
ведений разных писателей. Особенно много в его тетрадях стало по-
являться теперь новых стихотворений современных поэтов. Здесь
были и лирические стихи о любви, о природе, о цветах и небе и мно-
— 218 —
го стихотворений, посвященных родине, которые звали на борьбу,
говорили о том, каким должен быть поэт.
Скоро и хорошо сошелся Белинский с товарищами. Как всегда,
где бы он ни был, его окружали люди. Он с жадным любопытством
вглядывался в каждого человека, никогда не оставался равнодуш-
ным к чужому горю и чужой радости. Случалось, ошибался в лю-
дях: был он, как говорили друзья, очень доверчив и добродушен.
Товарищи любили его.
Он писал как-то родным: «Вы спрашиваете: любят ли меня
студенты? С удовольствием отвечаю, что я успел снискать любовь
и даже уважение многих из них».
В университете жизнь в эти годы шла шумная и бурная. Сту-
денты объединялись в кружки. Революционный кружок друзей
образовался вокруг Герцена и Огарева; у Лермонтова был свой
кружок. В одиннадцатом номере, где жил Белинский, почти каж-
дый вечер собирались студенты, шли оживленные разговоры, кото-
рые часто переходили в ожесточенные споры. Иногда среди споров
кто-нибудь затягивал песню. Особенно любил Белинский студенче-
скую песню поэта Николая Михайловича Языкова «Пловец».
Нелюдимо наше море,
День и ночь шумит оно;
В роковом его просторе
Много бед погребено.
Облака бегут над морем,
Крепнет ветер, зыбь черней.
Будет буря: мы поспорим
И помужествуем с ней.
Да, будет буря. Это уже понимал молодой Белинский и вместе
с товарищами мечтал о ней. Жадно читал он газеты, журналы,
узнавал окружающую жизнь. Каждое утро дружной студенческой
семьей пили чай в плохоньком «Железном трактире» напротив
университета. Здесь выписывались для посетителей газеты, и сту-
денты знали, что трактирные служители приберегут для них свежие
номера — денег на выписку газет у студентов не было. И сно-
ва обсуждения, споры. О чем? О своих студенческих делах и собы-
тиях, о лекциях и профессорах, о литературе, о недавно открытом
Малом театре и великолепном актере Щепкине, которого ходили
смотреть, отдавая свои последние гроши, о прекрасном будущем ро-
дины.
«Мы и наши товарищи говорили в аудитории открыто все, что
приходило в голову; тетрадки запрещенных стихов ходили из рук
в руки, запрещенные книги читались с комментариями, и при всем
— 219 —
том я не помню ни одного доноса из аудитории, ни одного преда-
тельства»,— вспоминал Герцен, бывший тогда студентом.
За стенами университета, на улицах Москвы, шла своя жизнь.
Студент Белинский любил иногда после ночи, проведенной за кни-
гами, побродить по Москве. Фонарщик только что потушил редкие
фонари, и легкий дымок от конопляного масла, в котором горели
светильники, стоит еще над фонарными столбами.
Он идет медленно, проходит мимо полосатой будки на пере-
крестке; будочник в высокой шапке, вооруженный алебардой —
топором на длинной палке, — тупо смотрит ему вслед. Изредка
у тротуара встрепенется от дремоты «Ванька», извозчик, и, взгля-
нув сонными глазами на студента, снова погрузится в дре-
моту, а на спине у него блестит бляха с номером. Москва ранним
утром кажется странной, необычной, будто идешь по незнакомому
городу. Вот Театральная площадь, Большой театр, строгий, вели-
чавый, со своими бронзовыми конями над фронтоном. А как много
связано высоких дум, переживаний с Малым театром, который
скромно стоит рядом! Здесь Белинский впервые увидел Щепкина,
«Панька». Так называли в то время извозчиков. С номерной бляхой на спине
стояли они на площадях, перекрестках, у тротуаров, зазывая седоков.
Москва. Большой театр. XIX век.
Мочалова и, может быть, впервые серьезно задумался над вопроса
ми русского театра.
От Театральной площади поднимается он вверх на Никольскую,
к Торговым рядам. Уже тянутся возы с товарами, уже распахи
ваются растворы лавок, снуют мальчишки, степенно идут и едут
купцы. На Красной площади, мощенной булыжником, Торговые
ряды украшены колоннадой, а перед нею — памятник русским
патриотам Минину и Пожарскому. Долго стоит перед памят
ником Белинский. Мысли его обращаются к далекому прошло
му, перед его умственным взором проходят годы, века, люди в
события.
На улицах становится все оживленнее. С озабоченными лицами
спешат ремесленники, мелкие служащие, сидельцы книжных лавок
чиновники с завязанными в платки деловыми бумагами. Просы
пается Москва. Белинский возвращается в университет, в свой один
надцатый номер.
Летом 1830 года, после первого университетского курса, он со
брался ехать на вакации домой. Долго ждал из дому хоть немного
денег на дорогу, но они пришли уже после того, как он пристроил
— 221 —
ся к какому-то обозу с товаром, который отправляли чембарские
купцы. Отца с матерью он застал постаревшими, притихшими.
С Ивановыми встретился радостно — память сердца всегда отли-
чала Белинского, он душевно встречал друзей своего детства, все-
гда любил их, часто писал им из Москвы. В Чембаре пробыл
он до конца августа и в Москву попал в сентябре, опоздав к за-
нятиям.
За опоздание Белинский получил строгий выговор, а ректор при-
казал: «Заметьте этого молодца; при первом случае его надобно вы-
гнать». Ведь Белинский был бедняк, сын какого-то уездного штаб-
лекаря, и при этом очень беспокойный студент, с ним не надо было
церемониться. А Белинский никогда, даже мальчиком, не позволял
никому унижать свое человеческое достоинство.
Осенью в Москве началась холера. Университет решено было
закрыть. Перед тем как расстаться, студенты всех курсов собрались
на большом университетском дворе. Все были взволнованы и воз-
буждены. Прощались с медиками — их направляли на работу в
больницы, холерные бараки.
Казеннокоштных студентов оставляли в общежитии — им запре-
щено было выходить за ограду университета. Москва опустела,
многие уехали, а те, кто остался, боялись выходить на улицу. Над
городом стоял тревожный гул похоронных колоколов.
Ходили слухи о том, что на окраинах Москвы и в других горо-
дах, селах, где свирепствовала холера, начались холерные бунты,
что крестьяне, рабочие, мелкие ремесленники избивают врачей,
разоряют больницы. Они были уверены в том, что господа нарочно
заражают воду и морят голодом простой народ.
В эти неспокойные холерные месяцы казеннокоштные студенты
как-то теснее сплотились между собой; они не унывали в своем ка-
рантинном заточении, особенно словесники, жившие в одиннадца-
том номере. Одиннадцатый номер, «зверинец», как насмешливо на-
звал его один из начальников, всегда привлекал студентов других
номеров и постоянно был полон народу.
Но эти сборища приняли теперь немного другой характер. Белин-
ский и его товарищи решили устроить литературное общество, где
бы можно было читать свои сочинения, переводы, критиковать их.
Может быть, здесь же иногда прочитывались пьесы для постановки,
распределялись и обсуждались роли. В одной из опустевших зал
университета студенты соорудили сцену, ставили пьесы, сами играли
женские роли. Говорят, на этих спектаклях бывал Михаил Семено-
вич Щепкин и даже помогал на репетициях.
А Белинский, так же как в Пензе, был только суфлером. Не-
смотря на страстную любовь к театру, ни одной роли он не мог
сыграть хорошо. И, вероятно, эта любовь к театру, и литературный
кружок, и желание поскорее увидеть свое произведение на сцене
— 222 —
Литературный кружок В. Г. Белинского, который собирался у него в
11-м номере общежития Московского университета.
заставили его так напряженно работать над драмой «Дмитрий
Калинин», которую он начал еще в Чембаре. Он писал ее «со
всем жаром сердца, пламенеющего любовью к истине, со всем
негодованием души, ненавидящей несправедливость», и, конечно,
вложил в нее все самые задушевные свои мысли.
Дмитрий Калинин — молодой крепостной, отпущенный на волю,
получивший образование. Он мечтатель, человек пылкий, мятежный,
ненавидит слово «раб» и всех тех, кто оковал его цепями рабства.
В конце пьесы, узнав, что его отпускная украдена, он кончает
самоубийством. «Свободным жил я, свободным и умру», — говорит
он перед смертью.
Несколько вечеров подряд читал в литературном кружке свою
драму Белинский; читал страстно, вдохновенно. Правда, недостатков
в пьесе было много, и Белинский понял это позднее, но тогда она ка-
залась ему значительной и очень нравилась. Его слушали с востор-
гом — пьеса, проникнутая такой страстной ненавистью к крепостни-
честву, такая острая и смелая, увлекла всех.
— 223 —
После чтения пьесы товарищи помогли Белинскому переписать
ее, чтобы поскорее представить в цензурный комитет и прежде
всего поставить на сцене университетского театра. А Белинский
мечтал еще и о том, что она будет напечатана, что пойдет в других
театрах, что он получит за нее много денег—перестанет быть
казеннокоштным студентом, станет независимым.
В то время обязанности цензоров выполняли университетские
профессора. Белинский сам отнес пьесу в комитет.
«Прошло несколько дней в нетерпеливом ожидании, как вдруг,
раз утром... его потребовали в заседание комитета, помещавшегося
в здании университета. Спустя не более получаса времени вернулся
Белинский, бледный как полотно, и бросился на свою кровать
лицом вниз; я стал его расспрашивать, что такое случилось, но
ничего положительного не мог добиться», — рассказывал один из
студентов, живших в одиннадцатом номере с Белинским.
Цензоры не пропустили пьесу, сочли ее сочинением «безнрав-
ственным, бесчестящим университет», и грозили Белинскому ссыл-
кой в Сибирь, отдачей в солдаты. И Белинский понимал, что это
не пустая угроза, — ведь всего несколько лет назад московского
студента Полежаева за его поэму «Сашка» царь отправил в
ссылку.
За Белинским велено было следить и ежемесячно доносить о его
поведении ректору. Жить и учиться в университете становилось
невыносимо. В 1832 году Белинский тяжело заболел и не мог
вовремя держать экзаменов. Он болел часто: сказывались и полуго-
лодные годы в гимназии, и казенное содержание в университете. На-
чальство воспользовалось этим.
«Виссарион Белинский... уволен с казенного кошта по причине
болезни и безуспешности в науках, поведения был неодобрительно-
го», — такую характеристику дал ему попечитель университета, и с
такой характеристикой ни в какой другой университет нельзя было
поступить.
Белинский остался без всяких средств к существованию, без
пристанища, почти без одежды — казенную одежду пришлось
оставить в университете. Временно приютился он у Алексея Ивано-
ва, который год назад переехал в Москву, жил с братьями и слу-
жил чиновником. Ивановы сами очень нуждались, и Белинскому
тяжело было жить у них.
Домой он долго не писал о своем исключении: не хотелось
огорчать родителей. Но ничто на свете не могло помешать ему
учиться, читать, думать, упорно и беспокойно искать свое место в
жизни.
И пусть он — исключенный из университета, «недоучившийся
студент», как позднее называли его враги, но он верит в себя и
— 224
пишет о себе: «Я нигде и никогда не пропаду. Несмотря на все
гонения жестокой судьбы, чистая совесть, уверенность в незаслу-
женности несчастий, несколько ума, порядочный запас опытности,
а более всего некоторая твердость в характере — не дадут мне по-
гибнуть... Будущее не страшит меня. Перебираю мысленно всю
жизнь мою и хотя с каким-то горестным чувством вижу, что я ниче-
го не сделал хорошего, замечательного, зато не могу упрекнуть себя
ни в какой низости, ни в какой подлости, ни в каком поступке, кло-
нящемся ко вреду ближнего».
Новые люди постепенно входили в жизнь Белинского. Он сбли-
зился с замечательным человеком — Николаем Владимировичем
Станкевичем и с кружком его молодых друзей, много читал, думал,
спорил. Денег у него не было; за гроши просиживал он напролет це-
лые ночи, переводя толстый французский роман. Переписывал бу-
маги, иногда писал небольшие статейки в журналы, искал место
учителя.
Выглядел он очень плохо:’ был худ, истощен, часто кашлял,
мало обращал внимания на себя, на свое здоровье — он умел
держать себя в руках и не любил жаловаться на свои бо-
лезни.
И старые и новые друзья всячески старались помочь ему. Как-то
нашли ему место секретаря у одного богатого аристократа, который
воображал себя писателем. В обязанности секретаря входило
исправлять сочинения этого бездарного писаки. Белинский не вы-
держал и в одно прекрасное утро исчез из аристократического дома
со всем своим добром, завязанным в носовой платок...
Поселился он в убогой квартире, добираться до его комнаты
надо было по грязной лестнице. Рядом была прачечная, внизу рабо-
тали кузнецы. Мебели в комнате почти никакой не было.
И здесь, в этой конуре, жил и работал Белинский, здесь, может
быть, обдумывал ои свою первую большую статью — «Литератур-
ные мечтания», свою «элегию в прозе», как назвал он ее. Написан-
ная горячо, свободно, языком живым и увлекательным, проникну-
тая верой в великое будущее русской литературы, статья эта давала
обзор развития русской литературы начиная с Ломоносова и поста-
вила перед читателями множество острых вопросов. И прежде всего
вопрос о том, что литература не должна изображать только высокое
и прекрасное, не должна украшать жизнь, а должна отвечать на все
вопросы современности, показывать плохие и хорошие стороны жиз-
ни, воспитывать людей. Литература должна служить народу, его
интересам. «Литература должна быть народной, если хочет быть
прочною и вечною», — говорил Белинский. А для того чтобы лите-
ратура действительно была народной, надо не подделываться под
народ, под его язык, а правдиво изображать внутреннюю его жизнь,
его дух.
g Рассказы о русских писателях
— 225 —
«Литературные мечтания» была первая критическая статья в
России, в которой было много самостоятельно продуманных и про-
чувствованных суждений, блистательных, свободных мыслей, сме-
лых выводов.
Поэтические, полные горячей любви строки посвятил он в статье
любимому поэту Пушкину. Пушкин создал новую русскую лите-
ратуру и литературный язык, им начинается новый период раз-
вития русской литературы, который Белинский назвал «пушкин-
ским».
«Как чародей, он в одно и то же время исторгал у нас и смех и
слезы... Он пел, и как изумлена была Русь звуками его песен; и не
диво, она еще никогда не слыхала подобных; как жадно прислуши-
валась она к ним: и не диво, в них трепетали все нервы ее жизни!
Я помню это время, счастливое время, когда в глуши провинции, в
глуши уездного городка, в летние дни, из растворенных окон носи-
лись по воздуху эти звуки, подобные шуму волн или журчанию
ручья...»
Статья начала печататься в сентябре 1834 года в газете мод и
новостей «Молва», которая выходила как приложение к журналу
«Телескоп», и печаталась в десяти ее номерах. Трудно передать то
впечатление, какое произвела она на читателей.
Вот, например, как рассказывает об этом один из молодых писа-
телей того времени, который прочел статью в Петербурге в знаме-
нитой кондитерской Вольфа, где для посетителей кафе выписывали
все русские газеты и журналы.
«Начало этой статьи привело меня в такой восторг, что я охот-
но бы тотчас поскакал в Москву, если бы это было можно, позна-
комиться с автором ее и прочесть поскорее ее продолжение.
Новый, смелый, свежий дух ее так и охватил меня.
«Неоноли, — подумал я, — это новое слово, которого я жаж-
дал, не это ли тот самый голос правды, который я так давно хотел
услышать?»
Я выбежал из кондитерской, сел на первого попавшегося
мне извозчика и отправился к Языкову. Я вбежал к нему с
криком:
— Ну, брат, у нас появился такой критик, перед которым
Полевой — ничто. Я сейчас только пробежал начало его статьи —
это чудо, чудо!
— Неужто? — возразил Языков. — Да кто такой? Где напеча-
тана эта статья?..
Я перевел дух, бросился на диван и, немного успокоясь, расска-
зал ему, в чем дело.
Мы с Языковым, как люди, всем детски увлекавшиеся, тотчас
же отправились в книжную лавку, достали нумера «Молвы», и я
прочел ему начало статьи Белинского.
- 226 -
Языков пришел в такой же восторг, как я, и впоследствии,
когда мы прочли всю статью, имя Белинского уже стало дорого
нам».
О чем писал Белинский? О русской литературе и русской жиз-
ни, о театре, о воспитании детей, о книгах для детей, разбирал
произведения отдельных писателей... Но о чем бы он ии писал,
каждой своей статьей он хотел помочь людям правильнее понять
окружающую жизнь, в каждую статью вносил он свой прямой,
свободный, честный дух бойца. Он говорил, что перед русской лите-
ратурой, перед русской критикой стоит большая, ответственная
задача, что литература не забава, что она не должна, как говорили
некоторые писатели, только развлекать и веселить людей, «как
летом вкусный лимонад», а должна показывать и объяснять людям
жизнь такой, какая она есть на самом деле.
Понятно, что царскому правительству не могли нравиться такие
статьи Белинского, и оно ждало только случая, чтобы запретить
журнал. Когда в конце 1836 года в журнале «Телескоп» была на-
печатана статья писателя и философа Петра Яковлевича Чаадаева,
друга Пушкина и декабристов, она была признана «зловредной».
Журнал приказано было закрыть, редактора выслать, Чаадаева
объявить сумасшедшим и взять под надзор. Белинского в это время
не было в городе, но, когда он возвращался, у заставы его ждали
полицейские и доставили прямо к полицмейстеру. Его обыскали, но
ничего запрещенного не нашли — по-видимому, он был предупреж-
ден друзьями.
В январе 1837 года был убит на дуэли Пушкин. Белинский, как
и все передовые русские люди, был потрясен. С именем Пушкина
связаны были для него лучшие надежды русской литературы, ее
гордость, слава.
И не раз, конечно, мечтал Белинский о личном знакомстве с
поэтом. Но знакомы они не были. Пушкин читал статьи Белинского
и незадолго до смерти приглашал его работать в журнал «Совре-
менник», редактором которого он был. И это внимание Пушкина
было дорого Белинскому.
С самого детства боготворил он Пушкина, знал его стихи на-
изусть, изучал, постоянно писал о нем; и чем старше становился,
тем сильнее его любил, тем шире и глубже понимал его творчество,
его значение для русской литературы.
Белинский говорил, что Пушкин «не только великий русский поэт
своего времени, но и великий поэт всех народов и всех веков... слава
всемирная», что он был «для всех поэтов, ему современных, точно
сброшенный с неба поэтический огонь, от которого, как свечка, за-
жглись другие самоцветные поэты».
Постоянно в своих статьях разбирал Белинский его произведе-
ния, объяснял их, говорил о том, что ни один поэт до Пушкина не
— 227 -
имел на русскую литературу такого сильного и многостороннего
влияния, что он начал собой новую эпоху в русской литературе. Он
глубоко понимал и чувствовал то новое, что внес Пушкин в русский
язык; любил музыкальность его стиха, строгую простоту его речи.
В нем, говорил Белинский, «заключалось все богатство, гибкость
и сила нашего языка... он ввел в употребление новые слова, старым
дал новую жизнь».
До Белинского никто так не понимал Пушкина и никто так не
писал о нем. Но не все его произведения были известны Белин-
скому; он не мог знать того, что было изъято цензурой, что было
напечатано гораздо позднее. Не знал он и всей правды о трагиче-
ской судьбе Пушкина, о его дуэли, но хорошо понимал, кто и за
что его преследует, травит, и упорно всю жизнь боролся с его
врагами.
Пушкин погиб, но у него есть наследники, растут новые моло-
дые писатели — продолжатели его дела. И Белинский знает это.
У него был какой-то необыкновенный дар угадывать таланты. По
первым, ранним произведениям Гоголя он угадал в нем будущего
великого писателя России и в первых же статьях о Гоголе, о «милом
пасичнике Рудом Паньке», о его «Вечерах на хуторе близ Дикань-
ки» писал: «Все, что народ может иметь оригинального, типическо-
го, все это радужными цветами блестит в этих первых, поэтических
грезах г. Гоголя». С восторгом читал он потом и «Повесть о том, как
поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», и «Старо-
светских помещиков», и особенно «Тараса Бульбу» и снова писал о
необыкновенной талантливости Гоголя, о ярких, ослепительных кра-
сках его повестей.
Когда в театрах Петербурга и Москвы ставили «Ревизора» и
пьеса вышла отдельной книжкой, Белинский говорил, что это
«гениальное произведение», что в «Ревизоре» «нет сцен лучших,
потому что нет худших, но все превосходно». А через несколько
лет писал о «Мертвых душах», что эта поэма «выше всего, что было
и есть в русской литературе».
После смерти Пушкина Белинский видел в Гоголе подлинного
народного писателя, главу русской литературы.
Он горячо любил Гоголя и как писателя и как человека и гово-
рил, что те немногие минуты, которые он видел его, были для него
«отрадою и отдыхом». Виделись они редко, так как Гоголь много
лет жил за границей. Внимательно следил Белинский за его твор-
чеством, писал о нем статьи, стремился к тому, чтоб читатели пра-
вильно поняли смысл его произведений. Гоголь понимал это, чутко
прислушивался ко всему, что говорил о нем Белинский, в его стать-
ях искал ответы на неясные для себя вопросы.
В годы московской жизни много радости дала Белинскому
— 228 —
дружба с поэтом Алексеем Васильевичем Кольцовым. Он сразу оце-
нил народный характер кольцовской поэзии, полюбил его всей ду-
шой и навсегда. В судьбе их было много похожего, и поэтому, может
быть, любил он его особенно нежно. Белинский знал, с каким тру-
дом пробивался он к свету, к знаниям. Кольцов жил в Воронеже,
изредка приезжал в Москву, Петербург. И каждый его приезд был
праздником для Белинского. «Мне из-за вас Москва показалась го-
раздо теплее, нежели была прежде», — писал он Кольцову.
С первых дней знакомства Белинский пристально следил за
творчеством Кольцова, говорил и писал ему о русской литературе,
объяснял великое значение Пушкина, учил отличать истинно худо-
жественное, талантливое от бездарного, ложного. И Кольцов об-
ращался к нему со всеми неясными вопросами, рассказывал о
прочитанных книгах, посылал каждое вновь написанное стихо-
творение.
«Все дурные пьесы (пьесами называл Кольцов свои стихи)
бросайте без внимания, а какие нравятся, те печатайте... Вы же
мною так теперь владеете, что ваше слово приговор», — писал он
Белинскому.
И часто приговор Белинского был суров, несмотря на то что он
очень ценил стихи Кольцова.
«Я обязан ему всем: он меня поставил на настоящую мою
дорогу», — говорил Кольцов о Белинском. В письмах к нему он
подписывался так: «Любящий вас, как никого больше изо всех
живых, Алексей Кольцбв».
После закрытия журнала «Телескоп» Белинский остался без
работы. Он брался за всё: переводил, преподавал, работал в другом
журнале, снова оставался без работы.
«Мне надо чем-нибудь жить, чтобы не умереть с голоду, —
в Москве нечем жить мне... Мне надо ехать в Питер, и чем скорей,
тем лучше», — писал он одному приятелю.
В Петербург его звал работать Краевский — издатель журнала
«Отечественные записки». Белинский принял предложение — дру-
гого выхода у него не было.
Поздней осенью 1839 года вместе с писателем Иваном Ивано-
вичем Панаевым сел он в дорожную карету. С огорчением отпус-
кали его московские друзья: они знали, что уезжает он надолго,
может быть, навсегда. Белинский был молчалив и грустен, ему
тяжело было уезжать от своих московских друзей, от Москвы,
но впереди ждала большая, интересная работа, и это утешало
его.
С переездом в Петербург Белинский все чаще и чаще болел: он
плохо переносил сырой петербургский климат, а работа была у не-
го напряженная, он отдавал ей все силы своей души.
С болью душевной думал он, что ушли из жизни лучшие русские
— 229 —
люди: декабристы, Рылеев, поэт Полежаев, замученный в ссылке,
Пушкин... А сколько простых русских людей погибало каждый день
в тюрьмах, умирало от голода, холода, нищеты!
«Горе, тяжелое горе овладевает мною при виде и босоногих
мальчишек, играющих на улице в бабки, и оборванных нищих, и
пьяного извозчика, и идущего с развода солдата, и бегущего с
портфелем под мышкой чиновника», — писал он по приезде в Петер-
бург московским друзьям.
Он ходил по городу, видел Невский проспект, каким описал его
Гоголь, с роскошными выставками магазинов, с великолепной тол-
пой, видел и жалкие предместья Петербурга с одинокими деревян-
ными домишками, поваленными заборами, видел улицы, по которым
как бы бродил по ночам призрак Акакия Акакиевича — маленького
чиновника из гоголевской повести «Шинель».
Но не знал, вероятно, Белинский того, что в этих жалких пред-
местьях, на окраинах Петербурга уже зарождалась новая жизнь,
что у заводов вырастали первые рабочие поселки и кольцом, пока
еще не плотным, окружали столицу России. Мало знал он и о лю-
дях, которые жили в этих поселках, росли, крепли для будущих
боев с царским правительством.
Острее чувствовал он здесь, в чиновном, аристократическом
Петербурге, разницу между сильными и слабыми, богатыми и бед-
ными, и в душе все сильнее разгоралась нежность и крепкая любовь
к родному, обиженному, обездоленному народу, ненависть к его
притеснителям — помещикам, царю, знатным чиновникам.
Ни один писатель в России до Белинского не умел так просто,
с такой страстью говорить с читателями о серьезных вопросах рус-
ской жизни того времени, о высоких истинах, заставить задуматься
над жизнью, понять всю несправедливость крепостного права, само-
державия.
Белинский не умел писать стихов, не писал увлекательных рас-
сказов, повестей — он писал критические статьи. Все свои силы, всю
свою страсть бойца он решил отдать литературной журнальной ра-
боте. За работу в журнале «Отечественные записки» он принялся го-
рячо, страстно и очень скоро стал душой журнала. Жил он в малень-
кой квартирке, которая помещалась над сараями и окнами выходила
на конюшни и навозные кучи. И хоть солнце никогда не загляды-
вало в эти окна, но работалось Белинскому хорошо—никто не
мешал.
Вечерами собирались у него друзья, которых и здесь, в Петер-
бурге, становилось все больше и больше. Друзья нежно его любили,
уважали, но, как рассказывают, побаивались немного: ни перед
одним человеком не было так стыдно показать себя с плохой сто-
роны, как перед Белинским. Он был строг к людям, но не щадил
и себя, относился к себе сурово, требовательно.
— 230 -
Здесь, на Петербургской стороне, в одном из переулков жил В. Г. Белинский
Иногда приезжали московские литераторы. И часто до рассвета
в маленьких комнатках Белинского раздавались такие громкие спо-
ры, что, казалось, от них зависит судьба России. Спорить Белинский
любил, и, когда с ним никто не спорил, ему было скучно. Он часто
увлекался, преувеличивал, бывал несправедлив, но всегда искренен,
и почти всегда в его словах заключалась верная и глубокая мысль.
Случалось, что после слишком жаркого спора он сам добродушно и
застенчиво смеялся над собой, — это значило, что он не совсем
прав, признает свою неправоту, старается разобраться в своих и
чужих мыслях, правильно понять их.
На первый взгляд Белинский казался некрасивым. Он был не-
большого роста, сутуловатый, застенчивый, неловкий, но друзья го-
ворили, что не видели глаз более прелестных, чем у Белинского.
Тургенев писал: «Голубые, с золотыми искорками в глубине зрач-
ков, эти глаза, в обычное время полузакрытые ресницами, расширя-
лись и сверкали в минуты воодушевления; в минуты веселости взгляд
их принимал пленительное выражение приветливой доброты и бес-
печного счастья. Голос у Белинского был слаб, с хрипотою, но прия-
тен; говорил он с особенными ударениями и придыханиями, «упор-
ствуя, волнуясь и спеша». Смеялся от души, как ребенок».
Постепенно «Отечественные записки» становились журналом, в
котором находили себе место произведения передовых писателей
231 —
России. Здесь печатались старые писатели со славными именами, и
молодые, только еще вступающие в литературу: Лермонтов, Некра-
сов, Кольцов, Тургенев н многие другие. Белинский гордился журна-
лом, любил его. Со всеми писателями — сотрудниками журнала —
связывала Белинского крепкая дружба, но не сразу угадал и полю-
бил он Лермонтова. Познакомились они в лето после гибели Пуш-
кина, в Пятигорске. Белинский знал, конечно, стихотворение Лер-
монтова на смерть Пушкина, был взволнован им, но друг другу они
не понравились. Позднее Белинский не раз посмеивался над собой и
говорил, что тогда «не раскусил» Лермонтова.
В Петербурге после первых напечатанных стихотворений Лер-
монтова он писал: «Страшно сказать, а мне кажется, что в этом
юноше готовится третий русский поэт и что Пушкин умер не без
наследника».
Когда Лермонтов сидел за дуэль с Барантом под арестом,
Белинский навестил его. Он повиновался влечению своего сердца,
хотел ближе узнать поэта, великое будущее которого было для
него ясно.
«Я смотрел на него, — говорит Белинский, — и не верил ни гла-
зам, ни ушам своим... В словах его было столько истины, глубины и
простоты! Я в первый раз видел настоящего Лермонтова, каким я
всегда желал его видеть... Боже мой! Какая нежная и топкая поэти-
ческая душа в нем! Недаром же меня так тянуло к нему».
Через два года после этого свидания Лермонтов был убит на
дуэли. Убийство Лермонтова, так же как гибель Пушкина,
Белинский переживал очень тяжело.
Не одну статью посвятил он разбору творчества Лермонтова,
говорил о неистощимом богатстве его поэзии, о глубине, независи-
мости и свободе его мыслей, о живописности и музыкальности его
стихов, которые так любнл читать вслух. Пушкин, Гоголь, Лер-
монтов были в те годы неразлучными его спутниками и собеседни-
ками — он читал их постоянно.
С каждым годом увеличивалось число литературных друзей
Белинского. Он узнал Некрасова, Тургенева, ближе сошелся с
Герценом, радовался тому, как растет молодая русская литература.
«Он сразу узнавал прекрасное и безобразное, истинное и лож-
ное; и с бестрепетной смелостью высказывал свой приговор — вы-
сказывал его вполне, без урезок, горячо и сильно», — говорит
Тургенев в своих воспоминаниях о Белинском.
Так было с молодым Некрасовым, когда он выпустил свою
первую слабую книгу стихов «Мечты и звуки». Белинский тогда
не пожалел его и резко отозвался о книге. Эта критика помогла
Некрасову и нисколько не помешала им сойтись ближе, оценить
друг друга — оба они одинаково страстно ненавидели самодержа-
вие, крепостное право, оба мечтали о прекрасном будущем для свое-
— 232 —
го народа. Для Белинского было большим счастьем услышать пер-
вое настоящее стихотворение Некрасова «В дороге», которое откры-
ло Некрасову путь в большую литературу, а его, Белинского, убеди-
ло в том, что появился новый истинный поэт.
В первой, даже слабой поэме Тургенева «Параша» Белинский су-
мел увидеть проблески таланта, почувствовал, что появился на
Руси еще писатель, что надо помочь ему найти свое место в литера-
туре. И Тургенев всегда с благодарностью вспоминал о первых сво-
их шагах в литературе, говорил, что встреча с Белинским имела для
него решающее значение.
«Тогда у меня бродили планы сделаться педагогом, профессо-
ром, ученым, но вскоре я познакомился с Виссарионом Григорье-
вичем Белинским... начал писать стихи, а затем прозу, и вся фило-
софия, а также мечты и планы о педагогике оставлены были в сто-
роне: я всецело отдался русской литературе».
Так умел Белинский видеть проблески таланта там, где никто
их еще не угадывал. И как умел он беречь все талантливое! Как
заботливо относился к людям, в которых видел будущую славу и
гордость своей родины! Он умел вовремя подсказать правильные
мысли, поставить перед писателем увлекательные, большие задачи.
И как часто эти вовремя сказанные слова заставляли людей задумы-
ваться, помогали писателям лучше, полнее понять содержание соб-
ственных произведений, открывали и освещали им новый мир.
С той же страстностью, так же горячо, как он говорил, Белин-
ский писал и свои статьи, которые широко расходились по всей Рос-
сии. Читали и воспитывались на этих статьях учащиеся Москвы и
Петербурга, гимназисты, кадеты, учащаяся молодежь всех провин-
циальных городов России, и мелкие чиновники, и купцы, и грамот-
ные люди всех сословий.
Очень интересно рассказывает об этом писатель Панаев — прия-
тель Белинского. Однажды он ехал из Нижнего в Казань в почтовой
карете, и соседом его оказался человек средних лет, с бородой, оде-
тый в длинный сюртук, покрывавший высокие сапоги. Они раз-
говорились.
«Он, вовсе не подозревая, что я несколько причастен к литерату-
ре,— говорит Панаев, — завел со мною речь о журналах.
— Какой же из журналов в большем ходу у вас? — спросил
я его.
Он назвал мне тот журнал, в котором участвовал Белинский.
— Почему же? — возразил я.
— Как — почему? Очень понятно, потому что в нем участвует
Белинский. Его статьи у нас читаются всеми с жадностью.
— Да каким же образом вы отличаете его статьи? Ведь он ни-
когда не подписывает своего имени.
— Птица видна, сударь, по полету, говорит пословица. Он хоть
— 233 —
и не печатает своего имени, а имя его знают у нас все грамотные
люди».
Человек этот оказался сибирским купцом, и, когда Панаев рас-
сказал об этой встрече, Белинский был очень доволен.
Но чем дороже было имя Белинского для всей читающей
России, тем больше возмущались враги его: Булгарин, Греч, Сен-
ковский и другие верноподданные слуги царя. Они понимали, что
в русскую литературу вошел смелый и сильный боец, знали о том
влиянии, каким он пользовался среди молодежи, боялись его.
С первых же месяцев, после того как была напечатана статья
«Литературные мечтания», начали они свою подлую и злобную
борьбу с дерзким «недоучившимся студентом», который осмеливал-
ся решать судьбы русской литературы, который так вольно писал
и рассуждал о просвещении, о воспитании и о разных других вопро-
сах русской жизни того времени.
Царь Николай I ненавидел просвещение, образование; он счи-
тал, что народ не смеет рассуждать, что родители и воспитатели
должны строго «наблюдать за мыслями и нравственностью молодых
людей» и внушать им только то, что царское правительство считает
правильным. Какие же мысли оно считало правильными? Об этом
писал в своих многочисленных приказах и постановлениях Уваров—
царский министр народного просвещения, или, как называл его
Белинский, «министр погашения и по.мрачнения просвещения
в России». Уваров говорил, что весь русский народ должен прежде
всего верить в бога и знать, что без православной веры Россия
погибнет, что царь поставлен от бога и потому с самого младен-
чества дети должны воспитываться верными и смиренными слугами
царя. Они должны твердо знать, что русский народ не может
существовать без крепостного права и что крепостное право тоже
от бога и царя.
Мог ли спокойно относиться к этому Белинский? Считал ли он,
что так надо воспитывать детей? Конечно, нет. И когда мы назы-
ваем имя Белинского, то всегда думаем о нем не только как о ве-
ликом критике русской литературы, но и как о человеке, который
всю жизнь вместе с лучшими русскими учителями стоял в первом
ряду борцов за воспитание детей, за воспитание верных и честных
граждан своего отечества.
«Воспитание есть первое благо человека»,—говорил он, и, может
быть, такой вывод помогли ему сделать годы детства в Чембаре, го-
ды юности в Пензе, когда он видел, как погибали от грубости и не-
вежества его братья, сестры, товарищи, как воспитывались из них
покорные рабы и царские прислужники.
Как всегда страстно, убежденно писал Белинский о том, что
детей надо воспитывать гак, чтобы они прежде всего не чувство-
вали себя рабами, понимали, что самодержавно-крепостническое
234
Мария Васильевна Белинская,
жена критика.
общество — это зло, с которым
надо бороться, что рабство —
позор, что продавать и поку-
пать людей нельзя. Дети долж-
ны, так же как и взрослые, го-
рячо принимать к сердцу инте-
ресы своего отечества, уметь
бороться за них.
Белинский никогда не был
школьным учителем, но его
всегда привлекал «свободный,
освященный высокими целями
педагогический труд».
Настойчиво, убедительно
говорил он, что детям надо чи-
тать все прекрасные произведе-
ния русской и мировой литера-
туры, всё, что понятно им: на-
родные сказки, басни Крылова,
стихи и сказки Жуковского,
Пушкина, Лермонтова, повести
Гоголя. Но многие произведе-
ния и Пушкина, и Лермонтова,
и Гоголя в то время не допуска-
лись в школы и школьные биб-
лиотеки. И Белинскому надо было много сил, выдержки, мужества,
чтобы вести борьбу за любимых писателей. Эта борьба Белинско-
го-критика, Белинского-педагога, Белинского — просто челове-
ка, «нравственно ясного и светлого, без пятна и царапины», увле-
кавшая за собой тысячи людей, подчинена была одной мысли,
преследовала одну цель — служение передовым идеям своего
времени.
В 1843 году Белинский женился на Марии Васильевне Орловой.
Он жил все в той же небольшой квартире, все так же радушно
встречал друзей, все так же подбрасывал для них в печку дрова,
зажигал побольше свечей — он и сам любил тепло и свет.
Тургенев вспоминал позднее, как он заходил в те годы к Белин-
скому отводить душу. «...Тяжелые тогда стояли времена... — гово-
рил он. — Бросишь вокруг себя мысленный взор: взяточничество
процветает, крепостное право стоит, как скала, казарма на первом
плане, суда нет... Ну вот и придешь на квартиру Белинского, придет
другой, третий приятель, затеется разговор и легче станет».
Кто только не бывал в кабинете Белинского в те годы: Турге-
нев, Некрасов, Панаев, Достоевский. Часто приезжали Герцен,
Огарев...
— 235 —
Белинский, как всегда, ходил из угла в угол по комнате и со
свойственной ему страстностью, искренностью радовался удачам
писателей и так же горячо к сердцу принимал неудачи. Чистота и
порядок в его кабинете были удивительные; по стенам стояли про-
стые открытые полки с книгами, которые он покупал всю жизнь
На письменном столе все вещи были разложены в порядке, пол
блестел, как зеркало, и Белинский хмурился и ворчал, если кто-ни-
будь оставлял следы на паркете, сорил пеплом. Всегда, даже в
годы крайней бедности, были у него цветы — он любил их страстно.
Цветы стояли у него на полу, на окнах, у письменного стола, и он
всегда сам ухаживал за ними.
Белинский редко бывал где-нибудь. Иногда по утрам ездил в
Эрмитаж, чтобы посмотреть свои любимые картины, изредка бывал
в театре.
Работал Белинский очень много: и днем и ночью, часто до
утра; казалось, он боялся упустить те немногие годы, которые
суждено было ему еще прожить.
«Надобно было взглянуть на него, — вспоминал Панаев, — в те
минуты, когда он писал что-нибудь, в чем принимал живое, горячее
участие. Лицо и глаза его горели, перо с необыкновенной быстро-
той бегало по бумаге, он тяжело дышал и беспрестанно отбрасывал
в сторону исписанный полулист».
Но как, должно быть, тяжело было Белинскому сознавать, что
цензура может зачеркнуть все написанное, в любой полулист вне-
сти десятки своих поправок! Как часто потом, когда приносили
напечатанную статью, изуродованную цензором-, Белинский в от-
чаянии отбрасывал книгу. Если бы он мог писать свободно!
«Знаете ли, какие лучшие мои статьи? Вы их не знаете: это те,
которые не только не напечатаны, а иногда не были и написаны
и которые я слагал в голове моей во времена поездок, гуляний —
словом, в нерабочее мое время, когда ничто извне не понуждало
меня приняться за работу. Боже мой! Сколько ярких, неожидан-
ных мыслей, сколько страниц живых, страстных, огненных!» —
с горечью писал он.
«Отечественные записки» благодаря Белинскому и его друзьям
с каждым годом приобретали все большее значение — это был
самый передовой журнал своего времени. Росла и развивалась рус-
ская литература: были напечатаны новые произведения Пушкина,
Лермонтова, появились «Мертвые души» Гоголя, начинали свой
литературный путь Тургенев, Гончаров, Некрасов.
С каждым годом все больше мучила Белинского зависимость
от Краевского — издателя «Отечественных записок», готового для
личной выгоды «высосать из человека кровь и душу».
«Если бы я .мог освободиться от этого человека, — говорил
друзьям Белинский, — я был бы, мне кажется, счастливейшим
— 236 -
Встреча В. Г. Белинского с комендантом Петропавловской крепости. «Когда же
к нам? У меня совсем готов тепленький каземат, так для вас и берегу».
смертным. Ходить мне к нему любезничать, улыбаться в ту минуту,
когда дрожишь от злобы и негодования, — это подлое лицемерие
невыносимо для меня. А между тем что мне делать? Где выход из
этого положения?.. Если бы только вы могли вообразить, с каким
ощущением я всякий раз иду к нему за своими собственными тру-
довыми, в поте лица выработанными деньгами!»
Знакомые и друзья советовали Белинскому уйти из журнала, но
он долго не решался на это и наконец заявил Краевскому, что,
«спасая здоровье и жизнь, бросает журнальную работу». За Белин-
ским давно следили жандармы, уже давно знал он, что не избежать
ему участи многих русских людей. Недаром комендант Петропав-
ловской крепости, встречая иногда Белинского на Невском проспек-
те, говорил: «Когда же к нам? У меня совсем готов тепленький
каземат, так для вас и берегу».
Здоровье Белинского уже давно было расстроено; все больше
сказывались голодные годы казенного кошта, постоянная нужда, сы-
рые квартиры, непосильная работа. Он кашлял, силы его слабели.
Друзья решили отправить его на юг, куда в это время ехал в
— 237 —
гастрольную поездку актер Михаил Семенович Щепкин. Они надея-
лись, что там Белинский отдохнет, поправится. Белинский поехал
сначала в Москву. Московские друзья встретили его радостно, про-
вожали на юг шумно, весело, почти всем кружком доехали до бли-
жайшей станции.
Наступила минута прощания, и, как всегда, стало немного гру-
стно. Тарантас двинулся, колокольчик задребезжал. Белинский в по-
следний раз выглянул из тарантаса, и через несколько минут на до-
роге осталось только облако пыли.
Щепкин нежно любил Белинского и заботливо ухаживал за
ним. «Михаил Семенович смотрит за мной, словно дядька за недо-
рослем. Что за человек, если бы ты знала!» — писал он жене
с дороги.
Южная поездка не помогла Белинскому. Он рвался домой, тос-
ковал по работе, по семье и писал, что не может хладнокровно
видеть детей, особенно маленьких девочек, — так хотелось ему по-
скорее увидеть свою дочку. А главное, он знал, что в Петербурге
друзья затеяли издавать свой журнал. Это был единственный жур-
нал, в котором хотелось бы участвовать Белинскому. Он волновал-
ся, писал друзьям, чтобы они торопились. «Я ночи не сплю от стра-
ха: ну, если кто-нибудь уже купил у Плетнева право на издание
«Современника». Легко может случиться, что кому-нибудь другому
также пришла мысль издавать журнал».
Но все обошлось благополучно: Некрасов и Панаев стали изда-
телями «Современника» — журнала, который так недавно издавал.
Пушкин. Вернувшись, Белинский стал работать в журнале.
Исполнились его мечты: он мог теперь спокойно писать свои
статьи — жалованья он получал вдвое больше, чем у Краевского;
друзья, сотрудники журнала, относились к нему бережно.
Он стоял теперь во главе критического отдела журнала. В пер-
вом же номере была напечатана его статья «Взгляд на русскую
литературу 1846 года» и статья о «Мертвых душах» Гоголя, где он
говорил, что «Мертвые души» «стоят выше всего, что было и есть
в русской литературе». А во втором номере он резко, как и вся
передовая Россия, отозвался о новой книге Гоголя «Выбранные
места из переписки с друзьями», он осудил книгу, считал ее
вредной.
Все свои силы отдавал Белинский работе в «Современнике».
Из номера в номер появлялись в журнале его смелые, вдохновен-
ные статьи, правда, с большими цензурными сокращениями и иска-
жениями.
Рассказывают, что, когда вышел первый номер журнала, Белин-
ский радовался, как ребенок, и «смотрел на него с таким умилением,
с каким смотрит отец на своего первенца, только что появившегося
на свет».
— 238 —
Петербург. Станция дилижансов. Отсюда в больших многоместных каретах —
дилижансах — отправлялись в путь пассажиры: железных дорог в тс время
не было.
Очень скоро вокруг «Современника» собрались лучшие силы
русской литературы: здесь печатались рассказы из «Записок охот-
ника» Тургенева, стихи Некрасова, «Обыкновенная история» Гон-
чарова... Журнал, вдохновляемый и руководимый Белинским,
Некрасовым, постепенно становился лучшим боевым журналом
России.
Но здоровье Белинского становилось все хуже, все труднее было
ему работать; он уже не мог долго сидеть за письменным столом,
работал, стоя за высокой конторкой. Часто шла горлом кровь, го-
ворить было трудно. И если иногда он не выдерживал и вмеши-
вался в какой-нибудь спор, то после первых же слов, вспоминает
Герцен, «бледный, задыхающийся, с глазами, остановленными на
том, с кем говорил, он дрожащей рукой поднимал платок ко рту
и останавливался, глубоко огорченный, уничтоженный своей
физической слабостью. Как я любил и как жалел я его в эти
минуты!»
Оставаться в Петербурге Белинскому было нельзя; доктор
советовал ехать лечиться за границу, в немецкий курортный город
— 239 —
Зальцбрунн. Друзья собрали денег, и весной 1847 года Белинский
двинулся в путь. Навстречу ему выехал Тургенев, который в это вре-
мя был за границей. В Зальцбрунне встретил их приятель Анненков,
который едва узнал Белинского, так он изменился.
Шли недели, а Белинский поправлялся плохо, хотя кашель
уменьшился и ночи стали спокойнее. Как и на юге, он скучал,
оторванный от семьи, от любимого дела, и с удовольствием думал
о возвращении домой.
Незадолго до отъезда Белинский получил письмо от Гоголя; это
был ответ на статью Белинского о «Выбранных местах из перепис-
ки с друзьями». «Вы взглянули на мою книгу, — писал Гоголь,—
глазами рассерженного человека... Вы ошиблись во многом... Как
же вышло, что на меня рассердились все до единого в России.
Этого покуда я не могу понять».
Белинский был глубоко потрясен —для него Гоголь был всем: и
надеждой и славой России, и дорогим, близким ему человеком.
«А, он не понимает, за что люди на него сердятся, надо растолко-
вать ему это — я буду ему отвечать».
Три дня писал свой ответ на письмо Гоголя тяжело больной
Белинский. Он обвинял его в измене интересам народа, в оторван-
ности от русской жизни, в неискренности. Он писал свое письмо
свободно, не думая о цензуре, и сказал в нем все, что «глубоко воз-
Н. А. Некрасов и И. II. Панаев у больного Белинского.
про-
кни-
ему
Последняя квартира Белинского
в Петербурге.
мутило и оскорбило его ду-
шу». Не от своего имени го-
ворил он, не о своих оскорб-
ленных надеждах думал.
«Ваша книга уронила вас
в глазах публики и как писа-
теля и еще больше как чело-
века... И публика тут права:
она видит в русских писате-
лях своих единственных вож-
дей, защитников и спасите-
лей от мрака самодержавия,
православия и народности и
потому, всегда готовая
стить писателю плохую
гу, никогда не прощает
зловредной книги...
Тут дело идет не о моей
или Вашей личности, а о
предмете, который гораздо
выше не только меня, но да-
же и Вас; тут дело идет об
истине, о русском обществе,
о России...» — писал он.
Так говорить мог только человек, который верил в свой народ,
любил свою родину «сердцем, а не словом», видел ее блестящее бу-
дущее.
К осени 1847 года Белинский вернулся домой из Зальцбрунна.
Первое время он казался свежее и бодрее, радовался тому, что
«Современник» идет хорошо, с жаром принялся за работу — он
начал писать статью «Взгляд на русскую литературу 1847 года».
Он не бросал работы, но писал уже трудно, медленно, часто зады-
хаясь. Этой замечательной статьей он как бы подводил итог своей
жизни, снова говорил о том, что литература должна служить
обществу, что не должно быть «чистого искусства», «искусства для
искусства». Он разбирал произведения молодых писателей, которые
вошли в литературу после Пушкина, Лермонтова, и глубоко верил,
что эта литература будет жить, развиваться, что она станет залогом
великого будущего русской литературы.
Царю Николаю I очень скоро стало известно письмо Белинского
к Гоголю. И жандармам приказано было строго следить за Белин-
ским, который «проповедует разрушительные идеи коммунизма».
Белинскому грозили арест и ссылка. Письмо его к Гоголю было из-
вестно не только царю. Несмотря на то что только за чтение и
распространение этого письма людей арестовывали, во многих горо-
— 241 —
дах России передовые люди и молодежь переписывали это письмо
и читали его с чувством огромного удовлетворения и восхищения.
Об этом Белинскому говорили его друзья.
Белинский жил теперь в новой, просторной и удобной квартире
на втором этаже деревянного флигеля. Перед его окнами росли
деревья, в комнатах было много цветов.
Мучительно долго тянулась для Белинского последняя зима.
Силы совсем оставили его, он почти не мог ходить. И когда жена
переводила его из комнаты в комнату, говорил, невесело улыбаясь:
«Не думал я дожить до того, чтобы меня водили под руки». Зна-
комые, друзья навещали его, беспокоились о нем; он знал, что
умирает, но никогда не говорил о своей болезни.
26 мая 1848 года Виссарион Григорьевич Белинский умер —
ему было тридцать семь лет.
(РЕМЧШЕ®
Небольшой, тихий городок Симбирск', окружен-
ный фруктовыми садами, стоял высоко над
Волгой. Издали он казался нарядным и праздничным, особенно вес-
ной, когда зеленели деревья и бело-розовым цветом зацветали ябло-
ни. Но совсем не нарядно и не празднично выглядел город вблизи.
Немощеные улицы с лужами непросыхающей грязи, дощатые мост-
ки вместо тротуаров, ряды деревянных, посеревших от времени доми-
ков; канавки, поросшие полынью и крапивой. Редко-редко проедут
дрожки или телега, застучат по мосткам сапоги прохожего; заспорят
и закричат мальчишки, которые среди улицы играют в бабки. Изред-
ка попадается забор подлиннее, дом побольше, с колоннами, сов-
сем как в деревне, у помещика, а за домом—большой двор, мно-
го разных построек: конюшня, хлев, птичник, баня.
За одним из таких заборов, ближе к центру города, в большом
каменном доме жила семья Гончаровых. Отец вел торговлю хлебом.
Семья была зажиточная, окруженная родственниками, домочадца-
ми, прислугой.
1 Симбирск — теперь большой, красивый город Ульяновск.
— 245 —
Авдотья Матвеевна Гончарова,
мать писателя.
Ванечка, или Ванюша, как ласко-
во называли маленького Гончарова
в семье, родился 6 июня 1812 года.
Россия переживала трудное время:
шла война с иноземными захват-
чиками.
«Россиянам, народу единственно-
му сильному и храброму, выпадает
на долю бессмертная слава сражать-
ся за свободу и честь всей Евро-
пы»,— писали тогда в журналах и
повсюду славили русский народ —
простых солдат, воинов-поселян,
партизан. А когда русские воины с
победой вернулись домой, их снова
ждали рабские цепи. Народ волно-
вался, во многих местах России на-
чались крестьянские восстания.
А семья Гончаровых, казалось, не
замечала того, что творится вокруг.
Жизнь в доме шла тихая, неторопли-
вая. Дети росли, не зная нужды, ни-
когда не задумываясь о том, что
где-то рядом живут такие же дети,
как они, которых разлучают с род-
ными, продают и покупают, как щенят и лошадей, засекают часто
насмерть.
Ванюше было семь лет, когда умер отец. Мать — «славная, чу-
десная женщина», как о ней говорили, — сама занималась воспита-
нием детей, была взыскательна, но справедлива. Как и в семье Пуш-
киных, была у Гончаровых умная, добрая и ласковая няня, которая
знала множество сказок и очень хорошо их рассказывала.
Воспитывать детей после смерти отца помогал матери замеча-
тельный человек — отставной моряк Николай Николаевич Трегубов.
Как-то, еще при жизни отца, он снял у Гончаровых флигель во
дворе, поселился в нем, да так и прожил у них всю жизнь. Он был
одинок, очень привязался к детям, особенно к Ванюше, которого
полюбил за любознательность и живость. Человек честный, прямой,
с добрым, горячим сердцем, Трегубов был образован, много читал,
выписывал из Москвы и Петербурга книги, журналы, газеты. Он
любил вспоминать прошлое и часто рассказывал Ванюше о своих
морских путешествиях.
«Бывало, как начнешь рассказывать что-нибудь из моих скита-
ний по белу свету, — вспоминал позднее Трегубов, — так он, ка-
жется, в глаза готов впрыгнуть, так внимательно все слушает...
— 246 —
Лет шести, верно, я выучил его грамоте, а уж и не рад, как он
начал читать! Вообразите... такой-то клопик заползет ко мне в
библиотеку и торчит там до тех пор, пока насильно вытащат его
есть и пить... Заглянешь в книжку к нему... точит какое-нибудь
путешествие».
Эти первые прочитанные книги заронили в мальчике любовь к
чтению, котбрая осталась у него на всю жизнь. Вместе с рассказа-
ми Трегубова они будили в нем пока еще неясные мечты о далеких
странах, о море, о кораблях.
Чтение не мешало мальчику играть, лазить по деревьям, пускать
голубей, забираться на чердак, чтобы узнать, видно ли в трубу небо,
и возвращаться с вымазанным сажей лицом. Мать наказывала его
за шалости, а Трегубов только смеялся — он хотел, чтобы Ванюша
рос крепким и сильным, как настоящий моряк.
Мальчик подрастал, надо было думать о его образовании. По со-
вету Трегубова, мать отдала Ванюшу в симбирский пансион. Он вы-
учился в пансионе французскому и немецкому языкам и, так же как
дома, у Трегубова, любил забираться в библиотеку и читать. Но чи-
тал он теперь не только исторические книги и путешествия, а сочине-
ния Жуковского, Державина, Фонвизина, книги иностранных писа-
телей и, как все дети, очень любил русские народные сказки о Бове,
о Еруслане Лазаревиче.
В пансионе Гончаров пробыл два года. Мать решила взять его
из пансиона и отправить в Московское коммерческое училище —
она хотела, чтобы он, как и его отец, занимался торговлей, и совсем
не думала о том, что у мальчика никакого призвания к торговле
не было.
Летом 1822 года десятилетнего Гончарова отвезли в Москву.
О коммерческом училище Гончаров всю жизнь вспоминал с тяже-
лым чувством. Училище было скверное, директор и учителя мало
заботились об образовании детей, а больше хлопотали о том, чтобы
было тихо в классах, чтобы ученики не читали вредных книг. А уче-
ники, подрастая, часто читали как раз то, что запрещалось началь-
ством,— переписанные стихи Пушкина,.Рылеева, отрывки из «Горя
от ума» Грибоедова, отдельные главы «Евгения Онегина», которые
тогда печатались.
«Я узнал его с «Онегина»... Какой свет, какая волшебная даль
открылась вдруг и какие правды — и поэзии, и вообще жизни, при-
том современной, понятной, — хлынули из этого источника, и с ка-
ким блеском, в каких звуках!..» — так много лет спустя писал Гон-
чаров о своем первом знакомстве с произведениями Пушкина.
Гончарову было в то время лет пятнадцать-шестнадцать, он
и сам уже пробовал сочинять.
«Писать — это призвание, оно обращается в страсть. И у меня
была эта страсть — почти с детства, еще в школе! Писал к учени-
— 247 —
кам из одной комнаты в другую — ко всем». О чем он писал? До
нас не дошли эти первые его сочинения, но писал он, должно быть,
обо всем, что видел, что занимало его, что хотелось рассказать
товарищам.
На лето Гончаров уезжал домой, и по-прежнему рассказывал
ему старый моряк о море и кораблях, о дальних плаваниях, зани-
мался с ним математикой, географией, знакомил его с картой звезд-
ного неба. Разговоры их с каждым годом становились серьезнее, все
больше нового узнавал мальчик, пополняя недостатки своего обра-
зования.
Восемь лет пробыл Гончаров в коммерческом училище, но ком-
мерсантом быть не хотел и училища так и не окончил. Ему было де-
вятнадцать лет. Надо было решать, что делать дальше, где учиться.
Хотелось учиться живописи — у Гончарова были хорошие способно-
сти к рисованию, — но он решил поступить на филологическое, или,
как тогда называли, на словесное, отделение Московского универси-
тета. Осенью 1831 года он держал экзамен и был принят в универ-
ситет.
После восстания декабристов прошло всего несколько лет.
Царское правительство, напуганное восстанием, продолжало всюду
искать измену, предательство. Особенно ненавидело оно «питомник
декабризма»—Московский университет, где часто с кафедры про-
износились смелые речи русских ученых-профессоров.
Среди студентов университета в эти годы были Белинский и
Лермонтов, Герцен и Огарев и другие молодые люди, съехавшиеся
из разных мест России.
Жизнь в университете была бурной, неспокойной; студенты
объединялись в кружки, спорили, читали запрещенную литературу,
говорили о революции, осуждали крепостное право, взяточничество.
Одного за другим исключали из университета неугодных начальству
студентов. Так, предложено было уйти в конце второго года ученья
Лермонтову, в том же году был исключен Белинский.
А вскоре после окончания университета был арестован Герцен.
«Мы были уверены, что из этой аудитории выйдет та фаланга, ко-
торая пойдет вслед за Пестелем и Рылеевым, и что мы будем в
ней», — писал он.
Иначе, по-другому, чем Рылеев и Пестель, вошли многие тог-
дашние студенты университета в жизнь русского общества. Но каж-
дый из них старался честно служить родине, отдать ей все свои си-
лы, все «прекрасные порывы» своей души.
Гончаров исправно посещал университет. Он был горд тем, что
вступил на серьезный путь науки, как он говорил. Он много учился,
читал, занимался иностранными языками. С годами росла его
страсть к литературе, но пока еще он не ставил себе никаких целей,
— 248 —
Почтовая станция в первой половине XIX века.
а писал просто потому, что не мог не писать. Мало кто знал о том,
что он пишет, — он не был ни в одном кружке, не был знаком с
Белинским, Герценом, Лермонтовым, почти не принимал участия в
общественной жизни университета. И все-таки годы, проведенные
в Московском университете, многому его научили. Они укрепили в
нем любовь к родной литературе, а главное, помогли ему правиль-
нее понять назначение и роль русской литературы и русского писа-
теля в жизни России.
В 1834 году Гончаров окончил университет и решил ехать
домой. От Москвы до Симбирска надо было проехать больше семи-
сот верст. Можно было ехать на почтовых — переменных лошадях,
но это стоило дорого, а из присланных на дорогу денег Гончаров
заказал платье у лучшего портного — ему хотелось приехать в про-
винцию столичным франтом. Много лет спустя, в своих воспомина-
ниях, Гончаров очень смешно описывал это свое путешествие, но
тогда ему было не до смеха. Около недели он ехал в большой, не-
уклюжей бричке без рессор. Стояла страшная жара, начались
сильные грозы. Последнюю сотню верст он ехал почти без сознания,
весь обгорел и, приехав домой, только через несколько дней принял
свой обычный вид.
— 249 —
И дома и в городе все было по-старому: тихо, сонно, лениво.
Первое время Гончарова радовала тихая домашняя жизнь, но
очень скоро, глядя на это затишье, он понял, что жизнь в родном
городе не дает «никакого простора и пищи уму, никакого живого
интереса для свежих, молодых сил». А сил было много, хотелось
работать, писать, и, может быть, уже смутно мерещились темы и
образы будущих произведений.
Гончаров уехал в Петербург и поступил на службу переводчи-
ком в министерство финансов; к этому времени он хорошо знал три
иностранных языка: французский, немецкий и английский.
Вскоре после приезда в Петербург он познакомился с семьей
Майковых — его пригласили давать уроки русской литературы
сыну, будущему поэту Аполлону Майкову. В семье Майковых все
интересовались литературой, искусством. Мать была известной в то
время детской писательницей, отец — художником. Гончаров подру-
жился со всей семьей, иногда проводил у них вечера. В семье Май-
ковых бывали молодые ученые, музыканты, живописцы, литераторы,
читали стихи, слушали музыку.
У Майковых издавались рукописные журналы «Подснежник» и
«Лунные ночи», в которых сотрудничали и гости и хозяева. Гонча-
ров много писал в эти годы. Он говорил, что такое постоянное
писание было для него хорошей школой, «выработало ему перо».
Но печатать долго ничего не решался — он был очень не уверен
в себе и позднее рассказывал, как безжалостно топил печи кипами
исписанной бумаги. Только случайно в рукописных майковских
журналах сохранилось несколько его стихотворений, шутливая по-
весть, рассказ.
Как обычно, Гончаров много времени проводил за чтением,
изучал языки, переводил. В его скромной комнате на первом месте
стояли сочинения Пушкина, любимого поэта, где «все было изуче-
но... всякая строчка была прочувствована, продумана».
29 января 1837 года погиб Пушкин. Великое народное горе —
гибель Пушкина — Гончаров пережил очень трудно. Он узнал об
этом на службе. Всегда очень сдержанный, Гончаров не выдержал,
вышел в коридор и, как вспоминал позднее, «горько-горько, не вла-
дея собой, отвернувшись к стенке и закрывая лицо руками,
заплакал».
Проходили годы. Каждый день Гончаров исправно ходил на
службу, продолжал писать, бывал у Майковых, познакомился Со
многими писателями: Гоголем, Некрасовым, Григоровичем, но он
трудно сходился с людьми, был замкнут, любил внешнее однооб-
разие жизни, свой диван, книги. Многие считали его ленивым,
у Майковых даже прозвище ему дали: «принц де Лень».
Но за этой кажущейся ленью скрывалась постоянная, упорная и
глубокая работа мысли. Он задумал в эти годы свой первый боль-
— 250 —
шой роман — «Обыкновенная история». В нем показал он историю
жизни молодого дворянина — романтика, мечтателя и поэта, кото-
рый постепенно превращается в практического дельца и расчетли-
вого чиновника. Отрывки, отдельные главы романа он читал
у Майковых и с большой тревогой еще не совсем законченный ро-
ман отдал на суд Белинскому. Белинский очень хвалил роман,
говорил, что, «читая его, думаешь, что не читаешь, а слушаешь
мастерской изустный рассказ», что язык у Гончарова «чистый, пра-
вильный, легкий, свободный».
В 1847 году роман «Обыкновенная история» был напечатан в
журнале «Современник». Гончарову тогда было тридцать пять лет.
О романе много говорили, писали; книга всем нравилась.
А Гончаров думал уже о новом романе, записывал на клочках
бумаги то отдельные фразы, то какое-нибудь удачное сравнение,
иногда даже целые сцены. Постепенно вырисовывался план романа,
намечалась его главная мысль.
Своими новыми планами и замыслами Гончаров делился в круж-
ке Майковых, возможно, беседовал о романе с Белинским, который,
как говорил Гончаров, помог ему многое увидеть в окружающей
его жизни, на многое обратить внимание, а главное, понять, какое
страшное зло — крепостное право, как много в России помещиков —
людей, которые живут за счет своих крепостных.
В 1849 году Гончаров напечатал в «Иллюстрированном альма-
нахе», разосланном в виде премии подписчикам журнала «Совре-
менник», небольшой отрывок еще не законченного нового романа
«Обломов». Он назвал этот отрывок «Сон Обломова».
Обломов — молодой помещик — видит во сне свое детство, про-
шедшее в захолустной усадьбе Обломовке. Вот он, семилетний
мальчик, проснулся в своей постельке. Ему легко, весело. Он бой-
кий, живой, любознательный мальчик. С жадным любопытством
смотрит он на мир — ему все интересно, все хочется знать. Но ему
никуда не позволяют ходить одному, ничего самому для себя не
позволяют сделать. Его балуют, ласкают, закармливают булоч-
ками, сливками, потом с опаской, неохотой отдают учиться в
пансион и смотрят на это ученье как на неизбежное зло. Илюша
подрастает. У него уже есть свой крепостной слуга — мальчик
Захарка.
«Захар, как, бывало, нянька, натягивает ему чулки, надевает
башмаки, а Илюша, уже четырнадцатилетний мальчик, только и
знает, что подставляет ему лежа то ту, то другую ногу; а чуть что
покажется ему не так, то он поддаст Захарке в нос.
Если недовольный Захарка вздумает пожаловаться, то получит
еще от старших колотушку.
Потом Захарка чешет голову, натягивает куртку, осторожно
продевая руки Ильи Ильича в рукава, чтоб не слишком беспокоить
его, и напоминает Илье Ильичу, что надо сделать то, другое:
вставши поутру, умыться и т. п.
Захочет ли чего-нибудь Илья Ильич, ему стоит только мигнуть —
уж трое-четверо слуг кидаются исполнять его желание; уронит
ли он что-нибудь, достать ли ему нужно вещь, да не достанет;
принести ли что, сбегать ли за чем: ему иногда как резвому маль-
чику так и хочется броситься и переделать все самому, а тут вдруг
отец и мать, да и три тетки в пять голосов и закричат:
— Зачем? Куда? А Васька, а Ванька, а Захарка на что? Эй!
Васька! Ванька! Захарка! Чего вы смотрите, разини? Вот я вас!..
И не удастся никак Илье Ильичу сделать что-нибудь самому
для себя.
После он нашел, что оно и покойнее гораздо, и сам выучился
покрикивать:
— Эй! Васька! Ванька! Подай то, дай другое! Не хочу того,
хочу этого! Сбегай, принеси!»
Умный, живой мальчик постепенно превращался в ленивого
подростка, потом в барина — лентяя и байбака, который «выгнал
труд» из своей жизни и, «начав с неуменья одевать чулки, кончил
неумением жить».
В этом отрывке так правдиво, тонко показан был уголок захо-
лустной помещичьей усадьбы с неподвижным, затхлым бытом празд-
ных людей, так мастерски был нарисован портрет маленького Илю-
ши Обломова, что об этом отрывке сразу все заговорили. В подзаго-
ловке к нему Гончаров писал, что это эпизод неоконченного романа.
Будет ли написан этот роман? Будет ли его героем тот самый барин,
который спит на диване и видит сон о своем детстве и своей молодо-
сти? Как развернется сюжет? Когда будет готов роман? Все эти во-
просы и еще множество других наперерыв задавались автору.
А Гончаров вскоре после того, как был напечатан «Сон Обло-
мова», уехал в Симбирск. Он не был дома четырнадцать лет. В го-
роде уже знали о его приезде — всем хотелось видеть знаменитого
земляка, все бросились читать «Обыкновенную историю», «Сон Об-
ломова». Мать встретила его радостно, собралась родня, знакомые.
Еще жив был Трегубов, который не переставал огорчаться, что
воспитанник его ни разу не б#л в море и что он «в чернилах ку-
пается, вместо того чтобы купаться в море».
Гончаров и на этот раз недолго пробыл дома. Он вернулся в
Петербург и совершенно неожиданно узнал, что ему представляется
возможность отправиться в кругосветное плавание на военном ко-
рабле.
В нем пробудились заветные и, казалось, давно забытые мечты.
Еще в детстве, «может быть, с той минуты, когда учитель ска-
зал мне, — вспоминал позднее Гончаров, — что если ехать от какой-
нибудь точки безостановочно, то воротишься к ней с другой сто-
— 252 —
роны, мне захотелось поехать с правого берега Волги, на котором
я родился, и воротиться с левого; хотелось самому туда, где учи-
тель указывает пальцем быть экватору, полюсам, тропикам».
Экспедиция уходила в кругосветное плавание с целью обследо-
вать российские колонии в Северной Америке и заключить торговый
договор с Японией. Корабль направлялся на запад, должен был
обогнуть мыс Горн и пересечь Атлантический и Тихий океаны. На-
чальником экспедиции назначался адмирал Путятин, а командиром
корабля — капитан-лейтенант Унковский. Гончаров ехал секрета-
рем экспедиции. Адмирал сказал ему, что главной его обязанностью
будет записывать все, что он увидит, услышит, встретит.
Фрегат «Паллада», на котором предстояло совершить свой путь
экспедиции, был в свое время одним из самых хороших и красивых
кораблей военно-морского флота. Первым его командиром был
адмирал Нахимов. Теперь это был старый, много повидавший на
своем веку корабль. Друзья и знакомые отговаривали Гончарова
ехать — плавание предстояло трудное и опасное, путь далекий.
Гончарову было сорок лет, он часто болел, боялся простуды, любил
жизнь спокойную, уединенную. И все-таки, несмотря ни на что, он
решил ехать.
Наконец настал долгожданный день — 7 октября 1852 года.
Фрегат «Паллада» снялся с якоря. Море было бурное, шел дождь
и снег, в небе стояли серые, непроницаемые облака. Для Гончарова
началась жизнь, в которой каждое движение, каждый шаг, каж-
дое впечатление его были совершенно не похожи ни на какие
прежние.
Вот угощают его первым обедом; за обедом все холодное.
«Извините, горячего у нас ничего нет, все огни потушены. По-
рох принимаем».
«Порох? А много его здесь?» — осведомился я с большим уча-
стием.
«Пудов пятьсот приняли: остается еще принять пудов триста».
«А где он у вас лежит?» — еще с большим участием спросил я.
«Да вот здесь... под вами».
Я немного приостановился жевать при мысли, что подо мною
уже лежит пятьсот пудов пороху и что в эту минуту вся «авраль-
ная работа» сосредоточена на том, чтобы подложить еще пудов
триста.
«Это хорошо, что огни потушены», — похвалил я за предусмот-
рительность».
И, конечно, не с очень большим участием и не очень весело
спрашивал Гончаров о порохе — он побаивался сидеть так близко
от него, хотя как будто и сам посмеивался над собой за это. Еще
до того, как он ступил на корабль, мучили его всякие сомнения,
чудились разные страхи: то представлялась скала, у подножия кото-
— 253 —
рой лежит разбитый фрегат, то видел он себя погибающим от го-
лода где-то на пустынном острове. А когда потом на корабле он
читал «Историю кораблекрушений» — книгу, в которой только и
говорилось о том, как тонули корабли, рушились мачты, палубы,
пушки и под ними погибали люди, он не раз содрогался от ужаса
при мысли, что и с ним это может случиться.
«Но, — говорит Гончаров, — я убедился, что читать и слушать
рассказы об опасных странствиях гораздо страшнее, нежели испы-
тывать последние».
Действительно, прошел какой-нибудь месяц, и страхов как не
бывало. Гончаров понемногу привыкал к жизни на корабле; он по-
любил свою маленькую каюту вверху на палубе, где устроился как
дома, разложил на письменном столе бумагу, книги, поставил на
свое место чернильницу. Правда, очень скоро, как только нача-
лась качка, все у него в каюте перевернулось вверх дном, а сам
он не пытался даже ходить—ноги не повиновались ему, он сидел
в каюте.
«Крепкий ветер! Жестокий ветер! — говорил по временам капи-
тан, входя в каюту и танцуя в ней.—А вы все сидите? Еще не
приобрели морских ног?» — «Я и свои потерял», — сказала я,—
вспоминает Гончаров. — «Да вы встаньте, ну, попробуйте», — уго-
варивал он меня. «Пробовал, — сказал я, — да без пользы, даже со
вредом для себя и для мебели. Вот, пожалуй...» Но меня потя-
нуло по совершенно отвесной покатости пола, и я побежал в угол,
как давно не бегал. Там я кулаком попал в зеркало, а другой рукой
в стенку. Капитану было смешно».
Капитан-лейтенант Иван Семенович Унковский, капитан ко-
рабля, был одним из лучших командиров русского парусного флота.
Всегда подтянутый, бодрый, справедливо строгий, он всем своим
поведением подавал пример команде корабля. Однажды капитан
ходил взад и вперед по палубе в одном сюртуке, а было очень хо-
лодно.
«Зачем вы не наденете пальто?» — спросил Гончаров.
«Для примера команде», — сказал он.
И так бывало во всем. Почти ежедневно в капитанской каюте
собирались несколько человек, с которыми ближе сошелся Гонча-
ров. Иногда тринадцатилетний мальчик, юнкер флота Миша Лаза-
рев, сын славного адмирала Лазарева, играл на фортепьяно, часто
читали, беседовали.
Постепенно Гончаров приобрел «морские ноги», выучился пони-
мать и морской язык: знал, что мебель на корабле надо не расста-
вить, а «принайтовить», что окна надо не закрыть ставнями, а «за-
драить», что моряку нельзя сказать, что он приехал на корабле,
а надо сказать: «пришел на корабле». Ему уже не казалось, что
случилось какое-нибудь несчастье, когда при свежем ветре вдруг
— 254 —
Фрегат «Паллада».
раздавался пронзительный боцманский свисток и по всем палубам
разносился крик: «Пошел все наверх!» Он знал, что это авральная
работа — общая работа, когда одной вахты мало и нужны все
руки.
Первоначальный маршрут фрегата «Паллада» был вскоре после
отплытия изменен: фрегат должен был теперь плыть через мыс Доб-
рой Надежды, потом через Зондский пролив, оттуда — к Филип-
пинским островам и, наконец, в Китай и Японию.
С нетерпением ждал Гончаров, когда фрегат выйдет в Атланти-
ческий океан; и вот наконец океан. Первый день шли отлично, ветер
был попутный; казалось, все забыли, что находятся в океане. Но
уже к вечеру начало покачивать, на следующий день крепкий
ветер заставил убрать паруса, закрепить пушки и наглухо закрыть
иллюминаторы. И не только стоять, но даже сидеть было невоз-
можно, если не во что было упираться руками и ногами.
Сколько раз потом Гончаров был свидетелем бурь, штормов,
ураганов в трех океанах: Атлантическом, Индийском, Тихом! Как-то
в Индийском океане, после жестокой качки, Гончаров заснул в капи-
танской каюте — это был его любимый приют. Вдруг он услышал
крик: «Зарядить пушку ядром!» Гончаров бросился наверх и увидел:
на корабль мчится черный, крутящийся столб с дымом, а с неба к
нему тянется узкая полоса, будто рукав. Это был смерч — водяной
столб, который обычно разбивают ядрами с кораблей. Еще мину-
та— и смерч налетит на корабль. «Готова ли пушка?» — закричал
вахтенный. Пушка была готова. Но вдруг смерч начал бледнеть и
почти у самого корабля пропал, не причинив никакого вреда.
В другой раз корабль попал в ураган. Фрегат шел из Китай-
ского моря в Тихий океан. Был вечер, догорали лучи заходящего
солнца. На корабле все шло своим обычным порядком. К ночи
стали собираться тучи, почернело небо, посвежел ветер, пошел про-
ливной дождь. Громадные валы ударяли в корабль, перебрасыва-
лись через борт, разливались по палубе. Началась жестокая качка,
отрывались крепко привязанные к полу и стенам вещи, люди еле
держались на ногах. Вдруг поднялась суматоха, послышалась
команда — лейтенант Савич гремел в рупор, пытаясь перекричать
бурю. Оказалось, что порваны паруса, повреждены части корабля, а
главное, зашаталась грот-матча и грозит рухнуть. Все понимали,
что, если рухнет грот-матча, спасения нет.
Какую энергию, сметливость и присутствие духа обнаружили
тут многие! Савичу точно праздник: выпачканный, оборванный,
с сияющими глазами, он был всюду, где ветер оставлял по себе
какой-нибудь разрушительный след.
И сколько раз, когда смерть смотрела в глаза кораблю, вся
команда корабля просто, со спокойным мужеством готова была при-
нять ее. Правда, без боя никто не сдавался, и бои с бурями и урага-
— 256 —
Буря в море.
нами бывали х<естокие. Гончарова всегда особенно поражало, как
самоотверженно работают на корабле люди, с какой заботой отно-
сятся они друг к другу, как сильно развито в них чувство товари-
щества, долга. Ему нравилась их ласковая любовь к своему кораб-
лю — старому заслуженному фрегату, который с трудом выдержи-
вал напор волн и противного ветра.
Глядя на всех этих людей, Гончаров не раз вспоминал русских
путешественников. Он с гордостью думал о том, как эти бесстраш-
ные люди исследовали берега северных морей, подходили к полюсу,
пробирались по безлюдным местам, голодали. Имена этих путеше-
ственников известны всем. Все они ходили за славой для своей роди-
ны, которую беззаветно любили. Такую беззаветную любовь к роди-
не Гончаров видел и в капитане корабля Унковском, и в каждом
матросе, и в смельчаке Савиче, и в старшем штурмане корабля,
«деде», о котором всегда вспоминал с нежностью и с добродушной
шуткой.
Дисциплина на корабле была суровая: все было подчинено об-
щему порядку, все делалось по свистку — работа, обед, ужин, даже
веселье, даже купанье, которое происходило обычно в пятом часу.
На воду спускали парус, который наполнялся водой, и матросы
прыгали с борта, как в яму. Но за ними надо было зорко смот-
g Рассказы о русских писателях
— 257 —
реть: они все старались выпрыгнуть за пределы паруса и поплавать
па свободе, в океане. Нечего было опасаться, что они утонут, по-
тому что все плавали мастерски, но боялись акул. Однажды, когда
матросы купались, с корабля закричали: «Большая рыба идет!»
К купальщикам тихо подкрадывалась акула; ей быстро бросили
бараньи внутренности, которые она мгновенно проглотила, а потом
кольнули ее острогой, и она ушла под киль, оставив после себя
кровавый след.
Много чудес видел Гончаров в океане за время своего плавания.
Буря, штормы, грозы, поразительные по красоте картины природы в
трех океанах. Сколько раз менялся на его глазах цвет воды: синий,
желтый, коричнево-зеленый, яхонтовый!.. Когда океан спокоен, тихо
двигается фрегат по просторным его далям. Изредка хлопнет
обессиленный парус или под кормой плеснет волна; вдруг
выскочит стая летучих рыб и пронесется над водой; то покажется
акула; то проплывет какой-то ящик, выкинутый за борт корабля;
то пролетит стая чаек, морских ласточек...
«Как прекрасна жизнь, между прочим, и потому, что человек
может путешествовать!» — восклицал Гончаров, когда корабль пос-
ле сырых и низменных берегов Англии подплывал к острову Мадера.
С каким наслаждением после многодневного плавания сошел он на
берег, чтобы увидеть новых людей, чужую, необычную жизнь! И где
бы ни пристал корабль, сойдя на берег, Гончаров прежде всего
«смотрел жизнь». Правда, в жизни тех народов, с которыми ему
пришлось столкнуться, он многого не сумел увидеть, о многом не
имел права рассказывать — фрегат «Паллада» было судно военное.
От острова Мадера корабль пошел к островам Зеленого мыса;
отсюда к южной оконечности Африки—мысу Доброй Надежды,
мысу Бурь, как его называли в старину. Здесь, в Капштадте, «Пал-
лада» простояла долго: ее ремонтировали. И Гончаров вместе с не-
которыми товарищами проник в глубь страны, куда до сих пор не
заглядывал ни один русский путешественник. Товарищи собирали
естественно-исторические коллекции, изучали природу страны, Гон-
чаров присматривался к тому, как живут люди. Он видел, как коло-
низаторы порабощают народы, живущие в Африке, как бесчеловеч-
но обращаются они с ними, и с чувством глубокого возмущения пи-
сал об этом:
«Англичанин — барин здесь, кто бы он ни был... А черный? Вот
стройный, красивый негр-финго, или мозанбик, тащит тюк на пле-
чах; это кули — наемный слуга, носильщик, бегающий на посылках;
вот другой, из племени зулу, а чаще готтентот, на козлах ловко
управляет парой лошадей, запряженных в кабриолет... там третий,
бичуан, ведет верховую лошадь, четвертый метет улицу, поднимая
столбом красно-желтую пыль...» Англичанин, всегда изысканно оде-
тый, холодно, с пренебрежением отдает приказания черному, рас-
— 258 —
описывать, он еще не знал, но ему хотелось рассказать о своем пла-
вании, обо всем, что он увидит, просто, правдиво.
Гончаров очень жалел, что плохо знает естественные науки, не раз-
бирается в растительном и животном мире. С интересом и немного
с завистью смотрел он на натуралиста Гошкевича — неутомимого
собирателя коллекций. У Гошкевича в сумке всегда шевелилось
что-то живое, а в руках всегда были пучки трав и цветов. Но зато
ездить с ним куда-нибудь было не очень удобно, и Гончаров иногда,
добродушно посмеиваясь, рассказывал, как однажды где-то на юге
Африки ему пришлось ехать вместе с Гошкевичем. В экипаже нель-
зя было повернуться, везде лежали пачки, узелки, по углам торча-
ли ветки и листья, за спиной — какая-то птица, в банке^—змея, в
ногах, в ящике под стеклом, — букашки. В руках Гошкевич осто-
рожно держал какую-то коробочку. Коллекции, собранные Гошке-
вичем, до сих пор хранятся в Зоологическом музее Академии наук.
Гончаров гордился тем, что офицеры фрегата — капитан Унков-
ский, «дед» и другие — также много работали для науки: они про-
изводили съемки малоизвестных западных берегов Японского мо-
ря, открывали новые заливы, бухты, острова, составляли новую кар-
ту, делали зарисовки. Один остров даже назвали островом Гонча-
рова.
С первых дней вел Гончаров путевой дневник, в который запи-
сывал разные события жизни корабля, все, что казалось ему инте-
ресным, примечательным. С ним постоянно была его записная книж-
ка. Часто окружающие и не подозревали, что он, разговаривая с
ними, тут же записывал весь разговор, отдельные слова, выраже-
ния, характеристики людей. Он писал письма Майковым и некото-
рым другим друзьям. Писем было написано не много, но это были
замечательные письма, полные настоящей поэзии, юмора. Он про-
сил Майковых: «Писем, пожалуйста, другим не читайте, а бере-
гите до меня, может быть, понадобятся мне для записок...»
Так постепенно копился у него материал для будущей книги,
и к концу путешествия его портфель был туго набит путевыми за-
писками. Но, как всегда, его мучили сомнения: вдруг казалось ему,
что записки не стоит печатать, потому что «нет в них фактов, а одни
только впечатления и наблюдения, и то вялые и неверные, картины
бледные и однообразные».
Плавание подходило к концу. Все чаще думал теперь Гончаров
о родине: он скучал по петербургской жизни, по русским березкам,
соснам, по русским полям, ему хотелось домой, к друзьям, к обыч-
ным занятиям, к привычной жизни. Вдали от родины все казалось
чужим и неприютным. По-другому шумели пальмы и бананы, ина-
че пели птицы, вороны были гораздо чернее, ласточки серее, а во-
робьи, хоть и летали так же, как дома, были наряднее. Даже собаки
и те лаяли как будто на каком-то чужом, иностранном языке.
- 260 —
В начале августа 1853 года фрегат подошел к островам Япон-
ского архипелага и бросил якорь на Нагасакском рейде. Наконец
достигнута цель пути, и после многих затруднений начались пере-
говоры с Японией.
А в это время в России происходили важные события: были
прерваны дипломатические отношения России с Турцией, за спиной
которой стояли ее европейские союзники — Англия и Франция. На-
чалась война.
На фрегате долго ничего не знали о войне, хотя какие-то неяс-
ные слухи проникали на корабль. Настроение было тревожное, го-
ворили о войне, готовились к бою. Все понимали, что истрепанный
бурями старый фрегат к бою не годен, но всем было ясно, что'
«прежде всего надо думать о защите фрегата и чести русского
флага».
Поздней осенью на фрегате было получено официальное изве-
щение о войне. Начальник корабля адмирал Путятин созвал
к себе в каюту нескольких офицеров и сказал, что, «зная невозмож-
ность для парусного фрегата успешно сразиться с винтовыми же-
лезными кораблями, он решил сцепиться с ними вплотную и
взорваться». Это решение было принято как единственно правиль-
ное — никому и в голову не могло прийти, что можно поступить
иначе.
Успешно начатые переговоры с Японией о торговом договоре
в связи с войной были прекращены.
На фрегате все приняло военный вид. В каждом встречном судне
предполагали неприятеля. А у адмирала, как писал Гончаров, была
теперь «обязанность не дипломата, а воина».
Скоро Гончаров покинул свой плавучий дом, в котором прожил
почти два года. Небольшая шхуна доставила его из Нагасаки в
Аян на Охотском море. В последний раз услышал он слова коман-
ды: «Отдать якорь!»
В августе 1854 года Гончаров уехал в Россию.
«Хочется на берег, а жаль покидать фрегат! Но если бы вы
знали, что это за изящное, за благородное судно, что за люди на
нем, так не удивились бы, что я, скрепя сердце, покидаю «Пал-
ладу»,— писал Гончаров. Ему жалко было расставаться и с капи-
таном, и с «дедом», и с матросом Фадеевым, костромским крестья-
нином, который все время путешествия служил ему вестовым и так
много своего, родного «внес в чужие берега».
От Аяна до Петербурга десять тысяч верст. После долгих сбо-
ров перед домиком, где жил Гончаров в Аяне, расположился кара-
ван: восемь всадников и десяток вьючных лошадей. Гончаров ехал
верхом, случалось иногда по десять-одиннадцать часов подряд
не слезать с лошади. Проводники-якуты ни слова не говорили по-
русски, но были необыкновенно ласковы и внимательны. Пут-
— 261 —
ники проезжали огромные ненаселенные пространства, только из-
редка попадались кочевья оленеводов. Ночевали они в юртах, а то
и просто в лесу... где придется. Было тихо, бегали мелкие зверьки —
бурундучки, зайцы, иногда из-под ног вылетали испуганные появле-
нием людей птицы. Кругом были болота, мох, зеленые лиственницы;
вместо морской качки — сухопутная тряска.
Дорога трудная — перебирались через горы и горные хребты,
плыли по реке Мае. Ветер из осеннего превратился в зимний, по-
шел снег, начиналась зима. Впереди уже виднелся Якутск.
Радостно ему было ехать по родной земле...
«Все-таки это Русь, хотя и сибирская Русь! — восклицал Гон-
чаров. — У ней есть много особенностей как в природе, так и
в людских нравах, обычаях, отчасти, как вы видите, в языке, что
и образует ей свою коренную, немного суровую, но величавую фи-
зиономию».
О людях, с которыми Гончаров встречался по сибирским доро-
гам, кочевьям, лесам и городам, он часто вспоминал с большим
доброжелательством, говорил, что тунгусы честны, добры, трудолю-
бивы. Рассказывал, что коряки в голод «делят поровну, между со-
бою все, что добудут: зверя, рыбу или другое. Когда хотели награ-
дить одного коряка за такой дележ, он не мог понять, в чем дело.
«За что?» — спрашивает.
«За то, что разделил свою добычу с другими».
«Да ведь у них нет!» — отвечал он с изумлением. Бились, бились,
так и не могли принудить его взять награду».
Во все время пути Гончарова поражало радушие, желание мест-
ных людей сделать путникам что-нибудь приятное. «Сколько холод-
на и сурова природа, столько же добры и мягки там люди», — гово-
рил он. И в Якутске, и в каждом самом маленьком городке Гонча-
ров всегда стремился познакомиться с местным архивом, где хра-
нились какие-нибудь исторические документы, читал все, что мог
найти о Сибири. Он продолжал писать свой дневник и заносил в
свою «памятную дорожную книжку» все впечатления дня. Писать
приходилось то где-нибудь на станции, то в пустой юрте, то в лесу.
В конце ноября в дорожной повозке выехал Гончаров из
Якутска.
Чем ближе подъезжал он к Иркутску, тем больше «все стало
походить на Россию: являются частые селения, деревеньки, Лена
течет излучинами; и ямщики, чтобы не огибать их, едут через мы-
ски и заимки, как называют небольшие слободки. В деревнях по
улице бродят лошади: они или заигрывают с нашими лошадьми,
или, испуганные звуком колокольчиков, мчатся что есть мочи вме-
сте с рыжим поросенком в сторону. Летают воробьи и грачи, поют
петухи, мальчишки свищут, машут на проезжающую тройку, и дым
столбом^дет вертикально из множества труб — дым отечества!»
— 262 —
В Иркутске Гончаров прожил около месяца; он отдохнул, пере-
знакомился со многими людьми, был у декабристов, живших здесь
на поселении, — у Волконских, Трубецких, Якушкина.
В январе Гончаров покинул Иркутск, дальше ехал на Красно-
ярск, Томск, по широкой Барабинской степи. По дороге заехал в
Симбирск к родным. Из Москвы до Петербурга ехал по недавно от-
крытой железной дороге и к концу февраля был в Петербурге. Дру-
зья приготовили ему квартиру, отыскали старого слугу, и через час
по приезде, вспоминает Гончаров, «я уже сидел за чаем, в своем
кресле, с сигарой — как будто никуда не выезжал».
Вскоре после возвращения Гончаров стал печатать в журналах
отдельные очерки из своего путешествия. Полностью книга «Фрегат
«Паллада» вышла в 1858 году. В том же году в детском журнале
«Подснежник», который издавал один из сыновей Майковых, Гонча-
ров поместил очерк: «Два случая из морской жизни», — ему хоте-
лось, чтобы и дети хоть немного узнали'о его путешествии. Очень
скоро выяснилось, что дети читают не только отрывки, помещенные
для них в журнале, но часто и всю книгу, и Гончаров с удовольст-
вием говорил об этом: «Мои путевые очерки приобрели себе дру-
зей и в юных поколениях».
Друзей у книги «Фрегат «Паллада» было очень много: дети,
юноши, взрослые — все читали и читают эту замечательную книгу.
Перелистываешь страницу за страницей, и, кажется, вместе с авто-
ром плывешь на фрегате, ходишь по палубе, сидишь в капитанской
каюте, вместе с ним переживаешь бури и штормы, все опасности
и радости пути, видишь жаркое африканское солнце, волны, море,
звезды—все чудеса прекрасного мира. Видишь тот «уголок Рос-
сии» на фрегате, тех хороших, смелых русских людей, которыми
так гордился Гончаров и с которыми так не хотелось ему расста-
ваться.
Книга написана простым, неторопливым языком, в ней много
остроумного, свежего, неожиданного. Будто сам Гончаров в кругу
друзей рассказывает о своем путешествии — ведь он был блестя-
щим рассказчиком.
А что сталось с фрегатом? Гончаров ничего не сказал о нем
в своей книге, хотя всем, конечно, было бы интересно узнать об
этом. Когда Гончарова уже не было на корабле, из Петербурга
пришло распоряжение: фрегату следовать к берегам Сахалина,
в Татарский пролив, и там ждать дальнейших приказаний. Затем
приказано было ввести фрегат в более надежное место—в устье
Амура, но по мелководью этого сделать было нельзя. Через некото-
рое время был получен третий приказ — о затоплении корабля.
И старый, заслуженный корабль погрузился на морское дно.
Через год после того, как вышла книга «Фрегат «Паллада»,
в «Отечественных записках» за 1859 год был напечатан роман «Об-
— 263 —
ломов». Прошло около десяти лет, как появился «Сон Обломова»,
и с тех пор, как говорил Гончаров, роман постепенно «созревал
в голове». В экспедиции писать было некогда, Гончаров был весь
поглощен новыми впечатлениями, но, вернувшись домой, в два
месяца вчерне закончил роман. Он говорил, что роман у него на-
столько был обработан, что писал он его как под диктовку.
В романе он рассказывал, как рос, жил и умер Илья Ильич
Обломов, тот самый маленький Илюша, о котором писал он в от-
рывке «Сон Обломова». Вырос он в семье помещика в усадьбе
Обломовка. Окруженные чадами, домочадцами, крепостными слу-
гами, жили и ничего не делали его родители, за них работали кре-
постные. Помещики Обломовы, как и большинство помещиков
того времени, считали для себя унизительным всякий труд, прези-
рали его. Серая, сонная до одури жизнь их разнообразилась забо-
той о еде, редкими наездами соседей, сплетнями. Больше всего на
свете боялись они перемен в жизни и хотели, чтобы каждый день
был таким, как вчера, а вчера — таким, как завтра. В голове у них
не было ни одной живой мысли, ни одного живого чувства. Так
проходила вся жизнь.
После смерти родителей Илья Ильич переехал в Петербург.
Зачем? Чтобы также ничего не делать, лежать на диване, ссо-
риться со своим слугой Захаром, иногда помечтать о несбыточном,
иногда даже поплакать над бедствиями человечества. Никаких осо-
бых событий в его жизни не происходит, да он и боится всяких
событий, не умеет и не хочет преодолевать трудности жизни, пре-
зирает труд, потому что он — барин, и не живет, а как бы «пере-
ползает изо дня в день». Никто и ничто не может его расшевелить,
вдохнуть в него настоящую жизнь. Таких Обломовых во времена
крепостного права было великое множество. И, когда Гончаров пи-
сал свой роман, ему ничего не надо было придумывать.
«Мне кажется, — писал он, вспоминая свое детство, — у меня,
очень зоркого и впечатлительного мальчика, уже тогда при виде
всех этих фигур, этого беззаботного житья-бытья, безделья и лежа-
ния и зародилось неясное впечатление от «обломовщины».
«Обломов» появился в свет, когда только что так тяжело и не-
удачно для России закончилась Крымская война. Все понимали,
что надо изменить жизнь и что крепостное право — основное зло
России. Своим романом Гончаров тоже сказал об этом, показал,
как гибнет человек при крепостном строе. «Я старался, — говорит
он, — показать в «Обломове», как и отчего у нас люди превраща-
ются прежде времени в кисель».
Друзья Гончарова были в восторге от романа. Лев Николаевич
Толстой просил передать автору, что роман ему очень нравится, что
это «капитальная вещь, какой давно-давно не было». Тогда же
в журнале «Современник» появилась статья Добролюбова «Что
— 264 —
...Обломов меланхолически сидел на постели, медленно застегивая грудь рубашки
и не попадая пуговкой в петлю...
такое обломовщина?». В ней он подробно разбирал роман и гово-
рил, что Обломов—это неизбежное порождение крепостного права,
при котором помещики усвоили «гнусную привычку получать удов-
летворение своих желаний не от собственных усилий, а от чужих».
Почти одновременно с «Обломовым» Гончаров писал роман
«Обрыв», писал его трудно, медленно. «Обрыв» вышел в 1869 году,
через десять лет после выхода «Обломова».
«Этот роман, — говорил Гончаров, — был моя жизнь, я вложил
в него часть самого себя, близких мне лиц, родину, Волгу, родные
места, всю, можно сказать, родную и близкую мне жизнь». «Об-
рыв» был последним большим романом Гончарова.
Проходили годы, менялась жизнь, уходили из жизни один за
другим современники Гончарова—Пушкин, у которого он учился
писать, Лермонтов, Гоголь, Белинский, Некрасов, Тургенев... Все
меньше оставалось вокруг него друзей.
Ничем не нарушалось внешнее однообразие его жизни, все так
же был он ровен в обращении с людьми. «Но, —говорил один из его
друзей, — под спокойным обличием Гончарова укрывалась от не-
скромных или назойливых глаз тревожная душа».
Гончаров умер на восьмидесятом году жизни, в сентябре
1891 года. Он оставил нам три больших романа: «Обыкновенная
история», «Обломов», «Обрыв»; замечательное описание путеше-
ствия на фрегате «Паллада»; несколько очерков, статей, воспоми-
наний. Все это сделано рукой искусного мастера, написано языком
прекрасным, легким, свободным, «золотым пером», как говорил
Тургенев.
г
Тихое летнее утро. В просторной, высокой комна-
те деревенского дома настежь открыты окна в
сад. Сквозь нежную зелень берез пробивается солнце; скользит по
белоснежной скатерти, по серебру самовара, по золотым узорам чай-
ных чашек. За столом, откинувшись на высокую спинку стула, сидит
красивый гвардейский офицер в отставке—Сергей Николаевич Тур-
генев. Напротив него, с недовольным лицом, с черными, очень выра-
зительными глазами, маленькая, некрасивая жена его — Варвара
Петровна. Старый слуга в черном фраке, белом жилете и белом
галстуке оглядывает стол. Дверь открывается, и в комнату чинно со
своим гувернером-немцем входят дети: старший, Николай, второй,
Иван, или Жан, как часто называет его мать, и совсем еще малень-
кий, Сережа, которого за руку ведет нянька. Дети подходят к мате-
ри и отцу, шаркают ножкой, здороваются, потом садятся по своим
местам и молча пьют молоко со сдобными домашними булочками.
Разговаривать им не полагается, если их не спрашивают о чем-ни-
будь взрослые.
Чай отпит, отодвинуты стулья, дети снова подходят к родителям,
благодарят и уходят в свои комнаты.
- 269 —
Сергей Николаевич Тургенев,
отец писателя.
канты, актеры. Усадьба Тургеневых
Так начинается день в
богатой барской усадьбе
Тургеневых — Спасском-Лу-
товинове.
Усадьба расположена не-
далеко от города Мценска в
Орловской губернии. Боль-
шой, почти в сорок комнат,
дом с колоннами стоит в са-
ду; за домом сад с роскош-
ными цветниками, с темны-
ми, тенистыми аллеями спу-
скается к прудам. Недалеко
от дома «службы» — по-
стройки для дворни, которой
около трехсот человек: пова-
ра, прачки, столяры, порт-
ные, мальчики для побегу-
шек, кружевницы... Подаль-
ше — скотный, конский и
птичий дворы. В одной из
галерей с колоннами поме-
щается большая библиотека.
Есть в усадьбе и свой кре-
постной театр, и свои музы-
такая же, каких много было
во времена крепостного права, и жизнь в ней шла такая же, как в
других усадьбах богатых помещиков.
Отец, Сергей Николаевич, мало вмешивался в домашние дела.
Был он со всеми одинаково равнодушно ласков, жил спокойно и
праздно.
Главным лицом в доме была Варвара Петровна. Она была
очень богата — ей принадлежала усадьба и тысячи крепостных душ.
Своевольная, властолюбивая, она была умна, образованна, много
читала, знала несколько иностранных языков и по-русски писала
«изящным слогом и без ошибок», что тогда для женщины было ред-
костью.
Но, несмотря на свой ум и образованность, была она жестокой
помещицей-крепостницей. С самого детства привыкла считать, что
все вокруг создано для того, чтобы сделать ее жизнь приятной и
удобной, и никогда не задумывалась над тем, что крепостные
крестьяне такие же люди, как она сама. Ей ничего не стоило
оторвать от семьи и сослать в дальнюю деревню на скотный двор
горничную только за то, что та не успела стереть пыль с ее сто-
лика, или приказать высечь на конюшне всех садовников,
— 270 —
если случайно оказывалось, что
кто-то сорвал ее любимый цветок.
Прихотям и причудам Варвары
Петровны не было конца. Домаш-
ний врач из крепостных обязан
был каждое утро справляться о ее
здоровье, вести бюллетень и отсы-
лать его в Москву двум докторам.
Во время эпидемии холеры она
так боялась заразиться, что для
нее крепостной столяр сделал осо-
бые носилки с огромным стеклян-
ным колпаком. Она садилась под
колпак в мягкое кресло, и ее носи-
ли по деревне.
В доме у себя завела она осо-
бые порядки. У нее был свой
«двор», свои «министры», своя
«полиция». Министр двора — дво-
рецкий обязан был являться к ней
с докладом и ждать у дверей «раз-
решительного знака», чтобы заго-
ворить. Если минуты две Варвара
Петровна такого знака не подава-
Варвара Петровна Тургенева,
мать писателя.
ла, то это значило, что она не
желает принимать доклада. Все в доме распределялось по часам;
даже голуби, которых кормила Варвара Петровна, и те знали свое
время: в двенадцать часов дня раздавался колокольчик, и они при-
летали за кормом.
Для детей также был установлен свой порядок жизни. Каждый
день ровно в десять часов утра в детские комнаты входил Федор
Иванович Лобанов — крепостной дворовый человек, который испол-
нял должность секретаря при Варваре Петровне. Он вручал гувер-
неру маленький листок бумаги, на котором рукой матери было напи-
сано расписание детских занятий и развлечений на день. Ни один гу-
вернер не смел без приказания матери менять это расписание.
Матери всегда все было известно — у нее была своя «тайная поли-
ция». Во главе этой женской тайной полиции стояла старуха
приживалка с трясущейся головой. Дети боялись и ненавидели ее,
а она наговаривала на них матери, и мать, ни в чем не разбираясь,
приказывала сечь детей, иногда секла и сама.
Однажды стала она бить маленького Ваню; было ему тогда лет
семь-восемь. На все мольбы мальчика сказать, за что его нака-
зывают, мать только приговаривала: «Сам знаешь, сам должен
знать, сам догадайся, за что я секу тебя». Догадаться, какое он
— 271 —
совершил преступление, Ваня не мог. На следующий день его
снова высекли и обещали сечь до тех пор, пока он не сознается.
Мальчик был в таком ужасе, что решил бежать из дому. Ночью он
потихоньку оделся и в потемках стал пробираться по коридору
в сени. Вдруг видит: навстречу кто-то идет с зажженной свечой;
это был немец-гувернер. Он остановил мальчика. Ваня распла-
кался, сказал, что не знает, за что его секут, и что не хочет больше
жить дома. Гувернер как умел успокоил, обласкал мальчика и обе-
щал, что бить его больше не будут.
Но очень скоро Ваню снова высекли. В гости к Тургеневым при-
ехал известный баснописец Иван Иванович Дмитриев. Мать при-
казала Ване, который любил декламировать стихи, прочесть одну
из басен Дмитриева. Ваня с чувством прочел баейю, а потом сказал:
«Твои басни хороши, а Ив^на Андреевича Крылова гораздо луч-
ше». Дмитриев рассмеялся, а мать после его отъезда пребольно
высекла сына и этим, как много лет спустя с грустной усмешкой
вспоминал Тургенев, закрепила в нем воспоминание о первом
знакомстве с русским писателем.
Русской грамоте Ваню очень рано выучил крепостной человек.
Случилось так, что крепостной слуга и маленький мальчик очень
подружились. Часто потихоньку от всех забирались они в сад, где
были у них свои тайные любимые уголки. Как только старый слу-
га сделает знак рукой, кивнет на сад, Ваня всегда найдет предлог
убежать. Добежит до пруда, заберется в камыши и, если нет здесь
друга, бежит назад; где-то в боковой аллее раздвинет кусты
орешника, черемухи, бузины, выскочит на маленькую полянку, по-
крытую зеленой шелковистой травой, и знает — здесь уже ждет его
старый слуга. Сядут они рядом, и кажется Ване, что никто его не
найдет, что деревья и кусты заслоняют его от всего мира. Сад полон
звуков: свистит дрозд, заливается зяблик, кричит кукушка, поет
каждый куст, каждая травинка.
Слушают они голоса старого сада, ведут разговоры обо всем,
и очень часто дворовый слуга читает Ване стихи. Он читал ему
Ломоносова, Сумарокова, Кантемира, и чем старее были стихи,
тем больше они нравились чтецу. Особенно любил он декламировать
торжественные, тяжелые стихи Хераскова и больше всего его поэму
«Россиада». Как он ее декламировал! Каждый стих прочитывал
сначала начерно, как бы для себя, скороговоркою, потом набело
с необыкновенною восторженностью. И с такой же восторжен-
ностью и трепетом слушал его маленький Тургенев. Он был весь
во власти этих стихов, постоянно декламировал их сам, пытался
даже сочинять стихи. Но к стихам, особенно русским, в семье Тур-
геневых относились презрительно, и мальчику приходилось скры-
вать от матери и свое увлечение стихами и свою дружбу с крепо-
стным слугой.
- 272 —
Спасское-Лутовиново, имение Тургеневых.
В детских комнатах шла своя, детская жизнь. Мальчики учи-
лись главным образом иностранным языкам, читали, выдумывали
разные игры — как все дети. Была у них одна особенно любимая
игра — в острова. У каждого брата был свой остров. Иван был
королем на одном острове, Николай — великим герцогом на дру-
гом. Острова вели между собой войны; происходили битвы, одер-
живались победы; была даже нарисована карта острова, а Ивану
поручено было написать историю островов, и он исписал целую
толстую тетрадь. Часто после сражений братья оказывались серьез-
но раненными и тщательно потом смывали губкой кровь с лица
друг у друга.
Мальчики подрастали. Старшему было уже одиннадцать лет,
Ивану — девять. Настало время учиться, и решено было переехать
в Москву.
Ехать собрались всем домом—«со всем потрохом», как тогда го-
ворили. Как всегда, Варвару Петровну сопровождало много дво-
ровой прислуги. Всю дорогу ухаживали за ней горничные девушки,
приживалки. Впереди ехал фургон с платьями, с посудой. Если
приходилось останавливаться где-нибудь в избе, то избу мыли, чи-
стили, всю завешивали свежими простынями, расстилали ковры,
раскладывали походный стол, и все должны были являться к обеду
в парадных платьях.
Мальчикам было весело — они редко выезжали из Спасского и
теперь в дороге радовались всему и не могли дождаться Москвы.
Вот наконец и Москва. Широко раскинулась она по холмам.
От заставы пошли пустыри с редкими домиками, мостовые, зава-
ленные сугробами снега. А вот и первые извозчичьи сани с седо
ками; водовозы в бочках везут воду; на перекрестках в полосатых
— 273 —
будках — будочники; на высоких деревянных столбах качаются
фонари... После пожара 1812 года Москва уже отстроилась: вдоль
улиц выросли новые каменные дома, многие мостовые поближе к
Кремлю выложены были булыжником, площади огорожены. По
Москве ехали медленно, долго, приехали на Самотеку и поселились
в собственном доме.
Раза два в год по санному пути привозили из деревни «припас»:
масло, битую птицу, муку. Голодные, озябшие возчики сидели в кух-
не, не спеша, уныло рассказывали деревенские новости, и Ваня
иногда тайком пробирался на кухню — с интересом слушал расска-
зы; он скучал по Спасскому, по саду, по своим деревенским друзь-
ям. В Москве жизнь в семье шла такая же сытая, праздная, как и
в Спасском. Ивана вместе с братом Николаем скоро определили в
пансион, сначала в один, потом в другой.
Самым ярким воспоминанием из пансионской жизни остались
для маленького Тургенева те вечера, когда надзиратель пересказы-
вал мальчикам только что вышедший роман Загоскина «Юрий Ми-
лославский». Надзиратель сам был увлечен романом, а мальчики
слушали с таким восторгом, что когда однажды кто-то из них заго-
ворил во время чтения, то Иван, не помня себя от ярости, вскочил и
бросился бить мальчика, осмелившегося помешать рассказчику.
В пансионе Тургенев пробыл недолго. Одиннадцати лет его
взяли домой и стали готовить к университетским экзаменам. По
тогдашнему обычаю, к нему на дом ездили учителя по разным
предметам. Уроки русского языка и словесности давал ему учитель,
который восхищался Карамзиным, Жуковским, Батюшковым и не
любил Пушкина. А мальчик Тургенев уже перечитал всего Пушкина
и втайне благоговел перед ним.
В пятнадцать лет Тургенев блестяще выдержал экзамен и посту-
пил на словесное отделение Московского университета. К этому
времени он как-то вдруг вырос, повзрослел, окреп, стал шире в
плечах. До сих пор он был очень мал ростом и производил впечат-
ление совсем маленького мальчика. Позади осталось детство, с дет-
скими играми, со всем тем, что вспоминалось иногда с веселой и не-
много грустной улыбкой. Но навсегда тяжелым бременем легла на
душу память о жестоких расправах матери с крестьянами, о ссылае-
мых людях, о злобных, угрюмых взглядах, которыми часто прово-
жали его мать крепостные крестьяне.
В Московском университете Тургенев пробыл всего год.
Осенью 1834 года он перевелся на историко-филологический фа-
культет Петербургского университета.
В Петербург переехала и вся семья. Отец последние годы при-
хварывал и вскоре после переезда скончался. Но в жизни семьи и в
характере матери мало что изменилось. В Петербурге мать также
окружила себя приживалками, многочисленной дворней и вела жизнь
— 274 —
капризной и властной барыни-помещицы. Сын мало бывал дома —
новый город, университет, новые знакомые целиком захватили его.
Среди петербургского студенчества были дети бедных чиновни-
ков, служащих, крестьян. С некоторыми из них Тургенев сошелся
ближе. Ему нравились студенческие сборища где-нибудь на окраи-
не города, в маленьком мезонине деревянного дома, где несколько
юношей при свете сальной свечи спорили, обсуждали разные собы-
тия общественной и студенческой жизни, говорили об искусстве,
о поэзии. Читали Пушкина, Гоголя, зачитывались статьями Белин-
ского «Литературные мечтания» и «О русской повести и повестях
Гоголя», которые помогли Тургеневу понять все значение Пушкина
для русской литературы, правильно осмыслить все то, о чем гово-
рил Гоголь в своих повестях.
Чтение, споры, общение со студентами обогащали Тургенева,
наполняли новым содержанием его жизнь. Хотелось и самому
делать что-то серьезное, значительное. Он пытался писать стихи,
сочинял пьесы, мечтал о научной деятельности, усиленно занимал-
ся философией. Казалось, что философия даст ответы на вопрос:
«Как жить?», который все чаще и чаще вставал перед ним.
Возвращаясь поздно вечером после какого-нибудь собрания или
театра домой, он тихо пробирался в свою комнату и долго не ло-
жился спать. В медных подсвечниках оплывали свечи, в окна уже
глядел рассвет, а он все сидел у стола и писал. Так было написано
множество мелких стихотворений, фантастическая драма в стихах
«Стено» из итальянской жизни. Драму он решил показать профессо-
ру русской словесности Петру Александровичу Плетневу. Профес-
сор не одобрил драмы и однажды на одной из лекций, не называя
имени автора, раскритиковал ее. В тот же день, выходя из универси-
тета, Плетнев встретил Тургенева на улице и, как вспоминал позд-
нее Тургенев, «отечески пожурил меня, причем, однако, заметил,
что во мне что-то есть». Эти слова придали Тургеневу смелости, и
он отнес Плетневу еще несколько своих стихотворений. Два из них,
без подписи автора, появились в журнале — это были первые напе-
чатанные произведения Тургенева.
Ранней весной Варвара Петровна всегда уезжала в Спасское;
немного позднее приезжал на каникулы сын Иван. Лето обычно
проходило быстро. Наезжали соседи, бывала молодежь, ставили
Спектакли, гуляли, читали. Очень часто со своей собакой уходил
Тургенев на охоту и с раннего утра до поздней ночи бродил по
окрестным лесам и лугам.
«Кто, кроме охотника, испытал, как отрадно бродить на заре по
кустам? Зеленой чертой ложится след ваших ног по росистой, по-
белевшей траве. Вы раздвинете мокрый куст, — вас так и обдаст
накопившимся теплым запахом ночи; воздух весь напоен свежей
горечью полыни, медом гречихи и «кашки»; вдали стеной стоит ду-
— 275 —
бовый лес и блестит и алеет на солнце; еще свежо, но уже чувст-
вуется близость жары», — так позднее писал он о той радости, ко-
торую испытывал от общения с природой.
С каждым годом все больше и больше увлекала его охота; в
этом была для него не только радость от близости с природой, но
и желание лучше знать жизнь своего народа.
Чем ближе узнавал Тургенев жизнь русского крестьянина, тем
невыносимее становилось ему жить в доме матери, тем сильнее
росло глухое раздражение против многих ее действий и распоря-
жений.
Однажды летом сидел он с несколькими гостями в комнате ря-
дом с кабинетом матери, которая в это время слушала доклад
своего крепостного секретаря Лобанова. Вдруг из кабинета раздал-
ся резкий и гневный голос матери, и в открытую дверь Тургенев
увидел, как она схватила лежащий на столе хлыст и замахнулась
им. В одно мгновенье Лобанов выхватил у нее из рук хлыст и от-
бросил его в угол комнаты. Ошеломленная такой дерзостью,
Варвара Петровна сначала даже растерялась, потом позвонила в
колокольчик и велела вбежавшим слугам вывести Лобанова. Через
некоторое время его привели к ней уже в серой крестьянской одеж-
де, в лаптях и объявили ему приговор: сослать в самую отдаленную
деревню, а жену и троих детей оставить в Спасском.
Никакие уговоры сына не помогли. Трудно передать, что он
пережил, какими глазами смотрел на своего старого друга Федора
Ивановича, с которым связано было столько детских воспоминаний.
Схватившись за голову, со словами: «Боже мой, какой ужас!» —
он выбежал из комнаты.
В другой раз, приехав на зимние каникулы домой, он узнал, что
мать продала дворовую девушку Лушу. Он прямо сказал матери,
что торговлю крепостными считает варварством, что не допустит
продажи, и спрятал девушку в одной надежной крестьянской семье.
Помещица, купившая Лушу, заявила, что Тургенев «бунтует»
крестьян. Для усмирения «бунта» в Спасское приехал исправник.
Тургенев не выдал девушки. Тогда исправник собрал своих людей,
вооружил их дубинами и отправился к дому, где была спрятана
девушка. Тургенев встретил толпу на крыльце дома с ружьем в ру-
ках. «Стрелять буду!» — твердо заявил он. Луша не была продана.
Но Тургенев скоро уехал, и мать могла истязать девушку за непо-
слушание как хотела.
Как жить? Что делать? И разве только одна его мать так жесто-
ко поступает со своими крепостными крестьянами? Разве не все по-
мещики на Руси такие же? И он дал себе слово никогда не быть по-
мещиком-крепостником, никогда не владеть крестьянами.
В 1837 году Тургенев окончил университет и через год уехал
за границу и поступил в Берлинский университет «доучиваться».
— 276 —
Ему шел двадцатый год. Был он
огромного роста и все еще по-
юношески нескладен и неуклюж.
Мягкий, очень добрый, простодуш-
ный, он умел быть иногда и бле-
стяще остроумным, язвительным,
если его что-нибудь задевало.
О будущем в голове у него бро-
дили самые разные и неопреде-
ленные мысли: то он решал быть
педагогом, профессором, то меч-
тал об ученой деятельности. Он
много занимался историей, древни-
ми языками и главным образом
философией.
В 1841 году Тургенев вернулся
в Россию. Он уже начинал ску-
чать по родине, по охоте. Хотелось
побродить по лесам и болотам с
ружьем и собакой, пострелять
рябчиков, постоять на тяге...
Вспоминалось теплое майское
солнце, ласковое родное лето, зо-
лотые поля колосьев, сад в Спас-
77. С. Тургеневу двадцать лет; уже
написаны и напечатаны первые
лирические стихи.
ком, пруды с ракитами.
Дом в Спасском недавно сгорел, и мать жила в Москве. Встре-
тился он с матерью довольно холодно. Она была недовольна им —
он редко писал ей из-за границы. Правда, она сама разрешила ему
пропускать почту — в то время почту возили курьеры на лошадях,—
но приказала, чтобы в дни, когда не пишет сын, писал дядька, кото-
рый жил при нем. Если же и от дядьки не было письма, она секла
одного из своих дворовых мальчиков и при этом писала сыну: «Что
делать? бедный мальчик будет терпеть». Мера эта не могла не воз-
мущать сына и все больше отдаляла его от матери.
Тургенев поселился в верхних комнатах московского дома и
стал готовиться к экзамену на степень магистра. Но оказалось, что
в Московском университете не было профессора философии и экза-
мен сдавать было некому. Он .уехал в Петербург и сдал экзамен
при Петербургском университете. Но все меньше думал он теперь
об ученой деятельности и все больше мечтал о литературе и про-
должал писать стихи. И вот наконец написал он большой рассказ
в стихах о жизни уездной барышни Параши и напечатал отдельной
книжкой, скрыв свое имя под двумя буквами «Т. Л.» — Тургенев-
Лутовинов. Лутовинова—это была девичья фамилия матери. Уезжая
на лето в Спасское, он передал поэму «Параша» Белинскому, не на-
— 277 —
звав себя, а месяца через два в журнале «Отечественные записки»
прочел длинную статью Белинского о своей поэме.
«Он так благосклонно отозвался обо мне, так горячо хвалил
меня, что, помнится, я почувствовал больше смущения, чем
радости», — вспоминал позднее Тургенев.
Вернувшись из деревни, Тургенев тотчас же отправился к Бе-
линскому. Так началось это знакомство, которое скоро перешло в
дружбу и имело решающее значение для всей жизни Тургенева.
«Тогда у меня бродили планы сделаться педагогом, профессором,
ученым, — вспоминал Тургенев,—но... вскоре я познакомился с
Виссарионом Григорьевичем Белннскнм... начал писать стихи, а
затем прозу, и вся философия, а также мечты и планы о педаго-
гике оставлены были в стороне: я всецело отдался русской лите-
ратуре».
Белинский в те годы работал в журнале «Отечественные запис-
ки», это был самый передовой журнал своего времени. Он привлек
к участию в нем Герцена, Лермонтова, Кольцова, Некрасова. Почти
все русские писатели перебывали в маленькой его квартире, и со
многими из них познакомился Тургенев, который каждый день те-
перь заходил к Белинскому. У Белинского полюбили его за «предоб-
рое и премягкое сердце», ценили за талантливость, за блестящее
образование, за острый и насмешливый ум. Близость с таким челове-
ком, как Белинский, очень много давала Тургеневу — ему всегда хо-
телось быть при нем лучше, серьезнее, проще. Белинский часто по-
смеивался над некоторыми привычками и замашками Тургенева,
над тем, что любил он иногда воображать себя Онегиным или Печо-
риным, любил пройтись по Невскому проспекту со стеклышком в
глазу, с модной прической, одетый в платье, вывезенное из-за гра-
ницы. Однажды Белинскому сказали, что в одном светском салоне
Тургенев небрежно говорил о том, что не унизит себя, чтобы брать
деньги за свои сочинения.
«Так вы считаете позором сознаться, что вам платят деньги за
ваш умственный труд? Стыдно н больно мне за вас, Тургенев!» —
сказал Белинский.
И Тургенев, который всегда очень легко и добродушно согла-
шался со всеми замечаниями, если признавал их справедливыми,
сам удивлялся тому, что мог сказать такую пошлость.
В то время был он очень беден. Мать не давала ему денег. Ее
возмущало, что сын стал писателем. «Писатель! Что такое писа-
тель? По-моему, писатель и писец одно и то же, н тот и другой за
деньги бумагу марают... Дворянин должен служить и составить себе
карьеру и имя службой, а не бумагомараньем», — говорила она.
По настоянию матери Тургенев поступил на службу, но чи-
новником он оказался плохим. На службе он скучал, от скуки читал
французские романы, сочинял смешные стихи, рассказывал
— 278 —
За чайным столиком, весной,
Под липками, часу в десятом.
Сидел помещик столбовой.
Покрытый стеганым халатом.
Он кушал молча, не спеша;
Курил, поглядывал беспечно...
И наслаждалась бесконечно
Его дворянская душа.
И. С. Тургенев, <Помещик>.
сослуживцам веселые истории и очень скоро бросил службу, вернее,
ему предложено было подать в отставку. Он не жалел об этом и
больше уже никогда не делал попыток служить, хотя и очень
нуждался в деньгах. Но даже от друзей, из какой-то ложной гор-
дости, скрывал он свое положение.
В 1846 году в книге «Петербургский сборник», которую издал
Некрасов, появилась новая поэма Тургенева «Помещик». Это был
легкий и очень остроумный рассказ в стихах об одном случае
из жизни помещика, о его глупости, о богомольной его жене, о
пошлом и пестром собрании провинциальных людей, об их балах,
привычках и занятиях, обо всем, чем жил, дышал, что любил этот
уездный помещичий «высший свет». Как в зеркале увидели себя
очень многие люди, читая эту новую поэму Тургенева, и, понятно,
зрелище это было для них не очень приятно.
Белинский считал, что в поэме даны верные картины жизни, что
вся она пропитана критикой крепостнических нравов и что это —
лучшее произведение Тургенева. «Кажется, здесь талант г. Тургене-
ва нашел свой истинный род, и в этом роде он неподражаем», —
писал он.
Тургенев в этой поэме действительно нашел «свой истинный
род». От лирических стихов о природе, о любви перешел он к пока-
зу действительной жизни. Но это были стихи — рассказ в стихах.
Сам Тургенев никогда не любил, не ценил своих стихов и уже
начинал думать о том, чтобы совсем оставить литературу.
Литературу он не оставил, но вместо стихов стал теперь писать
прозу. «Андрей Колосов», «Три портрета» были первые написан-
ные им рассказы. Рассказы эти прошли тогда как-то незамеченны-
ми, и Тургенев снова стал колебаться. Но рядом с ним был Белин-
ский—человек, который почти безошибочно умел видеть, угадывать
будущее писателя по его первым шагам в литературе. Он постоян-
но говорил Тургеневу о его призвании, ободрял, ввел в круг своих
друзей, которые к этому времени сплотились вокруг журнала
«Современник», редактором которого был Некрасов.
Хотя со времени восстания декабристов прошло уже больше
двадцати лет, царь Николай I и его тайная полиция беспощадно
искореняли и подавляли всякое проявление «свободомыслия в
России». Но, несмотря ни на что, возникали новые тайные общества,
подрастала молодежь, которая мечтала переделать жизнь, сделать
людей счастливыми, уничтожить в России рабство. Всем им одина-
ково тяжело было жить в стране, где люди торгуют людьми, где
нет правды, справедливости.
Чем старше становился Тургенев, тем невыносимее становилось
ему жить в России. «Я не мог дышать одним воздухом, оставаться
рядом с тем, что я возненавидел... Мне необходимо нужно быдо уда-
литься от моего врага затем, чтобы из самой моей дали сильнее на-
— 280 —
Увидел в поле двух коров
Чужих... разгневался немало;
Велел во что бы то ни стало
Сыскать ослушных мужиков.
Красноречиво, важно, долго
Им толковал о чувстве долга —
Потом побил их — но слегка...
Легка боярская рука...
И. С. Тургенев, «Помещик».
пасть на него. В моих глазах враг этот имел определенный образ,
носил известное имя: враг этот был — крепостное право. Под этим
именем я собрал и сосредоточил все, против чего я решился бороть-
ся до конца, с чем я поклялся никогда не примиряться... Это была
моя Аннибаловская клятва *, и не я один дал ее себе тогда», — го-
ворил Тургенев.
Тургенев собрался ехать за границу. Незадолго до отъезда
он написал небольшой очерк-рассказ «Хорь и Калиныч» и передал
его в журнал «Современник». В редакции придумали и прибавили
к нему такой подзаголовок: «Из записок охотникд». Был ли этот
рассказ началом той борьбы с врагом, о которой думал Тургенев?
Некрасов, посылая рассказ цензору, перед тем как его пе-
чатать в журнале, писал: «Препровождаю небольшой рассказ
Тургенева для «Смеси» первого номера — по крайнему моему
разумению, совершенно невинный». Некрасов и Белинский хорошо
1 Выражение «аннибаловская клятва», или «аннибалова клятва» означает
решимость бороться до конца и добиваться своего.
— 281 —
понимали, что рассказ «Хорь и Калиныч» далеко не «невинный»,
поэтому и считали необходимым поместить его в первый номер
нового журнала, а чтобы не очень он’ бросался в глаза «началь-
ству», отвели ему скромное место в отделе «Смесь».
Это был рассказ, вернее — не рассказ, а превосходно написан-
ные портреты трех человек. Вот барин-помещик; его очень хорошо
назвал Тургенев: Полутыкин. Это бездарный, пустой человек.
Правда, он не жесток, не истязает своих крепостных, но ему дела
нет до того, как и чем они живут, лишь бы они исправно платили
оброк и работали на него. А вот его крепостные — Хорь и Калиныч.
Хорь у барина на оброке; в лесу, на болоте, подальше от бар-
ских глаз, построил он себе избу и стал хозяйничать. Он умный,
хозяйственный мужик, плечистый, плотный, лоб у него «высокий,
шишковатый», и похож он на древнего мудреца Сократа. «Он, ка-
залось, чувствовал свое достоинство, говорил и двигался медлен-
но, изредка посмеивался из-под длинных своих усов». У Хоря
большая семья, десять сыновей, — «все Хорьки», рослые, здоровые,
краснощекие.
Калиныч совсем другой — худой, веселый, кроткий мечтатель с
лицом добродушным и ясным, как «вечернее небо»; он постоянно
напевает вполголоса, беззаботно поглядывает по сторонам. Он
нежно любит природу и лучше всего чувствует себя в лесу, на
пасеке и в своей избушке, увешанной пучками сухих, душистых
трав. Избушка у него дрянная, нет ни семьи, ни хозяйства. На себя
работать ему некогда — он на барщине, оторван от земли, ему при-
ходится ходить с барином на охоту. Хорь и Калиныч — друзья.
Никто до Тургенева не рассказывал так о крепостных кресть-
янах. Он «зашел к народу с такой стороны, с какой до него к нему
никто не заходил», — писал Белинский. Невольно перед читателем
вставал вопрос: в ком же больше настоящего, человеческого —
в этом ли бездельнике-барине Полутыкине или в его крепостных
крестьянах? Посмотрите, — казалось, говорил своим рассказом
Тургенев,— какие есть на Руси люди, они крепостные, они рабы,
их жизнь в руках у барина-помещика, но и в этих условиях они
умеют сохранить свою душевную красоту, свои силы. А какие во-
круг них растут и поднимаются молодые побеги! И разве не в них
будущее России?
Первый номер журнала со своим рассказом Тургенев получил
уже за границей. Скоро пришло и письмо от Белинского. «Вы и
сами не знаете, что такое «Хорь и Калиныч»... Судя по «Хорю», вы
далеко пойдете... Найти свою дорогу, узнать свое место — в этом
всё для человека, это для него значит сделаться самим собою».
«Найти свою дорогу», — об этом много думал Тургенев, и вот
теперь Белинский говорит, что он на верном пути, и как-то яснее
становятся мысли, которые смутно бродят в голове. И Тургенев
— 282 —
пишет и отсылает в Россию рассказ за рассказом. После рассказов
«Хорь и Калиныч», «Петр Петрович Каратаев» в журнале «Совре-
менник» были напечатаны: «Мой сосед Радилов», «Однодворец
Овсянников», «Льгов», «Ермолай и мельничиха».
Весной, по настоянию врачей, Белинский уехал за границу ле-
читься. Тургенев встретил его в Берлине и увез в Зальцбрунн, ма-
ленький немецкий курорт, где жил их общий приятель Павел Ва-
сильевич Анненков. Анненков давно не видел Белинского и едва
узнал его — так он изменился. Но духом Белинский был бодр, много
рассказывал о петербургских новостях, о журнале, говорил о том,
что главным вопросом теперь является крепостное право, что о
борьбе с ним должен думать каждый порядочный человек в России.
Тургенев в это время писал новые рассказы: «Бурмистр», «Конто-
ра», «Два помещика». Легко, радостно работалось ему при мысли,
что Белинский рядом, что ему первому прочтет он свои новые рас-
сказы.
Старик вытянул свою темно-бурую, сморщенную шею, криво разинул посинев-
шие губы, сиплым голосом произнес: ^Заступись, государь!» — и снова стук-
нул лбом в землю.
И. С. Тургенев, «Бурмистр».
И вот Тургенев читает Белинскому рассказ «Бурмистр». Он
говорит в нем о молодом помещике, гвардейском офицере в отстав-
ке, Аркадии Павлыче Пеночкине. Рассказ ведется от имени автора,
которому однажды пришлось провести у этого помещика ночь, по-
бывать вместе с ним в его деревне. Автор становится свидетелем
того, как этот воспитанный человек отдает приказание выпороть
слугу только за то, что вино, поданное к столу, оказалось неподо-
гретым. Он видит разжиревшего и разбогатевшего бурмистра,
который ловко обманывает барина и держит в кабале всю деревню;
узнаёт старосту — дюжего, рыжего и глупого мужика с огромными
кулаками; видит, как при появлении барина по всей деревне рас-
пространяется тревожное волнение, страх.
Узнав о приезде барина, двое крестьян — отец и сын, — которых
вконец разорил бурмистр, решили жаловаться. Из этого ничего не
вышло — ведь в сущности полным хозяином деревни был бурмистр,
«...собака, а не человек: такой собаки до самого Курска не най-
дешь», — с ненавистью говорили о нем крестьяне. «Что за мерзавец
с тонкими вкусами!» —сказал Белинский, прослушав рассказ о Пе-
ночкине, и молча пожал Тургеневу руку. Два рассказа — «Бур-
мистр» и «Контора» — были отправлены Некрасову и появились в
журнале «Современник».
Белинский поправлялся плохо, он скучал по России, по своему
журналу и собирался возвращаться домой. Чем больше узнавал
Тургенев Белинского, тем сильнее привязывался к нему. Его привле-
кали отвага и страстность, с которыми он всегда защищал свои мыс-
ли, нравилась детская застенчивость, необычайная скромность, от-
крытая, светлая улыбка, и он всегда говорил, что в жизни было у
него только два истинных друга: в России Белинский и во Франции
писатель Густав Флобер.
К осени Белинский вернулся в Россию. Тургенев остался за
границей и уехал в Париж. Здесь жила со своей семьей знаменитая
французская певица Полина Виардо. Тургенев познакомился с ней,
когда она несколько лет назад приезжала на гастроли в Петербург.
С тех пор и до конца своей жизни Он глубоко любил Полину Внар-
до, был бесконечно предан ей, ее семье и не переставал преклоняться
перед ее изумительным талантом.
Во Франции было неспокойно. Надвигалась революция 1848 года.
Тургенев в это время жил в Брюсселе — он туда уехал ненадол-
го. Однажды рано утром, когда он был еще в постели, распахну-
лась дверь его комнаты и кто-то крикнул: «Франция стала респуб-
ликой!» Полчаса спустя он был одет, наскоро уложил свои вещи
и в тот же день сидел в вагоне железной дороги. На границе сняты
были рельсы, пришлось дальше ехать в повозках, потом снова
в поезде, и к вечеру он был в Париже. Февральская револю-
ция, июльские дни, баррикады, мужественная борьба французских
— 284 —
рабочих — всему этому Тургенев был свидетелем. Вместе с Герце-
ном н Анненковым, которые в это время были в Париже, ходил он
по улицам и бульварам, видел, как воздвигались первые баррика-
ды, слышал, как гудел набат, призывая горожан и рабочих к ору-
жию, слышал свист первых пуль над головой, видел суровые лица
восставших, носилки с ранеными.
Революция во Франции потерпела поражение. Глубоко возму-
щался Тургенев тем, как жестоко расправилась буржуазия с вос-
ставшими рабочими. В Россию он решил пока не возвращаться,
жнл во Франции, много путешествовал, узнавал новые города, зна-
комился с новыми людьми, учился испанскому языку и ни на одну
минуту не оставлял работы над «Записками охотника», над пьеса-
ми, которые начал писать еще в России. Жил он со своими
друзьями — с семьей Виардо — то в Париже, то у них на даче под
Парижем, в Куртавнеле. Он видался иногда с Герценом, со знако-
мыми, приезжавшими из России. Часто оставался он совсем один
в Куртавнеле и тогда особенно усердно писал н почти каждую
неделю отправлял что-нибудь в журнал «Современник».
Прошло около трех лет, как Тургенев уехал из России. Где-то,
«на самом дне встревоженного сердца», поднималась иногда горя-
чая тоска по родине. Тянуло
...в деревню, в темный сад,
Где липы так огромны, так тенисты
И ландыши так девственно душисты,
Где круглые ракиты иад водой
С плотины наклонились чередой,
Где тучный дуб растет иад тучной нивой,
Где пахнет конопелью да крапивой...
Этот отрывок из своего стихотворения взял Тургенев эпиграфом
к новому рассказу «Лес и степь». Он писал рассказ, а перед гла-
зами вставали картины родной природы. Своей «нежною бархатною
кистью», как говорил Гончаров, словами легкими, точными рисо-
вал он и прелесть раннего утра, и летний день, и лес поздней
осенью, когда прилетают вальдшнепы, и безграничную, необозри-
мую степь.
Друзья из России писали часто; острой болью отозвалось в
душе известие о смерти Белинского — из жизни ушел друг,
учитель... Некрасов писал, что рассказы охотника имеют успех
необычайный, что все спрашивают, будет лн продолжение этих
«Записок». И один за другим стали появляться всё новые и новые
рассказы охотника. Кроме того, за эти же годы было написано не-
сколько больших рассказов: «Петушков», «Дневник лишнего че-
ловека», статьи, пьесы: «Где тонко, там и рвется», «Нахлебник»,
«Холостяк». В Петербурге пьесы эти читались на вечерах друзьями
— 285 —
Тургенева, ставились на сцене, печатались в журнале «Совре-
менник».
Летом 1850 года Тургенев вернулся в Россию. Из Парижа он
ехал через Брюссель в Штеттин, потом на пароходе до Петербурга
и оттуда в Москву, где жила мать. Но с матерью он прожил всего
десять дней.
Варвара Петровна была недовольна сыном — она требовала,
чтобы он снова поступил на службу, женился и вел себя, «как по-
добает дворянину». Денег все последние годы она ему почти не
давала, и он жил на литературный заработок, перебиваясь, делая
долги, — он никогда не умел рассчитывать деньги. Недоволь-
на была мать и старшим сыном, Николаем, который женился про-
тив ее воли. Младшего сына, Сергея, уже давно не было в
живых.
Варвара Петровна доживала свой век одна: «день ее нерадост-
ный и ненастный давно прошел, но и вечер ее был чернее ночи», как
у старой барыни в рассказе «Муму». Она была все такая же крутая,
властная и капризная помещица, как в молодости. Давно прочитав
первую поэму сына «Параша», которая ей в общем понравилась,
она с тех пор не читала ни одного его произведения. «Не признава-
ла во мне писателя», — с горечью говорил сын.
Она умерла осенью в год приезда Тургенева. И он тотчас же от-
пустил дворовых на волю; часть крестьян, которые выразили жела-
ние, перевел на оброк и старался для них сделать все, что только
было возможно. Он подолгу жил в Спасском, много охотился и во
время охоты узнавал людей, приглядывался к жизни крепостного
крестьянства.
Тяжело было смотреть на то, как живут крестьяне в родном Ор-
ловском крае; в каждой избе поражала страшная бедность, нищета.
Но каких хороших, настоящих людей встречал он здесь, как подолгу
беседовал с ними! Так познакомился и особенно подружился он с
Афанасием Тимофеевичем Алифановым — крепостным крестьяни-
ном одного из помещиков. Он выкупил Алифанова на волю и с тех
пор постоянно ходил с ним на охоту и не раз описывал его в своих
рассказах под именем Ермолая.
Однажды, в невыносимо жаркий июльский день, бродил Турге-
нев со своей собакой и зашел в дрянной деревенский кабачок. Здесь
собралось несколько человек —любителей пения — послушать со-
стязание двух певцов. Оба певца пели изумительно, но когда запел
второй — Яков Турок, худой, стройный человек лет двадцати трех,
то вдруг чем-то родным, необозримо широким повеяло от его песни.
«У меня, я чувствовал, — говорит Тургенев, — закипали на сердце
и поднимались к глазам слезы». И не только у него — плакали все.
А Яков Турок пел, совершенно позабыв и своего соперника и
всех слушателей. «Русская, правдивая, горячая душа звучала и
— 286 —
дышала в нем, и так и хватала вас за сердце, хватала прямо за его
русские струны». Так петь мог только настоящий художник,
артист.
А когда кончилось состязание, Тургенев увидел в окно «невесе-
лую, хотя пеструю и живую картину: все было пьяно — все, начиная
с Якова. С обнаженной грудью сидел он на лавке и, напевая осип-
лым голосом какую-то плясовую, уличную песню, лениво перебирал
и щипал струны гитары».
Казалось, это был другой Яков, и в этом была та страшная
правда жизни, в которой погибала тогда русская крепостная дерев-
ня. Об этом истинном происшествии рассказал Тургенев в своем
рассказе «Певцы».
В другой раз, в прекрасный июльский день, Тургенев снова со
своей собакой Дианкой охотился за тетеревами. Он настрелял много
дичи, устал, решил вернуться домой и заблудился. Приближалась
ночь, долго бродил он н наконец добрел до высокого холма и увидел
под самой его кручей огоньки. Он узнал местность — Бежин луг.
Тургенев спустился вниз.
Лохматые собаки с лаем бросились на него, раздались звонкие
голоса, с земли поднялись несколько мальчиков. Это были кресть-
янские ребятишки из соседних деревень, которые стерегли табун.
Они сидели у костра, варили картошку и рассказывали друг другу
разные истории.
Тургенев сказал, что заблудился, подсел к ребятишкам, потом
прилег под куст и притворился спящим. Костер то разгорался, то
потухал.
Мальчиков было пятеро. Старший — Федя, лет четырнадцати, по-
видимому из зажиточной семьи, лежал у костра, опершись на ло-
коть, и почти не вмешивался в разговоры. Костя сидел рядом с Илю-
шей и глядел куда-то вдаль. Павлуша, стоя на коленях, наблюдал
за небольшим котелком с картошкой, который висел над огнем.
Самого младшего, пятого, Тургенев сначала не заметил; он лежал
под рогожей и только раз выставил из-под нее русую кудрявую
головку.
Мальчики понемногу разговорились. Больше других говорил
Илюша — он уже работал на бумажной фабрике, знал много по-
верий, примет, рассказывал самые страшные истории о мертвецах,
которые выходят из могил искать разрыв-траву, о леших, о домо-
вых. Костя был совсем другой, и рассказы у него были другие —
жалостливые, поэтические. Он рассказывал о мальчике, который
утонул, о его матери, о плотнике Гавриле, которого хочет погубить
русалка: «Зовет она его, и такая вся сама светленькая, беленькая
сидит на ветке, словно птичка какая или пескарь». Но больше всего
понравился Тургеневу Павлуша. Он не рассказывал никаких
страшных историй, хоть и верил в них, как и другие мальчики. Он
— 287 —
Кругом не слышалось почти никакого шума... Одни огоньки тихонько потрескивали.
Мальчики сидели вокруг их.
И. С. Тургенев, «Бежим луг».
Журнал «Современник» переживал трудное время — к нему
царское правительство относилось особенно подозрительно. Вокруг
журнала Некрасова все больше собиралось молодых передовых пи-
сателей. Здесь печаталась повесть Григоровича «Антон Горемыка»,
роман Гончарова «Обыкновенная история», повести Герцена «Соро-
ка-воровка» и «Кто виноват?», статьи Белинского, стихи Некра-
сова...
Тургенев сразу вошел в круг «Современника», принимал близко
к сердцу все, что касалось журнала. Он жил то в Москве, то в
Петербурге, посещал все литературные вечера, завел много
новых знакомств, бывал в театре. Однажды был на постановке сво-
ей пьесы «Провинциалка» и после спектакля писал Полине Виардо:
«Я ожидал всего, но только не такого успеха; представьте, меня
вызывали такими криками, что я убежал». Он совершенно серьезно
думал, что пьес писать не умеет, что их нельзя ставить на сцене,
а можно только читать. А когда много лет спустя он первый раз
j Q Рассказы о русских писателях
— 289 —
смотрел свою пьесу «Месяц в деревне» — ее очень долго не про-
пускала цензура, — то недоуменно спрашивал: «Неужели это я
писал?»
21 февраля 1852 года умер Гоголь. Всего несколько месяцев
назад Тургенев был у него в Москве вместе со Щепкиным, говорил
с ним. И вот теперь Россию поразило великое несчастье — нет
Гоголя!
«Гоголь умер! — Какую русскую душу не потрясут эти два сло-
ва?— Он умер. Потеря наша‘так жестока, так внезапна, что нам
все еще не хочется ей верить... умер... человек, которым мы гордим-
ся, как одной из слав наших!.. Мир его праху, вечная память его
жизни, вечная слава его имени!» — писал Тургенев в статье, по-
священной памяти Гоголя. В ней он выразил то, что переживали
тогда все люди, по-настоящему любящие свою родину.
В Петербурге цензура запретила печатать эту статью. Тургенев
отправил ее в Москву, где не знали о ее запрещении. Статья по-
явилась в «Московских ведомостях» за подписью Т...в. Очень скоро
после этого Тургенева вызвали в Третье отделение для объяснений:
ведь о Гоголе писать тогда не разрешалось, и особенно «в таких
пышных выражениях». В Третьем отделении предложили сделать
Тургеневу внушение и отдать его под секретное наблюдение.
Но царю Николаю I это показалось недостаточным. Он приказал
посадить его на месяц под арест и выслать на жительство в
усадьбу Спасское.
Понятно, что дело было не только в этой статье о Гоголе. До
Тургенева уже давно добирались — царскому правительству не
могли нравиться его рассказы из «Записок охотника», которые так
часто появлялись в журнале «Современник».
Тургенев был арестован. Его посадили «на съезжую» — в осо-
бую комнату для арестованных при полиции. Рядом было помеще-
ние, где секли крепостных слуг, которых владельцы присылали для
наказания, и соседство это было мучительно Тургеневу. Но через не-
сколько дней дочери надзиравшего за ним пристава упросили отца
перевести его в чистую и просторную комнату их квартиры —
оказалось, что они были поклонницами его таланта.
Арест Тургенева вызвал большое возмущение в Петербурге. Все
спешили навестить его. У него на съезжей первые дни был на-
стоящий съезд друзей и знакомых, и узенькая улица перед домом
была вся заставлена экипажами. Но очень скоро навещать его за-
претили. Он остался один.
Свободного времени было много, и как-то вспомнилась исто-
рия глухонемого дворника Герасима, который жил у его матери в
Москве. Мать вывезла его из деревни и определила в дворники. Он
долго не мог привыкнуть к городу, но всякое дело спорилось в руках
у него, и весело было смотреть, когда он работал. Немой дворник
— 290 —
полюбил прачку Татьяну, смирную, безответную девушку, а барыня
распорядилась ее судьбой по-своему—выдала замуж за другого. Тя-
жело было Герасиму, но вот нашел он собачонку, привязался к ней
всей душой. Тут барыня снова распорядилась — велела уничтожить
собаку. Герасим сам утопил ее. Такова на самом деле была история
немого дворника, и кончилась она тем, что Герасим, покорный своей
судьбе, продолжал жить у матери Тургенева. Но сам Тургенев не
мог примириться с таким концом. Герасим в его рассказе «Му-
му» взбунтовался и ушел от всей этой страшной и несправедливой
жизни.
И вот шагает он по дороге. Он идет «с какой-то несокрушимой
отвагой, с отчаянной и вместе радостной решимостью... широко
распахнулась его грудь; глаза жадно и прямо устремились вперед...
Только что наступившая летняя ночь была тиха и тепла... Перепела
сотнями гремели кругом, взапуски перекликивались коростели...
Герасим не мог их слышать... но он чувствовал знакомый запах
поспевающей ржи, которым так и веяло с темных полей, чувствовал,
как ветер, летевший к нему навстречу — ветер с родины, — ласково
ударял в его лицо, играл в его волосах и бороде; видел перед собой
белеющую дорогу домой, прямую, как стрела; видел в небе
несчетные звезды, светившие его путь, и, как лев, выступал
сильно и бодро»... И, читая рассказ, казалось, что с такой же реши-
мостью и отвагой сбросит и Русь свои оковы и пойдет вперед к
восходящему солнцу.
Через месяц после ареста, в начале лета, Тургенев уехал в ссыл-
ку в Спасское.
Многое вспомнишь родное, далекое,
Слушая ропот колес непрестанный,
Глядя задумчиво в небо широкое...—
когда-то писал юноша Тургенев. И вот он снова дома, снова бро-
дит по заброшенному саду, живет в маленьком доме во «флигеле
изгнанника». К нему часто приезжают гости — знакомые и друзья,
был Щепкин, часто бывал поэт Афанасий Афанасьевич Фет.
Соседи первое время побаивались его, но постепенно и они стали
наезжать к нему.
С первых же дней ссылки Тургенев принялся за работу.
«Я должен сказать, что мое пребывание в деревне не только не
кажется мне тягостным, но я нахожу его весьма даже полезным;
я никогда так много и так легко не работал, как теперь». Он начал
писать большой роман, писал статьи, написал несколько рассказов:
«Постоялый двор», «Два приятеля», а главное, старался, как он
говорил, «изучать русский народ», познакомился со множеством
новых людей и ближе стал к современному быту, к народу.
— 291 —
Первое время в ссылке Тургенев не знал, разрешат ли ему пе-
чатать то, что он пишет, но скоро Некрасов сообщил ему: «Мы
спрашивали о тебе, и нам сказано, что ты можешь писать и печа-
тать... Если бы ты нам прислал рассказ... это теперь нам принесло
бы более пользы, чем целый роман другого автора».
А в Спасском за каждым шагом ссыльного писателя неотступно
следили. По пятам за ним ходил «человечек», которому приказано
было «смотреть за барином в оба», и он «смотрел» и писал по на-
чальству такие доносы: «И ехали они на охоту. Вид у них был бра-
вый. Остановившись в поле, долго с крестьянами изволили говорить
о воле. А когда я, к ним подошедши, шапку снял и поклонился, то
Иван Сергеевич такой вид приняли, как будто черта увидели, сде-
лались серьезными...» Этот «собачий надзор», как говорил Турге-
нев, выводил его из терпения, мешал работать. Каждый месяц
обязательно приезжал становой «для сыску», но ему Тургенев
обычно высылал десять рублей, и он даже на глаза не показы-
вался.
В 1852 году в Москве вышла книга «Записки охотника» в двух
частях. В нее вошли рассказы, печатавшиеся раньше в «Современ-
нике», и новый рассказ «Два помещика», написанный еще в Зальц-
брунне.
Когда рассказы эти были собраны и изданы вместе, то как-то
особенно ясно стало, что бьют они по самому основному и главно-
му злу русской жизни — по крепостному праву, по помещикам.
Один за другим проходили по страницам книги эти помещики. Вот
Полутыкии, вот Зверков, тот самый, что загубил жизнь крепостной
девушки Арины. Вот и Аркадий Павлыч Неночкип — гвардейский
офицер в отставке; вот и новые знакомые, два помещика — два
соседа: отставной генерал-майор Хвалынский и Мардарий Аполло-
нович Стегунов, «старичок низенький, пухленький, лысый, с двой-
ным подбородком, мягкими ручками и порядочным брюшком». Он
сидит на балконе, вечер тихий, летний, он пьет чай, блаженно при-
слушивается к ударам розог и в такт им приговаривает: «Чюки-
чюки-чук! Чюки-чюк! Чюки-чюк!» Это, по его приказанию, на ко-
нюшне «шалунишку наказывают... Васю-буфетчика».
Рядом с этими помещиками проходят по книге отвратительные
их слуги и помощники: «зверь и пес» Сафрон, конторщик, рыжий
староста и многие другие. Все они потеряли совесть, стыд, мучают
и разоряют своих же братьев-крестьян...
Но вот вдруг на какой-то странице — дрянной кабачок, и Яков
Турок поет свои чудесные песни, а где-то у порога бедной избушки
сидит Калиныч, вырезывает ножом ложку и говорит ласковые сло-
ва. А вот мудрый Хорь со своими сыновьями Хорьками; мальчики
у костра в овраге Бежина луга... и еще много настоящих, хороших,
русских людей. Они рабы, но Тургенев знает, остро чувствует, что
— 292 —
«Флигель изгнанника» — так называл этот флигель И. С. Тургенев, когда жил
в нем в ссылке.
в каждом из них «таится и зреет зародыш будущих великих дел, ве-
ликого народного развития».
А как великолепно светит солнце, как сияют звезды, как хоро-
шо румянится утренняя заря, как надоедливо моросит осенний
дождь в чудесных рассказах Тургенева! И еще лучше — широкие
равнины с пологими распаханными холмами, тихие извилистые реч-
ки в живописных долинах, дубовые, липовые, березовые лески и
рощи, узкие тропинки в полях — все это родной Тургеневу Орлов-
ский край!
Третье отделение всполошилось. Кто мог пропустить это возму-
тительное и опасное сочинение, в котором так унижается помещик
и так восхваляется простой мужик? Николай I приказал рассле-
довать дело и отстранить от должности цензора, пропустившего
книгу. Но книга уже разошлась по всей России.
Сам Тургенев был очень доволен «Записками охотника». Книга,
казалось ему, была ответом на его аннибалову клятву, и он любил
ее больше других своих произведений.
Прочитав «Записки охотника», Лев Николаевич Толстой гово-
рил, что ему как-то трудно писать после Тургенева. И нет и не было
в России человека, который не восхищался бы этой книгой.
— 293 —
Несколько лет спустя после выхода в свет «Записок охотника»
ехал как-то Тургенев из деревни в Москву. На одной маленькой
станции вышел он на платформу.
«Вдруг. — рассказывает он, — подходят ко мне двое молодых
людей; по костюму и По манерам вроде мещан или мастеровых.
— Позвольте узнать, — спрашивает один из них, —вы будете
Иван Сергеевич Тургенев?
- Я.
•— Тот самый, что написал «Записки охотника»?
— Тот самый.
Они оба сняли шапки и поклонились мне в пояс.
— Кланяемся вам, — сказал один из них,—в знак уважения и
благодарности от лица всего русского народа.
Другой только молча поклонился. Тут позвонили. Мне бы дога-
даться сесть с ними в третий класс, но я до того растерялся, что
не нашел даже, что мне ответить. На других станциях я их искал,
но они пропали. Так и не знаю, кто они были такие».
В конце 1853 года Тургенев получил разрешение жить в столи-
цах, и он тотчас же выехал в Петербург. Здес^ все радовались его
приезду. Редакция «Современника» устроила в его честь торжест-
венный обед, а Некрасов написал ему шутливую оду. Если бы
Тургенев не знал, как любит его Некрасов, он бы, вероятно, оби-
делся за эти стихи. Некрасов добродушно смеялся над тем, что он
так боится болезней, особенно холеры, шутил над его слабохарак-
терностью, из-за которой он иногда расхваливал плохие стихи и
рассказы молодых писателей. И все-таки за «все решительно» лю-
бил его Некрасов; он так кончает свою оду:
Люблю его характер слабый,
Когда, повесив длинный нос,
Причудливой, капризной бабой
Бранит холеру и понос.
И похвалу его большую
Всему, что ты ни напиши,
И эту голову седую
При моложавости души!
В тридцать пять лет Тургенев был уже почти седой, и его
иногда в шутку называли «молодой старик». Большой и по-преж-
нему немного неуклюжий, он как-то по-детски огорчался своим
ростом и часто жаловался на то, что очень неудобно ездить в
поезде — ноги девать некуда.
Год и семь месяцев Тургенев не имел права жить в Петербурге,
ездить в Москву, распоряжаться собой, как хотелось, и теперь
с особенным удовольствием пользовался свободой. Он жил то в
Спасском, то в Петербурге, то в Москве. Посещал литературные
- 294 —
умел объяснить и ночные звуки, которые казались мальчикам та-
кими таинственными и страшными, знал, как кричат разные птицы,
рассказывал, что они осенью улетают в теплые страны, где нет
зимы... Когда после одного из самых «страшных» рассказов Илюши
собаки вдруг вскочили и с судорожным лаем исчезли во мраке,
один Павлуша не растерялся — он бросился за собаками. А через
некоторое время «раздался топот скачущей лошади; круто остано-
вилась она у самого костра, и, уцепившись за гриву, проворно
спрыгнул с нее Павлуша...
— Что там? Что такое? — спросили мальчики.
— Ничего, — отвечал Павел, махнув рукой на лошадь:—так
что-то собаки зачуяли. Я думал, волк, — прибавил он равнодушным
голосом, проворно дыша всей грудью».
«...Он был очень хорош в это мгновение, — говорит Тургенев.—
Его некрасивое лицо, оживленное быстрой ездой, горело смелой
удалью и твердой решимостью. Без хворостинки в руке, ночью, он,
нимало не колеблясь, поскакал один на волка... «Что за славный
мальчик!» — думал я, глядя на него».
Но что ожидает в будущем и его, и Костю, и Илюшу, и многих
других русских детей? Ведь это крепостные дети, и в любой момент
их может обменять на щенка, продать, избить до смерти тот поме-
щик, которому они принадлежат.
После поражения французской революции Николай I, «ограни-
ченный и суровый, подлинный полицейский агент», как называл его
Тургенев, испуганный заграничными событиями, свирепствовал:
начались аресты, ссылки. Французам запрещен был въезд в Россию,
запрещено было выписывать заграничные книги, журналы, газеты.
Особенно строго следила цензура за русской литературой. Для
борьбы с ее «вредным духом и направлением» был создан особый
секретный комитет, повсюду искали тайные листки, запрещенные
книги, читали частные письма, делали доносы. Жандармам очень
скоро стало известно, что по рукам ходит письмо Белинского к Го-
голю. Письмо читали в кружке Петрашевского, с членами которого
только что так жестоко расправилось царское правительство: мно-
гие из них были приговорены к смертной казни, замененной ссыл-
кой, некоторых отправили на каторгу.
Но поднялась тогда тревога
В Париже буйном — ну нас
По-своему отозвалась...
Скрутили бедную цензуру —
Послушав, наконец, клевет,
И разбирать литературу
Созвали целый комитет... —
так писал немного позднее Некрасов в своем стихотворении, по-
священном Белинскому.
— 288 —
вечера, бывал у разных своих знакомых — светских и не светских,
блистал образованием, остроумием, был везде душой общества, и
достаточно было четверти часа, чтобы в каком-нибудь скучном
кабинете журналиста стало весело, когда появлялся в нем Тургенев.
С Некрасовым и Панаевым видался он очень часто, входил во все
дела журнала, писал для него. Он трудился постоянно, почти не
делая больших перерывов в работе. Закончив какой-нибудь
рассказ, повесть, статью, он очень скоро принимался за новую
работу.
В ссылке в Спасском Тургенев писал большой роман «Два по-
коления». После рассказов охотника, небольших повестей хотелось
работать над каким-нибудь большим произведением, писать не то-
ропясь, не думая о цензуре. Но роман не удался ему и остался
неоконченным. Иногда находили на него минуты слабости, он на-
чинал сомневаться в себе, говорил, что писать больше не будет.
Узнав об этих его настроениях, Некрасов написал ему хорошее,
дружеское письмо.
«Хочешь знать мое мнение? — писал он. — Из всех ныне дей-
ствующих русских писателей ты, как бы сказать, обязан сделать
наиболее, и сложить теперь руки было бы верх стыдовища. Знай,
что из всех в России писателей и читателей только один человек
думает, что твое поприще кончено — и этот один сам ты. Верь в се-
бя и пиши».
Летом 1855 года Тургенев начал писать роман «Рудин». Он
трудился над ним сосредоточенно, упорно. Писал он роман в спас-
ском саду, под большим раскидистым дубом, в беседке, которая
так и называлась потом «беседка Рудина». Писал он его, почти не
отрываясь, около семи недель.
Он рассказывал в романе о том, как вот таким же тихим и теп-
лым летом, в такой же помещичьей усадьбе, как Спасское, лет
около десяти назад жила со своими детьми, гувернерами и прижи
валками вдова тайного советника Дарья Михайловна Ласунская.
Однажды с поручением от своего друга барона приехал к ней
Дмитрии Николаевич Рудин. Как обычно, в «салоне» у Дарьи
ААихайловны были гости, и не прошло и получаса, как и хозяйка
и гости пришли в полнейший восторг от Рудина, от его ума, зна-
ний, от его увлекательных речей. Он говорил о высоком при-
звании человека, о значении науки и просвещения, о жизни, о
будущем...
«Он не искал слов: они сами послушно и свободно приходили к
нему на уста, и каждое слово, казалось, так и лилось прямо из
души, пылало всем жаром убеждения... Все мысли Рудина каза-
лись обращенными в будущее; это придавало им что-то стремитель-
ное и молодое». Рудин остался гостить у Ласунской. Прошло около
двух месяцев, и постепенно Рудин стал главным лицом в доме.
— 295 —
Он познакомился с домочадцами и соседями Ласунской по
имению, с помещиком Волынцевым и его сестрой, с подхалимом
и приживальщиком — «чистеньким» Пандалевским, со старым,
озлобленным помещиком Пигасовым—человеком «с беглыми чер-
ными глазками». Одним из соседей Ласунской оказался старый то-
варищ Рудина по университету, Михайло Михайлович Лежнев.
С первой встречи полюбила Рудина семнадцатилетняя дочь
Ласунской Наталья. Она поверила его восторженным речам, его
силе, его способности к большому делу. Ей казалось, что Рудин
призван творить великие дела, что он не имеет права даже отды-
хать. «Отдыхать могут другие; а вы... должны трудиться, стараться
быть полезным...» Полюбил ее и Рудин. Но Дарья Михайловна,
узнав об этом, сказала, что предпочитает видеть дочь свою лучше
мертвой, чем женой Рудина —небогатого и незнатного дворянина.
Наталья готова бросить дом, семью и идти за Рудиным, но Рудин
предлагает ей «покориться судьбе». Наталья поняла, что ошиблась
в нем. Разве к этому он звал ее, когда говорил такие высокие и кра-
сивые речи?
«Мне больно то, — сказала она, прощаясь с ним навсегда, —
что я в вас обманулась... Покориться! Так вот как вы применяете
на деле ваши толкования о свободе, о жертвах».
Рудин уехал. Его ждала горькая жизнь бездомного бродяги,
потому что был он бескорыстен и беден и меньше всего думал об
устройстве собственной судьбы. В голове его всегда бродило мно-
жество самых разных грандиозных планов. То пробовал он в имении
одного богатого помещика обратить неплодородные земли в плодо-
родные, то, познакомившись случайно с таким же бедняком и меч-
тателем, как сам, решил превратить несудоходную реку в какой-то
губернии в судоходную, истратив на это свои последние деньги, то
вдруг стал преподавателем словесности... Но все его начинания,
все его полезные дела всегда кончались неудачей. А в 1848 году он
был убит в Париже на баррикадах.
Таких людей, как Рудин, было много среди дворянской интелли-
генции 30—40-х годов. Они не умели найти применения своим си-
лам, но своими смелыми, свободными речами пробуждали в людях
благородные, высокие мысли и чувства, жажду деятельности, борь-
бы. «Этот человек не только умел потрясти тебя, он с места тебя
сдвигал, он не давал тебе останавливаться, он до основания пере-
ворачивал, зажигал тебя!» — так говорит о Рудине молодой Баси-
стов. И за это любил и ценил своего Рудина, несмотря на все недо-
статки и слабости, Тургенев.
Когда роман «Рудин» был окончен, Тургенев уехал в Петербург,
где нетерпеливо ждал его Некрасов. Уезжал он с тяжелым сердцем;
только что были получены сведения о падении Севастополя—Крым-
ская война была проиграна.
— 296 —
Группа писателей журнала «Современник». Сидят слева направо: И. А. Гонча-
ров, И. С. Тургенев, А. В. Дружинин, А. Н. Островский. Стоят слева направо:
Л. Н. Толстой, Д. В. Григорович.
Вскоре Тургенев был уже в Петербурге. Некрасов также остал-
ся доволен романом, но и он, и все те, кому читал Тургенев
«Рудина», сделали много замечаний. Тургенев всегда очень внима-
тельно прислушивался ко всем замечаниям друзей, он не был
мелочно самолюбив, не жалел своего труда, и не раз случалось ему
переписывать заново всю рукопись. Так и теперь он говорил,
что после всех замечаний ему много еще надо потрудиться над
романом.
Первая часть романа «Рудин» появилась в январской книжке
— 297 Й
журнала «Современник» за 1856 гол; в февральском номере жур-
нала была напечатана вторая, последняя часть романа.
О «Рудине» сразу все заговорили, признавали его значитель-
ность, говорили о том, что Тургенев вовремя поднял и поставил
вопрос: нужны ли такие люди, как Рудин?
После того как был написан «Рудин», уже начинал он думать
о новой повести — так называл он роман «Дворянское гнездо»,—
но пока еще не принимался за него. Он снова собирался ехать за
границу, туда, где жила Полина Виардо. Несколько лет назад он
писал ей: «И вот мы остались друзьями и, мне кажется, хорошими
друзьями. И мне радостно сказать вам по истечении семи лет, что
я ничего не видел на свете лучше вас, что встретить вас на своем
пути — было величайшим счастьем моей жизни, что моя предан-
ность и благодарность вам не имеет границ и умрет только вместе
со мною...»
В конце лета Тургенев был ^же у своих друзей Виардо, в име-
нии Куртавнель под Парижем. Он прожил здесь почти всю осень.
К концу осени он переехал в Париж с твердым намерением рабо-
тать. Утром обычно он писал, вечерами бывал у знакомых, друзей,
в театре, слушал музыку, пение. Полина Виардо была изумитель-
ная, гениальная певица, а Тургенев больше всякой другой музыки
любил пение и всегда горевал о том, что у него самого «вместо
голоса в горле сидит золотушный поросенок». Действительно, он
удивлял всех своим тонким голосом, который так не соответствовал
его громадному росту.
Он все продолжал «вертеть в голове» свой роман; уже сложил-
ся у него план, были набросаны первые сцены, но роман подви-
гался медленно. Как всегда, наряду с этой большой работой писал
он статьи, повести, рассказы. О своих планах и работах он ча<;то
писал в Петербург, посылал в печать законченные вещи, следил за
печатанием своей книги «Повести и рассказы», которые вышли в
конце 1856 года в Петербурге в трех частях. Это было первое
полное собрание сочинений Тургенева. Очень часто ездил он то
в Рим, то в Вену, то в Дрезден, был в Лондоне у Герцена, и по-
всюду уже знали его как писателя. Сам он в Париже понемногу на-
чинал знакомиться с французскими писателями; приезжали туда
иногда и русские писатели. Был Гончаров, который читал ему «Об-
ломова», приезжали Некрасов, Толстой. Но с Толстым никак не мог-
ли у него наладиться простые, дружеские отношения, и, несмотря на
то что они очень ценили друг друга, Тургенев с огорчением говорил,
что они всё ссорятся и не могут «сблизиться окончательно».
Очень радовался он всякой весточке с родины. «Здесь, на чужой
земле, мне все русское еще более близко стало и дорого», — писал
он Александру Николаевичу Островскому.
Летом 1858 года Тургенев вернулся в Спасское и вплотную
— 298 —
засел за роман «Дворянское гнездо» — он решил никуда не уез-
жать, пока не кончит его. Снова, как в «Рудине», рассказывал он
о людях 40-х годов, снова героем его романа был человек из среды
дворянской интеллигенции, русский барин. Искалеченный бестол-
ковым воспитанием, Федор Иванович Лаврецкий не знал жизни,
людей, был прост, доверчив, «втайне чувствовал себя чудаком» и
мечтал о полезном, честном труде для своей страны. Окончив уни-
верситет уже после смерти самодура-отца, Лаврецкий женился и
уехал с женой за границу. Жена любила лишь веселье и развлече-
ния, сам он тоже «не скучал, хотя жизнь подчас тяжела станови-
лась у него на плечах — тяжела, потому что пуста». Лаврецкий
учился, утешая себя тем, что все это пригодится ему для будущей
деятельности в России. Но однажды, узнав случайно об измене же-
ны, он порвал с ней и вернулся домой, в родовое поместье, в свое
«дворянское гнездо». И вот в это время встретил он Лизу Калити-
ну — милую, добрую русскую девушку. Они полюбили друг друга.
Вскоре Лаврецкий узнал о смерти первой жены, и брак его с Лизой
стал возможным. Но известие это оказалось ложным — неожиданно
приехала жена Лаврецкого.
Лиза ушла в монастырь — она была глубоко религиозна и счи-
тала, что совершила тяжкий грех, полюбив Лаврецкого, женатого
человека.
Прошло восемь лет, и Лаврецкий посетил то «дворянское гнез-
до», в котором когда-то жила Лиза. Старики давно уже сошли в мо-
гилу, и сам он тоже постарел, «утих». Он ходил по саду, смотрел
на дорогой его сердцу дом, а дом «как будто помолодел: его недавно
выкрашенные стены белели приветно, и стекла раскрытых окон ру-
мянились и блестели на заходившем солнце; из этих окон неслись
на улицу радостные легкие звуки звонких молодых голосов, бес-
прерывного смеха; весь дом, казалось, кипел жизнью и переливался
весельем через край».
«Играйте, веселитесь, растите, молодые силы... жизнь у вас впе-
реди, и вам легче будет жить: вам не придется, как нам, отыски-
вать свою дорогу... вам надобно дело делать, работать...» — думал
он под веселые голоса молодого поколения. И, оглядываясь на про-
шедшую свою жизнь, думая о будущем, Лаврецкий говорил себе:
«Здравствуй, одинокая старость! Догорай, бесполезная жизнь!»
Но не бесполезна была жизнь и Лаврецкого и Рудина. «Эти лю-
ди,— писал в одной из своих статей Некрасов,— имели большое зна-
чение, оставили по себе глубокие и плодотворные следы. Их нельзя
не уважать, несмотря на все их смешные или слабые стороны».
Но время Рудиных прошло; прошло время громких фраз, без-
деятельности; наступила пора действовать.
В конце октября работа над «Дворянским гнездом» была окон-
чена, и Тургенев уехал в Петербург. Два вечера читался роман в
— 299 —
кругу друзей, и все они — Некрасов, Гончаров, Панаев и другие —
очень хвалили его.
«Дворянское гнездо» было напечатано в январской книжке
журнала «Современник» за 1859 год; в том же году в первых книж-
ках журнала «Отечественные записки» появился «Обломов» Гонча-
рова.
А Тургенев уже давно думал над темами новых произведений —
их диктовала ему жизнь. Еще в ссылке в Спасском, когда он начи-
нал работать над «Рудиным», смутно мерещились ему и другие
образы, другие люди. Довольно ясно обрисовывалась в его вообра-
жении, как вспоминал он много позднее, фигура девушки — смелой,
сильной, «тогда еще нового типа в русской жизни», может быть,
немного похожая на Наталью Ласунскую в минуты ее объяснения
с Рудиным. Однажды Тургенев познакомился с соседом по имению—
помещиком Каратеевым, который собирался на войну в Крым. Уве-
ренный в том, что он будет убит на войне, Каратеев передал Турге-
неву тетрадку со своими записками, просил обработать и напеча-
тать их, если возможно.
В тот же вечер Тургенев прочел записки — прекрасную и печаль-
ную повесть о любви русской девушки к болгарскому революционе-
ру, написанную очень искренне, но неумело. В эту девушку был
влюблен Каратеев, но она, познакомившись с болгарином, который
жил одной мечтой — освободить свою родину от турецкого владыче-
ства,— полюбила его и уехала с ним в Болгарию.
С тех пор как Каратеев передал ему свою тетрадку, прошло
около шести лет. За эти годы был написан роман «Рудин», повесть
«Ася», несколько рассказов, совсем недавно вышло «Дворянское
гнездо». Как всегда, Тургенев внимательно присматривался к тому,
как менялась жизнь, какие вопросы стояли на очереди, что волно-
вало его современников. И хотя немного грустно было ему расста-
ваться со старыми «дворянскими гнездами», уходящими в прошлое
и обреченными на гибель, расставаться с Рудиным, Лаврецким, Ли-
зой, но все яснее и яснее видел он, что Россия накануне появления в
ней новых людей, не мечтателей, а людей дела, действия. Это моло-
дое поколение — предвестники новой жизни, которым принадлежит
будущее и о которых надо писать.
Тема нового романа, который Тургенев так и назвал «Нака-
нуне», была уже намечена в записках Каратеева, и теперь постепен-
но обозначились для Тургенева и главные герои: болгарин-револю-
ционер Инсаров и русская девушка Елена Стахова, дочь богатого
дворянина. Намечены был^ и другие действующие лица: родители
Елены, молодой ученый Берсенев — друг Инсарова, талантливый
скульптор Шубин и другие. Тургенев уже хорошо знал всех этих
людей.
«Вы чувствуете, — говорил он как-то в одном из писем, — что
— 300 —
возле вас кто-то стоит, ходит с вами, — и вот живое лицо сложи-
лось. Это нечто вроде сна. Ходишь среди героев романа, видишь
себя между ними... Пока он не сделается для меня старым, хоро-
шим знакомым, пока я не вижу его и не слышу его голоса, я не
начинаю писать».
Он представлял себе и подробный план романа, который начи-
нался в один из жарких летних дней 1853 года, на берегу Москвы-
реки. На траве лежат и беседуют молодые люди — Берсенев
и Шубин. Оба они влюблены в Елену Стахову, которая живет тут
же, на даче в Кунцеве, со своими родителями. Восторженная, чест-
ная, самоотверженная девушка, она с детства мечтала делать добро,
быть полезной людям. Ее мучило то, что на свете есть больные,
голодные, нищие, ее тяготила пустота и мелочность жизни в бар-
ском доме. Берсенев ввел в дом Стаховых своего друга, болгарина
Инсарова. Наконец-то узнала Елена настоящего человека, у которо-
го есть своя дорога, своя цель в жизни. «Освободить свою родину!..
Эти слова даже выговорить страшно!» — говорит она. Елена полю-
била Инсарова, полюбил и он ее, но не мог Инсаров для удовлетво-
рения личного чувства изменить своему долгу — он решил бежать
от Елены. И вот Елена идет по дороге к дому, где живет Инсаров,
чтобы еще раз увидеться с ним.
«Она шла, не замечая, что солнце давно скрылось, заслоненное
тяжелыми черными тучами, что ветер порывисто шумел в деревьях
и клубил ее платье, что . пыль внезапно поднималась и неслась
столбом по дороге... Крупный дождик закапал, она и его не заме-
чала; но он пошел все чаще, все сильнее, сверкнула молния, гром
ударил. Елена остановилась, посмотрела вокруг...» Вот ветхая,
заброшенная часовенка над развалившимся колодцем... Она вошла
в нее. «Дождик сеялся все мельче и мельче, солнце заиграло на
мгновенье... Вдруг, в десяти шагах от часовни, она увидела
Инсарова».
Казалось, прошла гроза, засияло солнце, и с этой минуты нача-
лась новая жизнь для Елены. Она бросила дом, родных, стала
женой Инсарова и уехала с ним в Италию, в Венецию. Здесь жда-
ли они корабль, который должен был доставить их на Балканы,
охваченные восстанием. Но Инсаров так и не дождался корабля —
он заболел и умер, не повидав родной земли, не отдав за нее свою
жизнь. Елена осталась верна делу всей его жизни, его памяти и
уехала в Болгарию.
Тургенев начал писать свой роман за границей. «Я должен вам
сказать, что я так постоянно занят своим произведением — даже
тогда, когда ничего не делаю, что мне нечего сообщать прияте-
лю»,— писал он в начале августа 1859 года Анненкову, а в сен-
тябре был уже в Спасском. Он говорил, что пишется хорошо
только в русской деревне, что там и воздух как будто полон мысли.
— 301 —
«Рудин» и «Дворянское гнездо» были написаны в деревне, и те-
перь, работая над третьим своим большим романом, «Накануне»,
Тургенев не выдержал, вернулся домой и решил никуда не выез-
жать из Спасского, пока роман не будет окончен.
Наконец переписана последняя страница. Тургенев собрался
ехать в Петербург читать роман друзьям. Как-то они его примут?
Он знал, что друзья всегда говорили ему правду, как бы горька
она ни была.
Несколько вечеров подряд читался роман и вызвал горячие
споры: многим он не понравился, но Некрасов, Добролюбов, Чер-
нышевский и с ними университетская молодежь, все передовые лю-
ди России хвалили роман, когда вскоре он был напечатан в журна-
ле «Русский вестник».
Как-то Добролюбов давал урок одной из своих учениц. Отец
ученицы спросил, как ему нравится новый роман Тургенева.
«Прелесть», — ответил Добролюбов с непривычным ему вос-
торгом.
«Хорошо-то хорошо, только герой не совсем ясен».
«Не было у него перед глазами моделей для таких людей,
но зато новая, свежая мысль! И девушка эта—как хороша!
И как умно, что он не воротил ее в Россию после смерти
мужа!..»
А вскоре появилась и статья Добролюбова «Когда же придет
настоящий день?». Добролюбов писал в ней о том, что Тургеневу
удалось в романе правдиво изобразить трудное, переходное время,
которое переживало тогда общество. Его восхищал прекрасный
образ русской девушки Елены Стаховой, он говорил, что русское
общество нуждается в «русских Инсаровых», в бесстрашных бор-
цах с «внутренними врагами» России. Современники, читая статью
Добролюбова, понимали, что говорит он о необходимости револю-
ционного переворота, зовет к борьбе. Возможен ли такой пере-
ворот и когда? «Недолго нам ждать его, — отвечал в конце своей
статьи Добролюбов, — за это ручается то лихорадочное мучитель-
ное нетерпение, с которым мы ожидаем его появления в жизни.
Он необходим для нас... Придет же он, наконец, этот
день!»
Тургенев прочел статью Добролюбова до напечатания. Он не
любил этого «семинариста», который и в сердце Некрасова и в
журнале начинал занимать все больше места. Но Тургенев смутно
чувствовал его правоту, удивлялся тому, что Добролюбов, недавно
оставив школьную скамью, так широко образован, признавал силу
его характера, искренность, благородство души. Тургенев просто
не понял, не мог понять всей глубины статьи Добролюбова, а глав-
ное, был не согласен с тем, как он понял его роман. Разве он —
Тургенев — говорил в своем романе о том, что Россия накануне
— 302 —
Кабинет И. С. Тургенева
в Спасском-Лутовинове.
революции, разве призывал к
революции? Встревоженный,
возмущенный, упрашивал он
Некрасова не печатать статью.
Некрасов старался доказать
ему, что статья правильная,
нужная, старался примирить
его с Добролюбовым, но
Тургенев упрямо настаивал:
«Выбирай, я или Добролю-
бов!»
Статья была напечатана в
третьей книжке «Современни-
ка» за 1860 год. Дороже друж-
бы с Тургеневым была для Не-
красова та правда, о которой
писал Добролюбов, и он не мог
поступить иначе. Тогда Турге-
нев порвал с Некрасовым и
ушел из журнала. А в журна-
ле к этому времени уже ясно
обозначились две группы.
Группа Чернышевского, Некрасова, Добролюбова считала, что кре-
стьянский вопрос не может разрешиться мирным путем, что Рос-
сии нужна революция, бунт для свержения самодержавия и крепо-
стного права. Другая группа, либерально настроенных писате-
лей, к которой принадлежал и Тургенев, думала, что единственно
возможный путь развития России — постепенные преобразования,
так называемый «мирный прогресс». Глухая, пока еще не совсем
выраженная и не вполне осознанная борьба начиналась между
сотрудниками «Современника», вызывая острые споры, несогла-
сия.
Друг Белинского, автор «Записок охотника», с детства
ненавидевший крепостное право, Тургенев очень трудно пережи-
вал свой разрыв с «Современником». Его так же, как Некрасова,
глубоко волновала судьба родины, родного народа, но казалось
ему, что многое можно сгладить, примирить, действовать не так
решительно. Да и по свойству своего характера не умел он бороть-
ся и «отличался полным отсутствием задора», как говорили о нем
современники. В глубине души боялся он крестьянской революции,
не верил в ее успех, не мог согласиться с теми решительными ме-
рами, о которых говорили Некрасов, Добролюбов, Чернышевский...
Но даже в эти трудные для него дни разлада с Некрасовым он не
переставал работать и буквально в несколько месяцев написал
поэтическую, грустную и правдивую повесть «Первая любовь»: о
— 303 -
своей юности, о первой своей любви — о том, что когда-то было пе-
режито им.
А в голове уже бродили мысли о большом романе. Острым
чутьем художника угадывал он ростки нового в жизни русского
общества, присматривался к борьбе, разгоравшейся между револю-
ционными демократами-разночинцами и либеральными дворянами,
видел новых людей, идущих на смену Рудиным и Лаврецким. Пока-
зать этот разрыв, эту борьбу между старым и новым, между «отца-
ми» и «детьми», рассказать о новом человеке — в этом видел теперь
Тургенев задачу своего будущего романа. Уже мерещился ему и
герой романа. Вот он вместе со своим приятелем Аркадием Кирса-
новым приезжает погостить к отцу Аркадия, в помещичью усадьбу.
И, когда отец спрашивает, что за человек его приятель Базаров,
Аркадий отвечает:
«Он нигилист... человек, который не склоняется ни перед какими
авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру,
каким бы уважением ни был окружен этот принцип».
А в одном из писем, написанных позднее, сам Тургенев так
говорит о Базарове: «если он называется нигилистом, то надо чи-
тать— революционером». Сильный, честный человек, начинающий
ученый, будущий врач, с твердым характером, ясным умом, База-
ров готов действовать, строить новую жизнь. Он считает, что
хороший, знающий химик в двадцать раз полезнее всякого поэта.
Он отрицает поэзию, бесцельное любование природой, потому что
природа, по его мнению, мастерская, в которой человек рабо-
тает для пользы общества. Он часто груб, резок, нетерпим, и он не
может согласиться ни с чем, не может ничего принять в жизни поме-
щиков Кирсановых — он хорошо видит «безобразное состояние» по-
мещичьего строя. Кирсановы — это враждебный ему лагерь. И ко-
гда он навсегда прощается с другом своим Аркадием, то говорит
ему: «Ваш брат, дворянин, дальше благородного смирения или бла-
городного кипения дойти не может... Вы, например, не деретесь, —
и уж воображаете себя молодцами, а мы драться хотим... Ты слав-
ный малый; но ты все-таки мякенький, либеральный барич».
Базаров умирает; смерть его нелепа и случайна, он умирает,
так ничего и не сделав в жизни.
Тургенев любил Базарова больше всех своих героев. «Это мое
любимое детище... умница... герой», — говорил он. Тем сильнее слы-
шались в его романе ноты осуждения «отцов». Правда, в осужде-
нии этом была невольная грусть об уходящей и все-таки милой
сердцу жизни, но Тургенев всегда был правдивым и честным
художником.
Роман «Отцы и дети» Тургенев посвятил памяти своего учителя
Белинского. И, может быть, семена, посеянные Белинским в его
душе, дружба с Некрасовым, общение с Чернышевским, Добролю-
— 304 —
бовым помогли ему так написать этот свой замечательный
роман.
«Отцы и дети» были напечатаны во второй книжке журнала
«Русский вестник» за 1862 год. Царь Александр II был недоволен
романом — недаром называл он Тургенева «бельмом на своем
глазу». Роман «Отцы и дети», в котором Тургенев поставил самые
острые вопросы современной жизни, вызвал множество самых раз-
норечивых споров и разговоров. Его читали с жадностью, он воз-
буждал такой интерес, какого не возбуждало еще ни одно произ-
ведение Тургенева.
Еще до выхода в свет романа Тургенев уехал за границу.
С тех пор и до самой смерти он жил главным образом за границей,
каждый год ненадолго приезжая в Россию. Как всегда за границей,
он жил с семьей Полины Виардо. Своей семьи у него не было, и он
вошел в чужую семью, и случайно вышло, говорил он, что эта
семья французская. «С давних пор моя жизнь переплелась
с жизнью этой семьи. Там на меня смотрят не как на литератора,
а как на человека, и среди ее мне спокойно и тепло». С каждым
годом семья эта становилась ему дороже и ближе, хотя, может быть,
иной раз и горько было сознавать, что это чужое гнездо. Он мно-
го ездил по Европе, а последние годы жизни поселился в Париже,
в небольшом доме с плоской крышей. В нижних этажах жили Виар-
до, а наверху, подальше от шума, были очень скромно обставленные
комнаты Тургенева. В небольшом кабинете письменный стол был
завален газетами, журналами; на книжных полках стояли сочине-
ния Пушкина, Жуковского, Гете, Шекспира, Шиллера... Он полу-
чал все новинки русской литературы, все годы следил за журналом
«Современник», знал произведения писателей-демократов: Слепцо-
ва, Помяловского, Решетникова, Успенского и других. А узнав, что,
по приказу правительства, журнал временно закрыт, писал Аннен-
кову: «Мое литературное сердце дрогнуло, когда я прочел о закры-
тии «Современника». Вспомнилось его основание, Белинский и мно-
гое».
Когда в журнале появилась повесть Помяловского «Молотов»,
он радовался появлению «чего-то нового и свежего» в русской ли-
тературе, а о рассказе Слепцова «Питомка» писал: «Это пробирает
до мозга костей, и, пожалуй, тут сидит большой талант».
Долгом своим считал Тургенев знакомить французских читате-
лей с русской литературой, много переводил сам, организовывал
переводы произведений Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Салтыкова-
Щедрина, Толстого, Островского на французский и английский
языки.
«Есть на свете один французский писатель... который весьма
порядочно знает по-русски, он занимается переводами, — писал он
— 305 -
Александру Николаевичу Островскому, — и я ему порекомендовал
ваши пиэсы [пьесы], начиная с «Грозы», как более доступной и
понятной французам. Он ее и перевел — и очень недурно: мы вдвоем
ее прошли тщательно — я все ошибки выправил... Познакомить
Европу с вами — мне вот как хочется!»
Постепенно расширялся круг его французских друзей-писателей.
Он ближе познакомился с Альфонсом Доде, с Эмилем Золя и осо-
бенно подружился с Густавом Флобером. Они часто встречались.
«Мы толковали друг с другом по душе, открыто, без лести, без
взаимных восхищений», — вспоминал Доде. А маленький сын
Доде, увидев в первый раз Тургенева, который вместе с Флобером
входил к ним в дом, тихо спросил отца: «Это великаны?» — оба
были очень высокого роста. Позднее к этому кружку писателей
примкнул Мопассан, он был много моложе и считал себя учеником
Тургенева.
«Отворилась дверь,-—рассказывает он о своем первом свидании
с Тургеневым, — явился гигант. Гигант с серебряной головой, как
было бы сказано в волшебной сказке. У него были длинные седые
волосы, густые седые брови и большая седая голова, настоящей
белизны серебра, отливающей блеском, сиянием, и окруженное этой
белизной доброе, спокойное лицо, с чертами несколько крупными.
И у этого колосса были жесты детские, боязливые и сдержанные.
Он говорил очень тихо, голос его был несколько мягок...»
С годами установился у Тургенева и определенный, размерен-
ный ход жизни. Утро обычно проводил он за работой, перед обедом
почти ежедневно играл в шахматы — он был одним из лучших
европейских шахматистов. Вечерами слушал музыку, пение, бывал
в театре, много читал.
На лето семья Виардо уезжала обычно на свою дачу в Бужи-
валь, под Парижем. Здесь, на высокой зеленой горе, повыше дачи
Виардо, Тургенев построил себе небольшой, очень уютный дом, где
чаше всего проводил летние месяцы. Но обычно с половины авгу-
ста, как и в те годы, когда он жил в Спасском, находило на него
беспокойство — он едва мог дождаться первого дня охоты и уверял
всех, что и Пегас, его любимая собака, ждет охоты с таким же не-
терпением, как он. Как только наступал этот долгожданный день,
он с Луи Виардо, таким же страстным охотником, как он, и с двумя
собаками исчезали из дому. Каждый неудачный выстрел на охоте,
каждый промах огорчал его так, как будто бы от этого зависела
вся его жизнь.
С годами все реже удавалось ему охотиться, он часто болел,
неделями не выходил из дому, но, даже больной, работать не
переставал. Случалось, иногда находили на него, как и раньше,
сомнения, он хандрил, говорил, что у него нет никакого таланта,
— 306 —
что были когда-то «поэтиче-
ские струнки», да и те «про-
звучали и отзвучали!»
Много лет назад, совсем
еще молодой, он писал Поли-
не Виардо: «Какая прекрас-
ная и благородная вещь —
труд!» И позднее, когда при-
ходилось ему разговаривать
с молодыми, начинающими
писателями или писать им,
он постоянно повторял: «Ра-
ботайте стойко, спокойно,
без нетерпения... Читайте
как можно больше... Труди-
тесь!..»
Эта «стойкость» в труде
была очень свойственна ему
самому. Несмотря ни на что,
он упорно продолжал рабо-
тать; закончив одну вещь,
он тотчас принимался за
другую.
В два последних десяти-
Полина Виардо, знаменитая французская
певица.
летия своей жизни написал он много рассказов: «История лейте-
нанта Ергунова», «Степной король Лир», автобиографический рас-
сказ «Пунин и Бабурин», изумительную повесть, жемчужину рус-
ской прозы — «Вешние воды» и другие. Много работал он в эти го-
ды над своими «Литературными и житейскими воспоминаниями»,
где рассказывал о Белинском, о Гоголе, о Жуковском, о Крылове и
Лермонтове, о многих событиях литературной жизни, о многих
встречах, мысленно переживая давно прошедшее. Он писал дру-
зьям о том, как ему грустно и все-таки приятно вспоминать обо
всем этом.
Каждое новое издание «Записок охотника» он пересматривал,
выправлял: «Посылаю вам тщательнейше выправленный экземпляр
«Записок охотника». Известите о получении. Всех отыскано
175 опечаток; сделаны кое-какие прибавочки».
За эти же годы Тургенев написал два больших романа: «Дым»
и «Новь».
А родина Тургенева переживала большие события. На смену
крепостной России шла Россия капиталистическая, в жизнь всту-
пала новая сила — рабочие. Возникали новые тайные общества,
усиливалась деятельность революционных организаций... До Турге-
нева доходили эти волнующие вести, часто смутные, тревожные,
— 307 —
Иван Сергеевич Тургенев.
много во всем этом было непонятного, он не раз говорил: «с радо'
стью присоединился бы к движению молодежи, если бы не был так
стар». Но чем дольше жил он за границей, тем дальше отходил от
родины, которую безмерно любил. Когда в 1877 году вышел роман
«Новь», в котором рассказывалось о «хождении в народ» русской
революционной молодежи, он с горечью писал издателю журнала,
в котором печатался роман: «Нет, нельзя пытаться вытащить самую
суть РЬссии наружу, живя почти постоянно вдали от нее. Я взял на
себя работу не по силам».
Очень оскорбляло и возмущало его, когда в печати стали гово-
рить, что некоторые свои повести и рассказы пишет он на немецком
и французском языках и затем переводит на русский.
«Я никогда ни одной строки в жизни не напечатал не на рус-
ском языке; в противном случае я был бы не художник, а просто —
дрянь. Как это возможно писать на чужом языке, когда и на
своем-то, на родном, едва можно сладить с образами, мыслями...» —
писал он своему биографу Венгерову. Изменить русскому языку!
— 308 —
Об этом ему даже думать было страшно. Часто в разговорах,
письмах говорил он, что русский язык необычайно богат, что выра-
жает он все оттенки мыслей и чувств. Почти накануне смерти по-
святил он русскому языку одно из самых прекрасных своих стихо-
творений в прозе: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий
о судьбах моей родины, — ты один мне поддержка и опора, о ве-
ликий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь
тебя — как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается
дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому
народу!»
Все сильнее тосковал Тургенев по родине, по необозримым ее
полям, по дремучим лесам, по липовым аллеям Спасского, по рус-
ским людям. Все меньше оставалось людей, с которыми так много
было связано в жизни. Умер Герцен, тяжело болел и умирал
Некрасов. Тургенев приезжал к нему в Петербург незадолго до его
смерти.
В это последнее свидание всё было забыто: умирал великий поэт
Я никогда ни одной строки в жизни не напечатал не на русском языке.
И. С. Тургенев.
России, и Тургенев вместе со всеми русскими людьми мучительно
переживал эту потерю.
А в Ясной Поляне жил Лев Николаевич Толстой. Много лет
назад произошла между ними ссора, и с тех пор они не видались,
хотя каждый из них всегда радовался успехам другого в литерату-
ре. И вот неожиданно получил Тургенев письмо от Толстого, в кото-
ром Лев Николаевич просил простить его, если он в чем-нибудь
виноват.
«Мне так естественно помнить о вас только одно хорошее, пото-
му что этого хорошего было так много в отношении меня. Я пом-
ню, что вам я обязан своей литературной известностью, и помню,
как вы любили и мое писание и меня», — писал Л. Н. Толстой.
Тургенева очень обрадовало и тронуло это письмо, и в первый
же приезд в Россию он был у Толстого и потом писал ему: «Я чув-
ствовал очень ясно, что жизнь, состарившая нас, прошла для нас
недаром и что и вы и я — мы оба стали лучше, чем шестнадцать
лет тому назад, и мне было приятно это почувствовать».
Тургеневу было в то время шестьдесят лет, но он выглядел
гораздо старше; в глазах его, добрых и ласковых, чувствовалось
утомление, какая-то затаенная грусть.
Каждый приезд Тургенева на родину был большим праздником
для множества людей. Не было, казалось, в России грамотного
человека, который бы не читал и не перечитывал Тургенева. Вся
русская жизнь 40—70-х годов проходила в его произведениях перед
глазами читателей: родные и милые леса и рощи, поля и луга,
города и села, деревни с их убогими избами, русские люди, кото-
рым, в это верил Тургенев, принадлежало будущее. И как-то изу-
мительно просто и ясно, «по-осеннему прозрачно», как говорил
Горький, умел писать обо всем этом Тургенев. Проза его звучит
как музыка, часто говорили современники.
«Кто поднимет оружие против автора «Записок охотника»,
«Муму», «Рудина», «Двух приятелей», «Постоялого двора» и т. д.
и т. д., тот лично оскорбляет каждого порядочного человека в Рос-
сии»,— писал Чернышевский вскоре после выхода в свет «Записок
охотника». Царское правительство не любило Тургенева, и, когда
он бывал в России, за ним устанавливался.строгий надзор; ему за-
прещалось выступать пвред студенческой аудиторией и часто да-
вался совет—поскорее покинуть столицу и уехать из России.
В июне 1880 года Москва праздновала открытие памятника
Александру Сергеевичу Пушкину, работы скульптора А. М. Опеку-
шина. К этим пушкинским дням в Москве собрались писатели: Тур-
генев, Гончаров, Плещеев, Островский, Достоевский... Для Тургене-
ва это был особенно значительный день — выше всех русских пи-
сателей ставил он Пушкина, прекрасно знал его, готов был гово-
рить о нем целые часы «с восторгом и умилением». Он всегда
— 310 —
В июне 1880 года в Москве на Тверском бульваре был открыт памятник
А. С Пушкину. На открытии присутствовал Иван Сергеевич Тургенев.
мечтал посвятить ему самое лучшее свое произведение и так до кон-
ца жизни не нашел ничего достойного памяти великого поэта.
Москва в этот день выглядела празднично, хотя небо заволокло
тучами и моросил мелкий дождь. Толпы народа заполонили все
улицы, бульвар, Страстную площадь. И вот заколебались веревки,
медленно сползло вниз серое покрывало, и москвичи увидели на
пьедестале из серого гранита великого Пушкина. Мимо памятника
шли делегации, возлагались венки, говорились речи, и Тургенев
был несказанно счастлив положить и свой венок к подножию па-
мятника. Он говорил свою речь о Пушкине взволнованно, проник-
новенно и стоял у его памятника «весь просветленный», как вспо-
минали современники.
Очень скоро после открытия памятника Тургенев уехал. В это
время он уже чувствовал себя тяжело больным.
Но ни болезнь, ни старость не отчуждали его от жизни; тяжело
ему было лежать целые месяцы неподвижно, слабел он с каждым
днем, но не хотелось ему предаваться мрачным мыслям, не хотелось
сдаваться. «Угадайте, что я всего более желал бы? — сказал он
как-то. — Пять минут постоять и не ощущать боли». Чуть станови-
лось ему легче, он снова принимался за работу — писал небольшие
«стихотворения в прозе», почти все посвященные родине, о которой
не переставал думать.
«Когда вы будете в Спасском, — просил он одного из друзей, —
поклонитесь от меня дому, саду, моему молодому дубу, — родине
поклонитесь, которую я уже, вероятно, никогда не увижу».
И, может быть, теперь вспоминались ему иногда с особенной
остротой слова, которые очень давно говорил один из героев его
«Рудина»: «Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из
нас без нее не может обойтись».
Тургенев умер 22 августа 1883 года в Буживале. Из Франции
тело его было перевезено в Петербург и погребено на Волковой
кладбище.
0=0 E CS © ® ©
«Г“« ели переехать в Ярославле Волгу и пройти
1—# прямо... то очутимся на столбовом почтовом
тракте^ Проехав девятнадцать верст по песчаному грунту, где справа
и слева песок... мелкий кустарник и вереск... увидишь деревню, на-
чинающуюся столбом с надписью «Сельцо Грешнево, душ столько-
то, господ Некрасовых». Проехав длинную бревенчатую деревню,
увидишь садовый деревянный забор, начинающийся от последней
деревенской избы, из-^а которого выглядывают высокие де-
ревья, это — барский сад. Тотчас за садом большой серый неуклю-
жий дом». В этом доме провел свое детство Николай Алексеевич
Некрасов.
Его привезли сюда, когда ему было всего три года, но он хо-
рошо помнил этот свой первый приезд в Грешнево.
Он помнил, как у дома остановился экипаж, как его на руках
внесли в дом и кто-то шел впереди и освещал путь. В первой ком-
нате был разобран пол и виднелась земля, во второй он увидел
«двух старушек, сидевших перед нагоревшей свечой, друг против
друга, за небольшим столом: они вязали чулки и обе были в оч-
ках»; это были бабушка и тетка его отца — Алексея Сергее-
вича.
— 315 —
В молодости Алексей Сергеевич служил пехотным офицером.
Вместе со своим полком ездил по России и женился на дочери
украинского помещика—Елене Андреевне Закревской. Ей было все-
го шестнадцать лет, она только что окончила институт и совсем еще
не знала жизни; очень любила книги, музыку, читала на иностран-
ных языках. Через год родился у них сын Андрей, а 28 ноября
1821 года второй сын, Николай. Семья увеличилась — жить в похо-
дах становилось трудно. Алексей Сергеевич решил выйти в отстав-
ку и переехать на житье в свое небольшое, запущенное родовое
имение Грешнево.
Алексей Сергеевич, отец Некрасова, был грубый, малообразо-
ванный человек — таких помещиков тогда было очень много. Он
думал только о своих доходах, заставлял крепостных крестьян
целые дни работать на барщине, и только ночью и в праздник они
могли что-то сделать для себя. Редко проходил день, чтобы кого-
нибудь не пороли. У Алексея Сергеевича было заведено, что прови-
нившиеся пороли друг друга по очереди. Пороли за всё. Один из
дворовых людей Некрасова много лет спустя вспоминал, как его
чуть не до смерти выпороли за то, что он нечаянно отдавил ногу
любимой собаке барина.
Крестьяне ненавидели Алексея Сергеевича, не любила, боялась
его и семья. Он бил детей, жестоко, несправедливо обращался с же-
ной. Неприютно, страшно было жить в доме, похожем на тюрьму;
казалось, что только один отец, который «всех собой давил, свобод-
но и дышал, и действовал, и жил» в этом доме. Мать часто плакала.
Я был тогда ребенком; долго, долго
Не думал я, родная, нн о чем.
А ты лила неведомые слезы —
Я лишь поздней узнал, о чем они.
О чем? О загубленной жизни, о детях, которых не могла она
воспитывать так, как хотела, о человеческом горе, которого так
много видела вокруг себя. Она старалась и детям рассказывать об
этом горе, часто заступалась за обиженных крестьян, и тогда муж
бросался на нее с кулаками. Она убегала от него вместе с малень-
ким Колей, которого любила особенно нежно. У Елены Андреевны
был чудесный голос, и в долгие зимние вечера она пела детям
песни — почти всегда грустные, — рассказывала сказки. Ее сказки
были не похожи на нянины. У няни были сказки о леших, домо-
вых, о Бове-королевиче, об Иванушке-дурачке, а мать пересказы-
вала содержание прочитанных книг, рассказывала сказки о рыца-
рях, королях.
Отец часто уезжал из дому, и как легко тогда всем дышалось!
— 316 —
Он любил ездить по гостям,
любил охоту, гордился тем,
что на псарне у него свора
замечательных собак, что
охоте его завидуют по всей
округе. И, конечно, он нико-
гда не думал о том, что во
время охоты его псы и его
лошади безжалостно топчут
крестьянские поля и оставля-
ют без куска хлеба целые
семьи.
Сад у Некрасовых был
огромный, тенистый, и дети
много времени проводили-' в
саду. Вокруг сада был забор,
а в заборе Коля проделал
тайную лазейку — по ту сто-
рону забора их ждали обыч-
но маленькие друзья, кре-
стьянские ребятишки. Отец
запрещал детям водиться с
ними. «Господские дети,—
говорил он, — не должны
играть с холопскими деть-
ми». А мать думала совсем
по-другому: она всегда радовалась тому, что ее дети живут в друж-
бе с крестьянскими ребятишками, ходят к ним, узнают их простую,
трудовую жизнь, их горести и радости. Вместе с деревенскими сво-
ими товарищами ходили дети за грибами, собирали ягоды, купа-
лись в речке Самарке, зимой катались с гор, играли в снежки.
С самых ранних лет любил Некрасов простор родных лугов и
полей, первый шепот зеленых трав и нестройные птичьи, песни в ле-
су. Но больше всего любил он Волгу...
О Волга!., колыбель моя!
Любил ли кто тебя, как я?
Алексей Сергеевич Некрасов,
отец поэта.
Рано утром, потихоньку от всех, убегал он с ребятишками на
Волгу; катался с рыбаками в челноке, помогал им как умел.
А сколько разных игр, сколько интересных приключений случалось
с ними, и как часто все эти приключения кончались общей дракой,
в которой одинаково попадало всем... Усталые и довольные, ребя-
тишки любили посидеть под густыми, старыми вязами, что росли у
большой дороги, послушать разговоры прохожих, которые здесь ча-
сто отдыхали.
— 317 —
Ребята обступят: начнутся рассказы
Про Киев, про турку, про чудных зверей...
Случалось, тут целые дни пролетали.
Что новый прохожий, то новый рассказ...
Но не всегда весело было на большой дороге. Дорога эта со-
единяла Ярославль с Костромой и шла дальше в Сибирь. Не раз
видел маленький Некрасов, как, скованные цепями, с бритыми
головами и суровыми лицами, шли арестанты по широкой Влади-
мирке, или Сибирке, как ее называли. А рядом по боковым тро-
пинкам шагали в затылок друг другу конвоиры, вооруженные
ружьями. За что гонят этих арестантов? Куда? Кто они? Об этом
говорили шепотом, и маленький Некрасов, конечно, не понимал еще
ничего. Подрастая, он все больше и больше прислушивался к этим
разговорам взрослых, присматривался, как живут люди вокруг,
над многим начинал задумываться.
Много лет спустя, в стихотворении «На Волге», он вспоминал о
том, какое сильное впечатление произвела на него первая встреча
с бурлаками. Запряженные в лямки, они тянули вверх по реке бар-
жи с товарами. Он побежал за ними по берегу и, когда бурлаки
остановились на отдых, услышал, как один из них сказал, что ему
хотелось бы умереть, не дожив до утра. Мальчика ужаснули эти
слова. Он убежал домой. Но утром снова пришел на берег Волги.
И здесь, «на берегу родной реки», он впервые, может быть, ясно
понял, как жестоко и несправедливо все устроено в жизни.
О, горько, горько я рыдал,
Когда в то утро я стоял
На берегу родной реки,
И в первый раз ее назвал
Рекою рабства и тоски!..
Но уже тогда он не просто плакал, горевал и жалел бурлаков,
а думал прежде всего о том, как помочь горю, как бороться со
злыми людьми, которые мучат бурлаков.
- Что я в ту пору замышлял,
Созвав товарищей-детей,
Какие клятвы я давал —
Пускай умрет в душе моей,
Чтоб кто-нибудь ие осмеял!
Мы не знаем и никогда не узнаем, какие это были клятвы,
о чем говорили мальчики, забравшись подальше, чтобы их никто
не увидал. Но это были хорошие, светлые слова, крепкие клятвы —
на всю жизнь.
Дети подрастали. Старший, Андрей, был вялым, болезненным
мальчиком. Николай был совсем другой: плотный, небольшого ро-
ста, красивый мальчик, он рос бойким, смелым и сильным. Он хоро-
шо плавал, греб, стрелял из ружья, прекрасно ездил верхом. Млад-
— 318 —
Знаю, народ проторенной цепями
Эту дорогу зовет...
Н, А. Некрасов, <Благодарение господу богу».
шая сестра его рассказывает, что, когда ему было лет десять, он
как-то подстрелил на озере дикую утку. Была поздняя осень, озеро
затянуло льдом, собака испугалась холодной воды, а он бросился
в озеро, чуть не утонул, но утку достал.
Осенью 1832 года братьев Некрасовых увезли в Ярославль и
определили в первый класс Ярославской гимназии. Вместе с ними
в классе учились юноши восемнадцати-девятнадцати лет; многие
из них сидели в одном и том же классе по три-четыре года.
Учиться было скучно, учителя ничего не объясняли, а задавали
учить урок по книге. Мальчиков часто секли.
...придешь, бывало, в класс "
И знаешь: сечь начнут сейчас!
Учились все так плохо, что, когда мальчики Некрасовы пере-
ходили из четвертого класса в пятый, из тридцати трех учеников
перешло только тринадцать.
Братьев поселили на частной квартире и приставили к ним
крепостного дядьку, который должен был смотреть за ними и гото-
вить им обед. Но дядька совсем не заботился о мальчиках. Он вы-
давал им по тридцать копеек в день на пропитание, и мальчики
были очень довольны. Вместо ученья они с раннего утра уходили
за город, взяв хлеба и колбасы. Правда, такое привольное житье
продолжалось недолго. Приехал отец и распорядился по-своему —
досталось всем.
Товарищи по гимназии любили Некрасова за его живой, общи-
— 319 —
тельный характер, за то, что умел и любил он рассказывать раз-
ные истории, особенно из деревенской жизни. Но близких друзей
у Николая Некрасова среди гимназических товарищей не было,
может быть, потому, что настоящим другом был ему старший брат
Андрей. На каникулы братья всегда уезжали домой, к матери, к
братьям и сестрам. Детей в семье оставалось еще четверо: два бра-
та и две сестры.
Целые дни проводил Николай со своими деревенскими прияте-
лями в лесу, на Волге, удил рыбу, ходил на охоту. Чем старше
становился мальчик, тем крепче становилась его дружба с ними.
У него сжималось сердце, когда думал он о том, что отец может
избить, продать каждого из них. И, может быть, тогда же решил он,
что никогда не будет помещиком, никогда не будет владеть крестья-
нами. Позднее он писал, что хоть и был «наследником своих отцов,
имевших родовые поместья, не был ни одного дня даже владельцем
клочка родовой земли», — он от всего отказался.
В гимназии Некрасов учился неохотно. Во время уроков, как рас-
сказывает его гимназический товарищ, он обычно читал все, что по-
падалось под руку, доставал книги где только мог: в гимназической
библиотеке, брал у товарищей и учителей. Как-то в Грешневе нашел
он переписанную от руки оду Пушкина «Вольность»; вероятно, читал
и много других запрещенных стихов — ведь в то время редко можно
было встретить молодого любителя чтения, который бы не читал по-
таенную литературу.
Мы не знаем, были ли у Некрасова, как у Лермонтова, Гоголя,
заветные тетрадки с любимыми стихами, с выписками из книг;
может быть, он и не переписывал для себя ничего, потому что на-
деялся на свою память, — память у него была превосходная. В гим-
назии не было литературных кружков, гимназисты не издавали ни-
каких рукописных журналов, как это было в Лицее у Пушкина, в
университетском пансионе у Лермонтова, в Нежинской гимназии у
Гоголя. Ярославские учителя словесности мало интересовались и ли-
тературой и литературными увлечениями своих учеников.
Стихи писать Некрасов начал очень рано, и первые свои стихи
он написал для матери:
Любезна маменька, примите
Сей слабый труд
И рассмотрите,
Годится ли куда-нибудь.
Поэту в то время было всего семь лет; потом, в гимназии, он
писал иногда шутливые стихи о товарищах, об учителях. Втайне он
писал и другие стихи, которые никому не показывал: к пятна-
дцати годам из них составилась у него целая тетрадка. Некрасов
был тогда в пятом классе — это был последний год его школьной
— 320 —
Ярославль. Мужская гимназия, где учился Н. А. Некрасов.
жизни. Отец решил взять сына из гимназии, отправить в Петербург
и определить в Дворянский полк — так называлась тогда военная
школа.
Некрасов рад был уехать из родительского дома, мечтал
о Петербурге, о настоящем ученье, о науке, а главное, надеялся,
что в Петербурге увидит в печати свои стихи. Уезжал он с тяже-
лым сердцем — недавно умер брат Андрей, и жаль было оставлять
мать, которая очень грустила. Но мать сама уговаривала его ехать
и только просила не поступать в военную школу, а учиться в уни-
верситете — ей хотелось видеть своего сына образованным
человеком.
В июле 1838 года Некрасов уехал. До Петербурга надо было про-
ехать восемьсот верст. Ехал он в неудобной и тряской ямщицкой те-
леге, останавливался на каждой станции, подолгу ждал, пока стан-
ционный смотритель прикажет дать другую телегу, переменит ло-
шадей. С собой молодой Некрасов вез тетрадь своих стихов, рукопись
большого романа, рекомендательные письма отца и его строгий при-
каз поступить в военно-учебное заведение — Дворянский полк.
На седьмые сутки показался наконец Петербург; город встретил
его неласково. Где и как он жил первое время в Петербурге, неизве-
стно. Но вскоре после приезда пошел он с письмом отца к родным.
Рассказы о русских писателях
— 321 —
Один, в погоду скверную
В столицу я вступил
И горечь непомерную
В ней бедности испил...
Н. Л. Некрасов, <3абраковаиные>.
«Прихожу, — рассказывал Некрасов позднее, — вижу древнюю
старуху, сидящую у окна и вяжущую чулок; подал я ей письмо от
отца, она позвала приживалку прочесть.
— А, так ты из Ярославля? — спросила она.
— Из Ярославля, бабушка.
— Сюда, в Петербург, приехал?
— Сюда, бабушка.
—• Учиться?
— Учиться, бабушка.
— Хорошо, учись, учись.
Сижу и жду, что будет дальше.
— Так отец твой жив? — спросила она опять.
— Жив, бабушка.
— Ведь ты из Ярославля?
— Из Ярославля, бабушка».
В таком роде продолжался разговор еще некоторое время.
Некрасов ушел, пришел еще раз — тот же разговор. Так эта вы-
жившая из ума родственница ничем не помогла Некрасову, и он
уже никогда больше к ней не приходил.
В Дворянский полк Некрасов решил не поступать, он хотел
— 322 —
учиться в университете и написал об этом отцу. Отец ответил сыну
грубым, оскорбительным письмом и отказался помогать ему. Он
сдержал свое слово и никогда ничем не помогал сыну.
Шестнадцатилетний Некрасов очутился в Петербурге один, без
друзей, без знакомых, без заработка. Деньги, привезенные из дому,
быстро разошлись.
«Некоторое время я кое-как перебивался, — вспоминал позднее
Некрасов, — но наконец пришлось продать все скудное мое иму-
щество, даже кровать, тюфяк и шинель, и остались у меня только
две вещи: коврик и кожаная подушка. Жил я тогда на Васильев-
ском острову, в полуподвальной комнате, с окном на улицу. Писал
я лежа на полу; проходящие по тротуару часто останавливались
перед окном и глядели на меня. Это меня сердило, и я стал при-
творять внутренние ставни, так, однако, чтобы оставался свет для
писания. Однажды — прошло уже три дня, как я питался одним
черным хлебом, — хозяйка объявила мне, что потерпит еще два
дня, а затем выгонит вон. Лежу я на полу в приятном расположе-
нии духа после приговора хозяйки и пописываю. Вдруг появляется
на пороге человек большого роста, очень видный, в светло-сером
плаще».
Человек этот был едва знакомый художник, такой же бедняк,
как и Некрасов. Он предложил Некрасову переехать к нему. За-
жили они вместе; вместе голодали, искали работу; дошло до того,
что на двоих осталась у них одна шинель и одна пара сапог и вы-
ходить из дому можно было только по очереди.
«Ровно три года я чувствовал себя постоянно, каждый день
голодным. Приходилось есть не только плохо, ие только впроголодь,
но и не каждый день. Не раз доходило до того, что я отправлялся
в один ресторан на Морской, где дозволяли читать газеты, хотя
бы ничего и не спросил себе. Возьмешь, бывало, для вида газету,
а сам пододвинешь к себе тарелку с хлебом и ешь».
Можно ли было учиться, сдавать экзамены в таких условиях?
Конечно, нет. И Некрасов не поступил в университет. Но это не
значило, что он бросил мысль об ученье, о самообразовании, — он
ходил в университет слушать лекции вольнослушателем, как тогда
говорили.
В шестнадцать лет я жил своим трудом
И между тем урывками учился... —
писал он позднее в одном из своих стихотворений. Урывками
учился он потом всю жизнь и всегда с печалью говорил о том, что
завидует действительно образованным людям.
Полуголодный, часто больной, Некрасов брался за всякую ра-
боту: за несколько копеек писал где-нибудь на рынке крестьянам
письма, прошения, сочинял афиши, писал стихи, сказки, пьесы для
- 323 -
театра, переписывал для актеров роли. Но за все это платили очень
мало.
Праздник жизни — молодости годы —
Я убил под тяжестью труда
И поэтом, баловнем свободы.
Другом лени — не был никогда.
Много унижений, горьких минут переживал он, когда приходил
куда-нибудь за работой и сытые люди равнодушно и свысока встре-
чали его.
«Мне горько и стыдно вспоминать, — рассказывала много лет
спустя одна артистка, к родителям которой приходил в те годы
Некрасов (он переписывал для них роли), — что мы с маменькой
прозвали его несчастным.
— Кто там пришел? — бывало, спросит маменька. — Несчаст-
ный? — И потом обратится к нему: — Небось есть хотите?
— Позвольте.
— Аннушка, подай ему, что от обеда осталось.
Особенно жалким казался Некрасов в холодное время. Очень
бледен, одет плохо, все как-то дрожал и пожимался. Руки у него
были голые, красные, белья не было видно, но шею обертывал он
красным вязаным шарфом, очень изорванным. Раз я имела нахаль-
ство спросить его:
— Вы зачем такой шарф надели?
Он окинул меня сердитым взглядом и резко ответил:
— Этот шарф вязала моя мать!»
Матери уже не было в живых, оца умерла вскоре после того,
как он уехал из дома. Мать он любил глубоко, и острой жалостью
горело сердце, когда вспоминал ее.
А через год умерла сестра Елизавета, которую он очень любил.
Теперь, после смерти сестры, его мучило то, что младшая сестра
осталась одна, что братья не учатся. Но сестра Анна решила уйти
от отца, и он радовался этому, потому что знал, как невыносимо
жить в угрюмом грешневском доме без матери.
Мечты о литературе, с которыми Некрасов ехал в Петербург,
не покидали его. В первый же год приезда ему удалось напечатать
в толстом журнале стихотворение «Мысль» — одно из тех, что при-
вез он в своей тетрадке. Внизу страницы было напечатано: «Пер-
вый опыт юного шестнадцатилетнего поэта». Потом удалось при-
строить еще несколько стихотворений, и, наконец, вышла целая
книжечка его стихов, которую он назвал «Мечты и звуки». С вол-
нением роздал этот сборничек по книжным лавкам Некрасов. Через
неделю пошел справляться, сколько книжек продано. Ни одной.
В конце второй недели — тоже ничего не продано.
Эта первая книжка стихов Некрасова была очень неудачной;
в стихах своих он подражал Жуковскому, Лермонтову и многим
— 324 —
Н первые годы своей жизни в Петербурге Н. А. Некрасов часто отправлялся
на Сенную площадь и там за пять копеек или за кусок белого хлеба писал
крестьянам письма, прошения, расписывался за неграмотных.
Е. Колбасин, <Тени старого <Современника>.
другим поэтам. Но тогда ему казалось, что не успеет выйти книга,
как придут к нему слава и деньги. Ни славы, ни денег эта книга не
принесла Некрасову, но многому научила его.
Когда Жуковский читал книгу в рукописй, то, вероятно, чтоб
не обидеть молодого поэта, похвалил несколько стихотворений, но
посоветовал печатать книгу, не называя имени автора, чтобы в бу-
дущем не было стыдно за эти стихи. Н. Н. — под такими буквами
скрылся автор.
Вскоре в одном из журналов появилась статья Белинского,
в которой он критиковал сборник «Мечты и звуки». Критика Белин-
ского была резкая, но справедливая
И отзыв Жуковского, и статья Белинского заставили Некрасова
задуматься; ему и самому как будто перестали нравиться стихи, на-
писанные еще мальчиком в Грешневе. Он бросился по книжным
лавкам, собрал все книги и уничтожил "их. Так почти десять лет
назад Гоголь собирал и уничтожал свою первую поэму «Ганц Кю-
хельгартен».
Некрасов жил в Петербурге уже несколько лет. К этому вре-
мени он уже хорошо знал, что у огромных домов есть чердаки -и
подвалы, где душно и темно, где на голых досках, на соломе, в
- 325
грязи живут нищие люди. Он узнал, что есть несчастливцы, кото-
рым нет места даже на чердаках и в подвалах, потому что есть
счастливцы, которым тесны целые дома. Среди этих несчастливцев
был и сам Некрасов.
Столица наша чудная
Богата через край.
Житье в ней нищим трудное.
Миллионерам — рай.
И он понял, что писать надо не так и не о том, о чем писал он
в своей книге «Мечты и звуки».
Ему уже не хотелось писать, стихи, и он стал писать рассказы,
повести из действительной жизни. Постепенно познакомился он со
многими петербургскими литераторами, узнал Виссариона Гри-
горьевича Белинского. «Моя встреча с Белинским была для меня
спасением, — рассказывал позднее Некрасов.—...Ясно припоминаю,
как мы с ним вдвоем часов до двух ночи беседовали о литературе и
о разных других предметах. После этого я всегда долго бродил по
опустелым улицам в каком-то возбужденном настроении, столько
для меня нового было в высказанных им мыслях».
В такой мансарде — помещении на чердаке — обычно жили студенты, мелкие
чиновники, городская беднота.
О чем они говорили? Обо^сем.
что тревожило в те годы всех луч-
ших русских людей. Белинский
говорил, что литература должна
служить народу, «на простом язы-
ке говорить высокие истины»; что
русский писатель должен рас-
крыть перед читателем позорные
страницы рабства народного, звал
его на борьбу. Беспокойному, го-
рячему сердцу Некрасова были
близки эти мысли и слова Белин-
ского. Все, что видел и слышал он
в детстве: слезы матери, трудная
жизнь крепостных крестьян, сто-
ны бурлаков на Волге и звон це-
пей на ссыльных, которых по боль-
шой Владимирской дороге гнали
в Сибирь,— все это теперь по-но-
вому увидел, прочувствовал и
осмыслил Некрасов.
В 1845 году он написал стихо-
творение «В дороге». Как не по-
хоже оно на те стихи, которые были напечатаны в сборнике «Мечты
и звуки»!
— Скучно! скучно!.. Ямщик удалой,
Разгони чем-нибудь мою скуку!
Песню, что ли, приятель, запой
Про рекрутский набор и разлуку;
Небылицей какой посмеши
Или что ты видал, расскажи —
Буду, братец, за все благодарен... —
Бродячие музыканты-шарманщики.
так начинается это замечательное стихотворение, и дальше ямщик
рассказывает седоку обыкновенную и грустную историю крепостной
девушки, которую насильно выдали за него замуж. Совсем малень-
кой взяли ее господа из прихоти в барский дом, воспитали барыш-
ней, белоручкой, а когда барин умер, новый хозяин «воротил... ее
на село — знай-де место свое ты, мужичка», и она, не выдержав
тяжелой крепостной жизни, умерла...
Впервые в русской литературе с такой глубокой взволнован-
ностью, так смело и правдиво писал поэт о жизни крепостной жен-
щины и прямо говорил о том, что ее погубили господа. Когда
Белинский услышал это стихотворение, у него засверкали глаза, он
бросился к Некрасову, обнял его и сказал: «Да знаете ли вы, что
вы поэт — и поэт истинный!»
— 327 —
Скоро в журналах стали появляться и другие стихотворения
Некрасова, в которых он рассказывал ^нищей, разоренной деревне,
о крестьянах, о подлых и подленьких чиновниках. Об этом гово-
рил он не только в стихах, — он писал рассказы, повести, издавал
сборники, альманахи; он считал, что как можно больше людей
должны узнать правду о жизни русского народа. Так же как Пуш-
кин, Лермонтов, Гоголь, он мечтал об издании журнала и, конечно,
не раз говорил об этом с Белинским. Оба они считали, что такой
журнал необходим, что вокруг него надо собрать всех одинаково ду-
мающих писателей и всем вместе бороться с крепостным правом.
В то время новых журналов издавать не разрешалось, и надо было
найти какого-нибудь издателя журнала, который уступил бы им
свое право на издание.
Как-то летом Некрасов гостил в деревне у одного приятеля;
по соседству жил писатель Иван Иванович Панаев. Вечерами они
часто сходились вместе, говорили о литературе, а главное, разду-
мывали о том, как издавать журнал. Перебирая разные журналы,
Панаев вспомнил о «Современнике».
Журнал этот когда-то издавал Пушкин, и, вероятно, тепереш-
ний владелец согласится продать право на его издание. Мысль эта
пришлась всем по душе; казалось, ничего лучшего нельзя было
придумать: пушкинский журнал, и с таким удивительным названи-
ем: «Современник»! Все вдохновились, взволновались; незаметно, в
разговорах, прошла ночь.
«Посмотрите, господа, как великолепно сегодня сияет солнце!
После трех дней пасмурной погоды оно предсказывает успех наше-
му журналу», — сказал Некрасов.
С этого дня Некрасов не знал покоя — начались хлопоты, тре-
воги, огорчения. Наконец журнал был куплен Некрасовым и
Панаевым.
«Не знаю, как дождаться того дня, как увижу первый номер
«Современника», — говорил Некрасов, а когда друзья шутили, уго-
варивая его ехать на охоту, он сердито отвечал: «До охоты ли мне
теперь!»
Белинский в это время лечился на юге; он знал, что затевается
журнал, ждал писем, рвался домой и не выдержал — приехал.
Молодая редакция «Современника» помещалась на Невском
проспекте, в тесной квартирке. Вечерами, когда собирались редак-
торы и сотрудники, здесь бывало шумно и оживленно. Вместе обсуж-
дали журнальные дела, читали рукописи, спорили. Иван Сергеевич
Тургенев, Иван Александрович Гончаров, Дмитрий Васильевич Гри-
горович и многие другие писатели были тесно связаны с журналом.
Тургенев печатал в журнале «Современник» многие рассказы из
«Записок охотника», «Муму»; Гончаров — свой первый роман
«Обыкновенная история»; позднее молодой Толстой — свои первые
— 328 —
повести «Детство», «Юность» и «Севастопольские рассказы»; Бе-
линский— свои последние замечательные обзоры русской литера-
туры. Почти в каждом номере появлялись все новые и новые стихи
Некрасова. Это были такие простые, всем понятные, правдивые
стихи о жизни, о людях, о людском горе, что невозможно было чи-
тать их равнодушно. Как только появлялся номер журнала со сти-
хами Некрасова, они тотчас заучивались наизусть, переписыва-
лись— каждому хотелось иметь эти стихи у себя.
Но не так смотрели на это царские чиновники и жандармы.
О читателях Некрасова и о нем самом постоянно писали доносы
в Третье отделение. Главный шпион и доносчик по «писательским
делам» Фаддей Булгарии, тот самый, которого вечером, в день
восстания декабристов, Рылеев выгнал из дому, жил как раз на-
против редакции журнала «Современник». С каждым годом стано-
вился он все подлее и наглее и теперь вместе со своими друзьями,
такими же продажными писаками, как он, строчил донос за доно-
сом. «Некрасов— самый отчаянный коммунист... он страшно вопиет
в пользу революции», — сообщал он. Новый журнал пришелся
Булгарину очень не по вкусу; «это опасный враг», — повторял он
за царскими чиновниками — цензорами, с которыми Некрасову по-
стоянно приходилось воевать за свой журнал.
Молодые редакторы и сотрудники журнала работали дружно;
все больше писателей собиралось вокруг журнала, всё больше
узнавали и любили его по всей России. Но скоро на журнал обру-
шилось несчастье — умер Белинский. Некрасов потерял друга,
учителя, которого любил глубоко, с которым было связано все луч-
шее в его жизни.
Учитель! перед именем твоим
Позволь смиренно преклонить колени!
Ты иас гуманно мыслить научил,
Едва ль не первый вспомнил о народе,
Едва ль не первый ты заговорил
О равенстве, о братстве, о свободе...
О Белинском после его смерти запрещено было упоминать
в печати. Время тогда было суровое — в год смерти Белинского
разразилась французская буржуазная революция, и царь Николай I
боялся народного возмущения, революции в России. До него все
чаще доходили сведения о волнениях крестьян, о вольном духе сре-
ди студентов, офицеров... Царское правительство свирепствовало,
тюрьмы были переполнены, людей ссылали в Сибирь, высылали из
столицы. Жестоко расправился царь с петрашевцами, среди которых
было много офицеров, чиновников, студентов.
Журнал «Современник» переживал трудное время—к нему осо-
бенно подозрительно относилось царское правительство, — и только
- 329 —
Николай Гаврилович Чернышевский.
Не говори: лЗабыл он осторожность/
Он будет сам судьбы своей виной!..»
Не хуже нас он видит невозможность
Служить добру, не жертвуя собой.
Н, А. Некрасов, «Н. Г. Чернышевскийэ.
благодаря упорству Некрасова,
его умной и постоянной борьбе с
цензорами журнал продолжал су-
ществовать.
В 1853 году Некрасов познако-
мился с Николаем Гавриловичем
Чернышевским, который приехал
в Петербург из Саратова, где был
учителем гимназии. Чернышев-
ский знал и любил Некрасова по
его стихам. Убежденный револю-
ционер, Чернышевский с юных лет
поставил себе одну цель в жизни:
содействовать подготовке кресть-
янской революции в России. С
Некрасовым они быстро сошлись
и стали вместе работать в жур-
нале. В 1856 году в редакцию
«Современника» пришел студент
Педагогического института Нико-
лай Александрович Добролюбов.
Он принес свою статью. Черны-
шевский прочел статью, написан-
ную «сжато, легко, блистательно»,
поговорил с ее автором. Автор,
двадцатилетний юноша, поразил
его замечательной силой ума. яс-
ностью и глубиной взглядов. Хо-
телось тотчас же пригласить его
в постоянные сотрудники журнала, но Добролюбов был студен-
том, и, если бы начальство узнало, что он участвует в таком подо-
зрительном журнале, как «Современник», его могли бы исклю-
чить из института.
Окончив институт, Добролюбов вошел в журнал как ближай-
ший друг и соратник Некрасова и Чернышевского.
«Добролюбов — это такая светлая личность, что, несмотря на
его молодость, проникаешься к нему глубоким уважением. Этот
человек не то что мы: он так строго сам следит за собой, что мы
все перед ним должны краснеть за свои слабости», — говорил
Некрасов.
В начале 1855 года умер Николай I. На престол вступил
Александр II. Казалось, что с новым царем наступает небольшая
передышка, - правительство вынуждено было пойти на уступки.
Тургенев писал Некрасову, чтобы он поторопился выпустить в эту
зиму сборник своих стихотворений. Он знал, что у Некрасова почти
— 330 —
W./.A
готова книга. Но Некрасов все
писал и писал новые стихи; ему
думалось, что это будут послед-
ние его стихи, что эта книга как
бы подведет итог всей его
жизни.
Он уже давно был болен, и
здоровье его все ухудшалось.
Он слабел с каждым днем,
почти не мог говорить. Доктора
определили туберкулез горла и
отправили его лечиться за гра-
ницу. Уезжал он неохотно, с
тревогой: как-то примут чита-
тели его сборник, как пойдет
без него работа в журнале?
В октябре 1856 года сбор-
ник стихов Некрасова вышел в
свет. В сборник вошло семь-
десят три стихотворения. Здесь
были и стихи, написанные дав-
но: «В дороге», «Колыбельная
песня», «Перед дождем», и
«Поэт и гражданин», «Школь-
ник», написанные только что, и
поэма «Саша», и много других
стихотворений. На первой стра-
нице крупным шрифтом, как
вступление ко всей книге, помещено было стихотворение «Поэт и
гражданин» — разговор гражданина с поэтом о родине, о назначении
поэта, о литературе.
Пора вставать! Ты знаешь сам,
Какое- время наступило... —
Николай Александрович Добролюбов.
Но слишком рано твой ударил час,
И вещее перо из рук упало.
Какой светильник разума угас!
Какое сердце биться перестало!
Н. А. Некрасов, «Памяти Добролюбова».
о
говорит гражданин, обращаясь к поэту. Надо подниматься, бороть-
ся за свободу родины, за ее счастье:
Иди в огонь за честь отчизны,
За убежденье, за любовь...
Иди и гибни безупречно.
Умрешь недаром: дело прочно.
Когда под ним струится кровь...
Поэт прежде всего должен быть гражданином, должен отдать
свой поэтический дар на служение родине, народу:
Поэтом можешь ты не быть.
Но гражданином быть обязан.
— 331
А что такое гражданин?
Отечества достойный сын.
Сборник имел необычайный успех и был распродан в несколько
дней. Говорили, что со времен Пушкина не было примера, чтобы
стихи так быстро расходились. Тот, кому не удалось купить книгу,
переписывал ее от руки. В провинции часто устраивали общие
чтения, собирались на них, как на праздник, в котором участвова-
ли и дети. Так, например, в памяти одного тринадцатилетнего
мальчика, будущего писателя Златовратского, особенно ярко запе-
чатлелся вечер, когда в доме его родителей читали сборник стихов
^Некрасова, только что привезенный из Петербурга.
Гостиная приняла праздничный вид, были поставлены свечи в
больших бронзовых подсвечниках — тогда это считалось роскошью.
К вечеру стала собираться учащаяся молодежь, студенты. Началось
чтение, и трудно передать то волнение, тот восторг, с каким слуша-
лось чтение некрасовских стихов.
Особенно волновала и трогала читателей поэма «Саша», такая
поэтическая, мудрая. «Она учила, как жить, — вспоминала револю-
ционерка Вера Николаевна Фигнер, которой было тогда пятна-
дцать лет, — учила, как «согласовать слово с делом... требовать это-
го согласования от себя и других».
«Восторг всеобщий, — писал Некрасову за границу Чернышев-
ский,— едва ли первые поэмы Пушкина, едва ли «Ревизор» или
«Мертвые души» имели такой успех, как ваша книга». Некрасов
радовался успеху не потому, что хотел славы, — слава у него уже
была, хотя сам он и не подозревал этого.
Верный заветам любимого учителя Белинского, он твердо шел
по большой дороге русской литературы, потому пути, которым про-
шли Рылеев, Пушкин, Лермонтов, Гоголь — все передовые русские
писатели. Да, назначение искусства в том, чтобы служить народу,
объяснять жизнь, звать на борьбу. В то время как Фет, Майков и
многие другие поэты писали о том, что в поэзии ищут они «единст-
венное убежище от всяких житейских скорбей, в том числе и граж-
данских», Некрасов считал, что поэзия прежде всего должна быть
оружием борьбы с крепостным правом и самодержавием. Нет и не
может быть «чистого искусства», «искусства для искусства». Поэт
должен быть гражданином своего отечества, хранить в сердце сво-
ем вражду к угнетателям и со всей силой этой вражды и ненависти
бороться за свой народ. И все стихи Некрасова, о чем бы они ни
говорили, были пронизаны этими поистине высокими, патриотиче-
скими чувствами.
Тотчас по выходе книги засуетились доносчики и царские шпио-
ны, полетели доносы о том, что «Стихотворения господина Некра-
сова безнравственны» и что «нельзя без содрогания и отвращения
— 332 -
читать их». До Некрасова доходили слухи о доносах; говорили и о
том, что в России ждет его арест и Петропавловская крепость.
Около года пробыл Некрасов за границей. Живя на чужбине, он
острее чувствовал любовь к родине, мечтал поскорее вернуться до-
мой. Его мучило то, что поправляется он медленно, что не работает
для журнала. Друзья писали ему часто, поддерживали его, говори-
ли, что он должен скорее поправляться, что жизнь его нужна рус-
скому народу.
Много самых разнообразных чувств волновало его, когда он,
возвращаясь из чужих краев, ехал по родной земле, под родным не-
бом, смотрел на поля и нивы, на яркую зелень русских лесов.
Некрасов поселился на даче в Петергофе. Снова началась жизнь,
полная труда, тревог, борьбы. Всюду встречали его разговорами о
сборнике, восторженными похвалами его стихам. Но, наряду с этим,
некоторые его друзья-писатели, мнением которых он дорожил, на-
чинали доказывать ему, что он на ложной дороге, что «нельзя опи-
сывать гнойные раны общественной жизни», что не в этом задача
поэта. Как-то в редакции «Современника», слушая эти разговоры,
Некрасов долго ходил понуря голову, потом вдруг подошел к столу
и сказал:
«Вы, господа... забыли одно — что каждый писатель передает
то, что он глубоко прочувствовал. Так как мне выпало на долю с
детства видеть страдания русского мужика от холода, голода
и всяких жестокостей, то мотивы для моих стихов я беру из их
среды. И меня удивляет, что вы отвергаете человеческие чувства
в русском народе!.. Пусть не читает моих стихов светское общество,
я не для него пишу!..»
Не для светского общества писал свои стихи Некрасов.
Всему русскому народу рассказывал он о том, как невыносима
жизнь бедных людей в России. Он писал об этом так, что стихи его
были понятны всем, что слова его доходили до самого сердца и
будили в людях сочувствие к народу и ненависть к его угнетателям.
Вот стихотворение «Размышления у парадного подъезда», на-
писанное в 1858 году. Этот парадный подъезд был как раз против
дома, в котором жил Некрасов. Однажды осенним утром подошли
к этому подъезду крестьяне; они, вероятно, пришли издалека по-
дать какую-то просьбу министру — он жил в доме с парадным
подъездом.
Армячишка худой на плечах.
По котомке на спинах согнутых,
Крест на шее и кровь на ногах,
В самодельные лапти обутых...
Сняв шапки, мужики кланялись важному швейцару и просили
его о чем-то. Некрасов стоял у окна — он не слышал, о чем они
просили, но видел, как дворник и городовой гнали их прочь, тол-
- 333 -
кали в спины и как крестьяне ушли, безнадежно разводя руками,
даже не посмев надеть шапки. Некрасов, сжав губы, долго молча
стоял у окна.
Что же произошло? То, что происходит повсюду в России. Народ
страдает, а в это время «владелец роскошных палат», царский чи-
новник, спокойно спит — ему нет дела до мужиков, до всех тех лю-
дей, которые осаждают его пышный подъезд.
В 1859 году в сентябрьском номере журнала «Современник»
появилась и «Песня Еремушке». Эту песню поет «проезжий, город-
ской» человек. Он ходит из деревни в деревню, разговариваете кре-
стьянами, рассказывает о том, что происходит на свете. Людей этих
часто арестовывали, сажали в тюрьму, но на их место приходили
другие. Вот заехал такой пропагандист в деревню; у постоялого дво-
ра сидит крестьянка, качает ребенка и поет колыбельную песню о
том, что главная мудрость во всех случаях жизни — клонить голову
перед сильными «ниже тоненькой былиночки». Прислушавшись к пес-
не, «проезжий» берет ребенка и поет ему другую песню, песню о пре-
красных человеческих стремлениях к равенству, братству, свободе.
И «Размышления у парадного подъезда» и «Песня Еремушке»
в те годы были одними из самых любимых стихотворений. Вся
молодежь знала их наизусть.
Когда дети Ульяновых были в третьем-четвертом классах гим-
назии, отец показал эти стихи старшему сыну, Александру; он вы-
учил их наизусть и читал с большим чувством, как рассказывает в
своих воспоминаниях Анна Ильинична Ульянова, сестра Ленина. Чи-
тали эти стихи в школах, гимназиях, в кадетских корпусах, всегда
потихоньку от начальства, особенно «Песню Еремушке».
Все то, о чем писал Некрасов в стихах, все то, к чему он, как
поэт и гражданин своей родины, стремился, о чем мечтал, объясня-
лось, развивалось, находило отражение в статьях Чернышевского и
Добролюбова. Не раз читатели журнала говорили, что после Некра-
сова им уже нетрудно было понимать статьи в «Современнике».
Все ближе и ближе сходился Некрасов с Чернышевским и Доб-
ролюбовым. Его радовала все растущая дружба с Чернышевским,
нежная, почти отцовская привязанность к Добролюбову, который
был на пятнадцать лет моложе его. Он ясно понимал, что с Черны-
шевским и Добролюбовым в русскую жизнь и в русскую литера-
туру пришли новые люди, которые, так же как и он, ненавидели по-
мещичью Россию. Большинство этих новых людей — дети крестьян,
мелких служащих, — конечно, лучше понимали, что нужно народу,
больше верили в него, готовы были всем жертвовать для его блага.
Но миогим писателям, старым сотрудникам журнала — Тургене-
ву, Толстому, Гончарову и другим, — были не по душе эти писате-
ли-разночинцы, с их резкой и решительной критикой самодержав-
ного строя, с их призывом к крестьянской революции, к действию.
- 334 —
Кто-то крикнул швейцару: «Гони!
Наш не любит оборванной черни!»
Н. А. Некрасов, «Размышления у парадного подъезда»
Чернышевский писал тогда Герцену, что «только силою можно
вырвать у царской власти человеческие права для народа, что
только те права прочны, которые завоеваны»... «К топору зовите
Русь!., и помните, что сотни лет уже губит Русь вера в добрые наме-
рения царей». Особенно мучительно переживал Некрасов разрыв
с Тургеневым; он очень любил его, считал одним из самых талантли-
вых писателей того времени. Но когда Тургенев прямо сказал ему:
«Выбирай, я или Добролюбов!» — он с большой душевной мукой, но
без колебаний остался с новыми людьми, с Добролюбовым.
Подошел 1861 год. Уже давно ходили слухи об освобождении
крестьян, о воле. Рассказывали, что царь Александр II сказал:
«Лучше отменить крепостное право сверху, чем дожидаться того
времени, когда оно само начнет отменяться снизу». Со дня на день
ждали манифеста с объявлением воли.
Девятнадцатого февраля над Петербургом раздался колоколь-
ный звон, который продолжался дольше обычного. Утро было голу-
бое, морозное, предвесеннее. Чернышевский вышел из дому — на-
кануне ему сказали, что утром по городу будут расклеены афиши
с манифестом. На улицах народу было также больше обычного —
люди кучками стояли у листов, расклеенных на стенах домов, на во-
ротах. Вот он наконец пришел, этот желанный день, вот он, мани-
фест! На постах стояли пешие и конные полицейские, дворники —
их тоже было особенно много в это утро. На площади у Зимнего
дворца толпы любопытных ждали царя. Чернышевский своими
близорукими глазами не разглядел, как вышел царь, как сел в ко-
ляску, чтоб ехать объявлять народу манифест, — он слышал только
крики «ура!» и глухой гул толпы.
Чернышевский, который называл реформу «мерзостью», хорошо
знал, что царь обманывает народ, что земля, как и раньше, оста-
нется в руках помещиков, а крестьян по-прежнему ожидает «голод,
невежество, мрак». Вместе со своими друзьями Чернышевский писал
и тайно распространял листки и прокламации, в которых объяснял
народу, что такое этот царский манифест. Чернышевский призывал
крестьян, солдат, всю молодежь копить силы, готовиться к борьбе—
он твердо верил, что только крестьянская революция может дать
народу свободу, землю.
Сейчас он торопился к Некрасову, в редакцию «Современника».
Некрасов еще не вставал; он лежал, забыв о чае, который стоял на
столике подле него. В руке у него был лист с объявлением о воле.
Когда Чернышевский вошел, Некрасов, волнуясь, стал говорить,
что не такая воля нужна крестьянам, не такой воли он ждал. Чер-
нышевский усмехнулся — ему-то было ясно, что будет именно так,
что ничего другого нельзя было ждать.
О какой же воле расскажет теперь Некрасов? Часто последние
годы, когда приезжал он летом в Грешнево, друзья детства
— 336 —
Крестьянское восстание в селе Бездна, Казанской губернии, вскоре после мани-
феста 19 февраля 1861 года.
встречали его бесконечными разговорами и расспросами о воле, об
отмене крепостного права.
«Ну, говори поскорей,
Что ты слыхал про свободу?» —
спрашивали они, а сами потихоньку говорили о том, что вокруг
неспокойно, что во многих губерниях мужики поднялись на поме-
щиков, что ополченцы, которые вернулиср после Крымской войны,
грозятся и требуют землю — им обещал это царь, когда посылал
воевать. Спрашивали, правда ли, что в Петербурге бунтуют сту-
денты и что многие господа стоят за крестьян.
Некрасов знал, что, приехав в Грешнево, увидит, что все оста-
лось по-прежнему, услышит все те же «деревенские новости». Это,
как всегда, страшные новости:
В Ботове валится скот,
А у солдатки Аксиньи
Девочку — было ей с год —
Съели проклятые свиньи..
— 337 —
Вот грозой в бурю убило мальчика-пастушонка. Какой же это
был проворный, храбрый мальчик! Его за храбрость прозвали
Волчком. Как любил он цветы и песни...
Угомонился Волчок —
Спит себе. Кровь на рубашке,
В левой ручонке рожок,
А на шляпенке венок
Из васильков да из кашки!
А как много этих маленьких ребятишек родители вынуждены
были отдавать на фабрики и заводы! Кормить их дома было
нечем, а помещику нужна была рабочая сила: фабрики принадле-
жали помещику и работали на фабриках крепостные крестьяне.
Соберет, бывало, помещик несколько шести-семилетних детей,
сдаст их к себе на фабрику и думает даже, что сделал доброе
дело — устроил детей. А детям такое «устройство» — хуже
Только нам гулять не довелося
По полям, по нивам золотым:
Целый день на фабриках колеса
Мы вертим — вертим — вертим!
Н. А, Некрасов, *Плач детей*
И, шествуя важно, в спокойствии чинном,
Лошадку ведет под уздцы мужичок
В больших сапогах, в полушубке овчинном,
В больших рукавицах... а сам с ноготок!
Н. А. Некрасов, «Крестьянские дети>.
каторги: работа мучительная, надо было вертеть тяжелые, большие
колеса.
Целый день на фабриках колеса
Мы вертим—вертим — вертим!
Где уж нам, измученным в неволе,
Ликовать, резвиться и скакать!
Если б нас теперь пустили в поле,
Мы в траву попадали бы — спать.
Нам домой скорей бы воротиться, —
Но зачем идем мы и туда?..
Сладко нам и дома не забыться:
Встретит нас забота и нужда! —
так, с болью сердечной, писал за несколько месяцев до манифеста
о воле в своем стихотворении «Плач детей» Некрасов. Но разве
что-нибудь изменилось после отмены крепостного права в судьбе
этих детей, разве стали они досыта есть или пошли в школы
учиться? Конечно, нет! Надо бороться за их будущее, надо, что-
бы все знали, какие это чудесные дети, как много заложено в них
духовных сил, которые никто и ничто не может погасить.
- 339 —
И вот Некрасов пишет одну из самых очаровательных, поэтиче-
ских своих поэм — «Крестьянские дети». Он снова видит себя в де-
ревне; после целого дня охоты он зашел в пустой сарай отдохнуть и
заснул...
Чу! шепот какой-то... а вот вереница
Вдоль щели внимательных глаз!
Всё серые, карие, синие глазки —
Смешались, как в поле цветы.
И сразу же вспоминается собственное детство, которое провел
он вот с такими же ребятишками — любопытными, озорными, рас-
судительными. С ними делал он грибные набеги, ловил змей,
помогал друзьям нянчить маленьких сестренок и братишек, носил
на пашню ведерко с квасом. Не раз, может быть, завидовал
маленькому мужичку Власу, который так важно вел под уздцы
лошадку и считал себя взрослым, — ведь семья была большая,
а работников всего двое: отец да он, шестилетний мальчик. Малень-
кому Некрасову и в голову не приходило, что нелегко этому
малышу делать работу взрослого человека и что работать его за-
ставляет нужда...
Враги не переставали писать на Некрасова и его друзей донос
за доносом, в которых говорили, что журнал «Современник» «одоб-
ряет революцию», высказывает презрение к высшим классам об-
щества и привязанность к низшему. Случалось, что цензура выбра-
сывала половину номера журнала, и тогда приходилось Некрасову
спешно писать целые повести, чтобы не задерживать выхода жур-
нала. «Я. бывало, запрусь, засвечу огни и пишу, пишу. Мне случа-
лось писать без отдыху более суток. Времени не замечаешь, никуда
ни ногой, огни горят, не знаешь — день ли, ночь ли; приляжешь на
час, другой — и опять за то же». А наутро надо было ехать к цен-
зору, смотреть корректуры, разговаривать с писателями.
Особенно любил Некрасов беседовать с молодыми, начинающи-
ми писателями. Может быть, вспоминал он при этом свои первые
литературные шаги, свои первые беседы с Белинским.
Сам он юношей был очень застенчив. И, вероятно, поэтому
всегда с такой внимательной сердечностью встречал он молодых
писателей. Посмотрит на человека пристально и прямо быстрыми
черными глазами и, казалось, насквозь его увидит и все поймет.
Некрасов, как много лет спустя Горький, был «жаден до людей»
и всегда боялся пропустить настоящего, хорошего, нужного челове-
ка. «Мне казалось всегда, — говорил он, — что вот именно этот
уходящий, таинственный неизвестный или неизвестная, почти всег-
да смущенные, неловкие, робеющие, — что вот они и есть Пушкин
или Жорж Занд. И вот они уйдут, и я не сумею их разглядеть, и
они будут потеряны для журнала, потеряны, может быть, для ли-
тературы».
- 340 -
Терпеливо читал он рукописи, которые приносили ему молодые
писатели, и всегда говорил: учитесь грамоте по Пушкину, читайте,
изучайте и любите его. Если только было возможно, непременно
привлекал молодых авторов к работе в журнале. Свою работу в
журнале Некрасов считал долгом перед отечеством, таким же, как
и свою работу поэта.
Уже давно не было в журнале рядом с ним Белинского. А вот
теперь, за несколько дней до объявления манифеста о воле, умер
знаменитый украинский поэт Тарас Григорьевич Шевченко. Он
незадолго до того вернулся из ссылки, вошел в круг «Современни-
ка», так хорошо сошелся с Чернышевским и другими сотрудника-
ми— только бы работать! Но он приехал больной и погиб так, как
погибали многие замечательные люди в те времена...
Всё он изведал: тюрьму петербургскую,
Справки, допросы, жандармов любезности,
Всё — и раздольную степь Оренбургскую,
И ее крепость... В нужде, в неизвестности
Там, оскорбляемый каждым невеждою,
Жил он солдатом с солдатами жалкими,
Мог умереть он, конечно, под палками.
Может, и жил-то он этой надеждою.
Не прошло и года после смерти Шевченко — умер Добролюбов.
Он умирал на руках у Некрасова. Долго боролся с болезнью — ча-
хоткой— и умер, как умирали чистые, бесстрашные духом
русские юноши. Горе Некрасова было безгранично. Он потерял са-
мого близкого человека, а русский народ, как сказал Чернышев-
ский, потерял в Добролюбове «лучшего своего защитника».
Плачь, русская земля! но и гордись —
С тех пор, как ты стоишь под небесами,
Такого сына ие рождала ты... —
писал Некрасов в стихотворении, посвященном памяти Добролю-
бова.
За «Современником» не переставали следить царские агенты.
Они знали, как широко читают этот журнал по всей России, с ка-
ким нетерпением ждет появления каждой книжки молодежь в про-
винции; их пугал успех журнала, возраставший с каждым годом.
«Направлению, в котором издается журнал «Современник», долж-
ны быть положены преграды», — доносил один из цензоров.
«Современник» запрещено было издавать в продолжение вось-
ми месяцев — в то время это было мерой наказания для неблагона-
дежных журналов. Но Некрасова ожидал еще худший удар: вскоре
был арестован, посажен в Петропавловскую крепость и потом со-
слан в Сибирь Чернышевский.
- 341 —
Уходили из жизни самые лучшие люди, друзья и соратники:
Белинский, Шевченко, Добролюбов, Чернышевский... А сколько по-
гибло и погибало еще замечательных русских людей и как трудно
становилось жить и работать!
Но Некрасов не сдавался—он боролся за журнал так, как толь-
ко мог бороться человек с такой силой воли, с такой настойчиво-
стью, какие были у Некрасова.
Эти черты характера отличали его с детских лет. Когда он еще
совсем маленьким мальчиком решил научиться ездить верхом, то,
несмотря на то что упал восемнадцать раз подряд, все-таки добил-
ся своего. В юности, когда он дал себе слово не выходить из себя —
он был очень вспыльчив, — то слово свое сдержал, и современники
говорили, что почти не помнят случая, чтобы Некрасов повышал
голос, сердился.
Бывали у него, как у многих людей, приступы тоски, уныния,
когда сердце надрывалось от муки, «плохо верилось в силу доб-
ра» и особенно болезненно воспринималась вся тяжесть окружаю-
щей жизни.
А жизнь в Петербурге как будто не менялась и, казалось, шла
так же, как шла, когда приехал он сюда семнадцатилетним юно-
шей.
Все так же вставал над городом медленный рассвет, так же
светило «тусклое, скупое солнце», так же гуляла по Невскому про-
спекту сытая, равнодушная толпа, а бедняки умирали от холода и
голода в петербургских углах и трущобах, где
Всё сливается, стонет, гудёт,
Как-то глухо и грозно рокочет,
Словно цепи куют иа несчастный народ,
Словно город обрушиться хочет.
В такие дни, он знал, лучшая его целительница — природа и
лучший отдых — охота. Все чаще и чаще уезжал он в деревню.
Опять она, родная сторона
С ее зеленым, благодатным летом,
И вновь душа поэзией полна...
Да, только здесь могу я быть поэтом!
Все здесь родное, знакомое, бесконечно любимое с детства:
Волга, и простор родных полей, и дорога, что теряется за косого-
ром, и крутой берег с покосившимися над кручей домиками и за-
борами, и первое пробуждение русской весны, и яркая зелень ле-
сов...
Какие бы мрачные мысли ни владели Некрасовым, как бы ни
было ему тяжело, общение с природой всегда успокаивало и вдох-
новляло его. Он любил ее глубокой, нежной любовью, чувствовал в
ней свес, родное, русское. Немногими, очень точными, очень живо-
— 342 —
писными и простыми, то печальными и хмурыми, то ликующими и
солнечными словами рисовал Некрасов картины русской природы,
и всегда вызывали они в читателях такие же взволнованные чувст-
ва и мысли, как лучшие картины Левитана, Саврасова, Васильева
и других замечательных русских пейзажистов.
В деревне он отдыхал от всех забот петербургской жизни, от
городского шума, от непрестанной борьбы с цензурой:
Какой восторг! За перелетной птицей
Гонюсь с ружьем, а вольный ветер нив
Сметает сор, навеянный столицей,
С души моей. Я духом бодр и жив,
Я телом здрав... Я думаю... мечтаю...
Некрасов был превосходный стрелок и очень гордился своими
охотничьими трофеями. Где бы он ни жил, в комнатах его всегда
были чучела птиц и. зверей, им убитых, а в приемной петербургской
квартиры на самом видном месте, опираясь на дубину, стояла на
задних лапах громадная медведица с медвежатами, и Некрасов
любил показывать ее гостям.
Охотник он был неутомимый. От восхода солнца до поздней
ночи бродил он с ружьем и собакой по лесам и болотам, ночевал в
первой попавшейся избе, шалаше, лесной сторожке. Где только он
не побывал, чего не видал, с кем не встречался во время этих сво-
их странствований! Бывал часто и на свадьбах и на ярмарках, лю-
бил смешаться с толпой на народном празднике. С ним постоянно
была записная книжка, и он записывал в нее какое-нибудь понра-
вившееся выражение, отдельное слово,
Какого не придумаешь,
Хоть проглоти перо!
Сестра его, Анна Алексеевна, говорила, что «редкий раз не при-
возил он из своего странствия какого-либо запаса для своих про-
изведений».
И везде были у него знакомые и приятели — такие же страстные
охотники, и повсюду он был свой, желанный гость. Охота была для
Некрасова не только развлечением. Наблюдая жизнь крестьян, он
все ближе и ближе сходился с ними. В деревне Малые Вежи он по-
знакомился со старым крестьянином Мазаем, который рассказал
ему историю с зайцами. Где-то около деревни Шоды встретил Гав-
рилу Яковлевича Захарова, с которым особенно подружился; даже
жил у него иногда и охотился вместе с ним. Неторопливый, степен-
ный Гаврила Яковлевич любил покурить и поговорить где-нибудь
на привале у костра и гордился, когда после охоты в избу к нему
сходились соседи, чтобы повидать Николая Алексеевича. Часто они
засиживались до самого утра — говорили об охоте, рассказывали
— 343 —
разные были и небылицы, мечтали о хорошей жизни, которой не
было и после манифеста.
Как-то Гаврила Яковлевич рассказал историю о том, как неда-
леко, в дремучих костромских лесах, убили коробейников. Некра-
сов вернулся домой возбужденный, как вспоминала сестра, и тот-
час начал писать. Он писал почти не отрываясь. Ходил по комнате,
сочинял строчки стихов, потом записывал их и часами снова хо-
дил, как это делал всегда, повторяя стихи вслух.
«Коробейники» — так назвал Некрасов эту свою поэму о свет-
лой и несчастливой любви коробейника Вани и милой крестьянской
девушки Катерины. Совсем по-новому, как народную русскую пес-
ню или сказку, писал эту поэму Некрасов и начал ее так:
«Ой, полна, полна коробушка.
Есть н ситцы и парча.
Пожалей, моя зазнобушка,
Молодецкого плеча!
Выди, выди в рожь высокую!
Там до ночкн погожу,
А завижу черноокую —
Все товары разложу...>
Но не нужны товары Катерине, горюет она о том, что уходит
молодой коробейник, хоть и обещает скоро вернуться назад. Ждет
его Катерина:
Извелась бы неутешная,
Кабы время горевать.
Да пора страдная, спешная —
Надо десять дел кончать.
А тем временем коробейники ходят по деревням, по селам, по
большим дорогам, продают свои товары, встречают разных людей,
видят жизнь; и повсюду она без радости, нет в ней нигде правды и
справедливости...
Наконец опустели короба. Радостный возвращается коробейник
Ваня домой. В лесу его грабит и убивает лесник и в тот же вечер
«в кабаке бурлит, бахвалится» и выдает себя.
Поэму свою Некрасов посвятил «другу-приятелю» Гавриле
Яковлевичу и писал в посвящении:
Как с тобою я похаживал
По болотинам вдвоем,
Ты меня почасту спрашивал:
Что строчишь карандашом?
Почнтай-ка! Не прославиться,
Угодить тебе хочу.
Буду рад, коли понравится,
Не понравится — смолчу.
— 344 —
Но поэма не только нравилась, она задевала за душу. Много
над ней было пролито горячих слез; очень скоро отдельные ее стихи
запели по всей России — они стали народными песнями.
Некрасов мечтал писать просто, понятно, потому что хотел пи-
сать не только о народе, но и для народа. Он вводил в свои стихи
народные выражения, прибаутки, пословицы, он превосходно знал
народный русский язык, бережно относился к каждому слову, всег-
да боялся сфальшивить. Он вспоминал, что, когда писал стихотво-
рение «Орина, мать солдатская», нарочно несколько раз ходил к
Орине в деревню. Орина сама рассказывала ему про свою жизнь,
про свою «печаль великую»: у нее умер сын-солдат, которого заму-
чили в царской армии. И так, должно быть, страшно было ему слу-
жить в царской армии, что даже в последнюю ночь перед смертью,
в бреду, все представлялась ему служба:
Вдруг метнулся... смотрит жалобно...
Повалился — плачет, кается,
Крикнул: «ваше благородие!
Ваше!..» вижу — задыхается...
Сын умер. Мать осталась одна...
Мало слов, а горя реченька,
Горя реченька бездонная!
Не найти, знает Некрасов, счастливой крестьянской семьи,
потому что непрочно крестьянское счастье и с каждым годом после
«освобождения» труднее становится жить в деревне. Об этом надо
писать, в этом видит теперь Некрасов свой долг поэта-гражданина.
И почти все стихи, написанные в годы после объявления манифеста
о воле, посвящает рассказу о тяжелой судьбе русского крестьяни-
на. Но каждая новая песня, думается Некрасову,
Будет много печальнее прежней,
Потому что на сердце темней
И в грядущем еще безнадежней...
Он пишет поэму «Мороз — Красный нос» — бесконечно груст-
ную повесть о жизни одной крестьянской семьи. Это была дружная,
счастливая семья, но недолго продолжалось ее счастье. Простудил-
ся и умер отец — кормилец семьи, которого нужда заставила в
лютый мороз перевозить товары богатых людей. Много и тяжело
поработал на своем веку Прокл и вот теперь «уснул, потрудивший-
ся в поте! Уснул, поработав земле!» Осиротела семья.
Как саваном, снегом одета,
Избушка в деревне стоит,
— 345 —
В избушке — теленок в подклети,
Мертвец на скамье у окна;
Шумят его глупые дети.
Тихонько рыдает жена.
Сшивая проворной иголкой
На саван куски полотна,
Как дождь, зарядивший надолго,
Негромко рыдает она...
Старик, отец Прокла, уже вырыл могилу: «Не мне б эту яму
копать!.. Не Проклу бы в ней почивать...» — вырвались у него ску-
пые, горькие слова.
Похоронили Прокла. Вернулась Дарья домой; ей нельзя пла-
кать— надо топить избу, кормить голодных детей, но нет дров, и
она уводит детей к соседям, а сама на тех же дровнях, на которых
только что везла своего покойного мужа на кладбище, едет в лес
за дровами. Сколько дум передумала она, пока колола дрова,
сколько горьких слез пролила!
Иная с ресницы сорвется
И на снег с размаху падет —
До самой земли доберется,
Глубокую ямку прожжет...
Дрова уже сложены, надо ехать домой, а Дарья подошла к вы-
сокой сосне:
Стоит под сосной чуть живая,
Без думы, без стона, без слез...
Нет сил идти, нет сил жить... А мороз крепче, лес в серебряном
инее, вокруг гробовая тишина. И вот начинается сказка о могучем
чародее — Морозе:
Не ветер бушует над бором,
Не с гор побежали ручьи,
Мороз-воевода дозором
Обходит владенья свои.
Забравшись на большую сосну, он поет о себе хвастливую, уда-
лую песню, машет над Дарьей своей ледяной булавою...
Дарья замерзает в лесу. Так кончается тяжелая трудовая жизнь
простой русской крестьянки, о которой с таким глубоким чувством
любви говорит Некрасов:
Есть женщины в русских селеньях
С спокойною важностью лиц,
С красивою силой в движеньях,
С походкой, со взглядом царнц...
В игре ее конный не словит,
В беде — не сробеет, — спасет:
Койя на скаку остановит,
В горящую избу войдет!
— 346 -
Такой была и Дарья. И, кажется, нельзя было лучше, сильнее
рассказать страшную историю гибели крестьянской семьи, чем это
сделал Некрасов.
Когда поэма появилась в печати, она потрясла всех. «Сейчас
я прочел ваш «Мороз», — писал Некрасову сын1 декабриста Волкон-
ского, — ...ничто до сих пор мною читанное не потрясало меня так
сильно и глубоко, как ваш рассказ, в котором нет ни одного слова
лишнего: каждое так и бьет по сердцу...»
И как всегда, читая стихи Некрасова, современники его неволь-
но думали о том, что так же, как погибли Прокл, Дарья, солдат
Иванушка, молодой коробейник Ваня, каждый день погибают на
Руси тысячи и тысячи людей...
После восьмимесячного запрещения, в 1863 году снова стал вы-
ходить журнал «Современник». Вместе с Некрасовым в редакции
теперь работал писатель Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин,
в журнале продолжали печататься произведения писателей-демо-
кратов, стихи Некрасова, поэта-петрашевца Алексея Николаевича
Плещеева и многих других.
Мечты и надежды, мысли и чувства этих писателей разделяла
передовая Россия — все честные, справедливые люди. Со страстной
силой негодования, правдиво показывали они русскую жизнь того
времени и рассказывали о ней.
Разве не вспоминается картина художника Ильи Ефимовича Ре-
пина «Бурлаки», когда мы читаем такие строки стихов Некрасова:
Выдь на Волгу: чей стон раздается
Над великою русской рекой?
Этот стон у нас песней зовется —
То бурлаки идут бечевой!..
А ведь Репин не читал этих стихов, когда писал свою картину.
«Стыдно признаться, — говорил он, — никто и не поверит, что впер-
вые я прочитал некрасовский «Парадный подъезд» только года два
спустя после работы над картиной». А вот небольшая картина
Перова «Похороны крестьянина». Разве это не Савраска из поэмы
«Мороз — Красный нос» везет на деревенское кладбище своего хо-
зяина?
Много еще можно назвать замечательных картин русских ху-
дожников, которые вместе со стихами Некрасова и статьями, печа-
тавшимися в журнале «Современник», со всей передовой литерату-
рой того времени потрясали русских людей, помогали им многое
понимать в жизни, учили их глубоко ненавидеть угнетателей наро-
да и любить родину.
В 1864 году Некрасов написал стихотворение «Железная до-
рога»— о каторжном труде крестьян, которые из своих деревень
от нищенской жизни уходили на постройку железной дороги.
- 347 —
Почти пригнувшись головой
К ногам, обвитым бечевой,
Обутым в лапти, вдоль реки
Ползли гурьбою бурлаки...
Н. А. Некрасов, <На Волге».
«Папаша, кто строил эту дорогу?»—спрашивает мальчик. «Граф
Петр Андреевич Клейнмихель, душенька», — отвечает ему отец, ге-
нерал.
Таким эпиграфом начал Некрасов это стихотворение. Услышав
ответ папаши-генерала, возмущенный автор вмешивается в раз-
говор и рассказывает мальчику правду о том, кто действитель-
но строил железную дорогу. Конечно, не граф Клейнмихель, глав-
ноуправляющий путями сообщения, — ее строил народ, те кре-
стьяне, которых «беспощадный царь — голод» выгнал из родных
деревень.
В мире есть царь: этот царь беспощаден,
Голод названье ему.
Он-то согнал сюда массы народные.
Многие — в страшной борьбе,
К жизни воззвав эти дебри бесплодные,
Гроб обрели здесь себе.
Труд этот был страшен, и должны были знать об этом все, а
главное, дети, молодежь — строители будущей жизни, которым Не-
— 348 —
красов посвятил это стихотворение. Пусть научатся они смотреть
правде в глаза, пусть знают, что не генералы, не люди, «ликующие
и праздно болтающие», и не важные чиновники строят дороги и го-
рода, а русский народ, умеющий и любящий трудиться, несмотря
ни на что.
Как только стихотворение «Железная дорога» было напечатано,
о нем заговорили все. «Люди, против которых оно было направлено,
кричали, что это «страшная клевета, которую нельзя читать без
содрогания». Молодежь видела в нем, как и в «Песне Еремушке» и
во многих других стихах Некрасова, призыв к революционному дей-
ствию и готова была тотчас же идти сражаться за русский народ.
Георгий Валентинович Плеханов, русский революционный дея-
тель, вспоминал о том, как в юности читал с товарищами «Желез-
ную дорогу» Некрасова. «Едва мы кончили «Железную дорогу»,—
говорит он, — раздался сигнал, звавший нас на фронтовое учение.
Мы спрятали книги и пошли в цейхгауз за ружьями, находясь под
сильнейшим впечатлением всего только что прочитанного нами.
Когда мы стали строиться, мой приятель С. подошел ко мне и, сжи-
мая в руке ружейный ствол, прошептал: «Эх, взял бы я это ружье
и пошел бы сражаться за русский народ...»
Мы надрывались под зноем, под холодом,
С вечно согнутой спиной,
Жили в землянках, боролися с голодом,
Мерзли и мокли, болели цингой.
Н. А. Некрасов, «Железная дорога».
349 —
К этому времени было уже выпущено четыре сборника стихо-
творений Некрасова. Редко у кого из учащейся молодежи того вре-
мени не было его книжек. Обычно, как соберутся студенты и гимна-
зисты на вечеринку, непременно кто-нибудь выйдет на середину
комнаты и задушевным голосом, с чувством читает «Парадный
подъезд», или «Сашу», или «Железную дорогу». А уж если кто от-
правлялся в ссылку, то прежде всего всякими правдами и неправ-
дами добывал себе томики стихов Некрасова. Так, например, рево-
люционер-семидесятник Л. Дейч вспоминает, что, когда шел на
каторгу, попросил свою знакомую достать ему собрание сочинений
Некрасова. Книги эти он «потом не только сам читал по этапам и
давал своим товарищам, но также снабжал ими и уголовных пре-
ступников».
4 апреля 1866 года Каракозов, русский революционер-террорист,
стрелял в царя Александра II, промахнулся и был схвачен, а затем
повешен.
«Тот, кто не жил тогда в Петербурге и не принадлежал к лите-
ратурным кругам или, по крайней мере, не был к ним так или иначе
прикосновенен, не может представить той паники, которая здесь
происходила... Каждый день, и всегда почти утром, приносили из-
вестия: сегодня ночью взяли такого-то и такого-то литератора, на
другое утро опять взяли таких-то и таких-то, и т. д.» — рассказывал
позднее сотрудник журнала «Современник» Елисеев, который сам
был арестован в конце апреля. *
Узнав об аресте Елисеева, Некрасов тотчас пошел к нему на
квартиру, где его и задержали, но вскоре отпустили — жене Ели-
сеева удалось доказать офицеру, арестовавшему Некрасова, что он
у них почти не бывал. Никто из других сотрудников «Современни-
ка» не решался идти справляться о Елисееве, а для Некрасова это
было естественным долгом чести и дружбы. Также за два года до
этого не побоялся он поставить первым свою фамилию в списке лиц,
поданном в Третье отделение, которые выразили желание простить-
ся с Чернышевским перед отправлением его на каторгу.
Судьба «Современника» была решена — об этом уже говорили
все. «Я так измучился с журналом, что желал бы в деревне отдохнуть
в полном спокойствии», — писал в те тревожные дни Некрасов.
Первого июня 1866 года «Современник» был запрещен «вслед-
ствие доказанного с давнего времени вредного его направления»,
как говорилось в правительственном постановлении о закрытии
журнала. Правительство избавилось от ненавистного журнала, но
Некрасов не думал сдаваться — он не мог жить и работать без
журнала, так как знал, какая это большая сила в условиях цар-
ской России.
Не прошло и двух лет, как Некрасов вместе с Салтыковым-Щед-
риным был уже во главе журнала «Отечественные запис-
— 350 —
ки». И снова вокруг них сплотились передовые, демократически на-
строенные писатели, и снова во всех самых далеких углах России с
нетерпением ждали каждую новую книжку журнала, который про-
должал боевую работу «Современника».
Редакция «Отечественных записок» помещалась в том же доме,
в той же квартире Некрасова. Начались хлопоты, борьба с цензу-
рой, «вечное шипение врагов», бессонные ночи за правкой коррек-
тур, работа с молодыми, начинающими свой писательский путь ав-
торами— и так до самой смерти Некрасова.
А жить и бороться становилось с каждым годом все труднее:
Душно! без счастья и воли
Ночь бесконечно длинна.
Буря бы грянула, что ли?
Чаша с краями полна!
. Грянь над пучиною моря,
В поле, в лесу засвищи,
Чашу вселенского горя
Всю расплещи!..
Все чаще уезжал Некрасов в деревню, ходил на охоту со своими
приятелями-крестьянами, много работал:
Устав писать — иду я на охоту,
Устав бродить — вновь сяду за работу...
Шире, глубже узнавал он крестьянскую жизнь. По-прежнему
любил возиться с деревенскими ребятишками. Иногда уходил
с ними куда-нибудь на берег реки, в лес. Своим тихим, глуховатым
голосом рассказывал сказки, читал свои стихи.
Детвора — так называл Некрасов ребятишек — всегда заранее
узнавала день, в который он должен был приехать в деревню. «Для
нас всех это был большой праздник. Соберемся мы, малыши, цве-
тов нарвем полевых — время летнее, и бежим его встречать. Осип
Панфилыч запряжет открытую коляску и едет на станцию; сядет
Николай Алексеевич в коляску, весь в цветах наших, улыбается
нам, гостинцы раздает».
В эти годы Некрасов писал много стихотворений специально для
детей и, может быть, когда писал, видел перед собой этих своих
озорных, веселых, любопытных друзей. Он рассказывал в стихах
о генерале Топтыгине, о дядюшке Якове, о Мазае и его зайцах,
написал интересную историю о соловьях, которым так хорошо жи-
лось там, где люди не ставили им сетей. Это все были простые,
понятные и как будто забавные стихи, но они невольно заставляли
детей задумываться. Почему так испугал Топтыгин — этот нена-
стоящий генерал — станционного смотрителя? Должно быть, часто
— 351 —
...Кто часто их видел.
Тот, верю я, любит крестьянских детей...
Н. А. Некрасов, «Крестьянские дети».
доставалось ему от настоящих генералов, от важных чиновников,
раз он так испугался, что даже убежал. Есть ли на свете такие ме-
ста, где бы не мучили людей, где бы они жили так же свободно
и счастливо, как соловьи, о которых рассказывается в стихах?
И почти в каждом из этих стихотворений дети находили такой
ответ:
«Нет, мест таких... без податей
И без рекрутчины нет, дети.
А если б были для людей
Такие рощи и полянки,
Все на руках своих детей
Туда бы отнесли крестьянки...»
В детях видел Некрасов светлое будущее своей родины, он знал
и верил в то, что оно будет прекрасным:
— 352 —
Иных времен, иных картин
Провижу я начало
В случайной жизни берегов
Моей реки любимой:
Освобожденный от оков.
Народ неутомимый
Созреет, густо заселит
Прибрежные пустыни;
Наука воды углубит:
По гладкой их равнине
Суда-гиганты побегут
Несчетною толпою,
И будет вечей бодрый труд
Над вечною рекою...
И так крепка была его вера в будущее русской земли, так
твердо знал он, что на Руси
Рать подымается —
Неисчислимая!
Сила в ней скажется
Несокрушимая! —
что и читателей своих заражал он этой верой.
Слагая стихи и мечтая о славном будущем России, Некрасов
постоянно думал о тех людях, которые жизнь свою, труд свой от-
давали за родину. Декабристы, петрашевцы, Чернышевский, сотни
революционеров томились и томятся в ссылке — о них надо писать,
чтобы молодое поколение помнило их, училось у них жить, совер-
шать подвиги.
Только недавно разрешили вернуться из Сибири оставшимся
в живых декабристам. Их осталось немного, они были больны, со-
старились; среди них был и декабрист Сергей Григорьевич Волкон-
ский.
Некрасов вместе со всеми передовыми русскими людьми был
радостно взволнован его приездом. Он был знаком с сыном Волкон-
ского, преклонялся перед Марией Николаевной, которая много лет
назад пошла за мужем на каторгу. Некрасов, конечно, слыхал, что
Волконский вернулся из ссылки с той же любовью и верой в народ;
что все так же было ему «невыносимо зрелище бедствий народных»,
и Некрасов написал чудесную поэму «Дедушка» — о декабристе,
вернувшемся из ссылки, о маленьком внуке, которому он завещает
быть честным, мужественным и готовым к борьбе.
Работая над поэмой, Некрасов много думал и о русских женщи-
нах — женах декабристов:
Рассказы о русских писателях
- 353 —
Пленительные образы! Едва ли
В истории какой-нибудь страны
Вы что-нибудь прекраснее встречали.
Их имена забыться не должны...
И Некрасов все глубже проникает в недалекое прошлое родной
истории, изучает все, что было написано о декабристах, расспраши-
вает всех, кто может ему что-нибудь о них рассказать, и решает
писать поэму «Русские женщины». Он знал, что у сына декабриста
Волконского, Михаила Сергеевича, есть «Записки» его матери,
и уговорил прочесть ему эти «Записки».
«В три вечера чтение было закончено, — говорил Волконский,—
вспоминаю, как при этом Николай Алексеевич по нескольку раз
в вечер вскакивал и со словами «Довольно, не могу!» бежал
к камину, садился к нему и, схватись руками за голову, плакал,
как ребенок».
С большим подъемом писал он поэму о русских женщинах. Он
писал о подвиге, который совершили совсем молодые женщины. Они
были избалованы богатством, не привыкли к лишениям, к труду,
но это были русские женщины, о которых Некрасов сам так хорошо
сказал недавно: «в беде — не сробеет, — спасет», и, когда пришла
эта беда, когда надо было решить, как честно и правильно посту-
пить ,в жизни, ни минуты не колеблясь, пошли они в далекую Си-
бирь, на каторгу за мужьями.
Наконец поэма «Русские женщины» была окончена. Но в меч-
тах своих Некрасов видел большую поэму, в которую должны
были бы войти рассказы и о других русских женщинах-декабри-
стках. План такой поэмы найден в его бумагах — написать ее он
не успел.
«Княгиня Трубецкая» была напечатана в журнале «Отечествен-
ные записки» за 1872 год, а «Княгиня Волконская» — в том же
журнале за 1873 год. Многого, конечно, не пропустила цензура,
многое выкинула, испортила.
«Моя поэма, — писал Некрасов, — имеет такой успех, какого не
имело ни одно из моих прежних писаний...» Читали поэму повсю-
ду— взрослые, дети, старики.
Анна Ильинична Ульянова рассказывала, что любимым поэтом в
эти годы в их семье был Некрасов: «Отец приобрел нам полное по-
следнее издание, и мы читали и перечитывали его. Особенно увлека-
лись мы тогда «Дедушкой» и «Русскими женщинами».
А такие стихи Некрасова, как «Тройка», «Ой, полна, полна ко-
робушка» из поэмы «Коробейники», «Зеленый Шум» и многие дру-
гие, «песней широкой» зазвучали тогда и до сих пор звучат по про-
сторам нашей родины.
— 354 —
В непрестанных трудах и тревогах проходили годы, шла жизнь.
...Пути, утоптанные гладко,
Я пренебрег... Я шел своим путем... —
говорил Некрасов, и путь этот становился все труднее; все требо-
вательнее был он к себе, к своему труду поэта, писателя, а цен-
зура била, урезывала, целиком запрещала некоторые его Лроизведе-
ния. Особенно обрушилась она на поэму «Кому на Руси жить хо-
рошо». Над этой поэмой Некрасов работал долго, начал ее в
1863 году, в год, когда написал «Орину—мать солдатскую», и пи-
сал до самой смерти.
Поэма эта, как говорила сестра Некрасова Анна Алексеевна,
была его любимым детищем. Он задумал ее широко, как «народную
книгу», и мечтал вложить в нее все самые заветные свои чувства,
всё знание русского народа, которое он, по его словам, «копил
в течение двадцати лет».
В каком году — рассчитывай,
В какой земле — угадывай,
На столбовой дороженьке
Сошлись семь мужиков...—
так, совсем как сказка, начиналась эта совсем не сказочная поэма.
Крестьяне сошлись и заспорили, «кому живется весело, вольготно
на Руси», а заспорив, решили идти по свету искать счастливых
людей.
И вот они пошли по Руси и всюду встречали замученных нуждой,
несчастных людей, слышали печальные песни. Куда бы они ни при-
ходили, повсюду видели, как ненавидит народ своих угнетателей,
как копит он силы для борьбы с ними:
У каждого крестьянина
Душа, что туча черная —
Гневна, грозна —и надо бы
Громам греметь оттудова,
Кровавым лить дождям...
И Некрасов твердо верит в то, что загремит гром, польются
дожди кровавые и будет у русского народа свобода и счастье.
Разве может не победить тот народ, у которого есть такие бо-
гатыри, как бунтарь Савелий, о котором он рассказал в поэме?
Разве он один на великой Руси?
А рядом с этими народными богатырями — новые люди, моло-
дые, беспокойные, смелые,:— те люди, которым царское правитель-
ство готовило
Путь славный, нмя громкое
Народного заступника.
Чахотку и Сибирь!
— 355 —
Люди эти не боятся тюрьмы, каторги, жизнь свою с радостью и
гордостью отдают за освобождение народа. В этом видят они смысл
своей жизни, ее правду, красоту. В этом и смысл поэмы: счастлив
на Руси тот, кто борется за счастье народа.
Когда в журнале «Отечественные записки» с большими трудно-
стями удалось напечатать поэму, был получен приказ вырезать
поэму из книги журнала, а номер конфисковать.
Поэма «Кому на Руси жить хорошо» так и осталась не-
оконченной. Над ней Некрасов трудился уже совсем больной, в
Крыму, куда врачи отправили его лечиться летом 1876 года.
В конце октября он уже вернулся в Петербург, но ему не стало
лучше.
Последний год своей жизни Некрасов невыносимо страдал; у не-
го был рак, он знал, что болезнь его смертельна, и торопился рабо-
тать. Он писал свои «Последние песни», готовил новый сборник сти-
хов.
«Каждый день может быть последним, — говорил он. — Я хо-
тел бы по крайней мере успокоиться насчет моей книги».
Но покой был не для Некрасова — и в Крыму, и в Петербурге,
и потом на даче под Петербургом, до самого последнего дня жиз-
ни цензура «нагло исправляла его ошибки», коверкала его
стихи.
Скоро стану добычею тленья.
Тяжело умирать, хорошо умереть;
Ничьего не прошу сожаленья,
Да н некому будет жалеть...
Когда эти и другие стихи из «Последних песен» появились
в журнале, когда все узнали, что Некрасов безнадежно болен,
со всех концов России стали приходить к нему письма, телеграммы.
У дверей квартиры всегда стояла толпа, чтобы только услы-
шать несколько слов о его здоровье. Студенты поднесли ему адрес
со множеством подписей.
«Мы пожалеем тебя, любимый наш, дорогой певец народа, певец
его горя и страданий, — писали они, — мы пожалеем того, кто за-
жигал в нас эту могучую любовь к народу и воспламенял ненави-
стью к его притеснителям. Из уст в уста передавая дорогие нам име-
на, не забудем мы и твоего имени и вручим его исцеленному и про-
зревшему народу, чтобы знал он и того, чьих много добрых семян
упало на почву народного счастья».
Казалось, что словами этими прощалась с ним вся великая,
нежно любимая родина. Радостное, светлое волнение охватило его,
он плакал, слушая студентов, и, может быть, переживал тогда луч-
шие минуты своей жизни. Все-таки, думалось ему иногда, недаром
прожита жизнь — трудная, тревожная... Было в ней все: и радости,
- 356 -
Я лиру посвятил народу своему.
Быть может, я умру, неведомый ему.
Но я ему служил — и сердцем я спокоен...
Н. А Некрасов, «Элегия».
и горе, и поступки, воспоминания о которых особенно остро теперь,
в долгие бессонные ночи, щемили сердце. А друзья?
Узы дружбы, союзов сердечных —
Все порвалось: мне с детства судьба
Посылала врагов долговечных,
А друзей уносила борьба...
Но те друзья, что остались в живых, были с ним в эти горькие
дни его жизни. Сквозь годы тюрьмы и ссылок пронес память о нем
Чернышевский. Узнав о болезни Некрасова, он просил передать ему,
что горячо любит его как человека, что убежден в том, что «его сла-
ва будет бессмертна, что вечна любовь России к нему, гениальней-
шему и благороднейшему из всех русских поэтов».
Пришел к нему и Тургенев, забыв о давней ссоре. Некрасов,
несмотря ни на что, всегда любил его, ценил как великого писателя
русской земли. Во времена молодости он, как никто другой, умел
ободрить Тургенева, сказать ему вовремя ласковое слово. «Будь
весел, голубчик, глажу тебя по седой головке. Без тебя, брат, как-
то хуже живется», — писал он ему, когда узнал, что Тургенев пе-
реживает тяжелые минуты жизни. В это прощальное свидание
не сказали они друг другу ничего, но сколько оба перечувство-
вали!
27 декабря 1877 года Некрасов скончался.
Его хоронили в ясный, морозный день. «Петербург как будто
проснулся ранее обычного, чтобы проводить поэта», — писали в га-
зетах. Гроб всю дорогу несли на руках, за гробом шло множество
людей —больше четырех тысяч: студенты, писатели, трудящаяся
молодежь, крестьяне. Было очень много венков: «От русских жен-
щин», «Некрасову — студенты», «Певцу народного горя»... Был и
венок с надписью «От социалистов» — его несли рабочие револю-
ционных кружков.
Смолкли поэта уста благородные,
Но ты оставил нам песни свободные.
Ты научил нас не падать в борьбе —
Вечная память тебе!!
и
ш иф и
28*1910
Лев Николаевич Толстой, великий русский писа-
тель, родился 28 августа 1828 года, умер 7 нояб-
ря 1910 года. Толстой прожил 82 года.
Ему было девять лет, когда погиб Пушкин. Тринадцатилетним
подростком узнал он о дуэли и смерти Лермонтова. Когда умер Го-
голь, он был уже автором повести «Детство». Толстой знал Некра-
сова, Чернышевского, Тургенева, Островского, Герцена, Чехова,
Горького...
Со всех концов России, со всего земного шара приезжали к не-
му люди в Ясную Поляну. И каждый, кто подходил к яснополян-
скому дому, думал о том, что на его долю выпало большое сча-
стье быть современником Толстого.
И вот Льву Николаевичу уже скоро восемьдесят лет, но все еще
легко садится он в седло и отправляется на привычную прогулку по
широкой дороге или, опираясь на палку, идет по «прешпекту» к ста-
рому лесу, проходит липовые и кленовые аллеи, дубовые рощи, си-
— 361
Детский портрет
Марии Николаевны Толстой,
матери писателя.
дит на своей любимой скамейке из
молодых неошкуренных березок у
опушки леса, среди зеленых елок.
Здесь, в имении Ясная Поляна, про-
шла почти вся его жизнь. В свое вре-
мя наступала осень, облетали листья
с деревьев, покрывая золотым ков-
ром дорожки сада, приходила и ухо-
дила зима, наступала весна, и все
так же, как много лет назад, с лю-
бопытством и волнением оглядывал
он мир, его окружающий.
В эти годы по просьбе одного из
друзей Лев Николаевич писал свою
автобиографию, много думал о сво-
ем детстве, и так трудно было ему
иногда оторваться от воспоминаний
этого «яркого, нежного, поэтическо-
го, любовного, таинственного дет-
ства»... «Нынче утром обхожу сад и,
как всегда, вспоминаю о матери, о
«маменьке», которую я совсем не
помню, но которая осталась для ме-
ня святым идеалом», — записал он
тогда в дневник.
Мать Толстого, Мария Николаев-
на Волконская, была единственной дочерью князя Николая Сер-
геевича Волконского', которому принадлежала усадьба Ясная По-
ляна, расположенная недалеко от города Тулы.
Барский дом' с двумя одинаковыми флигелями по бокам стоял в
саду, сад, окруженный канавами и валом, был старый, с огромными
кряжистыми дубами, липами, березами, с цветниками. При въезде
в усадьбу стояли — и до сих пор стоят — две белые башенки, на
которых в то время были укреплены железные ворота; у ворот
всегда дежурили сторожа; в плохую погоду они прятались в этих
башенках. От башенок к дому шла широкая березовая аллея —
«прешпект». За усадьбой — деревня, луга, леса, большая Киевская
дорога, по которой, пока еще не было железной дороги, проходили
и проезжали из Москвы и Петербурга на юг или с юга — на север.
Марии Николаевне было тридцать лет, когда у нее умер отец.
Она осталась одна владелицей очень большого имения и вскоре вы-
шла замуж за графа Николая Ильича Толстого — подполковника,
участника Отечественной войны L812 года.
После смерти отца у Николая Ильича ничего, кроме долгов,
в наследство не осталось, а на руках у него была мать, привыкшая
— 362 —
к роскоши. Родные, как это ча-
сто тогда делалось, устроили
ему женитьбу на богатой княж-
не Волконской.
После свадьбы Толстые по
селились в Ясной Поляне.
С ними жили мать Николая
Ильича, его сестра и дальняя
родственница Татьяна Алек-
сандровна Ергольская. Николай
Ильич занимался хозяйством,
ездил на охоту, иногда по де-
лам бывал в Москве. Он был
веселый, добрый и умный чело-
век, «с приятным лицом и все-
гда с грустными глазами».
Мария Николаевна много
времени отдавала детям. Детей
было пятеро: старший Нико-
лай — Николенька, Сергей,
Дмитрий, Лев и сестра Ма-
шенька. Мать внимательно.
Николай Ильич Толстой,
отец писателя.
серьезно относилась к их
воспитанию, рано начала учить
грамоте старшего сына, приучала мальчиков к сдержанности, храб-
рости, для того чтобы они так же хорошо служили отечеству, как
их отец. В награду за хорошее поведение мальчикам разрешалось
надеть саблю. Со всеми окружающими ее людьми мать всегда бы-
вала ласкова, спокойна; никто не слыхал от нее резкого слова, хо-
тя, как рассказывают, она была очень вспыльчива.
Левочке было полтора года, когда умерла мать. Дети остались
на попечении отца и тетушек, и хотя тетенька Татьяна Александ-
ровна приходилась Толстым очень дальней родственницей, но она
заменила им мать «по праву любви», как говорил позднее Лев Ни-
колаевич.
Тетенька была необычайно добра и как-то радостно любила
всех. Этой ласковой, большой любви к людям она учила и де-
тей— не словами учила, а примером всей своей тихой, ясной жиз-
ни. Детей она любила, как родных, и особенно привязана была к
маленькому Левочке.
У старших мальчиков был немец-гувернер Федор Иванович, ко-
торого очень похоже, под именем Карла Ивановича, описал Тол-
стой в своей повести «Детство».
Младшие дети жили наверху с няней. Когда Левочке исполни-
лось пять лет, его перевели вниз, к братьям, и он всегда помнил.
- 363 —
как грустно было ему расставаться с Машенькой, с няней и как
страшно было переходить вниз, к мальчикам и гувернеру.
Жизнь в усадьбе Толстых шла такая же, как и во многих по-
мещичьих усадьбах того времени. Но как отличалась жизнь малень-
ких Толстых от жизни мальчика Тургенева, Некрасова и других
дворянских детей! Семья Толстых жила дружно, и детям казалось,
что все на свете живут так же и что все люди, их окружающие,
очень хорошие. Их никто никогда не бил, разве только добрый Фе-
дор Иванович изредка поставит провинившегося мальчика в угол на
колени или ударит линейкой, хотя это ему было строго запрещено.
Дом, в котором жили Толстые, был большой, в нем было до со-
рока комнат: детские, классная, спальни, диванная, фортепьянная,
большая и малая гостиные и еще много разных комнат, которые
часто годами стояли запертые. В доме не было никакой роскоши —
некрашеные полы, простая мебель работы своих крепостных масте-
ров, и только в парадных комнатах стояли дедовские зеркала в
золоченых рамах, столы красного дерева, висели по стенам старые
портреты. Как и во всех богатых барских домах того времени, у
Толстых было много разной прислуги: няни, буфетчики, дядьки,
повара, дворецкие. Отцу служили три камердинера; у бабушки бы-
ла своя горничная, был даже свой слепой сказочник, который рас-
сказывал ей на ночь сказки. А в передней всегда сидел и вязал
чулки старый официант Тихон.
Со всей домашней прислугой и с дворовыми людьми дети Тол-
стых жили очень дружно. Зимой с деревенскими ребятами ката-
лись с гор, в праздники рядились, играли в разные игры, плясали
под игру на скрипке крепостного музыканта. Навсегда остались у
маленького Левочки трогательные и сердечные воспоминания о
ласковом буфетчике Василии, об экономке Прасковье Исаевне, ко-
торую списал он в повести «Детство» под именем Натальи Савиш-
ны, о няне, которая всю жизнь прожила в семье Толстых.
Жизнь в доме шла по раз заведенному порядку. Утром дети
учились. Федор Иванович учил их немецкому, а тетеньки — фран-
цузскому языку. Старшим детям часто поручалось заниматься
с младшими.
После ученья обычно гуляли, и затем начиналось самое торже-
ственное время дня — обед. Перед обедом вся семья собиралась
в гостиной. В два часа дворецкий громко объявлял: «Кушанье по-
ставлено», и отец подавал руку бабушке — с ней он был всегда осо-
бенно учтив и ласков. За обедом отец иногда говорил: «Ну-ка,
Левка, пузырь (его так звали, потому что он был очень толстый),
отличись шарадой!» Левочка «отличался» и придумывал какую-
нибудь шараду; все смотрели на него, улыбались, и он радовался
главным образом тому, что все его любят. «Он был какой-то «луче-
зарный»,— вспоминала много лет сйустя сестра Машенька. — Ко-
— 364 —
гда вбегал в комнату, то с такой радостной улыбкой, точно сделал
какое-то открытие, о котором хочет сейчас всем сообщить».
Пообедав, все расходились по своим комнатам. Дети уходили
к себе, и начинались игры, возня, рисование. Самая любимая игра
была в муравейных братьев. Ее придумал старший брат Николень-
ка, которого дети не только очень любили, но относились к нему с
уважением и даже долго говорили ему «вы», хотя он был старше
Левочки всего на шесть лет. Он часами мог рассказывать самые
невероятные, смешные, страшные, трогательные истории.
Как-то Николенька объявил, что у него есть тайна и, когда она
откроется, все люди станут счастливыми, не будут ссориться, будут
любить друг друга и сделаются муравейными братьями. Левочке
особенно нравилось слово «муравейные», оно напоминало ему му-
равьев в кочке. Николенька говорил, что тайну муравейных брать-
ев он написал на зеленой палочке, а палочку зарыл в лесу, на краю
оврага.
Игра в муравейных братьев состояла в том, что дети устраи-
вали из стульев и кресел дом, завешивали его платками, сидели
в темноте и разговаривали о том, как будут жить и что нужно
для счастья. Левочка на всю жизнь запомнил то чувство любви и
умиления, которое он испытывал в этом «доме».
В другой раз Николенька выдумал, что есть на свете Фанфаро-
нова гора и что стоит только взобраться на нее, как все желания
будут исполнены. Но для того чтобы идти на гору, надо было
выполнить множество условий:
думать о белом медведе или
целый год не видеть зайца, а
главное, хранить это в тайне.
Брат Митя был всего на год
старше Левочки, и они всегда
вместе играли, а Сережей он
восхищался, подражал ему во
всем. Стоило Сереже чем-то
увлечься, Левочка делал то же
самое. Как-то Сережа завел
журнал; вскоре и Левочка, ко-
торому было лет семь, тоже за-
вел журнал, назвал его «Дет-
ские забавы» и написал семь
коротеньких рассказов о пти- •
цах. Но, очевидно, никто из
братьев ничего не написал в
этот журнал, и маленькому
редактору пришлось прекра-
тить свою деятельность.
например, в угол и не
{/С,«пул.,.nl jtu*' Сл6 -
оаапшЛ
Обложка рукописного журнала
«Детские забавы».
365 —
В усадьбе была довольно большая библиотека; часть книг оста-
лась от деда, князя Волконского, часть приобрел отец — он любил
читать.
В библиотеке были главным образом классики французской ли-
тературы, книги по истории, естествознанию, философии. У отца,
который очень любил поэзию, был и рукописный альбом стихотво-
рений Державина, Карамзина, Жуковского, Пушкина и некоторых
французских поэтов.
Когда много лет спустя один московский издатель просил Тол-
стого назвать книги, которые в детстве оказали на него самое
сильное влияние, Толстой написал ему, что «огромное впечатление»
в детстве произвели на него русские былины: о Добрыне Никитиче,
Илье Муромце, Алеше Поповиче. Нравились ему и сказки «1001
ночь», и он не только часто перечитывал их, но слышал, как одну
из них рассказывал бабушке слепой сказочник. Любимым поэтом
Левочки был Пушкин. В своих «Воспоминаниях детства» он рас-
сказывает, как отец однажды заставил его сказать наизусть стихи
Пушкина «К морю», «Прощай, свободная стихия...», и «Наполеон»,
«Чудесный жребий совершился; угас великий человек...» Отца по-
разило то, с каким чувством мальчик читал эти стихи, и он перегля-
нулся с бывшим в комнате своим приятелем. «Я понял, — говорит
Толстой, — что он что-то хорошее видит в этом моем чтении, и был
очень счастлив».
Много времени проводили дети в лесу, в поле, в саду. Каждое
время года было им мило и по-своему прекрасно. Летом — рыбная
ловля, поездки за орехами, купанье, прогулки в поле, сенокос.
Осенью весело было выбежать в сад, ходить по дорожкам, покры-
тым упавшими желтыми листьями, смотреть, как отец выезжает на
псовую охоту а потом, став постарше, выезжать вместе с ним тра-
вить зайцев, чувствовать себя настоящим охотником. Зимой — ка-
танье с крутой горы, длинные вечера, неторопливые разговоры
взрослых. А вот и весна: распахнуты окна в сад, свежий, душистый
воздух, солнце, капели с крыш и предчувствие новых радостных,
ясных дней.
Дети подрастали. Старшим мальчикам надо было готовиться
в университет. Решено было всей семьей переехать в Москву, и
в январе 1837 года из Ясной Поляны выехало семь экипажей. Во-
зок, в котором ехала бабушка, был большой, с широкими отвода-
ми по обе стороны возка, на которых почти все время стояли ка-
мердинеры: они охраняли бабушку, которая боялась дороги. Отец
ехал сзади в своем экипаже и по очереди брал детей к себе.
Въезжать в Москву с отцом пришлось Левочке. Был хороший
солнечный день, и Левочка радовался всему, особенно тому восхи-
щению, с которым отец показывал ему Москву.
Первое время Левочку все поражало в Москве и больше всего
366 —
то, что на улице никто не обращал на них никакого внимания, ни-
кто не здоровался, не снимал перед ними шапки, как это было в де-
ревне. Только постепенно он начал понимать, что, кроме семейства
Толстых, на свете еще много других людей и что у всякого своя
жизнь и в жизни этой много непонятного и трудного. Он смутно
чувствовал, что с переездом в Москву кончилось счастливое дет-
ство и началась новая, совсем другая пора — отрочество.
Летом того же года в семье Толстых случилось большое не-
счастье— неожиданно умер отец. К отцу все дети, и особенно Ле-
вочка, были очень привязаны. Им все не верилось, что его нет,
и Левочке долго казалось, что он встретит отца где-нибудь на
улице. Ему шел девятый год; он трудно переживал смерть отца,
тосковал по Ясной Поляне, по деревенской жизни и все никак не
мог привыкнуть к городу.
Очень скоро после смерти отца в дом был взят новый гувер-
нер— француз Сен-Тома. Он должен был заниматься с детьми
французским и латинским языками и следить за их воспитанием и
обучением. Новый гувернер завел новые порядки, и классная ком-
ната приобрела деловой вид. На стене появилось расписание заня-
тий мальчиков с восьми часов утра и до вечера.
Сен-Тома сразу не понравился Левочке. Не понравились ему его
пышные французские фразы, самоуверенность, неискренность, ко-
торую он сразу почувствовал в нем. И все это было так не похоже
на сердечное, ласковое отношение к нему и к его братьям старого
гувернера Федора Ивановича, который оставался пока у Толстых.
На всю жизнь запомнилось Толстому, как Сен-Тома за какой-то
пустяк, не заслуживающий наказания, запер его в комнате и угро-
жал розгами. «И я, — говорил Толстой, — испытал ужасное чувство
негодования, и возмущения, и отвращения не только к Сен-Тома, но
к тому насилию, которое он хотел употребить надо мною»; Угрозу
свою гувернер не решился выполнить — ему было запрещено бить
детей, но он заявил, что не может оставаться в доме и уйдет. Тогда
бабушка приказала мальчику просить у него прощения, но Левочка
не хотел, не мог просить прощения и так разрыдался, что пришлось
уложить его в постель. Он пролежал сутки, и после никто не напо-
минал ему об этой истории. А Сен-Тома, человек недобрый и не
очень умный, затаил злое чувство к своему воспитаннику: он почти
перестал обращать на него внимание и мало занимался с ним.
Меньше чем через год после смерти отца умерла бабушка. Дети
остались с двумя тетушками: родной теткой Александрой Ильинич-
ной и тетенькой Татьяной Александровной. Московская жизнь тре-
бовала больших расходов. Пришлось младшим детям с тетенькой
уехать в Ясную Поляну, а старшие братья с Александрой Ильинич-
ной и Сен-Тома остались в Москве.
Левочка был счастлив: он снова в деревне, снова учат его Фе-
— 367 —
дор Иванович и тетенька и еще какой-то семинарист. Он снова
в своей классной комнате; та же полка с книгами, тот же стол,
покрытый черной клеенкой, а под окном большой куст сирени —
и дальше липовая аллея, луг, леса...
Учиться в Ясной Поляне было гораздо приятнее, чем в Москве,
и гораздо больше времени оставалось для чтения, которым Левочка
все больше увлекался. После первого журнала «Детские забавы» он
еще в Москве «выпустил» несколько небольших тетрадок журнала
с цветной обложкой, с рисунками. И это были не коротенькие, в не-
сколько строк, рассказики о животных, а довольно длинные «Рас-
сказы дедушки». Левочка продолжал «сочинять» — может быть, на
заданные учителем или тетенькой темы. Сохранилась всего одна тет-
радь, и в ней особенно интересны рассказы из истории: «Кремль»,
«Куликово поле», «Марфа Посадница», пересказы басен Крылова.
Как в московских тетрадках, так и в этих было еще множество
орфографических ошибок — учился Левочка не особенно прилежно,
и Николенька, как старший в семье, чувствуя, должно быть, свою
ответственность, писал ему: '
«Поздравляю тебя, мой дорогой Лев, так же как твоего брата и
сестру, и желаю, чтобы ты был здоров и прилежен в занятиях,
чтобы не причинять никогда никаких неприятностей доброй тетеньке
Татьяне Александровне, которая столько трудится для нас».
Николеньке было шестнадцать лет, а Левочке в этот день испол-
нилось десять.
На зимние каникулы и летом семья обычно собиралась в Ясной
Поляне — это было самое счастливое время для всех детей. Летом
дети много ездили верхом, купались, гуляли. В зимние каникулы
устраивали елки с дворовыми ребятишками, хороводы. Осо-
бенно весело праздновали тетенькины именины. Все дети готовили
ей подарки, а Левочка обычно что-нибудь «сочинял» — так устано-
вилось с тех пор, как он однажды, в семь лет, написал трогательные
стихи «Милой тетеньке». Отношения Левочки с гувернером Сен-То-
ма, который иногда приезжал в Ясную Поляну, стали лучше, хотя
всегда оставались холодноватыми. «У этого мальчика — голова! Это
маленький Мольер!» — говорил гувернер, все больше убеждаясь в
исключительной его одаренности.
Младшие дети подрастали, и осенью 1840 года вся семья пере-
бралась в Москву. Брат Николай был в университете, у него были
свои товарищи, шла своя жизнь. Обе тетушки были озабочены вос-
питанием детей, хозяйством. В Москве начались серьезные занятия,
завязались новые знакомства, первая дружба, первая детская, во-
сторженная любовь к Сонечке Калошиной, которую так поэтически
описал Толстой позднее в повести «Отрочество». *
Вдумчивый, открытый, ласковый мальчик, «философ», как его
часто называли дома, маленький Толстой жил своей особой, внут-
— 368 -
ренней напряженной жизнью. Он много размышлял, и самые раз-
ные и неожиданные мысли и чувства волновали его.
Вот приходит в гости знакомый мальчик-гимназист и объявляет,
что бога нет. Братьям очень интересно, они устраивают совет и при-
нимают это открытие как «что-то очень занимательное и весьма
возможное». Или везут детей в гости на елку к московскому бо-
гачу. После елки раздают подарки: дети Толстые получают ка-
кие-то дешевые вещицы, а племянники министра — роскошные по-
дарки.
Так жизнь все время давала один урок за другим. Левочка при-
сматривался к людям, прислушивался к разговорам, старался
понять, почему все так происходит на свете. Он часто раздумывал
о несправедливости и жестокости тех людей, которые его окружали,
о смерти, о вечности, о том, как бы сделать так, чтобы все люди
были счастливы. Наивно, по-детски мечтал о геройских подвигах,
о великих делах.
Проходило отрочество, и не было в нем того ясного, светлого
счастья, тех беззаботных радостей, как в детстве.
Летом 1841 года умерла тетушка Александра Ильинична. Все
дети, кроме Николеньки, были несовершеннолетними, тетенька Ер-
гольская была не родная тетка, и опека над детьми была передана
другой сестре отца, Пелагее Ильиничне, которая жила в Казани.
Тетенька Татьяна Александровна надеялась, что дети по-прежнему
будут жить с ней, но опекунша потребовала, чтобы они переехали
в Казань. Тетенька покорилась, хоть и горько ей было расставаться
с детьми.
В ноябре, уже по санному пути, всей семьей тронулись в Ка-
зань через Москву, Владимир, Нижний Новгород; а по Оке и Волге
на больших баржах отправили имущество и многочисленную двор-
ню: столяров, портных, слесарей, поваров. До Москвы провожала
детей тетенька. В Москве прежде всего остановились помолиться
у Иверской. Наступила минута расставанья с тетенькой, дети пла-
кали. Машенька убежала и спряталась в толпе, чтобы не ехать
в Казань; ее разыскали и всю в слезах усадили в возок.
Толстой много лет спустя, вспоминая об этом дне, писал те-
теньке: «В минуту расставанья я вдруг понял, как по вдохновению,
что вы для нас значите, и по-ребячески, слезами и несколькими
отрывочными словами, сумел вам передать то, что я чувствовал».
Ему тогда только что исполнилось тринадцать лет.
С переездом в Казань началась для детей новая, самостоятель-
ная жизнь. Первое время они очень скучали по тетеньке, по Ясной
Поляне, и, чтобы развлечь братьев и сестру, Николенька вечерами
рассказывал им, как в детстве, разные истории. «Я работаю и часто
думаю о Вас, моя добрая тетенька, особенно вечером, когда мы все
собираемся в маленьком кружке. В этом обществе я исполняю
— 369 —
Лев Николаевич Толстой — студент.
посредственно и главным образом,
этому жизнь у новой опекунши.
должность рассказчика, чтобы
развлекать брата и сестру,—
писал он тетеньке. — Моя
аудитория не очень требова-
тельна, поэтому я могу гор-
диться тем, что имею полный
успех».
По приезде Николенька по-
ступил в университет; на сле-
дующий год в университет по-
ступили Сергей и Митенька, а
еще через год Лев. Он поступил
сначала на турецко-арабское
отделение восточного факульте-
та, а потом перешел на юриди-
ческий факультет. Очень скоро
Толстой привык к товарищам,
полюбил шум, говор, смех в
аудитории,участвовал в разных
студенческих проделках, любил
сидеть на задней скамье и меч-
тать о чем-нибудь или наблю-
дать за товарищами. Особенно
приятно было ему «чувство со-
знания себя членом этого ог
ромного общества», как он
говорил. Учился он довольно
вероятно, потому, что мешала
Светская, легкомысленная и добродушная женщина, Пелагея
Ильинична Юшкова прежде всего старалась приучить своих пле-
мянников к светской жизни. Очень скоро Лев стал ездить на балы,
вечера, маскарады, участвовал в любительских спектаклях. Он ста-
рался усвоить себе привычки светского молодого человека, которые
состояли в том, чтобы иметь особый французский выговор, длин-
ные ногти, уметь кланяться, танцевать, изящно, с видом презритель-
ной скуки войти в гостиную. Все это давалось ему нелегко — он
был неловок, застенчив и очень мучился тем, что некрасив. Он был
тогда уверен, что на земле нет счастья человеку с таким широким
носом, толстыми губами и маленькими серыми глазами, как у него.
Правда, о красоте были у него тогда очень странные понятия, и
гувернер Федор Иванович, человек очень невзрачный, казался ему
первым красавцем.
Но уже на второй год жизни в Казани Толстой пишет тетеньке
Татьяне Александровне, что решил не ездить в свет и заняться фи-
— 370 —
лософией, музыкой, рисованием, изучать языки, много читать.
К этому времени он особенно близко сошелся с Дмитрием Алек-
сандровичем Дьяковым, молодым уланом, который был старше
его на пять лет. Дьяков был прекрасный человек, с благородной,
честной и чистой душой. «Чудесный Митя» — так называл его про
себя Толстой. Дружба эта продолжалась много лет, до самой смер-
ти Дьякова.
О чем только не говорили друзья, каких только высоких и
серьезных вопросов не решали! Смысл жизни и назначение чело-
века, исправление пороков всего человеческого рода, искусство и
литература, будущая женитьба и воспитание детей — все это об-
суждалось и решалось много раз.
Постепенно Толстой все дальше отходил от светского общества
тетушки Юшковой, а в последний год казанской жизни братья Тол-
• стые расстались с ней и поселились отдельно. Часто думал Толстой
в это время о своих недостатках, которых находил у себя великое
множество. Как бороться с ними? Как жить? В чем смысл и цель
жизни? И ему кажется, что жить надо так, чтобы приносить как
можно больше пользы людям. Он пишет расписание сво-
их обязанностей, правила жизни, с тем чтобы никогда не отступать
от них, начинает писать дневник, который потом ведет всю жизнь с
очень небольшими перерывами.
Весной 1847 года Толстой оставил университет и поселился в
деревне. Ему так хотелось поскорее уехать из Казани, что он не
дождался братьев, которые еще сдавали экзамены, и уехал один.
Скоро приехали и братья: Сергей и Дмитрий — из Казани, Нико-
лай—с Кавказа, где он служил прапорщиком артиллерии. Толстые
съехались вместе, чтобы окончательно договориться о наследстве,
которое осталось после родителей. Наследство было разделено на
пять равных частей: Лев Николаевич просил, чтобы ему оставили
Ясную Поляну, хотя это имение давало меньше всего дохода. Се-
стра и братья согласились и, покончив с делами, разъехались. Се-
стра Машенька уже вышла замуж и поселилась в имении му?ца не-
далеко от Ясной Поляны.
Льву Николаевичу Толстому было всего девятнадцать лет,
когда он стал полновластным хозяином Ясной Поляньц, В эти
годы в России все острее ставился вопрос об отмене крепостного
права, все чаще вспыхивали крестьянские восстания, и царское пра-
вительство начинало понимать, что лучше освободить крестьян
«сверху», чем ждать, пока они сами освободят себя «снизу». Но
мысль о том, что крепостное право и есть то основное зло, с которым
прежде всего надо бороться, не возникала ни у Толстого, ни у Мно-
гих молодых людей того круга, в котором он жил. Он искренне хотел
быть «отцом» своих крестьян и думал о том, что главным его при-
званием должно быть стремление сделать крестьян счастливыми
371 —
С горячностью юности, со свойственным ему увлечением во всем
принялся он за дело. И вот Толстой, молодой помещик — такой,
как князь Нехлюдов, которого описал он позднее в рассказе «Утро
помещика», — идет по своей деревне, видит полусгнившие, черные,
истопленные избы, нищету, голод. Ему хочется тотчас же, немедлен-
но делать то, что кажется правильным, нужным; справедливым. Он
открывает школу, выписывает разные машины, старается сблизить-
ся с крестьянами. Но к машинам крестьяне относятся подозритель-
но, в его барскую помощь не особенно верят, потому что хорошо
знают, как непримиримы их интересы с интересами помещиков.
Уезжая из Казани, Толстой составил план своих хозяйственных
обязанностей и план своих занятий. Он мечтал серьезно заняться
самообразованием, изучить языки — немецкий, английский,
итальянский и латинский; изучить историю, географию, статистику*,
математику, естествознание; готовиться к сдаче кандидатских экза-
менов; серьезно заняться музыкой и живописью; изучить сельское
хозяйство и практическую медицину. План этот был так обширен,
что очень скоро Толстой понял, что выполнить его невозможно. Но
все-таки науками заниматься не переставал и, как всегда, много чи-
тал, постоянно делал выписки из книг; занимался английским язы-
ком; чтобы развить свою память, каждый день учил что-нибудь
наизусть — это он называл «гимнастикой памяти».
Прошло немного времени — интерес к хозяйству пропал; он
увлекся охотой, потом все бросил, уехал в Москву, а оттуда в Петер-
бург. Там сдал два экзамена на степень кандидата прав; других
экзаменов сдавать не стал и, как многие юноши из дворянских се-
мейств, решил поступить на военную службу, но и этого не сделал.
Он был очень недоволен собою и старался каждый день писать
дневник, чтобы дать себе отчет в своих чувствах и мыслях, чтобы
лучше бороться со своими недостатками. Ему хотелось закалить во-
лю, развить все свои способности. Иногда вдруг, остро чувствуя пу-
стоту того общества, в котором вращался, неделями в полном оди-
ночестве сидел дома. Иногда приезжал в Ясную Поляну, где жила
тетенька Татьяна Александровна, которую он уговорил переехать
к нему навсегда.
Неторопливая, размеренная жизнь в деревне успокаивала его.
Вечерами тетенька вспоминала про старину; как-то посоветовала
писать роман, заняться литературой. Толстой и сам не раз уже ду-
мал об этом, набросал даже план и начал повесть из цыганского
быта, задумал писать «Историю вчерашнего дня», мечтал о том, что
хорошо бы сочинить интересную книгу о жизни людей, которые
проходят перед ним на улице. Но так ничего и не написал.
В таком неопределенном и неспокойном состоянии провел он
первые четыре года своей самостоятельной жизни.
Ранней весной 1851 года с Кавказа приехал в отпуск старший
— 372 —
брат Николай. Вероятно,
он и уговорил брата Льва
бросить все и ехать с ним.
В конце апреля братья
выехали из Ясной Поляны
в Москву, где пробыли не-
сколько дней. Николай не
хотел ехать обычным пу-
тем — они поехали на ло-
шадях до Саратова, там
наняли большую лодку,
поставили на нее тарантас
и поплыли вниз по Волге
к Астрахани, а оттуда —
на почтовых лошадях до
станицы Старогладков-
ской, где служил Николай.
От Москвы ехали почти
месяц. Волга, чудесная
природа, люди, книги, ко-
торых было взято очень
много, общество л юбимого
брата — все это радовало
молодого Толстого. На
всю жизнь остались у него
Л. И. Толстой со своим братом Николаем
перед отъездом на Кавказ.
самые хорошие воспоминания об этом
•путешествии.
Но вот братья приехали на место, и в первый же вечер Толстой
записывает в дневник: «Пишу в 10 часов ночи в Старогладков-
ской станице. Как я сюда попал? Не знаю. Зачем? Тоже». Начи-
тавшись повестей и рассказов того времени о Кавказе, Толстой
мечтал, что увидит здесь неприступные скалы, быстрые потоки, ли-
хих черкесов, прекрасных черкешенок, воображал и себя в чер-
кеске и бурке, верхом на коне, с кинжалом и шашкой. Не найдя
всего этого, он был несколько разочарован. Но очень скоро почув-
ствовал настоящую прелесть и поэзию природы Кавказа, увидел
прекрасные, величавые горы, синее небо, яркие звезды, людей Кав-
каза. «Хорош этот край дикий, в котором так странно и поэтически
соединяются две самые противоположные вещи — война и сво-
бода», — писал он домой.
Станица была красивая, дома чистые, светлые, с большими
окнами, высокими крылечками. Перед домами росли деревья, ку-
сты, подсолнухи. Но лучше всего в станице были люди.
Очень подружился Толстой с хозяином, у которого снимал избу.
Звали его Епифан, а называли дядя Епишка. Это был девяносто-
летний старик огромного роста, с большой седой бородой. Часто
— 373 —
в саду у хаты они варили кашу, и за бутылкой чихиря дядя Епишка
рассказывал Толстому о старых временах, о своих похождениях, об
охоте, которая была его единственным занятием. Старик жил один
со своими собаками и ястребом. Он полюбил Толстого и брал его с
собой на охоту, на рыбную ловлю. «Что за люди, что за жизнь!» —
думал Толстой, узнавая все новых и новых людей — молодых каза-
ков, казачек. Ему очень нравилась одна молодая, красивая казачка,
и он уже начал думать о том, чтобы бросить все, порвать с тем
обществом, в котором жил, стать вольным казаком, жениться и на-
всегда остаться в станице. Но, вероятно, казачка отвергла его лю-
бовь, да и ему самому скоро стало ясно, что все это одни мечты. Он
много думал о том, что человек может быть счастлив по-настоящему,
только живя с простым народом, на природе, и тогда же начал пи-
сать об этом повесть. Только через десять лет кончил он эту поэти-
ческую, прелестную повесть и назвал ее «Казаки». Он рассказал в
ней о простом, сильном и красивом народе — о казаках и о себе —
молодом дворянине, мечтавшем порвать со своим прошлым и навсе-
гда остаться в станице, о красавице Марьяне, об удалом казаке
Лукашке, о старом дяде Епишке, которого назвал Ерошкой.
На Кавказ Толстой приехал добровольцем, вскоре сдал экзаме-
ны на звание юнкера, вошел в жизнь станичного офицерства, позна-
комился с товарищами брата, ездил с ними в горы. Однажды его чуть
не убило — ядро попало в колесо той пушки, которую он наводил
на неприятеля,—он был фейерверкером. В другой раз он едва не
попал в плен, когда вместе со своим приятелем Садо и нескольки-
ми офицерами уехал вперед от своей части.
Два года и семь с половиной месяцев провел Толстой на Кав-
казе, был во многих походах и не раз спрашивал себя, сможет ли
быть совершенно хладнокровным и спокойным в опасности, сумеет
ли «хорошо перенести страдания и смерть». «Я был слаб и поэтому
собою недоволен», — записывал он в свой дневник после одного из
походов. Ему хотелось рассказать о войне, о настоящей храбрости,
о солдатах совсем не так, как рассказывали до сих пор. «Очень
хочется мне начать коротенькую кавказскую повесть, но я не
позволяю себе этого сделать, не окончив начатого труда», — пишет
он.
Труд этот — повесть «Детство», которая была начата еще в Мо-
скве. Толстой задумал написать большой роман «Четыре эпохи
развития»: Детство, Отрочество, Юность, Молодость; и вот теперь,
на Кавказе, кончил первую часть, «Детство». Ему приятно было
писать о далеком радостном детстве. Он писал о Николеньке Ир-
теньеве и, может быть, видел себя, маленького Левочку Толстого,
которому так ласково и уютно живется и в яснополянском барском
доме и в Москве с родными, гувернерами, нянями, товарищами. Это
он «разревелся от злости», когда Наталья Савишна терла его мокрой
- 374 —
скатертью по лицу, и думал о том, как бы отомстить дерзкой На-
талье, крепостной его отца, за нанесенное оскорбление, а потом пла-
кал «уже не от злости, а от любви и стыда». Это у него разрывалось
сердце от горя, когда он стоял в дверях, смотрел на бедного своего
гувернера и раздумывал о его жизни.
Работа над повестью увлекла его. Он трудился терпеливо,
упорно, каждый день. К себе он был очень требователен: «Нужно
без жалости уничтожать все места неясные, растянутые, неумест-
ные, одним словом, не удовлетворяющие, хотя бы они были хороши
сами по себе», — записал он в свой дневник 27 марта 1852 года,
как раз в то время, когда готовился в четвертый раз перерабаты-
вать и переписывать повесть.
Казак Епишка, с которым он теперь реже ходил на охоту, угова-
ривал его бросить писание и простить всех тех, кто его обижает, —
он был уверен, что Толстой пишет жалобы в суд.
Повесть была окончена. Толстому хотелось напечатать ее в жур-
нале «Современник», но он все не решался послать повесть Некра-
сову. Наконец, 3 июля 1852 года, он отправил рукопись и письмо.
Подписался двумя буквами: Л. Н.
«Просмотрите эту рукопись, — писал он Некрасову, — и, ежели
она не годна к напечатанию, возвратите ее мне. В противном же
случае оцените се, вышлите мне то, что она стоит, по Вашему мне-
нию, и напечатайте в своем журнале».
Очень скоро пришел ответ:
«Милостивый государь! Я прочел Вашу рукопись (Детство). Она
имеет в себе настолько интереса, что я ее напечатаю. Не зная про-
должения, не могу сказать решительно, но мне кажется, что в ав-
торе ее есть талант. Во всяком случае, направление автора, про-
стота и действительность содержания составляют неотъемлемые до-
стоинства этого произведения... Прошу Вас прислать мне продолже-
ние. И роман Ваш и талант меня заинтересовали. Еще я совето-
вал бы Вам не прикрываться буквами, а начать печататься прямо
с своей фамилией. Если только Вы не случайный гость в литера-
туре».
Письмо очень обрадовало Толстого, и особенно, вероятно, тем,
что в нем как раз отмечалось то, над чем он сам думал все это
время. В действительной жизни, казалось ему, больше поэзии, чем
в каком бы то ни было вымысле, и рассказывать об этом надо про-
сто, правдиво, без громких фраз, ничего не выдумывая. Он всегда
и везде умел угадывать фальшь, неискренность. И, конечно, он не
будет «случайным гостем» в литературе. Но какая-то неуверен-
ность, может быть, излишняя скромность не позволили ему подпи-
сать свое полное имя. Кроме брата Николая, никто не знал, что он
автор «Детства», которое появилось в сентябрьском номере жур-
нала «Современник» за 1852 год.
... 375 .. .
Прошло несколько месяцев. Толстой лежал однажды в избе, где
были брат Николай и еще один офицер, и читал только что вышед-
ший номер журнала «Отечественные записки», в котором хвалили
«Детство». «Читаю, — рассказывал позднее Толстой, — и упиваюсь
наслаждением похвал, даже слезы восторга душат меня и думаю:
«Никто не знает, даже вот они, что это меня так хвалят». А хвалили
и читали эту повесть повсюду, куда доходил журнал «Современ-
ник»: в Москве, в Петербурге, в далекой провинции. Некрасов пи-
сал Тургеневу, который был в это время в ссылке в Спасском: «Об-
рати внимание на повесть «Детство»... это талант новый и, кажется,
надежный...»
А Толстой уже работал над «коротенькой кавказской повестью»,
которую писал одновременно с «Детством» и на время от-
ложил. Это был первый рассказ о первых походах, в которых он
участвовал по приезде на Кавказ. В нем говорил он о том, что боль-
ше всего поразило его, — о русских солдатах. Писал он этот рас-
сказ очень долго и во время работы над ним записал в свой дневник:
«Надо навсегда отбросить мысль писать без поправок; три, четыре
раза — это еще мало». Когда рассказ был окончен, он отправил его
Некрасову. «Набег» был напечатан в мартовском номере «Совре-
менника» за 1853 год, через пол года после того, как появилось «Дет-
ство», и был встречен так же восторженно. Некрасов снова писал
Тургеневу: «Вещь доныне небывалая в русской литературе. И как
хорошо!»
Так большой повестью «Детство» — о мирной жизни маленького
Николеньки Иртеньева — и рассказом «Набег» — об истинных ге-
роях войны—вошел Лев Николаевич Толстой в русскую литературу.
Но, несмотря на всю радость видеть в печати первые свои про-
изведения, Толстой с возмущением писал брату Сергею: «Детство»
было испорчено, а «Набег» так и пропал от цензуры. Все, что было
хорошего, все выкинуто или изуродовано». Некрасов огорчался и
возмущался не менее Толстого, воевал с цензурой, но сделать ни-
чего не мог.
А жизнь Толстого на Кавказе шла как обычно: ученье, походы,
охота, разговоры с дядей Епишкой; но все меньше бывал он теперь в
компании офицеров, которые сначала обижались, а потом привыкли
и стали называть его гордецом и чудаком. Он много читал и продол-
жал вести дневник, в который записывал свои мысли, наблюдения
над жизнью, делал выписки из книг и все чаще думал и писал о том,
что призвание его не военная служба, а литература.
Большую радость доставляла ему переписка с родными, осо-
бенно с тетенькой Татьяной Александровной. «Опять я плачу,—
писал он ей в одном из писем, — почему я плачу, думая о Вас?
Это слезы радости, я счастлив, умея любить Вас»; и тут же шутя
добавлял: «Я всегда был Лева-рева»,
— 376 —
частливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не любить, не ле-
леять воспоминаний о ней? Воспоминания эти освежают, возвышают мою душу
и служат для меня источником лучших наслаждений...
Л. Н. ТолстоП, «Детствоэ
^Без месяца 25 лет, а еще ничего!» —эти слова написал и под-
черкнул он в дневнике. Но это было не совсем так: уже были напе-
чатаны повесть «Детство» и рассказ «Набег»; много работал он над
большим «Романом русского помещика», который так и остался
неоконченным. Одновременно писал повесть «Отрочество» и новый
военный рассказ «Записки фейерверкера», который назвал потом
«Рубка леса».
Повесть «Отрочество» Толстой писал с таким же горячим серд-
цем, с такой же охотой, как «Детство». Так же вставал перед его
глазами Левочка Толстой — Николенька Иртеньев, милый, немного
странный мальчик.
«Труд! Труд! Как я чувствую себя счастливым, когда тру-
жусь!» — записал он в день, когда кончил очередную переписку по-
вести. Но иногда он забрасывал работу на несколько недель, меся-
цев— все написанное казалось ему никуда не годным. И, может
быть, когда не хотелось думать о прошедших днях отрочества, об-
ращался он к настоящему. Кавказ с его восхитительной природой,
люди, военные походы — все давало материал для новых и новых
— 377 —
произведений, и не только в то время, но и много лет спустя он воз-
вращался к этой теме. Так, «Кавказский пленник» написан через
двадцать, а «Хаджи-Мурат» — только через сорок лет.
К концу 1853 года Толстой решил подать в отставку, поселиться
в деревне, заняться литературой — «литераторством», ка,к он гово-
рил. Но не проходит и месяца, как он вдруг меняет решение и по-
дает докладную записку по начальству с просьбой перевести его
в действующую армию на Дунае. В январе 1854 года он был назна-
чен в артиллерийскую бригаду Дунайской армии. Перед отъездом
сдал офицерский экзамен и получил первый чин — прапорщика.
Прежде чем ехать к месту службы, Толстой решил побывать
в Ясной Поляне, но для этого надо было проехать около тысячи
лишних верст. Он взял с собой все свои рукописи, две тетради днев-
ника, письма и, заняв на дорогу денег, навсегда простился со ста-
ницей Старогладковской.
Через две недели, усталый и счастливый, он въезжал в ворота
яснополянского дома и, только вошел в переднюю, «вдруг почув-
ствовал на себе ласку этого милого старого дома». И, вероятно, как
Николенька Иртеньев, невольно подумал: «Как могли мы, я и
дом, быть так долго друг без друга!»
В Ясной Поляне, в Москве, в имении у сестры он провел не-
сколько радостных недель. В начале марта снова был в дороге и
через десять дней явился к командующему Дунайской армией. Про-
был он там недолго. Когда в конце лета неприятельская армия на-
чала военные действия на Черном море и подошла к Севастополю,
Толстой не выдержал. «Высадка около Севастополя мучит меня», —
записал он в дневник и вскоре подал просьбу о переводе в Сева-
стополь.
В ноябре Толстой был уже в Севастополе, осажденном неприя-
тельскими англо-франко-турецкими войсками. Первое время бага-
рея, в которой он служил, стояла в десяти верстах от города.
Только в марте был получен приказ о переводе батареи на самый
опасный, расположенный ближе всех к неприятелю, четвертый ба-
стион, где Толстой пробыл до конца осады. Все эти месяцы был он
в особенно приподнятом, восторженном настроении и писал брату
Сергею:
«Дух в войсках свыше всякого описания. Во времена древней
Греции не было столько геройства. Корнилов, объезжая войска, вме-
сто «здорово, ребята!» говорил: «Нужно умирать, ребята, умрете?»,
и войска кричали: «Умрем, ваше превосходительство, ура!»... Рота
моряков чуть не взбунтовалась за то, что их хотели сменить с бата-
реи, на которой они простояли 30 дней под бомбами... Женщины но-
сят воду на бастионы для солдат, многие убиты и ранены...»
Все ближе узнавал Толстой русский народ. Он видел, как
крепко убеждены солдаты в том, что неприятелю не взять Севасто-
- 378 —
Так вот он, четвертый бастион, вот оно, 'это страшное, действительно ужасное
место
Л. II. Толстой, <Севастополь в декабре месяце*.
поля и что никто никогда не сокрушит силу русского народа.
С чувством гордости смотрел он на солдат, которые с таким твердым
спокойствием, так храбро умирали за отечество. И омерзительно
было видеть рядом с этими простыми людьми ничтожных, малень-
ких людишек из среды офицеров, тщеславных карьеристов, которые
готовы были на все, чтобы получить лишнюю звездочку, прибавку
к жалованью, тепленькое местечко.
Толстой внимательно следил за ходом событий, участвовал в сра-
жениях, обучал солдат. Он закончил рассказ «Рубка леса», начал
писать повесть «Юность» — продолжение «Отрочества».
Подошел август, пришел и последний день защиты славного
города. Толстой в этот день командовал пятью батарейными ору-
диями.
28 августа 1855 года солдаты и матросы покинули город, ко-
торый отстаивали одиннадцать месяцев. При виде горящего го-
рода и французских знамен на разрушенных бастион; х Толстой
плакал, но так же, как матросы и солдаты, не чувствовал себя по-
бежденным — в глубине души была уверенность: город все-таки бу-
дет наш!
Вот об этих битвах за город, о героическом русском народе рас-
- 379
сказал Толстой в трех своих «Севастопольских рассказах»: «Сева-
стополь в декабре месяце», «Севастополь в мае», «Севастополь
в августе 1855 года»; последний рассказ он дописал позднее. Тол-
стой писал только правду о Крымской войне и показал ее «не в пра-
вильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным
боем, с развевающимися знаменами и гарцующими генералами, а...
в настоящем ее выражении — в крови, в страданиях, в смерти».
Многое выкинула из этих рассказов, многое изуродовала цензура, и
Некрасов даже не решился подписать под одним из них имя автора;
но и в том виде, в каком рассказы впервые появились в печати, они
производили потрясающее впечатление.
Толстой был огорчен и возмущен цензурой, давал себе слово
больше никогда и ничего не писать. Но не писать он уже не мог:
литература стала для него главной целью жизни, «долгом перед со-
отечественниками».
Севастополь пал, Крымская война была проиграна. Мысль бро-
сить военную службу, уйти в отставку все чаще приходила Толсто-
му. А из Петербурга, от Некрасова и других сотрудников жур’нала
«Современник», приходило письмо за письмом с просьбами поскорее
приехать.
«Очень было бы хорошо, — писал Тургенев, — если б Вам уда-
лось выбраться из Крыма, — Вы достаточно доказали, что Вы не
трус, а военная карьера все-таки не Ваша. Ваше назначение —
быть литератором, художником мысли и слова... Повторяю Вам —
Ваше оружие— перо, а не сабля...»
А Некрасов писал:
«Я не знаю писателя теперь, который бы так заставлял любить
себя и так горячо себе сочувствовать, как тот, к которому пишу...»
В ноябре, через три месяца после падения Севастополя, Толстой
уже ехал в Петербург—пока еще военным курьером, но с твер-
дой решимостью больше не служить в армии.
Не предупредив никого о дне своего приезда, Толстой прямо
с поезда железной дороги приехал на квартиру Тургенева и объ-
явил, что тотчас же хочет видеть Некрасова. Пришел Некрасов,
и втроем очень радостно провели они первый день своего знаком-
ства и остались довольны друг другом. «Милый, энергический, бла-
городный юноша — сокол!., а может быть, и орел», — писал о Тол-
стом Некрасов, а Тургенев говорил, что полюбил его «каким-то
странным чувством, похожим на отеческое».
Толстого с восторгом принимали всюду, знакомства с ним доби-
вались. Он был не только писателем, в котором видели преемника
Гоголя, великую надежду русской литературы, но и героем Крым-
ской войны, храбрым защитником Севастополя.
Очень скоро перезнакомился он со всеми крупными писателями,
сотрудниками журнала «Современник» и зажил петербургской,
— 380 —
— Неужели это уж Севастополь? — спросил меньшой брат, когда они под-
нялись на гору и перед ними открылись бухта с мантами кораблей, море
с неприятельским далеким флотом...
Л. Н. Толстой, «Севастополь в августе 1655 года».
городской жизнью. В журнале «Современник» с середины 50-х го-
дов соредактором Некрасова стал Николай Гаврилович Чернышев-
ский; вскоре начал работать в журнале и Николай Александрович
Добролюбов. Постепенно журнал превращался в боевой орган
революционных демократов. Он стал называться: «Современник» —
журнал литературный и (с 1859 года) политический». Основная
группа «Современника» — Некрасов, Чернышевский, Добролюбов—
считала, что литература должна быть «учебником жизни», объ-
яснять, жизнь, говорить прежде всего о главном зле в России —
крепостном праве, звать к борьбе за освобождение крестьян.
Писатели — сторонники так называемого «чистого искусства», го-
ворили, что литература должна только украшать жизнь.
Чутьем большого, умного художника Толстой понимал, что про-
поведь «чистого искусства» — вредная проповедь. Ему ясно было,
что «никакая художническая струя не увольняет от участия в обще-
ственной жизни», — так записал он тогда в свой дневник.
Толстому, который был все время вдали от литературной жизни,
надо было все осмыслить, понять, принять какие-то решения; он
присматривался ко всему, прислушивался к спорам.
К концу 1856 года Толстой получил отставку с чином поручика.
Военную шинель сменил на штатское платье, завел блестящую шля-
пу, модную тросточку, увлекся гимнастикой, которой тогда занима-
лись все светские молодые люди. Жил он весь этот год суетливо,
как будто всегда куда-то спешил; бывал в свете, на балах и вечерах.
Изредка Толстой ездил в Ясную Поляну; яснополянских крестьян
перевел на оброк, отменил барщину и другие повинности, которые
они несли. Все последние годы он думал о том, чтобы отпустить
своих крестьян на волю, составлял проект освобождения и не раз
собирал сходку, чтобы поговорить об этом с крестьянами. Но ясно-
полянские крестьяне отвергали все предложения, подозревая какой-
то обман — ведь помещики не так легко расставались с землей и со
своими крепостными.
Толстому было двадцать восемь лет. Он часто думал о том, что
успел сделать в жизни. Как осуществлял прекрасные и возвышен-
ные мысли об устройстве счастливой жизни людей на земле? Как
боролся со своими недостатками, главными из которых считал
лень, раздражительность, бесхарактерность, тщеславие? Он — при-
знанный писатель, блестящий светский молодой человек — стоит
теперь на распутье и не знает, что делать. Он снова очень недоволен
и собою, и всей своей петербургской жизнью, и, в сущности, очень
одинок.
В январе 1857 года Толстой решил ехать за границу. Зачем?
Он и сам неясно представлял себе это. Может быть, казалось,
что после заграничного путешествия ему легче будет от многого
отказаться и начать новую жизнь.
— 382 —
До Варшавы ехал он на почтовых, а из Варшавы по железной
дороге проехал в Париж. В Париже пробыл полтора месяца и
весной уехал в Швейцарию; был в Женеве, бродил пешком по
горам, наслаждался видом швейцарских озер и лугов.
Как-то заехал Толстой в небольшой живописный городок Лю-
церн, куда обычно съезжалось много иностранных туристов-бога-
чей. Однажды после вечерней прогулки подходил он к отелю,
в котором остановился. Его поразили звуки «странной, но чрезвы-
чайно приятной и милой музыки». Он подошел ближе. Маленький
человек в черной поношенной одежде играл на гитаре и пел.
В освещенных окнах отеля, на балконе стояла разряженная толпа
туристов и слушала певца. Маленький человек кончил петь, снял
шляпу и протянул ее людям, но никто не бросил в нее ни одной
монеты. Тогда он запел снова, и снова никто ничего ему не дал,
и он покорно ушел от этих людей в темноту ночи.
Толстой догнал певца, привел в отель, пригласил в ресторан.
Богатые путешественники, не желая сидеть рядом с нищим пев-
цом, покинули зал. Толстого так потрясло все это, что тогда же
в несколько дней написал он рассказ «Люцерн», полный негодова-
ния, злобы против всех этих богачей, которые так безжалостно
отнеслись к бедному странствующему певцу. «Паршивая ваша рес-
публика!.. Вот оно, равенство!» — гневно восклицал он, обращаясь
ко всем этим «культурным» иностранцам, которые считали себя
людьми свободными, справедливыми и в которых не было ничего,
кроме тупого самодовольства, ограниченности, лицемерия.
Из Швейцарии Толстой поехал в Северную Италию, побывал
в Германии и в конце лета был уже в Петербурге. Пробыв здесь
всего шесть дней, едва повидав Некрасова и других сотрудников
«Современника», он уехал в Ясную Поляну.
Около трех лет прожил Толстой то в Москве, то в Ясной По-
ляне, где жила тетенька Татьяна Александровна, но где уже не
было того большого дома, в котором прошло его детство. Посе-
лился он в одном из флигелей. Дом был продан, а на его месте
росли теперь молодые деревца. С особенным чувством вспоминал
он всегда осенние и зимние вечера, которые проводил в комнате у
тетеньки: «Сидишь на кресле, читаешь, думаешь, изредка слушаешь
ее разговоры... перекинешься с ней словом, и опять сидишь, чита-
ешь, думаешь».
Иногда приезжали в гости соседи — поэт Афанасий Афанасье-
вич Фет с женой; заезжал брат Николенька, сестра со своими
детьми, которых Лев Николаевич очень любил.
хМного раз пытался Толстой серьезно заняться хозяйством. Брат,
смеясь, рассказывал, что из этих занятий ничего не получалось.
Придет, бывало, к нему староста за приказаниями, а он занят гим-
настикой— висит на одной ноге вниз головой и раскачивается, а
— 383 —
староста не знает — не то приказания слушать, не то на барина
дивиться.
. А иногда вдруг уедет в Тулу, в Москву или куда-нибудь на
охоту. Однажды на охоте бросился на него медведь; он выстрелил
в него первый раз — промахнулся, второй раз — ранил; а медведь
повалил его и ободрал ему лоб. К счастью, подоспела помощь.
Рана оказалась неопасной, но шрам на лбу так и остался у Тол-
стого на всю жизнь.
Самым большим увлечением, «прелестным, поэтическим делом»,
как говорил Толстой, была для него в то время школа, которую
он устроил в Ясной Поляне для крестьянских детей. Эта школа
была совсем не похожа на обычную школу. Ранней осенью
1859 года Толстой предложил всем ребятам, которые хотят учиться,
приходить к нему в школу. Сначала крестьяне подозрительно от-
неслись к этой бесплатной школе и учиться пришло около два-
дцати детей, но месяца через три, когда они уже бойко читали, на-
бралось еще много учеников.
С раннего утра и до поздней ночи возился Толстой с детьми.
Эти занятия были ему особенно по сердцу; он не только учил де-
тей грамоте, но много гулял с ними, рассказывал им обо всем, что
только могло их интересовать, старался, чтобы они полюбили
ученье, относились к нему серьезно. «Мы были неотлучны от Льва
Николаевича, и нас разделяла только одна глубокая ночь, — вспо-
минал много лет спустя один из его учеников, — день же мы про-
водили в школе, а вечер у нас в играх проходит, до полуночи
сидим у него на террасе».
Чем больше втягивался Толстой в работу школы, тем больше
понимал, как много самому надо знать. Ои решил снова ехать за
границу, чтобы посмотреть, как там учат детей.
Кроме того, на одном из заграничных курортов жил и лечился
брат Николенька, и Льву Николаевичу хотелось быть поближе к
нему. Он поехал вместе с сестрой и ее детьми и застал брата в тя-
желом состоянии. Он умирал медленно, тяжело. До последнего дня
старался казаться спокойным и сосредоточенно делал все, чтобы ни-
кому не быть в тягость. Мучительно переживал Толстой болезнь и
смерть брата, которого с самого раннего детства особенно любил и
уважал.
После смерти брата Толстой прожил некоторое время с сестрой,
потом поехал по разным странам и городам. Был в Лондоне, где
жи1 Герцен — великий русский писатель, революционер-демократ.
В те годы он основал в Лондоне Вольную русскую типографию, из-
давал революционные прокламации, брошюры, выпускал листы «Ко-
локола», которые тайно перевозили в Россию. Толстой был у него
и говорил о нем позднее: «Живой, отзывчивый, умный, интересный...
Герцен сразу заговорил со мной так, как будто мы давно зна-
— 384 —
Яснополянская школа.
Счастливые периоды моей жизни были только те, когда я всю жизнь отдавал на
служение людям. Это были: школы, посредничество, голодающие...
Л. Н. Толстой, Дневник.
комы, и сразу заинтересовал меня своей личностью. Я ни у кого
уже потом не встречал такого редкого соединения глубины и бле-
ска мыслей».
Встречался Толстой за границей и с некоторыми знаменитыми
педагогами, посещал школы. И многое из того, что он видел, ужас-
нуло его, но многому и научило, над многим заставило задуматься.
Он говорил, что мог бы написать целые книги о том невежестве, с
которым столкнулся в школах Франции, Швейцарии, Германии.
«Был в школе. Ужасно. Молитва за короля, побои, всё наизусть,
испуганные, изуродованные дети», — записал он в дневник в июле
I860 года.
Вернувшись из заграничного путешествия, Толстой почти пере-
стал писать. Друзьям, которые прежде всего видели в нем боль-
шого русского писателя, часто казалось, что увлечение народным
образованием, школами — просто «дурь и чудачество». Тургенев,
например, писал Фету:
] 3 Рассказы о русских писателях
— 385 —
«А Лев Толстой продолжает чудить. Видно, так уже написано
ему на роду. Когда он перекувырнется в последний раз и ста-
нет на ноги?»
Тургенев, конечно, не вполне понимал, что значила для Тол-
стого его школа, работа с крестьянскими детьми. Он очень любил
и ценил Толстого, но стоило им сойтись вместе, как начинались бес-
конечные ссоры и споры.
В это время как раз и произошла между ними та ссора, которая
прервала их отношения на многие годы и которую оба они тяжело
переживали.
За границей, перед самым отъездом в Россию, получил
Толстой известие об отмене крепостного права и писал об этом
Герцену:
«Читали ли Вы подробные положения об освобождении? Я на-
хожу, что это совершенно напрасная болтовня. Из России же я по-
лучил с двух сторон письма, в которых говорят, что мужики поло-
жительно недовольны».
Поселившись в Ясной Поляне, Толстой увидел, что, в сущности,
в жизни крестьян ничто не изменилось — та же бедность, тем-
нота, тот же голод. Как бороться с этим? Ему кажется, что пре-
жде всего русскому народу нужно просвещение, и он с новым
увлечением отдается работе в школе.
Очень скоро с его помощью в окрестных селах и деревнях стали
также открываться школы. Учителями в них работали студенты, и
Толстой был ими очень доволен. По воскресеньям они собирались
у него в Ясной Поляне, и каждый рассказывал о своей школе и ра-
боте. Издавал Толстой и журнал, который назывался «Ясная Поля-
на», в нем печатались статьи самого Толстого и других учителей о
воспитании и обучении.
Кроме школы, были у Льва Николаевича теперь еще новые
обязанности — его избрали мировым посредником. Мировой посред-
ник должен был разрешать споры о земле между крестьянами и по-
мещиками. После отмены крепостного права споры возникали
очень часто. Понятно, что в спорах этих Толстой всегда принимал
сторону крестьян, и за это не любили его помещики. На него стали
писать доносы, говорили, что он завел у себя тайную типографию и
печатает «прокламации» против самодержавия, что студенты, кото-
рые учат детей в его школах, неблагонадежные люди, а сам он
занимается в своей школе преступной деятельностью.
Весной 1862 года по совету врачей Толстой уехал на несколько
недель отдохнуть и полечиться кумысом в Самарскую губернию.
В Ясной Поляне осталась тетенька Татьяна Александровна с Ма-
рией Николаевной, которая гостила здесь со своими детьми. Вдруг
в полночь со звоном и треском подкатили к дому тройки — нагря-
нула полиция. Жандармский полковник потребовал ключи, открыл
386 —
все ящики письменного стола и стал читать дневники, бумаги
Льва Николаевича. В доме и в школе все перерыли, даже в ко-
нюшне взломали полы; закидывали сети в пруд — искали тайную
типографию. А в это время, воспользовавшись суматохой, дворо-
вая девушка, горничная тетеньки, схватила со стола портфель и
спрятала его в канаве, в саду. В портфеле были «преступные»
бумаги: листы герценовского «Колокола» и его портрет. Не найдя
ничего в Ясной Поляне, полицейские поехали по другим школам,
там тоже все перерыли и тоже ничего не нашли.
Толстой был возмущен. «Какое огромное счастье, что меня не
было дома! — говорил он. — Ежели бы я был, то теперь, навер-
ное бы, уже судился как убийца». И в комнате у себя он долго
еще держал заряженный пистолет, так как жандармский полков-
ник, уезжая, пригрозил новым обыском.
Толстому в это время было тридцать четыре года; он мало по-
ходил на того молодого офицера в шинели с бобровым воротни-
ком, который всего семь лет назад входил первый раз в редак-
цию журнала «Современник». Он, казалось, стал выше, плотнее,
глаза смотрели спокойнее, тверже. Давно прошло светлое детство,
трудное отрочество, беспокойная юность, военная и боевая жизнь
на Кавказе и в Севастополе, первые радости и удачи писатель-
ства. И вот теперь он страстно увлечен педагогической работой,
школой.
Но последнее время он все чаще оставлял школу на своих по-
мощников и уезжал в Москву. Его привлекала туда семья изве-
стного врача Берса, с которой давно знакомы были Толстые. Всё
нравилось ему в этой большой и дружной семье, и особенно нрави-
лась средняя дочь, Соня. Толстой давно думал о женитьбе, о семей-
ной жизни, о том, что будет со своей семьей жить в Ясной Поляне.
Ему казалось, что в Соне Берс он нашел всё, о чем мечтал. И вот
однажды произошло между ними то поэтическое, прелестное объ-
яснение, которое позднее описал он в романе «Анна Каренина».
Было лето. Берсы гостили в имении своего деда, недалеко от
Ясной Поляны. Приехал сюда и Лев Николаевич. ^Как-то вече-
ром, когда разошлись гости, он попросил Соню остаться и мелом
написал на столе первые буквы тех слов, которые сказали ей, что
он любит ее, а не ее старшую сестру, как это думали в семье.
Оба были взволнованны и серьезны — оба понимали, что в их
жизни происходит что-то значительное и решительное.
Через несколько недель состоялась свадьба Софьи Андреевны
Берс и Льва Николаевича Толстого. Софье Андреевне тогда было
всего восемнадцать лет.
Тотчас после венчанья молодые уехали в Ясную Поляну. Ехали
в карегге. запряженной шестеркой лошадей.
Был свежий осенний вечер, шел дождь. Через день приехали в
— 387 —
Ясную Поляну, где встретили их тетенька Татьяна Александровна,
брат Сергей, учителя яснополянской школы и вся дворня.
Началась новая жизнь.
Вскоре после женитьбы Лев Николаевич писал Фогу:
«Фетушка, дяденька и просто милый друг Афанасий Афанасье-
вич! Я две недели женат и счастлив, и новый, совсем новый че-
ловек...»
Почти исчезло чувство постоянной неудовлетворенности, недо-
вольства собою, .хотя иногда все еще записывает он в свой дневник
о своих «врагах — непоследовательности, робости, лени, слабости»
и о многих других недостатках. В то же время казалось, что смысл
жизни найден, выбор сделан: «литература, искусство, педагогика,
семья». Правда, надолго перестал он заниматься своими школами,
кончил выпускать педагогический журнал «Ясная Поляна». Еще
до женитьбы подал он прошение об отставке и перестал быть миро-
вым посредником.
Теперь ему хочется только писать. Он мечтает написать что-то
большое, думает о том, чтобы захватить целых полстолетия русской
жизни. А пока кончает давно начатую повесть «Казаки», пишет
рассказ «Холстомер» — историю одной лошади и ее хозяев и кон-
чает начатую еще за границей повесть «Поликушка».
В этой повести рассказывает он о жизни крепостного крестьяни-
на Поликея — Поликушки, как его все называли. Человек неглупый,
сообразительный и вороватый, Поликушка живет в тесном углу
общей дворовой избы. Жизнь у него трудная, темная, слава дурная.
Однажды барыня—помещица, которая решила исправить Поликуш-
ку, оказав ему «доверие», — поручила ему привезти из города боль-
шую сумму денег. На обратном пути Поликушка теряет деньги и,
зная, что ему не поверят, кончает самоубийством. Когда повесть.
«Поликушка» вышла в свет, Тургенев писал поэту А. А. Фету: «Про-
чел я «Поликушку» Толстого и удивился силе этого крупного талан-
та... Даже до холода в спинной кости пробирает... Мастер, мастер!».
А жизнь в Ясной Поляне начинала устанавливаться спокойная,
размеренная, уединенная. Софья Андреевна, которая никогда рань-
ше подолгу не жила в деревне, понемногу привыкала к укладу дере-
венской жизни со всеми ее мелкими неудобствами.
Вместе с Толстыми жила тетенька Татьяна Александровна, и Лев
Николаевич говорил, что для него это большое счастье. Маленькая
старушка в чепце и с шалью на плечах, как всегда, вносила уют и
ласку в семью Толстых и очень полюбила Софью Андреевну.
Первое время Софья Андреевна скучала без родных и особенно
без младшей сестры Татьяны, с которой была очень дружна. Но
скоро Таня приехала в Ясную Поляну и с тех пор подолгу жила
у Толстых. Софьд Андреевна старательно, заботливо, с любовью
устраивала свой дом, занималась хозяйством.
- 388 —
Хозяйство в Ясной По-
ляне шло не очень успеш-
но. Лев Николаевич ниче-
го не умел делать наполо-
вину, без увлечения. Вдруг
ему казалось, что он сде-
лал «важное открытие»,
что «приказчики и управ-
ляющие и старосты есть
только помеха в хозяй-
стве», он изгонял их и на-
чинал заниматься хозяй-
ством сам, вовлекая в это
дело жену. Но вскоре по-
являлись новые управляю-
щие — ни времени, ни вы-
держки для хозяйства у
Льва Николаевича не хва-
тало. Почти все его хозяй-
ственные предприятия
оканчивались неудачей:
породистые свиньи, кото-
рыми он очень гордился,
дохли от неизвестной при-
чины, овцы объедали мо-
Поликей и барыня-помещица.
лодые побеги, дорогие ко-
ровы почему-то давали
очень мало молока. А при-
казчик Алексей Степанович Орехов, «добрый, степенный, но вялый
человек», который лет двадцать потом вел яснополянское хозяйство,
спокойно смотрел на все увлечения барина и продолжал втихомолку
вести хозяйство по старинке, без затей...
Утешал Толстого пчельник, где жил старый, седой дед. Толстой
часто ходил на пасеку, придумывал разные усовершенствования и,
надев на голову сетку, внимательно изучал жизнь пчел. Но больше
всего занимали Толстого огородные, садовые и лесные посадки: про-
цветал яблоневый сад, хорошо росли дубки, березки, елочки. Лев
Николаевич был страстным защитником лесов и любил свой лес
особой, нежной любовью.
Когда в Ясную Поляну приехала Софья Андреевна, вокруг дома
все было запущено, заросло сорной травой, репейником, лопухами,
не было цветников, дорожек. Она привела все в порядок: у дома
появились клумбы с цветами, кусты сирени; дорожки были посы-
паны песком.
Дом был небольшой. Наверху пять высоких комнат с выбелен-
- 389 -
пыми стенами и некрашеными полами; мебель простая, жесткая.
Внизу довольно просторная низкая комната с каменными сводами,
бывшая кладовая, и рядом маленькая комната, откуда вела наверх
витая деревянная лестница. Через несколько лет пришлось при-
строить к дому еще комнаты, террасу.
Семья разрасталась, росли и заботы, хлопоты. В доме станови-
лось шумно, оживленно. К старшим детям выписали из Англии
воспитательницу Ханну Тардзей. Англичанка была почти одних лет
с Софьей Андреевной, очень с ней подружилась и стала членом
семьи Толстых.
Все чаше стали наезжать родные, друзья; почти постоянно
жила сестра Софьи Андреевны Таня, а позднее, выйдя замуж, ка-
ждое лето приезжала в Ясную Поляну со всей семьей. Подолгу
гостила сестра Толстого Мария Николаевна со своими детьми, бы-
вали соседи — старый друг по Казани Дьяков, Фет... Вечерами
много играли на рояле, пели; обычно аккомпанировал Лев Нико-
лаевич, который хорошо играл на рояле, хотя почти никогда не
учился музыке. У Татьяны Андреевны был прелестный голос, се-
стра Машенька всегда была музыкальна, любил музыку и брат
Сергей, который часто бывал в Ясной Поляне.
Музыка всегда волновала и трогала Льва Николаевича так, что
он часто с трудом удерживал слезы, слушая ее. Позднее старшие
дети также стали принимать участие в музыкальных вечерах и осо-
бенно хорошо пели под балалайку деревенские и цыганские песни.
Как всегда, Толстой много охотился и очень рано стал приучать
к охоте своих детей; учил их стрелять, ездить верхом без седла.
«На охоте он любил одиночество, природу и то особое охотничье
настроение, когда охотник, созерцая природу или страстно гоняясь
за добычей, забывает всякие житейские дрязги», — вспоминал мно-
го лет спустя старший сын Сергей Львович.
Но ни охота, ни музыка, ни хозяйство не могли оторвать Толсто-
го от главного дела — от того большого романа, о котором он думал
все последнее время.
Роман этот он назвал «Война и мир». В нем хотел он показать
жизнь России от 1805 по 1820-е годы; рассказать о войне
1805 — 1807 годов; об Отечественной войне 1812 года; о мирной жиз-
ни русских людей во время и между войнами, до двадцатых годов,
когда начали организовываться первые тайные кружки будущих
декабристов.
Толстой хорошо понимал, что задача предстоит очень трудная.
Труднее всего было первое время, когда надо было, как он сам го-
ворил, глубоко вспахать то поле, на котором он собирался сеять,
обдумать план, «обдумать и передумать все, что может случиться
со всеми будущими людьми предстоящего сочинения». Медленно,
напряженно проходила эта вспашка поля — первые месяцы работы.
390
Софья Андреевна Толстая, жена Л. Н. Толстого.
Много перечитано было исторических книг, воспоминаний, писем,
газет и журналов того времени. Толстой специально ездил в Мо-
скву, перерыл все библиотеки, разыскивал людей, которые мог-
ли бы ему что-нибудь рассказать о войне, об участниках этой
войны. Для того чтобы точнее представить себе Бородинскую битву,
он позднее ездил на место боя и несколько дней верхом объезжал
его с картой генерального штаба в руках. «Везде, где в моем ро-
мане говорят и действуют исторические лица, я не выдумывал,
а пользовался материалами, из которых у меня на время моей ра-
боты образовалась целая библиотека книг». И вот наконец намечен,
еще очень общий и приблизительный, план, все больше уточняется
время действия романа, намечаются и действующие лица. «Пишу,
переделываю, .все ясно, но количество работы ужасает», — записы-
вает он в свой дневник. Каждое утро он обязательно садился за ра-
боту, «заниматься», как говорили в Ясной Поляне, и тогда уже ни-
кто не решался мешать ему.
Вначале он работал в комнате наверху. Летом, спасаясь иногда
от гостей или от жары, уходил в лес Чепыж, недалеко от дома, где
- 391 —
росли огромные, кряжистые дубы и между ними — им самим поса-
женные березки. Здесь построил он себе избушку и, уходя, говорил:
«Мой адрес — в оранжерее или в Чепыже». Но больше всего лю-
бил Лев Николаевич комнату под сводами, где через некоторое
время после женитьбы устроил себе кабинет и где особенно хо-
рошо ему работалось в полной тйши и спокойствии.
Здесь писал он свой роман «Война и мир» — о суровом и пре-
красном времени в истории русского народа, о том времени, ко-
гда «решался вопрос жизни и смерти отечества». Это был первый
большой роман, написанный Львом Николаевичем. В нем около
полутора тысяч страниц, которые разбиты на четыре части с эпи-
логом.
Первая часть посвящена главным образом событиям 1805 —
1807 годов, когда война шла за пределами России и русский народ
и армия не знали, за что ведется война, какие она преследует цели.
Толстой показал здесь и знаменитое Шенграбенское сражение, в ко-
тором русские войска под командой Багратиона задержали фран-
цузскую армию, и неудачный бой под Аустерлицем, и простых, скром-
ных героев войны, настоящих патриотов—солдат, офицеров, боевых
командиров, таких, как капитан Тушин и другие. В этой же первой
части мы встречаемся и с главными героями — Наташей Ростовой,
Пьером Безуховым, Андреем Болконским...
Основная тема второй части романа—тема мира. В ней показана
жизнь героев романа после Аустерлица и до начала Отечественной
войны 1812 года. Мы снова видим милую, уже немного повзрослев-
шую Наташу Ростову, Андрея Болконского, узнаем, как начинают
складываться их жизни, завязываются отношения. Толстой показы-
вает своих героев на войне, и в тылу, в Москве в большом доме Ро-
стовых, и в старом дворянском гнезде князя Болконского, и в вели-
косветских салонах Петербурга, где делают карьеру и мало думают
о судьбах России такие люди, как князь Василий Куракин со своей
красавицей дочерью Элен, Борис Друбецкой...
Третья часть романа вся посвящена Отечественной войне 1812 го-
да — войне народной, справедливой, под предводительством старого,
мудрого полководца Кутузова. В центре этой части—Бородинский
бой. И вот Наполеон со своей свитой у самой Москвы, на Поклонной
горе, ждет ключи от древней русской столицы. •Никто не принесет
ему эти ключи—жители Москвы уходят и уезжают из столицы. Для
них, «для русских людей... не могло быть вопроса: хорошо ли или
дурно будет под управлением французов в Москве. Под управлением
французов нельзя быть: это было хуже всего». И это знали и чувство-
вали всей глубиной своей души и Пьер Безухов, и Наташа Ростова,
та самая черноглазая, живая и порывистая девочка с тоненькими ру-
ками, которая так недавно еще танцевала на своем первом балу, а
теперь, волнуясь и возмущаясь, распоряжалась тем, чтоб сбросить
— 392 —
В этой комнате под сводами в Ясной Поляне Толстой писал первый большой
роман — «Война и мир».
с подвод как можно больше своих вещей и увезти из Москвы как
можно больше раненых. И в последних главах этой части—Москва в
огне и в нее входят вражеские войска.
В четвертой части романа — бегство пз Москвы французской
армии, разгром наполеоновских войск, партизанская война и среди
партизан гусар Денисов, Долохов, почти еще мальчик офицер Петя
Ростов, брат Наташи, геройски погибающий в схватке с врагом. «Ду-
бина народной войны поднялась со всею своею грозною и величе-
ственной силой» — русский народ победил. В этой же последней
части романа решаются судьбы героев, определяются их жизненные
пути, их отношение к происходящим в России событиям.
Исторически точно и последовательно развивается в романе те-
ма войны, встают перед нами незабываемые образы Наташи, Пьера
Безухова и многих-многих русских людей — в романе около шести-
сот действующих лиц.
Трудился Толстой над романом шесть лет. Ни одно свое произве-
дение не писал он с такой любовью, с таким постоянством и волне-
нием, как «Войну и мир». Он постоянно читал и перечитывал нуж-
ные книги, документы, не уставал искать и находить в окружающей
его жизни людей, которые могли бы пригодиться ему для романа.
— 393 —
Он никогда не расставался со своей записной книжкой; в Мо-
скве, и в Ясной Поляне, на прогулке по Киевскому шоссе, кото-
рое называл своим «университетом», и за чайным столом среди
гостей, на крокетной площадке среди детей всегда зоркими, лю-
бопытными глазами видел он всё, «смотрел жизнь».
«Что это ты все пишешь в свою книжечку?» — спросила как-то
Таня Берс.
«Да вас записываю».
«А что в нас интересного?»
«Это уж мое дело; правда всегда интересна», — отвечал он.
А в другой раз, смеясь, сказал:
«Ты думаешь, что ты у меня даром живешь? Я тебя всю запи-
сываю».
Так нашел он свою Наташу Ростову в Тане Берс, жизнь кото-
рой вся проходила на его глазах. В своей семье, среди родных он
находил прообразы Ростовых, Болконских... Ничто не ускользало
от него, и он шутя говорил, что у него есть мешок, куда он все
ссыпает.
Но, конечно, это было не совсем так — никогда точных портре-
тов Толстой не писал. «Я бы стыдился печататься, ежели бы весь мой
труд состоял в том, чтобы списать портрет, разузнать, запомнить»,—
говорил он в письме к одной знакомой, которая спрашивала его, кто
был прототипом князя Болконского.
Работая над романом. Толстой то приходил в отчаяние и каза-
лось ему, что делает он не то и не так, и он множество раз зачер-
кивал написанное и все переделывал; то вдруг «весь сиял от
счастья», когда что-нибудь особенно удавалось. Все яснее стано-
вилось ему, что «для того, чтобы говорить хорошо то, что он хочет
говорить... художник должен овладеть мастерством... художник
должен много и долго работать». И он работал очень много, с
огромным душевным напряжением, «раздраженно, со слезами и
волнением», как записывала в свой дневник Софья Андреевна.
Жена была ему верным и терпеливым помощником; целые ве-
чера просиживала у своего письменного стола, разбирала почерк
«Левочки» и много раз переписывала иногда одну и ту же страницу
«Войны и мира» — ведь одних только черновиков романа было око-
ло пяти тысяч страниц. Но Софья Андреевна любила эту работу и
говорила, что «нравственно переживает целый мир впечатлений,
мыслей, переписывая роман».
И вот поставлена наконец последняя точка — отдан в печать
последний том романа; и все-таки немного грустно, что надо отры-
вать от сердца любимое свое детище и нельзя больше «переправ-
лять и сделать еще лучше», — как говорил Толстой.
Толстой понимал все значение своего огромного труда, знал,
что успех романа был необыкновенный. Выход каждой книжки
— 394 —
ожидался с волнением, и Тургенев, которому Толстой, может быть,
верил больше, чем другим, говорил, что, когда он читал «Войну и
мир», его бросало «в озноб и жар от восторга», что в романе есть
сцены, «которые, кроме Толстого, никому в целой Европе не на-
писать».
Вскоре после окончания романа Толстой писал Фету: «Не ду-
маю и не пишу и чувствую себя приятно глупым». Казалось бы,
после шестилетней напряженной работы надо было бы подольше
оставаться в таком состоянии, чтобы хорошенько отдохнуть, как
говорили друзья и родные, но, беспокойный и неугомонный человек,
он скоро придумал себе новое, неожиданное для всех занятие —
стал учиться греческому языку.
Три месяца день и ночь сидел он над греческими авторами.
«Живу весь в Афинах. По ночам во сне говорю по-гречески», —
снова писал он Фету.
Через три месяца Толстой так овладел греческим языком, что
без словаря читал любой текст. Ему не терпелось показать этот
«фокус», как он говорил, какому-нибудь специалисту.
Как-то, приехав в Москву, он зашел к известному профессору,
знатоку греческого языка и литературы. Профессор предложил вме-
сте почитать по-гречески и был поражен тем, как Мог он в три меся-
ца так овладеть языком.
Способности к языкам у Толстого были удивительные, и он лю-
бил и. изучал языки всю жизнь. Он хорошо знал французский, ан-
глийский, немецкий, латинский, греческий, церковнославянский язы-
ки; читал на украинском, польском, чешском, болгарском, сербском
и итальянском языках; изучал голландский, татарский, древнеев-
рейский и некоторые другие языки. Но, кроме способностей, была у
него необыкновенная трудоспособность и упорство в достижении
той цели, которую он себе ставил.
Когда прошли первые горячие месяцы увлечения греческим язы-
ком, Толстой вдруг почувствовал себя больным. Софья Андреевна
уговорила его уехать в Самарские степи на кумыс. Он согласился
и уехал, взяв с собою младшего брата жены—Степу Берс, сильно! о,
здорового юношу, который восторженно любил его. И вот они уже
в степи, живут в башкирской войлочной кибитке, пьют кумыс. Всё
радует Льва Николаевича в этих просторных степях: люди, табуны
лошадей с жеребятами, белая пушистая трава полынь, песни старо-
го сторожа на бахче...
Вскоре Толстому удалось купить в этих степях «хутор». С тех
пор он приезжал сюда летом то один, то со всей семьей. Ему и де-
тям очень нравилась эта жизнь в степи, когда он «не пачкал рук чер-
нилами и сердце мыслями». Вместе со старшим сыном он ездил вер-
хом, познакомился и подружился со многими соседями и однажды
устроил настоящие башкирские скачки.
— 395 —
Народу на эти скачки собралось множество. По степи раски-
нулись кибитки, загорелись костры, лился рекой кумыс, пелись песни.
В скачках участвовало больше тридцати лошадей, а наездниками
были мальчики-подростки. Первый приз взяла башкирская лошадь.
Перед скачками устроили борьбу, потом тянулись на палке. Лев Ни-
колаевич перетянул всех, кроме одного старшины, который весил
десять пудов (сто шестьдесят килограммов).
Каждый раз после жизни в степи, после кумыса Толстой при-
езжал домой как бы обновленный. Так и теперь он приехал весе-
лый, здоровый и тотчас же принялся за работу. Планов было
много, хотелось писать исторический роман, хотелось — и это те-
перь казалось самым главным — составить для детей «Азбуку» и
«Первые книги для чтения» после азбуки. Об этом Толстой думал
очень давно, когда еще устраивал первую школу в Ясной Поляне.
Он говорил, что это его «гордая мечта», что ни на одно свое про-
изведение не возлагал он таких надежд, ни одному не придавал
такого серьезного значения, как этим книгам для детей, и трудился
над ними с увлечением, упорно.
«Пишу я эти последние годы Азбуку и теперь печатаю. Расска-
зать, что такое для меня этот труд многих лет — Азбука, очень труд-
но... Гордые мечты мои об этой Азбуке вот какие: по этой Азбуке
только будут учиться два поколения русских всех детей, от царских
до мужицких, и первые впечатления поэтические получат из нее,
и что, написав Азбуку, мне можно будет спокойно умереть».
Для этих детских книг он написал, перевел, пересказал около
семисот рассказов, статеек, очерков; здесь были и коротенькие
рассказики в две-три строчки и такие, как «Кавказский плен-
ник», «Охота пуще неволи», рассказы о Мильтоне и Бульке. Сам
он в это время много занимался естественными науками, физикой,
астрономией; придумывал и сам проделывал разные опыты, о ко-
торых рассказывал. Ему хотелось рассказать обо всем ясно и
понятно. Работа над языком, как говорил Толстой, ужасна. «Надо,
чтоб все было красиво, коротко, просто и, главное, ясно».
Для того чтобы решить, хорошо ли понимают дети его книги,
он снова завел школу, на этот раз у себя дома.
Постепенно школа разрасталась. Часто приходили учителя из
соседних деревень, и Лев Николаевич объяснял им, как надо учить
детей по его азбуке. Он писал педагогические статьи и все время
изучал русский язык, собирал новые слова, пословицы, поговорки,
читал былины, сборники сказок.
Все последние годы Толстой не переставал думать о новом ро-
мане и говорил, что это будет роман исторический, и вдруг, совер-
шенно неожиданно, как-то сразу, начал писать большой «семейный»
роман, как он называл его.
Было начало весны — самое рабочее его время. Однажды деся-
— 396 —
тилетний сын Сережа читал вслух тетеньке Татьяне Александровне
повести Пушкина. Тетушка задремала, чтение оборвалось; открытая
книга лежала на столе. В это время вошел Лев Николаевич;
увидел книгу, взял ее и прочел начало рассказа: «Гости съезжа-
лись на дачу...» Вот как надо писать, — сказал он. — Пушкин наш
учитель... Другой бы стал описывать гостей, комнату, а Пушкин
прямо приступил к делу». И Толстой так же «прямо приступил к
делу». «Все смешалось в доме Облонских», — так начал он тогда
свой новый роман «Анна Каренина».
Главная героиня романа Анна—жена крупного петербургского
сановника. Ее выдали замуж совсем молоденькой девушкой за
человека черствого, честолюбивого карьериста, которого она почти
не знала. Первые восемь лет жизни прошли для нее как будто
вполне благополучно: она выезжала в свет, воспитывала сына, к ко-
торому была страстно привязана. Встретившись с Вронским, Анна
впервые полюбила настоящей, большой любовью и после долгих ко-
лебаний открыто порвала с нелюбимым мужем и ушла от него.
В то время по закону женщина не имела никаких прав, была
в полной власти мужа. Каренин не дал ей развода, не отдал сына,
а светское общество отвернулось от нее. Анна как могла боролась
ва свое право на счастье, но, не выдержав этой борьбы, ушла из
жизни—бросилась под поезд.
Анна умерла. Кто был виновен в ее смерти? На этот вопрос
Толстой сурово и правдиво отвечал своим романом: виновата та
среда, в которой Анна жила, то высшее общество, которое
лишало женщину прав, делало ее рабой мужа, виноват весь строй
жизни царской России.
Рядом с жизнью Карениных, Вронского Толстой показал и
семью князя Облонского — разорившегося барина, и семью поме-
щика Левина, который многими своими чертами был похож на
самого Толстого. Левин также ищет смысла жизни, хочет устроить
ее так, чтобы справедливый барин не обижал крестьян и в то же
время выгодно вел свое хозяйство. Он мечтает даже о «бескровной
революции» сначала, в маленьком кругу нашего уезда, потом гу-
бернии, России, всего мира».
В романе «Анна Каренина» больше ста пятидесяти действую-
щих лиц; одни появляются всего на нескольких страницах, жизнь
других проходит через весь роман. Среди них люди высшего света,
военные, помещики, купцы, разночинцы, крестьяне, дети... Все это
очень разные люди и по-разному складывались и шли их жизни, но
как умел видеть и понимать каждого человека Толстой! Казалось,
он смотрел прямо в душу людям. Правдиво, тонко описывал он чув-
ства, переживания, настроения и маленького Сережи, и Кити Леви-
ной, и Степана Аркадьевича Облонского, и купца Рябинина, и Леви-
на, и его умирающего от чахотки брата...
— 397 --
Работая над романом, Лев Николаевич, как всегда, очень требо-
вательно относился к языку. «Выразить словом то, что понимаешь,
так, чтобы другой понял тебя, как ты сам, — Дело самое трудное»,—
говорил он. И как-то шутя писал одному из своих друзей:
«Если бы я был царь, я бы издал закон, что писатель, кото-
рый употребит слово, значения которого он не может объяснить, ли-
шается права писать и получает сто ударов розог».
Очень внимательно обдумывал Толстой каждое свое слово,
каждый оборот речи. Это хорошо знала Софья Андреевна, которой
теперь снова много раз приходилось переписывать страницы
романа.
«Левочка, оживленный и сосредоточенный, всякий день прибав-
ляет по целой главе, я усиленно переписываю», — писала она
сестре.
Однажды в 1873 году, когда Лев Николаевич начинал работать
над «Анной Карениной», приехал в Ясную Поляну художник Иван
Николаевич Крамской. Он приехал по поручению Павла Михайло-
вича Третьякова, который тогда собирал портретную галерею
знаменитых русских людей. Толстой не соглашался, чтоб Крамской
его писал, и художник долго его уговаривал.
«Портрет ваш должен быть и будет в галерее», — сказал он.
«Как так?»
«Очень просто: я, разумеется, его не напишу и никто из моих
современников, но лет через тридцать, сорок, пятьдёсят он будет
написан, и тогда останется только пожалеть, что портрет не был
сделан своевременно».
Толстой задумался и наконец согласился. «Помню, взойду я в
маленькую гостиную, посмотрю на этих двух художников, один пи-
шет портрет Толстого, другой пишет свой роман «Анну Карени-
ну»,— писала в своих воспоминаниях Софья Андреевна. — Лица
серьезные, сосредоточенные, оба художники настоящие, большой
величины, и в душе моей такое к ним чувствовалось уважение».
Через месяц было готово два портрета — один для Третьякова,
другой — для семьи Толстых.
Это был первый живописный портрет Толстого. Крамской напи-
сал его бодрым, уверенным и властным, с упорным взглядом жи-
вых, проницательных глаз, с еще темными, вьющимися по концам
волосами, с недлинной бородой, в той блузе, в которой он обычно
ходил дома.
Когда Софья Андреевна увидела готовый портрет, она сказала:
«Так похоже, что смотреть страшно».
Работа над романом «Анна Каренина» продолжалась больше че-
тырех лет. В 1877 году роман был закончен. «Лев Толстой поднялся
до такой высокой ноты, какой еще никогда не брала рус-
ская литература... Какая сила и красота творчества разлиты «в
— 398 —
Портрет Толстого, написанный художником И. Н. Крамским в то время, когда
Лев Николаевич писал роман «Анна Каренина*.
этом романе, какая чудная мощь художественной правды, какие не-
тронутые глубины тут впервые затрагиваются... «Анна Каренина»
останется светлой, громадной звездой талантливости на веки ве-
ков...»— писал художественный критик Владимир Васильевич Ста-
сов, выражая общее мнение о романе.
Жизнь в Ясной Поляне шла размеренная, деловая. Осенью и
зимой дети учились, Лев Николаевич занимался со старшими ариф-
метикой, иногда писал с ними сочинения, учил греческому языку.
День его был строго распределен.
Каждое утро, кроме тех дней, когда он охотился, Лев Николае-
вич писал; после работы, до обеда, обычно уходил или уезжал
верхом — по хозяйству, на станцию за почтой или просто так, без
определенной цели, и никакая погода не могла удержать его
дома. Любимыми местами его прогулок были Засека — старый,
густой лес — и шоссе. На шоссе он обыкновенно заводил разговоры
с прохожими и проезжими странниками, знакомыми и незнакомы-
ми крестьянами и шутя называл свою прогулку по шоссе прогул-
кой по Невскому проспекту. Здесь же как-то разговорился с одним
прохожим —маленьким человечком с козлиной бородкой — и взял
его в переписчики. С тех пор этот переписчик каждую осень по-
являлся у Толстых и садился за переписку, а на лето опять ухо-
дил бродяжничать или запивал. «Он хорошо писал, только в неко-
торых случаях не согласен был со Львом Толстым и поправлял
его», — вспоминал позднее один из сыновей Толстого.
К пяти часам Лев Николаевич, довольный и оживленный, воз-
вращался к обеду. Весной приносил иногда молодой цветок ореш-
ника, осенью — необыкновенно окрашенный лист и всегда рассказы-
вал что-нибудь интересное из своих дневных впечатлений. Часто рас-
сказывал он о жизни яснополянских крестьян, которых хорошо знал,
заходил к ним в избы, а они доверяли ему свои семейные дела и
тайны, спрашивали его советов.
Когда он рассказывал что-нибудь веселое, казалось, все кругом
расцветало — всем становилось особенно радостно от его милой,
светлой улыбки, оттого, что рядом с ним, как говорила Софья
Андреевна, «все освещалось... светом нежного участия ко всем и
взглядом прямо в душу людям».
Он обычно не ласкал детей, редко дарил игрушки, но дети
всегда чувствовали его любовь к ним и доволен ли он их поведе-
нием. «Больше всего, — вспоминал позднее один из сыновей, — он
был недоволен нами за ложь и грубость с кем бы то ни было —
с матерью, воспитателями или прислугой».
Вечерами отец иногда читал детям вслух. Одно время все увле-
кались произведениями Жюля Верна, и Лев Николаевич частью рас-
сказывал, частью читал его романы. Книга «Путешествие вокруг
свега в 80 дней» была без иллюстраций, и Лев Николаевич к каж
— 400 —
дому вечеру готовил к ней рисунки пером. Рисовал он довольно
плохо, но детям рисунки нравились.
Летом Лев Николаевич обычно работал мало. «Теперь лето, и
прелестное лето, — писал он как-то Фету, — и я, как обыкновенно,
ошалеваю от жизни и забываю свою работу. Нынешний год долго
я боролся, но красота мира победила меня. И я радуюсь жизни и
больше почти ничего не делаю».
Всегда жизнерадостный, сильный, ловкий, прекрасный пловец,
он устраивал с детьми далекие прогулки, бегал наперегонки, пла-
вал с ними, заставлял их заниматься гимнастикой. С каждым годом
жизнь в Ясной Поляне становилась многолюднее. Детей было уже
шестеро, прибавились педагоги, гувернеры.
Толстые очень редко бывали в Москве и еще реже брали с со-
бой детей. Пока не было железной дороги, в Москву ездили на
своих лошадях. Ехали около трех суток. А из Москвы в Тулу три
раза, в неделю ходила карета, которая называлась «анненская» —
по фамилии владельца. В карете было четыре места внутри и два
сзади, снаружи. Загудит бывало, рожок, кондуктора, тронется ка-
рета, пойдут почтовые станции, постоялые дворы, где иногда при-
ходилось ночевать, и незаметно подойдет Тула. Здесь уже ждут
катки — большая линейка, запряженная тройкой, и на козлах сидит
кучер Индюшкин с подслеповатыми глазами и доброй улыбкой.
И снова начинается налаженная яснополянская жизнь. Каза-
лось, все в доме шло само собою; но .много надо было труда,
внимания, чтобы устроить жизнь так, чтобы всем было хорошо и
удобно, начиная от самых маленьких детей и до гостей, которых
с каждым годом становилось все больше и больше. Софья Андреев-
на работала не покладая рук. Она, как всегда, переписывала рукопи-
си Льва Николаевича, занималась хозяйством, воспитывала детей,
шила.
В 1878 году Льву Николаевичу Толстому исполнилось пятьдесят
лет. Он продолжал трудиться и говорил, что работы ему «на бес-
конечное число лет хватит». Еще тогда, когда работал он над ро-
маном «Анна Каренина», в записной его книжке стали появляться
заметки и выписки под заглавием: «К следующему после «Анны
Карениной». Этим следующим должен был быт . роман о декабри-
стах, который он задумал давно. Он говорил, что «Войну и мир» пи-
сал через пятьдесят лет после 1812 года и теперь о декабристах бу-
дет писать приблизительно через пятьдесят лет. Он считал, что этот
срок достаточен, для того чтобы относиться к тому времени как к
истории, и, когда его спрашивали, будет ли в романе действовать
Николенька Болконский, он отвечал улыбаясь: «Непременно».
Но роман о декабристах не был написан. Толстого тревожили
другие мысли. Все острее вставали перед ним и волновали его во-
просы о том, правильно ли живут люди, в чем смысл и не п> жизни.
401
в чем .счастье. В основном это были те вопросы, которые всю жизнь,
с ранней юности, мучили его. Он снова и снова пересматривал свою
жизнь, свое отношение к людям, присматривался к тому, что проис-
ходит в стране. Все чаще и чаще охватывало его чувство недоволь-
ства собой. Что успел он сделать? Стал ли лучше? Живет ли для
пользы народа? Любит ли людей?
Он, дворянин по рождению и воспитанию, уже давно беспокой-
но и мучительно думал о той бесцельной, несправедливой и непра-
ведной жизни, которой жили люди его среды, и осуждал эту жизнь.
Всею душой уже давно был он с простым народом, с крестьянами,
которых так хорошо знал.
В 1878 году он начал трудиться над большой статьей, которую
озаглавил: «Исповедь». Он писал в этой статье: «Со мной случился
переворот, который давно готовился во мне и задатки которого
всегда были во мне. Со мной случилось то, что жизнь нашего кру-
га— богатых, ученых — не только опротивела мне, но пот.еряла
всякий смысл... Жизнь же всего трудящегося народа, всего челове-
чества, творящего жизнь, представилась мне в ее настоящем зна-
чении».
Этими словами Толстой как бы подводил итог своей прошлой
жизни, начинал новый ее этап. Уйти к народу, жить с ним простой
трудовой жизнью — становится теперь его главной мечтой. Кто же
этот трудовой народ? Это то многомиллионное патриархальное
крестьянство, которое после так называемой «отмены» крепостного
права попало в новую кабалу.
Толстой с детства любил этот народ, привык уважать его. Много
раз видел он вокруг себя босых, голодных, нищих людей и только
теперь остро ощутил невозможность жить так, как жил до сих пор.
У него как бы вдруг «открылись глаза на бедствия людей, и он уже
не мог спокойно пользоваться своим благополучием, — пишет в кни-
ге «Очерки былого» сын Сергей Львович. — Помню, как, придя до-
мой после посещения умирающего Федота, одного из самых бедных
крестьян Ясной Поляны, он взволнованно сказал: «Иду я от Федота
по прешпекту и слышу — Сережа играет венгерские танцы Брамса.
Я его не упрекаю за это, но как странно: рядом с нами живут нищие
люди, болеют и умирают, а мы этого не знаем и даже знать не хо-
тим — играем веселую музыку».
Толстой мучительно переживает то, что не может тотчас же все
бросить и жить той жизнью, которая кажется ему теперь
единственно правильной. Он, знаменитый писатель, автор «Севасто-
польских рассказов», «Войны и мира», «Анны Карениной», у кото-
рого ни один год писательской жизни не прошел бесплодно, как бы
зачеркивает эту жизнь, говорит себе: «Так жить нельзя!»
Ему «невыносимо тяжело», по его словам, думать, что у него есть
враг, и он пишет Тургеневу, может быть, единственному человеку, с
— 402 —
Дом Толстого в Хамовниках. Вид со стороны сада.
которым так нехорошо сложились его отношения: «...пожалуйста,
совсем до конца простите мне все, в чем я был виноват перед Вами.
Мне так естественно помнить о Вас только одно хорошее, потому
что этого хорошего было так много в отношении меня. Я помню,
что Вам я обязан своей литературной известностью, и помню, как
Вы любили и мое писание и меня». Тургенев тотчас отозвался на это
письмо и вскоре приехал сам. Лев Николаевич встречал его в Туле;
встреча была радостная, сердечная — старая ссора была забыта.
Ав Ясной Поляне, где, как обычно, было много молодого народа,
все с нетерпением ждали Тургенева — он в то время был одним из
самых любимых писателей молодежи. В этот свой приезд Тургенев
пробыл в Ясной Поляне недолго и потом приезжал еще не один
раз.
Прошло несколько лет. Осенью 1881 года решено было переехать
всей семьей в Москву: старшему сыну надо было поступать в уни-
верситет, двум другим — в гимназию.
Через месяц после переезда в Москву Толстой записал в свой
дневник:
«Прошел месяц. Самый мучительный в моей жизни. Переезд в
Москву...» И вскоре затем: «Я горяч, сержусь, негодую, недоволен
собой».
Первая московская квартира оказалась неудачной, и через год
— 403 —
был куплен дом в Хамовническом переулке *. Дом стоял в саду, Льву
Николаевичу нравилось, что из окон дома не видно крыш и стен со-
седних домов.
Осенью 1882 года Толстые переселились в этот дом. Для своего
кабинета Лев Николаевич выбрал небольшую, низкую комнату на
антресолях. Толстой прожил в Москве девятнадцать зим, а на лето
обычно вся семья уезжала в Ясную Поляну.
Постепенно установился внешний порядок московской жизни:
старший сын ходил в университет, дочь Таня училась живописи,
выезжала в свет с матерью, мальчики ходили в гимназию, подрас-
тали маленькие дети.
Хамовнический дом очень скоро стал таким же притягательным
центром, как и Ясная Поляна. С каждым годом расширялся круг
знакомых и друзей Толстых. Кого только не видел дом в Хамовни-
ках! Сюда приезжали писатели, ученые, общественные деятели из
разных стран света; здесь бывали почти все русские писатели —
современники Толстого: Тургенев, Чехов, Горький, Фет, Короленко;
художники Репин, Ге, Нестеров; композиторы и музыканты Танеев,
Гольденвейзер, Игумнов.
В первую зиму по переезде Толстых в Москве проводилась
трехдневная перепись населения. Толстой тотчас же принял участие
в этой переписи и для себя выбрал один из самых бедных районов
Москвы, чтобы ближе познакомиться с городской беднотой и поста-
вить вопрос о помощи нуждающимся. Он хорошо знал бедность в
деревне, но, когда столкнулся с городской нищетой, она ужаснула
его. Он думал, что вызвана она теми же причинами, что и в деревне,
и говорил позднее в статье, написанной после переписи:
«Если десятки, сотни, тысячи, десятки тысяч людей страдают и
гибнут в Москве от холода и голода, то не они в этом виноваты.
А если кто виноват, то это те, которые живут во дворцах и ездят
в каретах».
Себя он причислял теперь к числу «виноватых» и мучился этим
безмерно. То новое душевное состояние, о котором он писал в
«Исповеди», все больше и больше утверждалось в нем; его душа
уже не знала покоя; страстно, мучительно искал он смысла жизни.
Постепенно стал менять он свой образ жизни, старался обхо-
диться без помощи прислуги. Вставал рано, убирал свою комнату,
качал воду из колодца во дворе и в огромной бочке подвозил ее
на салазках к дому, пилил и колол дрова, стал учиться шить обувь.
Городской жизнью он очень тяготился, и особенно тяжела она
была тем, что он был оторван от природы.
В первую же весну Толстой не выдержал и уехал раньше всех в
Ясную Поляну.
«Нынче утром вышел в одиннадцать часов и опьянел от прс-
1 Дом в Хамовниках — теперь Музей-усадьба Л. Н. Толстого.
— 404 —
Семья Льва Николаевича Толстого в 1884 году.
лести утра, — писал он Софье Андреевне. — Тепло, сухо, кое-где
с глянцем тропинки, трава везде, то шпильками, то лопухами ле-
зет из-под листа и соломы, почки на сирени, птицы поют уж^не бес-,
толково, а уж что-то разговаривают, а в затишье на углах домов,
везде, и у навоза жужжат пчелы. Я оседлал лошадь и поехал...»
Все ближе сходился Толстой с яснополянскими крестьянами,
входил во все подробности их жизни, работал в поле. С годами все
чаще уезжал или даже уходил из Москвы пешком в Ясную Поляну.
Как всегда, и в Москве и в Ясной Поляне он очень много трудился,
читал, размышлял, писал статьи. Иногда говорил о том, что уже не
вернется к художественной литературе.
Когда слух об этом дошел до Тургенева, который был тяжело
болен, он не выдержал и почти накануне своей смерти написал Тол-
стому:
«Милый и дорогой Лев Николаевич... пишу же я Вам, собствен-
но, чтобы сказать Вам, как я был рад быть Вашим современником
и чтобы выразить Вам мою последнюю искреннюю просьбу... Друг
мой, вернитесь к литературной деятельности... Друг мой, великий
писатель Русской земли, внемлите моей просьбе!..»
Толстой не успел ответить на письмо — Тургенева уже не было
в живых.
Летом 1887 года, почти через пятнадцать лет после того, как
-- 405 —
В Ясной Поляне. Лее Николаевич Толстой на прогулке верхом.
Крамской* писал портрет Толстого, Третьяков заказал для своей
галереи новый его портрет художнику Илье Ефимовичу Репину, ко-
торый и написал два портрета Льва Николаевича: один — за пись-
менным столом, второй — в кресле. Первый он подарил семье Тол-
стых, а второй и до сих пор висит в Третьяковской галерее.
С Репиным Лев Николаевич был уже давно знаком; как-то
в Москве он сам пришел к нему в мастерскую. Репин знал
Толстого по портрету Крамского и представлял его себе совсем
другим, а тут вошел «коренастый господин, с окладистой серой бо-
родой, большеголовый, одетый в длинный черный сюртук... и за-
говорил задушевным голосом», — вспоминал позднее Репин. Про-
щаясь, Лев Николаевич предложил Репину вечерами после рабо-
ты заходить к нему, чтобы вместе совершать вечернюю прогулку.
И с тех пор они часто уходили очень далеко по бульварам Москвы.
Назад обычно возвращались на конке и непременно забирались
наверх. В то время конки были двухэтажные и сверху очень красиво
было смотреть, как в сумерках Москва зажигалась огнями.
Репин был частым гостем и в Ясной Поляне. Здесь они так же,
как в Москве, совершали далекие прогулки, и Репина поражало,
как, выйдя из усадьбы, Толстой снимал старые туфли, засовывал их
за ременный пояс и шел босиком быстрым, привычным шагом; как
— 406 —
он одним прыжком бросался в воду; ловко садился на лошадь; кра-
сиво ездил верхом; с увлечением играл в теннис, бегал... Иногда Ре-
пин ходил в поле и смотрел, как Толстой несколько часов подряд
неутомимо бороздил сохой черную землю — помогал своей работой
самым бедным яснополянским крестьянам. А потом, вернувшись к
обеду домой, входил в белый большой зал, украшенный по стенам
фамильными портретами. Здесь за огромным столом собиралась
вся семья — десять детей, и всегда гости, родственники, гувернеры,
учителя.
«Как предупредителен, великодушен и прост в обхождении со
всеми!.. Как свободно и утонченно говорит он на иностранных
языках! Как заразительно смеется... Еще никогда в жизни не
встречал я более заразительно смеющегося человека...» — писал
позднее Репин в своих воспоминаниях.
Репин пользовался каждой минутой и делал наброски, рисунки,
писал портреты: Лев Николаевич на пашне, за письменным столом,
в своем кабинете, в комнате под сводами, под деревом читает книгу,
гуляет, шьет сапоги, играет в теннис... Толстой теперь не возражал и
не возмущался даже тогда, когда Репин писал его во время работы.
После обеда Лев Николаевич обычно перебирал и просматривал
привезенную почту. С каждым годом почты этой становилось все
^больше. Со временем появились у него и помощники — дочери,
друзья-секретари.
Все чаще и чаще отрывала Толстого от работы жизнь, вы-
двигая все новые и новые требования, — он не мог не отзываться
на них.
1891 — 1892 годы были особенно тяжелыми годами для России.
Около сорока губерний были захвачены голодом; Толстой видел,
что народ умирает от голода, в то время как господа роскошест-
вуют. Вместе со старшей дочерью Татьяной Львовной и многочис-
ленными помощниками он тотчас же поехал по деревням, организо-
вал сбор пожертвований, устраивал для голодающих столовые, пи-
сал статьи о том, как бороться с голодом, письма министрам, царю,
в которых смело и прямо обвинял правящие классы в равнодушии
к судьбе народа.
«В России нет голода, а есть места, пострадавшие от неуро-
жая», — отвечал на это царь Александр III.
В печати запрещено было упоминать слово «голод», за Толстым
предложено было следить, и вскоре пошел слух, что его собирают-
ся арестовать. Толпы возбужденных крестьян приходили в деревню,
где работал Толстой, чтобы защитить его, если будет нужно.
На душе у Толстого было все тревожнее. Все мучительнее чув-
ствовал он разницу между тем, как живет сам и как живет народ.
«Народ голоден оттого, что мы слишком сыты»,—думал он, обра-
щая эти слова прежде всего к самому себе.
— 407 —
Изба бедного крестьянина. Конец XIX века.
«Неужели люди, теперь живущие на шее других, не поймут
сами, что этого не должно, и не слезут добровольно, а дождутся
того, что их скинут и раздавят?» — записал он в дневник в сентяб-
ре 1891 года.
Он все еще верил, что эти люди захотят понять, как несправед-
ливо поступают, что в них заговорит совесть и они добровольно
откажутся от власти, от богатства, от своих прав. Он все еще
пытается убеждать их, пишет статьи, пьесы, рассказы, и все реши-
тельнее и суровее звучат его слова.
Иногда охватывало Льва Николаевича острое желание писать
«художественное», как он говорил; хотелось писать большой, сво-
бодный роман.
Как-то один из друзей Толстого, известный юрист, писатель Ана-
толий Федорович Кони, рассказал случай из своей практики — исто-
рию простой девушки, которую обманул молодой человек, родствен-
ник богатой петербургской дамы. Лев Николаевич слушал с боль-
шим вниманием и на другой день утром посоветовал Кони написать
об этом. Кони ничего не написал, а случай, рассказанный им, по-
служил Толстому основой, материалом для нового романа
«Воскресение».
— 408 —
Лев Николаевич почти десять лет писал его, медленно, с больши-
ми перерывами. В этот роман он вложил свою глубокую любовь и
веру в русский народ, свою ненависть ко всему, что делало жизнь
людей тяжелой, несправедливой, уродливой. Над «Воскресением»
Толстой работал в годы, когда все труднее и труднее было ему
жить, дома и все сильнее охватывало его желание уйти из дому,
жить так, как живет простой трудовой народ.
Ни в одном из своих произведений, написанных до сих пор, не
говорил он так бесстрашно и сурово о самодержавно-капиталисти-
ческом строе, при котором гибнут люди, о высшем чиновничестве, о
продажных судьях, о царских тюрьмах, лицемерной церкви.
«Беспощадная книга! — писал о романе В. В. Стасов. — Он ри-
сует такие порядки, которые всех тиранят, всех возмущают, но о
которых не смеют говорить».
А Лев Николаевич Толстой говорить «смел», и казалось, что
книгу свою он писал кровью своего сердца — так потрясла она всех
передовых людей России.
Царское правительство, конечно, очень хорошо понимало, с кем
имеет дело в лице Толстого. И царь и его приближенные не любили
и боялись его. За Ясной Поляной был учрежден надзор — агент тай-
ной полиции жил недалеко от усадьбы. По Хамовническому переул-
ку, когда в Москву приезжал Толстой, ходил городовой, «человек с
красным шнурком и с пистолетом», как, смеясь, говорил Лев Нико-
лаевич.
Редактор черносотенной газеты «Новое время», рассказывая в
своем дневнике о том, как правительство относилось к Толстому,
писал:
«Два царя у нас: Николай Второй и Лев Толстой. Кто из них
сильнее? Николай Второй ничего не может сделать с Толстым, не
может поколебать его трон, тогда как Толстой несомненно колеб-
лет трон Николая и его династию».
Начался XX век. В марте 1901 года во всех газетах было напе-
чатано об «отлучении» от православной церкви Льва Николаевича
Толстого. Всем священникам приказано было ежегодно в опреде-
ленный день «проклинать» Толстого, во время церковной службы.
Не успело это известие появиться в газетах, как со всех концов
страны стали приходить Льву Николаевичу телеграммы, письма,
адреса. Служащие одного стекольного завода прислали ему глыбу
зеленого сгекла, на которой золотыми буквами было написано: «Вы
разделили участь многих великих людей, идущих впереди своего
века, глубокочтимый Лев Николаевич! И раньше их жгли на кост-
рах, гноили в тюрьмах и ссылке. Пусть отлучают Вас как хотят и
от чего хотят фарисеи «первосвященники». Русские люди- всегда
будут гордиться, считая Вас своим великим, дорогим, любимым».
Льва Николаевича очень взволновал и растрогал этот подарок, и
— 409 —
в ответном письме он говорил о том, что особенно дорога ему
надпись на нем.
Квартиру Толстого в Хамовниках почитатели заставили живыми
цветами, на улице перед домом стояли толпы народа.
В Петербурге в это время была передвижная выставка, и Репин
рассказывал, что выставленный им портрет Толстого весь был убран
цветами, и студенты у портрета говорили речи, кричали «ура».
Портрет с выставки приказано было снять, и его не разрешили вы-
'сгавлять ни в Москве, ни в провинции.
Толстому в это время было семьдесят три года. Он все чаще
стал прихварывать, чувствовал себя слабее обычного и летом тя-
жело заболел. Врачи отправили его лечиться в Крым, где он про-
жил десять месяцев и перенес еще две серьезные болезни. Он был
так плох, что опасались за его жизнь. В Крым, в Гаспру, где он
жил, съехались родные, друзья. Невозможно было представить се-
бе, что Толстого не будет. «Тело умирает, а ум горит пламенем»,—
писал о нем Владимир Галактионович Короленко, который посетил
его в Крыму.
Шли тревожные дии, ночи; очень медленно выздоравливал, воз-
вращался к жизни Лев Николаевич.
Недалеко от Гаспры жили в то время Чехов и Горький; они
часто навещали Толстого. У Чехова было какое-то нежно-востор-
женное чувство к Толстому, и он говорил, что ни одного человека так
не любил, как Льва Николаевича. Когда Толстому стало немного
лучше, Горький пошел к нему в Гаспру и на самом берегу моря
увидел его. «Сидит, подперев скулы руками, — между пальцев
веют серебряные волосы бороды, — и смотрит вдаль, в море,
а к ногам его послушно подкатываются, ластятся зеленоватые вол-
нишки, как бы рассказывая нечто о себе старому ведуну... Не
изобразить словом, что почувствовал я тогда; было на душе и
восторженно и жутко, а потом все слилось в счастливую мысль:
«Не сирота я на земле, пока этот человек есть на ней!»
К лету 1902 года Толстой настолько поправился, что его пере-
везли в Ясную Поляну. С тех пор он постоянно здесь жил и только
один раз был в Москве.
В России шли бурные предреволюционные годы. По всей стране
начиналась организованная борьба с царизмом. Главной силой в
этой борьбе становился рабочий класс.
В 1905 году разразилась первая русская революция.
Всеми своими произведениями помогал Лев Николаевич Тол-
стой борьбе, будил в людях ненависть к тем «хозяевам жизни», ко-
торые бездельничали, жили в роскоши и заставляли работать на се-
бя голодный, обездоленный народ. В этой суровой критике сущест-
вующего строя, всех его гнусных порядков была та великая правда,
та сила, которая делала имя Толстого дорогим каждому честному
— 410 —
...Нет человека более достойного имени гения, более сложного,
противоречивого и во всем прекрасного.
А. М. Горький о Л. Н. Толстом.
человеку в России. Об этой силе его и правде писал в своих стать-
ях Владимир Ильич Ленин, который бесконечно ценил и любил Тол-
стого. «Л. Толстой сумел поставить в своих работах столько великих
•вопросов, сумел подняться до такой художественной силы, что его
произведения заняли одно из первых мест в мировой художествен-
ной литературе», — писал Ленин.
Но, поставив множество «великих вопросов», беспощадно крити-
куя самодержавный строй, жизнь богатых людей, Толстой не делал
единственно правильного вывода из своих обличений, никогда не
звал к революционной борьбе, не оправдывал революцию, не пони-
мал ее неизбежности.
Он считал, что «людоедский» строй жизни можно изменить ина-
че, другими путями, без крови, без насилия. Для этого надо, чтоб
каждый человек жил справедливой жизнью вместе с простым на-
родом, чтоб старался быть лучше, стремился к самоусовершенство-
ванию. Он все продолжал считать, что «хозяев жизни» надо и можно
убеждать и терпеливо дожидаться того, что заговорит в них совесть,
что пойдут они на уступки. В этом видел он смысл и задачу жизни
людей и глубоко верил, что так должно быть. Во всех этих утвер-
ждениях была та слабость и неправда, те его заблуждения и про-
тиворечия, о которых не раз говорил в своих статьях Владимир
Ильич Ленин.
28 августа 1908 года Толстому исполнилось восемьдесят лет. Во
многих странах мира торжественно отмечался юбилей Толстого, а
царское правительство в России постаралось сделать все, чтоб поме-
шать празднованию юбилея. Но не могло оно помешать тому, что
в юбилейные дни и в Ясную Поляну и в московский дом в Хамов-
никах отовсюду шли телеграммы, письма, адреса, отовсюду шли и
приезжали люди — многие только для того, чтобы тихо постоять у
дома и, может быть, увидеть его и молча в душе поблагодарить за
ту радость и счастье, которую дают им его книги. Рабочие одного из
петербургских заводов писали ему в адресе: «В день восьмидесятой
годовщины Вашей прекрасной жизни, когда перед величием гени-
ального образа Вашего благоговейно склоняется мир и Ваше имя
у. всех на устах, только страна, на долю которой выпала великая
гордость быть Вашей родиной, не смеет поднять свой голос, привет-
ствуя Вас. Но пусть темные слуги насилия, гонители свободы и исти-
ны грозят нам всеми карами земли и неба, в этот день мы не
хотим и не можем молчать...»
Лев Николаевич продолжал трудиться, несмотря на болезни,
слабость. Он был беспощаден к себе, работал каждый день, каждый
час. «Чему я чуть ли не больше всего удивлялся во Льве Николае-
виче, — вспоминал друг и домашний врач Толстого Душан Петрович
Маковицкий, — это его постоянному усилию над собой. Он принуж-
дал себя к работе, к прогулке, к тому, чтобы утром вовремя встать
— 412 —
Лев Николаевич Толстой в Ясной Поляне.
и днем не ложиться...» Он говорил, что ему еще много надо сделать,
и как-то записал в свой дневник: «Помни, что час, потерянный для
работы, никогда не возвратится».
Совсем еще недавно Лев Николаевич держался очень прямо, а те-
перь немного сгорбился, стал меньше ростом, но «выйдет он — ма-
ленький, н нее сразу станут меньше его», — говорил Горький.
Ежедневно, как всегда, ездил он верхом на своем любимом
Делире — сильной, осторожной лошади. Иногда остановит лошадь,
а то и просто на ходу вынет записную книжку и записывает
что-то.
Много ходил он пешком, хоть и не такой быстрой, стремительной .
походкой, как раньше. Как всегда, радовался цветам, солнцу, мо-
лодым деревцам в лесу, встречам с людьми. А люди, которые шли
навстречу Толстому, знакомые и незнакомые, почтительно кланя-
лись ему в знак своей глубокой любви и уважения.
Все труднее и тревожнее становилось Толстому жить в Ясной
Поляне, в семье. «В семье моей мне грустно, потому что я не могу
делить с моими домашними их чувств», — записал он в дневник.
— 413 -
Взрослые дети уходили из дома, женились, выходили замуж.
Несколько лет назад умер любимый младший сын Ванечка, умер-
ла дочь Маша, с которой он был особенно близок. С женой уже
давно «жизнь пошла врозь», как с горечью писала она в своем
дневнике. Сколько лет оиа была ему верным другом и помощни-
ком, как часто оберегала его от вторжения любопытных, назойли-
вых людей, как много всю жизнь работала для него, для семьи...
Но уже давно не разделяла она его взглядов, не могла понять
всей сложной, противоречивой, мучительной жизни своего мужа —
великого художника, мятежного человека. А он все чаще и чаще
думал о том, чтобы бросить все, уйти от семьи, от барской жизни
в Ясной Поляне.
«Вид этого царства господского так мучает меня, что подумы-
ваю о том, чтоб убежать, скрыться», — записал он в дневник
20 августа 1910 года.
28 октября Лев Николаевич Толстой ушел из Ясной Поляны на-
всегда. В дороге он простудился, тяжело заболел и умер в малень-
ком железнодорожном домике на станции Астапово.
Это было 7 ноября 1910 года.
Похоронили Толстого, как он просил, в Ясной Поляне, в лесу,
на краю оврага, там, где в детстве брат Николенька искал зеле-
ную палочку, на которой была написана «главная тайна о том, как
сделать, чтобы все люди не знали никаких несчастий, никогда не
ссорились и не сердились, а были бы постоянно счастливы».
ЧЕХОВ
Короткий зимний день подходил к концу. Ученик
третьего класса таганрогской гимназии Анто-
ша Чехов готовил уроки. Перед ним на столе лежала’раскрытая
латинская грамматика, в медном подсвечнике мигала сальная све-
ча, по углам ползли тени. Было тихо, тепло.
Антоше Чехову одиннадцать лет. Может быть, он забыл, а вернее,
не хотел думать, что сегодня его очередь сидеть в лавке. Он нетороп-
ливо снял щипцами нагар со свечи, написал в тетради число. В это
время в комнату вошел отец, Павел Егорович, в шубе, в больших
кожаных калошах, и приказал:
— Ступай в лавку.
Антоша и не пробовал возражать, он заранее знал, что ничего из
этого не выйдет, никаких возражений отец слушать не будет. По-
этому он.<ложил свою грамматику и пошел за отцом.
]4 Рассказы о русских писателях
— 417 —
Павел Егорович Чехов,
отец писателя.
Небольшая бакалейная
лавка с большой вывеской
над входом: «Чай, сахар, ко-
фе и другие колониальные
товары» — помещалась в том
же доме, в нижнем этаже.
Открыта она была с пяти ча-
сов утра и до одиннадцати
ночи, и, когда отец куда-ни-
будь уходил, в лавке по оче-
реди сидели дети. Детей бы-
ло шестеро: пятеро сыновей
и одна дочь. Антоша был
третий.
В лавке холодно, как на
улице. Антоша садится за
конторку, но чернила замерз-
ли и уроки делать нельзя. Он
съеживается и запихивает
руки в рукава — так же, как
Андрюша и Гаврюша, его
ровесники и друзья, которых
привезли недавно из деревни
и отдали Павлу Егоровичу
в «ученье на года». Все трое
чувствуют себя одинаково
несчастными. Хотя Антоша хозяйский сын и должен присматривать
за мальчиками, получать с покупателей деньги, щелкать на счетах,
но за всякую оплошность его так же наказывают, как их.
Павел Егорович сам когда-то прошел тяжелую школу, тоже был
«мальчиком» в лавке, унижался, угождал хозяевам, терпел побои.
Он искренне верил в то, что детей для их же пользы нужно наказы-
вать, пороть, а дети не представляли себе, что бывает иначе.
Как-то Антоша спросил в гимназии одного мальчика, часто ли
его секут дома, и, услышав ответ, что его никогда не секут, очень
удивился и не поверил товарищу. Павел Егорович часто говорил:
«И меня так же учили, а я, как видишь, вышел в люди».
На всю жизнь запомнил Чехов чувство обиды, унижения, бес-
помощности, которое испытывал, когда отец наказывал его. Много
лет спустя он говорил, что не мог простить отцу, что он сек его в дет-
стве. И все-таки, несмотря ни на что, он любил и за многое уважал
отца. Чем старше он становился, тем больше понимал, что отец не
мог поступать по-другому, что поступал он так только потому, что
любил детей, хотел им добра и видел, что так же учили детей во
многих семьях. Но при своих очень скудных средствах отец всем де-
- 118
тям дал образование в гимна
зии, учил музыке, а старших
детей — даже иностранному
языку.
Кроме сидения в лавке, у
детей Чеховых была еще обя-
занность — петь в церковном
хоре. Отец был страстным лю-
бителем музыки, самоучкой иг-
рал на скрипке и часто вечера-
ми разыгрывал дуэты со вто-
рым сыном, Николаем. Но
больше всего он увлекался цер-
ковным пением и организовал
собственный хор, лучший в го-
роде. В хоре пело человек де-
сять местных кузнецов-люби-
телей, которые после целого
дня тяжелой работы вечерами
приходили к Павлу Егоровичу
для спевок.
В хоре не хватало дискан-
тов и альтов, и отец решил при-
способить К хору детей — трех Евгения Яковлевна Чехова,
„ „ . г тт .• мать писателя.
старших. Александр и Николаи
должны были исполнять пар-
тии первого и второго дисканта, а третий, Антоша, который был еще
в первом классе гимназии, должен был петь альтом. Но слух у него
был неважный, голос жиденький, он часто болел, кашлял, и петь в
хоре было ему очень трудно. А Павел Егорович был строг и особен-
но требователен, когда дело касалось хора. Немало горьких слез
пролил мальчик, немало здоровья унесли у него эти спевки, которые
иногда затягивались далеко за полночь. Утром, чуть свет, Павел
Егорович уже будил детей и вел их в церковь, а из церкви надо бы-
ло сразу идти в гимназию.
Люди с умилением слушали, как пели мальчики Чеховы, зави-
довали их родителям, а сами дети, как потом вспоминал Чехов,
чувствовали себя маленькими каторжниками.
В семье было иногда тоскливо, тяжело, но не лучше было и в
гимназии. Гимназия — большое скучное двухэтажное здание, окру-
женное высокой стеной, как тюрьма. Классы выходили в длинные
полутемные коридоры; в дверях каждого класса были вырезаны
круглые окошки. Во время уроков надзиратель ходил по коридору
и заглядывал в эти окошки — в его обязанность входило следить
за поведением учащихся. Учителя в большинстве были сухие, без-
419
душные чиновники, такие, как Беликов из рассказа Чехова «Человек
в футляре». Они старались из учащихся воспитать людей себе по-
добных — угодливых, послушных рабов. Они боялись всего: свобод-
ного слова, смелой мысл,п, хорошей книги. Правда, в зале таганрог-
ской гимназии долго висел портрет Белинского и в библиотеке на
полке стояло полное собрание его сочинений, но гимназистам запре-
щалось читать многие произведения Белинского, Гоголя, Пушкина,
Лермонтова. А когда однажды министр народного просвещения по-
сетил таганрогскую гимназию, то приказал немедленно убрать и
портрет и книги. И все-таки многими другими путями доходили до
гимназистов и сочинения Белинского, и другие запрещенные книги.
Когда Антоша был в четвертом классе гимназии, при таганрог-
ском уездном училище был открыт ремесленный класс, где обуча-
ли сапожному и портняжному ремеслу. В этот класс принимали
желающих и из других учебных заведений. Антоша с братьями
Иваном и Николаем стали учиться в этом классе. Антоша учился
портняжному ремеслу, выучился шить себе брюки и жилеты и был
очень доволен.
В архиве таганрогского уездного училища в книге заказов до сих
пор сохранилась запись: «Ученику Чехову (Антону) брюки из его
материала, им же сделанные».
Так между гимназией, спевками, сидением в лавке, шитьем
брюк и жилетов проходили детские годы Чехова. Вспоминая о них,
он говорил: «В детстве у меня не было детства».
Но, конечно, были и у мальчика Чехова радости, и прежде
всего — нежная и заботливая любовь к нему матери. Добрая, про-
стая и тихая Евгения Яковлевна старалась укротить нрав отца,
смягчить его. Она вносила в жизнь детей много ласки, умела
объединить семью, сплотить ее вокруг себя. Дети очень любили ее.
«Для нас дороже матери ничего не существует», — писал Чехов,
когда ему было семнадцать лет.
Вместе с матерью радостно встречали дети раннюю южную
весну; с весной и каникулами входило в их жизнь немного дет-
ского счастья. Казалось, наряднее становились белые домики с зе-
леными ставнями вдоль длинной улицы, в палисадниках зацветала
акация, на пустыре за домом пробивалась молодая трава. Можно
было ловить щеглов, чижей, убежать к морю, купаться, цепляясь
за канаты и цепи кораблей, удить рыбу, слушать голоса чаек,
дьпйать особенным запахом садов у моря.
К самому городу подступала степь — необозримая, прекрасная,
с курганами, со стадами овец, с голубыми цветами цибульки, с
желтой сурепкой и серебристой полынью.
Однажды летом поехали всей семьей по степи за семьдесят верст
в гости к деду. К поездке готовились задолго. Александр склеил себе
из толстой бумаги шляпу с широкими полями, а брат Николай где-то
— 420 —
Дом. в Таганроге, где родился А. П. Чехов.
добыл себе шапокляк — так назывался складной цилиндр. Мать на-
пекла в дорогу пирогов. Наняли извозчика, устлали его дроги одея-
лами и тронулись в путь.
На всю жизнь запомнилась братьям Чеховым эта веселая по-
ездка. Все они любили степь, знали ее, чувствовали себя в ней
вольно, легко, но так далеко ехали в первый раз. Все были до-
вольны, а братья особенно радовались тому, что свободны от сиде-
ния в лавке, от спевок. 1
До дедушки ехали долго; делали в пути привалы, распрягали
лошадей, жгли костры, варили кашу. Николай всю дорогу не рас-
ставался со своим роскошным цилиндром, даже купался в нем.
Босой, в цилиндре, прищурив один глаз, он сидел важно на дрогах
и терпеливо выслушивал добродушные остроты Антоши, который
давал всем смешные прозвища, разыгрывал целые сцены.
У Антоши были прекрасные актерские способности, и он по-
стоянно изображал кого-нибудь: зубного врача, важного чиновни-
ка, танцующего на балу, старого профессора, читающего лекцию,
городничего на параде. А ка.к-то загримировался, оделся нищим,
написал жалобное письмо и пошел с ним к дяде. Дядя не узнал
племянника, прочел письмо, разжалобился и подал ему милостыню.
Но лучше всего изображал он зубного врача. В несколько ми-
нут совсем преображался, раскладывал на столе инструменты и
— 421 —
ждал пациентов. В передней раздавались стоны и появлялся пер-
вый пациент — брат Александр. Антоша вооружался щипцами для
углей и с самым серьезным видом долго «вытаскивал зуб». Все это
разыгрывал он так забавно, что все покатывались со смеху. Братья
Чеховы любили шутку, понимали ее, умели смеяться. Казалось,
смех, веселая шутка защищали их от всех невзгод и неприятностей
жизни.
Очень рано началось увлечение Антоши театром. Ему было лет
двенадцать, когда он в первый раз попал в театр на оперетту
«Прекрасная Елена». Он был в таком восторге и волнении, что всю
дорогу домой вспоминал подробности спектакля, а на следующий
день разыграл все в лицах.
Ходить в театр гимназистам разрешалось только с родителями
и в праздничные дни. В театре обычно присутствовал дежурный
надзиратель из гимназии, и надо было пройти туда незамеченным.
Иногда приходилось переодеваться. Мальчики наклеивали себе бо-
роды или бакенбарды, надевали синие очки и смело шли мимо над-
зирателя, чтобы тотчас после звонка занять место на галерке и уже
не сходить с него до конца спектакля — места на галерке были
ненумерованные и их могли занять другие люди.
Чехов смотрел «Ревизора» и «Женитьбу» Гоголя, «Горе от ума»
Грибоедова, много пьес Островского, инсценировку «Хижины дяди
Тома». Ему очень нравилось ходить за кулисы, куда водил его один
из гимназических товарищей, сын актера.
Настоящий театр подал мысль устроить свой, домашний. Во дво-
ре у одного из товарищей, в большом пустом сарае, устроили
сцену, оборудовали костюмерную, бутафорскую. Первая пьеса,
которую разыграли братья Чеховы с товарищами, была «Ревизор»,
и Антоша прекрасно играл роль городничего. Иногда в этом теат-
ре исполнялись сценки из таганрогской жизни, которые сочинял
Антоша и записывал в особую тетрадь. После каждого спектакля
он тотчас же уничтожал все эти тетради, и они до нас не дошли.
Когда Антоше шел четырнадцатый год, отец решил выстроить
небольшой дом. Денег на постройку не хватило, пришлось зани-
мать. А дела в лавке шли плохо, и отец еле сводил концы с кон-
цами. Случалось, нечем было платить в гимназию за ученье, и
тогда мальчикам Антону и Ивану приходилось по неделям сидеть
дома. Отец ходил к директору, просил освободить мальчиков от
платы за ученье, и всегда так унизительно было ждать его возвра-
щения с ответом. Старшие, Александр и Николай, окончили гим-
назию и уехали в Москву. Александр поступил в университет,
а Николай — в училище живописи, ваяния и зодчества.
Приближался срок уплаты долга по дому, а денег нс было.
В то время неисправных должников сажали в долговую тюрьму,
или, как ее называли, яму. Отец, чтоб не сидеть в ям^, потихоньку от
— 422 —
кредиторов уехал в Москву.
Через несколько месяцев
уехала за ним и мать с
младшими детьми. В Таган-
роге остались Иван и Антон:
оба они еще учились.
Дом был продан, из дома
увозили мебель. Новый хозя-
ин прибил над воротами до-
щечку со своей фамилией и
предложил Антону угол за
уроки, которые он должен
был давать его племяннику.
Иван ушел жить к тетке, Ан-
тон один остался в родном
доме, который стал теперь
чужим для него. Он был сво-
боден от сидения в лавке, от
спевок, от всего, что так угне-
тало и мучило его в детстве;
но новые заботы легли на его
плечи — до окончания гим-
назии оставалось еще три го-
да, надо было платить за
ученье, помогать родным, ко-
Чехов — гимназист.
торые очень нуждались.
Антон распродавал те немногие вещи, которые еще оставались
в Таганроге после отъезда матери, и высылал деньги в Москву. Он
чувствовал, что какая-то доля ответственности за родных лежит
теперь и на нем. Знакомые помогли ему достать несколько уроков,
и после занятий в гимназии он ходил по урокам, занимался с деть-
ми — репетировал их. Один урок был далеко, на окраине города, за
шлагбаумом. Осенью там стояла непролазная грязь. Калош у
Антоши не было, и, садясь заниматься с учеником, он старался
спрятать под стол свои грязные, рваные сапоги. Как-то Анто-
ша узнал, что одному из товарищей живется еще хуже, предложил
заниматься с учеником по очереди и разделил с товарищем свой за-
работок — три рубля в месяц. Бедность, как говорил Чехов, мучила
его, как зубная боль. Мучили его и постоянные насмешки и жало-
стливые разговоры знакомых о том, что отец разорился и бежал ст
кредиторов.
Чехов писал ласковые, шутливые письма матери, чтобы приобод-
рить ее, а она немного обижалась — ей было не до шуток.
Мать жаловалась в письмах, что денег совсем нет, одеться не
во что, просила продать все, что осталось еще в Таганроге, и, хотя
— 423
знала, что приехать он не может, что должен кончать гимназию, ча-
сто уговаривала его приехать поскорее. Ей казалось, что только с
одним Антоном из всех сыновей можно говорить обо всем, что толь-
ко он один все поймет и поможет.
А он скучал по семье, особенно по братьям — близких друзей
в Таганроге у него не было. Изредка посылал он братьям руко-
писный журнал «Заика», который заполнял сам коротенькими
юмористическими сценками из таганрогской жизни.
По-прежнему увлекался он театром, очень много читал. Гонча-
ров, Тургенев, Белинский, Добролюбов — все это были писатели,
которых не одобряло гимназическое начальство; тем охотнее и он и
его товарищи читали произведения этих писателей.
Почти каждое воскресенье компания гимназистов собиралась в
городской библиотеке и прежде всего старалась захватить юмори-
стические журналы «Стрекоза», «Будильник» и другие. Антону это
было особенно интересно — там попадались иногда рассказы стар-
шего брата Александра и рисунки брата Николая. Он сам продол-
жал сотрудничать в рукописных гимназических журналах; все чаще
отправлял братьям свои литературные опыты и с нетерпением
ждал ответа. Брат Александр был очень строг в своих
суждениях и беспощадно критиковал первые произведения моло-
дого писателя.
Через два года после отъезда родителей окончил гимназию
брат Иван и тоже уехал в Москву. Антон остался один. Ему было
восемнадцать лет. Самостоятельная, одинокая жизнь давалась
Антону нелегко. В борьбе с трудностями он становился взрослее,
многое начинал понимать глубже, серьезнее. По письмам, которые
он писал домой в Москву, видно, как постепенно определялся ха-
рактер, укреплялись черты его прекрасной «чеховской» души, росло
отвращение ко всякой фальши, обострялось чувство справедливо-
сти, человеческого достоинства. «Среди людей нужно сознавать свое
достоинство», — писал он своему четыриадцатилетнему брату
Михаилу и в том же письме советовал ему, что читать.
«Привыкай читать. Со временем ты эту привычку оценишь...
Прочти ты следующие книги: «Дон-Кихот» (полный, в 7 или 8 ча-
стей). Хорошая вещь. Сочинение Сервантеса, которого ставят чуть
ли не на одну доску с Шекспиром. Советую братьям прочесть, если
они еще не читали, «Дон-Кихот и Гамлет» Тургенева. Ты, брате,
не поймешь. Если желаешь прочесть нескучное путешествие, нрочти
«Фрегат «Паллада» Гончарова».
Весной 1879 года Чехов окончил гимназию. Он покидал ее без
сожаления и потом говорил, что ему всю жизнь снились гимнази-
ческие экзамены, невыученные уроки, придирки учителей, грозные
крики директора.
На лето Антон остался в Таганроге, чтобы выхлопотать себе
— 424 -
Кузнецкий мост в Москве.
Рисунок брата А. П. Чехова — Николая Чехова.
стипендию, — стипендия выдавалась городской управой одному из
таганрожцев, поступавших в высшее учебное заведение. Стипен-
дию он выхлопотал и получил сразу за четыре месяца —
сто рублей.
К осени Чехов уехал в Москву. Родных своих он застал в жал-
ком состоянии, в сырой и холодной квартире подвального этажа.
Отец работал и жил у купца в Замоскворечье, зарабатывал очень
мало и домой приходил только по воскресеньям. Мать шила, стар-
шие братья учились и время от времени работали в журналах:
Александр писал, Николай рисовал. Даже младший брат Михаил
переписывал студенческие лекции. Но денег все-таки не хватало,
и в гимназию за сестру Машу платили какие-то благодетели.
Антон привез с собой двух товарищей, которые поселились в семье
Чеховых пансионерами-нахлебниками. Чеховы переехали из под-
вального этажа в квартиру на втором этаже, теплую и сухую. С при-
ездом Антона все в доме повеселели, жить стало немного легче.
— 425 —
Осенью 1879 года Антон поступил в университет, на первый курс
медицинского факультета.
В то время в Московском университете были такие профессора,
как Тимирязев, Захарьин, Склифосовский. Они читали лекции,
вели занятия в лабораториях, клиниках. Чехов добросовестно
посещал лекции, учился усердно, с увлечением вскрывал лягушек,
наблюдал больных и составлял образцовые истории болезней. Но
ему нельзя было только учиться — надо было думать о заработке,
чтобы помогать семье.
В декабре 1879 года Чехов послал в петербургский еженедель-
ный юмористический журнал «Стрекоза» рассказ «Письмо донско-
го помещика Степана Владимировича N к ученому соседу д-ру
Фридриху». Этот день он считал началом своей литературной дея-
тельности. Рассказ был напечатан только через два месяца, и Чехов
получил свой первый гонорар, по пяти копеек за строчку. После
первого напечатанного рассказа он стал писать и посылать в юмо-
ристические журналы «Будильник», «Зритель», «Стрекоза»,
«Осколки» рассказ за рассказом. Работа всегда была срочная,
платили за нее гроши — несколько копеек за строчку, да и за эти-
ми небольшими заработанными деньгами приходилось иногда хо-
дить в редакцию раз по десять.
Так после окончания гимназии шла жизнь Чехова, студента
медицинского факультета и писателя. Он трудился очень много, не
зная отдыха, часто по ночам. И чего только он не писал! Заметки,
анекдоты, подписи к карикатурам, рассказы. Остроумие, непод-
дельная веселость, уменье подметить самое главное, глубокая чело-
вечность—все это выделяло написанное Чеховым из ряда развле-
кательных, часто грубоватых и плоских произведений других
писателей. Подписывался Чехов под этими своими произведениями
не своей фамилией, а разными псевдонимами, чаще всего «Анто-
ша Чехонте»; это было прозвище, данное ему одним из учителей
таганрогской гимназии.
В университете долго никто не знал, что «Антоша Чехонте» —
это студент Антон Чехов. Рассказы Чехова стали появляться все
чаще, они все больше нравились читателям, редакторы наперерыв
стали звать его в свои журналы и платить стали немного боль-
ше. Мать очень любила вспоминать, как однажды он, еще совсем
молоденький студент, пришел домой и сказал, что сам будет пла-
тить за сестру Машу в гимназию. У Евгении Яковлевны при этом
радостно блестели глаза, и она улыбалась той обаятельной, ясной
улыбкой, которая передалась и Антону.
Постепенно Антон становился главой семьи. Братья уже давно
невольно подчинились его влиянию. Старший брат Александр вспо-
минал, как он еще в Таганроге на правах старшего постоянно на-
граждал колотушками младших. Раз, оставшись с Антоном один в
— 426 —
лавке, он сильно ударил его жестянкой по голове. Антон ушел из
лавки. Брат был уверен, что он идет жаловаться отцу, но через не-
которое время увидел, как Антон уходит из дому, идет мимо лавки
и даже не смотрит в сторону брата. Это произвело такое сильное
впечатление на Александра, что он заплакал.
Антон всегда умел сделать так, что братьям стыдно становилось
за свои слова, поступки. Он ненавидел ложь, несправедливость; ему
казалось, что они больше всего унижают человека, его человеческое
достоинство. И теперь в семье все чаще слышались его слова: «Это
неправда», «Нужно быть справедливым», «Не надо лгать».
Когда Антон был на втором курсе, брат Иван выдержал экза-
мен на учителя и получил место в маленьком городке Воскресенске,
недалеко от Москвы *. Иван жил один, квартира у него была про-
сторная, и Евгения Яковлевна с младшими детьми, Михаилом и
Марией, стала ездить к нему на летние каникулы. Сюда же при-
езжал, освободившись от экзаменов, и студент Чехов. Он ходил в
черной крылатке1 2 и широкополой черной шляпе, как ходили тогда
многие молодые люди. Веселый, общительный, он очень скоро пере-
знакомился с воскресенскими жителями.
В двух километрах от Воскресенска находилась Чикинская
больница, и Чехов стал работать в больнице практикантом-меди-
ком. Главный врач этой больницы был известный земский врач
Архангельский, и около .него всегда собиралось много молодежи,
особенно из медиков.
Чехов проводил в больнице целые дни. Он работал, как расска-
зывает Архангельский, не спеша, со вниманием и любовью к боль-
ным, которых осматривал. Никогда не повышал он голоса и всегда
терпеливо отвечал на все вопросы больных.
После работы молодежь часто собиралась у Архангельского. Там
читали, обсуждали литературные новинки, пели хором народные
песни, декламировали стихи Некрасова.
Студенческие годы Чехова подходили к концу. Он был уже на
четвертом курсе. Занятия в университете, зачетные работы, экза-
мены требовали большого напряжения сил. Много сил отнимала
у него и литературная работа, которой становилось все больше.
Отказываться от нее он не мог и не хотел — литература давала
заработок и все больше привлекала и захватывала.
Весной 1884 года Чехов сдал последние экзамены, окончил уни-
верситет и уехал в Воскресенск.
«Природа кругом великолепная. Простор и полное отсутствие
дачников. Грибы, рыбная ловля и земская лечебница... Тем много,
1 Воскресенск — теперь город Истра (Московской области).
2 Крылатка — мужское пальто, плащ без рукавов.
— 427 -
но писать решительно не в состоянии...» — писал он в июне редак-
тору одного из журналов, в котором сотрудничал.
В том же месяце вышел первый сборник его рассказов под
псевдонимом «Антоша Чехонте». Сборник назывался «Сказки Мель-
помены»; в нем было шесть рассказов, печатавшихся раньше в раз-
ных юмористических журналах.
Вернувшись осенью в Москву, Чехов повесил на входных две-
рях своей квартиры вывеску «Доктор А. П. Чехов» и стал принимат!
больных. Практики было много, так как много было
знакомых, но половина больных лечилась у Чехова бесплатно —это
были такие же бедняки, как он сам.
Доктор Чехов не бросал литературу; он подписывался «Анто-
шей Чехонте», «Человеком без селезенки», «Братом своего брата»
и другими псевдонимами и писал множество коротеньких расска-
зов. Когда много лет спустя один из его друзей спросил, сколько
он написал рассказов в первые годы своей работы, Чехов ответил:
«Около тысячи».
Все это давалось ему нелегко. На последнем курсе универси-
тета он чувствовал себя постоянно утомленным, жаловался на не-
здоровье и в конце 1884 года писал:
«Вот уже три дня прошло, как у меня ни к селу ни к городу
идет кровь горлом. Это кровотечение мешает мне писать, поме-
шает поехать в Питер...»
Сам он не придавал значения своей болезни, мало заботился
о себе, не хотел показываться врачам.
Живя в Воскресенске, Чеховы познакомились и очень сдружи-
лись с семьей Киселевых, которые жили километрах в трех от горо-
да в своей усадьбе Бабкино. Это была прекрасная, очень благо-
устроенная усадьба на крутом берегу реки. Соседей вокруг не
было. Киселевы были образованные, милые люди, у которых по-
стоянно гостили писатели, художники, музыканты. Мария Владими-
ровна Киселева была детская писательница, сотрудничала в дет-
ских журналах того времени.
Чеховы сняли небольшой флигель в этой усадьбе и с 1885 года
три года подряд ездили в Бабкино на дачу. Очень скоро в соседних
деревнях узнали, что в Бабкине живет доктор. Стали съезжаться
и сходиться к нему больные, и Чеховы устроили в Бабкине настоя-
щий амбулаторный прием, даже аптеку завели.
Однажды из деревни пришла к доктору Чехову жена местного
горшечника и сказала, что болен ее жилец, художник Тесак Ильич.
Выяснилось, что это Исаак Ильич Левитан, друг семьи Чеховых.
Никто из них не знал, что он приехал сюда писать этюды. Братья
тотчас же отправились к нему, и через несколько дней Левитан пе-
реселился в маленький флигелек в Бабкине. Жизнь пошла веселая,
шумная, деятельная; много гуляли, читали. У Киселевых была хо-
— 428 —
В этой комнате жил А. П. Чехов о Бабкине.
Рисунок брага А. П. Чехова — Михаила Чехова.
рошая библиотека, выписывались все толстые журналы и газеты.
Вечерами все собирались вместе, и тогда шуткам, остротам, всевоз-
можным выдумкам не было конца.
Жизнь в Воскресенске, в Бабкине очень много дала и доктору
и писателю Чехову. Он нашел здесь сюжеты, темы, людей, которых
хотелось описывать.
Время было тяжелое, шли 80-е годы — мрачные годы в исто-
рии России. Тюрьмы были переполнены, закрывались журналы и
газеты. Запуганные обыватели прятались от жизни, они боялись,
как писал Чехов в рассказе «Человек в футляре», «громко говорить,
посылать письма, знакомиться, читать книги, ...помогать бедным,,
учить грамоте», они боялись, как бы чего из всего этого не вышло,
как бы какой-нибудь унтер Пришибеев не заподозрил их в чем-ни-
будь, не донес по начальству...
А унтеры Пришибеевы, добровольные соглядатаи и доносчики,
жили по всем городам, селам и деревням России и везде наводили
пришибеевские порядки.
Пришибеевых Чехов видел и в Москве и в Воскресенске, он знал,
— 429 —
что их много, что все они думают только о своем благополучии,
всего боятся и пресмыкаются перед начальством.
Вот маленький чиновник в рассказе «Смерть чиновника». Он
сидит в театре, смотрит пьесу. Нечаянно чихнул и обрызгал лысину
генерала, сидящего впереди. От страха впасть в немилость и ли-
шиться службы чиновник умирает. Жалко чиновника, но как отвра-
тительны его подхалимство, его страх перед генералом! Таким
сделала его жизнь, служба в дореволюционной России, весь строй
тогдашней жизни.
А вот через базарную площадь какого-то захолустного городка
идет полицейский надзиратель. Чехов назвал его Очумеловым. Он
идет с узелком в руке, за ним городовой с решетом, наполненным
крыжовником. Очевидно, это дань, собранная ими за какой-нибудь
«беспорядок, который они только что пресекли».
И снова «беспорядок»: чья-то собачонка укусила за палец ма-
Через базарную площадь идет полицейский надзиратель Очумелое в новой
шинели и с узелком в руке. За ним шагает рыжий городовой с решетом, до-
верху наполненным конфискованным крыжовником.
А. П. Чехов, «Хамелеон».
Оно, конечно, так-то так, все это прекрасно, да как
бы чего не вышло...
А. П. Чехов, «Человек в футляре».
стерового Хрюкина. Очумелов принимается разбирать «дело».
Сначала он берет под защиту потерпевшего Хрюкина и требует
наказать хозяина собаки, потом, узнав, что собака принадлежит
генеральскому брату, он, как ящерица-хамелеон (потому Чехов и
назвал этот рассказ «Хамелеон»), меняет свой облик и обруши-
вается на мастерового: «Нечего свой дурацкий палец выставлять!
Сам виноват!»
Все эти пришибеевы, хамелеоны, беликовы душили все живое
в России, губили много хороших, честных людей, одаренных та-
лантом, глубиной и свежестью чувств, делали невыносимой и страш-
ной жизнь детей.
Чехова всегда волновала судьба детей и особенно судьба детей
из народа, которым в то время жилось очень тяжело. С детства он
помнил мальчиков, служивших в лавке отца, — Андрюшу и Гав-
— 431
...Выйдя из камеры и увидев мужиков, которые
толпятся и говорят о чем-то, он по привычке, с кото-
рой уже совладать не может, вытягивает руки по
швам и кричит хриплым, сердитым голосом:
— Наррод, расходись! Не толпись! По домам!
А. П. Чехов, «Унтер Пришибеевэ.
рюшу, потом много встречал таких же беззащитных детей и опи-
сал их жизнь в замечательных рассказах «Ванька», «День за горо-
дом», «Спать хочется» и других.
Ваньке всего девять лет, он живет «в мальчиках» у сапожника.
За три месяца, которые он прожил «в ученье», он успел испытать
и колотушки, и голод, и насмешки. И вот теперь, оставшись под
праздник один, Ванька решил написать письмо единственному
близкому человеку — дедушке.
«А вчерась мне была выволочка. Хозяин выволок меня за во-
лосья на двор и отчесал шпандырем за то, что я качал ихнего
ребятенка в люльке и по нечаянности заснул, — писал Ванька.—
...Подмастерья надо мной насмехаются, посылают в кабак за водкой
— 432 —
и велят красть у хозяев огурцы, а хозяин бьет чем попадя. А еды
нету никакой...»
Долго еще описывал Ванька свою жизнь и просил дедушку
взять его домой. На конверте, купленном накануне за копейку,
Ванька написал адрес: «На деревню дедушке». Ванькино письмо,
конечно, не дошло до дедушки, а если б оно и дошло, дед все
равно не мог бы взять Ваньку домой, изменить его жизнь: сам
он — слуга, жил «из милости у господ». А для господ это Ванькино
горе было чужим горем.
В этом отрывке из письма проходит перед нами вся Ванькина
жизнь — жизнь обездоленного, забытого всеми ребенка. Он никому
не нужен, жаловаться ему некому, он обречен на гибель.
Так уже в начале своего творческого пути Чехов рассказывал
о современной ему русской жизни, о людях с их достоинствами и
пороками, С их несчастьями и радостями.
Он писал очень короткие рассказы, на первый взгляд как буд-
то бы простые, обыкновенные и о простых и обычных делах и
днях. Читателям иногда казалось, что это смешные рассказы, но
стоило над ними немного задуматься, заглянуть в них поглубже,
и становилось грустно и страшно — так много было в них правды
о русской жизни, той «безусловной и честной правды», которую
всегда и прежде всего требовал от себя писатель Чехов.
В начале 1886 года Чехов получил письмо от Дмитрия Василье-
вича Григоровича — известного писателя, автора повестей «Де-
ревня», «Антон Горемыка», «Гуттаперчевый мальчик».
«Около года тому назад я случайно прочел... ваш рассказ; на-
звания его теперь не припомню, помню только, что меня
поразили в нем черты особенной своеобразности, а главное — за-
мечательная верность, правдивость в изображении действующих
лиц и также при описании природы. С тех пор я читал все, что
было подписано: «Чехонте». Дальше, приветствуя настоящий, боль-
шой талант Чехова, он писал: «...Вы, я уверен, призваны к тому,
чтобы написать несколько превосходных, истинно художественных
произведений. Вы совершите великий нравственный грех, если не
оправдаете таких ожиданий. Для этого вот что нужно: уважение к
таланту, который дается так редко. Бросьте срочную работу. Я не
знаю Ваших средств; если у Вас их мало, голодайте лучше, как мы
в свое время голодали, поберегите Ваши впечатления для труда
обдуманного, отделанного, писанного не в один присест, но писан-
ного в счастливые часы внутреннего настроения».
Письмо это взволновало и поразило Чехова. Он не представлял
себе, что так велико его значение как писателя и что глубоко трога-
ют читателей его маленькие рассказы. До сих пор еще он считал се-
бя по преимуществу врачом. «Я врач и по уши втянулся в меди-
цину», — говорил он. Но чем больше наблюдал и изучал Чехов
— 433 —
окружающую его жизнь, чем больше он писал, тем яснее и
определеннее понимал, что призвание его не медицина, а литера-
тура.
Семья Чеховых жила в эти годы на Садово-Кудринской улице в
Москве, в небольшом доме, который шутливо называли комодом *.
Здесь всегда было людно, оживленно и весело. Приходили писа-
тели, художники, музыканты, бывали Левитан, Петр Ильич Чайков-
ский. Здесь впервые Владимир Галактионович Короленко увидел
Чехова и писал о нем:
«Передо мною был молодой и еще более моложавый на вид
человек, несколько выше среднего роста, с продолговатым, пра-
вильным и чистым лицом, не утратившим еще характерных юно-
шеских очертаний... Простота всех движений, приемов и речи была
господствующей чертой во всей его фигуре, как и в его писаниях...
Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остро-
умия и непосредственного веселья, которым были переполнены его
рассказы. И вместе угадывалось что-то более глубокое, чему еще
предстоит развернуться, и развернуться в хорошую сторону... мне
Чехов казался молодым дубком, пускающим ростки в разные сто-
роны, еще коряво и порой как-то бесформенно, но в котором уже
угадывается крепость и цельная красота будущего могучего роста».
Чехову в это время было двадцать шесть лет. Он был уже ав-
тором множества рассказов, и с каждым новым рассказом совер-
шенствовалось его мастерство.
«Чехова, как художиика, нельзя даже и сравнить с прежними
русскими писателями — с Тургеневым, с Достоевским или со мною.
У Чехова своя собственная форма... И вот еще наивернейший при-
знак, что Чехов — истинный художник: его можно перечитывать
несколько раз», — писал Толстой и сам читал и перечитывал и про
себя и вслух своим гостям рассказы Чехова.
А Чехову хотелось написать что-то особенно значительное, чему
можно было бы отдать свои самые дорогие «картины и образы».
Одним из самых дорогих и светлых воспоминаний детства была для
Чехова степь, в которой он родился и вырос, и он задумал написать
небольшую повесть о степи, о степных людях, птицах, ночных гро-
зах. На родине, в степных местах, он не был со времени оконча-
ния гимназии и, прежде чем начать работу над повестью, решил
поехать в Таганрог — освежить свои детские впечатления.
Снова, как в детстве, степь восхитила Чехова. «Пахнет степью,
и слышно, как поют птицы. Вижу старых приятелей — коршунов,
летающих над степью», — писал он с родины.
Вернувшись, Чехов тотчас же засел за работу, и ему казалось,
что, пока он пишет, вокруг него опять пахнет летом и степью.
1 Дом на Садово-Кудринской — теперь Дом-музей А. П. Чехова.
— 434 —
Семья Чеховых и их знакомые во дворе дома на Садово-Кудринской
в Москве, в котором Чеховы жили в 1886^1890 годы.
По этой степи едет маленький, девятилетний Егорушка, может
быть, немного похожий на самого Чехова. Его везут в город, чтобы
отдать в гимназию.Он впервые уезжает от матери, переживает
много приключений, впервые узнает степь. Он видит ее и ранним
утром, когда «тихо, без хлопот» принимается за работу солнце и
степь сбрасывает с себя «утреннюю полутень, улыбается и сверкает
росой», и в часы ее тихой, задумчивой грусти, и ночью, когда небо
усыпано крупными звездами, и во время грозы.
По-своему, по-детски, всем своим существом чувствует Егоруш-
ка жизнь этой сказочной, прекрасной и непонятной ему степи:
«Что-то необыкновенно широкое, размашистое и богатырское
тянулось по степи вместо дороги; то была серая полоса, хорошо
выезженная и покрытая пылью, как все дороги, но шириною в не-
сколько десятков сажен. Своим простором она возбудила в Его-
рушке недоумение и навела его на сказочные мысли. Кто по ней
ездит? Кому нужен такой простор? Непонятно и странно. Можно
в самом деле подумать, что на Руси еще не перевелись громадные,
широко шагающие люди, вроде Ильи Муромца и Соловья Разбой-
ника, и что еще не вымерли богатырские кони. Егорушка, взгля-
нув на дорогу, вообразил штук шесть высоких, рядом скачущих
колесниц, вроде тех, какие он видывал на рисунках в священной
истории; заложены эти колесницы в шестерки диких, бешеных ло-
шадей и своими высокими колесами поднимают до неба облака
пыли, а лошадьми правят люди, какие могут сниться или вырастать
в сказочных мыслях».
Люди, которые едут с Егорушкой по степи, кажутся ему не-
обыкновенными и непонятными: смелый и сильный озорник Дымов,
музыкант Емельян, веселый кучер Дениска... Они не похожи на
дядю Кузмичева, которому степь кажется серой и скучной и кото-
рому вместе с таинственным и неуловимым Варламовым надо
только заработать побольше денег.
Широкая, богатая, пестрая жизнь открывалась Егорушке. Мно-
гого он в ней не понимал, многого боялся, но в душе у него на-
всегда осталось чувство большой, могучей, удивительной степи.
Родине, ее просторам, ее сказочной красе и силе посвятил
Чехов повесть «Степь». Он писал ее новыми словами и краска-
ми— такими же, как друг его Левитан писал свои картины, полные
поэзии и любви к родине.
«Голубчик, Антон Павлович!.. Не мог оторваться, начавши чи-
тать. Короленко тоже... Это такая прелесть, такая бездна поэзии,
что я ничего другого сказать вам не могу и никаких замечаний не
могу сделать — кроме того, что я в безумном восторге. Эта вещь
захватывающая, и я предсказываю вам большую, большую будущ-
ность»,— писал, прочитав «Степь», поэт Плещеев.
В конце-1887 года в Московском театре Корша была постайлена
— 436 —
Глаза Чехова, голубые, лучистые и глу-
бокие, светились одновременно мыслью
и какой-то почти детской непосредствен-
ностью..
В. Г. Короленко о Чехове.
пьеса Чехова «Иванов». На-
писал он ее по просьбе
Корша и актеров театра,
которые уверяли его, что он
непременно напишет хоро-
шую пьесу. Первые же пред-
ставления вызвали большие
и оживленные споры; гово-
рили, что никогда и ни об
одной пьесе так не спорили,
как об «Иванове».
«Учительная пьеса. И все
хорошо, и замысел, и типы,
и язык — у всех свой, живой,
и самое название, обобщаю-
щее, самое родовое... К со-
жалению, слишком много у
нас «Ивановых», этих без-
вольных, слабых людей, ро-
няющих всякое дело, за ко-
торое ни возьмутся. Умная
пьеса! Большое драматурги-
ческое дарование!» — Так го-
ворил о пьесе писатель Ни-
колай Семенович Лесков.
Новые темы, новые люди
постепенно входят в творче-
ство Чехова. Рассказы его делаются больше, шире, глубже захва-
тывают они жизнь. Перед читателями проходят картины нищей,
разграбленной помещиками и кулаками деревни, сонные провин-
циальные города, грубые, невежественные, бесцветные люди. А ря-
дом с ними показывает Чехов других людей, простых, незамет-
ных тружеников — народных учителей, врачей, агрономов, кресть-
ян, самоотверженных русских ученых.
Перед этими людьми Чехов преклонялся всегда, говорил о них
с уважением. Он рассказывал, как оскорбляли, унижали и не уме-
ли ценить их в царской России, как трудно им жилось, как часто
они погибали. Но Чехов верил в них, в их будущее и с большой
любовью всегда говорил о них: «Как
людьми!»
Слава Чехова росла, но все строже
своим произведениям. Чехов никогда
и это было одной из основных черт его характера. С годами черта
эта все усиливалась.
Ему казалось, что он не написал «ни одной строчки», которая
богата Россия хорошими
и строже относился он к
не был доволен собою,
— 437 —
Пароход «Байкал», на котором Антон Павлович совершил путешествие
на остров Сахалин.
«имела бы серьезное литературное значение... Мне надо учиться,
учить все с самого начала, ибо я как литератор — круглый невеж-
да», — писал он в одном письме.
И Чехов непрерывно учился, — учился у жизни, у людей, читал,
путешествовал. Он бывал в Крыму, на Кавказе, объездил всю
Украину, и постоянно возникали у него планы новых поездок. Ему
казалось, что он мало знает свою родину, что писатель должен
как можно больше ездить, узнавать новые места, новых людей.
Он и друзьям своим и молодым писателям постоянно говорил об
этом.
Писатель Николай Дмитриевич Телешов рассказывает в своих
воспоминаниях о том, как он однажды встретился с Чеховым и Че-
хов уговаривал его ехать путешествовать.
«Поезжайте куда-нибудь далеко, верст за тысячу, за две, за
три... — говорил Чехов. — Сколько всего узнаете, сколько расска-
зов привезете! Увидите народную жизнь, будете ночевать на глу-
хих почтовых станциях и в избах, совсем как в пушкинские вре-
мена... Если хотите быть писателем, завтра же купите билет до
Нижнего. Оттуда по Волге, по Каме...»
Телешов послушался,- уехал и действительно привез несколько
хороших рассказов о Сибири.
— 438 —
Весной 1890 года Чехов решил ехать на Сахалин. Собрался Ан-
тон Павлович на Дальний Восток как-то вдруг, неожиданно, и ка-
залось, что говорит он об этом шутя. Но он совсем не шутил. Он
серьезно готовился к поездке, читал книги о Сахалине, делал
выписки.
Путешествие предстояло ему трудное. Великой Сибирской до-
роги еще не было, и от Тюмени надо было ехать в тарантасе не-
сколько тысяч верст.
На Сахалине Чехов пробыл всего три месяца и за это время
проделал огромную работу — переписал население острова, объез-
дил все поселения, заходил во все избы, говорил с разными людьми.
На Сахалине, вероятно, не осталось ни одного каторжного или по-
селенца, с которым не разговаривал бы Чехов. А жителей на Са-
халине было десять тысяч, и многие из них рассказывали Чехову
о своей жизни. Он умел слушать, умел спросить каждого о самом
главном, и так хорошо, любовно, что люди охотно отвечали ему.
Это были несчастные люди — каторжники и поселенцы, среди
которых было много детей. Во время путешествия Чехов вел днев-
ник; карточки переписи и дневник легли потом в основу книги
«Остров Сахалин». До Чехова никто никогда не писал правды о
тогдашнем «сахалинском аде».
Так узнавал Чехов свою страну, новые места, новых людей.
Каторжные работы, на острове Сахалин.
«Если я врач, то мне нужны больные и больница, — писал Че-
хов вскоре после своего возвращения. — Если я литератор, то мне
нужно жить среди народа, а не на Малой Дмитровке... Нужен хоть
кусочек общественной и политической жизни, хоть маленький ку-
сочек».
Чехов решил оставить Москву, купил небольшую усадьбу Ме-
лихово— недалеко от Москвы, в Серпуховском уезде, и в марте
1892 года переселился в деревню. С ним жила его семья: отец,
мать, сестра и первое время младший брат Михаил. Брат Николай,
художник, с которым особенно был дружен Чехов, незадолго до
покупки Мелихова умер.
После тяжелого детства, беготни за трехрублевыми гонора-
рами, скитаний по квартирам, всяческих лишений Чехов был дово-
лен: у него был дом, где он мог спокойно работать; он жил среди
народа, как этого хотел.
Усадьба была запущена; чтобы привести ее в порядок, надо
было много труда, и семья дружно принялась за работу. Особенно
много работала сестра Мария Павловна — Ма-Па, как ее называли
братья. Она беззаветно любила Антона Павловича и делала все,
чтобы брат мог спокойно работать и жить. Очень рано поняла она,
какой замечательный писатель Чехов, берегла его, и редко можно
было встретить такую дружбу, какая была между братом и
сестрой.
В Мелихово часто приезжали гости, друзья; устраивали кон-
церты, читали стихи, ходили гулять. Иногда из Москвы и Петер-
бурга съезжались все братья Чеховы со своими семьями, и тогда
вечерами, после дневных трудов, велись интересные разговоры,
вспоминались далекие детские годы. Отец не любил вспоминать
прошлое; он как-то смягчился, стал тише и говорил: «Пора бы уж
об этом и позабыть».
В Мелихове все нравилось Чехову: нравилось сажать деревья,
ставить скворечни, пускать рыбок в пруд, нравилась собственная
комната с письменным столом, с камином, с большим окном. Зи-
мой окна то половины заносило снегом, и Чехову особенно весело
было, когда с сугроба заглядывали в них зайцы. Весной в окна
смотрели цветущие яблони, за которыми ухаживал сам Антон Пав-
лович. Он любил цветы, животных; его радовала близость к при-
роде. В доме Чеховых постоянно жили животные.
В Мелихово из Петербурга прислали двух щенков; их назвали
Бром и Хина. Чехов любил вести с ними долгие разговоры, от ко-
торых все домашние помирали со смеху. Бегал по двору и пес Бело-
лобый, о котором Чехов написал рассказ «Белолобый». Может
быть, когда Чехов писал этот рассказ, он думал о тех ребятишках,
которых так часто лечил в Мелихове, для которых строил школы,
устраивал праздники.
— 440 —
...Здесь, в Мелихове, он вновь хорошо узнавал русскую жизнь, русских людей,
которых он бесконечно любил, в силу которых он верил.
О. Л. Кннппер-Чехова, «Воспоминания»
За несколько лет до «Белолобого» был написан хорошо всем
известный рассказ «Каштанка», тоже о собаке. «Славный народ со-
баки», — говорил иногда Чехов, и казалось, что он хорошо знает,
о чем они думают, чем живут.
С мелиховскими крестьянами Чехов очень быстро и душевно
сошелся. Долгое время они думали, что он земский врач, и со всей
округи приезжали к нему лечиться. Часто Чехову и самому приходи-
лось ездить к больным во всякую погоду по тряским дорогам. В тот
год, когда средней полосе России угрожала эпидемия холеры, Чехов
почти ничего не писал — он организовал врачебный пункт и при-
нимал до тысячи больных в лето. Много времени отнимала у Че-
хова общественная работа, но она связывала его с народом,
и эту связь Чехов считал основой своего творчества. Связь с наро-
дом помогала трудиться, совершенствовать свое мастерство, кото-
рое давалось ему упорным, большим трудом. Он учился этому ма-
стерству еще тогда, когда в годы студенчества сотрудничал в жур-
налах, где нужно было сжимать, уплотнять каждый рассказ до
определенных размеров, где нужно было всегда работать быстро,
точно, остро.
— 441 —
По записным книжкам Чехова, по рукописям видно, как тща-
тельно работал он над своими произведениями, как добивался
простоты, краткости, чистоты языка.
Чехов говорил о себе: «Умею коротко говорить о длинных ве-
щах», — и чем старше он становился, тем скупее был его язык,
тем меньше было лишних слов, теснее становилось словам в его
рассказах и свободнее и глубже — мыслям. Часто, работая над
рассказом, он вычеркивал большие куски, заменял их несколькими
словами и радовался этому.
Чехов писал Горькому: «Когда я пишу: «человек сел на тра-
ву»— это понятно, потому что ясно и не задерживает внимания.
Наоборот, неудобопонятно и тяжеловато для мозгов, если я пишу:
«Высокий, узкогрудый, среднего роста человек с рыжей бородкой
сел на зеленую, уже измятую пешеходами траву, сел бесшумно,
робко и пугливо оглядываясь». Это не сразу укладывается в мозгу,
а беллетристика должна укладываться сразу, в секунду».
После пьесы «Иванов», которая несколько лет назад была по-
ставлена в Москве, Чехов все больше увлекался театром. Одну за
другой, легко писал он свои маленькие одноактные пьесы: «Медведь»,
«Свадьба», «Предложение»... Потом написал вторую большую пье-
су, «Чайка», а пока ее репетировали в петербургском Александрий-
ском театре, начал новую пьесу, «Дядя Ваня».
В октябре 1896 года состоялось первое представление «Чайки».
Пьеса провалилась. Ее не поняли ни актеры, ни режиссеры, ни
публика. Чехов был удручен; он ушел из театра, не дождавшись
конца спектакля, и тотчас уехал в Мелихово.
Болезнь его все более обострялась. Через полгода после про-
вала «Чайки» ему пришлось лечь в клинику, и здесь врачи опреде-
лили у него туберкулез легких. Только привычка и воля к труду,
уменье крепко держать себя в руках позволяли Чехову работать
так, как он работал. За годы жизни в Мелихове написаны такие
замечательные рассказы, как «Дом с мезонином», «Мужики», «Че-
ловек в футляре», «Крыжовник», «Ионыч»; пьесы: «Чайка», «Дядя
Ваня». Все это —произведения зрелого мастера, глубоко волновав-
шие читателей, помогавшие им яснее видеть всю пустоту и пош-
лость окружающей их жизни.
Врачи запретили Чехову жить на севере, и осенью 1898 года он
.уехал в Ялту. Уезжать очень не хотелось, но он, как врач, понимал
всю серьезность своей болезни и покорился. Он жил в Ялте один,
очень тосковал, но не переставал работать.
Зимой внезапно умер отец, Павел Егорович. Смерть его по-
трясла и глубоко опечалила Чехова. Мария Павловна перевезла
мать из Мелихова в Москву и сняла небольшую квартиру на Малой
Дмитровке. Мелихово без отца осиротело, и матери уже не хотелось
там жить. Было трудно решить, что делать дальше, но ясно было
— 442 —
Дом Антона Павловича Чехова в Ялте; теперь Дом-музей его имени.
одно— что Антону Павловичу жить в Мелихове больше не придет-
ся. Через год усадьба была продана.
Незадолго до отъезда Чехова в Крым Владимир Иванович Не-
мирович-Данченко, руководитель только что открытого Художе-
ственно-общедоступного театра— так вначале назывался Художе-
ственный театр, — просил Чехова разрешить поставить «Чайку»
в новом театре. Чехов долго не соглашался; он говорил, что не
в силах снова переживать театральные волнения, которые причи-
нили ему столько боли.
«Если ты не дашь, то зарежешь меня, так как «Чайка» — един-
ственная современная пьеса, захватывающая меня как режиссе-
ра, — писал ему Немирович-Данченко, — а ты — единственный со-
временный писатель, который представляет большой интерес для
театра с образцовым репертуаром...»
В декабре 1898 года в Художественном театре первый раз шла
пьеса Чехова «Чайка».
Публики было мало. Раздвинулся занавес, начался спектакль.
Вот как описывает этот вечер Константин Сергеевич Стани-
славский, артист и режиссер театра:
«Как шел первый акт — не знаю. Помню только, что от всех
актеров пахло валериановыми каплями. Помню, что мне было
— 443 —
страшно сидеть в темноте и спиной к публике во время монолога
Заречной и что я незаметно придерживал ногу, которая нервно
тряслась.
Казалось, что мы проваливались. Занавес закрылся при гробо-
вом молчании. Актеры пугливо прижались друг к другу и прислу-
шивались к публике.
Гробовая тишина.
Из кулис тянулись головы мастеров и тоже прислушивались.
Молчание.
Кто-то заплакал. Книппер подавляла истерическое рыдание.
Мы молча двинулись за кулисы.
В этот момент публика разразилась стоном и аплодисментами.
Бросились давать занавес.
Говорят, что мы стояли на сцене вполоборота к публике, что
у нас были страшные лица, что никто не догадался поклониться
в сторону залы и что кто-то из нас даже сидел. Очевидно, мы не
отдавали себе отчета в происходившем.
В публике успех был огромный, а на сцене... целовались все,
не исключая посторонних... Многие, и я в том числе, от радости и
возбуждения танцевали дикий танец».
В конце спектакля публика потребовала послать приветствен-
ную телеграмму автору. Чехов был тронут и взволнован телеграм-
мой, но в душе было чувство грустной обиды — хотелось быть вме-
сте с театром в Москве.
Зато весной, когда Чехову удалось выбраться ненадолго из
Ялты, театр специально для него, в закрытом спектакле, показал
ему «Чайку». После спектакля Чехов подарил Владимиру Ивано-
вичу Немировичу-Данченко медальон, на котором было выгравиро-
вано:
«Ты дал моей «Чайке» жизнь. Спасибо!»
Так началась дружба драматурга Чехова с Художественным
театром.
Через три года после первого представления «Чайки» состоялся
первый спектакль «Дяди Вани» — пьесы о простых, обыкновенных
людях.
И снова Чехов один, в Ялте, издалека следит за постановкой
своей пьесы и после спектакля получает приветственные телеграм-
мы и письма, которые говорят о большом успехе пьесы.
Чехов продолжает работать, он пишет рассказы и думает о новой
пьесе, которую хочет писать специально для Художественного теат-
ра, для актеров, которым заранее сам распределяет роли.
Он пишет в театр о том, что ему, для того чтобы писать пьесу,
нужно видеть спектакли театра, а доктора не пускают его в Мо-
скву. Тогда театр в полном составе едет в Севастополь, в Ялту и
показывает Чехову его пьесы.
— 444 —
Антон Павлович Чехов с семьей в Ялте. Сидят слева направо: мать Чехова
Евгения Яковлевна, А. П. Чехов. Стоят: Мария Павловна Чехова, Ольга
Леонардовна Книппер-Чехова.
Для Чехова это было большим, светлым праздником, но театр
уехал, а он остался в Ялте, писал новую пьесу, «Три сестры».
Чехов жил теперь не один, к нему переехали мать и сестра.
Надо было устраиваться надолго, навсегда в Ялте. Почти за горо-
дом, на голом месте он построил белый двухэтажный дом и стал
снова, как в Мелихове, разводить фруктовый сад, цветники и очень
гордился своим садом.
«Ведь здесь же до меня был пустырь и нелепые овраги, все в
камнях и чертополохе. А я вот пришел и сделал из этой дичи
культурное, красивое место... — говорил он писателю Александру
Ивановичу Куприну. — Знаете ли... через триста — четыреста лет
вся-земля обратится в цветущий сад, и жизнь будет тогда необык-
новенно легка и удобна».
Но не было здесь, в Ялте, прежней, мелиховской, светлой, моло-
дой, веселой жизни. Чехов тосковал по Северу, по мокрым полям
и перелескам, по обрывистым берегам, заросшим кустарником. То-
сковал по Москве, по людям, по Художественному театру, где шли
его пьесы, по жене — артистке Ольге Леонардовне Книппер, на ко-
торой он женился в мае 1901 года. «Приходится делать над собой
усилие, чтобы жить здесь изо дня в день и не роптать на судь-
бу», — писал он.
Изредка наезжал Чехов в Москву, но каждый раз болезнь
снова гнала его в Ялту.
Постепенно разрастался сад; по двору, как в Мелихове, бегали
собаки, ходил журавль — важная, степенная птица. В кабинете
над диваном висела картина Левитана «Река Истра», а на камине—
его же этюд «Стоги сена в лунную ночь», который художник напи-
сал однажды холодным декабрьским вечером, когда Чехов загово-
рил о северной природе и о том, как он по ней скучает.
В ялтинском доме всегда было много посетителей. Часто приез-
жали поговорить, посоветоваться с любимым писателем т₽ простые
русские люди, о которых он так много писал, — учителя, врачи,
ученые, и всегда умел он каждому сказать «простые, ясные, близ-
кие к жизни слова».
Однажды Чехов пришел очень веселый с прогулки. Это с ним
редко случалось в последние годы.
«У меня была сейчас чудесная встреча, — сказал он. — На на-
бережной вдруг подходит ко мне офицер-артиллерист, совсем моло-
дой еще, подпоручик. «Вы Антон Павлович Чехов?» — «Да, это -я.
Что вам угодно?» — «Извините меня за навязчивость, но мне так
давно хочется пожать вашу руку!» И покраснел. Такой чудесный
малый, и лицо милое. Пожали мы друг другу руки и разошлись».
Так все молодое, бодрое в России тянулось к Чехову, любило
его, верило в него.
Пришла настоящая слава, признание писателя.
— 446 -
Аня. Прощай, доя! Прощай, старая жизнь!
Т р о ф и м о в. Здравствуй, новая жизнь!
А. П. Чехов, «Вишневый сад».
Недалеко от Ялты жил Лев Николаевич Толстой; его привезли
сюда лечиться, и Чехов иногда ходил к нему. «Ни одного человека
не любил так, как его», — говорил Антон Павлович. Постоянно
приезжали писатели, артисты, художники: Левитан, Мамин-Сиби-
ряк, Куприн, молодой Максим Горький, с которым Чехов всегда
с удовольствием встречался.
Надвигалась революция 1905 года. В Москве, Киеве и других
городах происходили революционные демонстрации. На Украине
крестьяне жгли помещичьи усадьбы. Забастовки охватили весь юг
России. Росла и укреплялась новая сила — рабочий класс. От-
звуки этих событий доходили до Ялты.
«Чехов стал неузнаваем. Тяжело больной, он живо интересо-
вался политическими событиями, выступлениями рабочих, оживле-
нием в обществе, — вспоминает один из писателей.—Он начинал
верить, что «хорошая жизнь для России придвинулась вплотную,
что вот-вот сейчас перестроится вся Россия по-новому, светлому,
радостному».
- 447
А на сцене Художественного театра шли в эти годы пьесы
Чехова «Чайка», «Дядя Ваня» и «Три сестры».
Горький писал ему: «Три сестры» идут изумительно! Лучше
«Дяди Вани». Музыка, не игра».
В 1903 году Чехов написал последнюю свою пьесу «Вишневый
сад».
«Мы насадим новый сад, роскошнее этого... Начинается новая
жизнь! Прощай, старая жизнь! Здравствуй, новая жизнь!» Так в
конце пьесы говорят молодые ее герои.
В этом же году был написан и последний рассказ Чехова «Не-
веста». В рассказе молодая девушка уходит из дома, убежденная
в том, что «главное — перевернуть жизнь»:
«О, если бы поскорее наступила эта новая, ясная жизнь, когда
можно будет прямо и смело смотреть в глаза своей судьбе, со-
знавать себя правым, быть веселым, свободным! А такая жизнь
рано или поздно настанет... И впереди ей рисовалась жизнь новая,
широкая, просторная, и эта жизнь, еще неясная, полная тайн,
увлекала и манила ее».
Об этой новой жизни думал Чехов всегда и особенно в послед-
ние годы жизни. Он умел видеть новые, крепкие ростки светлого
будущего; он верил, что скоро наступит такое время, когда из рус-
ской жизни навсегда уйдут пришибеевы, беликовы, хамелеоны.
Здоровье Чехова все ухудшалось. «Черты обострились, стали
как будто жестче, и только глаза все еще порой лучились и лас-
кали», — вспоминал Короленко, который приезжал в Ялту.
Чехов никогда не жаловался, он не любил говорить о своей бо-
лезни, и даже в дни самых тяжелых страданий часто никто не по-
дозревал о них.
«Тебе нездоровится, Антоша?» — спросит его мать или сестра,
видя, что он весь день сидит в кресле с закрытыми глазами.
«Мне? —- спокойно ответит он, открывая глаза, такие ясные и
кроткие без пенсне. — Нет, ничего. Голова болит немного».
«Ты человек сильный, ты можешь все переносить молча»,—
писала ему жена.
2 июля 1904 года Антон Павлович умер.
Но никогда не уйдут из жизни, никогда не забудутся книги, на-
писанные замечательным русским писателем Чеховым, вечно жива
будет память о нем — о человеке прекрасной и сильной души.
1
4 8 6 8
3 6
На одной из окраинных улиц Нижнего Новгорода
16 марта 1868 года у Варвары Васильевны и
Максима Савватпевича Пешковых родился сын Алеша.
Максим Савватиевич. столяр-краснодеревщик, был человек ум-
ный, добрый, веселый. Варвара Васильевна вышла за него замуж
против воли отца, владельца красильной мастерской. Василий Ва-
сильевич Каширин мечтал выдать дочь за дворянина, долго не
признавал зятя и только после рождения внука примирился с ним
и с дочерью.
Но Максим Савватиевич не захотел жить у Кашириных и, когда
Алеше было три года, уехал с семьей на работу в Астрахань. Че-
рез несколько месяцев он заболел холерой и умер. Алеша с ма-
терью вернулись в Нижний Новгород, в дом Каширина.
Дом деда был одноэтажный и снаружи казался большим, но
внутри, в полутемных комнатах, было тесно, и только кухня была
большая: сумрачная, с огромной русской печкой, с широким обе-
денным столом и низкой лавкой у стены, на которой пороли по
субботам детей. Двор был весь завешан огромными крашеными
— 451 —
тряпками, заставлен чанами, и везде стоял едкий, неприятный
запах.
Здесь в доме жили дед с бабушкой, дядья Михаил и Яков со
своими семьями, нянька Евгения и работники мастерской.
Всё в доме и во дворе не нравилось Алеше и пугало его, а боль-
ше всего пугали люди. Недружные, жадные, они не умели смеяться,
радоваться, часто ссорились, дрались так, что приходилось их раз-
нимать, и тогда мальчишки на улице кричали: «У Кашириных
опять дерутся!»
Алешиной матери тяжело было жить у отца, и она вскоре
уехала из дому, оставив маленького сына с бабушкой.
Бабушка Акулина Ивановна была удивительная — казалось, она
вся «светилась изнутри»; всех она жалела, за всех заступалась и
была совсем не похожа на Кашириных.
Невысокая, полная, она ходила легко и ловко, говорила складно,
ласково, весело. Знала она множество сказок, песен, пословиц и
поговорок, и Алеше на всю жизнь запомнились ее сказки о Прему-
дрой Василисе, о Бабе Усте — атамане разбойников, об Иване-царе-
виче, стихи об Иване-воине... Рассказывая сказки, бабушка выпе-
вала слова, и слова ее казались Алеше похожими на цветы — они
были такие же ласковые, яркие, сочные. Иногда вместо сказок
Дом Кашириных в городе Горьком (Нижний Новгород).
рассказывала бабушка о де-
душкиной жизни, об Алешином
отце, которого, единственная из
всех Кашириных, любила. Але-
ше не нравился дед — сухонь-
кий старик с рыжей, как золо-
то, бородой, с птичьим носом и
зелеными глазками. Бабушка
говорила, что дед на своем ве-
ку видел много горя, что в дет-
стве его тоже били, что в ста-
рости он стал жаден от тяже-
лой жизни. Сама она была
добрая, щедрая.
В семье Кашириных Алеша
все больше чувствовал себя чу-
жим. Дядья Михаил и Яков
ссорились с отцом, враждовали
друг с другом, требовали, что-
бы отец поделил между ними
свое имущество. Бабушка уго-
варивала деда уступить сыно-
вьям, и в 1873 году, когда Але-
ше было пять лет, в семье Ка-
Бабушка Акулина Ивановна.
До нее как будто спал я, спрятанный в
темноте, но явилась она, разбудила, вы-
вела на свет... это ее бескорыстная лю-
бовь к миру обогатила меня, насытив
крепкой силой для трудной жизни.
А. М. Горький. «Детство».
ширимых произошел раздел.
Дед с Акулиной Ивановной и Алешей уехали в другой дом. «Ну
вот, Олеша, голуба душа, — говорила бабушка, — зажили мы
тихо-о!»
Бабушка весь день работала: стряпала, шила, копалась в ого-
роде, в саду. Алеша вертелся около нее или убегал на улицу. Това-
рищей у него не было, соседские ребятишки дразнили: «Вон Кащея
Каширина внучок вышел, глядите!» Алеша не хотел быть Кашири-
ным, он был Пешков и потому сразу же бросался в драку, когда
называли его Кашириным. Хоть он был не по годам силен и ловок, но
мальчишек было много, и они били его. Алеша приходил домой с
разбитым носом, с синяками на лице, оборванный, в пыли.
Дед решил учить Алешу: достал букварь, показал буквы, и
мальчик почти сразу запомнил весь славянский алфавит — грамота
далась ему легко.
Скоро приехала мать. Она вышла замуж, стала жить отдельно,
взяла Алешу к себе и отдала его в начальное училище. Это было в
1877 году. Алеша пришел в школу в башмаках матери, в пальто, пе-
решитом из бабушкиной кофты, в желтой рубахе. Мальчики смея-
лись над ним, называли бубновым тузом, но с ними он скоро пола-
— 453 -
дил. А поп и учитель невзлюбили его; поп сердился, что у него нет
учебника по священной истории.
Однажды, когда матери не было дома, Алеша в одной из книг
нашел две бумажки — в десять рублей и в рубль. Он взял рубль,
чтобы купить учебник, и еще ему очень хотелось купить книгу
о Робинзоне. Об этой книге он узнал в школе, когда рассказывал
мальчикам одну из бабушкиных сказок. «Сказки — чушь, а вот Ро-
бинзон, это — настоящая история!» — говорили они. Алеше было
обидно за сказки, и он «тогда же решил прочитать Робинзона,
чтобы тоже сказать о нем: это — чушь!»
В маленькой книжной лавочке купил он учебник, посмотрел и
на книжку о Робинзоне, но ему не понравился бородатый
человек на обложке, и он решил лучше взять два томика сказок
Андерсена — они показались милее, хоть и были растрепаны. Алеша
купил еще хлеба и колбасы и во время большой перемены разде-
лил хлеб и колбасу с мальчиками и стал читать сказку «Соловей».
Но в школе дочитать ее не
удалось, а когда пришел до-
мой, мать спросила о рубле,
побила его, отобрала книги и
спрятала.
Мать и отчим жили пло-
хо. Отчим не любил Алешу,
обижал мать, и Алеша ушел
жить к деду. • Дед к этому
времени совсем разорился.
Он жил с бабушкой в ма-
ленькой хибарке в слободе
Канавино, и бабушка плела
кружева на продажу. Алеша
видел, как тяжело живется
старикам, и, чтобы как-ни-
будь помочь бабушке, стал
собирать по дворам кости,
тряпки и каждую субботу
продавал все это ветошнику-
старьевщику. Зарабатывал
он копеек тридцать, а иног-
да и больше, деньги прино-
сил бабушке, и она торопли-
во совала их в карман юбки.
Однажды Алеша увидел, как
она держала на ладони его
пятаки, смотрела на них и
Кухня в доме Кашириных. молча плакала.
151
Каширин и
Дедушка Василий Васильевич
Алеша Пешков.
В школе ученики называ-
ли Алешу «ветошником» и
жаловались учителю, что от
него пахнет помойкой. Но это
была неправда: он никогда
не ходил в школу в той одеж-
де, в которой собирал тряпье,
и перед школой всегда очень
усердно мылся. Учился он хо-
рошо, в третий класс пере-
шел с похвальным листом и
в награду получил книги.
В это время бабушка лежа-
ла больная, и денег не было.
Алеша продал книги, отдал
деньги бабушке, а похваль-
ный лист — деду.
Наступили каникулы; с
каждым днем становилось
все теплее, и Алеша всё вре-
мя проводил на улице. По-
добралась дружная компа-
ния ребят — вместе ходили
они на заработки, собирали
тряпки и кости, а когда сошел снег, то находили много гвоздей,
обломки железа, иногда даже медные и серебряные деньги. Маль-
чики жили очень дружно и если начинали ссориться, то десятилет-
ний Вяхирь, сын нищей мордовки, «милый, нежный и всегда спо-
койно веселый мальчик», умел вовремя сказать какие-то особенные
слова, от которых становилось стыдно. Иногда дразнили доброго и
простодушного татарчонка Хаби, который
город, где он родился, и только помнил, что
ле Волги:
забыл, как называется
он где-то на Каме, воз-
Город на Каме,
Где — не знаем сами!
Не достать руками,
Не дойти ногами!
И когда Хаби уж очень сердился на эту песню, то Вяхирь гово-
рил ему: «Чего ты? Разве на товарищев сердются?» Вяхирь очень
любил товарищей, свою мать и весь свой заработок отдавал ей.
По воскресеньям все вместе уходили в поле, в сосновую рощу и
возвращались в слободу поздно вечером, усталые и еще более
дружные.
Эта уличная, независимая жизнь очень нравилась Алеше, нрави-
- 455 —
При переходе в третий класс Алексей Пешков получил за успехи в ученье
похвальный лист и книги.
лись и первые друзья. «Они возбуждали у меня, — говорил Горь-
кий, — какое-то большое чувство, всегда беспокойно хотелось сде-
лать что-нибудь хорошее для них».
В третьем классе Алеше учиться не пришлось — в конце лета
умерла мать, а через несколько дней после ее похорон дед сказал:
«Ну, Лексей, ты — не медаль; на шее у меня — не место тебе,
а иди-ка ты в люди...»
Так кончилось детство Алеши. Об этой поре своей жизни Горький
написал повесть «Детство».
Осенью 1879 года, когда Алеше было одиннадцать лет, дед от-
дал его в магазин модной обуви, «в мальчики», как тогда говорили.
Алеша вставал раньше всех в доме, чистил всем обувь и платье,
ставил самовар, носил дрова для печей, убирал магазин, разносил
покупателям товар...
Прошло несколько месяцев.
Жить было тягостно, скучно, м он решил убежать от хозяина. Бе-
жать решил вечером, а днем, разогревая на керосинке щи, нечаянно
опрокинул их себе на руки. Алешу отправили в больницу; ночью он
тихонько плакал от боли и отраха, потом незаметно заснул, а когда
проснулся, около пего сидела бабушка. Алеша думал, что это сон,
— 456 —
и молчал. Пришел доктор, перевязал руки, и бабушка увела Алешу
домой.
Дома все было по-старому, только сам Алеша изменился, начал
понимать, что в жизни встречается много трудного и обидного...
Руки у него зажили. Лето он провел дома. Часто уходил с бабуш-
кой на берег Волги, гулял, вместе с бабушкой собирал целебные
травы, грибы, слушал птичьи голоса, радовался солнцу, цветам.
Подошла осень, и он снова пошел в люди; на этот раз к род-
ственникам бабушки — Сергеевым.
Племянник бабушки — чертежник должен был учить Алешу
чертежному делу, но вместо этого на Алешу взвалили всю домаш-
нюю работу. Работать Алеша любил и никакой работы не боялся.
Ему нравилось делать все быстро, хорошо, нравилось «уничтожать
грязь в доме». Но обидно было, что его ничему не учили, что мать
хозяина — младшая сестра бабушки, крикливая и злая старуха, за
все на него сердилась. Хозяева между собой ссорились, осуждали
всех людей, и на всем в доме как будто бы лежала «едкая, раздра-
жающая скука».
Плохо жилось Алеше, но хуже всего было, когда приходила
бабушка. Она входила с черного крыльца, в пояс кланялась млад-
шей сестре, а ее встречали небрежно, как приживалку.
«Зачем ты ходишь сюда, зачем? Ведь ты видишь, какие они», —
говорил Алеша с болью в душе.
Бабушка все видела и все понимала. Она приходила, чтобы по-
видать Алешу, чтобы получить хоть рубль в счет Алешиного жало-
ванья — хозяева обещали платить ему шесть рублей в год. На ухо
Алеше она шептала, что дедушка хворает, а денег нет, и просила
его потерпеть:
«Уж ты бы, голуба душа, пожил у них, потерпел годочка два,
пока окрепнешь! Потерпи, а?»
Алеша обещал терпеть, но это было очень трудно.
Однажды он не выдержал, убежал и незаметно для себя очутил-
ся на набережной Волги. Была весна. Несколько дней он кормился
и ночевал с грузчиками, потом узнал, что на пароходе «Добрый»
требуется посудник. Алеша пошел наниматься. Его встретил
огромный повар в белой куртке и белом колпаке. Он показался
страшным и сердитым, но очень скоро Алеша полюбил его.
В первый же день повар, которого звали Михаил Акимович
Смурый, зазвал Алешу к себе в каюту, сунул ему в руки книгу и
велел читать вслух. Книга была непонятная и неинтересная. Через
несколько дней жена капитана дала Смурому том сочинений Го-
голя. «Страшная месть» — первое произведение Гоголя, которое
узнал Алеша. После «Страшной мести» стали читать «Тараса
Бульбу». Оба — и Смурый и Алеша — были потрясены.
«Все погибло, — всхлипывал Смурый, — все, а? Уже — конец?
— 457 —
Эх, проклятое дело! А были люди, Тарас этот — а? Да-а, это —
люди...»
Работы на пароходе было очень много. С шести часов утра до
полуночи Алеша мыл посуду, чистил ножи и вилки, помогал на кух-
не, а в свободное время читал вслух повару. Так прошло все лето,
и к осени Алеша вернулся домой. Дед совсем обеднел, стал еще
жаднее, а бабушка очень постарела. Алеше снова пришлось уйти.
Кем только он не был, с какими не встречался людьми! Несколько
раз возвращался он к старым хозяевам — Сергеевым.
Однажды попали Алеше в руки поэмы Пушкина.
«Я прочитал их все сразу,— вспоминал позднее Горький.— Пуш-
кин до того удивил меня простотой и музыкой стиха, что долгое
время проза казалась мне неестественной, и читать ее было не-
ловко... Полнозвучные строки стихов запоминались удивительно
легко, украшая празднично все, о чем говорили они; это делало
меня счастливым, жизнь мою — легкой и приятной, стихи звучали,
как благовест новой жизни. Какое это счастье — быть грамотным!
Великолепные сказки Пушкина были всего ближе и понятнее мне;
прочитав их несколько раз, я уже знал их на память; лягу спать и
шепчу стихи, закрыв глаза, пока не усну».
Хозяева запрещали ему читать, отбирали книги, наказывали.
«И грустно и смешно вспоминать, сколько тяжелых унижений,
обид и тревог принесла мне быстро вспыхнувшая страсть к чте-
нию», — говорил он много лет спустя.
Алеша читал ночью, при луне, читал в сарае, уходя колоть
дрова, читал на холодном чердаке. Иногда он зажигал свечку,
а хозяйка, заметив, что свеча уменьшается, стала измерять ее лу-
чиной и прятать мерку.
Алеша снова ушел к другим людям, в другие места: ездил пова-
ренком на пароходе «Пермь», был мальчиком-учеником в иконопис-
ной мастерской. На всю жизнь запомнились ему те вечера, в которые
рассказывал он мастерам о своей жизни или читал что-нибудь
вслух. Он очень любил эти хорошие вечера и незаметно для себя за-
нял в мастерской какое-то «особенное место рассказчика и чтеца».
Однажды знакомый пожарный дал ему том Лермонтова, где
была напечатана поэма «Демон».
«Поэма волновала меня мучительно и сладко, у меня срывался
голос, я плохо видел строки стихов, слезы навертывались на глаза.
Но еще более волновало глухое, осторожное движение в мастер-
ской, вся она тяжело ворочалась, и точно магнит тянул людей
ко мне. Когда я кончил первую часть, почти все стояли вокруг
стола, тесно прислонившись друг к другу, обнявшись, хмурясь и
улыбаясь...»
В первый раз так остро почувствовал Алеша силу поэзии, ее
могучее влияние на людей.
— 458 —
„Каждый час все вокруг ново, все меняется... по берегам стоят города и села
точно пряничные издали; золотой осенний лист плывет по воде...
А. М. Горький, «Детство».
Так в жизнь Алексея Пешкова вошли великие русские писатели
Пушкин, Лермонтов, Гоголь, вошли книги, ставшие верными и до-
рогими спутниками его жизни.
«Окрыляя ум и сердце, книги помогли мне подняться над гни-
лым болотом, где я утонул бы без них, захлебнувшись глупостью
и пошлостью... Все более расширяя передо мною пределы мира,
книги говорили мне о том, как велик и прекрасен человек в стрем-
лении к лучшему, как много сделал он на земле и каких невероят-
ных страданий стоило это ему. И в душе моей росло внимание
к человеку — ко всякому, кто бы он ни был, скоплялось уважение
к его труду, любовь к его беспокойному духу». Читая, Алеша часто
плакал от любви к людям, о которых рассказывалось в книгах, и да-
вал себе обещание помогать им, когда вырастет.
Однажды в солнечный весенний день, гуляя в поле над Окой,
встретил Алеша старого своего хозяина—Сергеева. Сергеев работал
на ярмарке и уговорил Алешу перейти на работу к нему. Алеша
согласился, ушел из мастерской и стал работать на ярмарке. Почти
каждый вечер ходил он в огромный театр на ярмарке, пересмотрел
все пьесы и даже сам выступал статистом — исполнял маленькие
роли без слов, участвовал в толпе. Он получал двадцать копеек за
— 459 —
вечер и усердно учился быть индейцем и чертом в пьесе «Христо-
фор Колумб, или Открытие Америки».
Недели три провел Алеша в театре «в тумане великих востор-
гов и волнений», мечтая о больших ролях, о необыкновенных
пьесах. Но, когда однажды на его глазах пьяные люди грубо оскор-
били за кулисами артистку, он совсем ушел из театра и решил сде-
латься цирковым артистом. Долго ломал и выгибал себе кости, по-
том пошел наниматься в цирк, но там сказали: «Опоздал ты, не
годишься: стар. У тебя уже кости отвердели».
Все чаще и чаще мучила Алешу мысль: «Надобно что-нибудь
делать с собою, а то пропаду». Нестерпимо хотелось учиться.
«Если б мне предложили: «Иди, учись, но за это по воскре-
сеньям на Николаевской площади мы будем бить тебя палками!» —
я, наверное, принял бы это условие», — писал Горький, вспоминая
свои юношеские годы.
Как-то познакомился Алеша с одним гимназистом. Это был
милый и добрый юноша Николай Евреинов. Он говорил, что Алеше
непременно надо учиться, и уговорил его ехать в Казань, поселить-
ся у него и готовиться в университет. Алеша решил ехать. На
пристань провожала его бабушка:
«Ты — не сердись на людей ты сердишься все, строг и заносчив
стал... — говорила она. — Уж не увидимся больше, заедешь ты, не-
поседа, далеко, а я — помру...»
Алеша стоял на корме, смотрел, как бабушка- концом старень-
кой шали отирала лицо, и ему было грустно. В последний раз
видел он бабушку — она умерла через три года, одинокая, в бед-
ности.
Так в шестнадцать лет окончилась та пора жизни Алеши, о ко-
торой сурово и правдиво рассказал Алексей Максимович Горький
в своей книге «В людях».
И вот теперь Алеша уезжал в Казань. Он мечтал об универси-
тете, хотел учиться, а жизнь сложилась совсем не так, как дума-
лось.
Приехав в Казань, он понял, что готовиться в университет не
придется, — Евреиновы жили очень бедно и прокормить его не мог-
ли. Чтобы не обедать у них, он с утра уходил из дому, искал работу,
а в дурную погоду отсиживался в подвале, недалеко от квартиры
Евреиновых.
На этом пустыре часто собиралась учащаяся молодежь играть
в городки. Здесь познакомился и подружился Алеша с типограф-
ским служащим Гурием Плетневым. Узнав, как трудно ему живет-
ся, Плетнев предложил Алеше переехать к нему и готовиться в
сельские учителя. Правда, из этой затеи ничего не вышло, но
Алеша нашел пристанище в большом полуразрушенном доме, за-
селенном голодными студентами и городской беднотой.
— 460 —
Плетнев работал ночами и
зарабатывал одиннадцать ко-
пеек в ночь, а когда он уходил
на работу, на его койке спал
Алеша.
По утрам Алеша бегал в со-
седний трактир за кипятком, а
во время чая Плетнев расска-
зывал газетные новости, читал
забавные стихи. Потом он ло-
жился спать, а Алеша уходил
на заработки к Волге, на при-
стань: пилил дрова, таскал
грузы.
Так прожил Алеша зиму,
весну и лето.
Осенью 1884 года один из
знакомых студентов привел
Алексея Пешкова к Андрею
Степановичу Деренкову — вла-
дельцу небольшой бакалейной
лавочки. Никто, даже жандар-
мы, не подозревали, что в
квартире хозяина позади ла-
вочки собирается революционно
настроенная молодежь, а в чулане хранятся запрещенные книги.
Очень скоро Алеша подружился с Деренковым, помогал ему в
работе, много читал. «Была у меня библиотека, все больше из за-
прещенных книг, — рассказывал впоследствии Деренков. — И вот
помню, Алексей Максимович с утра до поздней ночи сидел в чу-
лане и запоем читал эти книги...»
Вечерами обычно сходились сюда студенты, гимназисты. Это бы-
ло «шумное сборище людей», совсем не похожих на тех, с которыми
Алеша жил в Нижнем. Люди эти так же, как Алеша, ненавидели
тупую, сытую жизнь мещан, мечтали изменить эту жизнь. Среди них
были и революционеры, которые остались жить в Казани, вернув-
шись из сибирской ссылки.
Его новые знакомые жили в «непрерывной тревоге о будущем
России», о судьбе русского народа, и Алеше часто казалось, что
в их словах звучат его думы. Он посещал кружки, которые они
вели, но кружки казались ему «скучноватыми», иногда думалось,
что окружающую жизнь он знает лучше многих своих учителей и
о многом из того, что они говорили, он уже читал, многое пережил...
Вскоре после знакомства с Деренковым Алеша Пешков нанялся
подручным пекаря в крендельное заведение Семенова, которое по-
- 461 —
мешалось в подвале. Никогда еще не приходилось ему работать в
таких невыносимых условиях. Работали по четырнадцать часов в
сутки, в одуряющей жаре и грязи. Соседи по дому называли рабо-
чих Семенова «арестантиками». Алеша никак не мог примириться
с тем, что так терпеливо, безропотно переносят они издевательства
самодура-хозяина. Тайком от хозяина он читал рабочим запрещен-
ные книги; ему хотелось внушить этим людям надежду на возмож-
ность иной жизни.
«Иногда это удавалось мне, — говорил он, — и, видя, как опух-
шие лица освещаются человеческой печалью, а глаза вспыхивают
обидой и гневом, — я чувствовал себя празднично и с гордостью
думал, что «работаю в народе», «просвещаю» его».
Из пекарни Семенова Алеша скоро ушел к Деренкову, который
открыл булочную. Доход с булочной должен был идти на револю-
ционные цели. И вот Алексей Пешков месит тесто, сажает хлебы в
печь, а рано утром, набив корзину булками, несет их в студенче-
скую столовую, разносит по квартирам. Под булками у него книги,
брошюры, листовки, которые он незаметно вместе с булками раз-
дает кому следует.
В булочной была тайная комната; сюда приходили те, для ко-
торых покупка хлеба была только предлогом. Скоро булочная стала
вызывать подозрения у полиции. Около Алеши начал «коршуном
кружиться городовой Никифорыч», выспрашивал его о посетителях
пекарии, о книгах, которые он читает, зазывал к себе.
Среди множества людей бывал в булочной «большой, широко-
грудый человек, с густой окладистой бородищей и по-татарски
бритой головой»; звали его Михаил Антонович Ромась, по про-
звищу «Хохол». Обыкновенно он сидел где-нибудь в углу и молча
покуривал трубочку. Вместе с писателем Владимиром Галактионо-
вичем Короленко он только что вернулся из Якутской ссылки, посе-
лился недалеко от Казани, в приволжском селе Красновидове, и
открыл там лавочку с дешевыми товарами, организовал рыболов-
ную артель. Все это нужно было ему для того, чтобы удобнее и
незаметнее вести революционную пропаганду среди крестьян.
В один из своих приездов в Казань в июне 1888 года он пред-
ложил Алексею Пешкову ехать к нему.
«Вы будете помогать мне в торговле, это отнимет у вас немно-
го времени, — сказал он, — я имею хорошие книги, помогу вам
учиться — согласны?»
Конечно, Максимыч, как теперь часто называли Алексея, был
согласен. Он не переставал мечтать об ученье, а Ромась ему нра-
вился — нравилось его спокойствие, тихое упорство, молчаливость.
С каким-то тревожным любопытством хотелось узнать, о чем мол-
чит этот бородатый богатырь.
Через несколько дней Алексей Пешков был уже в Краснови-
— 462 —
дозе и в первый же вечер по приезде долго беседовал с Ромасем.
«Впервые мне было так серьезно хорошо с человеком», — говорил
он. А потом пошли и другие хорошие вечера, когда плотно закры-
вали ставни, зажигали лампу, Ромась говорил, и его внимательно
слушали крестьяне. Алеша устроился в комнате иа чердаке, много
читал, учился, ходил по селу, знакомился и беседовал с крестья-
нами.
Староста и местные богачи относились к Ромасю подозритель-
но, враждебно — подстерегали его ночью, пытались взорвать печь в
избе, где он жил, а к концу лета подожгли лавку со всеми товара-
ми. Когда загорелась лавка, Алеша был у себя в комнате на черда-
ке и прежде всего бросился спасать ящик с книгами; чуть сам не
сгорел, но догадался завернуться в тулуп и выброситься из окна.
Вскоре после пожара Ромась решил уехать из села. Накануне
отъезда, прощаясь с Алешей, он сказал:
«Смотрите на все спокойно, памятуя об одном: все проходит,
все изменяется к лучшему. Медленно? Зато — прочно. Заглядывай-
те всюду, ощупывайте все, будьте бесстрашны...»
Алексею Максимовичу Пешкову было в то время двадцать лет.
Это был большой, сильный, нескладный синеглазый юноша. Он от-
растил себе волосы, и они уже не торчали вихрами в разные сторо-
ны. Грубоватое, скуластое лицо его было некрасиво, но всегда свет-
ло преображалось, когда он улыбался, — «словно солнышком
озарилось», как говорила бабуШка.
Когда Алеша был еще маленьким мальчиком, Цыганок — моло-
дой и веселый работник Кашириных, приемыш бабушки — сказал
ему однажды: «Мал ты, а сердитый», и это было на самом деле
так. Алеша сердился на деда, когда дед обижал бабушку, на то-
варищей, если они обижали кого-нибудь слабее себя, на своих
хозяев — за их скучную, серую жизнь, за жадность. Он всегда готов
был на спор и бой, бунтовал против всего, что унижало человека,
что мешало ему жить, и постепенно начинал он понимать, что му-
дрость бабушки не всегда правильная. Она говорила: «Ты всегда хо-
рошее крепко помни, а что плохо — просто забывай», но Алеша
чувствовал, что «плохое» нельзя забывать, что надо с ним бороться,
если это «плохое» портит жизнь, губит человека. А рядом с этим
росло в его душе внимание к человеку, уважение к его труду, лю-
бовь к его беспокойному духу. В жизни ои всюду искал хороших
людей, находил их и крепко привязывался к ним. Так привязан он
был к бабушке, к умному и веселому Цыганку, к милому това-
рищу Вяхирю, к Смурому. Хороших людей встречал он и когда ра-
ботал на ярмарке, в пекарне у Семенова, у Деренкова, у Ромася...
И он давал себе торжественное обещание честно служить людям.
Книги, как всегда, объясняли, помогали многое понять в жиз-
ни, и Алеша Пешков все требовательнее, серьезнее стал относить-
— 463 —
ся к литературе. С детства и на всю жизнь унес он в душе радость
первой встречи со стихами Пушкина, Лермонтова; всегда с особен-
ной нежностью вспоминал бабушкины сказки, песни...
Читая книги, он мечтал быть похожим на героев той или дру-
гой из них, мечтал о том, что встретит и в жизни такого героя —
«простого, мудрого человека, который выведет его на широкий, яс-
ный путь» и на этом пути будет правда, «твердая и прямая, как
шпага».
Далеко позади остались мечты об университете, в который Але-
ша так и не мог поступить. Вместо того чтобы учиться в универси-
тете, он «странствовал по жизни», узнавал людей, учился в круж-
ках революционно настроенной молодежи, много думал и все боль-
ше и больше верил в то, что велик и прекрасен человек. Так «уни-
верситетом» его стала сама жизнь.
И об этом он рассказал много позднее в своей третьей автобио-
графической книге «Мои университеты».
Работая с Ромасем и учась у него, Алеша думал, что ему нако-
нец удалось найти серьезную, настоящую работу. Но неожиданно
жизнь эта оборвалась. Что делать? Надо тоже уходить из села, как
Ромась.
И вот Максимыч вместе с одним из товарищей сидит на корме
баржи, у руля. Ночь, за кормой плещет вода, над рекой клубятся
черные тучи, а впереди опять новая жизнь. Сменяются люди, места,
работа. То он рыболов в небольшой рыболовецкой артели на бере-
гах Каспия, то ночной сторож, то весовщик на маленьких железно-
дорожных товарных станциях.
На одной из этих станций он организовал «кружок саморазви-
тия». Члены кружка собирались по ночам в телеграфной, читали
книги, рассуждали о том, как должна быть устроена жизнь, и Мак-
симыч уверял всех, что «хозяевами жизни должен быть рабочий
народ». Очень скоро за Максимычем стали следить. Сторож, кото-
рый хорошо к нему относился, предупредил, что, когда его не было
дома, приходили с обыском: «Ты, Максимыч, осторожно ходи-гово-
ри, тебя жандарм не любит». Жить на станции становилось непри-
ятно и опасно.
В начале 1889 года Максимыч решил ехать домой. Сложив свои
пожитки и книги в котомку, обшитую клеенкой, он отправился в
путь. До Нижнего Новгорода было больше тысячи верст; он шел
больше пешком, изредка устраиваясь на тормозных площадках ва-
гонов.
Весной приехал он в родной город.
К этому времени деда и бабушки уже не было в живых, к род-
ственникам он не пошел и поселился со своими знакомыми — учите-
лем Чекиным и студентом Сомовым, которые были высланы из Ка-
зани и жили в Нижнем под надзором полиции. Первое время он
— 464 —
брался за все: работал на пристани грузчиком, развозил по городу
квас, мыл бутылки, а к осени устроился письмоводителем к одному
адвокату с жалованьем двадцать рублей в месяц.
Товарищи жили вместе, коммуной. Очень скоро нижегородская
полиция, наблюдавшая за Сомовым и Чекиным, заинтересовалась и
новым жильцом — Алексеем Пешковым. О нем были посланы запро-
сы в города Поволжья. Казанские жандармы сообщали, что Пешков
человек подозрительный и знаком с политически неблагонадежны-
ми людьми. За квартирой приказано было усилить наблюдение.
Из департамента полиции пришло распоряжение арестовать
Сомова в связи с тем, что в Казани был раскрыт полицией марк-
систский кружок, в котором он раньше участвовал. Сомов и Чекин
успели скрыться, в квартире оказался один Пешков. Он говорил,
что ничего не знает, и, по словам жандармов, «держал себя в выс-
шей степени дерзко». Его арестовали, посадили в одну из четырех
башен нижегородской тюрьмы и предъявили обвинение в том, что
он «укрывает лицо, обвиненное в государственном преступлении».
Это было в октябре 1889 года, и это был первый арест Алексея
Максимовича Пешкова. Через месяц его выпустили. Но с этого вре-
мени департамент полиции приказал учредить за ним негласный
надзор, который продолжался до 1917 года.
Потихоньку от всех писал он стихи, и в котомке у него давно
лежала поэма «Песнь старого дуба», написанная стихами и
прозой. Ему хотелось показать поэму писателю Владимиру Галак-
тионовичу Короленко, который тогда жил в Нижнем. И вот однаж-
ды, когда особенно тяжело было на душе, пошел он к Короленко.
Владимир Галактионович жил на окраине города. Подойдя к его
дому, Алексей увидел перед крыльцом коренастого человека в мехо-
вой шапке, который разгребал снег.
«Вам кого?»
«Короленко».
«Это я».
«Из густой, курчавой бороды, богато украшенной инеем, на меня
смотрели карие, хорошие глаза, — вспоминал много лет спустя
Алексей Максимович... — Опираясь на лопату, он молча выслушал
мои объяснения... В маленькой угловой комнатке, окнами в сад,
тесно заставленной двумя рабочими конторками, шкафами книг и
тремя стульями, он, отирая платком мокрую бороду и перелистывая
мою толстую рукопись, говорил:
— Почитаем! Странный у вас почерк, с виду простой, четкий, а
читается трудно».
Короленко, перелистывая толстую рукопись, говорил мягко, лас-
ково о простых и понятных вещах, и, слушая его, Алексей в первый
раз ясно почувствовал, что писательство нелегкое дело.
Недели через две ему вернули рукопись. На обложке было напи-
— 465 —
Владимир Галактионович Короленко.
Мне лично этот большой писатель сказал о
русском народе многое, что до него никто не умел
сказать.
А. М. Горький о Короленко,
сано: «По «Песне» трудно судить о ваших способностях, но, кажет-
ся, они у вас есть. Напишите о чем-либо пережитом вами и покажи-
те мне. Я не ценитель стихов, ваши показались мне непонятными,
хотя отдельные строки есть сильные и яркие». Алексей Пешков тут
же разорвал рукопись, бросил ее в горящую печь и, сидя на полу у
печки, размышлял о том, что значит писать «о пережитом». В поэме
он писал как раз о том, что пережил. «Я в мир пришел, чтобы не
соглашаться», — эта строка поэмы особенно нравилась ему и была
единственной строкой, которая запомнилась навсегда из всей поэ-
мы. И разве это не правда? Разве это не пережитое?
Он постарался сказать в поэме все, о чем думал на протяжении
десяти лет пестрой, нелегкой своей жизни, и ему казалось, что, про-
читав поэму, люди будут потрясены ее правдой и тотчас же насту-
пит на земле честная, чистая, веселая жизнь. Ничего этого не слу-
чилось, превосходная его поэма оказалась никуда не годной. Коро-
— 466 —
ленко, наверно, прав; должно быть, писать надо иначе, а может
быть, нет у него и писательского дара.
И он решил не писать больше ни стихов, ни прозы.
Как-то летней ночью сидел он на откосе — высоком берегу Вол-
ги, откуда открывался изумительный вид на реку, на пустынные лу-
га Заволжья. Неслышно рядом с ним опустился на скамью Коро-
ленко.
«Однако, как вы замечтались. Я хотел шляпу снять с вас, да по-
думал — испугаю».
Разговорились, и случилось так, что Алексей Пешков начал рас-
сказывать Короленко о своих недоумениях, тревогах, мыслях, —
рассказывать горячо, волнуясь. Короленко наклонился и молча,
внимательно слушал. Потом сказал:
«В этом немало верного! Вы наблюдаете хорошо... что же — пи-
шете вы?»
«Нет».
«Жаль и напрасно. Я серьезно думаю — кажется, у вас есть
способности. Плохо вы настроены, сударь».
Да, Алексей Пешков был настроен очень плохо. Он был как бы
на распутье, не знал, что с собой делать. «Душа моя сильно боле-
ла», — говорил он, и казалось, что жить больше невозможно.
После этой встречи с Короленко прошло месяцев восемь, и вес-
ной 1891 года Алексей Максимович ушел из Нижнего Новгорода.
Не совсем еще просохли дороги, на полях не везде стаял снег,
но кое-где уже нежно зеленела первая весенняя травка. Он шел с ко-
томкой за плечами вниз по берегу Волги, потом плыл на пароходе к
Царицыну. «Обнимает Волга сердце доброй лаской» и, как всегда,
радует и гонит прочь все мрачные мысли.
В Царицыне Алексей расстался с Волгой. И вот он, синеглазый
юноша, фантазер и стихотворец, с лицом серьезным и даже серди-
тым, с душою дерзкой и пламенной, шагает по южным дорогам сво-
ей родины. Проходит Донскую область, Украину, Бессарабию,
Крым, перебирается на Кавказ. Он хочет знать Россию, хочет
знать, как и чем живут люди в родной стране. Тысячи верст идет
пешком, смотрит на людей, на их жизнь, на море и корабли, на горы
и степи, на костры в степях, на цветы — на все, что встречается в
пути. Работает иногда по пятнадцати часов в сутки и берется за
всякую работу: таскает на пристанях тюки с товарами, работает
каменщиком на постройках дороги, рыболовом на рыбных промыс-
лах, рабочим по добыче соли — и все-таки очень часто голодает.
В котомке у него несколько книг и тетради со стихами.
Рсенью Алексей Пешков пришел в Тифлис. Там напечатал он
свой первый рассказ, стал пропагандистом в рабочих кружках, об-
щался с политическими ссыльными, встретил хорошего, мудрого
человека — Александра Мефодиевича Калюжного.
— 467 —
Калюжный — рево-
люционер, отбывший
шесть лет тяжелой ка-
торги, — служил в уп-
равлении Закавказской
железной дороги. Вско-
ре удалось устроиться
в железнодорожные ма-
стерские и Пешкову.
Сначала он работал
молотобойцем, затем
отметчиком.
Поселился он с не-
сколькими товарищами
коммуной в полупод-
вальной комнате; почти
каждый вечер устраи-
вались здесь чтения, бе-
седы; неожиданно обра-
зовался «политический
клуб», где встречались
рабочие, учащиеся, слу-
жащие. Жизнь и рабо-
та в дружном, сплочен-
Карта путешествий А. М. Горького по России. НОМ рабочем коллекти-
ве многому научили его.
«Вчера был обыск, — писал Максимыч казанскому другу Гурию
Плетневу, который только что отбыл одиночное заключение. — Чи-
таю с учениками института... Ничему не учу, но советую понимать
друг друга. С рабочими в депо железной дороги читаю и разгова-
риваю. Есть тут один рабочий — Богатырович — хорошая фигура,
с ним мы душа в душу живем. Он говорит, что в жизни ничего нет
хорошего, а я говорю — есть, только спрятано, чтобы не каждая
дрянь руками хватала».
Это «хорошее» он умел видеть, умел ценить, беречь его. На всю
жизнь сохранил он нежное чувство к чудесному городу Тифлису, к
тифлисским друзьям. «Старый друг, милый учитель мой», — так на-
зывал он Калюжного.
«Вы первый памятным мне хорошим взглядом мягких Ваших
глаз взглянули на меня не только как на парня странной биогра-
фии, бесцельного бродягу, как на что-то забавное, но — сомнитель-
ное», — писал ему Горький много лет спустя.
Калюжный действительно был первым человеком, который за-
ставил Алексея Пешкова взглянуть на себя серьезно, первый пове-
рил в него, угадал его призвание. К лету, когда семья Калюжного
— 468 —
уехала на дачу, Алексей Максимович переселился к нему и прожил
у него некоторое время. Часами слушал Калюжный рассказы Мак-
симыча — рассказчик он был замечательный, и, когда рассказывал,
слушателям казалось, что они вместе с ним путешествуют по необъ-
ятной стране.
Максимыч решил писать, вернее, не мог уже не писать. В жиз-
ни своей он много видел, слышал, пережил, и ему было о чем рас-
сказывать.
Стихи писал он легко, но говорил, что пишет «дубоватые» сти-
хи. Писать прозу не решался, она казалась ему труднее стихов,
и всегда хотелось писать какими-то особенными, красивыми фра-
зами. А Калюжный говорил: «Пишите просто, так, как рассказы-
ваете».
И вот однажды он рассказал Калюжному легенду о красавице
Радде и смелом цыгане Лойко Зобаре, — рассказал и понял, что
надо и написать ее вот так, как он рассказывает. Назвал он этот
рассказ «Макар Чудра».
Калюжный посоветовал отнести рассказ в тифлисскую газету
«Кавказ». В редакции «Макар Чудра» понравился. Тут же Алексей
Пешков придумал себе псевдоним: «М. Горький». Рассказ напеча-
тали 12 сентября 1892 года. Алексей Максимович Горький считал
этот день началом своей литературной работы.
Поздней осенью Горький уехал из Тифлиса на родину, в Ниж-
ний Новгород, и поступил письмоводителем к адвокату, у которого
работал прежде. Ночами он писал, учился. «Я непрерывно, жадно
учился, читал и начал серьезно увлекаться литературной работой...
Я уже начинал думать, что иного места в жизни, кроме литерату-
ры, — нет для меня».
Он стал писать свободнее, увереннее, вспоминая то, что видел и
слышал, когда жил «в людях», бродил по широким дорогам, сидел у
дымных костров. Он рассказывал о своем детстве, о людях, которым
так трудно живется на свете, о детях. Однажды один из товарищей
Алексея Максимовича потихоньку от него увез в Москву рассказ
«Емельян Пиляй» — из жизни одного босяка, с которым Горький
бродил по берегу Черного моря. Неожиданно для Горького рассказ
появился в столичной газете «Русские Ведомости». Это был второй
рассказ Максима Горького, появившийся в печати. В том же году
в нижегородской газете «Волгарь» были напечатаны его рассказы
о детях: «Нищенка», «Сон Коли», а в следующем, 1894 году «Дед
Архип и Ленька».
Сколько нищих детей, таких, как Ленька, видел он за два года
своих странствований!
Это были голодные годы в северной России, и целыми семья-
ми уходили люди на юг, в хлебородные места. Они ходили из го-
рода в город, из деревни в деревню, оборванные, голодные, бездом-
— 469 —
ные. Вот так же забрели на Кубань дед Архип и Ленька и соби-
рали под окнами милостыню.
«А милостыню-то собирать не сладко и мне, старику. Каждому
поклонись, каждого попроси. И ругают тебя, и колотят часом, и
гонят... Рази ты думаешь, человеком считают нищего-то?» — гово-
рит дед Леньке.
И вот оба они сидят под обрывистым берегом реки, в тени, и
ждут парома; паром перевезет их на другой берег, в богатую ста-
ницу, и пойдут они ходить «Христа ради». Ленька, маленький, ху-
дой, личико у него изрыто оспой, губы тонкие, бескровные, а гла-
за голубые, большие, не по-детски серьезные. Одет он в лохмотья
и кажется «корявым сучком, отломленным от деда — старого, ис-
сохшего дерева, принесенного и выброшенного сюда, на песок, вол-
нами реки». Дед знает, что скоро умрет, и больше всего его мучает,
что Ленька останется один, пропадет. Для Леньки собирает он ми-
лостыню, для него ворует, копит деньги, а Ленька не хочет нищен-
ствовать — ему обидно и стыдно, он не хочет, чтобы дед воровал.
На душе у него делается тоскливо, когда он видит, как дед низко
кланяется людям, притворяется еще более старым и больным, чтобы
больше подавали. А когда однажды дедушка украл у маленькой де-
вочки платок, Ленька не выдержал и взбунтовался против деда.
Тревожно было на сердце у многих людей, которые читали этот
рассказ Максима Горького, и невольно возникал вопрос: кто вино-
ват в этом?
Короленко по-прежнему читал все, что появлялось в газетах за
подписью «М. Горький», и как-то посоветовал ему написать для
журнала что-нибудь покрупнее.
Горький, придя домой, тотчас же сел писать, и через два дня
был готов у него рассказ, который слышал он от одного босяка,
соседа по больничной койке в городе Николаеве.
Ловкий и смелый вор, контрабандист Челкаш однажды нанял
«на работу» деревенского парня. После «работы» парень, увидев у
Челкаша деньги, стал униженно» жадно просить его, чтоб он отдал
эти деньги ему, и признался, что готов был даже убить Челкаша
ради них. Тогда, глубоко возмущенный, Челкаш отдал ему все,
что «заработал». Пусть он, Челкаш, вор, босяк, но никогда день-
ги не будут иметь над ним власти, никогда не будет он таким низ-
ким, жадным, как этот парень.
«Челкаш» был первым рассказом Горького, напечатанным в
толстом журнале.
Вскоре после «Челкаша» Горький написал рассказ «Старуха
Изергиль». Может быть, вспомнилось ему, как однажды был он в
Бессарабии и попал к самому сбору винограда. Вечером, кончив ра-
боту, все ушли на берег моря, а он остался один, лежал на земле и
слушал старые сказки, которые рассказывала старуха Изергиль.
- 470 —
Одна из них — сказка о горящем сердце Данко — особенно порази-
ла Горького.
«Жили на земле в старину одни люди, непроходимые леса окру-
жали с трех сторон таборы этих людей, а с четвертой — была
степь. Были это веселые, сильные и смелые люди», — так начала
сказку старуха. Однажды пришли другие племена и прогнали этих
людей. Что делать? Пройти в глубь леса они не могли и решили
идти назад, к врагу. Тогда Данко сказал своим товарищам: «Вста-
вайте, пойдем в лес и пройдем его сквозь, ведь имеет же он конец —
всё на свете имеет конец!»
Люди пошли за Данко. Долго они шли... Все гуще становился
лес, все меньше оставалось у них сил, и тогда в гневе и злобе об-
рушились они на Данко, который шел впереди их и был бодр и
ясен.
«— Ты умрешь! Ты умрешь! — ревели они. А Данко смотрел
на людей; он любил их и готов был погибнуть ради их спасения.
«— Что сделаю я для людей?! — сильнее грома крикнул Данко.
«И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из нее свое
сердце и высоко поднял его'над головой.
«Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, и весь лес
замолчал, освещенный этим факелом великой любви к людям, а
тьма разлетелась от света его и там, глубоко в лесу, дрожащая,
пала в гнилой зев болота. Люди же, изумленные, стали как камни.
«— Идем! — крикнул Данко и бросился вперед на свое место,
высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям.
Они бросились за ним, очарованные».
Лес расступился перед людьми, и они увидели солнце, степь,
траву.
А Данко? «Кинул он радостный взор на свободную землю и за-
смеялся гордо. А потом упал — и умер».
Так кончила старуха сказку о смелом Данко, который ради спа-
сения людей вырвал сердце из своей груди и осветил им дорогу
к счастью.
«...Когда человек любит подвиги, он всегда умеет их сделать и
найдет, где это можно. В жизни, знаешь ли ты, всегда есть место
подвигам. И те, которые не находят их для себя, — те просто лен-
тяи или трусы, или не понимают жизни...» — говорила старуха Изер-
гиль, рассказывая свои сказки.
С тех пор как Горький на берегу моря слушал эти сказки,
прошло несколько лет, и вот теперь многое из того, что он слы-
шал, легло в основу его рассказов. Но у него все еще не было
твердой уверенности в своих силах, в своем праве быть писателем,
а то, что рассказы печатались й нравились, казалось простой слу-
чайностью.
В 1895 году Короленко посоветовал Горькому переехать в Са-
— 471 —
мару, — Горькому предложили место постоянного сотрудника «Са-
марской газеты». Он переселился в Самару и стал газетным работ-
ником: писал фельетоны о больницах, о городских садах, о летнем
театре, о разных случаях из самарской жизни — писал почти каж-
дый день, подписываясь смешным именем «Иегудиил Хламида».
В те годы Горький очень часто писал о детях. В «Самарской га-
зете» и «Нижегородском листке» печатались: «Дети», «Колюша»,
«Домой», «Хороший Ванькин день», «Встряска», «Сирота» и другие
рассказы, главным образом о бездомных, беззащитных детях, кото-
рые работали «в людях», в мастерских, на фабриках. Он хорошо
знал, как они живут, как умеют мечтать, бунтовать, радоваться.
Жил Горький в полуподвальной комнатке небольшого флигель-
ка. Потолок и.стены были чисто выбелены, пол опрятно окрашен; в
простенке между окон стоял простой стол, покрытый скатертью,
железная кровать, несколько фотографий и портретов на стенах,
полка с книгами. Он любил сам переплетать книги в нарядные пере-
плеты, любил дарить их.
Вообще «дарить, — вспоминал один из знакомых Горького,—
это уже была прямо страсть. Дарить: фотографии, книги, рамки,
трости. Попробуйте что-нибудь похвалить, какую-нибудь вещицу
на столе, и вы не отделаетесь от хозяина....
Откажетесь, — пожалуй, найдете вещь в кармане вашего
пальто».
В верхнем этаже жила семья одного адвоката, с которой Горь-
кий был дружен; Алексей Максимович очень любил их сына — ма-
ленького Колю, носил ему игрушки, книги, и Коля часто засыпал
на его коленях, слушая сказки. Иногда, играя перед домом иа тро-
туаре, Коля присаживался на корточки, заглядывал в окошко и,
если видел, что «дядя Алеша» пишет, кричал ему:
«Пиши, пиши, Пешинька!..»
Но обычно Горький работал по ночам. Весь день у него был
занят в редакции — он писал фельетоны для газет, разговаривал
с товарищами, посетителями, читал рукописи, а вечерами часто
бывал у знакомых и всюду вносил смех, шутку, оживление.
На письменном столе порядок всегда был образцовый — все ле-
жало на своих местах; ручки, карандаши, бумага, стопки книг.
А работал он, как сапожник, с ремешком вокруг головы, чтобы не
лезли на глаза длинные волосы.
В этой комнате, за столом, освещенным маленькой керосиновой
лампой, написал он «Песню о Соколе».
Казалось, он вновь видел мягкое и серебристое, лениво взды-
хающее море, горы, старого, мудрого, сожженного солнцем чабана
Рагима. Оба они лежат на берегу моря, на песке у громадного кам-
ня, оторванного от родной горы, — у камня печального, хмурого.
Вздрагивает пламя костра, по старому камню бегают тени...
— 472 —
И подошел он, расправил крылья, вздохнул всей грудью, сверкнул очами
и — вниз скатился.
А. М. Горький, «Песня о Соколе»
«— Рагим!.. Расскажи сказку... — прошу старика.
— Зачем? — спрашивает Рагим...
— Так! Я люблю твои сказки.
— Я тебе все уж рассказал... Хочешь, я расскажу тебе песню?..
И Рагим запел о маленькой, скучной жизни глупого Ужа, о храб-
ром, гордом раненом Соколе, который мечтал о воле. Торжественно
и величаво звучали среди ночи слова его песни; они говорили о са-
мом прекрасном в мире — о свободе, о борьбе за нее, о храбрости
и мужестве.
«Безумству храбрых поем мы славу!
«Безумство храбрых — вот мудрость жизни! О смелый Сокол!
В бою с врагами истек ты кровью... Но будет время — и капли
крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много
смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света!
«Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и. сильных духом все-
гда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к
свету!
«Безумству храбрых поем мы песню!..»
«Песня о Соколе» была напечатана в марте 1895 года в «Самар-
ской газете», под заглавием «В Черноморье». Через несколько лет
Горький переработал ее, усилил ее боевое звучание, и она стала
ярче, сильнее — такой, какой мы теперь ее читаем.
1895 год — это был год, когда Владимир Ильич Ленин,
сидя в тюрьме, писал молоком между строк медицинской книги
проект программы российской социал-демократической партии; год,
в который марксистские рабочие кружки в Петербурге были
объединены в «Союз борьбы за освобождение рабочего класса».
По всей стране начиналась организованная борьба с царизмом, и
рабочий класс в этой борьбе становился главной силой.
На многих заводах, в типографиях, на предприятиях Сормова,
Нижнего Новгорода тоже было много подпольных кружков. Вернув-
шись из Самары, где Горький пробыл больше года, он сразу вошел
в жизнь этих революционных кружков, завязал крепкие связи с ра-
бочими, вел пропагандистскую работу.
А «Песня о Соколе» очень скоро также вошла как боевая рево-
люционная песня в жизнь рабочих кружков; ее переписывали, за-
учивали наизусть, часто декламировали, в кружках самообразова-
ния, на вечеринках.
«Мы изумлялись глупости царской цензуры, пропустившей ее.
Разве только мертвый или неизмеримо низкий и трусливый раб мог
от нее не проснуться, не загореться гневом и жаждой борьбы», —
писал Петр Андреевич Заломов, сормовский рабочий-револю-
ционер.
Горький продолжал жить и работать в Нижнем Новгороде.
В конце августа 1896 года он неожиданно уехал в Самару и вскоре
— 474
1. М. Горький с женой Екатериной Павловной Пешковой и сыном Максимом
Нижнем Новгороде.
вернулся с женой Екатериной Павловной. Познакомился он с
ней еще в Самаре, где она работала корректором в «Самарской
газете».
Поселились Пешковы в небольшой квартире из двух маленьких
комнат, в которых было очень мало мебели, но зато очень много
книг. Скоро вокруг Пешковых собрался небольшой круг друзей —
жили дружно, деятельно, устраивали спектакли для детей, елки,
чтения для народа.
В начале 1898 года вышли две небольшие книжки рассказов
Горького. Составлял он эти книжки очень тщательно, был строг к
себе: из ста двадцати пяти очерков и рассказов, напечатанных к
этому времени в разных провинциальных газетах, отобрал всего
тридцать. Книжки печатались в петербургской типографии, и пер-
вые читатели рассказов — наборщики все время прерывали работу,
читали вслух и говорили: «Вот это действительно наш писатель.
Этот за живое задевает» .
Первые книжки Горького разошлись по всей России; попадали
в самые глухие уездные города, были в Крыму, на Кавказе, их чи-
тали люди в далекой сибирской ссылке. Участница революционного
движения Е. Замысловская вспоминает, что, когда ссыльные читали
рассказы Горького, им казалось, что для них сияло южное солнце,
плескалось море, «звучала гордая песня, предвещая грядущую
победу. И легче становилось переносить суровую енисейскую зиму,
могильную тишину дикого сибирского городка, в котором долгими
темными вечерами не слышно было ничего, кроме собачьего лая».
Многим людям эти книги Горького помогали жить, указывали
правильный путь, казалось, с ними заговорил «знающий дорогу че-
ловек», и заговорил страстно, убежденно, потому что каждая строч-
ка его рассказов согрета была пламенем его сердца.
Писатель Самуил Яковлевич Маршак жил тогда в одном из за-
холустных уездов средней России, ему было двенадцать лет. Он
помнит, как попали к ним эти первые, еще пахнущие свежей типо-
графской краской книжки Горького.
«Рассказы эти читались нами вслух в каморках и на чердаках,
где собирались мои сверстники, на берегу реки или в пригородной
роще, и тот, кому выпадала роль чтеца, сам был как бы озарен
отблеском горьковской славы. «Емельян Пиляй», «Макар Чудра»,
«Старуха Изергиль» — эти причудливые имена звучали для нас
как музыка».
Известность Горького росла.
«Отношение публики к моим писаниям укрепляет во мне уве-
ренность в том, что я, пожалуй, и в самом деле сумею написать
порядочную вещь. Вещь эта, на которую я возлагаю большие
надежды, — ибо намерен возбудить ею стыд в людях, — мною уже
— 476 —
начата, и зимой я буду ее продолжать», — писал Алексей Макси-
мович в апреле 1898 года.
«Вещь» эта была повесть «Фома Гордеев», но работать над нею
Горькому тогда не пришлось.
Через месяц Горький был арестован и отправлен в Тифлис —
его привлекали по делу революционной пропаганды, которую он
вел в железнодорожных мастерских, когда жил в Тифлисе. Вместе
с ним были препровождены туда и его рукописи, переписка —
больше пятисот документов, которые так и пропали в тифлисском
жандармском управлении.
В Тифлисе посадили Горького в Метехский замок. В то время
этот замок был превращен в тюрьму, где отбывали заключение мно-
гие участники революционной борьбы. Метехский замок стоял вы-
соко на берегу Куры, и Горький из окна видел узкие улички, подни-
мающиеся в гору, дома с плоскими крышами, где работали кожев-
ники, слышал злой шум Куры, голоса рыболовов, гуденье зурны...
Не прошло и месяца, как его освободили: тифлисской полиции
ничего не удалось доказать.
Горький вернулся в Нижний. Все больше втягивался он в
подпольную революционную работу, бывал на Сормовском маши-
ностроительном заводе, установил связи с заводскими революцион-
ными кружками, со студентами, высланными из столицы, внима-
тельно следил за политической жизнью страны. По поручению
местной социал-демократической организации он писал проклама-
ции, добывал нелегальную литературу и хранил ее у себя.
На случай обысков старый мастер-подпольщик так искусно сделал
в его письменном столе потайные ящики, что ни один жандарм не
мог их обнаружить.
Трудился Горький, как всегда, очень много — он готовил к изда-
нию третью книгу рассказов, продолжал работать над повестью
«Фома Гордеев».
«Эта повесть, — писал он в одном из своих писем, — доставляет
мне немало хороших минут и очень много — страха и сомнений, —
она должна быть широкой, содержательной картиной совре-
менности, в то же время на фоне ее должен бешено биться энер-
гичный, здоровый человек, ищущий дела по силам, ищущий просто-
ра своей энергии. Ему тесно. Жизнь давит его, он видит, что героям
в ней нет места, их сваливают с ног мелочи...»
Таким и показал он Фому Гордеева. Фома погиб потому, что не
было ему места в среде купцов и разных «владык жизни», для ко-
торых главное на свете — деньги.
Когда книга вышла в свет, нижегородские купцы возмутились;
они говорили: Горький «вредный сочинитель, книжка против наше-
го сословия написана. Таких в Сибирь ссылать, подальше, на самый
край».
— 477 —
«Фому Гордеева» Горький посвятил Чехову, хотя с ним он в это
время был знаком только по письмам.
«Я хотел бы выразить мой восторг перед удивительным талан-
том Вашим... Сколько дивных минут прожил я над Вашими книга-
ми, сколько раз плакал над ними и злился, как волк в капкане,
и грустно смеялся подолгу», — писал Алексей Максимович, посы-
лая Чехову первые свои книги. И как обрадовался, когда Чехов от-
ветил: «Вы спрашиваете, какого мнения я о ваших рассказах. Како-
го мнения? Талант несомненный и притом настоящий, большой та-
лант».
В одном из следующих писем Горький писал:
«Как это хорошо, что вы умеете считать литературу первым и
главным делом жизни... Мне хочется, чтобы порой Вы указали мне
мои недостатки, дали совет, вообще — отнеслись бы ко мне как к
товарищу, которого нужно учить».
И Чехов просто и прямо писал ему о рассказах, указывал не-
достатки; это помогало Горькому работать, он учился писать
сдержаннее, избегать красивости, лишних слов.
Антон Павлович постоянно в письмах звал Горького к себе в
Ялту. Горький и сам мечтал об этом, но только весной 1899 года
ему удалось побывать у Чехова. «Как он интересен и хорош», —
писал Алексей Максимович жене после встречи с иим.
С первых же дней знакомства он с какой-то особой ласковой за-
ботой, бережно относился к Чехову; Горькому всегда хотелось
сделать для него что-нибудь приятное, быть проще, правдивее. Он
гордился отношением к себе Чехова, иногда смешно, по-детски.
Как-то Чехов подарил ему часы с надписью на внутренней стороне
крышки: «М. Горькому от А. Чехова». И Алексей Максимович
писал ему, как он счастлив и как хочется ему кричать всем
встречным на улице: «А знаете ли вы, черти, что мие Чехов часы
подарил?»
В январе 1900 года, в одну из своих поездок в Москву, Горь-
кий был у Льва Николаевича Толстого. Толстому было семьдесят
два года, он показался Горькому каким-то сказочным человеком.
«Видеть Льва Николаевича—очень важно и полезно... — смот-
ришь на него, и ужасно приятно чувствовать себя тоже человеком,
сознавать, что человек может быть «Львом Толстым», — писал
Алексей Максимович Чехову.
А Толстой после свидания с Горьким записал в дневник:
«Был Горький. Очень хорошо говорил. И он мне понравился.
Настоящий человек из народа».
Всю жизнь потом Горький говорил, что на его долю выпало
большое счастье жить в рдно время с Толстым, с Чеховым.
«Когда я читаю Толстого или Чехова, какое огромное спасибо
я говорю им».
— 478 —
A. M. Горький и А. П. Чехов в Ялте.
Мне дорого каждое Ваше слово и Вашим отношением ко мне — я горжусь, буду-
чи уверен, что оно — лучшая похвала и самый ценный подарок от судьбы.
Иг письма Л. М. Горького к Л. П. Чехову
Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Некрасов — как много дали ему
в детстве и юности эти русские писатели, и вот теперь он, сам
писатель, так душевно близко сошелся с Чеховым, а великий
Толстой после первой встречи сказал ему:
«Мне ваше писание понравилось, а вас 5. нашел лучше вашего
писания».
Шли девятисотые годы. Росло и крепло рабочее движение,
намечались новые формы борьбы — вооруженное восстание. Горь-
кий знал, как читали повсюду его «Песню о Соколе»: ему не раз го-
ворили о том, как помогает она бороться с врагами. Сокол погиб,
но разве он побежден?
Кто честно смерть приял в бою,
Тот разве пал и побежден?
Пал тот, кто, робко грудь свою
Прикрыв, ушел из битвы вон...—
писал Горький.
Близилась буря революции; об этой грядущей буре хотелось
говорить смело, вольно, хотелось найти какие-то новые слова,
новые образы. И Горький написал «Песню о Буревестнике».
«Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами
и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный...»
Буревестник жаждет бури и своим криком возвещает ее наступле-
ние: «Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат
тучи в этом крике».
У одних надвигающаяся буря вызывает ужас, у других —
радость и жажду битвы. Стонут чайки и гагары, прячется «глупый
пингвин»... «Только гордый Буревестник реет смело и свободно над
седым от пены морем!
Всё мрачней и ниже тучи опускаются над морем, и поют, и рвут-
ся волны к высоте навстречу грому...»
«Буря! Скоро грянет буря!
Это смелый Буревестник гордо реет между молний над реву-
щим гневно морем; то кричит пророк победы: «Пусть сильнее гря-
нет буря!..»
О революционной буре давно мечтали передовые, лучшие писа-
тели России — Рылеев, Пушкин, Лермонтов, Некрасов.
Некрасов писал:
Душно! без счастья и воли
Ночь бесконечно длинна.
Буря бы грянула, что ли?
Чаша с краями полна!
И вот теперь «Песня о Буревестнике» прозвучала по всей стране
как боевая песня революции. В ней говорил Горький о буре, ко-
торая совсем уже близко, а в заключительных ее словах звал к
решительным схваткам с врагом.
— 480 —
Алексей Максимович Горький.
Горькому было тридцать три года, когда он написал «Песню
о Буревестнике». Он был уже известным писателем, уже были
написаны «Макар Чудра», «Емельян Пиляй», «Дед Архип и Лень-
ка» и много других рассказов, вышел роман «Фома Гордеев», пере-
издана книга «Очерки и рассказы»... По всей стране знали
его «Песню о Соколе». В ленинской газете «Искра» писали о Горь-
ком как о «борце против самодержавия».
О чем же говорил он в своих произведениях? Он рассказывал
горькую правду о нищей, несправедливой жизни людей, жестоко,
резко осуждал всех тех, которые ради денег, славы, честолюбия
душили, унижали человека. Он говорил о мелких, подленьких лю-
дях — мещанах, которые отравляют душу, мешают человеку быть
смелым, свободным, красивым...
А вы на земле проживете,
Как черви слепые живут:
Ни сказок про вас ие расскажут,
Ни песен про вас не споют... —
писал он о таких людях.
«Песня о Буревестнике» была напечатана в апрельском номере
журнала «Жизнь» за 1901 год, а в том же месяце в квартире Горь-
кого был обыск.
«Ночью нас разбудил сильный стук. Алексей Максимович сам
открыл дверь, — рассказывала няня, жившая у Пешковых.—
Вошли жандармы — заплакал ребенок, я бросилась к нему. Успо-
коив мальчика, я вошла в кабинет. Алексей Максимович
сидел, облокотись на стол. На вопрос жандарма с улыбкой
ответил: «Открывайте все ящики»...
Обыск продолжался с часу ночи до восьми утра. Жандармы пе-
рерыли все. В тюки связали переписку Алексея Максимовича, ли-
тературные наброски...»
Горький был арестован. В чем его обвиняли? В том, что «все,
что есть революционного в Нижнем, дышит и живет только Горь-
ким», что он пишет воззвания и прокламации, что к нему ходит
много «подозрительных личностей». Каким-то образом охранке
стало известно, что Горький, когда был в Петербурге, тайно отпра-
вил в Нижний мимеограф — аппарат, который заменял революцио-
нерам печатный станок. Говорили о том, что «Песня о Буревестни-
ке» — «вредное и опасное сочинение, которое заражает умы ядом
свободы».
Горького посадили в тюрьму.
Арест Горького возмутил я взбудоражил передовых людей Рос-
сии. Друзья знали, что в тюрьме у Горького обострился туберкулез-
ный процесс, что он серьезно болен. Лев Николаевич Толстой го-
рячо выступил в его защиту. Тюрьма была заменена домашним
— 482 —
арестом. «Быть под домашним арестом — ужасно смешно!
В кухне полицейский сидит, на крыльце другой, на улице еще. Гу-
лять можно только в сопровождении полицейского и лишь около до-
ма, а на людные улицы не пускают. Полицейским тоже смешно ка-
раулить человека, который не только не намерен бежать из города,
но и по своей-то воле уехать из него не хочет».
Через несколько месяцев Горькому было объявлено, что он
ссылается в город Арзамас, но ввиду болезни ему дано было
разрешение ехать на лечение в Крым. Это было в ноябре
1901 года.
Нижегородцы устроили из проводов Горького настоящую поли-
тическую демонстрацию. На вокзале провожающие пели револю-
ционные песни — «Отречемся от старого мира», «Дубинушку», раз-
брасывали по перрону листовки, прокламации. Когда поезд тронул-
ся, толпа плотными рядами, с пением революционных песен прошла
по городским улицам, у здания городской думы был устроен корот-
кий митинг с речами.
В декабре 1901 года в тринадцатом номере ленинской газеты
«Искра», которая выходила за границей, было напечатано об этой
демонстрации; приводились и речи ораторов.
«Мы любим и чтим Горького за тот живой, бодрый, как бы
зовущий к свободе дух, которым проникнуты все его произведе-
ния...— сказал один из ораторов. — Мы приглашаем вас всех:
«говорите повсюду, говорите всем и везде, что известный писатель
М. Горький сослан, сослан хороший человек. Да здравствует
Горький!»
Во всех городах, на самых маленьких станциях знали, что едет
Горький. К приходу поезда собирались толпы людей, но их не пу-
скали на вокзал.
«Везде на вокзалах масса жандармов и полиции...—писал
Горький одному из знакомых.—В Харькове — мне предложили не
выходить из вагона на вокзал. Я вышел. Вокзал — пуст, поли-
ции— куча. Перед вокзалом большая толпа студентов и публики,
полиция не пускает ее. Крик, шум, кого-то, говорят, арестовали.
Поезд трогается. Час ночи. Темно. И вдруг мы с Пятницким, стоя
на площадке вагона, слышим над нами во тьме могучий, сочный,
такой, знаешь, боевой рев. Оказывается, что железный мост, пере-
кинутый через станционный двор, весь усыпан публикой, она кри-
чит, махает шапками — это было хорошо, дружище!»
В конце апреля 1902 года Горький вернулся из Крыма. В Ниж-
нем, и особенно в Сормове, предполагались 1 мая политические
демонстрации. Горький знал об этом, но он был на положении
арестованного. Напротив гостиницы, в которой Горький остановил-
ся, стояли жандармы, конные полицейские, сыщики, и он не имел
права выходить из дому, а через несколько дней его поспешили от-
— -183 —
править под надзор полиции в маленький уездный городок
Арзамас.
«Вот я в Арзамасе и очень доволен этим... Тихо здесь... Заведу
себе на днях стол, начну работать и накоплю здоровья лет
на пять», — писал он вскоре после приезда.
Работать иной раз было нелегко — раздражал постоянный по-
лицейский надзор. Арзамасская полиция получила секретный при-
каз, чтобы «в городе не было никаких беспорядков» от поднадзор-
ного Пешкова. Полицию беспокоило все: и то, что Горький полу-
чает множество писем, что работает по ночам, что любит далекие
прогулки. В далекие прогулки иногда сопровождал его, «воссев на
лошадь», полицейский, который по нескольку раз в день проезжал
и проходил мимо его дома, заглядывая в окна, «очевидно, желая
знать, — невесело смеялся Горький, — как успешно делаю я рево-
люцию, конституцию и прочие несъедобные вещи».
Под окнами постоянно дежурил еще какой-нибудь «страж».
Горький подзывал его, расспрашивал:
«Шпион?»
«Нет!»
«Врешь, шпион!»
«Ей-богу, нет».
«А давно служишь по этой части?»
«Нет, недавно поступил».
«Ну, ступай».
Летом 1902 года «дело» Горького было прекращено; ему было
разрешено уехать из Арзамаса, и он вернулся в родной город. Надо
было снимать квартиру, устраиваться заново. Детей у Пешковых
было уже двое — маленькая Катя и Максим, любимец отца.
Максиму «позволялось все, чего бы он ни захотел, — вспоминал
позднее один из друзей Горького. — Разве за очень уж большие
проказы отец в наказание сажал его на шкаф. «Зато я теперь выше
тебя, Алексей», — философствовал мальчик сверху. Он называл
отца Алексей». Так это и осталось навсегда, а Горький, когда сын
вырос, называл его «старик» и, как вспоминают его друзья, всегда
произносил это слово с особой нежностью.
В Нижнем Новгороде, после арзамасской ссылки. Горький про-
жил около двух лет. В эти годы он был тесно связан с местной
организацией Российской социал-демократической рабочей партии,
принимал самое деятельное участие в ее работе, читал статьи
Ленина, изучал их. «Подлинную революционность, — писал он позд-
нее,— я почувствовал именно в большевиках, в статьях Ленина...
Большевиком я себя считаю с 1903 года...»
Приезжие партийцы-подпольщики получали в квартире Горько-
го «явки» — адреса; здесь постоянно устраивались разные партий-
ные совещания, и Ленин предлагал «установить с Горьким па-
— 484 —
роль». На сродства Горького была устроена в Нижнем Новгороде
подпольная типография. Чтоб замаскировать ее, была открыта ба-
калейная лавочка. За лавкой находилась квартира «хозяина», а в
подполье, под квартирой, стоял станок, на котором работали набор-
щики.
Дом Горького постепенно превращался в центр, в клуб, где
горячо обсуждались все события русской жизни того времени.
В городе Горького знали все и часто приходили к дому, где он
жил, чтобы только посмотреть на него. А случалось, подстерегали
его и мальчишки, похожие на стайку воробьев. Они приводили
какого-нибудь своего «писателя», который иногда упирался и его
подталкивали сзади. Босой, вихрастый, он держал в руках пачку
скомканных и замаранных листков; Алексей Максимович всегда
очень серьезно и обстоятельно говорил с ребятишками, вспоминая,
может быть, себя таким же мальчиком.
Временй для литературной работы у Горького оставалось мало,
а замыслов, планов, начатых работ становилось все больше.
Еще в 1900 году, когда артисты Художественного театра ездили
в Крым, чтобы Показать Чехову его пьесы «Чайка» и «Дядя Ваня»,
они познакомились с Горьким. Руководитель театра Немирович-
Данченко говорил артистам, что театру предстоит задача не только
«пленить своим искусством Чехова, но и заразить Горького жела-
нием написать пьесу».
В следующем году Горький передал Художественному театру
свою пьесу «Мещане». Первое представление горьковской пьесы в
молодом Художественном театре состоялось 26 марта 1902 года в
Петербурге, куда театр выехал на весенние гастроли. Впервые на
сцене появился новый герой: революционер — рабочий, машинист
Нил, человек, сознающий свою силу, уверенный в победе. И хотя
цензура вычеркнула из пьесы все «опасные» места, вычеркнула и
слова Нила: «Хозяин тот, кто трудится!», «Права не дают, права —
берут», все-таки пьеса в целом звучала как призыв к борьбе за сво-
боду.
Правительство боялось, что спектакль превратится в революцион-
ную демонстрацию. Во время генеральной репетиции пьесы театр
был окружен полицией, а в театре были расставлены переодетые
городовые; на площади перед театром разъезжали конные жандар-
мы. «Можно было подумать, что готовятся не к генеральной репе-
тиции, а к генеральному сражению», — писал позднее в своих вос-
поминаниях Константин Сергеевич Станиславский, артист и режис-
сер театра.
Почти одновременно с пьесой «Мещане» Горький работал над
второй пьесой, «На дне». В новой его пьесе еще более резко и
смело звучал страстный протест против капиталистического общест-
ва. Горький показал в ней новый, незнакомый мир — мир босяков,
— 485 —
«бывших людей», опустившихся на самое дно жизни. Среди них
были пьяницы, бездельники, но многие из них сохранили в душе
своей чувства настоящей привязанности к людям, возмущение про-
тив всего несправедливого, любовь к свободе.
Горький кончал пьесу «На дне» еще в арзамасской ссылке.
«Жив быть не хочу, а напишу пьесу хорошую», — говорил он.
В августе 1902 года он передал пьесу Немировичу-Данченко.
Начались репетиции, и Горькому теперь часто приходилось бывать
в Москве. Артисты и режиссер работали с увлечением, ходили на
Хитров рынок, в ночлежки, где жили босяки, и Горький много рас-
сказывал о жизни своих героев, помогал правильнее понять этих
людей, их жизнь, привычки.
18 декабря 1902 года состоялся первый спектакль пьесы «На
дне». Без конца вызывали актеров, режиссера, автора. Спектакль
превратился в бурное чествование Алексея Максимовича Горького.
Горький вышел на сцену взволнованный, растерянный, — такого
успеха он не ожидал. Большой, немного сутулый, он хмурил густые
брови и от смущения забыл бросить папиросу, которую держал в
зубах, забыл, что надо кланяться. Огромная толпа людей, не попав-
ших на спектакль, долго стояла у театра. Полиция убеждала публи-
ку разойтись, но никто не уходил — ждали Горького, чтобы только
посмотреть на него.
Так первые пьесы Горького «Мещане» и «На дне» внес-
ли новую, революционную струю в жизнь Художественного
театра.
В январе 1904 года началась русско-японская война. Она нуж-
на была царскому правительству в России, нужна была правитель
ству Японии, но она не нужна была русскому народу — ему она нес-
ла только горе и смерть.
Царская армия терпела поражение за поражением. Под Мукде-
ном погибли тысячи русских солдат; предательски сдан был Порт-
Артур, в сражении под Цусимой была потоплена русская эскадра.
По улицам Петербурга, Москвы, Харькова и других больших горо-
дов шли демонстрации, организованные большевиками; люди несли
красные знамена с лозунгами: «Долой самодержавие!», «Долой
войну!» Повсюду начинались стачки; все говорили о близкой буре:
«Пусть сильнее грянет буря!»
А в Петербурге 11 ноября 1904 года шла третья пьеса Горь-
кого — «Дачники». И снова спектакль превратился в политическую
демонстрацию, в торжество Горького.
Горький к этому времени переехал жить в Москву. Огромный
успех его пьес не только в Москве и Петербурге, но и во многих
провинциальных городах говорил о том, как они своевременны, как
помогают людям в борьбе за прекрасное будущее, за свободу и
счастье.
— 486 —
Константин Сергеевич Станиславский, Алексей Максимович Горький
и Мария Петровна Лилина в Ялте.
Девятое января 1905 года.
Наступил 1905 год. 9 января по приказу царя на площади перед
Зимним дворцом была расстреляна мирная демонстрация рабочих.
Горький в этот день был в толпе рабочих на улице, а вечером, по-
трясенный и возмущенный, написал воззвание «Ко всем русским
гражданам и общественному мнению европейских государств», где
прямо называл главного виновника «Кровавого воскресенья»—царя
и призывал всех к немедленной, упорной и дружной борьбе с само-
державием.
Через два дня Горький был арестован и заключен в Петропав-
ловскую крепость—тюрьму, куда сажали самых важных полити-
ческих преступников. И снова по всей России прокатилась волна
протеста, как было, когда арестовали его в Нижнем. На этот раз
за Горького вступился не только русский народ — его освобожде-
ния требовали все лучшие люди мира.
«Дело Горького — наше общее дело. Такой талант, как Горь-
кий, принадлежит всему миру. Весь мир заинтересован в его
освобождении», — писал французский писатель Анатоль Франс.
Горький был освобожден; через полгода он уехал в Москву.
Россия переживала знаменательные дни, события разворачи-
— 488 —
вались со стремительной быстротой. В ноябре приехал из-за гра-
ницы Ленин. Скрываясь от жандармов и шпионов, он руководил
подготовкой вооруженного восстания. Во многих городах были
организованы Советы рабочих депутатов, создавались боевые
дружины.
В начале декабря вышел первый номер «Известий Московского
Совета рабочих депутатов», в котором был напечатан призыв:
«Объявить в Москве со среды 7 декабря, с двенадцати часов дня,
всеобщую политическую забастовку и стремиться перевести ее в
вооруженное восстание».
«Настроение масс отнюдь не падает, а все растет», — писал в
эти дни Горький в одном из писем.
Москва была отрезана от всей страны: остановились железные
дороги, конки, не выходили газеты, не было воды, погас-
ло электричество, не хватало хлеба. Заводы, университетские
аудитории, школы превратились в места постоянных митингов и
А. М. Горький в камере Петропавловской крепости.
рабочих собраний. Рабочие вооружались, на улицах дружинники
останавливали и обезоруживали полицию, жандармов, офицеров.
В ночь на 10 декабря раздался в Москве первый орудийный
выстрел — гренадеры и драгуны обстреливали дом, где собрались
на митинг рабочие, железнодорожники, студенты, ученики старших
классов. На следующий день по всему городу стали воздвигать
баррикады. Началось вооруженное восстание.
«Гремят пушки... идет бой по всей Москве! В окнах стекла
гудят... отовсюду — звуки выстрелов...»—писал Горький одному из
своих друзей.
Квартира его превратилась в боевой лагерь; сюда сносили
ружья, револьверы, гранаты для дружинников, здесь встречались
для получения заданий, писали прокламации, листовки.
Восстание было подавлено. Царское правительство свирепо рас-
правилось с Восставшими — тысячи людей были приговорены к
смертной казни, брошены в тюрьмы,, сосланы в Сибирь, занесены
в «черные списки» — их нигде не принимали на работу. Ленин
сначала скрывался в Финляндии, потом ему удалось перебраться
за границу.
«Пролетариат не побежден, хотя и понес потери, — писал
Горький в письме, обращенном «К рабочим всех стран». — Револю-
ция укреплена новыми надеждами, кадры ее увеличились колос-
сально...»
Этот бой ведь не последний,
Подождите с ликованьем!
Не беда, что есть потери, —
Будет время и победы! —
тогда же в лицо врагам революции бросил грозные слова своей
песни латышский поэт Ян Райнис. Их подхватили по всей стране —
латыши и русские, грузины, украинцы, татары, армяне...
В начале 1906 года по указанию партии большевиков Горький
уехал за границу. Ему поручено было пропагандировать, разъяс-
нять английским, французским, итальянским рабочим смысл про-
исходящих в России событий. Он должен был помешать русскому
правительству получить заем у правительств западных стран —
деньги русскому царю нужны были для борьбы с революцией.
Кроме того, Горькому надо было попытаться организовать сбор де-
нег на подпольную работу большевиков. Поручение было ответст-
венное.
Месяца полтора пробыл Горький в Западной Европе, поДом
уехал в Америку. «Поднял я все мои паруса и долго буду плавать
по морям, как видно», — полушутя, полусерьезно говорил он.
А сыну, которому было уже девять лет, писал: «Милый ты мой
сын! Я очень хочу видеть тебя, да вот — нельзя все! Ты еще не
знаешь, что такое «долг перед родиной». Это, брат, не шутка. Спро-
— 490 -
си маму — что я делаю, и ты поймешь, почему я не могу теперь ви-
деть тебя, славный ты мой!»
В Соединенных Штатах американские социалисты встретили
Горького торжественно; он часто выступал на митингах, рассказы-
вал о России, о русской революции. Американские богачи терпели
его, пока не появились первые его, резкие и суровые, статьи и очер-
ки об Америке.
«Я очень много видел нищеты, мне хорошо знакомо ее зеленое,
бескровное, костлявое лицо... но ужас нищеты Ист-Сайда— мрач-
нее всего, что я знаю, — писал Горький в очерке «Город Желтого
Дьявола». — В этих улицах, набитых людьми, точно мешки крупой,
дети жадно ищут в коробках с мусором, стоящих у панелей, загнив-
шие овощи и пожирают их вместе с плесенью тут же, в едкой пыли
и духоте. Когда они находят корку загнившего хлеба, она возбуж-
дает среди них дикую вражду; охваченные желанием проглотить
ее, они дерутся, как маленькие собачонки...»
Молчать об этом Горький не хотел и не мог—пусть русские
рабочие знают правду о «прекрасной Америке», о «свободной
стране», где все служит золоту — «желтому дьяволу», где импе-
риалисты хотят, чтобы народ жил «без солнца, без песен и
счастья, в плену тяжелого труда».
Против Горького восстали богачи Америки; они называли его
безумным и ужасным человеком, требовали, чтобы его выслали из
страны, выдумывали всякие небылицы о его жизни. Находились лю-
бопытные, которые приезжали издалека посмотреть на него, но
близко подходить к нему и входить в дом не решались.
«Встречая меня на дороге—скачут в стороны, точно кузнечи-
ки»,— сообщал Горький в одном письме, а в другом писал:
«Говорят, я здесь делаю революцию. Это, конечно, чепуха, но,
говоря серьезно, мне удалось поднять шум».
А пока американцы «шумели», Горький жил уединенно, вдали
от города, высоко в горах, покрытых лесом, и работал. «Хочется
иметь четыре головы и тридцать две руки, чтобы работать, рабо-
тать, работать», — говорил он, отсылая в Россию очерк за очерком,
статью за статьей.
В этих статьях горячо, убежденно говорил он с трудовым на-
родом, с рабочими всего мира: «Первым отрядом всемирной армии
двинулся в битву русский рабочий... Он уже нанес славные удары
врагу, но враг еще силен, и впереди у русских — много битв.
Чем скорее грянет ближайшая битва, тем скорей ее гром проне-
сется по всей земле, и, если русский рабочий победит, — рабочие
всей Европы, всего света почерпнут в этой победе вдохновение, и
силу, и уроки для себя...»
Но самой большой и нужной литературной работой считал он
теперь большую повесть, о которой думал уже несколько лет, для
— 491 —
которой собрал много материала. Он хотел рассказать в ней о пер-
вых битвах на подступах к революции, о простых рядовых бойцах,
у которых только одна цель: «Всю жизнь вперед!» и только одна
вера: «Победим мы, рабочие!»
Много таких людей знал Горький. Это они во время первомай-
ской демонстрации в 1902 году шли с красным знаменем в первых
рядах и с ними их товарищи — рабочие, крестьяне, революционная
интеллигенция—старики, молодые, юноши и девушки. Они знали,
за что борются, знали, что их ожидает смерть, каторга, ссылка.
Когда их судили, они бросали в лицо судьям дерзкие, справедливые
слова о своей жизни, о борьбе, о ненависти, о своих надеждах.
Среди этих людей были сестры, жены, матери, которые помога-
ли революционерам. Под видом странниц, торговок они разносили
прокламации, передавали в тюрьмы записки, выполняли разные по-
ручения.
«Нередко матери во время тюремных свиданий с сыновьями
передавали им записки «с воли» от товарищей. Мать одного из
членов ЦК партии большевиков хранила печать комитета на голове,
у себя в прическе. Жандармы дважды делали обыск в квартире,
а печать не нашли. Такие матери были не так уж редки», — рас-
сказывал Горький. Когда Алексей Максимович писал свой роман,
он думал обо всех этих людях и как бы жил одной жизнью с ними.
Вот на окраине города, в слободке, растет герой его романа Павел
Власов. Отец у него пьет, мать неграмотная, забитая нуждой
женщина. Отец умирает. Павел, уже юноша, не может и не хочет
жить так, как жил отец; он сближается с революционерами и всего
себя отдает на служение революции. Постепенно втягивается в эту
жизнь и мать его, сначала из любви к сыну, чтобы «быть ближе
его сердцу», а потом, когда понимает, куда он ее зовет, в чем прав-
да его жизни, она становится рядом с ним; она чувствует себя
не только матерью Павла, но и матерью всех его товарищей, всех
людей— борцов за великое дело.
«Мы социалисты... Мы, рабочие, — люди, трудом которых со-
здается всё — от гигантских машин до детских игрушек, мы—люди,
лишенные права бороться за свое человеческое достоинство... мы
хотим теперь иметь столько свободы, чтобы она дала нам возмож-
ность со временем завоевать всю власть... Победим мы, рабочие!»—
сказал в своей речи на суде Павел Власов. И, когда после речи Пав-
ла кто-то крепко сжал руку матери и взолнованно сказал: «Ваш сын
будет примером мужества для всех нас», — ее захлестнула боль-
шая, светлая радость, гордость за сына.
И петом, когда ей поручили распространять напечатанную в
подпольной типографии рёчь Павла Власова, она была бесконечно
счастлива: «слово сына повезу, слово крови моей!» — говорит она.
На вокзале мать арестовывают, бьют, издеваются над ней, а она
— 492 -
Все почернело, закачалось в глазах матери, но, превозмогал свою усталость,
она еще кричала остатками голоса:
— Собирай, народ, силы свои во единую силу!
А. М. Горький, «Мать».
бросает в толпу листки с речью сына и торопится сказать людям
все, что поняла сама своим чистым, большим сердцем матери, что
осветило жизнь высшим счастьем. Ниловне уже ничего не страшно,
она не одна —с ней товарищи, друзья, бойцы; они смотрят на нее,
и глаза у них горят «знакомым ей смелым, острым огнем — род-
ным ее сердцу огнем».
«Мать» — так назвал Горький свою повесть.
Когда Владимир Ильич Ленин еще в рукописи прочел повесть
«Мать», он сказал Горькому, что книга хорошая, нужная, «очень
своевременная книга». Для Алексея Максимовича это была высшая
похвала — ведь он сам торопился писать ее: знал, что тем рабочим,
которые участвовали в революции несознательно, стихийно, она на
многое откроет глаза, а настоящих революционеров еще крепче
сплотит, поможет им не сдаваться, продолжать борьбу и —
победить!
В России первая часть повести была напечатана в 1907 году в
нескольких сборниках «Знание». Правительство запретило распро-
странять эти сборники — наложило на них арест. Запрещено было
и отдельное издание книги «Мать». И все-таки повесть проникала
в самые отдаленные углы России — она печаталась за границей на
русском языке, и ее тайно переправляли через границу.
Очень скоро повесть «Мать» стали переводить на разные языки
Европы, Азии, всего мира. С волнением читали ее повсюду рабочие,
революционная интеллигенция, часто книга эта помогала людям
жить, а судьба Пелагеи Ниловны становилась судьбой многих жен-
щин.
В 1906 году Горький на большом океанском пароходе возвра-
тился из Америки в Европу. Он знал, что царское правительство
решило привлечь его к суду за повесть «Мать», «которая имеет
вполне преступный характер и возбуждает к бунту». Ко всем
«преступлениям» Горького прибавились еще новые. О возвращении
в Россию нечего было и думать. Горький решил остаться за грани-
цей, в Италии, и поселиться на острове Капри. По дороге остановил-
ся он в Неаполе. Здесь его ждали русские товарищи, итальянские
рабочие; а перед окнами гостиницы, где он жил, прохаживались
итальянские жандармы — карабинеры.
Через несколько дней в честь приезда Горького итальянцы устро-
или митинг. Тысячи людей приветствовали его: «Да здравствует
Горький!», «Да здравствует великий художник!», «Да здравствует
русская революция!» Бледный, взволнованный, слушал Горький ре-
чи, приветствия, слова любви.
«Товарищи итальянцы, — сказал он в ответ, — я не знаю вашего
языка, и вы не знаете моего, но я знаю ваши чаяния и ваши
надежды, вы знаете мои. В этом великом и необыкновенном явле-
нии залог братства всех людей. Вера в близкую победу правды и
— 494 —
разума пусть никогда вас не покинет и даст вам силу бороться и
победить».
В 1907 году в Лондоне состоялся V съезд Российской социал-
демократической рабочей партии. Горький присутствовал на съезде
делегатом с совещательным голосом. Для него съезд этот был
одним из самых значительных событий в жизни. «Съезд меня
ужасно хорошо начинил. Многое темное стало ясным...» — писал
он, и все становилось еще более ясным, когда он слушал Ленина
и говорил с ним.
Здесь, на съезде, началась дружба Горького и Ленина. Горячо
и навсегда полюбил Горький Владимира Ильича. Они были ровес-
ники, но Горькому казалось, что отношение Ленина к нему было
«отношением старого учителя и доброго, заботливого друга».
А сестра Ленина, Мария Ильинична, говорила, что «мало было
людей, к которым Ленин относился бы с такой любовью, как к
Горькому».
В Италии, на острове Капри, Горький прожил семь лет; он по-
любил страну, приютившую его, с радостью узнавал ее, много ездил
по ней, иногда совершал далекие путешествия пешком, и при этом
всегда был у него с собою томик стихов кого-нибудь из русских
поэтов. «Люблю читать стихи в дороге», — говорил он. Алексею
Максимовичу нравился остров, на котором он жил, море, рыбаки,
рыбацкие дети. Он любил ласковые, теплые дни осени, синее небо,
песни и пляски итальянского народа.
Но о родине думал он непрерывно, хотел все знать о ней.
Каждый день приходили газеты, журналы, книги-^правда, иногда с
большим опозданием. В письмах он часто просит сообщить то о ра-
бочих кружках самообразования где-нибудь в Иваново-Вознесенске,
то о выставке картин в Томске: «Интересно же, как она живет, эта
великая Сибирь», то о новых книгах, каталогах...
А в России шли мрачные, тревожные годы. Царское правитель-
ство продолжало преследовать и жестоко расправляться с револю-
ционерами, особенно с большевиками. Тюрьмы были переполнены,
несколько тысяч революционеров было казнено. Более слабые и
трусливые покидали ряды партии, оставались те, которые были
крепче, смелее и увереннее в правоте своего дела. Отступая, пе-
реходя в подполье, они собирали силы для новой борьбы.
В 1910 году у Горького на Капри был Владимир Ильич Ленин.
Как радовался Горький приезду Ленина! Рассказывают, что, встре-
чая его, он волновался, как мальчик, и ему «страстно хотелось, чтоб
Ленину понравилось у него, чтобы он отдохнул и набрался сил».
Каждый день Горький и Ленин уходили с итальянскими рыба-
ками в море, на рыбную ловлю, и здесь никто не мешал их душев-
ным разговорам. Горький с увлечением показывал Ленину Италию,
они вместе ездили на Везувий, по окрестностям Неаполя. А вече-
— 495 —
рами Горький много рассказывал о своем детстве, о бабушке, о де-
де, о своих скитаниях...
«Ленин слушал его с огромным вниманием, блестя прищурен-
ными по привычке глазами, и раз как-то сказал Горькому:
— Написать бы вам все это, батенька, надо! Замечательно по-
учительно все это, замечательно...
— Напишу... Когда-нибудь», — сказал Алексей Максимович.
И вскоре тут же на Капри написал первую часть трилогии, «Дет-
ство». Он посвятил ее сыну Максиму, детские годы которого были
так не похожи на его детство. Кроме того, на Капри Горький напи-
сал «Городок Окуров», «Жизнь Матвея Кожемякина», повесть «Ле-
то», «Сказки об Италии», пьесы, сотрудничал в большевистской га-
зете «Звезда», в журнале «Просвещение». «Работаю, как тысяча
чертей. Спина болит, волосы лезут, ослеп», — жаловался он шутя.
Каждый день приносил Горькому множество писем, рукописей —
писали начинающие писатели, учителя, рабочие, друзья, знакомые
и незнакомые люди. Он внимательно, терпеливо разбирал письма,
написанные часто неразборчивым почерком, и радовался, что в них
всегда весточка с далекой родины, знакомство с новым человеком,
который живет где-то в России, за тысячи верст. Если не удавалось
тотчас ответить на письмо, то он всегда объяснял почему: «Мне при-
ходится прочитывать не менее сорока рукописей в месяц и каждый
день писать три, пять, семь писем».
Очень часто писали ему дети. Когда умер Лев Николаевич
Толстой и Горькому казалось, что он «осиротел», он получил коро-
тенькое письмо от маленького мальчика:
«Дорогой Максим Горький, все писатели русские умерли, толь-
ко ты остался».
Горького тронуло это письмо.
«Дорогой мой Илюша, — отвечал он мальчику, — да, Толстой—
человек умер, но великий писатель жив, он всегда с нами. Через
несколько л’ет, когда ты будешь постарше и сам начнешь читать
прекрасные книги Толстого, ты, милый мальчик, с глубокой
радостью почувствуешь, что Толстой — бессмертен, он — с тобой и
вот — дарит тебе часы наслаждения его искусством».
Все годы, пока Горький жил на Капри, к нему из России приез-
жало много гостей — старые друзья по Нижнему Новгороду, писа-
тели, художники. Здесь, на Капри, художник Бродский написал
свой первый портрет Горького. Приезжали и товарищи, которые
после 1905 года жили за границей, в эмиграции. Горький любил
водить своих гостей по острову, всё им показывал, знакомил с но-
выми своими приятелями — каприйцами, которые всегда при
встрече весело улыбались ему.
Изредка приезжал и сын; однажды он посадил у дома цветы,
а потом уехал.
— 496 —
A. M. Горький на острове Капри.
«Ты уехал, а цветы, посаженные тобой, остались и растут.
Я смотрю на них, и мне приятно думать, что мой сынишка оставил
после себя на Капри нечто хорошее—цветы,—писал Горький сыну.—
Вот если бы ты всегда и везде, всю свою жизнь оставлял для
людей только хорошее — цветы, мысли, славные воспоминания
о тебе, — легка и приятна была бы твоя жизнь. Тогда ты чувство-
вал бы себя всем людям нужным, и это чувство сделало бы тебя
богатым душой. Знай, что всегда приятнее отдать, чем взять».
Это чувство беспокойной заботы о людях, желание всегда быть
нужным, полезным не покидало Горького всю жизнь. К каждому
человеку он умел подойти, для каждого находились у него самые
важные и нужные слова, и сердце его «пело всегда один гимн: «Да
здравствует Человек!»
Об этом Человеке, о своей любви к нему, о вере в него, в его
будущее написал Горький свои «Сказки об Италии». В них говорит-
ся о том, как живет и трудится, как борется за свои права италь-
янский народ— рыбаки, рабочие, крестьяне. В них нет ничего
сказочного; они рассказывают о забастовках рабочих в городах
Италии, о-молодых революционерах в тюрьме, о мудром и пре-
красном сердце матери, о маленьких итальянцах, таких, как Пепе,
о туннеле, который с великим трудом прокладывают рабочие,
о ярком солнце и синем небе Италии. Все то, о чем писал Горький
в своих сказках, было близко и дорого русским людям, потому что
в сказках была правда жизни, «сама жизнь», полная труда, огор-
чений, борьбы, веры в будущее.
Некоторые из этих «Сказок об Италии» были напечатаны
в большевистских газетах «Звезда» и «Правда», и Ленин писал
Алексею Максимовичу: «Великолепными «сказками» Вы очень и
очень помогали «Звезде», и это меня радовало чрезвычайно».
Накануне первой мировой войны Горький вернулся в Россию, он
поселился в Петербурге, часто уезжал в Финляндию. Писал Горь-
кий в эти годы повесть «В людях» — продолжение повести «Дет-
ство». Как всегда, было у Горького множество планов, вокруг него
собирались люди, и квартира его была местом встречи партийных
товарищей — революционеров-подпольщиков. Друзья берегли его,
были очень осторожны — боялись «провалить», подвести под новые
полицейские преследования.
Очень много сил и внимания отдавал он делу, которое давно вол-
новало его,—он говорил о том, как необходима твердая, нерушимая
дружба между всеми народами России, как важно, чтоб русские
узнали жизнь и литературу своих соотечественников на Украине, в
Белоруссии, на Кавказе, по всей России. «Ох, когда мы соберемся с
силами и будем издавать всероссийский журнал, —т. е. журнал, ко-
торый был бы одинаково интересен для всех народностей...» — писал
он, еще живя за границей. И теперь, вернувшись домой, широко осу-
— 498 —
ществлял свои мечты, вел огромную переписку с писателями разных
народов, организовывал переводы грузинских, армянских, татарских
писателей на русский язык, помогал переводчикам. Он всегда вни-
мательно следил за литературой народов России, а жизнь многих
народностей знал хорошо еще с юных лет.
Летом 1914 года разразилась первая мировая война. «День
начинается мыслью о том, где и сколько перебито людей, до ночи
эта мысль сосет н сушит душу», — говорил Горький.
Страстно боролся он против войны, за мир между народами.
Алексей Максимович организовал и редактировал журнал «Лето-
пись», в котором доказывал, что война нужна только буржуазии,
что пролетарии всех стран должны бороться с этой грабительской
войной.
Подошел октябрь 1917 года. «У нас положено начало новой
истории», — говорил Горький, выступая на собраниях.
Для него воплощалась в жизнь, становилась былью «самая чу-
десная сказка на земле — сказка о труде», который создает все
прекрасное в мире, которым будет создано и новое, Советское го-
сударство.
Как сказочный волшебник, щедро рассыпал Горький по стране
свой талант, свои знания, свой труд. Он делал доклады, выступал
на собраниях, в литературных кружках, работал в клубе милиции,
и, когда милиционеры образовали боевой отряд коммунистов и ухо-
дили на фронт, он выступал на митинге. Один из членов
кружка вспоминает: «Он был простой, располагающий к себе че-
ловек, совсем как рабочий... Жил Горький на Петроградской сто-
роне, на Кронверкском проспекте, в большом сером доме, ходил
туда пешком, и я, навещая свою мать, часто была ему попутчицей.
О чем только мы не говорили по дороге! Но больше всего о гра-
жданской войне и победе Красной Армии, о снабжении Петрограда
хлебом и дровами и о предстоящей большой государственной ра-
боте по восстановлению народного хозяйства. «Надо научить тру-
довых людей понять, — говорил он убежденно, — что они будут
работать не для буржуя, а для себя. Когда поймут, тогда будут
работать с большим желанием. Горы сдвинут!»
Он мечтал теперь дать русским гражданам, которые до сих пор
жили во тьме и рабстве, «все сокровища поэзии и прозы мира», со-
бирал писателей, организовывал издательства. Он думал о мил-
лионах советских детей — строителях будущей жизни, которых на-
до растить, воспитывать, учить, для которых надо создавать книги,
журналы. Он призывал к работе для нового, Советского государ-
ства ученых, изумляясь самоотверженности многих из них.
«Удивительные люди! — говорил он. — В самодельных перчат-
ках, ноги — в одеялах, сидят, понимаете ли, у себя в кабинетах,
пишут. Будто с минуты на минуту явится караул проверить — на
— 499 —
посту они или нет... По Уралу, в непроходимых горах, бродят — со-
ставляют фантастические коллекции драгоценных камней для Ака-
демии наук. Месяцами не видят куска хлеба...»
А жить тогда было действительно трудно. Люди голодали, уми-
рали от сыпного тифа... Когда Горькому, который уже давно болел
туберкулезом легких, говорили, что ему надо отдохнуть, он только
отмахивался: «Я не могу отдыхать. Некогда». Но ему надо было не
только отдыхать, а серьезно лечиться, и Владимир Ильич Ленин
очень ласково и решительно настоял на том, чтобы он ехал лечить-
ся за границу.
И вот Горький снова за границей, сначала в Германии, а потом
в Италии, в Сорренто, где он прожил несколько лет.
Трудно было Алексею Максимовичу уезжать: столько начато
новых дел, столько ярких, больших планов, такие вокруг чудесные
люди! Но он не теряет связи с родиной, связь эта у него крепче,
чем когда-нибудь. Со всех концов России пишут ему письма, и
почтальон, который любит «синьора Горки», удивляется тому, как
много получает он писем, рукописей, книг. Каждая самая малень-
кая новость волнует и радует Горького, он всегда очень аккуратно
отвечает на все письма. \
Никогда не забывал Горький о заботливом участии Короленко,
о Калюжном, о первых письмах Чехова, которые так помогли
ему в начале литературного пути. И вот теперь он сам пишет людям,
которые начинали писать, присылали ему рукописи, просили совета,
помощи.
Он говорит молодым советским писателям о высокой ответствен-
ности перед эпохой, народом, литературой; говорит о том, что писа-
тель должен много знать; что писать надо «просто, как будто бесе
дуя по душе с милейшим другом, с лучшим человеком, от которого
ничего не хочется скрывать, который все поймет, все оценит с полу-
слова»; говорит о языке, над которым надо очень много работать,
непрерывно обогащая его. В огне и буре, «полные юношеских на-
дежд, с томиком Максима Горького и Некрасова в школьных ран-
цах мы вступили в революцию», — вспоминал позднее писатель
Александр Александрович Фадеев, которому тогда было шестна-
дцать лет.
В январе 1924 года пришло известие о смерти Ленина. «На ду-
ше— тяжело... Рулевой ушел с корабля», — писал Горький и ни-
когда не чувствовал себя «так сиротски», таким подавленным и
бессильным, как в эти дни. Нет Ленина, с этим трудно мириться.
Нет человека, который хотел светлой радости, счастья людям и
умел страстно, смело бороться за это счастье.
В первое, самое тяжелое время после потери близкого друга и
учителя Горький ни о чем другом не мог говорить и писать. Ему
вспоминались встречи с Лениным, все его слова, его смех, весь он,-.
— 500 —
такой простой, душевный, великий. И такими же простыми, ясными,
душевными словами написал Горький изумительный портрет
Ленина—очерк «В. И. Ленин».
Ленин не раз говорил Горькому о том, как нужны его произве-
дения рабочим, и после смерти Владимира Ильича особенно остро
вспоминались эти слова и хотелось работать еще лучше, больше.
Горький кончил третью книгу своих воспоминаний, «Мои универси-
теты»; написал большой роман «Дело Артамоновых», в котором по-
казал историю трех поколений русской купеческой семьи; писал рас-
сказы, очерки, статьи; правил рукописи; начал свой самый большой
роман — «Жизнь Клима Самгина», в котором изобразил жизнь Рос-
сии за сорок лет...
В 1928 году Горький вернулся на родину. Его ждали, востор-
женно встречали по всему пути в городах и на самых маленьких
станциях.
В Москву он приехал 28 мая; был весенний солнечный день.
К площади Белорусского вокзала по всем прилегающим к ней ули-
цам и переулкам шли люди; они несли яркие флаги, знамена, си-
ние, красные, желтые воздушные Шары, букетики первых полевых
цветов. Гудела толпа, звенели песни, широко распахнулись окна
домов; на балконах повсюду стояли празднично одетые люди.
А на перроне вокзала в почетном карауле вытянулись ряды крас-
ноармейцев, отряды пионеров; шли делегации рабочих, писателей,
ученых.
Грохочет поезд, вагоны вздрагивают, останавливаются. На пло-
щадке одного из вагонов, в дверях, стоит Горький — высокий, ши-
рокоплечий, может быть, немного похудевший, а глаза молодые,
сияющие. К нему тянутся сотни рук, его подхватывают, несут; он
пытается освободиться, и, когда это ему удается, его окружают
дети — первый отряд пионеров, который он видит на родине. Он
наклоняется к детям, что-то говорит, а его слова подхватывает
толпа, и он уже на трибуне, у микрофона.
Горький безмерно счастлив, он с трудом сдерживает волнение;
начинает говорить, но слова не слушаются его:
«Вы уж простите меня, я не умею говорить, я уж лучше на-
пишу, что сейчас чувствую...»
И вот он в машине едет по Тверской улице, проезжает под крас-
ными полотнищами, на которых белыми буквами написано:
«Да здравствует Горький!» Те же слова слышит он в шуме толпы,
видит протянутые к нему руки, ловит цветы, которыми засыпают
его машину.
На Тверском бульваре весело зеленеют деревья; на земле, нагре-
той солнцем, зеленые пятна весенней травы и памятник Пушкину —
такой знакомый и дорогой ему памятник...
Началась новая жизнь в новой, молодой Стране Советов. Че-
— 501
рез день после приезда Горький был уже в Государственном изда-
тельстве, среди советских писателей. Многих он знал по их книгам,
со многими уже давно переписывался, а теперь перед ним сидели
живые люди, советские писатели. Он зорко всматривался в лица,
вслушивался в горячие, взволнованные речи и сам говорил так же
горячо и взволнованно.
Когда прошли первые, незабываемые дни знакомства, Горький
весь ушел в работу. Казалось, он не чувствовал усталости, ему хо-
телось поскорее узнать новую Москву, новую страну. В первые дни
он ездил по фабрикам и заводам, бывал в школах, на собраниях,
просто ходил по улицам — смотрел Москву. Но его все и всюду
узнавали, и это стесняло его.
Однажды утром вместе с сыном в «чуланчикеэ, как называл
Горький свой автомобиль, отправился он к одному из старых ниже-
городских друзей. Там подклеили ему большую бороду, он пере-
оделся в чужое пальто, а вместо своей широкополой шляпы надел
кепку.
Целый день, очень довольный и веселый, бродил он по городу,
заходил в чайные, в лавочки, на рынки, со всеми заговаривал, и, ко-
нечно, никто не узнавал в нем Горького, а он в этот день записал и
запомнил много для себя интересного.
В Москве на площади Белорусского вокзала 10 июня 1951 года был открыт
памятник Алексею Максимовичу Горькому.
В Москве Горький пробыл недолго: у него были большие планы
путешествия по стране, и прежде всего хЪтелось проехать по тем
местам, которые он когда-то исходил пешком. Волга, Кавказ, Крым,
Украина, Мурманск — степные просторы, горные перевалы, родные
реки...
В Нижнем Новгороде, в Казани и других городах Алексей Мак-
симович встречал много старых знакомых, а на одной из волжских
пристаней к нему подошел грузчик, по прозвищу Трубочка.
«Узнаешь ли?» —спросил он Горького.
«Узнаю», — ответил Горький.
Он очень хорошо помнил всех людей, с которыми сталкивала
его жизнь.
Шли годы первой пятилетки. Новые стройки, новые люди ка-
ждый раз возбуждали в Горьком неугасимую радость, острое чув-
ство любви к Родине. Так хорошо было смотреть на распаханные
поля совхоза,«Гигант», на новые нефтяные вышки и поселки рабо-
чих в Баку, на берега Днепра, где взрывались огромные скалы, на
полунощный берег Ледовитого океана, где молодые, веселые, сме-
лые люди строили новый город.
Особенно радовали Горького дети, в которых он видел будущее
своей Родины. Со всех концов Союза они писали ему, и он гово-
рил, что гордится этим, что никогда дети не были ему так дороги,
как теперь. О чем только не писали ему ребята: о своей жизни,
о прочитанных книгах, о своих мыслях, о своих печалях и радостях,
и Горький не уставал отвечать им. Он рассказывал ребятам о себе,
о прошлой жизни, говорил о Родине, о дружбе народов .постоянно
повторял им, что они должны теперь, когда перед ними открыты
все пути «в широкий, изумительный мир», учиться как можно
лучше и больше: '
«Особенно счастливо и радостно доживаю я мои годы, и это по-
тому, что в мир так весело, смело, так разумно входите вы на
смену старикам».
Об этих детях, о новых людях, о молодом Советском государ-
стве Горький мечтал написать большую книгу; он собирал мате-
риал, писал очерки «По Союзу Советов», «Рассказы о героях», —
скромных, незаметных людях, которые своим трудом «украшают
землю».
Но книги этой Горькому написать не пришлось. Он умер
18 июня 1936 года.
10 июня 1951 года в Москве, на площади Белорусского вок-
зала, снова, как двадцать три года назад, собрались люди — ста-
рые, молодые, юноши и девушки, дети. Подходил к концу летний
день, ласково грело солнце, по небу ползли легкие белые облака.
Сверкали красным огнем знамена, звенели песни. На трибуну, на-
— 503 —
рядно убранную цветами, поднимались писатели, ученые, рабочие
и гости, съехавшиеся со всего мира.
Семнадцать часов.
«От имени Совета Министров Союза Советских Социалистиче-
ских Республик открываю памятник великому русскому писателю
Алексею Максимовичу Горькому», — говорит писатель Фадеев.
Раздаются звуки гимна, падает покрывало, которым закрыт па-
мятник.
На постаменте из темно-красного гранита стоит Человек. Ка-
жется, он только что шел своей легкой, уверенной походкой и
вот остановился, высоко поднял голову, смотрит на Москву, на
людей. Он такой, каким был в последние годы жизни: густые, как
будто нахмуренные брови, глубокие морщины, сжатые губы; в ру-
ках у него широкополая шляпа и палка, и кажется—вот сейчас он
заговорит и скажет самые нужные всем людям, самые дорогие
своему сердцу слова:
«Нужно, чтобы человек понял, что он творец и господин мира,
что на нем лежит ответственность за все несчастья на земле и ему
же принадлежит слава за всё доброе, что есть в жизни».
ПЕРЕЧЕНЬ ИЛЛЮСТРАЦИЙ
АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН
Стр. 9. Петербург. Невский проспект. В центре — Александринский театр. С ли-
тографии по рисунку В. Садовникова. 1830-е годы.
Стр. 10. Надежда Осиповна Пушкина, мать поэта. С миниатюры Ксавье де
Местра. 1810.
Стр. 10. Сергей Львович Пушкин, отец поэта. С рисунка Сеит-Обена. 1807.
Стр. 11. Василий Львович Пушкин, дядя поэта. С гравюры С. Галактионова.
1803.
Стр. 12—13. Московский Кремль в начале XIX века. С акварели А. Мартынова.
1805.
Стр. 15. Свидетельство, выданное Пушкину для определения его в Лицей. 1811.
Стр. 17. Александр Сергеевич Пушкин. С гравюры Е. Гейтмана. 1822.
Стр. 18. Обложка книги «Подарок детям в память 1812 года».
Стр. 21. Александр Сергеевич Пушкин на публичном экзамене в Лицеев 1815 го-
ду. С картины И. Репина. 1911.
Стр. 25. Александр Сергеевич Пушкин в парке. С рисунка В. Серова. 1899.
Стр. 27. Василий Андреевич Жуковский. С рисунка Е. Эстеррейха. 1820.
Стр. 29. Дом И. Н. Инзова в Кишиневе. С рисунка Н. Голыиского.
Стр. 31. Антон Антонович Дельвиг. С рисунка В. Лангера. 1830.
Стр. 33. Иван Иванович Пущин в гостях у Александра Сергеевича Пушкина в
Михайловском. С картины Н. Ге. 1875.
Стр. 35. Александр Сергеевич Пушкин. С портрета работы О. Кипренского. 1827.
Стр. 37. Вильгельм Карлович Кюхельбекер. С гравюры И. Матюшина. 1880-е годы.
Стр. 39. Встреча Пушкина с телом Грибоедова. С акварели П. Бореля. 1892.
Стр. 45. «Сказка о золотом петушке». С рисунка А. С. Пушкина.
Стр. 47. Александр Сергеевич Пушкин с женой на балу. С картины Н. Улья-
нова. 1936.
Стр. 53. Дуэль Пушкина с Дантесом. С картины А. Наумова. 1885.
ИВАН АНДРЕЕВИЧ КРЫЛОВ
Стр. 57. Тверь во второй половине XVIII века. С гравюры М. Саблина по рисун-
ку М. Махаева. 1760-е годы.
Стр. 61. Народное гулянье на Адмиралтейской площади в Петербурге. С гравю-
ры Д. Ходовецкого. 1793.
Стр. 63. Большой Александринский театр в Петербурге. С литографии. Начало
XIX века.
Стр. 66. Москва. Красная площадь. С картины.Ф. Алексеева. 1801.
Стр. 72. Иллюстрация к басне И. А. Крылова «Осел и Соловей». С гравюры
М. Иванова по рисунку И. Иванова. 1815.
— 505 —
Стр. 73. Иллюстрация к басне И. А. Крылова «Кот и Повар». С рисунка А. Са-
пожникова. 1834.
Стр. 77. Иллюстрация к басне И. А. Крылова «Волк иа псарне». С рисунка
А. Сапожникова. 1834.
Стр. 78. Зал редких книг Петербургской Публичной библиотеки. С литографии
по рисунку В. Тимма. 1850-е годы.
Стр. 79. Комната И. А. Крылова (предположительно в здании Петербургской
Публичной библиотеки). С рисунка неизвестного художника. Пер-
вая половина XIX века.
Стр. 81. Новоселье у книгопродавца А. Ф. Смирдина. С гравюры С. Галактио-
нова по рисунку А. Брюллова. 1833.
Стр. 84. Иван Андреевич Крылов на прогулке. С литографии по рисунку
А. Агииа. 1845.
Стр. 85. Титульный лист книги Д. В. Григоровича «Дедушка Крылов». С лито-
графии по рисунку А. Агииа. 1845.
КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ
Стр. 89. Петербург. Первый кадетский корпус. С фотографии. -1913.
Стр. 93. Автограф одного из первых писем К. Ф. Рылеева к отцу. 1811. Начало
письма.
Стр. 97. Петербург. Парад русских войск иа Дворцовой площади по возвраще-
нии из Парижа. С рисунка неизвестного художника. 1815.
Стр. 99. Павел Иванович Пестель. С рисунка неизвестного художника.
Стр. 106. Иван Иванович Пущин. С акварели Д. Соболевского. 1825.
Стр. 109. Александр Александрович Бестужев (Марлннский). С рисунка неиз-
вестного художника.
Стр. 115. На Сенатской площади в Петербурге 14 декабря 1825 года. С акваре-
ли К- Кольмаиа. 1830.
Стр. 117. Петербург. Двор Нарышкинского бастиона Петропавловской крепо-
сти. С акварели неизвестного художника. 1830.
МИХАИЛ ЮРЬЕВИЧ ЛЕРМОНТОВ
Стр. 121. Москва. Красные ворота. Справа — дом, в котором родился М. Ю. Лер-
монтов. С литографии Д. Струкова. 1856.
Стр. 122. Мария Михайловна Лермонтова, мать поэта. С портрета неизвестного
художника. Начало XIX века.
Стр. 123. Юрий Петрович Лермонтов, отец поэта. С портрета неизвестного
художника. Начало XIX века.
Стр. 124. Елизавета Алексеевна Арсеньева, бабушка поэта. С портрета неизвест-
ного художника. Начало XIX века.
Стр. 125. Село Тарханы (ныие Дом-музей в с. Лермонтово).
Стр. 127. Университетский Благородный пансион в Москве, где учился
М. Ю. Лермонтов. С акварели К. Афанасьева. 1939.
Стр. 129. Середниково. Подмосковная усадьба Столыпина (ныне санаторий
«Мцыри»). С фотографии. 1935.
Стр. 134. Солдатское ученье. С картины неизвестного художника. Первая поло-
вина XIX века.
Стр. 137. Иллюстрация к стихотворению М. Ю. Лермонтова «Бородино». С ри-
сунка И. Панова.
Стр. 140. «Схватка». С акварели М. Лермонтова и Г. Гагарина. 1841.
Стр. 145. Иллюстрация к поэме М. Ю. Лермонтова «Мцыри». С гравюры
Б. Заславского. 1940.
Стр. 147. Бал-маскарад в Петербурге в Зимнем дворце. С картины Б. Вилле-
вальде. Первая половина XIX века.
— 506 —
Стр. 149. Беседа В. Г. Белинского с М. Ю. Лермонтовым в Ордонансгаузе.
С автолитографии М. Добронравова. 1941.
Стр. 152—153. Пятигорск. Вид на гору Машук. С литографии Кювилье по ри-
сунку И. Медведева. Середина XIX века.
НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ
Стр. 157. Яновтцииа (Васильевка), часть села, смежная с усадьбой Гоголей.
С фототипии. 1901.
Стр. 158. Мария Ивановна Гоголь, мать писателя. С гравюры В. Матэ. 1889.
Стр. 159. Василий Афанасьевич Гоголь, отец писателя. С портрета неизвестного
художника. Первая половина XIX века.
Стр. 161. Гимназия высших наук в г. Нежине. С акварели В. Вигеля. 1830-е годы.
Стр. 164. Дом в Васильевке. С рисунка Н. В. Гоголя.
Стр. 169. Зимний тракт. С акварели. Первая половина XIX века.
Стр. 173. Н. В. Гоголь, А. С. Пушкин, В. А. Жуковский в Царском Селе. С кар-
тины П. Геллера. 1910.
Стр. 176. Городская застава. С гравюры XIX века.
Стр. 177. Яким Нммченко, слуга Н. В. Гоголя. С рисунка В. Волкова. Конец
XIX века.
Стр. 178. Михаил Семенович Щепкин. С акварели А. Добровольского. 1839.
Стр. 179. Николай Васильевич Гоголь в Васильевке слушает кобзаря. С картины
В. Волкова. 1892.
Сгр. 183. Николай Васильевич Гоголь. С автолитографии А. Венецианова. 1834.
Стр. 185. Иллюстрация к повести Н. В. Гоголя «.Тарас Бульба». С автолито-
графии Е. Кибрика. 1945.
Стр. 186. Аничков мост в Петербурге. С литографии неизвестного художника.
Первая половина XIX века.
Стр. 187. Иллюстрация к повести Н. В. Гоголя «Шинель» (окраина Петербур-
га). С рисунка Б. Кустодиева. 1909.
Стр. 189. Николай Васильевич Гоголь читает «Ревизора» артистам московских
театров. С гравюры В. Табурииа. 1894.
Стр. 195. Иллюстрация к поэме Н. В. Гоголя «Мертвые души». С гравюры
Е. Бернардского по рисунку А. Агииа. 1846.
Стр. 200. Николай Васильевич Гоголь. С литографии Э. Мамонова. 1852.
Стр. 201. Последняя квартира Н. В. Гоголя в Москве. С фотографии. 1902.
ВИССАРИОН ГРИГОРЬЕВИЧ БЕЛИНСКИЙ
Стр. 205. Окраина города Чембар. С фотографии.
Стр. 207. Александр Иванович Герцен. С фотографии. 1848.
Стр. 209. Белинский слушает рассказы суворовского солдата про старину. С ри-
сунка Б. Лебедева. 1947.
Стр. 211. Пензенская губернская гимназия. С фотографии.
Стр. 220. Извозчик «Ванька». С рисунка Н. Сверчкова. 1855.
Стр. 221. Москва. Большой театр. С литографии Ариу-отца по рисунку Вивьена.
1840.
Стр. 223. Литературный кружок В. Г. Белинского в Московском университете.
С рисунка Б. Лебедева. 1947.
Сгр. 231. На Петербургской стороне. С литографии И. Перро. 1840-е годы.
Стр. 235. Мария Васильевна Белинская, жена критика. С фотографии.
Стр. 237. Встреча Белинского со Скобелевым — комендантом Петропавловской
крепости. С рисунка Б. Лебедева. 1947.
Сгр. 239. Петербург. Станция дилижансов. С литографии. XIX век.
— 507 —
Стр. 240. Н. А. Некрасов и И. И. Паиаев у больного Белинского. С картины
Л. Наумова. 1884.
Стр. 241. Последняя квартира В. Г. Белинского и Петербурге. С фотографии.
1910.
ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ ГОНЧАРОВ
Стр. 245. Симбирск. Дом (до перестройки), в котором родился И. А. Гончаров.
С фотографии. Конец XIX века.
Стр. 246. Авдотья Матвеевна Гончарова, мать писателя. Рисунок с натуры
Ф. Зашибасва. Первая половина XIX века.
Стр. 249. Почтовая станция. С акварели неизвестного художника. Первая по-
ловина XIX века.
Стр. 255. Фрегат «Паллада». С литографии.
Стр. 257. Буря в море. С рисунка из альбома А. Можайского. 1854.
Стр. 259. Карта плавания фрегата «Паллада».
Стр. 265. Иллюстрация к роману И. А. Гончарова «Обломов». С рисунка
Т. Шишмаревой. 1954. •—
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ ТУРГЕНЕВ
Стр. 269. Дом И. С. Тургенева в Спасском-Лутовииове. С гравюры. 1884.
Стр. 270. Сергей Николаевич Тургенев, отец писателя. С портрета работы неиз-
вестного художника. Первая половина XIX века. .
Стр. 271. Варвара Петровна Тургенева, мать писателя. С акварели неизвестного
художника. Первая половина XIX века.
Стр. 273. Спасское-Лутовиново, имение Тургеневых. С картины Н. Бадиревского.
Стр. 277. Иван Сергеевич Тургенев. С акварели К. Горбунова. 1838.
Стр. 279. Иллюстрация к поэме И. С. Тургенева «Помещик». С гравюры Е. Бер-
нардского по рисунку А. Агина. 1846.
Стр. 281. Иллюстрация к поэме И. С. Тургенева «Помещик». С гравюры Е. Бер-
нардского по рисунку А. Агина. 1846.
Стр. 283. Иллюстрация к рассказу И. С. Тургенева «Бурмистр». С рисунка
П. Соколова. 1891.
Стр. 289. Иллюстрация к рассказу И. С. Тургенева «Бежин луг». С рисунка
Кл. Лебедева. 1883.
Стр. 293. Спасское-Лутовиново. «Флигель изгнанника». С фотографии.
Стр. 297. Группа писателей журнала «Современник». С фотографии. 1856.
Стр. 303. Кабинет И. С. Тургенева в Спасском-Лутовииове. С гравюры. 1884.
Стр. 307. Полина Виардо. С миниатюры неизвестного художника.
Стр. 308. Иван Сергеевич Тургенев. С рисунка Р. Пича. 1866.
Стр. 309. Автограф стихотворения в прозе И. С. Тургенева «Русский язык». 1882.
Стр. 311. Открытие памятника Александру Сергеевичу Пушкину в Москве.
С гравюры по наброску брата А. П. Чехова — Николая Чехова. 1880.
НИКОЛАЯ АЛЕКСЕЕВИЧ НЕКРАСОВ
Стр. 315. Улица в Грешиеве. С фотографии.
Стр. 317. Алексей Сергеевич Некрасов, отец поэта. С фотографии. Середина
XIX века.
Стр. 319. Под конвоем. С картины И. Репина. 1876.
Стр. 321. Ярославль. Мужская .гимназия. С фотографии. Конец XIX века.
Стр. 322. Петербургская улица в дождливый день. С рисунка неизвестного
художника. 1840-е годы.
Стр. 325. Петербург. Сеипая площадь. С литографии И. Перро. 1850-е годы.
— 508 —
Стр. 326. Мансарда. С литографии. 1840-е годы.
Стр. 327. Шарманщики. С акварели Л. Комлева. 1863.
Стр. 330. Николай Гаврилович Чернышевский. С фотографии. 1859.
Стр. 331. Николай Александрович Добролюбов. С гравюры неизвестного худож-
ника. 1862.
Стр. 335. Иллюстрация к стихотворению Н. А. Некрасова «Размышления у па-
радного подъезда». С автолитографии А. Лебедева. 1865.
Стр. 337. Крестьянское восстание в 1861 году. С картины Зайцева.
Стр. 338. Иллюстрация к стихотворению Н. А. Некрасова «Плач детей», суика О. Шухвостова. С ри-
Стр. 339. Иллюстрация к стихотворению Н. А. Некрасова «Крестьянские С рисунка В. Серова. 1896. дети».
Стр. 348. Бурлаки. С картины И. Репина. 1870—1873 годы.
Стр. 349. Постройка железной дороги. С картины К. Савицкого. 1874.
Стр. 352. Игра в бабки. С картины В. Маковского. 1870.
Стр. 357. Николай Алексеевич Некрасов в период «Последних песен». С рета работы И. Крамского. 1877. порт-
ЛЕВ НИКОЛАЕВИЧ ТОЛСТОЙ
Стр. 361. Деревня Ясная Поляна и вид'на усадьбу. С картины С. Салтанова. 1911.
Стр. 362. Детский портрет Марии Николаевны Толстой — матери писателя. Си-
луэт работы неизвестного художника. Конец XVIII века.
Стр. 363. Николай Ильич Толстой — отец писателя. С акварели А. Молинари.
1820-е годы.
Стр. 365. Обложка рукописного журнала «Детские забавы». 1835.
Стр. 370. Лев Николаевич Толстой — студент. С рисунка неизвестного худож-
ника. 1847.
Стр. 373. Лев Николаевич Толстой с братом Николаем перед отъездом на Кав-
каз. С фотографии. 1851.
Стр. 377. Иллюстрация к повести Л. Н. Толстого «Детство». С рисунка Д. Кар-
довского. 1907.
Стр. 379. Иллюстрация к «Севастопольским рассказам» Л. Н. Толстого. С лито-
графии А. Мюнстера.
Стр. 381. Иллюстрация к «Севастопольским рассказам» Л. Н. Толстого. С рисун-
ка А. Кокорина. 1952.
Стр. 385. Яснополянская школа. С картины В. Батурина.
Стр. 389. Иллюстрация к рассказу Л. Н. Толстого «Поликушка». С рисунка
И. Астапова. 1952.
Стр. 391. Софья Андреевна Толстая — жена писателя. С фотографии. 1862.
Стр. 392. Толстой за работой. С картины И. Репина. 1891.
Стр. 399. Лев Николаевич Толстой. С портрета работы И. Крамского. 1873.
Стр. 403. Дом Толстого в Хамовниках. С фотографии. 1890-е годы.
Стр. 405. Семья Льва Николаевича Толстого. С фотографии. 1884.
Стр. 406. В Ясной Поляне. Лев Николаевич Толстой на прогулке верхом. С фото-
графии.
Стр. 408. Изба бедного крестьянина. Конец XIX века. С фотографии того времени.
Стр. 411. Портрет Льва Николаевича Толстого, подаренный А. М. Горькому.
С фотографии.
Стр. 413. Лев Николаевич Толстой в Ясной Поляне. С фотографии.
АНТОН ПАВЛОВИЧ ЧЕХОВ
Стр. 417. Таганрог. Общий вид. С фотографии. 1890.
Стр. 418. Павел Егорович Чехов — отец писателя. С фотографии. 1890-е годы.
Стр. 419. Евгения Яковлевна Чехова—мать писателя. С фотографии. 1890-е годы.
— 509 —
Стр. 421. Дом в Таганроге, где родился А. П. Чехов. С фотографии.
Стр. 423. Чехов — гимназист. С фотографии.
Стр. 425. Кузнецкий мост в Москве. С рисунка брата А. П. Чехова — Николая
Чехова. 1881.
Сгр. 429. Комната А. П. Чехова в Бабкине. С акварели брата А. П. Чехова —
Михаила Чехова. 1880-е годы.
Стр. 430. Иллюстрация к рассказу А. П. Чехова «'Хамелеон». С акварели
Н. Вышеславцева. 1930.
Стр. 431. Иллюстрация к рассказу А. П. Чехова «Человек в футляре». С аква-
рели В. Милашевского. 1945.
Стр. 432. Иллюстрация к рассказу А. П. Чехова «Унтер Пришибеев». С акварели
С. Бойма. 1954.
Стр. 435. Семья Чеховых. С фотографии. 1880-е годы.
Сгр. 437. Антон Павлович Чехов. С фотографии. 1888.
Стр. 438. Пароход «Байкал». С фотографии. 1890.
Сгр. 439. Каторжные работы на острове Сахалин. С фотографии, привезенной
А. П. Чеховым в 1890 году.
Стр. 441. Мелихово. С фотографии. 1890.
Сгр. 443. Дом А. П. Чехова в Ялте. С фотографии. 1900.
Сгр. 445. Антон Павлович Чехов с семьей в Ялте. С фотографии. 1902.
Сгр. 447. Сцена из пьесы А. П. Чехова «Вишневый сад» в постановке Москов-
ского Художественного театра. С фотографии.
АЛЕКСЕИ МАКСИМОВИЧ ГОРЬКИЙ
Сгр. 451. Нижний Новгород. Общий вид. С картины А. Богомолова. 1872.
Стр. 452. Дом Кашириных в городе Горьком, сохранившийся до нашего време-
ни. С фотографии.
Стр. 453. Иллюстрация к повести А. М. Горького «Детство». С рисунка Б. Дех-
терева. 1946.
Сгр. 454. Кухня в доме Кашириных. С фотографии.
Сгр. 455. Иллюстрация к повести А. М. Горького «Детство». С рисунка Б. Дех-
терева. 1946.
Стр. 456. Похвальный лист Алексея Пешкова.
Сгр. 459. Волга. С акварели А. Бенуа.
Стр. 461. Семенов, хозяин булочной. С рисунка А. Пластова.
Стр. 466. Владимир Галактионович Короленко. С фотографии. 1889.
Стр. 468. Карта путешествий А. М. Горького по России.
Сгр. 473. Иллюстрация к «Песне о Соколе» А. М. Горького. С акварели Н. Пет-
рова. 1895.
Стр. 475. Алексей Максимович Горький с семьей. С фотографии. 1899—1900 годы.
Стр. 479. Алексей Максимович Горький и Антон Павлович Чехов в Ялте. С фо-
тографии. 1901.
Стр. 481. Алексей Максимович Горький. С портрета работы И. Бродского.
Стр. 487. Константин Сергеевич Станиславский, Алексей Максимович Горький и
Мария Петровна Лилина в Ялте. С фотографии. 1900.
Стр. 488. Девятое января 1905 года. С картины Е. Белухи.
Стр. 489. Алексей Максимович Горький в камере Петропавловской крепости.
С картины И. Серебряного. 1953.
Сгр. 493. Иллюстрация к повести А. М. Горького «Мать». С рисунка Кукрыник-
сы. 1949—1950 годы.
Стр. 497. Алексей Максимович Горький иа острове Капри. С фотографии. 1909—
1910 годы.
Стр. 502. Открытие памятника Алексею Максимовичу Горькому в Москве. С фо-
тографии. 1951.
СОДЕРЖАНИЕ
От автора................................. 3
Александр Сергеевич Пушкин................ 7
Иван Андреевич Крылов.....................55
Кондратий Федорович Рылеев................87
Михаил Юрьевич Лермонтов.................119
Николай Васильевич Гоголь................155
Виссарион Григорьевич Белинский . , . . . 203
Иван Александрович Гончаров ............ 243
Иван Сергеевич Тургенев..................267
Николай Алексеевич Некрасов . . ... . 313
Лев Николаевич Толстой...................359
Антон Павлович Чехов.....................415
Алексей Максимович Горький...............449
Перечень иллюстраций . . ,...............505
ДЛЯ ВОСЬМИЛЕТНЕИ ШКОЛЫ
Шер Надежда Сергеевна
РАССКАЗЫ О РУССКИХ ПИСАТЕЛЯХ
Ответственный редактор Н. С. Абрамова
Художественные редактор С. И. Нижняя
Технический редактор Г. М. Токарева
Корректора
А. Б. Стрельни* и Г. И. Якушина
Сдано в набор 26/Х 1959 г. Подписано к печати
21/1 1960 г. Формат 65 X 92'/ie — 32 печ. л. = 34.66
усл. печ. л. (30,81 уч.-изд. л.). Тираж 200 000
' (1—100 000) экз. Цена 11 р. 75 к.
Детгиз. Москва, М. Черкасский nep., 1.
Фабрика детской книги Детгиза.
Москва, Сущевский вал, 49. Заказ № 2656.