в
НОМЕРЕ
12 1990
ДЕКАБРЬ
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ
ЛИТЕРАТУРНО-
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ОБЩЕСТВЕННО-
ПОЛИ1ИЧЕСКИЙ
ЖУРНАЛ
СОЮЗА
ПИСАТЕЛЕЙ
РСФСР,
СОЮЗОВ
ПИСАТЕЛЕЙ
КАРЕЛЬСКОЙ
И
КОМИ
АССР,
АРХАНГЕЛЬСКОЙ,
ВОЛОГОДСКОЙ,
МУРМАНСКОЙ,
НОВГОРОДСКОЙ
и
ПСКОВСКОЙ
ПИСАТЕЛЬСКИХ
ОРГАНИЗАЦИЙ
Издается
с июля 1940 года
Петрозаводск, «Карелия»
© «Север», 1990 г.
Проза и поэзия
Феликс ШИДЛОВСКИЙ —
Троица, или Великое молчание, повесть
Леонид ЗИМИН —
«...Уж сколько раз из пепла воскресала..,»
стихи
Юрий БОГОСЛОВСКИЙ —
Два рассказа
Лев ОЗЕРОВ —
Наедине с двадцатым веком, стихи
Валерий ВЬЮХИН —
Крылья, стихи
Проза Русского зарубежья
Борис ФИЛИППОВ —
Кресты и перекрестки (Главы из книги
«Избранное»)
Ангелина ПРУДНИКОВА —
Родник, стихи
Якоб ПАЛЬМЕ —
Катрин слишком много знала, роман
(окончание). Перевод с шведского 3. БУ-
ЛОВСКОЙ
Публицистика
Юрий ШАБАЕВ —
В поисках национальной идеи
Евгений АВГУСТИНОВИЧ —
На стыках, хроника одного путешествия
Евгений СТЕПАНЕНКО —
Испытание страданием
Критика
ю
20
30
31
32
59
60
76
84
Память огненных лет
Эйно ПИЭТОЛА —
Военнопленные в Финляндии 1941 — 1944
(Перевод с финского К. ГНЕТНЕВА) 91
133
Русские философы прошлого
Евразийцы.
Вступительная статья и публикация
Ю. В. ЛИННИКА 138
По страницам скандинавской печати 153
Содержание журнала «Север» за 1990 год 157
На вклейке:
Песнь старца из Тэги, хантыйское сказание
(Перевод А. ПРЕЛОВСКОГО. Оформление
Н. ПРОТАСОВА). 128-129
На второй стр. обложки фото Николая
Корпусенко «Зимние письмена»

Феликс ШИДЛОВСКИЙ
Феликс ШИДЛОВСКИЙ (Феликс Иванович Котелков)
родился в 1932 г. в с. Лопатине Пензенской области.
Окончил Николаевский кораблестроительный институт.
Работает на судоремонтном заводе в Мурманской области.
Печатался в журналах «Радуга», «Аврора», «Север».
ТРОИЦА,
или Великое молчание
«Троица наша бог...»
ИВАН ГРОЗНЫЙ
в посланиях к Курбскому.
«И видел я исходящих из уст Дракона и из уст Зверя
и из уст Лжепророка трех духов нечистых, подобных жабам».
«Откровение Иоанна». 16, 13.
На седьмой версте их нагнал утренний колокольный звон, но, нагнавши, тут же
и заглох в припустившем дожде. И все монастырское тоже заглохло, смеркло
и ушло за дождевую воду. И были только тряская езда, сырость и темный
с ночи лес.
Разъяснилось, дождь оборвался, и стало: день, свежесть и тихость. С веток капало,
туман заволакивал низины, а вверху все больше проглядывало сини, и, раз за разом,
сквозь чащу пробивались и подолгу висели над дорогой солнечные лучи.
После келейной тесноты потянуло к простору, и Андрей выпростал из-под рогожки
руки и повел ими вокруг — в поисках опоры. Ездовой заметил и придержал лошадей.
— На двор хощешь, отче? Дай-ко снесу!
Андрей ухватился левой рукой за грядку телеги, сел и, отдышавшись, ответил:
— Не надоть. Поезжай себе!
Толчки едва не уложили его снова. Он ухватился крепче, удержался и обвык.
Лес стоял многоцветен. По желто-зеленому писалось красное, золотое, коричневое
и серое. Но эти, четкие, цвета встречались редко, более брали плави: прозелени,
просини, охряное в краснину и в чернь. На это многоцветье с земли наплывал
и приглушал его цвет тлена. И оттого и четкое виделось тлеющим, и истинно
чистой показывала себя лишь далекая небесная лазурь. И перед ней, вечной, жаль
было отданных временности земного осенних красок.
Краски пахли живым. Андрей жадно дышал их запахами, и его занемевшее от
недугов тело понемногу оживало. И этим ожившим телом Андрей резче и резче
ощущал явь окружающего мира. И эта явь впиталась в него, пронзила до глубины,
и он с той же, до боли резкой явью осознал, что жизнь его прошла: но до того,
как она пройдет вконец, он сделает то, чего не удавалось ему во всю его
прошедшую жизнь,— напишет «Троицу»!
Напишет, исполнит Сергиев завет, и тогда уже для него вконец и пройдет все:
осени, весны, зимы, дороги, труды, молитвы, память, Русь. Все. Аминь!
Но покамест все продолжало быть, и в этой, нынешней яви возникло бывшее
сорок лет назад, перед Куликовской ратью. Возникло и заслонило собой нынешнее,
и стало: былое позднее лето, былой Троицкий монастырь и былой инок Андрей,
списывающий в келье образ святого Пахомия.

ТРОИЦА, или ВЕЛИКОЕ МОЛЧАНИЕ
И к былому Андрею вошел былой монастырский старец — звать к игумену, и Андрей,
напрягаясь от сдерживаемого великого нетерпения, проследовал мимо старца к
двери.
Преподобный на паперти беседовал с Пересветом; и прервался, зорко глянул и,
благословив, спросил: «А не можеши ли, сыне, наскоре написати «Троицу»?»
Не токмо в местных монастырях не обреталось, но и из Византии не доходило
вестей о Тройческих иконах, и Андрей понял, что Сергий требует от него — здесь
и сейчас — создать никогда прежде не существовавший подлинный образ! К такому
подвигу не был готов былой Андрей и в том и признался. И, догадавшись, что икона
нужна преподобному для благословения идущих на рать воинов, и казнясь своей
неумелостью, дерзко сказал: «На бой же и смерть готов — повели, отче!»
Преподобный переглянулся с Пересветом и, подобрев лицом, ответил: «На сие тебя
не зову, но к чему призвал — помни! И отсель учись " и терпи, а научившись —
сделай!» Былой Андрей склонился в поклоне и пошел прочь и, отойдя немного,
оглянулся, чтобы еще раз увидеть обоих: обычного видом Сергия и недавно облачившегося
(для смертного боя!) в схимническую мантию Пересвета.
И пока былой Андрей смотрел, нынешний видел всех троих. И потом те начали
отдаляться, исчезли вдали, и снова были: нынешний старец Андрей и нынешние
осень, дорога и лес.
Мысли, однако, не сразу вернулись из былого, и в Андреевой памяти, версту или
более, держались и Пересвет, и Сергий, и собравшиеся под стены былого
Троицкого полки.
Полки ушли, свершилась Куликовская рать, пал Пересвет, и пали тысячи,
отголосило по Руси горе, и отгремела радость победы.
И снова были нашествия ордынцев и набеги своих, непрестанные распри, братоненави-
дение, неверствие друг к другу, и — бесправдие, кроволития, скудость и
нищета.
И Андрей метался по городам и весям, спасая то от татар, то от тверичан краски,
иконы и книги. Pi, между метаниями, расписывал церковные стены и верхи, писал
деисусы и иконы. Сделал многое, и что сохранилось — чтилось и славилось, ибо еще
в молодости научился он писать не хуже греческих мастеров и с малолетства знал,
каких образов ждет народ.
Но, овладев мастерством и ежечасно помня о Сергиевом завете,— за «Троицу» не
брался никогда, только с каждым годом отчетливее понимал неподъемность
завещанного ему труда. И недействование свое оправдывал тем, что не одному ему, но и всем
христианским мастерам «Троица» неподсильна, и среди немалого числа написанных —
истинной «Троицы» нет и нет трижды. Ибо же нельзя воплотить образ, не
постигнув его сути, а Троица не открывает своей сути даже великим богословам и век
за веком остается неприступной божественной тайной. И тайна эта в разделенности
натрои при нераздельном единстве троих. Отец, Сын и Святой Дух существуют
раздельно и, разделенные, составляют одно бытие, один разум и одну душу; каждый из
них есть и он сам, и любой другой, и вся Троица вкупе. И — нет ни каждого, ни
двух, ни трех, но — Троица!
Это не постигается человеческим умом, и тщетность усилий издавна порождала
бесовскую гордыню, и многие, вслед за Арием, отрицали Троицу как нелепость. Но
и кто удерживает веру в Троицу, служит ей не от души, а от телесного страха, и
написанные в такой вере образы телесное же и содержат и подобны языческим
идолам.
Но если для латынян и византийцев постижение Троицы так уж и есть вечная
богословская задача, то для гибнущей в раздорах Руси постичь суть Троицы значит —
выжить сегодня и жить завтра!
— Триас и агиа докса си! — невольно вырвалось у Андрея.
Ездовой не уразумел греческого и истолковал по-своему.
— Тряско, отче? — вопросил он.— Дорога зде кочевата. Тряско, так пакы лег бы!
С ездовым этим, именем Варахиил, Андрей не однажды проделывал путь от обители
к обители, но ни в Троицкой, ни в Спасской не встречал. Похоже, Варахиил и не
выдерживал никакого сидения, а беспрестанно гонял по монастырским делам и
игуменским поручениям. От этой постоянной езды, от дорожных невзгод и нужд выглядел
он обычным черным мужиком, и монашеского в нем были одна ряса да скуфья.
— Говорю, лег бы! — повторил ездовой.
— Излежахся в болезнях. Терпения боле нет.

Феликс ШИДЛОВСКИИ
— Ну сиди, что ли! — согласился Варахиил.— А я меринов послабже пущу, чтобы
тебе не трудно было.
Мерины повезли ровней, Андрею и вправду сделалось покойнее, и он весь ушел
в любование бегущими навстречу красками. Они набегали и, мелькнув, сменялись
новыми, и те — новыми же. А иногда долго тянулась полоса какого-нибудь одного
цвета; и вот потянулась, томя своей праздничностью, беспримесная киноварь. И по
киновари замелькало грязеватое и слилось: то была растянувшаяся на ходьбе нищая
толпа. Сколько-то десятков крестьянских семей пробирались обочиной в сторону
Радонежа. И бог весть когда и откуда они вышли, что сдвинуло их и где они
остановятся. Могли они быть и коломенскими, и рязанскими, а поднять их мог и
ордынский налет, и пожар, и мор, и соседский разбой, и непомерный оброк. И таких,
вдавшихся в бега людей в последнее голодное время развелось великое множество,
казалось уже, что и вся Русь снялась со своих мест и бредет неизвестно куда
и зачем.
Андрей приметил в толпе слепца с поводырем и тронул Варахиила за плечо.
— Темного с малым — возьми до обители!
Варахиил глянул на толпу и, повернувшись к Андрею, возразил:
— Чево брать-то, аль мало их там? Тут, отче, не везти, а и тех, что сами
пришли, гнать впору. Хлеба и на монахов до весны не достанет, где ж еще и
сторонних кормить!
— Что говоришь-то! — упрекнул Андрей.— Сергий и при крайней скудости со всеми
делиться велел!
— То Сергий! — перекрестился Варахиил.— Сергий тако велел, а Никон инако.
Никон вот тебя велел привезти: тебя и везу!
Он стегнул меринов вожжами, грязеватое замелькало быстрее, оборвалось, и по
обе руки затеплилось рудо-желтое, без грязноты.
— Ты бы ся не огорчал ими, отче! — сказал Варахиил.— Много их ныне, ино и
благословением всех не оделишь. А идут же и идут!
Андрей задумался: идут!
Сколько уж лет минуло, как преставился Сергий, а все идут и идут к основанной
им обители люди, словно само Сергиево имя связывает их. Идут на предание о великом
подвиге.
Не дерзая проникнуть в тайну Троицы, Сергий принялся смиренно служить
Троичному Единству в погибающем от собственных раздоров народе. Сойдя в этот народ,
он голодал, мерз, унижался и терпел заодно с ним; был обидим от своих и чужих;
в отчаянии уходил в леса и возвращался с новой надеждой.
Среди всеобщей розни вводил согласие.
Между московцами и тверичанами, между князьями и Вечем, между князьями и
князьями, между князьями и боярами, между боярами и боярами, между
крестьянами и крестьянами, между духовенством и мирскими, между имущими и нищими. Между
городами и городами, между деревнями и селами; между родами, семьями и
изгоями.
Между все и вся.
Утишал раздоры, предотвращал побоища, укрощал гордецов, ободрял изверившихся.
Делил на всех скудный хлеб и скудную радость.
Неустанно убеждал: каждый на Руси есть и он сам, и любой из других, и
каждый — вся Русь сразу. И все, кто ни есть на Руси,— есть одно!
Приняв на себя все горе и всю боль Руси, стал всей Русью в одном человеке.
И это его самоотреченное служение оказалось угодным Троице, она открылась ему
и дала в его руки всю свою силу. И этой силой Сергий сплотил и вывел Русь на
всеразрешающую Куликовскую рать.
Но и Сергию не удалось удержать Русь от новых усобиц, а после его кончины
распри и рознь вновь возобладали над согласием и единством.
И нет закона, нет мира и тишины.
И нет ни князя, ни инока, который продолжил бы Сергиево дело и вернул бы
Руси благословение Троицы.
Нет, и оттого-то так нужен образ истинной, явленной Сергию Троицы! Да
изливает на Русь свет божественного согласия и да усмиряет всякую злобу и рознь!
Но, как не появилось на Руси второго Сергия, так не появилось и второго
мастера, способного написать подлинную Троицу. Не решался Андрей, и позади него
никто не решался. Писались, бывало, для повседневности, некие иконы с ветхоза-

ТРОИЦА, или ВЕЛИКОЕ МОЛЧАНИЕ
ветными ликами (одна такая утвердилась в обители), но были они явно что
временными и силы не имели.
Подобный же, временный по византийскому канону образ побуждали написать и
Андрея, однако Андрей всякий раз отказывался, опасаясь, что, написав неподлинную
Троицу, до подлинной никогда уже не поднимется. И лучше ему умереть, не исполнив
завета, чем сотворив бессильное — предать завет.
— А что, отче, не час ли тебе и пищи отведати? В дороге не в келье,
нефимонами сыт не будешь!
Не дожидаясь ответа, Варахиил достал из-под сена молочную обвязанную по горлу
тряпицей крынку, а из-под рясы — завернутый в плат укрух хлеба. И, передавая
крынку и хлеб Андрею, сказал:
— Пища легкая, ангельская, ю же и святые вкушают!
От самого Варахиила разило редькой и сивачом — успел вкусить на монастырском
подворье.
Пока Андрей пил и ел, Варахиил молча правил меринами, а когда Андрей вернул
ему крынку и плат, заговорил.
— Слышь, старче, а орьтму-то у меня скрали в вашем Спасском. Как же, а?
— Каку еще орьтму, где? — не сразу понял Андрей.
— Да нову же, которой я вечор меринов от стужи покрыл. В Спасском, говорю.
— Ну и что?
— Как что! — обиделся на Андреево равнодушие Варахиил.— Скрали, и пожалиться
некому, потому как свои же, монахи, и скрали. Так кому же ныне верити можно?
«Да вот — кому? — подумал Андрей.— Может, сам ты и выменял ту орьтму у монахов
на сивач, а теперь их же попусту и оговариваешь!» И такое бывало на грешной
Руси. Да и не такое еще бывало!
— Верити ныне никому нельзя, отче! — подтвердил мысль Андрея Варахиил.— Аль
все ж есть?
— Ну как...
Дорога спускалась к реке, телега въехала в туман, и Варахиил, вынужденный
к пристальности, оставил Андрея в покое.
Туман был плотным и белым, как холст с нанесенным на него левкасом, и Андрею
вспомнились годы его невидимой работы над «Троицей».
Ибо, никогда не решаясь и подступиться к «Троице», он все-таки годами писал ее!
Писал по тому мысленному холсту, который всегда перед глазами мастера. Писал
мысленное по мысленному. И, мысленно написав и выждав, вглядывался в невидимое
другим, как вглядываются в завершенную работу. И, вглядываясь, всякий раз
убеждался, что время размыло написанное его умом, и значит, подлинного образа у него снова
не получилось. И он стирал неполучившийся образ из памяти и принимался за новый.
И стирал и новый, стирал, стирал и стирал, и годами внутри него был нетронутый
левкас.
Устав и не надеясь больше на себя, он молил бога — о ниспослании озарения! И
терпеливо ждал, но озарения не посылалось.
Годы шли, время понемногу подтачивало силы, готовясь стереть из жизни уже и его
самого.
От многолетнего писания в сырости и на сквозняках, от высотных работ на подвязях
ломило кости, опухали руки и болело сердце. И хуже того: средь бела дня перед
глазами начинали плясать черные пятна — и сливались — и для него надолго наступала
ночная темнота.
Застигнутый ею, он кое-как добирался до кельи и, не признаваясь братии в своей
слепоте, в одиночку молился о свете. Свет посылался ему, но все более тусклый и на
меньший срок. И он заметил, что в очередной раз отемнение приходит вслед за
худыми вестьми, словно бы сама истерзанная распрями Русь мстит ему за
неисполнение Сергиева завета.
На сей раз отемнение постигло его в конце четыредесятницы. Он затворился и,
как всегда, принялся вымаливать себе исцеление, но не прозрел ни на Пасху, ни на
пятидесятницу. И пал духом и едва блюл келейное правило, читая наизусть из
священных книг.
И, незрячий, увидел Божественную Троицу! Увидел так ясно, как никогда и ничего
не видел глазами.
Три ангела восседали пред жертвенной чашей. И был Предвечный Совет: Отец
изрек свою волю, Сын радостно покорился, и Дух отозвался обоим готовностью к свер-

Феликс ШИДЛОВСКИИ
шению. Ангелы и походили друг на друга, и были каждый самим собой — были одно.
Находились в нерушимом покое и стремительно двигались сквозь мир. Разговор их был
молчанием. И все происходящее умещалось в кратчайший миг, который не проходил
и длился все времена и всю вечность.
Такова была подлинная Троица, какой она являлась и Сергию и какую он заповедал
написать Андрею!
Видение постояло и исчезло, но Андрей помнил и продолжал видеть. Лежал ниц
час ли, день ли, пока в его глаза не проточился земный свет. Тогда он оторвал
лицо от пола, встал и увидел за окном спелую гроздь рябины. Он провел в незрячести
зиму, весну и осень!
Он осмыслил видение как дар Троицы, а прозрение — как наказ написать явленное
ему. И засобирался в путь, чтобы над прахом Сергия выполнить его завет. Известил
Никона, и тот, не промедлив, прислал за ним телегу и звероподобного Варахиила...
Колеса застучали по мосту, за туманом высветлились быстрины, проглянули камыши,
обдало запахом прели. И начался подъем, туман проредел, прорвался и рассеялся,
и по сторонам ярко зазеленело елие.
— Верити ныне некому, отче! — продолжил Варахиил.— Ныне князь у князя, боярин
у боярина, монастырь у монастыря крадут, будто дело делают. И ладно было бы
еще одни верховые да духовные ложью жили, так и простой народ, от них благо-
словясь, все более неправдою живет. Город с городом, улица с улицей, село с селом
и двор со двором воюют, а все вместе — прохожих и проезжих грабят. И ни
версты не переехати от обид; в Орде и то русскому человеку не опасней, чем
по своей Руси ехать!
В воздухе зачернели пятна. И закружились, и посыпались густо, застилая лес,
дорогу и лицо Варахиила. Андрей заслонился ладонью и крикнул:
— Замолчи, мучитель! Глаза, глаза мои... пощади!
— Молчу! — испугался его крика Варахиил.— Молчу я, слышишь? — И
придвинувшись вплотную, прокричал, как глухому: — Слышишь, молчу уж!
И замолк.
Тишина успокоила Андрея, и он отвел ладонь. Воздух был незапятнан, ясно
виделись иглы елей, синицы и дыры на Варахииловой рясе. Андрей возблагодарил
Троицу молитвой и подумал, что не этот же, не ведающий о его недуге ездовой,
а сам он и виноват. Что ему теперь мирское, когда для него все миновало, и до
скончания своего века только и осталось, что написать явленную ему Троицу? И
волноваться теперь из-за мирского — грех, за который Троица может наказать темнотой
непреходящей.
Он принес мысленное покаяние и, чтобы не согрешить неволей, попросил
Варахиила:
— Молчи уж ты, сыне, за ради Христа! Отвык я в затворе от мирских говорений,
да и тебе, по иноческому чину, более молчать надлежит. Якоже учил святой Палама!
Варахиил выслушал и пообещал:
— В миру, отче, долго не промолчишь, а то как бы и вопить не довелось. Да
для тебя, сколь мочно, помолчу.
Они ехали в молчании. И в этом молчании Андрей заставил смолкнуть и свой
внутренний голос. Сделался нетревожен и, словно из-за крепкой ограды, взирал на
красочную бренность дерев и трав.
Они уже отъехали от обжитых мест, впереди показал себя матерый, никогда не
рубленный лес. Андрей смотрел и издали угадывал знакомые ему от юности и с тех
пор так и не постаревшие дубы. И с душевным трепетом узнал наистарейший,
памятный по узловатому стволу и загнутой верхушке. Этот тоже не постарел и
по-прежнему простирал над дорогой свои могучие ветви. Андрей безотрывно смотрел уже
только на него и, когда телега въехала под его сень, невольно склонил голову.
Лес был для него благословен. Ибо прежде чем Русь познала спасительные
христианские заветы, даровал ей Господь как спасение от преждевременной гибели
непроходимые лесные чащобы. И в христианские времена, когда на открытом
пространстве грозила неминуемая гибель, Русь скрывалась от неверных в лесные дебри и
терпеливо, безвестно и трудно жила там. И, по миновении опасности, снова выходила
на простор для жизни широкой, праведной и славной.
Русь выходила, а в дебрях рушились в прах, зарастали былием и новым лесом
ее временные церкви, села и поля. И забывались, покрывались молчанием и
становились сами как дебрь.

ТРОИЦА, или ВЕЛИКОЕ МОЛЧАНИЕ
Но когда благополучной Русью овладевала гордыня, а с гордыней —
несправедливость и ложь,— те, кто не могли мириться, уходили в покинутые пустыни. И в нужде
отшельнического бытия научались читать молчание, словно заветную книгу. И
укреплялись духом, и из великого молчания выносили великое слово, и этим словом
спасали Русь.
Лес Руси — благословен ты и благословен!
Моросило; за дождевым шумом Андрей поздно услышал стук копыт и, выглянув
из-под рогожки, увидел всадника уже у заднего колеса телеги.
Всадник поравнял коня с меринами и, наклонясь с седла, крикнул над головой
Варахиила:
— А ну здорово, жеребяцья порода!
Варахиил вздрогнул, покосился и, подумав, ответил:
— Ну здорово и ты!
Конь под всадником походил на боевого, да и сам всадник, насколько можно
было разглядеть сквозь дождь, был бойцовского сложения. Промокший багряный плащ
облеплял его широкую спину и крутые плечи.
Почувствовав на себе чужой глаз, всадник резко обернулся и, скользнув по лицу
Андрея рысьим взглядом, спросил у Варахиила:
— Мосци, цто ли, на торг везешь? А цто просишь?
По говору в нем угадывался новгородец, а по непринужденной посадке и умело
подогнанному снаряжению — опытный странник, и Андрей стал с любопытством следить
за ним.
— Окстись, окаянный! — пресек дерзость проезжего Варахиил.— Спасский это
соборный старец и иконописец церковный. Шапку бы снял!
— Богомаз, знацит! — не унялся малый.— Под веретьем цинов не углядишь. Кости
и кости.
Варахиил съехал с колеи, остановил меринов и угрюмо предложил:
— Проезжай. Доберешься до своего Новагорода, там и кощунь, а мы зде с
охальниками не ведаемся.
— Узнала ворона сокола! — обозлился новгородец.— Оставь теперь тебя позади —
будешь по следу каркать. А ну, погоняй!
Он стегнул меринов, те было дернулись, но Варахиил удержал их на месте и с
кнутом в руке поднялся против обидчика. Настало время вмешаться, и Андрей,
откинув рогожку, поднялся в рост и осенил новгородца крестным знамением.
— Бог с тобой, сыне! Доедешь до Новагорода, так поклонись от нас святой
Софии, а тут — проводи до Троицы!
Новгородец застыл в раздумий, потом медленно стянул шапку и поклонился
Андрею.
— Добро, отец. Провожу.
Когда Варахиил стронул меринов, он освободил путь и поехал сбоку, как
прежде.
Ехали мирно, однако и Варахиил, и гость нет-нет да и обменивались неприязли-
выми взглядами, и Андрей попытался отвлечь новгородца.
— Како у вас ныне в Новагороде? — спросил он.
— Да все на своем стоим! — резко ответил гость.
— А у нас ты с чем?
— Быв по торговым делам с товарыщи. Да вишь — Буян охромел, так я с ним и
промедлил.
Конь припадал на левую переднюю ногу.
— Коня звать Буяном, а тебя как?
— Меня-то Олексой.
— Что ж ты, Олекса, не долечил коня?
Новгородец краем плаща вытер с лица дождевую воду.
— Да не больно гостеприимна к нам Москва. Хоть и на хромом коне, а уби-
рацца надо.
— Ну, по гостю и честь! — задиристо вступил дожидающийся своей минуты
Варахиил.
— А за что ж нам такая? — обратился Олекса к Варахиилу.— Татар и тех лутце
встрецаете.

Феликс ШИДЛОВСКИЙ
— Сам, чать, знаешь за что! — криво усмехнулся Варахиил.— За то, что когда
те татары в силах были, вы от нас, аки Июды, отступились, и тех даж, кто к вам
спасаться бежал, татарам же как товар продавали! — Варахиил ударил кулаком по
облуку и, словно от боли, вскрикнул: — Аль нет?
И повторил, погодя, обычным голосом:
— Аль нет? А ныне, когда мы над татарами верх взяли, вы, расплаты от нас
убоясь, в латынство переметнуться намерились. Аль нет?
— Что допрежь было, то мертвые знают! — строго ответил гость.— А ныне вы сами
себе татар хужее и от себя же к татарам спасаетесь. А что до нашего воле-
ния...— Он заколебался — говорить ли? — и, решившись и тряхнув головой, признал:
— То так! Не хотим мы и для себя вашего безгласия, но хотим жити по своей
воле, как и отцы наши жили. Вече — наш закон, а ваш великий-то князь, чем же
да от ордынского хана отличен? Токмо что лицом не желт, а кровав и беззаконен
тако же.
Варахиил опасливо оглянулся назад и, перекрестившись, сказал:
— Вестно бо: уне есть ногами поткнуться, нежели языком. Коли бы ты языком
охромел, то может и добрался бы до своего веча — хромый на хромом.
Олекса потрепал коня по шее.
— Небось и при языке доберемся!
— Тогда поспешай, а нам с меринами некуда! — поднатянул вожжи Варахиил.
— Поспешу, дай лишь Буян подле твоих скопцов поостынет! — не принял Вара-
хиилова совета новгородец.
Они впали в молчание, но теперь ездовой переносил присутствие гостя спокойнее,
и, взглядывая на него, не бесился, а сожалеюще покачивал головой.
Дождь кончился, из облаков вышло солнце; при ярком свете Андрей тайком
принялся рассматривать попутчика и в себе осмысливать увиденное. И осмыслилось в
госте много такого, что забылось в отатарившейся Руси и казалось чужим, а было —
своим, русским. Эта его гордая стать, и насмешливая дерзость, и готовность, хоть и до
смерти, стоять за свое. Однако на этом, вспомнившемся русском тенью лежало что-
то и впрямь чужое, но в чем оно заключалось — трудно было вдруг рассмотреть
и вдруг осмыслить.
Они ехали, и Андрей смотрел и осмысливал. И чужеземный, фларенской работы,
плащ новгородца навел мысли Андрея на новое фларенское письмо.
До Москвы через беглых сербов доходили слухи, что фларенские мастера начали
писать иконы каким-то новым странным письмом. Слухи эти волновали Андрея, но
дознаться у беглецов о сути нового письма ни Андрей, ни другие мастера не могли.
Были бо беглецы людьми в изографии неискушенны и в речах безыскусны.
Беглецы, видевши, рассказать не умели, но этот малый с его рысьим взглядом
и дерзким умом, если бы видел, то и рассказать бы сумел. Андрей, наудачу,
спросил:
— Во Флоренцийском граде... там не был ли, сыне?
Гость глянул на Андрея и кивнул головой.
— Во Флоренции бывал. Попервой месяц, и другожды месяц же жил.
— Ну вот, расскажи, сыне! — потребовал Андрей.— Расскажи мне про тот город!
Гость задумался, а освободившись от дум, сказал:
— Да что, отче, неохота мне душу-то воспоминаниями бередить. Ну за благословение
разве твое...
Он отстал от меринов и очутился рядом с Андреем.
Снял шапку и ехал, не накрываясь; ветер шевелил его русые, коротко обрезанные
волосы.
— Ну прежде, отче, край у них беззимний, а земля тучна и цветуща. И по той
всей земле полей, винниц и вод множество... Град же при большой реке стоит, и в нем
есть и храмы, и башни, и всякое мраморие, мастерство и художьство...
Варахиил повернулся на облуке — слушать.
Гость понемногу увлекся, заговорил горячее и слаженнее, и Андрей будто бы каким
вторым зрением видел прямые стволы кипарисов, слепившиеся в пчелиные соты домы,
голубиный пух над площадями, хрупких и юрких женщин и снежную белизну
обработанного мрамора. Все это рисовалось поверх видимых леса, дороги и угрюмого Ва-
рахиила, как рисуется на прибрежной осоке бегущая вода.
— Да не в тепле и красоте их счастье, но в свободе. Татар у них и в помине
нет, а своих бояр они давно за ворота выгнали. Живут же при своевластьи про-

ТРОИЦА, или ВЕЛИКОЕ МОЛЧАНИЕ
мыслами и торговлей. И которые люди дельные, те блюдут меж собою равенство
и повинуются Совету из двенадцати выборных мужей.
Гость смолк, и ничто больше не бежало поверх видимого, но снова было: лес,
дорога, синицы, лужи.
— Земля-то там у кого? — подал голос Варахиил.
— У смердов, кому же она, окромя их, нужна! — отозвался новгородец.— Да не
с земли они там живут, а промыслами себе достояние добывают.
— А ежели у кого да денег на промысел нет? — не отстал Варахиил.— На
промысел, чтобы открыть, тоже исперва деньги нужны.
— Так исперва у каждого голова и руки есть! — раздраженно бросил малый.—
Аки и головы себе попросишь? Вы в Руси только и можете, что побираться, а
дельности в вас и вовсе никакой не имеется.
Варахиил бросил вожжи и взметнулся с облука на гостя, но тот успел отпрянуть
с конем и, отъехав, с усмешкой смотрел на оплошавшего ездового.
— Что возбеснел? — осадил Варахиила Андрей.— Смирись, иноческий убо носишь чин.
Сядь и молчи.
Варахиил повиновался, но что-то в нем не понравилось Андрею, и он долго не
спускал с него глаз.
Они ехали под стук копыт и под жалостные вопли убогих. Привлеченные
дорогой одеждой гостя, они кидались наперерез его коню, моля о подаянии.
Новгородец, подобрав полы плаща, объезжал их, и убогие оставались позади с одним
Андреевым благословением.
Андрей выбрал тихую минуту и, подозвав новгородца, спросил про главное:
— Ты мне, Олекса, вот что скажи... Иконы... Иконы ты у них видел?
— Видывал по церквам.
— Ну и каковы? — с замиранием сердца спросил Андрей.— Лутше наших?
Он следил за малым, пытаясь — хоть по выражению его лица — догадаться.
Олекса пожал плечами.
— Да как тебе скажешь? Веруют они там по-иному, чем мы, и иконы у них
иные. Растолковать же в подробностях тебе разве что иконник бы взялся; я же,
видишь, купец.
— Нет, ты расскажи, расскажи, сыне! — просил Андрей.
— Ну ладно, отче, расскажу,— уступил новгородец.— Да чур ты меня потом не ви-
новать, ежели что не так скажется.
Он наклонился с седла и, покачиваясь над Андреем, заговорил:
— Ведь вот как на Руси иконы пишут? Пишут их с византийских или своих икон,
которы от старости ни первых образов, ни первых красок не сохранили и как бы
уже не образ, а лишь труп его являют. И тако, век за веком, трупие от трупия
пишется, и посему святые наши с икон яко мертвые из колод глядят.
Андрея обдавало холодом от этих святотатственных слов, и надо бы ему зажать
уши и не слышать, но он слушал — правды ради. И, слушая, хотел возразить:
«А я? А Феофан?». Но это суетно и не ради бы правды было.
— А у них... Вот слушай!
Малый наклонился еще ниже, и его светлые глаза словно бы увидели что-то за
спиной Андрея и загорелись от увиденного.
— У них видел я раз икону Мадонны, по-нашему же Богородицы. Жена дивной
красы прямо яко жива сидит, и дитя у нее на руках — яко живо...
У Андрея от ревности похолодело внутри. Было — и он пытался писать с живого
и сам дивился живости написанного. Было, но шло против канонов, и он сжег те
греховные холстины.
— И после, шел я однова по ихним улицам... и вдруг встретилась мне та
Богородица идущая — просто, как тамошние жены ходят. Прошла, очами озарив и краем
одежд коснувшись, и я, сам не свой, за нею двинулся. И шел, из глаз потерять
боясь и приблизиться не осмеливаясь; она же, заметив, вывела меня на безлюдное
место, подозвала и спросила: кто и откуда? И не знала до меня, что Русь на свете
есть, а про себя сказала, что мастер тую Богородицу с нее и списал. Сказала еще,
что дитя у нее на руках чужое было, и она и ныне — дева честная.
Новгородец отвел глаза от Андрея и выпрямился. И ехал как окаменелый: телом
здесь, а душой где-то там, где нет ни татар, ни зимы и где о Руси не
ведают.
Но Русь была и никого от себя не отпускала.

Ю Феликс ШИДЛОВСКИЙ
— Что же это за Богородица такая, которую всякий поимети может? — вслух
подумал Варахиил.— И иконе такой все одно, что блядней девке молиться!
Гость вышел из окаменелости и беззлобно посмотрел на монаха.
— Так любая икона молитвами освящается. А как все молитвы на Руси лживы,
то и иконы от них давно обляднели и блядней уже не будут.
Варахиил осенил себя крестным знамением и с любопытством заглянул новгородцу
в лицо.,
— И как ты, собака, такое извергая, да адовых мук не убоишься?
— Да чего мне, в Руси будучи, бояться? — возразил новгородец.— Русь и есть ад,
только нам то невдомек, пока мы другой земли не узнаем.
Варахиил дернулся, но тут же и смирился.
— Что ж ты тогда в ад вернулся? — спросил он.— Оставался бы во Флоренцийском
граде да и ихнюю Богородицу себе в жены поял бы. Чего нет? Аль в Москве
взаим много денег дал, и за лихвой тебя потянуло?
Олекса невесело засмеялся.
— Какая с вас лихва, коли еле ноги с голоду таскаете? А вернулся,— посуровев,
сказал он,— так это потому, что клеймен. Всякому, кто в Руси родится, Сотона на
душу свое клеймо ставит. И никуда такая душа не денется, но отовсюду на место
воротится.
Варахиил нахмурился, думая, и по раздумьи удовлетворенно заключил:
— Ну вернулся, зде и кончишься!
Они замолчали, и это молчание было недобрым и тяготило. Андрей забеспокоился
и, снова подозвав новгородца, тихо, чтобы не услышал и не помешал Варахиил,
спросил:
— «Троицу»... Тройческую икону... ты у них видел?
— «Троицу»? — в полный голос переспросил малый.— Так веть и Троица у них,
отче, инакая. Троица, в которую веруют они, суть: Храбрость, Удача и Свобода. Через
Храбрость выпадает Удача, через Удачу — Свобода.
Варахиил, не выпуская кнута, положил на себя крест, малый с презрением
проследил за монахом и докончил:
— Был человек несвободен и убог, но собрался с духом, превозмог судьбу и стал
богат и свободен. Каждому своя Удача и своя Свобода, каждый их для себя
и промышляет. Такая у них Троица, а иной и нет нигде!
Варахиил остервенело плюнул на землю.
— Вот поганой Троице твоей! И поди ты с ней в пекло! Тьфу трижды и анафема
да есть!
На новгородца тоже нашел гнев. Но он переборол в себе, и, когда заговорил,
голос его показался еще спокойнее, чем прежде.
— То-то вы со своей Троицей ладно живете! — обратился он к Варахиилу.—
То-то ладно! Сильные насилят и убивают, а вы, овечьи пастыри, их насилие благом
и правдой именуете. И истинная ваша Троица: Злоба, Корысть и Ложь! И на сию
Троицу плевка жалко!
Варахиил быстро истово перекрестился и, круто обернувшись, набросился на
Андрея:
— А ты что же, старый!? Чего ради ты пса еретического привадил и
слушаешь? Мне молчать велишь, а его богохульные речи не пресекаешь, как христианину
надлежит! Не чуешь разве, что пес сей из своры стригольников, о них же сказано:
отлучайте таковых и отметайте!
Андрей растерялся, и новгородец вступился за него.
— Чего на старца? — осадил он Варахиила.— Старцу в распре не место. Ты вот сам
и ответи!
Он сбил конем левого мерина и с плетью в руке навис над Варахиилом. Тот
ударил коня по морде, выхватил из сена топор и встал в рост.
— Иди от греха, пес! Иди, не дай иноческий чин осквернить!
Новгородец потянул руку к левому бедру. Андрей, онемев ногами, тщетно пытался
подняться.
— Иди, торгуй Новаградом! — кричал Варахиил.— И уж погодьте там! Разочтемся
промеж собой, тогда и к вам для конечного счетования прибудем!
Новгородец вытащил меч, но Андрей наконец поднялся и успел внести между
топором и мечом свой крест.
— Опомнитесь, сынове! Братия бо есте! Иисусом и Русью заклинаю!

ТРОИЦА, или ВЕЛИКОЕ МОЛЧАНИЕ 11
Новгородец отвел меч. Андрей показал Варахиилу крестом — прочь — и, переведя
дыхание, обратился к гостю:
— Поезжай, сыне, с миром! В Троицу заверни, скажи — старец Рублев послал.
Отдохни, коня долечи. И о Новаграде преподобному Сергию непременно помолись!
Новгородец убрал меч, постоял, словно бы прислушиваясь к прозвучавшему имени,
и, сняв шапку, поклонился Андрею. Развернул ярившегося коня и поскакал вперед.
Сразу обессилев, Андрей упал в сено. Нахлынула и сбежала с глаз черная пелена,
и снова открылись мелькающий лес, дорога и спина Варахиила.
Через полверсты Варахиил повернулся лицом и, злобясь, высказался:
— Ты, старец, чосо деешь? Кого ты в обитель к нам послал? Дьявола во
плоти! Истинно, отлежал ум в кельях-то!
— Прости, брате! — попросил Андрей.
— Чо прощать-то! — не унимался ездовой.— Богомаз ты и есть богомаз, и мирские
дела тебя некасаемы. Почто ж влазишь?
— Прости,— повторил Андрей.— А в Троицу его не я послал.
— А то кто же? — изумился Варахиил.— Ох, блажишь, старец!
— Не я, Сергий послал.
Варахиил оторопело посмотрел по сторонам, подумал и заключил:
— Блажишь. Молчи уж, пустосвят!
Они в молчании проехали вдоль вересья, и Варахиил снова повернулся для
разговора.
— Сергий, говоришь? Видение тебе что ль было?
— Зачем видение? — ответил Андрей.— Сергий всегда с нами. А для того он
новгородца к своей обители послал, что если бы мы его от себя отринули, то и вышло бы,
что нет у нас божественной Троицы, а есть Сотонинские Злоба, Корысть и Ложь
Варахиил и над этим подумал.
— А как тогда со злодейством его против Троицы и Руси? А, старец?
Андрей устало вздохнул.
— То, сыне, Троица и рассудит.
Были на их пути колдобины, завалы, болотины, лужи — все, чему положено быть
на пути. Был дождь, и было ясно. Был хмурый и был светлый лес.
Андрей то замечал, то не замечал всего этого, занятый иными мыслями.
Ходит по странам тайное поверие о трех земных временах. Было время Отца,
давшего роду человеческому вечные заветы. Люди попрали заветы, и Отец отступился
от людей и вотще ждал их обращения к себе. И, сжалившись, послал к ним
Сына: да примером своим отвратит людей от зла и спасет от погибели. И Сын
пошел, и было время Сына, и был Сын предан, осужден и распят. И
отступился от людей, как и Отец. И, по миновении веков, решила Троица испытать людей
в последнее, наслав все муки, которые перенес Сын, на целый народ. Да или искупит
этот народ все вины людей, или с этим народом будет безвозвратно осужден и весь
род человеческий.
Тайновидцы считали, что на испытание избран народ русский. На него наслала
Троица поругание, голод, мор и всяческие иные страсти, которые не выпадали до
того никакому народу.
И русский народ все выдержал. Униженный — не унизился, преданный — не отчаялся,
убиваемый — не умер, но воскресал дважды и трижды.
Стоит он. И идут остаточные дни искуса, и, по миновении сих немногих дней,
Русь честно выйдет из испытания. И вверит ее, всепревозмогшую, Троица — Духу.
И просияет Русь, и озарит собою мир, и наступит для всех людей и рода
человеческого третье время — время Духа. Наступит время общего мира, общего единения
и общего благоденствия.
Андрей вспомнил: в ниспосланном ему видении два ангела указуют перстами на
третьего, как бы предрекая славу этому третьему. И значит, правдиво поверие, и
сбудется, что угадывали тайновидцы!
Но неведомо то непосвященным, и потому думают люди, что погибает Русь! И
умножают собственные страдания напрасным страданием по ней.
«Пресвятая Троица, просвети неверящих в Тебя!»
Молясь, Андрей сомкнул веки и тотчас поднял их, ослепленный. При обращении
к Троице прежнее видение возникло в нем, как ярчайший свет. И этот, данный покамест

12 Феликс ШИДЛОВСКИИ
одному ему свет и должен был он перетворить в видимый всем Тройческий образ.
Данным ему светом — просветить остальных. Вывести из себя в мир великую и
непобедимую, как смерть, красоту.
Андрей обеспокоился: как перетворить, как показать? Ибо явленное ему свыше само
не напишется. Для земных людей земные же люди и пишут. И ему, Андрею, и писать.
«Помози, не оставь советом!» — обратился было Андрей к высшему, но не окончил
молитвы. Писать ему и думать — ему!
И подумалось: новгородец прав! Старозаветное русское письмо вконец обветшало
и вконец непригодно. И сделанное для его обновления Феофаном и им, Рублевым,
мало что обновило, и Феофаново письмо для грядущего времени уже и сейчас
смотрится ветхим.
Однако и новое фларенское письмо — непригодно же! Ибо устремлено лишь к тому,
что зримо очами.
Отторгнув обветшалые византийские образы, фларенцы отторгли вместе и добытую
тысячелетним трудом духовность. Красоту телесную возвели они в единственное и
высшее, что есть на земле и в небе. Ах, зорки глазами, но слепы душой и не видят
наполняющих мир и владеющих миром высших сил!
Бывает, в погожий день поднимаются над землей стаи поденок и носятся в воздухе,
как густой пар, застилая и солнце даже. Но еще не кончится день — оседают всем
сонмищем вниз и теряются в поземе, и назавтра — нет их! Тако и фларенцы. Вознеслись
в единый день, разметались в вышине, и кажется им, что в мире и видеть больше
нечего. Но неосмысленно видимое только отягощает сердце и ум, и еще прежде чем
отпадут у вознесшихся однодневные крылья,— падут они в отяжелении сами и не дерзнут
более на полет.
Да бог с ними! Далеки, благополучны, и Троица им не нужна!
Троица нужна Руси, и писать ее Андрею. Как видимое невидимого. Как образ
непостижимого. Как eicon от eidos.
Писать письмом, которого нет!
И если ему удастся, то его письмо и будет тем новым письмом, от которого
прозрят души тысяч. Аминь.
Но какой срок отпущен ему, и успеет ли он за этот срок?
Он чувствовал, что надо торопиться, и, зная свою медлительность, боялся, что не
успеет. Стенным, по непросохшей извести, быстрописанием он овладел смолоду, но
иконы давались ему долгим трудом, и он и помыслить не смел написать икону так
скоро, как фреску. Другие писали — он не смел!
Нет, однажды удалось ему... В страшный для Руси год 6903-й.
Еще были ростом ниже меча сироты тех, кто пал от набегов татар, и в княжьих
дружинах служили старые да увечные. Неоранные поля всходили лебедой, и в селах
и градах были глад, мор и вороньи пирования мертвечиной.
И принесли с юга весть: покоритель вселенной Темир вошел в Русь с
неисчислимой ордой и встал в Ельце!
Бесполезно заголосили вдовы, бесполезно затворились города, и великий князь собрал
старые дружины на бесполезную смерть. И что ни делай — бесполезно было, и начали
кричать в народе, чтобы разбежаться. Проститься друг с другом и разбежаться в
разные концы, рассеяться по лесам и болотам и жить без полей, городов и церквей.
Перестать быть вечно казнимой Русью и отречением от величия купить себе хотя бы
полузвериное существование.
И не было ни власти, ни силы удержать народ, и оставалась надежда на чудо;
и по приказу великого князя привезли в Москву и выставили на площади
чудотворные иконы Владимирской и Куликовской Богоматери.
Народ до ночи молился у привезенных икон, а для отправляющихся на гибель
дружин приказано было тайно сделать с них неотличимые от подлинных списки. И для
того заносили ночью иконы в ближнюю церковь и там списывали: Куликовскую —
Феофан, Владимирскую — Андрей.
Андрей вспомнил себя в пустой, освещенной легионом свечей церкви. Он работал
с иноческим усердием, а старый Феофан через малое время отрывался и начинал
путано бегать по нефу. И на бегу громко говорил на своем греческом и вдруг подбегал
к Андрею и спрашивал: «Ну цо, отце, Андре-цо, одолем ли Темир?»
И недотерпев до ответа, выхватывал у Андрея кисть, делал на его списке
несколько быстрых мазков и убегал прочь. Феофановы мазки преображали список, и
Андрей подолгу мешкал, боясь испортить своей рукой мгновенную работу великого

ТРОИЦА, или ВЕЛИКОЕ МОЛЧАНИЕ 13
старика. И, мешкая, сначала сильно отставал в списывании, но потом, зараженный
неистовостью грека, догнал его и закончил работу час в час с ним.
Дружины получили списки как подлинные иконы и пошли под их защитой на бой.
Но боя не последовало, потому что Темир вдруг покинул несчастный Елец и увел всю
орду в степь. И Русь спаслась этим чудом.
Чудом же со списков не осыпались наложенные по сырому краски, и списки
который уж год жили вместе с Русью.
«Троица» нужна нынешней Руси не меньше, чем те, сделанные тайно списки.
И нельзя же, нельзя с нею мешкать!
Но рука Андрея постарела с тех пор. И ум постарел. И измерла почти вся его
дружина, и некому было помочь, некому ободрить. Нет ни крепости руки, ни
быстроты мысли, ни друзей, а есть немощи, одиночество и старость. И со всем этим,
да с застилающей глаза темнотой не промедлить бы уж ему и до темноты вечной.
— Господи! — не выдержал Андрей.— Господи милостивый!
— Что, старче, аль неладно что?
Андрей помертвел и, придя в себя, гневно укорил ездового:
— Ты это как? Как смеешь отзываться на имя Господне? Очумел или при
конюшне несмысленнее мерина того сотворился?
Варахиил осенил себя крестным знамением.
— Мой грех! Но твой прежде! Убо заказано обращаться к Господу да не в храме
будучи. Твой грех! — настаивал Варахиил.— А я тебе Троицкий инок, а не мерин от-
нудь!
— Молчи уж, праведник! — потребовал Андрей.— Молчи, праведнее того станешь!
— Ну и молчу! — закричал Варахиил.— Молчу, хоть ты мне и помирай тут! А то:
«Господи!»
Они въехали в косой дождь. Андрей прикрылся рогожкой, и ему сделалось совсем
одиноко и тоскливо. И из сумрака потянуло взглянуть на дарованный ему свет. Он
прочел молитву, и свет засиял под веками. И исчез, когда Андрей открыл глаза.
С открытыми Андрей видел то, что положено видеть обычному, общему человеку:
лес, дорогу, согнувшегося под дождем Варахиила, меринов и толпы мокрых нищих.
Все было здешним, бренным. Лесная цветность и серая Русь. Русь, что в нынешних
своих обидах требовала для себя вечной справедливости и в нынешнем рубище —
нетленных сверкающих одежд. И, не веруя уже, шла избитыми в кровь ногами к этому
вечному и нетленному.
И вместе с Русью шли к вечному: тусклый свет этого дня, дорога, небо и лес.
Варахиил поворотился, прислушиваясь. И, услышав что-то позади, тихо, как для себя,
сказал:
— Похоже, погоня за нашим гостем. Ну, борони его бог!
Он свернул телегу к обочине и поехал, задевая ветки и тревожно оглядываясь.
Убогие тоже забеспокоились, заметались и — все сразу и вдруг — будто в воду канули.
Скоро и Андрей услышал стук множества копыт и перекликание скачущих всадников.
Варахиил хмуро уставился на Андрея и, погрозив перстом, хмуро же приказал:
— Ты, отче, чего бы ни спрашивали, молчи, как Палама твой велел, а уж я один
против устава грешить буду. Слышишь что ли?
— Слышу! — ответил Андрей.— Так не татарове ж, чать, едут — так чего ж
опасаться?
— То-то и плохо, что не татарове! — непонятно объяснил Варахиил и повторил: —
Так ты молчи!
Показался первый всадник в малахае и с арканом под седлом, и, когда
приблизился, Андрей едва не вскрикнул, рассмотрев его круглое желтое лицо.
Татарин, догнал телегу и визгливо спросил ездового:
— Твоя чужой тут не видать?
— Какой еще чужой? — откликнулся Варахиил.— Татаровей не было.
Желтолицый дернулся.
— Чужой, твоя дурак, говорю,— он показал плетью на запад.— Из Новый град!
Варахиил помотал головой.
— Мой не бельме, кто твой надо. Люду мимо всякого ездит, всех не углядишь...
Но-о, постылые! — понукнул он меринов.
Их догнали и окружили сразу семь воинов.

14 Феликс ШИДЛОВСКИЙ
— А ну, кто такие? А ну — не врать! — сурово приказал всадник на пегой кобыле,
по виду десятский.
— Мнихи есми! — противным голосом представился Варахиил.— Едем из Спаса к
пресвятой Троице. А?
— Кого на дороге видел? Купца мы новагородского ищем. Купца видел ли? Не
врать!
Варахиил приложил к уху согнутую ладонь и открыл рот.
— С которого конца? Чего имать? Ты громчее говори, глух я.
— Купца, ворона! — заорал десятский.— Купца видел верхом?
— Видение видяхом! — согласился Варахиил.— В храме, посреди нощи, свиеща сами
вжегшася, и святые угодники из рак своя возсташа и, яко живы, моляшеся. Мы же
видевше ужасохося. И возопихом! — поднял голос до крика Варахиил.
Лошадь десятского было отпрянула, но Варахиил удержал ее за подпругу и
продолжал.
— И падохом! И лежахом, дондеже святые пакы в раки возвернохося. Тогда и мы
возстахом неприсноужасоисполнены; а соборный старец,— Варахиил показал на Андрея,—
со страху слова молвить не можаше и аки немок содеялся.
Десятский посмотрел на Андрея и в недоумении повернулся к татарину.
— Совсем дурной два башка! — решил тот.— Глухой руски не говори, немой вовсе
молчи.
Десятский скривился от злости, ткнул татарина в бок и приказал:
— Урракх, собака!
Татарин пригнулся к луке и погнал коня вперед. За татарином поскакали другие.
— А осмысливать сие видение,— наставил десятского Варахиил,— надлежит так, что
истину глаголют отцы церкви, и свету скоро конец. И ты, чадо, без устали в грехах
кайся, постись и особо целомудрие свое береги.
Десятский махнул на Варахиила рукой, Варахиил показал ему вдогон шиш и стегнул
меринов вожжами.
Замолкли бряцанье и храп, развеялся запах конского пота, но осталась
тревожность, и убогие не показывались.
— Что возглашал-то! — упрекнул ездового Андрей.— Слушать грешно было!
— Рек, что в книгах писано! — оправдался Варахиил.— Да ты бы, отче, меня не
слушал, чтобы грехов не набираться. А из нашего ряда в святые не попадают!
Тревожность не проходила, и синицы как-то боязко попискивали.
— Успеет он до Троицкой или раньше его возьмут? — спросил Андрей.
— Не успеет! — разуверил Варахиил — Кокь его долго скакать не выдержит, а у них,
вишь ты, кони отменные.
— А ему бы спешиться и в лес?
— Так татарин его и в лесу не хуже выжлеца выследит,— пояснил
Варахиил.— Великий-то! Своим уж не верит, из орды на службу берет.
— Да на что им новгородец этот? — запротестовал Андрей.— Что он им бы да
сделать мог?
— А вот то, что своими разговорами людей смущает. Вот и нас с тобой смутил
и в разлад ввел. Да и то еще, что московские купцы новагородским много денег
должны. Ну, хоть с одним, сполна и рассчитаются.
— Убьют? — содрогнулся Андрей.
— Убьют! — подтвердил Варахиил.
Андрей дрожащей рукой нащупал и сжал крест.
— Нельзя допустить! Гони лошадей, брате Варахиил, гони!
Варахиил сидел как сидел.
— Гони! — ударил его крестом по спине Андрей.
Ездовой поглядел через плечо и сел к Андрею в пол-лица.
— Пустое затеваешь, отче! Где нам, на наших меринах, их догнать? Да и что будет
от нас, супротив восьмерых, проку?
У Андрея полились слезы. Варахиил беспокойно поерзал на сиденье, повернулся
к Андрею всем телом и увещевающим голосом сказал:
— Да не казни -:л так себя, отче! Мирское ж, не монашеское дело! Наше дело
молитвы, вот и дав'^и помолимся за его избавление от гонителей.
— Как же ты за него молиться будешь? — вознегодовал Андрей.— Веть ты его
топором убить покушался, еотонщик!
— А хоть бы и убил! — не посовестился Варахиил.— Свои мы, Троица нас рассудит.

ТРОИЦА, или ВЕЛИКОЕ МОЛЧАНИЕ 15
А теперь кто убьет? Татарин, бздех ордынский. Ну-ин молись один, твоя молитва
прямее дойдет.
Он понаблюдал за Андреем и повернулся к меринам.
У Андрея, будто это за ним гнались, стучало сердце. Он начинал и бросал
молиться, озирался вокруг, замирал в истоме и, вздрогнув от какого-нибудь шума, молился
снова. Выбился из сил и только нескончаемо и обреченно ждал. И, услышав топдт, сжался
и прижал к сердцу крест.
Показались ехавшие на рысях всадники. Промелькнули.
Показался десятский и татарин. Десятский тащил на аркане упирающегося Буяна,
татарин подгонял пленного коня плетью.
Поперек седла у десятского червонел фларенский плащ, и, взглянув десятскому
в лицо, Андрей угадал в нем убийцу. И угадав, уже не мог отвести взгляда и смотрел
безотрывно.
Десятский дернул головой, словно пытаясь стряхнуть с себя Андреев взгляд и,
не избавившись, оскалился и, глядя и сам на Андрея в упор, направил своего коня
прямо к телеге. Варахиил увернулся от наезда, мерины уперлись в кусты и встали.
— А, блядослов! — обругал десятский Андрея.— Видения видишь, а княжьих врагов
никак не видишь! На што тогда и глаза тебе? Сюды, Ахмылка!
— Отстань от старца! — поднялся на десятского Варахиил.— Немый он и ничего
тебе не говорил.
Десятский и не глянул на Варахиила. Татарин подъехал и, сощурившись в усмешке,
вынул из-за голенища кривой нож.
— А вот мы сейчас испытаем: вправду ли нем? — сказал десятский.— Тронь-ка
ему лик, Ахмылка!
Татарин хохотнул и медленно понес лезвие ножа к лицу Андрея. Мир затмило, и
Андрей только и видел, что приближающееся к его глазам острие. И не успел
воззвать к Троице, как острие исчезло, а вместе с ним исчез и татарин.
И было оттого, что Варахиил выхватил татарина из седла и грохнул оземь. И
потом было, что Буян рванулся вспять и потащил за собой на аркане десятского с кобылой.
И мерины ни с того ни с сего ударились за кобылой. И все смешалось.
На вопли десятского вернулись воины и принялись ловить Буяна. Поймали и
держали на двух арканах, освободив десятского. Татарин, отдышавшись, вскочил в седло.
Варахиил развернул и остановил меринов.
Десятский кинулся на Варахиила, но тот выставил крест и топор.
— Куды, падаль? Никоновы мы, из Сергиевой обители люди. А ну, кто еще на
пресвятую Троицу посягнуть хочет?
Озадаченные воины бездействовали. Заколебался и десятский.
— Чего раскричалась, ворона? Никто тебя не трогает... Не трожь их, ребята!
— На кого? — не унимался Варахиил.— На кого ты поганого науськиваешь?
Митрополичий он ближний и великого князя именной человек. Донесут — головы не
сносишь!
Десятский замахал на воинов: ехать.
— А ты зачем про беглеца утаил? — охладил он Варахиила.— Ну-ка я на тебя
вперед донесу? Каркай, да не шибко. Аида, Ахмылка!
Они с татарином погнали прочь. Татарин; проезжая мимо Варахиила, наклонился
и, зашипев, провел по воздуху рукой.
Простучали копыта. И смолк стук, и стало тихо и пусто.
Варахиил закрыл лицо ладонями, и между пальцами его рук проступила и закапала
на дорогу кровь.
— Варахиил, сыне! — закричал Андрей.— Что злодей тебе сделал?
Варахиил убрал ладони, показывая сплошь окровавленное лицо.
— Не уберегся, клюнула, гадина.— Он открыл один за другим оба глаза и скосился на
Андрея.— Ты, отче, не стой праздно, а сыщи в сене корчагу,
Андрей пошарил под сеном, отыскал и вытащил.
Невесть откуда на дорогу высыпали убогие с бабами и детьмами. Бабы окружили
Варахиила и запричитали:
— Что деется, что деется! Святых людей посреди дня губят и мучат! Ахти, и
свету и нам конец!
Варахиил раздвинул бабскую толпу и принял от Андрея корчагу.
— Не лезь, не вопи, бабы! Цела моя святость, конца же свету еще не сыскал
никто. Так что — пошли покедова!

16 Феликс ШИДЛОВСКИИ
Он глотнул из корчаги и, подставив ладони, попросил:
— Лей помалу, отче!
Крякая, он обмыл сивачом лицо и залепил порез оторванным от рясы лоскутом.
Глотнув еще, спрятал в сено корчагу и топор, сел на облук и тронул меринов.
Бабы отстали, затих вдали их вой. Затенькали синицы, зашумел лес, застучали по
корням колеса.
Проехав версты четыре, Варахиил перевел меринов на шаг и принялся
вглядываться в следы. Подле сломанного подлеска остановил телегу и передал вожжи Андрею.
— Здесь это, отче. Подержи лошадей, я схожу.
Он проломился в чащу и скрылся в ней. Андрей сидел, сдерживая трепетавших
меринов и сам трепеща от случайных шумов и шорохов.
Лес, лес! Гнездовище темных сил и покров всем творимым на Руси грехам и
окаянствам. Запятнан ты кровью, осквернен блудом, опозорен предательством, огряз-
нен насилием. Полон ты спрятанного от людских глаз трупия и всякой нечистоты и
скверны. Сам Господь в бессилии отступил перед тобой. Лес Руси — проклят ты!
Затрещал валежник, качнулся ольховый куст, и на дорогу черным зверем вывалился
Варахиил. Он вытащил из сена корчагу, отпил и, глядя себе под ноги, сказал:
— Умерл есть. Копием его сзади достали. Вот тебе и фларенский град, bqt тебе
удача, вот и свобода! Ужели и вправду — ад Русь наша?
Они помолчали.
— Я пока прикрыл сучьями, вернусь — погребу. Ты помолись за него, отче, я бо
грешен.
Будто к его словам от обители донесся удар большого колокола. Близка была
обитель, и мало до нее не доехал гость.
Они ехали, и Андрей думал: Божественная Троица не допустила бы! Не допустила
бы братоубийства рядом с Андреем, который был вместилищем ее образа. И, если
братоубийство произошло, значит, этот образ не спасает, а губит. И тогда... кем он
ниспослан?
Что было явлено Андрею? Истинная Троица или нечто иное? Было ему видение
или наваждение?
Мысли его заметались.
Видение могло быть ниспослано через моления Сергия, наваждение могло прийти с
темной, Сотонинской стороны. Ниспослание видения было бы знамением победы
Святого Духа и наступления на Руси его времени. При торжестве Святого Духа не
посмел бы Сотона и присные его...
Андрея словно пронзило: не Святому Духу! Не Святому Духу — Сотоне! Сотоне
отошла Русь! Приманила светлая Русь Сотону, и вымолил он ее себе. Вымолил,
выпросил, у Божьих ног ползая и гнусностью своей надоев. Под Сотоной Русь, и нет
ей спасения!-
Андрей до боли сжал руки. Что ж он-то, старый! Не видел он разве, что после
кончины Сергия все меньше становится на Руси правды и все больше — лжи? Видел,
слышал и знал: во всем ложь! В словах, в клятвах, в молитвах, в деяниях! Во
всем и везде. В градах, в селах, в монастырях, в скитах. Проповедь — ложь,
покаяние — ложь, исповедь — ложь!
Видел, слышал, знал и не отгадал умысла Сотонинского: ложью извести Русь!
Ибо Русь всегда была крепка правдой, и пока была правда, нельзя было взять Русь
ни нашествиями, ни поруганьями и никакими пытками и муками. Все превозмогала,
из всего выходила, надо всеми подымалась она!
Но наполнил Сотона Русь ложью и ложью — взял! И, дабы всеконечно попрать
правду, задумал проклятый вместиться в саму Сергиеву обитель! Навел на глаза
Андрею кощунственный призрак и соблазняет сделать с того призрака икону ложно-
святую и губительную. Не с Божьей, а с Сотонинской Троицы, которая есть Дракон,
Зверь и Лжепророк. Троицу прельстительную видом, но мерзкую сутью. Ту Троицу, что
убиенный Олекса по-мирски называл Злобой, Корыстью и Ложью.
Андрей представил трех бесовских духов над гробом Сергия и задохнулся от гнева
и отвращения. И внутри его крикнуло: «Не писать!» Времена изменились, и то, что
при Сергии было правдой, стало ложью. И нельзя исполнить завет, нельзя писать!
Медлил он, медлил — и опоздал! Медлил, собирал силы для предсмертного
подвига; и силы собраны впусте, и нет впереди подвига, а есть смерть.

ТРОИЦА, или ВЕЛИКОЕ МОЛЧАНИЕ 17
Андрей заплакал. Он силился перестать, вытирал слезы, а они текли и текли, и не
мог он остановить этих слез о погибшей жизни своей. И спохватился: да что его
жизнь, когда все русское прошло и кончилось? Когда сама Русь предана, продана
и нет ее!
«Смилуйся, пресвятая!» — прошептал Андрей и ужаснулся новым ужасом:
Божественная Троица отреклась от Руси, и тогда — к кому же была его молитва?
Он вытер слезы и перекрестился.
«За что, Господи? — спросил он.— За какие вины отдал Ты Сотоне Русь? Чем могла
она согрешить перед тобой на долгом крестном пути своем? Мольбами ли о хлебе,
тайными ли желаниями мира и отдыха? Или уж за самое терпение и безропотность
осудил ее Ты?»
И это Андреево обращение — дошло ли до Господа или было перехвачено Сото-
ной? И перехватив, смеялся же он сейчас над Андреем и Русью!
Перед взором Андрея заметалась черная метель, и, присмотревшись к мелькающим
пятнам, он открыл, что каждое из них есть Сотонинский лик. Пятна опускались на
дорогу, на лес, на рясу Варахиила — одевали Русь в темноту. Сотона клеймил Русь
как свою собственность, и уже все в ней было мечено его незримыми клеймами.
И на Андреевых зеницах были эти клейма.
Андрей протер глаза рукавом рясы, и темная метель улеглась и вокруг
установилась прежняя ясность. Но и эта ясность, и свет были ложью. Не было света, но
темнота лгала, что она свет!
' И доносившиеся издали удары колокола были голосом Сотоны — голосом, лживо
обещающим правду и спасение. Шедшие на этот голос изнуренные люди напрасно
тратили силы, и, когда очередная толпа взывала о благословении, у Андрея не
подымалась рука: как мог он благословлять, сам терзаемый сомнениями?
Колокол слышался все отчетливее, возвещая своей громкостью о близости обители.
И чем ближе к ней, тем беспокойнее становилось Андрею. Если не писать «Троицы»,
то зачем ехать к Сергию, с какими словами склониться перед гробом его?
Нельзя же, нельзя писать — Сергий бы запретил. И боялся Андрей, что — напишет.
Не устоит перед прелестью наваждения, перед велением Никона, перед уговорами
братии и — напишет. В старческой слабости напишет Сотонинскую блазнь!
А чтобы не писать — что делать ему? Притвориться немощным, лживо ослепнуть,
лживо ослабоуметь? И уже до конца: лживо верить, лживо молиться, лживо
исповедаться и умереть во лжи?
Так и так — ложь и покорность Сотоне!
Андрей ехал, вздрагивая от ударов колокола и мечась телом и душой. И отчаяние
надоумило его обратиться к Сергию. Один Сергий был сейчас у Руси, один он не
предаст и не обманет.
«Вразуми мя, отче! Наставь!» — страстно взмолился Андрей. И повторил мольбу еще
дважды и напрягся в ожидании ответа.
Сидел, весь напряженный, но было — молчание. Было молчание внутри Андрея и
вокруг него, словно и он сам, и весь мир превратились в молчание. Ни мысли, ни
шороха. Сколько ни вслушиваться — молчание!
Из этого нерушимого молчания на Андрея снизошло дивное, какого он никогда
не ведал, спокойствие. Не стало ни горести, ни сомнений. Разум прояснился, и им,
проясненным, Андрей понял ответ Сергия. Преподобный молча повелел Андрею: молчать!
Уйти в молчание, как уходила в него Русь, когда муки были нестерпимы и любая
мысль могла убить болью. В молчании нет предательства, нет корысти, нет лжи. Уйти
от мира и молчать!
И уйти вот сейчас, пока безлюдие и лес. Андрей торопливо отбросил рогожку и
принялся подвигаться к передку телеги. Удары колокола подгоняли его. Он подобрался
к Варахииловой спине и тронул монаха за плечо:
— Останови, сыне!
Варахиил остановил меринов, слез, подсобил Андрею сойти и взялся вести.
Отказавшись от его помощи, Андрей пошел сам и, войдя в подлесок, обернулся и в пояс
поклонился Варахиилу.
— Прости, брате, пребывай в мире.
Ездовой изумленно глянул.
— Ты что, отче? К чему так-то?
— Прости. Ухожу я. Совсем ухожу. На отшельническое житие. У братии за меня
прощения попроси!
2 «Север» № 1.2

18 Феликс ШИДЛОВСКИИ
Андрей по привычке благословил Варахиила и, нащупав ногами тропу, двинулся по
ней в глубь леса. Варахиил бросился вслед, догнал и побрел сбоку, сминая кусты
и уговаривая Андрея скороговоркой:
— Погодь, отче, погодь! А веть ты блажишь! Какое отшельничество? Полно-ко
те, а вернемся да поедем...
Отвыкший за болезнь, Андрей задыхался от ходьбы и, качаясь, задевал плечами
за стволы.
— Блажишь!-— не отвязывался Варахиил.— Засиделся в келье, так не огница ли
с тобой от ветра и дождя приключилась?
— Оставь, здрав я.
— Ну так от иного блажишь! — настаивал на своем Варахиил.— На татарина иль
на десятского, что ли, обиделся? Так мелкие же люди, скажи Никону — и нет их!
— Да что они! — отмахнулся Андрей.
— Может, новгородца жаль? Жаль, а? Так веть тут дело мирское! Да и то еще,
что сам он себе погибели искал, грешной человек!
Андрей согласно кивнул: искал! Не эту и здесь, так другую, в другом месте,
нашел бы. Истинно отчаялся человек. Но Троица... Троица спасла бы...
Впереди посветлело и завиделся край чащи. Андрей дошел до поляны, но, сделав
шаг по траве, оступился и, чтобы не упасть, схватился рукой за ствол тонкой березы.
Сверху ударило крупными каплями и обсыпало листвой.
Варахиил дал отдышаться и снова принялся уговаривать.
— А не твои все эти дела и не брал бы ты их на душу. Тем паче, что стар
добре, и где ж тебе весь наш русский ад вынести. Твое дело, отче, «Троицу»
написать. Слышишь, что ли?
Он смотрел на Андрея столь напряженно пристально, что сквозь прилипший к его
лицу лоскут проступила кровь.
— Напиши, отче, слышишь? Без «Троицы» Руси не быти, написати же ты один в
силах. А, отче? Не бери на себя грех смертный! Напиши!
Он содрал лоскут, обтер им лицо и бросил на траву. Лицо его окровавилось все.
— Отче!
Андрей, наконец, собрался ответить:
— Обветшал я душой, сыне. Умирать иду. Поклонись за меня преподобному
Сергию, скажи, что не исполнил его завета инок Ондрей.
Варахиил вдруг поверил. По его лицу, смывая кровь, потекли слезы; он смахнул их
рукой и низко-низко поклонился Андрею.
— Коли так — прощай, отче! Иди, куда тебя душа зовет. Прости и ты нас.—
Он во второй раз поклонился Андрею и пошел к дороге.
Смолкли его всхлипывания, и к Андрею из дальних дебрей прилило великое
молчание. И поднялось, и начало смывать с души все запечатлевшееся в ней с детских
лет.
Смыло самое первое: увиденную с материнских рук утреннюю зарю. И продолжало
смывать: восходы и закаты, многоцветье трав и многоцветье икон, зарево пожаров,
красные от крови снега и черноту лесных ночей.
Смывало человеческие лица и лики святых, села и грады, избы и монастыри. Смыло
стенные росписи Владимира и Звенигорода, Прохора из Городца и Феофана Грека,
иконы и деисусы.
Смывало и смывало, и вместо запечатленного мира скоро должно было остаться
чистое полотно — чистый левкас. Ничем не заполненный левкас: как будто и не было
ни Руси, ни изографа Рублева.
И перед тем, как смоет все, Андрею захотелось увидеть то бесовское наваждение,
Сотонинскую ложь ту... Он воззвал к Молчанию и смежил веки. И внутри него возникло.
Но не то, что он видел ослепшим, а виденное им наяву в канун битвы с со-
домлянами.
Русь собралась на битву, не сжав выращенных хлебов, и надо всей русской землей
сиял золотой свет обреченных на гибель нив. И в этом свете стояли собравшиеся
к Троицкой обители обреченные полки. И позади полков стоял, видел и слышал инок
Ондрей Рублев.
Пронесся и сник ропот, и полки, прогремев железами, опустились на колени. И над
склоненными головами открылся скат холма, и на холме — Сергий и Пересвет.
Сергий благословил полки и указал десницей на одетого в крестчатую схиму
Пересвета. И повел десницей вдоль полков, и все в полках поняли: Пересвету принять

ТРОИЦА, или ВЕЛИКОЕ МОЛЧАНИЕ
19
смерть первому, а за ним принимать смерть другим и другим, пока или умрут все,
или будет остановлена идущая на Русь и на весь христианский мир Смерть.
И Пересвет пал на колени, и настал и был непреходящий во всю вечность миг.
И была, по образцу небесной, земная Троица, в которой Сергий был подобием Отца,
Пересвет — подобием Сына, Русь — подобием Духа, полки же — священной жертвой.
Был земный Передвечный Совет и его решение: спасти всех и везде людей от
бесчеловечья; русской кровью спасти мир.
Андрей смотрел закрытыми глазами, и Сергий пронзительно глянул на него из своей
предвечности, будто благословляя взглядом. «Истинно!» — пронеслось в голове Андрея.
Истинным и непреходящим было Тройческое благоволение Руси, и истинным был
ниспосланный Андрею образ.
Андрей устремился к Сергию и полкам, но вместо всего стал свет — неприступный
и спасительный свет небесной Троицы.
Ослабевшая рука заскользила по стволу, и Андрей очутился на мокрой земле. И
невесть на сколь потерял себя; очнулся в тепле под покачивающимися деревьями. И
догадался, что его, завернутого в рогожку, несет на руках Варахиил, и услышал его
голос.
— Вишь ты, сомлел, как дитя малое. Оле мне отшельник, оле схимник! Истомился
в дороге, да еще дурень Ахмылка его напугал. Охти нам, бедным!
Андрей не осиливал тяжести век, и его глаза закрывались от самого дыхания
Варахиила.-
— А ты спи, спи"— силов набирайся,— баюкал Варахиил.— Спи собе!
Андрей уснул и, уже сквозь сон, почувствовал запах сена, езду, капли дождя на
лице. И спящего его достиг шепот:
— Потиху, милые, потиху, «Троицу» везем.
Леонид ЗИМИН
♦ ♦ ♦
...Уж сколько раз из пепла воскресала
Россия! Строилась, жила, мужала.
Так нет — опять кому-нибудь мешала
железной монолитностью кресала.
Манила беспредельностью простора,
несметными богатствами, землею.
А непокорностью своею злою
отталкивала алчущие взоры.
Столетья проносились предо мною,
как миг единый, грустный и тревожный,
и сон, такой глухой и невозможный,
хватал за сердце грубою рукою.
Мгновения тянулись. Было тихо.
За мигом миг, секунда за секундой
шли чередой запутанной и нудной
и с полною во снах неразберихой...
Закрыли стрелы небо черной тучей,
померк небесный свет. Везде мерцанье
клинков в крови, испуганное ржанье
и череда немыслимых созвучий.
Единомышленников ворон черный
на дружескую трапезу скликает,
и с красною водою утекает
ручей, что побежал еще проворней.
А на лице у пращура ни мускул
не дрогнет, но оно уныло.
За ним рядами множатся могилы
безвременно в боях погибших русских.
На землю плавко оседает тело
его отца, зарубленного летом
наполеоновским солдатом где-то
среди сохой распаханных наделов...
Тяжелый сон! Сам черт не разберется.
Я приходил так медленно в сознанье,
что сразу и не понял: в мирозданье
луна сменилась незаметно солнцем.
Из этого забвенья воскресили
меня вороны, ссорясь из-за хлеба.
А надо мной безоблачное небо
бессмертной и загадочной России.
Россия снова предо мной со звоном
и с голосами птичьими в тумане,
смеясь, стоит в цветастом сарафане,
со взглядом удивительно зеленым...

Юрий БОГОСЛОВСКИЙ
Юрий Петрович БОГОСЛОВСКИЙ родился в городе
Вологде в 1934 году. Служил в армии. Окончил
Вологодский педагогический институт. В настоящее время
работает на Государственном подшипниковом заводе М 23.
Регулярно печатается в областных вологодских газетах.
В 1986 году опубликовал фрагменты из повести «Мой
путь к свободе» в журнале МВД СССР «Воспитание
и правопорядок».
В «Севере» публикуется впервые.
Два рассказа
УЧИТЕЛЬ
В город я приехал в сорок втором году, в самую голодуху. Годов мне набежало
семнадцать, но был я маловат росточком, еле-еле тянул на полтора метра. На фронт
меня не взяли, дали броню и направили на завод делать снаряды и ремонтировать
танки.
Жить я поселился в общежитии — длинном холодном бараке, у самой
железнодорожной линии, от которой не было покоя ни днем ни ночью: только ляжешь отдыхать — состав
гремит, через несколько минут — другой.
В одной комнате со мной жил парень моего возраста, даже чуть помоложе,
звали его Гопой, фамилия была Семенов. Гопа против меня богатырь: ростом выше чуть
не вдвое, пленист, волос на голове вьется, глаза доверчивые, простецкие,— ну истинно
русский богатырь!
Жил он худо, наверно, хуже всех. Хлеба и продуктов, что давали нам' по карточкам»
не хватало ему и на задний зуб. Хлеб он съедал сразу, как только выкупал его в
столовой, а потом весь день ходил голодный. Я — воробей против Гопы, но мне и то хлеба
не хватало, а про него — что и говорить.
Завод, где мы работали, располагался недалеко от общежития: пересечешь
железнодорожную линию, пройдешь мимо продуктового склада — он тут и есть.
Продуктовый склад огорожен колючей проволокой. Дорожки вокруг него расчищены
от снега, по углам грибки. По дорожкам ходит караульный в тулупе с винтовкой.
Походит-походит, под грибком постоит, потопчется, в караулку зайдет, печку там пошурует,
погреется и снова ходит.
Гопа к этому складу неравнодушен: разговоры всякие заводит, вроде бы видел, как
колбасу в склад из вагона сгружали и всякие другие продукты. Ну а голодному вдвойне
интересно, какая она — эта самая колбаса? А Гопа ее разрисовывает и
разрисовывает, до того иной раз распалит сам себя, что просто как бешеный делается.
Однажды мы так заговорили про еду, он и говорит: «Давай залезем в склад?» Я даже
перепугался: и подумать о таком деле страшно. У нас в колхозе одной бабе за семь
колосков три года дали. Увезли, осудили, и сгинула где-то в лагерях. Жалко бабу-то,
баба была хорошая, мужик на фронте, у самой трое ребятишек на руках. Ни на что
не посмотрели, трояк закатали — и все дела.
Я руками и ногами: нет, нет и нет!— даже разговаривать с ним перестал. А Гопа не
отступается, день и ночь мне нашептывает: давай, мол, и давай.
А склад рядышком, каждое утро мимо него на работу и с работы ходим. Спустившись
с насыпи, пройди два десятка метров, он тут и есть.
Если смотреть с насыпи, то склад длинненький, аккуратненький, напоминает горку

ДВА РАССКАЗА 21
в нашем деревенском доме, где до войны всегда много всяких вкусных вещей лежало.
До того один раз жрать захотелось, такую в животе кишка с кишкой революцию
подняли: «Ах ты! — думаю.— Была не была!»
Гопа по моему виду понял, что я созрел, и говорит: «Сегодня, как стемнеет, и пойдем,
чего тянуть? Спустимся с насыпи, выждем, пока дубак уйдет в свою караулку погреться,
подбежим к окошку, я раму выну; тебя в склад подсажу, а раму на место поставлю.
Ты, как наберешь продуктов, мне спичкой просигналишь, я тебя и выну». Я на всякий
случай говорю Гопе: «Боязно как-то, а вдруг поймают?» Но Гопу уже не остановить:
«Волков бояться — в лес не ходить!» И так на меня посмотрел, ну, думаю, прибьет.
Ну и пошли. Как было задумано, все так и вышло. Чуть только караульный
ушел в свою будку, мы махнули с насыпи; где бегом, где на брюхе приблизились
к складу, проползли под проволокой. Гопа подсунул топор в щель, выдавил из гнезда
раму, поднял меня на руки и посадил в темную дыру.
Стою и не знаю, куда идти. Спички жечь боюсь — не дай бог, караульный увидит.
Руки перед собой вытянул, бочком, бочком, потихоньку — да и пошел. Уперся — мешки,
вроде с крупой. Отсыпал в свой мешок крупы, дальше двинулся. Гопа мне наказывал, чтобы
обязательно колбасу разыскать, мол, сам лично, своими глазами видел, как ее в
фанерных ящиках с машины сгружали. Мол, горячая была еще, прямо с фабрики, поскольку
пар от нее шел.
Наткнулся на бочки, понюхал, вроде селедкой пахнет, дальше иду: думаю, может, на
колбасу наткнусь. И точно, не обманул Гопа — в дальнем конце склада, на полке вдоль
стены ее обнаружил. Замерзла, твердая стала, как камень, попробовал откусить, чуть
зубы не поломал.
Набил мешок колбасой, да волоком его, волоком и тащу. Склад скрипит, пол подо
мной ходуном ходит, дерево на морозе постреливает — страх да и только! Добрался
кое-как, с грехом пополам до окна, где мне вылезать надо, спичку вздул, просигналил
Гопе, сижу, жду. Время тянется, морозец начал прихватывать за пальцы — руки-то
без рукавиц, и ноги, чую, задубели, походить бы, побегать, а шевельнуться лишний
раз боюсь.
Тоскливо сделалось. Неужто Гопа меня бросил? Утек домой, забрался сейчас
в общежитскую постель, похохатывает. Нет, сам-то он этого, конечно, не сделает. Но
вдруг уследили его? Уследили, отогнали от склада, и никак ему ко мне не пробиться.
Вот слышу с воли легкий хруст. Гадаю: караульный или Гопа? Не должно, чтобы
караульный, караульный в валенках мягко идет, у него подол тулупа все звуки
поглощает. Зашебуршилось за окном, заскрипела рама, ветерком меня обдало. Гопа шепчет:
«Мешок давай, где он у тебя?» — «Держи»,— говорю.
Вытащил Гопа мешок, мне помог выбраться, и дали мы с ним деру аж до самого
общежития.
Добычу разделили поровну — пусть каждый своим командует: мало ли угостить кого
нужно, туда-сюда. «А вообще-то,— это Гопа мне советует,— не давай никому, лопай сам,
не дай бог, кто чужой подследит, закатают нас туда, где и Макар телят не пасет!»
Верно ведь говорит, думаю. Решил спрятать свою долю в деревянный сундучок,
в котором у меня кой-какие вещички лежали: бельишко, пара полотенец... На скобу
замок повесил. Приду теперь с работы, распалю на кухне таган, крупки в котелок
насыплю, колбасой сдобрю и варю.
...Рядом с нашей комнатой, по соседству, значит, жил высокий, худущий дистрофик,
настоящий фитиль догорающий. Слухи про него разные ходили. Кто говорил, что он
фронтовик раненый, но куда — не поймешь: руки, ноги, голова на месте; другой — что
никакой он не фронтовик, а легавый, и остерегаться его надо. Все разговоры в конечном
счете сводились к одному, что раньше, до войны, он учился в институте на
учителя, поэтому-то все в общежитии его и звали — Учитель.
Мне в самый первый день, как только мы в склад слазили, Гопа против него острастку
давал. Говорил: «Учителя остерегайся, если варишь на кухне кашу с колбасой, смотри,
чтобы и духу его рядом не было... Унюхает — труба нам...»
Этого я и придерживался. Все общежитие обегаю, во всех комнатах посмотрю
и, только когда удостоверюсь, что Учителя нигде нет и в ближайшее время не появится,
начинаю таганить.
Так и живем мы с Гопой потихоньку, все у нас шито-крыто, никто ни о чем не
догадывается, хотя и морды у нас довольные, ладные, не то что у других работяг. Правда,
бригядир дядя Федя иной раз посмотрит на нас, никак в толк не возьмет с чего это
мы такие шустрые, но, как говорится, не пойман — не вор. Одно худо: время идет тихо,

22 Юрий БОГОСЛОВСКИЙ
гонишь его, гонишь, пока-то смена пройдет, чтобы побыстрее, побыстрее забраться в свой
сундучок, отсыпать пшена, колбасы отрезать шмат и — заварить...
Да-а! А на фронте обстановка напряженная, только от Москвы немцев отогнали,
они уже на Сталинград прут.
Нас с Гопой вызвали в военкомат, медицинское освидетельствование сделали, в
армию опять же не взяли, продлили броню. В военкомате встретили Учителя, рвался
к военкому, кричал: «Чего вы меня здесь держите, мое место на фронте!» И все
в таком духе. Военком перед ним стушевался, как школьник, уговаривает его:
«Успокойтесь, товарищ, успокойтесь!» Какое там, Учитель прет и прет!
Смотрю я, и жалко мне Учителя. Шумит, а сам только-только на ногах стоит.
Кажется, дунь на него, он и упадет: ну какой он вояка?
Отказали ему, не взяли на фронт. Теперь я его чаще стал встречать. По его лицу сводки
фронтовые определяю. Если плохо наши дела идут — хмурый Учитель, неразговорчивый,
волком смотрит; если же хорошие — веселый, шутками сыплет, кажется, вот-вот плясать
пойдет.
Что самое интересное — не могу Учителю в глаза смотреть. Любому здоровому
мужику в глаза смотрю, ни капельки не побоюсь, а ему, дистрофику,— не могу. В чем
тут дело, никак не понять, вроде перед ним стыд какой-то. Я всяко думал — напускает
на себя чего? С Гопой советовался, только Гопа в этом деле враз забуксовал, но все же
мысль подал: это, мол, он у военкома тебе так показался. Показался не показался,
только для меня все это очень непонятно.
Кашу с колбасой варить из-за Учителя стало как-то неловко. Гопа говорит: «Выбрось
все из головы, лучше голодному, что ли, ходить? Совесть есть не будешь, она несъедобная,
а вот колбаса съедобная, так что лопай потихоньку да помалкивай...»
А Учитель, будто раскусил, что у меня в душе делается, попадается на дороге
и попадается. Рабочие смены у нас теперь совпали: я на работе — и он на работе,
я в кухне — он тоже тут вертится, чего-то свое смекает.
Однажды все же не уберегся. Пришел в тот день с работы поздно, толком не
осмотрелся, сразу же к сундучку, отсыпал в котелок крупы, колбасы нарезал, залил водой
и принялся таган разводить. Таган, как назло, не разгорается, щепок сухих под рукой
нету, дую на него, дую.
Вдруг в кухню зашел Учитель. Поставил свой таганок на шестке рядом с моим, берестой
сухой его заправил, щепочек мелконьких настрогал, и завеселился у него огонек. Я свой
раздуть никак не могу. Учитель видит такое дело, сходил куда-то, свиток бересты принес
и мне протянул. Сразу же у меня дело поправилось, таганок мой разгорелся,
огонь в нем заплясал. Я и думаю про Учителя: «Может, не такой уж он плохой
человек, может, зря Гопа про него наговаривал? Плохой человек так сразу помогать
не бросится, запросто так растопки ни в жизнь не даст, наоборот, обсмеет скорее».
Так и стоим мы с Учителем у шестка, варим. Он на своем таганке, я на своем — и
никуда из кухни не выходим. На таганке каша варится долго, поскольку щепки сырые.
Можно и отойти от печи-то, в комнату к себе сходить, там чего сухого пошукать, да
боюсь. Вдруг на Учителя колбасой пахнет, сделается чего неладное с тягой, вот тебе
и пожалуйста. Он возьмет и полюбопытствует — много ли тут надо-то, снял крышку с
котелка и заглянул.
Нет уж, думаю, рисковать не буду. Только — кашу-то мешать надо, иначе пригорит!
Учитель тоже стоит у своего котелка как привязанный, ни на шаг не отходит. Этот-то
чего стоит? У меня, понятно, колбаса краденая, меня поймают за этим делом, мне ответ
держать: где взял? Ему-то какой смысл на кухне торчать, если у него все по закону?
Поставил, пусть себе кипит. И вот здесь меня догадка осенила: «А что если Учитель
сам такой? Как и я? Может, в его котелке еще почище моей колбасы чего варится?
Может, у него еще больше резона остерегаться меня, чем мне его?»
Так я и не доварил в тот раз свою кашу, больно уж не терпелось мне побыстрее
поделиться с Гопой своей догадкой.
Гопа меня выслушал и согласился: «Все они такие — идейные. На языке одно — на
деле совсем другое. Сами только и смотрят, где бы чего урвать. Рванут клок, нажрутся
от пуза, а потом таких, как мы с тобой, и поучают: не кради, сними рубаху — отдай
ближнему. В этом и заключается их работа».
Все это вроде бы и так, но уж больно Учитель худ. Одна шея чего стоит, на кадык
даже страшно смотреть, того и гляди — кожу прорвет — и вывалится. Но думать про
Учителя худое нам удобнее. Если думать по-другому, то колбаса в горло не идет,
поперек в нем становится.

ДВА РАССКАЗА 23
А Учитель каждый день теперь на кухне таганит — варит и варит, а в теле никак
не прибавляет. Я по себе знаю: должен он прибавлять!
Я снова к Гопе с наблюдениями. Гопа рассудил, как мне показалось, опять же
верно: «Чего тут удивительного? Не в коня корм — и все. Чего тут еще гадать?»
А меня все забота берет: непременно узнать, чего там Учитель в своем котелке варит?
Даже ночами стал плохо спать, только об этом и думаю.
В кухне у нас теперь репродуктор повесили, вроде как бы в общественном месте, так
что сведения о положении дел на фронтах получаем из первых рук. Мне теперь не для
чего на Учителя оглядываться, сам все слышу.
Дела на фронте начали выправляться. Немцы целой армией во главе со своим
фельдмаршалом Паулюсом угодили в котел, и наши с этим котлом сейчас разделываются.
Очень даже интересно стало сводки слушать, главное — весело. Не то что было раньше,
когда наши каждый день если не город, то уж деревню обязательно немцам
оставляли. Сейчас все наоборот: немцы драпают, а наши занимают города и деревни.
Учитель совсем повеселел. Глаза у него вроде как бы оттаяли, раньше-то ледяной
корочкой были покрыты, а вот на тело не прибавил, все такой же худущий. И таганить
мы с ним по вечерам продолжаем. Больше молчим, но, правда, иной раз словцом-
двумя перекинемся, а чего друг у друга в котелках варится, по-прежнему не знаем.
Попривыкли мы, попритерлись друг к другу, таганки наши, как два родных брата,
на шестке стоят рядышком, растопка даже теперь у нас общая, помогаем друг другу.
...Много лет прошло, а тот день никак не могу забыть. Начинался он, как обычно.
Пришел с работы, помылся у себя в комнате и — шасть на кухню. Учитель уже там, таганок
у него горит. Я занял у него огоньку, разжег свой. В кухне не только мы с Учителем, есть
еще народ — собрались последние известия послушать.
Начали передавать: «Приказ Верховного Главнокомандующего... Отразив все попытки
противника освободить окруженную группировку, наши доблестные войска перешли
в решительное наступление и ликвидировали ее. В продолжение с 31 декабря 1942 года
по 2 февраля 1943 года остатки шестой немецко-фашистской армии во главе с
фельдмаршалом Паулюсом в количестве девяноста одной тысячи человек сдались в плен...»
Что тут началось! Целуются, плачут, а кто-то и плясать пустился. Учителя совсем
затискали, от шестка его отжали, про все на свете он забыл и очки потерял. Тычется
без очков-то. На них кто-то наступил, да разве тут до очков?
На радостях даже про варево свое мы забыли. Я глянул — батюшки! У Учителя
в котелке вода ключом кипит, крышка сползла, а в кипятке лягушки переворачиваются.
И тут за все время знакомства я на Учителя другими глазами посмотрел. Глаза
мои будто чем-то застлало, будто новый свет в них появился, яркий-яркий...
«Вот тебе и на!—думаю.— В то время, когда мы с Гопой колбасой объедались,
Учитель-то?!».
До того на душе у меня муторно стало, до того сделался я сам себе противен, что
хоть реви.
Больше мы с Гопой в склад не ходили. Как, бывало, начнет он меня сманивать, я ему про
Учителя и напомню. Замолчит он, отойдет в сторону и больше мне про склад не напоминает.
Теперь с той поры воды много утекло. Учитель большим человеком стал — целой
школой заведует, и ни одна живая душа, кроме меня с Гопой, не знает, что он когда-то
лягушек ел.
МАМАНЬ КИНО НАСЛЕДСТВО
Что Костя дурак из дураков, об этом знали все. Когда тюрьму облетела весть, что у него
умерла старушка мать и оставила в наследство сберегательную книжку с вполне приличным
вкладом, шулера стали разрывать его на части, чтобы, естественно, вышкурить, как
березовую чурку.
Костя это прекрасно понимал, но, при своем многолетнем и страстном увлечении
картежной игрой, считал, что без игры ему все равно не обойтись,— не в своей камере,
так в другой «скрестить шпаги» с кем-нибудь из шулеров придется, поэтому заранее
стал готовиться к решительным баталиям.
Прежде всего он занялся изготовлением карт. Сначала думал склеить карты из
рентгеновской пленки, ее в санчасти накопилось видимо-невидимо. Записался на прием

24 Юрий БОГОСЛОВСКИЙ
к врачу, по пути переговорил с лепилой, но тот заломил такую неслыханную цену, что
от сделки пришлось отказаться. Раньше, пока у Кости не было маманькиного
наследства и он числился обыкновенным зимогором, лепиле и в голову бы не пришло
вымогать такие деньги за паршивую пленку. Сговорились бы на пачке чая, ну, от силы на
двух. Ведь понимает, стервец, что в настоящее время у Кости ничего нет, что деньги
эти все одно что чистая бумага, на которую ничего не купишь; нет, возомнил бог
знает что. Вот ведь жадность фраерская: прослышали, гады, о дармовых деньгах, сразу
у всех глаза разгорелись, каждый думает, как бы мне с того дурака свой кусок
урвать!
Пока удастся живьем потрогать эти будто с неба упавшие денежки, пройдет
уйма времени, и даже весьма возможно, что до самого своего освобождения
Костя и в глаза их не увидит. Будет знать, что они у него есть, вот и все. В глазах
зимогоров он — богатый человек, зацепить такую рыбину на кукан — одно удовольствие.
Он из тех, кто карточный долг почитает делом первостепенной важности, долгом
чести и, проиграв какую-то сумму, при первой же возможности отстучит ее почтовым
переводом в любую географическую точку по требованию нового владельца.
Урвете,урвете, все урвете; и на твою долю что-нибудь останется, думает он о лепиле.
Вот подождите, слеплю карты, заточу, тогда и посмотрим.
Не получилось с пленкой, ну и бог с ней — свет клином не сошелся. Можно прекрасно
слепить карты из газетной бумаги, лучше всего из местной областной газеты. Если
делать из «Правды» или «Известий», то в клейстер нужно добавлять соли и сахара,
чтобы заготовки получились эластичными, хлесткими, чтобы они слегка липли друг
к другу, а не втыкались, как доски.
Неважные газеты выпускают в Москве, грубоватые, это на вид они мягкие
да гладкие, а стоит только пустить их в дело, склеить в три слоя, как превращаются
в настоящее дерево. Вот тут-то собака и зарыта. Нужно угадать тютелька в тютельку
количество сахара или соли для добавки, чтобы колода получилась и не слишком жесткая,
и не мягкая.
Впрочем, лучше Кости этого никто не знает. Самые фартовые шуляги советуются
с ним по поводу карт, заказы ему делают, большие деньги платят. Никто не может
так протереть клейстер, как он. Протрет, конечно, каждый, а вот ты попробуй определи,
сколько воды нужно добавить — много или мало? Пожиже клейстер варить или погуще?
В вопросе изготовления карт он, конечно, специалист, с этим давно не спорит
никто. Но в игре Косте в общем-то не везет. Игрок он средний, нет в нем той изюмины,
которая есть у классного игрока: то ли мало учился, то ли еще чего. Зимогоры как?
Продуются в пух и прах, кровную пайку залупасят, а все неймется, сидят день и ночь,
высчитывают расклады беспроигрышные, глядишь, что-нибудь и высидят.
Костя так не может, он играет честно, тасует, конечно, одна в одну — гонит,
но это — видимость, никаких подсчетов не ведет и смотрит только за тем, чтобы
противник не втолкал ему какую-нибудь «телегу». Бывает, увлечется, угадает две-три карты,
а тут ему и всунут «вертуна» или «гильотинку».
В игре у Кости есть свой конек, не больно резвый, но везет надежно, хоть и
медленно,— дает определенное преимущество, считай, то же самое, что первый ход при игре
белыми фигурами в шахматах. Костя не уходит от ставки, разрешает противнику
«гулять по буфету» как ему вздумается, поскольку при своей метке первая карта всегда
бита; так она и идет: бита, есть, бита, есть...
Для центрового игрока этого, конечно, мало. Настоящие шулера держат в голове другие
примочки, о которых Костя имеет слабое представление, а если и знает, то применять не
научился.
Вот уже полгода Костя живет спокойно, не играет. Такая жизнь, конечно, имеет свои
преимущества, но скучновата. До полного безрассудства он не доходил никогда,
всегда срабатывало в нем какое-то сдерживающее начало, не давало раскрутиться
до конца, от синюги до пинюги. И все же тоскует он без игры.
В камере их трое. Паша Умный день и ночь читает книги, проглотил всю тюремную
библиотеку, сейчас пятидесятый том Ленина дочитывает. Понятно, зря, просто так Умным
не назовут.
Третьим у них Зямка. Этот горя помыкал — не дай бог, проиграл одному жлобу
полностью пайку на три месяца и платил, пока не вырубился от голодного припадка.
Хорошо надзиратель вовремя подвернулся, заметил, что Зямка вот-вот дуба врежет, успел
вызвать медиков. Утащили Зямку в санчасть и чуть не месяц выхаживали всякими
уколами, диетами.

ДВА РАССКАЗА 25
После этого его играть не заставишь. Не может забыть, как открытым ртом ловил
соленую кильку, которую кидал ему сытый жлоб. Поймает Зямка ртом рыбину, ему
считается, не поймает, значит — не его. Игры в их камере никакой быть не может,
поскольку двое дали зарок на всю жизнь — не брать в руки карт — и держат его, не
переступают. Костя такого зарока не давал, он бы и не против поиграть, да ведь сам
с собой играть не будешь.
Приходила подлая, конечно, мыслишка, растормошить Зямку. Он было уже начал
к нему подъезжать, но потом решил, что не стоит, пусть человек поотъестся,
придет по-настоящему в себя после двухмесячного великого поста. К тому же полностью
Зямка со жлобом не рассчитался, платить ему еще месяц. Он бы, конечно, и платил,
куда денешься, да после больнички посадили его в другую камеру: пожалел, видимо,
оперуполномоченный.
Сидит Зямка тише воды ниже травы, к окошку не подходит, голоса не подает, знает:
пронюхает жлоб — правдами и неправдами будет стремиться в его камеру, чтобы уж
доесть окончательно. Месяц, конечно, теперь-то после больнички Зямка выдержит —
не такое бывало, но кому охота от сытой жизни на блокадное положение идти? Пусть
жлоб рысачит по тюрьме, справляется по всем пяти этажам: «Не видел ли кто прохвоста
Зямки?»—«Нет, никто не видел. Порысачь еще, лорысачь, ничего с тобой, сытая морда,
не случится»,— думает Костя и на все запросы: «Нет ли в камере Зямки?» отвечает:
«Нету!»
Про Умного и разговора быть не может. Умный с шулерством завязал окончательно,
сразу, как только прочитал первый том Ленина. Не зря говорится, что идеи, когда
овладевают сознанием масс, становятся материальной силой. Вот оно, пожалуйста!
Конечно, материальная сила тут невелика, и массы явно жидковаты — на всю тюрьму
один Умный, но что уж есть, то есть. Как бы там ни было, а в настоящее время Ленина
он доглатывает, прочитал уже пятьдесят томов, осталось пять.
Костя долго наблюдал за Умным и прикидывал, неужели всю эту канитель он просто
так затеял из одного спортивного интереса? А навар где? И точно угадал. В один
прекрасный день в камеру зашел начальник тюрьмы и торчал в ней целых пятнадцать
минут. Можно сказать смело: сколько существует тюрьма, такого чуда не бывало!
И все эти пятнадцать минут начальник прощебетал с Умным как равный с равным.
Уж чего Зямка, кажется, самая бессловесная, самая запуганная тварь, и тот заметил,
что дело нечистое. Молчал, молчал, да как-то и спросил:
— Умный, смех-то смехом, а начальник тебя освободить не обещал?
— С чего ты взял?— удивился Умный.
— Я думаю, ждет, когда ты всего Ленина прочитаешь,— продолжал свое Зямка.
Умный вроде как бы подумал о чем-то дальнем-дальнем:
— Вот ты говоришь — свобода! Я пять раз освобождался, а проку? Покрутишься
среди фраеров туда-сюда, а концовка одна — кичман. Вот я и подумал, почему мне
всю жизнь кича с кислыми щами, а им сдобные булки с изюмом?
Костю заинтересовала такая постановка вопроса.
— Причем же здесь Ленин?— спросил он Умного.— При Ленине, скажешь, тюрем не
было?
— Почему не было, были.
— Тогда чего ты у Ленина хочешь вычитать?
— А то хочу — пусть дураков ищут, а к хозяину я больше не ходок.
— Ишь ты, какой шустрый! А жрать чего будешь? Мне вон старуха наследство
оставила, а у тебя чего?
— Работать пойду.
— Он работать пойдет! Зямка, ты слышишь, чего этот фраер лопочет? Он работать
пойдет! Будто до тебя таких шустряков не было! Сколько хочешь было. Где они все?
Все сидят по новой, как миленькие... Ладно, я согласен, пойдешь работать. А жить
где будешь? Скажешь, в общежитии?
— В общежитии.
— Ну так считай, что ты здешний. Они тебя и упекут.
— Кто?
— Общежитские. Сначала обговорят, что ты их дурному обучал, а потом упекут.
— Не упекут.
Костя видел, что Умного заело. Полтюрьмы пытали уже удачи в этих общежитиях —
и все развернули назад оглобли. Общежитские там пьют, дерутся, нет-нет и стащат
чего-нибудь, а шишки все — на бывших зеков.

26 Юрий БОГОСЛОВСКИЙ
— Ничего они со мной не сделают,— Умный ударил по столу кулаком.— Руки у них
коротки — не дотянутся. Я пить с ними не буду, вот и не дотянутся!
Спорить с Умным не хотелось. Во-первых, он уже доказал кой-кому, что он настоящий
мужик, а не какая-то там дешевка. Сказал, не будет играть! И не играет. Во-вторых,
прочитал Ленина. Как он' там прочитал, понял чего, не понял — это его дело. А вот ты
попробуй, сам сядь и провороти всю эту груду. Голову наотрез можно дать, что ни
один зимогор не сядет и не прочитает!
Костя зачем-то достал из тумбочки материнское завещание, написанное на толстой,
хрустящей бумаге, с указанием места и времени составления, собственноручно
подписанное матерью и заверенное нотариусом.
Вспомнилась мать, худенькая, маленькая старушка, тихая и немногословная, всегда
знакомившая его с девицами, когда он приезжал домой после отсидок. Все думала
женить, больно уж ей хотелось понянчить внучат. Ни жены, ни детей у Кости не
получалось, получались дальняя дорога и казенный дом. А мать не отступалась. Стала
находить ему женщин постарше, прикидывала: время, мол, должно взять свое,
остепенится, образумится. И с пожилыми женщинами у Кости ничего не получилось. Сидел
в нем какой-то бес и отманивал от домашнего уюта, который все годы, сколько он
себя помнил, ладила создать ему мать. Пусть и не получалось с женщинами, а денежки
все равно каждый месяц с получки и аванса по пятерочке, по десяточке откладывала
на сберегательную книжку ему на черный день.
«И получала-то слезы,— думает Костя.— Ну чего она там получала в своей конторе?
Да еше обманывали, наверно, всякие прощелыги. Она ведь тихая, слова поперек никому
не скажет, все молчком, молчком...»
Первый раз сел он в сорок четвертом году, дали год. Мать тогда была молодая,
все ждала отца, а он так и не вернулся. Могла бы ведь и замуж выйти, мужики
намечались. Не захотела, все Костенька, Костенька.
Костя представил, как мать, получив зарплату и придя домой, отделяла себе самое
необходимое на пропитание, а остальное несла в сберкассу. В сберкассе надевала
очки — они у нее вечно падали с носа,— писала на бланке свою мизерную сумму, несла
деньги кассиру и сокрушалась, что медленно растет вклад, и до Костиного, то есть
его, освобождения не удастся накопить задуманных денег.
Второй раз он уселся на два года и в лагере схлопотал год за побег, а там
пошло-поехало, да так бойко, что до сих пор остановиться не может.
Второй срок можно было и не сидеть. Чего связался с шелупой? Пошли «молотить»
склад и сгорели прямо на месте преступления. Все произошло так неожиданно, что
Костя тогда подумал: уж не была ли подготовлена там специально для них засада?
И девку тогда ему мать хорошую нашла — женись! А ведь как не хотел на то дело идти!..
Теперь освободится — и никто его не встретит. А ведь раньше как было: у него еще
поезд колесами стучит, а мать уже с пирогами хлопочет. Раз решил ее проверить, дай
без телеграммы, неожиданно нагряну, как мужики к своим бабам с ревизией
сваливаются. И точно угадал к пирогам, с самого пылу-жару, и мать еще красная перед печью
стоит в своем фартуке. Видимо, чуяло материнское сердце. Хоть и говорят, что каждый
человек сам по себе, а нет, есть между людьми связь, есть, особенно, если родные.
Сядет он за стол, обставит его мать со всех сторон всякой едой — смотрит Костя
на все это, и самому радостно: хоть и есть ты распоследняя тюремная вошь, а одним
своим присутствием человеку праздник сделал!
Так ни единого разу материнских денег и не взял. Стыдно было взять? Нет, не было тогда
стыда. Стыд-то, конечно, был, но он отбросил бы его в сторону, не задумываясь, как
привык отбрасывать все, мешавшее его собственному я. Тут другое дело. Дело в том,
что деньги-то у матери копеечные. Это для нее пятерки и десятки, уворованные у самой
себя,— ценность. А ему вся исписанная от корки до корки ее сберкнижка — на пару
раз в ресторане посидеть. Вот и прикинь, есть ли смысл ради такой мелочовки
размениваться?
И хорошо делал, что денег не брал. Раз бы пропил эти крохи, два... И нечем стало
бы матери жить. А так хоть надежда была: приедет Костенька, вот тогда денежки-то
и пригодятся. Одежку, хоть какую, пусть и не больно ладную, на первое время заведет,
глядишь, до своих-то больших заработанных денег ему и хватит.
А теперь вот зимогоры крадутся к этим материнским деньгам. Ждут, пока он заточит
свою колоду, и будут наперебой уговаривать его, чтобы плюнул на комолую жизнь,
бросил фраерскую камеру с фуфлыжником Зямкой и выжившим из ума Умным и шел бы
к ним ловить свое счастье.

ДВА РАССКАЗА 27
Раздался стук, стучали по трубе центрального отопления. Костя взял кружку,
приставил к трубе, приложил ухо.
— Дурак! Дурачок! Подойди, пожалуйста! Шурик тебя беспокоит!— (Шурик был из
интеллигентной семьи, просидел в лагерях и тюрьмах лет двадцать, но вежливость,
впитавшаяся в него, как дубильное вещество в козью шкуру, так в нем и осталась, хотя
и обращается к Косте по кличке — ,,Дурак").
— Слышу!— ответил Костя, стараясь утопить голос в алюминиевой кружке, чтобы из
коридора его не подсек надзиратель за этим противоправным занятием.
— Дурачок! Ты слышишь меня, Дурачок?!— продолжал выводить Шурик.—
Переходи к нам в семнадцатую! Давно ждем, у нас для тебя место освободилось! Помнишь
Толика Москвича? Толика подняли на больничку — сахарком замастырился, долго теперь
пролежит.
Шурик — человек деловой, если уж говорит, что место в камере забронировано,
значит, есть у него такая возможность: не пустят они в свою камеру никого, кроме него —
Кости Дурака. Согласиться — дело минутное: крикни в кружку, что, мол, согласен,
и все дела. После этого нужно будет написать заявление помощнику начальника
тюрьмы по режиму Балабохе: так и так, желаю отбывать меру наказания с таким-то
и таким-то, поскольку почти что родные и, естественно, никакой игры, никаких
скандалов между ними быть не может. (Больше всего на свете Балабоха не любит
скандалов).
Конечно, «лепить горбатого» Балабохе — пустое дело, он прекрасно понимает, что не
для душеспасительных бесед затевается вся эта канитель с переходом, но, зная Костю
и Шурика как вполне приличных, спокойных арестантов, может перевести.
Предварительно он поднимет формуляры и того, и другого, посмотрит, чем оба дышат, убедится,
что «кровной мести» между ними нет, и переведет. Чего не перевести, если все тихо-мирно?
Но может Балабоха и отказать. Ну что ж, тогда придется на конфликт пойти,
даже, возможно, в штрафном изоляторе посидеть.
Шурик, в свою очередь, будет давать от ворот поворот любому, кто захочет
узурпировать теперь уже его — Костино — место.
Хоть и говорят: тюрьма, тюрьма, а здесь народ сидит в общем-то неглупый. А раз
народ сидит неглупый, то и командуют им не последние дураки. Балабоха прекрасно
понимает, что возможностям человеческим есть предел, и, в силу своей должности, будет
стараться повернуть дело так, чтобы этот предел не переступать.
Эту сторону деятельности тюремной администрации и Костя, и Шурик уяснили себе
давным-давно и будут, в случае затяжной борьбы, по капельке, по зернышку, по какой-то
неизмеримой частичке двигать свое дело, поскольку уж больно велико у них желание
выяснить: чей же все-таки выше козырь — Кости или Шурика?
Ну а Балабоха раз почувствует нарушение спокойного, тихого ритма тюремной жизни,
два, три, десять — и задумается. Подумает, подумает да и скажет: «Черт с вами, жрите
друг друга, если уж вы без каннибальства не можете!» А может, и еще чего добавит...
Игроков он называет «каннибалами», хотя прекрасно знает, что не все игроки ставят
на кон кровную пайку. В основном же игроки — народ солидный, тертый народ,
понимающий, что не только не подобает свою личную пайку играть, поскольку без нее можно
умереть, но нужно остановить вовремя и другого, более слабого.
Вопрос играть или не играть пайку каждая камера решает сама прямым и
открытым голосованием. Как решит большинство, так и будет. Если же «людоеды» останутся
в меньшинстве и на «каннибальство» будет наложено вето, то в этом случае выход один —
забирать свои манатки и перебираться в другие камеры.
Сейчас тюрьма разделилась на два лагеря: две трети населения — нормальные люди,
не допускающие в своем доме издевательства над человеком, а треть распоясалась
в своих камерах и гложет друг друга.
Костя так и не просигналил ответ Шурику, хотя это было просто даже невежливо.
Он отошел от трубы и задумался. Впервые, пожалуй, в жизни он не откликнулся на
заманчивое предложение. Это очень удивило его самого. Если бы он смог проанализировать
причину своего поступка, удивился бы еще больше. А так что, не захотел и — все! Очень
даже просто было сказать коротенькое слово — «да». Не сказал и сразу же начал думать:
правильно поступил или неправильно?
Как и в любом деле однозначного ответа не было. Нехорошо, что пустил под откос
такие ответственные переговоры: чего-чего, а ответ-то дать было просто необходимо.
Хотя бы из уважения к Шурику. Не так-то просто получить «зеленую улицу» из одного
конца тюрьмы в другой — трубы центрального отопления всегда загружены до предела.

28 Юрий БОГОСЛОВСКИЙ
Каждому зимогору нужно что-то сказать, у каждого есть дела в других камерах, и все
твердо убеждены, что если они эти дела не решат, то тюрьма или взорвется, или с ней
произойдет что-нибудь почище. Так и щебечут до самого отбоя, пока надзиратель не
засечет говорунов и не отправит в карцер.
Сейчас совершенно неожиданно в Костино сознание вдруг включилось новое звено
и внесло в его работу невообразимую сумятицу. В этом была виновата маманька —
хоть обижайся на нее, хоть не обижайся.
И вообще, в нем что-то переменилось. Шурик, с авторитетом которого Костя всегда
считался, отошел как бы на второй план, на задворки сознания, а на его место встала мать
со своим наследством и, что самое удивительное, уже после своей смерти обрела
непреодолимую силу.
Раньше она просто была. Костя знал, что у него есть мать, и не придавал этому
большого значения. Обращаться с просьбами к ней он старался как можно реже, письмами не
баловал, от нее получал одно письмо в месяц, и этого ему вполне хватало. И только после
ее смерти обнаружил в себе пустоту и понял, что ни Шурик, ни Зямка, ни Умный — ни
один из них и все вместе взятые не заполнят пустоты, которая в нем образовалась.
А тут еще эта сберкнижка! Эти взносы копеечные, которые она каждый месяц в
продолжение почти что всей жизни приносила в сберкассу. И ведь ни одного месяца не
пропустила! В книжке зафиксированы дни получек и аванса; и когда вышла на пенсию, все
равно продолжала вкладывать деньги — и так до самой смерти.
Пару дней назад Костю вызвали к начальнику тюрьмы в кабинет, ввели в права
наследства. Какой-то чин, то ли судебный исполнитель, то ли еще кто, вывалил из
специального мешочка прямо на стол начальника колечко тоненькое золотое, которое
мать при жизни никогда не снимала, сберкнижку, сережки серебряные с зеленым
камешком, недорогие,— откуда у матери быть дорогим? Еще много всякого добра по мелочи,
которое Костя раньше и в глаза не видел. Все заставили проверить по описи,
пересчитать и написать заявление о принятии наследства.
Во время этой процедуры в кабинете вертелся Балабоха, хлопотал чего-то, будто
ему больше всех надо. И, что самое удивительное, Балабоха его не воспитывал,
просто несколько раз взглянул какими-то другими, чуть грустными глазами.
И Костя поймал себя на непривычной мысли, что думает о Балабохе не как о Змее
Горыныче, а как-то по-другому. Показалось, что не враги они вовсе, если начальник
посочувствовал ему, ворюге с пятью судимостями.
«Эх, маманька, маманька!»— вздохнул Костя, чувствуя, как мать забирает и забирает
над ним власть, и он спокойно, ни капельки не протестуя, добровольно подчиняется
этой власти.
Балабоха тоже имеет над ним власть. Костя ему подчиняется, но только внешне.
Внутренне они ничем не связаны. Костя чихал на него с высокой колокольни, и начальник
об этом прекрасно знает. Оба знают, что дела у Кости теперь никуда не годятся. Теперь,
когда умерла маманька, никто ему не поможет, никто не протянет в помощь руку, чтобы
можно было на нее опереться, хоть на самое короткое время.
Внезапно проносится в мозгу совершенно шальная мысль: «Балабоха поможет!»
Странно даже, почему она пришла, почему такая мысль могла у него возникнуть? Прежде
всего, захочет ли Балабоха ему помочь? За свою помощь он потребует много, он
потребует, чтобы Костя доверился ему аж до самых печёнок. Маманька же ничего не требовала,
давала — и все.
— Дурак, а Дурак! — позвал Костю Зямка.— Тебя чего Шурик вызывал? К ним
в камеру пойдешь?
Костя очнулся от своих размышлений, посмотрел на Зямку и, только когда тот еще
раз повторил вопрос, ответил:
— Не знаю, Зямка.
Он действительно не знал, что ему делать. Определенность поступков, когда не было
выбора,— это куда-то ушло от него.
— Эх, Зямка, Зямка! Маманька у меня умерла. Сберегательную книжку мне
оставила — я миллионер сейчас! Шурик зовет к себе в камеру в карты играть. У Шурика
ведь тоже много денег, так что — кто кого.
— Пойдешь?— спросил Зямка, которому было совсем не безразлично, уйдет Дурак
из камеры или не уйдет. С Дураком ему жить спокойно. Дурак не зарится на его
пайку, он обходится своей. Кто его знает, что будет потом? Кто придет в камеру и займет
койку Дурака, может быть, опять людоед? Если бы слово Зямки имело хоть
какой-нибудь вес, он бы отсоветовал Дураку переходить в другую камеру, но он прекрасно

ДВА РАССКАЗА 29
понимал, что Дурак его слушать не будет и никого не послушает, даже самого господа бога.
— Миллион оставила? Теперь тебе можно не воровать. Выходи на свободу и жируй на
свои денежки.
Костя засмеялся:
— Миллионы она мне не оставила, она была бедная, просто она для меня всю жизнь
копила, чтобы мне было полегче. У моей маманьки счастливые деньги. Я с ее денег
обыграю Шурика, потом схвачусь с твоим драконом, которому ты пайку проиграл, его
обыграю. Потом обыграю еще, еще, играть буду, пока не выпотрошу всех шулеров!
— А потом на эти денежки купишь самолет?
— Зачем мне самолет?— Костя даже немного опешил, поскольку Зямка перебил ход
его мыслей.
— Ты говоришь — зачем, а куда тебе столько денег? Ты купишь самолет, и у тебя
еще останется на полсамолета. Я тоже хотел купить самолет, да остался без пайки,
без похлебки и без сахарку.
— Чудак ты, Зямка. Я же говорю, что деньги у маманьки счастливые. А в общем-то,
может быть, ты и прав. Куплю, сяду на самолет, полечу и объявлю войну Балабохе!
Оба засмеялись, довольные шуткой, а Костя еще подумал, что Зямка про самолет
ввернул не так уж и не к месту. Действительно, обыграет он Шурика, потом еще,
еще, наиграет кучу денег, а дальше чего? У него один раз была куча денег, когда они
втроем взяли сберкассу. Денег тогда было сколько хочешь, хоть стены ими оклеивай
в маманькиной комнате. Умной голове этих денег хватило бы на всю жизнь и детям еще
осталось, а у Кости они прошли, как вода сквозь пальцы просочились — и нет их.
— Умный, а Умный, чего там Ленин пишет насчет денег? Не говорит, что деньги —
это зло?
— Не говорит. Он говорит, что деньги — это мера стоимости,
— А что такое стоимость?
— Это овеществленный труд.
Косте трудно было разобраться во всех этих премудростях, но он продолжал
добиваться истины.
— Ладно, все это понятно, а вот скажи мне теперь, что такое ворованные деньги?
Чего Ленин говорит о ворованных деньгах?
Умный задумался.
— Он говорит, что воров надо сажать в тюрьму.
— Так и говорит?
— Да, он говорит, что сначала их нужно экспроприировать, а потом держать в тюрьме.
Авторитет Ленина был, конечно, высок, но не настолько, чтобы Костя поверил ему
безоговорочно. Умный к тому же может и ошибаться, не такой уж он мудрец. Вот Костя
как-нибудь выберет время и сам засядет за Ленина и тогда во всем разберется. Умный
тоже хорош, начитался всего и шпарит: «Мера стоимости, экспроприация!»
Ясно одно, что маманька, Балабоха и еще многие не признают ворованных денег.
Кстати, если верить Умному, Ленин их тоже не признает. Вся сила в заработанных
деньгах. Первые заработанные деньги, которые достались Косте честным путем,— это
маманькино наследство. Неужели он уравняет их с другими деньгами, неизвестно какими
и откуда? Ведь маманька отрывала от себя крохи специально для него, для своего
сына, а он возьмет и просадит эти деньги Шурику?
И вновь раздался стук — заговорила труба. Костя подошел, приложился ухом.
— Ты чего там, замерз?— недовольно проговорил Шурик.
'Косте сделалось стыдно, будто его уличили во лжи или в каком-то другом нехорошем
деле. Он ответил:
— Я подумаю.
И, чтобы на раз закончить трудные переговоры, длинной чертой дал отбой.
— Не пойдешь?— спросил Зямка, переживая одинаково и за себя, и за Костю,
поскольку Костя — добрый человек — не упрекнул его ни разу в том, что он скрывается
от уплаты долга, ест проигранную пайку.
— Не пойду,— ответил Костя, сгреб газетные заготовки для карт, приоткрыл крышку
параши и бросил их в едкую до тошноты жидкость. А когда отошел от параши, подумал:
«Как хорошо, что не купил у лепилы пленку!» Из пленки — карты вечные, и у него
вряд ли хватило бы сил с ними расстаться.

Лев ОЗЕРОВ
Лев Адольфович ОЗЕРОВ родился в 1914 году в Киеве.
Окончил Московский институт истории, философии и
литературы (ИФЛИ) и аспирантуру. Поэт, переводчик,
литературовед, профессор Литературного института имени
Горького. Автор многих поэтических и
литературоведческих книг, член Союза писателей СССР. В «Севере»
(«На рубеже») печатается с 1946 года. Живет в Москве.
Наедине
с двадцатым веком
КОРЕННАЯ ЗИМА
Отсутствие зимы ущербно для меня.
Целительность морозного огня
Душе моей нужна. Для уроженца юга
На свете нет надежнее, чем вьюга.
Ее безумные витки, ее коловращенья —
Как мироздание во времена рожденья,
Как первобытная туманность. Но поздней,
На следующий день все утихает. Тихо.
Равнина снежная сверкает, и по ней —
Поближе к лесу — движется лосиха,
Степенная, ступает. Тишина
Такая, что пугает снежный шорох
Й сонный звон, и рыжая сосна
Царит на этих северных просторах.
Здесь время и пространство заодно.
И вот оно опять передо мною —
Открытое, как море и окно,—
Онего голубеет белизною.
О, как мне здесь отрадно! Как тепло
На этом лютом холоде! Порою
До темноты в глазах белым-бело,
И вся равнина тешится игрою
Морозных искр из кузницы того,
Кто песенно зовется Ильмаринен.
Студеного пространства естество
Всего заметней днем, когда пустынен
Разумный дом зимы, когда меня
Легко пронзает пламя ледяное.
Целительность морозного огня
Желаннее томительного зноя.
О Северная сага — снег и лед,
Сияние седого небосклона!
Душа, глядящая на этот мир, поет,
К его щедротам зимним благосклонна.
♦ ♦ ♦
Скрипя в дороге дровнями,
Под сенью облаков
«Среди долины ровныя»
Слагает Мерзляков.
В минуты одиночества
Он тянется к листку,
По имени и отчеству
Окликнет он тоску.
Забудет каждодневное,
Замолкнет в тишине,
И песня та душевная
Польется по стране.
Польется — не с похмелия,
Медлительно — не вскачь.
И столько в ней веселия,
Что тут же хоть заплачь.
♦ ♦ ♦
Надоело: Пушкин — Натали.
Спор на два столетья завели.
Пишут, только слышен скрип пера,
Те альковных сплетен мастера.
Если был бы на другой женат —
Протянул бы все сто пятьдесят.
Прожил бы немало мирных лет.
Сколько б прозы написал поэт!
А по мне: чужой покиньте дом,
Двое пусть останутся вдвоем.
Бросьте пересчитывать грехи,
Почитайте прозу и стихи!
♦ ♦ ♦
Тягучий женский голос за стеной.
Не спрашиваю, что случилось,-1- знаю:
Не за стеной случилось, а со мной,
Не женщина стенает — я стенаю.
Так плачут, расставаясь с прошлым днем,
Со всею жизнью, с близким человеком...
Кричать о нем или молчать о нем —
Как быть наедине с двадцатым веком.
Скорбящий голос, голос потайной
Не хочет быть услышанным в квартире.
Но он услышан, он услышан мной,
Не только мной — услышан в целом мире.

Валерий ВЬЮХИН
Валерий Николаевич ВЬЮХИН родился в 1941 году в
Вологодской области. Окончил Литературный институт
имени Горького. Автор нескольких сборников стихов, член
Союза писателей СССР, лауреат премии комсомола Коми
АССР. Работает бортмехаником самолета ТУ-134. Живет
в Сыктывкаре.
Крылья
ПОТЕРИ
О Муза, твои корифеи
Так рано уходят от нас!
Их путь заставляет трезвее
Взглянуть на российский Парнас.
Не им восхищенные дамы
Бросали из зала цветы —
Творили они без рекламы,
Без шума и без суеты.
Не прятались за псевдонимы,
За бронь обтекаемых фраз.
Не раз они были гонимы,
Унижены были не раз.
Не раз прилагались усилья,
Чтоб вызвать в среде их разлад...
Но славы широкие крылья
Над их именами шумят.
ЛЕДОХОД
Уходит лед по Вычегде-реке,
Как по долине белая отара.
Уходит лед, оставив вдалеке
Холмистые пейзажи Сыктывкара.
Мороз ковал реки ледовый щит,
Трудился днем и долгими ночами...
Ледовый панцирь вдребезги разбит
Колючими весенними лучами.
Прошла такая длинная зима.
Земля теплу распахивает ворот.
Зари весенней светлая кайма
Полукольцом охватывает город.
Я провожаю шумный ледоход,
Глаза на солнце ласковое щуря,
А по душе разбуженной идет
Такая ж очистительная буря.
Она смывает грусти пелену,
Крошит, как лед, былые заблужденья.
Все существо приветствует весну
В непостижимой жажде обновленья.
Уходит лед по Вычегде-реке,
Бурлит вода и рвется из неволи.
Кусочек льда сжимаю в кулаке,
Не чувствуя ни холода, ни боли.
ЗВОНАРИ
Не в такое уж давнее время
Под высокою сенью церквей
Обитало могучее племя
Непокорных, лихих звонарей.
И в беде, и на праздник престольный
Им внимала и челядь, и тварь.
Был тогда среди братии вольной
Не последней фигурой звонарь.
Вдохновенный, в холщовой рубахе,
Так звонил он, что гнулась трава.
И шептались враги, что по плахе
Заскучала его голова.
И ловили, в остроги сажали
Непослушных и злых звонарей,
Чтоб они в неизбывной печали
Не тревожили души людей.
Звонари...
На просторах унылых
Их безбожно сживали с земли.
И на их позабытых могилах
Колокольчики густо росли.
ЗЕМЛЯНИКА
В глухом краю — заросший луг.
В его траве, как первый иней,
Белеет пятнами вокруг
Недогоревший алюминий.
Лежат белесые листы,
Травою свежей перевиты.
Кабины рваные пусты
И навсегда полуоткрыты.
Их зверь подальше обойдет,
И птица их посторонится,
Лишь тусклый свет на самолет
Уронит дальняя зарница.
И долго бродят по ночам
В осколках призрачные блики...
А днем земля здесь горяча,
Земля красна от земляники.
Но эти ягоды не рвут,
Их пальцы вытерпят едва ли!
Они созреют, упадут
И запекутся на дюрали.

Проза Русского зарубежья-
Борис ФИЛИППОВ
КРЕСТЫ И ПЕРЕКРЕСТКИ
(Главы из книги «Избранное»)
О ЛЮБВИ, РЕВНОСТИ, СМЕРТИ И ДРУГИХ
РОМАНТИЧЕСКИХ ВЕЩАХ
Вы думаете, легко убить женщину? Как
бы не так! «Слабое создание»,
«слабое существо», «слабый пол»! Хорошо,
нечего сказать, слабый! Живучи, как
кошки!
Работал я тогда в одном из столичных
строительных трестов. Университет давал
мне такие гроши, что поневоле
приходилось работать экономистом. Благо в
СССР это звание ни к каким знаниям
не обязывает. Приходит раз в управление
наш инженер по технике безопасности
Николай Сергеевич — бледный, трясущийся,
лица на нем нет.
— Ну,— говорит,— влип! За
пятнадцать лет моей работы — первый
смертный случай! Помрет, обязательно помрет!
— Да кто помрет-то? — спрашиваем мы
его.
— А на стройке, на четвертом
участке, упала одна баба — подсобница-
каменщица, с лесов ахнулась, с пятого
этажа. И ведь как упала: прямо на
арматуру! Стройплощадка узенькая, ни
развернуться, ни повернуться: и клетки
кирпича, и арматурный двор, и балки двух-
тавровые, и лесоматериалы — все в куче...
И лесишки-то дрянь... Ох, дела!
— Н-нда,— говорим,— оно,
действительно, положение твое, прямо сказать,
дерьмо... Хуже и не придумаешь...
За следующие две недели полный и
краснощекий Николай Сергеевич буквально
сошел на нет: не человек, а высосанный
глист какой-то: белый, подергивающийся,
худой, с безумным блуждающим взглядом,
с поседевшей и проредившейся
шевелюрой...
И вдруг, замечаем, начинает ощущаться
в нем какое-то шевеление. Нет-нет — и
румянец пятнами выступит на щеках.
Окончание. Начало в № 11.
— Как дела, Николай Сергеевич?
— Ничего,— отвечает,— поправляется
моя бабенька-то. Четыре шва на
черепушке, но уже сросся. Скоро опять на
стройку пойдет.
— Ну, а как с судом?
— Обладилось дело, выйдем из
положения...
— Да как же выйдете-то? Ведь все-
таки чуть-чуть баба не угрохалась?
— Да она-то и заминает дело... Я на
ней, стерве, жениться обещал.
Ловок был, бестия, что и говорить! Так
и избежал тюряги или лагеря — шестью
месяцами «принудки» с вычетом 25
процентов из зарплаты только и поплатился.
Прихожу я как-то на другой наш
строительный участок. А вел работы на нем
Пров Серапионыч Кашалотов (придумает
же наш народ такие фамилии!), весь в
оспинах здоровеннейший мужичина —
производитель работ из старых казенных
десятников.
— А Скорпионыча нема на стройке,—
говорит мне его помощник, техник Бори-
сенко,— как есть болеют и по-своему
болезнь свою пользуют.
Это значит — опять запой.
Серапионыч, или, как звали его
рабочие, Скорпионыч, был фигурой
примечательной. Член партии ленинского набора
(т. е. с 1924 года), он был типичным
кулаком-подрядчиком. Сам из плотников-
костромичей, почти неграмотный, он был
великим практиком, и за свои полвека —
а на стройке он и вырос — построил
не один десяток заводов, театров, клубов,
жилых домов. Все лучшие архитекторы,
крупные инженеры и расчетчики
обращались к Кашалотову, когда надо было —
после всех расчетов и изысканий —
взглянуть глазом практика на их проекты,
особенно купольных перекрытий — концерт-

КРЕСТЫ И ПЕРЕКРЕСТКИ
33
ных залов, театров. Скорпионыч брал
чертежи пятернями, густо заросшими рыжими
жесткими волосами, с короткими курбаты-
ми пальцами и большим пальцем —
кривым. Чертежи Кашалотов никогда не
рассматривал один. Рядом с ним всегда
пребывал его многолетний помощник —
десятник из плотников, неграмотный худенький
старик Алтынов. Был он при этом не только
односельчанином, но и свояком Скорпио-
ныча.
— Пойдет, Алтыныч? Не подкачает?
— Энта хвермочка чтой-то не тае,
Пров Срапиёныч...
— Пересмотреть надоть, мы с Алтыны-
чем что-то не верим расчетцам вашим...
И пересматривали. И обращались к
Скорпионычу и Катонин, и Щуко, и Оль, и
Шусев, и Дмитриев, и все академики,
профессоры — заслуженные и
незаслуженные...
По временам на Кашалотова нападал
запой. Начинался он всегда весьма
своеобразно. Здоровенный и кряжистый, как
дуб, не подверженный никаким простудам
и инфекциям, Пров Серапионыч был
мнителен до чрезвычайности. И все время
лечился. А основным элементом его снадобий
был всегда чистый спирт или денатурат.
Лечебные настойки делались на дождевых
червях, ржавых гвоздях, муравьях,
кузнечиках и сосновых опилках. Когда строился
на Литейном, угол Шпалерной,
колоссальный ГПУ-НКВД, его, этот дом,
облицовывали мраморными плитами. Плиты эти
добывались непосредственно на кладбищах —
путем разорения так называемых
«бесхозных» могил. Перед тем как пустить их
на облицовку,, с могильных плит
стачивали надписи, и на стройке было великое
множество мраморных опилок. На стройке
этой работал и Скорпионыч.
— Рахит у мене,— сипел, как
продрогший контрфагот, Кашалотов,— пользую
его настойкой с гробниц... Мрамер
добротный, старорежимный... Больше с плиты
княжны Трубецкой,..
Сейчас Кашалотов лечился настойкой
на мухоморах. А жена его, тщедушная,
махонькая старушонка — ей не было и
пятидесяти, но можно было дать и все
семьдесят,— избивалась им в это время
жестоко и чем попало. И так — лет тридцать
подряд. Муж колотил ее бутылками,
ногами, топтал, выбрасывал из окна на
мостовую (а квартира их была на втором
этаже); он ломал ей руки, рвал волосы... Но
живуча женская натура! И когда
Скорпионыч был трезв, а такие недели выдавались
нередко, роли резко менялись. Громадный,
могучий, рябой, он боялся тогда как огня
3 «Север» № 12
своей хлипкой половины. И часто соседи
наблюдали в замочную скважину, как жена,
с кряхтеньем забравшись на стул, кричала
Скорпионычу:
— А ну, подь сюды, подь-ка, чертушка
партейный! А ну, иди, иди-ко сюды, ирод!
И муж покорно шел к своей Евдокии
Семеновне и давал ей запускать костлявые
грабли в свои жесткие волосы или глухо
ворчал, когда получал от нее затрещину:
— Опять вчерась настойку выдумывал?!
Опять чем-то заболеть задумал, погибели
на тебя, дьявола, нету?!
В тридцать пятому в декабре, Скорпио-
ныча арестовали. Жена Кашалотова
прибежала к нам, в трест, плакала, просила
хлопотать, кого-то в чем-то уговаривала,
но что мог сделать управляющий трестом,
сам дрожавший, как подгнивший лист в
ноябре, что мог сделать главный инженер?
А через несколько месяцев арестовали и
главного инженера, и многих других.
Загребли и меня. На следствии мне
пришивали работу связного между главным
инженером — вредителем и террористом —
и Кашалотовым, обвинявшимся в
покушении на руководителей ленинградского ГПУ:
— Сознавайся, гад, зачем, с какими
поручениями шатался на стройку к Каша-
лотову?!
Вот видите, я выжил. Даже в какой-
то мере и здоровьишко не вконец расстроил.
А ведь пять лет «исправительно-трудовых»
лагерей НКВД — это не так уже и мало.
Слава Богу, мне повезло.
Как только вы прибываете с этапом в
лагерь, вас направляют на следующее утро
в квалификационную комиссию. От
решения этой комиссии всецело зависит ваша
лагерная судьба. Если вы можете как-то
просуществовать, продержаться во всяком
случае, попав на инженерную,
административную или бухгалтерскую работу, на
работу артистическую, врачебную или
канцелярскую, то направление вас на общие
физические работы для очень, очень
многих — верная смерть от истощения,
перенапряжения всех ваших сил, от
нечеловеческих условий труда и жизни. Этапы
заключенных прибывают, в лагерь чуть ли не
ежемесячно. Всех прибывающих
необходимо проверить, определить их квалификацию,
направить на работу. Этим определением
квалификации и занимается комиссия. Все
члены комиссии, кроме
председателя-чекиста, заключенные специалисты. На них
смотрят сотни, тысячи умоляющих глаз:
спасите! Люди лгут, приписывают себе
небывалые специальности — лишь бы
попасть в аппарат и избежать общих работ,

34
Борис ФИЛИППОВ
голода, смерти. Но спасти в каждом этапе
можно максимум несколько человек:
аппарат и так раздут и набит работниками до
отказа, да и строго ограничен десятью
процентами от общего числа занятых на
физических работах заключенных.
Со мною в этапе прибыл старик
профессор, читавший в университете
международное право. На вопрос комиссии о его
специальности старик, не сморгнув глазом,
ответил: — Инженер-конструктор...
— Позвольте,— недоуменно повернулся
к старику какой-то татарин, коренастый и
лысоватый, с холодными карими глазами,
необычайно близко придвинутыми к
хрящеватому носу.— Позвольте, но у вас в
формуляре указано, что вы — юрист...
— Ошибка, ошибка, уверяю вас... Моя
специальность — металлические
конструкции,— не унимался старый юрист.
Что ж, пусть завтра же обман
обнаружится — и профессора с позором
изгонят из проектного бюро! А может быть,
это случится только послезавтра? А может,
и обойдется как-нибудь? Кто знает... Все-
таки лишний день в теплом помещении,
не на лесоповале, не на дорожно-строи-
тельных работах в тундре, не на
корчевании пней... Авось...
Татарин ничего не говорящими
глазами-микроскопами уставился на старика.—
Завтра проверим,— буркнул он и начал
опрос старика путейца, тоже профессора, от
изнеможения ко всему глубоко
равнодушного.
— Слышали? — подошел ко мне
международник,— «специалист по металлическим
конструкциям».— Слышали? Какая
сволочь! Сам ведь такой же заключенный!
А служит и м, как пес. Все говорят
здешние — никакой в нем жалости к людям...
Разве он не понимает — почему мы врем?!
Но в это время другой член комиссии,
пожилой, по-военному подтянутый, чисто
выбритый, в ладно сидящем на нем
лагерном бушлате, подозвал меня:
— Специальность?
— Экономист.
— Что окончили?
— По образованию я не экономист.
Я — эллинист, преподавал греческую
литературу и язык... Но надо было жить —
Гомер и Платон в наши дни не
прокормят... Работал все последние годы...— и я
назвал наш трест.
— Я рад, что вы по образованию не
экономист,— улыбнулся опрашивавший
меня инженер.— Вы знаете, мы, инженеры,
не очень любим верхоглядов. Для нас, если
человек отвечает на зопрос — сколько
будет дважды два — «ориентировочно
пять», то он — экономист... Беру вас к
себе...
Работать с Павлом Васильевичем,
бывшим главным механиком флота СССР, а
ныне — заключенным по статье 58-8,
главным инженером строительного отдела
управления лагеря, было легко и хорошо.
Был он не только превосходным
инженером, но и культурным человеком, правда,
едким и раздражительным. Жаль, что все
в нашей жизни недолговечно — в
лагерях же особенно: погиб Павел Васильевич
как-то сразу и неожиданно...
Каким жалким оборвышем,
оголодавшим и измотанным, прибываешь в лагерь!
Триста километров пешего хождения — от
Усть-Выма до Чибью — это все-таки не
так уж мало: ведь спать в пути
приходилось в заброшенных и почти
разрушенных бараках из жердей, часто с
разобранной крышей и с такими полчищами
клопов, что на свежего человека оторопь
находила. И это после трюма баржи, в
котором мы были набиты так, что не могли
протянуть ноги, а всю дорогу, несколько
дней, сидели на корточках; это после тюрем
и этапных камер, суда, карантинов и
прочих способов перековки нашего преступного
сознания! Но особенно унизителен,
нестерпим и постыден голод. Вам только и во сне,
и наяву грезится еда, самая грубая, но
обильная. Вы ищете полусгнившие остатки,
выброшенные непритязательными и вечно
недоедающими лагерниками, но из числа
уже как-то приспособившихся к лагерю.
Помню, на второй день по прибытии
в Чибью, в лагерную столицу, центр
огромной территории, равной, примерно,
Франции с Нидерландами и Бельгией, я полез —
во время обеда в столовой АТК,
канцелярских служащих, не рабочих и не
инженеров,— полез под стол. Неуклюже,
заплетающимся языком объяснил я
обедающим в тот час заключенным, что я, мол,
обронил свои запасные очки — к ищу их
под столом. А на самом деле усмотрел я
под столом две брошенные обедающими
горелые корки глинистого, вязкого
лагерного хлеба. И тут, под столом, я
столкнулся лбом с профессором международного
права, человеком лет шестидесяти, тем
самым, что выдавал себя за специалиста по
металлическим конструкциям. Дрожащими
грязноватыми руками прикрывал он
вожделенные корки и бормотал смущенно и
трепетно, что он, кажется, обронил очки, и
вот приходится их искать — другие
нескоро достанешь. Хотел я отвернуться,
чтобы не смущать старика, да не смог: не
могли глаза от хлебных корок оторваться.
Во рту было противно: сладко и суховато...

КРЕСТЫ И ПЕРЕКРЕСТКИ
35
Но сейчас все это было в прошлом:
я домалывал последний год своего срока
заключения и в инженерном мире лагеря,
среди заключенных, был, как говорится,
«шишкой — не шишкой, а не маленьким
бугорком». Голод, следовательно, был
позади, как-то наладилась жизнь, работа,
посылки из дому, даже — и это
чрезвычайно важно! — право бесконвойного
хождения по лагерю.
Наиболее важным для производственной
деятельности лагеря специалистам из числа
заключенных — геологам, инженерам-
строителям, топографам, экономистам, за-
ведывавшим плановыми отделами, а таким
был и я,— выдавался обычно
индивидуальный пропуск на право бесконвойного
передвижения по территории лагеря. Боже мой!
Вы и представить себе не можете, какое
огромное значение для нас имел такой
пропуск! Побыть хотя бы некоторое время
одному, наедине с самим собой, а не с
принудительно навязанными вам судьбой и
НКВД сожителями и товарищами по
несчастью. Ведь как необходимо бывает
человеку остаться наедине с самим собой, со
своими мыслями, воспоминаниями,
печалями... На работу ходьбы с лагерного
пункта не менее четырех километров, да с
работы еще тот же путь. И дорога лесом,
по-над берегом Ухты. Какая благодать
пройти этот путь одному-одинешенькому, как
будто бы и не заключенному, а вольному,
ну, хотя бы и не как ветер, а все-таки не
подконвойному!
Пропуск этот, правда, частенько
отбирался. Придет распоряжение из Москвы —
использовать лиц, осужденных за
контрреволюционные преступления, исключительно
на общих физических и притом
подконвойных работах — и отдел режима лагеря
опять бесится: снять всех заключенных
контриков на физические работы просто
невозможно — откуда взять вольнонаемных
врачей и инженеров? откуда возьмешь
бухгалтеров или техников из уголовников? Но
вот отнять у «контры» индивидуальные
пропуска, сколотить их в бригады и дать
каждой такой группе инженеров, геологов,
топографов или врачей выводного
коменданта из уголовников — это сделать очень
даже несложно. Конвой такой — пустейшая
формальность: он вовсе не вооружен,
бросает вас немедленно, как только вы вышли
из зоны, то есть окруженного тыном и
колючей проволокой, с вышками для часовых и
вахтой для комендатуры поселка
заключенных. Затем «выводной комендант» — так
именуется ваш конвоир — является за
вами только к концу рабочего дня. За это
время вы можете ходить куда вам угодно,
как по делам вашей работы, так и по своим
личным делам, можете даже пойти в
поселок вольнонаемных или в лес, если у вас
останется время в небольшой обеденный
перерыв. Убежать все равно некуда:
кругом тайга, торфяные болота, а на всех
дорогах и даже лесных тропах — засады.
И так — на сотни километров. Поэтому
ни один встретившийся с вами чекист не
спросит вас, куда и зачем вы идете, ему
лень. Но ни из «зоны» — лагпункта, ни
в зону вас не пропустит комендатура —
из тех же уголовников, между прочим,—
не пропустит без пропуска или выводного
коменданта.
Месяца два тому назад меня
неожиданно лишили на три недели
индивидуального пропуска. И вот с бригадой, в
которую меня тогда включили, с бригадой
планово-производственного отдела
случилась неприятность: старый бригадир —
«выводной комендант» — провинился:
обокрал начальника лагеря, майора
госбезопасности. И обокрал-то его он без
всякой охоты, по нужде: сильно проигрался
в карты — «колотушки» своим блатарям.
Сейчас он сидел в «кондее» — лагерном
карцере-изоляторе, и выл заунывные песни
о любах-марухах и любимую ленинскую —
«Замучен тяжелой неволей».
Новый бригадир был длинным, как
коломенская верста, прыщавым парнем с
наглыми белесыми глазами и волосней,
начинавшейся сразу над бровями. Он носил,
как полагается, сапожки с низкими
голенищами и шевиотовые брюки напуском на
сапоги, плюшевую «правилку»-жилетку, из-
под которой выпрастывалась голубая
шелковая рубашка.
— Я сыздетства порченый,— сипел наш
бригадир, когда мы шли с ним на работу.—
Мене мамынька во как обожали и
баловали. Она у мене крупную малину
(воровскую явочную квартиру) содержала. А сам
я в лагере долго не усижу: уже восемь
побегов у мене... Я — ловкий!
— Вы, конечно, контры, а мы,
блатные, хочь и не рабочий пролетариям но
все-таки не буржуи и не антивласть
советская, а социально-близкий элемент. Это
понимать надо! Которые трокцисты или
вредители — они в лагере на особом
учете, а мы — свои. Для нас тюрьма
и лагерь — дом родной, привычный...
Но уж, коль по правде, так при старом
режиме, при царе, нашему брату-блатарю
куды лучше жилося! Я, конечно, по
мамкиным рассказам знаю. Сам тогда еще
сопливым был. Тогда магазуху очистить —
и-и, сколько добра раздуванишь! А теперь...
Риску до черта, а много ли путного с

36
Борис ФИЛИППОВ
коперации или какой лавки получишь?!
Больше деревянные колбасы да надписи:
«Товар с витрины не продается!»...
На следующий день вечером мы тщетно
ждали нашего выводного коменданта.
Ждали около трех часов. Наконец старик
инженер, бывший профессор Путейского
института, не выдержал:
— Что же, мы всю ночь этого стервеца
ждать будем? А он, может, запил или с
бабой где-нибудь забавляется? Ведь хоть
несколько часов, друзья мои, поспать надо...
А до зоны — четыре километра.., Пойдем
без него.
Пошли. Ночь была морозная, да и ветер
был пронзительным и злым. Прибрели к
вахте, но в зону нас не пустили:
— Где же ваш выводной? Без него не
пустим. Ищите его...
— Да где же искать-то его?! Он, гад,
может, убежал. Ему не впервой,— кричали
мы комендантам, дежурившим в жарко
натопленной вахте.— Пустите! Ведь уже час
ночи...
— Идите обратно в управление и ждите
своего коменданта или сообщите о его
исчезновении в комендатуру лагеря... Мы за
вас отвечать не хотим,— огрызались
вахтеры из взломщиков и воришек.— И
почему вы за ним не следили?! Знали ведь,
что из бегунцов...
— Так что же,— мы, что ли, обязаны
следить за ним? Ведь это он приставлен
охранять нас, а не мы его.
— Но-но, без критики, трокцисты,
контры несчастные! — матерились вахтеры.
Мы опять пошли в управление. Мороз
все крепчал. Нестерпимо хотелось спать.
После четырнадцатичасовой работы и
четырехкилометровой прогулки на работу и с
работы и опять в управление лагеря,—
ноги отказывались служить. Управление
было пусто. Выводного не было и в помине.
Поплелись в оперчекистский третий отдел,
объяснили заспанному дежурному, что с
нами приключилось.
— Н-да, историйка,— зевнул чекист и
дал нам записку на вахту, чтобы нас
пропустили на лагпункт, в зону. Вернулись
мы в четыре часа ночи. А в половине
девятого снова нужно было сидеть на
работе в управлении. Старик инженер слег в
лазарет с воспалением легких. Остальные
отделались простудой.
На следующий день нас вел на работу
другой комендант — мелкий вор-«ширмач»
Чайка. А через месяц вернулся в лагерь
наш выводной комендант-беглец. Он
заблудился в торфах, оголодал, замерз и сам
сдался ближайшему оперативнику. Ему да-,
ли дополнительный срок за побег и
посадили воспитателем трудколонны женщин на
наш же лагпункт.
— Мы в лагере завсегда дома,—
сипел он.— Мы не трокцисты, не контра, а
соцблизкий елемент... Ведь нам — что...
Вы представляете теперь, каким
счастьем является в лагере индивидуальный
пропуск на право бесконвойного
хождения!
Сейчас я опять имел индивидуальный
пропуск и шел с работы на лагпункт
один-одинешенек. На работе я засиделся.
Ночь была лунная, начинались большие
морозы. Вечером удалось мне достать в
буфете вольнонаемных работников управления
лагеря немало пирожков и бутербродов —
и я нес их Ане.
Ухмыляетесь? Роман, мол, любовь под
сенью лагерей НКВД? Разочарую вас,
господа: бывали и у нас романы, но
бывали и отношения с женщинами чисто
дружеские, чисто человеческие.
Познакомился я с Аней летом 1940 года.
Хмурый, дождливый июньский день.
Серый осклизлый частокол, окружающий
бараки нашего управленческого лагпункта.
Вокруг зоны — чахлый зырянский лес.
Нас выгнали во двор для ежевечерней
проверки. Нехотя, вяло строихмся в
колонны. Комендатура и начальники
трудколонны — все из числа уголовников и
бытовиков, т. е. растратчиков, взяточников,
казнокрадов,— готовятся к проверке.
Смотрим — в колонне женщин, что строится
у лагерного клуба, новые лица. Значит,
прибыло пополнение. В числе прибывших
несколько красивых, стройных. Но какие
все исхудалые, какой у всех изнуренный
вид!
— Эй, вы, контра! Не пяльтесь на баб!
Не для вашего брата они, мать вашу в
перечницу! — кричали коменданты.
Но несмотря на все лагерные запреты
общения с женским бараком, скоро
состоялось знакомство с новенькими. Все они
прибыли к нам с формулировкой
обвинения — «ЧСИР». «Член семьи изменника
родине»... Женам арестованных и
осужденных, главным образом партийцев,
механически дается пяти- или восьмилетний срок
заключения в лагерях или политических
изоляторах, только как ЧСИР. Казалось
бы, не нужно ни следствия, ни
предварительного заключения: ведь формулировка
осуждения не требует установления хотя
какой-нибудь виновности репрессируемой:
член, мол, семьи — и все тут. Но я не
встретил почти ни одной из ЧСИР, не
испытавшей мучений, пыток, избиений...
Аня — инженер-химик. Ее удалось
устроить в химическую лабораторию лаге-

КРЕСТЫ И ПЕРЕКРЕСТКИ
37
ря. Руководитель квалификационной
комиссии лагеря, татарин Сатыбалов, хороший
инженер, но совершенно бесчувственный
человек, долго не хотел пропустить Аню на
работу в лаборатории.
— Она недостаточно
квалифицированна,— бурчал он.— Нам нужен работник
более широкого профиля... Впрочем, я-то —
строитель, вам виднее, вы с нею и
валандайтесь,— согласился он, наконец, с
начальником лаборатории, тоже заключенным
за вредительство на десять лет, как и
Сатыбалов.
Редко встречал я человека, так всецело
ушедшего только в свое дело. Вне расчетов
конструкций для Сатыбалова не
существовало, кажется, ничего на свете. Он был сух,
суров, подтянут, сдержан. Душа его была
застегнута на все пуговицы, как его
всегда аккуратно подштопанный пиджачок.
Он мог часами обдумывать способы
наиболее рационального расположения деловых
записей в своей записной книжке.
Неделовых он не сделал бы никогда... Все
свободное от лагерной работы время — а его
было у Сатыбалова очень немного — он
отдавал изучению технической литературы
и туго дававшихся ему иностранных
языков. Тщетно было бы заговорить с ним
на какую-нибудь общую тему. Он даже
не презирал эти разговоры — он просто
не понимал: ну как может уважающий себя
и дело мужчина интересоваться подобной
чепухой? И решал незамысловато и
определенно: блажь. У него не было ни
друзей, ни приятелей среди лагерников.
Другими заключенными он интересовался
исключительно со стороны их деловых
качеств. В квалификационной комиссии
ширококостый, приземистый, с близко
сдвинутыми недобрыми глазами Сатыбалов
был неумолим. Так, должно быть, его
предки осматривали рабов на волжских
холопьих рынках: ощупывали мускулы,
смотрели в зубы. Сатыбалов был идеальным
для целей лагеря руководителем
квалификационной комиссии: только
производственный интерес лагеря, никакой поблажки,
никакого сожаления.
Руководитель химической лаборатории
лагеря был веселый красивый инженер, уже
за пятьдесят, брызжущий солеными
анекдотами, говорун, любитель попеть,
поухаживать, в меру выпить.
— Еле уговорил этого проклятого Ахтя-
ма... Вот уж, воистину, у нас татарское
иго... А сказать ему, что пожалеть надо
бабенку, что бабенка подходящая, так не
поймет просто... Только и думает, что о
проекте новой трубчатки да о новом цехе
ремонтно-механического... Инженер он —
первый класс, а уж человек — дерьмо
на палочке...
Но Аня разочаровала своего шефа: его
ухаживания не привели ни к чему. Технолог
ругался, шумел, кричал о своем
глубочайшем разочаровании во всей женской
половине рода человеческого, но Аню стал
уважать и ценить еще больше.
Ане было тридцать три года. Из
крестьянок, несколько слишком крупная,
стройная, но большеногая и большерукая.
Сейчас она еще не оправилась от
пережитого. В Крестах, ленинградской тюрьме,
ее зверски избивали шесть следователей.
Видите ли, если доверить следствие
одному уполномоченному, то он может
уклониться от рукоприкладства и пыток: далеко
не все ведь садисты. А великий и
непревзойденный, космический и
всемирно-исторический изволил изречь, что с
контрреволюцией в белых перчатках бороться
неспособно. И вакханалия пыток была тем самым
узаконена и сделана морально и
юридически обязательной. Один на один
следователь говорил, бывало, подследственному:
кричи как можно громче,, и бил так, для
проформы. Так было, например, с
технологом, начальником Ани. Чтобы избежать
этого, чтобы били на совесть, на
подследственного напускают от пяти до восьми
следователей: во-первых, сами следователи
при этом звереют — психология толпы,
хотя бы и небольшой, а во-вторых, друг
друга боятся — и уж бьют добросовестно...
Бьют же преимущественно сапогами по
ребрам и половым органам, отчего звереют
окончательно. Так вот истязали и Аню до
тех пор, пока она полумертвой не падала
на пол, где еще получала несколько ударов
сапогом по ребрам. Затем ее раздевали
донага и бросали в холодный, сырой подвал.
Как уж там могли жить крысы — один
Бог ведает. Но они жили там, и нельзя
было ни на минуту заснуть —
изголодавшиеся крысы набрасывались на
заключенных. Однажды, после допроса с
избиением и угрозами, следователь зло крикнул
Ане:
— Разоблачайся, шкура, что сама троц-
кисткой была! А не то худо тебе будет!
Мужа твоего вчера списали налево...
Муж Ани — старший инженер на одном
из крупнейших заводов Ленинграда — был
коммунистом с 1918 года. Подпольщик в
деникинском тылу, он ни на линию не
уклонялся от партийного курса. Принадлежал к
тем недалеким, но крепким и по-своему
честным партийцам, которые, чтобы
заглушить сомнения и голос совести, находят
оправдание для всего: то — социальная
целесообразность, то — диалектика, то —

38
Борис ФИЛИППОВ
«цель оправдывает средства», подчас и
совсем неаппетитные.
Была коммунисткой и Аня: так хотелось
верить, что вся кровь льется не напрасно,
что завтра страны и народа —
величественно и радостно. А потом большевики ведь
дали и ей, и ее мужу возможность стать
инженерами, получить образование... Когда
Ане сказали о расстреле мужа — она не
выдержала. Вытерпевшая недели пыток и
измывательств, она теперь уже не имела
сил жить.
В тюрьмах НКВД у вас отбирают все:
пояса, шнурки, цепочки, даже срезают
пуговицы: у вас хотят отнять всякую
возможность самому покончить с собой. Но Аня
связала петлю из чулок и повесилась,
зацепив импровизированную веревку за
решетку окна. Из петли ее, впрочем, сразу
же вынули (в глазок всякой камеры то и
дело заглядывает «попка» — коридорный
охранник) и отняли и чулки.
Та же история была и у Гали, вдобавок
изнасилованной следователями.
Двадцатидвухлетняя женщина, также жена
коммуниста, помешалась и просидела около года
в тюремной психиатрической больнице. По
выходе из психарни Галя, помещенная в
общую камеру тюрьмы, случайно узнала, что
муж ее, обвинявшийся в измене родине,
каким-то чудом себя реабилитировал и хотя
и с выбитым на следствии глазом, но
освобожден и даже в партии восстановлен.
— Ну, теперь-то меня вот-вот
освободят,— подумала Галя, — ведь сижу я
только за мужа!
Но время шло, а Галю и не думали
освобождать. Галя написала, наконец,
ходатайство, объясняя обстоятельства своего
дела. Но на все посылавшиеся ею из тюрем
и лагерей ходатайства следовал один и тот
же лаконичный ответ: «Оснований для
пересмотра дела нет»... И она осталась в лагере
без права переписки и без посылок из дому,
как, впрочем, и все ЧСИР... А когда посылки
и переписка — уже в конце 1940 года —
были им разрешены, Галя все равно не
получала ничего ни от мужа, ни от матери.
Никакой весточки, никакого ответа на свои
письма. Несколько месяцев спустя,
освободившись из лагеря, я заехал по поручению
Гали к ее матери в Киров. Меня долго не
хотели принимать. Наконец вышла в
переднюю еще молодая, но сильно поседевшая
женщина:
— Напишите Галочке, попросите ее
ничего не писать мне... О, разве я могу забыть
ее?! Но неужели она сама не понимает,
что я — член партии, и у меня есть еще
одна дочь и сынишка... И оба в
комсомоле... Да, конечно, это ужасно. Но что могу я
сделать? О себе я не думаю: жизнь моя
кончилась. Галочкин муж женился на другой.
Что поделаешь? Такова жизнь... А никто не
видел, как вы пришли ко мне? И как это
вы! Да еще в лагерном бушлате!..
Я поспешил уйти.
...Томский политизолятор,
переполненный женами бывших наркомов,
управляющих главками, партийных воротил. Ни
переписки, ни посылок из дому, ни книг, ни
газет. Грязь и теснота невероятные: щели-
камеры с узенькими проходами и тремя
ярусами деревянных, грубо сколоченных
нар. Клопы, вши, буквально хрустящие под
ногами, отсутствие прогулок, бурый будан
из хряпы — зеленых наружных листьев
капусты, триста граммов мокрого
глинистого хлеба в день... В изолятор приехали на
ревизию заместитель наркома внутренних
дел Жуковский и его жена — работник
санитарной части НКВД. Заключенные,
почти сплошь бывшие коммунистки,
обратились к нему, розовому, откормленному,
вседовольному:
— Мы не просим у вас ничего... Дайте
нам только право хотя бы один раз
обменяться с домом письмами, узнать о судьбе
наших детей...
— Нельзя.
— Но ведь мы, гражданин начальник,
живем в условиях, от которых сдохла бы
и мужицкая собака... Мы все скоро умрем,
да еще от самой гнусной и позорной вещи —
от вшей. Нас они съедают живьем. У нас
не бывает месяцами бани... Нас морят
голодом... Дайте нам работу, самую тяжелую,
но требующую'выхода за наши клопиные
стены.
— Мы посадили вас сюда не для
перевоспитания: «горбатого могила исправит».
Так и отправляйтесь скорее в могилу,—
рассмеялась жена заместителя наркома.
А через три-четыре месяца после этого
посещения сам Жуковский был расстрелян
или загнан на десять лет в лагерь в
качестве «троцкиста», а его жена попала в число
других «членов семьи изменников родине»,
сначала в тот же Томский политизолятор,
а потом — в наш лагерь. Это была
красивая сорокалетняя женщина с
глазами-пуговицами, жившая сейчас с начальником
трудколонны женщин — бывшим нашим
выводным комендантом.
Да, много, много может вынести это
так несправедливо называемое «слабое
существо!»
Но я давно уже уклонился от моего
основного рассказа. Это всегда ведь так
получается: начнешь рассказывать одно, а
на другое тебя сам рассказ заворачивает.
Итак, как вы помните — небось, забыли! —

КРЕСТЫ И ПЕРЕКРЕСТКИ
я шел ночью из управления лагеря, где
засиделся за составлением генеральной
сметы на строительство турбоэлектростан-
ции, шел на свой лагпункт, и идти мне
надо было километра четыре через лесок,
по пустынным в этот час берегам Ухты.
Нес я из буфета контрабандой добытые
там пирожки и бутерброды для Ани, все
еще не оправившейся от двух лет
пребывания в тюрьме и Томском политизоляторе.
Сейчас Аня болела, ей необходимо было
питаться, питаться и питаться. Это учел повар
лагпункта, сорокалетний
грабитель-рецидивист, работавший и «по мокрому», т. е.
и с убийствами. Он давно уже предлагал
Ане сало и сахар, не настаивая даже на
исключительном праве обладания ею: —
мне и доли достаточно, мол... Немало
женщин, доведенных тюрьмой и лагерем до
отчаяния, шли на подобные сделки даже
просто за лишнюю «пайку» хлеба. Но Аня не
сдавалась. И теперь обед выдавался ей в
мизерном количестве, суп наливался
водянистый, каша давалась синяя —
подгоревшие оскребыши со дна котла. Нужно было
поддержать бабенку, стойко отстаивавшую
свою женскую честь.
Так вот: иду я потихоньку домой по
линии узкоколейки нашего песочно-гравий-
ного карьера и вдруг слышу шагах в
двадцати от себя отчаянные крики.
Оглядываюсь вокруг и вижу, что на дне карьера
лежит лагерная воспитательница
культурно-воспитательного отдела, воровка Насть-
ка, а на ней сидит наш комендант Ша-
рипов и методически погружает в нее свой
длинный финский нож. Настя вопит,
смертельная мука в ее криках. Вот и посудите:
что мне было делать? Поддаться
непосредственному, непроизвольному чувству и
броситься на спасение Настьки? Но я
безоружен и слаб, а Шарипов — коренастый
узбек или туркмен, отбывающий уже второй
срок за убийство,— силен и вооружен. Он
прирежет и меня, а тогда погибнет и Аня:
ее некому будет поддержать... И я пошел
дальше на лагпункт, стараясь не слышать
все более замирающих криков Настьки.
Крики перешли, наконец, в какое-то не то
квохтанье, не то бульканье и совсем
затихли...
Вы скажете, конечно, дудки! Какая-то
«поддержка» какой-то там Ани!
Просто-напросто струсил человек, а перед самим
собою оправдывается: Аню, мол, поддержать
будет некому, коли меня прирежут... Лукав
ум человеческий, и еще лукавее сердце и
совесть: всегда найдут оправдание
малодушию своему и подлости своей. Ну, скажу
вам напрямик, чтобы вас успокоить: я
любил Аню. Но не хотел и не мог ухаживать
за ней — это было бы психологически
неприемлемо для меня: после изолятора и
истории с поваром напоминало бы что-то
вроде вымогательства... Теперь поверили,
небось? Ох, до чего разуверились мы все
в способности человека незаинтересованно,
бескорыстно сделать хотя бы маленькое
доброе дело! А уверяю вас, люди много
лучше, чем сами о себе думают. Хотя,
впрочем, и много хуже при этом.
Наутро, передавая — тайком,
разумеется,— Ане пирожки и бутерброды, я узнал
и подробности вчерашнего происшествия.
Шарипов давно уже предупреждал Насть-
ку, свою лагерную подругу, что не потерпит
ее постоянных измен. Но за подушку —
обычная в лагере среди уголовных цена
ночи любви — или за полкилограмма
конфет Настьку можно было сманить
любому. И вчера Шарипов расправился с нею,
как уже раньше, на воле, расправился со
своей изменившей ему женой. Двадцать три
глубоких ножевых раны. И, главным
образом, в грудь. Раны, нанесенные опытным
мастером," убийцей-профессионалом, до
своего первого заключения занимавшим,
правда, пост прокурора в одной из
среднеазиатских республик. И все-таки Настька
через месяц опять изменяла своему новому
«фартицеру» — любовнику направо и
налево. А Шарипов получил дополнительно
два года лагеря за убийство...
Изменяла «направо и налево»... Это не
вполне справедливо. У Настьки были и свои
моральные принципы, и свой классовый
подход. Курносая, грудастая и коротконогая
лагерная Аспазия, с усыпанным
веснушками рыже-розовым плоским лицом, с
залихватскими кудряшками, она была назначена
воспитательницей нашей трудколонны —
должна была прививать моральные
принципы и учить работать управленческих
геологов, инженеров, экономистов. Явившись в
первый раз к нам, она уселась — нога на
ногу, задрала нос и презрительно
сплюнула :
— Лагерным придуркам (т. е.
административно-техническим работникам) и
фраерам не даю...
— А нам и не надо твоего гостинца,
Настька,— огрызнулся инженер Сатыбалов,
наш твердокаменный руководитель
проектного бюро и квалификационной комиссии.
— А ты не задавайся, рыбий глаз,—
и Настька витиевато выматерилась.— Знаю
ведь, что вы, татарва, больше с
мальчишками балуете.
Сейчас главным любовником Настьки
был наш бывший выводной комендант,
бегунец, «с детства порченный». Своим,
блатарям, Настька не отказывала в любви

40
Борис ФИЛИППОВ
даже в кредит. А «с детства порченный»
хрипел:
— Живу я тож и с трокцисткой
Жуковской... Только рази знает она толк?!
Против Настьки она просто — тьфу! И не
спал бы с ней, да интересно просто с ко-
миссаршей побаловать... Ну, и бью ж я ее,
шкуру!
Ее, эту каскадную певичку из Одессы,
Марусю Штейнберг, Сатыбалов вдруг
выхватил из этапа. Почему? Ведь он не
интересовался никем, и более, несравненно
более красивые женщины тщетно
умоляющими глазами смотрели на него в
квалификационной комиссии. В театр ее, конечно,
не взяли: театр в Чибью был
превосходный, в нем шли оперы, балеты, драмы,
оперетты. Труппа состояла из
заключенных — бывших артистов Московского
Большого театра, Театра Художественного, Ма-
риинского, Александрийского, лучших
оркестров и артистов провинциальных
театров. Куда уж соваться в такой театр Ма-
русе Штейнберг с ее воробьиным голоском
и манерами уездной эстрадной певички!
Умеет ли она чертить? — Сатыбалов
напряженно смотрел на нее.
О, да, конечно, может! Если бы ее
спросили — может ли она быть конструктором
боевых самолетов,— она тоже ответила бы:
да! Ведь попасть на общие работы куда-
нибудь в лагерный совхоз вместе с
захваченными на улицах проститутками,
воровками, вместе с пристанодержательница-
ми... О, нет, она не вынесла бы этой
жизни! — она чертежница.
Уже несколько месяцев он делал за нее
все чертежи, так как чертежницей она
оказалась никакой, да притом была ленива и
неаккуратна. Сатыбалов тайком
выбрасывал все, безнадежно Марусей испорченное,
и во внеурочное время лихорадочно чертил,
копировал, опять чертил. Он не мог
отрывать свое законное время, принадлежавшее
лагерю, на это дело, только его самого
касающееся. Ну, а вечер — вечер и ночь
принадлежат ему. Он отдавал певичке все
свое премвознаграждение (так называется
та до смешного жалкая оплата труда,
которой пытаются — наряду с наказаниями —
как-то стимулировать труд заключенных).
Он отдавал ей все свои посылки из дому,
лучшую часть своего инженерного пайка. Он
не докучал ей, требуя ее любви. Может
быть, она бы больше его ценила и уважала,
если бы он просто взял ее, а то: какой
же это мужчина? Женщина вообще любит
натиск, решительность, даже наглость, а
Маруся Штейнберг была сызмала приучена
к провинциальным закулисным нравам. Но
Сатыбалов все так же любовно и бережно
относился к ней.
Природа, как говорят, не терпит пустоты.
Вскоре мой сосед по нарам в нашем
инженерном бараке, технолог, начальник
химической лаборатории, стал по ночам
надолго пропадать. Утром пробудить его было
невероятно трудно, он обнимал подушку и
виртуозно брыкался.
Сатыбалов примирился с изменой Ма-
руси. Он не только простил ей эту связь,
но даже бережно предупреждал технолога:
— Смотрите, не попадитесь... Тогда и
вам, и Марии несдобровать.
Что же? Он, Ахтям Сатыбалов, простой
татарин, некрасивый, неотесанный. За что
Мария могла бы полюбить его? За те
маленькие одолжения, которые он ей
делает? Фи, какая гадость! Разве это не было
бы подлейшей куплей с его стороны? А ему
эти маленькие подарки ей, эта нищенская
помощь доставляют столько радости!
Сколько внесла Мария света в его жизнь! Чем?
Он и сам не знал. Он вообще мало
размышлял о себе. Не привык к этому. Но он
так чувствовал. И он все так же отдавал
ей все свои деньги, лакомые куски, посылки.
В клубе лагпункта устраивали вечер
самодеятельности. Аня и Галя пели
традиционный дуэт Лизы и Полины,
библиотекарь лагпункта — артист из Курска,
сидевший за орфографическую ошибку в
любви, читал с завываниями и всхлипами
монолог царя Бориса, а Маруся Штейнберг
пела цыганские романсы и песенки
Дунаевского. Аккомпанировал наш технолог.
На концерт пришел сам начальник
всесильного внутрилагерного ГПУ — опер-
чекистского третьего отдела. Его высокое
внимание привлекла Маруся Штейнберг, и
он задумчиво сказал своему соседу,
начальнику управленческого лагпункта Чумакову:
— А бабец подходящий... Совсем ладная
бабенка... А что за хлюст ей подыгрывает?
— А начальник химической
лаборатории... По подозрению в шпионаже...
— Ага.
Вскоре же бедный технолог был
отправлен на Печору, а наша Маруся стала
временной подругой всесильного чекиста —
с переводом ее машинисткой в третий отдел.
Новое свое положение приняла она
бездумно, даже радостно: безоблачная сытая
жизнь в лагере и, возможно, досрочное
освобождение «за особо ударную работу»...
Пусть шипят бабы: «Ударница... Чем только
ударяет она?» — всякая из них с радостью,
небось, уцепилась бы за такой шанс...
Но Сатыбалов долго не мог поверить
случившемуся. Нет, не может быть! Ведь

КРЕСТЫ И ПЕРЕКРЕСТКИ
41
она — она была для него всем: она
осмыслила его скучную жизнь. И так скоро, на
другой же день после отправки технолога
на Печору,-забыть его, своего мужа? Мать
Гамлета, по словам ее сына,— в мозгу
татарина вдруг всплыли обрывки далеких
школьных воспоминаний — мать эта «еще
и башмаков не износила», как забыла мужа
и сошлась с его убийцей... Но ведь
башмаки-то, да еще в средние века, носились
годами... А тут...
Сатыбалов как-то поймал Марию возле
лагерного клуба, где — от времени до
времени — певичка подвизалась на концертах:
лагерь как-никак
«исправительно-трудовой», и заключенным давали их порцию
развлечений.
— Ты живешь с ним? — он назвал
фамилию чекиста.
— А тебе-то что? — недоуменно
рассмеялась Мария.— Ты ведь все равно
будешь так же вздыхать и сопеть около меня,
ожидая, не перепадут ли и тебе объедки
любви... Только теперь, брат, тю-тю! —
Третий отдел... понимаешь? Да, впрочем,
разве ты мужчина? Слюнтяй противный!
Вот и руки у тебя, как мокрые тряпки...
Пусти! Пусти меня!..
— Да, но ты так любила своего мужа...
И как он любил тебя...
— Любила? Любил?! Дурак ты! Просто
мы с ним спали... Убирайся! Как ты мне
отвратителен!
Сатыбалов, не помня себя, дважды
всадил ей под грудь перочинный нож. Он не
был убийцей. Она первая убила себя для
него, в его душе. Что значили эти удары
ножом? Да и реально, к слову сказать,
он не убил ее. Нет, прирезать женщину не
так легко, я вам говорю! Маруся выжила
и через пять недель снова пела в лагерном
клубе. Только начальник оперчекистского
отдела ее выгнал — на черта ему больные
и раненые!
А татарин сразу же после убийства
пришел в оперативную часть, сухо и
деловито рассказал обо всем случившемся,
отнюдь не впадая в лиризм, а лишь описав
всю внешнюю сторону убийства. Мотивов
последнего он, конечно, также не указывал.
Ему присудили еще пять или десять лет,
дополнительных к его сроку, и отправили
в Воркуту. Но что значили для него эти
годы заключения? Ведь он сам убил себя,
ее убивая. Смысл жизни своей убил.
И эта история его любви отвоплотилась
у меня так сухо именно потому, что
внутренняя сторона ее могла только служить
предметом догадок — даже для самого
Сатыбалова: мы видели лишь скорлупу
событий, и Сатыбалов, думаю, видел в своей
душе не больше. Мы и себя-то, ох, как
плохо знаем! Ну, а чужая душа —
потемки... Может быть, так и лучше? Может,
лучше не есть пуда соли с ближними
своими? А то съешь с ними пуд-то этот,
да и захочется, чтобы ближние эти
сделались эвон какими дальними!
А история с Марусей Штейнберг на этом
отнюдь не закончилась. Приглянулась она
Мишке Чуме, бандиту, работавшему
слесарем на ремонтно-механическом заводе в
Чибью. Чума — статный парень лет
двадцати пяти, белокурый, с густой шевелюрой
в тугих мелких завитках, с широко
расставленными небольшими наглыми глазами
и невысоким лбом. Ходил он всегда в
«правилке» — плюшевой жилетке, в мягких
лаковых сапожках с низенькими
голенищами. Не был лишен известного благородства:
не шел на мелкие кражи, помогал
политическим расправляться с доносчиками-«сту-
качами». Он, как и все блатные, был
крайне сентиментален, любил
сердцещипательные романсы — почему в особенности
и приглянулась ему Маруся. Был он весь
татуирован в две краски голыми
женщинами, якорями, сердцами, крестами.
Как-то в одном из бараков
управленческого лагпункта воры играли в карты.
Наш бывший выводной, «сыздетства
порченный», проигрался дотла. Ему уже никто
не верил больше. А отыграться ему страх
как хотелось. Но не хотелось и стать
«заигранным» — проиграть себя частично
или полностью. Когда вор-игрок выходит
из веры, когда он проигрывается до
последних штанов, он начинает играть на
чужие вещи: на вещи не-уголовников —
«фраеров». Проигрывает ваш пиджак, ваши
сапоги, вашу рубашку. Он обязан их
незамедлительно украсть и отдать
выигравшему. Но случается, что мера кредита и здесь
уже исчерпана. Тогда начинается страшная
игра на самого себя: в виде залога вор
проигрывает свои пальцы — и рубит их
тут же, на глазах у всей игорной
компании; проигрывает себя целиком, наконец.
«Заигранный», т. е. сам себя в карты
проигравший,— полный раб выигравшего.
Он, если это выгодно выигравшему,
меняется с ним именем и сроком: если у
выигравшего осталось сидеть, скажем, пять
лет до освобождения, а у проигравшего
несколько месяцев. В этом случае он
откликается на поверках на фамилию
счастливого игрока, а выигравший на имя
проигравшего. И выигравший освобождается
и получает документы на имя неудачливого
игрока, остающегося досиживать его,
выигравшего, срок. За уголовниками учетно-
распределительные отделы (УРО) не еле-

42
Борис ФИЛИППОВ
дят: они товар не штучный, а массовый,
их принимают и сдают почти что счетом,
и такая подмена легко осуществима. Тем
более, что техническими работниками в
аппаратах УРО являются те же уголовники
и бытовики...
«Сыздетства порченный» знал, как
понравилась Чуме Маруся.
— Играю на Марусю,— крикнул он.
— А что, если не приведешь ее ко мне?
Что тогда? Ежели она, стерва, откажется?
— Прирежу, Мишка. Бл... буду, век
свободы не видать! — прирежу.
Марусю предупредили. Она береглась
как могла. Ее перевели на другой
лагпункт, в сорока километрах от Чибью.
Начальник лагпункта, мрачный чекист,
переведенный в эту дыру откуда-то из
Тулы или Орла за какие-то провинности
или уклоны, сильно обрадовался переводу
Маруси.
— Ну, вот, хорошо. Театр наладим. Оно,
конечно, не могу тебя освобожденной с
работы артисткой сделать, штату мне такого
не положено, но зачислю тебя уборщицей
управления лагпункта, а сама завинчивай
клубом. Музчасть, скажем... Да вот еще,—
помялся чекист, жадно жуя глазами Мару-
сины грудь и плечи,— вот еще... Приходи
ко мне убирать квартиру. Моя хозяйка эту
неделю в Чибье пробудет...
На этой заброшенной командировке
лагеря клубом являлся старый
расщелившийся буровой барак. Сцену наскоро сколотили
буровые плотники, занавес сшили из
списанных за негодностью лагерных одеял, на
которых местный художник из опытных
фальшивомонетчиков нарисовал около
огромных серпа и молота, в сиянии
оранжевого солнца, фигуру доблестного чекиста,
чем-то отдаленно напоминающего местного
начальника, с книжкой «Вопросы
ленинизма» Сталина в руках, а рядом с ним —
перековавшегося правонарушителя с
глазами, хотя и кривыми, но восторженно
устремленными на эмблему СССР. Поверху была
тщательно выведена надпись: «Труд — дело
доблести и геройс». «Тва» на занавес не
поместилось, но начальник лагпункта
махнул рукой:
— Ни хрена, и так понятно. Да и
народ у нас дюже грамотный.
Для открытия клуба решили выбрать
пьесу позазвонистей, чтобы и идеология
была выдержана на все сто, и музыка была.
— А посля постанова Маруся у нас
романсы навернет, а бухгалтер на
аккордеоне играет что надо — Чибье нос утрем.
После работы собрался драматический
кружок, наскоро сколоченный из местного
бухгалтера, бурового инженера,
статистика, двух мастеров вращательного бурения,
поварихи, Маруси Штейнберг и некоего
Сашки Моссельпрома, «пахана» без
определенных занятий на лагпункте, одетого со
всем великолепием блатаря и никогда не
снимавшего заграничной кепки с
невероятным по величине козырьком. На заседание
кружка явился и сам начальник
командировки, как-то даже просительно
обратившийся к собравшимся заключенным:
— Уж вы, ребята, расстарайтесь: на
открытие клуба начальство из Чибьи
прикатит. А я вам махры подкину, ну, и
жирков там. Не подкачайте...
Долго спорили, выбирая пьесу. Выбор,
конечно, был ограничен жалким наличием
случайных книг в библиотеке культурно-
воспитательной части. Сашка Моссельпром,
медленно и важно шевеля губами с
приклеившейся к ним цигаркой-самокруткой,
настаивал на пьесе из испанской жизни,
ни названия, ни автора которой установить
было невозможно: первые страницы книжки
давно уже ушли на цигарки:
— Пиэса благородная. И роля по мне
есть: тот маркиз, что все шпагой пыряет,—
тянул Сашка.— А для Маруси — роль
графини Долорес. Когда она на пении
занята не будет...
— С тобой допыряешься,—
сомнительно покачала головой кухарка из бывших
пристанодержательниц.— В прошлом годе,
на командировке Тобысь, играла с тобой, так
ты чуть меня всамделе ножиком не
прикончил. Спасибо, режиссер вступился.
— Так то — по ходу пиэсы...
— И чего ты, черт, с Марусей играть
хотишь,— присыкаешься к ей, что ли?
Своих тебе мало,— зашипела на Сашку
уборщица Клавка.
Спорили долго, до остервенения, и
остановились на пьесе «Человек с ружьем».
Начальник КВЧ (культурно-воспитательной
части), бывший растратчик Федюков,
предупредил:
— Согласно установок и вообще, прошу
помнить, что героев, которые
положительные и созвучные, могут играть и
представлять только бытовые, а контры должны
представлять только вредителей и злодеев
рабочему классу. Так вот, кто же сыграет
ролю Владимира Ильича Ленина?
— Постой, постой,— прервал Федюкова
начальник лагпункта,— что ты мне раньше
об том не сказал?! Как же это вождя
мирового пролетариату будет заключенный
собой представлять? Хотя бы и соцблиз-
кий, вор, скажем?! Уж тогда, коли на то
пошло, я сам Ильича сыграну...
— Оно, гражданин начальник,
неподходяще получается,— всполошился началь-

КРЕСТЫ И ПЕРЕКРЕСТКИ
43
ник КВЧ.— Во-первых, есть указание, что
вольнонаемный и чекистский персонал
никак не может участвовать в
самодеятельности заключенных, а у нас здесь по штату
театру быть не положено, а во-вторых,
неувязочка получается: ростом вы, простите,
не выходите. Вы, извиняюсь, небольшие
форматом-то, а Владимир Ильич Ленин, он
ведь фигура огромадная — вождь
мирового пролетариату. По моему разумению,
эта роля в общем и целом для Саши
Моссельпрома подходящая...
— Сообразил тоже! — обиделся
начальник.— Вор Ленина представлять будет! Да
ведь это кто как посмотрит, а то за такое
и дополнительный срок получить очень даже
можно... Уж лучше тогда снять пиесу-то...
— Снять?! — огрызнулся начальник
культурно-воспитательной части.— Уж
тогда не знаю, кто срок отбывать будет,—
ты или я. Ишь ты, пиеса с Владимиром
Ильичем и самим Сталиным ему не пондра-
вилась?! А что бывший хититель, ныне
всецело перековавшийся и имеющий
значок отличника Ухты, Ильича сыграет,— так
знай, в самой Чибье, по распоряжению
майора госбезопасности, начальника
лагерю, Ленина артист-контра играл, и ему даже
дюже хлопали... Вот,
— Да я-то ничего, это я так только,—
побледнел чекист.
Роли были распределены, спектакль
обещал быть великолепным. Федюков обнаглел
и говорил с начальником лагпункта совсем
дерзко: он пронюхал, что дни старого
чекиста сочтены, его скоро снимут за уклон.
И вдруг... все сорвалось: исполнитель
роли Ленина, почетный отличник Ухты
Сашка Моссельпром, бежал вместе с
неожиданно появившимся на лагпункте
«сыздетства порченным», прирезавшим накануне
спектакля Марусю Штейнберг...
1949
Вы спросите меня: а что же с Аней?
Начали вы рассказывать про нее, да и
перешли на всякую всячину. Да что же
про нее рассказывать? Собственно говоря,
и рассказывать-то нечего. Я так и не стал
за нею ухаживать: может быть, это было
ей даже обидно немного, каждой женщине
хочется нравиться, каждой женщине не
меньше хлеба нужна любовь. И все-таки
между нами остались чисто дружеские
отношения. Не мог я, освобождающийся
через несколько месяцев, да вдобавок
материально помогавший Ане, ухаживать за
ней, сожительствовать с нею. Чудак?
Глупец? Может быть. Расстались мы с Аней
даже сентиментально — в лагере
чувствительность необходима,— оба
всплакнули.
— А вы все-таки какой-то... странный,
что ли,— сказала она.— Ну, давайте
обнимемся... Хотя бы на прощанье. Ведь
больше уж не встретимся никогда...
Ну, где же композиция в вашем
рассказе? Да и совсем вы не владеете
техникой писательства! Чехов говорил, что
ружье, висящее на стене в начале
произведения, должно обязательно выстрелить
в его конце... А вы... Хотя бы в
любовники вашей Марусе дали того инженера
по технике безопасности, которым начали
рассказ, а потом о нем, инженере этом,
вовсе позабыли... Разве его не могли
арестовать, осудить и послать в ваш же
лагерь? А то — все случайные лица,
призраками, без плоти и костей проходящие
через страницы? Да и не определишь:
рассказ ли это, очерк или фельетон,
мемуары? Ералаш какой-то! — возмутится
квалифицированный читатель.
Да и не определяйте жанра этой вещи,
господин доцент литературоведения! Ведь
и жизнь-то наша — порядочный ералаш!
КУРОЧКА
Домишко стоял вне зоны, то есть вне
окруженного тыном и колючей проволокой
с вышками для часовых и вахтами для
комендатуры поселка заключенных. Это был
старый расщелившийся буровой барак, и
стоял он неподалеку от двадцатой
буровой — полузаброшенной скважины
радиоактивной воды с самой высокой на Ухте
деревянной вышкой. Вышка эта даже
служила неким эстетическим мерилом для
заключенных, и когда Вера Хлыновская,
высоченная веснушчатая девушка лет под
тридцать, с вертлявыми полушариями
выступающего из-под любой юбки зада и с
тыквообразными грудями, кокетливо трясла
рыжими стрижеными кудряшками и,
закусив удила, флиртовала с очередной
жертвой, повизгивая от восторга
победы,— начитанный инженер Павел
Васильевич говаривал:
Плачь, сердце, плачь!
Покоя нет. Степная кобылица
Помчалась вскачь,—

44
Борис ФИЛИППОВ
ну, а большинство просто усмехалось:
«Опять наша «Двадцатая Буровая» нового
хахаля осваивает»...
Берега Ухты — оба в этом месте
обрывистые — густо заросли кустарником,
особенно шиповником, и летом и ранней
осенью здесь было сказочно красиво. Да,
господа! Что вы там ни говорите, а быть
может, нет большей красоты, чем русский
север, чем приполярье! Огромные северные
лиственницы, стройные, с высоко-высоко
начинающимися кронами золотых к сентябрю
хвойных вершин, скалистые берега
мелководной Ухты, к осени легко переходимой
вброд, а по весне бурной и даже
судоходной — правда, только для
плоскодонных катеров,— многокрасочное горение
ярчайших и духмяных цветов, и, главное,
небо: ясное, высокое, нежнейших
акварельных тонов беспредельное небо...
Лиственницы же древние, древние. Как-то раз мы
с Павлом Васильевичем подсчитали на пне
срубленного полутораохватного ствола
число концентрических слоев и прослоек:
— Э, да ствол наш был современником
Батыева нашествия! Знаете, Андрей
Алексеевич, что есть особая наука — фито-
археология? По состоянию того или иного
из слоев среза: плотный ли он и узкий,
широкий ли и крупнозернистый,— можно
примерно установить погоду, количество
осадков и урожайность соответствующего
года в данной местности. Ну вот, во
времена, скажем, Никиты Пустосвята и
гонений на раскол при царевне Софье сюда
бежало много расколоучителей.
Посмотрите: сухое, неплодное лето стояло тогда на
Ухте. Худо пришлось в том году беглым:
ни грибов, ни хлебушка аржаного не было
вдосталь в те поры всем этим старцам
Досифеям, Питиримам да Нифонтам...
В домике у буровой жили в тридцать
седьмом году инженер
производственно-технического отдела лагеря, механик Павел
Васильевич; работник центральной аптеки
лагеря, бывший архиепископ Виталий;
старовер-начетчик из Суздаля Архип Сергеич;
невельский часовщик, последние перед
арестом годы живший в Ленинграде,
Самуил Исакович Перовский; страстный
эсперантист, технолог проектного бюро
Ричард Тадеушевич Цивильский, и я, недавно
поселившийся с ними, самый молодой и еще
не приобвыкший лагерник,
инженер-экономист планово-производственного отдела.
Виноват! Кроме нас, перечисленных
выше, в домишке, состоявшем из двух
клетушек с двойными деревянными нарами
и грубо сколоченным столом и скамейками,
жили еще старая пестрая курица Мавра
и тиграстый кот Памва Берында.
Самым старым в нашей компании был
владыка Виталий. Это был
шестидесятилетний плотный мужчина, высокий,
стройный, очень красивый и моложавый. Южанин
по рождению и месту служения своего, он
и говорил мягко, чуть с придыха*нием
произнося букву «г» и невольно немного
грассируя, не по-барски, а как-то по
особенному. Был владыка болезненно чистоплотен
и вечно выговаривал Самуилу Исаковичу
и Ричарду Тадеушевичу за их неряшество
в костюме и беспорядок в содержании их
коек. Выговаривал мягко, деликатно, но
настойчиво. И не раз смущал их и доводил
до слез, прибирая в их отсутствие койки
и заштопывая их прохудившуюся одежду
и рукавицы.
— Ну, сто зе вы изделали, владыко?
Ну, как это мозно? — почти плакал
красный от стыда и умиления Самуил
Исакович.
А Цивильский молча забирался в свой
угол и неловко и неумело начинал
пришивать к старенькому бушлату осыпавшиеся
пуговицы...
Работал владыка в аптеке лаборантом,
и Яков Самсонович, старый фармацевт, уже
досидевший свой десятилетний срок за
«вредительство» и теперь оставшийся в Ухте
по вольному найму (уйти из лагеря
он все равно никуда не мог: статья его
была волчьей, и хода ему не было
никакого), Яков Самсонович не мог
нахвалиться владыкой Виталием: «Вот это —
работник!» Когда же владыка в свободное
время переплел аптечные книги в изящные
переплеты (а был он страстным любителем
книги и прекрасным переплетчиком), Яков
Самсонович, темпераментный и веселый
одессит, не выдержал: пританцовывая, он
подбежал, круглый и плешивый, к
архиепископу и, обнимая его, кричал:
— Берите, владыка, что хотите из
аптеки! Хотите — снесите литр
спирту-ректификату вашим сожителям!
И владыка, нужно признаться, пожалел
нас не дидактически и не формально, а
глубоко по-человечески: он взял подарок,
и наше пиршество было радостным и ясным.
— Владыка, а почему бы и вам не
выпить маленькую стопочку? Помните, у
Чехова,— «ее же и монаси приемлют»...
— Пейте, друзья мои,— я не могу.
Был он чрезмерно воздержан в еде, и
когда после получения кем-нибудь из дому
посылки начиналась вакханалия «лаком-
ствования», владыка не отказывался от
угощения, но потихоньку припрятывал
большую часть вкусных вещей. И часто нас же
угощал припрятанным — в тугие времена,
когда не было ни посылок, ни возмож-

КРЕСТЫ И ПЕРЕКРЕСТКИ
45
ности достать что-нибудь на стороне, из
магазина вольнонаемных или лагерного
ларька.
Принадлежала владыке наша курочка —
всеобщая любимица пеструшка Мавра,
названная так почти всеми единогласно.
Морщились только владыка и старовер Архип
Сергеевич: «Христианское имя... Нельзя
шутить с именами!» И звал ее владыка
«Пеструшкой», а старовер «животинкой
Божьей» или просто — коротко и кротко:
«тварь»... Курица была стара-стара,— ее,
уже ветхой и больной, получил в подарок
от Якова Самсоновича владыка:
— Сварите себе, владыка, суп! Она
нестись уже давно не может...
Все мы берегли ее как зеницу ока,
оберегали от неоднократно покушавшихся
на нее урок (уголовников), оберегали
и от своего брата — изголодавшегося
политического...
В обеденный перерыв и по вечерам
все сходились в домишке и делились
впечатлениями и новостями дня. Новости,
именуемые в тюрьмах и лагерях
«радиопарашами», все были невеселые и тусклые.
Иногда только оживлялись они
каким-нибудь совершенно невероятным слухом,
приносимым обычно или Ричардом Тадеуше-
вичем или Самуилом Исаковичем. Оба были
легковерны, легко возбудимы, склонны к
преувеличениям и сгущению красок:
— Ну, что-то расскажут сегодня наши
парашютист ы?..
Курица слушала, как и все мы,
радиопараши и новости, глядя боком на
рассказчика суровым, старым куричьим глазом.
— Чисто городовой али милицейский
чиновник,— ишь, глаз какой сурьезный,—
говаривал про Пеструшку Архип Сергеич
и, ласково потрепав ее по спине,
прибавлял: — Тоже ведь тварь Божия...
понимает...— и насыпал ей много крошек и
ошметков хлеба: служил он пекарем в лагерной
хлебопекарне. Затем он вытаскивал из
кармана мелкую рыбешку и заставлял служить
своего кота, тершегося у его ног с
хриплым мурлыканьем: — Ешь, Берында, ешь,
милуша...
— Сергеич, как же это вы протестуете
против того, чтобы мы животному
христианское имя давали, Пеструшку Маврой
кликали, а сами своего кота Памвой Берындой
зовете? Ведь это не только христианское
имя, но даже.имя монаха, ученого автора
первого русского лексикона?
Архип Сергеич отмалчивался, хитро
поглядывая на нас и поглаживая волосатой
рукой, сплошь покрытой крупными
веснушками, редкую рыжую прямоволосую бороду.
А в глазах его, значительно усмехавшихся,
мы читали: «Никонианец он, кажись, был
али полувер киевский, Памва Берында
энтот»...
— Ну, ешь, тварь, ешь рыбешку-то...
Кот урчал, но охотно уступал
Пеструшке рыбий глаз, и курица усердно клевала
его — без какого-либо заметного
результата.
Спали и курица, и кот в обнимку —
в ногах то владыки, то Самуила
Исаковича, но чаще всего у владыки и Архипа
Сергеича. Остальных коек твари не
хотели признавать, и Цивильский даже
обижался на них: «Чем мы-то хуже»... А кот
месил лапами колени своих любимцев,
громко тарахтел и мурлыкал. Мавра
склоняла набок сморщенную голову и от
наслаждения прикрывала глаза...
Вечерами Архип Сергеич водружал на
немного скривленный (участие в кулачном
бою в ребячестве) нос железные очки с
залепленным черным воском треснутым
левым стеклом и читал то авву Дорофея,
то растрепанный и замусоленный том
творений св. Иоанна Златоуста, то творения Ав-
вакумовы. Иногда Павел Васильевич
задирал нашего старовера:
— Сергеич, как же это вы
никонианское издание Златоуста читаете?! Ведь ересь
же это антихристова, искажение слов свя-
тителевых...
Владыка хмурился: он не любил, когда
полушутливо, хотя бы и добродушно,
относились к вопросам веры, а Архип Сергеич,
ничуть не смущаясь, возражал:
— Ныне времена не Никиты,
Пустосвятом зазря вами прозванного... А вы лучше
не скальте зубы-то...
Но когда однажды владыка предложил
Сергеичу привести в порядок и переплести
его Златоуста, старовер недоверчиво
покосился на архиепископа и смолчал: руки-то
все-таки никонианские...
— Эй, не надсмехайся, Васильич, а я
вам тогда про Аввакумову курочку
прочту...— И читал немного на «о» и нараспев:
«Курочка у нас черненька была, по два
яичка на день приносила робяти на пищу,
Божиим повелением; нужде нашей помогая,
Бог так строил. На нарте везучи, в то время
удавили по грехом. И ныкеча мне жаль
курочки той, как на разум придет. Ни
курочка, ни што чюдо была: во весь год
по два яичка на день давала; сто рублев
при ней плюновое дело, железо! А та
птичка одушевленна, Божие творение, нас
кормила; а сама с нами кашку сосновую
ис котла тут же клевала, или и рыбки
прилучится, и рыбку клевала; а нам против
тово по два яичка на день давала. Слава4
Богу, вся строившему благая!»...

46
Борис ФИЛИППОВ
— Процтите, Сергеиц, иссе про
протопопицу,— просил ронявший от удовольствия
слюну Самуил Исакович. Он бесконечно
любил разговоры, рассказы и чтения про
божественное и стародавнее и всегда
говаривал: «А вот у нас в Агаде»,— но сам
Талмуда до пути не знал, хотя и спорил с
владыкой, хорошо знавшим Талмуд и
вежливо поправлявшим его.
— Вы, владыка, знаете Талмуд по
переводу Переферковица, а он все напутал и
переврал...
— Про протопопицу хочешь? Ин ладно,
в другой раз прочту... А гляди, понимает
тварь Божия, что про ее сестру
Аввакумом писано,— говаривал Архип Сергеич,
показывая на сладко прижавшуюся к нему
во время чтения Пеструшку.
Кот также любил чтение и нежно
примурлыкивал, принимая самые
невероятные позы на коленях Сергеича, владыки
или Самуила Исаковича. Последний
особенно нежно щекотал у Памвы между
ушами и под шейкой, и кот толкался головой
в его скривленные старческой подагрой, но
тонкие и цепкие пальцы часовщика:
— Понимаесь, сто тебя любят, Пам-
вуска?!
Молились владыка и Сергеич в задней
комнате, а Перовский, завернувшись в
простыню, в комнате передней,— и все на
восток.
— Владыко, а ведь, собственно говоря,
молиться нужно бы на запад — мы здесь
восточнее Святой Земли,— не унимался
шутник и скептик Павел Васильевич.
Владыка ничего не возражал, а Архип
Сергеич сердито хмурился и говорил:
— Посмотри, нехристь, откуда
солнышко-то восходит...
Иногда выходил он на крутой берег
Ухты и долго-долго в молитвенном экстазе
стоял один, никого не замечая. Белая
ночь, значительно более светлая, чем на
берегах Невы. Величественная природа
Севера, прекрасное небо, суровая река, круто
изгибающаяся неподалеку от буровой.
А вдали, за поворотом реки, огромное
деревянное здание с двойной колоннадой
портиков,— полубарская затея начальника
лагеря — клуб молодежи, напоминающий
чем-то дивную гармонию церкви Покрова
в Филях под Москвой...
— Благодать Господня! — и
повергался, осенив себя широким двуперстым
медленно-торжественным крестом, на землю.—
Горели тут отцы и деды наши, великая
та гарь за нас дымом кадильным,
молитвенным доднесь ко престолу Исусову
подымается... Не рукам безбожным, а чистому
огню и строение Церкви своей земной, и
строение храма своего телесного — плоть
свою — предавали, да смилуется Господь
над землей и народом, без меры
согрешившими...
Иногда Сергеич любил рассказывать о
Муроме, где была у него в царское
время — и даже в нэп — железная
торговля; про Ростов Великий, где также
имел он дело; и особенно про
излюбленный свой Суздаль или, как он называл
его, «Суждаль»:
— Старый город княженецкий,
стольный град Святой Руси, а ноне
тихой-тихой... До железной дороги далеконько,
торговля малехонькая — больше огородиной и
вишеньем (вишня получше владимирской,
а огурец Ростова Великого огурцу не
уступит!); промышленности — ни-ни, никакой!
Жителев было не боле трех тыщ, а церквы
старые, монастыри огромадные, много
церквей-то: не менее шести десятков.
Правда, в иных только и были, что поп, дьячок
и два прихожанина приписных... Поп и жил
не миром, не требами — куды ж наберешь
треб-то, когда духовенства пропасть, а
жителев горсть,— жил и поп, и дьячок
огородиной да садами... А весной, как
зацветет Суждаль,— кругом сады вишневые
да белокаменны церкви... Благодать! Краса
Господня!
— Правда, все боле никонианские, церк-
вы-то, да строены-то еще до Никона,—
спешил оговориться Сергеич.
— Вот и у нас в Невеле... все сады
и сады,— торопился вставить Самуил
Исакович.
— Бывал я в вашем Невеле... Какие уж
там сады? — возмущался Цивильский.
— А такие и сады... Хоросие сады,—
обижался Перовский и долго огорченно
жевал толстыми губами.
Был он круглым, красным, почти совсем
лысым, только по краям как бы
обвалянным рыже-седым пухом. А так как и
одежда его была вечно в каком-то пуху, то он
и напоминал одряхлевшего, рыжеватого
цыплока, торопливо и суетливо
перекатывавшегося с места на место.
Добродушный, восторженный и крайне неряшливый
и беспорядочный, он был отличным
часовщиком и незаурядным спекулянтом и
ухитрялся, даже будучи заключенным,
зарабатывать огромные — для лагеря, конечно,—
деньги. Большую их часть он переправлял —
с разными оказиями — семье в Ленинград,
а остальными щедро помогал всем
нуждающимся, в первую голову нам, своим
сожителям. И сел-то он на свои короткие три
года — за антисоветскую агитацию —
своеобразно, о чем с благодушнейшим
юмором рассказывал нам, никого — это была

КРЕСТЫ И ПЕРЕКРЕСТКИ
47
его черта — при этом не осуждая: ни
доносчика, ни следователя.
— Меня посадили без имени и
фамилии...
Дело происходило так: Самуил Исакович
отдыхал на каком-то курорте в Крыму.
И однажды, подвыпив, развел антимонию
на тему: как привольно жилось раньше,
при царе, и как скрутно сейчас. Все эти
разглагольствования сопровождались
целым фейерверком еврейских антисоветских
анекдотов. Слушатели смеялись,
подзадоривали Перовского, а он расходился все
больше и больше. Вскоре он уехал домой, в
Ленинград, а еще через месяц, а может,
и два, у одного из его тогдашних
слушателей, партийца и активиста, заговорила
совесть: слушал, мол, антисоветские
россказни — и не донес вовремя. Фамилии
и имени Самуила Исаковича партиец,
конечно, не знал, но сделал донос точно и
обстоятельно: тогда-то и на таком-то курорте,
круглый, плешивый еврей, маленького
роста, лет 60-62, высказывал, мол, то-то и
то-то... Справились в курортных книгах и
у курортного персонала, и по описанию —
еще через месяц — установили, что
надлежит арестовать гражданина Перовского
Самуила Исаковича, 61 года,
проживающего в Ленинграде, Васильевский остров,
такая-то линия и такой-то дом...
— Да ви не стесняйтесь, всегда говорите
мне, цто вам надо... Я рад помоць.
Эта фраза смешного, доброго человека
навсегда запомнилась нам, уцелевшим...
Уцелел ли Ричард Тадеушевич Цивиль-
ский? Ах, какой он был колоритной
фигурой! Щуплый, поджарый, тонконогий
полячок, с седенькой клеванной эспаньолкой,
в пенсне на остреньком носике, с
необычайно мелкими чертами сморщенного
личика и порывистыми движениями девушки,
спешащей на первое любовное
свидание,— Ричард Тадеушевич был вечно
восторжен, вечно увлечен какой-нибудь
нелепейшей затеей, вечно влюблен. И эти
вечные волнения отражались и на его
блуждающем, отсутствующем взгляде и на... его
желудке.
— Ну, начинается ария из «Цивильско-
го серульника»! — ворчал по ночам,
ворочаясь на своей — соседней с Цивиль-
ским — верхней койке, Павел
Васильевич.
А за склонность к прекрасному полу
весь лагерь прозвал бедного технолога
«Ричардом Львиные я...» Сейчас Ричард
увлекся «Двадцатой Буровой» — Верой
Хлыновской, и лагерные остряки из
архитектурного бюро изображали Цивильского с
маленьким Цивиленком на руках.
Пеленашка был также в очках и с седенькой
эспаньолкой. Под изображением,
отпечатанном на синьке, были помещены стихи:
Плод любви Цивильского
С Двадцатой Буровой:
Ричард не нахвалится:
— Эсперантик мой!
Эти безграмотные вирши были
вызваны основной страстью Цивильского —
эсперанто. Ричард Тадеушевич и получил
свою «катушку» (десятилетний срок
заключения) за упорное стремление печатать
свою многотомную работу «САИЗМ»
(социально-архитектурное мировоззрение), или
философия эсперанто». И так как второй
том этого бреда (первый был издан в
диком 1921 году) не был пропущен
«марксической» цензурой, Цивильский
издал его в тридцатых годах в Польше.
При попытке нелегально протолкнуть в
Польшу рукопись третьего тома Ричард
Тадеушевич был арестован.
Всегда по-военному подтянутый, чисто
выбритый и аккуратный во всем, Павел
Васильевич был полной
противоположностью Ричарду и Перовскому.
Образованный, насмешливый, хорошо воспитанный,
он сохранял многое от своего военного
прошлого: «Слушаю-с!», «Честь имею вам
доложить»... Безразличный к религии, он
с подчеркнутым уважением относился как
к каждому проявлению веры, так и к
служителям религии. Искренняя
почтительность его к владыке была трогательна,
а его предупредительность к нему была
безупречна. А чему он был предан
безраздельно и беззаветно — это музыке.
Часами он, инженер-механик, мог говорить
о ней, насвистывать и напевать целые
симфонии, оратории, оперы. На этой почве
и сошлись мы с ним и часто целыми
часами выли вдвоем то «Китеж», то
«Хованщину», то «По прочтении псалма», то
симфонии Моцарта, Бетховена или
Малера.
Я писал скверные философические
стихи, и Павел Васильевич, поклонник
Тютчева и Сологуба, одобрял их:
— Валите, Андрей Алексеич,
выпишетесь еще, Бог даст!
А я нараспев читал свои упражнения
всей честной компании. Владыка
сосредоточенно слушал, стараясь подавить
улыбку. Павел Васильевич одобрительно кивал
головой, Архип Сергеич дремал, Перовский
норовил ввернуть что-либо на вечную
тему — «Вот и у нас в Невеле», а
Ричард Тадеушевич выскакивал со своим
постоянным.

48
Борис ФИЛИППОВ
— Нет, что вы там ни говорите, а
русский язык, да и все примитивные,
неусовершенствованные языки — страшно
грубы! Как плохо звучат не только ваши,
Андрей Алексеевич (вы, надеюсь, не
обижаетесь на меня?), но и пушкинские стихи:
У лукоморья дуб зеленый,
Златая цепь на дубе том...—
а как хорошо это звучит на эсперанто! —
Sur bordo mare isolita...
И дальше: не безобразнейший «кот ученый»,
а благозвучнейший «cato instruito»...
— Замолчи ты! Сам ты «като инструи-
то»!
— Друзья! Назовем нашего ученого
кота Памву Берынду — «като инструито»!
— Идет! Да будет так!
— Вы все шутите, товарищи...
— Молчи, Ричард Львиные я...!
Иногда кто-нибудь .из нас, вернувшись
вечером домой, сообщал:
— Сегодня ночью будет ш м о н к а
(обыск)...— И мы тщательно запрятывали
бритвы, книги и все предосудительное с
точки зрения комендатуры лагеря.
Звери, учуяв опасность, забивались так
глубоко под печку, что еле-еле вылезали
оттуда по окончании шмона — запаути-
ненные и запыленные, но с чувством
глубокого удовлетворения.
У меня один раз комендант обнаружил
подкову:
— Что это? Для чего? — спросил он
подозрительно.
— Подкова... приносит, говорят,
счастье...— отвечал я.— Я несколько суеверен,
как и все нестойкие в вере люди, и
никогда не пропущу найденной на дороге
подковы.
Комендант изъял подкову, хмуро бросив
секретарствовавшему бандюге с подбитым
глазом:
— Пиши: изъят металлиетический
предмет конского инвентаря...
— Не проще ли написать — подкова? —
не утерпел Павел Васильевич.
— Не рассуждай, кусок троцкиста! —
оборвал инженера комендант.
После одного из обысков кот вылез из-
под печи, жалобно мяукая: он сильно
поцарапал грудку, и скоро на месте царапины
образовалась незаживающая ранка. Она
зарастала, наполнялась гноем и
сукровицей, лопалась — и снова набухала.
— И вам не стыдно: такого больного
кота ложите с собой на койку... Тьфу,
зараза! — ворчал Цивильский. А еще
чистоплюи, за другими следят!
— Так что же, бросать тварь Божкю,
коли заболела? — огрызался Архип Сер-
геич.
— Не бросать, но не спать же с ним...
— Так и не спи...
— А он еще из общего ведра воду пьет...
— Так тварь-то чистая... Кота и в алтарь
пускают..,
А надо сказать, что наш кот никогда
не мог пить из своей посудины: он долго
любовался своим отражением в полном
ведре свежепринесенной воды, став на задние
лапки и опершись передними в ободок
ведра, а затем деликатно лакал из него, иногда
окунув в ведро и переднюю лапку.
— Ну и пусть пьет Божье творение,—
поддержал старовера и владыка.-^ Раз уж
старовер не протестует,— а. у них это
строго,— где уж нам творением Божиим
брезговать?
— Вот и в Талмуде сказано: нецистая
зивотная только свиня...— поддакнул и
Перовский.
А кот словно понимал, что говорят о
нем, и ласково терся о ноги владыки,
старовера и часовщика, недоверчиво и
недружелюбно поглядывая на Цивильского.
Так жили мы дружно и мирно вплоть до
приезда в Ухту знаменитой впоследствии
комиссии Кошкетина. Прикатила комиссия
к нам в лагерь в сентябре 1938 года.
Состояла эта комиссия из председателя,
младшего лейтенанта государственной
безопасности Кошкетина, интеллигентного,
актерского типа, вылощенного субъекта
средних лет, и его помощников —
лейтенантов Фридлянда и Заправы. Последний
был звероподобным украинцем, с густою
щеткой волос, начинающихся сразу над
бровями. Целью комиссии было «выявить
вредительскую деятельность бывшего
наркома внутренних дел, врага народа
Ягоды, смазывавшего
противогосударственные преступления и облегчавше-
г о участь и сроки заключения врагам
народа»... И вот отец народа, космический
гений и благодетель, поручил Николаю
Ивановичу Ежову снова проверить дела
осужденных по наиболее тяжелым
пунктам статьи 58-й. Пересмотр означал
удлинение сроков, расстрелы, пытки...
И первым же из нашего лагеря попал
на пересмотр Павел Васильевич.
Всю предшествующую его аресту ночь
беспокойно ворочались наши звери. Они не
могли найти себе места. Кот жалостно
мяукал, Пеструшка как-то болезненно
квохтала...
— Памвушка, бедный, ранка никак
недужит? Дай-кось промою тебе ее,— утешал
кота Архип Сергеич. Но ни кот, ни
курица не успокаивались.

КРЕСТЫ И ПЕРЕКРЕСТКИ
49
— Ишь, тварь, разумная она какая!
Чуяли беду-то,— печально качал головой
на следующий день Архип Сергеич.
— В Талмуде сказано...
— Замолчи уж ты, Исакыч, не до
тебя тут! — шикнул на Перовского
старовер.
А на следующей неделе взяли и
владыку. Он достойно и
смиренно-величественно дал увести себя, благословив всех нас.
Под благословение владыки подошел и
Самуил Исакович:
— Благословите, отце, простите, влады-
ко,— сказал он, захлебываясь от
рыданий.
— Благослови тебя Бог, чадо,— тихо
промолвил владыка.
На следующий день первое, что мы
услышали, был вой кота: протяжный, гнетуще-
тоскливый. Кот стоял перед пустой койкой
владыки, стоял неподвижно, как надгробие,
и выл не по-котиному, выл, как собака или
волк. А в ногах койки лежала наша
Пеструшка. Сдохла.
Может быть, сдохла она от дряхлости,
но мы тогда убили бы того, кто осмелился
бы сказать это. Мы твердо решили: сдохла
Пеструшка-Мавра от тоски.
Павел Васильевич и владыка уже не
вернулись к нам. Говорили, что их на
пытках убил неосторожный Заправа. А
Перовский долго не находил себе места.
Наконец, взяв у Архипа Сергеича его том
Творений св. Иоанна Златоустого,— он,
раскрыв его наугад, где раскроется, и ткнув
пальцем тоже наугад, прочитал нам:
«Ты не участвовал в дерзости виновных?
Хвалю это и одобряю; но ты не
воспрепятствовал тому, что случилось, а это
достойно осуждения. Такие же слова мы
услышим и от Бога, если будем молчать
в то время, когда против Него раздаются
хулы и поношения»...
Все мы, потрясенные минутой и текстом,
молчали. А Самуил Исакович вскочил с
безумным видом. Косноязычный и смешной,
1945
он вдруг преобратился во вдохновенного
ветхозаветного пророка:
— Я пойду сейчас и буду крицать этим
мерзавцам... Я буду крицать им про то, цто
они замуцили святого...
Мы удержали Перовского: к чему
лишние жертвы? Мертвых не воскресишь...
Захлебывающийся рыданиями, он
размазывал грязными руками по лицу
обильные слезы и икал от непроглоченного
отчаяния...
— Мерзавцы... Негодяи...
А потом жизнь вошла в свою колею.
Только кота Памву украли-таки китайцы.
Все китайцы работали у нас в прачечной.
Сидели за «шпионаж» или контрабанду и
поголовно звались Колями.
— Коля не пиона, он сестный
контрабандист,— говорили они о себе и
промышляли торговлей, ловя кошек и собак,
выделывая их шкурки и продавая по.
дешевке лагерникам сшитые из этих шкурок
меховые шапки-ушанки.
И Архип Сергеич решил во что бы то
ни стало отыскать и купить шапку из своего
Памвы Берынды:
— Не уберег котягу — хоть память о
нем хранить буду...
Дней через десять Архип Сергеич
вернулся с работы поздно ночью и — чего
с ним никогда не случалось — сильно
навеселе:
— Н-нашел т-таки... Из П-памвушки
шапка-то...
— Купили, Сергеич?
— К-купил. П-последние деньги отдал,
все, что нагреб в кармане: четыре рубля
семьдесят три копейки. Китаец пятерку
просил... Купил я у него шапку, а потом
не с-стерпел: д-дал раза два в зубы... А
потом пошел с ребятами и клюкнул малость
— на помин котяги... Тоже ведь тварь
Божия...
И Самуил Исакович задумчиво
прибавил:
— Ив Талмуде сказано: нецистая зи-
вотная только свиня...
НЕСТЬ ЕЛЛИН НИ ИУДЕЙ
Впервые встретился я с ним при нашей
выгрузке из баржи в Усть-Выме,
небольшом зырянском селении, а некогда важном
пункте новгородской колонизации Печоры
и Перми. Железной дороги Котлас-Воркута
тогда еще не было и в помине, и
заключенных перегружали в Котласе из грязных
угольных вагонов в пузатые баржи Вычегды.
На палубах барж располагались стрелки и
сторожевые собаки, а все уёмистое нутро —
трюм — до отказа набивалось
заключенными и их незамысловатыми пожитками.
Лечь было невозможно — некуда было
вытянуть ноги. Мы полусидели, подогнув
под себя ноги, несколько дней, и тело ныло
тяжелой свинцовой болью. Наконец, приво-
4 «Север» № 12

50
Борис ФИЛИППОВ
локлись в Усть-Вым и с великой радостью
выгрузились по шатким сходням на
скучный глинистый берег. Правда, предстояло
еще трудное этапное пешее странствие до
столицы лагеря, Чибью,— 280 километров
в девять дней,— но оно даже радовало
многих из нас: движение, воздух, а не
невыносимая пытка многосуточного сидения
на половине квадратного метра. Мы уже
стояли на берегу, когда по сходням
заковыляла на кривых неуверенных ногах
странная сгорбленная фигура в меховой дохе,
меховых пимах и куколе. На шее
ожерелье из каких-то звериных зубов, за
спиной — меховой мешок со скарбом. И вдруг
меховая фигурка оступилась и рухнула в
воду под оглушительный хохот и
улюлюканье конвоиров. Из воды ее сразу же
выволокли, но мешок с пожитками остался
в неприветливой октябрьской Вычегде.
Меховой куколь был отброшен назад за спину,
когда старика подвели к нам. Он был стар,
очень стар, и он горько плакал. Слезы
текли по грязному лицу, оставляя
дорожки-пробела, а старик всхлипывал:
— Моя скоро умирать буду. Он не
простит моя. Он вода не любит, многа не
любит...
Он — потерянный стариком в
Вычегде, в мешке с пожитками, небольшой
деревянный идол. Старик был чукотским
шаманом, осужденным за саботаж и
антисоветскую религиозную пропаганду на пять
лет. Направили его с Чукотского
полуострова не на соседнюю Колыму, а в
отдаленный Ухтпечлаг НКВД. Двигался
старик в этот лагерь уже второй год, то на
собаках под конвоем, то на грузовых
машинах, то на баржах, то в товарных вагонах.
Многонедельное сидение на этапных
пунктах и в пересыльных тюрьмах. Иногда
пешее хождение через тундру или тайгу.
Гнилая треска и гнилая вода в пути. Окрики
и пинки конвоиров.
Приемка нашего этапа конвоем лагеря
задержалась на несколько часов:
малосведущие в великом искусстве счисления
зырянские стрелки раз шесть сбивались с
панталыку, раз шесть выстраивали и
пересчитывали нас, но никак не могли добиться
нужной им цифры. Дул пронзительный
октябрьский ветер, мы приплясывали от
холода, несколько троцкистов, захваченных
летом прямо на пляже — в майках и
летних легких брючонках,— бегали на месте
и боролись, тщетно пытаясь как-то
согреться, а шаман медленно и невнятно гундосил,
повествуя нам, за что его посадили.
Ему больше восьмидесяти. Он родился
еще в тот год, когда медведь загрыз
большого шамана Банку. Загрыз за то, что не
мог большой шаман объяснить медведю —
почему все звери разные. Почему у лося
деревья на голове ветвистые, даже у
барана рога, а у него, бурого медведя, только
уши. Все звери разные, все люди тоже
разные. И когда пришла на Чукотку
советская большевик и запретили шаманам
камлать, он уже был опытным и известным
далеко по тундре шаманом. К нему
приезжали и якуты, и даже русские Иваны, когда
у них была кила или надрывалась жила
или нападала другая трудная хворь.
— А молодые сказал: «Бога нету,
нельзя камлай»,— и он, старик, боялся камлать-
шаманить, только по нужде и
многознакомым камлал: как откажешь? Друг больной,
друг говорит: «Покамлай-покружись,
болезнь гони вон! Хорош собака дам, мука
дам, водка дам!»
Приехал как-то к нему сам коммунист
чукча, обучавшийся в Ленинграде, в
институте народов Севера. Заболела у
коммуниста жена, долго лечили ее врачи — не
помогло. Но побоялся лечить ее старый
шаман, и вдвойне осерчавший коммунист —
и за отказ, и за свое собственное
малодушное идеологическое грехопадение —
начал против шамана дело, обвинив
шамана в религиозной контрреволюционной
агитации и заодно в недосдаче по
контрактации каких-то мехов государству. Дали
старику всего пять лет, и погнали его с
конвоиром в ближайший центр для
переотправки дальше. А гнали его до этого
пункта на его же Шамановых собаках.
И заболел в пути старый шаман: глаза
заслезились,, вспухли, руки трясутся: не
может удержать в руках ни шеста .—
собак погонять чем,— ни чего другого.
Молча передал " старику шаману винтовку
свою конвоир, мальчишка комсомолец,
взялся за шест. Хотел сам стариковскими
собаками править. Но почуяли собаки
непривычного ездока, сбросили обоих с санок
и подались с пустыми санями на
обледенелый пригорок. Остановились там, сели,
языками морды облизывают: смеются над
неудалым парнюгой: поймай, мол, коли
сумеешь. Рассвирепел конвоир, схватил
было винтовку, хотел собак кончать, да смя-
китил, что замерзнут оба в тундре.
Заплакал, говорит шаману:
— Помолись, старик, твоему Богу —
замерзнем не то, гляди.
Кое-как добрались до большого жилья.
А там комсомолец конвоир совсем озверел:
боялся, знать, что расскажет старый
шаман, как ему, заключенному, он винтовку
передавал и молиться просил...
Через год снова повстречал я шамана.
Работал он дневальным в бараке гео-

КРЕСТЫ И ПЕРЕКРЕСТКИ
51
физической партии. Барак стоял вне зоны,
на отлете, и там не так чувствовалась
атмосфера лагеря. Работа геофизической
партии была в лагере блатной: летом дела
до черта, но осенью и зимой — лафа:
кто из начальства мог проверить —
сколько именно времени необходимо затратить
на камеральную обработку материалов?!
Обрадовался шаман, увидев меня, и
зашамкал:
— Меня он простил. Хотя я и потопил
его тогда в Вычегде. В мешке. А вот
начальника, что меня посадил, здесь встретил.
Десять лет ему. Срок. И как не стыдно
ему! Меня когда стрелок брал, я говорил
ему: «Я не шаман. Я православный.
Большевик. Смотри, паря»,— и
перекрестился. А он меня все равно взял. И сам вот
сюда попал... Приходи ты наш барак —
рады будем.
В бараке геофизической партии
заключенного профессора, бывшего князя
Николая Борисовича, проживали единым
духаном сам князь, еще один князь —
старик грузин Вассо Григорьевич; бывший
гвардейский офицер Николай Павлович;
армянский писатель, обвиненный в участии
в дашнакской организации, Ваган Христо-
форович, переименованный в «Вагона
Семафоровича», да наш старик шаман.
— Николая Борисовича нет еще? —
спросил я, входя в барак.
— Чего твоя спрашивает? Не знаешь
разве, что Борисыч цветы после работы
собирает: цветы любит Сусанна-Лесанна,
он ее много цветы собирает. А она на
его — тьфу, цветы берет, конфет-масло
с посылков берет, а на Борисыча — тьфу.
Наша чукча баба лучше: наша даром не
берет, наша честная баба...
— Ну, совсем разболтался наш
старикан, насплетничал уже,— рассмеялся
Сережа Новицкий.— Здравствуй, Андрей
Алексеич. Но шаман прав: Николая
Борисовича вы никогда не застанете.
Втрескался он в Сусанну Александровну свою по
уши. Вздыхает, конфетами угощает, цветы
стогами носит: все берега Ухты, кажись,
обобрал. А как свидится с нею, только
молчит да вздыхает... Такой тюлень!
— Вам-то, Сережа, хорошо: вам
двадцать два. А когда полюбит вот такой,
как Николай Борисович,— ему ведь под
шестьдесят,— тогда все много мучительнее.
— Не то, я думаю, Андрей Алексеевич;
я думаю, это потому, что он — князь
бывший. Все-таки, как вы ни говорите, а
у них всякие фигели-мигели, ручки целуют,
по-французски всякие «сапети-мапети, пур-
куа муа». Простоты нету. Вот Вассо
Григорьевич тоже князь, но кавказский: у них
если пять баранов — уже князь. Он проще.
Свой мужик, простая душа. Сейчас рыбку
на Ухту пошел ловить — вот и хорошо,
что забрели, ушицей побалуемся.
— Я камлай Борисычу, без его камлай,
так, про себя, в леску за бараком
шаманил: не будет ему спать Сусанна-Лесанна,—
даром, говорю ему, масло-конфет даешь.
Зря, говорю. А он сердитый, стучит меня
ногами, кричит: не твоя дела. А как не моя,
когда он — моя начальник?!
Вассо Григорьевич, страстный рыболов,
частенько отправлялся с удочкой на Ухту.
От комендантов и прочих шакалов
откупались той же рыбешкой. Готовил обычно
Вагон Семафорович, как все армяне
любивший и умевший вкусно поесть. Он под-
кладывал в пищу какие-то сушеные
корешки, травки, горошинки,— и уха или даже
казенная треска начинали благоухать
всеми ароматами Арарата, щекотали голодные
ноздри никогда ненасытимых лагерников.
А Вагон Семафорович ходил гоголем около
печки, помешивая время от времени варево
или парево. Вассо, важно закинув голову
и заложив руки назад, сидел на нарах,
и вся его осанка говорила: вот видите,
я с добычей. А?!
— Я тоже довольно хорошо знал толк
в хозяйстве,— рассказывал в это время
Николай Павлович,— одно время я был
даже хозяином офицерского собрания
нашего полка. Вы бывали, князь, в нашем
полку в гостях?
— Не бывал, Николай Павлович. Мы,
гусары, больше со своими...
— Рыба зачем варишь? — негодовал
шаман.— Всегда тебя говорил: рыба в
кадка клади, немного вода лей, рыба стоит
месяц, месяц, еще месяц — рыба черной
делается, скусный рыба тогда.
— Представьте, вот затеют они —
Вассо и Николай Павлович —
разговоры: где какой полк стоял, какая форма
была у каждого полка,— так часами только
об этом языками молотят,— и Новицкий
пожал плечами.
А Николай Павлович, как нарочно,
убеждал в это время Вассо Григорьевича:
— Нет, дорогой князь, вы спутали:
канареечные канты и голубая форма —
это у лейб-гвардии Кексгольмского. У них
еще шефом до войны был Франц-Иосиф,
император австро-венгерский. Вот как
началась война — вы представляете? — в
офицерском собрании вся посуда с
вензелями вражеской страны, и салфетки, и
скатерти — сколько хлопот, сколько
волнений...
А добродушнейший князь Вассо уже
переходил на свое любимое. Мечтательно

52
Борис ФИЛИППОВ
глядя вдаль своими большими выпуклыми
глазами, он стучал суставом указательного
пальца по стеклу и вспоминал вслух, как
приятно в грузинскую летнюю жару
поставить на ледник большой глиняный таз
с белым вином, покрошив туда для запаха
персиков.
— Пьешь со льда это — и не знаешь,
на небе ты или на земле. А в саду под
деревом скамейка каменная, стол .каменный,
еще при прадеде стояли...
И Вассо запевал тихонько «Сулико».
Ваган Христофорович нервно дергался:
— Вассо, оставьте: эту песню ваш
Сталин любит.
— Хорошо. Не буду. Извиняюсь. Только
Сталин — не грузин. Мать его — ваша
армянка, а отец осетин...
— Откуда вы это взяли?!
— Но что было замечательно,—
продолжал как ни в чем не бывало Николай
Павлович,— так это — чувство полковой
и личной чести. Вы знаете, перед самым,
самым развалом фронта, в семнадцатом
году, приезжал к нам на позицию, в наш
полк, большевистский комиссар, наш же
бывший фельдфебель. Речь загвоздил
такую — не приведи Бог! Идет комиссар с
солдатского митинга, проходит мимо
полкового знамени — и на вытяжку, а рука
сама честь отдает. В крови это уже было...
Чувство чести...
— Наша чукча баба — тоже честный
баба. Она не будет масла жрать, конфета
жрать и не спать, кто дает. Честный баба,
— ворчал шаман дневальный.
Геологоразведывательная часть лагеря
долго была государством в государстве.
Слишком важны были изыскания на нефть,
уголь, золото, радий. Многих заключенных
геологов досрочно освободили с
прикреплением их навечно к северу, и они остались
в лагере по вольному найму. Так, первым
начальником геологоразведочной части
лагеря долго был бывший заключенный,
ученый с мировым именем. Но в один
прекрасный день в Москве решили, что во
главе разведки на «сталинской жемчужине
Севера» должен стоять не бывший
заключенный, а геолог большевик. И у нас
появился новый главный геолог лагеря —
старый толстый коммунист, в порядке
партийной дисциплины кое-как окончивший
московскую горную академию. Был он вял,
добродушен, но некультурен и безграмотен
до крайнего предела. Писал он приказы
на таком языке, что они были притчей во
языцех даже у не блещущих грамотностью
чекистов. Сам себя новый начальник
упорно называл «геолухом», и эта кличка
плотно приросла к нему.
Шли месяцы, когда Сталина вдруг обуял
зуд пересыпать свои речи и статьи, к месту
и не к месту, мифологическими именами
и образами. Поэтому и по радио
еженедельно передавались небольшие беседы по
греческой мифологии для партийного и
советского актива. В выступлениях и даже
разговорах активистов запестрели
Геростраты, Зевсы и особенно, конечно,
Антеи. Не отстал от других и наш геолух,
и от него мы узнали о существовании
Домкратова меча и Домоклова яйца.
— Впрочем, вы ведь беспартейные, к
тому ж заключенные, вам это до
лампочки — ни к чему,— со вздохом
прибавлял добряк.
Но узнав случайно, что Вагон Сема-
форович писатель, геолух приблизил его к
себе, перевел из рабочих партии в
аппарат управления:
— Я не больно дюже пишу. Ты писать
умеешь? Вы по специальности ведь
писатель?
— Писатель.
— Ну, вот. Я буду мысль основную
давать и генеральную правильную
направлению, а вы разработаете. Как скончаешь
обработку, дашь Николаю Николаевичу —
он геологию наведет, выправит. И все будет
на ять. А Педестратова ты, конечно,
знаешь?
— Кого?! — испугался Ваган
Христофорович.
— Да там церкву какую-то буржуазную
спалил...
— Ага. Знаю. Герострат.
— Кажись, так. Ну, и тут подмогнешь
иногда. А то по радио такую хреновину
закручивают — не понять бывает.
И в домике гравиметристов стало
появляться много добра из лагерного буфета
для вольнонаемного персонала — дары
Вагону Семафоровичу за его разъяснительную
работу в вопросах сталинско-эллинской
мифологии.
К заключенным, работавшим в его
аппарате, геолух относился заботливо и даже
сердечно: хлопотал о том, чтобы
выдаваемые им обмундирование и обувь были
первого срока, бегал в управление и
скандалил о дополнительном питании хотя бы
для геологов и топографов руководящего
состава.
— Как у моих геолухов дело мокрое,
всегда по болотах, то их шлёры (обувь)
развалились, остался один прах,— убеждал
он снабженцев лагеря, смешно разводя
толстыми короткими руками около криво
обвисшего чрева, затянутого в чекистский
мундир.— Страмотища одна: у геолуха
Панова задница светится. А? Хучь и за-

КРЕСТЫ И ПЕРЕКРЕСТКИ
53
ключенные, а все — шесть условий
товарища Сталина!
Однажды, подвыпив, наш геолух
разоткровенничался:
— Что ж, я не дурень, понимаю,
какой я есть в этой чертовой нефте сапог.
Вы думаете — мне легко? Сорок лет я в
Москве на пивоваренном заводе, работал,
всю технику превзошел, последние
семнадцать лет старшим мастером бродильного
цеха был. Пивное дело знаю на большой
с покрышкой. Ну, конечно, партейный был.
Аж с девятнадцатого году. Тут, значит,
меня, как парттысячника, на учебу посылать
задумали. Я прошусь, конечно, в институт
бродильной промышленности, как по моей
специальности прямо и в аккурат, а на меня
разверстка пришла в горную академию.
Я уже и хлопотал, и молил, и убеждал —
ни черта не помогло. Кончил бы
бродильный — сидел бы и на деле приличном
и привычном, и в Москве оставшись.
А после горной академии, глянь, куды
закатали! Вы-то хучь заключенные, а я-то
ведь с девятнадцатого, ты подумай только:
с девятнадцатого! — партейный коммунист
и сознательный пролетарият. Так мне-то
обидно, а? — И обильные слезы орошали
обвисло-студенистые щеки сознательного
пролетарията.
Командовать ему, к сожалению, долго
не пришлось: на Ухту вскоре прибыл хотя
и заключенный, но уж слишком
привилегированный: бывший крупный коммунист,
близкий к Берии и, как говорили, к самому
хозяину. Был этот Креме к тому же вполне
грамотным геологом. Во всяком случае, он
весьма скоро был условно-досрочно
освобожден и сразу же назначен главным
геологом лагеря. Сдавая дела, геолух не
слишком печалился: он оставался в лагере на
спокойной работе — чем-то вроде
заведующего геологоразведочным архивом, при--
чем всю работу нес, конечно, заключенный
специалист, а геолуху оставалось только
подмахивать свою подпись на бумажках,
составленных тем же специалистом или
секретарем Вагоном Семафоровичем.
— Пусть попарится, — злорадствовал
геолух.— Кремсу и карты в руки: он
разные науки превзошел и в НКВД свой
человек — аж чуть ли не с основания
ЧК! А я — какой я геолух... В душе я
пивовар, братишки...
— Ведь вот, скажи пожалуйста,
замечательный человек наш Вагон Семафоро-
вич, а все ж таки армянин в нем
сказывается,— отвел как-то меня в сторону
Вассо Григорьевич.— Понимаете? Нет
этого нашего кавказского... Как это?
Рыцарства, широты. А так — душа-человек.
— Очень люблю я нашего Вассо,—
задумчиво говаривал мне Ваган Христофо-
рович.— В нем все: доброта, благородство,
деликатность, великодушие. Вот что вы там
не толкуйте, а что значит княжеская
порода! Может, там, в Европе, это уже не
играет роли, но на востоке, у нас на
Кавказе... О! Уничтожьте местное
дворянство, местных князей,— и от нации ни хрена
не останется... Но все-таки он грузин...
Удивительно глупый, не предприимчивый,
тупой народ! Иногда мне, ну, тяжело
смотреть на Вассо. И потом — грузины
подарили нам Сталина...
— Вот так они всегда,— смеялся
Сережа Новицкий,— вместе с нами
всеми — друзья первый сорт. А останутся
один на один с тобою — и ну друг на
друга ругать: не лично, а так сказать за
нацию. Что это у грузин и армян —
антисемитизм какой-то друг к дружке? Так,
что ли?
— Человек человеку добрый был, рыба
другому давал, баба своя другому давал —
угощал, водка давал, все было добро.
Потом Куркыль-ворон человеку сердился —
так дружно живет, мало падали ворону,
Куркыль человеку глаза мочился, человек
другому смотреть стал плоха, завидовать
стал, злой стал.
Накануне еврейской Пасхи ко мне в
управление лагеря зашел мой большой друг,
механик и часовщик управленческого
лагпункта Самуил Исакович Перовский. Он был
в приподнятом настроении.
— Приходите завтра к нам,— шепнул
он,— будут только самые близкие. А после
маленькой слузбы — у меня шалман
надезный, никто посторонний не зайдет —
закусим цем Бог послал. Придете?
Когда я, наконец, смог выбраться к
Перовскому, маленькая импровизированная
служба уже заканчивалась. Служил
раввин, осужденный на восемь лет за
антисоветскую деятельность: он протестовал,
когда его синагогу, где-то в Белоруссии,
превращали в клуб. Сейчас раввин работал
уборщиком в портновской мастерской
лагеря. Хотя старый небольшой барак, в
котором помещалась мастерская Перовского
и жил он сам, и стоял на отлете, под
обрывом, на отмели Ухты, празднование
Пасхи не обошлось без волнений:
комендатура лагеря что-то пронюхала и
нагрянула как раз во время службы. Но
бутылка спирта и хороший кусок крепко
зажаренного с луком мяса помогли:
охранники из уголовников крякнули, попросили
к спирту соленых огурцов, три раза вир-

54
Борис ФИЛИППОВ
туозно, но беззлобно выматерились и ушли,
предупредив:
— Вы тут особенно не рассусоливай-
тесь, скорее кончайте, а то другие придут...
Но все это не помешало торжеству
из торжеств. Заключенные на разные сроки,
старые и молодые, все переживали
праздник здесь, на северной русской реке так,
как никогда не чувствовали его ни в
маленьких местечках Подолии, ни в шумной
красавице Одессе. Бесправные, они
чувствовали себя сейчас, здесь, людьми,
людьми, внутренне свободными от того рабства
вещей, мелких забот и навязчивых
обязанностей, которые липкой паутиной дрязг
захламляют и связывают нашу
каждодневную душу.
А вскоре подошла и наша православная
Пасха. И Самуил Исакович был, конечно,
так же радушно приглашен на встречу
Пасхи нашей. Накануне лагерное
начальство расстаралось: нагрузило нас
непосильной работой по спешному составлению
генеральных смет на строительство и
технических заявок на материалы и
оборудование. Но мне никогда раньше не
приходилось наблюдать, с какой молниеносной
быстротой заполнялись необозримые
простыни смет и заявок, как стремительно
производились расчеты. В одиннадцать
вечера ко мне забежал празднично одетый
Самуил Исакович. Заботливо и ликующе нес
он немалый сверток, аккуратно завернутый
в небольшую скатерку.
— Вы, очевидно, задерзитесь здесь, в
бюро. Так я пойду раньше — у вас ведь
принято святить кулицы и паску. Я освящу:
я ведь знаю, где вы будете встрецать
Пасху... Тут яички крашеные, кусок мяса.
Паска — не знаю, а кулич вышел у меня
мировой.
В бараке геофизической партии уже
было полно, когда я вошел в дощатую комнатку
с двойными нарами и низким потолком.
У барака все время маячили сменяющиеся
дежурные, чтобы предупредить малейшую
опасность: приближение вохровцев
(вооруженной охраны) или комендатуры. А в
комнате у стены стоял маленький стол со
снедью, главным образом заготовленной
Перовским и Ваганом Христофоровичем.
Человек двадцать наиболее верных друзей
еле вмещались в каморке. Дышать было
нечем. Служил о. Агафангел, ветхий иеро-
монашек из какого-то захолустного
северного скита, обвиненный в терроре и
сидевший в лагере уже седьмой или восьмой
год. Работал он, по старости лет,
дневальным, то есть уборщиком, в бараке
заключенных инженеров, всеми был любим и
уважаем за кроткий, но стойкий характер и
необычайную доброту и ласковость. Помню,
когда я прибыл в лагерь и сильно под-
голадывал, он тащил мне то кусок
пайкового хлеба, то пряничек из буфета, то
какую-нибудь сласть, полученную им от
инженеров его барака. Когда к Сереже
Новицкому приезжала на свидание его мать,
о. Агафангел купил на свои жалкие
грошики несколько конфеток в лагерном
ларьке и застенчиво, из рук в руки
передавая их парню, тихо прошелестел:
— Маменьке вашей. Угостите ее
сладеньким... К чаю — оно хорошо...
Сейчас он тихо-тихо, но внятно
произносил все возгласы заутрени, и все
присутствовавшие придушенно и не в лад, но
умиленно пели радостные песнопения
Воскресения. Пел торжественный,
раскрасневшийся Самуил Исакович, особенно гордо
поблескивавший покрасневшими глазами,
когда пелось «Светися, светися, Новый
Иерусалиме» или «Ликуй ныне и веселися
Сионе». При этом он скороговоркой, как
бы про себя, прибавлял: «и наш Невель,
и вся земля». Пел вчерашний комсомолец
Новицкий, вдруг по-детски рассмеявшийся
при словах «от смерти бо к жизни»:
— Почему тут, Андрей Алексеич, от
смерти бок? Или тут —«бок жизни»?
Пели менонитский пастор д-р Гербарт,
князь Вассо, Ваган Христофорович и
красавец матрос, бывший красный партизан,
буровой мастер Нестеренко. Начальник
партии Николай Борисович не пел: он
преданными горячими собачьими глазами
неотрывно глядел на красивую, статную
Сусанну Александровну, зато уж она
разливалась, покрывая весь хор и едва
сдерживая свой голос оперной московской
певицы. Сейчас она кончала свой
пятилетний срок заключения и не знала — куда
податься после лагеря.
А кто был торжественнее всех, так это
шаман. Несмотря на удушливую жару, он
вырядился в свой полный меховой костюм,
нацепил ожерелья из зубов и поставил
впереди себя двух свежевыстроганных
новых идолов: вещего ворона Куркыля и ве-
ликосильного медведя.
— Праздник болшая. Должен одежа
праздника одевать,— обрывал он нас, когда
мы предлагали ему хотя бы
расстегнуться: по лицу бедного шамана пот лил в три
ручья.
— Христос Воскресе! — еле слышно
возглашал монах.
— Воистину Воскресе! — радостным
шепотом отвечали мы о. Агафангелу.
А за трапезой наш шаман ел мало, зато
обильно вымазал и пасхой, и мясом, и
яйцами обоих идолов.

КРЕСТЫ И ПЕРЕКРЕСТКИ
55
Недели через две-три начальство
дозналось-таки о праздновании Пасхи. Первым
был вызван на допрос рабочий
гравиметрической партии, бывший слесарь
«Красного выборжца», бывший гвардеец
Николай Павлович, сразу же принявший всю
тяжесть вины на себя. Он сознался в том,
что занимался злостной лагерной
агитацией и поповщиной. Николай Павлович не
назвал ни одного имени, как ни истязали
его на допросах. Он старался выпутать
и о. Агафангела, и других, арестованных
по этому делу. Держался он с
некричащим достоинством, отстаивая ближних
своих так же просто, как, бывало, на поле
сражения. Из Третьего — оперчекистско-
го — отдела он уже не вернулся.
Смерть его на пытке была оформлена в
последующем порядке, как настигшая его
при попытке побега пуля. Все это узнали
мы благодаря шаману, лечившему по-
своему одного из сотрудников
следственной части от скверной болезни.
Неприметный, худой и сутулый
местечковый раввин и тишайший о. Агафангел
были осуждены выездной сессией суда
Коми АССР за лагерную пропаганду и
расстреляны. Но большей части участников
празднования удалось как-то выкрутиться.
Князю Вассо, Новицкому и Вагану
Христофоровичу посчастливилось даже
остаться на прежней работе. Только много
позже, объясняя геолуху какие-то
мифологические закавыки, Ваган вдруг
обнаружил, что мысли старого коммуниста витают
где-то далеко. Геолух вперил на Вагона
Семафоровича неподвижный водянистый
взгляд и, оглянувшись по сторонам,
выдавил полушепотом:
— Отстоял я тебя, брат, недавно. Там
тебе все какую-то Паску шьют. Так я
сказал, что не знаю, как раньше, а теперь
ты есть армянин, и никаких Пасок у вас
не положено. Они там засмеялись, но пока
сошло. Смотри у меня! Осторожней!
1950
В ТАЙГЕ
Сергей перекрестился: кажется,
пронесло. Тайга — чахлая, но коварная. Нужно
знать ее наизусть, чтобы не заплутаться.
— Ты правильной веры. Так и у нас на
Ижме. У нас, паря, и комсомол во всей
деревне только один, и то хромой. Вот Бог-
А по тропинкам не пройдешь — то и дело то и подмогает нам. Без вас, беглых, раз-
дозоры охранников. Только через торфяные
болота, с кочки на кочку. Да и то:
перескочишь, ан то не кочка, а пышная
болотная зелень, и завязнешь так, что еле
ноги вытянешь. Сухари кончились давно,
подмерзшая клюква насыщала скверно.
Господи! Только бы не попасться! Опять на
лесоповал, опять на штрафную
командировку, да еще привесят за побег лет пять —
не меньше.
— Стой!
Ну, вот оно, чего больше всего опасался
Сергей. Легче уйти от охраны, чем вот от
них, местных зыряков. Они, черти, и все
торфы свои наизусть знают, и от
лагерного начальства получают за
каждого пойманного бегунца и деньгами, и
водкой.
— Заворачивай, паря, нечего.— Старая
берданка подталкивает Сергея.— Ты, паря,
православный?
— Нет, мы — по старой вере.
— Мы тоже. Ну, перекрестись, что не
дашь деру,— пойдем попросту, не буду тебя
вязать. По-божецки.
Сергей перекрестился широким,
медленным двуперстием. Маленький крепыш
зырянин внимательно всматривался в каждое
мельчайшее движение руки беглеца.
Удовлетворенно крякнув, одобрил.
ве ж можно было б прожить? Раньше что
белки, что зайца-от было, соболя тоже
попадались. А теперь — все в колхоз сдавай.
И кроме белки разве что зайчишка. И рыбу
сдавай, и репу. А водку в кои веки в
сельпо привезут, или декалон. А за всякого
пойманного, однако,— две бутылки и еще
деньгами. Посылает вот Господь на нашу
бедность...
— Темно, совсем поздно становится.
Как ты нашей веры, то переночуем у меня,
а уж завтра сдам тебя на ближайшую
командировку. Пойдем, паря. Гостем
будешь. Тебя как кличут, однако?
— Сергей.
— Хорошее имячко. Правильное.
— А тебя?
— Ну, знамо дело, Степан. У нас все
Иваны да Степаны. Про Степана —
нашего святого — слыхал?
— Слыхал.
— Ну-ну. Хороший был святой. Волки,
медведи его слушались, однако. Придет,
благословит реку,— наши-то мужики что
рыбы наловят — девать некуда. А сам
обыкновенно сидит на бережку и
улыбается — людей жалеет. Сам только морошкой
да клюквой и кормился.
— Пожалел бы ты меня, Степан.
Отпустил. Ради Христа — отпусти.

56
Борис ФИЛИППОВ
— Не могу. Никак. Я подпис дал.
Начальникам. А раз дал — никак. Не могу.
Сам должен понять — подпис. Да и то:
не сдам я тебя — баба моя тебя выдаст.
Она водку давно ждет, однако.
— А Христос-то как велел,— начал было
Сергей, но Степан хмуро и сердито
прервал:
— Какой Христос? Нету Его. Распяли.
А как воскрес, то нашел Его Никон —
еще крепче велел гвоздями к кресту
прибить. И чтоб крепче было — еще имя велел
переменить Его святое: вместо Исус —
Иисус написать: не тот, мол, однако. Вот
и осерчал, значит, Бог, одиноким остался.
Сын-то у Его один-одинешенек был. Без
Сына теперь. И отвернулся от мира.
Одинокий, скучает, и миру скучно: как в
доме без сына. Вот и у бабы моей никак
никого. Скучно нам.
— Ну, однако, пришли. Отворяй, баба!
Гостя-бегуна привел.
В избе, сложенной из первозданного
кедра, было хоть глаз выколи: в
закопченном углу мерцала зеленая лампадка
перед черным образом, да маленькая
керосиновая лампа без стекла бросала
колеблющиеся блики на могучие бревна стен. Густо
несло рыбьей тухлятиной и чем-то
пронзительно-кислым.
1967
— Ну, Сергей, пришли. Отдохни, значит,
до завтра. Сейчас баба тресочки даст,
кипятку. Ну, вот, благослови нас, Святая
Троица: Исус, Никола да Богородица.
И святой Степан наш — благослови.
Поели. Мрачно и молчаливо. Баба за
стол не садилась — подавала. Поела после
одна, стоя у устья печки. Степан уныло
рыгнул, перекрестил безусый рот, помолчал
долго и томительно.
— Вот что, паря. Жалко мне тебя,
однако. Ну, ведь все одно,— поймают.
Отпустить не могу. Добер бобер, да и шапка
с бобра добра. Да и куда тебе идти?!
И тайги ты все одно не знаешь. Поймают.
Не я, так другой. А я подпис дал. Опять
же баба моя, однако, выдаст. Баба — она
баба и есть. Знаю: тяжко-от в лагере.
И все одному. Без бабы своей. Так
последнюю ночку переспи с моей. Жалко мне
тебя. И по нашей вере ты. А баба —
она баба и есть.
В жестяной лампешке керосин был
уже на исходе. Она мигала все
беспомощней и беспокойней. Степан
зевнул, опять перекрестил распяленный рот,
положил — на всякий случай — рядом
с собой берданку и стал разуваться. Перед
черным Одиноким Безсыновним Богом еле
теплилась зеленая лампадка.
ЛЮБОВЬ
Нас было пять Борисов и один Павел:
геолог Борис Жиганов, химик Борис
Якобсон, архитектор Борис Петров, топограф
Борис Ветчинкин, бухгалтер Борис Павлюк
и экономист Павел Георгадзе.
Что нас объединяло? И то, что все мы
шли вместе этапом, и то...— но об этом
после. В лагере нас называли — с легкой
руки балагура, начальника отдела
технического снабжения, Петра Иваненко —
«дважды тремя мушкетерами». Был этот
Иваненко и сам из бывших заключенных,
и женат был на бывшей заключенной,
отбывшей свой срок за мужеубийство. Нам
всем повезло: по прибытии в лагерь сразу
же попали на работу в аппарат
управления: Жиганов — в геологоразведочный,
Павлюк — в финансовый, остальные —
в производственный отдел.
Все мы были очень разными, совсем не
похожими друг на друга. Уральский казак
Жиганов, самый старший из нас,
пятидесятилетний красавец-великан, был
величавым, барского вида, немногословным и
вдумчивым. Полной противоположностью
ему был одессит Якобсон: анекдотчик и
острослов, неугомонный говорун и донжуан.
Секретарша нашего отдела, Фанни
Яковлевна Иваненко, специально для Бориса
Якобсона наряжалась в такие голотелесные
сарафанчики, сжимала свои обширные
груди такими башнеобразными — в разные
стороны остриями — лифчиками, что вечно
голодные, вечно алчущие хлеба и любви
заключенные инженеры так и пожирали ее
глазами и томились от вожделения.
А Якобсон, весело подмигнув нам,
отправлялся в обеденный перерыв помогать
Фанни Яковлевне в покупках — в магазин
вольнонаемных, и ему щедро уделялась не
только ласка: Боря подкармливал и нас от
щедрот дебелой секретарши: то подкинет
сахарцу, то кусок сала, то аппетитную
ватрушку... Паоло Георгадзе хмуро косился
на башни ливанские запретных грудей
нашей секретарши (всякое общение с
женщинами, тем паче с вольнонаемными,
строжайше преследовалось) и шипел Борису
Павлюку:
— У, бесстыжая... Знает ведь, что все

КРЕСТЫ И ПЕРЕКРЕСТКИ
57
мы на нее, как волки зимой на свежую
кобылу, зычим... А она... Хоть бы уж не
выставляла напоказ свои дразнилки... У нас,
в Тбилиси, за такие декольты мужья до
смерти бьют...
А Борис Павлюк, черниговский хлопец,
с глазами томными и немного задумчиво-
сонными, с поволокой, специально
захаживал из своей бухгалтерии к нам —
перекинуться несколькими словечками с
заманчивой секретаршей, а затем, мурлыча под
нос «Котику сэрэнький», отправлялся
восвояси, пошатываясь как пьяный. Вообще,
пусть не утверждают, что недоедание
убивает половой голод: напротив, оно даже
обостряет его. И еще: никто не
рассказывает, например, столько крепчайших
анекдотов, как именно заключенные, притом
даже такие, как наш сдержанный и
элегантный Борис Жиганов.
Самым молодым среди нас был Борис
Ветчинкин, схваченный НКВД прямо со
студенческой скамьи. Из уфимских староверов,
молодцеватый и желторотый, он очень
смахивал на молоденького купчика
дореволюционной поры. Да и был, кажется, из
купеческой семьи. Он один не принимал
участия в соленых разглагольствованиях о
женщинах, краснел, как девушка, но не
упускал ни слова из рассказов Якобсона и
анекдотов Георгадзе.
Я плохой анекдотчик, и когда пытался
рассказывать что-нибудь скоромное, то
Жиганов затыкал уши и прерывал меня:
— Опять солдатское остроумие...
И тут вот в машинописном бюро
управления появилась новая заключенная
машинистка — Любочка Щербина. Была она
из Харбина, из числа тех двух-трех
десятков тысяч русских, что поддались на
советские заманы и «возвернулись»
(выражение Павлюка) в Советский Союз, когда
Китайскую Восточную железную дорогу
оккупировали японцы. Всех воротившихся,
понятно, вскоре же арестовали по «П. Ш.» —
подозрению в шпионаже,— кое-кого
расстреляли, а основную массу отправили в
лагеря с разными сроками. Люба, очевидно,
по младости лет, получила срок детский:
всего три года. Но положение ее было
отчаянное: в лагеря, и притом разные, была
заключена вся ее семья, на воле не
осталось никого. Это значило: никакой
поддержки: ни продовольственных посылок, ни
денежных переводов с воли — один голый
лагерный, всегда недостаточный, паек.
И однажды Жиганов сообщил нам: —
Люба достукалась до туберкулеза.
Поможем девочке чем можем. Из каждой
посылки из дому часть выделяйте для
Любочки.
Откликнулись все мы — «дважды три
мушкетера»: вначале даже не испытывая
никаких особенных чувств к девушке. Да
и была она незаметной: миловидной, но не
слишком, умненькой, но тоже не слишком,—
так, просто маленькой мышкой. Жалко
было ее, ну и откликнулись. Но однажды
Якобсон как-то серьезно, непохоже на него,
поглядел поверх наших голов и бросил:
— А Мышонок — интересная девка...
Хорошая деваха, я вам скажу...
— И что вы находите в эдакой
пигалице,— ревниво зыркнула на Якобсона
Фанни Яковлевна, но все-таки принесла из
буфета вольнонаемных для Мышонка
несколько пирожков: баба была
сострадательная и добрая. А что убила первого
мужа, так мы ее за это даже одобряли:
первый муж ее был чекистом, садистом и
буквально терзал бедную Фаню. Но она-то
сама себя не прощала, иногда плакала тут
же, в управлении, в голос называла себя
каторжанкой, варначкой и хвалила своего
теперешнего мужа: — Пожалел меня,
женился на урке, на убийце, а сам-то ведь
инженер и сидел по благородной статье:
за вредительство...
Заметили мы, что сдержанный и
скрытный старик (так мы величали Жиганова)
тоже очень неравнодушен к Мышонку. Даже
анекдоты с сальцем перестал рассказывать,
сдержанность еще более возросла. А Паоло
Георгадзе совсем расцвел: только бы ему
газыри и кинжал с серебряной
насечкой — и совсем бы витязь в барсовой
шкуре. И Павлюк теперь иначе смотрел на
Фанни — и влюбленно напевал своего
неизменного «Котика сэрэнького» уже нашему
Мышонку. В конце концов все мы, кажется,
повлюблялись в нашу Любочку, и эта
любовь дважды трех мушкетеров к Любови
Щербине еще более сплотила нас.
И все-таки никто даже виду старался
не показывать, нам было совестно: пусть
не думают, что все мы помогаем
корыстно. Но теперь, когда Борис Якобсон
начинал рассказывать что-нибудь особенно
забористое, мы прерывали его: — Замолчи,
хватит похабели...— И Борис покорно
замолкал, хотя давившаяся от смеха Фанни
Яковлевна и просила его жирным голосом,
жирной улыбкой, всем своим жирным
станом:
— Боринька, еще какую-нибудь смехо-
винку...
Так незаметно, тихими стопами, вошла
в нас Любовь. Любовь чистая, несмотря
на голод по бабе, любовь
самоотверженная,— несмотря на вечный голод, лучшие
куски мы отдавали Любочке, Мышонку,
Грызунку. У нас началась даже соревно-

58
Борис ФИЛИППОВ
вательная горячка: кто достанет ей больше
и лучше.
Выходили мы деваху. Отбили ее у
туберкулеза. Расцвела наша Любочка: не только
пища, но и явно чувствуемое ею
обожание вернули ее к жизни. И все-таки
никто так и не объяснился ей в любви.
Я попробовал было написать любовные
стихи, но бросил на первой же строфе, а Боря
Якобсон начал, уже незадолго до конца
срока Любиного заключения, что-то
мурлыкать ей, но покраснел, захлебнулся на
первых же словах, а потом каялся нам: —
Как подумал, что ей через месяц на волю,
1965
а мне еще четыре года сидеть... Ну, думаю,
как же это я, подлюга, начинаю ей про
любву петь... Вот, думаю, сволочь!
Вот и кончилось тем, что освободилась
она, осталась машинисткой по вольному
найму в том же самом бюро, а еще через
два месяца освободился наш Боря Ветчин-
кин, самый, казалось бы, к ней
равнодушный, да и сделал предложение.
Поженились они, а мы все скопили им из
посылок и денежных переводов подарочек. И
порадовались. Но и с завистью всплакнули.
Ведь голодные. И хлебом, и
любовью...
РАДОСТЬ
Эх вы, пустобрехи несчастные! Вам бы
га-га, да га-га, что твои гуси, прости
Господи! Ну разве же невдомек вам, что
ежели есть кто несчастней несчастного у нас,
на Руси, так это баба? Пожалеть ее надо?
Надо! А как ее пожалеть-то, ежели не
отнестись к ней в первый черед как к бабе?
То-то! Ведь муж-то ее и сапогом под
ребра, и кнутом, и из мата в мат,— явится
часто пьяный в дым, заблеванный, прости
Господи, и лезет к жене с кулаками и
ласками... Я ж никогда сам к ним не
добивался. А вот приду, странник Божий, с
ласкою, с утешением, пожалею, поплачу
даже вместе, потом рассмешу, развеселю,
подбодрю — вот и размякнет бабонька,
вот и спрямится. А совсем человеком себя
почует, как сама, понимаешь, сама к тебе
придет. Впотай, конечно, когда ни-ни,
никому то не вдогадку.
А я не только к бабам был ласков:
и детишкам смастерю когда из щепочек
кукол или лошадок, солдатишек там —
простым ножом сапожным резать всякую
всячину сыздетства умею. И с мужиками
про божественное, а то и про жисть
ихнюю поговорю. И по хозяйству где
помогу — никогда не побирался: я и
печку сложить соображаю, и по плотницкой
части кое-что в состоянии.
Определили меня в монастырь, как
шестнадцать мне, что ли, стукнуло. Но
недолго я там пробыл: не по душе
пришлось. Ведь Спас наш как юношу сказал?
Хорошему юношу, доброму. Ежели
хочешь, сказал,, спастись,— оставь всех и
все: и отца с матерью оставь, и
имущество все свое. От всего откажись —
и иди за Мною. А монахи — они-то от
чего отказываются? Идут ли за Христом?
Христос-то, братки, не имел где главу
преклонить, странником бездомным всю
жизнь был. И уж по части злобы — на
то монахи всегда мастера... Вот и бежал я
с монастыря, даже от имени отказался,
стал бегуном — человеком Божьим. В
старое время нётовцами нас называли. И
теперь тоже — сижу с вами, а имя мое
только Богу известно: как ни бил меня
следователь, не сказал ему...
А какая радость Божья вот так, всю
жизнь по земле Господней брести! Не знать,
где завтра заночуешь. Ну, часто и в
царское время ловили — ив тюрьму, а то
и по этапу — «на место жительства».
А какое мое место жительства, когда я —
христианин, когда пачпорт еще в
монастыре, перед уходом, значит, исхитрился
изорвать на мелкие подробности. Какое там
место жительства, когда я — христианин,
а значит, только Бог надо мной, — да я под
Богом. А начальство разное — царь ли
и его слуги, комиссары ли — это только
пленники духа нечистого, несчастные
подневольные слуги сатанины.
Идешь, песни поешь, солнышко ли греет,
дождь ли сечет — все ко благу, все Бог
для нас уготовал. Не злобись только —
радуйся. Бабы, говорите? Так говорю ж
вам, пустобрехи,— разве обижал я их?
А в ласке — какой грех? От ласки
загораются глазки,— сказано. Иной раз
даже и не полюбится, а окажешь бабешке
внимание, пожалеешь ее. Шла со мною,
помню, около недели тоже странница.
Тощая, одноглазая — глаз какой-то
охальник выбил: напоил, снасильничал — да
и избил до полусмерти. Уж такая была
разнесчастная! И страшенная, и подстар-
коватая уже. Пожалел я ее. А как,
значит, уже после этого, прямо расцвела она,
даже чудок похорошела,— и держится,
сказать можно, прямо хозяйкой моей: так
женское в ней возгордилось. Я говорю ей:

КРЕСТЫ И ПЕРЕКРЕСТКИ
59
— Эх, сестра! Люблю, мол, тебя,— да
расстаться нам надобно. Мы ведь с тобою
не монах с монашкой — не чурбак с
чурбашкой. Коли вместе будем
странствовать,— никто нам не даст ни работки, ни
щец махотки, скажет: блудные старые.
А жить-то нам с тобою, сестра, еще надо.
Надо ведь?
Вздохнула она, перекрестили мы друг
дружку на дорожку, да и подались в
разные стороны. И вот, скажете, блуд,—
а я-то думаю, что за ложь эту — будто
полюбил ее,— много мне Господь грехов
простит: ведь совсем уже по земле
стелилась, а тут — распрямилась, что твоя
березка после грозы,— и веселыми ногами
по земле пошла. Нет, братцы, и ложь
бывает во спасенье...
Да! Радуйтесь, братки: всюду и всегда
радуйтесь. А особенно стал я внутренне
радостен, как в прошлый раз сидел в ГПУ
в Саратове. Сидел там со мною пастор
один — кальвинской веры. Мрачный и
скучный такой. Иван Карлович Шульц. Как и
теперь, столько нас тогда сидело, что и
смертники и несмертники в одной камере
натолканы бывали. Вот. Перед тем как
вызвали Шульца с вещами, на расстрел,
значит,— все толковал он со мною. И все
по-ихнему, по-кальвински, выходило сурово
так, что Бог заранее все распределил:
кому — спастись, а кому — в муку
вековечную. «Ведь,— говорил он мне,— как же
иначе, коли Бог-то — Вседержитель,
Всеведущий».
— Что ты мелешь,— отвечаю ему,—
1971
где ж тогда наша вольная воля? Чего
тогда и спасаться,— раз уже все заранее
спланировано — кто куда? И что ты
думаешь, для Бога то же время, что и для
нас? День прошел,— и нет его. Оторвал,
скажем, листок с календаря — вот и
пропало все, что давеча случилось. Нет,
говорю,— для Бога нет ни вчера, ни
завтра — все вечное сейчас. И потому,
хотя и вольны мы, но Он-то, Создатель,
видит все разом — и концы, и начала,
и вчера, и завтра.
И тогда особенно задумался я: до чего
же Бог несчастен! Видеть все сразу, все
горести и все грехи,— и не мочь ничему
помочь: ведь иначе — где же наша
вольная воля? И думаю: не единожды, а вечно
распинается Господь наш на кресте
вечного страдания: эдакую муку ради нас и воли
нашей терпеть! Все знать, все видеть —
и ничего не мочь — при всем
всемогуществе Своем. И обуяло меня тогда
такое светлое счастье: только тогда
воистину понял — что всю решительно горечь
земли принял за нас и заместо нас
Спаситель наш. А за что, спрашивается?
Мы-то чем заслужили? А раз не заслужили,
то тем боле радоваться надо. Как тот
радовался, сын блудный...
Выпустили меня на тот раз из ГПУ —
иду и всему радуюсь, как младень какой...
Безымянного? Я это. С вещами? Ну
какие у бегствующего мира вещи! Прощайте,
братки. На этом свете уже не свидимся.
Не поминайте лихом!
Ангелина ПРУДНИКОВА
РОДНИК
Родник, наверно, был святым —
Над ним замшелый крест.
Но вот монашьей суеты
Не слышно уж окрест.
И нет давно монастыря
На Анзерской земле.
Потом тут были лагеря —
И их затерся след...
Кого питал, от жажды спас
Родник святой водой?
Он вам наполнит и сейчас
Сосуд берестяной.
Замшелый сруб, булыги в ряд.,
А воды так чисты,
Что мнится: в воздухе парят
Кусочки бересты.
Булыжный сруб уходит вглубь
И виден аж до дна.
Но стоит только зачерпнуть —
И вот она, вода!
И я напьюсь одним глотком
И в землю поклонюсь:
Хранима чистота крестом,
А чистотою — Русь.

Якоб ПАЛЬМЕ
Катрин слишком много знала
Роман
Перевод с шведского 3. БУЛОВСКОИ
СУББОТА, 22 час. 30 мин.
Была половина одиннадцатого вечера, когда
Бенгт Карлссон и Эрик Сёдерман покинули свою
квартиру на Тавастгатан. Карлссон вложил нож
в пластмассовый футляр и сунул его в карман.
Они тихо, в напряженном молчании, спустились
с лестницы и поспешили к машине. Карлссон
включил зажигание и направил машину вниз,
к Шлюзу, а потом на мост Шеппсбрун.
— Проклятые бабенки,'— буркнул Сёдерман.
— Обе состоят в каком-то обществе,—
задумчиво добавил Карлссон.
— Как ты думаешь, успела ли Катрин
стукнуть кому-нибудь о своих подозрениях?
— Не знаю. Спросим сейчас у нее. Во
всяком случае, ищейкам она еще не настучала,
а то мы бы уже почувствовали это на своей
шкуре...
— Почему ты так думаешь?
— Она же не знает, что ее подружка
отправилась на тот свет. Не забудь, это они
пытались убить тебя. А убийцы уж никак сами
не пойдут к легавому.
— Ну и подлюги же они, эти девки!
— Да, не нравится мне все это,— заключил
Карлссон.
— Мне тоже, а что поделаешь,— вздохнул
Сёдерман.
— Нехорошо у нас все получилось. И
мокрое дело, и вообще. Только притянем легавых,
как мух на липкую бумагу. С девками надо
спать, а не пырять их ножом.
— Но не с этими же!
— Да. Только поздно об этом сокрушаться.
— Она сама начала! А я ее только
притиснул легонько, должен же я был обороняться.
— Я-то знаю. На меня можешь положиться.
И не волнуйся, выкрутимся как-нибудь. А с
Катрин этой, с нашей крошкой, организуем
веселенький разговорчик, чтобы ей наперед
неповадно было.
Машина мчалась сквозь снег по холодным,
ветреным улицам. Приятели пересекли остров
Окончание. Начало в № 10, 11.
Блазиехольмен, потом по улице Биргера Ярла
понеслись в направлении к парку Хюмлегорден
и остановились у дома на Эстермальмсгатан,
где, как они считали, жила Катрин. Они не
знали, что она переехала от Леннарта и больше
у него не появлялась.
Парадный вход был заперт. Продуваемые
резким, порывистым ветром, Карлссон и
Сёдерман остановились в ожидании кого-нибудь из
жильцов, чтобы попасть на лестницу. Снег,
казалось, летел на них со всех сторон, и они
вскоре стали замерзать.
Минут через десять лихо подкатило такси,
из него вышел среднего возраста господин;
неторопливо, с достоинством расплатившись с
шофером, он направился к парадному. Было
заметно, что господин основательно приложился
к бутылке, хотя и пытался ступать важно и
медленно. Бесконечно долго он возился со связкой
ключей, но в конце концов отыскал нужный.
Однако попасть в скважину никак не удавалось,
и Бенгт Карлссон вызвался ему помочь.
— Большое спасибо, а то я что-то плохо вижу
в темноте,— пробормотал господин.
Карлссон отпер дверь и просунул ногу
в щель, так, чтобы она полностью не
захлопнулась. Как только подвыпивший господин
вошел в лифт, Карлссон и Сёдерман быстренько
шмыгнули на лестницу.
На звонок им никто не открыл, хотя на двери
красовалась табличка с фамилией Катрин.
— Ну что ж,— нахмурился Сёдерман.—
Давай войдем и подождем ее в комнате.
— Хорошо, но сначала лучше посидеть
здесь, на лестнице.
Они уселись на подоконник этажом выше
и приготовились к длительному ожиданию.
Однако уже через несколько минут на площадку
вышла Эва-Лена Сюндмарк с полиэтиленовой
сумкой и собралась опорожнить ее в
мусоропровод. Увидев сидящих на окошке мужчин,
она дружелюбно им улыбнулась:
— Не замерзнете тут, на лестнице?
Карлссон попытался выжать из себя улыбку.
— Что поделаешь, нам нужно поговорить
с Катрин Вестерберг.

КАТРИН СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЛА
61
— Так она же отсюда уехала,— с
удивлением сказала Эва-Лена.
— Как уехала?!
— Она не хочет больше жить с Леннартом.
И переехала на свою прежнюю квартиру.
— А ты случайно не знаешь, где это?
— Кажется, у меня где-то записан номер
ее телефона. Подождите минутку.
Она проворно скользнула в свою квартиру
и вскоре вернулась с маленькой записной
книжкой.
— Вот, пожалуйста. Девятнадцать-тридцать
два-девяносто девять.
Пока Карлссон записывал номер,
Эва-Лена с любопытством посмотрела на своих
собеседников, потом спросила:
— Вы друзья Катрин? По-моему, я вас
никогда у нее не видела.
— Нет,— промолвил Карлссон.— Мы из
полиции.
— Из полиции? А зачем вам нужно
поговорить с Катрин?
— У нее есть подруга, зовут ее Марианна
Люндерберг. Нам хотелось бы, чтобы она
помогла нам и сообщила о ней кое-какие
сведения.
— Я должна посоветоваться со Стэном. Вы,
наверно, его знаете: Стэн Линдгрен, тоже из
полиции.
— Стэн Линдгрен... А, как же, конечно,—
замявшись, произнес Карлссон.— А ты-то его
откуда знаешь?
— Мы с ним недавно познакомились.
Интересно, а известно ему, что двое его коллег
пришли сюда?..
— Едва ли. Мы с ним из разных отделов.
Незнакомцы вдруг заспешили и, даже не
попрощавшись, торопливо сбежали вниз по
лестнице и скрылись за поворотом.
Эва-Лена с удивлением посмотрела им
вслед. Потом медленно, в задумчивости
поднялась к себе в квартиру.
— Ты что, офонарел совсем?! — обрушился
Сёдерман на Карлссона, едва они вышли из
парадного.— Надо же ляпнуть, что мы легавые,
когда у самой девки дружок —
полицейский!
— Но я ведь этого не знал,— попытался
оправдаться Карлссон.— Э, неважно, все это
ерунда. Легавых тысячи, не могут же все знать
друг друга; даже если она и расскажет о нас
своему парню, так, ясное дело, он подумает,
что нас просто не знает, и все дела.
— Будем надеяться,— буркнул Сёдерман.
Они остановились у телефона-автомата
около парка Стюре, и Карлссон вылез из
машины, чтобы через справочное бюро по номеру
телефона узнать адрес Катрин.
— Студенческое общежитие «Нюпонет»,—
сказал Карлссон, вернувшись вскоре и
усаживаясь поудобнее.— Пятнадцатый этаж.
Они спустились вниз по Валхаллавеген и,
доехав до Чёрсбергсвеген, остановили свою
машину между двумя сугробами около
общежития «Нюпонет». «Нюпонет» («Шиповник») —
это солидное двадцатиэтажное здание,
массивное у основания, более легкое и стройное
в верхней его части. Все его комнаты
занимали студенты. Приятели беспрепятственно
прошли в вестибюль, что естественно для такого
густонаселенного дома.
В скоростном лифте они поднялись на
пятнадцатый этаж и вышли в коридор. Было чадно
и пахло едой, £де-то рядом, видимо, готовили
или разогревали пищу. Из двери дальше по
коридору доносились музыка и оживленные
голоса. Там яЗно что-то праздновали. Комната
Катрин Вестерберг находилась в другом конце
коридора, где было тихо. Карлссон позвонил
у ее двери. Никто не отозвался.
— Позвони еще раз,— посоветовал
Сёдерман.— Может, она уже спит.
В течение нескольких минут они по очереди
нажимали кнопку звонка, пока не убедились,
что хозяйки нет. Тогда Карлссон вынул из
кармана узкое долото и стал орудовать им в щели
между дверью и стеной. Сёдерман стоял на
страже. Один раз им пришлось прервать свое
занятие, когда из комнаты, где была
вечеринка, вышли молодой человек и девушка.
Парочка шла тесно прижавшись друг к другу и не
заметила ни Карлссона, ни Сёдермана, вернее,
не обратила на них внимания.
Девушка вставила свой ключ в дверь
комнаты, расположенной в середине коридора, и
несколько раз повернула его, а ее спутник тем
временем усиленно оглаживал ее бедра.
Потом оба скрылись в комнате, и дверь за ними
захлопнулась.
Новая попытка Карлссона открыть дверь
удалась, приятели вошли в комнату и заперли
за собой дверь.
Квартира Катрин состояла из одной комнаты
и специального кухонного уголка. Обстановка
была самая стандартная: кровать, кресло для
чтения, письменный стол, встроенная в стену
полка для книг. Карлссон сразу же плюхнулся
в кресло, а Сёдерман улегся на кровать.
. — Плечо не так болит, когда лежу,—
объяснил он.— Интересно: куда это девка
запропастилась?
— Может, она в том конце коридора, тоже
на вечеринке?
— А что, пошли, спросим?
— Нет. Подождем здесь. Рано или поздно,
а она явится сюда.
— Если только не у нового дружка, раз
у того Леннарта больше не живет.
— Придется нам тогда куковать здесь до
завтра. Вернется же она когда-нибудь.
— Не попала бы только сначала к легавому.
— Не пойдет, пока считает, что Марианна
жива.
Прошло какое-то время, и Эрик Сёдерман
заснул. Карлссон остался как бы в одиночестве
в чужой унылой комнатенке студенческого
общежития, сидел, угрюмо уставившись на дверь.
Чтобы не заснуть, включил маленький
транзисторный приемник, стоявший на полу рядом
с кроватью. Передавали приятную мелодичную
музыку. Карлссон рассеянно слушал. Прошел час,
подошло время последних известий, и сквозь
надвигавшуюся дремоту он вдруг услышал:
— Сегодня днем на Фофэнган в Стокгольме
обнаружен труп молодой женщины. Полиция
полагает, что убийство находится в какой-то
связи, пока еще не выясненной, с убийством
агента по продаже книг, найденного неделю

62
Якоб ПАЛЬМЕ
тому назад в Риддар-фьорде. Преступники,
оставившие множество следов, видимо, вскоре
будут пойманы... Израиль совершил сегодня
новое нападение на партизанские базы
палестинцев в Ливане...»
Карлссон выключил радио, вскочил с кресла
и потряс Сёдермана.
— Ой, да не трогай ты мое плечо, черт бы
тебя подрал,— сонным голосом пробормотал
тот, но вдруг сел в кровати.
— Полиция нашла девчонку, которую мы
закопали! На Фофэнган!
— Ну и что, по-моему, ничего страшного.
Одежду и все другое мы с нее сняли. Им до
нас не добраться. Не додуматься.
— Зато это прекрасно может сделать
Катрин. И если услышит, что ее подруга убита,
то какой смысл ей дальше ждать? Вот тогда
она сразу же заявится к легавым. Мы должны
ее обезвредить, пока она еще не услышала
последние известия. Идем, спросим у гостей
на вечеринке.
СУББОТА, 23 час. 00 мин.
В субботу, в десять часов вечера Стэн Линд-
грен, закрыв рабочий кабинет, отправился
домой, в свою холостяцкую квартиру на Карл-
бергсвеген. По приезде сразу же прошел в
ванную комнату; долго лежал, наслаждаясь
горячей водой и постепенно отходя после
тяжелого рабочего дня.
Сегодня он, собственно, хотел взять
выходной, чтобы воспользоваться внезапно
наступившим похолоданием со снегом и покататься
с Эвой-Леной в Юргордене на лыжах. Но
неожиданно позвонил Петер Сюндман и попросил
приехать на Фофэнган, помочь с осмотром
места происшествия. Пришлось позвонить Эве-Лене
и отложить прогулку.
— Вот что значит, когда твой знакомый
работает в полиции,— вздохнул он.— И никуда от
этого не денешься, рабочий день у нас
ненормированный.
-— Не расстраивайся, что поделаешь,—
стараясь утешить его, ответила Эва-Лена.—
Почитаю пока, поваляюсь немного. А на лыжах
мы с тобой можем покататься и завтра.
— А если я освобожусь поздно?
— Все равно, какая разница. Можешь
разбудить меня хоть посреди ночи. Мне почему-
то нравится слышать твой голос.
И вот сейчас, лежа в ванне, Стэн вдруг
вспомнил о своем обещании.
Выйдя из ванной, он крепко вытерся и даже
причесал волосы, будто собрался говорить не
по обычному телефону, а по видео.
— Привет,— сказал он, улыбаясь.
— Ах, это ты! А я как раз жутко скучаю!
— Да я только что освободился.
— Устал?
— Не очень. В общем завтра я свободен.
— А о чем ты сейчас думаешь?
— О том, что ты мне нравишься. Ты такая
внимательная, не просишь даже прийти к тебе,
потому что чувствуешь — я устал, хотя на
самом деле тебе хочется, чтобы я навестил тебя
сегодня вечером.
— Мне ужасно холодно. И одиноко, когда
вот так завывает ветер. Кругом все так
пустынно и так безлюдно. Мне почему-то кажется,
что тебе хочется меня увидеть. Или как?
— Хочу ли я! Выгляни в окошко примерно
через четверть часа и ты кое-что увидишь.
Придется тебе спуститься вниз и открыть мне дверь.
Стэн положил трубку и начал торопливо
одеваться. Надел чистую рубашку, красивый
новый костюм. Утомление после напряженного
дня как рукой сняло, он чувствовал себя
отдохнувшим, приятно возбужденным и
уверенным в себе. Он достаточно хорошо знал Эву-
Лену и представлял себе, что его ожидает. Они
не успели настолько привыкнуть друг к другу,
чтобы их отношения закостенели в привычных,
стереотипных формах.
Эва-Лена увидела в окно подъехавший
крошечный «рено» и сбежала вниз по лестнице,
чтобы открыть дверь. Когда Стэн вошел, она
стояла внизу, немного задохнувшись от бега,
губы ее были приоткрыты, грудь поднималась
и опускалась, а прядь каштановых волос упала
на лицо. Движением головы девушка отбросила
волосы с лица и улыбнулась открыто и весело.
— Ты похож на... молодого... директора,—
произнесла она.— Красивая прическа... брюки
наглажены... чудесное пальто! Мягкое,
пушистое...
— А ты хочешь быть молодой и красивой
секретаршей этого директора? Деловой и
толковой в служебное время и приятной и нежной
в перерывах, на обитом кожей диване в
директорском кабинете?
— А ты как думаешь? Конечно, хочу,—
лукаво улыбнулась Эва-Лена.— Но только с
одним условием. Я также хочу следовать за
молодым директором, когда он станет разъезжать
по командировкам в разные страны и
экзотические города. И мы будем жить в роскошных
отелях, в номерах «люкс», так что иногда
я могла бы открывать на ночь дверь между
нашими комнатами.
— А когда пройдет много-много лет и мы
состаримся, и я стану положительным и
серьезным...
— Тогда директор женится на своей
секретарше, они поселятся в роскошной вилле на
Лидингё, заведут себе массу хорошеньких
ребятишек и будут счастливы до конца своих
дней.
— Ну, а представь себе — вдруг директору
опротивеет его секретарша, когда она будет
уже недостаточно молода и красива, чтобы ею
хвастаться перед своими знакомыми? Вдруг он
найдет себе новую секретаршу, более молодую
и обольстительную, и захочет с ней
поразвлечься в директорском кабинете?
Эва-Лена приняла притворно опечаленный
вид и сказала проникновенно и с огорчением:
— И засадит тогда директор меня в
большущий зал, сплошь заставленный пишущими
машинками, и буду я сидеть там и печатать
одну бумажку за другой, и только в грезах
увижу то времечко, что уже никогда-никогда не
воротится! — Потом ее лицо немного
прояснилось:— Но в один прекрасный день я
отправляюсь в кружок женщин-социалисток, туда, где
делами заворачивает Катрин, становлюсь его

КАТРИН СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЛА
63
активным участником, хожу на демонстрации
и требую, чтобы меня назначили директором,
а тебе разрешили стать моим секретарем.
Тогда я, может быть, буду брать тебя иногда
с собой в командировку в разные экзотические
страны, если, конечно, ты будешь достаточно
внимательным ко мне и делать только то, что
тебе велено...
— Эва-Лена! — громко воскликнул Стэн.—
Как все-таки хорошо, что я не молодой
директор и незачем нам с тобой переживать все
эти огорчения!
Тем временем они поднялись в квартиру
и уселись каждый на свою подушку в
комнате, служившей также и гостиной, а потом
Эва-Лена принесла чай в хрупких фарфоровых
чашечках, привезенных из Ост-Индии.
— И почему мы порой бываем жесткими
и циничными? — задумчиво произнесла она.
— А потому, между прочим, что сегодня,
например, я выкапывал из земли труп одной
женщины,— ответил Стэн и рассказал, какой
работой им пришлось заниматься на Фофэнган.
— Марианна Люндерберг...— медленно,
стараясь что-то вспомнить, произнесла Эва-Лена.—
Знаешь, а ведь это имя мне знакомо. Я его
слышала совсем недавно, не помню только,
в какой связи.
— Она живет в нескольких кварталах
отсюда. Может быть, ты с ней где-то здесь
встречалась.
— Нет, тут что-то другое. Как будто кто-
то мне о ней говорил, а вот кто — убей меня
бог, не помню. Но встречаться с ней — не
встречалась, мне кажется.
— Давай-давай, вспоминай.
Они стояли рядом у окна и смотрели на
неожиданно разыгравшуюся метель, на хлопья
снега, почти горизонтально летевшие мимо под
порывами ветра, образуя завихрения и наметая
сугробы.
Левой рукой Эва-Лена перебирала только
что вымытые мягкие волосы Стэна; потом
повернулась к нему и, положив обе руки ему
на плечи, глубоко заглянула в глаза.
— Почему ты стал полицейским?
— Потому что это живая профессия, все
время встречаешься с массой людей, постоянно
видишь вокруг себя что-то новое,
неожиданное...
Он обнял ее за талию. Она мягко
улыбнулась ему.
— И с какими же людьми, интересно, тебе
приходилось встречаться?
— Когда работаешь в полиции, не
особенно веселые истории приходится узнавать о
людях. Ты сама говорила: современные люди
циничны и жестоки. Нет у них желания
подарить кому-нибудь хоть чуточку тепла, нет у них
чувства сострадания, они не хотят вжиться,
вдуматься в то, что чувствуют другие.
Несколько дней назад мне пришлось разбираться
в одном деле о разбойном нападении в Гюб-
бэнген. Четверо подростков, два мальчика и
две девочки, набрали в супермаркете разных
товаров и хотели протиснуться мимо кассы, не
заплатив. Кассирша, естественно, попыталась их
задержать. Так один из мальчишек схватил
проволочную корзинку, стоявшую у кассы, и
ударил по лицу так, что вырвал из щеки и
со лба длинный кровавый лоскут. А остальные
ребята быстренько удрали. Когда я к ней
подошел, она даже не плакала. Сидела бедняжка
и молча глядела на меня в шоке. Не могла
даже дать описание тех подростков.
Разговаривая, Стэн нежно поглаживал Эву-
Лену по спине, как бы желая смягчить
впечатление от своих слов.
— Ей бы не нужно было вмешиваться,—
заметила Эва-Лена.
— Да, конечно. Но вместе с тем, мы в
полиции вовсе не в восторге, что все всегда
наваливают всё на нас, а сами и пальцем
не пошевельнут, чтобы хоть как-то нам помочь.
А, что говорить! И я сам, и мои товарищи
сколько раз подвергались нападениям, а
прохожие стоят себе в сторонке и ни с места,
только смотрят. Им и в голову не придет
помочь нам... И вообще общество не хочет ни
за что нести ответственности, оно только
обязывает нас сажать людей в тюрьму.
Большинство полицейских считает, что
преступники — подонки общества, грубые, гнусные,
злобные твари. Мне пришлось повидать немало
преступников. Конечно, они озлоблены, еще бы!
Но в глубине души, что ни говори, они
все-таки остаются людьми. А когда мы их
хватаем и бросаем в тюрьмы, то заставляем
только еще больше нас ненавидеть.
— Ты, значит, не такой, как другие
полицейские?
— Нет, вообще-то я такой же, как все.
Работа есть работа. И если она заключается
в том, чтобы ловить и сажать людей, то для
меня гораздо легче, если я буду
сочувствовать не преступникам, а их жертвам, как,
например, той кассирше из супермаркета или
этой шалой девице, которую мы нашли сегодня
утром на Фофэнган,— она из какой-то женской
террористической группы. Но иногда я пытаюсь
рассуждать, какова же моя задача в обществе,
и стараюсь понять, что за игра в нем ведется?
Это мой шеф, Петер Сюндман, научил меня
размышлять. А вот такие полицейские, как наш
инспектор Фаландер, приспособились к своей
роли и гораздо больше удовлетворены своей
жизнью и работой.
— Иными словами, ты считаешь, что
человека создает сам характер работы? — после
паузы спросила она.
— Конечно. Все стараются решить те
психологические проблемы, которые создает для них
их работа,— невнятно проговорил Стэн,
прижимая девушку к себе. Она потянула его на пол,
на подушки перед окном.
Потом, лежа, они продолжили разговор.
— У нас тут, в квартире надо мной, живет
старая дама,— сказала Эва-Лена.— Живет
совсем одна и занимается только своими цветами.
Увидеть ее можно лишь утром, когда она
спускается в молочный магазин или покупает
хлеб. И бывает очень счастлива, когда с ней
заговариваешь, даже если несешь какую-нибудь
чушь о погоде. У нее есть сын. Раньше он
навещал ее, но потом переехал в Гётеборг и
больше не дает о себе знать, и она о нем не
вспоминает, будто хочет забыть.
— Ты думаешь, она счастлива?

64
Якоб ПАЛЬМЕ
— Не знаю. Она живет простой,
размеренной жизнью, делает каждый день одно и то
же, и никогда у нее не случается ничего
нового или неожиданного. Может быть, она даже
считает это в порядке вещей: хорошо, что
не надо ни о чем беспокоиться... Знаешь, а
цветы у нее какие роскошные, просто
удивительно, и точно такие же, как и десять лет
назад. Ах, может, она даже счастлива,
по-своему, конечно.
— Разве в этом должны люди находить
счастье?
— Чудится мне, что и ты счастлив, тоже
по-своему, конечно,— произнесла Эва-Лена,
мягко пропуская его волосы между своими
пальцами.— Ты борешься, добиваешься каких-то
результатов, а это ведь и есть один из
способов чувствовать себя счастливым. Работать,
например, в субботу до десяти вечера,
раскапывать труп убитой женщины... Ах, да, ведь
я вспомнила, откуда я знаю это имя —
Марианна Люндерберг! — Она вдруг
оживилась.— Слушай, сюда не так давно приходили
двое полицейских, разыскивали Катрин. Я им
объяснила, что она здесь больше не живет,
и дала номер ее телефона. А они сказали,
что Катрин, мол, знает какую-то женщину и что
ее зовут Марианна Люндерберг.
— Как они выглядели?
Эва-Лена описала внешность двух
незнакомцев и добавила еще, что они передают ему
привет.
— Не имею понятия, кто они такие. Ты
упоминала недавно о каком-то кружке женщин-
социалисток, и вроде бы там состояла Катрин?
— Да, а что?
— Марианна Люндерберг тоже была членом
какого-то кружка.
Стэн встал и направился к телефону, чтобы
позвонить Фаландеру и справиться, не знает
ли он, что за полисмены приходили к Эве-
Лене. Но Фаландера не оказалось на месте.
Стэн опять подошел к Эве-Лене:
— У тебя, ты говоришь, есть номер,
телефона Катрин.
— Да, на вот.
Он набрал номер и довольно долго ждал
ответа, но телефон молчал.
— Ее нет дома,— обернулся он к Эве-Лене.
— Надо будет узнать завтра с утра
пораньше, что случилось.
— Что-то здесь неладно,— покачал головой
Стэн.— Я бы должен был знать, если бы эти
двое приходили сюда в связи с нашим
расследованием. А ты уверена, что это были именно
полицейские?
— Ну, удостоверения или чего-то вроде
этого они мне не показывали.
— Выглядели они как? Похожи на
полицейских?
— А как выглядят полицейские? Формы на
них, во всяком случае, не было.
— Знаешь, беспокойно мне как-то. Если ты
не возражаешь, прогуляемся до Катрин,
подождем, пока она явится домой.
— Что ты, я совсем не устала! Наоборот,
когда я с тобой, я всегда бодрым-бодра.
— Давай, одевайся тогда,— заторопился
вдруг Стэн.— И поехали!
СУББОТА, 24 час. 00 мин.
В высотном студенческом общежитии
«Шиповник» на всех его двадцати этажах было еще
довольно много освещенных окон — наступил
вечер субботы, дня, когда по традиции
веселятся подольше и ложатся спать позже.
На пятнадцатом этаже Бенгт Карлссон и
Эрик Сёдерман, без разрешения
вломившиеся в комнату Катрин, сидели и ждали ее
возвращения. Они подозревали: ей известно о
том, что произошло между ними и Марианной
Люндерберг, и опасались, как бы она не
заявила в полицию. Пока что никто, кроме Катрин,
о них не знал. Если бы она куда-нибудь
исчезла, сгинула, оба приятеля могли бы
чувствовать себя спокойно. Поэтому они взяли с
собой оружие. Во-первых, пистолет, во-вторых,
острый нож Марианны — тот самый, которым
она убила Нильса Лундстрёма, а затем ранила
в плечо Эрика Сёдермана.
Неожиданно в комнате зазвонил телефон.
— Не отвечай,— прошипел Бенгт Карлссон.
Оба приятеля напряженно слушали, как
надрывается телефон: кому-то, видимо, было очень
важно добиться соединения. Если бы они знали,
что это звонит помощник полицейского Стэн
Линдгрен, они бы, естественно, мигом
покинули чужую комнату. Но приятели этого не
знали.
Вдруг они услышали, что кто-то быстро
бежит по коридору. Тут же в замочной
скважине заскрежетал ключ. Вероятно, это Катрин
из какой-нибудь соседней комнаты услышала,
как яростно в ее комнате звонит телефон,
и теперь прибежала, чтобы взять трубку.
Карлссон поднялся, бесшумно скользнул к
входу, предварительно потушив верхний свет,
и встал, плотно прижавшись к стене, чтобы его
нельзя было увидеть в потоке света из
коридора, когда откроется дверь.
Катрин нетерпеливо повернула ключ в замке.
Телефон все еще звонил. Не закрыв за собой
дверь, она устремилась к аппарату. Карлссон
с.силой захлопнул дверь и одновременно
подставил девушке подножку. Она споткнулась и
ничком упала на пол.
Несколько мгновений Катрин находилась в
шоке от внезапного падения, потом медленно
повернулась на бок.
— Кто здесь? — спросила она.
— У меня пистолет,— предупредил
Карлссон.— Пистолет и острый нож. Не шевелиться!
Не разговаривать! Отвечай только на мои
вопросы. Понятно?
Катрин не ответила. Она с ужасом
всматривалась в темноте, пытаясь разглядеть человека,
спрятавшегося у нее в комнате. Телефонные
звонки прекратились, наступила страшная
тишина.
— Сейчас ты будешь отвечать на мои
вопросы,— сказал Карлссон.— У меня в руках
пистолет. Говори тихо и не вздумай закричать
или выкинуть еще какой-нибудь номер, если
хочешь дожить до восхода солнца.
— Хорошо,— слабым голосом произнесла
Катрин.— Кто вы?
Карлссон одной рукой нащупал сзади
выключатель и зажег лампу на потолке. Катрин

КАТРИН СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЛА
65
увидела тщедушного низкорослого человека,
стоявшего прямо над ней с пистолетом.
— Ты меня не узнаешь? — спросил Карлс-
сон.
— Нет, почему же. Это ты эксплуатируешь
Синью...
— Не смей так говорить,— рявкнул он и
пнул ее ногой.— Я охраняю и защищаю Синью.
Без меня она бы в нашей Швеции пропала.
Ну!!!
— Что ну? — задыхаясь, спросила Катрин.
— Скажи, что я охраняю и защищаю Синью.
Катрин посмотрела в черное дуло
пистолета. Раньше ей никогда не приходилось видеть
направленное на нее оружие. Ей вдруг
почудилось, что она заперта в узком туннеле, где
на нее надвигается бешено мчащийся поезд и нет
ни малейшей возможности отскочить в сторону.
Но поезд мчался и мчался. Хотя и не
приближался. Однако в любую секунду, в любое
мгновенье мог на нее наехать. Стоящему над
ней человеку достаточно было лишь слегка
нажать пальцем на спусковой крючок, и в
следующий миг все бы кончилось.
— Ты охраняешь и защищаешь Синью,—
монотонным, без выражения, голосом
повторила Катрин.— Ты помогаешь Синье. Без твоей
помощи она бы в Швеции пропала.
— Вот так — хорошо, теперь другое дело,—
сказал Карлссон.— Учись. Для твоей же
безопасности будет полезно, если ты научишься
говорить, как полагается, и в точности
выполнять то, что я тебе велю.
«Да он сумасшедший,— подумала Катрин.—
Он псих, но я должна соглашаться со всем,
что он говорит, пока у него в руках оружие».
— Ты же смазливая девчонка,— продолжал
Карлссон.— Если бы ты не была такой
непослушной, я бы ничего не имел против тебя.
Тебе хотелось бы со мной переспать?
— Нет,— отрезала Катрин.
Он приставил пистолет к ее лбу.
— Ну-ка, скажи это самое еще разок. Тебе
бы хотелось со мной переспать?
— Да,— прошептала Катрин.
— Ты согласна, что это было бы
прекрасно?
— Да-
— Давай, расскажи мне, что ты хочешь...
— Хватит тебе, кончай бодягу. Тебе что, моча
в голову ударила? — не выдержал Сёдер-
ман.— Мы здесь не для того, чтобы шуточки
шутить.
Катрин перевела взгляд на свою кровать и
обнаружила на ней Эрика Сёдермана с
перевязанным плечом.
— Ты зачем приходила вчера к Синье? —
резко спросил Карлссон.
— Мне только хотелось поддержать с ней
знакомство...
Карлссон передал пистолет Сёдерману, тот
взял его здоровой рукой и направил прямо
в живот Катрин. Карлссон вынул нож и,
подойдя к девушке, игриво помахал им в
нескольких сантиметрах от ее лица.
— Хватит врать! Соврешь еще раз, отрежу
тебе уши. Ну, отвечай: зачем ты была вчера
у Синьи и о чем с ней разговаривала?
— Я беспокоилась, что исчезла Марианна.
Я не знала, куда она делась, и подумала, что,
может быть, она виделась с кем-нибудь из
вас.
— С чего это ты взяла?
— Я рассказала ей, как вы эксплуатируете
Синью.
Нож начал снова свое движение.
— Я ошиблась, когда говорила Марианне,
что вы эксплуатируете Синью,— поправилась
Катрин.— Я же знаю теперь, что это не так.
Но тогда я думала иначе.
— Значит, это ты натравила на меня ту
психичку с ножом! — воскликнул Сёдерман.—
У меня и сейчас плечо болит, понятно тебе?
Она собиралась меня зарезать, но я немного
ее опередил. Ох, с каким удовольствием я бы
отрезал тебе уши!
Катрин в паническом страхе пыталась найти
выход из создавшегося положения. Она начала
понимать, что живой ей отсюда не выйти, и
горько теперь раскаивалась, что вообще
ввязалась во все это дело. И Синья ведь не хотела
ее вмешательства.
— Это не я,— попыталась оправдаться
Катрин.— Синья сама пришла на заседание нашего
кружка и рассказала о своей жизни.
— А почему тогда ты тащилась вчера за
мной как хвост?
— Я лучше всех знала Марианну, а потом
еще услышала, что она куда-то исчезла.
— И что же ты подумала, куда она делась?
— Я еще раньше подозревала, что у нее
есть нож и что ей не терпится пустить его
в ход. Она сама говорила мне об этом.
И я испугалась, что она не удержится и
ввяжется в какую-нибудь историю и погубит
себя или еще кого-нибудь. Мне хотелось ее
найти и уговорить, помешать ей как-нибудь.
— Похоже, ты врешь,— покачал головой
Карлссон.— Совсем ты не боялась, что она
пырнет нас ножом. Ты ее просто на нас навела.
— Нет,— спокойно ответила Катрин.— И в
мыслях не было.
— Да ты сучка паршивая, вот ты кто, как
и все бабы до единой! — неожиданно
взбеленился Карлссон.
— А ты что, ненавидишь женщин? —
полюбопытствовала вдруг Катрин.— Почему,
интересно?
— Нет, зачем женщин ненавидеть. Они мне,
наоборот, нравятся. Но не такие, как ты! Избави
бог от таких!
— А какие тебе нравятся?
— Ясное дело — какие: покладистые,
добрые; те, что делают все, как им велят, а
не «возникают» да пререкаются.
— Я вижу, ты все еще держишься за свои
мужские привилегии! Ты считаешь: женщина
должна поступать так, как угодно тебе,
только потому, что ты мужчина.
— Ну, хватит, заладила одно и то же. Что ты
разнюхала вчера?
— Что один из вас ранен в плечо и что
он купил два квадратных метра готового
дерна или зеленого газона и еще лопату.
— И ты подумала?..
— Что кто-то кого-то убил и теперь хочет
зарыть,— ответила Катрин, глядя прямо в глаза
Карлссону.
5 «Север» № 12

66
Якоб ПАЛЬМЕ
— Кого?
— Этого я не знаю. Может быть, Марианну.
Поскольку она вдруг куда-то исчезла.
— А теперь ты как считаешь?
— Мне сейчас ничего не известно.
— Ты не слушала радио?
— Я была поблизости, в комнате моей
сокурсницы.
— Ты, чего доброго, не рассказала ей о
своих подозрениях?
Теперь Катрин твердо знала: эти двое убили
Марианну. И чувствовала по всему, что у них
не дрогнет рука, если придется прикончить и ее.
Ее могло спасти только одно: если бы ей
удалось заставить их поверить, что кому-то
известно о том, как они поступили с
Марианной. Тогда они ничего не выиграют,
расправившись с Катрин.
Катрин знала, ее приятельница-студентка из
комнаты по соседству уехала на Пасху к себе
домой, в Норланд, и в общежитии появится
не раньше, чем через три недели. Но страшные
посетители как раз этого знать не могли.
— Я ей ничего не сказала,— тихо
промолвила Катрин.
— А сейчас ты говоришь правду? Учти, я
могу пойти и проверить у нее самой, и если
узнаю, что ты соврала, то держись!
— Ну хорошо, я ей рассказала,— потупясь,
солгала Катрин.— Все рассказала.
— А где она живет?
— Тут, в этом же коридоре.
Она решила, что если один из приятелей
выйдет из комнаты, у нее может появиться
возможность вырваться. Она напряглась всем
телом, подготавливая себя к тому, чтобы в
нужный момент вскочить на ноги, но
постаралась сделать это очень незаметно.
Карлссон подошел к двери и осторожно
выглянул в коридор. Потом закрыл ее за собой
и позвонил в указанную Катрин комнату.
Подождал немного, потом позвонил еще раз,
но никто ему не открыл.
В комнате Катрин все оставалось
по-прежнему. Она лежала на полу, выжидая удобный
момент. И надеялась, что Сёдерман хоть на
мгновенье расслабится и отведет пистолет от ее
живота. Но все было напрасно. Ни на единую
секунду он не сводил взгляда со своей
пленницы. Возможность спастись с каждым мигом
улетучивалась.
Через несколько минут бесплодного
ожидания Карлссон перестал звонить и вернулся
обратно.
— Ты что мне наплела? — набросился он
на Катрин.— Там никого нет, все закрыто!
— Значит, она пошла к своему приятелю,—
спокойно объяснила Катрин.
— А как зовут ее приятеля?
Начнешь лгать, так только еще больше
запутаешься, подумала Катрин. Она знала, что
настоящий возлюбленный соседки жил в Нор-
ланде, так что его имя в данном случае не
годилось.
Катрин пыталась вспомнить подходящее имя,
когда в квартире раздался звонок. Это подоспели
Стэн Ликдгрен и Эва-Лена.
— Может, это и есть твоя подруга? —
шепотом осведомился Карлссон.
— Не знаю,— ответила Катрин.— Вполне
возможно.
— Крикни ей: «Кто там?» — так же
шепотом подсказал Карлссон,
Катрин сделала как было велено.
Стэн и Эва-Лена стояли в коридоре и ждали.
— Я слышу, что там шепчутся,— тихонько
произнес Стэн на ухо своей спутнице.— В
комнате, значит, не один человек, а несколько.
Он приложил ухо к двери, но не смог
разобрать, что там говорят. В это время
раздался голос Катрин: «Кто там?»
— Точно, там кто-то еще,— прошептал
Стэн.— Отвечай лучше ты, а я отойду пока
в сторону.
— Это я, Эва-Лена, с моим новым другом.
Он хотел бы с тобой познакомиться.
Катрин знала, что новый друг Эвы-Лекы был
помощником инспектора полиции. Но ни тому,
ни другому ее посетителю это и в голову не
могло прийти, поскольку они не узнали голоса
Эвы-Лены через дверь. Катрин же поняла свою
приятельницу как надо.
— Входи тогда,— ответила Катрин,— но
только пока одна, без твоего друга.
Стэн отчетливо уловил настойчивую
интонацию в голосе Катрин. Если она говорит, чтобы
Эва-Лена не вводила своего друга, значит, у
нее есть на то основания. Стэн тихонько
прошел в дальнюю часть коридора и
завернул за угол, к холлу, где находился лифт.
Осторожно выглянув оттуда, он увидел, как
открылась и закрылась дверь за Эвой-Леной.
Эва-Лена вошла в комнату, дверь
захлопнулась.
— Ты рассказала своему другу о Марианне
и о том, что я подозреваю? Что случилось
несчастье? — спросила Катрин. С помощью
наводящего вопроса она хотела ввести Эву-
Лену в ситуацию:
Эва-Лена в ужасе уставилась на обоих
вооруженных мужчин.
— Что здесь происходит? — запинаясь,
спросила она.
— Отвечай на вопрос! — приказал
Карлссон.
— Хорошо...
— Ты рассказала своему приятелю о
Марианне?
Эва-Лена не знала, как ей отвечать. Она
посмотрела на Катрин, и та едва заметно
подала ей знак головой.
— Да, рассказала, а что? -— решилась она.
— Но он не знает, что в этой комнате вам
угрожают пистолетом?
— Нет, откуда же, он об этом понятия не
имеет.
Подойдя к двери, Стэн в это время
неслышно приподнял немного крышечку над прорезью
для почты и сразу же понял: разговор
предназначен для него. Двум женщинам внутри
угрожал по меньшей мере один человек с
оружием в руках, и они хотят, чтобы Стэн
позвонил в полицию. Он бегом бросился к лифту.
У главного входа позвонил по
телефону-автомату в управление, попав прямо на Фалан-
дера.
— Пожалуйста, приезжай сюда,— сказал
Линдгрен.— Здесь держат под дулом револь-

КАТРИН СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЛА
67
вера двух женщин. Сдается мне, это те, что
убили Марианну Люндерберг.
— А я думал, ты на сегодняшний вечер
взял отгул,— удивился Фаландер.— Ты же
сказал, что спешить больше ни к чему.
— Я ошибся. Приходи сейчас же и захвати
еще несколько ребят. Могут возникнуть
осложнения. Знаешь, какой ненадежный народ те, у
кого в руках пистолет. Попробуй, догадайся,
что им может взбрести в башку: то ли
выстрелят, то ли нет. Может, и Петеру тоже
следует приехать сюда.
— Сейчас ему скажу.
Фаландер позвонил Петеру Сюндману на
квартиру. Тот спал, смертельно устав за день.
И вот уже через два часа — истерические
телефонные звонки.
— Эх, зря я не выдернул шнур,—
досадливо крякнул Сюндман, снимая трубку.
Но он никогда этого не делал и не сделает.
Даже когда его не ожидало дежурство, в
случае необходимости ему всегда можно было
сразу же дозвониться — настолько в нем было
развито чувство долга.
— Привет, это Берндт. Стэн тут застукал
парней с пистолетами, они держат под
прицелом двух женщин в студенческом
общежитии.
— Так, дальше...
— Он уверяет, что это те же типы, которые
убили Марианну Люндерберг.
— Здорово! Но неужели обязательно им
колобродить ночью и угрожать пистолетами, когда
все добрые люди спят,— проворчал Сюндман.
— Ну так как, приедешь?
— Конечно, приеду,
— Посылаю тогда за тобой машину.
— Ладно,— сонным голосом ответил
Сюндман.— Отоспаться я наверно смогу только тогда,
когда выйду на пенсию.
За это время Стэн Линдгрен успел опять
подняться на пятнадцатый этаж и встать у
двери, пытаясь понять, как обстоят дела в комнате.
Первое, что он услышал, были слова Катрин:
— Сюда вот-вот явится полиция. Ты не
хочешь спрятать свой револьвер, чтобы они не
увидели?
— Не боюсь я твоих ищеек,— продолжал
хорохориться Карлссон.— Пусть приходят.
— Откройте дверь! — произнес Стэн,
пытаясь говорить как можно внушительнее.—
Я из полиции!
— Можешь убираться ко всем чертям,—
закричал Карлссон.
—- Открой, я сказал!
— Смотри, не уберешься, так я всажу пулю
вот в эту хорошенькую малышку, в твою
подружку, короче говоря,— пригрозил
Карлссон.
— Я вызвал сюда полицию. Перед входом
уже стоит машина с рацией. Все равно тебе
крышка!
— Если мне крышка, так и девчонкам тут
тоже крышка.
— Хватит дурить! Ты себе только вредишь!
— Нет, я вижу, ты все-таки ничего не понял!
Здесь в комнате две девки. А у нас пистолет
и нож. И если вы не сделаете так, как скажем,
мы прикончим обеих. Не захочешь же ты в
самом деле, чтобы две ни в чем неповинные
овечки пострадали? Поэтому ты должен
поступить так, как мы тебе велим, если хочешь
еще когда-нибудь переспать со своей маленькой
куколкой.
Стэн наконец понял.
— Хорошо,— сказал он.— Что я должен
сделать?
— Мы хотим выехать из страны, а ты
должен обеспечить нам безопасность,— ответил
Карлссон.
— Куда же это, интересно? —
презрительно .фыркнул Линдгрен.— Какая страна
согласится принять таких, как ты?
— Алжир,— не задумываясь ответил
Карлссон.— Они захотят нас принять, если мы
передадим им Синью.
— А кто такая Синья?
— Узнаешь в свое время, подожди немного.
А пока организуй нам полицейскую машину,
да чтобы она отвезла нас в Арланду. Но
поторопись, а то я уже предупреждал: вдруг
мне захочется поиграть ножом; вот он, у меня
в руках.
— Я должен посоветоваться со своим
начальством...
— Ну-ну, только побыстрее,— прервал его
Карлссон.— У тебя есть час, а потом мь*
дадим первый выстрел.
ВОСКРЕСЕНЬЕ, 1 час 10 мин.
Через полчаса прибыли Сюндман и
Фаландер. Втроем они обсудили ситуацию, сидя в
машине перед главным входом в «Шиповник».
Здесь же стоял еще один автомобиль с
рацией, а в автобусе марки «фольксваген»
размещался целый полицейский пикет. Всего к
операции подключились двенадцать полицейских.
Четверо засели на пятнадцатом этаже, двое
расположились на четырнадцатом и на
шестнадцатом этажах, да еще по одному сидело в
каждой кабине лифта. Тех, кто входил в лифт,
спрашивали, на какой им нужно этаж.
Фаландер велел проследить, чтобы проживающие в
северо-восточном коридоре пятнадцатого этажа
не подходили к своим комнатам. Полицейские
должны были попросить их устроиться на ночь
где-нибудь в другом месте, чтобы избежать
малейшего шума или движения в том
коридоре.
Теперь там царила напряженная тишина;
разрядка могла наступить в любой момент.
— Возможно, придется вести переговоры,—
сказал Сюндман,— а при переговорах
желательно участие прокурора.
Решили попытаться вызвать прокурора,
связавшись с полицейским управлением по рации.
— Предлагаю спустить меня с крыши на
площадке для мойки окон,— вызвался
Фаландер.— Сейчас темно, хоть гпаз выколи, и
с улицы я смогу наилучшим образом все у
них там рассмотреть, а они меня даже не
заметят. А если что, пристрелю как
миленьких, они и глазом моргнуть не успеют.
— А тебе когда-нибудь приходилось
стрелять со свободно свисающих качелей? — с
иронией спросил Сюндман.

68
Якоб ПАЛЬМЕ
У Сюндмана и Фаландера было
одинаковое служебное положение, оба занимали
должность инспектора полиции. Но Сюндману было
тридцать восемь лет, а Фаландеру уже сорок
пять. Естественно бы предположить, что
верховодит Фаландер. Однако в отношениях коллег
само собой подразумевалось, что решающее
слово всегда остается за Сюндманом.
Фаландер мог иногда ему нагрубить, но при
необходимости принять важное решение
внутреннее чувство подсказывало обоим, что
мнение Сюндмана всегда более серьезно и
обоснованно. Никто из них не высказывал этого
вслух, и Фаландер, не протестуя, соглашался
со своей ролью.
— Будем вести переговоры,— сказал Сюнд-
ман.— Выбираем более мягкую линию. Нигде
никакого оружия на виду у этих типов,
никаких толп полицейских и особенно у их
двери.
— Есть,— отозвался Стэн Линдгрен.—
Проследи только, чтобы не пострадала Эва-Лена.
Знаешь, она совершенно удивительный человек...
Мы настолько хорошо понимаем друг друга,
что я даже не думал, что так может быть в
жизни.
Пока они сидели и рассуждали в машине,
в комнате Катрин и в самом деле уже
начались переговоры. Катрин сама, спокойно и
осторожно, сделала попытку хоть как-то
наладить отношения со своими мучителями, ей
хотелось добиться понимания, а понимание могло
бы привести к разрешению конфликта.
— Черт возьми, ну и влипли мы с вами
в историю,— начала она.— Мы с Эвой-Леной
под угрозой вашего оружия, а вам, как вы
сами прекрасно понимаете, некуда деться. И у
вас, и у нас, что ни говори, а положение хуже
некуда.
— Может быть, и так,—■ отозвался Карлс-
сон.— Это если ищейки будут себя взвинчивать.
А если сделают, как я сказал, все
образуется. И для вас, и для нас.
— Но всю свою жизнь провести в ссылке!
Неужели ты этого хочешь?!
— А мне все едино. Алжир тоже неплохая
страна. Для мужчины, конечно.
— Но как же у нас все получилось? Как
мы все попали в такое положение?
— Дурочка! Зачем ты сунула свой
курносый нос куда не следовало? До сих пор у меня
все шло как по маслу,— воскликнул Карлссон.—
С легавыми вот уж больше десяти лет —
никаких проблем. И если бы вы с вашим
марксистским кружком не начали мне ставить
палки в колеса, так, может, у меня бы все шло
распрекрасно и еще лет десять.
— Но теперь-то мы с вами разве не в
одинаковом положении? — Катрин била в одну
точку.— И мы, и вы — отверженные, и мы,
и вы — в конфликте с обществом. Они
поставили тебя в такое положение, что вся
полиция встала на дыбы, но ведь и с нами,
женщинами, не очень-то считаются при
теперешней системе.
—- Хватит чепуху молоть,— мрачно сказал
Карлссон.
— Но неужели ты не понимаешь...
— Не пудри мне мозги. Кто-нибудь еще
может клюнуть на трепотню о женском
равноправии. Ну, а со мной этот номер не
пройдет.
— А сам-то ты все-таки что об этом
думаешь? — Катрин не так-то легко было сбить
с толку.— Как ты сам относишься к тому,
чем занимаешься?
— А что тут думать! Надо показать всем,
кто хозяин, вот и будет порядок. Кто сильный,
не мямля, тот и в выигрыше. Чей черед, тот
и берет, как говорится. Вот увидишь, уж на
что фараоны упорные, а и те в конце концов
скиснут и дадут задний ход, раз здесь
подружка одного из них.
—- Но неужели ты не знаешь, что самой
сильной в конце концов всегда оказывается
полиция?
— С полицией тоже надо уметь ладить.
Уж если они что против тебя имеют, пиши
пропало. Но если вести себя осторожно, чтобы
все у тебя было шито-крыто, тогда полиции
до тебя нет дела. Волынка с легавыми
случается больше у неопытных, у любителей, да
у тех, кто допустит промашку.
— А ты, выходит, специалист!
— Да, я специалист,— горделиво заявил
Карлссон.— Я знаю, что делаю, и знаю, как
надо делать.
— А разве станет «специалист» так
раздражать полицию и вообще лезть на рожон?
Неужели ты не понимаешь, что сейчас ты
просчитался?
— Там видно будет. Посмотрим еще, кто
просчитался. Еще не все пропало.
— Но угрожать полицейскому, что ты
застрелишь его приятельницу! Это же просто
натравить на себя всю полицию!
— Что ж, иногда приходится и поднажать,
чтобы тебя зауважали.
— Я поняла. И несмотря ни на что надеюсь,
что все как-нибудь утрясется для всех для нас.
Но у меня нервы больше не выдерживают,
я же все время под дулом пистолета.
— В этом весь смысл.
— А вдруг он по ошибке нажмет на
спусковой крючок?
— Не бойся, не нажмет. Если легаши не
сделают какую-нибудь глупость.
ВОСКРЕСЕНЬЕ, 1 час 40 мин.
В коридоре «Шиповника» стояла полная
тишина. Звуки празднества, доносившиеся из
самой дальней гостиной, постепенно затихли;
почти все студенты разошлись по своим
комнатам, чтобы отдохнуть хотя бы остаток ночи;
многие уже спали, кое-кто лежал и читал,
некоторые занимались любовью. Были и такие,
что глушили себя наркотиками. Многих мучили
кошмары — тяжелые, гнетущие сны о трудной
жизни, о постоянных неудачах, об ощущении
неполноценности в череде бесконечных
экзаменов и зачетов...
И никто из них не догадывался о той войне
нервов, что происходила в одной из комнат
между двумя женщинами, избравшими для себя
путь борьбы за социалистические идеалы
равенства, и двумя обезумевшими мужчинами,

КАТРИН СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЛА
69
с помощью угроз и насилия старающихся
' вырваться из своего абсолютно безнадежного
положения...
Петер Сюндман медленно, неторопливо
прошел по коридору и остановился у
комнаты Катрин. Он был один (остальные
расположились в других частях здания) и без
оружия. Небольшого роста худощавый
подтянутый человек, по собственной инициативе
решивший вступить в переговоры с
преступниками.
— Кто там? — нервно вскрикнул Карлссон
и вскочил со своего кресла. Он стал
напряженно прислушиваться к шорохам за дверью,
пытаясь понять, что там происходит, и так сжал
ручку ножа, что пальцы побелели.
— Меня зовут Петер Сюндман. Я
полицейский. Мне хотелось с вами побеседовать,—
отозвался инспектор.
— Ищейка проклятая! — вне себя
закричал Карлссон.
— Подожди, нам надо с ним поговорить,—
спокойно возразил ему Сёдерман.
— Ладно. Ты один? — спросил Карлссон,
обращаясь к Сюндману.
— Да.
— Оружие есть?
— Нет.
— Открывай дверь, только медленно, но не
входи, пока я не скажу. Помни, что у нас
пушка, и она все время направлена на ваших
девок.
Сюндман поступил так, как ему было
указано. Приоткрыв дверь, он сначала увидел Бенг-
та Карлссона с ножом в руке; тот стоял,
широко расставив ноги, с угрюмым и жестким
выражением лица, которое, однако, не могло
полностью скрыть ужас, испытываемый им в
глубине души. За Карлссоном на полу лежали
на спине обе девушки — в самом
беспомощном, с точки зрения преступников,
положении, поскольку лежащему человеку трудно
совершить внезапное нападение или убежать.
На кровати расположился Эрик Сёдерман.
В своей здоровой руке он сжимал пистолет
и, опираясь на край кровати, держал под
прицелом обеих девушек.
— Делай, что я тебе скажу,— хмуро
буркнул Карлссон, обращаясь к вошедшему.— А то
мы сейчас же прикончим ваших бабенок. Ты,
наверное, знаешь, что вот эта — подружка
одного из твоих легавых коллег.
— Я только хочу с вами поговорить,
ничего больше,— терпеливо повторил Сюндман.
— Оставайся в дверях. В комнату не входи.
Давай, говори со своего места.
— Хорошо. Можно и так.— Сюндман
остановился и послушно встал у входа. Обоих
приятелей постепенно покидало нервное
напряжение.
— Чего ты хочешь? — Карлссон взглянул
на него исподлобья.
— Хочу, чтобы ты выслушал то, что я скажу.
У вас нет выхода. Себе вы не можете
соврать и прекрасно понимаете, что положение
у вас пиковое. То, что вы там говорили об
Алжире,— чушь собачья. В лучшем случае вас
оттуда вышлют. А в худшем попадете в
алжирскую тюрьму, и тут уж я тебе могу сказать
наперед, что единственным вашим желанием до
конца дней будет так или иначе вернуться в
Швецию.
— Почему? Кое-какая надежда у нас есть.
Пока с нами ваши девчонки, а в руках
пистолет.
— Нет. Вы можете только все немного
оттянуть и, чего доброго, загубить еще одного
ни в чем неповинного человека. Но в конце
концов вас все равно схватят. И вы это знаете.
Своим поведением вы только осложняете свое
положение. Шантаж с угрозой применения
оружия — это серьезное преступление, а если
пострадает еще один человек, то дело примет
для вас совсем скверный оборот. Тогда вам
действительно крышка. И поэтому самое лучшее,
что вы можете сделать, это немедленно
сдаться. Может быть, мне удастся уговорить
прокурора не относиться к вашему шантажу со
всей серьезностью. И потом: неужели вам
самим все не надоело, неужели не хочется, чтобы
поскорее кончилась ваша бессмысленная игра,
у которой лишь один конец?!
— Мы не играем, можешь быть уверен.
— Но постарайся же все-таки рассуждать
здраво, постарайся понять,— продолжал
Сюндман спокойно и доброжелательно.— Выхода у
тебя нет. И ты сам больше и больше все
осложняешь. Очень осложняешь. Я могу понять,
что Марианна Люндерберг сама на вас напала.
Знаю, что она в одного из вас всадила нож
и поранила плечо. Не хочу этим сказать, что
вы убили ее, превысив предел необходимой
обороны, но все же это очень серьезное
смягчающее обстоятельство. Пока вы еще
можете отделаться сравнительно легким наказанием.
Но если вы будете продолжать вашу «игру»
и шантаж дальше и, на беду, случайно или
преднамеренно убьете кого-нибудь еще, вот
тогда ваше дело плохо. Подумайте о том, что
я сказал.
— Самая типичная легавая болтовня,— не
сдавался Карлссон.— Поете-то вы красиво и
голову можете заморочить кому угодно. И все
для того, чтобы заманить человека в ловушку.
А потом и рады стараться, знаю я ваши
штучки! Нет, голубчики, меня сладкими
словечками не проведете. Нет, не на таковского
напали!
Лицо его становилось все более угрюмым,
рука с ножом непроизвольно поднялась на
несколько сантиметров, глаза впились в Сюнд-
мана.
— А ты знаешь, что делаю г с такими вот
легавыми, которые так разоряются? А-а,
молчишь! Очень уж вы горазды обмануть
человека. Нет, саллый верняк — это начисто
отказаться от всех ваших предложений и
фальшивых обещаний. А то ишь как распелся!
А сводится все к одному: поймать человека,
посадить в тюрьму и превратить его жизнь в ад.
Да только меня вы не проведете. Слишком
хорошо я вас, легашей, знаю!
— Нет, все, что я сказал,— истинная
правда,— просто, будничным тоном произнес
Сюндман.— Посиди немного, подумай, взвесь все
как следует, а я к тебе скоро зайду.
— Я не собираюсь думать и гадать,— отре^
зал Карлссон.— Теперь твоя очередь меня

70
Якоб ПАЛЬМЕ
выслушать. Мы должны отсюда уйти. Поэтому
забираем с собой обеих девок. И не желаем
видеть никого из полиции ни в коридорах, ни
на лестнице, или в лифте, внизу у дверей. Ь\ь\
выходим, но ни один полицейский не должен
нас преследовать. Если мы увидим хоть одну
ищейку, то я могу проверить, достаточно ли
этот нож острый. А Эрик знает толк в пистолете.
— А почему ты считаешь, что мы поступим
так, как ты хочешь?
— Только потому, что вот эти самые
девочки могут немного расстроиться и испугаться.
— Так что: им будет лучше, если мы
дадим вам уйти?
— Мы не из тех, кто вредит людям из
удовольствия. ^Лы распрекрасно понимаем, что
в наших интересах, если девки выйдут отсюда
целыми и невредимыми. Не будет подвоха —
обещаю тебе, мы их и пальцем не тронем.
— А как я могу быть в этом уверен?
— Я и вообще-то не любитель применять
насилие, а сейчас и подавно.
— Знаешь, я должен спуститься вниз и
посоветоваться с другими.
— Давай-давай. Только недолго. Если ты не
явишься сюда через полчаса, у нас может
лопнуть терпение, и тогда не жди добра. ^Аы
можем сорваться и поступить опрометчиво.
Внезапно в разговор вмешалась Катрин.
— Я думаю, он сделает так, как обещает,—
сказала она.— Стращать он стращает, но к
насилию прибегать не станет, если вы не
выведете его из себя. Если он сказал, что не тронет
нас, мне кажется, он так и поступит.
— А потом что? — спросил Сюндман.— Как
долго вы намерены задерживать девушек в
заложницах?
— ^Аы хотим куда-нибудь уехать; в такое
место, которое яам неизвестно. И проследить,
чтобы ни один фараон за нами не увязался.
А потом девок выпустим где-нибудь
подальше, откуда им придется порядком потопать,
прежде чем они доберутся до телефона и
вызовут полицию. Вы не решитесь что-нибудь
предпринять, пока не убедитесь, что они в
безопасности. А тогда нас — поминай как звали!
Мы будем там, где вы никогда не найдете.
— Ну, сейчас это не так-то просто,— сказал
Сюндман.
— Не думаешь же ты, что я тебе все
расскажу?
— Сколько времени тебе нужно?
— Самое большее один день.
— Сделай, как он говорит,— взмолилась
Катрин.— Когда вы тут, нам гораздо
страшнее. А они такие взвинченные, что от них
можно всего ожидать. Мне кажется, они
поступят, как говорят. А ты как думаешь, Эва-
Лена? Опасно нам с ними?
— Все равно спокойнее, чем если станут
нас отбивать силой,— поддержала Эва-Лена.—
Передай Стэну, что все уладится, если только
вы, полицейские, не вмешаетесь. Думаю, Стэн
меня поймет.
— А вдруг они вас убьют?
— Зачем? Они же понимают, что тогда им
конец. Это уже будет предумышленное
убийство. А то, что случилось с Марианной, суд
может счесть неосторожным убийством со
смягчающими обстоятельствами. Надо полагать,
они это соображают.
— Мы их пришьем, только если нас к этому
вынудят,— вмешался Бенгт Карлссон.— А
вообще я обещаю, что в течение суток мы
выпустим ваших девушек в целости и
сохранности. Нам главное самим выбраться, да чтобы
фараоны не бросились следом.
— Ладно, я пошел,— сказал Сюндман.—
Посоветуюсь с товарищами. Минут через
тридцать, самое большее, вернусь сюда, не
волнуйся.
Сюндман спустился в лифте и нашел своих
коллег в машине. За это время они успели
съездить за прокурором, подняв его с постели,
и теперь он внимательно слушал спокойный и
обстоятельный рассказ Сюндмана обо всем, что
творилось наверху.
— Надо еще проследить за тем, как это все
подадут газеты, если мы просчитаемся,—
сказал прокурор.— «Полиция выпускает на волю
обезумевших насильников вместе с молодыми
женщинами, а затем преступники где-то в лесу
хладнокровно убивают их».
— Да мы просто не можем так поступить,—
сказал Фаландер.— Не имеем права
поддаваться подонкам без стыда и совести. Наоборот,
мы должны показать им, что сила на нашей
стороне. Надо только как следует все
обмозговать, прикинуть, когда приступить к операции,
и тогда, без сомнения, мы сможем взять их,
например, по дороге вниз, пока они еще не
успели причинить вред заложницам.
— Я в этом совсем не уверен,— покачал
головой Сюндман.— Не думай, они вовсе не
простофили. Это прожженные типы, в высшей
степени осторожные. Меня, например, они так
и не впустили в комнату, и мне пришлось с
ними объясняться чуть ли не в коридоре. Так
что их голыми руками не возьмешь.
— Ты хочешь сказать, что мы должны идти
у них на поводу и разрешить им делать все,
что заблагорассудится?
— Этого хотят обе девушки. Эва-Лена
просила специально передать Стэну, чтобы он не
волновался; она считает, что так или иначе все
образуется, если только мы сами не затеем
какую-нибудь волынку.
— Ты, значит, полагаешь, что мы должны
согласиться на их требования...
— Да, мне так кажется. Ни одно из их
предложений мне не по душе, но сейчас все-таки
это самое разумное из того, что мы можем
предпринять.
— Сделаем так, как говорит Петер,—
предложил Стэн.— Обычно он хорошо разбирается
в людях. И девушки тоже ясно высказали,
чего они хотят.
— Мы только внесем кое-какие изменения
в их планы,-— добавил Петер.— В их машину
мы поместим мощеный радиопередатчик,
замаскируем его, конечно, чтобы они его не
заметили. И тогда сможем все время пеленговать
их машину и вести незаметное преследование.
Главное — никаких провокаций, ничего такого,
что могло бы навести их на мысль, что мы
следуем за ними. Сами знаете, рыба клюет
лучше, если леску немного отпустишь.
Решение было принято. Осмотрительный, не-

КАТРИН СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЛА
71
торопливый Сюндман, предложив свой план
действий, как много раз раньше, немедленно
перетянул всех на свою сторону, и только
Фаландер был в нерешительности. Для Фалан-
дера главным было сохранение чести мундира,
тогда как для Сюндмана — желание добиться
наилучших результатов с минимумом риска.
Началась интенсивная подготовка к
операции. Полицейские рассредоточились по боковым
коридорам, чтобы случайно не попасться на
глаза преступникам. Из управления был доставлен
и спрятан под запасным колесом
радиопередатчик. Стоявшие перед «Шиповником»
автомашины разъехались. Сюндман поднялся наверх,
чтобы успокоить участников драмы и вместе
с тем оттянуть время. Оно было необходимо,
чтобы закончить все приготовления. В четверть
четвертого, уже под утро, все было готово.
Сюндмана вызвали вниз для последних
уточнений, потом он опять поднялся в комнату
Катрин.
— Можете выходить. Мы обещаем вас не
трогать. Если вы, в свою очередь, обещаете
выпустить через сутки девушек.
— Да мы будем только рады поскорее от
них отделаться! — заверил Карлссон.— Бабы
сейчас для нас совсем не самое главное в жизни.
А уж тем более такие гордячки; воображают
о себе невесть что.
— Вот и прекрасно,— удовлетворенно
сказал Сюндман и удалился, укрывшись за
стеклянной дверью длинного коридора по другую
сторону холла, где находился лифт.
— Девушки, оденьтесь как следует,—
обратился к пленницам Карлссон.— Сегодня мороз,
а вам придется долго идти по лесу, пока
доберетесь до телефона.
— Можно я достану еще по паре брюк
для нас обеих? — спросила Катрин.
— Доставай. Я не хочу, чтобы вы замерзли.
Карлссон говорил дружелюбно, почти
доброжелательно. Теперь, как он полагал, все
складывалось удачно. Однако приятели понимали,
что опасность еще не миновала, оставался
риск, что полиция устроит по дороге засаду.
Со всякого рода предосторожностями они
вышли из комнаты и стали короткими
перебежками двигаться по коридору. Все это время
к спине Катрин был вплотную приставлен ствол
пистолета. Сюндман, глядя на
приближающуюся группу, пришел к выводу, что он оказался
прав. Никакая засада не могла бы
гарантировать девушкам безопасность; достаточно
нервного срыва у одного из преступников, и
произойдет непоправимое.
Беглецы подождали, когда подойдет
кабинка лифта. В молчании спустились вниз и
прошли через вестибюль. В молчании подошли к
машине. Было воскресенье; едва забрезжило
холодное, хмурое серое утро. На улице не было
ни души, метель утихла, снег перестал вихриться
и лежал теперь в больших сугробах.
Собственно, рассвет еще только угадывался — было
тихо, морозно, бело и безлюдно; город спал,
все его обитатели укрылись, заперлись
каждый в своей маленькой, теплой, уютной
квартире, в тишине и покое.
И только на мгновение показались в этом
белом мире и сразу же скрылись в машине
двое загнанных преступников и две девушки-
заложницы, одна из которых была борцом за
равноправие, членом кружка
женщин-социалисток, а другая — приятельницей полицейского,
с волнением наблюдавшего за происходящим
в бинокль через окно на лестнице дома по
другую сторону Черсбэрсвеген.
Так же молча все расселись по местам,
и автомобиль рванулся с места. Он промчался
вниз по Валхаллавеген, потом свернул на
север. Никто их не преследовал, ни одной
полицейской машины не было видно.
Однако оперативные работники не сидели
сложа руки. Они заранее оборудовали
пеленгаторами два небольших фургончика, из которых
один принадлежал конторе, ведавшей уборкой
улиц, другой — мебельной фирме. Теперь
оперативники могли следить за передвижениями
беглецов, держась от них на довольно
большом расстоянии.
А у тех настроение заметно улучшалось;
все понемногу успокаивались, приходили в себя,
напряжение постепенно спадало.
— Ох, как было жутко, когда мы спускались
в лифте,— промолвила Катрин.— Идти, когда у
тебя к спине приставлен револьвер, все равно
что передвигаться над пропастью по канату.
Пистолет лежал теперь на коленях у Сё-
дермана, он держал руку на спусковом
крючке; оружие, правда, было поставлено на
предохранитель.
— Ничего. Устроимся как-нибудь,— сказал
Карлссон. Нож он куда-то убрал.— По-моему,
я нашел неплохое местечко, где можно
спокойно укрыться. Не думайте, что я совсем
к этому делу не подготовлен. Нет, я
предвидел, что может возникнуть такое положение.
Жалко, что нельзя взять вас с собой; я же
обещал фараону, и придется через сутки вас
отпустить.
— Не брал бы ты нас совсем, а? —
взмолилась Эва-Лена.— Ты же не можешь на нас
положиться. Ведь как только представится
возможность, мы сразу же от тебя улизнем.
— Это я знаю. Но Катрин все-таки молодец,
не считает, что я ей враг. Даже уговаривала
легавого меня отпустить. Надеюсь, вы не очень
рассердитесь, что придется потопать несколько
миль лесом. Я ведь должен выпустить вас в
таком месте, где вы не сможете сразу вызвать
полицию. А то, как только эти ищейки
пронюхают, что вы на свободе, сразу напустятся на
нас всей сворой.
— Я понимаю,-— кивнула Катрин.— Что ж, я
лично не против, прогуляться по лесу совсем
неплохо, даже интересно. Только бы нам не
заблудиться.
— Можешь успокоиться. Я знаю, куда нам
надо. Я там жил как-то раз летом, когда был
маленький. Мамаша моя почему-то вообразила,
что меня нужно отправить в летний лагерь.
Я покажу, куда вам шагать, направление я знаю
точно. Но пока вы вызовете полицию, мы уже
будем далеко.
Машина свернула на дорогу, ведущую к Уп-
сале. Фургончики следовали за ней на
расстоянии примерно в один километр. Занималось
бледное утро хмурого зимнего дня, стали
отчетливее проступать контуры заснеженного, мо-

72
Якоб ПАЛЬМЕ
розного пейзажа; дома попадались все реже
и реже.
К северу от Стокгольма полиция выставила
заставы, но они давно уже остались позади.
Нигде не было видно ни одного человека.
— Ну как, пересядем? — спросил Карлс-
сон, увидев на стоянке у Мэрсты чей-то
автомобиль.
— Нет, подождем еще немного,—
отозвался Сёдерман.— Сначала выпустим девчонок.
А то разболтают о том, как выглядит наша
машина.
— А куда мы едем? — спросила Катрин.
— Тебе действительно необходимо это
выяснить? — пробурчал Карлссон.— Помни, если
будешь слишком много знать — не пришлось
бы тебя успокоить. А это, пожалуй, ни к чему.
Так что l, твоих интересах знать как можно
меньше.
Катрин поостереглась задавать еще какие-
нибудь вопросы.
ВОСКРЕСЕНЬЕ, 4 час. 35 мин.
Проехали Упсалу, тихий, погруженный в сон
город. Холодный, влажный предутренний туман
клубился над упсальской равниной, и город
казался каким-то фантастическим, нереальным и
словно отодвинутым вдаль.
Беглецы мчались в своем автомобиле все
дальше и дальше на северо-запад, стараясь
держаться узких, извилистых проселков и
выбирая наиболее безлюдные места. Все чаще
встречались лесные заросли, пока наконец
равнинный край с отдельными рощицами
постепенно не перешел в настоящий густой лес.
Снежный покров здесь, на севере, вдали от
больших городов, стал плотнее и толще. Однако
в субботу вечером дорогу расчистили, и она
теперь расстилалась гладкой лентой.
Бенгт Карлссон включил радио. В салоне
зазвучала веселая танцевальная музыка.
Вдруг Карлссон резким движением
вывернул баранку. Машину чуть не занесло на
сугроб у обочины.
— Прокол! — с досадой констатировал
Карлссон.— Хорошо еще, есть запаска. Девки
остаются на месте, а ты, Эрик, присмотри
за ними, не придумали бы чего с перепугу.
Он обошел машину и поднял дверцу
багажника. Знобящий, влажный туман проник в салон,
и девушки, как могли, постарались поплотнее
закутаться в пальто. Холод пронизал их до
костей, и сейчас они мечтали только об одном:
очутиться в тепле и безопасности.
Приподняв запасное колесо, Карлссон увидел
черный пластмассовый ящичек и озадаченно
уставился на него. Потом спросил:
— Что это у тебя за коробка под запаской,
вроде я у тебя ее раньше не видел?
— Да это моя дорожная сумка, я, бывает,
перевожу в ней «травку»,— откликнулся
Сёдерман, не вставая с места.
— А-а,— протянул Карлссон, потеряв всякий
интерес к своей находке.
Он не обследовал странный предмет, но
если бы проявил хоть каплю любопытства, то,
вероятно, сообразил бы, что это вовсе не сумка
Сёдермана, а радиопередатчик, посылавший
интенсивные сигналы, которые можно было
отлично принимать пеленгаторами полиции на
расстоянии многих миль.
Как раз в тот момент, когда Карлссон
собирался поставить новое колесо, мимо
проехал маленький фургон с надписью «Стильная
мебель Бьерехульта». Карлссон подозрительно
посмотрел вслед грузовичку, удивившись, откуда
здесь, на севере Упланда, в воскресное утро,
ни свет ни заря — еще не было пяти — взялся
мебельный фургон. Однако ему в голову не
пришло, что за рулем машины мог сидеть
полицейский.
Он быстро сменил колесо и опять забрался
на водительское сиденье. Заработал двигатель,
и в машину начало возвращаться тепло.
Дрожащие от озноба пленницы почувствовали к
Карлссону нечто вроде благодарности.
— Ну, теперь все у нас как будто в
порядке,— сказал он.— Я знаю, куда нам
двигаться, а полиции нас в тех местах вовек
не разыскать.
— А сколько времени вы там пробудете? —
не утерпела Катрин.
— Какого черта ты опять пристаешь со
своими расспросами?!
— Извини, я только хотела поддержать
разговор.
— Ладно. Молчи. Мир велик,— продолжал
разглагольствовать Карлссон.— И если фараоны
не знают, где мы прячемся, так не больно-то
скоро они нас разыщут.
— Верно,— заметила Эва-Лена.— Но тебе
придется закрыть свое дело в Стокгольме.
— Да уж, не один человек пожалеет, что
меня там нет.
— Я могу позаботиться о Синье,—
вызвалась Катрин.
— Чертова кукла, не лезь не в свое дело!
Ты что, хочешь украсть у меня и ее тоже?!
Карлссон больно ударил Катрин в бок.
Она оцепенела, сжалась вся в комок и надолго
погрузилась в молчание. Как она ни старалась
быть доброжелательной к человеку, который ее
похитил, она ничего не добилась, только вызвала
озлобление. Слишком уж чувствителен,
подумала она. Ведь с этого дня вся его жизнь,
будущее резко изменится, независимо от того,
попадет он в руки полиции или нет.
Они въехали в маленькую деревеньку и
остановились у местной лавочки. Карлссон
купил себе плитку шоколада.
— Может, купишь и нам? — попросила
Эва-Лена.— Когда еще мы сумеем поесть!
А меня уже и сейчас голод мучает. Заплатить
я могу сама, деньги у меня есть.
Карлссон согласился купить две плитки своим
пленницам, не забыл также и Сёдермана.
После сельской лавочки они свернули на
узкую лесную дорогу, поднимавшуюся в этом
месте в гору. После неожиданного снегопада
ее еще не успели расчистить, поэтому
двигались они с превеликим трудом. Несколько раз
машину сильно заносило, в одном месте им
пришлось сдать назад, чтобы с разгона
подняться на крутой, занесенный снегом холм. В
глубине леса снега оказалось поменьше,
продвигаться стало легче. Нырнув под прямым углом

КАТРИН СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЛА
73
под высоковольтную линию электропередач,
они попали на огромное пустынное поле.
Вернее, здесь когда-то был лес, теперь начисто
вырубленный. Из-под снега кое-где еще торчали
ветки и сучья. В самом дальнем конце
вырубки дорога упиралась в небольшую круглую
площадку с выкрашенной в зеленый цвет
хозяйственной постройкой и машиной для
обрубки сучьев, тихой и неподвижной в это
воскресное утро.
— Можете здесь вытряхиваться,—
ухмыльнулся Карлссон.— До деревни отсюда мили
полторы, но пока вы туда дотопаете, пройдет
несколько часов, а тогда ищи-свищи ветра
в поле.
— Не обижайтесь на меня,— неожиданно
сказал Сёдерман, обращаясь к пленницам с чем-
то вроде прощального приветствия.— Житуха
у меня сложилась не очень удачно. Мать свою
не помню совсем, пришлось побывать в шести
разных воспитательных домах, а в колонии я
научился одному: при напролом и думай только
о себе.
Катрин и Эва-Лена вышли из машины и в
нерешительности остановились у зеленого
сарайчика. Карлссон включил скорость и стал
спускаться с холма вниз. Девушки находились
довольно высоко и долго могли видеть
удалявшуюся машину, пока она наконец достигла
опушки леса и исчезла из виду.
— Ну, деваться некуда, надо шагать,—
промолвила Катрин.— Пошли, а то мы с тобой
совсем замерзнем.
Она опустила уши своей белой шапочки из
искусственного меха и двинулась по тихой
пустынной дороге...
Карлссон и Сёдерман домчались почти до
самой раскинувшейся в низине деревни, когда
им опять повстречался поднимавшийся в гору
тот же самый мебельный фургончик.
— Вот гады! — вскрикнул Карлссон,
сообразивший вдруг, что между этими встречами
имеется определенная связь.— Никакой это не
мебельный фургон! Это же легавые!
— Да ты что! Они же в Стокгольме
остались!
— Нет! Должно быть, они каким-то образом
напали на наш след. Что будем делать?!
Давай прыгай из машины, бежим в лес!
— Спятил?! Они же нас там сразу догонят!
— Не бойся, я эти леса знаю. А легавые
нет. Я же говорил, что здесь как-то целое лето
провел.
Приятели мигом выскочили из машины и с
трудом побежали обратно, вверх по дороге,
ведущей на гору. Поднявшись немного, они
скрылись в лесу, стремясь как можно скорее
углубиться в самую чащу.
Мебельный фургон попытался объехать
брошенную беглецами машину, но не смог. Вел
машину Фаландер, поскольку Сюндмана и Линд-
грена преступники видели в лицо, и им было
рискованно показываться в кабине. Но теперь,
когда беглецы скрывались в лесу, преследовать
их можно только пешком, и Фаландер
распорядился:
— Прыгайте, быстро. Они побежали вон
туда, в чащу. Но далеко уйти по такому снегу
не смогут, так что мы их скоренько возьмем.
Сюндман, Линдгрен и еще несколько
полицейских выпрыгнули из задних дверей фургона
и присоединились к Фаландеру.
— Давайте разделимся,— сказал
Сюндман.— Я и еще кто-нибудь будет
преследовать беглецов в лесу. Ты, Берндт, тоже с одним
полисменом, постарайся двигаться параллельно
нам, только пониже, метров на пятьдесят
подальше, а двое других пойдут опять же
параллельно нам, но повыше. Остальные
остаются в машине. Разверните ее и спускайтесь вниз,
к деревне. В лесу, да еще по глубокому снегу,
пробираться трудновато, так что наши друзья
там, внизу, вероятно, опять постараются
выбраться на дорогу.
Фаландер с напарником углубились в лес,
а Сюндман торопливо зашагал вверх, чтобы
отыскать следы двух приятелей. В толстом слое
недавно выпавшего снега было отчетливо видно
то место, где они перебирались через сугроб
у обочины, а потом углубились в лес по
извилистой, нерасчищенной боковой дороге.
Как раз в ту минуту, когда Сюндман ступил
на эту дорогу, послышался выстрел. В десяти
метрах от него, выше по обочине, взметнулся
вверх снежный фонтанчик. Потом инспектор
услышал, как кто-то тяжело пробежал по снегу.
— Ну, совсем взбесились,— устало произнес
Сюндман.— Все больше и больше осложняют
себе дело.
— Ну как же! Они ведь сейчас все
поставят на карту,— отозвался Линдгрен.— И так
боятся, что мы их сцапаем, что из кожи вон
лезут, лишь бы не попасться.
— Напрасные усилия, никуда им от нас не
деться.
— Выстрел у них был предупредительный.
Не могли они стрелять с намерением нас
ухлопать. Просто хотят сказать, не гонитесь,
мол, за нами.
— Так или иначе, а надо быть начеку,—
предупредил Сюндман.— Нет смысла из-за них
рисковать жизнью.— Подумав немного,
добавил: — Ниже по дороге мы поставим пост,
на всех других дорогах поблизости — тоже.
Рано или поздно наши друзья-приятели должны
выйти из леса, и тогда уж им никуда не
скрыться. Кроме того, будем все время
патрулировать дорогу на машине.
Он покричал Фаландеру, чтобы тот
возвращался. Фаландер повернул обратно, стараясь
ступать на свои собственные следы. На
полпути он вдруг обнаружил следы преступников;
они шли параллельно лесной дороге вниз, к
деревне. Фаландер и следовавший за ним
полисмен тоже свернули направо и зашагали
по свежим следам.
Медленно, в полном молчании, они тихонько
крались через лес. Надо было услышать шаги
беглецов раньше, чем те обнаружат своих
преследователей. Вместе с тем Фаландер понял,
что преступники пробираются вперед быстрее,
чем они, и что расстояние между ними
увеличивается. *
Двигаться в лесу было затруднительно; к
тому же у Фаландера обувь оказалась
неподходящей для такой прогулки, мокрый снег
давно проник в ботинки и, растаяв,
превратился в воду.

74
Якоб ПАЛЬМЕ
Через полкилометра они неожиданно вышли
на дорогу. Следы исчезли, снег здесь на
промерзшей земле был сдут ветром, так что
определить, в каком направлении двигались
злоумышленники — вверх или вниз,— не
представлялось возможным.
Фаландер решил подняться вверх, к машине,
чтобы посоветоваться с другими. Через
несколько минут он повстречался с мебельным
фургоном, за баранкой которого сидел Сюнд-
ман.
— Давай медленно спустимся вниз, до
деревни,— предложил Сюндман.— Если они
надумают свернуть в сторону, мы обнаружим их
по следам, а если так и маршируют по дороге,
то скоро их догоним.
Однако до самой деревни преследователи
не обнаружили ни преступников, ни каких-
либо следов.
— Странно,— пожал плечами Сюндман.—
Куда они делись?
А все объяснялось просто: Карлссон и Сё-
дерман успели свернуть с дороги возле
обдутой ветром скалы; там нельзя было
заметить даже следов от машины. Сюндман
обнаружил это, когда опять поднялся на машине
вверх, оставив нескольких полицейских следить
за всеми тропинками внизу.
И вновь Сюндману пришлось спуститься к
деревне. За деревней он оставил Стэна Линд-
грена с напарником, а сам вернулся обратно.
Время шло, нервное напряжение росло с
каждой минутой, а о беглецах не было ни
слуху ни духу. Только какой-то лесоруб, по
неизвестной причине проснувшийся ни свет ни
заря, совершал утреннюю прогулку. Он с
удивлением и испугом остановился, когда трое
полицейских в форме выпрыгнули из машины в
метре от него. Они извинились и попросили его
немедленно вернуться домой.
— Ну и дела,— сказал лесоруб.— Не
каждый день увидишь в нашей глуши полицию.
Сюндман узнал об этой встрече, когда через
пять минут объезжал все посты.
— Хорошо, что вы отправили его домой,—
одобрил он.— Нельзя позволить нашим
дружкам взять еще одного заложника.
Говоря это, он вдруг сообразил, куда
сгинули злоумышленники. Все основные посты
были расставлены по направлению к югу —
вниз, к деревне, потому что это был
единственный путь. Но где же находились в этот
момент девушки? Что если парни вернулись к
своей машине и, догнав девушек, захватили
вновь?
Сюндман с Фаландером ринулись на лесную
дорогу, но машина, в спешке брошенная
беглецами, оказалась на месте. Только капот
двигателя был поднят.
— Я сейчас вспомнил,— спохватился
Фаландер.— Ведь Стэн вынул ключ зажигания.
— А не помнишь, как Стэн оставил
машину: с открытым капотом или с закрытым?
— Нет, не обратил внимания.
— Попробуем сейчас проехать мимо,—
предложил Сюндман.
Они отвели брошенную машину в сторону,
к самой обочине. Теперь было достаточно
места, чтобы проехать на фургоне.
Они двинулись дальше. На вырубке
Фаландер попросил остановиться.
— Мне показалось, вон там, вдали, что-то
как будто замельтешило,— сказал он.— А
сейчас опять пропало.
Они продолжали свой путь вверх. Вскоре
Фаландер увидел вдали две черные точки.
— Вот они,— сказал он.— Если мы
поднимемся еще немного, то, может быть, удастся
их перехватить.
Но прежде они наткнулись на
девушек-заложниц. Те бодро шагали навстречу и даже
напевали одну из песенок, обычно
исполняемых на встречах женщин-социалисток.
— Быстро прыгайте к нам в машину сзади,—
тихо проговорил Сюндман, и вид у него был
при этом очень страшный.— Ваши парни вон
там, впереди, отсюда до них всего метров
двести-триста. Спрячьтесь как следует и ни в
коем случае не показывайтесь, что бы ни
случилось, а если услышите выстрелы, сразу же
бросайтесь на пол.
А беглецы упорно держались вдали от
дороги и направлялись сейчас к глубокой
ложбине, откуда они могли продолжать свой путь
невидимыми с этой стороны. Они, без
сомнения, были страшно измучены после бессонной
ночи и долгой, полной напряжения гонки в
машине по лесным проселкам. И все же не
сдавались.
Внезапно внизу, около лесной опушки,
показалась черная полицейская машина. Это
оказалось подкрепление, выпрошенное Сюндманом у
полиции Тиерпа, в четырех милях отсюда.
Автомобиль быстро подкатил к фургону. Два
немолодых полисмена в толстых зимних шапках
и теплых сапогах вылезли из легковушки и
подошли к Сюндману и Фаландеру.
— Они во-он там,— сказал Сюндман.—
У них пистолет, и они уже дали из него
предупредительный выстрел, с полчаса назад.
Теперь пытаются скрыться в северном
направлении.
— А, тогда мы их сейчас перехватим,—
сказал один из приехавших.— Немного пониже
туда, к озеру, идет тропинка.
Машина с местными полицейскими сорвалась
с места и, несмотря на то, что ее то и дело
заносило то в одну сторону дороги, то в
другую, упорно пробиралась к цели. Преследуемые
снова как в воду канули, но Сюндман был
уверен, что они находятся где-то между ним и
машиной с полицейскими. Теперь беглецы
оказались блокированными с трех сторон.
Сюндман с Фаландером двинулись на
северо-запад, чтобы отрезать беглецам
единственный возможный путь отступления на север, в
леса и в широкое русло реки Даль-Эльвен.
Через несколько минут обнаружились следы,
оставленные Карлссоном и Сёдерманом,— они
опять побрели по направлению к проселку, не
подозревая того, что Стэн Линдгрен выставил
посты вдоль всей дороги.
Кольцо вокруг преступников сжималось.
Сюндман с Фаландером двигались им
навстречу с севера, а полицейские из местных
приближались с запада.
Теперь оба приятеля были видны как на
ладони. Они с трудом пробирались вперед, время

КАТРИН СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЛА
75
от времени поглядывая на дорогу.
Осмотревшись в очередной раз, преступники вдруг
с ужасом обнаружили полицейских, неумолимо
двигавшихся с двух направлений. Группы Стэ-
на Линдгрена, спрятавшейся за снежными
увалами по другую сторону дороги, они пока не
видели.
Из последних сил преследуемые бросились
вперед на дорогу, к мебельному фургону.
В нем они, очевидно, видели надежду на
спасение. Но не успели пробежать и десяти
метров, как из-за сугробов навстречу выскочили
трое полицейских.
— Ладно,— произнес Карлссон, и его
пистолет упал в снег.— Сдаюсь.
Тем временем подоспели Сюндман с Фа-
ландером. Оба устало посмотрели на
задержанных мужчин.
— Больше всего я сейчас хочу спать,—
неожиданно сказал Сюндман.
— Я тоже,— буркнул Карлссон.
— Чего-чего, а поспать ты теперь сможешь
вволю,— не преминул съязвить Фаландер.
Карлссон и в самом деле выглядел
совершенно обессиленным. Но он сжал зубы и напряг
лицевые мускулы, чтобы не показать своей
слабости перед ненавистными легавыми. Лишь
через два часа, оставшись один в камере
предварительного заключения в Тиерпе, он вдруг
заплакал — безутешно, горько, безнадежно.
Спустя несколько дней Катрин решила
проведать Синью и узнать, как она обходится без
своих «защитников». По знакомым узким
улочкам она поднялась на Мариаберъет и
позвонила в квартиру Карлссона.
Синья открыла дверь, улыбнулась привычной
ласковой улыбкой.
— А, привет! — сказала она.
— Здравствуй, Синья. Как, к тебе можно?
Не возражаешь?
— Что ты! Заходи, заходи.
Катрин осмотрелась в комнате, из которой
ее буквально выгнали неделю назад, когда она
впервые зашла сюда навестить Синью. Но
теперь оба мужчины, выдворившие ее, были
надежно изолированы крепкими тюремными
решетками.
— Ты довольна, что Карлссон в тюрьме? —
спросила Катрин.
— Да-а,— неуверенно протянула Синья.—
Ты считаешь, что я должна радоваться?
— Ты же теперь свободна! Никто, ни один
мужчина, не распоряжается тобой и не
угрожает, не вынуждает зарабатывать для него
деньги.
— Это-то та-ак. Но все же...
— Все же?.. Что ты хочешь сказать?
— Ну, понимаешь, я...
Улыбка исчезла с уст Синьи.
— Что я должна понять? •— теряя
самообладание, закричала Катрин.— Разве ты не
хочешь, чтобы мы, то есть наш кружок, тебе
помогли? Чтобы ты наконец почувствовала себя
свободной и смогла бы как следует устроить
свою жизнь в Швеции и чтобы тебя не посмел
эксплуатировать или грабить какой-то гнусный
сутенер?!
— Но ты должна меня понять... Дело в том,
что...
Дверь в спальню внезапно распахнулась, и
оттуда вышел мужчина, еще не проснувшийся
как следует, неопрятный и в мятых брюках.
Он злобно взглянул на Катрин и сказал:
— Так-та-ак! Это вы из того идиотского
бабьего клуба? А вы можете не вмешиваться
в дела, которые вас совершенно не касаются?
И вообще, давай-ка отсюда вон, катись, чтоб
духу твоего здесь больше не было!
Предупреждаю по-хорошему!
Катрин почувствовала, как в ней закипает
злость и ненависть. Синья улыбнулась своей
извиняющейся улыбкой.
— Ты понимаешь, мне нужно, чтобы кто-
нибудь обо мне заботился,— пробормотала
она.— Не так-то легко приходится девушке-
иностранке в Швеции.
— Ну ты и дрянь, я тебе скажу,—
процедила сквозь зубы Катрин и бросилась вон
из квартиры. Но когда оказалась на улице,
среди тающего снега и ручейков с талой
водой, вдруг успокоилась.
Шагая по улицам и размышляя о событиях
последних недель, Катрин постепенно пришла
к выводу, что нельзя построить справедливое
общество с помощью насилия. Марианна
прибегла к насилию, но потерпела поражение.
Какого-то результата можно достигнуть лишь
медленной, терпеливой, упорной работой. Не
существует прямого и простого пути, нет такого
ножа, с помощью которого можно было бы
отрезать все больное, скверное и
злокачественное. Но это не значит, что мы должны
сдаться, думала Катрин. Надо работать. А
работать я не боюсь.

Публицистика-
Юрий ШАБАЕВ
Юрий Петрович ШАБАЕВ родился в 1952 году в Эстонии.
Закончил Сыктывкарский государственный университет. Работает
в Коми научном центре Уральского отделения АН СССР, в
секторе этнографии. Кандидат исторических наук. Автор многих
научных публикаций в советских и зарубежных изданиях.
В «Севере» дебютировал в 1987 году статьей «Семья требует
помощи».
В ПОИСКАХ
НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ
Щ 1 ибнет народ! Народ умирает!» — с отчаяни-
^С Ж ем ГОВОРЯТ одни. «Возродим коми
культуру»,— начертано на лозунгах других. «Да
какие мы коми?! Мы теперь тоже русские»,—
просто заявляют третьи. «Ей-богу, не знаем,
представители каких национальностей работают вместе с
нами в бригаде, мы на это не смотрим»,— разводят
руками рабочие, когда заводишь разговор о
взаимоотношениях на производстве между людьми
разной национальной принадлежности. «Да нет, что
вы, что вы! Затирают коми всюду — это же
совершенно ясно»,— возмущенно утверждают
некоторые интеллектуалы. И уж конечно, слышны
стандартно-бодрящие замечания: «Мы все
интернационалисты! Мы все советские люди».
Такова неполная палитра мнений и
настроений, которые имеют место в отношении проблем
национального развития и межнационального
взаимодействия в условиях Коми АССР. Да
собственно, с теми или иными вариациями это
говорится и в применении к карелам, вепсам,
удмуртам, коми-пермякам, ханты и ряду других
народов. Кое-кто в этой палитре мнений может
усмотреть признаки нестабильности обстановки и
станет, наверное, вопрошать: «А не идет ли у вас
дело к новому Карабаху?»
В своей известной работе «К вопросу о
национальностях или об «автономизации» В. И. Ленин
писал: «...коренной интерес пролетарской
солидарности, а следовательно и пролетарской классовой
борьбы, требует, чтобы мы никогда не относились
формально к национальному вопросу...» (ПСС,
т. 45, с. 360).
Казалось бы, сегодня в условиях гласности,
расширяющегося процесса демократизации,
серьезного обсуждения острых проблем нашего
бытия формальный подход к национальным
проблемам мы успешно изживаем. Но в том-то наша
слабость и заключается, что до сих пор многие
идеи и предложения, касающиеся национального
развития, остаются на уровне благих пожеланий,
деклараций и лозунгов, то есть по сути своей они
сугубо формальны. Более того, ныне охотников
крикнуть: «Давайте развивать национальную
культуру» становится все больше, ибо тем самым
легко завоевать дешевую популярность, но как
только дело касается глубокого анализа
ситуации и конструктивных предложений, то следуют
невнятные разглагольствования о том, что
необходимо усилить, развить, укрепить, предоставить
и приблизить... Эти казенно-бюрократические
формулировки, столь привычные нам по
незабываемым годам, отражают тот застой мысли, который
все еще не преодолен.
Нужны не лозунги, а глубокие и
радикальные перемены в самом понимании национальных
проблем и идей, в сотрудничестве народов. Однако
радикализм ни в коем случае не следует
понимать как экстремизм и необузданный
национальный эгоизм. А ведь тенденция к тому, чтобы
склонить чашу политических весов в эту сторону,
просматривается все более отчетливо. Думаю, что
последовательная демократизация всех сторон
нашей жизни в конечном итоге поможет
преодолеть эту тенденцию, но для этого надо дать
четкие ориентиры для национального развития,
предложить обоснованную программу решения
национальных проблем, новые принципы
взаимотяготения народов и национальных групп. При
этом национальное согласие должно строиться
начиная с уровня района, области, территории.
Даже прежде всего на этом уровне.
Социальные условия, конкретная обстановка в
каждом национальном регионе страны
неоднозначны, поэтому нет и не может быть общих
сценариев и рецептов лечения местных болезней.
Предварительным условием успешного
врачевания национальных недугов является правильный
диагноз, а оный возможен лишь тогда, когда мы
будем иметь достаточно информации о процессах,
происходящих в национально-культурной сфере,
когда будем верно оценивать эту информацию.
Не претендуя на роль авторитетного диагноста,
хочу все же как профессиональный этносоцио-

В ПОИСКАХ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ
77
лог поразмышлять о региональных ориентирах
в национальной политике на материале весьма
конкретном — примере республики Коми.
Сохраняется ли ныне единство национальных
групп в Коми АССР? Что ему угрожает и каковы
те проблемы, которые имеют место в
национальном развитии Коми, в межнациональном
общении представителей разных национальностей,
проживающих в республике? Как сопоставить эти
проблемы с теми, что имеют место у других
народов страны, особенно соседних и родственных?
Вот на эти вопросы следует попытаться дать
ответы при анализе ситуации в данном конкретном
случае.
Республика Коми, как и большинство
регионов страны, многонациональна. По данным
переписи, на ее территории проживают представители
около ста национальностей: коми, русские,
украинцы, белорусы, татары, башкиры, немцы и т. д.
Коми составляют 23 процента, русские — 59
процентов населения, есть ряд других весьма
значительных по численности национальных групп.
Однонациональные трудовые коллективы в
республике уже редкость, практически повсюду совместно
трудятся сыны и дочери многих народов нашей
страны. Примерно половина всех браков, которые
ежегодно заключаются в Коми АССР,— это
браки между людьми разной национальности.
Опрос, который мы недавно провели среди го-
родскогб и сельского населения, показал, что в
дружеском окружении людей лица иной
национальности составляют очень значительную долю.
Так, у половины горожан коми другом является
человек своей национальности, у 42,8 процента —
русской, у 7,2 процента — представитель других
народов. Треть русских горожан указали, что их
ближайшим другом является коми, 12 процентов
назвали лиц иных национальностей.
Но если данную ситуацию еще можно
трактовать и так и этак, то, пожалуй, более
наглядным подтверждением глубины
межнациональных контактов у жителей республики служит
анализ адресатов личных писем. Переписка
ведется обычно с людьми очень близкими: или с
родственниками, или с теми из друзей, дружба
с которыми прочна, ибо проверена и годами, и
расстояниями. Так вот, адресатами в пределах
республики, к примеру, у городских коми являются
в основном лица своей национальности,— это
главным образом переписка с родственниками в
селе. Но почти четверть адресатов — русские,
а 4 процента — представители других
национальностей. За пределами Коми АССР большинство
адресатов — русские (48 процентов), доля коми
равна уже только 33 процентам, и велика доля
представителей других народов, с которыми коми
общаются посредством рукописного слова,— 19
процентов. Русские горожане (а 81 процент
русских в республике живет в городах) переписку
ведут в большей мере со своими же
соплеменниками, но это объясняется тем, что их доля
в населении республики самая внушительная.
И тем не менее, в пределах республики 32
процента адресатов у них — это коми, 11
процентов — другие; адресаты за пределами Коми
АССР составляют 5 процентов, лица других
национальностей — 21 процент.
В целом же установки на межнациональное
общение у представителей двух крупнейших
национальных групп населения Коми АССР
позитивны: 82 процента из опрошенных коми и 77
процентов русских заявили, что при выборе друзей,
знакомых национальность для них не имеет
никакого значения.
На первый взгляд кажется, что в
республике отношения между различными национальными
группами населения складываются чуть ли не
идеально и говорить собственно не о чем. На
самом деле ситуация достаточно сложна, и в ней
происходят глубокие изменения.
Так, в 20-е годы, когда широко развернулся
процесс национально-государственного
строительства и у коми, происходил бурный рост
национального самосознания, в крае начала
осуществляться так называемая «зырянизация»;
действовала даже комиссия по зырянизации, целью
которой было внедрение коми языка во все сферы
жизни, «коренизация» (как тогда выражались)
государственного аппарата и т. д. В процессе
«зырянизации» допускались и явные перегибы.
Они были естественными в условиях, когда
единая национальная культура не приобрела еще
достаточной цельности и «иммунитета», когда
поиск идеи единения формирующейся коми
нации только начинался.
Однако, на здоровой основе преодолеть
перегибы не удалось. Изменение
социально-политической обстановки в стране привело к
постепенному вытеснению из общественной жизни открытых
дискуссий, всякое инакомыслие, а тем более
ошибки стали классифицировать как оппортунизм и
деятельность, враждебную социализму.
Коми область не была изолирована от общей
обстановки в стране, а потому вполне
естественно, что политическая борьба здесь с начала
30-х годов приняла форму борьбы с так
называемым «национал-шовинизмом и буржуазным
национализмом». Многие деятели национальной
культуры были обвинены в национализме, а
заодно их заклеймили как троцкистско-зиновьев-
ских последышей и затем репрессировали. Эта
волна захватила и тех, кто ратовал за зыряни-
зацию, и тех, кто выступал против
повсеместного внедрения коми языка; репрессии коснулись
и коми, и русских. И поэтому ныне, когда
появляются измышления на историческую тему и
некоторые витии пытаются со страниц печати
доказать, что начиная с 20-х годов покушались на
коми национальную культуру, важно говорить всю
правду о прошлом, показать сложность
исторического пути республики и сопряженность его
с историческими судьбами всей страны.
Важно это сделать сейчас, когда вокруг
проблем национального развития ведутся острые споры
и дискуссии и порой начинают подсчитывать,
какой народ нашей страны больше пострадал от
сталинских репрессий, пытаясь тем самым
обосновать тезис о существовании особо ущемленных
наций и народностей. Последовательная
пропаганда идеи национальной ущемленности может
привести к серьезным социальным потрясениям.
И плюс к тому: в подобной пропаганде
просматривается скрытое устремление, попытка, как
указывал академик Ю. В. Бромлей, «получения
привилегий, используя национальный фактор».
Анализ писем и публикаций в
республиканской газете «Красное знамя», в других
республиканских изданиях показывает, что в сознании

78
Юрий ШАБАЕВ
многих людей живо стремление обеспечить
приоритет своего народа, хотя нередко это выглядит
мелочным, меркантильным. Ну как, скажем, можно
расценить письма в газету, где, к примеру,
требуют: пусть рыбу в наших реках разрешают
ловить только «нашенским», пусть все
руководящие посты в нашем районе занимают только
местные уроженцы, пусть всех, кто приезжает
в республику, заставляют учить коми язык...
Заставляют, опять заставляют! Вспомним, однако,
что сказано в Конституции СССР:
«...Установление прямых или косвенных преимуществ
гражданам по расовым или национальным признакам,
равно как и всякая проповедь расовой или
национальной исключительности, вражды или
пренебрежения — наказываются по закону»
(Конституция СССР. М., 1977, с. 17).
Но надо сказать прямо, что подобные
настроения есть порождение не только
национальных предрассудков, но и официальной
практики. Вот весьма характерный пример. Не столь
давно в газете «Красное знамя» было
опубликовано письмо следующего содержания: «Меня
волнует жизненно важный вопрос. Я родился и
вырос в деревне Харьяга Усть-Цилемского района
Коми АССР. Моя мать по национальности
русская. Отец — коми-ижемец. В 1959 году я на
работе получил увечье... На лекарства пошло
денег больше, чем на пропитание. Я обратился к
врачам, чтобы мне, как коренному жителю, была
сделана скидка на покупку лекарств. В
больнице мне объяснили, что скидки мне не положено,
так как в моем паспорте указана
национальность «русский». И тут же помещено
официальное разъяснение: «Действительно, согласно
постановлению ЦК КПСС и Совета Министров СССР
от 16 марта 1957 года коренное население коми,
проживающее в районах Крайнего Севера и
приравненных к ним отдаленных местностях,
обеспечивается бесплатным медикаментозным лечением.
Но так как в вашем паспорте указана
национальность «русский», то эти льготы на вас не
распространяются».
Отвечает ли принципам социальной
справедливости, принципам равенства народов такая
ситуация? Осмелюсь утверждать, что на сегодняшний
день вряд ли льготы, предоставляемые какому-то
одному народу или группе народов, могут быть
оправданными. Во-первых, мы постоянно
указываем, что по уровню своего
социально-экономического развития все народы нашей страны
примерно равны (хотя это и не совсем так). Во-
вторых, льготы были необходимы в первые годы
Советской власти, так как надо было спасать
малые народы от вымирания, ускоренно поднимать
их жизненный уровень и культуру. Ныне эти
льготы все чаще превращаются в тормозящий фактор,
поскольку на них просто начинают паразитировать.
Я как этнограф считаю, что национальная
политика не должна превращаться в
благотворительность. Благотворительность не стимул для
прогресса малых народов, а его тормоз. Если же
предусматривать какие-либо льготы, к примеру, для
инвалидов, то они должны касаться не каких-то
избранных народов, а всего населения,
проживающего в районах с тяжелыми условиями жизни.
Что же касается данного случая, то тут и
вовсе ситуация выглядит нелепой. Коми-ижемцы
имеют право на льготы, ибо относятся к
коренному населению, а русские усть-цилемы, которые
заселили берега Печоры на много лет раньше
ижемцев, к коренному населению, похоже, не
относятся и на льготы прав не имеют. Кстати
сказать, сейчас этнографы признают, что термин
«коренной народ» неудачен, и многие избегают
употреблять его.
Беда еще и в том, что, ощущая шаткость
своих позиций в преддверии выборов в местные
органы власти, некоторые руководители делали
ставку на пропаганду национальных идей, пытаясь
подать себя как истинных радетелей за
национальные интересы коми народа. И это не просто
слова. Есть нерадостные примеры,
подтверждающие мои слова. Бывший председатель
Президиума Верховного Совета Коми АССР Ю. Сему-
ков в местной и в центральной печати
настойчиво проталкивал идею того, что в
республике необходимо создать особые избирательные
округа, где, кроме коми, ни евреи, ни украинцы,
ни русские, ни немцы, ни представители любого
другого народа не имели бы права быть
избранными в высшие органы власти. Он оказался не
одинок. Конечно, такого рода речи вызывают не
только недоумение, но и отпор, критику. Однако
свое дело они делают — разжигают страсти. Более
того, раз непродуманные идеи и высказывания
допускают люди, облеченные властью, значит, и
рядовой гражданин может свободно высказывать
свои «радикальные» идеи. И вот мы уже читаем
на страницах республиканской газеты заметки, где
провозглашается идея «В Советы только коми»
(сравните: «Эта скамейка только для белых»),
слышим по республиканскому радио
выступление религиозного экстремиста, советующего
убираться из республики русским и прочим
пришлым. Общественную атмосферу эти высказывания
не накалили, но некоторые признаки сдвига в
настроениях стали все же наблюдаться.
Но если национальные приоритеты, льготы и
преимущества еще могут найти какое-то
объяснение, то широко распространенные представления
о наличии отрицательных черт характера,
являющихся якобы отличительным свойством целого
народа, еще живут в сознании.
К примеру, данные нашего опроса показали
следующую картину: среди коми горожан качества
со знаком минус русскому народу в целом
приписал 21 процент опрошенных, а среди русских
соответственно коми народу — 46 процентов. Не
очень-то обнадеживают такие оценки, хотя
большинство и коми, и русских заявили, что нельзя
оценивать народ в целом, особенно
высказываться о нем в негативном плане, поскольку
отдельные представители народа могут быть разными, а
народ в целом всегда достоин уважения.
Озадачивает и то, что представители двух соседних
(а ныне совместно проживающих) народов,
имеющих давние исторические связи, тесно и
плодотворно сотрудничающих, весьма критически
оценивают друг друга. Более того, возникает вопрос,
почему русские более «критично» настроены по
отношению к коми, почему не столь уж и редко
мы можем слышать из уст людей многих
национальностей, приезжающих в республику,
пренебрежительное «комяк»? Почему нелестные
отзывы о коми порой позволяют себе даже лица,
казалось бы, достаточно образованные?
Мало сказать, что такие отзывы могут по-

В ПОИСКАХ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ
79
зволить себе лишь люди ограниченные, не
умеющие уважать не только чужой народ, но и в
полной мере свой собственный. Мало потому, что
только нравственностью, недостатками воспитания
объяснить подобное положение нельзя.
Небрежение национальной гордостью и достоинством коми
создает такую ситуацию, при которой нередко сами
коми стараются скрыть свою национальную
принадлежность. При отсутствии явной
дискриминации складывается такая социальная среда, в
которой коми ощущают определенный дискомфорт,
особенно в городах, ощущают
культурно-психологический прессинг со стороны инонационального
окружения. И, естественно, происходит смена
национальных ориентиров, наблюдаются глубокие
сдвиги в этническом самосознании людей:
постепенно забываются язык, обычаи, утрачивается
интерес к истории народа, его культуре. Посему
не случайно сегодня можно услышать даже от
многих представителей коми интеллигенции, что
они плохо и мало знают свой народ.
Мало знаем свой народ! И это говорят сами
коми. Что же мы можем сказать о
представителях других национальностей, которые приезжали
и приезжают на эти северные земли строить
города и поселки, осваивать природные ресурсы,
работать в разных сферах народного хозяйства
и культуры. Безусловно, люди эти и вовсе
незнакомы с национальной культурой коми. Кстати
сказать, именно из-за различий в характере
формирования групп коми и русских горожан
возникли и различия во взаимооценках.
Негативные оценки коми характерны прежде всего
для тех русских, которые не столь уж давно
прибыли в республику, мало контактируют с ними,
а старожилы, как правило, оценивают коми так
же, как и представителей собственного народа.
Конечно, нестабильность населения порождает
социальную напряженность, которая проявляется в
различных формах,— это и
неудовлетворительное качество трудовых ресурсов, и
нестабильность семьи, и сложности адаптации мигрантов,
и проблемы оптимизации взимоотношений между
национальными группами населения. В одном из
своих интервью видный эстонский социолог Микк
Титма верно заметил: «Именно прочная,
стабильная культурная общность помогает людям
выражать свои интересы в допустимых,
цивилизованных формах, снижает агрессию, помогает
находить компромиссы».
Поэтому более взвешенное отношение к
национальным проблемам коми будет проявляться
тогда, когда масштабы миграции будут снижены,
а мигранты станут более успешно
адаптироваться к местным условиям, перестанут ощущать
себя временными жителями на этой земле.
Значит, надо найти меры, реально способствующие
закреплению населения. Кроме того, на
отношения между различными национальными
группами Коми АССР накладывает отпечаток то,
каким образом менялся в последние десятилетия
национальный состав населения, как
распределялись национальные группы по территории
республик, какова была роль представителей разных
народов в хозяйственной жизни.
Так, в 1939 году коми составляли около
70 процентов населения, а затем в связи с
активным освоением природных ресурсов потребовалось
большое количество квалифицированных рабочих
и специалистов, которых крестьянское население
края дать не могло, и их недостаток
восполнялся за счет притока извне. Так что
освоение природных богатств и создание современной
промышленности — заслуга и представителей
тех народов, которые по доброй (а очень часто и
по злой) воле ехали в Коми АССР,— русских,
украинцев, белорусов, литовцев, поляков, татар,
немцев, евреев и др. Доля коми сократилась к
настоящему времени до 23 процентов. Пришлое
население оседало главным образом в городах и
рабочих поселках, создаваемых его же руками,
и потому этнический состав городского
населения сформировался не на основе коми (они
составляют ныне только 15 процентов горожан),
а на основе русского населения.
В условиях многократного преобладания в
городах (горожане составляют 76 процентов всех
жителей республики) инонационального
населения не происходит сколько-нибудь заметного его
приобщения к коми культуре, и кроме того, не
возникает, прямо скажем, особой необходимости
в этом. Ну откуда может возникнуть сама
собой такая необходимость в городе Воркуте, где
коми составляют лишь 2 процента жителей. Более
того, понимая свое значение в промышленном
освоении края, представители инонационального
населения порой в полной мере и не способны
оценить коми народ, его историческую роль,
его самобытность.
В этих условиях огромное значение
приобретает умелая пропаганда исторического прошлого
коми народа, уникальности его культуры,
разъяснение особенностей социально-экономического
развития края. В этом деле особая
ответственность лежит на деятелях культуры, идеологах,
обществоведах.
А что мы имеем сегодня? По сути дела,
всю пропаганду можно свести к отдельным
публикациям в прессе, краеведческой и
исторической страничке в республиканской газете и
слабенькому школьному учебнику по истории Коми
АССР с занудными параграфами и бледным
текстом, который далеко не всеми учителями
берется на вооружение.
Уроки по истории края должны стать
обязательными для всех школ, учебники надо
создавать заново и делать их не для
зазубривания, а для увлекательной экскурсии в
прошлое. Да и вообще нужна цельная система
историко-культурной пропаганды: циклы передач на
радио, телевидении, дискуссионные клубы и
круглые столы... Нужны перспективные планы издания
соответствующей литературы, продуманный
комплекс культурных мероприятий и т. д. и т. п.
Первый шаг в нужном направлении уже
сделан — начат выпуск краеведческого
ежегодника, где в популярной форме ученые и краеведы
республики ведут рассказ о прошлом края,
воссоздают живые картинки быта давно минувших
эпох. Состоялся учредительный съезд «Коми ко-
тыра» — общественной организации, призванной
сохранять и развивать национальную культуру. Но
этого, бесспорно, мало. Надо давать четкие
определения различным проявлениям национальной
жизни: национальное развитие характеризовать как
национальное развитие, национальный эгоизм
называть эгоизмом, национализм однозначно
именовать этим словом, а расистские проявления

80
Юрий ШАБАЕВ
оценивать именно как таковые. Ныне же очень
часто избегают четких оценок, все списывая на
стремительный рост национального самосознания.
Впрочем, по старой традиции порой клеят и
ярлыки националистов тем, кто настойчиво требует
решения национальных проблем. И то и другое
пагубно воздействует на общественные
настроения.
Особого разговора здесь требует языковая
ситуация. Несомненно, этот вопрос является частью
национального вопроса. Язык играет особую роль,
ибо является носителем культуры. Но сегодня
положение языков целого ряда народов нашей
страны вызывает опасения, и вокруг этих опасений
формируется политика и нередко идет очень
сложная политическая игра. Во многих
национально-территориальных образованиях
разгорелись настоящие «языковые войны».
Выбор того или иного языка — дело сугубо
добровольное, и навязывать изучение какого-либо
одного просто недемократично. Только свободный
выбор способен сформировать уважительное
отношение к языкам как своего народа, так и
народа-партнера.
Расширение или сужение функций языка
происходит чаще всего по объективным причинам,
и в основе этого процесса лежат прежде всего
социально-экономические сдвиги, изменения в
культурных ориентациях населения.
Если говорить в целом о языковой ситуации
в республике, то она во многом сходна с теми,
что весьма характерны для карел, удмуртов,
марийцев и некоторых других финно-угорских
народов. Так, сегодня коми лучше знают русский
язык, нежели свой родной. Многие просто не
владеют ни чтением, ни письмом, ни коми
разговорной речью. По данным моего коллеги
М. Б. Рогачева, среди сельских коми всеми
компонентами русского языка, то есть разговорной
речью, чтением и письмом свободно владеют 80,3
процента, а коми языка — 63,2 процента. В
городе картина еще более впечатляющая. Здесь
даже в однонациональных коми семьях в быту
преимущественно на коми языке разговаривают
лишь 34 процента опрошенных нами в ходе
последнего социологического исследования. Среди
коми горожан, которые являются выходцами из
села, 15,5 процента назвали русский язык своим
родным, а среди горожан второго и
третьего поколения — 51 процент. Тенденция
очевидна.
Почему складывается такая ситуация? Дело
в том, что литературный коми язык, созданный
на базе одного диалекта, диссонирует с той
социально-культурной средой, что наличествует
в республике, с языковой практикой, в которой
доминируют диалектные особенности (а в коми
языке 10 диалектов). Литературный язык
малопонятен северным коми, равно как и южным, и
другим группам. Сфера применения его
ограничена. Поток информации на нем незначителен.
Количество национальных школ в республике в
последние годы сокращалось, и сегодня их только
159, из них средних — 54. Но язык в этих
школах изучается как предмет, а все
преподавание ведется на русском.
Как обогатить языковую жизнь? Увы, простых
и быстрых решений здесь, как и при решении
других национальных проблем, быть не может.
Социальная действительность такова, что надо
уметь примиряться со многими потерями, а
национальное развитие умело направлять в русло
бесконфликтных решений, ибо любые иные
объективно противоречат национальным интересам.
Меня больше всего пугает некая торопливость
в выводах и действиях, касающихся развязки
клубка национальных проблем. Даже ученые
нередко стараются видеть только то, что будет
завтра, но не заглядывают в послезавтра.
И очень часто поспешно примеряют кафтан с
чужого плеча. Примеры? Извольте!
«Давайте развивать коми язык»,— говорят и
ученые, и писатели, и просто неравнодушные
люди. Ну кто же сегодня осмелится выступить
против такого призыва? Наоборот, должностные
лица с энтузиазмом принимаются за дело,
мигом превращая «давайте» в кампанию. И вот уже
начинают создаваться группы с преподаванием
коми языка в детских садах, открываются коми
классы в школах, хотя нет ни надлежащих
программ, ни методик, ни должного количества
специалистов-учителей, ибо в преподаватели коми
языка идут неохотно, а в университете на этой
кафедре, как правило, оказываются самые
неподготовленные абитуриенты...
Без должного исследования проблемы, без
широкой организационной работы нет и не может
быть успехов в реализации верных по существу
и благородных по замыслу мер. Совсем не
случайно частенько происходит так, что многие
родители всеми правдами и неправдами стараются
избавить свое чадо от изучения языка. Кому-то
не нравится качество преподавания, кому-то
поспешность создания национальных классов, кто-то
просто уготовил ребенку иное будущее и хочет,
чтобы тот лучше владел русским. Но кампания
развязана, и, как во время любой кампании, с
возражениями не считаются... В ряде мест
чересчур усердные сторонники развития коми культуры
добились того, что детей, чьи родители коми
национальности, без всяких возражений
принудили учиться в коми классах. Видимо, ретивые
администраторы надеются, что язык можно
заставить полюбить, признать родным, если его
принуждают учить из-под палки. Это
дискредитация идеи национального развития. Ничего доброго
данный путь не сулит.
Представители национальной творческой
интеллигенции и языковеды сейчас настойчиво
ратуют за увеличение изданий книг, газет, журналов
на коми языке, считая, что тем самым
воздействие родного слова на сынов и дочерей Коми
земли резко возрастет. Мой коллега
ученый-языковед Е. Цыпанов, выступая в прошлом году
на страницах «Севера» и доказывая, что
необходимо перевести районные газеты на коми язык,
резко расширить издание литературы на этом
языке, приводил в качестве доказательства
пример маленькой Исландии, где литературный язык
процветает, где издается масса книг
исландских мастеров слова. Но это антинаучно —
сопоставлять несопоставимые явления. Ведь в
Исландии еще в XII веке все население (а оно и
поныне однонационально) было грамотным,
существовала своя литература, недаром исландские
саги являются литературным памятником
мирового значения. А коми литературный язык стал
всерьез развиваться только после 1917 года (хотя

В ПОИСКАХ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ
81
первый алфавит был создан еще при епископе
Стефане Пермском).
Логичнее сопоставить характер
функционирования коми языка с тем положением, в котором
оказались родственные ему языки в сходных
условиях — у карел, вепсов, удмуртов, марийцев...
И если поступить именно так, то мы увидим,
что положение языков родственных народов столь
же сложно, сколь и коми языка. И можно ли
вообще решить проблемы наращивания «вала»
культурно-языковой информации? Валовый подход
в экономике мы уже осудили, и пора еще резче
осудить его в отношении планирования
культурных процессов. Мне думается, что
пропаганда коми языка будет более успешной не тогда,
когда полки магазинов, особенно на селе, будут
завалены непопулярной комиязычной литературой,
а тогда, когда будут создаваться истинно
народные, действительно значительные произведения,
когда слово станет Словом. Тогда оно найдет
отклик в душах людей, возбудит интерес к
родной речи. Об этом же самом говорится и во
многих письмах читателей, которые публиковались,
в республиканских газетах.
Поднимать престиж коми языка (как и многих
других), бесспорно, надо. Но для этого
необходимо поднять престиж национальной культуры в
целом, престиж и значимость автономии. Без
этого, полагаю, вряд ли что-либо изменится. Но
многие уповают на чудо, а потому ныне в ходу
всяческие социальные мифы.
Среди тех мифов, которые возрастают на
почве национальных идей, очень популярен миф о
государственном языке.
Собственно, что даст изменение статуса
языка? Можно ли силой указов и законов
эффективно воздействовать на социальные процессы и,
в частности, на культурно-языковые? Уверен, что
уповать на законодательную дубину особенно не
стоит. Провал указа о борьбе с пьянством
являет собой яркий пример бессилия
административных мер в деле регулирования
общественных настроений, традиций и потребностей.
Но тем не менее попытки вновь и вновь
направить нас именно на этот путь не
прекращаются. Вот, к примеру, на конференции в
Петрозаводске, посвященной проблемам карельского
этноса, эстонский языковед Яан Ыйспуу, ссылаясь
на эстонский закон о языке, настойчиво
предлагал карелам, подразумевая одновременно и
другие родственные народности, законодательно
закрепить за карельским языком статус
государственного. Кто-то в аудитории подсказал, что
аналогичный статус тогда, видимо, надо дать и
русскому языку, ибо здесь его представительство
очень весомо, и так сложилось исторически.
Ыйспуу отверг эту идею, заявив, что если
официальные документы, деловые бумаги не будут
составляться на карельском языке, то русский
его окончательно вытеснит.
Но как вообще можно добиться того, чтобы
в условиях доминирующего влияния русского
языка люди быстро и безропотно перешли на языки
тех народов, чьим именем названа автономия?
Эстонский коллега согласился, что это
действительно сложный вопрос, но заявил, что для
успешного претворения в жизнь идеи
государственного языка надо идти на жесткие меры.
К тем, кто не подчиняется положениям закона,
не учит и не использует государственный язык,
надо применять различные санкции: назначать
административные взыскания, штрафовать людей,
не проявляющих должного усердия... Но
позвольте, где же здесь демократия, уважение к личности?
Это же полицейщина! И если эстонские
законодатели пойдут по такому пути, то очень скоро
придут к тому же положению, что существовало
в Эстонской республике до 1940 года, когда для
спевки русскоязычного хора требовалось
разрешение полицейского начальника. А что будет, если
подобному совету внемлют автономные
республики?
И вообще, мне представляется, что нарушить
традиционную языковую среду не удастся даже в
Эстонии. Например, в Нарве, где русскоязычная
община всегда была сильна и где ныне эстонцы
составляют только 1/20 часть населения, всецело
доминирует, несмотря на закон о языке,
русскоязычный фон, и в будущем, судя по всему, он
не будет поколеблен. Такова же перспектива и
в Коми, Карелии, Удмуртии и в ряде других
мест. Да и как здесь можно ввести
государственный язык, если, скажем, в коми языке
отсутствует общественно-политическая лексика,
нет собственных научно-технических терминов, а
задача создания карельского литературного языка
вообще только поставлена.
Еще раз скажу, что легко давать советы и
рецепты, не продумывая последствий и не неся
за эти последствия ответственности. И раз уж
чужой опыт преподносится в качестве примера,
то вспомним Финляндию, где государственными
языками являются финский и шведский и,
видимо, вскоре вступит в свои права третий —
саамский (хотя шведы составляют только 6
процентов населения, а саамов всего несколько
тысяч). Или другой пример: некоторые штаты США
ввели в качестве государственного языка
английский, но эта мера воспринята демократическими
кругами как расистская, дискриминационная, ибо
она ущемляет в правах испаноговорящих
американцев (речь идет о южных штатах). В
Югославии, где межнациональные противоречия очень
остры, тем не менее считают, что вводить в
республиках государственные языки неразумно.
Действительно, придание какому-либо одному языку
статуса государственного в условиях
многонационального, состава населения объективно
способствует получению преимуществ какой-либо одной
национальной группой населения. Создавать
несколько государственных языков нет смысла, так
как тогда фактически ничего не меняется. Что
же в этом случае делать?
А почему бы не начинать с выработки
программы развития языка или языков, создания
соответствующей благоприятной микросреды,
такой культурной ситуации, которая бы
способствовала естественному складыванию двуязычия,
причем не одностороннего. Конечно, эта
программа должна быть ориентирована на будущие
поколения, ибо в нынешнем радикальных сдвигов
уже не произойдет. Тем не менее, у нас в
республике идея одного государственного языка
уже получает осторожное официальное
признание.
Положение с языком неразрывно связано с
общими культурными устремлениями коми, а здесь,
как показывают наши исследования, прослежи-
6 «Север» № 12

82
Юрий ШАБАЕВ
вается преимущественная и очень мощная
ориентация на ценности русской культуры, особенно
профессиональной. Одновременно наблюдается
весьма низкий престиж и знание национальной
культуры, особенно это характерно для городского
коми населения.
Но в основе национального развития лежит
все же экономика. Отставание, неравномерность
уровня экономического развития различных
национальных территорий и групп приводит к
различиям в уровне жизни и так или иначе
порождает проблемы, которые провоцируют
национальное недовольство. Недовольство вызывает и
однобокое развитие экономики национальных
районов. Вот и у нас порой можно ^ слышать
суждения о том, что республику грабят, что ее
сделали сырьевым придатком, что никто не думает
о природе, и все это, мол, издержки
национальной политики государства. Здесь есть два
момента, которые существенно важны. Во-первых,
каждая республика и область у нас в стране
включены в единый народно-хозяйственный
комплекс и имеют свою специализацию в
соответствии с ресурсным потенциалом,
географическим положением и т. д. Во-вторых, нельзя
смешивать государственную политику и политику
ведомственного диктата. Ведь хозяйственная
жизнь территории зависит у нас сегодня прежде
всего от ведомств. А ведомственный интерес
заключается в том, чтобы быстрее и с меньшими
затратами получить продукцию, интересы же
населяющих эту территорию людей для него
малосущественны. И потому охрана природы,
жилищное строительство, комплексное использование
сырья и прочие проблемы, если они не находятся
в сфере ведомственных интересов, вообще не
решаются.
И сверхцентрализация, имеющая место в
отношениях центра с республиками, и
ведомственный диктат в принципе ущемляют интересы
союзных и автономных республик. Кроме того,
в условиях сверхцентрализации нет полного
равенства между отдельными национальными
территориями, республиками. Прежде всего нет
равенства экономических условий и возможностей, ибо
центр волевым решением способен
перераспределять бюджетные ассигнования в пользу
отдельных республик и народов, способен устанавливать
чрезвычайно льготные закупочные цены на
продукцию, и какого-либо реального экономического
механизма распределения здесь не существует.
Абсолютизировать экономические методы нельзя,
особенно применительно к национальной политике,
но тем не менее, внеэкономические приемы в
отношениях центра и национального региона, в
отношениях между республиками все же должны
рассматриваться как исключение, а не как норма.
Вообще, сочетание экономических и
национальных интересов — вопрос крайне сложный и
неоднозначный. С одной стороны, любая
территория сейчас, когда система местного
самоуправления и местного хозяйства будет коренным
образом меняться, вроде бы должна быть
заинтересована в том, чтобы иметь крупные предприятия,
которые бы вносили в форме налогов
значительные суммы в местный бюджет. С другой
стороны, сегодня всюду люди выступают против
крупных предприятий, ибо они наносят серьезный
ущерб природе. Но и не только поэтому они
опасны. Строительство любого крупного объекта
ныне, как правило, резко меняет этническую
ситуацию в осваиваемом регионе. Скажем,
предполагавшееся строительство АЭС в сельских районах
Коми АССР и Карелии, где компактно
проживают крупные группы коми и карел, привело бы
к размыву этих компактных групп, резко усилило
ассимиляционные процессы и стерло бы здесь
всякую национальную специфику. Это явилось бы
мощным ударом по этносу в целом, ибо
возведение таких крупных и сложных объектов
потребует притока многих тысяч строителей и
специалистов из-за пределов национальной
территории, продиктует необходимость сооружения при
АЭС городов с числом жителей до 50 тысяч.
Но опять же отсутствие мощных источников
финансирования приведет к дальнейшему
разрушению исторически сложившейся системы
сельских поселений — естественной среды обитания
народа. Ведь и коми, и карелы, и удмурты, и
вепсы, и коми-пермяки, и марийцы — это
сельские этносы. А отставание в социально-
экономическом развитии будет и далее
выталкивать сельских жителей в города, которые в
условиях Коми, Карелии, Удмуртии представляют
собой «ловушку» для крестьянской по своей сути
культуры этих народов.
Сохранение национальной культуры возможно
лишь при сохранении ее естественной среды —
деревни и носителя этой культуры —
крестьянства. Ибо только в деревне сохраняется
первородный язык, только здесь живы традиции.
Однако, для возрождения деревни нужны два
важнейших условия: мощное общественное движение
в поддержку идеи возрождения, ибо без
движения снизу вряд ли будут успешными меры,
принимаемые сверху; и второе — нужны средства
для финансирования программ развития и умелое
вложение этих средств.
В Карелии, знаю, высказывается идея
создания Ассоциации сельских тружеников, ставящей
своей целью возрождение села. Создается
Ассоциация крестьянских хозяйств России, но вот у нас
в Коми АССР ни идей, ни движений подобного
характера, к сожалению, нет.
Что же касается средств, то в печати уже
формируется мысль (в том числе и автором этих
строк) о необходимости создания специального
Фонда возрождения коми села. Средства в этот
фонд могут поступать от взносов, добровольных
пожертвований, но главное — от введения
специального налога. В частности, предлагается 10
процентов капитальных вложений предприятий
направить на эти цели. Распорядителем средств,
которые будут поступать на счет фонда,
необходимо сделать коммерческий сельскохозяйственный
банк, в правление которого следует избрать
грамотных экономистов, юристов, ученых, аграриев.
Банк будет субсидировать жизнеспособные,
экономически и социально эффективные проекты. Так,
за счет средств банка стоило бы построить
сеть высокомеханизированных современных
семейных ферм, которые на конкурсной основе
сдавались бы всем желающим (но при этом
преимуществом пользовались бы именно коренные
жители здешних мест). Важно, чтобы они были
именно семейными, так как семья является
главным хранителем национальной культурной
традиции: языка, преданий, песен и т. д.

В ПОИСКАХ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ
83
Понятно, что возрождение села — это
сложная и многогранная проблема, но это
проблема не столько экономическая, сколько
социальная, а применительно к финно-угорским народам
и — национального развития. Однако должного
места и должного внимания к ней в
национально-культурных движениях не находится.
Ключевому звену в сохранении национальной
самобытности не придается ключевое значение.
Об этом можно судить и по программе «Коми
котыра», и по программе «Общества карельской
культуры», ныне преобразованного в «Союз
карельского народа». Пожалуй, наиболее дальновидна в
этом отношении программа «Спасение югры», где
всерьез рассматриваются возможности и пути
сохранения традиционных занятий ханты, их образа
жизни, их пространственной среды.
Беда, многих национальных формирований,
многих начинаний и инициатив заключается в
отсутствии национальных лидеров, которые бы
рождали и несли в массы национальные идеи, вели
за собой,— то есть лидеров, которые были бы
способны возглавить национальное движение.
Кстати, это очень чувствительно воспринимается
людьми. Так, согласно опросу, проведенному моим
коллегой О. В. Котовым, отсутствие
национальных лидеров как фактор, затрудняющий
национальное развитие, оценивается чуть ли не как
главный его тормоз.
Хотя здесь надо учитывать особенности
исторического пути коми народа. Важно, что коми
сложились в нацию только в советское время, и
консолидация их еще полностью не завершена.
Поэтому так плохо с национальными лидерами,
поэтому вряд ли можно многие меры,
предлагаемые для оздоровления ситуации, осуществлять
как меры общенациональные. Я убежден, что в
программе национального возрождения должны
превалировать меры воздействия, работающие на
локальной основе,— применительно к отдельным
районам, городам, отдельным группам населения.
К примеру, мы в секторе этнографии считаем,
что единственного литературного языка для коми
мало и следует разработать еще несколько — для
тех этнографических групп коми, которые
отличаются своим особым культурно-бытовым
укладом, или хотя бы сориентировать средства
массовой информации на диалектную лексику,
близкую и понятную этим группам.
Тем не менее, необходимо сформулировать и
общие принципы подхода к перспективам
национального развития.
Главное: любые меры или программы должны
носить комплексный характер, национальные
интересы одной группы не могут противостоять
интересам других национальных групп населения,
администрирование в решении национальных
проблем недопустимо. И наиболее значимым является
повышение статуса автономии, четкое
разграничение прав между республикой и центром,
делегирование большей ответственности и, разумеется,
прав автономии. Это позволит многие проблемы
республики решить ей самой, даст возможность
быстрее гармонизировать взаимоотношения между
национальными группами населения внутри
республики, объединив их общими интересами.
Не нужно думать, что сложнейшие проблемы
национального развития характерны только для
Нагорного Карабаха, Закавказья, Средней Азии
или Прибалтики. Они есть всюду и всюду ждут
своего решения.
В последнее время волна событий в финно-
угорских республиках нарастает. Приняты
декларации о суверенитете, учрежден Фонд развития
культур финно-угорских народов, готовятся съезды
удмуртов и коми, учреждается Ассамблея финно-
угорских народов. Но часто при этом идеологи
национального возрождения забывают о
необходимости обращения к русскоязычным общинам
республик, а без тесной связи с ними
национальных проблем не решить и не сохранить
стабильности в политической ситуации, что очень важно.
Более того, в условиях, когда из-за
межнациональных конфликтов резко возросли потоки
русских беженцев, когда в стране ощущается
тотальная нестабильность, непродуманные действия и
призывы и игнорирование русского населения
могут всколыхнуть волну русского национализма.
И что тогда? Многие в такое развитие событий
не верят. Я тоже считаю, что пока перевешивает
разум. Но...
И здесь хочется закончить словами из статьи
известного деятеля польского объединения
«Солидарность» Адама Михника «Национализм:
спящее чудовище», опубликованной им в «Шпигеле»
и перепечатанной газетой «Балтийское время».
«Мы верим,— пишет он,— что национальный
экстремизм — это пережиток прошлого, что он
непопулярен в массах. Мы верим в то, что
развитие наших стран пойдет по демократическому
пути? А что если мы ошибаемся?»
Действительно, не дай нам бог ошибиться в нашей новой
национальной политике и избрать в качестве
символа веры не ту национальную идею.

Евгений АВГУСТИНОВИЧ
Евгений Евгеньевич ЛВГУСТИНОВИЧ родился в
Ленинграде в 1938 году. В 1963 году окончил Ломоносовское
мореходное училище по специальности судовой механик.
Работал на рыбопромысловых флотах в Мурманске.
Сейчас — собкор редакции Плесецкой районной газеты.
Публиковался в журналах «Морской флот», «Рыбное
хозяйство», «Техника — молодежи», «Крокодил». В
«Севере» печатается впервые.
НА СТЫКАХ
Хроника одного путешествия
Начиная с марта, едва подтаявшая дорога
обретет достаточный коэффициент
сцепления с колесами, от берегов Баренцева
моря, с каждым днем увеличиваясь,
устремляется в южном направлении поток личных
легковых автомашин, число которых в Заполярье
ненамного меньше количества прописанных там
семей.
От Петрозаводска тысячекилометровый
пестрый ручей легковушек поворачивает на запад.
В нем немало автомашин, направляющихся в
Архангельскую область. И это кажется
странным: едущие в Архангельск дважды
отказываются от короткой дороги к конечному
пункту своей поездки, и на медвежьегорской
развилке, и на петрозаводской, будто подчиняясь
стадному чувству, они не расстаются с
потоком, движущимся в сторону Ленинграда.
Такой маневр покажется вовсе неразумным,
если взглянуть на Атлас автомобильных дорог
СССР. Там успокаивающим зеленым цветом
обозначены две трассы в Архангельскую
область — с севера и запада. Географически они
проложены вполне целесообразно. Зеленый на
картах атласа последнего издания — это цвет
автодорог республиканского значения, того
значения, которое требует соответствующего ему
состояния дороги. Почему бы по ним не ехать?
Самый короткий маршрут от Мурманска до
Каргополя, первого узлового пункта и первого
города в Архангельской области на этом пути,
пролегает через карельские города Медвежье-
горск и Пудож. Его протяженность 1170
километров. Второй — через Петрозаводск и
вологодские Вытегру и Прокшино — 1470
километров. Судя по количеству регионов, с которыми
наиболее выгодно связывает Архангельскую об-
Дорогая дорога — самая дешевая.
(Древнеримская поговорка)
ласть участок между Каргополем и Прокшино,
эта автотранспортная артерия должна быть
наиболее оживленной. Но... Предпочтение отдается
третьему, окружному, маршруту: от
Петрозаводска — через Лодейное Поле и Тихвин
Ленинградской области, Череповец, Вологду и
архангельский поселок Долматово. Почему? Ведь
только второго маршрута он длинней на...
1059 километров! А порой и более.
Мои соседи по гаражу, архангельские
земляки, поселившиеся в Мурманске, не единожды
ездившие на своих машинах в родные края,
объяснили коротко: «Не верь атласу». Впрочем,
такое изречение я слышу давно от всех
бывалых водителей. Им всем известно: дорога через
Пудож существует только на карте. Около ста
пятидесяти километров ее перед Каргополем
обычному колесному транспорту недоступны.
По второму маршруту проехать можно, хоть
местами и с трудом, но — только до границы
Архангельской области. А там есть пять
километров пути, пользующихся нехорошей славой.
Соваться туда не советуют: «Лучше сделать круг
в тысячу километров, чем попасть дьяволу в
зубы...»
И все же, готовясь к поездке, я взял под
сомнение дельный совет. И выбрал второй
маршрут. Ведь у меня недавно купленный
добрый старый «Запорожец», прозванный
«горбатым» за свою форму, зовут еще и «танком»
за проходимость и выносливость. Каких-то пять
мрачных километров, пугающих автопутников,
как-нибудь, с божьей помощью, одолеем. Стоит
ли приносить им в жертву двое суток отпуска
и восемьдесят литров бензина? Если бы я
предполагал, ЧТО преподнесет мне этот атласно-
выгодный маршрут!..

НА СТЫКАХ
85
1986 год, апрель.
От Мурманска на юг машину несет прямая
новая автомагистраль.
Скованные льдом озера и болота,
ощетинившиеся редколесьем сопки еще покрыты
белым, но уже темнеющим ковром. Начинающее
теплеть солнце сопровождало меня весенними
красками почти до Оленегорска, подчеркивая
ту торжественность, какая бывает в начале
дороги, на которой повинуется тебе твоя
собственная машина. Но вот серая холодная мгла
заполярного неба втянула в себя разгоревшееся
было светило. Дорога постепенно становится
унылой и однообразной. К тому же в это
время она почти пустынна. Никто не обгоняет.
Пошел снег. Медленно опустилась темень.
Машина несется в черную пустоту будто между
небом и землей. Только желтое пятно света
фар выхватывает из мрака прозрачную
мельтешащую плоть метели. Дорогу приходится почти
угадывать.
Не лучше было бы и днем, в снегопад. Тут
интуиция — сомнительный помощник. Надежнее
были бы яркие столбики вдоль обочины.
Прибавлять скорость опасно, иначе можно
совершенно точно узнать, что именно покрыто
снегом за пределами дорожного полотна.
Редкий встречный автопоезд обрадует огнями и
присутствием человека. Время будто
остановилось под гул мотора.
На всей автомагистрали в 1424 километра
всего лишь один домик у дороги,
предназначенный для ночлега. Но это место я давно
проехал и приготовился провести за рулем
значительную часть ночи, если не всю...
Не простое, видать, дело — проложить
автомагистраль через сплошные болота севера
Карелии. Может быть, потому она здесь
гораздо хуже, чем в Мурманской области. И
может быть оттого, что нужна она Мурманску, а
не Петрозаводску, новое полотно на
километровых участках поплыло в сторону,
наморщилось высокими волнами, местами дорогу вдоль
и поперек рассекли широкие трещины?
В «Мурманскавтодоре» мне объяснили: это
не только последствия отступлений от проекта.
Геологоразведчики зачастую указывают
неточную глубину болота, что влечет за собой
недостаточную выторфовку. Как бы там ни было,
а новая магистраль уже просит ремонта.
...Где-то за полночь вдали наконец мигнул
слабый огонек. А вот и перекресток. Поворот
на Кемь. Город в двадцати километрах от
автотрассы. Там можно заночевать.
Трудна автомагистраль на территории
Карелии еще и количеством нанизанных на нее
населенных пунктов. И в каждом скорость
ограничена до 30—40 километров в час. Вижу,
едущие впереди машины не сбавляют
скорости. Водители не реагируют на знаки, если
нет патруля ГАИ. И действительно, условия во
многих поселках вполне позволяют ехать с
нормальной городской скоростью, допускаемой
правилами.
Мигнули фары одной встречной машины,
другой. К чему это они? А за поворотом
замаскировался УАЗик с желтой полосой —
«раковая шейка». Чем ближе к Петрозаводску, тем
внимательнее надо быть. Не дорожная
обстановка опасна. За поворотами и за знаками
подстерегают милицейские засады. Особое
внимание номерам «чужих» областей. Этот метод
пополнения местной казны уже много и
безуспешно критиковался.
В Петрозаводске еще раз раскрываю атлас.
Зеленая змейка, обозначающая асфальт
автодороги республиканского значения, огибая
Онежское озеро, убегает до поселка Анненский
мост Вологодской области. По карте 274
километра.
Еду спокойно и уверенно. По моим расчетам,
вечером буду на месте.
Через 35 километров спокойствие сменилось
беспокойством. Асфальт кончился, пошла
размытая грунтовка. И чем дальше, тем хуже. Но
особо расстраиваться не стоит. Если такая
дорога и впереди, приеду ночью. Это меня тоже
устраивает.
В Вознесенье переправа через Ивинское
водохранилище. Сведениями о ней я не
располагал. В атласе паромные переправы не
обозначены.
Попал в обеденный перерыв. Теряю час на
ожидание. Но вот наконец маленький
надрывающийся катерок тащит старый деревянный паром
конструкции прошлого столетия. Проходит еще
час, пока малосильный катерок стащил паром
с мели (неудачно сманеврировал). А
подъезжающие к переправе автомашины
выстраиваются между тем в длинную очередь.
Наконец въезжаю на изрядно побитую
деревянную палубу, на которой вмещаются две
легковые и две грузовые машины. Полчаса
пропускаем проходящий по фарватеру буксир. Еще
через полчаса съезжаю на шаткий причал
противоположного берега.
Теперь уж и ночью не поспею. Ладно бы
утром приехать.
Семнадцать километров от Вознесенья
прекрасная подсыпка. Машина уверенно держит
скорость. Но не дальше перекрестка с
«автотрассой» Ленинград-Архангельск — старинным,
петровским трактом. Здесь кончается
Ленинградская область, начинается земля
Вологодская...
...Уже в Оште, сразу за перекрестком,
«горбатый» утюжил брюхом жирное месиво.
Затем пошла глубокая колея, пробитая
грузовиками.
Направляю колеса по бровкам, пропуская
колею между колес. Случается, одна сторона
соскальзывает, и тогда машина идет с большим
креном, скребя стенку колеи крыльями и
дверцей. Главное, не сесть на бровку днищем —
колеса провиснут в слишком глубоких для
легковушки колеях, и тогда без посторонней
помощи не выкарабкаться. А помощи сейчас
пришлось бы ждать долго.
До Вытегры дорога — страшный сон.
Где не пробита колея, там глубокая грязь
вперемешку с камнями, разливы водоемов,
протоки, канавы. Но это были еще цветики.
Ягодки оказались впереди.
Удивляюсь возможностям «горбатого».
«Жигули», «Москвич», «Волгу» просто невозможно
представить на этой дороге. Только дизельные
монстры попадаются навстречу. Некоторые
стоят, водители копаются в технике. С удивле-

86
Евгений АВГУСТИНОВИЧ
нием оборачиваются на горбатое «чудо»,
ползущее по беспутью.
После двухсоткилометровой пытки с
удовольствием въезжаю в Вытегре на изрядно
побитый, но асфальт. 30 километров после нее
чувствую себя человеком — на
цивилизованной дороге. Потом новые испытания. Уже
привык к ударам и скрежету под днищем.
Ночная лесная дорога выглядит угрюмо.
Встречаются кучки еще добротных брошенных
изб. Словно привидения взирают мертвыми
глазницами пустых окон. Лишь искоркой
блеснет в свете фар случайно оставшийся осколок
стекла. Неприятное ощущение вызывают
заброшенные хутора. И изуродованные церкви. До
чего же ужасает осквернение святынь!
Невольно подумалось: где отвергнут Бог, там
воцарился Дьявол. И тут же холодком потянуло —
уже недалеко до того места, овеянного дурной
славой.
Минула полночь. Между расположенных
рядом ИгнатовО и Прокшино проезжаю мимо
большого старого кладбища. Фары высвечивают
выглядывающие из-за каменной ограды кресты
надгробий. Над ними возвышается черный
мрачный силуэт запущенного собора.
За околицей Прокшино пришлось
заночевать.
Утром дорога опять повела в лес. Здесь
она еще не полностью оттаяла. Набухший лед
с лужами в колеях. Самое неприятное для
«горбатого». Он не любит скользкую дорогу.
Машину все время водит в стороны. И вдруг
занесло вправо, снесло с узкой дороги, и
колеса глубоко вошли в сырой снег. Долго и
безрезультатно пытаюсь выкарабкаться.
Машина буквально за сутки порядком
разболталась. Повышенный люфт в рулевом
управлении. Тормозную систему успел
подремонтировать после ночевки — прорвало манжет
тормозного цилиндра.
Далеко за поворотом нарастающий рокот
дизеля. Показался грейдер, обрадовав меня и
вселив надежду на ухоженную дорогу.
Громоздкая машина поравнялась со мной.
В ней трое. Выдернули грейдером «горбатого»
на дорогу. Но надежду на успешное
продвижение рассеяли. Посмотрели на меня с
сочувствием, как на обреченного. До границы
Архангельской области недалеко, объяснили, но
туда осмеливаются соваться только на тракторе
или мотоцикле.
Проезжаю село с непрочитываемым
названием. Наезженная дорога уходит направо к полю
и хозяйственным строениям с признаками
жизни. Сразу и не поверил, что на Архангельск —
прямо. С трудом пробираюсь (здесь грейдер
не бывает) мимо негустого ряда двухэтажных
изб с пустыми окнами и, скользя юзом,
буксуя, вползаю в лес.
Через десяток километров дорога выбежала
из леса, повернула возле пустых избушек и
через худоватый мосток над речкой Черной
переметнулась в бугристое поле. «Запорожец»
повторяет ее извивы по ступицы в густой
жиже. Но вот слой грязи меньше, машину
повело. Начался ледяной панцирь. А потом во
всю ширину дороги заблестела вода. Думаю,
просто лужи, уверенно въезжаю на низкой
передаче. «Горбатый» вдруг ныряет. Добавляю
газ. Вода перехлестывает через лобовое стекло,
машина, задрав передок, натужно выползает
из ловушки. Лужи-то оказались глубокими
проталинами. И объехать их невозможно.
Если в Карелии пройденный путь считал
десятками километров, до Прокшино —
километрами, то сейчас чувствую облегчение, когда
позади остается десяток метров.
Лесной перекресток. За ним дорога стала
лучше. Но обрадовало не столько это, сколько
дорожный знак, указывающий направление
главного пути. Обрадовал как атрибут порядка в
этой глуши, где, кажется, хозяин — один
леший. Здесь дорога нужна лесозаготовителям,
потому и состояние значительной ее части
иное. Еще перекресток. Лесовозный укатанный
путь уходит вправо, к лагерному поселку, а
«трасса республиканского значения» — прямо.
Испытания продолжаются.
С обеих сторон плотная стена темных
разлапистых елей. Серая полоска неба над лесным
коридором все больше хмурится.
Просветлело — слева открылась старая вырубка. Потом
узнаю — здесь был загон для заключенных.
Нагромождение когтистых мертвых стволов,
пней, коряг. Жутковатые места. Того и жди,
из густой сети зарослей разбойники выскочат
или еще какая нечисть. «Не здесь ли то
самое обиталище дьявола?» — Едва так
подумал — хруст сзади внизу, и мотор заревел
вхолостую.
Сломалась левая полуось. Нечистого здесь
лучше не вспоминать, техника не выдерживает.
До подходящего для ремонта места можно
двигаться только на буксире. А где такое
место? Болотина — из машины не выйдешь.
И кто отбуксирует? Но и бог не спит.
Приближающийся гул мотора в лесу, и вскоре,
объехав «горбатого», остановился воинский
«Урал».
В кабине рядом с солдатом-шофером
молодой лейтенант, командир роты стройбата,
занимающегося лесозаготовками. Согласился
помочь. «Сам,— говорит,— имею машину и могу
оказаться в таком положении».
Я действительно заехал в чертово урочище.
До поселка Солза на границе Архангельской
и Вологодской областей осталось около шести
километров. Те самые, «легендарные». Там в
Солзе и расположена рота Валентина (так зовут
лейтенанта).
Валентин пообещал доставить «горбатого» в
кузове. Только людей привезет на помощь.
Я далеко не первый, кого он выручает.
Недавно здесь вот так же засел мурманский
же «Москвич», заехавший по атласу. Ладно
мужик, а то с ним беременная жена была!
Случается, тонут здесь в болоте и машины
с малолетними детьми. Сейчас-то еще ничего,
под грязью почву лед держит.
«Урал» подтащил «горбатого» поближе к
непроходимым местам (дальше буксировать
опасно) и, урча, скрылся в темном ельнике.
Вечер. Холодная ночь. Солнечное утро.
Никого нет.
Отправился проверять дорогу. Были жуткие
места на моем пути, но такого...
Набухший лед и плотный мокрый снег. Глу-

НА СТЫКАХ
87
бокие колеи и ямы заполнены талой водой.
Глубина ям опасная. В колею лучше не
соскальзывать, можно не только сесть на днище
и распороть его, но и перевернуться —
настолько круты боковые уклоны.
Края «дороги» усеяны порчеными
покрышками и камерами. На всем протяжении
участка до самой границы в снежно-ледяной покров
вмерзли обрывки стальных тросов и детали
ходовой части машин разных марок. Следы
жестокого побоища. В изобилии разбросана
тарная дощечка, кирпич, ломаные ящики. В
одном месте ящик с битыми лампами дневного
света. Вытряхнуло из кузова.
Поубирал с пути чурки, коряги. Промерил
глубины. Выставил знаки, где удобнее
сворачивать с бровки на бровку, обозначил
наиболее опасные места. Решил преодолевать гнилой
участок на буксире. Меньше хлопот, хоть и
рискованно.
Солнце пригревает. Еще день-другой, и это
место станет непроходимым даже для
тракторов. Представляю, что здесь будет твориться.
Валентин говорил, это дорога самодельная.
Государственная — рядом, под снегом. Она
провалилась в болото, и восстанавливать ее не
собираются. Никому не нужно. Несколько лет
назад четверо мужчин, доехав сюда на «Ниве»,
прорубили в лесу просеку, чтобы преодолеть
пять километров. Но и эта просека недолго
была проходимой. Легковым машинам она не по
колесам в любое время года. Разве что по
зимнику, если снег укатают.
Юмористы дали этому участку артерии,
связывающей Архангельск с Петрозаводском и
Ленинградом, еще одно название — «дорога
жизни». Метко в том смысле, что немало
машин, пытавшихся здесь прорваться, нашли свой
конец.
До прошлого года местные дельцы неплохо
наживались. Имелся специальный металлический
лист-волокуша. На нем трактором
перетаскивали через чертово урочище поверивших атласу
автопутников. Такса за услугу — 60 рублей днем,
80 — ночью. Сигналы дошли до районной
власти. Волокушу приказано было изломать,
местное начальство строго предупредили.
Дорога от этого не стала доступнее, а у
доверяющих картам пропал единственный шанс
на преодоление дьявольского логова.
А какова местным жителям? До ближайшей
железнодорожной станции больше двухсот
километров. Удивляюсь, как лесодобытчики
ухитряются вывозить отсюда свою продукцию.
Нашел в поселке Валентина. Он не смог
приехать за мной по той причине, что
мощный «Урал» сломался на середине чертовых
километров.
Валентин пользуется в Солзе авторитетом.
Помог достать трактор. Тракторист покачал
головой: «Знаешь, мужик, отвечать за тебя не
могу. Здесь и не на таких машинах шею
сворачивали».
Решили тащить «горбатого» на длинном
буксире, чтобы мне лучше видеть и лавировать.
Договорились о сигнализации. Но когда трактор
с диким ревом начал вставать на дыбы и,
взлягивая задом, нырять в ямы, тракторист
напрочь забыл о всякой сигнализации, да,
пожалуй, и не слышал моих гудков. И мне
пришлось положиться на судьбу, свое умение
и выносливость «горбатого». Руля машина
слушалась плохо, когда буксир натягивался в
противоположную сторону, а то и вовсе не
слушалась.
Хоть суеверные старожилы и
предостерегали меня от употребления матросских
выражений в этих местах, все же прорвало. И тут
случилось то, чего я больше всего опасался.
В самой большой яме, несмотря на мои
манипуляции рулем, «горбатого» потянуло влево,
на глубину. Автомобиль круто накренился.
Я бросился на правое сиденье и прилип к
дверце. Это мгновенное перемещение и спасло
автомобиль от опрокидывания. О левые стекла
заплескалась вода и потекла через неплотности
двери. Но вот тупой нос капота вынырнул,
задрался кверху, днище проскребло по
ледяному горбу, и машина, повинуясь туго
натянутому фалу, выползла из ловушки.
А тракторист ломил, не обращая внимания
на мои сигналы. Опрокинься «горбатый», так
и тащил бы — останавливаться нельзя, затянет,'
и не оглянуться ему — все внимание под
гусеницы.
Мои ориентиры все же здорово мне
помогли, иначе мог бы «приехать» в Солзу вверх
колесами.
За пограничным щитом — славянским
шрифтом «Архангельская область» — резкая
перемена состояния дороги. Глубокий вздох —
Солза.
В поселке собрались смотреть на
легковушку, прошедшую через дьявольское урочище.
Велико же было удивление солзовцев, когда
никаких последствий не обнаружили. «Горбатый»
стоял чистенький, омытый талой водой. Я
заглянул под днище. Битумное покрытие почти
полностью содрано, сверкает надраенный льдом
металл. Несколько вмятин. Пробоин нет. «Ну,
если с умом...» — одобрительно покачал
головой тракторист. «Так это же «танк»,—
добавил я. Сыграло свою роль мое
усовершенствование герметизации моторного
отсека — вода не залила мотор.
Тракторист запросил за услуги «на пару
пузырей». Это скромная плата, тем более что
события происходили еще до подорожания
спиртного, но уже при талонной системе.
Потому я щедро дал две «красненьких».
Солдаты, облепив «горбатого», вкатили его
во двор.
Утром я заменил полуось и был готов в
путь. Валентин предупредил: есть еще
неприятный участок, под Каргополем...
Вот и он. Не бездорожье, дорога с
насыпью. Сюда зимой по снегу в достатке
насыпано песка с глиной. И сейчас на
протяжении пяти километров в низине образовалось
глубокое месиво.
Здесь дежурит трактор — специально для
перетаскивания машин. Воспользовался его
помощью. Хрустят перемалываемые полуосями
камни, набившиеся в подвески вместе с песком
и глиной. Завывает мотор.
Показался асфальт. В конце его Каргополь.
По указателям выезжаю окраиной на
продолжение тракта. Через 50 километров под-

88
Евгений АВГУСТИНОВИЧ
сыпной дороги вдоль поблескивающей справа
синей ленты Онеги показались главы большого
деревянного собора, а затем и он — темный,
запущенный, но украшающий своими
многочисленными куполами большой поселок Ар-
хангело.
В центре Архангело дорога круто
сворачивает вправо и, нырнув с высокого берега,
упирается в паромный причал. Переправа не
работает.
Тут же несколько госмашин. Водители
растеряны и озадачены. Один, как и я, не знал
о переправе — на карте не указана. Другие
понадеялись на расторопность местного
руководства, ведь река на всем протяжении чиста
ото льда.
До противоположного берега рукой подать.
До Плесецка осталось всего 125 километров.
Часа через четыре был бы дома.
Разыскал дорожного мастера. Копается дома
по хозяйству. Особого желания беседовать со
мной не проявил, но ответил: раньше чем
через двадцать дней начальство, ссылаясь на
остатки льда в верховьях, спускать паром не
велит. Местные шепнули: если есть водка,
скинут паром на воду. Увы — водки нет!
Однако нужно искать выход из положения.
Перебираю возможности. Останавливаюсь на
двух вариантах.
Первый. Через Няндому выехать на
автомагистраль Архангельск — Москва. По ней на
север. За Емецком повернуть на Обозерскую
и через нее — на юг, на Плесецк.
Крючочек в 700 километров. Асфальта из них
километров 400, остальное... Но делать нечего.
Не ждать же 20 дней, и талонов на
спиртное нет. Если этот вариант не удастся —
воспользоваться в Няндоме услугами железной
дороги.
Ложусь на обратный курс. В Каргополе
поворачиваю на восток.
В Няндоме, заурядном северном городишке,
отличающемся разве что отсутствием
общественного порядка, не задерживаюсь. Далеко за
окраиной — КПП со шлагбаумом. Тут же
большой щит оповещает, что согласно решению
Няндомского райисполкома в распутицу
выпускать на дорогу грузовые машины
запрещено. Чтобы не пробивали колею. Впрочем,
у шоферов и их начальства нет оснований для
беспокойства: шлагбаум постоянно открыт, а в
сторожке никого нет.
От водителей встречных самосвалов узнаю:
где-то между рекой Мошей и Георгиевским
размыты мост и часть дороги. Но все же еду.
Вдруг сильный удар. Машину подбросило,
больно ударился головой о потолок.
Двигатель зачихал. Интуитивно почувствовал, что
произошло. Выскочил из машины, выдернул
топливную трубку из бензобака. Под передком
в грязи лужа бензина. Проморгал острый
камень, скрывавшийся в песчаной бровке.
Бензопровод под днищем перебит, тормозную
трубку завернуло кольцом — благо
толстостенная и с запасом длины.
Остановился попутный КамАЗ. Двое парней
помогли столкнуть «горбатого» на обочину.
Едут спасать грузовик своего автопредприятия,
провалившийся на гнилом мосту. Дальше
пробираться не советуют. Мост будет восстановлен
нескоро.
Лезу под передок. Работа несложная. Но
когда голова лежит в грязи, а нос
упирается в днище... Вылез из-под машины уже
в темноте. Теперь действительно нет смысла
двигаться дальше. Возвращаюсь в Няндому.
Использую второй вариант прорыва на север.
Наем железнодорожной платформы,
оформление документов и мытарства на ней до
Плесецка заняли больше трех суток. Но вот
и Плесецк. Для тех, кто продолжает путь
до Архангельска, испытания не кончились. На
предлагаемой атласом прямой дороге
раскинулась запретная зона давно рассекреченного
космодрома с весьма неприятным объездом в
200 километров.
Пренебрежение советом бывалых
автомобилистов при выборе маршрута обошлось мне
в одиннадцать потерянных суток и в сто
пятьдесят рублей. (Ровно в десять раз выгоднее
было проехать поездом с чемоданчиком). Это
не считая злоключений, напряжения,
нервотрепки, уничтоженного бензина, износа техники,
которую после такой поездки долго придется
приводить в порядок, и прочего. Причем мне
еще повезло — я добрался.
Но единоборство с Дьяволом не кончилось.
1987 год.
Идет реконструкция автомагистрали у
Мончегорска. Расширяется и спрямляется
дорожное полотно от Медвежьегорска до
Петрозаводска. Пролег асфальт от Петрозаводска до
Вознесенья. Развернулось дорожное
строительство и с восточной стороны Онежского озера.
Между Медвежьегорском и Пудожем можно
ездить в свое удовольствие.
От Подпорожья в сторону Ошты
ленинградские дорожники тянут нить прямой автотрассы
Ленинград — Архангельск — Вологда. С
высоченными насыпями в ярах, мостами,
эстакадами, в стороне от старых извилин и горок.
На переправе в Вознесенье действует большой
современный (по нашим меркам) паром
«Свирь-1», до этого два года стоявший на
приколе. Толчком для пуска его в эксплуатацию
и ремонта причалов послужило ЧП. Верхний
причал в самый разгар сезона автомобильного
движения наконец не выдержал, развалился под
тяжестью КамАЗа. Но таскает паром
по-прежнему тот утлый катерок.
Строит дороги и Вологодчина. Появились
асфальтированные участки между Оштой и Вы-
тегрой. Архангельская область. Автомагистраль
Архангельск — Ленинград реконструируется.
Асфальтобетон покрывает значительную часть
автодороги от Каргополя к южной границе
области.
Разумеется, речь идет о дорогах, ведущих
со всех сторон к чертову логову. Но строится
и его объезд.
И тем не менее западная часть
Архангельской области и Пудожский район Карелии
остаются взаперти. Для того чтобы из узлового
Каргополя попасть в Ленинград, Петрозаводск,
Мурманск, Вологду, по-прежнему нужно
совершить сотни километров объезда. Пятикиломет-

НА СТЫКАХ
89
ровый участок под Солзой продолжает
оставаться непроходимым.
А старожилы помнят: еще до двадцатых
годов здесь свободно разъезжались тройки.
Перекладные доставляли почту из Петербурга
в Архангельск быстрее, чем она доходит
сегодня. Волостные старосты строго блюли
дорожную повинность...
1988 год.
12 марта вышло Постановление ЦК КПСС и
Совета Министров СССР о строительстве и
реконструкции автомобильных дорог. На
выполнение Государственной дорожной программы,
рассчитанной до 1995 года, в Нечерноземной зоне
РСФСР выделено из госбюджета 40
миллиардов рублей.
В Нечерноземной зоне РСФСР
запланировано построить 170—200 тысяч километров
автодорог, из них общего пользования — 60—70
тысяч.
Вологодской области выделены средства на
строительство 15 тысяч километров автодорог.
В то же время Карелии позволено построить
1600 километров, Мурманской области — 600,
Архангельской — 3580 километров
автомобильных дорог.
1989 год.
Дополнительно к плановым
капиталовложениям на строительство автодорог РСФСР
выделено 400 миллионов рублей. В 1990-м на
дороги намечено добавить 750 миллионов.
Сотни километров асфальтобетонных
реконструированных автотрасс от Ленинграда,
Петрозаводска и Вологды приводят — в то же
болото под Солзой.
На архангельской ветке республиканской
автомагистрали продолжается реконструкция.
А на пяти километрах чертова урочища не
побывала ни одна дорожно-ремонтная машина,
не ссыпано ни одного самосвала щебня. Летят
на ветер наши миллионы.
Все эти три года я пытался пробить
дьявольскую бюрократическую стену,
огораживающую чертовы урочища (и не я один). Это
оказалось не менее безуспешно, чем
преодоление их самих в сырую погоду: «Что
касается участка дороги Прокшино-Каргополь, то
его строительство в настоящее время
экономически нецелесообразно и в текущей
пятилетке не планируется».
Между тем, из современных официальных
источников известно, что на грунтовых дорогах
производительность автомобиля в 1,7—2,0 раза
ниже, чем на дорогах с твердым покрытием.
Что из-за бездорожья только в
Нечерноземной зоне Российской Федерации транспортные
издержки сельскохозяйственного производства
оцениваются огромной цифрой — свыше трех
миллиардов рублей ежегодно, что составляет
около 40 процентов себестоимости продукции.
По этой же причине безвозвратно
утрачивается до 15 процентов собранного урожая и
более тонны мяса из каждых десяти
произведенных.
Вопрос стоит всего лишь о приведении в
проезжее состояние пяти километров, из-за
которых теряет смысл существование
автомагистрали, а во всех ответах организаций
(заметьте, строительно-эксплуатационных!) доминирует
лишь строительство: «строительство не
планируется», «строительство нецелесообразно». И ни
единого упоминания о ремонте. К этому еще
вернемся.
Оказывается, как ни странно, формально
чиновники в своих отписках правы. Устойчивая
круглогодичная автомобильная связь
действительно существует. Но то, что построенная
дорога между находящимися в десятке верст
друг от друга населенными пунктами имеет
протяженность в сотни километров, это в счет
не идет. Указаний на обеспечение именно
прямой связи не было. Нет ни одного
нормативного документа, требующего в масштабах
государства планирования рационального
направления дорог.
И бюрократия, дитя гигантомании, не
замедлила этим воспользоваться. Область,
выполняя постановление, соединила шоссейными
дорогами райцентры между собой (в смысле
реконструировала существующие дороги) с
выходом на областной центр. В то же время
обязательному строительству подлежали
магистрали государственного значения,
соединяющие областные и республиканские центры с
Москвой. Этого достаточно чиновным
верхоглядам для победных рапортов.
В такой ситуации автодороги
республиканского значения были преданы забвению в части,
выпадающей из интересов области, по которой
они пролегают.
Доволен Дьявол на стыках областей, в
частности, у северных границ Вологодской
области.
Думаете, такое урочище одно? Нет.
Получил я отписку, из которой следовало, что Вы-
тегорское ДРСУ строит дорогу Вытегра — По-
венец. Еду от Вытегры на север, к границе
Карелии, по той самой, указанной в отписке
дороге на карельский поселок Повенец,
находящийся в 200 километрах от вологодской
границы. Между ним и границей лежит еще и
районный город Пудож. Как я и подозревал,
никакого дорожного строительства в этом
направлении нет! От Вытегры до последнего
вологодского села Самино неплохое состояние
дороги поддерживается подсыпкой. А дальше,
до границы Карелии, 35 километров
очередного чертова урочища. С сочувствием посмотрел
я вслед проползшим туда двум ивановским
панелевозам. (Маршрут выбрали по атласу —
дорога республиканского значения).
Поинтересовался у местных, доедут ли эти
КамАЗы? Равнодушно пожимают плечами:
«Может, доедут, а может, и нет. Там с войны
никто не чистил».
В то же время со стороны Пудожа в
границу уперлась новая асфальтобетонная
автотрасса. Уперлась в местническое равнодушие
вологодского руководства, из-за которого
Пудожский район, Карелия несут колоссальные
убытки за счет более чем 500-километрового
объезда вокруг Онежского озера и затрат на
строительство бездействующей южной
автомагистрали.

90
Евгений АВГУСТИНОВИЧ
Покажется странным, но Вологда,
оказывается, со своей стороны права. Автодорога
Ленинград — Вологда — Архангельск, несомненно,
Вологде нужна. Но только та ее часть,
которая значится как Ленинград —■ Вологда.
Уходящие же от Вытегры и Прокшино ее
ответвления к северной границе вологодское
руководство не интересуют, С Каргополем и Пудожем
Вологодская область экономических связей не
имеет. Так почему она должна вкладывать силы
и средства на ненужные ей дороги?
Со своей стороны и Петрозаводск, и
Архангельск рады бы отстроить эти гнилые
участки крайне необходимых им дорог,
выводящих в экономически важные регионы, но не
могут этого сделать. Потому что те
«аппендиксы» находятся на чужой территории. Область
не может планировать строительство и
содержание дорог за своими пределами, а стало
быть, не имеет на них средств.
Вот парадоксы нашей плановой системы.
И Карелия, и Архангельская область
включили в пятилетний план своего дорожного
строительства реконструкцию крайне нужных им
дорог республиканского значения до южных
границ. Но Вологда отказалась от
планирования их продолжения. «Автодор» каждой
области защитил в министерстве свой план
независимо друг от друга. Так и прошли эти планы
через аппараты министерства, Госплан и
Госстрой без состыковки и взаимоувязки. Какие-то
там «аппендиксы» просто растворились в густой
сетке дорог. И ни одному чиновнику в
многочисленных «верхах» не пришел в голову вопрос:
а зачем одной области строить автомагистраль
(реконструкция одного ее километра обходится
в среднем в 100 тысяч рублей), если она
упрется в безнадежное бездорожье другой
области?
Но если Вологда отказывается от
строительства участков дорог, соединяющих ее с
северными соседями, то почему она их хотя бы
не ремонтирует?
Дело еще и в том, что в свое время
строителей и эксплуатационников дорог
объединили для того, чтобы поднять довольно
низкую заработную плату эксплуатационников. Но
заниматься ремонтом дорог невыгодно и этой
объединенной организации — строительство
оплачивается лучше.
Из-за каких-то пяти непроходимых
километров центральные автомагистрали Вологодской
области перегружены транзитным
автотранспортом в два-три раза со всеми вытекающими
отсюда последствиями. То же и сам областной
центр, не имеющий, кстати, объездной дороги.
А это — повышенный износ дорожного полотна,
значительно сокращающий его межремонтные
сроки, что требует немалых затрат на ремонт
уже не пяти, а более тысячи километров
автодорог с интенсивным движением.
Это — явно большое количество аварий и
аварийных ситуаций, которые создает на
автодорогах области и в самой Вологде такой
залетный транспорт (кстати, специальная
статистика не опубликована). Отсюда понятна и
перегруженность вологодских станций
техобслуживания. И наконец, сколько бензина
«съедают» из фонда области блуждающие по ней по
вине дорожников машины! Этого, как я
понимаю, Вологодский облисполком не подсчитывал.
А ведь из-за нехватки горючего на АЗС
страдают в первую очередь местные
автотруженики. Не напоминает ли вологодское
руководство того купца, который зажег в темноте
сторублевку, чтобы найти оброненный пятак?
Восхищаясь дорогами Запада и Америки, мы
пытаемся объяснить их идеальность
способностью предпринимателя извлечь выгоду за
предоставленные блага. И ничего лучшего не
находим как повысить налог (прямо скажем —
для содержания раздутого аппарата
автодорожной системы). Однако, подходя со своими
мерками к чужому бытию, мы забываем о таком
важном факторе, гармонирующем в
зарубежной системе, как закон. Получая прибыль с
дороги, ее содержатель ни на минуту не
забывает о том, что малейший изъян автострады
может слишком дорого ему обойтись.
Иное дело у нас, где убытки, наносимые
дорогой, несет один дорогопользователь. Так
же, как абсолютно во всех авариях, вызванных
состоянием дорог, а таких по официальной
статистике до 20 процентов, виновным
признается водитель. Человек, севший за руль, у нас
добровольно берет на себя роль козла
отпущения за все огрехи нашей дорожной и
правоохранительной систем.
Уголовным кодексом особо оговорена
ответственность механиков и начальников
эксплуатации автохозяйств. Но ни один суд не примет
заявления с иском к дорожной организации или
организации, ответственной за состояние
дороги. Потому за искалеченные автомашины,
разбитые лобовые стекла, травмы и прочие
материальные и моральные потери, возникающие
по вине нерадивых дорожников, в некоторых
случаях расплачивается Госстрах, и
автовладелец — во всех исключительно.
Отсюда полная успокоенность содержателя
дороги, к тому же являющегося
единственным контролером качества своей работы.
Казалось бы, вполне справедливо
попытаются содержатели дороги свалить в этом
случае долю своей вины на издателей Атласа
автомобильных дорог, ставшего в мире
автоработяг и путешественников притчей во языцех.
Если бы не одно обстоятельство — составлен
он на основании сведений автодорожных
инстанций различных рангов. Явно не без
конспираторского умысла не отражено в нем и
отсутствие мостов через реки. Так что двойной
вред наносят дорожники транспортникам, если
добавить дезинформацию.
Наш Атлас автомобильных дорог —
красивенький четырехрублевый помощник Дьявола,—
не прослужив и нескольких лет, требует
переиздания. Но только не келейного, а с
предварительным обсуждением в печати...
Вот сколько проблем необходимо решить
для того, чтобы ликвидировать гнилые места
на наших дорогах, чтобы по-настоящему
соединить трассами северные области.

Эйно ПИЭТОЛА
Эйно ПИЭТОЛА
родился в городе Оулу (Финляндия) в 1920 году.
По образованию техник-механик.
Долгое время работал на производстве,
изучал проблемы рационализации труда
и преподавал в Центре рационализации.
Э. Пиэтола — участник войны 1941—1945 гг.
Капрал пехотного полка,
он по причине болезни был командирован с фронта
в лагерь военнопленных № 32,
где служил в должности унтер-офицера.
Литературным трудом Э. Пиэтола занимается с 1975 года,
создав за это время девять романов,
восемь из которых — о войне.
Среди них «Лесные солдаты» (1978),
«Передовой батальон» (1979), «Прорыв на запад» (1980),
«Долгий марш» (1986) и другие.
Документальное исследование
«Военнопленные в Финляндии 1941—1944»,
главы из которого
с любезного разрешения Эйно Пиэтолы
мы предлагаем советскому читателю,
вышло в свет в 1987 году
в издательстве «Гуммерус»
(г. Ювяскюля, Финляндия).
В
Военнопленные
Финляндии 1941 —
1944
Перевод с финского /О ГНЕТНЕВА
ОТ АВТОРА
В нашей стране изданы сотни книг, как
художественных, так и документальных, о
войне 1941—1944 годов между Финляндией
и Советским 'Союзом. К тому же память о
войне увековечена в искусстве — кино,
театральных постановках, песнях и музыке.
Скульпторы тоже сыграли здесь не
последнюю роль. Таким образом, память о войне
сохранена для последующих поколений во
всех ракурсах и настолько полно, что можно
предположить, что и добавить нечего.
Я также со своей стороны внес в это дело
свою лепту, написав восемь романов о
различных значительных сражениях этого
периода. В качестве источников использовал
свои личные воспоминания и официальный
документальный труд «Финская война
1941—1945 гг.»
Несмотря на это, в нашей военной
истории еще много белых пятен. Много их
именно в отношении тех событий, которые
касаются обращения в концентрационных ла-
* Печатается в сокращении.
герях с 64 000 советскими военнопленными.
Непосредственный толчок к работе над
данной темой я получил после прочтения
пару лет тому назад, а именно 2.6.1985,
в газете «Этеля-Суомен Саномат»
(«Новости Южной Финляндии») статьи ее
главного редактора Евы Риссанен «Настолан
патсас» («Обелиск в Настола»). Статья
была направлена против установки обелиска
в память жертвам войны в Настола, где
в годы войны находился всеобщий лагерь
для военнопленных и где похоронено около
двух тысяч человек. Большое влияние на
меня оказало утверждение: «У нас
военнопленных не убивали, как это явствует из
благонадежных источников».
Я усомнился, насколько это
правдоподобно, потому что на самом деле все это
было вовсе не так. Послал в газету
опровержение, в котором привел факты
расстрела военнопленных только в качестве
наказания, и что интересно, уже в конце войны,
летом 1944 года. Газета опубликовала мое
опровержение. После передачи мною того

92
Эйно ПИЭТОЛА
же материала местной газете «Лахтисет»
это повлекло за собой целый поток
публикаций, в которых проявилась полнейшая
неосведомленность о делах с
военнопленными в нашей стране.
На сбор материала я потратил более
года. Ранее имевшиеся у меня сведения
об обращении с военнопленными заметно
расширились и укрепились. Источником
моих исследований стал отнесенный к
разряду секретных материал из Военного
архива Финляндии. Я сознательно опустил
интервью с отдельными людьми, т. к. речь
идет не о художественном рассказе о
событиях и не о представлениях какого-то
одного человека. Документальный
материал в архивах так богат, что на его основе
есть возможность получить совершенно
полное представление об обращении с
военнопленными в нашей стране.
В своих исследованиях я стремился к
объективности.
Свою работу я ограничил вопросами
обращения с военнопленными, взятыми в плен
только финскими войсковыми
подразделениями (речь идет о советских
военнопленных) в лагерях для них. Моей задачей
было также выяснение, как
военнопленные использовались в качестве трудовой
силы в различных сферах хозяйственной
жизни. Чтобы представление об обращении
с военнопленными было максимально
полным, в книге приводятся также
инструкции по расовой и племенной
классификации военнопленных, с помощью которых
стремились к получению как можно более
полных военных и политических сведений.
Все это требовалось для нашей военной
пропаганды, чтобы лучше знать противника.
...Из обильного исходного материала
я расшифровал 315 документов или
выдержек из них. Эта моя книга
«ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—
1944» явилась результатом синтеза массы
документов, признанных секретными. Книга
представляет собой полное описание
обращения с военнопленными в нашей стране
в 1941—44 гг...
К области моих исследований примыкал
и такой вопрос: по чьей же вине п при
каких обстоятельствах в нашей стране
осталось навсегда лежать в земле где-то
18 700 военнопленных. Братские могилы
погибших в лагерях военнопленных
разбросаны более чем в ста местечках по
нашей стране, а также восточной Карелии
и возвращенных районов Карельского
перешейка и приладожской Карелии.
По статистическим данным управления
по делам военнопленных финскими
воинскими подразделениями взято в плен
общей сложностью 64 188 человек. Согласно
договору о перемирии из них в
Советский Союз было возвращено 44 453
военнопленных или интернированных. По
статистическим данным получается, что из всей
массы пленных в наших лагерях погибло
29,1 процента. Это одна из самых высоких
цифр в мире.
Все же уместно упомянуть, что
принесенные зимней кампанией лишения и
страдания повлекли за собой желание отомстить
Советскому Союзу и его народу, вызвали
чувство глубокого гнева. Это-то как раз и
изливалось во враждебных выходках и
непримиримом отношении к военнопленным,
отражалось на их судьбах и обеспечении
всем необходимым.
Лагеря для военнопленных заполняются
по мере продвижения армии вперед
Подготовка к развязыванию военных действий против Советского Союза в политических
кругах нашей страны и эшелонах армии шла уже с весны 1941 года. В народе думали, что
это поправит пошатнувшееся в результате зимней кампании экономическое положение, ждали и,
возможно, даже мечтали о войне между Германией и СССР. Финляндия не хотела оставаться
посторонним наблюдателем, поэтому на ее территорию уже прибывали немецкие военные
подразделения, которые располагались на отрезках дорог севернее от Оулуйоки, вплоть до Петсамо
(Печенги). Война стояла на пороге.
Девятого июня 1941 года в Финляндии прошла мобилизация резервного состава в войска
прикрытия. Спустя некоторое время настала очередь и собственно армейской пехоты.
Мобилизация проходила 17 июня 1941 года. Собранные подразделения расположили вдоль восточной
границы. 3-й армейский корпус Финляндии, который действовал севернее Оулуйоки, попал
под командование немцев. Этот корпус вместе с норвежской армией, также находящейся
под командованием немцев, получил четкую наступательную задачу 10 июня. Финнам надлежало
продвинуться от Ухты до Кеми на Белом море и перерезать тем самым Мурманскую
железную дорогу. Немецкая дивизия СС «Норд» вместе с тремя другими немецкими дивизиями,
передислоцированными в северную Финляндию, должна была через Салла ударить по стоящей на

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 93
берегу Белого моря Кандалакше и через Печенгу выйти на Мурманск. Приказ о наступлении
был подписан командиром норвежской армии Германии генералом Н. фон Фалькенхорстом
10 июня 1941 года.
3-й финляндский армейский корпус под командованием генерал-майора X. Сииласвуо
пересек восточную государственную границу в час ночи накануне первого июля. Начало военных
действий Финляндии против Советского Союза совпало с наступательным ударом и финских
войск. Оказавшиеся в авангарде финских войск роты I батальона 53 пехотного полка
захватили Кимасозеро и прилегающие к Суванто беломорские карельские деревушки к вечеру того
же дня, не сделав ни единого выстрела. Неожиданность была полнейшая. А вот наступление
немцев, развернувшееся на направлениях Салла и Печенга, уже очень скоро от границы
затормозилось передовой обороной русских.
В штабе тыловых частей планы по переброске военнопленных в различные районы были
готовы еще до того, как начались непосредственные бои на финляндских фронтах. Начальник
штаба тыловых частей полковник А. Е. Мартола отправил 28 июня 1941 года приказ для
штабов шюцкоровских подразделений об экстренном формировании лагерей для
военнопленных в следующих местностях:
Лагерь для
военнопленных № 5 Хейнйоки, волости Ортиматтила на 300 чел.
—»— № 6 Ванхала, волости Туусула на 200 чел.
—»— № 7 Карккила на 150 чел.
—»— № 15 Перясейняйоки на 150 чел.
—»— № 20 Паавола на 400 чел.
—»— № 21 Лиминка на 1000 чел.
Согласно приказу, лагеря должны были быть полностью укомплектованы уже ко 2 июля.
В приказе говорилось также и об обеспечении лагерей для военнопленных, конкретные
указания по которым ставка даст позднее.
В приказе от 29 июня под номером 106, отданном орготделом ставки, были даны
детальные указания по поводу того, как с военнопленными следует обращаться. В приказе
упоминались уже готовые лагеря для военнопленных и железнодорожные станции для подъезда
к ним. Это были следующие лагеря:
Лагерь для ближайшая жел./дор.
военнопленных станция
1 в Кёулиё Пейпохья
—»— 2 в Карвиа —»— Паркано
—»— 3 в Хуйттисет —»— Хуйттинен
—»— 4 в Пелсо —»— остановка Нуоюа
28-й военный госпиталь также был приготовлен для приема военнопленных.
В циркуляре предписывалось также, что штаб тыловых частей обязан заботиться о
формировании и обеспечении лагерей и организационных пунктов по приему пленных, а также их
охране и перемещению.
В документах не удалось обнаружить никаких отдельных приказов ставки относительно
обеспечения военнопленных.
Полковник Мартола упоминает в своем циркуляре от 28 июня 1941 года о том, что штаб
тыловых частей обязали заботиться об обеспечении военнопленных. Это было ничем иным, как
четким и однозначным приказом, вернее, распоряжением. Этот приказ, подписанный
начальником организационно-мобилизационного отдела полковником Е. Мякиненом, содержал в себе
также задачи шюцкоровской организации на случай военных действий. К ним относились охрана
и надзор за военнопленными. Местным шюцкоровским организациям предоставлялось право
оставлять определенные штаты для снабжения. На основании этого начальниками над лагерями
для военнопленных всегда оказывались офицеры по снабжению, подчинявшиеся штабу тыловых
частей.
Во всяком случае при распределении пайков военнопленным выявлялась путаница, которая
имела место в течение 1941-го и зимы 1942 года. Приказ о правилах обращения с
военнопленными, подписанный начальником орготдела ставки полковником С. Исаксоном, не
соблюдался в отношении снабжения. Пленным, использовавшимся на тяжелой работе,
дополнительного пайка не выдавали, а заболевшие не получали квалифицированной, медицинской помощи.
Болезни и высокая смертность среди военнопленных полностью подтвердились.
В распределении пайков начальник штаба тыловых войск полковник Мартола особое место
отвел, например, пленным офицерам и представителям национальных меньшинств, а также
группам, близким к финнам как родственным народам. Таким образом, подавляющее большинство

94 Эйно ПИЭТОЛА
пленных, не подходящее под эти мерки, то есть не относящееся к северным народностям
или являющееся чисто русскими или просто коммунистами, вынуждено было заниматься и
тяжелым трудом при гораздо более слабом питании, нежели питались привилегированные
военнопленные.
Указания по перегруппировке пленных были даны в циркуляре орготдела ставки от 29 июня
1941 года. В 4 пункте приказа говорится следующее:
«...На возможно более раннем этапе военнопленные должны быть разбиты на обособленные
друг от друга (изолированные) группы:
1. офицеры и к ним приравненные, кроме подходящих под пункт 2;
2. политическое руководство, независимо от звания и положения;
3. младший комсостав и к нему приравненные;
4. рядовой состав и к нему приравненные;
5. рядовой и комсостав из числа национальных меньшинств, сочувствующий Финляндии».
Перегруппировка советских военнопленных, проводившаяся в Финляндии, представляла собой
далеко зашедший расизм. Он взращивался с ведома штаба тыловых войск, начиная со
специальных лагерей, в одних из которых содержались только узники политического уклона, а в
других — люди, сочувствующие Финляндии или относящиеся к немногочисленным нациям.
Условия жизни в таких лагерях были совершенно разными. Об этом «заботились» лагерное
начальство и штат снабженцев. Политзаключенный должен был обходиться минимальным
продуктовым пайком, тогда как «соплеменные» заключенные получали больше и у них имелся вообще
целый ряд льгот в лагерном режиме.
При формировании лагерей для военнопленных придерживались заранее разработанного
порядка. Согласно подписанному полковником А. Е. Мартола 30 июня 1941 года приказу, на
территории лахтинской организации шюцкора в местечке Настола открылся организационный
лагерь № 1 на две тысячи военнопленных. Его начальником штаб тыловых частей назначил
подполковника К. Бьёрклунда.
Второй такой же лагерь сформировали в Пиексямяки на территории сайменской
организации шюцкора. Начальником лагеря назначили полковника X. Кальма. Принять пленных сразу
этот лагерь не смог, поскольку не имел бараков. Полковнику Кальму пришлось обратиться
в штаб тыловых частей за чертежами бараков. Строительного материала, конечно, хватало,
ведь рядом, в Сиили, находилась пилорама. Эти два лагеря были подготовлены для приема
и более многочисленных партий военнопленных, поступавших с фронта, а также для их
отправки в стационарные лагеря или в лазарет для военнопленных в Коккола.
Оба организационных лагеря просуществовали весь период военных действий Финляндии
против Советского Союза. Через них прошли десятки тысяч военнопленных. Советских
военнопленных, располагавшихся в лагерях в рамках договора о перемирии, бывало
одновременно множество. К примеру, в орглагере в Настола количество доходило до 8019 человек,
в Пиексямяки — до 7556 человек. Если учесть, что лагеря эти были рассчитаны только на две
тысячи человек, то можно себе представить царившую там давку.
Возникла необходимость открытия новых лагерей, так как большое количество пленных
буквально заполонило уже имевшиеся. Быстрое продвижение армии вперед привело к тому, что
в окружении оказывались достаточно крупные подразделения врага, и поток пленных
увеличивался, обгоняя предварительные прогнозы. Штаб тыловых частей объявил о готовности к приему
где-то 24 тысяч военнопленных, которые должны были расположиться в следующих лагерях:
Лагерь для
военнопленных № 1 Кёулиё 500 человек
700—3000 — »—
2500—4000 —»—
2000 —»—
300 —»—
200 — »—
150 — »—
1500 — »—
5000 —■»—
400 —»—
300 —•»—
700 — »—
200 —»—
400 —»—
400 — »—
1000 —-»—
№
№
№
№
№
№
№
№
№
№
№
№
№
№
№
№
1
2
3
4
5
6
7
8
9
14
15
17
18
19
20
21
Кёулиё
Карвиа
Хуйттинен
Пелсо
Ориматтила
Туусула
Карккила
Колосйоки
Кеми (волость Айоссаари)
Исокюро
Перясейняйоки
Рауталампи
Кяльвия
Киурувеси
Паавола
Лиминка

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 95
Организационный
лагерь № 1 Настола 2000 —»—
—»— № 2 Пиексямяки 2000 —»—
Согласно инструкции, штаб тыловых частей должен был дать приведенные выше сведения
о лагерях для военнопленных и Красному Кресту Финляндии.
После того как недостающими лагерями стали запасные тюрьмы, о готовности к приему
пленных было доложено Красному Кресту Финляндии. Это произошло 30 июня 1941 года.
О готовности орглагеря № 1 в Настола Красному Кресту доложили в это же время. О
готовности самого крупного в Финляндии лагеря в К ем и, волости Айоссаари, на 5000 человек
сообщили Красному Кресту 3 июля.
Из этих сообщений становится очевидным, что военные приготовления были начаты гораздо
раньше, чем начались сами военные действия.
Документы, тем не менее, не проливают света на то, как собирались наступавшие по
территории Финляндии немецкие дивизии и вся немецко-норвежская армия поступать с
военнопленными на контролируемых ими площадях. У немцев на территории Финляндии были свои
лагеря для военнопленных, куда поступала «добыча» и с других германских фронтов. Морские
перевозки людей происходили через финские порты, откуда советские военнопленные
поступали, например, на строительно-ремонтные работы железной дороги Хюрюнсалми — Тайвал-
коски. Судя по документам, бывали такие случаи, что сумевшие сбежать из немецких
трудовых лагерей узники сдавались финским поисковым группам в надежде оказаться теперь уже
в лагере у финнов. Но так все-таки не происходило: пойманные военнопленные всегда
возвращались обратно немцам, а там этих наивных беглецов в качестве наказания ожидала
казнь.
Главные силы финнов перешли в генеральное наступление 10 июля 1941 года, захватив
приладожскую Карелию и придвинувшись затем к Олонцу, Онежскому озеру и Свири, а на
северном направлении — к районным центрам Повенцу и Медвежьегорску.
Во время этой наступательной операции воинские подразделения 2-го армейского корпуса
31 июля начали наступление в восточном районе Перешейка между Вуоксой и Ладогой.
Наступление быстро нарастало. 22 августа к нему примкнули части 4-го армейского корпуса.
Это произошло на участке между Вуоксой и Выборгским заливом. На западном Перешейке
финнам удалось окружить крупные подразделения противника и поэтому поток пленных резко
возрос. «Котел» в районе Порламли дал более трех тысяч военнопленных, совместное
наступление финских корпусов на побережье Перешейка—1200 военнопленных, а «котел» у Инон-
ниеми — 1500 военнопленных.
Наступление на Перешейке приостановилось недалеко от южной границы старой республики,
на территории Северной Ингерманландии, вблизи Ленинграда. Войска окопались и простояли
так до лета 1944 года, когда мощный контрудар русских вихрем пронесся через весь
Перешеек, теперь уже в другую сторону.
В восточной Карелии финны продолжали медленно продвигаться к Медвежьегорску.
В ноябре, раньше обычного, ударили морозы и сковали реки и озера. В День
независимости Финляндии президенту Ристо Рюти все же удалось объявить, что Медвежьегорск
в конце концов захвачен. Это случилось 6 декабря 1941 года. Медвежьегорская операция дала
финнам 2800 военнопленных, а олонецкая — где-то 1200.
Пропускная способность финских лагерей для военнопленных была превышена, и это
вызывало опасения. Военнопленных досталось больше, чем планировали. Нужда в новых лагерях была
огромной. Уже имевшиеся лагеря претерпевали реконструкцию, при них организовали лагеря-
филиалы и трудовые точки. Известий о скором конце войны никаких не было, что в свою
очередь лишало угодивших в плен мужчин всяких надежд на счастливое завершение их
мучений.
В августе военнопленные поступали в лагеря следующим образом:
2.8.1941 По всем лагерям одновременно 1459 чел.
9.8.1941 —»— —»— 3047 —»—
16.8.1941 —»— —»— 4714 — »—
23.8.1941 —»— —»— 7995 — »—
23.8.1941 В военные лазареты 486 —»—
К концу августа 1941 года пленными были забиты уже 18 лагерей по всей стране, а крупные
их партии были еще на подходе, потому как наступательные бои на Перешейке завершились
лишь 9 сентября. Началась окопная война. Военнопленных добывали теперь случайно, целые

96 Эйно ПИЭТОЛА
недели проходили порой без их поимки. Это превратилось в опасное занятие не только для
фронтовиков, но и для подчинявшихся ставке разведчиков.
Поимка пленных не сводилась теперь только к пополнению рабочей силы для страны. Пленные
нужны были для получения важной секретной информации, которая вырывалась у них любым
путем. Солдаты, захватившие «языка», поощрялись, например, дополнительным отпуском домой.
Охотников на это дело оказывалось хоть отбавляй. В разведке при штабах знатоки
русского языка и поддавшиеся военной пропаганде военнопленные призывали через линию фронта
своих же сотоварищей сдаваться в плен, соблазняя их чем-нибудь по громкоговорителю. Так
что некоторые пленные доставались и таким путем.
Роспуск колхозов, гражданское население
перемещается в концентрационные лагеря
Из-за быстрого продвижения вперед финской армии на освобожденной от войск
противника приладожской Карелии и Перешейке оставалось советское гражданское население. Это
население перебралось в полуразрушенные домишки и обосновалось в них на постоянное
местожительство. Некоторые из таких деревень оказались в непосредственной близости от
Организованной вновь границы. Жители таких деревень занимались в основном земледелием
и животноводством. По советским обычаям люди основали там что-то похожее на совместные
хозяйства или колхозы. Подобное произошло и на территории захваченной восточной
Карелии, где финнами также были разорены все колхозы (Смотри: Хельге Сеппяля. Финляндия
как оккупант в 1941—1944 гг.).
Когда финские части достигли на Перешейке старой государственной границы и окопались
недалеко от Ленинграда, стало возможным вернуть попавшее в эвакуацию карельское население
на свои прежние места жительства. Остававшееся в оккупации русское и ингерманландское
гражданское население подлежало перемещению.
Орготдел ставки 4 сентября 1941 года издал приказ за номером 2025 о перемещении на
захваченные территории людей из оставшихся колхозов. Приказ подписали зам. начальника
генерального штаба генерал-лейтенант Э. Ханелл и начальник организационного отдела полковник
С. Исаксон. В приказе перечислялись колхозы, которых касалась эвакуация. Это были колхозы,
оказавшиеся в зоне действий Карельской армии: колхоз в Руокоранта, где было 280 человек,
колхоз в Кютосюрья, где было 260 человек, колхоз в Коккоселкя, где было 240 человек; на
территории 2-го армейского корпуса: волость Раутъярви, колхоз Пиен-Миеттиля, где было
70 человек, волость Каукола, колхоз Лиинамаа, где было 264 человека.
Таким образом, на территории, захваченной финскими боевыми подразделениями, колхозное
население насчитывало 1114 человек. Упомянутые выше колхозы и их население находились
под неусыпным контролем частей действующей армии. Это означало, что они осуществляли
решение всех административных и снабженческих вопросов. От этого нужно было как-нибудь
избавиться, поэтому ставка решила всех колхозников перевести в другие районы.. Во 2-м пункте
того же самого приказа говорится:
«Перечисленные выше колхозы необходимо распустить при помощи сил действующей
армии, а их население в период с 14.9. по 16.9.1941 отправить на железнодорожную
станцию Тааветти. Переправку, охрану и обеспечение этих людей продуктами временно возложить
на занятое этой акцией воинское подразделение. Со станции Тааветти партию населения
следует передать под ответственность встречающего органа, назначенного штабом тыловых
частей, о котором подробнее будет сообщено позднее...»
Таким образом, приказ касался упомянутого выше гражданского населения, его перемещения
на территорию собственно Финляндии, на запад, дальше от линии фронта. Гражданское
население осталось на захваченной территории вместе со своими домами и прочим имуществом.
Относительно населения и колхозного инвентаря в 3-м пункте того же самого приказа
говорилось следующее:
«Имеющееся з колхозах имущество, которое не относится к разряду повседневного и
перевозка которого поэтому не является целесообразной, следует оставлять на специальных
площадках, где оно передается в руки правления общины. Исключением являются какие-то
пригодные для определенного вида работ инструменты, которые можно легко унести с собой,
и являются, к примеру, еще и личной собственностью человека, входящего в состав
колхоза».
Фортификационный отдел ставки еще заранее присмотрел подходящее место для
расположения лагерей для гражданского населения. В циркуляре ставки вновь образуемый лагерь назван
трудовым лагерем. Завозимых туда людей предполагалось использовать на общественно по-

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 97
лезных работах. Штаб тыловых частей должен был представить все необходимые расчеты по
поводу расположения в лагере 1114 человек из числа гражданского населения.
Относительно охраны лагеря в циркуляре также имелся пункт. Охрана лагерников
планировалась следующим образом (штат лагеря): начальник лагеря (1 офицер), помощник
начальника (1 офицер), начальник снабжения (1 офицер), писари (4 женщины); организаторы труда
(5 женщин), контролеры труда (3 женщины и 10 мужчин), переводчики (4 мужчины), начальник
охраны (1 унтер-офицер), охрана (10 мужчин), женская охрана (10 женщин-надсмотрщиц),
лагерный врач (1 офицер), медсестры (4 женщины), акушерка (1 женщина), кладовщик
продуктового склада (1 унтер-офицер), кухонные рабочие (2 женщины), кухарки (5 женщин), кучеры
(возчики) (5 мужчин). Мужчины должны быть из числа непригодных для отправки на фронт,
а офицер может быть заменен наемным чиновником. Женскую охрану должны были получить
из губернской тюрьмы в Хямеенлинна после того, как штаб тыловых частей получит
разрешение в министерстве юстиции.
В 6-м пункте циркуляра есть специальная пометка о тех мероприятиях, которые в лагере
надо было провести: «В трудовом лагере следует применять те же инструкции, что и в лагерях
для военнопленных, но надо все-таки учитывать тот фактор, что речь идет о гражданском
населении, большинство из которого составляют женщины и дети,..»
В общину Миехиккяля, в район южной Кюме, перебазировали 1114 советских гражданских
заключенных и разместили в бараках. Группы людей, «близких к финнам по крови», поселили
отдельно от русских. В лагере были также и ингерманландцы. К ним дисциплинарные
санкции применялись по-другому. Одним из самых больших различий было то, что ингерман-
ландцам разрешалось выходить на работу за пределы лагеря, и они получали гораздо большую
оплату за свой труд и лучше питались, чем содержавшиеся в лагере русские.
Штаб тыловых частей называл лагерь концентрационным и поэтому везде о нем говорили
как о лагере для военнопленных.
Выход за пределы лагеря карался смертью. Таким образом запрещался и проход в лагерь
посторонних. Эти строгие запреты и побудили военного инспектора ставки по западному
региону полковника М. X. А. Споре в своем рапорте от 12 июня 1942 года высказать
следующее: «Ингерманландцы и русские поселены в разных группах бараков. Для детей
организовано школьное обучение. В лагере всего 5 охранников, которых хватает только на ночное
дежурство... Лагерю для обучения детей требуется опытная, заинтересованная и образованная
женщина-учительница».
Наряду с этим полковник Споре подверг сомнению целесообразность в таком лагере строгой
дисциплины, принятой для военнопленных. Полковник сравнил лагерников с изгнанниками.
В лагере для гражданского населения применялись те же виды наказания, что и для
военнопленных. О них довольно полно говорится в документах концентрационных лагерей для
русского гражданского населения в Петрозаводске, куда свозились жители восточной Карелии.
Дисциплинарные наказания и порка розгами по отношению к женщинам не применялись.
В апреле 1944 года вышел в свет новый свод правил для концлагерей, в который входили
и новые виды наказаний для поддержания дисциплины. Согласно новому своду, дисциплину
в лагерях можно было поддерживать следующими способами: а) лишение лагерника
порученного ему задания, б) повторение порученного задания максимум 8 раз вне очереди, в)
невыплата денег за работу в течение 30 суток, г) закрытие (запирание) лагерника в освещенное
помещение максимум на 30 суток и в темную комнату максимум на 8 суток или в
освещенную комнату максимум на 45 суток и в темную комнату максимум на 12 суток. Наказания
пункта «г» могли сопровождаться лишением мягкой постели.
Если же перечисленные наказания, не действовали или дисциплина никак не налаживалась,
могли быть в таком случае применены следующие санкции: д) наказание поркой максимум
в 25 ударов, е) перевод лагерника в специальный лагерь для нарушителей дисциплины.
Говоря об организации лагерей для нарушителей дисциплины, надо отметить, что угодившие
туда лишались любого контакта с внешним миром. Если у них были дети на иждивении или
другие какие-либо родственники, то их на время наказания кормильца переводили в отделения
социального обеспечения при концлагерях.
Особенно страдало русское население. Уже известный военный инспектор ставки полковник
Споре в своем рапорте от 12 июня 1942 года писал следующее: «Надписи на стенах камер
у русских такие, что вполне можно предположить, что среди них есть враждебно к нам
настроенные, поэтому русских в целом следует остерегаться...»
Во время своей инспекторской поездки полковник Споре сфотографировал настенные
надписи и передал их, в частности, в штаб тыловых частей. Они были подтверждением
достоверности приведенных в рапорте фактов.
На захваченной финнами территории восточной и северной Карелии и Олонецкого района
7 «Север» № 12

98 Эйно ПИЭТОЛА
проживало и финно-угорское, и русское население. Согласно официальной переписи населения
1.1.1944 финно-угорское население составляло 41875 человек, и русское население 41510 человек.
Большая численность русского гражданского населения объяснялась тем, что, продвинувшись
вперед вплоть до реки Свири, финские регулярные части захватывали в основном исконно
русскую территорию. Население из этих районов эвакуироваться не успело и поэтому было
захвачено, как говорится, совсем тепленьким.
В Олонецком районе русское гражданское население насильно перевозили в специальные
лагеря для перемещенных. Такой лагерь был, в частности, в Петрозаводске (вернее, лагеря,
а не один лагерь.— Прим. пер.), где проживало свыше 18000 человек, в основном, женщины
и дети.
Перемещения населения объяснялись тем, что они намного облегчали снабжение народа и
контроль. В противовес этим причинам следует назвать и другие, в частности, перемещения на
принципах родственного и языкового сходства или различия. Они способствовали довольно
углубившемуся развитию провозглашенной нацистской Германией расовой догмы. Суть ее
заключалась в том, что германские народы и северные народности считались людьми более
высокого уровня развития, чем другие, от них производные народы, а вот славяне не попадали
ни в какие группы. Эта расовая догма диктовала свои трактовки по отношению к русским
пленным в финских лагерях.
Трудовой лагерь (концентрационный) Миехиккяля-Муурола в собственно Финляндии
просуществовал все время ведения Финляндией военных действий против Советского Союза. Среди
статистических данных и документов тыловых войск лагерь считался концентрационным. В
лагере пребывали, например, 43 матери семейств и 631 ребенок. При передаче военнопленных
на родину были отправлены по домам и все 1430 гражданских заключенных.
Кроме этого гражданского населения, было перевезено в Финляндию с захваченных в течение
1943 года немцами районов примерно 60000 ингерманландцев из числа гражданского населения.
Их разместили по разным районам Финляндии. Трудоспособные работали на заводах и других
предприятиях. После окончания войны в 1944 году эти люди также попали к себе на родину.
Идея заселения Великой Финляндии чисто финским народом достигла своего неминуемого краха.
Осуществление идеи расовой
и племенной сегрегации
Орготдел ставки 29 июня 1941 годе издал приказ, который сыграл решающую роль в
размещении военнопленных в течение всего периода ведения Финляндией военных действий против
СССР. По сути он касался распределения пленных по разным национальным группам на
основании догмы расизма.
Удостоверение личности военнопленного и его личный опознавательный знак было приказано
выдавать пленным в том лагере, куда они попадали в первую очередь. Каждый лагерь
кодировал личные опознавательные знаки по-своему. Первая буква кода обозначала тот лагерь, куда
пленный был доставлен. За буквенным обозначением следовал ряд цифр от единицы и выше.
Каждый из двух лагерей, бывших в подчинении у штаба тыловых частей, использовал свое
буквенное обозначение. Таким образом, код на личном опознавательном знаке пленного
составлялся, например, следующим образом: лагерь для военн. в Кёулиё (Лаг. для в. № 1)
№ А 1 — и дальше; лагерь для военн. в Карвиа (Лаг. для в. № 2) № Е 1 — и дальше;
лагерь для военн. в Хуйттисет (Лаг. для в. № 3) № F 1 — и дальше; лагерь для военн. в Пелсо
(Лаг. для в. № 4) № Н 1 — и дальше.
После того как пленный получал свой личный опознавательный знак, тот следовал за ним
повсюду. Знак надо было держать в правом верхнем кармане гимнастерки и ни в коем
случае не терять. Код со знака переносился также и на его удостоверение личности.
Удостоверение личности военнопленного состояло из двух частей. Часть, на которой были
нанесены пометки штаба тыловых частей, хранилась в том же лагере, где находился и сам
пленный. На другой же части делались пометки, необходимые для Красного Креста
Финляндии. Потом его туда, в отдел по делам военнопленных в Хельсинки, и отправляли. В
Красном Кресте находились, таким образом, сведения обо всех пленных в нашей стране, в том числе
были ли они ранены, не лечились ли в лазарете.
Часто пленным не удавалось оставаться в тех лагерях, куда они попадали в самом начале.
Перевозки пленных совершались в дни, когда потребность в них как в рабочей силе резко
возрастала. В связи с перевозкой пленному выписывалась третья карточка, Она оставалась для
учета в том лагере, из которого пленный увозился. Благодаря этой карточке в любое время

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 99
можно было определить весь трудовой путь каждого пленного со дня его пленения.
Особенно тщательный контроль в этой сфере осуществлялся отделом по делам военнопленных
при Красном Кресте Финляндии, а лагеря обязаны были давать четкие объяснения по
поводу обнаруженных в карточках ошибок. К таким относились неточности в написании имен
пленных или номеров личных опознавательных знаков. Путаница иногда появлялась потому, что
умерший пленный часто бывал неизвестен. Тогда в ход шел номер его личного
опознавательного знака.
Вот в документах-то как раз сплошь и рядом вместо имен пленных и попадались только
номера их личных опознавательных знаков. Когда такой номер становился, например, известен
Красному Кресту, тогда-то путаница и зарождалась. То, что охрана не проверяла личный знак
пленного, а давала только его имя, делало невозможным точное определение. Случалось,
и личный опознавательный знак бывал заменен на другой еще раньше в одном из лагерей.
Рассказывают о случаях, когда зачисленный в умершие пленный убегал из лагеря, а когда его
снова возвращали, предъявлял не тот опознавательный знак. Возможной такую уловку делало
отсутствие в карточке нужного кода.
Во избежание таких проделок 16 июня 1943 года штаб 3-го армейского корпуса издал
приказ об отметке кода военнопленного в его удостоверении личности. Специальными
знаками нужно было обозначить: фамилию и имя, номер личного опознавательного знака, рост,
вес, туловище, нос, цвет глаз, цвет волос, тип лица, особые приметы, родинки, шрамы и т. д.
Запись опознавательными знаками касалась всех лагерей в нашей стране. Поводом тому
послужили сведения об удавшихся побегах пленных в 1943 году, поступившие в орготдел ставки.
В том же самом приказе давались дополнительные распоряжения об улучшении охраны
пленных.
Следует отметить, что в личном опознавательном знаке не обозначалась национальность
пленного. Если бы уже в пунктах сбора при частях регулярной армии группировали пленных
по расовым и национальным группам и в таком порядке они попадали в специальные лагеря,
вот тогда можно было бы определить национальность каждого по кодовой букве данного лагеря
на его личном знаке.
Группировка пленных по расовым признакам, проводившаяся в Финляндии, была несколько
деликатнее, чем в нацистской Германии. Но проводилась она все же и у нас, причем
сверху в отношении ее спускались четкие приказы. Например, в приказе орготдела ставки под
номером 1183/Орг.2./секр. от 9 сентября 1941 года штабу тыловых частей предписывалось
создать в тылу свой лагерь, куда следует перевести знающих финский язык пленных. Лагерь
должен был быть настолько большим, чтобы туда можно было вместить 800-1000 человек,
а также штат по их снабжению и охране. 19 сентября штаб тыловых частей отправил приказ
за подписью полковника А. Е. Мартола, в котором давались распоряжения относительно того,
какие национальности должны были завозиться в лагерь и для какой надобности.
«...В лагерь должны свозиться, кроме поступающих с фронта, и пленные из других
лагерей, а также пленные с хорошим знанием финского языка из восточной Карелии, Ингер-
манландии, районов проживания вепсов, Эстонии, Тверского и Новгородского районов. К этим
все-таки не следует относить мордву, черемисов и подобных финнам родственных народов,
которые не относятся к северным народностям, а также политруков, руководящих работников
коммунистической партии и родившихся в Финляндии финнов, переселившихся в свое- время
в Россию».
Лагерь был предназначен, таким образом, для четко определенного человеческого
материала. Заключенные должны были знать финский язык или понимать его. Непостижимо было и то,
что население, родившееся в Финляндии, но переместившееся впоследствии в Россию, не
учитывалось. Это касалось и тех тысяч финнов, которые в 1900-1920 годах переехали из
Финляндии в Соединенные Штаты или Канаду, а оттуда в 1930-м в Россию. Целью переезда
было желание помочь своим трудом социалистической России. В то время в странах на
Западе царил жестокий экономический застой, и эта часть населения была готова верить любым
обещаниям, даваемым им американскими и канадскими вербовщиками на переселение в
Россию.
Неизвестно, сколько среди пленных было финнов, родившихся в Финляндии и переехавших
затем в Россию. Из захваченных в плен разведчиков или партизан военным трибуналом или
военно-полевыми судами было приговорено к смерти около трехсот человек, из которых у трети
была финская фамилия. В период с 1941 по 1944 годы охранным подразделением при ставке
было задержано и опрошено около 1376 военнопленных. Среди них было весьма много
знающих финский язык. Это, конечно, не говорит о количестве финнов, поскольку многие из
переселившихся в СССР брали себе новые фамилии, особенно в 1937-38 годы, когда
принадлежность к финской нации не считалась уж слишком большой привилегией. Большая часть

100 Эйно ПИЭТОЛА
из этих 1376 человек, видимо, казнена. На это указывает пометка в приказе, что они
направляются «для проведения соответствующих мероприятий».
Специальный лагерь для знающих финский язык был предназначен для тех, кто стремился
присоединить восточную Карелию к территории Финляндии. В этот лагерь направлялись только
те, кто «подходил для жительства в восточной Карелии».
Однако изученные документы ясно подтверждают тот факт, что проживающее в восточной
Карелии финское население отнюдь не стремилось к присоединению к Финляндии, а даже
наоборот, всеми способами сражалось против финских завоевателей. Так вела себя и
подавляющая часть карельского населения в районе Олонца. Безжалостный германский фашизм
оказался не по вкусу простому народу. А ему, как известно, предшествовали меры, .
предпринятые оккупационными учреждениями финнов, которые занялись сортировкой
населения восточной Карелии на «национальное» (родственное финнам) и «ненациональное»
(русское), что явилось совершенно необъяснимым для простого народа.
Спецлагерь № 21 находился на территории шюцкоровских организаций Савонлинна в местечке
Ахолахти. Дирекцию лагеря, штат по его снабжению и охране составляли 85 человек.
Обстановку в этом финноязычном лагере для военнопленных отражает рапорт военного инспектора
ставки полковника М. X. А. Споре от 15 апреля 1942 года:
«В день проверки в лагере находилось 177 военнопленных, за пределами лагеря на работах
368, т. е. всего их насчитывалось 545. Охрану составляли 4 офицера, 9 унтеров и 71 рядовой.
По словам начальника лагеря капитана О. Е. Сомппи, дисциплина как среди военнопленных,
так и охраны была хорошей. Охрана несла службу на должном уровне.
Просвещение и досуг. Конкретная учебная работа была закончена еще во второй половине
февраля. После этого обучались лишь инвалиды и требующие лечения больные. Обучению
мешает в основном то, что большая часть военнопленных работает за пределами лагеря. Но
затрудняет учебу еще и тот факт, что многие военнопленные не знают или не понимают
финского языка. Поэтому и еще из-за того, что военнопленные находятся на разных уровнях
развития, обучение продвигалось вперед крайне медленно, что отрицательно подействовало на
рост дальнейшего к нему интереса у финноязычных военнопленных. С моей точки зрения,
было бы целесообразным разделить всех военнопленных, учитывая их неодинаковое
развитие и неодинаковое знание финского языка, на две учебные группы, обучение в которых
можно было бы проводить в разном темпе. В качестве просвещения и на досуге пленные
могут слушать радиопередачи, а также читать газеты и книги. В лагерь поступают следующие
газеты: «Друг пленных», «Свободная Карелия» и финские. Книги на финском языке, в
частности, такие, как азбука, география нашего государства, библия и небольшое количество
художественной литературы.
Посещение пленными дома солдата (солдатского клуба) до сих пор не было разрешено.
Но беря во внимание то, что военнопленные все-таки понимают финский язык и наша задача —
влиять на их умы любыми способами с целью обращения их в нашу веру, хотелось бы
сделать предложение насчет того, чтобы начальники лагерей разрешили пленным посещать
солдатские дома хотя бы два раза в неделю в дни, назначенные начальниками лагерей. Таким
образом, можно было бы предложить пленным какую-нибудь простенькую программку,
например, раздача з* счет государства кофе или прохладительных напитков, т. к. у них самих нет
денег для заказа...»
Документы ;:е проливают света на то, получили ли пленные финноязычных спецлагерей
право пить в солдатских домах прохладительные напитки за счет государства. Во всяком случае
рапорт уже сам по себе говорит о том, как лагерное начальство и военный инспектор при
ставке Споре исхитрялись, претворяя идею расовой дискриминации.
Данный рапорт шел вразрез также и с теми распоряжениями, которые касались
использования военнопленных на работах. Штаб тыловых войск издал письменный приказ, согласно
которому пленному за его работу ежедневно следовало выплачивать по две марки, а
переводить эти деньги надо было на кассу лагеря, которая позднее делила их между всеми
пленными. По-видимому, трудовой вклад пленных данного лагеря не очень-то обогащал кассу
лагеря или же деньги шли на что-то другое, например, на покупку добавочного питания.
Это подтверждается следующими строками все из того же рапорта: «...Порции. 55 процентов
пленных получают порцию «В» и 45 процентов — порцию «С». Несмотря на это, пленные
жалуются на недоброкачественность пищи; да и большинство находящихся в лагере пленных выглядят
очень изможденными, хотя на свободных работах из них участвовал всего 31 человек, а
больных было 8. Хотя «утечки» продуктов с кухни, по утверждению начальника лагеря, нет,
все же пленным их питание, судя по внешнему виду, не идет на пользу. Поэтому-то и
желательно, чтобы в этом финноязычном лагере пленные получали бы паек финского солдата или
хотя бы паек гражданского населения. Пленные, работающие в частных сельских домах,

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 101
довольны и кажутся даже потолстевшими. Находящиеся в лагере пленные рвутся
поэтому именно на сельскохозяйственные работы, о чем даже мне приходилось. от них слышать
устные просьбы во время моей инспекторской проверки. Услышав это, начальник лагеря
объявил мне, что с мая месяца он будет отпускать на работу всех пленных, чье здоровье
позволит это сделать, а в лагере будет оставлено лишь столько людей, сколько их необходимо
для внутрилагерных работ».
О том, как приспосабливались к условиям плена в нашей стране советские
военнопленные-славяне, пусть скажут следующие строки из рапорта полковника Споре, посетившего
фанерный комбинат Вильгельма Шумана: «На фанерном комбинате Вильгельма Шумана
работают, как я уже сообщал, на подъеме из воды сплавного леса. 20 пленных. Там они
получают на пропитание порцию «В», а производительность их труда составляет 35-40
процентов от производительности труда вольнонаемного финского рабочего. В административном
бюро комбината мне были также высказаны опасения насчет фирмы Турве (торфяные
разработки) в Риитасенсуо. Там полученные из орглагеря № 2 пленные были так измождены, что
им совершенно не хватало положенного питания. Следствием стало то, что 45 пленных умерло,
а это повлекло за собой вспышки бунта, во время подавления которого было застрелено еще
15 человек; среди последних были и такие слабые, возвращение которых обратно не имело
никакого смысла...»
В братской могиле Риитасенсуо волости Керимяки похоронено 97 советских военнопленных.
Взамен казненных и погибших от голода торфоразработки получили новую партию
военнопленных...
Эти два крайних случая в обращении с военнопленными являются типичнейшим
подтверждением того, что военное руководство нашей страны не придерживалось подписанных
международных соглашений в обращении с пленными, а принялось по примеру нацистской
Германии сортировать людей по их родовой принадлежности.* Статистическое бюро
генерального штаба сил обороны составило конкретную, объемом более 29 страниц,
книжицу-справочник по поводу обращения с пленными и их допросов. В книжице излагались принципы,
согласно которым представителей национальных меньшинств следовало обособить от собственно
русских пленных. Целью этого было выявление из общей массы пленных тех людей и групп,
которые хорошо подходили бы для допросов. Поэтому 9 июля 1941 года разведотдел при
ставке и отправил в штабы корпусов уведомление, в котором основное внимание уделялось
активизации допросов военнопленных. В уведомлении говорилось, например, следующее: «Беря
во внимание проведение эффективных допросов военнопленных, не следует забывать, что среди
них находится много богатых информацией «источников», готовых рассказать что знают,—
офицеров, младших офицеров различных родов войск и просто пленных из национальных
меньшинств... не следует забывать, что для их допросов есть специальный центр при ставке
прямо в ее расположении...»
Разведотдел использовал первичные сведения, полученные у пленных, для разработки
ближайших войсковых операций. А вот отвечающий за военную пропаганду информационный отдел
ставки использовал военнопленных на свой лад — для составления радиопередач внутри страны
или лри помощи газет и агитационных листовок — через линию фронта. Малейшие
племенные нюансы не оставлялись без внимания, утверждалось, что в советском обществе
притесняли представителей национальных меньшинств. С этой целью 2-й орготдел при ставке
(имеется в виду находящийся в Хельсинки отдел) запросил у разведотдела предложения, как
же следует сортировать советских военнопленных в лагерях. Офицер-делопроизводитель из
разведотдела, капитан Хямяляйнен, ответил, что все национальные меньшинства следует
отделить от собственно русских. Хорошим примером для подражания у капитана Хямяляйнена
был его непосредственный начальник, руководитель разведотдела ставки подполковник Ю. Пёу-
хёнен. В посланном им циркуляре от 17 июля 1941 года он сказал о следующих
преимуществах, вытекающих из классификации пленных: «Опыт, полученный во время войны 1939—40 гг.,
показывает, что не только с точки зрения просветительской и пропагандистской, но и с точки
зрения результатов разведки и полученных данных необходимо, чтобы военнопленные,
относящиеся к малочисленным народностям СССР, содержались отдельно от собственно русских.
В таких отдельных лагерях эти люди ведут себя свободнее и с ними гораздо легче
работать».
По предложению офицера разведотдела капитана Хямяляйнена следовало классифицировать
малочисленные народности СССР в лагерях и на местах работы следующим образом:
А. Славянские народы. Самую большую группу из них составляли великороссы. От них
надо было содержать отдельно: а) украинцев (малороссы) и так называемых рутенов, б)
белорусов, в) поляков.

102 Эйно ПИЭТОЛД
Там, где не было возможности разместить группы «а», «б», «в» раздельно друг от друга,
разрешалось держать вместе белорусов и поляков.
Б. Тюрко-татарские народы: а) татары (с Волги, Крыма, Кавказа, Сибири и др. районов),
б) башкиры, в) киргизы, г) узбеки, туркмены; их и так называемое население Казахстана можно
было содержать вместе с названными выше.
В. Финно-угорские народы. I. Более далекие: а) коми и удмурты могли содержаться вместе,
б) черемисы (мари) и мордва (эрзя и мокша) могли в экстремальных ситуациях содержаться
вместе, но черемисы могли быть приравнены также и к удмуртам и к татарам с Волги.
II. Более близкие:
а) карелы, вепсы, водь и так называемые ижора могли содержаться вместе, б) ингерманланд-
ские саваки и эвремейсы, а также так называемые финны, пришедшие в Ингерманландию из
Финляндии в 1600-х годах, а также финны, переместившиеся из Финляндии в Карелию. Этих
всех можно было содержать вместе.
Г. Кавказские народы: а) георгианцы или грузины (основная народность — картвелы и
мингрелы) — содержать раздельно, б) ингуши, чеченцы, осетинцы и другие — или вместе, или
отдельно от предыдущих, если такая возможность имеется.
Евреи должны были содержаться вместе с великороссами. Приволжские немцы должны быть
приравнены к дружественно настроенным малочисленным народностям.
Предложение разведотдела о классификации военнопленных вступило в силу в лагерях для
военнопленных и на местах их работы. Штаб тыловых частей утвердил его специальной
статистической картой, в которой приводилось 89 разных национальностей. Это требовалось для
статистического учета. В лагерях эту карту нужно было заполнять по месяцам. Потом по ней
определялось, сколько пленных какой национальности в каком лагере находится и как их там
содержат. Карта никоим образом не способствовала получению разведсведений, она лишь усилила
бюрократическую бумажную войну в канцеляриях лагерей.
Одним из значительнейших событий за неполные два года войны явилось изменение в
решении еврейского вопроса. Теперь евреев стали считать одной из малочисленных народностей
СССР. Им не полагалось никаких привилегий в питании, быту и на рабочих местах. Они
располагались в одних бараках с великороссами и трудились в одних рабочих бригадах бок
о бок с представителями этой одной из самых больших национальностей в лагере.
В лагере № 32, действовавшем на территории 3-го армейского корпуса, к 31 января
1943 года насчитывалось 1450 пленных, из которых к так называемым национальным
меньшинствам относили всего 252 человека, или 17,4 процента. Этот процент вырос за счет
украинцев, потому что они составляли чуть ли не половину всего нацменьшинства пленных. Согласно
данной статистике, великороссы составляли соответственно 80—85 процентов всех пленных нашей
страны, что так же отвечало целиком и полностью структуре общества в Советском Союзе.
Финноязычных пленных было в этом лагере всего несколько, так как для них еще в первую
военную осень был построен свой лагерь. Все пленные, находившиеся в этом лагере, служили
переводчиками. К тому же некоторые пленные, родом из восточной Карелии, вступили в ряды
Беломорского Братского батальона (Спецбат № 8), где обрели права и обязанности финских
солдат. Этот батальон правительственные круги Финляндии и высшее военное командование
в начале военных действий пытались использовать в качестве пропаганды. Хотели представить
все таким образом, будто восточные карелы сами поднялись на борьбу с Советами и вот
воюют теперь в рядах финской армии за освобождение родной земли от русских. Кто
добровольно вступал в ряды финской армии, тот был обязан дать письменное обязательство
воевать до конца военных действий.
Все офицеры и унтер-офицеры в Беломорском Братском батальоне были финнами, из рядового
состава примерно лишь каждый четвертый был родом из беломорских карел. Большинство
из них составляли переехавшие в 1920 годах в Финляндию «карельские беженцы». Этот
батальон получил впоследствии официальный шифр «Спецбат № 8» в отличие от двух позднее
укомплектованных братских батальонов, которые набрали из продавшихся немцам
военнопленных.
В 1943 году в Финляндию насильно было перевезено около 60 тысяч ингерманландцев.
В рамках этого перемещения было решено также перевезти в Финляндию и захваченных
немцами финноязычных пленных, и гражданских лиц, оказавшихся тоже под немцами. К
добровольному переходу этих людей всячески подталкивали многочисленными допросами, в которых
принимала участие и государственная полиция.

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 103
Завезенная в Финляндию группа добровольцев была доставлена на место в декабре
1943 года. Большую часть разместили вначале в орглагерь для военнопленных № 2 в Наара-
ярви. Там около 1100 мужчин захотели добровольно вступить в формирующийся Братский
батальон № 3. Другая группа, которую составляли приехавшие в Финляндию цивильные и
военнопленные, пошла на формирование Спецбата № 6. Прибывающих гражданских мужчин
перевозили также и в восточную Карелию.
После курса начальной подготовки летом 1944 года батальоны приняли участие в боях в
восточной Карелии. Оба подразделения, особенно Братский батальон № 3, показали себя
ненадежными в бою — из их рядов на сторону русских перешло много солдат. Поэтому Братский
батальон № 3 был выведен из числа прифронтовых подразделений в Раахе и подчинен
3-му финскому армейскому корпусу. Хотя он и был сформирован в основном из взятых
немцами в плен, финское военное командование не считало их военнопленными, а считало
добровольно примкнувшими к финской армии солдатами.
После подписания договора о перемирии это воинское подразделение доставило довольно
много хлопот политическому и военному руководству Финляндии. Его надо было бы возвратить
в СССР вместе с военнопленными, так как оно сплошь состояло из советских граждан. Но
коль этого не произошло, то контрольная комиссия увидела в этом нарушение условий
перемирия со стороны Финляндии. Так на самом деле, конечно, и было. Финляндия и без того
зашла слишком далеко в основанной на расовой дискриминации классификации
военнопленных, хотя было известно, что это противоречит международным договорам. Вероятно,
подобная практика диктовалась идеологическим единомыслием кругов, поддерживавших расовую
дискриминацию, и военным руководством страны. Меновая торговля военнопленными в
Финляндии была начата по приказу орготдела ставки 19 июня 1942 года.
Голод, болезни
и массовая смертность военнопленных
По приказу штаба тыловых частей от 3 июля 1941 года 28 военный госпиталь в Коккола
был передан под больницу для военнопленных. Больница подчинялась отделу по делам медицины
при ставке, и ее штат был набран из финских медицинских работников, причем гражданских.
Коккольская больница располагалась в городе в разных местах: первое отделение находилось
в народной школе Чудениуса, второе в здании школы Ренлунда, третье в школе совместного
обучения (шведской), четвертое в финской народной школе, пятое в рабочем доме
(общественное здание, принадлежащее рабочей организации), шестое в совместном лицее.
Разбросанность отделений требовала больше врачей и медицинского персонала, нежели
централизованное расположение. Несмотря на это, в одном из рапортов военного инспектора
полковника Споре говорится следующее: «Везде было очень чисто и хороший порядок, и
больные, судя по всему, получают хороший и квалифицированный уход, хотя врачей и
медицинских сестер работает сравнительно немного. Больные были довольны, благодарили за хороший
уход, и надо думать, что выздоровление им теперь обеспечено».
Полковник Споре приезжал инспектировать больницу в Коккола. Вместе с начальником
местной организации шюцкора, главврачом больницы Педером и комендантом больницы в лице
пастора, а также офицером-шюцкоровцем Теппо он пришел к выводу, что охрана и дисциплина
среди военнопленных во многом оставляли желать лучшего. В своем рапорте полковник
Споре утверждал, что хотя больница и предназначалась только для раненых и больных
военнопленных, все же она должна была быть приравнена скорее к лагерю, ведь подчинялась
же она до сих пор медотделу ставки, как и другие военные госпитали нашей страны.
Полковник Споре интересовался также охраной раненых военнопленных и теми причинами,
которые мешали их изолировать от общения с другими пациентами больницы и городскими
жителями. Одной из таких причин была малочисленность охраны, а другой — то, что больница
располагалась в шести разных корпусах, боковые стены которых выходили на оживленные
улицы. Обстановка в Коккола осложнялась тем, что охрана из 60 человек подчинялась
коменданту города и в ее рядах были молодые шюцкоровцы 15—18 лет, которые «не знают
пока еще цены приказа и не привыкли стараться. Их военнопленные не слушаются, так же,
как, впрочем, и горожане. Начальник организации шюцкора рассказал, что ему пришлось
призвать молодых парней на помощь взрослым охранникам из-за нехватки последних, так как
почти всех подчистую призвали в действующую армию».
Кроме многих других предложений, полковник Споре высказал пожелание о том, что военная
больница N2 28 в Коккола могла бы перейти в распоряжение штаба тыловых частей, как и все
другие военные лечебные учреждения, к которым эта больница могла быть приравнена.

104 Эйно ПИЭТОЛА
Предложение полковника было претворено в жизнь. Точно так же поступили и с другими
больницами, где лечили раненых военнопленных, например, с 65-й в Лаппеенранта и с 63-й
в Ути.
По мере роста числа военнопленных и вопреки предварительным прогнозам возрастала
нужда в больницах. Больницы в Коккола и Лаппеенранта проработали весь период ведения
Финляндией военных действий против СССР, и обе были переполнены нуждающимися в
больничном уходе военнопленными. На момент передачи пленных в октябре 1944 года в больницах
содержалось 1565 пациентов. Несмотря на медицинский уход, в больницах в Коккола и
Лаппеенранта умерло 2001 человек, что показывает, на мой взгляд, насколько ослабевших
пленных завозили в больницы.
Согласно документам, массовые заболевания и массовая гибель пленных пришлись в основном
на период с сентября 1941 года по весну 1942-го. В это время больницы для
военнопленных вышли из подчинения медицинскому отделу ставки и перешли в распоряжение штаба
тыловых частей. В рапортах не говорится, насколько требуемая военным инспектором
полковником Споре дисциплина затруднила жизнь больным и раненым пленным, а врачам и
другим работникам больниц прибавила хлопот. Во всяком случае подчинение больниц шюц-
коровским организациям, над которыми стоял в качестве непосредственного начальника штаб
тыловых частей, нисколько не улучшало обслуживания больных. Теперь командную власть мед-
отдела ставки заменяли в военных больницах ретивые штабные офицеры тыловых частей со
своими бредовыми расовыми догмами.
Произошла организационная ошибка. Ей предшествовала ошибочная трактовка военным
инспектором полковником Споре приказа ставки от 29 июня 1941 года, который касался
обращения с больными и ранеными военнопленными. По этому приказу требующие
медицинского ухода пленные должны были перевозиться в 28 больницу для военнопленных в
Коккола в специально подготовленных и утепленных одеялами вагонах. Не в лагерь, а в
больницу.
28 больница для пленных в Коккола получала приказы медотдела ставки и на медобслужи-
вание больных, и по снабжению ее всем необходимым. Кроме этого, поступали туда и
приказы орготдела штаба тыловых частей, которые касались охраны пленных, что явилось
естественным следствием присланного 29 июня 1941 года орготделом ставки приказа.
Больницу хотели подчинить специалистам, в данном случае медотделу ставки, как и другие
военные больницы в Финляндии. Поэтому ставка не давала согласия на переименование больницы,
что также поддерживал полковник Споре. Больницы сохранили свои первоначальные названия даже
после их подчинения штабу тыловых частей.
Эта ошибка была исправлена осенью 1943 года/ когда Верховный главнокомандующий,
маршал Финляндии Маннергейм, лишил штаб тыловых частей прав на управление
военнопленными и подчинил лагеря и больницы штабу по делам военнопленных прямо при ставке.
С этого момента с военнопленными стали обращаться по-человечески.
Штаб тыловых частей 1 июля 1941 года подписал приказ, который касался питания
военнопленных. На следующий день интендантский отдел ставки утвердил своим приказом пайки
для них. Во все лагеря по нашей стране были разосланы уведомления, в которых
говорилось: «Паек «А» выдается военнопленным, не занятым физическим трудом. Паек «Б» выдается
занятым физическим трудом пленным и пленным, относящимся к старшинам, и разного рода
ответственным за что-то. Последним выдается еще и по три сигареты в день на одного
человека...» Приказ подписали начальник интендантского отдела подполковник К. Саурио и начальник
I интендантского отдела подполковник Э. Хеуден.
На практике выдача пленным двух разных пайков принесла свои неудобства. Поступали
жалобы. Поэтому уже 29 июля штабу тыловых частей пришлось подписать новый приказ:
«Обеспечение военнопленных двумя видами пайков оказалось на практике делом довольно
непростым... Вследствие сказанного выше разрешается с 1.8.1941 в питании пленных, по
обстановке, пользоваться только пайком «А», делая при этом такое исключение, что действительно
хорошо поработавшим пленным можно будет в качестве небольшого поощрения выдавать
сухой паек даже вплоть до норм, обозначенных рамками ранее устанавливавшейся порции «Б».
И этот приказ ничего хорошего за собой не повлек, потому что он сократил бы питание
всех пленных и повлиял на отношение к тяжелой работе в целом. Вследствие этого
1.8.1941 штаб тыловых частей был вынужден разослать третий приказ: «В дополнение к
предыдущему циркуляру сообщаем, что пленным, старшим в группах или ответственным за
что-либо, полагается паек «Б», как это раньше и было приказано. Когда же большая часть
пленных все же выполняет работу, то в назидание остальным им полагается паек «Б».
Несмотря на эти приказы, система питания пленных оставалась неясной до конца, так как
пленные содержались еще в запасных тюрьмах в Кёулиё, Карвиа, Хуйттисет и Пелсо. Там

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 105
пайки для пленных намного превышали пайки, назначенные теперь. В своем приказе на имя
начальника управления по делам пленных полковник К. Ваала писал: «...т. к. пайки для
военнопленных во всех лагерях по своим размерам и цене должны быть максимально
унифицированы, надо бы обязать запасные тюрьмы уменьшить расход продуктов до нормы пайка «А»
и исключить в лагерях всякого рода дополнительные нормы...»
Разница в пайках для военнопленных хорошо прослеживается в приведенной ниже таблице.
Вид еды паек «А»/день паек «Б»/день паек финск.
солд./день
сухой хлеб 150 г 250 г 350 г
мука 150 г 250 г 350 г
масло 20 г 20 г 30 г
сахар 10 г 10 г 40 г
мясо 50 г 50 г 100 г
картофель 500 г 600 г 600 г
На практике пайки военнопленных и по качеству, и по составу заметно отличались от
приведенных в таблице. Лагерные изменения бросались в глаза больше всего. В лагере для
военнопленных № 32 вместо кусочка масла давали ложку столового растительного масла. Его
клали в каждый котелок в суп. Свиного мяса не было и в помине, его полностью заменяла
конина. Конина частенько была совсем испортившейся, поэтому сваренный из нее суп приводил
к болезням и, как следствие, давал необычайно высокие цифры смертности. Об этом пишет в своем
рапорте военный инспектор полковник Споре 6 сентября 1941 года: «Как военнопленные,
начальники лагерей, так и работодатели жаловались на скудость пайков в случаях, когда речь
идет о тяжелом физическом труде. Начальники лагерей объявили мне, что до обеда
производительность труда гораздо выше послеобеденной — после 14 часов дня бросается в глаза
изможденный вид пленных. Я предлагаю поэтому чувствительную добавку в питании на таком тяжелом
участке работ. В первую очередь желательно прибавить хлеба и картофеля...
Говоря о питании, не могу не упомянуть о том, что в Кеми варили голландское бочковое
мясо, которое имеет такой страшный запах, что он не пропал даже после двухсуточного
вымачивания. Наша охрана отказалась есть приготовленную из него еду. Но военнопленных заставил
это сделать голод».
Причинами начавшихся в сентябре 1941 года заболеваний военнопленных и массовой
смертности среди них послужили, видимо, следующие моменты, освещенные полковником Споре в
своем инспекторском рапорте. Пленные гибли, в частности, в Кеми и в других местах, а
причиной тому считали только понос как следствие приготовления пищи из недоброкачественных
продуктов. Современная медицина причиной смерти посчитала бы, наверное, пищевое
отравление, потому что оно здесь подходит гораздо лучше. Смерть вырывала из рядов мужчин в
расцвете сил, которым физический труд не был в диковинку. К тому же в орглагере N2 2
в Наараярви распространилась такая болезнь, как сыпной тиф, который также покосил много
измученных голодом пленных.
Датировка массовых смертей пленных периодом с осени 1941 года по зиму 1942-го
объясняется также и тем, что до зимы 1942 года в Финляндии еще не подготовились для
продолжения военных действий против СССР. Мобилизация вооруженных сил как в Германии,
так и в Финляндии дала хорошую почву для предположений, что война будет такой же
молниеносной, как в Западной Европе. Это ощущается в рапортах военного инспектора Споре,
где говорилось, что жилые бараки не следует изолировать друг от друга, ибо война
предполагается скоротечной.
Уменьшение пайков для военнопленных почти наполовину против пайков финских солдат на
фронте говорило и о том, что начальник снабжения при штабе тыловых частей также
предполагал короткую войну. Жалобы пленных на скудость питания оправданы еще и потому, что
им приходилось выполнять тяжелую работу в течение шести дней в неделю при помощи
первобытных орудий труда и плохо одетыми.
Следователь разведотдела ставки О. В. Фрискберг пытался выяснить причины смерти
военнопленных. В лагере № 9 (Кеми, местечко Айоссаари) за октябрь-декабрь 1941 года погибли
221 человек. Согласно протоколам допросов, причины смертей определены следующие: понос —
где-то 55 процентов из всех случаев, общая слабость — 35 процентов, заболевание мышцы
сердца — 5 процентов, голод и измождение — 2 процента, легочная астма — 1 процент, грипп —
1 процент, заражение крови — 1 процент (столбняк, видимо).
По поводу смертности пленных допрашивался обслуживающий персонал лагерного лазаретного
барака — младший сержант медицинской службы П. Курппа, санитар из русских Болюра, а также
старший по бараку пленный Марков. В некоторых случаях смерть была заверена военнопленным,
«доктором» Навратовым. Во многих ответах на допросах встречаются такие утверждения:

106 Эйно ПИЭТОЛА
«Пленные жаловались на недомогание, их освобождали от работы, они получали назначенные
доктором лекарства и соответствующий уход. Несмотря на это, военнопленные гибли...»
В качестве основного лекарства без исключений применяли «горячий чай, камфару и ягодный
сок». Просмотренные документы не подтвердили, участвовал ли в осмотре заболевших
военнопленных районный врач О. Форсман (он был врачом северо-западной региональной
организации шюцкора). В протоколах допросов его имя не упоминается, хотя ответственность за
медобслуживание в 9 лагере для военнопленных была возложена как раз на него.
Такие же массовые смерти происходили и в лагере-филиале 9 лагеря, который
располагался в волости Кемиярви, местечке Мянтуваара. Там допросы так же проводились под
руководством начальника лагеря-филиала, фенриком (соответствует младшему лейтенанту
советской армии.— Прим. переводчика) И. Тойвоненым. Наряду с приказом по лагерю могли иметь
место и такие дополнения, как: «Протокол допроса по поводу смерти военнопленного О 1454 от
25.9.1941-го.
Военнопленный О 1454 жаловался на болезнь утром 24-го сентября, и фельдшер из
военнопленных Навротов перевел его на более легкую работу. Днем, где-то в 14 часов, его
принесли с работы из леса, где он собирал остатки лесоповала для сожжения, на носилках.
Охранник Юлёнен Ханнес сказал, что видел, как военнопленный упал в лесу и не смог больше
подняться на ноги, и его в полубессознательном состоянии доставили домой.
Когда 25.9.1941 решили отправить всех больных из лагеря в лазарет в Айос, то пленного
О 1454 уже не успели освидетельствовать у доктора в Кемиярви, т. к. утром он был найден
в бараке мертвым. Фельдшер Навротов написал, что заключенный умер от язвы желудка.
Военнопленный С был похоронен в Мянтуваара, на территории кладбища погибших во время
зимней кампании русских. На могиле поставили деревянный крест с личными данными этого
человека».
В ноябре 1941 года лагерь в Айоссаари, волости Кеми, получил из орглагерей 1523 новых
военнопленных. К тому моменту это был уже и так один из самых больших лагерей в
Финляндии — он насчитывал около 4200 человек. Лагерь был полностью готов к приему
пленных 10 июля 1941 года. Его организовали по приказу № 6/41 штаба северо-западной
региональной организации шюцкора, который и назначил начальство, помощников начальников,
основной штат лагеря. В первом приказе по лагерю его начальник, лейтенант У. Хан-
нула, установил организацию охраны лагеря. Его особенностью явилось устройство
наблюдательных вышек с пулеметами из расчета по три солдата на одну. Вдобавок к
надсмотрщикам и часовым на воротах полагалось еще по шесть вооруженных солдат. Таким образом,
охрана лагеря была организована очень тщательно.
Большой круг забот начальника основного лагеря подтверждает посланное 25 июля 1941 года
сообщение орготделу штаба тыловых частей: «Сообщаем, что собственностью
зарегистрированного в лагере для военнопленных № 9 военнопленного № У-1 является: портсигар (1 шт.),
конфискован и хранится в сейфе лагеря, пакет № 1».
При помощи таких второстепенных депеш и закодированных сообщений контрольный отдел
ставки стремился к тому, чтобы в лагерях был полный порядок. То, что питание и
медицинское обслуживание военнопленных несколько отставали, в документах не отражалось, что не
давало повода командному отделу ставки как-то менять создавшееся положение. Да и к тому же
смерть военнопленных продолжала оставаться делом обыкновенным всю зиму и весну 1942 года
и в основном лагере № 9, и в его рабочих лагерях непосредственно на рабочих местах,
на лесозаготовках.
Голод, болезни и массовая смерть не являлись отличительной чертой лагеря Айоссаари в
Кеми. Такое положение царило по всей стране. Например, в инспекторском рапорте от
13.4.1942 по проверке 65 лагеря в Ути отмечено, что при 841 человеке, лежащем в
лазарете, всего же изможденных от голода 853.
Явное безразличие выказывали войсковые соединения, отправляя в суровые зимние морозы
военнопленных в орглагеря, например, из Петрозаводска, в холодных и наглухо закрытых
вагонах для скота. В одной только партии пленных, отправленных 22 января 1942 года, из
158 человек 13 умерло уже в дороге. В партии того же отправителя 1 февраля 1942 года
из 91 человека в вагонах осталось лежать 9... Бездушие влекло за собой смерть десятков
военнопленных еще задолго до того, как они попадали в военную больницу.
Большое количество заболевших и умерших военнопленных в Финляндии заставило некоторых
народных депутатов весной 1942 года задавать вопросы министерству обороны. В связи с этим
полковник Споре высказал пожелание, чтобы штаб тыловых частей получил более широкие
полномочия по использованию пленных в качестве рабочей силы, например, в сельском
хозяйстве. В довершение ко всему он оставил генерал-майору Исаксону свой доклад о тех
причинах, которые повлекли за собой ухудшение питания военнопленных и высокую смертность:

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 107
«У нас нет никаких причин предлагать нашим пленным излишнее питание, когда его в обрез
для своего народа, но раз уж мы их в плен берем, то мы не должны дать им погибнуть
от холода и голода, как дело, по сути, в эту зиму и обстояло. В этом плане расчеты на
калорийность продуктов совершенно не совпадают с калорийностью на практике. Кроме того,
уже в момент своего появления в лагерях многие пленные пребывают в таком плачевном
физическом состоянии, что на восстановление их здоровья требуется гораздо больше
продуктов., нежели для здорового организма. А на этот момент внимание обратили слишком поздно».
В инспекторских рапортах полковника Споре бросаются в глаза его забота о
справедливом обращении с военнопленными, тревога за последствия их плачевного положения.
В ставку приходили и иные рапорты, которые писал другой инспектор по делам
военнопленных при ставке, подполковник С. Бъёрклунд — в начале войны он служил начальником
орглагеря для военнопленных в Настола. Пришедший в ярость от этих рапортов полковник
Споре составил свое мнение: «Подполковник Бъёрклунд, который во время 1-й мировой войны
сам был в плену у австрийцев, наверное, сравнил условия содержания пленных в тамошних
лагерях с условиями в наших и пришел к выводу, что в наших лагерях они блестящие...»
В том же самом рапорте, датированном в Хельсинки 25.4.1942, полковник Споре
приводит такое нарушение: русским пленным офицерам в лагере № 2 (Кёулиё) выдавали
минимальный паек военнопленного «А», т. к. они не занимались физическим трудом, тогда как
в лагере № 21 в Ахолахти финноязычные пленные получали повышенный паек «Б». По мнению
полковника Споре, в обоих случаях надо было изменить питание, потому что оно ни малейшим
образом не отразилось бы на питании гражданского населения.
Полковник Споре понимал ответственность также и за послевоенную обстановку, за то, чтобы
военнопленные потом на родине опровергли возможные нелестные суждения о нас. Судя по
всему, полковник Споре не совсем верил в поражение СССР.
Представления военных инспекторов ставки полковника Споре и подполковника Бъёрклунда
по поводу питания военнопленных заметно отличаются друг от друга. Полковник Споре
подчеркивал, что пайки пленных должны быть оптимальными, чтобы пленные смогли
окрепнуть и были способны эффективно трудиться. Тогда как представление подполковника
Бъёрклунда сводилось к тому, что по расчетам калорийности пайки должны остаться без
изменений. Его, наверно, не очень-то интересовало, как недоедавший и голодный пленный мог
выполнять так необходимую для народного хозяйства работу. Подполковника Бъёрклунда не
волновала и массовая смертность военнопленных, влекущая за собой понижение авторитета
Финляндии в глазах западных держав. Он также не желал видеть, что пленные своим трудом
повышают благосостояние нашей страны, что старательный военнопленный заменял на сельхоз-
работах ушедших на фронт наших мужчин и своим трудом держал на уровне производство
жизненно важных продуктов, понижая тем самым экономическую зависимость нашей страны
от Германии.
Болезни недоедавших военнопленных были не только прямым ударом по народному
хозяйству нашей страны, но и являлись поводом для недовольства со стороны СССР и союзных
ему западных стран.
Братские могилы военнопленных как горькие напоминания остались разбросанными в десятках
населенных пунктах по нашей стране. На уже упоминавшемся кладбище при лагере № 9 в
Айоссаари (Кеми) в братской могиле похоронен 1671 пленный, а в могиле филиала этого же
лагеря в Мянтуваара (Кемиярви) — 380 пленных. Заболевшие военнопленные, как правило, не
попадали в военные больницы, а оставались лежать в бараках-лазаретах в орглагерях и гибли
из-за неумелого ухода. Так, например, в братской могиле орглагеря № 2 в Наараярви
(Пиексямяки) лежат 2788 пленных, а в братской могиле орглагеря № 1 в Настола — 1055.
Условия содержания пленных в основном лагере № 9 в Айоссаари (Кеми), согласно
документам, были ненормальными, начиная с 1941 года. Примером тому может служить
обвинение 51 пленного, предъявленное им военным трибуналом 29 марта 1943 года.
Пленных обвиняли в «причинении ущерба (вредительстве) или в предрасположенности к этому».
13 человек было расстреляно, остальных освободили. А те 13 так и остались в братской
могиле вместе со своими погибшими от голода товарищами. Смертность пленных видна на
следующей таблице:.
1.7.41 —31.12.41 2369 умерших военнопленных
1.1.42 — 30.6.42 11863 —»—-
1.7.42 — 31.12.42 3063 — »—
1.1.43 — 30.6.43 521 — »—
1.7.43 — 31.12.43 210 —»—
1.1.44 — 30.6.44 185 —»—
1.7.44 — 25.11.44 116 —-»—
Дата смерти неизвестна около 350 —»—

103 Эйно ПИЭТОЛА
Всего в плену умерло около 18 700 военнопленных.
Я составил статистику смертности военнопленных, разбив ее на части по 6 месяцев в
каждой. В качестве источника использовал работу «Статистика смертности военнопленных по
месяцам в период 1941—44 гг.» (Хельге Сеппяля. Финляндия как агрессор в 1941 году, часть 6,
стр. 134).
По данным исследования Института военной науки всего, военнопленных умерло 18318
человек. К немного большей цифре, а именно 18700 человек, пришли специалисты из конторы
по оставшимся делам военнопленных. Я в своей статистике использовал как раз
последнюю цифру, потому что из списков военнопленных, данных Институтом военной науки,
видно, что в них отсутствуют' имена военнопленных, переданных снова немцам. Их количество
никогда нельзя было определить точно. Об этом говорится в одном из источников (Аулис
Блинникка. «Время контрольной комиссии»).
В работе (труде) Института военной науки «Военнопленные» имеется следующая заметка:
«Одной из главных причин большой смертности военнопленных было с самого начала их
слабое питание. Вообще долгое время попавшие в плен страдали от недостаточного
питания и от больших перегрузок, что наверняка увеличивало их предрасположенность к
заболеваниям».
По-моему, главной причиной высокой смертности военнопленных не были приведенные выше
причины. Сдававшиеся в плен солдаты были, как правило, мужчинами в расцвете сил, которые
начинали по-настоящему голодать только в финских лагерях, поскольку снабжение
продовольствием в них не было налажено даже согласно инструкциям. Об этом говорят факты
выбивания дополнительного питания для пленных среди финских работодателей по личной их
инициативе. Это же подтверждают рапорты военного инспектора полковника Споре. Высокой
смертности способствовало также слабое медицинское обслуживание, так как лишь ничтожная
часть страдающих от голода попадала в больницы.
Споры об оплате труда военнопленных
и о достоверности рапортов
Военнопленные — это дешевая рабочая сила, полученная Финляндией, которая при
рациональном ее использовании могла дать государству ощутимую прибыль. Министерство транспорта
и всеобщего труда отмечало, какие моменты в этом плане являются первоочередными и как
можно удовлетворить потребности экономики и военные нужды. К, их числу относили, в
частности, работы в портах Ботнического залива.
В конце лета 1941 года военнопленных набралось уже так много, что их можно было
использовать на лесоразработках, сллаве и в промышленности. Профессиональная подготовленность
военнопленных как раз не отвечала требованиям тех работ, которые были им уготованы.
Из-за этого и, в частности, из-за слабого руководства работами и скудного питания
производительность их труда была низкой, если ее вообще можно сравнить с трудовым вкладом
свободного финского рабочего.
Какие работы военнопленными выполнялись, можно прочесть в рапорте от 19 сентября
1944 года, присланном из лагеря № 32 в адрес штаба тыловых частей и штаба коменданта
по делам военнопленных при ставке.
Дорожные работы — 10 военнопл. Лесозаготовки — 437 военнопл.
Снабжение лагеря — 45 —»— Сплав — 176 —»—
Ремонт автомоб — 86 —»— Пр-во щепы — 40 —»—
На судоремонте — 48 —»— Сельхоз. работы — 60 —»—
Деревообработка — 182 —»— В лазарете (больны)—15 —-»—
Всего: 1099 военнопленных
Согласно этой статистике, на лесоразработках и сплаве находилось более 613 пленных, или
55,8 процента от общего числа. Однако профессия лесного рабочего и сплавщика была всего
у 20 военнопленных, или у 1,9 процента, что, возможно, и сказалось на низкой
производительности труда.
В некоторых донесениях указывалось на слабые результаты пленных в труде, но там не
говорилось ничего о тех временных затратах, которые требовались, чтобы вникнуть в тонкости
профессии. К тому же организация труда и скудость питания, со своей стороны, понижали
производительность труда. Кроме того, у огромной массы военнопленных не было никакого
интереса способствовать своим трудом расцвету производства вражеской страны. Эти моменты
также не учитывались в штабе тыловых частей и даже в ставке.
Если пленных использовали на иных, не оборонных работах, то между работодателем и

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 109
лагерем необходимо было заключить письменный договор. Образец договора предусматривал,
что сопровождение таких пленных лежит на плечах лагерной охраны. Так же стороны
договаривались об использовании переводчика. Переводчика давал лагерь.
Наиболее важным в договоре был пункт о том, что работодатель обязуется
давать пленным хорошее питание; сюда должен был входить утренний чай и дважды в день
горячий суп. Но ни слова не говорилось о том, что наниматель должен был расплачиваться
с государством за прибыль, полученную им с труда военнопленных. Практика в этом плане в
начале войны была совершенно иной.
Об основах компенсации труда военнопленных начальник лагеря № 9 лейтенант У. Ханнула
12 августа 1941 года отправил в штаб тыловых частей отношение, которое касалось заработков
военнопленных. Он писал: «В лагере № 9 при передаче пленных на работу индивидуалам
исходят из того, что прибыль с труда пленных должна полностью принадлежать государству;
чтобы труд пленных не оказывал никакого влияния на понижение зарплаты
своих рабочих; что зарплата в губернии Лаппи заметно выше, чем в других районах нашей
страны; что военнопленные обязаны будут результатами своего труда покрыть все издержки,
связанные с их содержанием в плену, а также в связи со строительством лагеря и т. д.
После того как вчера узнал по телефону из штаба тыловых частей, что дневной
заработок военнопленного, который у нас равнялся 70 маркам в день, будет понижен до 30—
45 марок, объявляю, что описанные выше предпосылки для достижения перечисленных целей
приняты нами быть не могут и что все расчеты рентабельности, вследствие этого, в
большей мере затруднятся».
Во всяком случае с точки зрения лейтенанта Ханнула положение с оплатой труда
военнопленных в лагерях Кеми было неверным. Лагерь в Айоссаари волости Кеми вместе со своими
подлагерями был одним из самых больших в нашей стране. Всего там содержалось около
4300 пленных. Дискуссия о зарплате военнопленных рождает вопрос: не стремились ли
пониженную зарплату компенсировать ухудшением снабжения, например, в области питания или
увеличением темпов работ на внутренних лагерных участках. По данным от 30 августа у лагеря
в Кемиярви имелись обширные возможности для применения труда пленных. Это прокладка
железной дороги, производство угля при лесном управлении в Айос, углубление фарватера в
Кеми, погрузочные работы, распиловка досок на складе лесоматериалов, строительные работы
в лагерях и работы с цементом. Во всяком случае статистика по болезням и смертности была
в лагере № 9 в Айоссаари и его филиалах самой высокой по стране. Доказательством тому
братские могилы на 1900 военнопленных неподалеку от них.
По мере продолжения войны и роста нужды в рабочей силе поднимались и расценки на
труд военнопленных, росли уровни компенсаций за их труд. Предприниматели от сельского
хозяйства вынуждены были выплачивать за предоставленных им военнопленных по 50 марок в день
на одного человека. Промышленность, приходы и госучреждения платили по 60 марок в день.
Новые компенсационные суммы отвечали отданному 5 декабря 1943 года приказу
коменданта по делам военнопленных при ставке. Интересным приложением к этому приказу было
распоряжение об изъятии компенсации и с беглого военнопленного; причем за каждый день,
который пленным проведен в бегах. Если лагерь отправлял вместе с пленными на работу
свой конвой, то и за него надо было платить вместо 30 марок в день, как раньше, 45 марок.
Документы ничего не говорят о том, повлекло ли поднятие расценок на труд
военнопленных увеличение их вклада в этот труд. Во всяком случае увеличение компенсации повлекло
за собой желание как можно шире использовать пленных в качестве рабочей силы. Однако
пайки пленных оставались гораздо меньшими, чем у гражданского населения, где-либо
работающего.
Как курьез, бессмыслицу можно посчитать, например, тот факт, что в лагерь № 3 (Сююс-
похья) с ведома отдела надзора ставки были заключены более 300 пленных, которых
посчитали политическими и которые за всю войну не были на работах за пределами своего
лагеря. Поэтому эти пленные получали минимальные пайки. Когда 14 апреля 1942 года их
посетил с инспекторским визитом полковник Споре, то пленные молили отправить их на работу,
поскольку их прямо тошнило от сидения в бараках да еще под охраной. Пленных выпускали
на прогулку всего на один час в день, но под усиленной охраной.
В Сююспохья военнопленные были разделены на три группы: 1) относящиеся к малым
народам мужчины, 2) женщины, 3) все остальные плюс русские офицеры и пригодные к
строевой. Непосредственная охрана лагеря включала в себя более 110 офицеров, унтер-офицеров
и рядовых.
Изоляция и безделье военнопленных продолжались до осени 1943 года, когда их с ведома
отдела надзора стали перемещать в другие лагеря. На их место прибывали новые. Пленные
этого лагеря не получали никакой медицинской помощи, так как «...приходский доктор (жен-

110 Эйно ПИЭТОЛА
щина) обещала быть лагерным врачом только с условием, что ей не надо будет лечить
военнопленных. Она согласна, таким образом, лечить только штат наших работников».
В лагерях № 3 и 3-А в Сююспохья содержались принятые за опасных военнопленные,
которые состояли в списках отдела надзора ставки. Против многих фамилий стояла пометка
«политрук» или «комсомол» (комсомолец). Эти сведения были получены из специальных
допросов, и часто пленные даже не подозревали, почему их на многие годы изолировали в бараки
и за колючую проволоку, хотя в других лагерях пленных широко использовали на всевозможных
работах.
В период с 9 декабря 1941 года по 17 сентября 1942 года из лагеря в Сююспохья при
помощи орглагеря № 2 было передано немцам 256 пленных. Документы на передачу подписал
начальник лагеря лейтенант Л. Холопайнен. Сведений о назначении этих передач не сохранилось, так
же как, впрочем, и о том, куда немцы потом дели этих военнопленных. Вполне возможно,
что часть из них обменивалась на финноязычных пленных, попавших к немцам. К тому же
осталась невыясненной судьба вывезенной из лагеря в Сююспохья партии военнопленных в
количестве 78 человек — их не вернули в СССР, и никто из финских военных чиновников ничего
не знал об их местоположении.
Когда началось возвращение военнопленных на родину, вернули и пленных, уцелевших в
лагере в Сююспохья,— всего 304 человека. Среди них было 24 женщины. Погибло в лагере
(умерло) 92 пленных. Их братская могила расположена в волости Руоколахти в Сююспохья.
Судя по документам, лагерь N2 9 в Айоссаари волости Кеми считался местом
неприглядным как для военнопленных, так и для некоторой части охраны. Это подтверждает
циркулярное письмо № К. Д. 1046/1/In. от 8 декабря 1941 года: «Замечено, что служащие сил
обороны заговаривают с военнопленными и делятся с ними едой и табаком... Это оскорбляет
чувство национальной гордости и не способствует поддержанию дисциплины и порядка среди
военнопленных. Начальников лагерей заставляют проверять выполнение запретов, которые
предусматривают исключение всякого общения с военнопленными без дела и соответствующее
наказание провинившихся в этом». Документ подписали военный чиновник Э. Хайкамо и
старший сержант Л. Й. Ахтовуо.
В просмотренных мною документах упоминаются десятки однотипных наказаний и угроз,
которым подвергались дававшие пленным еду охранники. Этого нельзя было делать даже в том
случае, если пленный оказывал конвоиру какую-либо услугу в свое свободное от работы
время или прислуживал в бараке для конвоиров. Начальство лагерей также не одобряло
проявлений гуманизма, которые частенько наблюдались в отношениях охранников с
изголодавшимися военнопленными.
По всей вероятности, в северной Финляндии, где немецкие военные части стояли вместе
со своими штабами, финские офицеры стремились подражать немцам, устанавливать среди
своих пленных порядок, подобный немецкому. Этому способствовала растущая дружба между
немецкими и финскими офицерами.
Из документов штаба тыловых частей и комендатуры по делам военнопленных ясна их
неспособность к руководству организацией работы с военнопленными. Чем дольше затягивалась
война, тем более рьяно требовали они подтянуть дисциплину и среди охраны, и среди
военнопленных. К тому же лагеря были уличены в искажении рапортов по итогам работ.
Поскольку в основных лагерях, лагерях-филиалах и на производственных участках находились
тысячи пленных и их еще перебрасывали с места на место, то бухгалтерские ошибки не
могли быть ликвидированы теми силами, которые имелись. Здесь нужно было что-то совсем
другое.
Война порождала все новые и новые бумажки, при помощи которых пытались
поддерживать порядок и дисциплину. Все это требовало увеличения издержек и привязывало
финское общество к совершенно второстепенным задачам.
Дисциплинарные наказания, порки
и смертная казнь (расстрелы)
Циркуляр орготдела ставки № 616/Орг. 2/секр. от 5 августа 1941 года включал в себя
распоряжения, на основании которых' в лагерях надо было блюсти дисциплину. Подписанный
полковником С. Исаксоном, он ничем не отличался по сути от принятой на оккупированной
территории восточной Карелии палочной дисциплины. Таким образом, в отношении русских
пленных и содержавшихся в концентрационных лагерях восточной Карелии и в Миехиккяля
гражданских лиц русского происхождения применялись одни и те же дисциплинарные наказания —
по одним и тем же указаниям.

в июне
в июле
в сентябре
в ноябре
в декабре
в январе
в феврале
в марте
в апреле
14 пленных
9 —»-
4 — »-
2 —»-
4 —»-
2 —»-
5 —»—
5 —»~
6 —»-
ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 111
О дисциплинарных наказаниях речь шла и в сборнике инструкций применительно ко 2-му
орглагерю. Согласно сборнику начальник лагеря назначал наказание, а его исполнение зависело
от начальника охранной роты. Начальник лагеря имел право посадить провинившегося в карцер
сроком на 30 суток, офицер охраны — на 14 суток и офицер барака — на 7 суток. Короче
говоря, срок наказания назначал в первую очередь тот, кто. его давал. Степень вины
в приказе орготдела ставки не определялась.
Более суровый вид наказания военнопленных, порку розгами, использовали практически во
всех лагерях на территории нашей страны. Этот вид наказания использовался даже куда чаще,
чем карцер. Исключение составляли лишь русские женщины из числа гражданского населения,
которых нельзя было, согласно инструкциям, подвергать физическим видам наказаний.
Порка была настолько распространена в лагерях, что начальству приходилось в
определенное время отчитываться об ее эффективности и обязательном применении перед
комендатурой по делам военнопленных при ставке. Лагерь № 32, например, откликнулся сразу.
2 июня 1944 года начальник 32 лагеря капитан А. Янтунен писал: «Для поддержания
дисциплины и порядка среди военнопленных считаю обязательным наказание поркой». Адъютант
лагеря Э. Яаскеляйнен приложил статистику:
1943 г. в июне 14 пленных порка
1944 г.
Итого: в лагере № 32 за отчетный период был выпорот в общей сложности 51 пленный.
О количестве нанесенных ударов в ставку докладывать не надо было, хотя в лагерях нашлись бы
данные и об этом.
Порки были публичным мероприятием, тогда как смертная казнь производилась без
посторонних глаз. На время порок все пленные выстраивались замкнутой фигурой на плацу. В
лагере № 32 это напоминало, например, праздничное построение. Пленные стояли по четыре в ряд
(в четыре шеренги) перед бараками. Посередине площади устанавливался на возвышении помост,
на который животом должен был ложиться пленный, обнажившись перед этим до пояса.
Розгой служил привязанный к деревянной ручке пучок изолированной медной или стальной
проволоки. Сильный удар этим пучком приходился, как правило, на спину пленного. Костей он
не деформировал, но причинял адскую боль.
Количество ударов было заранее известно и провинившемуся, и экзекутору. В лагере № 32
экзекутором служил, между прочим, рослый младший сержант. Он бил беспощадно. Некоторые
пленные вопили от боли, другие терпели без звука.
Порка была особенно отвратительным публичным наказанием. Офицеры лагеря всегда
присутствовали на экзекуции и следили, чтобы все происходило по правилам. На месте также
находилось нужное количество вооруженных охранников. Никаких перерывов во время порки
не происходило. Экзекутор, младший сержант Н., был, видимо, добровольцем. Иногда нужно
было выпороть нескольких пленных, поэтому мероприятие могло затянуться. Стоящим в парадном
строю пленным не оставалось ничего, как наблюдать за физической расправой над своими
товарищами.
Вряд ли кто считал, что публичные порки приносили какую-нибудь пользу. Среди
многих тысяч пленных всегда совершались какие-то незначительные проступки. Одним из таких
считался пронос в барак или другое место лишней пайки хлеба, припрятывание его там на
будущее. Пайку потом находили во время проверки.
Другим наказанием дисциплинарного плана считалось выдерживание пленных по стойке смирно
с тяжелым рюкзаком за плечами. Это наказание давалось и финским солдатам. Для них оно
считалось одним из самых суровых, поскольку часто приводило к обмороку и потере сознания
у более слабых солдат.
Каждодневным видом наказания пленных считалось выполнение сверхурочной работы в
свободное время. Но так как за эту работу дополнительный паек не полагался, то она
приводила, как правило, к ухудшению и без того слабого здоровья. Так же, если пленный не
выполнял производственной нормы, он не получал полного пайка. На лесоразработках, к
примеру, в Вуолийоки дневная норма подряда на расколку дров равнялась 2-м кубометрам.
Изможденным пленным с разбитым инструментом в руках она была непосильна. Пленные,

112 Эйно ПИЭТОЛА
чувствовавшие себя немного поздоровее, помогали своим товарищам укладывать наколотые ими
дрова в поленницы.
Если какой-нибудь проступок оказывался таким, что наказание выходило за рамки
компетентности начальника лагеря, последний должен был доложить в военно-полевой суд данного
армейского корпуса, на территории которого стоял лагерь. К таким проступкам относили,
например, попытки к бегству, порчу государственного имущества, поддержание связи с
находящимися за пределами лагеря лицами с целью ведения шпионажа, распространение
большевистской пропаганды, попытки отказаться от работы, бунт, саботаж и уход с рабочего
места без разрешения.
На территории оккупированной восточной Карелии почти не было никаких связей между
местным гражданским населением и лагерями для военнопленных, или просто финны о них,
может быть, не подозревали. Непосредственный шпионаж происходил таким образом, что
местные жители поддерживали связь с партизанскими соединениями и отрядами, организованными
коммунистической партией.
Действительно, в некоторых районах партизаны атаковали местности, где находились русские
военнопленные, стремясь вызволить их. Но ни одна попытка партизан не увенчалась
успехом. А вот местное гражданское население пострадало крепко: 58 русских и карел была
расстреляно за связь с партизанами и шпионаж. Пожизненное заключение получили 43
человека. Военными преступниками признаны 47 человек. Большая часть всех этих наказаний была
произведена в Петрозаводске, куда в разные лагеря насильно перевели более 18 тысяч
человек русского гражданского населения. К тому же там находился лагерь для военнопленных,
подчиненный Карельской армии. В лагере содержалось 1500—2000 человек, которые
использовались для всяких хозяйственных работ в армейских подразделениях.
Военно-административный штаб восточной Карелии верил, что когда-нибудь туда пришлют
финноязычных пленных для отправки на работу в сельское хозяйство и на лесоповал, но таких
досталось всего несколько сотен, и то из расчета на всю область.
Ненадежным оказался также организованный Братский батальон № 3, которому нельзя было
полностью довериться на фронте. Из него на сторону советских войск перебежало более 30
солдат. Перебежчиками, наверное, руководило желание побыстрее спасти свою шкуру, а не борьба
против большевизма.
В переданной немцами партии пленных были и эстонцы. Из них, а также из захваченных
финнами в плен эстонских солдат и добровольцев был сформирован' отдельный полк ПП-200.
Военная деятельность этого полка также не оказалась полезной — несмотря на долгое его
обучение военному ремеслу. Это больше всего сказалось в период контрнаступления русских
войск летом 1944 года на Карельском перешейке, где как раз эти части стояли бок о бок
с немцами недалеко от Уурас. Эстонцы защищали свой участок фронта в рядах немецких
войск.
Практика наказания пленных в лагерях на территории Финляндии была довольно строгой.
Судя по документам, хватало слов всего двух конвоиров, чтобы пленный оказался
расстрелянным, причем явка этих конвоиров в суд была необязательна.
Целью этой книги ни в коем случае не является выяснение этих незаконных случаев
расстрела, которые имели место в лагерях для военнопленных в 1941—1942 гг., в трудовых
лагерях и по месту работы. В книгу вошли лишь несколько самых типичных случаев. В них
привлекает внимание только та удивительная меткость стрельбы, которую проявляли
расстреливавшие. Каждый солдат, побывавший на передовой, сам подтверждал, что в бегущего по
лесной местности человека почти совсем невозможно попасть из винтовки. Поэтому
объяснение, что пленный бросился бежать и не отреагировал на крик «стой!» и что конвоир стрелял
в пленного и убивал, не всегда оправданно — именно из-за сомнительной правдивости таких
рассуждений. То, что начальники лагерей и лагерей-филиалов верили таким утверждениям и
поддерживали их, надо отнести к тому безразличию по отношению к русским пленным,
которое выказывалось еще в начале войны.
Можно также подвергнуть сомнению и те утверждения, что пленный мог якобы напасть на
вооруженного конвоира, который в целях самообороны вынужден был пристрелить нападавшего.
На это проливают свет следующие выдержки из протоколов допросов (имена расстреливавших
конвоиров мною опущены).
«Протокол допроса в Куусиваара 5.12.1941 по поводу смерти пленного А № 1709
Симакова Николая Ивановича. 4.12.1941 в 16 часов при выходе с лесоразработок он напал на
рядового Ф., бывшего в конвое. Тот для самообороны выстрелил. Пуля попала пленному в грудь,
вследствие чего смерть наступила мгновенно. Другой конвоир партии сказал, что с Ф. все так и
произошло. Старший конвоя сержант Сёдерлинг Э.»
Это произошло в филиале лагеря N2 9 в Кемиярви.

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 113
Среди документов встречаются также полуофициальные протоколы допросов, проводившихся
начальником лагеря или начальником соответствующего лагеря-филиала. Вот выдержка из одного
такого протокола:
«Приложение к приказу по части № 12/41. Протокол составлен по поводу попытки к бегству
пленных А-252 и А-284 из лагеря № 9 от 2 октября 1941 года. Присутствовали фенрик
Тойвонъоя, младш. сержант Йокисаари, младш. серж. Кивеля... Секретарем была помощник
госпожа Тойвонъоя.
Л. рассказывает: «Ко мне подошел пленный в шапке из кошачьего меха и попросился
сходить за дровами. Сначала я был против, но потом понял, что это было им нужно. С ним за
дровами отправилось еще двое пленных. Эти другие стали брать сразу дрова возле забора,
а первый сначала прошел по дороге метров 10 вперед, а потом зашел в лес и за кусты.
Я пробежал за ним где-то метров 50, но его нигде не было видно. Прошло около 5 минут,
после чего я подал сигнал тревоги. Велел одному из переводчиков сообщить о случившемся
младш. серж. Йокисааринену».
Младш. серж. Кивеля рассказывает: «Посланный Л. переводчик сообщил мне о случившемся,
я сразу бросился к Л., чтобы на месте разобраться с делом. После этого я побежал
сообщить об этом старшему конвоя младш. серж. Йокисааринену и начальнику лагеря фенрику
Тойвонъоя».
Младш. серж. Йокисаари рассказывает: «Я сразу же отправил трех охранников вдогонку
сбежавшему пленному, а одного на велосипеде по дороге, чтобы отрезать беглецу дорогу...
Позднее конвоиры (спустя где-то час) вернулись и сообщили, что они настигли двух
беглецов, которые на предупредительные крики никак не отреагировали, а продолжали бежать
вперед, и потому солдатам пришлось их пристрелить. Оба были убиты».
К протоколу было приложено описание события начальником лагеря:
«В 16.30. 2.10.41 младш. серж. Кивеля объявил мне, что один из военнопленных в 16.15
покинул территорию лагеря и исчез в соседнем леске. Получил также сообщение и старшего
конвоя, младш. серж. Йокисаари, что сразу вслед беглецу была отправлена погоня. Где-то около
17.00 до лагеря донеслось 4-5 выстрелов. Спустя некоторое время в лагерь вернулась
посланная погоня, и все мне доложили. Местные условия (сумерки, редкая заселенность района
и частота попыток к бегству) принимая во внимание, считаю действия конвоиров правильными,
от инструкций и за рамки действий охраны не заходящими. Кемиярви, Мянтуваара, октябрь,
6-е, 41. фенрик И. Тойвонъоя, начальник лагеря № 9 С».
За попытку к бегству пленный попадал под действие полевого суда. Так происходило и
тогда, когда беглеца удавалось поймать. Наказанием в таком случае почти всегда без
исключений являлась смерть.
Насчет пытавшихся бежать военнопленных существовали четкие инструкции при каждом лагере.
У охраны имелось право стрелять по ногам беглеца прицельным огнем. Если тот не
реагировал на крик «стой!», инструкция разрешала использовать огнестрельное оружие по своему
усмотрению. Без такого права ни о какой охране и речи быть не могло.
Пленные пользовались случаем для побега крайне редко потому, что не всегда они были
готовы к изнурительному переходу на многие сотни километров по вражеской территории и не
всякий считал себя настолько подготовленным, чтобы суметь обмануть погоню. Некоторым все-
таки удавалось совершить этот переход и счастливо достичь расположения своих войск. Об
этом есть уведомление от 11 мая 1944 года из действовавшего на территории 3-го
армейского корпуса лагеря № 32, которое касалось организации погони за бежавшими
пленными:
«С наступлением лета ожидается увеличение попыток побегов пленных. Для организации
быстрой и эффективной погони в случае предпринятой попытки приказываю создать так
называемую ударную группу при основных лагерях, а также во всех лагерях-филиалах и
трудовых лагерях... У командира ударной группы в планшете всегда должны быть наготове
карта округи и компас. В продовольственном складе должен быть всегда наготове 3-х суточный
паек на каждого члена ударной группы и на собаку. Оружие тоже должно всегда
находиться в боевой готовности... По мере необходимости группа должна сниматься в погоню без
особого на то приказа. Время не должно теряться впустую ни капли, ударная группа должна
приступать к своим обязанностям мгновенно и выполнять их быстро и на уровне. В случае
отбытия в отпуск члена ударной группы начальник лагеря-филиала должен найти на его место
подмену. Отличившиеся члены ударной группы могут поощряться отпусками (напр., в случае
задержания беглого пленного).
Начальник 32-го лагеря капитан А. Янтунен, помощ. нач. лейтенант Г. Тёрнгвист».
На территории действий 3-го армейского корпуса, в прибеломорской Карелии и почти во всех
волостях Кайнуу, действовали и лагеря-филиалы, и производственные участки. Ближайшие
8 «Север» № 12

114 Эйно ПИЭТОЛА
лагеря находились всего в 25 км от линии фронта и от деревень, где жило
восточно-карельское коренное население, прибеломорские карелы. Двое местных юношей попытались бежать,
но набившие руку в преследованиях ударные группы 8-го егерского батальона приграничных
войск настигли их. В деревне Вуоккиниеми почти год продержался партизанский связник.
С его поимкой обнаружилась и радиосвязь... Все это породило беспокойство в финских
подразделениях, поскольку партизанам удалось разгромить финские гарнизоны в деревнях Лат-
ваярви и Паахкомиенваара и взять в плен комендантов, назначенных военной администрацией
восточной Карелии.
Связь с партизанами каралась или смертной казнью, или пожизненным карцером. Такие
случаи рассматривались военно-полевым судом. Кроме того, свои допросы проводила и
государственная полиция, особенно, если в это время обнаруживалось, что задержаны десантники,
знающие финский язык и заброшенные в расположение финских войск со шпионскими целями.
В период 1941—1944 гг. через финские военные суды прошло более 1600 человек из
коренного населения восточной Карелии. Наказаниями были и расстрелы, и штрафы.
Немцы на занятых ими территориях в карельском Прибеломорье относились к коренному
населению жестко. Они практиковали здесь такую же оккупационную политику, которую хорошо
усвоили особенно в Белоруссии, на Украине, а также в Прибалтике. Пойманных беглецов вешали
вдоль дорог, и они висели так на устрашение другим. Признанные партизанскими связниками
или просто сочувствующие также убивались открыто.
Такая практика для финнов на занятых ими восточно-карельских территориях была чуждой.
Летом 1944 года во время большого наступления, когда финские войска были переведены из
карельского Прибеломорья на южные фронты, коренное население края осталось под сапогом
немецкого оккупанта. Наглое поведение немцев вызывало ужас у тогдашнего карельского
гражданского населения. Немцы насильно отнимали для своих нужд скот и резали его для своих
солдат. Когда между Финляндией и СССР было заключено перемирие, население карельского
Прибеломорья и направлениях Кестеньги и Ухты начало перебираться за арьергардом финских
войск в Финляндию. В Прибеломорье остались немцы. Они сожгли там дотла приграничные
деревушки, заминировали дороги и мосты, прежде чем советские войска успели подойти в этот
район.
Насилие, проявленное немцами по отношению к гражданскому населению во время войны,
приписывали и финским оккупационным войскам, а также штатам лагерей для военнопленных.
Условия жизни гражданского населения карельского Прибеломорья во время войны резко
отличались от условий жизни в Олонце, В беломорских деревнях проживали одни только карелы,
и финны не строили поэтому для них переселенческих лагерей. Жители оставались в тех домах,
в которых они находились до войны. Трудоспособное население в большей своей части
примкнуло к Советской Армии, что, конечно, явилось для нее хорошим подспорьем. Партизаны
в Прибеломорье вели активную борьбу, хотя им приходилось делать длительные марши-броски
со своих далеких баз до финских объектов или пограничных сел.
Возмездие ожидало финнов и карел, посланных в Финляндию со шпионским,
разведывательным или диверсионным заданием. Приговоры выносились или военным трибуналом, или
военно-полевыми судами. На основе окончательных подсчетов выяснилось, что военным
трибуналом был приговорен за период 1941—44 гг. 201 пленный, относившийся к советским
войскам. Из них 82 человека были приговорены к смертной казни. Военно-полевыми судами было
приговорено к разным видам наказания в 1941—44 гг. всего 311 пленных, из них к смертной
казни 242 человека. Эти сведения получены из хранящихся в Военном архиве итоговых списков
приговоренных.
Уникальную борьбу вели в камерах-одиночках лагеря № 32 приговоренные к смерти
десантники — родившийся в Оулу Мартти Клеметти и житель Турку Карл Херманссон. Оба были
задержаны в Кайнуу осенью 1943 года, когда на парашютах опустились в незнакомую тайгу.
Выброшенный с ними радист погиб — его парашют не раскрылся. Четвертый из группы сам
сдался в руки финнов, чем спас себе жизнь.
Клеметти во время кризиса 1930-х годов переехал в СССР. Херманссон перешел линию
фронта и согласился стать разведчиком. Они попались одетыми в финское военное
обмундирование и оба по решению военно-полевого суда 3-го армейского корпуса были приговорены
к смертной казни за шпионаж.
Дело было бы закончено в один момент, но государственная полиция взяла Клеметти на
допросы. Следователь государственной полиции Н. Суомела «гостил» у арестованного Клеметти
иногда неделями. Материал для изучения пополнялся. Пришли зима 1944 года и весна. Оба
заключенных были закованы в надежные железные кандалы — каждый в своей одиночке — до
тех пор, пока в июне 1944-го кандалы не сняли, и пленные смогли прогуливаться внутри
своих специальных загородок и наблюдать за жизнью на воле. Охрана уже была наготове и

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 115
ожидала, что приговор, видимо, не будет приведен в исполнение, так как за это время уже
несколько шпионов было отправлено в свой последний путь.
Но, видимо, профессиональный интерес госполиции был удовлетворен. В одно утро раннего
лета пришли военные полицейские. Приговоренных снова заковали, и их путь на место казни
в Пёллянлахти начался. Клеметти смотрел прямо в глаза своим палачам, пока его яркая жизнь
не оборвалась в грохоте выстрелов...
Летом 1944 года в лагере № 32 произошел и другой, привлекший много внимания,
случай массовой казни. На обочине шоссе, ведущего к линии фронта, в районе Ухты была
замечена группа из пяти вражеских солдат, наблюдавших за движением. Вся группа сдалась
в плен, и их привезли в 32-й лагерь. Одетые в советскую военную форму пятеро молодых
парней занимались уже кто чем мог по хозяйству, когда военно-полевой суд приговорил их
вдруг к смертной казни. Только один карельский паренек, говоривший по-фински, остался в живых.
Приговоренных расстреляли уже на следующий день утром... Этот случай заслуженно вызвал
большое удивление и кривотолки среди персонала лагеря. Дело было, видите ли, в наказании
как устрашении для пленных. Мало того, финноязычный пленный уцелел, а русские были
расстреляны. К тому же группу нельзя было назвать шпионской.
Документы ничего не говорят о самоуправстве, связанном с лишением жизни
военнопленных (самовольные расстрелы и т. д.). При показательном расстреле 15 пленных на территории
шюцкоровской организации Савонлинна волости Керимяки, местечке Риитасенсуола, утверждалось,
что идет расправа с участниками «восстания», хотя 45 процентов пленных этого
производственного участка уже погибло от голода и болезней (так записал в своем рапорте военный
инспектор при ставке по делам военнопленных полковник Споре). Из-за распутицы
инспектору не удалось выяснить причину этого группового расстрела и виновных, разрешивших
его.
Тем не менее в Военном архиве в Хельсинки имеются документы, подтверждающие
«законные» расстрелы советских военнопленных. Эти закончившиеся смертной казнью случаи
были предварительно рассмотрены или военным трибуналом, или военно-полевыми судами при
армейских корпусах регулярной армии.
В итоговых реестрах приведенные смертные казни не представляют всех казненных. В них
отсутствуют, например, имена пленных 7-го лагеря из Ханко, которых казнили по решению
военного трибунала. Так же из казненных по решениям военно-полевого суда при 3-м
армейском корпусе присутствует всего несколько имен. Статистика, таким образом, дает неполные
сведения. По ее данным получается, что 75 процентов всех казненных приходится именно на
1941—1942 годы. Во всяком случае уже эти данные подрезают крылья тем утверждениям,
согласно которым в Финляндии не убивали военнопленных якобы совсем.
По статистике военным трибуналом рассмотрено 125 обвинений в шпионаже, 80 человек были
наказаны смертной казнью путем расстрелов. Особое обвинение касалось девяти военнопленных
из 9-го лагеря. Сначала под судом военного трибунала находился 51 военнопленный, о£
виняющийся «во вредительстве или пособничестве ко вредительству». В конце концов 13 пленных
получили в наказание смертную казнь, а остальные... были признаны невиновными. Приговор
был приведен в исполнение весной 1943 года. Кроме обвинений в шпионаже, военный
трибунал рассматривал дела по самовольному отступлению со своих позиций, побегам, саботажу,
убийствам и т. д. Некоторые были приговорены к заключению пожизненно в исправительную
тюрьму. Перемирие освободило таких заключенных.
Согласно статистике, военно-полевыми судами были рассмотрены и признаны виновными
312 военнопленных, более 242-х из которых получили в наказание смертную казнь и были
расстреляны. Военная полиция приводила в исполнение смертные приговоры в определенных
для этого местах, часто уже на следующий день после их вынесения. Особое внимание
среди приговоренных к смерти привлекают финские имена. В реестре их 98. Приговоренные
представляли широкий круг профессий. Согласно своим воинским званиям, подавляющее число
составляли рядовые или унтер-офицеры. Из высшего офицерства был только один майор
воздушных сил. Арестованных за разведывательную и партизанскую деятельность ожидало
исключительно обвинение в шпионаже и государственной измене. Обвиненных в шпионаже и
саботаже ожидала смерть после решения даже экстренного суда (зачитывалось на месте небольшое
обвинение и тут же следовал расстрел на месте).
Архивы не проливают света на то, составляли ли во время приведения в исполнение
смертных приговоров протоколы военно-полевые суды. Сведения личного плана на расстрелянных
заносились в специальные реестры, где отмечали и номер части, из которой был казненный.
Кроме того, указывались: имя и фамилия, гражданская профессия, военное звание, время и
место совершения преступления, место отбытия заключения, причины ареста, степень
виновности и возможный срок, если речь не шла об убийстве, начало приведения в исполнение

116 Эйно ПИЭТОЛА
приговора или возможное освобождение. На некоторых распространялось действие заключенного
между Финляндией и СССР мирного договора, так что от приговора они полностью
освобождались. В некоторых случаях осужденный умирал до объявления ему меры наказания.
Военный трибунал требовал от приговоренных к смертной казни, кроме бумажных
формальностей, выполнения специального ритуала. Об этом говорится в докладе об исполнении
смертных приговоров 13 апреля 1943 года в 7-м лагере в Ханко:
«Протокол составлен военным трибуналом в 7-м лагере 22 февраля 1943 г. по данному
им приказу по приведению в исполнение смертного приговора в отношении группы
военнопленных.
«...Назначено, что военный трибунал, согласно своему же приказу от 22 февраля 1943 года,
рассмотрев по параграфу 64 Кодекса военных преступлений дело содержавшихся в 7-м лагере
военнопленных Александра Соснина, Ивана Максимова, Василия Пархоменко, Александра
Горбунова, которые, будучи уже пленными, были уличены в пособничестве врагу, приговорил их
к высшей мере наказания, ко обязав предварительно возместить государству нанесенный ими
ущерб, выплатив деньги в сумме семнадцати тысяч восьмисот семидесяти восьми (17 878) марок.
Советский военнопленный № V-1304 Пархоменко Василий Анисимович, житель станицы Нове-
дерянской Новоминского района Краснодарского края. 3.4.1943 г. В 6.00 часов данному пленному
был зачитан параграф первый в переводе на русский язык. При этом замечено, что у
подследственного в Финляндии нет никакого имущества, с помощью которого он мог
компенсировать нанесенный им ущерб. После этого с ним некоторое время разговаривал военный пастор
К. Кох, давая благословение Всевышнего. 3.4.1943 в 6.15 в районе Ханко, на кладбище,
недалеко от ведущей в Тактом дороги, Василий Пархоменко, согласно вынесенному ему приговору,
был расстрелян.
Присутствовавший на казни врач 7-го лагеря, капитан медицинской службы К. Лундмарк
подтвердил, что осужденный действительно убит, после чего тело было предано земле на
вышеупомянутом кладбище для военнопленных. На могиле поставлен деревянный крест с
именем расстрелянного. Достоверность случившегося подтверждаем: лейтенант Э. Стенхольм,
фенрик П. Кнууттила.
Советские военнопленные:
№ С-3275 Горбунов Александр Николаевич, из деревни Петанино Варнавенского района
Горьковской области,
№ Х-2253 Максимов Иван Фокич, житель деревни Гололобово Кардымовского района
Смоленской области,
№ 0-7179 Соснин Александр Петрович, житель деревни Прогресс Пришекснинского района
Вологодской области.
13.4.1943 в 5.30 вышеупомянутым военнопленным зачитали приведенное в первом параграфе
решение военного трибунала и на финском языке, и в переводе на русский язык и
подтвердили, что у осужденных в Финляндии действительно нет никакого имущества, с помощью
которого они могли бы возместить нанесенный ими ущерб. После чего военный пастор К. Кох
немного побеседовал с ними, благословив двоих из них от имени Всевышнего, т. к. третий
отказался.
13.4.1943 в 5.45 в районе Ханко, на кладбище, недалеко от ведущей в Тактом дороги, Александр
Горбунов, Иван Максимов и Александр Соснин, согласно вынесенному им смертному приговору,
были расстреляны.
Присутствовавший на казни врач 7-го лагеря, капитан медицинской службы К. Лундмарк
подтвердил, что осужденные действительно убиты, после чего тела были преданы земле на
вышеупомянутом кладбище для военнопленных. На могилах поставлены деревянные кресты с
именами расстрелянных.
Достоверность случившегося подтверждаем: лейтенант Э. Стенхольм, лейтенант Э. Тейни-
ваара».
В Финляндии расстреливали военнопленных и по решению официального суда, и по
неофициальному приказу какого-нибудь начальника лагеря, и даже по личной инициативе
любого солдата охраны. Говоря без преувеличения, среди приговоренных к высшей мере
наказания был только один случай, когда военнопленный действительно набросился на конвоира и тем
самым заслужил смерть.
В братской могиле в Ханко, неподалеку от дороги, ведущей в Тактом, покоится прах
144 советских военнопленных.

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 117
Влияние военной обстановки
на лагеря для военнопленных
Известия о быстром ухудшении военной обстановки для Германии и ее союзников весной
1944 года и позднее довольно быстро достигали персонала лагерей, охранников и
военнопленных. Окончание войны было общей темой разговоров между охранниками и
заключенными. В таких беседах ясно проявлялись и различия в настроениях пленных. Большинство
из них ожидало окончания войны и возвращения домой. В предвкушении освобождения они
устраивали развлекательные мероприятия, на которых выступали певцы, музыканты, танцоры
и ораторы. Руководство лагерей и охрана не принимали участия в этом и никоим образом не
препятствовали их проведению. Среди пленных четко выделялись лица, которые держали общее
настроение пленных на должной высоте, это был, как правило, низший комсостав (о
деятельности пленных офицеров в последние месяцы войны у автора никаких сведений нет).
Совершенно с другими чувствами слушали новости с фронтов те немногие, на особом
положении находившиеся пленные, которых администрация лагеря назначила старостами бараков.
Они являлись непосредственными помощниками финских офицеров и поэтому были вынуждены
выполнять приказы и проводить проверки, которые финский персонал, прежде всего начальник
роты охранников и начальник лагеря, отдавали и назначали.
Старосты жили в двухместных комнатах, располагавшихся в головной части барака, и имели
поэтому ряд преимуществ. Они считались своего рода старшинами, которые частично следили
за дисциплиной и порядком. Попавший в такое «привилегированное» положение пленный мог
быть либо справедливым по отношению к своим товарищам, либо нет, мог также и заискивать
перед финнами. Часто его уличали в доносах, «наградой» чему являлась последующая
безграничная ненависть пленных. Старосты боялись возвращения с работы в бараки. Они всячески
старались повлиять на начальника лагеря таким образом, чтобы им не надо было вовсе
возвращаться в СССР или чтобы они имели возможность обособиться от других пленных.
Между этими двумя была еще одна группа, которую также не радовал коренной перелом
в войне. Она не занимала никакого особого положения среди пленных, но у значившихся в ней
были какие-то старые грешки, заставившие их сдаться в плен, и за которые советские органы
без наказания не отпустили бы их по домам. Сведения о таких поступках пленных были
зафиксированы в их опросных листах. Среди них было следующее: убийство находящегося на
посту однополчанина и переход после этого в расположение финской армии или бесшумный
побег с фронта не во время боевой операции и также переход к финнам... У таких
пленных, в отличие от назначенных старостами бараков, не было никаких политических
принципов. Главной причиной их сдачи в плен было желание выжить любой ценой.
Этап позиционной войны, установившийся на финских фронтах, приостановил поступление
новых партий военнопленных. Это четко прослеживалось по численности лагерей. В карцеры
32-го лагеря были завезены пленные ■ десантники, знавшие финский язык. Но вскоре их по
решению военно-полевого суда перевели в Оулу, или прямо на место казни. Заметное
внимание привлекла к себе в конце зимы 1944 года женщина-пленная в гражданской одежде. Она
во время допросов также содержалась в 32-м лагере в карцере. Эта 20-летняя молодая
женщина родом из Ухты говорила на чистом финском языке. Прыгнув с самолета, она вскоре
оказалась в поле зрения местного населения из-за своей необычной для этих мест одежды.
Тогда в Финляндии гражданское население еще не носило ватников, в который была одета эта
женщина. Ее продержали недели две в лагере, после чего отправили в Коккола, в 28-ю
военную больницу, в которой всегда находился на излечении кто-нибудь из русских военнопленных.
Появление одинокой женщины среди военнопленных вызвало большой интерес, поэтому под
окном ее временной камеры частенько стояли разные пленные и вели с ней беседы. Женщина
не была казнена, так как незадолго до перевода ее в Коккола ей передали одежду финки.
Весна была не за горами.
Осенью 1943 года образованный при ставке отдел (комендатура) коменданта по делам
военнопленных, несмотря на изменившееся положение на фронтах, продолжал заниматься
рассылкой циркуляров. Тон этих посланий стал нервным. В одном предусматривалось «сохранение
должной дисциплины среди лагерного персонала» силами офицеров, в другом звучали угрозы,
что «охрана не должна общаться и брататься с военнопленными, а нарушившие такой запрет
будут строго наказаны». За всеми этими циркулярами стоял страх перед возможным
массовым бегством пленных, которое могло стать следствием отступательных боев лета 1944 года.
За военной обстановкой следили тщательно. Радиоприемники, находящиеся в пользовании
лагерного начальства, были установлены динамиками на улицу, чтобы свободные от дежурств
охранники и обслуживающий персонал могли лишний раз прослушать последние новости с
фронтов. Страсти были накалены. Приближался конец войны, шептались об условиях замирения.

Эйно ПИЭТОЛА
Большое наступление советских войск на Перешейке завершилось оттягиванием финских войск и
сдачей Выборга. В восточной Карелии началась эвакуация. Финские войска отступали из Олонца
и со Свири, оставляя отдельные зазевавшиеся батальоны.
Во время военных действий Финляндии против СССР на территории восточной Карелии,
Олонца и Беломорья проживало около 85 тысяч человек коренного гражданского населения.
Из них всего 2800 человек переместилось в Финляндию. Среди них были и такие, как 400
человек гражданских с ухтинского и кестеньгского направлений, которые побоялись остаться на
оккупированных немцами территориях Прибеломорья. Несмотря на всю просветительскую и
воспитательную работу, которую там проводили в течение более чем трех лет войны, коренное
население не изменило своего отношения к расовой догме. Видимо, финские захватчики дали
народу не слишком привлекательную картину. Оккупационная политика в восточной Карелии,
обращение финнов с русским гражданским населением и военнопленными не прибавили
Финляндии славы.
При изучении циркуляров комендатуры по делам военнопленных при ставке в период начала
осени 1944 года особое удивление вызывает бессмысленное делопроизводство. Решающие
сражения уже закончились. Финское правительство изыскивало пути к подписанию перемирия с
Советским Союзом, а делопроизводительский зуд набирал силу. Вот, например, приказ,
датированный 3 августа 1944 года:
«В заявках на канцелярские принадлежности и бланки приказывается учитывать следующие
моменты: ... Заявки на бланки для лагерей. Это специальные бланки, отпечатанные прямо для
лагерей военнопленных. Они могут быть следующими:
Форма 288. Карта комендатуры на сбежавшего военнопленного.
—»— 289. Соглашение на использ. пленного в кач-ве рабсилы.
—»— 290. Запрет на общение с военнопленным.
—»— Наказание за оказание помощи сбежавшему военнопл.
—»— Почта военнопленных.
—»— Карточка на работодателя военнопленных.
—»— Реестры личного имущества пленных и учет их труда.
—»— Совмещенный список предыдущих пунктов.
—»— Указания по поводу переписки (писем) пленного.
—»— Состояние здоровья пленного (медиц. карта).
—»— Сопроводительные документы при отправке куда-нибудь.
—»— Список предпринимателей.
—»— Трудовое распоряжение для мастерских.
—»— Расписки военнопленного на получение чего-нибудь.
—»— Счет на компенсацию труда пленного (квитанция).
—»— Личный знак военнопленного.
—»— Уведомление об использовании труда пленного.
—»— Распоряжения по поводу поведения пленного.
—»— Задачи старосты барака.
—»— Трудовое соглашение (на шведском языке).
Все приведенные в приказе бланки комендатуры получают прямо из типографии. Бланки для
лагерей подвозятся из орг. лагеря № 1, но заказывать их надо также через комендатуру
по делам военнопленных, как сообщалось об этом ранее.
Разрешение по передвижению по территории лагеря на отдельном бланке не печатается.
Для этой цели используется форма комендатуры 167 п (заказываются там же, где и все бланки
под пунктом 2).
Заявки на канцелярские принадлежности и бланки подаются один раз в месяц в расчете
на получение всей месячной нормы сразу...» И так далее, и тому подобное.
Этот приказ подписали начальник комендатуры по делам военнопленных при ставке
подполковник В. Фабрициус и начальник снабженческого бюро той же комендатуры майор
В. Теутари.
Этот случай подтверждает, что без канцелярской работы воевать нельзя. В этот циркуляр
входит довольно много комического, с его появлением приспособились объединять работу всех
служб администраций лагерей. Планировалась и осуществлялась отпечатка все большего
количества бланков и карточек, что усиливало, в свою очередь, и без того развитую систему
бюрократии. Это показывает, какие офицеры служили в подведомственных ставке военных
учреждениях. Работа за письменным столом и планирование выпуска все новых видов бланков вряд ли
оказывали какую-нибудь практическую помощь лагерям в их стремлении как-то облегчить
существование военнопленных и увеличить их трудовую отдачу.
Президент республики, маршал Маннергейм, объявил Сталину о согласии финского прави-

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 119
тельства принять условия мира, чтобы на фронтах как можно быстрее прекратилось
бесполезное кровопролитие.
Так и случилось. Перемирие на фронтах началось 4 сентября 1944 года. Известие о нем
достигло лагерей благодаря речи по радио премьер-министра Хакцеля. В то же самое время
Финляндия оборвала свои отношения с Германией. Бои Финляндии против СССР прекратились.
Весть о перемирии была встречена военнопленными с чувством успокоения и радости от
приближающегося освобождения. В лагере № 32 на этот счет не произошло никаких
митингов и никаких выпадов по отношению к охране. Братание военнопленных с охраной стало
теперь просто явным. И те и другие давно ждали конца войны и возвращения домой.
Мимо основного лагеря № 32 в Суомуссалминском приходе, в местечке Хаукиперя, на
север проходили немецкие воинские подразделения. Тихо и понуро посматривали немцы по
сторонам дорог, наблюдая за суетой русских пленных и финнов. Финско-немецкое «братство по
оружию» уступило место финско-русскому «братству».
Тем не менее циркуляр от 11 сентября 1944 года, подписанный начальником комендатуры
по делам военнопленных подполковником В. Фабрициусом и офицером просвещения майором
П. Симоненым, был, как всегда, официален и даже с нотками угрозы:
«В той серьезной обстановке, в какой мы теперь находимся, начальникам лагерей всей
мерой отпущенной им власти и полномочий следует поддерживать строжайшую дисциплину
и неукоснительный порядок среди обслуживающего персонала лагерей. Всякое несоблюдение
дисциплины и разлагающая деятельность должны пресекаться в зародыше. Виновные в
неповиновении должны по законам чрезвычайной обстановки предаваться военно-полевому суду,
которому даны права казнить без суда и следствия. Каждому должно быть известно о том, что
нарушение дисциплины может легко повлечь за собой самые прискорбные последствия как для
нашей армии, так и для нашего народа. Каждый начальник лагеря, каждый исполняющий его
обязанности офицер или унтер-офицер целиком и полностью отвечает за вверенных ему
подчиненных...
Особую опасность представляет собой пропаганда русских, которая предназначается для
внесения раскола и беспорядков в наших частях. Также нельзя упускать из виду подрывную
деятельность разных темных личностей, направленную на разогрев повстанческого настроения
среди военнопленных. Посредниками подобной деятельности могут оказаться и отдельные
солдаты охраны лагерей. В связи с этим в лагерях должна поддерживаться бдительность, с тем
чтобы вовремя обнаружить предателя и обезвредить его».
Как явствует из циркуляра, в комендатуре по делам военнопленных при ставке царил
сильный страх, как бы военнопленные не поднялись на открытую борьбу против офицеров
и унтер-офицеров в лагерях. Что явилось источником такого страха, из документов неясно.
Дело, конечно, заключалось в страхе высшего офицерства ставки перед будущим,
которое теперь казалось несколько иным, чем оно выглядело в их циркулярах три года тому
назад. И то, что упоминались «темные личности», к которым готовы были отнести и некоторых
солдат охраны, говорит, что проверка настроений среди охраны дала не те результаты, которые
ожидались на самом деле. Документы также не проливают света и на то, каким образом и на
каком уровне эта проверка настроений охраны проводилась. Во всяком случае солдаты охраны
и их унтер-офицеры заменялись десятками на том основании, что их всех обвиняли в
братании с военнопленными. Следует также отметить, что документы не фиксируют ни одного
случая, когда солдата охраны уличили бы в проявлении излишней строгости по
отношению к военнопленным. После войны эти материалы поднимались из архивов по приказу
контрольной комиссии.
Перемирие внесло определенное изменение в обращение с военнопленными — они стали
получать пайки финского солдата. Это, естественно, подняло настроение, хотя никакой паники по
поводу пайков не замечалось уже с осени 1943 года, когда военнопленные начали получать
дополнительное питание от Красного Креста, например, Соединенных Штатов Америки.
Официально военные действия между Финляндией и СССР прекратились полностью 19
сентября 1944 года, когда был подписан договор о перемирии. 10 параграф договора гласил:
«Финляндия обязуется без промедления вернуть Высшему Военному Командованию
(Советского Союза) всех находящихся на данном этапе советских и родственных по языку пленных,
а также всех тех советских граждан и граждан Объединенных Наций, которые были
интернированы и насильно увезены в Финляндию, для отправки их в дальнейшем домой...»
Согласно 20 параграфу мирного договора, Финляндия обязана была также освободить «без
промедления и несмотря на национальность всех тех, кого содержали в заключении за их
деятельность в пользу Объединенных Наций».

120 Эйно ПИЭТОЛА
Договор о перемирии в корне изменил политическую обстановку в Финляндии. Как Финляндия,
так и СССР обязались выполнять все условия договора. Для Финляндии было важно, чтобы
СССР гарантировал самостоятельность и чтобы армии не пришлось претерпевать каких-либо
лишений, а ее можно было бы спокойно распустить по домам. Но военные действия против
Германии на территории северной Финляндии повлекли за собой рост числа жертв и привели
к тому, что гражданское население этих районов пришлось эвакуировать или в центральную
Финляндию, или через границу в Швецию.
Договор о перемирии гарантировал также находившимся в плену у Советского Союза
финским солдатам спокойное возвращение на родину. Оно началось в ноябре 1944 года. Среди
финских военнопленных было немало тех, кому довелось на себе перенести все тяготы плена —
голод, холод, тяжелую работу и нечеловеческие условия жизни. Финские офицеры содержались
в плену изолированно от своих подчиненных. Они жили отдельно, лучше питались, у них было
больше хлеба, и они не привлекались к трудовой повинности.
Военный плен не обошел своими жертвами и финских солдат. Их погибло общей
численностью 404 человека. На родину тремя отдельными партиями вернулся 1931 военнопленный.
Раненых среди попавших в плен было где-то 28 процентов от общего числа. Получили
заболевания во время плена 61 процент военнослужащих, распространенными болезнями были
болезни желудка, сыпной тиф, недоедание, дифтерит и пневмония.
Финские пленные содержались в лагерях в Караганде, Елабуге, Вологде, Гатчине, Сороке,
Грязовце и Череповце. Когда состав с военнопленными, состоявший из закрытых наглухо
теплушек, прибыл через станцию Вайниккала в Ханко, пленных заключили под карантин и
подвергли медицинскому обследованию. Перед их демобилизацией надо было выдать каждому
свидетельство о состоянии его здоровья. Свидетельства были точно такими же, как и перед
отправкой на фронт в действующую армию. Это были своего рода расписки: «Я ... заверяю,
что совершенно здоров и работоспособен, что у меня нет никакой болезни и что я ни на
что не жалуюсь, и что я обещаю впоследствии не требовать от государства никаких
компенсаций за те болезни или увечья, которые могут у меня появиться во время войны, или
если я попаду в плен».
Благодаря подписанию мирного договора, пропали большеформатные портреты Адольфа
Гитлера со стен бараков в лагерях и с первых полос финских фронтовых газет. Немецкие
военнопленные, захваченные финнами, были переданы в распоряжение советской
администрации. Вторая мировая война продолжалась, хотя Финляндия уже решила избрать себе новый
путь. Оставалось теперь немногое для претворения в жизнь условий мирного договора — это
низложение фашистских организаций и роспуск шюцкора, обмен военнопленными,
возмещение военных расходов и возврат захваченных территорий. Расформировывался также и
отвечавший за содержание советских военнопленных главный штаб шюцкора или, как его еще
называли, штаб тыловых частей. На их месте оставались официальные военные округа со своими
окружными штабами.
В лагерях для военнопленных жизнь продолжалась в несколько ослабленном режиме.
Военнопленные все так же выходили на работу, охрана несла свою службу, действовало
снабжение. Пленные ожидали возвращения на родину. Работавшие в усадьбах пленные жаждали
вернуться в лагеря, чтобы не опоздать по каким-то причинам к возвращению домой.
В некоторых справочниках утверждается, что не все пленные хотели возвращаться в СССР.
Бегство военнопленных с мест сбора случалось, как показывает статистика, в 32-м лагере.
К началу возвращения пленных на родину, т. е. к 15 октября 1944 года лагерь насчитывал
1078 пленных. В бегах к тому моменту находилось всего 16 военнопленных. В их числе были
ранее упомянутые старшины бараков или замещавшие их лица и те, которые, боясь мести
своих товарищей, отставали от партий возвращавшихся домой. Разрешение на это давал
пленным начальник лагеря. Неизвестно, куда эти люди впоследствии делись.
Возвращение военнопленных в СССР
Финское правительство и парламент одобрили договор о перемирии 19 сентября 1944 года.
Война между Финляндией и Советским Союзом завершилась. В условиях договора, в частности,
значилось, что Финляндия должна:
— оттянуть войска в период с 24.9.44 по 3.10.44 за линию границы 1940 года,
— разоружить и передать оставшиеся в Финляндии немецкие части, интернировать также
немецких и венгерских сателлитов,
— передать советских и финноязычных военнопленных и интернированных, после чего в
Финляндию будут сразу же возвращены оказавшиеся в таком же положении финны,

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944
— вернуть права и личное имущество гражданам из союзных стран,
— принять участие вместе со странами-союзницами в поимке и предании суду лиц, повинных
в свершении ими военных преступлений,
— освободить лиц, заключенных за помощь союзникам или высказывание симпатий в их адрес,
— распустить профашистские политические, военные, военизированные и другие организации,
которые осуществляют злобствующую против Объединенных Наций и СССР пропаганду, а в
дальнейшем всячески препятствовать их возникновению.
Договор о перемирии освободил как советских, так и финских военнопленных. Он
освободил также финских гражданских заключенных, коммунистов и прочих, которые оказались за
решеткой по воле государственной полиции несколькими годами раньше и действовали до ареста,
готовя государственный переворот, или принимая участие в других политических акциях.
Договор дал волю также томящимся в концентрационных лагерях восточной Карелии
гражданским лицам и целым семьям, родные места которых оказались в районе военных действий.
Договор освободил и тех финских солдат, которые отказались воевать против СССР и
союзников. Договор гарантировал также право на деятельность прекратившим свое существование
в 1920—1930 годы политическим, профсоюзным, просветительским и спортивным организациям
Финляндии.
Договор вернул финляндские границы в такое состояние, в котором они находились в
1940 году после подписания мирного Московского договора. Вдобавок от территории
Финляндии отсекли Петсамо. Из-за установления новых государственных границ более 400 тысяч
финнов были вынуждены переместиться из родных мест в собственно Финляндию, на территорию
других своих соплеменников. Переселенцы прочно обосновались на новых местах. Согласно
договору, финны вернули также более 60 тысяч насильно завезенных в Финляндию ингерман-
ландцев, родину которых топтал сапог немецкого солдата. Договор освободил и тех, кто по
решению военного трибунала или военно-полевых судов был приговорен к карцеру или смертной
казни.
Выполнив условия мирного договора (куда входили и военные компенсации), Финляндия
смогла окончательно подписать договор с СССР и союзниками лишь в Париже 10 февраля
1947 года.
Возврат военнопленных в СССР начался спустя три недели после того, как был подписан
договор о перемирии. Ожидание в лагерях для военнопленных проходило спокойно. Люди
продолжали трудиться, пользоваться услугами фельдшеров. Между тем составлялись списки
военнопленных, намечались маршруты предстоящего перемещения и готовился соответствующий
транспорт; военнопленным выдавали одежду, их охраняли, согласно ранее принятым
инструкциям.
При организационном перемещении все необходимые средства передвижения, грузовики и
лодки лагеря должны обеспечить сами. Для этого начальникам лагерей пришлось обратиться
за помощью к шюцкору, который помог с грузовиками. Транспорт страны оказался, таким
образом, сильно перегружен. Все перемещенные в свое время в районы Перешейка и прила-
дожской Карелии были возвращены на свои родные места, но много их имущества осталось в
ожидании перевозки. Демобилизованных солдат споро увозили подальше от государственной
границы, на которой оставались в основном пограничные егерские батальоны.
Во время организационного перемещения пленных перегоняли пешим порядком по дорогам
в те лагеря, откуда их собирались возвращать на родину. Одна из таких колонн маршировала
из 32-го лагеря на станцию Хюрюнсалми, где ей пришлось обосноваться на некоторое время
в ожидании поезда. Другую часть приписанных к лагерю военнопленных перевезли
грузовиками на станцию Каяни, где им также пришлось дожидаться поезда. Таким образом, более
двух десятков лагерей-филиалов обезлюдело. Там остались пустые бараки и братские могилы,
стали ненужными изгородь из колючей проволоки, караульные помещения, мастерские,
складские постройки, лазареты.
На сборных пунктах еще раз сверяли по спискам личный состав военнопленных. Списки
возвращаемых были отпечатаны в трех экземплярах, в том числе и на русском языке.
Обязательным для каждого военнопленного считался осмотр финским врачом. Осмотр был
организован наподобие типичного группового осмотра финских солдат, но слабых
военнопленных не снимали из готовых на отправку партий. После осмотра врачом наступал обмен
обмундирования военнопленных. Износившуюся за время плена одежду у них отбирали и
выдавали взамен каждому серую форму пехотинца финской армии: сапоги, галифе, китель
(гимнастерку), шинель, пилотку, смену белья, портянки, перчатки. Если бы не отсутствие ремня и
кокарды, вся масса военнопленных ничем не отличалась бы от финских солдат. Во всяком

122 Эйно ПИЭТОЛЛ
случае выдаваемое в 32-м лагере снаряжение было абсолютно новым. Часть военнопленных
была одета в посланное Красным Крестом Швеции обмундирование. Это было обмундирование
тамошней шведской армии. Правда, золотой шнур с галифе был спорот, но у большинства
военнопленных было все-таки обмундирование серого цвета финского пехотинца.
Требуемые для непосредственного возвращения железнодорожные составы организовала
комендатура по делам военнопленных при ставке. Поезда состояли из стандартных закрытых
вагонов, в которых были сооружены нары для сорока человек. На каждый вагон полагался
один конвоир. К тому же военнопленные должны были в каждом вагоне избрать так называемого
старшего. Во главе каждого состава следовал финский офицер — начальник, его заместитель и
8-10 человек резервного конвоя в отдельном вагоне. С собой везли также сухой паек, за
раздачу которого отвечал унтер-офицер интендантской службы. В продуктовом вагоне ехали также
финские унтер-офицеры, медицинский персонал с необходимым запасом медикаментов.
Не считая некоторых исключений, поезд перевозил за один рейс 1080 военнопленных.
Возвращение проводилось через пограничную станцию Вайниккала. Там у финнов действовал
особый аппарат по возврату военнопленных, за работой которого следил бывший военный
инспектор ставки полковник М. X. А. Споре. Кроме того, на станции имелись переводчики, писари,
врач и другие офицеры.
То же спокойствие, которое царило в лагерях до подписания мирного договора,
продолжало оставаться во время возврата военнопленных. Не было ни одного случая, когда
военнопленные напали бы на своего конвоира. Кое-какой ропот порою все же возникал, но не
больше того. По спискам советские работники сверяли, соответствуют ли они поступавшим
людям. Кое-какая путаница в именах, несомненно, была, и кто-нибудь из внесенных в списки
военнопленных отсутствовал. На отсутствующих составляли поисковый список, который оставался у
финнов.
По прибытии на пограничную станцию финский конвой выпрыгивал из поезда. Его заменяли
новым. В вагоны садились советские пограничники, и поезд продолжал свое движение на
конечный пункт по ту сторону границы, откуда он возвращался уже пустым — за новой партией
пленных из какого-нибудь сборного пункта Финляндии.
Финский конвой возвращался в опустевшие лагеря гражданским транспортом. Там он получал
назначение в какой-нибудь новый сборный пункт военнопленных. Так заканчивалась служба в
охранной роте при лагере. Охрану лагерей и другой их персонал демобилизовали в ноябре
1944 года.
Для соблюдения условий мирного договора в Финляндию прибыла контрольная комиссия
союзников. Советские члены комиссии расположились в Хельсинки в отеле «Торни». По приказу
комиссии финским военным чиновникам пришлось еще отвечать на многочисленные запросы
по поводу обращения с советскими военнопленными в лагерях и других местах на занятой
финнами территории. У членов комиссии был повод сомневаться в искренности финнов, так
как многие военнопленные пребывали неизвестно где, а у финских военных чиновников не было
на этот счет никаких сведений.
Возвращавшееся в восточную Карелию гражданское население говорило на допросах о
жестокости финских чиновников, особенно по отношению к советским военнопленным. Все это,
наряду с неясностями в вопросах добровольного участия некоторых советских военнопленных
в делах подразделений финской армии, пропаганды и допросов, приносило дополнительные
хлопоты офицерам финского генерального штаба. 8 ход пошли также допросы и аресты, а часть
военнослужащих была наказана небольшими сроками лишения свободы. Были проведены
тщательные опросы по выяснению мест расположения пропавших военнопленных. Особенно
тщательно искали соплеменных военнопленных и отдельных лиц, которые были десантированы с
целью проведения диверсионной работы и шпионажа. Среди возвращенных в СССР
военнопленных не хватало также и тех, кто добровольно примкнул к финской армии, которых выменяла
Финляндия у немцев на пару тысяч других военнопленных, таких, как поволжские немцы, а также
относящихся к малочисленным закавказским народам.
Как уже сказано, из финноязычных пленных, которых немецкие чиновники препроводили
в Финляндию, был сформирован Братский батальон № 3, а также Особый 6-й батальон. Они
в какой-то мере принимали участие в сражениях. Финны не считали их уже военнопленными,
поэтому и обращение с ними было совсем иное. Батальоны были вооружены, обеспечены
снаряжением финской пехоты, им выплачивался дневной заработок. Часть из попавших в
Финляндию финноязычных военнопленных поступила на военную службу к военному правительству
восточной Карелии. Государственная полиция посчитала, что на них можно полностью
положиться.
Это была самая большая часть военнопленных, которую требовали вернуть в СССР. Лагеря
для военнопленных в Финляндии уже пустовали, а расовая идея еще свербила в голове у кое-

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 123
кого, и она угодила прямо в эти 800 свободных финноязычных солдат. Их начали
потихоньку удалять за пределы страны. А контрольная комиссия союзников требовала ясности в
вопросе пропавших без вести военнопленных.
Те обещания, которые начальники разного калибра понадавали военнопленным, пользовавшимся
их особым доверием,— помощникам унтер-офицеров при бараках и прочим, не желающим
возвращаться в СССР, надо было теперь выполнять. Таких военнопленных стали срочно
освобождать из лагерей, после чего, наподобие финских солдат, добровольно зачислять в
финскую армию с тем, чтобы через некоторое время уволить из ее рядов.
Такая практика коснулась и ранее примкнувших к финской армии восточных карел. Им
надлежало без промедления явиться в бюро по найму добровольцев при ставке в Хельсинки.
Этот приказ подписали начальник бюро майор Э. Лённрот и офицер-делопроизводитель
капитан А. Каремо 2 ноября 1944 года. Данный приказ был послан также в Братский
батальон № 3 и в госпитали, где на лечении находились добровольцы. Кроме того, с
приказом ознакомили штаб 3-го армейского корпуса и штаб 2-го подразделения медицинской
службы.
Военнопленных и интернированных, согласно картотекам, было к 3 ноября 1944 года
возвращено 43010 человек. В бегах насчитывалось где-то 900 советских военнопленных. Не успели
пока возвратиться и лечились в госпиталях еще 202 человека.
В свете этого циркулярное письмо от 2 ноября 1944 года бюро по найму добровольцев
при ставке полностью соответствовало 10-му параграфу договора о перемирии:
«...Перемещайте без проволочек указанных в данном списке нанятых через посредничество бюро по
найму добровольцев при ставке восточных карел для их демобилизации через бюро. Им
следует появиться в Хельсинки по ул. Яконкату, 2. Находящиеся в военных больницах пусть
пока там и остаются. Их уволим после выздоровления».
Было ясно, что приказ касался служащих в 3-м Братском батальоне восточных карел и
ингерманландцев, возвращения которых еще раньше требовала контрольная комиссия. Данные
военнослужащие являлись гражданами СССР, хотя они и примкнули добровольно к финской
армии. Споры по поводу 10-го параграфа договора о перемирии все же возникли, и дело
достигло правительственных высот.
Договор о прекращении применения оружия только усилил нежелание некоторых
«пользовавшихся особым доверием» военнопленных возвращаться в СССР. При ставке было образовано
специальное бюро, одной из задач которого стало распределение по частям финской армии
добровольцев из восточных карел, эстонцев и ингерманландцев. Они же должны были в свою
очередь давать письменную расписку о своем желании служить: «Я, нижеподписавшийся,
обязуюсь сим добровольно служить в Вооруженных силах Финляндии с теми же обязанностями,
правами и денежным вознаграждением, как военнообязанные граждане Финляндии, и
довольствоваться теми компенсациями в случае ранения или смерти, какие предусмотрены для
добровольцев-иностранцев. Кроме того, обещаю, что честно исполню все данные мне задания и не
откажусь от них по своей воле до тех пор, пока не закончится война между
Финляндией и СССР, пока меня не освободят от воинской службы на общих основаниях. В
заключение ко всему добавляю, что в случае расторжения мною данного соглашения меня могут
подвергнуть наказанию по законам военного времени Финляндии и снова вернуть меня в лагерь
для военнопленных.
Дата: 5-го дня 9-го м-ца 1944 года.
Парникель Николай Викторович (подпись автора расписки).
Достоверность расписки засвидетельствовали: лейтенант К. А. Вейкканен, старш. серж.
А. Ранта».
В расписке был также и перевод на русский язык, который также подписывался всеми этими
людьми. Оба экземпляра расписки оставались в бюро по найму добровольцев в финскую
армию.
Согласно расписке, военнопленный переставал им быть, и его брали добровольцем в финскую
армию. Упомянутый выше военнопленный был в лагере для офицеров № 1. То, что расписка
была взята срочно, после подписания договора о мире, говорит, что это был так называемый
военнопленный особого доверия, которым в свое время было обещано, что им не придется
возвращаться в СССР. Расписки двух пленных офицеров были направлены в комендатуру по
делам военнопленных при ставке в форме уведомления.
«Лагерь для военнопл. № 1, 7.9.44, № 744/!/2д.секр. Дело: Освобождение от звания
военнопленного.
Основание. Циркуляр коменд. по дел. военнопл. при ставке № 5868/Лаг.1/секр./28.8.44.
6642-7.

124 Эйно ПИЭТОЛА
Комендатуре по делам военнопленных. Вместо уведомления об освобождении высылаю
расписки освобожденных: Емченко-Рыбко Петра Павловича и Парникеля Николая Викторовича.
Начальник лагеря капитан К. Е. Мустонен, адъютант лейтенант К. А. Вейкканен».
Сведений о том, что содержал в себе циркуляр комендатуры по делам военнопленных
при ставке № 5868/Лаг. 1/28.8.44, не сохранилось. Данного циркуляра не нашлось в архивах
комендатуры. Кажется, действительно, лагеря для военнопленных не по своей воле выполняли
это указание по освобождению некоторых военнопленных и введении их в ряды Вооруженных
сил Финляндии. Значит, им были даны на этот счет указания еще ранее.
Во всяком случае такие моменты в конце войны подтверждают тот факт, что некоторые
высшие офицеры ставки, занимавшиеся делами военнопленных, пытались как-то принизить
значение 10-го параграфа договора о возвращении всех граждан в СССР. Следствием того стало то
обстоятельство, что спор между финскими чиновниками и контрольной комиссией союзников
продлился многие годы. В деле заметно прибавилось межведомственной переписки, протоколов
допросов и опросов, обновились списки погибших и пропавших без вести военнопленных и тех,
кто помогал финнам в военной пропаганде, доносах на своих товарищей или участвовал в
карательных акциях против отдельных частей советской армии или гражданского населения.
А по инициативе финских служащих делались запросы на возвращение в Финляндию
дополнительных партий своих военнопленных, но они ни к каким результатам не привели. СССР
объявил, что ему ничего неизвестно о таких лицах. В списке насчитывалось более 3900
пропавших без вести солдат. Большая их часть затерялась во время отступления летом 1944 года
из районов Перешейка и восточной Карелии. Тогда более 80 процентов финских солдат попало
в плен; они-то позднее и были объявлены погибшими. Среднее пребывание в плену финского
солдата равнялось где-то десяти месяцам.
Приводимое в некоторых публикациях утверждение, согласно которому советские
военнопленные заболевали сыпным тифом лишь потому, что они с неохотой посещали баню и вообще
не следили за личной гигиеной, следует рассматривать как очередную «утку» пропагандистов
военного времени. Это утверждение совершенно расходится с действительностью. Из числа
советских военнопленных в течение 1942 года умерло более 79,9 процента, и виной тому —
приказы и распоряжения штаба тыловых частей, которыми заваливали лагеря. Крутой поворот в
статистике смертности произошел после осени 1943 года, когда Верховный командующий маршал
Маннергейм лишил организацию шюцкора (штаб тыловых частей) командного права над
военнопленными и приказал применять по отношению к ним гуманные методы.
Вскоре после начала контрнаступления советских войск в июне 1944 года эвакуационные
лагеря для военнопленных пришлось переместить на территорию собственно Финляндии. Такими
лагерями на территории восточной Карелии оказались, например, базовые лагеря №N9 6, 31,
33, 34. Были перемещены также 600 посланных с Олонецкого фронта военнопленных, роты из
числа военнопленных 14-й дивизии, такие же роты с Ладожского фронта и подразделения из
военнопленных 3-го армейского корпуса.
Часть эвакуационных лагерей для военнопленных позакрывали совсем, а пленных и
документы на них переправили в орглагерь № 1 в Настола и орглагерь № 2 в Наараярви. По поводу
эвакуации этих лагерей указания были даны еще накануне генерального наступления русских
26 июня 1944 года.
Комендатура по делам военнопленных при ставке направила 29 сентября 1944 года лагерям
циркуляр, в котором, в частности, говорилось: «Все имущество лагерей сконцентрировать в
основных лагерях. Постройки передать в распоряжение местных организаций шюцкора. Составить
акт передачи...» За ним следовал новый: «На средства, отложенные на развлекательные
мероприятия, достать самосаду столько, сколько его должно было хватить военнопленным и на
дорогу».
В том же самом циркуляре говорилось, что «последний номер «Северного слова» (газета
военнопленных) вышел 26.9.1944». Кроме того, было приказано выплатить пленным ими
заработанные деньги. У военнопленных отобрали самодельные музыкальные инструменты и другие
поделки из бересты и кореньев. Это огорчило их. В 32-м лагере группа военнопленных запела
хором похоронный марш, когда охрана отбирала их последние развлечения. Неизвестно, кто
потом ими воспользовался... Непосредственно закрыть лагеря было приказано только 25
октября 1944 года. Номер этого приказа был 7341/Лаг.2. В приказе говорилось, что орглагеря 1 и 2,
а также лагеря №№ 3, 7, 8, 14, 16, 19, 24, 32 и 40 и все концентрационные лагеря
свою работу полностью прекращают. Приказ подписали начальник комендатуры по делам
военнопленных при ставке подполковник В. Фабрициус и начальник отдела снабжения майор В. Теутари.
Работа лагерей для советских военнопленных была прекращена, но поступление новых партий
пленных тем не менее ожидалось. По этому поводу полковник С. Мальм 28 октября 1944 года

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 125
подписал приказ, который гласил следующее: «Лагерь для военнопленных № 19 свою работу
прекращает. Используя костяк персонала лагерей, в Оулу создается 28.10.1944 г. лагерь № 41
для немецких военнопленных. Начальником лагеря назначается майор X. X. Лоухимаа. В лагере
разместить всех здоровых немецких военнопленных».
В тот же день комендатура по делам военнопленных при ставке направила новый приказ:
«65-я военная больница переходит в распоряжение немецких военнопленных. 23.10.1944 г.
65-я военная больница прекращает лечение советских военнопленных, а начинает лечение только
немецких военнопленных. Главным врачом остается майор медицинской службы Б. С. Росениус.
Больница должна иметь 300 готовых мест и быть наготове принять еще 200 дополнительных
больных».
Отправка приказов из комендатуры по делам военнопленных при ставке не прекратилась
и на этом. Следующий приказ от 31 октября 1944 года гласил следующее: «Орглагерь
№ 1 остается действовать без изменений, только становится лагерем для сбора беглых пленных».
Расчеты с контрольной комиссией
Контрольная комиссия действовала в качестве объединенного органа союзников,— но в
большей мере от лица СССР — между высшим военным командованием и правительством
Финляндии; через посредничество правительства комиссия была в отношениях со всеми
чиновниками Финляндии. Основной ее задачей был контроль за тем, насколько точно и
своевременно правительство Финляндии будет выполнять требования различных параграфов договора о
перемирии. Для выполнения этой задачи у контрольной комиссии имелись все права на
получение у финских чиновников требуемых сведений.
В результате проводившихся контрольным отделом ставки арестов и допросов некоторые
заключенные из лагерей были переведены в лагерь № 3 для специальных политзаключенных.
Он находился под неусыпной охраной: размещенные там военнопленные никогда не выпускались
ни на какие работы за его пределы. Им выдавался минимальный паек. Дисциплина в лагере
была исключительно строгой. Здесь находились и женщины и мужчины из разных лагерей.
Чтобы численность этого лагеря не поднималась слишком высоко, контрольный отдел ставки
17 сентября 1942 года передал в немецкие лагеря 200 политзаключенных. Такие передачи
случались и в меньшем количестве, а за период с 9.10.1941 г. по 3.9.1942 г. было передано
всего 56 военнопленных. Нет сведений, как сложилась судьба этих военнопленных в дальнейшем.
Операция по перемещению политических заключенных в расположение немцев — не что иное, как
подготовленная, видимо, контрольным отделом ставки акция. Документы все потеряны.
В дополнение к задержанию политических военнопленных и дальнейшей их отправке, чаще
на казнь, контрольный отдел ставки вербовал военнопленных в качестве помощников для своих
нужд. К такой деятельности удалось привлечь, согласно списку, 19 военнопленных.
Альтернативой их согласия на вспомогательную деятельность была казнь. Перечисленные в списке
военнопленные, имевшие финские фамилии, действовали в лагерях агентами (доносчиками)
контрольного отдела. Официальной работой для них считалась работа в качестве переводчиков,
дворников или другие подобные работы, которые давали возможность частого общения с
военнопленными. Особенно много таких агентов было на оккупированной территории в олонецкой
группе лагерей.
При возвращении военнопленных в СССР никого из них не передали; официально
сообщалось о побеге этих людей в Швецию. То, что контрольному отделу ставки удалось
задержать более 1300 советских военных лиц в качестве «политзаключенных», было в большей
степени результатом деятельности этих агентов.
Комиссия союзников запрашивала сведения от официальных лиц Финляндии о
местонахождении граждан Советского Союза, причастных к агентурной деятельности, и требовала их выдачи.
Возвратившиеся из плена советские граждане сделали примерно 1700 заявлений о чиновниках
лагерей, начальниках, охранниках и против гражданских работодателей. Для этих военных и
гражданских лиц,— их оказалось вместе взятых 597 человек,— финскими судами был вынесен
оправдательный приговор. Часть обвиняемых выехала из страны.
После упразднения комендатуры по военнопленным при ставке дела рассматривались
следственными органами отдельного штаба сил обороны, начальником которых был назначен
бывший начальник отдела снабжения комендатуры по делам военнопленных майор В. Теу-
тари.
Добровольно влившиеся в финскую армию Братский батальон № 3, а также Особый
батальон и Особый батальон 8 (Беломорский Братский батальон) были теми грушами
частей, служащих которых, советских подданных, комиссия по контролю требовала возвратить

126 Эйно ПИЭТОЛА
в Советский Союз. Беломорский Братский батальон с самого начала войны был занят в полевой
охране в деревнях Беломорья и проводил патрулирование. Батальон не имел штаба и
подчинялся финскому 8-му пехотному полку. Офицеры и младшие офицеры батальона были финнами и
только четвертая часть — уроженцами Карелии. Часть из них владела русским языком. Они были
подданными Финляндии, так называемые карельские беженцы или их потомки. Известно, что за
время войны батальон не пополнялся за счет карел, попавших в плен. Поэтому
возвращения входивших в батальон лиц карельского происхождения не требовали.
Положение менялось, когда дело касалось 3-го Братского батальона или 3-го Особого батальона,
а также 6-го Особого батальона. Эти батальоны были составлены из привезенных в Финляндию
немцами гражданских лиц — ингерманландцев и добровольцев карельского происхождения из
числа военнопленных. Тем самым входившие в эти соединения солдаты были подданными
Советского Союза, и, согласно 10 параграфу договора о перемирии, их следовало возвратить
в Советский Союз вместе с другими возвращаемыми пленными и 60 000 гражданскими —
ингерманландцами. Однако финские официальные лица на это не пошли. (Возвращение должно
было произойти не позднее 10 ноября 1944 года).
Что же позволило финским официальным военным представителям и правительству
отступить от четкого указания 10 параграфа договора о перемирии? Договор о перемирии был
подписан обеими сторонами, и они должны были придерживаться его положений,
Легкомысленная трактовка финскими официальными лицами положений договора, согласно которой они не
считали военнопленными тех, кто добровольно вступил в финскую армию, поэтому не подлежал
возвращению, по мнению исследователя, являла собой попытку подрыва и других
положений.
Особенно неприятными выглядят эти попытки на фоне того положения, в котором оказались
финские военнопленные в Советском Союзе. В назначенный срок они не были возвращены
на родину. Они были сконцентрированы в сборный лагерь вблизи Череповца и терпеливо ждали
возвращения домой. Напрашивается вопрос: была ли, с точки зрения руководства финской
стазки, «любовь к соплеменникам» выше, чем к согражданам своей страны, находящимся в
лагерях бывшего врага? Позиция генштаба в этом вопросе, с точки зрения морали, подлежит
осуждению.
Той же линии придерживались и в отделе разведки ставки, уничтожая архивы, перевозя
часть из них на судах в Швецию вместе с многочисленными «беженцами». Вместе с ними
пропало многое из собственности сил обороны Финляндии, в том числе радиоаппаратура и
ценные материалы. Эти перевозки совершались 20-21 сентября 1944 года, то есть сразу
после подписания договора о перемирии.
Братский батальон был дислоцирован в Рааха уже почти месяц. Он был подчинен 3-му
армейскому корпусу под командованием генерала X. Сииласвуо. В разъяснениях упоминается, что
батальон выполнял в Рааха «трудовую повинность». Видимо, батальон и выполнял какую-то
работу, но в военных действиях против немцев он не участвовал. Министр иностранных дел
Ц. Эскелин в памятке, направленной комиссии союзников по контролю 23 ноября 1944 года,
сообщал: «...в связи с военными действиями в восточной Финляндии их объявленная
численность (вероятно,— батальона.— Пер.) заметно сократилась. Эти военные действия
благоприятствовали возможности побегов, частично, очевидно, на территорию Швеции».
Штаб 3-го армейского корпуса 5 ноября 1944 года сообщил в ставку полковнику С. Мальму
положение 3-го Братского батальона: «...стало известно, что в Братском батальоне ко 2.11.1944
добровольно служило из числа бывших военнопленных 1 офицер, 45 человек младшего
командного состава и 648 рядовых, всего, таким образом, 694 человека. Из них к 12 часам
5.11,1944 силами армейского корпуса было передано в орглагерь № 2 в Наараярви,
подчинявшийся комендатуре по делам военнопленных, 3 младших офицера и 200 человек рядового
состава. Прочими воинскими подразделениями даны по поводу службы в их рядах
военнопленных следующие данные:
4 арм. корпус — 2 добровольца из числа военнопленных
6 арм. корпус — 3 —»—
20 арм. бат. корпус — 1 —»—
Штаб тыловых частей — 1 —»—
Кайнууская районная
орг. шюцкора
1 арм. больница — 2 —»—
13 арм. больница — 1 —»—
20 арм. больница — 7 —»—
27 арм. больница — 2 —»—
Орглагерь № 1 — 2 —»—

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 127
Всего 22 добровольца, из них находившиеся в больницах — больные. Из других воинских
подразделений, таких же, как 3-й Братский батальон, во 2-й организационный лагерь к 5.11.
1944 г. к 12 часам прибыло 16 добровольцев.
Следовательно, к 5.11.1944 г. к 12 часам во 2-й организационный лагерь для
военнопленных прибыло 219 бывших военнопленных. Согласно приказу Главнокомандующего, все
добровольцы, находящиеся в подразделениях, переправляются во 2-й организационный лагерь
для военнопленных, где составляются их списки, из лагеря пленные в назначенное время
возвращаются в Советский Союз.
В то же время сообщаем, что штаб 3-го арм. корпуса знал об использовании 3-го Братского
батальона в военных операциях на Карельском перешейке и позднее в Раахе, когда там
вступила в силу трудовая повинность 11.10.1944 года. Другие добровольцы, служившие в войсковых
подразделениях, были использованы в снабжении, в охране и на переводе.
Полковник С. Мальм».
Приказ начальника генштаба генерал-лейтенанта К. Оша от 2 ноября 1944 года, согласно
которому находящихся при 3-м Братском батальоне военнопленных надо было и впредь считать
военнопленными, выполнялся лишь тогда, когда речь шла об их разоружении. Батальон вернул
свое пехотное вооружение, патроны и прочее огнестрельное оружие в арсенал финляндского
3-го армейского корпуса. Как стало известно, от имени финского командования батальон
оповестили, что демобилизация в нем будет происходить так же, как и в других подразделениях
финской армии. Только после того как финские солдаты окружили безоружных
военнослужащих бывшего батальона и повели их под конвоем к ожидавшим вагонам, тем стало
наконец-то ясно, что их хотят вернуть в Советский Союз... За время длительного пути из поезда
сбежало: 1 офицер, 42 младших офицера и 448 рядовых. Финская охрана не предпринимала
никаких мер для предотвращения этого массового бегства.
Происшедшее объясняют по-разному, но все изложенное выше рассказано живущим в
Швеции бывшим беглецом из Братского батальона и почти полностью совпадает со сведениями
министра иностранных дел С. Энкеля, данными им 23 ноября 1944 года комиссии по надзору
союзников:
«Из-за скудости времени перевозку этой группы военнопленных не смогли организовать на
уровне, какой требовался в этом деликатном деле и какой все же можно было
организовать. Таким образом, из состава, двигавшегося из Раахе в Наараярви, сбежало более 300 таких
военнопленных. Вследствие массового бегства были довольно скоро приняты действенные меры по
поимке беглецов и препровождению их к месту назначения и по изучению сложившейся
обстановки. Руководить этими мерами поставили пехотного инспектора, генерал-лейтенанта Остер-
мана, в руках которого были все силы военной полиции и два батальона армии, а также
возможность привлечения в нужный момент и подразделений цивильной полиции. Применение
необходимых мер затруднялось однако тем, что применение оружия против военнопленных
по приказу комиссии по надзору строго запрещалось. По этой же причине было сложно
организовывать последующие передвижения от Наараярви к границе, во время которых происходили
все нозые бегства...»
Объяснение министра иностранных дел, естественно, ни в коей мере не удовлетворило
исполнявшего обязанности председателя комиссии по надзору генерал-лейтенанта Савоненко.
Это объяснение, равно как и других финских военных чиновников, вносило явную неразбериху
в дело. К тому же начавшееся приблизительно в то же время припрятывание оружия в
кругах шюцкора и армейских офицеров повлекло за собой нейтрализацию некоторых условий
договора о перемирии.
Служба в армии до сих пор считалась «обороной отечества и ее защитой» от врагов
государства. Но документы все же утверждают, что неупорядоченные мероприятия затрудняли
нормализацию жизни в Финляндии и замедляли, по-видимому, возвращение на родину финских
военнопленных и проверку судеб более 4 тысяч пропавших без вести финских солдат. За это
повинны до сих пор те силы, которые в 1944 году вносили преднамеренную неразбериху, что
повлияла на выполнение условий договора о перемирии, исказив их.
Государственная полиция проводила допросы тех, кто оказывал помощь беглым военнопленным.
Допрашивались также некоторые начальники разведподразделений, подчинявшиеся
разведотделу ставки и использовавшие военнопленных при передаче через линию фронта различных
обращений в целях пропаганды.
При каждом разведподразделений имелся один знаток русского языка из числа военнопленнь х
Последние в СССР возвращены не были.
Судя по показаниям командиров подразделений разведки, никто из них не знал ничего о
нынешнем местоположении таких военнопленных. Вот выдержка из сообщения, которое было
(Продолжение см. на стр. 129)

Хантыйское сказание
У сказания «Песнь старца из Тэги» — сложный и
долгий ход к советскому читателю.
Ханты — угро-сибирская народность, населяющая нынче
тайгу и тундру Обского Севера. Кстати, прежнее название
ханты — остяки, скорее всего, это самоназвание, так как
буквальный перевод «ас-ях» означает «человек реки».
Почти век назад венгерский фольклорист и лингвист
Йожеф Папай записал от остяка Григория Торикоптина
несколько эпических песен. Было это в селении Тэги близ
устья реки Сосьвы в мае 1899 года. Вместе с тремя
другими это сказание было опубликовано в первом томе
венгерского издания «Библиотеки Папай» — огромного
фольклорного собрания выдающегося ученого. Книга называется
«Ostjakiche Heldenlieder», Будапешт, 1972.
И лишь в 1988 году хантыйский поэт и фольклорист
Прокопий Салтыков отыскал это издание и расшифровал
венгерскую транскрипцию, которой был воспроизведен в книге
остяцкий текст. Труд уникальный, огромный, потребовавший
немало знаний и терпения. Но таким образом сказание,
введенное венграми в общеевропейский обиход, возвращается
на свою родину и в свод хантыйского фольклора.
При переводе текст подвергся сокращению,
детализированные описания ужаты, имена упрощены, некоторые эпизоды
опущены — все это для того, чтобы ярче выделить сюжет
и образы главных героев, сохранить художественные
особенности оригинала.
По жанру сказание тяготеет к родовому преданию, потому,
наверное, в нем так много реалий рыбацкого быта ханты.
Сюжет героического сватовства «людей реки» роднит «Песнь
старца из Тэги» со сказаниями народов Южной Сибири и
Алтая, откуда, по всей вероятности, и начинался вековой
путь древних угров, былинных хунну, на Север.
Л. ПРЕЛОВСКИЙ

Песнь старца из Тэги
Родовое предание
о том, как человек в песьем обличье
влюбился в далекую красавицу,
как могучие его сородичи затеяли сватовство,
как бились они с Духами Земли и Воды,—
записано Йожефом ПАПАЙ в 1899 году
от сказителя Григория ТОРИКОПТИНА,
восстановлено Прокопием САЛТЫКОВЫМ в 1988 году.
Поэтический перевод Анатолия ПРЕЛОВСКОГО
Оформление Николая ПРОТАСОВА
Кей, кей, кей!...*
Придвиньтесь к очагу,
на оленьи шкуры сядьте в круг,
навострите зрение и слух,
подожмите ноги под себя,
приготовьтесь слушать о былом
и о небывалом,— так всегда
прадеды рассаживали нас,
деды так рассаживали нас.
Кей, кей, кей! — я начал свой рассказ.
В лиственничном молодом бору,
что над речкой старою стоял,
люди самых разных возрастов
жили, как деревья в том бору.
Тэги — это стойбище звалось.
Там среди сородичей своих
парень жил, кто в это время был
заколдован духами,— ходил
не матерым кобелем-ловцом
и не верткой сучкой домовой,
но в обличье песьем пребывал.
А в холодном доме на краю
стойбища жила его родня:
Одолевший Духов — старший брат,
Поразивший Звезды — младший брат
и Хранитель Дома — пращур их,
самый старый человек в роду.
С ними дальний родственник дружил,
что Речною Вершей прозван был.
Проносились войны по лесам,
возникали битвы средь племен,
род на род вставал, и кровь лилась,
и сгорали стойбища в огне.
Ну а те, кто проживал тогда
в лиственничном молодом бору,
никому не причиняли зла
и не притесняли никого.
Те, что жили над большой рекой
в лиственничном молодом бору,
узнавали много новостей —
от зверей, от рыб, от вольных птиц
и от разных странников, кто был
то в тайге, то в тундре, то в снегах,
то в дождях...
И вот — явилась весть!
Будто где-то есть железный чум,
в нем Семь Братьев удалых живут —
семь суставов рода одного.
Победили всех своих врагов,
прочесали все свои леса,
обловили реки все свои —
слава далеко о них пошла.
Колыбель у всех у них была
из ствола черемухи, они
были кровожадны и сильны.
А последней эту колыбель
покидала младшая сестра
семерых могучих удальцов.
Выросла красавицей она:
если косы в лодку уложить —
на одной тот груз не увезти,
если их на нарту положить —
на одной тот груз не увезти.*
Кто в обличье песьем пребывал
услыхал всем слухом эту весть,
принял сердцем и впитал душой.
Стала приходить к нему во сне
семерых богатырей сестра —
всех красавиц краше на земле:
если косы в лодку уложить —
на одной тот груз не увезти,
если их на нарту положить —
на одной тот груз не увезти.
Кто в обличье песьем пребывал
всех родных своих решил собрать,
чтобы им все тайное открыть.
Он позвал — явились как один,
кликнул — появились как один:
стаями утиными спешат,
стаями гусиными летят.
Половицы, будто сухостой,
под стопой тяжелою хрустят.
Плечи небывалой ширины —
шестерых не видно из-за них.
Тело, как жердину, перегнул,
тяжко сев на место для гостей,
Печатается в сокращении
* Кей — хантыйское запевное слово,
призывающее к тишине и вниманию. (Здесь
и далее примечания П. Салтыкова)
* В старину хантыйские женщины
заплетали волосы в две косы, это считалось
особым достоинством, даже пользовались
приплетами, украшениями в виде лент,
колец, колокольцев и т. д.

пышные одежды распахнул,
сшитые из сотни соболей.
Это в дом нетопленый вошел
Поразивший Звезды — младший брат.
Двери будто саблей рассекли —
втиснулся герой могучий в дом.
Плечи небывалой ширины —
семерых не видно из-за них.
Стены зашатались, он ползком
полога достиг, а только встал —
шапка из стерляжьих кож* его
в потолке закрыла дымоход.
Это в дом нетопленый вошел
Одолевший Духов — старший брат.
Сели все втроем, смьакая круг,
схожие лицом и речью,— все
трое будто братья-близкецы.
И тогда пожаловал к родне
самый старый человек в роду —
сам Хранитель Дома, пращур их,
чтобы младших опытом своим
на дорогах жизни укреплять.
И Речная Верша прибежал,
чтобы старшим удалью своей
на дорогах жизни помогать.
И тогда собрата своего
Поразивший Звезды вопросил:
«Ты, Обретший Песий Облик, нам
расскажи, что мучает тебя?
Может быть, задумался о чем?
Может быть, затосковал о чем?
Поделись нуждой своей, и мы
постараемся тебе помочь».
Кто в обличье песьем пребывал
промолчал, как будто не о нем
говорит и думает родня.
Поразивший Звезды вновь спросил:
«Может, брат, о чернокосой ты
о красавице какой грустишь?
Может, брат, о черноглазой ты
о девице думаешь, скажи?»
Стала новость обсуждать родня:
«Если чернокосая — к добру,
если черноглазая — к семье.
Дело это стоящее — взять
женщину для жизни и любви!»
Поразивший Звезды так сказал:
«Брат, Принявший Песий Облик, ты
не таи от нас свою печаль.
Если надо выкуп дать — дадим,
если надо с боем взять — возьмем,
если полюбил — с любовью мы
станем добывать тебе жену».
И тогда принялся говорить
сам Хранитель Дома, пращур их,
самый старый человек в роду:
«Все понятно, родичи мои,
тот, кто Носит Песий Облик, нам
не сказал, что тяготит его.
А на самом деле он влюблен,
болен он болезнью роковой:
исцелиться сможет лишь тогда,
как увидит милую свою,
песий облик сбросит лишь тогда,
как обнимет женщину свою».
Оглядев молчащую родню,
он продолжил: «Вижу, вдалеке,
* Одежда из кожи молодых осетров была
в обиходе ханты, затем отошла в область
фольклора
около семи могучих рек,
на скрещенье незнакомых троп
Семеро Богатырей живут —
семь суставов рода одного.
Колыбель у всех у них была
из ствола черемухи — они
злы, жадны, опасны и сильны.
А последней эту колыбель
покидала младшая сестра,
выросла красавицей она:
если косы в лодку уложить —
на одной тот груз не увезти,
если их на нарту положить —
на одной тот груз не увезти.
Вот о ком тоскует родич наш,
вот он без кого не может жить!»
Кто в обличье песьем пребывал
лишь вздыхал согласно, а родня
стала думать — головы склонив,
руки на колени положив,
плечи в размышленье опустив.
А Хранитель Дома продолжал:
«Ты, в Обличье Песьем, соберись
в дальний путь, Запомни, как найти
чум железный, где живут с сестрой
Семь Богатырей, Сперва найдешь
путь и& реку с желтою водой,
рыбою кишащую, за ней
будет и другая, где вода
осетрами вытеснена вся,—
их пройдешь, увидишь мыс лесной.
Там костер горит, а у огня
старец древний, лебедя белей,
головни в кострище шевелит,—
мимо проходи, иди рекой,
к морю приведет она, а там
за морем речушка — так узка,
что лишь лодка втиснуться могла б,
но зато в ней черная вода.
До верховьев черноводной той,
Духов не страшась, ты поднимись —
и Семь Братьев там как раз найдешь,
семь суставов рода их найдешь».
«Этот путь не труден для людей:
наши деды зверовали там!» —
Поразивший Звезды проворчал.
А Хранитель Дома говорил:
«Прежде чем найдешь ты Семерых,
сотни Чернобрюхих встретишь ты:
это Духи черноводных рек.
Их родитель будет нападать,
дед их тоже будет наседать —
победить, однако, нужно их.
Дальше будет дерево, на нем
Дух Стокрылый на гнезде сидит,
прикрывая крыльями птенцов:
это Дух — Хранитель Семерых,
Покровитель — честь и сила их.
Здесь придется силу приложить,
чтобы многих Духов одолеть
и проникнуть в Семиречье, где
на верховьях черноводных рек
чум железный в ельнике стоит,
где живут Семь Братьев и сестра,
где свершится все,
что быть должно.
Вот какой тебе провижу путь,
вот какой тебе предвижу ход.
О Принявший Песий Облик, ты
сможешь ли один преодолеть
все, что суждено тебе судьбой?»

Долго молча думала родня,
головы могучие склонив.
Первым, как всегда, заговорил
Поразивший Звезды: «Даже тот
шов, что сухожильями скреплен
и оленьей жилкою подбит,
можно дерзкою рукой разнять/
можно сильным пальцем распороть!»
Взял обломок дерева, ножом
сделал три надреза. Это был
личный знак — тамга, он означал,
что решился выйти в дальний путь
Поразивший Звезды. Старший брат,
Одолевший Духов, ножик взял,
сделал два надреза — обещал
этим тоже выйти в дальний путь.
А Речная Верша обнял их
и сказал: «Я с вами — хоть куда:
хоть Стокрылых Духов побеждать,
хоть невесту брату добывать!»
И тамгу ножом поставил он,
и решимость братьев закрепил
знаком высшей доблести — стрелой.
Много слухов в Тэги нанесло:
будто Поразивший Звезды был
на реке — искал, кого поймать;
будто Одолевший Духов был
за горой — искал, кого словить;
будто вместе добыли они
зверя небывалого, кишки
вынули, чтобы веревки свить;
будто лодки справили они;
будто снасти для речных трудов,
будто снасти для морских трудов,
будто снасти для лесных трудов,
и оружье, и съестной припас
приготовили в далекий путь.
И уже не слухи, а само
время долгожданное весны
к Тэги подошло: у берегов
появилась полая вода.
И тогда на чистую струю
лодки были спущены, на них
погружен был весь походный скарб,
днища их священною водой,
как обычай дедовский велит,
смочены, и каждая веслом
к берегу приткнута, чтоб никто
из чужих не смог бы в лодку сесть.
Кто в обличье песьем пребывал
сунул ноги в легкие пимы:
в пальцах обувь, чувствует, не жмет,
в пятках обувь, чувствует, не жмет.
Ремешком из соболиных шкур
подпоясался, из очага
пепла горсть священного набрал —
голову посыпал, саблю взял,
деревянным родовым божкам
троекратный сотворил поклон.
Над рекой, над лодками стоял
весь народ из Тэги, и слышны
были смех и плач: в далекий путь
люди провожали храбрецов.
Голоса мужские раздались:
«Эй, Носящий Песий Облик, эй!
Плечи шире лодки у тебя,
распрямись, чтоб родичи могли
стать твою мужскую разглядеть,
мощь твою бойцовскую узреть,
чтоб узнать, какого молодца
наше племя может потерять!»
Отошли мужчины от веды,
женщин пропустили — раздались
женские у лодок голоса:
«Эй, Носящий Песий Облик, эй!
Дай налюбоваться на тебя:
верхние одежды приспусти —
существо мужское покажи,
нижние одежды приспусти —
естество мужское покажи,
чтобы знать, какого молодца
может род чужой приобрести!»
Кто в обличье песьем пребывал
оглядел толпу на берегу
и подумал: «Сколько тут невест,
сколько тут красавиц молодых!
Стоит ли пускаться в дальний путь,
чтоб в чужой земле искать жену?»
Лишь подумал — тотчас у него
ноги пятипалые к земле
приросли: ни прыгнуть, ни шагнуть.
Одолевший Духов проворчал:
«Ты, Носящий Песий Облик, что ж
загляделся? Чернокосых тут
сколько хочешь: если ты средь них
углядел какую-то одну,
то зачем идти нам в дальний путь
и зачем святили лодки мы?..»
Только прозвучали те слова,
ноги пятипалые тотчас
сами от земли оторвались —
и Носящий Песий Облик вмиг
прямо в лодку с берега скакнул:
расстояние шести шестов,
словно белка, он перелетел.
Разом весла вспенили волну,
разом люди крикнули: «В поход!» -
и дошел до Неба этот крик,
и вернулся с Неба этот крик,
так что звери замерли в лесах,
гак что рыбы замерли в воде.
* Смысл иносказания: нет ничего
невозможного.
Одолевший Духов на корме,
словно пень, сидел и направлял
вереницу лодок, а гребцов
мудрыми словами подбодрял:
«Сохраняйте рвение и мощь,
ноги пятипалые сильней
упирайте, весел не щадя.
Стойбище невесты мы найдем
лишь когда пройдем немало рек
и лесов немало — за горой
белых человеческих костей.
Вот зачем нам рвение, друзья,
вот зачем нам весельная мощь!»
Плыли так неделю, две и три —
и заплыли в реку, где была

желтая вода, кишела в ней
рыба,— реку ту прошли насквозь.
Вплыли после в реку, где воды
было очень мало: осетры
вытеснили воду из реки —
так их много было в тех местах.
Дальше мыс открылся им лесной,
там костер горел, а у огня
старец древний, лебедя белей,
восседал, огромной головней
шевеля в кострище угольки.
С берега им старец прокричал:
«Кто плывет, кто проплывает здесь?
Одолевший Духов, уж не ты ль
по своей оленной колее
летом повторяешь зимний путь?
Поразивший Звезды, уж не ты ль
по своей охотничьей тропе
в лодке повторяешь зимний ход?
Подходите к моему огню —
ешьте, что я добыл и припас,
ешьте, что в котлах я наварил,—
я всегда гостям хорошим рад!»
Одолевший Духов отвечал:
«Старец древний, лебедя белей,
будет время — мы придем к тебе,
чтоб отведать, что ты наварил.
А сейчас нам доброго пути
пожелай и Духов ублажи
жертвою обильной, чтобы нам
в нашем деле помогли они».
Вскоре в море выплыли они,
море одолели и вошли
в узкую речушку. В ней текла
черная вода — едва-едва
лодка в берегах пройти могла.
Два изгиба той реки прошли,
а на третьем стали: ни туда
ни сюда — как будто держит кто
днища, не давая лодкам плыть.
Одолевший Духов приказал:
«Поразивший Звезды, ты сойди
на берег, попробуй-ка плечом
наши лодки дальше протянуть».
Взяв веревку — ту, что из кишок
зверя небывалого сплели,—
Поразивший Звезды потащил
вереницу лодок по реке.
И тогда увидели гребцы,
что вокруг вода кишмя кишит —
то речные чудища снуют,
подступают к лодкам, из воды
пасти многозубые торчат:
каждая готова укусить,
каждая готова заглотать.
Одолевший Духов приказал
к берегу калданки* подтянуть,
сам же острый выхватил топор —
поспешил в прибрежный лес густой.
К каждой лодке два больших бревна
привязали по бокам, чтоб их
чудища речные не смогли
ни перевернуть, ни проглотить.
* Калданка — хант. легкая, шитая
еловыми корнями лодка.
Одолевший Духов поискал
в лодке — и достал железный крюк:
«Вот, Речная Верша, для тебя
эту вещь еще с зимы храню —
ну-ка, речку прочеши крюком,
чтобы Чернобрюхих зацепить!»
Взяв из лодки втрое больший крюк,
он другому эту снасть вручил:
«Поразивший Звезды, вот возьми,
это я тебе с зимы припас —
прочеши-ка дно реки крюком,
чтобы Чернобрюхих подцепить!»
Одолевший Духов для себя
выбрал богатырский молоток —
к схватке приготовился и ждал
Чернобрюхих Духов из глубин.
Замелькали под водой крюки,
заскребли по отмелям, по дну —
вспенилась вода меж берегов,
вспучилась река меж берегов,
заходили волны ходуном.
Одолевший Духов говорил:
«Чувствуйте, друзья, как ходит крюк,
что цепляет и кого влечет.
Чернобрюхих надо нам не всех!
Надо нам Родителя поймать,
надо нам их Деда изловить —
самых главных надо победить!
А детей не трогайте — пускай
подрастут в глубинной тишине».
Ловля реку повернула вспять,
с берегами берега свела.
Одолевший Духов зацепил
что-то неподъемное на дне
и вскричал: «Скорее все ко мне!
Видно, я Родителя поймал
Чернобрюхих Духов — он меня
тащит в воду. Помогайте мне!»
Поразивший Звезды подскочил,
лодку накренил, черпнул бортом —
по колено в ледяной воде
крепко Чернобрюхого держал.
«Одолевший Духов, дай-ка я
чудище покрепче привяжу
к дереву!» — Согнулся, точно прут,
Поразивший Звезды, а когда
распрямился — был уж над рекой
и веревку к дереву вязал.
Чернобрюхий дернулся в воде —
и веревку, свитую из жил
и кишок и толщиной в кулак,
до тончайшей нитки растянул.
Тут Речная Верша ухватил
чудище за голову — и вмиг
приподнял он Духа над водой.
Был родитель Чернобрюхих толст
и могуч, огромнейшим хвостом
он цеплялся за речное дно.
Поразивший Звезды стал тянуть,
Одолевший Духов стал тащить,
а Речная Верша помогал —
наконец на отмель завели
Чернобрюхого и на песок
выволокли. А в реке его
дети темнобрюхие все враз
принялись реветь, кусать борта
и бросаться злобно на людей,
пасти многозубые раскрыв.
Дружно боевые молотки
вскинулись — был намертво прибит

Чернобрюхий Дух, Родитель злой
нечисти речной. Едва его
одолели, как уже кричит
Поразивший Звезды: «Все ко мне!
Я, наверно, зацепил крюком
Деда Чернобрюхих — не могу
укротить и удержать в руках!»
С новой силой люди принялись
из воды чудовище тянуть.
Вытащили все-таки на плес,
выволокли Духа на песок.
Снова боевые молотки
замелькали — насмерть был забит
Чернобрюхий Дух, могучий Дед
нечисти речной. Так был велик,
что на отмели повдоль реки
три изгиба этой же реки
заняло огромное его
тело в ядовитой чешуе.
Крики победивших раздались,
криков побежденных не слыхать.
Чернобрюхий Дух, могучий Дед
нечисти речной лежал, молчал.
И тогда заплакали его
дети, внуки — длладшая родня,
устремились по реке они,
плавники, как руки, заломив,
устремились вдоль реки они,
чтоб самим от гибели спастись,
чтоб открыть бесстрашным людям путь
к цели, уготованной судьбой.
Одолевший Духов приказал
развести на берегу костры,
раскалить походные котлы,
жирное в них мясо заварить.
И когда сварилось мясо, взял
хуван* и наполнил до краев
варевом — и подошел к реке,
чтобы возлиянье совершить.
Хуван он поставил у воды,
в руки взял свой боевой топор —
начал заклинания творить.
Сели в круг гребцы и стали есть,
с Главным Богом пищею делясь,
с Турмом лучшею едой делясь.
Одолевший Духов отошел
и по-птичьи им проверещал:
«Слушайте, кто свататься идет!
Надо вам сноровку проявить,
чтоб невесту в стойбище достать!
Вон дымки за лесом поднялись —
там пришельцев ждут богатыри...
На разведку к чумам кто пойдет?»
Тут же те, кто свататься должны,
поднялись и к стойбищу пошли.
Шли низиной, что скрывала их,
шли увалом,** что не прятал их,
бором лиственничным тоже шли —
потаенной тропкой меж стволов.
Трое дерзких к стойбищу пошли,
а Носящий Песий Облик был
* Хуван — хант. долбленная из дерева
плоская чаша.
** Увал — сиб. долгая возвышенность
с крутым склоном.
спрятан у калданок, чтоб его
не нашел никто из Семерых:
ведь когда отвергнут сватовство,
то наверняка прольется кровь.
Кто в обличье песьем пребывал —
не могучим кобелем-ловцом
и не верткой сучкой домовой —
тоже было к стойбищу пошел,
да прирос вдруг к валунам, как мох,
и, не чуя пятипалых ног,
как ни бился, сдвинуться не мог.
Кто в обличье песьем пребывал
стал бороться с этим волшебством:
наземь пал, валялся по траве,
по камням катался — и сумел
обернуться сучкой домовой.
Тощей, жалкой он собачкой стал
и неспешно к чумам потрусил.
Встретили собачку злые псы —
та упала, лапки задрала,
принялась повизгивать, скулить.
Злые псы обнюхали ее —
приняли собачку за свою.
А собачка лучший чум нашла,
юркнула в жилище Семерых
и свернулась тихо у стены.
Старший Брат учуял дух чужой —
саблю в изголовье отыскал,
чтоб найти врага и зарубить.
Младшие одернули его:
«Где ты видишь, Старший Брат, врага?
Уж не нас ли хочешь ты казнить?..»
Старший поостыл и положил
саблю в изголовье, где была.
И тогда собачка забралась
на постель, где место для гостей,
и, как гость, спокойно разлеглась
на мехах и шкурах дорогих.
Тут уж возмутился Средний Брат —
саблю вынул и занес клинок,
чтоб собачку изрубить в куски.
Рассмеялись братья: «Неужель
ты собак бродячих не видал?
Неужель ты осквернишь меха
кровью тощей сучки, Средний Брат?»
За густой загривок ухватив,
вышвырнули собачонку вон —
только визг дошел оттуда в чум.
Но собачка, боль перетерпев,
все-таки разнюхала, где что:
от котла тянулся сладкий пар —
там служанка, мясо заварив,
хлопотала около костра,
понося хозяев: долго спят,
больно бьют и голодом морят.
Подползла собачка ближе к ней,
и когда служанка понесла
мясо, то запуталась в ногах —
рухнула служанка и лежит,
распластавшись шкурой на земле.
Налетели псы — пожрали все,
что служанка в хуване несла,
лишь собачке довелось кусок
да служанке довелось кусок
для себя из свалки ухватить.
Обругав собачку так и сяк,

поплелась служанка в белый чум —
девушки как раз там собрались.
В чум еще служанка не вошла,
как собачка за ногу ее
цапнула — и снова та лежит,
шкурой распластавшись на полу.
А вокруг — девичий гам и смех,
будто стая птичек верещит.
Но одна сурова и бледна
старших братьев младшая сестра.
Начали к служанке приставать
девушки с расспросами: «Скажи,
что случилось, милая, с тобой?»
И служанка рассказала им:
«Кажется мне, из чужих краев
к нам явился парень молодой.
Он в собачьем облике теперь
пребывает — значит, нам пока
не увидеть парня. Я несла
мясо вам, а он свалил меня
наземь — точно так же, как сейчас.
Думаю, отныне будет он
у меня в любимчиках ходить».
Снова смех и шутки — будто птиц
свист и щебет. Кто-то из девиц
говорит служанке: «Паренек
в облике собачки — это ж смех,
это ж и представить-то нельзя!
Ты, служа'нка верная, смотри
замуж за него не выходи:
он тебя оставит без еды,
нас оставит без твоей стряпни!»
Всех подружек разбирает смех,
лишь одна сурова и бледна
старших братьев младшая сестра.
€>
Ночь пришла — на шкурах и мехах
девушки заснули, не спала
лишь собачка, лежа у стены.
Слышит, кто-то сладостно поет:
«Если ты и вправду из чужих
из лесных краев пришел сюда,
если ты и вправду принял вид
маленькой собачки, то ответь —
отзовись хоть шелестом листвы,
хоть шуршаньем веток отзовись
на мои приветные слова!»
Кто в собачьем виде пребывал
на ноги вскочил, а на него
повалились чайники, котлы —
все, что он обрушил в темноте.
Кто в собачьем виде пребывал
увидал, что движется к нему
девушка — стройней, чем чернотал,
и моложе, чем весной трава,
у которой черные глаза,
светлый лик, а волосы, как бор:
если косы в лодку уложить —
на одной тот груз не увезти,
если их на нарту положить —
на одной тот груз не увезти.
Подошла к нему и говорит:
«Если, парень, заявился ты
свататься ко мне, то покажись —
не в собачьем облике предстань,
а таким, каким на свет рожден!»
Наклонилась, на руки взяла
бедную собачку, обняла
и, огладив, опустила вновь
на землю, порыва устыдясь.
Кто в собачьем виде пребывал
выбежал из чума, на песке
повалялся, после на траве
покатался — стал самим собой.
Встал на пятипалые свои
ноги молодые и вошел
в чум и пред красавицей предстал
крепкоруким парнем-удальцом:
мышцы тверже камня у него,
взгляд быстрее птицы у него,
плечи шире лодки у него.
«Заходи скорее! — говорит
девушка.— На место для гостей
сядь, поешь со мной моей еды!»
Крепкорукий парень-удалец
отвечал: «Я не затем пришел
чтоб, не сделав дела, пировать!
Если радость затаила ты —
поделись той радостью со мной,
если хитрость затаила ты —
эту хитрость, не боясь, открой.
Я пришел, чтоб увидать тебя
не во снах своих, а наяву.
Я пришел, чтобы позвать тебя
в жены, в жизнь —
в обратный долгий путь!»
Отвечала девушка ему:
«Радоваться рано нам с тобой,
хитрости же вовсе не держу.
Семеро могучих у меня
братьев — каждый ловок и хитер,
каждый вероломен и силен.
Приходили великаны — брать
замуж, да остались тут лежать,
приходили Менги* замуж брать,
да ушли с позором. А теперь
ты явился... Сам? Или с родней?
Одолевший Духов здесь иль нет?
Поразивший Звезды здесь иль нет?
И Речная Верша здесь иль нет?»
Крепкорукий парень-удалец
отвечал: «Они пришли со мной,
чтоб тебя засватать мне помочь:
это все охотники, ловцы,
воины, которым равных нет!»
Тут сказала девушка ему:
«Чтобы смог меня у братьев взять,
ты семь рек обязан переплыть,
за еловым лиственничный бор
отыскать, пройти железный чум,
где сто Менгов с семьями живут.
Там за чумом — дерево, на том
дереве огромное гнездо,
два птенца прожорливых в гнезде,
охраняет их Стокрылый Дух...
Остальное ты додумай сам,
сам пойми, как быть, как поступать,
но в птенцах — вся сила Семерых».
«Разве это трудность? — отвечал
девушке охотник.— Я пошел!..»
Но девица забежала в чум, '
вынесла ему острейший нож.
Повелела с крыши стрелы взять —
с них коры остатки содрала,
приказала с крыши луки снять —
* Менг — хант. злой дух.

замшевые ленты содрала
с дуг: затем, наверно, чтоб лишить
их волшебной силы боевой.
Поразивший Звезды воскурил
благовония и к небесам
обратил лицо свое и речь:
«Турм, Всевышний Бог наш, помоги
начатое прежде завершить!
Опусти густой туман с Небес,
чтобы мимо Семерых пройти,
чтобы избежать их острых стрел,
камни пробивающих насквозь!»
И спустился на тайгу туман,
и пришельцев скрыл от их врагов.
Двинулись — и услыхали крик:
«К нам проникли недруги! Они
напустили на себя туман!
Видимо, хотят украсть сестру!
Одолевший Духов, видно, здесь!
Поразивший Звезды, видно, здесь!
И Речная Верша тоже здесь!
И, конечно, с ними — весь их род!
Не сносить нечесаных голов
недругам — мы все их отсечем!
Пусть у птиц пролетных на виду
будут черепа на вешалах
рты свои беззвучно разевать,
черными глазницами зиять!..»
Одолевший Духов усмирил
тех, кто в драку лез, и так сказал:
«Где-то здесь ведь наш отец убит —
скрадывая лося, он ступил
на тропинку этих Семерых.
Где-то здесь на дереве его
тело иссекали дождь и снег,
иссушали ветры... Пусть теперь
Семеро на ветках повисят —
сами пусть поудивляют птиц
и зверей, что их увидят тут!
Да поможет нам Великий Турм!»
Не успел сказать, как туча стрел
пронизала тот густой туман.
Но — вот чудо! — ни одна стрела
долететь до цели не смогла.
Хрустнул лук у лучника в руках,
и вскричал взъяренный Старший Брат:
«Видно, наша младшая сестра
замуж собралась — и предала
семерых защитников своих.
Луки расколдованы у нас!
Эй, хватайте сабли и ножи!»
Ворвались все Семеро в туман —
и вслепую битва началась.
Кто кого рубил, косил, колол,
кто кого дубасил, мял, тузил —
не понять, пока не стал туман
расползаться... Оказалось, что
все сражались с белым молоком —
с моросью небесной. Лишь один
был Речная Верша всех умней:
выждал, как прояснилось,— пошел
Семерых лесиной молотить.
Пух и пыль летят из Семерых,
косточки у всех у них звенят,
ноги пятипалые у всех
в сторону от гибели бегут.
Но повсюду догоняли их
и повсюду настигали их
нож, стрела, и сабля, и удар
боевого молотка. Из всех
Семерых осталось два иль три
не побитых, но и тех уже
доставала гневная рука.
Побежали в сторону реки
Семеро, чтоб защитили их
Духи Чернобрюхие, но там
увидали кости и кишки...
И тогда заплакали в тоске
Семеро — ручьями потекли
слезы по немытым их щекам,
и на шеях начали дрожать
головы нечесаные их.
Крепкорукий парень-удалец
в схватке отделился от родни —
и напали Братья на него,
двое одного хотят убить.
Крепкорукий начал отступать
в бор еловый, в лиственничный бор,
через чум железный, где живут
Менги,— прямо к дереву спешит,
отбиваясь от лихих врагов.
А на этом дереве, в гнезде,
два птенца от ужаса пищат,
и Стокрылый Дух уже крылом,
ожидая нападенья, бьет.
Как там ни берегся удалец,
а одна стрела его нашла —
искры слез посыпались из глаз,
рана грудь ему прожгла огнем.
Все ж таки и он достал врага —
саблей поумерил прыть его.
Но другой за брата отомстил:
рубанул — да по ножу попал,
что избраннику подарен был
старших братьев младшею сестрой
и висел у левого бедра.
Крепкорукий парень-удалец,
словно птица, к дереву летел,
словно белка, по стволу взбежал —
голову Стокрылому свернул,
а птенцам он клювы отрубил.
Тут же занялось гнездо огнем,
вспыхнуло все дерево за ним —
мощь и сила Братьев Семерых
превратилась в горсточку золы:
кто убит был, не успел ожить,
кто был жив, того скосила смерть.
Так Семь Братьев получили то,
что соседним племенам несли.
Одолевший Духов в лодку сел,
Поразивший Звезды в лодку сел,
И Речная Верша в лодку сел,
с ними крепкорукий удалец
и невеста юная его,—
все они счастливыми домой
двинулись в обратный скорый путь.
Ехали семь дней и семь ночей,
выплыли на речку, где костер

схожий с белым лебедем старик
подновлял огромной головней.
В этот раз уважили его —
к берегу причалили они,
старцу поклонились до земли,
старшинству его отдали честь.
И что было в лодках — все ему
подарили: весь мясной запас,
рыбный весь запас, а под конец
все порассказали о себе.
От начала хода своего
до победного пути домой
старцу все поведали они —
чтобы он, хранитель старины,
песнь про них бессмертную сложил,
чтобы люди знали, как берут
воины невест в чужих краях,
чтобы люди знали, что добро
может иногда торжествовать.
€>
К Тэги дружно лодки подошли,
а на берегу стоит народ:
крики, смех, приветствия звучат.
Одолевший Духов принят был,
Поразивший Звезды принят был
и Речная Верша принят был
радостно, с поклонами, с душой.
А забывший песий облик свой
крепкорукий парень-удалец
со своей невестой был введен
в дом, где жарко полыхал очаг,
где сверкали новые котлы,
где лежали свежие ^леха,
где берестяные туески
пахли запахом тайги живым
и куда теперь ни Дух, ни Менг,
не спросясь, забраться не могли,
Крепкорукий парень-удалец
в дом вошел и сотворил поклон
деревянным родовым божкам.
Он священной лисьей шкурой им
шеи удлиненные отер,
d шерстинки, что прилипли к ним,
как велит обычай, подпалил,—
чтобы знали Боги, как он щедр.
Он семь чаш Богам, как обещал,
лучшего напитка преподнес,
семь оленей им, как обещал,
в жертву по обычаю принес,
жизнь свою и жизнь своей жены
поручая дальше охранять
деревянным родовым божкам.
И тогда лишь полог распахнул,
и тогда лишь обратил к жене
свой мужской, желанья полный взор
и объятья для любви раскрыл.
И она в объятия вошла,
как в залив морской идет волна:
верхние одежды распустив,
обнажила золото плечей,
средние одежды распустив,
обнажила бронзу двух грудей,
нижние одежды распустив,
обнажила белизну колен.
И, обычай вековой блюдя,
перед мужем дорогим сняла
с бедер урп* — заветный поясок
из тончайшей замши, что хранил
честь ее и чистоту ее.
И летали в пологе в ту ночь
два весенних лебедя: вились
друг над другом, белые крыла
опускали, силы истощив,
но взмывали вновь под небеса,
чтобы опуститься до земли
и опять над миром воспарить...
Так велела им Природа-Мать,
так велел им Турм, Всесильный Бог,
потому что в мире жизнь людей
обновляться все-таки должна,
продолжаться все-таки должна.
Кей, кей, кей!
Гасите-ка очаг,
свертывайте шкуры, дайте мне
чашу терпкой чаги, чтоб запить
жаркие слова о прежних днях —
о давно минувших временах.
Кей, кей, кей!
Вам это рассказал
тот старик из Тэги, кто сидел
на мысу у своего костра,
кто умел героев накормить
сытной пищей из своих котлов,
кто успел услышать их рассказ
о геройском трудном сватовстве,—
чтобы к вам преданье перешло
от людей, что жили по-людски
в так давно минувших временах.
* Урп — хант. охранительный пояс,
который в старину ритуально надевался
женщине, достигшей зрелости.

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 129
направлено начальнику информотдела 22.1.1945: «Военнопленный обслуживал машину с рупором
на Западном Перешейке. Пленный был очень расстроен. Во время одного из артобстрелов
он под покровом темноты скрылся. Где он сейчас, неизвестно. Вилхо Хюттинен, капитан,
начальник 11-й информроты».
Государственная полиция продолжала поиск беглых военнопленных по документам еще во
второй половине 1946 года. Тогда в ее отделении в Каяни был составлен протокол допроса за
номером 44/46 от 18.11.1946. Его содержание было следующим: «После того как в каянском
отделении госполиции стало известно, что фенрик Пентти Ноусияйнен во время войны служил
в 4-м спецбатальоне и что ему известно о служивших там советских военнопленных, о их
дальнейшей судьбе и месте их расположения, он был приглашен на допрос... Вот что сообщил
Ноусияйнен: после моего назначения на должность заместителя командира 3-й роты 4-го спец-
бата я узнал, что в роте служило около двух десятков карел из Прибеломорья. Помню
следующих солдат: Вилле Эловаара, Эйно Каява, Тойво Пийпаринен, Вилле Богданов, Урхо Вир-
танен, Тимо Ремшу, Эльяс Ремшу, Суло Карппанен, Ёосеппи Весанен, Армас Айрикайнен (погиб),
Фоффанов, имени не помню. В дозоре (патруле) их могло быть не более двух человек, в
зависимости от величины дозора. После подписания договора о перемирии в 1944 году
допрашиваемый помнит, как кое-кто из беломорских карел высказывал беспокойство за свою судьбу, но
что они говорили конкретно, он совершенно забыл. После того как условия договора были
обнародованы и должна была начаться кампания добровольного возвращения в СССР,
допрашиваемый не донес куда следует, хотя и встречал их еще в конце весны 1945-го...»
Согласно протоколу, допрашиваемый не сообщил о беглых пленных, поскольку они служили
когда-то «под командой его же командира». Следовательно, беглые военнопленные до сих hop
живут и в Финляндии, и в Швеции. Так как этот материал не должен был входить в данную
книгу, то и автор ее не хотел бы продолжать повествование об этом. Во всяком случае тем
людям были предоставлены финляндское подданство, военный билет, продовольственные
карточки, их даже трудоустроили.
При переходе в Швецию финские офицеры помогли им тем, что или перевезли их туда на
моторках, или перевели через сухопутную границу в районе Хаапаранта. Перевозка
осуществлялась довольно легко вместе с эвакуацией гражданского населения из северной
Финляндии в Швецию и позднее, как об этом говорилось выше, вместе с перевозкой беломорских
карел в 1945 году.
Упомянутое отделение 4-го спецбатальона было подразделением разведывательного отделения
ставки. Имена этих беломорских карел упоминаются в том списке, в котором упоминаются
находившиеся в Швеции сбежавшие военнопленные и их помощники. Список этот из архива
следственного органа комендатуры по делам военнопленных при ставке никем подписан не был.
Контрольная комиссия союзников продолжала скрупулезное исследование, в частности, того,
как готовились военнопленные, изъявившие желание служить в Вооруженных силах финнов, и были
ли с них взяты письменные расписки о том, что они готовы принять участие в качестве
помощников в разведгруппах дальнего прицела, разведчиками военных объектов, «подслушивателя-
ми» солдатских настроений и доносчиками.
Такого рода следствие проводилось также в 1947 году. Тогда (24.2.1947 г.) в министерстве
иностранных дел Финляндии и был проведен действительно уникальный следственный
эксперимент, участие в котором приняли одновременно подполковник ё. Совио, майор
Ю. Палко, майор Р. Раски, майор И. Куйсманен, майор X. Паарма, капитан резерва В. Карп-
пела, лейтенант резерва И. Вахрос, бывший военный чиновник Л. Лехкосуо и старший
лейтенант Т. Корьякофф. В его ходе были просмотрены списки всех военнопленных, составленные
к 28.7.1945, кроме погибших или умерших, которых насчитывалось всего 1588. Эти люди по
требованию министерства иностранных дел были выявлены уже ранее. Списки военнопленных
были подвергнуты просмотру несмотря на то, могут ли присутствующие внести какие-нибудь
дополнения или нет. В результате составили протокол с приложениями из 25 листов.
Председатель заседания, полковник К. В. Янармо, подчеркнул, что весь представленный материал
являлся ничем иным, как «воспоминаниями, правдивость которых даже после такого короткого
периода времени может быть подвергнута сомнению или даже вообще они могут быть
засчитанными ошибочными». Вдобавок он подчеркнул, что «...дело осложняется тем, что у
военнопленных было отмечено несколько имен. Они ведь могли называться вымышленными именами.
Потом им могли дать конспиративное имя. В некоторых подразделениях (см. Раски) им давали
еще одно конспиративное имя перед выходом в разведку. К тому же у некоторых
военнопленных имелось специальное имя (кличка) — в основном, только имя, без фамилии. Поэтому
подобная неразбериха привела к тому, что информация о некоторых военнопленных довольно
противоречива».
Согласно протоколу, сведения о некоторых военнопленных являли собой довольно пеструю
9 «Север» № 12

130 Эйно ПИЭТОЛА
картину. Частенько знавший что-нибудь о данном лице почему-то занижал возможности
последнего, говоря о нем как о «лице, не внушающем доверия, с которым в дозор он не пошел бы»,
или «что он был просто уборщиком мусора». По мнению одного из допрашиваемых,
письменных соглашений на службу у финнов не составляли вообще, а вот другой утверждает
обратное... Поскольку государственная полиция проводила подобные допросы уже раньше, то
пришли к логическому выводу, что уж ей-то должно быть известно о кличках среди
военнопленных гораздо больше.
Протокол заседания с приложениями предназначался для передачи контрольной комиссии
союзников, полковнику Федорову, и подписан 15 марта 1947 года.
Комиссия союзников по контролю продолжала свою деятельность в Хельсинки и в других
частях страны до тех пор, пока 10 февраля 1947 года не был подписан в Париже мирный
договор между Финляндией и находившимися с ней в состоянии войны десятью другими
государствами. Окончательная формулировка договора прибыла в Финляндию, и парламент
утвердил ее.
Контроль за исполнением договора и его трактовкой был возложен на глав дипломатических
представительств Советского Союза и Великобритании. Для этого было отпущено достаточно
времени — 18 месяцев. Входившие в комиссию по контролю советские и британские
представители покинули Финляндию 26 сентября 1947 года. Посольство Советского Союза в
Хельсинки и после этого вело розыск граждан Советского Союза, которые, как предполагалось,
остались в Финляндии. Но эти действия уже не могли принести ничего нового: жертв среди
советских военнопленных в Финляндии было очень много. Комиссия по контролю отдала
распоряжение о приведении захоронений в порядок и их ограждении. Это распоряжение было
финской стороной выполнено.
Жертвы среди военнопленных и
их братские могилы в Финляндии
После капитуляции Германии в начале мая 1945 года перед всем миром обнажился во
всей своей жуткой картине тот великий разор, который нацисты оставили после себя на
захваченных ими землях в странах Европы и особенно в СССР. Согласно бредовой
националистической догме, уничтожались гражданское население еврейского происхождения и славянские
народы. Однако настоящее лицо фашизма и его варварство окончательно обнажились, когда
открылись ворота лагерей смерти и концентрационных лагерей.
Поэтому требования объединенной контрольной комиссии союзников по обнаружению
виновных в военных преступлениях и их пособников, а также взятие их под стражу для
последующего суда, вполне объяснимы. То, что виновным в таких преступлениях гражданам
СССР помогли покинуть нашу страну, не делает чести тем нашим военным чиновникам и просто
военным, которые практиковали такую вот двойную игру в Финляндии.
Большое количество жертв (такое неимоверно большое!) среди военнопленных в
Финляндии — это следствие националистической политики, которую проводили в Финляндии еще до
начала зимней кампании при помощи средств крайне правых организаций, прессы и террора.
Когда пытаются найти настоящие причины исключительно высокой смертности среди русских
военнопленных и просто гражданского населения русского происхождения в финских лагерях
в восточной Карелии, никак нельзя обойти вниманием то обстоятельство, что финны всегда
воспитывались в националистическом духе. Именно это, в слиянии с фашистской идеологией,
породило «ненависть к русским» среди крайне правых,* их пренебрежение к русским людям
вообще.
Главный штаб шюцкоровских организаций стал впоследствии называться штабом тыловых частей,
вернее, он составил костяк этого штаба, и поэтому почти все приказы, касающиеся
военнопленных, стали исходить от офицеров главного штаба шюцкора. Всем были хорошо известны
связи этих офицеров с организациями крайне правых в нашей стране, с органами пропаганды
и всей их деятельностью, направленной против СССР и его русского народа.
Высокая статистика смертности военнопленных может объясняться также длительностью
пребывания людей в плену. Согласно уточненным цифрам, пребывание в заточении советского
пленного составляло в среднем 28 месяцев. Это очень. длинный срок. Однако на смертность
он не влиял никоим образом. Судите сами. За первый год войны, с 1 июля 1941 года по
30 июня 1942 года, умерло общей сложностью 14232 военнопленных, или 76,1 процента всех

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ФИНЛЯНДИИ 1941—1944 131
погибших военнопленных. А всего умерло в плену около 18700 человек. Ведь если бы
величина срока пребывания в плену способствовала высокой смертности, то ее апогей пришелся бы
на 1943—1944 годы. Поэтому, как ни рассчитывай, а основной причиной высокой смертности
военнопленных в первый год войны было все-таки бесчеловечное к ним отношение.
По этому поводу некоторые народные депутаты сделали запрос в генштаб ставки, а Красный
Крест дал даже письменный ответ. Этот же вопрос разбирался союзниками — Советским
Союзом, Соединенными Штатами и Великобританией на конференции глав правительств этих
стран в Тегеране весной 1943 года (Антти Лайне. Двойное лицо Великой Финляндии,
1982).
Причины бездушного отношения к советским военнопленным вскрываются в этом труде и в
другом плане. Среди них можем считать и месть за перенесенные страдания зимней кампании,
и подогретый гнев против русских, и планы выселения русского населения восточной
Карелии за пределы проживания финноязычного населения, и общее равнодушие к людям «более
низкого уровня развития», и то, что количество поступавших пленных превысило
запланированное количество, и ухудшившееся положение в стране с продуктами, и затянувшиеся, вопреки
предварительным прогнозам, военные действия против СССР, и подчинение военных больниц
для военнопленных организациям шюцкора подобно лагерям, и инструкции по обращению с
военнопленными...
Сколько бы причин мы тут ни перечисляли, все они в конце концов являются следствием
той националистической политики, того воспитания, которые открыто проводились и
поддерживались шюцкорами.
Как ранее уже отмечалось, отношение к военнопленным в корне изменилось после осени
1943 года, когда верховный руководитель маршал Финляндии Маннергейм лишил
организации шюцкора и штаб тыловых частей права руководить делами военнопленных. В этих
целях была основана комендатура по делам военнопленных при ставке. Одной из целей такого
хода было желание изменить обращение к военнопленным в лучшую сторону, сделать его более
гуманным, что впоследствии и произошло. Это решение явилось четким проявлением
недоверия к штабу тыловых частей и в то же время жестом доброжелательности для
союзников. Не секрет, что они довольно резко оценивали жестокость финнов по отношению
к русской части населения восточной Карелии и к советским военнопленным. После этого
решения в Финляндию стало поступать продовольствие от Красного Креста разных стран, которое
использовалось в качестве дополнительного питания военнопленных.
На территории современной Финляндии до сих пор сохранились братские могилы погибших
во время войны военнопленных. В них захоронено общей сложностью 12415 человек. В
лагерях восточной Карелии, Перешейка и приладожской Карелии насчитывалось более 6000 умерших.
Смертность в этих лагерях достигала 30 процентов от общего числа не доживших до конца
войны военнопленных. Эта цифра превышает все подобные статистические данные в целом по
стране. (Максимальная цифра в этой статистике составляет 29,1 процента). Намного превышают
эту максимальную цифру лишь немцы и японцы, известные своим на редкость бесчеловечным
отношением к пленным.
Военное епископство главного штаба сил обороны направило 26 июня 1948 года министру
обороны уведомление по поводу содержания в надлежащем порядке братских могил советских
военнопленных. В приложении были перечислены районы, в которых находятся братские могилы
советских военнопленных. Согласно приведенным там данным, могилы расположены на территории
современной Финляндии общей сложностью в 170 местностях. Наибольшие захоронения обнесены
ограждениями, там посеяна трава и стоят незамысловатые памятные обелиски, на которых по-
русски написано, сколько человек здесь лежит. Братские могилы находятся в ведомстве
министерства внутренних дел, а участки эти — собственность государства. Самые большие
захоронения советских военнопленных находятся в Финляндии в следующих местностях:
Хельсинки, Малми 33 военнопленных Лаппее, Туомиоя 39 военнопленных
Ханко 153 —»—
Карьяя 112 —»—
Карвиа 269 —»—
Пори 319 —»—
Кёулиё 122 — »—
Юлямаа 137 — »—
Руоколахти 92 —»—
Турку 36 —»—
Лаппеенранта
Куопио, Кеттулахти
Юука
Валкеакоски
Лянгелмяки
Оривеси
Настола
Ямся
1352
21
29
27
197
85
1055
31

132
Эйно ПИЭТОЛА
Коккола
Кяльвия
Каннус
Вааса
Керимяки
Пиексямяки
Миккели
Юливиеска
Куусамо
Оулу
649
35
184
75
97
2813
23
120
365
100
военнопленных
Ваала, Пелсо
Суомуссалми
Тайвалкоски
Энонтекиё
Кеми, Валлитунтури
Кеми, Айоссаари
Рованиеми
Кемиярви
Соданкюля
Салла
133
103
99
24
162
1671
277
485
268
76
военнопленных
Кроме того, более чем в ста населенных пунктах находятся могилы, в которых захоронено
от одного до двадцати военнопленных.
О лагерях, располагавшихся на территории восточной Карелии, нет никаких статистических
данных, поэтому неизвестно, в скольких местах находятся братские могилы военнопленных. Сеть
лагерей там была не такой густой, как в центральной Финляндии. У каждого штаба
армейского корпуса, крупного воинского подразделения, а также у дивизий и штаба Ладожской
бригады были свои лагеря для пленных, а у них свои лагеря-филиалы и свои трудовые
участки. Довольно большое количество военнопленных было размещено в основном лагере в
Петрозаводске. Также пленные, взятые регулярными частями финской армии, располагались
в Колосйоки, Петсамо.
Чтобы указать точное число погибших в Финляндии военнопленных, исследователям надо
бы пересмотреть архивы немецкого армейского корпуса «Норд». Сведений о жертвах среди
находящихся там русских пленных нет абсолютно никаких. Вызывает сомнение также, что вряд
ли сочтенные политическими и переданные немцам в лагеря N2 3 и ЗА военнопленные
остались в живых — там уничтожение людей было скорее нормой, а не исключением.
На редкость бурный фонтан чувств забил в Финляндии после того, как было обнародовано
официальное известие, что настольское отделение Общества финляндско-советской дружбы
запланировало возвести в Настола государственный обелиск памяти погибших военнопленных.
В Настола, как известно, в течение всей войны действовал орглагерь № 1. Там находится
братская могила с 1055 военнопленными. В этом начинании достигнут значительный успех:
получены разрешения на возведение обелиска от Министерства внутренних дел и от прихода
Настола. Обелиск будет возведен Министерством культуры СССР.
О братских могилах советских пленных молчали более сорока лет, что ясно подтверждает
тот факт, что вообще весь вопрос о военнопленных желали бы просто-напросто замять. От
последующих поколений скрыли бы, таким образом, содеянное, за что в ответе государственные
политические и должностные лица.
Я рад, что мне удалось провести всестороннее исследование содержания военнопленных
в нашей стране. «Белые страницы» истории минувшей войны пополнились, таким образом,
документальными данными. Многие конкретные одиночные факты не вошли в эту книгу, так же, как
и все фамилии узнанных мною людей, принимавших участие в содержании военнопленных во
время ведения военных действий Финляндией против Советского Союза. Такое обилие
материала оказалось в* данной области. Мою исследовательскую работу поддержали такие
организации, как Министерство просвещения и Центральная комиссия по искусству. Благодарю также
персонал Военного архива за деловое отношение к поиску источников.

Критика-
Евгений СТЕПАНЕНКО
Евгений Тимофеевич СТЕПАНЕНКО родился в 1937 году на
Кубани. Окончил театроведческий факультет ГИТИСа имени
А. В. Луначарского. Печатался в' журналах «Волга», «Север»,
«Театральная жизнь», газетах «Литературная Россия»,
«Советская культура», «Советская Россия». Живет в Костроме.
ИСПЫТАНИЕ СТРАДАНИЕМ
В нашем сознании при имени Михаила
Михайловича Пришвина возникает образ
мудреца, жизнелюба, певца природы,
неутомимого странствователя, мастера русской
прозы, увенчанного высшей наградой —
народным признанием. Недавние журнальные
публикации Дневника писателя* дают возможность
по-новому взглянуть на привычное, увидеть
Пришвина незнаемого, потаенного,
соприкоснуться с неведомыми ранее трудами его души
и мысли. В гармонический художественный мир
писателя, в его просветленную жизненную
философию Дневник вносит человеческий стон и
страдание, жизнь до предела вздыбленную,
искореженную, безжалостно-агрессивную,
непрестанно требующую на алтарь свой бессмысленные
жертвы. Зачем?.. Почему?.. Во имя чего?..
Такими вопросами болен писатель, стремящийся
понять цель деяний «слепой Голгофы», с
завидной неутомимостью и постоянством
ниспровергавшей судьбу человеческую в кромешный ад
бесправия, насилия, унижения.
Осмысливая извечные вопросы мироздания
и миропонимания, войны и мира, глубины души
человеческой и самоценности его личности,
взаимоотношения власти и художника, Пришвин
с особым пристрастием относится к теме
страдания и сострадания, к самочувствию человека,
живущего либо не живущего такими душевными
состояниями. (Думается, не мешает вспомнить,
как толковал эти слова В. И. Даль: страдать —
значит «биться, бороться, бедовать, мучиться,
маяться, терпеть боль, скорбеть, тосковать, бо-
* М. Пришвин. Дневник. 1914. «Литературная учеба»,
1989, № 1. М. Пришвин. Дневник. 1915. «Литературная учеба»,
1989, № 6 Мч. Пришвин. Дневник писателя. 1930 год
«Октябрь, 1989, № 7. М. Пришвин Дневник писателя. 1931 —
1932 годы. «Октябрь», 1990, № 1
леть душою»; сострадать же — «страдать вместе,
переносить муки сообща»). Однако, при чтении
Дневника вспоминаешь В. Г. Белинского: «Где
же познается истинное величие человека, как не
в тех случаях, в каких он решается лучше
вечно страдать, нежели сделать что-либо
противное совести». Вспоминаешь потому, что в
свидетельствах Пришвина (а это, заметим, не
беллетристика, а документ) до обидного часто
человек бедует, мучится, терпит боль, болеет душою,
оказывается один на один со злом, насилием,
жестокостью, страдает сверх всякой меры, но
«истинное величие» не торопится
демонстрировать. И не по причине потери совести. Тогда
почему же?
Личность писателя, тяготеющая ко вселенской
гармонии, к полифонизму природы, где есть место
и звездным мирам, и скромной незабудке, и
зверю, и человеку, естественно и органично
признавала страдание и сострадание,
подвигающие душу людскую проникнуть за пределы
чувственного восприятия и приобщиться к
изначальной духовной сущности мира. «Мукой,
трудом начинается в природе человек, и только
если всю муку грядущего принять на себя
вперед, можно говорить о прекрасном мире, чтобы
не бояться и быть готовым даже на смерть,
через смерть видеть мир сотворенный»,—
читаем в Дневнике 1915 года. Мысль не
мимолетная. Прочувствованная, заботящая писателя
неустанно: «Мука, страдание происходят от
близости к человеку, к самому творчеству мира»,
«человек страдает от того, что, отрываясь от
пуповины мира, становится частью и не может
чувствовать целого...»
В том нет ни мистики, ни пантеистической
экзальтации, но здравое осмысление непреложных
законов природы, понимание человека как живой
частицы живого макрокосмоса. «Мука искупается
мукой, ибо ею искупаются муки другого»,— вот

134
Евгений СТЕПАНЕНКО
то главное, что вынес Пришвин из «военного
хаоса» первой мировой. Его открытие впрямую
перекликается с библейским «Смертью смерть
поправ», созвучно бетховенскому «Через
страдания к радости!», пушкинскому откровению «Я
жить хочу, чтоб мыслить и страдать», озарению
Достоевского: «Сострадание есть главнейший и,
может быть, единственный закон бытия всего
человечества»... В то же время писатель не
теряет ощущения полноты земного бытия: «Я шел
между деревьями в лесу, а в сердце
чувствовал, будто я между людей прохожу.
Шел в лесу долго и, вероятно, стал
уставать. Мысли мои стали снижаться и уходить
из лесу домой. Но вдруг я почувствовал себя
внезапно радостным и возвышенным, глянул
вокруг и увидел, что это лес стал высоким, и
стройные прекрасные деревья своим
устремлением вверх подымали меня».
Истинную сущность страдания и сострадания
Пришвин познавал не умозрительно, но, что
называется, «испытал на собственной шкуре»,
являясь свидетелем и участником общественных
потрясений и социальных катаклизмов. Как
писатель и корреспондент он встречался со
множеством людей в тылу и на фронте,
выслушивал их исповеди, жалобы, «философии»;
видел кровь и убийства, стоическое терпение и
бесчестие, веру и безверие, «величайшую
пошлость» и «всю полноту переживания
сложнейшей души»; посещал салоны именитых и
солдатские окопы и потому мог с полным правом
признаться: «Я принял в душу страдание, и
показался человек».
По наблюдениям Пришвина, «проявление»
человека присуще каждому, способному сохранить
в душе чувство сострадания к рядом
живущему. Казалось бы, «слепая Голгофа» войны
с ее неимоверными тяготами, бессчетными
жертвами способна человека ослепить, ожесточить его
сердце, огрубить душу. И все же копящиеся
озлобленность, ненависть, враждебность имеют
свой предел, один из тех последних рубежей,
за гранью коего человек перестает быть
человеком. Наблюдая за беженцами, подвергшимися
нашествию «немца», писатель отмечает
душевный отклик русских, воспринимающих чужие
страдания, как собственные. Сие подвижничество
не является случайным, единичным, но
всенародным, искренним, присущим душевному складу
русской нации, видящей в том «высшую меру
смирения духа», где каждый «учится и учит
людей выполнять обыкновенные заповеди жизни
земной». Ибо, сострадая человеку пришлому,
«иноверцу», сострадающий поневоле открывает в
себе неизведанные прежде духовные глубины.
Встретив, например, в гостинице «безродного
старика латыша», Пришвин замечает: тот
«появлением своим принес все лучшее, что встречал
я, казалось мне, только среди русских людей».
Любя свой народ, считая его самым
талантливым, самым добрым и милосердным, писатель
соглашался с естественной предпосылкой, что,
будь он, допустим, человеком другой
национальности, то же самое, видимо, сказал бы об
этом другом народе. Когда незнакомый, не
знающий Пришвина человек бескорыстно помог ему,
между Михаилом Михайловичем и его женой
состоялся такой диалог:
— Ты, живя со мной, была не раз
свидетельницей явления подобных неведомых
друзей. Вот за что я и живу в России и люблю
русский народ.
— Почему же русский,— спросила она,—
разве англичане или любой хуже?
— Наверное, не хуже,— ответил я,— но ведь
это отвлеченно и неощутимо для меня: ни
языков как следует не знаю, ни
соприкосновения не имею. Вывод, конечно, делаю:
человек — везде человек. Но как я могу любить
«вывод»? Я люблю русского человека и только
на основании этой фактической любви делаю
заключение, что у всех народов есть свои
хорошие люди.
Единство, родство, порожденные пониманием,
состраданием, являются, по Пришвину, связью
справедливой, равноправной, безграничной.
«Странная стихия шевелится в душе,—
очаровывается писатель,— когда встречаешь в
иноверце то, что раньше считалось в тайне души
только цветком родной земли: как будто земля
эта становится не твердой застывшей маской,
а подвижной и свободной, словно вышел на берег
беспредельного моря: позади в очертаниях
помертвевшей неизвестной земли воспитавшее меня
прошлое, впереди живое будущее, море, океан,
соединяющий все земли, все государства и все
народности». Тем не менее, виды на «живое
будущее» у Пришвина не очень лучезарные,
поскольку страдания, порождаемые
закономерным ходом жизни, истории человечества,
непозволительно часто усугубляются неоправданной
жестокостью, лицемерием, цинизмом,
принуждением, «болью бессмысленной». Человек все туже и
туже сковывается «железным обручем» —
«ужасным, отвратительным государственным
насилием». Человек, призванный в этот мир
творить, созидать, облагораживать, но
насильственно поставленный под ружье, поневоле
способствует росту в мире зла, какое, по логике
Пришвина, впрямую зависит от «оборванной
цепи творчества». (Под творчеством же
разумеется всякое естественное земное дело). Видя,
«сколько во время войны рассыпалось
творческих жизней», писатель, провожая год
пятнадцатый, обуреваем тревожным сомнением:
«Не понимаю, какая это может быть новая
счастливая жизнь после войны, если после нее
освободится на волю такое огромное
количество зла».
Будущее оказалось того трагичнее. И не
только по причине «роста зла», высвобожденного
«великой войной» пятнадцатилетней давности.
Михаил Пришвин, называвший себя
«комсомольцем XIX века» (еще студентом участвовал
в первых марксистских кружках, был арестован,
сидел в тюрьме), имевший «общие корни с
революцией», не мог собственные гуманистические
убеждения согласовать с реальностью жизни.
Ибо то была «новизна», порожденная
«воинственной силой» революции, с годами все
откровеннее и жестче противопоставляющая себя
человеческой личности, сознательно и
целенаправленно формировавшая такую общественную
атмосферу, когда «под предлогом общего лика
разумности происходила подмена внутреннего
существа». Подобная идеологическая
метаморфоза не вызывала энтузиазма, ставила писателя

ИСПЫТАНИЕ СТРАДАНИЕМ
135
в откровенную оппозицию к именитым
художникам слова того времени: «...если взять меня
и Максима Горького, то получится два разных
толкования, его — оптимистическое, мое —
пессимистическое». Изменить собственным
убеждениям, поддаться натиску «воинственной силы»
— ив мыслях не было. Ибо понимал
прекрасно: творческая радость не допускает насилия
над собой.
День за днем, год за годом «пессимист»
Пришвин пишет «о другой стороне героической
картины строительства» новой жизни, на
«позициях» коей люди чувствуют себя, «как на
обыкновенной войне». Мало того, среда
обитания, творимая ими, была, по приметам
Пришвина, «той же самой нашей
материально-мещанской, чисто земной, только с производством
и распределением». За таким «пессимизмом»
видятся не просто суждения совестливого
писателя, но прозорливость провидца, уже в начале
тридцатых годов разглядевшего за немудреной
формулой «производство-распределение» прямой
путь к существованию «в резиновом мешке», к
казарменному режиму, посягательству на
высший нравственный закон, гибельному
извращению нравов и обычаев.
Предположения буквально на глазах
становились явью. Писатель всегда жил пониманием,
что «истинный человек характеризуется
личностью, в которой определено отношение и
к миру, и к человеку. Такая личность в мире
является проводником высшего порядка, который
предусматривает такую же личность и во всей
природе». Действительность отрезвляла
неисправимого гуманиста, беспощадно навязывая
«единство самому многообразию природы», начиная
воплощать сей план преобразования с ее
венца — человека. Оно и понятно. Поскольку
воплощение задуманного осуществляли «люди без
натуры», лишенные «чувства природы», каких
величать «проводниками высшего порядка» —
язык не поворачивается. То были
«безжалостные» исполнители «тяжких обязанностей» власти,
личностей не признающие, вознесшие себя над
нравственностью настолько, что видели в ней
всего лишь средство для утверждения своей воли.
Да и кому было уважать эти самые личности,
когда сама власть, по свидетельству Пришвина,
«безлична и отвлеченна, потому что исходит от
личников, стертых трением друг о друга на пути
к власти».
Согласен, не все в восторге от такой
оценки дееспособности молодой Советской власти,
характеристики государственных деятелей,
причастных к разработке и осуществлению
«генеральной линии руководящей партии». Какие
«личники»? — слышишь возмущенные голоса.
Теперь мы все плюралисты. И генсеку, и
президенту, и премьер-министру можем откровенно
высказать правду-матку. Тогда такой роскоши
позволить себе не могли. Довериться
дневниковым записям — и то смелость требовалась.
Причем немалая. Пришвин доверился. За что ему
земной поклон и глубокая благодарность. Ибо
живое писательское слово еще долго будет нам
в урок и на долгую память, на многое
позволит взглянуть свежим, осмысленным взглядом.
Читая сегодня Дневник, понимаешь: для
писателя самоценность каждого человека
заключалась не в его должности, звании, былых
заслугах, но только и только в делах, в
отношении к миру, к согражданам. И когда
Пришвин видел, как при «победе мужского начала,
«идеи», с особой силой революция устремлялась
в дело разрушения женственного мира, любви,
материнства», когда понял, что «мы создаем
какой-то биогуманизм, т. е. принципы (слов)
человеческие, а сила (дело) звериная», когда
на его глазах начиналась новая жизнь, «столь
непонятная и странная всему христианскому и
дохристианскому, всему культурному миру», он,
естественно, не мог не задаться вопросом:
откуда это?
«Некая сила, все обезличивающая на своем
пути»,— есть в Дневнике и такая
неопределенность. Однако по прошествии малого времени
пришел к убеждению: обезличиванием одержимы
те, кто, придя к власти, не стали
«проводниками высшего порядка», но полностью
доверились диктатуре, «госпринуждению». Начиная со
«стального» Сталина. «Вот челозек,— отмечает
Пришвин,— в котором нет даже и горчичного
зерна литературно-гуманного влияния: дикий
человек Кавказа во всей своей наготе». Тут
трагическая правда, скорбь и боль,
порожденные осознанием разительной несовместимости
мировоззренческих и нравственных позиций. Если
писателем обезличивание воспринималось
«трагедией великой», а сердце его буквально
разрывалось от неразрешимого вопроса: как можно
людей «бить массами, не разбирая правых и
виноватых», то Сталин весь ужас зимы
тридцатого года, реки крови и слез представил на
съезде «как проявление некоего таракана,
которого испугался человек в футляре. Таракан был
раздавлен. «И ничего — живем!»
(Оглушительные, несмолкаемые аплодисменты)».
Под оглушительные аплодисменты проходит
процесс «давления тараканов», одобренный
соратниками и единомышленниками вождя, новой
пролетарской интеллигенцией. После
выступления В. М. Киршона на съезде РАПП в том
же году Пришвин для себя записывает: «Не
остается больше никакого сомнения, что невежды,
негодяи и т. п. не сами по себе это
(издевательство над человеком.— Е. С.) делают, а
в соподчиненности духу социальной революции,
что все люди, Сталин даже, не знают, что
делают и со-знание является действительно не
знанием, а одержимостью». Страницы Дневника
вопиют описанием акций, поощрявших классовое
чутье и разжигавших классовую ненависть,
понуждавших «маленьких детей ненавидеть
родителей и предавать их как классовых врагов»,
раскрестьянивания крестьян под дулом оружия
(«наган на стол и мужикам: «Колхоз или Нарым?»),
отрицания любви, материнства, «питомников
индивидуальностей, мешающих коммунистическому
труду», варварского уничтожения культурных
ценностей, памятников «и организованных
личностей».
Все это не могло пройти мимо сердца
народного, не коснуться его души. Разгул
«физической жестокости», «карательного бытия»
отзывался в нем глубоким страданием. Казалось бы,
когда «мучительство достигло очень большой
степени», когда слезы и кровь вспенились, «как
две большие реки», когда разразилась «эпиде-

136
Евгений СТЕПАНЕНКО
мия самоубийств»,— тут-то во всей силе и мощи
и проявиться состраданию, милосердию, этим
животворящим и целительным душевным
порывам, какими всегда был велик и славен
русский народ. Не случилось. И не по причине
его неожиданного нравственного перерождения,
отречения от ценностей духовного порядка.
Великая селекция, затеянная «госвластью» против
личности, принесла свои горькие плоды.
Случилось «самое невероятное преступление»:
человека «расчленили», чувство гуманизма,
благородства и великодушия подменили чувством страха,
сиротства, отчаяния; каждого поставили в
обстоятельства, когда можно «радоваться бытию
при условии забвения ближнего». Люди не
думали о том, как жить (такую заботу взяло на
себя государство), печалились о другом — как
выжить. А поскольку «все делалось под знаком
голодной смерти», узнать себя в своих делах
человек не мог.
«Нужда ожесточает сердце человека с
низменной душой»,— примечает Пришвин. Нужды
хватало. После повальных «чисток»,
«раскулачиваний», проработок за людьми с
«низменными душами» дело не стало. Разум,
вовлекавший в борьбу каждого только за свои
жизненные интересы, породил в людях равнодушие,
апатию, чувство собственного бессилия. Так что
ожесточению, озлоблению, жестокости явилось
истинное раздолье. Везде, где ни бывал
писатель, от Загорска до Владивостока «спех, суета,
страх, стон, злоба...»
Во дни сомнений, тягостных раздумий
человек обращается к искусству, к слову
художника, дабы прикоснуться к родственной душе,
найти опору, обрести равновесие, устоять.
«Культура причащает»,— веровал Пришвин. Ан и здесь
«шалуны государственные» зачастили с
секатором, старательно корная древо искусства
согласно генеральному плану преобразования,
отстранив от исполнения своих прямых
обязанностей садовников-творцов. Мысль художника,
слово его подвергались унизительному
цензорскому досмотру: «антихудожественные
требования», «эстетическая принудиловка» стали
неотъемлемой принадлежностью нарождающегося
нового творческого метода. Пришвин,
воспринимавший поэзию как светлую атмосферу, зарю
сознания человека, писал с прискорбием, озирая
многочисленные творения новоявленной
литературной «шуги»: «Наша литература похожа на
бумажку, привязанную детьми к хвосту кота:
государственный наш кот бежит, а на хвосте
у него бумажка болтается,— эта бумажка, в
которой восхваляют подвиги кота, и есть наша
литература».
Во все времена вера высветляла страдания.
Та самая вера, под которой писатель
подразумевал «сгущенное желание жизни», духовную
силу, «обратную насилию». Идеологическая
установка на единомыслие, классовую
непримиримость и тут не оставляла человека в покое,
насилием и страхом доводила людское
сознание до безверия, до бессмысленности
существования, до чувства ненужности обществу.
Что говорить о простых, «рядовых»
соотечественниках, когда такая неординарная,
своевольная, могучая натура, как Михаил
Михайлович Пришвин, поддавалась далеко не
минутной слабости, каждодневно и повсеместно
ощущая гнет тотального «госпринуждения». Слова
бессилия, обреченности, потерянности то и дело
выплескиваются на страницы Дневника:
противно жить... попытка заглянуть правде в лицо
сводится к чувству конца или смерти... если о
современной жизни раздумывать, принимая все к
сердцу, то жить нельзя, позорно жить...
началась тоска, самая острая, со сладостной мыслью
о смерти... Подобные откровения поражают не
слабостью духа, но скорее искренностью,
чистосердечием, глубиной переживаний, присущих
человеку, влюбленному в жизнь, стойкому, не
теряющему веры и надежды. Он не только все
принимал к сердцу, но набирался смелости
принародно высказывать тревогу о ненужности труда
художника в строящемся обществе. Как это было
на первом пленуме оргкомитета Союза писателей
в ноябре 1932 года: «Я всегда думал, что
работаю не только для тех читателей, которые
существуют, но и для тех читателей, которых еще
не существует. И вдруг я начинаю чувствовать,
что мне не хочется работать, не из-за чего
работать и трудиться...» (Михаил Пришвин.
Творить будущий мир. М., «Молодая гвардия»,
1989, с. 111).
В Дневнике эта тема звучит неустанно. Но
параллельно с ней, никак не растворяясь и не
иссякая, отчетливо слышится тема веры в
человека, в его неминуемое пробуждение, в
осознание им собственных нерастраченных сил и
энергии, ибо «человека сильного ждет земля, весь
земной шар». Сам писатель, рано понявший
негласное «первое условие нашей жизни —
нельзя открывать своего лица», открывал людям
сердце, оставаясь верен давнему своему
озарению: я принял в сердце страдание, и
показался человек. Думой о человеке, подверженном
«боли бессмысленной», освящен каждый день
Пришвина. Понятно, зримой, осязаемой
помощи, облегчения участи «униженным и
оскорбленным» такая забота не приносила, но она
«причащала» писателя (и читателя), не
позволяла скверне, двуличию запятнать душу,
поступиться совестью.
Примечательно, что в эти годы смысл
творчества начинает для Пришвина мериться мерой
народного страдания. О том размышляет
постоянно: «Я питаюсь творчеством только
цельным, в котором человеку большое участие
поручено большим страданием множества». Им же
вводится в обиход слово «сорадование»,
гуманистическая сущность которого зиждется на
чувстве собственного достоинства, духовного
превосходства над «злодеями», противостояния им, но
никак не мстительность (око за око), что
свойственно «биочеловеку», живущему «звериной
силой». После упомянутого выше выступления на
пленуме оргкомитета Союза писателей Пришвин
с удовлетворением записывает в Дневнике, что
сказанная им речь «вынесла меня на ту сторону
личного счета со злом», помогла «овладеть своей
болью от ненависти к злодеям». И еще —
побороть страх.
Бесстрашие Пришвина есть выражение его
верности нравственному закону, неистребимая,
пронизывающая все его побуждения и
поступки цель — братство всех людей. И потому
не насилием он отвечал на . насилие, а един-

ИСПЫТАНИЕ СТРАДАНИЕМ
137
ственным допустимым для разума оружием —
словом художника, чистотой помыслов и дел.
Мечта Пришвина простая, светлая, но такая
труднодостижимая: если бы все люди бросили
подсиживать друг друга и стали заниматься тем,
что каждый из них любит, для чего каждый
рожден,— что бы это было!
И сегодня трудно вообразить,— что бы это
было! Дневник писателя Михаила Пришвина
удивительно созвучен нашим нынешним делам и
заботам, многое говорит пытливому уму и
неравнодушному сердцу. И не только
воскрешением трагической правды нашей истории. Он
покоряет бесстрашной искренностью,
доверительностью, пророческим предвидением непростой
судьбы России, народа русского, каждого
«гражданина советского», живительным чувством «со-
радования». Да, встречаются в Дневнике и
резкие оценки иных литературных явлений, и
свидетельства на редкость упорной борьбы за право
думать и поступать по-своему, вопреки
категоричным указующим мнениям. Но нет на его
страницах и следа озлобленности, желания унизить,
а тем паче — уничтожить словом другого.
Скорее — желание понять, объяснить, а то и
пожалеть поступающего не по совести и тем
обкрадывающего прежде всего себя.
Колдовское, заговорное слово Пришвина
пробуждает в читателе много далекого, забытого,
что когда-то с детства с молоком матери, с
первыми книжками, среди которых были и
книжки Пришвина, вошло в нас: рассвет в лесу,
весенняя барабанная трель дятлов, песни
дроздов, шепот девушки, звезды над головой... Весь
неохватный мир, наполненный бесчисленными
голосами живых существ, в которых каждый
узнавал близкое себе, свое, и это вполне понятно,
ибо мы — люди, мы «в родстве с ними, но
зато мы и люди, чтобы в этом всеобщем
родстве установить связь и единство».
Человек приходит в мир со сжатыми
кулаками, как будто хочет сказать: я завоюю весь
мир. Человек уходит с раскрытыми ладонями,
как будто хочет сказать: посмотрите, я ничего
с собой не беру. Время сжатых кулаков минуло.
Пришло время раскрывать ладони. Но, читая
Дневник, понимаешь, как непрост и болезнен
будет процесс «разжатия». Подняться до
жертвенности Пришвина: я принял в душу
страдание...— мы, откровенно говоря, неспособны. А
коли такого дара лишены — человек пред нами
не явится. Непременно неприятель, враг...
Потому-то непозволительно часто не человеколюбие,
не отзывчивость и милость подвигают нас на
действия и поступки, но собственные жизненные
интересы, та самая нужда, какая ожесточает
сердце человека с низменной душой. И,
думается, нам еще долго пребывать в состоянии
агрессии, злобности, жестокости, поскольку
«биочеловек», против которого так яростно
восставал писатель, восторжествовал, его «звериная
сила» воспринята генами.
Как-то Н. А. Бердяев высказал мысль, на
мой взгляд, весьма близкую раздумьям
Пришвина: только путем внутренней катастрофы зло
может перейти в добро. Трагедия в том, что
мы на «внутреннюю катастрофу» неспособны, ибо
сердца наши к «страданию множества» глухи,
путь к нравственному очищению через
душевные потрясения заказан, ибо угасло в нас
чувство сострадания. Катастрофы же «внешние» не-
, удержимо зовут и подталкивают в даль далеко
не светлую...
Тем не менее, как свидетельствует
Пришвин, всё во власти человеческой. Одни живут,
чтобы умереть, другие умирают, чтобы жить.
Судьба же самого писателя воспринимается как-
то на особинку: жить ради жизни. Ради нее
творить и страдать. Впрочем, еще в 1932 году
подметил за собой такую «слабость», записал
в Дневнике: «Я дал людям зерно растения,
которое при хороших условиях может
размножиться и наполнить хлебом весь мир; и пусть
погибает, но это не моя вина, я лично дал, я
исполнил свое». Сегодня стрелка барометра
общественной и политической жизни качнулась в
сторону «хороших условий». Так неужто наш
многострадальный народ не воспользуется
шансом, не примет в сердце свое «зерна» правды,
мужества, благородства, великодушия,
сострадания к ближнему, какие с таким трудом и
бесстрашием взращивали и сохраняли для потомков
лучшие умы России в самые сложные и
драматические годы ее истории?
В том будет не их вина...

Русские философы прошлого-
ЕВРАЗИЙЦЫ
Публикация и вступительная статья Ю. В. ЛИНИЙКА
Начало евразийского движения относится к
1920 г., когда в Софии вышла книга Николая
Сергеевича Трубецкого (1890—1938) «Европа и
человечество». Ее автор прославится в будущем
как выдающийся языковед — он станет одним
из корифеев Пражского лингвистического
кружка, заложит основы фонологии, Именно в этой
своей ипостаси нам известен Николай
Трубецкой. Гораздо меньше мы знаем его как
зачинателя и вождя евразийства. Если евразийские
идеи и знакомы нам, то обычно по своей
второй редакции: через труды Л. Н. Гумилева и
прозу Д. М. Балашова, которых ныне на Западе
не без основания называют «неоевразийцами».
Историческая справедливость требует от нас
обращения к первоисточникам.
Начнем с исходного термина: понятие
Евразии должно, по мнению Н. С. Трубецкого и его
единомышленников, отразить исключительную
специфику положения, занимаемого Россией в
географическом и историческом пространстве-
времени. Очень и очень важно подчеркнуть, что
осознание этой специфики — осознание резкое,
как бы бросающее внезапный новый свет и на
нашу историю, и на нашу географию, и шире —
на наше призвание,— безусловно связано с
катаклизмом, потрясшим страну в 1917 г. Словно
спали с глаз шоры традиционных
европоцентрических представлений. Евразийцы были
убеждены: произошедшее в России явилось
реализацией программ, по сути дела навязанных ей
извне — из Европы. Органичны ли эти
программы для страны, столь тесно связанной с
Востоком? Становлению нового взгляда
содействовало и то, что это был взгляд со
стороны — с позиции изгнанника: «большое
видится на расстоянье» — и революция сделала
это расстояние едва ли не бесконечным.
Читая евразийские тексты, видишь Россию
как бы из космоса — панорамно и целокупно.
Такое ощущение закономерно. Вспомним, что в
двадцатые годы В. И. Вернадский развивал свое
космическое видение ноосферы,— и это оказало
влияние на евразийцев, которое шло по двум
каналам: через труды ученого и через его сына,
Георгия Владимировича Вернадского, активного
участника движения.
Как Евразия не похожа на своих соседей
с Востока и Запада — на Азию и Европу!
Вместо мозаично-дробного строения мы видим
здесь нечто гораздо более регулярное: система
четырех зон — это пустыня, степь, лес,
тундра — протягивается в широтном направлении;
ее прорезают великие речные системы — они идут
в меридианальном направлении. Всегда ли, глядя
на примелькавшуюся географическую карту, мы
обращали внимание на эту особенность? А если
и обращали, прочитав труды Г. Ф. Морозова
и В. В. Докучаева, то придавали ли ей
сколько-нибудь серьезное философское значение? Нет,
первыми это сделали евразийцы. Несомненно, что
в их свежем и зорком взгляде на Россию —
Евразию был эстетический момент: они
любовались красотой русского пространства и говорили
о его симметрии. Замечательный евразиец,
географ, историк и философ в одном лице П. Н.
Савицкий писал в своей книге «Географические
особенности России» (Прага, 1927) о том, что
чередование зон «...можно уподобить
расположению полос горизонтально
подразделенного четырехполосного
флага» (разрядка Савицкого — Ю. Л.). Географ
говорит на языке поэтических метафор! И
вдохновляет его Россия — Евразия.
Евразия — понятие не только
географическое: ему присущ системный дух, оно
синтезирует в себе множество аспектов — от
геоморфологических до этнологических. Евразия
есть месторазвитие: вот еще один
ключевой термин в словаре евразийцев. В слитном
написании двух слов, которые для нас всегда
звучали раздельно, заключен глубокий смысл.
Место — понятие пространственное. Развитие —
понятие временное. Пространство и время были
разорваны не только в ньютоновой физике —
изолированно они существовали и в науках,
изучающих человечество. Если А. Эйнштейн
соединил пространство и время в физике,
получив четырехмерное пространство-время, то
методологически нечто очень созвучное — и не
менее революционное по своей значимости —
сделали евразийцы в иной области: разработав
категорию месторазвития, они фактически
создали теорию ноосферного пространства-времени,

РУССКИЕ ФИЛОСОФЫ ПРОШЛОГО
139
где все координаты должны браться
комплексно, в неразрывной связи друг с другом.
Глубже других мыслителей евразийцы
сказали о единстве человечества и природы. Они
преодолели односторонность географического
детерминизма, говорившего о влиянии среды на
людей,— они приняли во внимание и обратное
воздействие: когда человек не только
приспосабливается к природной среде, но и вызывает в ней
своеобразные адаптивные процессы —
вынуждает ее приспособляться к реалиям человеческого
существования. Евразийцы были носителями
экологического сознания в самом точном и полном
смысле этого слова. Они не занимались
ведомственными спорами о специфике естественных
и общественных наук, а смело соединяли их
подходы во имя решения одной многомерной
проблемы — проблемы этноса. П. Н.
Савицкий говорит: «Необходимо уменье сразу
смотреть на социально-историческую среду и на
занятую ею территорию». Сразу — синхронно —
целостно. Это и есть ноосферный взгляд —
совсем в духе В. И. Вернадского.
Ноосферное мышление позволило Г. В.
Вернадскому выдвинуть совершенно новую
концепцию русской истории. В своей книге
«Начертание русской истории» (Прага, 1927) ученый
предлагает весьма своеобразную периодизацию
нашего исторического пути — воспроизводим ее
по первоисточнику: Первый период. Попытки
объединения леса и степи (до 972 г.). Второй
период. Борьба леса и степи (972—1238). Третий
период. Победа степи над лесом (1238—1452).
Четвертый период. Победа леса над степью
(1452—1696). Пятый период. Объединение леса и
степи (1696—1917).
Как видим, внутри единого
пространства-времени (месторазвития) лес и степь выступают
у Г. В. Вернадского в качестве
противоборствующих начал: они не только символизируют,
но и отчасти реально воплощают
сталкивающиеся стихии. Экологические и исторические
процессы плотно перевиваются между собой —
одно нельзя отпрепарировать от другого: история
органична. Это спорные представления? Однако
несомненна их эвристичность.
Евразия, месторазвитие — это понятия
двусоставные,— тут соединяются разное корни,
разные смыслы. И этот лингвистический синтез
опосредованно отражает синтез иного порядка:
органическое переплетение разных культур,
осуществившееся в грандиозном
пространстве-времени России — Евразии. Вот он, один из
путей к разгадке тайны России: широкое, все-
вмещающее осознание ее как великого «собора
народов», как «симфонической личности».
Закавыченные выражения взяты нами из евразийских
текстов. Идеи соборности, симфонизма не только
декларируются в них, но и получают
углубленную — с опорой на этнографию,
социологию, психологию — разработку.
Если бы некоторые идеи евразийцев получили
выход в жизнь, то можно утверждать — пусть
и гипотетически — следующее: рецидивы
национальной розни стали бы в нашей стране более
редкими явлениями. Напоминая о масштабности
их проявления сегодня, необходимо подчеркнуть:
евразийцам был абсолютно чужд имперский дух.
Они не считали, что русская нация должна
главенствовать в соборном содружестве,— речь
шла о гармонической взаимности между
народами на основе федерализма, о синтезе
интересов. Однако евразийцы оспаривали и тот тезис,
что Россия должна пожертвовать своей
этнической самобытностью ради собственного
могущества,— П. Савицкий яростно спорил с А.
Салтыковым, который сказал, ровно за 60 лет до
И. Шафаревича, следующее: «во имя величия
России практически преследовалось все
самобытно русское».
Если и преследовалось, то не в такой
степени, как в сталинской России. И главное:
русское начало оказалось неуничтожимым — в это
евразийцы, ученики славянофилов, твердо
верили. Много нового сказали они о самобытности
русского фольклора, о самобытности русского
православия. И сказали под углом зрения одной
мысли: выявить задатки соборности в самой душе
русского человека — показать, в силу каких
факторов сложилась его веротерпимость, его
«всемирная отзывчивость» (Ф. М. Достоевский).
Однако евразийцы наметили качественно
новые, во многом ошеломляющие для нас аспекты
в решении проблемы: генезис русской соборности
они связали с тем историческим опытом, который
дало Руси татаро-монгольское нашествие. Можно
ли видеть какой-либо позитив в этом опыте?
Вот один из их главных тезисов:
грандиозная держава, созданная волей и гением
Чингисхана, стала для многих народов школой
взаимопонимания. Как исторические обстоятельства, так
и природные особенности Евразии исподволь
приучали людей к добрососедству и
сотрудничеству — а это условия соборности. Да, была рознь.
Да, были распри. Но история знает и другое:
примеры длительного мирного сосуществования
народов. И не только сосуществования, но и
сложнейшего взаимодействия: вызванные
Чингисханом движения в ноосфере привели к
сложнейшему синтезу идей и генов, культур и
этнических типов.
Позволим себе наглядно развить одно из
интереснейших наблюдений евразийцев.
Представим, что мы движемся с Запада на Восток —
и пристально всматриваемся в лица наших все
время меняющихся собеседников: вот
великороссы — вот мордвины — вот черемисы — вот
чуваши — вот башкиры — вот монголы.
Евразийцы утверждают, что это непрерывный
этнический спектр — внутри него нет резких
разрывов, провалов. В этой плавной
непрерывности и постепенности, как бы сглаживающей
резкие этнические контрасты, столь характерные
для земного шара, евразийцы видели наследие
времен Чингисхана.
Разумеется, все это очень спорные — и, прямо
признаемся, непривычные для нас — мысли,
гипотезы. Нам надо адаптироваться к самой этой
проблематике, отнюдь не снятой с повестки дня,
о ее актуальности свидетельствует нынешняя
обстановка в Евразии. Предвидели ли ее
евразийцы? Несомненно. Само евразийство возникло
из страстного желания не только представить
будущее России, но и всемерно содействовать
тому, чтобы осуществился оптимальный вариант
этого будущего.
Почему евразийство возникло в первые
революционные годы? И почему в зарубежье,

140
ЕВРАЗИЙЦЫ
а не в самой России? Вероятно, для этого есть
глубокие причины, которые мы попробуем
выявить лишь в первом приближении. И начнем
с того, что напомним о возрасте евразийцев в
пору их начинаний: это были очень и очень
молодые люди, не имевшие опыта политической
жизни на своей родине. Революция перевернула
их жизнь как раз на моменте перехода от юности
к зрелости, В отличие от своих отцов евразийцы
сравнительно более легко перенесли социальный
катаклизм: им не нужно было сворачивать свои
лозунги — они появились у них только в
зарубежье. Причем в европейском зарубежье.
Волна революционного взрыва поначалу отбросила
наших беженцев не так далеко — в
Константинополь, в славянские столицы: Софию,
Прагу, Белград. Но все же относительно
России это был уже Запад. Не в силу ли закона
психологического противодействия евразийцев
влекло симметрично противоположное
направление — Восток? «Исход к Востоку» — так
называется их первый коллективный сборник,
вышедший в Софии в 1921 г. Евразийцы
считали, что большевики получили выучку на
Западе — и потому поведут страну западным
путем: в новой, нарочито инверсированной форме
утвердят буржуазные реалии — прагматизм,
материализм, стандартизацию личности. Многим
из этих предсказаний было суждено сбыться.
Кстати, книга «Исход к Востоку» имеет
характерный подзаголовок: «Предчувствия и
свершения». Что касается предчувствий, то они, увы,
не обманули евразийцев, а свершения...
Свершения были, но лишь в плоскости проектов и
мечтаний: история не захотела стать на те рельсы,
которые предлагали ей евразийцы. Не
захотела — тогда. А сейчас? Думается, что многие
идеи евразийцев могут вернуться в обиход
нашей духовно-социальной жизни — и это станет
своеобразным реваншем евразийства. Впрочем,
не будем загадывать вперед, а вернемся в
Софию двадцать первого года.
Отношение к революции остается абсолютно
враждебным, абсолютно отрицательным... И
вдруг — дерзкие молодые голоса: они говорят
о том, что необходимо принять реальность
революции, что она станет чистилищем, через
которое пройдет растерзанная душа нации, дабы
воплотиться в новой, небывало прекрасной
форме. Как так? Старое поколение не могло в
своем большинстве принять едва ли не
кощунственное заявление евразийцев. Тут имело место
явное непонимание отцами своих детей. Однако
дети вовсе не закрывали глаза на происходящее
в России. Как верно отмечает М. Слоним, один
из соредакторов пражской «Воли России»,
евразийцы «...совершенно справедливо указывают
на необходимость отделить приятие факта
революции от моральной ее оценки». Это
существеннейшая дифференциация. Морально осуждая
большевизм, евразийцы не закрывали глаза на
историческую реальность, а пытались осмыслить
ее. Осмыслить — и преобразить, это любимое
слово у евразийцев — преображение.
Как ,же можно преобразить страну, почти до
оснований разрушенную тиранией? Мысли о
тактике этого преображения эволюционировали у
евразийцев во времени. Поначалу они отвергали
все внешние пути: будь то военное
вмешательство другой страны — или ее же
дружественная экономическая помощь. Кризис должен
быть преодолен изнутри. И преодолен
прежде всего через духовное
преображение. Путь немыслимых страданий, выпавших
на долю русского народа, приведет его к
истокам: к ценностям православия — к
бессмертным заветам Святой Руси. Это историческая
утопия? Это романтическая идиллия? Однако
начавшиеся в нашей стране духовные искания
в чем-то созвучны устремлениям евразийцев.
Молодые мыслители делали акцент на
«^утреннем делании»: это очень важное ^Кжятие
православной культуры — оно подразумевает
необходимость постоянной работЫ/'над собой.
Быть может, без «внутреннего д'^лания» — то
есть без кристаллизации совести и высветления
души — мы будем терпеть неудачи во
«внешнем делании»? Наверно, нельзя сделать мир
вокруг себя чистым и здоровым, если есть
червоточина в сердце: внутренние дисгармонии будут
неизбежно проявляться вовне. Начинать
преображение жизни надо с себя, с гигиены
мышления, с очищения своего сознания. Этот ранний
завет евразийцев неплохо вписывается в контекст
перестройки.
Однако постепенно мышление евразийцев все
более политизируется. Расширяется их круг. Вот
авторы первого сборника: П. Савицкий, Г. Сув-
чинский, Н. Трубецкой, Г. Флоровский. Вскоре
к ним присоединяются Л. Карсавин, С. Франк,
В. Ильин (все трое — на время), а также
П. Бицилли, Г. Вернадский, Н. Алексеев — их
связь с евразийством будет более прочной.
И старые члены движения, и новые его
участники все пристальней всматриваются в жизнь
новой России. Впечатления —
малоутешительные. Однако в отличие от многих эмигрантов
евразийцы не считают, что Россия п о г и б л а,—
они утверждают: Россия ж и в а. И у нее есть —
непременно есть! — будущее. Далеко не все
созданные большевиками структуры необходимо
разрушить ценой нового кровопролития. Нет,
какие-то из этих структур могут быть творчески
преображен ы,— так, П. Савицкий даже
говорит о «преобразованной системе советов»
(«В борьбе за евразийство». Прага, 1931.) Или
он не знает о гротескной карикатурности
сталинских советов? Об ужасах, творящихся в
Советской России? Нет, он знает все. И вовсе не
смотрит на страну через розовые очки. Как,
впрочем, и через черные. Он просто ищет хоть
какой-то позитив в страшной русской истории —
дабы начать воскрешение страны с этого, пусть
и очень слабого позитива, а не с новой ломки,
не с новых потрясений.
Итак, евразийцы повернулись лицом к
красной России. Замечательный ревнитель российской
старины, рижский старообрядец Иван Никифо-
рович Заволоко, прошедший в юности через
увлечение евразийством, говорил автору этих строк:
«Под каким стягом шло войско Игоря в сражение?
Под красным!» Испытав на себе ужас
сталинских лагерей, Заволоко все же верил в
непрерывность и преемственность русской истории.
Одна из интереснейших страниц в истории
Русского зарубежья — это бурная полемика
вокруг евразийских идей. Казалось бы, Иван
Александрович Ильин и митрополит Антоний

РУССКИЕ ФИЛОСОФЫ ПРОШЛОГО
141
(Храповицкий) находились в одном стане, но их
оценки евразийства являются диаметрально
противоположными. Ильин — анафемствует: по его
мнению, евразийцы «тянут к тому, чтобы найти
общую почву с революцией и общие задачи с
большевизмом». Храповицкий — благословляет:
«Да. Я торжественно поздравляю русское
общество. Без всякого преувеличения заявляю, что
у нас снова есть и Хомяковы, и Киреевские,
и Аксаковы. Они воскресли на нашем
безвременье; они открыли пред русским сознанием
новую энциклопедию мысли богословской,
философской, общественной, даже
экономической».
Какова же социальная программа зрелых
евразийцев? Изложим ее в предельно тезисной
форме.
Евразийцы — за этатизм: то есть они
верят в положительные силы государства и
выступают против его ослабления; евразийцы
предлагают свою интереснейшую модель
государственно-частной системы хозяйства —
причем приоритет во всех отраслях хозяйствования
принадлежит государству; к идеалам
парламентской демократии евразийцы относились
скептически — они считали, что народовластие может
более успешно осуществляться при наличии
некоторой «константы» (вовсе не монарха, а актива
нации) в механизме правления: текучие,
изменчивые результаты выборов не должны размывать
этой «константы» (термин П. Савицкого).
Евразийцы — за идеократию: общество
должно двигаться вперед мышлением — не
обязательно национально окрашенным — своих
лучших представителей; имеет место
своеобразный отбор, селекция положительных идей — это
и есть, используя ключевое понятие В. И.
Вернадского, строительство ноосферы; смертельно
опасна система, где отбор осуществляется в
противоположную сторону — когда руководящие
посты занимают все более некомпетентные и
бездуховные люди; нетрудно догадаться, что
идеократия в понимании евразийцев есть
противоположность партократии в ее сталинистской
форме.
Евразийцы — за федерализм: Евразия
должна звучать, как хорошо сыгравшийся
симфонический оркестр. «Звучание народов» — это
выражение Н. К- Рериха идет от евразийцев,
к которым художник-мыслитель относился с
большим интересом.
Н. С. Трубецкой и его сподвижники вовсе
не болели «европофобией» — однако они
говорили: у России свой путь. Своеобычие этого
пути определяется тем, что Россия занимает
уникальное место в ноосферическом
пространстве-времени: она не Европа и не Азия — она
Евразия. Таково ее органическое строение, ее
органическая ткань,— и нельзя перекроить
страну только на европейский или только на
азиатский лад. Органика будет сопротивляться. И
благодаря заложенным в ней таинственным силам
иммунитета рано -или поздно отторгнет все
чужеродное, привнесенное извне. Такое
отторжение мыслилось евразийцами как начало
возрождения их многострадальной родины.
Наша публикация состоит из трех частей:
это вступительная статья к сборнику «Исход к
Востоку» (П. Савицкий называет ее
«основополагающей декларацией евразийцев»), статья
Н. С. Трубецкого «Об истинном и ложном
национализме» из того же сборника (выбор
именно этой статьи обусловлен нашим желанием
показать созвучность евразийства современным
проблемам) и «Декларация», принятая на первом
съезде Евразийской организации (печатается по
книге «Евразийство. Декларация, формулировка,
тезисы», Прага, 1932). В заключение мы хотели
бы высказать предположение, что ныне забытое
евразийство может вновь вызвать интерес —
хотя бы благодаря своей поэтической
притягательности.
ИСХОД К ВОСТОКУ
(ВСТУПЛЕНИЕ)
Статьи предлежащего сборника не
претендуют ни на исчерпывающую
полноту в отношении тех вопросов, коих
касаются, ни на единство в смысле полной
согласованности мнений отдельных
авторов: они написаны людьми, в некоторых
вопросах думающими по-разному. Но есть
нечто общее им всем, и последующие
строки имеют целью установить, к чему эта
общность сводится.
Статьи, входящие в состав настоящего
сборника, сложились в атмосфере
катастрофического мироощущения. Тот отрезок
времени, в котором протекает наша жизнь
начиная от возникновения войны,
переживается нами как поворотное, а не только
переходное время. В совершавшемся и
совершающемся мы видим не только
потрясение, но кризис и ожидаем от
наступающего глубокого изменения привычного
облика мира
8 катастрофичности происходящего мы
видим знамение назревающего,
ускоряющегося переселения и перерождения куль-

142
ЕВРАЗИЙЦЫ
туры. Культура представляется нам в
постоянном движении и непрестанном
обновлении. Она не медлит сверх срока в той
или иной конкретно-исторической своей
оседлости. Она не исчерпывается до
конца теми или иными конкретными
достижениями, не укладывается сполна в
предначертанные рамки измышленных формул.
Мы не верим, чтобы существовали народы,
предназначенные навеки быть избранными
носителями культуры; мы отрицаем
возможность «последних слов» и
окончательных синтезов. История не есть для нас
уверенное восхождение к некой
доисторически предначертанной абсолютной цели,
но — свободная и творческая
импровизация, каждый момент которой исполнен не
какого-либо задуманного в общем плане,
но своего значения...
Культура романо-германской Европы
отмечена приверженностью к «мудрости
систем», стремлением'наличное возвести в
незыблемую норму... Мы чтим прошлое и
настоящее западноевропейской культуры,
но не ее мы видим в будущем... С
трепетной радостью, с дрожью боязни
предаться опустошающей гордыне мы
чувствуем, вместе с Герценом, что ныне
«история толкается именно в наши ворота».
Толкается не для того, чтобы породить
какое-либо зоологическое наше
«самоопределение»,— но для того, чтобы в
великом подвиге труда и свершения Россия
так же раскрыла миру некую
общечеловеческую правду, как раскрывали ее
величайшие народы прошлого и
настоящего.
Созерцая происходящее, мы чувствуем,
что находимся посреди катаклизма,
могущего сравниться с величайшими
потрясениями, известными в истории, с
основоположными поворотами в судьбах
культуры, вроде завоевания Александром
Македонским Древнего Востока или Великого
Переселения Народов. Такие повороты не
могли и не могут совершаться мгновенно.
Процессы, приведшие в результате к
растворению Древнего Востока в
эллинистическом мире, получили свое начало еще в
период Великих Персидских войн. А поход
Кира Младшего с 10 тысячами греков на
Восток уже прямо предвосхищал
намерения македонского завоевателя. Но Кир
Младший пал, и Александр утвердил
господство эллинской культуры на Востоке
через несколько десятилетий после его
смерти. Мы не знаем, какое из восстаний
России против Запада окажется попыткой
Кира Младшего, какое — делом
Александра... Но мы знаем, что историческая
спазма, отделяющая эту эпоху мировой истории
от следующей,— уже началась. /sAb\ не
сомневаемся, что смена западноевропейскому
миру придет с Востока...
Здесь нельзя требовать доказательств.
И думающие по-иному вправе называть нас
безумцами, как мы их —
слепорожденными. Для нас тревожнее вглядеться в
черты того культурного переворота, который
предносится нам в бурях и содроганиях
современности.
Всякое современное размышление о
грядущих судьбах России должно
определенным образом ориентироваться
относительно уже сложившихся в прошлом
способов решения, или, точнее, самой
постановки русской проблемы:
«славянофильского» или «народнического», с одной
стороны, «западнического», с другой. Дело
здесь не в тех или иных отдельных
теоретических заключениях или конкретно-
исторических оценках, а в субъективно-
психологическом подходе к проблеме.
Смотреть, вслед за некоторыми
западниками, на Россию как на культурную
«провинцию» Европы, с запозданием
повторяющую ее зады,— в наши дни возможно лишь
для тех, в ком шаблоны мышления
превозмогают власть исторической правды:
слишком глубоко и своеобразно врезались
судьбы России в мировую жизнь, и многое
из национально-русского получило
признание романо-германского мира. Но
утверждая, вслед за славянофилами,
самостоятельную ценность русской
национальной стихии, воспринимая тонус
славянофильского отношения к России, мы
отвергаем народническое
отождествление этой стихии с определенными
конкретными достижениями, так сказать,
формами сложившегося быта. В согласии с
нашим историософическим принципом мы
считаем, что вообще невозможно
определить раз навсегда содержание будущей
русской жизни. Так, например, мы не
разделяем взгляда народников на общину как
на ту форму хозяйственной жизни, которой
принадлежит и, согласно народническому
воззрению, должно принадлежать
экономическое будущее России. Как раз в
области экономической существование
России окажется, быть может, наиболее
«западническим». Мы не видим в этом
никакого противоречия возможности и факту
настоящей и грядущей культурной
своеобычности России. Ведь для тех, кто не
принадлежит к числу последователей
исторического материализма, культура не
есть «надстройка» над экономической
базой.
Исторического индивидуализма
мы не сочетаем с экономическим кол-

РУССКИЕ ФИЛОСОФЫ ПРОШЛОГО
143
лективизмом, как это бывало в
прошлом в иных течениях русской мысли
(Герцен), но утверждаем творческое
значение самодержавной личности также и в
области хозяйственной: чем, как нам
кажется, становимся на точку зрения п о-
следовательного
индивидуализма.
Задачам мощного экономического
развития России не все мы придаем
одинаковое значение. Но никто из нас не
враждебен этому развитию,— между
тем, в народничестве, в его конкретном
выражении, лежала, несомненно,
органическая враждебность творческому
расцвету и разливу русских экономических
сил. Мы совмещаем славянофильское
ощущение мировой значительности русской
национальной стихии с западническим
чувством относительной культурной
примитивности России в области экономической и
со стремлением устранить эту
примитивность.
Мы не отказываемся определить — хотя
бы для самих себя — содержание той
правды, которую Россия, по нашему мнению,
раскрывает своей революцией. Это правда
есть: отвержение социализма
vi утверждение Церкви.
Мы не имеем других слов, кроме слов
ужаса и отвращения, для того, чтобы
охарактеризовать бесчеловечность и
мерзость большевизма. Но мы признаем, что
только благодаря бесстрашно
поставленному большевиками вопросу о самой
сущности существующего, благодаря их
дерзанию, по размаху неслыханному в
истории,— выяснилось и установилось то, что
в ином случае долгое время оставалось
бы неясным и вводило бы в соблазн:
выяснились материальное и духовное
убожество, отвратность социализма,
спасающая сила Религии. В исторических
сбываниях большевизм приходит к отрицанию
самого себя, и в нем самом становится на
очередь жизненное преодоление
социализма.
Мы знаем, что эпохи вулканических
сдвигов, эпохи обнажения таинственных,
черных глубин хаоса суть в то же время
эпохи милости и озарения. Смиряясь перед
революцией, как перед стихийной
катастрофой, прощая все бедствия разгула ее
неудержимых сил,— мы проклинаем лишь
сознательно злую ее волю, дерзновенно
и кощунственно восставшую на Бога и
Церковь. Только всенародным покаянием
может быть замолено греховное безумие
восстания. Мы чувствуем, что тайна
вдохновенной эпохи нашей раскрывается не
только в безбрежном разливе мистических
ощущений, но и в строгих формах
Церковной жизни. Вместе с огромным
большинством русских людей мы видим, как
Церковь оживает в новой силе Благодати,
вновь обретает пророческий язык
мудрости и откровения. «Эпоха науки» снова
сменяется «эпохой веры» -— не в смысле
уничтожения науки, но в смысле
признания бессилия и кощунственное™ попыток
разрешить научными средствами основные,
конечные проблемы существования.
В делах мирских настроение наше есть
настроение национализма. Но его мы не
хотим заключать в узкие рамки
национального шовинизма. Более того, мы
думаем, что стихийный и творческий
национализм российский по самой природе
своей расторгает и разрывает
стеснительные для него рамки «национализмов»
западноевропейского масштаба, что даже
в этническом смысле он плещет так же
широко, как широко расплескались по
лицу земному леса и степи России. В этом
смысле мы опять-таки примыкаем к
«славянофильству», которое говорило не только
о русском народе, но о «славянстве».
Правда, перед судом действительности
понятие «славянства», как нам кажется, не
оправдало тех надежд, которые возлагало
на него славянофильство. И свой
национализм мы обращаем как к субъекту не
только к «славянам», но к целому кругу
народов «европейского» мира, между
которыми народ российский занимает
срединное положение. Такое приобщение
целого круга восточноевропейских и
азиатских народов к мыслимой сфере
мировой культуры Российской вытекает, как нам
кажется, в одинаковой мере из
сокровенного «сродства душ», делающего
русскую культуру понятной и близкой этим
народам и, обратно, определяющего
плодотворность их участия в русском деле,—
и из общности экономического интереса,
из хозяйственной взаимообращенности этих
народов...
Русские люди и люди народов
«Российского мира» не суть ни европейцы, ни
азиаты. Сливаясь с родною и окружающей
нас стихией культуры и жизни, мы не
стыдимся признать себя — евразийцами.

144
ЕВРАЗИЙЦЫ
Н. С. ТРУБЕЦКОЙ
ОБ ИСТИННОМ И ЛОЖНОМ НАЦИОНАЛИЗМЕ
Отношение человека к культуре своего
народа может быть довольно различно.
У романогерманцев это отношение
определяется особой психологией, которую
можно назвать эгоцентрической.
«Человек с ярко выраженной
эгоцентрической психологией бессознательно считает
себя центром вселенной, венцом создания,
лучшим, наиболее совершенным из всех
существ. Из двух других существ то,
которое к нему ближе, более на него
похоже,— лучше, а то, которое дальше
отстоит от него,— хуже. Поэтому всякая
естественная группа существ, к которой
этот человек принадлежит, признается им
самой совершенной. Его семья, его
сословие, его племя, его раса — лучше всех
остальных, подобных им»*. Романогерман-
цы, будучи насквозь пропитаны этой
психологией, всю свою оценку культур
земного шара строят именно на ней. Поэтому
для них возможно два вида отношения к
культуре: либо признание, что высшей и
совершеннейшей культурой в мире является
культура того народа, к которому
принадлежит данный «оценивающий» субъект
(немец, француз и т. д.), либо признание,
что венцом совершенства является не
только эта частная разновидность, но вся общая
сумма ближайшим образом родственных с
ней культур, созданных в совместной
работе всеми романо-германскими
народами. Первый вид носит в Европе
название узкого шовинизма (немецкого,
французского и т. д.). Второй вид всего
точнее можно было бы обозначить как
«общеромано-германский шовинизм».
Однако «романогерманцы были всегда столь
наивно уверены в том, что только они —
люди, что называли себя «человечеством»,
свою культуру «общечеловеческой
цивилизацией» и, наконец, свой шовинизм —
«космополитизмом»**.
Что касается до народов неромано-гер-
манских, воспринявших «европейскую»
культуру, то обычно вместе с культурой
они воспринимают от романогерманцев и
оценку этой культуры, поддаваясь обману
* См. мою книгу «Европа и Человечество»
(София, 1920 г., изд. Российско-Болгарского
Книгоиздательства), стр. 6.
** Там же, стр. 13.
неправильных терминов
«общечеловеческая цивилизация» и «космополитизм»,
маскирующих узкоэтнографическое
содержание соответствующих понятий.
Благодаря этому у таких народов оценка
культуры строится уже не на эгоцентризме,
а на некотором своеобразном
«эксцентризме», точнее — на «европоцентризме».
О том, к каким гибельным последствиям
неминуемо должен привести этот
европоцентризм всех европеизированных неро-
маногерманцев, мы говорили в другом
месте*. Избавиться от этих последствий
интеллигенция европеизированных неро-
мано-германских народов может только
произведя коренной переворот в своем
сознании, в своих методах оценки
культуры, ясно осознав, что европейская
цивилизация не есть общечеловеческая
культура, а лишь культура определенной
этнографической особи, романогерманцев, для
которой она и является обязательной.
6 результате этого переворота должно
коренным образом измениться отношение
европеизированных неромано-германских
народов ко всем проблемам культуры и
старая европоцентрическая оценка должна
замениться новой, покоящейся на
совершенно иных основаниях.
Долг всякого неромано-германского
народа состоит в том, чтобы, во-первых,
преодолеть всякий собственный
эгоцентризм, а во-вторых, оградить себя от
обмана «общечеловеческой цивилизации», от
стремления во что бы то ни стало быть
«настоящим европейцем». Этот долг
можно формулировать двумя афоризмами:
«познай самого себя» и «будь самим
собой».
Борьба с собственным эгоцентризмом
возможна лишь при самопознании.
Истинное самопознание укажет человеку (или
народу) его настоящее место в мире,
покажет ему, что он не центр вселенной, не
пуп земли. Но это же самопознание
приведет его и к постижению природы людей
(или народов) вообще, к выяснению того,
что не только сам познающий себя субъект,
но и ни один другой из ему подобных
* «Европа и Человечество», глава IV.

РУССКИЕ ФИЛОСОФЫ ПРОШЛОГО
145
не есть центр или вершина. От постижения
своей собственной природы человек или
народ путем углубления самопознания
приходит к сознанию равноценности всех
людей и народов. А выводом из этих
постижений является утверждение своей
самобытности, стремление быть самим собой.
И не только стремление, но и умение. Ибо
тот, кто самого себя не познал, не может,
не умеет быть самим собой.
Только постигнув свою природу, свою
сущность с совершенной ясностью и
полнотой, человек способен оставаться
самобытным, ни минуты не вступая в
противоречие с самим собой, не обманывая ни
себя, ни других. И только в этом
установлении гармонии и целостности личности
на основании ясного и полного знания
природы этой личности и состоит высшее
достижимое на земле счастье. Вместе с тем,
в этом состоит и суть нравственности, ибо
при истинном самопознании прежде всего
с необычайной ясностью познается голос
совести, и человек, живущий так, чтобы
никогда не вступать в противоречие с
самим собой и всегда быть перед собой
искренним, непременно будет нравственен.
В этом есть и высшая достижимая для
данного человека духовная красота, ибо
самообман и внутреннее противоречие,
неизбежные при отсутствии истинного
самопознания, всегда делают человека
духовно безобразным. В том же
самопознании заключается и высшая доступная
человеку мудрость, как практическая,
житейская, так и теоретическая, ибо всякое иное
знание призрачно и суетно. Наконец,
только достигнув самобытности, основанной на
самопознании, человек (и народ) может
быть уверен в том, что действительно
осуществляет свое назначение на земле,
что действительно является тем, чем и для
чего был создан. Словом, самопознание
есть единственная и наивысшая цель
человека на земле. Это есть цель, но в
то же время и средство.
Мысль эта не новая, а очень старая.
Ее высказал уже Сократ двадцать три
века тому назад, да и Сократ свое
«познай самого себя» придумал не сам, а
прочел на надписи храма в Дельфах. Но
Сократ первый ясно сформулировал эту
мысль, первый понял, что самопознание
есть проблема и этики, и логики, что оно
есть столько же дело правильного
мышления, сколько и дело нравственной жизни.
Жизненное правило «познай самого себя»,
давая всякому человеку одну и ту же, но
по существу каждому разную задачу,
именно вследствие этого своего синтеза между
относительным, субъективным и абсолют-
Н. С. Трубецкой
ным, всеобщим наиболее приспособлено
к тому, чтобы стать принципом
вневременным и внепространственным, одинаково
приемлемым для всех людей без
различия национальностей и исторических эпох.
Этот принцип остается в силе и по сие
время, притом для всех народов.
Нетрудно было бы доказать, что ни одна из
существующих на земном шаре религий
не отвергает и не исключает жизненного
правила Сократа, а некоторые религии
даже подтверждают и углубляют его; можно
было бы показать, что и большинство
арелигиозных концепций с этим принципом
вполне уживаются*. Однако это завело бы
* По существу «познай самого себя» как
жизненное правило основано на известном
философском оптимизме, на признании, что
истинная природа человека (как и всего
мироздания) — добра, разумна и прекрасна и что
все дурное в жизни (зло, безобразие,
бессмыслица и страдание) есть плод уклонения от
природы, недостаточного сознания человеком
своей истинной сущности. Поэтому сократовское
правило безусловно неприемлемо только для
сторонников крайнего философского
пессимизма. Например, последовательный буддизм,
признающий всякое существование в корне
злым, бессмысленным, безобразным и
связанным со страданием, a priori должен
отвергнуть требование Сократа. Для такого буддиста
единственным выходом является самоубийство,
10 «Север» № 12

146
ЕВРАЗИЙЦЫ
нас слишком далеко и отвлекло бы от
непосредственной цели рассуждения.
Важно отметить, что результаты
самопознания могут быть различны в
зависимости не только от познающих себя
индивидуальностей, но и от степени и форм
самого познания. Работа христианского
подвижника, состоящая в преодолении
обольщения греха и в стремлении быть
таким, каким создал человека Бог, есть по
существу самопознание, производимое при
водительстье Благодати и при непрестанной
молитве. Оно приводит подвижника не
только к высокому нравственному
совершенству, но и к мистическому прозрению
в смысл бытия и мироздания.
Самопознание Сократа, лишенное конкретного
метафизического содержания, привело к
гармонии психологической личности, к
мудрости поведения, даже к известной
прозорливости в житейских вопросах при полном,
однако, агностицизме в вопросах
метафизических. У одних самопознание протекает
при сильном преобладании логической
рефлексии, у других — при решающем
участии иррациональной интуиции. Формы
самопознания чрезвычайно разнообразны.
Важно только, чтобы в результате
получалось ясное и более или менее полное
представление о себе самом, ясное
знание своей природы и удельного веса
каждого элемента, каждого проявления этой
природы в их общей связи между собой.
Все, до сих пор сказанное, относится
не только к индивидуальному, но и к
коллективному самопознанию. Если только
рассматривать народ как психологическое
целое, как известную коллективную
личность,— надо признать для него
возможной и обязательной некоторую форму
самопознания. Самопознание логически
связано с понятием личности; где есть
личность, там может и должно быть
самопознание. И если в сфере частной
человеческой жизни самопознание является
всеобъемлющей целью, исчерпывающей
но не физическое самоубийство, не
целесообразное следствие учения о переселении душ,
а самоубийство духовное, уничтожение своей
духовной индивидуальности (...) — «нирвана»,
или «преодоление без остатка рождения и
смерти», по буддийской терминологии. Однако,
большинство буддистов далеко не так
последовательны и ограничиваются лишь
теоретическим признанием некоторых основных
положений Будды. Практически они являются
адептами морально безразличного политеизма и. как
таковые, могут принять сократовское правило
до известного предела.
собой все доступное отдельному
человеку счастье, всю достижимую им
нравственность, духовную красоту и мудрость,
то таким же универсальным принципом
является оно и для коллективной
личности народа. Особенность этой личности
заключается в том, что народ живет
веками и в течение этих веков постоянно
изменяется, так что результаты народного
самопознания одной эпохи не являются уже
действительными для эпохи последующей,
хотя всегда составляют известный базис,
исходный пункт всякой новой
самопознавательной работы.
«Познай самого себя» и «будь самим
собой» — это два аспекта одного и того
же положения. Внешним образом истинное
самопознание выражается в гармонически
самобытной жизни и деятельности данной
личности. Для народа это — самобытная
национальная культура. Народ познал
самого себя, если его духовная природа, его
индивидуальный характер находят себе
наиболее полное и яркое выражение в его
самобытной национальной культуре и если
эта культура вполне гармонична, то есть
отдельные ее части не противоречат друг
другу. Создание такой культуры и
является истинной целью всякого народа,
точно так же, как целью отдельного
человека, принадлежащего к данному народу,
является достижение такого образа жизни,
в котором полно, ярко и гармонично
воплощалась бы его самобытная духовная
природа. Обе эти задачи, задача народа и
задача каждого отдельного индивидуума,
входящего в состав народа, теснейшим
образом связаны друг с другом, взаимно
дополняют и обусловливают друг друга.
Работая над своим собственным,
индивидуальным самопознанием, каждый
человек познает себя, между прочим, и как
представителя данного народа. Душевная
жизнь каждого человека заключает в себе
всегда известные элементы национальной
психики, и духовный облик каждого
отдельного представителя данного народа
непременно имеет в себе черты национального
характера в различных, смотря по
индивидууму, соединениях друг с другом и с#
чертами более частными
(индивидуальными, семейными, сословными). При
самопознании все эти национальные черты в их
общей связи с данным индивидуальным
характером находят себе утверждение и
вместе с тем облагораживаются. И
поскольку данный человек, познавая самого
себя, начинает «быть самим собой», он
непременно становится и ярким
представителем своего народа. Его жизнь, будучи
полным и гармоничным выражением его

РУССКИЕ ФИЛОСОФЫ ПРОШЛОГО
147
осознанной самобытной индивидуальности,
неизбежно воплощает в себе и
национальные черты. Если этот человек занимается
творческой культурной работой, его
творчество, неся на себе отпечаток его
личности, неизбежно будет окрашено в тон
национального характера, во всяком случае,
не будет противоречить этому характеру.
Но даже если человек, о котором идет
речь, не будет участвовать в культурном
творчестве активно, а будет лишь пассивно
усваивать результаты этого творчества или
участвовать как исполнитель в известной
области культурной жизни своего народа,—
даже и в этом случае факт полного и
яркого воплощения в его жизни и
деятельности известных черт национального
характера (главным образом, вкусов и
предрасположений) непременно будет
способствовать подчеркиванию и усилению
общего национального тона быта данного
народа. А быт есть то, что вдохновляет
творца культурных ценностей, что дает ему
задачи и материал для творчества. Таким
образом, индивидуальное самопознание
способствует самобытности национальной
культуры, самобытности, которая, как мы
указали, является коррелятом
национального самопознания.
Но и обратно, самобытная
национальная культура сама способствует
индивидуальному самопознанию отдельных,
представителей данного народа. Она облегчает
им понимание и познание тех черт их
индивидуальной психической природы,
которые служат проявлением общего
национального характера. Ибо в истинной
национальной культуре все такие черты
находят себе яркое и выпуклое воплощение,
что позволяет всякому индивидууму с
большею легкостью находить их в самом себе,
познавать их (через культуру) в их
истинном виде и давать им правильную оценку
в общей бытовой перспективе.
Гармонически самобытная национальная культура
позволяет всякому члену данного
национального целого быть и оставаться самим
собой, пребывая в то же время в
постоянном общении со своими
соплеменниками. При тдких условиях человек может
принимать участие в культурной жизни
своего народа вполне искренне, не кривя
душой, не притворяясь перед другими или
перед самим собой тем, чем он на самом
деле никогда не был и не будет.
Как видно из всего этого, между
индивидуальным и национальным
самопознанием существует теснейшая внутренняя
связь и постоянное взаимодействие. Чем
больше в данном народе существует
людей, «познавших самих себя» и «ставших
самими собой»,— тем успешнее идет в нем
работа по национальному самопознанию и
по созданию самобытной национальной
культуры, которая в свою очередь
является залогом успешности и интенсивности
самопознания индивидуума. Только при
наличности такого взаимодействия между
индивидуальным и национальным
самопознанием возможна правильная эволюция
национальной культуры. Иначе эта
последняя может остановиться на известной
точке, тогда как национальный характер,
слагающийся из отдельных индивидуальных
характеров, изменится. В этом случае весь
смысл самобытной национальной культуры
пропадет. Культура утратит живой отклик в
психике своих носителей, перестанет быть
воплощением национальной души и
обратится в традиционную ложь и лицемерие,
способные лишь затруднить, а не
облегчить индивидуальное самопознание и
индивидуальную самобытность.
Если признать, что высшим земным
идеалом человека является полное и
совершенное самопознание, то придется
признать, что только та культура, которая
может такому самопознанию
способствовать, и есть истинная. Для того чтобы
способствовать индивидуальному
самопознанию, культура должна воплощать в себе
те элементы психологии, которые являются
общими для всех или для большинства
личностей, причастных к данной культуре,
то есть совокупность элементов
национальной психологии. При этом воплощать такие
элементы культура должна ярко, выпукло,
ибо чем ярче они будут воплощены, тем
легче каждому индивидууму познать их
через культуру в самом себе.
Иначе говоря, только вполне самобытная
национальная культура есть подлинная,
только она отвечает этическим, эстетическим и
даже утилитарным требованиям, которые
ставятся всякой культуре. Если человек
только тогда может быть признан истинно
мудрым, добродетельным, прекрасным и
счастливым, когда он «познал самого себя»
и «стал самим собой»,— то то же самое
применимо к народу. А «быть самим
собой» в применении к народу значит «иметь
самобытную национальную культуру». Если
требовать от культуры, чтобы она давала
«максимальное счастье большинству
людей», то дело от этого не меняется.
Ведь истинное счастье заключается не в
комфорте, не в удовлетворении тех или
иных частных потребностей, а в
равновесии, в гармонии всех элементов душевной
жизни (в том числе и «потребностей»)
между собой. Сама по себе никакая куль-

148
ЕВРАЗИЙЦЫ
тура такого счастья дать человеку не
может. Ибо счастье лежит не вне
человека, а в нем самом, и единственный путь
к его достижению есть самопознание.
Культура может только помочь человеку
стать счастливым, облегчить ему работу по
самопознанию. А сделать это она может
лишь в том случае, если будет такова,
какою мы определили ее выше: вполне и
ярко самобытной.
Итак, культура должна быть для каждого
народа другая. В своей национальной
культуре каждый народ должен ярко выявить
всю свою индивидуальность, притом так,
чтобы все элементы этой культуры
гармонировали друг с другом, будучи окрашены
в один общий национальный тон. Отличия
разных национальных культур друг от друга
должны быть тем сильнее, чем сильнее
различия национальных психологии их
носителей, отдельных народов. У народов,
близких друг к другу по своему
национальному характеру, и культуры будут сходные.
Но общечеловеческая культура,
одинаковая для всех народов,— невозможна. При
пестром многообразии национальных
характеров и психических типов такая
«общечеловеческая культура» свелась бы либо
к удовлетворению чисто материальных
потребностей при полном игнорировании
потребностей духовных, либо навязала бы
всем народам формы жизни, вытекающие
из национального характера какой-нибудь
одной этнографической особи. И в том,
и в другом случае эта «общечеловеческая
культура» не отвечала бы требованиям,
поставленным всякой подлинной культуре.
Истинного счастья она никому не дала бы.
Таким образом, стремление к
общечеловеческой культуре должно быть
отвергнуто. Наоборот, стремление каждого
народа создать свою особую национальную
культуру находит себе полное моральное
оправдание. Всякий культурный
космополитизм или интернационализм заслуживает
решительного осуждения. Однако, отнюдь
не всякий национализм логически и
морально оправдан. Есть разные виды
национализма, из которых одни ложны, другие —
истинны, и только истинный национализм
является безусловным положительным
принципом поведения народа.
Из предыдущего явствует, что
истинным, морально и логически оправданным
может быть признан только такой
национализм, который исходит из самобытной
национальной культуры или направлен к
такой культуре. Мысль об этой культуре
должна руководить всеми действиями
истинного националиста. Ее он отстаивает,
за нее он борется. Все, что может
способствовать самобытной национальной
культуре, он должен поддерживать, все,
что может ей помешать, он должен
устранять.
Однако если с подобным мерилом мы
подойдем к существующим формам
национализма, то легко убедимся, что в
большинстве случаев национализм бывает не
истинным, а ложным.
Чаще всего приходится наблюдать таких
националистов, для которых самобытность
национальной культуры их народа
совершенно неважна. Они стремятся лишь к
тому, чтобы их народ во что бы то ни
стало получил государственную
самостоятельность, чтобы он был признан
«большими» народами, «великими» державами
как полноправный член' «семьи
государственных народов» и в своем быте во всем
походил именно на эти «большие народы».
Этот тип встречается у разных народов,
но особенно часто появляется у народов
«малых», притом неромано-германских, у
которых он принимает особенно
уродливые, почти карикатурные формы. В таком
национализме самопознание никакой роли
не играет, ибо его сторонники вовсе не
желают быть «самими собой», а наоборот,
хотят именно быть «как другие», «как
господа», не будучи по существу подчас ни
большими, ни господами. Когда
исторические условия складываются так, что данный
народ подпадает под власть или
экономическое господство другого народа,
совершенно чуждого ему по духу, и не может
создать самобытной национальной
культуры без того, чтобы освободиться от
политического или экономического засилия
иноплеменников,— стремление к
эмансипации, к государственной
самостоятельности является вполне основательным,
логически и морально оправданным. Однако
следует всегда помнить, что такое
стремление правомерно именно лишь в том
случае, когда оно появляется во имя
самобытной национальной культуры, ибо
государственная самостоятельность как
самоцель — бессмысленна. А между тем у
националистов, о которых идет речь,
государственная самостоятельность и
великодержавность обращаются именно в
самоцель. Мало того, ради этой самоцели
приносится в жертву самобытная
национальная культура. Ибо националисты
рассматриваемого типа для того, чтобы их народ
был вполне похож на «настоящих
европейцев», стараются навязать этому народу
не только часто совершенно чуждые ему
по духу формы романо-германского госу-

РУССКИЕ ФИЛОСОФЫ ПРОШЛОГО
149
дарства, права и хозяйственной жизни, но
и романо-германские идеологии, искусство
и материальный быт. Европеизация,
стремление к точному воспроизведению во всех
областях жизни общеромано-германского
шаблона, в конце концов приводит к
полной утрате всякой национальной
самобытности, и у народа, руководимого
такими националистами, очень скоро остается
самобытным только пресловутый «родной
язык». Да и этот последний, став
«государственным» языком и приспосабливаясь
к новым, чужим понятиям и формам быта,
сильно искажается, впитывает в себя
громадное количество романогерманизмов и
неуклюжих неологизмов. В конце концов
официальные «государственные» языки
многих «малых» государств, вступивших на
такой путь национализма, оказываются
почти непонятными для подлинных
народных масс, не успевших еще
денационализироваться и обезличиться до степени
«демократии вообще».
Ясно, что такой вид национализма,
стремящийся не к национальной самобытности,
к тому, чтобы народ стал самим собой, а
лишь к сходству с существующими
«великими державами», отнюдь не может быть
признан истинным. В основе его лежит не
самопознание, а мелкое тщеславие,
являющееся антиподом истинного самопознания.
Термин «национальное самоопределение»,
которым любят оперировать представители
этого вида национализма, особенно когда
они принадлежат к одному из «малых
народов», способен лишь ввести в
заблуждение. На самом деле ничего
«национального» и никакого «самоопределения» в
этом настроении умов нет, и потому
совсем не удивительно, что «самостийничест-
во» так часто соединяется с социализмом,
всегда заключающим в себе элементы
космополитизма, интернационализма.
Другой вид ложного национализма
проявляется в воинствующем шовинизме.
Здесь дело сводится к стремлению
распространить язык и культуру своего народа
на возможно большее число
иноплеменников, искоренив в этих последних всякую
национальную самобытность. Ложность
этого вида национализма ясна без особых
объяснений. Ведь самобытность данной
национальной культуры ценна лишь
постольку, поскольку она гармонирует с
психическим обликом ее создателей и
носителей. Как только культура переносится
на народ с чуждым психическим укладом,
весь смысл ее самобытности пропадает и
сама оценка культуры меняется. В
игнорировании этой соотносительности всякой
данной формы культуры с определенным
этническим субъектом ее заключается
основное заблуждение агрессивного
шовинизма. Этот шовинизм, основанный на
тщеславии и на отрицании равноценности
народов и культур, словом,— на
эгоцентрическом самовозвеличении, немыслим при
подлинном национальном самопознании и
потому тоже является
противоположностью истинного национализма.
Особой формой ложного национализма
следует признать и тот вид культурного
консерватизма, который искусственно
отождествляет национальную
самобытность с какими-нибудь уже созданными
в прошлом культурными ценностями или
формами быта и не допускает
изменения их даже тогда, когда они явно
перестали удовлетворительно воплощать в
себе национальную психику. В этом
случае, совершенно как и при агрессивном
шовинизме, игнорируется живая связь
культуры с психикой ее носителей в каждый
данный момент и культуре придается
абсолютное значение, независимое от ее
отношения к народу: «Не культура для
народа, а народ для культуры». Этим опять
упраздняется моральный и логический
смысл самобытности как коррелята
непрерывного и непрестанного национального
самопознания.
Нетрудно видеть, что все
рассмотренные виды ложного национализма приводят
к практическим последствиям, гибельным
для национальной культуры: первый вид
приводит к национальному обезличению,
к денационализации культуры; второй — к
утрате чистоты расы носителей данной
культуры, третий — к застою,
предвестнику смерти.
Само собой разумеется, что отдельные
рассмотренные нами виды ложного
национализма способны соединяться друг с
другом в разные смешанные типы. Все они
имеют между собой ту общую черту, что
принципиально не базируются на
национальном самопознании в
вышеопределенном смысле этого слова. Но даже и те
разновидности национализма, которые
якобы исходят из национального
самопознания и на нем хотят обосновать
самобытную национальную культуру, не всегда
бывают истинны. Дело в том, что весьма
часто самое самопознание понимается
слишком узко и производится
неправильно. Часто истинному самопознанию мешает
какой-нибудь ярлык, который данный
народ почему-либо прилепил к себе и от
которого почему-либо не хочет отказаться.
Так, например, направление культурной
работы румын в значительной степени
обусловливается тем, что они считают себя

150
ЕВРАЗИЙЦЫ
«романским народом» на том основании,
что среди элементов, из которых
создалась румынская национальность, в очень
отдаленные времена был и небольшой
отряд римских солдат. Точно так же и
современный греческий национализм, будучи
по существу смешанным видом ложного
национализма, усугубляет свою ложность
еще и односторонним взглядом греков на
свое собственное происхождение: будучи
на самом деле смесью нескольких
этнических элементов, проделавших совместно
с другими «балканскими» народами целый
ряд общих этапов культурной эволюции,
они сами себя считают исключительно
потомками древних греков. Такие
аберрации зависят исключительно от того, что
самопознание во всех этих случаях
производится не органически, что оно является
не источником данного национализма, а
лишь попыткой исторического обоснования
самостийнических и шовинистических
тенденций этого национализма.
Наблюдение над различными видами
ложного национализма контрастически
подчеркивает то, чем должен быть
национализм истинный. Вытекая из
национального самопознания, он весь основан
на признании необходимости самобытной
национальной культуры, ставит эту культуру
как высшую и единственную свою задачу,
расценивая всякое явление в области
внутренней и внешней политики, всякий
исторический момент жизни данного народа
именно с точки зрения этой главной
задачи. Самопознание придает ему
характер известного самодовления, препятствуя
ему насильно навязывать данную
самобытную национальную культуру другим
народам или раболепно подражать другому
народу, чуждому по духу, но почему-либо
пользующемуся престижем в
определенной антропогеографической зоне. В своих
отношениях к другим народам истинный
националист лишен всякого национального
тщеславия или честолюбия. Строя свое
миросозерцание на самодовлеющем
самопознании, он всегда будет принципиально
миролюбив и терпим по отношению ко
всякой чужой самобытности. Он будет
чужд и искусственного национального
обособления. Постигнув с большой ясностью
и полнотой самобытную психику своего
народа, он с особенной чуткостью будет
улавливать и во всяком другом народе
все черты, похожие на его собственные.
И если другой народ сумел дать одной
из этих черт удачное воплощение в виде
той или иной культурной ценности, то
истинный националист не задумается
заимствовать эту ценность, приспособив ее к
общему инвентарю своей самобытной
культуры. Два близких по своим
национальным характерам народа, живущие в
общении друг с другом и оба руководимые
истинными националистами, непременно
будут иметь культуры, весьма сходные
друг с другом именно благодаря такому
свободному обмену приемлемыми для
обеих сторон культурными ценностями. Но
это культурное единство все же
принципиально отличается от того
искусственного единства, которое является
результатом поработительских стремлений
одного из сожительствующих друг с другом
народов.
Если мы в свете всех этих общих
рассуждений станем рассматривать те виды
русского национализма, которые
существовали до сих пор, то будем
принуждены признать, что истинного
национализма в послепетровской России еще не
было. Большинство образованных русских
совершенно не желали быть «самими
собой», а хотели быть «настоящими
европейцами», и за то, что Россия, несмотря
на все свое желание, все-таки никак не
могла стать настоящим европейским
государством, многие из нас презирали свою
«отсталую» родину. Поэтому большинство
русской интеллигенции до самого
недавнего времени сторонилось всякого
национализма. Другие именовали себя
националистами, но на самом деле понимали под
национализмом только стремление к
великодержавности, к внешней военной и
экономической мощи, к блестящему
международному положению России, и для этих
целей считали необходимым наибольшее
приближение русской культуры к
западноевропейскому образцу. На том же
раболепном отношении к западным образцам
было основано у некоторых русских
«националистов» требование «русификации»,
сводившейся к поощрению перехода в
православие, к принудительному введению
русского языка и к замене
иноплеменных географических названий более или
менее неуклюжими русскими: все это
делалось лишь потому, что так-де поступают
немцы, «а немцы — народ культурный».
Иногда такое стремление быть
националистом потому, что и немцы —
националисты, принимало более глубоко и
систематично продуманные формы. Так как
немцы свое националистическое
высокомерие обосновывают заслугами германской
расы в создании культуры, наши
националисты тоже старались говорить о какой-
то самобытной русской культуре XIX века,

РУССКИЕ ФИЛОСОФЫ ПРОШЛОГО
151
раздувая до полукосмических размеров
значение всякого хоть сколько-нибудь
уклоняющегося от западноевропейского
шаблона создания русского или хотя бы рус-
скоподданного творца и объявляя это
творение «ценным вкладом русского гения
в сокровищницу мировой цивилизации».
Для вящей параллели в pendant к
пангерманизму создан был и «панславизм», и
России приписывалась миссия объединить
все «идущие по пути мирового
прогресса» (сиречь, променивающие свою
самобытность на романо-германский шаблон)
славянские народы для того, чтобы
славянство (как понятие лингвистическое)
могло занять «подобающее» или даже
«первенствующее» место в «семье
цивилизованных народов». Это направление за-
падничествующего славянофильства за
последнее время в России сделалось
модным даже в таких кругах, где прежде
слово «национализм» считалось
неприличным.
Однако и более старое
славянофильство никак нельзя считать чистой формой
истинного национализма. В нем нетрудно
София, 2 апреля 1921 г.
заметить все три вида ложного
национализма, о которых мы говорили выше,
причем сначала преобладал вид третий,
позднее — первый и второй. Замечалась всегда
и тенденция построить русский
национализм по образцу и подобию романо-
германского. Благодаря всем этим
свойствам старое славянофильство и должно
было неизбежно выродиться, несмотря на
то, что отправной точкой его было
ощущение самобытности и начало
национального самопознания. Эти элементы,
очевидно, были недостаточно ясно осознаны и
оформлены.
Таким образом, истинный национализм,
всецело основанный на самопознании и
требующий во имя самопознания
перестройки русской культуры в духе
самобытности, до сих пор был в России
уделом лишь единичных личностей
(например, может быть, некоторых из
«ранних» славянофилов). Как общественное
течение он еще не существовал. В будущем
его предстоит создать. И для того-то и
нужен тот полный переворот в сознании
русской интеллигенции, о котором мы
говорили в начале этой статьи.
ДЕКЛАРАЦИЯ
Первый съезд Евразийской
организации принимает от имени всего
евразийства следующую декларацию:
I. Как система мировоззрения и
жизни, евразийство покоится на религиозной
основе. Православные евразийцы придают
первостепенное значение православию и
его обращенности к социальной жизни
как праведному началу, на котором
строится евразийское государство труда и
общего дела. Евразийцы, принадлежащие
к другим исповеданиям России —
Евразии, подходят к тем же задачам от
глубины своих религиозных убеждений.
II. Утверждая религиозный характер
своей системы, евразийцы признают в то
же время область религиозных
убеждений сферой безусловной свободы.
Никакое принуждение здесь неприменимо.
III. Евразийцы, исходя из религиозных
основ, придают исключительно большое
значение понятию и явлению личности. Но
личность не воспринимается евразийством
в отрыве от соборного целого. Служению
общему делу должны быть посвящены все
ее силы. Из этого служения вытекают и
им оправдываются ее права.
IV. Своей основной задачей евразийцы
считают практическую организацию жизни
и мира. Наиболее мощным орудием этой
организации они признают государство. Во
имя осуществления своих целей они
стремятся к овладению государственным
аппаратом.
V. Евразийский государственный строй
определяется как идеократия.
VI. Евразийская идеократия
осуществляется евразийским ведущим отбором,
духовной и практической основой
образования коего является действенное
служение евразийской идее.
VII. Евразийский ведущий отбор
осуществляет государственную деятельность
через систему свободно избранных
советов.
VIII. Утвержденные в основном
законе права ведущего отбора обеспечивают
начало преемственности и постоянства в
государственном строе.
IX. Из самого существа евразийства
вытекает, что национальностям России —
Евразии Евразийское государство
гарантирует возможность действительно
свободного культурного развития, подлинного
самоуправления и сотрудничества всех

152
ЕВРАЗИЙЦЫ
евразийских национальностей. Всего этого
нет при коммунистическом режиме.
X. Утверждая культурную и
историческую самобытность мира России — Евразии
и исходя в своем мировоззрении из основ
религии и ценности личности, как
индивидуальной, так и коллективной, евразийцы
признают за остальным миром и его
делениями на разнообразные культуросферы
права на самостоятельное развитие и
самобытное творчество. Единение„всего мира
они видят не в стандартизации,
являющейся скрытой целью буржуазной
западной культуры и открытой задачей II 1-го
(коммунистического) Интернационала, а в
действенном союзе разнородных и даже
вовсе отличных друг от друга культур, на
основе единства экономических интересов
и общей воли к служению ближнему. Не
в насильственной нивелировке под одну
меру, а в творческом соборе трудящихся
всех рас и национальностей они видят то
истинное братство людей, к которому
человечество призвано великими заветами
своей истории.
XI. Евразийскому государству
евразийцы ставят два задания: а) задачу
организации жизни особого мира России —
Евразии; б) задачу духовкой и
экономической эмансипации трудящихся.
XII. Средство к осуществлению обоих
заданий евразийцы видят в построении
государственно-частной системы хозяйства.
В ней государственное хозяйство и
государственный план кладутся во главу угла.
То и другое направлено: 1) на
укрепление экономической независимости
России — Евразии; 2) на обеспечение
интересов трудящихся.
XIII. Евразийская
государственно-частная система служебна в отношении
интересов трудящихся. Частное начало
признается в ней в функциональном
порядке, то есть поскольку оно выполняет
определенную функцию по поднятию
общего благосостояния и заполнению тех
пробелов и прорывов в производстве и
распределении, которые оставляет
государственное хозяйство. По утверждению
евразийцев, государственно-частная
система наиболее продуктивна в экономическом
смысле.
XIV. В евразийской государственно-
частной системе частные предприниматели
являются не классом, а профессией,
имеющей функциональный характер.
Законодательство Евразийского государства
должно быть направлено к обеспечению
действительного проведения в жизнь этого
положения.
XV. Частный сектор путем
обязательного синдицирования организационно
связывается с государственным и вводится в
рамки планового хозяйства.
Государственно-частная система, обеспечивая свободу
хозяйственного самоопределения
личности, не выходит в то же время из рамок
планового хозяйства.
XVI. Всем трудящимся обеспечивается
свобода выбора хозяйственных форм и
видов заработка. В частности, рабочим
гарантируется свобода выбора между
работой в государственном или частном
предприятии, крестьянам — между работой в
совхозе, колхозе или своем единоличном
хозяйстве. Крестьянам обеспечивается
свобода перехода в рабочие, а рабочим —
свобода такого же перехода в крестьяне.
XVII. Евразийцы всецело разделяют
проводимое в политике ВКП(б)
принципиальное признание социального строя
служебным в отношении интересов
трудящихся и приветствуют план
индустриализации как усиление к обеспечению
экономической независимости особого мира
России — Евразии. Но они решительно
заявляют, что осуществление этого плана
осложнено множеством ненужных и
вредных, с их точки зрения, моментов.
XVIII. Евразийцы решительно
отвергают материалистическую философию
марксизма. Сам марксизм, отрицая в теории
самостоятельное значение идеи, своею
исторической ролью подтверждает
решающее значение идеи в истории. Поэтому
для евразийцев неприемлемы все
элементы коммунистических планов, связанные с
пропагандой материалистических идей.
XIX. Осуществление
коммунистического плана индустриализации в его
нынешнем варианте связано с полным
порабощением личности, проявляющимся в
насильственном уничтожении частного
сектора, насильственной коллективизации,
тенденции к прикреплению рабочих к
предприятию и т. д. Все это приводится
коммунистами в угоду отвлеченному
догмату полного обобществления вопреки
соображениям экономической
целесообразности. Этой стороне плана евразийцы
противопоставляют лозунг государственно-
частной системы, которая ставит на
службу интересам трудящихся и задачам
обеспечения экономической независимости
страны все наличные ее силы.
XX. Отказ коммунистической теории и
практики от использования полностью и
без догматической предубежденности всех
возможностей как государственного, так и
частного сектора России — Евразии
приводит к постоянным перебоям, снижению
и отрыву от реальности государственного

РУССКИЕ ФИЛОСОФЫ ПРОШЛОГО
153
строительства. Неизбежно должен
наступить момент, когда среди коммунистов
те, которые не утратили чувства
реальности, должны будут обратиться к
лозунгам и целям евразийства.
XXI. Предвидя и приветствуя такое
обращение, евразийцы подчеркивают полную
независимость евразийского дела от
принципов и установок коммунизма.
Евразийцы стремятся к преображению
существующего в СССР строя на основе
евразийства.
По страницам скандинавской печати-
В финляндском издательстве «Похьойнен»
(г. Оулу) вышла книга известного в Карелии
критика и переводчика Урхо Руханена
«Обвиняется финн» («Syytettyna suomalainen», 1989).
В ее основу лег сборник воспоминаний У.
Руханена «В ногу с веком», опубликованный в
1987 году в Петрозаводске. Редактор этой книги
Юха Вирккунен включил в нее опубликованную
позднее в журналах «Пуналиппу» и «Север», но
в свое время не попавшую в книгу главу, в
которой писатель подробно рассказал о своем
аресте и о пребывании в сталинских лагерях.
Кроме того, Ю. Вирккунен дополнил издание и
дневниковыми записями Руханена, которые тот
вел в 60-е годы, поместил также интервью,
взятое у писателя.
На книгу У. Руханена в Финляндии
появились первые рецензии Юкки Рислакки («Хел-
сингин саномат», 11.4.1990) и Аку-Киммо Рипат-
ти («Калева», 6.2.1990).
Ю. Рислакки дал своему отклику название
«Негромкий гимн финской культуре»: «Точные
воспоминания детства и юности о Дубровке и
Питере — это история культуры»,— пишет
Рислакки. А в конце рецензии еще раз
подчеркивает: «Произведение Руханена — негромкий
гимн финскому языку и финской культуре
образованного и скромного человека». И это
действительно так. Руханен в своей книге рассказывает
о десятках деятелей культуры, о писателях
Карелии (Я. Виртанене, Н. Якколе и др.). «Очень
весомая часть книги — письма военных лет жены
Руханена,— пишет Рислакки.— Лилья Руханен
была удивительным рассказчиком. Ее личные
письма ошеломляюще интересны, они живо
рассказывают о своем времени». Лилья Руханен одна
воспитывала троих сыновей, когда их отец
считался «врагом народа». Именно в тот день,
5 декабря 1939 года, когда У. Руханена
арестовали как финского националиста, его сына Реймо
на интернациональном вечере попросили
прочитать стихи на финском языке. Реймо отказался.
Более подробна рецензия А.-К. Рипатти
«Произвол и мученики, причины и следствия
гнета». Рипатти убежден, что проходящая в
Советском Союзе реабилитация жертв
сталинского произвола — несомненно необходимый и
по-человечески понятный акт. В СССР появился
новый жанр литературы — литература
разоблачения. «Но, несмотря на это, довольно редко
анализируются причины, по которым люди
оказывались в лагерях».
У. Руханен окончил в 20-е годы
Петрозаводское педучилище, потом он продолжил учебу
в Педагогическом институте имени Герцена в
Ленинграде. В эти же годы он участвовал
в работе Ленинградской ассоциации
пролетарских писателей. В 30-е годы Руханен —
редактор журнала «Ринтама». Когда редакцию
журнала перевели в Карелию, в Петрозаводск
переехал и его редактор. Он редактировал
журнал, преподавал в пединституте.
А.-К. Рипатти считает, что аресты финнов в
Карелии объясняются постепенно нарастающим
напряжением между местным населением,
которое участвовало в революции, и пришлыми
людьми, которые оказались у власти (Эдвард
Гюллинг, Густав Ровно и др.). Рецензент даже
упрекает Руханена за то, что он об этом не
написал. С Рипатти нельзя согласиться.
Напряжение возникло только как следствие сталинской
политики, сталкивавшей карел и финнов, всюду
искавшей врагов, контрреволюционеров,
националистов, поощрявшей доносы. В книге
«Обвиняется финн» Рипатти потрясли не описания
жизни в лагерях, непосильной и бесполезной
работы заключенных, но допросы в ленинградской
тюрьме: «На этих допросах перед заключенным
клали уже готовый протокол с обвинениями и
решением. Обвинения были абсурдными, нелепыми.
Руководимой Леа Хело группе ставили в вину
вовсе не борьбу за власть в Петрозаводске, а
связи с Финляндией и желание переместить
границы до Урала. Этого не только осуществить,
но и представить не могла группа литераторов
из четырех человек».
Заслуживает внимания суждение рецензента о
письмах Лильи Руханен: эти письма в лагерь
«были одновременно и страшными, и
вселяющими смелость. В Сибири военных лет было явно
нелегко. Об этом Лилья Руханен пишет
детально и точно. И хотя ее муж находился в
лагере без всякой вины и его жизнь была
несладкой, Лилья Руханен со своими детьми делала
больше, чем только надо для своей страны.
Конечно, вполне возможно, что письма были
оптимистичными из-за цензуры, но все же думаю,
что каждый текст рождался болью и радостью
сердца».
Трудно согласиться с А.-К. Рипатти и в том
случае, когда он полагает, что очерки о Я.
Виртанене, Т. Гуттари (Леа Хело), О. Йоханссо-
не, Э. Паррасе, при всей их важности, в книге
не нужны. Они-де мешают цельности. Но, как

154
ПО СТРАНИЦАМ СКАНДИНАВСКОЙ ПЕЧАТИ
сказал Ю. Рислакки, книга Руханена — это
«гимн финскому языку и культуре». И этот гимн
нисколько не мешает тому трагическому, что есть
в книге. Это его фон. К тому же все, что
произошло с Руханеном, произошло и с боль-
шиством финноязычных писателей Карелии.
Никто другой лучше Руханена об этом, пожалуй,
не знает.
Интеллектуальный климат в Швеции сегодня
таков, что романтизм, кажется, снова становится
актуальным явлением в жизни и литературе.
Журнал «Книжная торговля» («SvB», 1989,
№ 10) провел широкую дискуссию о
романтизме, его истоках, его проявлениях в разные
эпохи, о лирическом «я» в романтической
литературе, иронии (одном из признаков этого
литературного направления), об отношении к
романтизму критики, о влиянии на него религий,
идеологий, иррационализма. Не имея
возможности в информационной заметке проследить все
нюансы разговора, приведем хотя бы несколько
высказываний участников дискуссии.
Романтизм в строгом понимании,
занимающий довольно короткий период конца XVIII —
начала XIX веков, был реакцией на философию
Просвещения и на художественный стиль
классицизма. Сегодня, как констатирует журнал
«Книжная торговля», слово «романтизм»
используется в более широком значении и может
обозначать тип антирационализма, так же,
впрочем, как и разные тенденции индивидуализма,
эстетства. Я.-Э. Петерссон в этой связи выражает
сомнение в том, что романтизм возвращается
в шведскую литературу. Возможно, это — нечто,
искусственно возрождаемое самими издателями.
Возможно, романтика выгодна для коммерции.
О том же говорит М. Пальм. Романтические
черты, на его взгляд, трудно найти в молодой
поэзии, издательства всего лишь пытаются их
создать. Б. Линнел считает, что романтизм —
это эпоха, когда нация, народ, история
становятся великими понятиями, а сегодня эти
понятия, наоборот, сужаются, умирают. X. Энгдал
воспринимает романтизм как следствие Великой
французской революции, влияние которой до сих
пор продолжается. М. Виллиам-Ульссон отмечает,
что шведские писатели в течение всего XX века
постоянно интересовались романтизмом.
«Границы художественной литературы,— полагает
Э. Адольфссон,— сегодня «размываются»,
литература раскачивается, как маятник, от
обыденного реализма к художественной литературе».
«Страсть к действительности» и «мечта»
существуют в ней попеременно. Это наблюдение
уточняет X. Энгдал: романтики интересуются
обыденностью, но наблюдают ее как нечто им
чуждое.
Признаки романтизма в шведской поэзии
многообразны, а порой и прихотливы и даже
странны. Если героем романтической поэзии
когда-то был деятель французской буржуазной
революции Жан Поль Марат, то теперь —
французский писатель де Сад с его книгами,
в которых описываются извращения. Поэтесса
Улла Ханссон начинала с реализма, сделала
поворот к романтизму и отдалась чистой воды
расизму. Я.-Э. Петерссон, рассказывающая об
этом, добавила: «Нацизм есть прямое наследие
такого направления мысли», «нацизм есть
сильная форма романтически окрашенной идеологии».
X. Энгдал, характеризуя романтизм как
«опыт сумерек», дает свое понимание
романтического: «Назначение романтизма не есть
фетишизация этого опыта, но, наоборот,
исследование, проникновение в него, его формирование
и при этом расширение понятия рационализм».
По его словам, «нормальная политическая
позиция романтиков — пацифизм», а не
национализм и шовинизм. Все-таки Б. Линнел
убеждена: национализм — это романтизм, в
котором умирает различие между произведением
искусства и жизнью. Романтизм — эстетизация
обыденности. Такая эстетизация имеет место в
поп-культуре, которая трагически оборвала
жизнь Джима Моррисона. Он должен был
«одурманить себя насмерть», чтобы
«самоосуществиться». Но при этом Энгдал напомнил:
романтики видели эту опасность, возникающую,
когда «стирается различие между фикцией и
реальностью». Они постоянно пытались
показывать на примерах, как можно избежать
катастрофы.
Энгдал, говоря о критике, подчеркнул:
для романтиков прошлого «рецензии были более
высоким жанром, чем они являются для нас».
Великие писатели включали их и в свои
собрания сочинений. Рецензии романтиков
определенным образом создали то, что мы называем
историей литературы.
Дискуссия, опубликованная в журнале
«Книжная торговля», коснулась и вопроса о
романтизме Пушкина. Э. Адольфссон, ссылаясь
на то, что в историях литературы пишется
об эволюции наиболее интересных романтиков
к более правдивому и зрелому реализму,
призывает проследить «блистательный путь
Пушкина от романтического начала к
реалистическим высотам». На это последовало
возражение X. Энгдала: «Я одно время читал
Пушкина и нашел у него нечто подобное тому,
что есть у Альмквиста. У него развитие
скорее шло не от романтизма к реализму, а от
демонизма к идиллии, и первая стадия была
интереснее».
Духовная жизнь в Норвегии после
Реформации была под сильным влиянием немецкой
культуры. Для многих норвежских писателей
воротами в мировую культуру и ключом к ней
являлся немецкий язык.
В 1990 году норвежский Клуб любителей
книги «Друзья лирики» опубликовал сборник
стихов «Над всеми вершинами», составленный из
поэтических произведений немецких поэтов и
переведенный Осе-Марией Нессе. Это своего рода
выражение благодарности немецкой культуре,
долгие годы содействовавшей развитию
духовной жизни Норвегии. В книге представлены
43 лирика, начиная с Вальтера фон дер Фо-
гельвейде (XII век) и кончая поэтами нашего
времени (Вольф Биерман, Улла Хан). Книгу
«Над всеми вершинами» оценивает в норвежской
газете «Фрихетен» (4 мая 1990 г.) Ларе Туре
Бёс.
Осе-Мария Нессе переводит как на норвеж-

ПО СТРАНИЦАМ СКАНДИНАВСКОЙ ПЕЧАТИ
155
ский язык, так и на букмол (книжный язык,
развившийся в результате «норвегизации»
датского языка). Некоторые немецкие поэты
печатаются в Норвегии впервые. Переводчик умело
пользуется разными языковыми пластами, как
архаическими, так и более современными.
Между произведениями Гете и Шиллера
Осе-Мария Нессе поместила стихи человека,
известного во всем мире, но не поэтическими
произведениями, а гениальной музыкой: речь идет
о стихах Моцарта. Среди поэтов сборника —
один из «умерших в юности»: Йохан Кристиан
Гюнтер (1695—1723), в творчестве которого
«тяжелый, земной умирающий стиль барокко
заменяется воздушной легкостью рококо».
В Швеции существует давняя традиция: к
концу десятилетия издавать всякого рода
антологии, в том числе лирические, которые таким
образом «схватывают» дух ушедшего времени.
Но никогда раньше поэтическая антология не
была такой разнообразной, как на этот раз.
Никогда раньше не издавалось так много
поэтических книг самого разного содержания и формы,
как в 80-е годы. В это десятилетие произошел
настоящий бум в поэзии.
В антологию «80-е годы» (Ett attiotal, En
poesiantologi 1979—1889») вошли стихи 35
поэтов. Главный принцип, которого придерживались
редакторы Йоран Грейдер и Маделейне Гриве:
поэты-лирики должны были дебютировать в 80-е
годы и выпустить* не менее двух книг. Стихи
для антологии не отбирались редакторами, а
предлагались самими поэтами по принципу
«Цветы цветут свободно».
Надо сказать, что газета города Буроса
отличается любовью к поэзии. В ней регулярно
даются как статьи, рецензии на новые книги,
так и поэтические портреты. Вот и данную
антологию представил в газете «Бурое тиднинг»
7 марта 1990 года Ларе Хагстрём.
В то время как 80-е годы можно назвать
годами «плохой конъюнктуры, уныния и
безработицы», поэты испытывали сильную потребность
отказаться от вульгаризации личной жизни,
языка, вызванной массовой культурой, социологиза-
цией сознания. Вместо того чтобы «переходить
в наступление и прокламировать лучший мир»,
поэты отступали, искали себя. Но это был уход
в себя, а не в аполитичность, потому что
«отсутствие идеологии — тоже идеология».
В 80-е годы высокая конъюнктура на
книжном рынке благодаря книжным клубам,
массовым изданиям карманных книг повела за собой
лирику. За исключением Дании, где молодая
поэзия обрела «фантастическую мощь прибоя»,
нет ни одной другой европейской страны,
которая выказала бы такой интерес к современной
лирике, как Швеция,— думают редакторы
антологии. Не только поэты, считающиеся почти
народными (Фрёдинг, Ферлин, Дан Андерссон),
но и трудные для постижения (Экелёф, Сон-
неви) выходят массовыми тиражами. К
широкому читателю приходят Томас Транстрём, Будил
Малмстен, Кристина Люгн.
«Возможно, шведы — народ, действительно
любящий поэзию?» — задает вопрос рецензент
и рекомендует приобрести антологию «80-е годы».
Ану Кайпайнен — автор романа «Собрала
бы звонкие песчинки» о финско-ижорской
сказительнице Ларин Параске — карелка по
национальности, родившаяся на Карельском
перешейке. Она из рода рунопевцев Мустаненов, к
которому принадлежал и Эйно Лейно. Язык ее книг
унаследован от знаменитых предков, из народных
сказаний.
В интервью, взятом у нее Рийттой Лааксонен
(газета «Карьялайнен», 19 июня 1990 года),
А. Кайпайнен рассказывает о своих карельских
корнях. Память уводит ее к тем годам, когда
многие карелы были эвакуированы на новые
земли, в Финляндию. Вообще карелы, пишет
Кайпайнен, долго жили «с чемоданами под
кроватью».
А. Кайпайнен убеждена в том, что
карельская и финская культуры сейчас несут важную
миссию в объединяющейся Европе. Раньше
излишне много уделялось внимания коммерческой
культуре Соединенных Штатов и забывалась
культура Советского Союза и Восточной
Европы, «та мощная сила и та культура, что стоит
за нами». «Кто, как не мы,— восклицает
Кайпайнен,— могли бы сейчас принимать людей и
делать все, чтобы та или иная культура не
исчезла в дни, когда весь мир
переворачивается».
А. Кайпайнен на своей машине проехала по
Карелькому перешейку, увидела сильно
изменившиеся родные места, захламленные человеком,
и это было ударом для нее. «А ведь дюны
Териоки чрезвычайно красивы, куда красивее
средиземноморской Ривьеры».
Писательница, опубликовавшая целый ряд
романов, пьес, сборников стихов, получившая
первую карельскую литературную премию
Финляндии, поделилась своим немалым писательским
опытом. Перед тем, как начать работать над
очередным произведением, она много читает.
Желая быть точной в исторических подробностях,
Кайпайнен отдает свои рукописи на прочтение
специалистам. Три года она собирала материал
для романа о Ларин Параске. Каждую книгу
переписывает трижды: первый раз проясняет
текст для себя, второй — проясняет его для
читателя и третий раз окончательно оттачивает
каждую фразу, получая от этого удовольствие.
Третья стадия работы, как она считает, «самая
легкая и самая красивая». А самое страшное
для нее — ожидание того, как книга будет
встречена читателями.
Пьеса Теуво Паккалы «На сплавной реке»
хорошо известна жителям Карелии. Спектакль по
этой пьесе многие годы шел на сцене Финского
театра в Петрозаводске. В Финляндии пьеса
продолжает жить своей сценической жизнью и
сегодня. Мало того, спектакль «На сплавной реке»
в 1988 году побывал и за океаном и радовал
зрителей Нью-Йорка, Вашингтона и других
городов США. Привез его туда Рабочий театр
города Тампере (режиссер Ээро Конккунен,
автор музыки Оскар Мериканто) по приглашению
главного редактора газеты «Новости
Нью-Йорка». Целая финская деревня с окружающим ее
ландшафтом была показана американским
зрителям.

156
ПО СТРАНИЦАМ СКАНДИНАВСКОЙ ПЕЧАТИ
Увлекательно рассказала о 'постановке этого
спектакля на американской земле Ритва Хейк-
киля в журнале «Суомал^айнен силта» (1989,
№ 2). «Деревенских жителей и сплавщиков, то
есть актеров, танцоров, музыкантов, было
пятьдесят человек; технического персонала, или
работников сцены, свето-, звукооператоров,
манекенщиков, портных, парикмахеров, гримеров,
суфлера и других,— было семьдесят человек.
Декорациями- были изба Пиетолы и
деревенские окрестности со всеми видами. Изба Пиетолы
была не большой, не маленькой, но было в ней
веса предостаточно, как в финских елях, ибо
декоратор использовал настоящее дерево.
И, естественно, были упакованы в большие
сундуки костюмы для актеров, кошели, рубахи
для сплавщиков, брюки, сапоги, а также рабочий
инструмент: багры, топоры, пилы и тому
подобное. Взяты были также корзина из лучины, в
которой прятали Толари, кувшин Майи и другие
принадлежности быта сплавщиков и деревенских
жителей.
Вместе с этим обилием с материка на
материк была доставлена весомая порция радости и
веселой суеты».
«Публика везде ликовала, и не диво. Пьеса
«На сплавной реке» известна в Америке так же
хорошо, как в Финляндии. Ее ставили с начала
века десятки раз по всей Америке. Успех пьесы
объясняется (как в Америке, так и в
Финляндии) и здоровым содержанием, и
жизнерадостным сюжетом, который заинтересовывает всех:
добро вознаграждается, зло наказывается».
Тот, кто смотрел спектакль в давние годы,
будучи в Хельсинки или в Тампере, и сравнивал
его с постановкой Вили Аувинена, выражал
неудовольствие: куда-де пропали сердечность и,
нежность музыки. Но в целом спектакль
прошел с огромным успехом. Приезжали за
тысячи миль, чтобы послушать настоящую финскую
речь. Ведь финны, живущие в Америке (а их
уже не одно поколение), стали забывать родной
язык.
Осенью 1989 года по финскому
телевидению был показан многосерийный телефильм
Йоуко Туркки «Семеро братьев», вызвавший не
только шумные дебаты в прессе, но и яростные
протесты финнов-мужчин. Протестовавшие
выразили недовольство тем, что увидели
«национального поэта Киви с втоптанным в грязь его
финским самосознанием». Братья в фильме
Туркки вместо того, чтобы говорить красивые
классические реплики, только «хрюкают». И еще —
что уж совсем неприемлемо! — «братья
плачут». Должен ли фини-мужчина плакать?
В довершение ко всему они совершенно не
способны любить женщин. Словом, некоторые
зрители возвысили свой протест до требования
немедленно запретить фильм для показа за
рубежом, поскольку он искажает финскую
действительность. Среди тех немногих, кто защищал
фильм, был писатель, пользующийся большой
популярностью не только в Финляндии, Вейо
Мери.
С этой информации начинает статью «Роль
мужчины и женщины в финской современной
прозе» Тюва Курсстрём в шведской газете
«Дагенс нюхетер» (18 июня 1990). «Семеро
братьев» А. Киви явились, пишет Курсстрём,
«становым хребтом финской прозы», образцом
«мужского романа». «Мужчины писали о
мужчинах в основном мощными
эпически-реалистическими мазками. В финской мужской прозе
Импиваара семи братьев А. Киви — это
сообщество товарищества, действенности,
воинственности, политики». Женщина здесь предстает
лишь как нечто, «существующее вне», «но и
одновременно очень необходимое». Мужская
литература искала в женщине защиты от общества,
полного конфликтов.
Т. Курсстрём анализирует книги Антти Туури,
Олли Ялонена, Ханну Мякеля, Анникки Идстрём,
Орвокки Аутио, Леены Крон.
А. Туури, автор эпической серии, начатой
романами «Похъянмаа», «Зимняя война»,—
«самый мужской прозаик» в финской литературе,
чей язык отшлифован, дисциплинирован,
лаконичен, а юмор суров. Два последних романа
Туури («Новый Иерусалим», «Земное
пространство»), завершающие серию, ,имеют общего
героя Йоханнеса Хакалу, эмигранта, переехавшего
в поисках лучшей жизни в период депрессии
и массовой безработицы из Естерботнии в
Новый Свет, в Канаду. Его путь лежит к местам,
которые дали название роману «Новый
Иерусалим», к колонии-утопии. В романе «Зимнее
пространство» он наконец приходит к цели.
В Иерусалиме он встречается с женщиной, у
которой нет ни лица, ни имени. Она зовется
«госпожой Ринтала», пока ее не разоблачают
как аферистку. В конце концов Хакала
возвращается домой с девушкой Марттой, на которой
он должен «весной жениться». Как всегда,
любовь у Туури — «серия биологически
обусловленных коллизий».
Другой «большой мужской роман» написан
Олли Ялоненом («Йохан и Йохан»). В нем
рассказывается параллельно о жизни отца и сына
по обе стороны советско-финской границы в
30-40-е годы. Тот и другой переживают годы,
полные насилия. Если отец в СССР в
последнее время живет в землянке с женщиной
Айей, ливкой по национальности, и ее
ребенком, то сын соединяется со Стийной, «явно
душевнобольной».
Герой романа Ханну Мякеля «Ветсикко, или
Один дождливый день в жизни Йоуко
Ветсикко» порхает от женщины к женщине, растерян
перед лицом нового мира, «нового общества —
рационализированного,
интернационализированного, непредсказуемого». Единственный человек,
у кого Ветсикко может найти поддержку,—
«слабоумная мать». «У нее, которая снова стала
ребенком, сын может также стать ребенком».
«В женской литературе,— замечает Т.
Курсстрём,— наследие Киви выглядит иначе».
«Созвездие сильных женщин —- слабых мужчин
проходит единственной линией сквозь женскую
прозу от Минны Кант, Марии Йотуни и Хеллы
Вуолийоки к Ееве Йоенпелто». Новые
своеобразные традиции прозы создают сегодня
Орвокки Аутио, Анникки Идстрём, Леена Крон, Эйра
Стенберг.
В романе «Похитители фотографий» О. Аутио
«мужчины полностью исчезают». «Они существу-

СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА «СЕВЕР» ЗА 1990 ГОД
157
ют только как воспоминание и как ложь в
сознании трех женщин». Отношения между
женщинами весьма сложные. «Мать любит одну из
дочерей и ненавидит другую. Ненавидит она и
покойного мужа. Сына, напротив,
обожествляет и портрет его держит на камине,
настоящий мужчина — табу, и его фото надо
прятать».
«Семейный ад финского мужчины и финской
женщины» показан в «Письмах в Тринидад»
Анникки Идстрём. «Идсгрём высмеивает
современную финскую повседневность в каждой
новой книге». Метод ее последнего романа —
гротеск.
Многим отличается от коллег Леена Крон,
которая населяет свои романы фантастическими
существами и насекомыми. В одном из интервью
Л. Крон заявила: «Человек — больше память,
чем плоть». Среди вопросов, которые она задает
себе: «Что есть я? Что есть индивидуальность?
Что есть неизменное позади всего
изменяющегося?» В книге эссе «Шуршание и другие
бумаги» Л. Крон описывает «писательское
творчество как одиночество и видения». В эссе
«Маленькая белка и сын печали» она рисует
образ Алексиса Киви последних лет, тех лет,
когда он говорил о себе: «Теперь я сын
печали».
«Финский роман не такой уж сухой, по
крайней мере, в сравнении со шведским,— пишет
Т. Курсстрём.— В финской прозе есть
старомодная, но вечно актуальная проблематика
отношения полов, которая всегда трогает».
Армас ХИЙРИ
СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА «СЕВЕР»
ЗА 1990 ГОД
ПРОЗА
БАЛАКШИН Роберт — Во время оно.., роман . 7, 8
БОГОСЛОВСКИЙ Юрий — Два рассказа:
Учитель; Маманькино наследство . . 12
БОРОДКИН Юрий — Чужой грех, повесть 3
ВАКУЛОВСКАЯ Лидия — Сагана, рассказ . 1
ВЕРХОГЛЯДОВ Валерий — Похоронный полковник,
рассказ ... .4
ВЕСЕЛОВА Нина — Годовые кольца, повесть 10,11
ГАНН Джеймс — Бессмертные,
научно-фантастический роман (Перевод с английского Л ДЫМОВА) 4, 5
ГВОЗДЕВ Альбин — Девятый день, рассказ . 10
КОБЫЛИН Валерий — «Нагадай мне принца...»,
повесть . .... . 6
КРАВЧЕНКО Бориг — Два рассказа Дом
приезжих; Комендант базара . . . . . 10
ЛАНУ Арман — Прощай, жизнь, прощай, любовь..,
роман (Перевод с французского В КУЗНЕЦОВА) 6-8
ЛИШАНСКАЯ Марина — Этюды о' женщинах
Женщина из очереди за мимозами; Встреча;
Манекен на переднем сиденье . . 11
ЛЫСКОВ Александр — Переходный возраст, рассказ 11
ПАЛЬМЕ Якоб — Катрин слишком много знала, роман
(Перевод с шведского 3 БУЛОВСКОЙ) 10-12
ПОПОВ Михаил — Последний патрон, хроника
недавних дней . . 6
ПУШКИНА Светлана — Утятинская незнакомка,
рассказ . . . . . 4
САЛТУП Григорий — Карьера дворника, повесть 5
СИМЕНОН Жорж — Время Анаис. роман (Перевод
с французского В КУЗНЕЦОВА) . . 1,2
СПИЧАК Григорий — Три расг^за Нужны
будете!; Списки; Бульончик 6
ТИХОНОВ Олег — Свидетель, документальный роман 1-4
' ШИДЛОВСКИЙ Феликс — Троица, повесть 12
ПОЭЗИЯ
БЕЛОВ Василий — «С дубовых трибун и с гнилых
парапетов...» .
БЕСПРОЗВАННАЯ Полина — Душа- Светлые вехи;
«Не тебе бы, родной, говорить...»; Вторая четверть;
Храм Покрова в Филях; Душа ...
ВАСИЛЬЕВ Александр — Две свечи. Яшезерский
монастырь; Два брата; Зимнее; «Бросить все!
Забыть. Отречься...»; «Святая ночь! Прощание,
прощение...» . . ...
ВЕДЕНЕЕВ Александр — Василий Встречный, поэма
ВЬЮХИН Валерий — Крылья Потери; Звонари;
Ледоход; Земляника . • . .
ГУСАКОВ Александр — Отечества огни «Я
помню временный дощатый...»; «Пройдут твои
восходы...»; «Ночной перрон сверкнет огнями...»
ЗИМИН Леонид — «...Уж сколько раз из пепла
воскресала...» . .
КАЗАКОВ Юрий — Заветные верховья:
«О этот древний зоопарк — Земля!..»; Степь;
«Уходили лжепророки...»; «Ты что-то говоришь с
улыбкой мне...» . . . .
КЛИМОВ Андрей — У забытой деревни-
«Я сижу у забытой деревни...»; В лесу;
«Волнушки...»; Твое имя; Старая деревня; «В лесу
мороз...» ...
КОЛЫЧЕВ Николай — Земля, учи меня люб-
в и* Гармонист; «Наливай, попутчик, вина...»; «Вот
и земля сединой припорошена...»; «В чаще —
протяжный горестный вздох...»; После бала: Свеча;
«Седой озноб росы в траве...»; «...Мычит как будто
просит: «Пожалей!»...»; 24 октября- «Мир осенен
из глубины небес...»; Звонарь
КОСТИН Иван — Предчувствие встреч.
Лихолетья; Предчувствие весны; Об одной рукописи;
10
4
11
12

158
СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА «СЕВЕР» ЗА 1990 ГОД
Прялка Ирины Федосовой; О свободе; Звезда в
полете; «Раздирают жизнь борьба и страсти...» ... 4
КОРОТАЕВ Виктор — На крутизне ревущих
дней- «Поплачь, душа, полегче будет...»; Штопор;
«Не для людей воздвигнут город...»; «Разыгрались
волны не на шутку...»; «Тихо на улице, тихо в
дому...»; Тепло; «Когда-то свидеться придется...» 1
ЛАЙНЕ Николай (к 70-летию) — «Надел шинель,
винтовку взял...» (Перевод с финского М Тарасова),
Жаворонок (Перевод А. Шестакова), Сказ о
подснежнике (Перевод Ю Линника), Сестра солдата
(Перевод Э. Тулина); «Осыпь старого окопа...»
(Перевод В Казанцева); Березовая роща'(Перевод
М Тарасова) Вступительная статья «Мужество и
нежность» Олега МИШИНА . 5
ЛАРЬКИН Валентин — Кочкома . . 5
ЛИННИК Юрий — Два времени: Безразличье;
На кладбище; Девальвация; Радиация; В старом
доме; Первозданность; Ты; Наследственность 10
ЛУЖИКОВ Александр — По древним капищам
зырян: «Бабушка в избу вселяет солнце...»;
«Не так в тайге нас мял медведь...»; «Из
разоренного собора...»; «Счастье ли путь озарит...»
(Перевод с коми В. Суховского) . . . . 7
МИШИН Олег — Родного наречья слова-
«Ингерманландцы! Мои земляки...»; Сад; «Край
холмистый, край ольховый...»; «С былым упорством, с
прежним пылом...»; Радищев; У могилы Волошина;
«Стекла оконные дождик линует...» . ... I
МОРОЗОВ Геннадий — Абрамовский угор-
«Снегами Веркола слепила...»; «Ледяной сугроб
сутулится...»; «Притихли Малые Корелы...»; «Словно
бабочки цветные...»; «...А тот денек был тих и ясен...»;
«В родной земле, любимой с детства...» . 2
ОЗЕРОВ Лев — Наедине с двадцатым
веком: Коренная зима; «Скрипя в дороге
дровнями...»; «Надоело: Пушкин — Натали...»;
«Тягучий женский голос за стеной...» . . . . 12
ПАХОМОВ Сергей — Рождение ключей*
«Ноябрь за дворами. Дворы...»; «Этот берег,
похожий на море...»; «Чем ближе к зиме — тем
страшнее вода...»; «Есть на Севере в сопках холодных...» 8
Песнь старца из Тэги, хантыйское сказание
(Перевод А ПРЕЛОВСКОГО Оформление Н.
ПРОТАСОВА) ...... 12
ПОПОВ Владимир — Обращение к матери ... 3
ПОСКРЕБЫШЕВ Олег — И видеть лет
ушедших лик «В стог смётаны рослые травы...»;
Женщина: уходящему к другой; «Когда уже, весь
вымотавшись, тонешь...»; «Прибегала юность...»;
«Разнежась в комнатном тепле...»; «В дурную,
суматошную погоду...»; «По ходу песни вдруг
обезголосеть...»; «Какое счастье — наблюдать...» . 7
ПОШЕХОНОВ Александр — Мне не будет
покоя. «Я с «татью» и «смородиной»...»; Колокола;
Горе горькое; «Холода над рекою...» . 10
ПРУДНИКОВА Ангелина — Родник . . . . 12
РОЖНОВА Полина — Матушка моя В о л о -
г о д ч и н а: «Батюшка мой белый свет!..»; «К
далекой деревне иду поутру...»; «Это печаль былая...»;
«Мне Аграфена Купаленка сродна...»; «Кто меня
хранил?..» ..... . . 3
РУДИК Оскар — Атака . 5
СУДАКОВ Владимир — Завязь грядущего.
«Сельский дом. Красный угол с иконкой...»; Посадка
карельской березы; Поющая ступень . . 4
СУММАНЕН Тайсто — Мера жизни людской
«Когда к тебе придут...»; «Увидел я лицо — и
хлынул свет...»; «Я ничего не боюсь. Но порою...»;
«Эти строки, как сети, готовы...»; «Ты была когда-
то птицей. Но устала...»; Печаль матери-земли;
«Чем измеришь ее, ценность жизни людской?..»
(Перевод с финского О. МИШИНА) . . 2
СЫСОЙКОВ Михаил — Научи свое сердце
добру Сталин на параде Победы; «На фронте
были мы солдатами...»; «Мои друзья-фронтовики
в могилах...»; На могиле Б. Пастернака; «Он
поверил в меня...»; «Все перегорело, призабылось...»;
Друзьям 11
ТИМОФЕЕВ Виктор — Чувство полета: У
могилы Неизвестного солдата; Мавзолей; «Как много
слов...»; Одноночка; «Умысел или промах?..»; Сыну 5
ФОКИНА Ольга — Тайну знаю: Ледостав;
Тайну знаю; В этом ситцевом ... .... 3
ЧЕРНЕНКО Владимир' — Старые окопы . . 5
ШАРКОВ Юрий — Таежный вечер- «Взгляни
назад, в разрез векам...»; Эмигрант (В. Некрасов);
Таежный вечер; Ливень . . . 10
ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА
АЛЕКСАНДРОВ Дмитрий — Мост 5
БАЛАШОВ Дмитрий — Город Фрайбург в Германии 10
АВГУСТИНОВИЧ Евгений — На стыках, хроника
одного путешествия ... . . ... . 12
ГНЕТНЕВ Константин — Что итожим? .... 6
ДЮЖЕВ Юрий — Шуя, июнь 1929 года, очерки
северорусской жизни 2, 3
ЖУКОВ Юрий — Конвои идут на Север 1
ИЛЬИН Евгений, МУРИКОВ Геннадий — Не оскудеет
рука дающего . . . . . . . 2
КАМКИН Александр — Судьба и мысли народного
депутата . . . 10
КОШЕЧКИН Борис — Лед и пламень ... 5
ЛЕОНТЬЕВ Павел — Непривлекательная изнанка
войны . .... . 5
ЛОККО Свен — Кто уничтожил леса Кольского
полуострова 10
ЛОСКУТОВ Владислав — Уроки сталинизма (Опыт
исторического исследования) . .... 7
МИХАЙЛОВА Лариса — Путь в возрождению . . 6
ОРФИНСКИЙ Вячеслав — Российский Север: кризис
культуры? . . . 1
ПИЭТОЛА Эйно — Военнопленные в Финляндии
1941 — 1944 (Перевод с финского К- ГНЕТНЕВА) 12
САЗОНОВ Геннадий — Тревожные дни Воркуты ... 3
САЛЛИНЕН Аарре, ЛЕОНТЬЕВ Павел — Узники
финского лагеря №11 . . . .10,11
СТЕПАНОВ Владимир — К вопросу о счастливом
детстве . . . . 8
ФЛИНК Тойво — Мы еще живы 2
ШАБАЕВ Юрий — В поисках национальной идеи . 12
ШИЛОВ Павел — Вся глубина пропасти ... 11
«КРУГЛЫЙ СТОЛ» «СЕВЕРА»
Карельская АЭС: контрдоводы («Круглый стол» жург
нала «Север» в Петрозаводске) .... 8
Кольский полуостров: проблема выживания («Круглый
стол» журнала «Север» в Мурманске) . 4
КРИТИКА
БЕЛОВ Сергей — К Амвросию, в Оптину . . 1
ДЮЖЕВ Юрий — «Приговорен к переделке» . 7
ДЮЖЕВ Юрий — Русская литература в автономной
республике ... . U
ЗОЛОТЦЕВ Ст Достойны ль мы своих наследий... Л

СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА «СЕВЕР» ЗА 1990 ГОД
159
ЗОЛОТЦЕВ Ст — Бездна, полная звезд ... 10
КАЛИНИН Евгений — Заполярный вернисаж . 5
КАРХУ Эйно — Осмысляя наследие (Из истории
изучения карело-финского эпоса) . . 2
КАРХУ Эйно — Ингерманландия и ингерманландцы
(Опыт краткого историко-культурного описания) 8
KEPT Георгий — Величие и трагедия таланта
(К 100-летию со дня рождения чл -корр АН СССР
Д. В БУБРИХА) ... 7
КОРОТАЕВ Виктор — Постижение продолжается 10
КРЫЛОВ В П. — Покаяние или отречение? . 4
ЛАРЦЕВА Наталья — «К тебе, имеющему быть
рожденным...» . . . . . . 11
МИШИН Олег — «Там, где дом отцовский, славный...»
(К 70-летию Ортье СТЕПАНОВА) . 3
ОГРЫЗКО Вячеслав — Вещее слово . 3
САВКИНА Ирина — «Разве так суждено меж
людьми?» . . . 2
СЕРОВА Нина — Борис и Глеб, сыновья царицы Анны 7
СТЕПАНЕНКО Евгений — Испытание страданием 12
ТАРЛАНОВ Замир — «Котлован»: история без конца 5
ХАРЧЕВ Вячеслав — Человек пришел... . 1
ХАРЧЕВ Вячеслав — «О чем писать, на то не наша
воля» . . ... 6
ЧЕРНЕНКОВА ЕЙ— Писательская организация
Карелии в 30-е годы . . . 6
ПРОЗА РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ
ФИЛИППОВ Борис — Кресты и перекрестки (Из книги
«Избранное») . . . . 11,12
ШАХОВСКАЯ Зинаида — Отражения (Главы из
книги) . .... ... 3
РУССКИЕ ФИЛОСОФЫ ПРОШЛОГО
Евразийцы (Вступительная статья и публикация
Ю. В ЛИННИКА) . 12
Ильин Иван Александрович (Вступительная статья и
публикация Ю В. ЛИННИКА) ... 4
Митрополит Киевский и Галицкий Антоний (1863—
1936) (Вступительная статья Ю В ЛИННИКА) 9
ВОСПОМИНАНИЯ
САМСОНОВ Б|иктор — Жизнь продолжится, записки
лагерного лекпома
ТРОФИМОВ Федор — Мой век
ТУГАН-БАРАНОВСКИЙ М М.
Встречи
4, 5
10, 11
ЖУРНАЛУ «СЕВЕР» — 50
ГУСАРОВ Дмитрий — Раздумья в дни юбилея
БЕЛОВ Василий — Горький дым родного очага, стихи
ЗНАМЕНСКИЙ Анатолий — Самое дорогое
ЖУРАВЛЕВ Николай — На земном пути, стихи
БАЛАШОВ Дмитрий — Вечный вопрос
ДУДИН Михаил — Из старой тетради, стихи
СОКОЛОВ Василий — Северные песни, стихи
РОМАНОВ Александр — В створе времен
ТАРАСОВ Марат — Жизни всей простая суть, стихи
ГОРЫШИН Глеб — В северном направлении
РОМАНОВ Борис — Что мы правнукам оставим?..,
стихи
УШАКОВ Дмитрий — Отчий Север, стихи
АСТАФЬЕВ Виктор — Показательный расстрел (Глава
из романа)
АНТОЛОГИЯ ПАМЯТИ
Стихи (1940—1969 гг.):
ОРЛОВ Сергей, НИКОНОВА Юлия, ИВАНОВ
Александр, ЭРВАСТИ Вейкко, ГУТТАРИ Тобиас,
ТИТОВ Алексей, КИКИНОВ Георгий, ЧЕПАСОВ
Юрий, ВИРТАНЕН Ялмари, МОРОЗОВ Владимир,
ШМИДТ Борис, СААРИНЕН Илмари, РУБЦОВ
Николай
СОЛОВЕЦКИЙ МЕМОРИАЛ
АНДРЕЕВ Геннадий (Г А. ХОМЯКОВ) — Соловецкие
острова (1927—1929), повесть
ШИРЯЕВ Борис — Два рассказа- Приход отца
Никодима; Мужицкий Христос
Остров угрюмый встает среди волн... —
КЕМЕЦКИЙ Владимир, ПАНКРАТОВ Александр,
ПЕРЕЛЕШИН Валерий, КУБЛАНОВСКИЙ Юрий,
стихи
РОЗАНОВ Михаил — Соловецкие фактории,
воспоминания
Документы и публикации
ЭСЕР — Соловецкая трагедия
Обращение соловецких епископов
КЛИНГЕР А — Соловецкая каторга, записки
бежавшего
Памяти о. Павла Флоренского
Памяти Юлии Николаевны Данзас
ПОЛЧАНИНОВ Р В — Советские концлагерные
деньги
ДЕТЧУЕВ Борис — Последний год
Из истории соловецкой литературы
ДРЯХЛИЦЫН Дмитрий ~ Периодическая печать
архипелага (1924—1930 гг.)
ШУЛЬМАН Юрий — «Повести о чюдесах...»
(Писатель-маринист монах Сергий Шелонин)
КОРОТКО О РАЗНОМ
БОГДАНОВ Дмитрий — За известью на сойме . 2
КОРОЛЕВ В — Дмитрий Зырян — открыватель реки
Колымы . ... 2
ПУБЛИКАЦИИ И КОММЕНТАРИИ
11
БЕЛКОВ Вячеслав — Неизвестный Рубцов
Из архива писателя. К 70-летию Федора Абрамова
(Публикация и вступительная статья Л В
КРУТИКОВОЙ-АБРАМОВОЙ) . . 2
Предисловие М. Волошина к «Протопопу Аввакуму»
(Публикация и примечания Вл КУПЧЕНКО) . 2
ПОЧТА «СЕВЕРА»
ГАРАНЖА А П., г. Челябинск . . . 9
ЗЛОБИНА Виено, г. Таллинн — Как погасили «Луч» 7
КАТЧЕНКОВА И С, г Ленинград . 10
КОНЯЕВ Н., член СП СССР, г Ленинград 10
ЛОПАТКИНА Л., директор Соловецкого историкОгар-
хитектурного и природного музея-заповедника 9
ТКАЧЕВА В , г Москва . . 9
ШЕВАЛЬЕ П , г Серпухов . 1

160
СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА «СЕВЕР» ЗА 1990 ГОД
ПО СТРАНИЦАМ СКАНДИНАВСКОЙ ПЕЧАТИ
ХИЙРИ Армас ....
1, 2,
6, 9,
10, 12
САТИРА И ЮМОР
АРКАВИН Сергей — Баллада о короле Артуре,
доблестном рыцаре Ланселоте Озерном, неверной
королеве Гиневре и Драконе . . .
ГОРЯЧИЙ Геннадий -- Папуасиада
ЗИБОРОВ Александр — Положеньице...
КУЗЕМКО Владимир — Афоризмы .
МЕЙЕР Владимир — Обращение к народным
депутатам, юмореска
МЕЛЙХАН Константин — Миниатюры .
МУРАЙ Андрей — Пародии
ОБУХОВ Евгений — Бег в мешках (Наш детектив)
САБУРОВ Николай Эпиграммы
11
11
И
11
11
НА ВКЛЕЙКЕ
Заполярный вернисаж .... 5
Керамика Валентина Ткача . 10
Мечев Мюд. Иллюстрации к «Повести временных лет» 7
Миры встречаются (Фото О Семененко Текст
П. Романова) . . .11
«На рубеже» — «Север». 1940—1990 . 6
Наш сосед Финляндия (Фото В Ларионова) . 4
Петров И. М. (Тойво Вяхя). 1901-1984 1
Портреты Михаила Федорова . 10
Праздник ремесел в Кижах (Фото О Семененко Текст
Г. Салтупа) . . 8
Соловецкий мемориал (Фото Юрия Бродского) . 9
Соловки (Текст и фото О Семененко) 3
С Федором Абрамовым (Текст и работы Федора
Мельникова) 2
Вниманию читателей
По всем вопросам подписки и доставки журнала следует обращаться
только в местные отделения связи и агентства «Союзпечати».
Главный редактор О. Н. ТИХОНОВ
Редакционная коллегия: Д. М. БАЛАШОВ, В. И. БЕЛОВ, А. А. БОЛОТОВ, К. В. ГНЕТНЕВ
(зам. гл. редактора), Д. Я. ГУСАРОВ, Ю. И. ДЮЖЕВ, Н. А. ЖУРАВЛЕВ, В. П. КРЫЛОВ, О. Д.
ЛЕОНОВ, П. Р. ЛЕОНТЬЕВ, Г. В. МАЛЫШЕВ, В. С. МАСЛОВ, О. И. МИШИН, С. А. ПАНКРАТОВ,
И. К. РОГОЩЕНКОВ, А. А. РОМАНОВ, Б. С. РОМАНОВ, В. В. СЕРГИН, А. П. СУРЖКО,
В. Л. ТИМОФЕЕВ, В. Л. ШИРИКОВ, Г. А. ЮШКОВ.
Ответственный секретарь А. В. ДОРОГ АН
Техн. редактор В. Н. КУРИННАЯ Корректоры Н. Д. ГУСАРОВА, Л. А. ШАНАНИНА
Адрес редакции: 185670, г. Петрозаводск, ул. Пушкинская, 13. Телефоны: 7-47-36 (гл. редактор),
7-47-37 с зам. гл. ред., отдел критики), 7-94-94 (отв. секретарь, отдел прозы), 7-48-05 (отделы
публицистики и поэзии).
Сдано в набор 1 . i0 90 Подписано к печати 13.11 90
Формат 70ХЮ0'/'б. Бумага типографская № 2. Пе
чать офсетная. Усл. печ. л. 13,65 вкл. Усл. кр.-отт
14,3. Уч -изд. л. 20,65. Уч -изд л. вкл. 1,39. Тираж
20 000. Заказ 3110 Изд. № 134 Цена 80 коп
Издательство «Карелия», 185610, Петрозаводск,
пл. Ленина, 1, Республиканская ордена «Знак Почета»
типография им. П. Ф. Анохина Государственного
комитета Карельской АССР по делам издательств,
полиграфии и книжной торговли, 185630, г. Петро-
чаводск, ул. «Правды», 4