АРКАДИЙ ЛЬВОВ

С СИМОНОВЫМ
НАЕДИНЕ

АРКАДИЙ ЛЬВОВ

С СИМОНОВЬIМ
НАЕДИНЕ
НЕИЗВЕСТНЫЕ
ФАКТЫ
ВПЕРВЫЕ ДОСТОЯНИЕ
ЧИТАТЕЛЯ

Одесса ОКФА 1994

ББК 83.34 РОС 6
л. 89
УДК 882 (092) Симонов

Л

4603020101-14
94

Без оголош.

ISBN 5-7707-6939-4

© Львов

АркадиА Львович, 1994

Отчетливо, как в тот августовский, по-московски
жаркий, день шестьдесят четвертоrо rода, в редакции
"Правды'', когда он появился внезапно в дверях, не­
ожиданно высокий, заrорелый, с жесткими, карими с
прозеленью, глазами rорца, и направился быстрой по­
ходкой ко мне, вот так вижу ero и сеrодня, более
четверти века спустя, как будто не минули с тоrо
августа долгие-долгие двадцать восемь лет, из кото­
рых тринадцать лет уже после ero смерти, в августе
семьдесят девятоrо года.
- Симонов! - протягивая руку, он назвал себя,
хотя в этом не было надобности, совершенно ясно
было, что я узнал его, и тут же, как будто продол­
жая разговор, не только что начатый, а давни й, по
какой-то причине прерванный, но теперь опять возоб­
новленный, сказал, что Лукин пеоеслал ему мои рас­
сказы, но читать было некогда, завтра они со Львом
Славиным улетают в Монголию, в нынешнем августе
двадцатипятилетие сражения на Халхин-Голе, не ле­
теть нельзя, а когда вернется, не позже сентября, за­
сядет за мои рукописи.
- Как прочту, черкну вам. В сентябре, - сказал
он, опять протянул руку и тут же, не медля ни се­
кунд ы, повернулся и вышел.
У меня было смешанное чувство, скорее, непри ят­
ное, чем при ятное, как-то слишком для меня, одесси­
та, все торопливо и деловито, ни самому сказать спа­
сибо, ни от человека услышать приветливое слово, но
Юрий Борисович Лукин, консультант "Правды" по
литературе, который привел Симонова, чтобы тот по­
глядел на молодого автора собственными глазами, был
вполне удовлетворен и объяснил мне:
- Все в порядке. Костя - обязательный человек:
он прочтет, напишет. Все в порядке.
В начале ноября пришло письмо от Симонова: ·•я
прочел, хотя и не так скоро как бы мне хотелось,
все Ваши рассказы, которые мне переслал Юрий Лу­
кин. Прочел, во-первых, с интересом, а во-вторых, с
s

душевной симпатией к автору, к его мыслям и чув­
ствам. . .. Я думаю, что если бы их подобралось по­
больше, то из них могла бы составиться книжка рас­
сказов. Я постараюсь при случае показать их другим
товарищам, мнению которых я доверяю, проверить
свои ощущения. Если Вы захотите дослать мне еще
другие рассказы - досылайте, я их почитаю и напи­
шу Вам... И вообще напишите мне про себя и п90
то, как складывается Ваша жизнь, литературная в
том числе. Могу, конечно, расспросить об этом Луки­
на, но зачем его, когда можно спроси1ь у Вас?"
Я отправил еще два десятка рассказов и небольших
повестей, всего, вместе с теми, которые раньше он
получил от Лукина, более восьмисот страниц. У меня
у самого было двойственное чувство: приятно, что ру­
кописи мои привлекли внимание, но, с другой сторо­
ны, у человека есть свои дела, свои заботы, наконец,
свои рукописи, а восемьсот страниц машинописи это восемьсот страниц.
Незадолго до Нового года я получил весть от Си­
монова: " Приезжайте" .
Договорились н а седьмое января, о н жил тогда на
даче, в Красной Пахре, спросил, как я буду доби­
раться, но тут же сам себя перебил и сказал:
- Вас привезет ко мне Василий Иванович, мой
шофер. Запишите телефон. Где вам удобнее, где вас
ждать? Площадь Маяковского, у концертного зала
Чайковского, удобно? Договорились, десять ноль-ноль.
Учитывая заносы, два часа на дорогу.
Я приехал минут на пять раньше, машина уже
ждала. Водитель, Василий Иванович, предложил сесть
впереди, рядом с ним. Я ответил, нет, я сяду сзади,
так просторнее, он сказал, что не советовал бы, впе­
реди теплее, дорога не близкая, мороз под тридцать
градусов, так что лучше поближе к мотору.
Я держался за свое, на том и кончили, в дороге
поначалу было ничего, но понемногу стали коченеть
ноги, я двигал, сколько можно было, стопами, спро­
сил у Василия Ивановича, долго ли еще ехать, он
сказал, с полчасика. Я решил, полчаса можно потер­
петь, не страшно. Но получилось поболее получаса ,
местами здорово намело, и хоть почистили, но почи6

стили недостаточно, и всякий раз приходилось замед­
лять и потратили, как и рассчитывал Симо�ов, пол­
ные два часа.
Я бЬIJI в туфлях, Симонов, когда увидел, . спросил,
не замерз ли, я сказал, немного, у меня проблемы с
ногами, болел эндартериитом, он удивился, как же
так, почему я в туфлях, не в теплых ботинках,
спросил, какой номер обуви у меня, заметался, побе­
жал на второй этаж, принес свои финские, на меху,
сапоm, велел немедленно переобуться и позже, когда
мы работали уже у неrо в кабинете, несколько раз
спрашивал: ну как, потеплее?
Кабинет бЬIJI просторный, недалеко от письменного
стола, прислоненная к книжной полке , стояла карти­
на Пиросманишвили, голубые и синие тона которой,
наверное по контрасту с нетронутыми сугробами сне­
га, наметенными за окном, казались куском сгущен­
ного, замороженного неба.
На столе, приготовленные к работе, лежали мои
рукописи, Симонов стал перелистывать, вдруг остано­
вился, спросил, почему-то обле.-:ши свой вопрос в
старомодную формулу: " Вы по какому факультету
кончали? По историческому?" Да, ответил я, по ис­
торическому, я в письме своем уже пи«;ал ему, что
кончал исторический факультет, он, естественно, не
забыл, и подтверждение понадобилось ему только для
того, чтобы задать мне главный вопрос.
- Скажите, - спросил Симонов, - сколько чело­
век было казнено в России по политическим процес­
сам в минувшем столетии?
Я сказал, что знаю только главные процессы, декабристов, Каракозова, народовольцев, Александра
Ульянова - специально же этим вопросом не зани­
мался.
- Сколько же все-таки? - домогался Симонов,
неожиданно вскочил, подставил к стене стремянку,
снял с верхней полки книгу и, потрясая ею, воск­
ликнул: - Двадцать пять человек! Двадцать пять за
сто лет!
Сойдя со стремянки, он воротился к столу, сказал,
пора браться за дело, придвинул к себе рукописи и
стал листать страницу за страницей, изредка остан ав7

ливаясь в тех местах, где, как ему казалось - он
так и rоворил: "мне кажется" - автору следует сно­
ва перечитать фразу или абзац и устранить недогово­
ренность, если есть недоrоворенность, нарочитая, из­
быточная, на ero взгляд.
Он и в письме уже раньше писал мне о несколь­
ких рассказах, что хотел бы "попросить... о некото­
рых вычерках, прояснениях, потому что и в этих
рассказах их общая направленность и общие настрое­
ния" ему не чужды, но, пояснял Симонов, "просто в
манере письма есть усложненность, к&к мне кажется,
кое-где нарочитая, недоrоворенность, тоже до извест­
ной степени специальная, нарочитая. Вот с этим я
внутренне как-то и спорю" .
Я возражал ему, что как о н внутренне спорит с
этим, так и я внутренне сопротивляюсь той степени,
той полноты доrоворенности, когда исключается есте­
ственная зыбкость, свойственная не только нашим
мыслям и словам, но и нашим чувствам. Ну, отвечал
он на это, надо больше договоренности и меньше не­
доrоверенности.
В первый присест работа над рукописями заняла
три часа, Симонов сказал, пора перейти в столовую,
там приrотовили для нас утку, тоже дело, по-своему
интересное, и нужное.
На полке стояло множество бутылок - ассорти­
мент, который мне случалось прежде видеть только в
барах на судах загранплавания.
- Что будете пить? - спросил Симонов. - Конь­
як?
Я сказал, коньяк, естественно, французский, а ка­
кой именно, пусть выбирает хозяин.
- Чепуха, - сказал Симонов, - слава, репута­
ция! Лучше нашеrо армянскоrо нет ничеrо. И не
"Арарат" , - махнул он трубкой, а три звездочки.
Обыкновенные три звездочки. Поверьте мне, я знаю
толк в этом деле. Да чего тут рядить, вот вам, сами
и сравните.
Он встал из-за стола, подошел к бару, взял две
бутылки, французов, как сказал он, и испанцев.
- Ну? - он налил сначала " Камю " , за ним, в
друrой бокал, чтоб не порт,ить впечатления от буке8

та, " Фундадор" , выжидательно смотрел на меня. '
Ну?
Я не отвечал, он налил опять Армянского, три
звездочки, чуть п оболее, чем полагалось для дегуста­
ции, я отпил, подержал во рту, и, ощутив привыч­
ную горечь , вязкость , и привкус, как мне всегда ка­
залось , перегретого на косогоре грунта, сказал:
- Пожалуй, вы правы.
Он обрадовался, было совершенно очевидно, не то­
му обрадовался, что гость согласился с ним, признал
его правоту, а тому, что армянский коньяк не тол ько
выдержал сравнение с французами и испанцами, но и
вышел из этого сравнения победителем.
Никакой скованности в его движениях не было и
прежде, напротив, было нечто привычно хозяйское, я
бы даже сказ ал, барское, но теперь , когда признано
было преимущество, превосходство своего, отечествен­
ного, кон ьяка над иноземцами, слава которых тоже
не на пустом месте выросла, а была , в общем, впол­
не заслу женная, честно заработанная, во всех движе­
ниях его - и в том, как брал он бутылку, и как
наливал гостю, себе, и как уверенно, смачно отпивал
из бок ала - появилась та полная свобода и раско­
ванность в каждом движении, та широта, какие свой­
ственны хлебосолу, хозяину края, хозяину земли,
плодами которой он потчуется всякий Божий ден ь , а
сегодня, поскол ьку за столом и званый им гость , пот­
чев ал и гостя.
Главное блюдо была утка, отлично, я бы даже ска­
зал, безупречно поджаренная, так что, пока хозяин
не приступил к ней с ножом, она выглядела как ис­
кусно выполненный муляж, какой случается видеть в
витрине столичного магазина или на выставке кули­
нарии. Старухе, которая под ал а утку на стол и тут
же повернулась , чтобы идти, Симонов сказал спасибо,
объяснил, она здесь , на даче, за кухарку, подошел к
бару, на мгновение замешкался, говоря, что к птице
надо бы вина, но он предпочитает водку, и если
гость не возра жает, то и будем пить водку, вот, то­
варищи
привезли
бутылку
немецкой,
охотнич ьей,
"Егершнапс" . Как ран ьше, когда речь зашла о конья­
ке, говорил он о себе, что знает толк в этом деле,
9

так теперь, выставляя бутылку шнапса, сказал, улыб­
нувшись, о немцах:
- В этом деле фрицы знают толк.
Слово это - "фрицы" - произнесено было добро­
душно, пожалуй, даже с симпатией, со времени окон­
чания войны: минуло уже целых двадцать лет, новые
поколения успели народиться, да и сами немцы в со­
знании русского человека были уже не вообще нем­
цы, а были свои, восточные немцы, и не-свои, запад­
ные, однако и там, по крайней мере в Западном
Берлине, стоял над ними Вилли Брандт, социал-де­
мократ, и все же, когда прозвучало это слово, "фри­
цы", потянуло дымком военных лет, и я вспомнил,
что в недавно изданном сборнике стихов и поэм, ку­
да он включил Jнаменитое свое стихотворение "Если
дорог тебе твой дом ... " , слово "немец" было изъято и
вместо него вставлено было "фашист" - абсоютный
анахронизм для
неповторимых,
незабываемых лет
Отечественной войны, войны именно с немцами, а не
просто с фашистами.
- Я, конечно, думал об эrом, - сказал Симонов,
но да ведь это уже история.
Верно, это была уже история, но в сорок втором
году автор призывал русского солдата, своего соотече­
ственника, "убить хоть одного" , и этот " хоть один"
назван был тогдашним своим именем, немец, эмоцио­
нально настолько насыщенным для русского слуха,
что никаким друmм словом в те годы: нельзя было
его заменить.
- Нет, - стоял на своем Симонов, - история ис­
торией, а сегодня так оставлять нельзя было. И чув­
ствуем мы: по-другому, и друзья у меня там, в ГДР,
да и в Западной Германии тоже. Нет, - повторил
он, - для сегодняшнего читателя "фашист" понятнее
"немца " , фашисты и сегодня не перевелись.
Что фашисты не перевелись, доказывать не было
надобности. Но стихи его про немцев были написаны
в сорок втором году, и для того года, для сорок вто­
рого, когда Ленинград был в блокаде и помирал с го­
лоду, когда от Москвы: немцев только что отогнали,
да и то отгон мерили на версты:, а сожженным горо­
дам и селам счет был на сотни, на тысячи, неправ10

дой, фальшью, отдавало это слово, "фашист" , в его
стихах, и уж если решился он на эту замену, то на­
до было не оставлять датой 1 942-ой год, а указать,
хотя бы рядом, новую дату, шестьдесят второй или
шестьдесят третий год, когда замена была произведе­
на. Дополнение это хоть и не меняло сути, но, по
крайней мере, сберегало хронологическую достовер­
ность, вообще необходимую, особенно же в таких
стихах, как " Если дорог тебе твой дом " , написанных
не только по велению времени, но и вошедших в па­
мять людей, в память поколений.
- Я думал об этом, - сказал Симонов, - совето­
вался с редакторами, и решили оставить так, как бы­
ло: 1 942-ой год. Я думаю, - он налил водки мне,
налил себе, улыбнулся, - правильно решили.
Принять его объяснения я не мог. Он и видел это,
что объяснение его, хотя бы и со ссылкой на общее
его с редакторами мнение, не принято. На лице, как
мне показалось, промелькнуло выражение досады, но
он тут же, чтобы не давать простора уже намечав­
шейся неловкости, перевел разговор на другую тему,
которая по нутряному,
по нравственному своему
смыслу была продолжением прежнего разговора, но
касалась уже других людей и других обстоятельств.
Речь зашла о его пространных, на несколько десят­
ков страниц, литературных заметках, опубликованных
в последней, декабрьской, книжке " Нового мира" за
пятьдесят шестой год.
- Вы читали эти заметки? - спросил Симонов.
Я ответил, что не только читал, но, хотя минуло
уже восемь лет, очень хорошо помню их. В этих
словах моих не было никакого преувеличения. Я дей­
ствительно хорошо помнил заметки, особенно по впе­
чатлению какое они прои�ели на меня тогда, восемь
лет назад, когда среди общих разговоров о "культе
личности" - термин этот уже и в те времена раз­
дражал своей заведомой, своей нарочитой, по идеоло­
гическому партканону, узостью - Симонов, хотя и с
оговорками, сам себя одергивая, чуть не первый, или
во всяком случае один из первых, заговорил о покая­
нии, об очищении себя от " грехов" , имея в виду не
только партийную, государственную или иную ведом11

ственную вину за все, что диаmостировалось как
"культ личности " , но и общую нашу, то есть всех,
независимо от ранга, вину за все события, за все де­
ла наши, какие норовили уложить в эти два, заклю­
чающие в себе если не само отпущение "грехов " , то,
по крайней мере, намек на такое отпущение, слова:
"культ личности " .
Помнилось, однако, что тезис этот, по мере того
как перевертывались страницы, как-то размывался,
освобождая место другому тезису - о литературе, о
литературной критике, о писателях, о партии и об
отношениях, какие у нее были с литературой нашей
и писателями - хотя разговор этот велся не из око­
па, а над окопом, с подставленной как бы ответному
огню грудью. По тем временам и это было немало,
но все же росло чувство досады, какое бывает всегда,
когда предлагают разговор о главном, а потом, как
бы и не переводя стрелки, уводят разговор на вторые
пути, тоже, несомненно, нужные и важные, но все
же не первые, а вторые.
- Это, - сказал Симонов, - я в журнале, где
был тогда главным редактором, назвал записки свои
"литературными заметками" , а на самом деле это
была лишь небольшая часть докладной записки на
триста машинописных страниц, какую я представил в
идеологический отдел ЦК. Главное, что подстегнуло
меня...
Я машинально вставил:
- Двадцатый съезд, доклад Хрущева ...
- Нет, - ответил Симонов круто, с неожиданной
резкостью, вроде в реплике моей, нисколько не оце­
ночной, просто констатирующей, было, тем не менее,
заключено нечто оскорбительное для него, - главное,
что подстегнуло меня, смерть... самоубийство Фадеева.
Мысль подготовить такую записку у меня уже давно
зрела, но как-то руки не доходили. А Саша... Фаде­
ев... выстрелил в себя - и тут засел я, и досидел
уже, пока не закончил. Но задумка, повторяю, была
уже раньше. И до двадцатого съезда с докладом Хру­
щева была у меня такая задумка - написать им.
Мне хотелось спросить: " Кому им?" Ведь он и сам
был в свое время не то членом ЦК, не то кандида12

том в члены, а недавно еще ЧИСJIИЛС!l, скалько помню,
в составе центральной ревизионной комиссии партии.
Мельком - я опять увидел жесткие, с прозеленью,
глаза горца - глянув на меня, Симонов, вроде бы
отвечая на вопрос, который ТOJIЬICO возник у меня в
уме, но так и не был произнесен, обьяснил, что ЦК
и все там, на Старой площади, были для него всегда
" они " , к которым надо ездить, надо разговаривать,
потому что без них ничего не решалось.
- Ничего серьезного, - повторил он, - без них
не решалось. Да и вообще, - махнул рукой, - не
решалось и ничего другого, из чего они сами и дела­
ли серьезное. После " Заметок" этих весь пятьдесят
седьмой год прошел в объяснениях на Старой площа­
ди. Все разговоры на нервах. Ну, а кончилось, как
водится, оргвыводами. В 58-ом году сняли меня с ре­
дакторства в "Новом мире" - четыре года продер­
жался, кое-что было сделано, Дудинцева "Не хлебом
еди ным " напечатали - ну, в общем, сложилось так,
что при шлось уехать в Среднюю Азию, в Ташкент.
По тону, каким были сказаны эти слова - "при­
шлось уехать в Среднюю Азию" - у меня возникло
впечатлени е, что речь шла о каком-то принуждении,
чуть не административной высылке.
Я спросил:
Что же, вас заставили, принудили выехать?
- Ну что значит заставили, - раздраженно отве­
Обстоятельства сложились так, что
тил Симонов.
нельзя было оставаться в Москве. Я понимал, надо уез­
жать. И куда-нибудь подальше, - усмехнулся он. Ташкент я сам выбрал. И не жалел потом. Хорошие,
по-своему, годы. С кинодокументалистами наши ми
работал там. Дельные ребята. На газопроводе, тогда
вводил и в строй новую линию, из Бухары и Самар­
канда в Ташкент, отличную ленту сделали. В Таш­
кент приезжал один американский редактор из круп­
ного журнала в Бостоне. Все расспрашивал меня, не
мог понять, почему я здесь.
- Вы объяснили ?
- Объяснил, конечно, - засмеялся Симонов. Кл и мат нрави тся, растительность богатая, своеобыч­
ная, керам и ка, гончары, как где-нибудь в Хорезме в
-

13

Средние века. Ну, и люди замечательные, многие в
годы войны работали на военных заводах. Вспомина­
ли, разговаривали. Помогает в работе над романом.
Симонов сделал паузу.
Константин Михайлович, можно один вопрос?
- Говорите, - кивнул он.
- А если бы вы не уехали в Среднюю Азию, если
бы остались в Москве, что было бы?
Симонов пожал плечами:
- Я же говорил: уезжать из Москвы надо было.
Обязательно. Выбора не было. Выбор только, куда
ехать. Все мне тоща в строку ставили. И "Заметки", и
Дудинцева, за то что не предусмотрел, какой резонанс
будет, и ска�щал в Доме литераторов, коща обсуждали
" Не хлебом единым " , пришлось вызывать конную ми­
лицию, чтобы с улицы входную дверь не выломали,
такая собралась толпа, и выступление Паустовского,
который кричал в зал, вот, мол, Дроздовы здесь,
призывая - голосом своим, жестами, всей позой чуть не к физической расправе, а зал бешено апло­
дировал. Нехорошо получилось тогда. Главное, для
книги, которая была уже в печати, нехорошо.
Несколько лет спустя в редакции " Правды" , в от­
деле литературы, произошло у меня случайное зна­
комство с Владимиром Дудинцевым. Узнав, что я из
Одессы, он радостно, на хохлацкий лад, воскликнул:
"Э-ге, то i я ж буду родом з Укра1ни! " И тут же,
чуть наклонясь ко мне, конфиденциально добавил:
"Молодой человек, с такими глазами в редакции не
ходят" .
Роман его " Не хлебом единым" вышел тогда уже
отдельной книгой, я поздравил его, он махнул рукой,
сообщил, что переводит сейчас какого-то казаха, пре­
красно платят, семьсот рублей за лист, дал мне совет
заняться тем же, переводом с языков братских народов,
и вдруг заговорил горячо, воспламеняясь от собствен­
ных слов, о десятилетней давности вечере в ЦП)I. Все
бьuю уже на мази: книга набрана, сверстана, готовился
тираж в " Роман-газете" . И вдруг эrот вечер в Доме
литераторов, на котором все перевернулось.
Костя, молодец, все продумал, подготовил как
надо, чтобы поддержать издание, а тут на трибуну
14

выскочил этот карла, этот мерин, стал -махать кула­
ком и выкликать свонм сиплым rолосом!
- Какой карла? - не понял я.
- Да этот самый, - Дудинцев сделал в воздухе
рукой отметку , обозначая человека малоrо роста, который выкликал, что Дроздовы здесь, в зале, среди
нас, как будто без неrо люди не узнают их, - из
всяких там райкомов-rоркомов!
- А мерин почему? - спросил я.
- Ну, молодой человек, на Украине это поло�енq
знать: когда жеребец, после известной операции, пре­
вращается в мерина, все равно, завидев кобылу, он не­
терпеливо стучит копытами, хотя теперь только это стучать копытами - и может. Костя. пытался остано­
вить его, остудить пыл, но куда там: стучит мерин
копытами! Тираж уже rотовился, - хотя минули roды, в голосе у Дудинцева звучала боль, досада , вес пустили под нож. Загубили книгу.
Я рассказал Симонову о разrоворе с Дудинцевым,
он кивнул головой:
- Да, так и было. Паустовский вышел тогда в ге­
рои, а главное - книгу Дудинцева - в тот вечер
загубили. А я бы, - лицо у Симонова сделалось
вдруг отчужденное, жесткое, - тоже мог кое-что по­
помнить Паустовскому из прежних времен, до марта
пятьдесят третьего года.
Что именно мог он "попомнить" Паустовскому, Си­
монов не объяснил, тут же опять вернулся к роману
Дудинцева ц сказал, что в те дни не было в литера­
турной жизни страны более важноrо и нужноrо дела,
чем это - выпустить книгу Дудинцева.
Уже в эмиграции я узнал, что на Западе, в
Мюнхене, в издательстве " Центрального объедине­
ния
политических
эмигрантов из
СССР "
почти
вслед за журнальной публикацией в " Новом мире"
роман "Не хлебом единым" вышел отдельной кни­
гой. Во вступительной статье, в первой ее строке,
издатели писали: " Роман Дудинцева "Не хлебом
единым" произвел в Советском Союзе впечатление
разорвавшейся атомной бомбы". И страницей далее:
из беллетристики и публицистики тех лет "наибо­
лее политически значительное... и наименее подцен15

,

зурное по духу произведение - это роман Дудинцева
"Не хлебом единым".
В " Нью- Йорк Тайме" Харрисон Солсбери и Томас
Витии, оба хорошо знавшие Россию по сталинским
временам, тоже писали об эффекте разорвавшейся
бомбы.
Специальные службы в ЦК во все времена при­
стально следили за реакцией Запада на всякие собы­
тия в Советском Союзе, в особенности в искусстве и
литературной жизни. Идеолоmческая надменность и
спесь как-то странно сочетались в восприятии полити­
ческих и идеолоmческих пастырей с болезненной чут­
костью и чувствительностью к негативному суждению,
высказанному на Западе.
. - И это лыко, - сказал Симонов, - ставилось
мне в строку, дескать, кому потрафили.
- А ХХ съезд? - удивился я. - То же можно
было сказать и про ХХ съезд партии.
- Нельзя было сказать, - резко, зло ответил Си­
монов.
Там свои, внутренние, критерии были.
Словом, выбора не оставалось: надо было уезжать из
Москвы. А потом, когда вернулся, пришлось начинать
сызнова, не с нуля, конечно, но восстанавливать свя­
зи, знакомства , да и вообще, - Симонов приподнял
руку , сжал пальцы в кулак, опустил на стол, - вы­
шло сложнее, чем представлялось. И много всяких
других неожиданностей. Ну, давайте ...
Он налил себе водки, спросил, налить ли и мне, я
ожидал, он произнесет тост, чокнемся, но он взял
свою стопку, так, без слов, опрокинул, и вдруг, как
показалось мне поначалу, безо всякой связи, загово­
рил о своем происхождении.
- По маминой линии я дворянского роду. Дворян­
ский сын. Отец был военный, офицер царской армии.
Отца я не знал, не видел, отец пропал на фронте
без вести. Отчим мой, мамин муж, тоже был воен­
ный. Тоже из царских офицеров.
Что по матери он был из князей Оболенских я уз­
нал позднее, из опубликованных после смерти его за­
писок "Глазами человека моего поколения". В тот
январский вечер, на даче у него в Подмосковье, он
просто сообщил, что дворянских кровей, сообщил, по16

вторяю, как показалос ь мне поначалу, вне всякой
свя зи с суждени ем своим о тех, со Старой площади,
и з аппарата ЦК , кого он отделил от себя общим ме­
стоимением "они ".
- В доме у нас,
сказал Симонов, - было
строго заведено: слово - это слово, время - это
время. Ноль-ноль часов, а если с минутами, то ноль­
ноль часов и столько-то минут. Порядок был обязате­
лен для всей сем ьи : для отчима, для матери, для ме­
ня. Приходилось ломать себя, но это сделалос ь при­
вычкой на всю :жизн ь. А идет отrуда, и з дома, и з
семьи - от матери и отчима, боевого русского офи­
·цера , который с юношеских лет, из юнкерского учи­
ли ща, пронес через всю жизнь эти правила.
Хозяин захмелел, но хмел ь ска зывался только в
едва заметном возбуждении и настой чивом повторе ­
нии мысли, которая была уже вполне ясна и не
нуждалас ь в повторени и: навыки и правила его, за­
служ и вавши е уважения, сложились в семье, где мать
была из дворян, а отчим, заменивший ему отца , был
кадровый офицер царской армии, который по зднее,
уже офи цером Красной Армии, сохранил в непри кос­
новенности привычки, выработанные еще в старой, в
и мперской России.
Эта гордость е го, связанная с дворянским его прои с­
хождени ем и средой, в которой, даже и в наше время,
когда в стране верховодили "он и " , люди со Старой
площади , сохранялись былые, слож ивши еся в веках
нормы - я вспомнил бабелевское: "Точность - добро ­
детель королей .. . " - удивила меня не сама по себе,
напр отив, она представлялась мне вполне ест ествен ­
ной , боле е того, привлекательной, но уди вило, что
ник огда прежде, ни в одном из его многоч исленных
худ ожественных и публицистических соч инени й , нс
при ходилось встречаться с этой гордостью, уход яще й
свои м и корнями в его родословную, которая, по рево­
люционному код ексу, какой ввели в обиход после
Октября, отмечена была тем, что и меновали , в час"'­
ности , сословной спесью.
Это самоощущен и е его восходило к чувству, кото­
рое я бы на звал " государственным " - государств ен­
ным в том смысле, как о нем говорит Ключевск и й в
17

своих суждениях и оценках российского дворянства,
бывшего в веках одним из столпов имперской России.
Стихи его "Ты помнишь, Алеша, дороги Смолен­
щины... " , написанные в сорок первом, в начальные
недели войны, стихи, по-моему, гениальные, есди
иметь в виду под гениальностью некий выброс нутря­
ной, первозданной энергии, восходящей, как сказ(! л
бы человек религиозный, к Первоисточнику, Перво­
источнику с большой буквы, я увидел в этот январ­
ский подмосковный вечер, когда за окном, среди чер­
ных елей, лежали подернутые синевой, как будто
в зятые с полотен передвижников, сугробы российского
снега, увидел по-иному, нежели прежде, когда они
привычно включались в школярское понятие поэзии
Симонова военных лет. Увидел как подлинную, как
сокровенную часть души поэта, открывшуюся однаж­
ды в лихую годину Руси, в судьбоносный час, когда
:женщины опять стали называть себя солдатками,
"как встарь повелось на великой Руси " , когда
Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь и з гла з:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в Бога не верящих внуков своих.
Я не разделяю в згляда тех, кто видит в нем поэ­
та-временщика, исключительно чуткого к зака зам
времени и власти. Но не знаю другого его ст ихотво­
рения, где бы заказ времени и всплеск души поэта,
не всплеск, а разлив, сошлись с такой идеальной
полнотой в ощущении русского, ощущении, точнее,
великорусского, нисколько не посягающего на нацио­
нальные чувства других граждан "великой Руси " , ко­
торые в те же дни, на тех же дорогах Смоленщины
клали навечно и свои жизни.
Уже позднее, после многих встреч и ра зговоров с
ним - и на квартире его у метро "Аэропорт" , где
18

он жил с семьей, и в конторе ero, как он сам называл
свой рабочий кабинет в доме кинематографистов там
же, у метро, и на подмосковной даче - у меня четко,
я бы сказал, нерушимо сложился образ ero как импер­
ского человека, который, несмоrря на всю ero причаст­
ность к советским будням, причастность, которой поме­
чена вся его биография с оrроческих , с фэзэушНЬIХ ero
дней, представлял все :же некий сколок того, что счи­
талось - не только по партийной табели об историче­
ских истинах, но и по мнению, какое само, без давле­
ния, утвердилось в умах наших поколений - навсегда,
безвозвратно, ушедшим, :канувшим в лету истории.
Произнося слово "rосударственное" , когда ранее за­
шла речь о его самоощущении, я поймал себя на
том, что вроде бы только что услышал это слово от­
куда-то извне, в другом :контексте, произнесенное
другим голосом, с грассирующим "р'', давно и хоро­
шо мне знакомым, но не сразу узнанным.
Прислушавшись, я узнал и голос, и хозяина его, и
вспомнил весь разговор, где слово это прозвучало не­
сколько раз, причем всякий раз с твердостью, с грозо­
вой нотой, какое грассирование прядает иногда этому
звуку "р", с оттенком реверберации, в русской речи.
Разговор был в тот же вечер, в Красной Пахре,
солнечное пятно едва удерживалось по наружному,
обращенному в сад, :краю подоконника, пришлось
включить свет, Симонов налил, уже не спрашивая,
армянского коньяку мне, себе, приподнял бокал, уве­
систо, с ударением, произнес, "Чтоб было все хоро­
шо! " - "Чтоб было все хорошо!" он потом надписал
и в своей книжке стихов, которую презентовал мне в
тот же день, седьмого января, - и стремительно, го­
рячо, вроде до этой минуты сдерживал себя, а теперь
вдруг реш ился положить конец этой своей сдержанно­
сти, заговорил о Фадееве.
В общем, если вникнуть, приглядеться пристальнее
во все течение тогдашнего разговора, в скрытые нити
его, уходившие, говоря образно, в подпол, можно бы­
ло бы наверняка обнаружить жесткую, органическую
связь внезапных его реминисценций о Фадееве со
всем, что сказано было накануне, начиная с воспоми­
наний о литературных заметках в "Новом мире". Но
19

тогда переход этот вызвал у меЮ1 ощущение· внезап­
ного облома, облома в геолоrичеас:ом смысле, когда
под мирным, ухоженным, уиавожеННЬIМ rруитом вдруг
открываются скальные, с rраВИТНЬIМ холоДИЬIМ бле­
ском, породы.
Навалясь грудью на стол, он уставилсJ1 на меня,
как бы намереваясь исJСЛЮчить ВCJIJCyIO мою попытку
уклониться от прямого ответа:
- Вы когда в последний раз читали Фадеева? " Раз­
гром" , "Последний из Удэrе", "Малодая: mардия" этого не называйте, это вы учили в ШJСоле. Я спра­
шиваю: в последний раз когда читали Фадеева?
Тон и настойчивость, с какой он требовал ответа.
не вязалась с простотой, J1 бы сказал, непритязатель­
ностью вопроса.
Я невольно пожал плечами, он пристально наблю­
дал за мною, ожидая моего ответа, на который, хотя
он еще не мог знать, какой именно будет ответ, бы­
ла уже готова у него своя фраза.
Подчиняясь настрою, какой он задал, .я дал Ответ
не сразу. а погодя, как бы тщательно проверяя свою
память, которая ненароком могла и подвести, и толь­
ко после этого, после тщательной проверки, уверенно
ответил: в последний раз читал Фадеева в "Огоньке " ,
главы из романа "Черная металлурmя". об уральских
металлургах, в двух, кажете.я, номерах. А целиком
романа не читал.
- И не могли читать, - подхватил Симонов. И никто не читал. И не в двух номерах, а в одном.
И ничего, кроме этого, и не было, никакого романа.
Я искренне был удивлен, потому что уверен был,
роман "Черная металлурmя" , оконченный или не
оконченный - окончанию его могло помешать само­
убийство автора - существует, но я, после страниц,
прочитанных в "Огоньке" , просто потер.ял к нему
всякий интерес и забыл о его существовании. И
вдруг оказалось, что дело вовсе не в приватном моем
читательском забвении, а в том, что нет такого ро­
мана ни на книжной полке, ни в архиве писателя
Фадеева, и ни в каком другом архиве нет.
- Нету, - повтор.ял Симонова, - понимаете, не­
ту никакого романа "Черная металлургия". И не бы20

ло. А была только груда листов бумаги, которне Фа­
деев в последний rод-полтора подкладывал в свою
папку, разбухавшую у нас на глазах, и, похлопывая
рукой, давал понJ1ть, вот она, "Чериаи металлургии".
А на самом деле в папке б ьt.ли о дни листы: чистой
бумаги, аккуратно, как всеmа у Фадеева, завизанны:е
канцелярской тесемкой. Вот так и ходил он с этой
разбухающей папкой мноrо месицев, хоти у некото­
рых стало уже назревать подозрение, но, понятно,
никто этоrо подозрении вслух не высказывал.
- А вы:? - спросил я. - Верили или тоже подо­
зревали?
- И то и другое, - сказал Симонов.
И верил
и подозревал. Подозревал не в том смысле, что уга­
дывал насчет его папки, что одни листы: чистой бу­
маги там, а в том смысле подозревал, что предпола­
гал содержимое папки не как rотовую рукопись рома­
на, а как всякие подrотовительные материалы и чер­
новые наброски. А в последние месяцы, - Симонов
задумался, - в последние месяцы, пожалуй, и в это
уже не верил.
Симонов стал раскуривать свою трубку, я восполь­
зовался паузой и спросил: заметил ли Фадеев пер·�­
мену в его, Симонова, отношении к папке?
.
Симонов ответил не сразу, сделал несколько глубо­
ких затяжек, щеки его при этом западали, как у
всех заядлых курильщиков, и наконец произнес:
- Думаю, что заметил. Да и я хоть прямо не rо­
ворил, но и скрыть не старался. Саша человек был
наблюдательный, не мог не заметить, но виду не по­
давал. Так и шло у нас это, как бы по молчаливому
уговору с обеих сторон: он продолжает свою игру,
потому что выбора никакого у него уже нет, а я".
да и у меня нету ни какого выбора, потому что со­
стояние его я видел отчетливо.
я удивился:
- Отчетливо? И видели, что он идет к самоубий­
ству?
- Видел, - кивнул Симонов, - конечно, видел.
А что можно было сделать? Ничего нельзя было сде­
лать. У него в последние годы сложился уже четкий
треугольник: кабинет - больница - санаторий. и;}
-

21

санатория - в кабинет, опять запои - и опять
больница. Сталин, и тот не мог сломать этого тре­
угольника. Фадеев был государственный человек, с
широким кругозором, настоящий государственный ум,
Сталин уважал его и ценил, хотел сделать секрета­
рем ЦК по идеологии, это уже само собою Политбю­
ро, третий человек в партии, да и в государстве.
Иногда казалось, дело идет на лад, Фадеев брал себя
в руки, некоторое время держался, возникала даже
уверенность, ну, теперь уж не сорвется. И вдруг
трах-бах, все вверх тормашками - опять белая го­
рячка, больница, санаторий. Тот же треугольник.
Симонов налил себе коньяку, указал мне рукой на
бутылку, чтобы я сам, если есть желание, налил сес�.
вЬIПИЛ залпом, как пьют умелые люди водку, вытер
пальцами губы, как-то не то ссутулился, не то, уходя
в воспоминания, машинально втянул голову в плечи,
помолчал с минуту, круто выпрямился, руки, сжав
пальцы в кулаки, положил перед собою на стол.
- Летом пятьдесят второго года, в июле, Фадеев
звонит мне: давай, Костя, приезжай. У меня свои де­
ла, я был тогда редактором "Литературной газеты" ,
спрашиваю: срочно? Фадеев отвечает: немедленно. Ну,
я Фадеева знаю: драматизировать не в его манере,
зря торопить не станет. Приезжаю. Захожу в кабинет
генерального секретаря: первый секретарь союза писа­
телей назывался в те годы " генеральным" . Спраши­
ваю: в чем дело? Фадеев держит в руках какую-то
бумагу, не показывает мне, ведет себя как-то суетли­
во, не по-фадеевски, я пытаюсь поймать его взгляд,
он уводит глаза в сторону, снова говорит, вот при­
слали бумагу, надо подписать. Я спрашиваю: Саша,
что за бумага, почему я должен подписывать? Я хотя
еще не знаю, что за бумага, кто прислал, но чувст­
вую уже, что бумага не просто сверху, а, видимо, с
самого верху, так что выше некуда.
Симонов опять взял бутылку, налил себе, спросил
меня, почему я не наливаю себе, налил сам, выпили
разом, он опять выложил кулаки на стол, на меня не
глядит, го.лову наклонил, так, наклоня, держал некото­
рое время, вдруг поднял, ударил кулаком по столу:
Я опять спрашиваю: Саша, что за бумага, поче22

му я должен подписывать? В этот раз ои ответил:
бумага о писателях, мы оба, хах секретари союза,
должны подписать и вернуть, с нашими подписями,
туда, откуда приСJIЗJIИ. Я спрашиваю: да откуда же
приСJIЗJIИ? Подавая мне бумагу, он сказал: оттуда.
Ну, si: уже и сам догадывался, что бумага была "от­
туда" . Короче, это были списки писателей, арестован­
ных в конце сороковых годов по еврейскому делу.
Списки на расстрел.
Тогда, в s�:нваре шестьдесs�:т пятого года, на даче у
Симонова, в Красной Пахре, подмосковном· поселке, я
впервые услыша.ч об этих списках, списках на рас­
стрел, которые, как обьяснил мне Симонов, "рассыла­
лись по кругу" , с учетом профессионального ведомст­
ва, к :которому принадлежали те, кто, по списку,
подлежал расстрелу.
Впоследствии, более двадцати лет, я нигде не
встречал подтверждения, что такие списки на рас­
стрел, рассылавшиеся "по кругу" на подпись, дейст­
вительно
существовали.
Говоря
"впоследствии" ,
я
имею в виду все годы до восемьдесят девятого, когда
в книге тогдашнего заместителя главного политкомис­
сара Советской армии генерал-полковника Дмитрия
Волкогонова, в книге его о Сталине "Триумф и ·тра­
гедия" , я встретил сообщение о списках на расстрел,
содержавших порою тысячи имен и рассылавшихс!I
"по :кругу" , на подпись в разные ведомства, не толь­
ко партийные и государственные, но и в профессио­
нальные, творческие союзы, о чем впервые я узнал
еще из рассказа Симонова в январский подмосковный
вечер шестьдесят пятого года.
Сообщив , какоrо рода бумагу передал ему Фадеев на
подпись, Симонов сказал, что тут же, не читая ее я, помню, был удивлен тогда, но впоследствии сам
столкнулся с обычаем его уходить от чтения того, о
чем, если возникнет необходимость, он мог бы не
кривя душой сказать, что не читал этого - вернул
Фадееву.
- Саша, - rоворю я ему, - почему я должен под­
пиСЬIВать эту бумагу? Ты генеральный секретарь - ты
и подписывай. А он мне в ответ: Костя, ты замести­
тель генерального секретаря и редактор "Литератур·

23

ной газеты", и подпись твоя дОJIЖИа быть тут. Он
тычет пальцем в бумагу, а я rоворю ему: нет, под­
писывать ие буду; хто составлS1Л списки на арест, тот
пусть И ПОДПИСЬIВает эту бумагу.
Я ие поиu, о uких списках иа арест идет речь.
Симонов, хотя и не глця иа мени, но, уловив, дол­
жно быть, мое недоумение, объяснил, что у Фадеева,
как автора романа "Разгром " , где главным героем
"человек с нездешними зелеными глазами" , по имени
Левинсон, были в свое время очень близкие отноше­
ния с еврейской сек цией союза писателей. Ему не
только доверяли в этой секции, но и любили ero и
избрали даже в руководство секции, хотя все ero
родство с еврейской советской литературой было не
прямое, а через зеленоглазоrо ero комиссара-больше­
вика Левинсона из " Разгрома" . Правда, про Левинсо­
на этоrо должны были читать в обязательном порядке
и даже отвечать на экзамене по литературе все со­
ветские школьники.
И вот, как руководитель союза писателей и как
человек - так, по крайней мере, думали наверху наиболее компетентный и осведомленный по части
настроя еврейских писателей, Фадеев в сорок восьмом
rоду составил списки на аресты, которые были произ­
ведены тогда же, в сорок восьмом, и, частью, в со­
рок девятом году.
Мне помнилось, что этими арестами положено было
начало кампании по борьбе с космополитами, но Си­
монов сказал, нет, это было раньше и св51зано было
с приездом в Москву Голды Меир, первого посла Из­
раиля в Советском Союзе.
Симонов, ХОТ51 и был возбужден - то ли выпитым,
то :ш своими воспоминани51ми, скорее же, и тем и
другим - но голос его и каждое слово звучали твер­
до, уверенно, он говорил, это было очевидно, о том,
что давно уже и не один раз думано-передумано.
- Я сказал Фадееву прямо - увертывался, сколь­
ко мог,_ а больше увертываться нельзя было - ты,
Саша, списки составлял, ты и подписывай, а я под­
писывать не буду! Баста! Глаза у него были нехоро­
шие. Нехорошие были глаза. Я знал, он никогда не
забудет мне этоrо. Да и я: не забыл. Ну, ладно, 24

улыбнулея он вдруг, - заболтались мы, а работа
стоит. Давайте работать.
У меня на уме все вертелсJ1 вопрос о Фадееве, о
списках на арест, которые, по утверждению Симоно­
ва, в сорок восьмом rоду тот состаВ11J1Л: что же он,
Фадеев, в самом деле верил, что люди эти - тут
надо уточнить: речь тогда шла об аресте, о расстреле
еще, видимо, не думали, иначе не раскачивались бы
четыре rода - которых он знал мноrо лет, еще с
довоенноrо времени, действительно изменники и пре­
датели?
Симонов - то ли сам вопрос не понравилсJ1 ему,
то ли, хотя уrоворились вepll}'ТЬCJI к работе, а ОПJIТЬ
втягиваемся в разrовор - ответил раздраженно:
- При чем здесь верил не верил! Саша был rосу­
дарственный человек, - Симонов провел в воздухе
трубкой, как будто очерчиваJ1 линию rоризонта, широкий rосударствеНИЬIЙ ум, он понимал: rосударст­
во
это Молох, rосударству требуютсJr жертвы.
Списки, если надо, без неrо составп. Найдутся со­
ставители. А где гарантия, что будет лучше, а не
хуже? Про меня тоже rоворили, дескать, Симонов та­
кой-сякой. А были бы на моем месте другие, лучше,
что ли, было бы. Я не думаю, что лучше, поверьте,
я знаю, что rоворю: похуже было бы.
Ни тогда, ни позднее я не был осведомлен о жиз­
ни Симонова и делах ero настолько, чтобы судить и
выносить приговоры - занятие, с моей точки зрения,
всегда сомнительное, по сказанному "кто из вас без
греха, пусть первый бросит камень". Но внезапный
его переход от Фадеева к себе, переход, нисколько
не предполагавшийся моим вопросом, вызвал у меня,
у слушателя, ощущение, что, хотя и открестившись
от Фадеева по поводу обоих списков - и на арест,
и на расстрел писателей
ов все же внутренне, в
недрах, в тайниках своей души, где решаются чело­
веком дела не для коrо-то, не для сторонних , а для
себя самоrо решаются, не почувствовал тоrо освобож­
дения, какое обычно возИИJСает, когда дело действи­
тельно завершено, как rоворп законники, закрыто. · '
В пятьдесят третьем rоду, зимой, незадолrо· до
смерти Сталина - чуть не за месц-полтора, в па-

25

мяти у меня эти события располож:ИJПJсь по соседству,
почти рядом - в "Литературной газете" опубликованы
бЬIJIИ фе.льетоНЬI об евреях, не менее пошлые, злобные,
наrшсаННЬlе, что назы:ваеn:я, не пером, а колом, чем в
других тоrдашних газетах. Но дело было не в самих
этих фельетонах, набивших, каж:еn:я, оскомину уже и
у тех, кто их сочинял , само собою, по команде сверху ,
ибо без командЬI сверху такие вещи тогда не делались.
Дело было даже не в том, что дали их на страницах
писательской газеты, а в том, что в редакторах у этой
газеты состоял Симонов. Именно это, что фельетоНЬ1, с
этакой крикливой, настырной юдофобской нотой, вЬIШЛИ
в газете Константина Симонова, котороrо молва - за­
метим , без малейших к тому оснований - то в наме­
ках, то прямо каким-то генеалоmческим боком относи­
ла к IUiемени иудеев, более всеrо, я бы даже сказал,
больнее всеrо, как будто совершено бЬ1Ло не только ос­
квернение, но и самоосквернение, поразило тоща очень
многих, я помню, не только евреев, но и русских ре­
бят, недавIШх фронтовиков, для которых Симонов был
не просто поэт, а был поэт-солдат, поднимавшийся в
атаку из окопа, ходивший на подвоДНЬIХ лодках "Над черным носом нашей субмарины взошла Вене­
ра - странная звезда" - летавший на бомбардиров­
щиках и здоровавшийся за руку, как равный, с Жу­
ковым, которого, по слухам, побаивался сам Сталин,
с Рокоссовским, Василевским, Коневым, полководца­
ми, чьи имена не только вошли в историю войны с
Гитлером и победы над ним, но и сами стали этой
историей.
Я не стал вспоминать об этих фельетонах, о тог­
дашних наскоках его газеты на безродных космополи­
тов, сопровождавшихся изгнанием из газеты редактора
отдела
фельетонов
еврея
Рудольфа
Бершадского,
фронтовика, партийца, но коснулся этой истории генетического продолжения кампании конца сороковых
годов - косвенно, с того боку, который был наиме­
нее болезнен для него, может быть, даже, как пред­
ставлялось мне, не без дозы некоторой моральной и
душевной компенсации. Я спросил про писателя и
драматурга Александра Борщаговского, который по де­
лу о космополитах, в конце сороковых годов, под26

верrся жестким нападкам, в том числе, и со стороны
своего друга Симонова, о ком вскоре прошел слух,
что, приняв непосредственное и активное участие в
кампании по преданию Борщаrовскоrо остракизму, он
тут же, чтобы поддержать ero, будто бы дал ему
ПЯТЬ ТЫСЯЧ рублей.
Я, помню, поначалу отнесся к этой истории вообще
с недоверием, потому что вся она как-то не вязалась
с общей атмосферой враждебности, которой сопровож­
дались все тогдашние акции против евреев, отмечен­
ные той широтой и эмоциональным накалом, какие
во все времена свойственны были искренним rоните­
лям Иудина племени. Но слух был очень упорный,
доходил с разных сторон, и в конце концов я пове­
рил, точнее, почти поверил: что-то, в чем я не сразу
разобрался, склоняло меня к тому, чтобы предпочесть
скорее сомнение, нежели уверенность. И вот сейчас,
спросив у Симонова о тех пяти тысячах - кстати,
по тогдашним временам, сумма не маленькая: - ко­
торыми он одарил, по слухам, Борщаговского, я уви­
дел на лице его гримасу досады, недовольства, явно
усилившихся, когда, отвечая на мой вопрос, он под­
твердил, да, это правда, он дал тогда своему другу
Борщаговскому пять тысяч, потому что тот сидел без
денег, а достать было негде.
Теперь, когда он обьяснил, почему дал деньги то есть дал как бы по обычной причине, вроде бы
ссужая друга, оказавшеюся временно в безденежье я почувствовал, что предпочел бы услышать от неrо
насчет этих пяти тысяч отрицательный ответ. Ощу­
щение, какое возникло у меня, навело меня на
мысль о Достоевском, точнее, о его героях, которые
всегда, даже в тех случаях, когда подчинялись будто
бы первому движению души, оставляли у меня зыб­
кое, малоприятное чувство двойственности мотивов.
Возможно, я был неправ - в конце концов, деньги
другу, хоть формально он оказался: в стане его хули­
телей, нужны были, и деньги дал ему именно он,
Симонов, - но чувство это не оставляло меня, не
оставило и по сей день, когда я узнал уже, не толь­
ко из книги Надежды Мандельштам, что материаль­
ная: поддержка, какую он оказал Борщаговскому, бы27

ла не единственным эпизодом такоrо рода в ero жиз­
ни.
Я совершенно исключаю, что, оказывая помощь , он
руководствовался: каким-то расчетом, тем более расче­
том, в основе котороrо лежало ожидание какоrо-то
публичноrо, положительною для неrо, для ero репу­
тации, эффекта. Нет, это было искреннее движение
души, соседствовавшее, однако, с другими движения­
ми, не столь блаюродными, но не менее властными
и повелительНЬIМи, от которых он, несомненно, стра­
дал в тот момент, когда подчинялся: им, и еще более
страдал, когда миновала практическая: острота момен­
та, вызвавшая эти движениs�.
История с фельетонами об евреях, которая засела в
памяти у многих - и у друзей ero из евреев, и у
недруrов-антисемитов, ибо ни те, ни другие, хотя и с;
разным к этому отношением, не числили Симонова в
полку юдофобов - вкупе с историей помощи, какую
он оказал безродному космополиту Борщаrовскому,
подвергши тою предварительно публ11чному, но уста­
новленному канону, полосованию, была ему, помимо
всеrо прочеrо, неприятна еще и чисто формальной
своей стороной. Несомненно, огласка, которую полу­
чили пять тысяч рублей вспомоществования:, приоб­
ретшею какой-то странНЬlй, чуть не смердяковский
оттенок, теперь, спустs� юды, вызывала у него доса­
ду, какую может вызвать у осмотрительноrо, притом
опытноrо, человека SIВНЬIЙ технический промах.
В том же ряду технических промахов была, хотя и
по друюй причине, и история с фельетонами, кото­
рые, по приказу со Старой площади, он пустил в
своей газете за несколько недель до смерти Сталина.
Прояви он тогда побольше упорства, а это качество
было у неrо, проканитель, поморочь тех, со Старой
площади, кто были для нею "они", не маялся бы он
теперь оскоминой от этих фельетонов - последними
из числа тех, что были непосредственно связаны с
прямыми велениями Сталина и ею планами, о кото­
рых он, человек rосударственный, осведомлен, если
не в деталях, то, во всяком случае, достаточно обсто­
ятельно, чтобы не заблуждатьс5r насчет их смысла и
цели.
21

Несомненно, он и не заблуждался. Не заблуждался
в 11нваре-феврале п11тьдес11т третьего года, как не за­
блуждалсs� и прежде, во всех случаях, когда затевали
в союзном масштабе атаки на евреев то ли в кампа­
нии по борьбе с низкопоклонством перед Западом, то
ли в походе против космополптов, то ли восстанавли­
вая отечественные приоритеты по части науки.
Но в промашке его с фельетонами, тем более, по­
вторяю, длs� него досадной, что пришлась она на по­
следние недели жизни Сталина, сыграли, si думаю,
свою роль письма разных коллег-литераторов в пар­
тийные инстанции
насчет каких-то сомнительных
пунктов в его родословной, а главное, насчет связей
его со всs�кими зарубежными центрами.
- Я, знаете ли, - Симонов чуть сощурилсst, плу­
товато улыбнулсs�, - тоже в свое время ходил в
агентах международного сионизма.
Приняв слова его за шутку, si сказал, что о скры­
тых корн11х его генетических наслышан, но Симонов,
пропустив мимо ушей мою реплику, продолжал свое:
- Осведомленные товарищи писали в ЦК, что в
Москве, в писательских кругах, существует группа,
связаннаs� с "Джойнтом" . Группу возглавляет Кон­
стантин Симонов.
Тогда, во времs� разговора, si был настолько пора­
жен - "Симонов - главарь подпольной организации
"Джойнта"! - что не мог дивиться лишь возможно­
сти такого обвинения в адресе знаменитого барда,
любимца Сталина, ну, если не любимца, то, во всw­
ком случае, несомненного его протеже в чиновной
иерархии тогдашней советской литературы:.
.
Только впоследствии дошло до меня, что сообщение
это заключало в себе некое объяснение - объясне­
ние, которого он не мог позволить себе публично тому юдофобскому шабашу, какому он,
редактор
"Литературной газеты " , дал ход на ее страницах в
последние недели жизни Сталина.
Позднее, когда мы: закончили работу над моими
рукописS1МИ, я вернулся к этим последним неделям
Сталина, отмеченным, в частности, известным делом
врачей, сопровождавшимсs� слухами о назначенной на
весну пs�тьдесят третьего года депортации евреев в
29

Сибирь и на Дальний Восток. Я спросил у Симонова:
это правда, что действительно у Сталина был план
массовой депортации евреев, как мне говорили, в
теплушках, в телятниках по транссибирской магистра­
ли, чтобы часть их выморить по дороге?
Симонов ответил:
- Я не знаю, какие планы были у Сталина. Ста­
лин не делился со мной своими планами. Но некото­
рые товарищи, с московского радио, еще кое-кто, го­
ворили мне, что б ыли какие-то материалы. Я этих
материалов не видел, но думаю, материалы эти были.
А что сделал бы Сталин, можно гадать. Но это гада­
ние на кофейной гуще. Сталин уже был не тот, ка­
кого привыкли себе представлять. Это был уже не
прежний Сталин, который все мог. Он б ыл уже стар,
и дело б ыло не в годах, не в возрасте, а в том, что
он сам чувствовал себя старым.
Я сказал, по слухам, на XIX съезде партии он
впал, когда произносил свою речь, чуть не в истери­
ку.
Чепуха, - махнул трубкой Симонов, - На
съезде он как раз был в форме. Вы видели Оrалина
в кино?
Я пытался вспомнить, мелькали какие-то отдельные
кадры, Сталин на трибуне мавзолея 7-ого
ноября,
1-ого мая, на параде Победы, а обстоятельно вспоми­
нался только Сталин на трибуне VIII чрезвычайного
съезда советов, когда в 36-ом году принимали консти­
туцию, по поводу которой он говорил свою речь,
произнося, с неожиданными, порою, долгими паузами
фразу за фразой, едва повышая или, наоборот, едва
понижая интонацию.
- Ну вот, - кивнул Симонов, - то же было на
XIX съезде. А вот на пленуме ЦК - съезд выбрал
меня кандидатом в члены центрального комитета пар­
тии - Сталин действительно выглядел необычно. Я
думаю, слухи об истерике связаны с этим пленумом.
Здесь я видел Сталина в последний раз и заметил,
что он сам чувствует себя старым. Он набросился на
Молотова, на Микояна, голос несколько раз срывался.
По-моему, это была истерика. В общем, неприятное
было· зрелище. И неожиданное.
30

Я сказал Симонову, у меня никогда нс было п ие­
тета к Сталину. Ну, в ранние пионерские годы , ко­
нечно, был, но позднее, в восьмом-девятом классе,
уже не было. А в студенческие годы, когда в газетах
ежедневно продолжали печатать поток приветствий
товарищу Сталину по случаю ero семидесятилетия,
хотя давно минули все юбилейные сроки, написал
стихи-монолог Сталина: "Я стар, я умудрен, величь­
ем упоен, мне почесть воздает людское стадо. . . "
Прочитав первые две строки, я остановился. Среди
следующих б ыла строфа о новом царстве, на какое
будет пасажен товарищ Сталин:
Мы на земле, планете дрянной,
Людскому стаду мир дадим.
И будет царь не иностранный,
А свой, советский, властелин.

Я подумал, что не следует читать, по крайней ме­
ре, сейчас, эти стихи. Можно было ожидать, что Си­
монов сам предложит, хотя бы из простого любопыт­
ства: " Читайте до конца ". Но он не предложил, так
двумя строчками и ограничились , а он вернулся к
прежней теме, своего видения и понимания Сталина,
и, отвечая на мои слова о пиетете к Сталину, кото­
рого у меня не было уже в старших классах, сказал:
- Вам было просто: вы Сталина не видели. А Ста­
лин был великий актер, обаятельный человек, если хо­
тел. Смотрите, - он стал загибать шu1ьцы, - Эмиль
Людвиг, Анри Барбюс, Рамен Рмлан, Лион Фейхтван­
гер, этот мудрый еврей, - все писали о нем, как он
хотел. Конечно, в Германии подымался Гитлер, эти
люди правильно видели Гитлера, и Сталин, в их гла­
зах, мог стать в Европе противовесом Гитлеру. Но вес
равно, дело было не только в этом: они писали о Ста­
лине так, что сегодня многим непонятно, как можно
было писать так о Сталине.
Я сказал: было обаяние силы, обаяние власти. Это
понятно. И все же не оставляет тяжелое чувство,
когда ч итаешь все эти отчеты о встречах со Стали­
ным, включая " Москва. 1937- ой .год" Фейхтвангера,
который как историк, бытописатель императорского
31

Рима, никак не мог миновать, хоть в мысленных па­
раллелях, Суллы: с ею проскрИJIЦmJми и Калигулы,
флиртовавшею с чернью и сносившею головы своим
сподвижникам.
- Я со Сталиным, лицом к лицу, встретился
впервые после войНЬI. На квартире у нею я никогда
не бывал. А вот Полевой, военный корреспо�щент
" Правды" в Сталинграде, был у нею в 43-ем году
на квартире. И то.же, - Симонов широко развел ру­
ками, - подпал под обаяние.
Позднее я узнал некоторые деrали эroro визита от
самого Бориса Полевого: :ках Сталин уса.живал гостей,
вызваННЬIХ из Сталинграда, за стал, как остановил его,
Полевого, коща он потянулся к вазе с оочным пиро­
гом и взял уже кусок, а хозяин sдруг, подойдя сзади,
поло.жил свою руку поверх его и указал пальцем на
другой кусок, объясняя, почему именно 31'ОТ: "Посмот­
рите, товарищ Полевой, какой замечательный кусок,
какая у него румяная, поджаристая корочка. Очень ре­
коме�щую, товарищ Полевой, возьмите этоr кусок".
Мне было странно, что такие детали, может быть,
по-своему трогательные, но все-таки не столь уж: су­
щественные, могли формировать представления о Ста­
лине. Хотя тут же я поймал себя на мысли, что вот
именно такой, домашний Сталин у вазы с .srблочным
пирогом или струделем, который приготовила его ку­
харка, в те времена должен был более всего волно­
вать воображение, особенно у тех, кто непосредствен­
но сталкивался с ним - генералиссимусом, хотя и в
шинели простого маршала, главой партии и хозяином
страны.
Симонов, как будто прочитал мою мысль, обратил
внимание на это, на неожиданную для тех, кто
встречался со Сталиным, простоту - неожиданную,
хотя, кажется, редко о каком из достоинств Сталина
говорила и писали так мною, как о его простоте.
- Это сложилось еще в тридцатые юды, - Симо­
нов пыхнул своей трубкой, - когда Сталин был уже
бесспорно первым среди вождей, как тогда называли
его ближайших соратников. А может быть, да же
раньше, в конце двадцатых, когда проmали Троцкого
и начали коллективизацию. Но на моей памяти все-

32

таки с начала тридцатых. Даже самоубийство Алил­
луевой, хотя, кажется, с первого дня шли слухи, что
не было никакого самоубийства, а было просто убий­
ство, выпятило тогда на передний план памятник на
Сталин
поставил
Новодевичьем
какой
кладбище,
своей жене, высекши на граните слова " Надежде Ал­
лилуевой" и свою подпись: "И. Сталин" . . То же са­
мое, - Симонов опять пыхнул трубкой, - было в
декабре тридцать четвертого, когда убили Кирова и
Сталин сам приехал в Ленинград, прямо, как воспри­
ни малось уже тогда, из своего кабинета в Кремле,
которого давно не оставлял ни для каких оказий.
С лух, что Сталин причастен к убийству Кирова, рас­
пространился не только в Ленинграде, но и в Моск. ве, где я тогда жил с матерью и отчимом, и помню,
были разговоры в доме о загадочности всего этого де­
ла, связанного с убийством Кирова, который и до
семнадцатого съезда партии, а еще больше после
съезда воспринимался как ближайший соратник Ста­
лина и - по отношению, какое складывалось у мно­
гих, скорее, даже не в мыслях, а где-то в чувствах
в какой-то мере соперник Сталина. Думаю, что Ки­
ров, при всех своих достоинствах народного трибуна
лучшего, после Троцкого, оратора партии, вообще
и
не годился на первые роли. Но после убийства фигу­
ра его как бы еще выросла в сознании людей , и тот
·
факт, что Сталин остался теперь, когда Кирова �с1е
стало, один, укрупнил и фигуру самого Сталина , те­
перь уже не только бесспорно первого, но и бесспор­
но единственного вождя партии. Партии и народа.
Картина, какую нарисовал Симонов, в общем отве­
чала тому, что я сам представлял себе, но насчет
Кирова у меня сложилась уверенность, что убил его
именно Сталин, убил не потому, что боялся соперни­
чества, а потому, что не могло быть в стране ника­
кого любимца партии и народа, существующего от­
дельно от Сталина и, тем самым, пусть не политиче­
ски, пусть не этически или даже эстетически Пред­
ставляющего собою альтернативный образ руководите­
ля.
В двадцатые годы любимцами могли быть Троцкий
и Бухарин, но в тридцатые годы любимцами народа
-

21

0536

33

могли быть уже только такие люди, как герой граж­
данской войны красный конник Буденный, летч ик Ва­
лерий Чкалов или начальник полярной экспедиции
Папанин.
Мне хотелось прямо спросить: " Кто же убил Киро­
ва?" Я колебался, потому что по ответу, какого я
ждал, следовало, что Сталин был убийцей, и Симо­
нов, если он согласен с этим, должен произнести эти
слова: "Сталин - убийца". На дворе стоял январь
шестьдесят пятого года , и такие определения еще не
были в ходу. Как же он ответит: да или нет?
- Константин Михайлович, - спросил я, - вы
верите, что Кирова убил Сталин?
Это не вопрос веры, - сказал он жестко.
Это вопрос знания. Надо знать. А мог ли Сталин
дать задание, чтобы убили? Мог.
На столе перед ним лежала зажигалка, чуть по­
одаль спички, он потянулся, взял спич ки, чиркнул,
сера вспыхнула, брызнули, как с бенгальского огня,
искры, и тут же погасли, он отбросил черенок, взял
другую спичку и поднес к трубке, хотя надобности в
этом не было, табак тлел, достаточно было затянуть­
ся раз-другой, чтобы трубка раскурилась.
- Это я думаю теперь, что Сталин мог, - сказал
Симонов, - А что думал тогда, не помню. Если бы
думал, что мог, наверное, запомнилось бы. Скорее
все-таки, не думал. Не допускал. Когда позже, через
три-четыре года, началась чистка в армии, и тогда,
хотя, помню, были вопросы, а ответов не находилось,
и тогда так не думал. После войны я часто ездил в
Европу, мне говорили как о достоверном, твердо ус­
тановленном, что среди военных был заговор против
Сталина. Бенеш верил, что такой заговор был, и
Черчилль, который уважал Бенеша, человека очень
честного и порядочного, тоже верил. А Черчилль, С'1ми знаете, был не дурак. Теперь считается бесспор­
ным, что Гитлер перехитрил · Сталина, подкинул че­
рез Прагу · документы о заговоре в Красной Армии.
Думаю, все-таки что-то было. Другое дело ч истка,
которую Сталин устроил. Эта чистка в Красной Ар­
мии была страшнее всяк9го заговора: она чуть не
стоила нам жизни. Я имею в виду всю нашу страну
34

и весь наш народ, а не только строй. Но, странное
дело, масштабов чистки ни я, хотя вырос в семье во­
еннослужащеrо, ни другие - ну, в те дни, не мно­
гих тянуло на такие разrоворы - тогда не представ­
ляли себе. Это уже позже произвели подсчеты и на­
печатали в журналах. Не знаю, как зго по.лучилось то ли по неведению, в Германии немцы тоже не все
знали про Гитлера, то ли само внутри на каком-то
уровне задерживалось - ни тогда, ни тем более поз­
днее, во время войны, когда никакой друrой дороги
не было, только идти за Сталиным, думалось об этом
мало, а то и вовсе не думалось. Надо было воевать с
Гитлером, а не гадать, что было и чеrо не было. Я
был корреспондент " Красной звезды" , подполковник,
а в партию вступил в середине сорок второrо года,
хотя все или почти все мои товарищи давно были
партийцами. Я был фронтовой журналист - не та­
кой, как Полевой, он был самый писучий тогда, всех
обскакал - но все же достаточно продуктивный, а- в
своих очерках и корреспонденциях с фронта имя
Сталина употребил три-четыре раза.
Эта цифра, когда он назвал ее, показалась мне на­
столько неправдоподобной, что на лице моем, совер­
шенно непроизвольно, возникла гримаса, на которую
он тут же обратил внимание:
- Мне самому показалось это невероятным, когда ,
делая заготовки к роману "Живые и мертвые", я пе­
речел свои фронтовые очерt:и и корреспонденции за
все четыре года войны. Значит, хотя Сталин вошел в
солдатские будни - наверное, дня не проходило,
чтобы, если не произносилось, то хоть слышалось ero
имя - потребность вынести ero имя в газетную ко­
лонку у меня возникала, rоворя средним счетом,
один раз в rод.
Я вспомнил, что еще школьником, в rоды войны,
слышал, будто бы Сталин, взяв в руки сборник лю­
бовной лирики Симонова, где были стихи про тог­
дашнюю ero зазнобу актрису Валентину Серову "Злую, ветреную, колючую, хоть ненадолrо, да мою!
Ту, что нас на земле помучила и не даст нам ску­
чать в раю" - спросил, каким тиражом издана кни2•

зs

га. Естественно, тираж исчислялся тысячами. Сталин
сказал: "Зря. Надо было два экземпляра: один - ей,
один - ему" .
Эта история, которая передавалась как безусловно
достоверная, уже в те rоды создала представление о
какой-то особой близости, какая была у Симонова со
Сталиным. Исключительная популярность Симонова,
двадцатишестилетнего подполковника, солдатского бар­
да, стихи которого фронтовики между двух атак пе-­
реписывали в тетрадь и хранили в своих вещмешках,
рядом с пайкой хлеба, казалось, подтверждала эту
близость поэта и вождя.
В шестидесятые годы, еще до встречи с Симоновым,
я был наслышан об особом к нему, с первых военных
лет, расположении Сталина, дЛЯ которого он был, как
говорят французы, анфан тэррибль, шаловливое дитя,
какому, хотя и с неизбежным отеческим внушением,
не только прощаются все ero проказы, но выдаются при
этом еще и награды. Два года подряд - в 42-ом и
43-ем - Симонов получал Сталинские премии.
Оказалось, однако, не только особой, но и вообще
никакой близости поэта и вождя в годы войны не
было. Более того, первая встреча Симонова со Стали­
ным произошла rод или полтора спустя после· войны,
когда поэт Симонов стал выходить на новую для не­
го орбиту -' специального эмиссара в Европу и за
океан, уже с конкретным заданием от самого Стали­
на, переданным, правда не прямо, а через других.
Тогда же прибавились у Симонова еще две новые
роли - литературного начальника и государственного
деятеля, дополненные позднее, с XIX съезда, и функ­
циями партийного иерарха, кандидата в члены ЦК.
При всем своем различии, все эти роли, по сути,
сводились к одной: чиновника, выражаясь старым
штилем, по особым поручениям, отряженного властью.
Что был он именно на этой роли, а не наоборот то есть не ходатаем по делам писательской братии пе­
ред властями, поставлеННЬlм волей самих писателе й он принимал как обязательное условие игры, от уча­
стия в которой, при очень сильном желании, можно
уклониться, но, коль скоро принял игру, то надо
принять и ее правила.
36

В декабре шестьдесят шестого года, в городской
своей квартире, передавая мне рекомендацию в союз
писателей, он взял из бара бутылку водки, налил в
стаканы:, достал банку греческих маслин, откупорил,
захватил щепотью маслину из банки, сделал знак ру­
кой, чтобы: я обслужил себя так же, поднял стакан,
с чувством произнес "За удачу! " - пожелание было
не мне одному, пожелание было нам обоим, как при­
частным к общему делу - тут же налил по второму
разу, выпили молча, он предложил по третьему на
посошок.
Посошок получился не сразу. Не помню, что имен­
но послужило зацепкой - может, никакой особой за­
цепки и не было, а сложилось само собою, по ассо­
циации - он заговорил вдруг про сорок шестой год,
когда нежданно-негаданно сделали его секретарем со­
юза писателей, причем, по всем признакам, инициа­
тива исходила от самого Сталина. Фадеева поставили
"генеральным секретарем" - титул для главы: писа­
тельской организации, который придумал Сталин - а
его, Симонова, назначили заместителем генерального
секретаря. Было ему тогда тридцать лет и сколько-то
месяцев.
- Конечно, - сказал Симонов, - устроwш потом
писательское собрание, партком предложил кандидату­
ры, в том числе мою, но в действительности все бы­
ло решено раньше, когда Сталин вызвал к себе Жда­
нова, он был тогда секретарь ЦК по идеологии, и
продиктовал, кого и в каком порядке определить сек­
ретарем писательского союза. Список
Фадеев,
Вишневский, Тихонов, Леонов - был такой, какой
бы: я мог 11 сам предложить, ну, за исключением са­
мого себя, потому что считал себя совершенно непод­
готовленным для такого дела. Но вместе с тем была
лукавая мысль: как же так, Сталин считает, что под­
готовлен, а ты: считаешь, что нет, не подготовлен?
Вот так - или, примерно, так, в таких словах тогда думалось. В том году дали мне в третий раз
сталинскую премию - за повесть "Дни и ночи" , ко­
торую я написал еще во время войны:, в сорок чет­
вертом. Повесть представил на премию Сталин. Он
вообще нередко делал это: сам предлагал комитету по
37

сталинским преми ям кандидатов на премию. Вы с Вик­
тором Некрасовым знакомы? Он мог бы рассказать вам
насчет своей повести " В окопах Сталинграда" , которую
Сталин выдвинул на соискание пре!\mи. Сталин так и
говорил, что предлагает, выдвигает на соискание, про­
сит комитет рассм<УГреть ero предложение.
Как проходили заседания :комитета по сталинским
премиям, я не имел тогда ни малейшего представле­
ния. Слышал только, что Сталин принимал иногда
участие в этих заседаниях и однажды, когда речь за­
шла о какой-то поэтической книжке, представленной
на соискание, спросил будто бы: "А что думает това­
рищ Симонов, какое его мнение?" Симонов ответил,
что книжки этой не читал, поскольку был в длитель­
ной творческой командировке у наших строителей,
где-то далеко от Москвы. Когда поставили на рас­
смотрение другую книгу, в этот раз прозы, Сталин
опять поинтересовался мнением Симонова: "А что ду­
мает товарищ Симонов насчет этой книm: заслужива­
ет она сталинской премии или не заслуживает? "
Оказалось, эту книгу Симонов тоже не успел прочи­
тать, поскольку был в другой творческой командиров­
ке, по заданию ЦК партии. Сталин, по обычной
своей манере, внимательно выслушал объяснение, вы­
держал небольшую паузу и спросил: "А над своими
книгами писатель Симонов в это время работал?"
Симонов ответил, что работал, но урывками, посколь­
ку на личное творчество оставалось мало времени.
- Мало, - перебил его Сталин, - но все же ра­
ботал. Что же это получается: в творческие команди­
ровки ездил, над своими книгами работал, а прочи­
тать книm своих товарищей по цеху времени не бы­
ло. Есть такое предложение: временно не посылать
товарища Симонова в творческие командировки, не
давать ему чернил и бумаm, посадить в отдел ьной
комнате, пусть познакомится, что пишут товарищи по
цеху, наши поэты и прозаики.
Я не пересказывал Симонову сцены в полном виде,
как она дошла до меня, но спросил, правда ли, что
Сталин обращался к нему, желая услышать его мне­
ние о книгах товарищей по цеху, представленных ко­
митету по премиям, а он, опасаясь, как говорили,
38

прийтись со своим мнением не ко двору, уклонялся
от ответа под тем предлогом, что, дескать, по причи­
не перегруженности, не успел эти книги прочитать,
чем вызывал соответственный реприманд от товарища
Сталина.
- Да, - сказал Симонов, - однажды, не помню
точно, о каких книгах шла речь, Сталин привел в
пример себя, что вот у него, Сталина, нашлось вре­
мя познакомиться с этими книгами, а у писателя
Симонова не нашлось, поэтому надо создать писателю
Симонову условия, чтобы у него тоже нашлось доста­
точно свободного времени. Это была обычная манера
Сталина шутить. Но один раз вышла действительно
нехорошая история, только дело было здесь не в
Сталине, а в Берии.
Симонов задумался, было впечатление, он углубил­
ся в воспоминания, связанные не только с эпизодом,
о котором он собирался рассказать, но и с какими-то
другими событиями, видимо, важными, возможно, да­
же очень важными, о которых не решил, следует ли
говорить о них.
- Вы книжку Авдиева " История Древнего Восто­
ка" знаете? - спросил он вдруг. - Как историк, вы
должны знать эту книжку. Она была включена в
программу университетов, как учебник для студентов
исторического факультета.
Естественно, я знал эту книгу и помнил, что в
свое время Авдиеву дали за нее сталинскую премию
первой степени. Помнил еще, кто-то из моих универ­
ситетских учителей, профессор Николай Николаевич
Розенталь, известный медиивист, или профессор Алек­
сандр Дмитриевич Дмитрев, античник, а может, и
оба они говорили , что это не университетский курс,
а компиляция. Помнится, употреблялось даже слово
"плагиат".
Рассказывая Симонову, что осталось в моей памяти
об этой книге с университетской скамьи , я чувство­
вал, хотя и не знал еще причины, что доставляю
ему удовольствие.
- Так вот, - сказал Симонов, - автор этой кни­
ги Авдиев был какой-то кавказский профессор, кото­
рого опекал Берия. Берия и выдвинул эту книгу на

39

премию первой степени. Мне говорили об этой книге,
примерно, то же, что ваши профессора: это - ком­
пиляция, почти плагиат. Что книгу поддерживает Бе­
рия, я не знал, и на моем выступлении это никак
не сказывалось. Собственно, это было не выступле­
ние, а реплика: книга Авдиева - не ученая моногра­
фия, а учебное пособие, со свойственными такого ро­
да книгам элементами компиляции. О плагиате я ни­
чего не говорил. Тут Берия, чуть не в бешенстве,
набросился на меня: кто дал мне право судить о ве­
щах, в которых я ничего не смыслю! Я ответил, что
передаю мнение специалистов. "Так приведите этих
специалистов сюда, - закричал он, - и пусть они
сами скажут нам, что думают! " Испугался ли я? За
себя нет, не испугался, но, зная: Берию, понимал,
что могу навлечь опасность на других, которые не
могли рассчитывать на заступничество Сталина. В
другой раз Берия набросился на меня: из-за книги
известного подводника Иосселиани, про которую изда­
тельство сообщило, что эта книга - перевод с гру­
зинского. Между тем, я: знал от самого Иосселиани,
что грузинским он не владеет, а книга его - лите­
ратурная запись. И вот, когда за эту литературную
запись - там были еще неблаговидные элементы до­
говора между рассказчиком и литзаписчиком - гото­
вы были дать сталинскую премию, я: решительно вы­
ступил против и, несмотря: на все крики и возмуще­
ния Берии: "Как это грузин Иосселиани не знает
грузинского языка!" - Сталин поддержал меня.
- Но мог и не поддержать, - сказал я.
- Нет, - покачал головой Симонов, - я уже не
первый раз сталкивался со Сталиным и был уверен,
что он поддержит меня: в этом случае. Так и случи­
лось: поддержал.
Но в случае с Авдиевым не поддержал.
- Ну, там я поступил легкомысленно. Такие вещи
надо готовить обстоятельно, а не с кондачка. А премию
у Авдиева, уже после смерти Сталина, все-таки отобрали.
Я отчетливо слышал в голосе его нотки удовлет­
ворения, но не личного, что вот, мол, взял реванш,
а удовлетворения:, какое дается сознанием того, что
восторжествовала правда.
40

Я не знаю, был ли он причастен к этому пере­
смотру прежних, прин.ятых во времена 'Сталина и Бе­
рии, решений комитета по сталинским премиям, но
само по себе то обстоятельство, что он не только
был осведомлен, но и держал в своей памяти этот
эпизод, rоворил о крепкой ero эмоциональной привя­
занности к событиям тех дней, отделенных от ны­
нешнего вечера полутора десятком лет, если не боль­
ше. Было впечатление, что память его вообще, не
только в связи с нашим разговором, постоянно рабо­
тает в этом направлении, восстанавливая и отбирая
то, что необходимо ему и для оценки прошлого и, в
еще большей степени, для собственной самооценки.
Не помню точно, по каким признакам, но у меня
сложилось впечатление, что воспоминания, как ни то­
мят они его, не достигли еще тоrо градуса, когда че­
ловек берется за перо, садится за машинку, потому
что невмоготу дольше откладывать.
Ему было тогда чуть за пятьдесят, выглядел он ве­
ликолепно, с тем матовым оттенком на щеках, какой
обычно привозят с крымского или кавказского курор­
та, но одна из двух тогдашних его секретарей - по­
мнится, Нина Павловна - rоворила мне, что в кар­
манах жилетки и пиджака он всегда держит при себе
валидол, потому что с сердцем, уже не раз, бывало
у него худо.
Я подумал, надо бы спросить у него, пишет ли он
воспоминания о своих встречах со Сталиным, но, не
зная с какого конца зайти, вспомнил английского ис­
торика Бокля, который, как рассказывают, помирая,
чуть не последней фразой, выкликал: "Книга моя,
книга!"
Историю Бокля, который слишком размахнулся в
планах и по этой причине так долго откладывал ра­
боту над самой книгой, что исполнил только неболь­
шую часть своеrо замысла, он, как оказалось, хорошо
помнит и недавно даже заглядывал в ero "Историю
цивилизации в Англии" - поучительный пример то­
го, что не следует чересчур размахиваться в своих
замыслах. Тут же, как бы в продолжение примера,
он пришел к своим "Живым и мертвым", заметив - с
этакой, я бы сказал, заrоворщически-плутоватой улыб41

кой - что тоже чересчур размахнулея, так что для
другого уже не оставалось времени.
Мне показалось, сейчас самый момент для моего
вопроса, и я спросил, пишет ли он воспоминания о
Сталине.
Нет, - ответил он резко, с тем обычным для
него всплеском раздраженности, какую он позволял
себе, когда ему навязывали тему, по какой-то причи­
не неприятную ему или нежелательную.
Я в сво­
их книгах, в сценах, где Сталин, рассказал, что бы­
ло к месту. Частью, опираясь на свои впечатления,
частью - на впечатления людей, которым я доверяю.
Потом, видимо, осудив себя внутренне за свою рез­
кость, он сказал, что всему свое время. Воспомина­
ния о Сталине - как свое, личное - он напишет,
когда придет время.
Воспоминания о Сталине - " Глазами человека мо­
его поколения" - он написал через тринадцать лет,
за несколько месяцев до смерти, уже зная, что оста­
лось ему, по прогнозу врачей, жить полгода, возмож­
но, чуть больше, но, может быть, и меньше.
Что же удерживало его? Почему откладывал он эти
воспоминания буквально до последнего звонка?
По тогдашним моим впечатлениям, тема эта вызы­
вала у него чувство дискомфорта, тревоги, более то­
го, страха. Страха, в котором соперничали два нача­
ла, исключающие одно другое: во-первых, он боялLя
сказать себе всю правду, во-вторых, не в меньшей
степени, он боялся сказать неправду, ибо воспомина­
ния теряли в этом случае не только свою свидетель­
скую ценность, но и очистительную силу, какая
свойственна лишь искреннему, правдивому слову.
Устный разговор, застольная беседа имели, в этом
смысле, несомненное преимущество, ибо произнесен­
ное, но не зафиксированное, слово тут же как бы
уходило в небытие.
Герой его, генерал Серпилин, после приема у Ста­
лина, где он собирался сказать верховному главноко­
мандующему правду, какую не решался говорить ни­
где, вдруг открывает для себя, что Сталин не будет
слушать этой его правды, она, эта правда, не нужна
Сталину. И Серпилин приходит к роковому выводу,
-

42

самому страшному выводу всей своей жизни: " Жало­
ваться некому".
В сущности, это было полное отрицание Сталина,
ибо высший судия, которому нельзя говорить правду,
это не судья, а узурпатор.
В таком суждении после двадцаrоrе съезда партии,
после доклада Хрущева уже не . было никакой смело­
сти ни сердца, ни мысли. Но одно дело общее суж­
дение касательно всей эпохи, когда, можно сказать,
вершится суд скопом, где ответ держат всем миром ,
а другое дело - персональный, личный, над самим
собою, суд.
Возможно, тому было причиной направление, кото­
рое постоянно приобретали наши разговоры, но у ме­
ня сложилось твердое впечатление, что, думая о Ста­
лине, он все время думает в связи с этим о себе.
Когда, заговорив о комплексе неполноценности Стали­
на, я привел в свидетельство последнюю его работу,
"Относительно марксизма в языкознании" - где он
выступил на ролях лингвиста, корифея русского язы­
кознания в инсценированной, по его приказу, общесо­
юзной дискуссии - и сказал, что работа эта, поно­
сившая признанных языковедов академика Мещанино­
ва, русского, и академика Марра, грузина, была про­
диктована нестерпимым комплексом неполноценности
нацмена, ставшего хозяином Руси, Симонов перебил
меня и с горячностью, чуть не с торжеством, продол­
жил корпус дэликти:
- Сталин всю свою жизнь страдал оттого, что был
грузин, а не русский. Когда Берия приставил к нему
охрану, состоящую из грузин, он сказал ему: "Лав­
рентий, почему грузины, почему не русские люди?
Ты хочешь сказать, что русские любят товарища
Сталина меньше, чем твои грузины?"
Борьбу в партии, борьбу за власть, Сталин вы нграл
уже в конце двадцатых годов. В тридцатые годы,
сказал Симонов, он добивал оппозицию физически.
Но именно на двадцатые годы приходился грубый его
просчет с Троцким, котороrо он сам выпустил, а по­
том целых одиннадцать лет никак не мог достать
его, в то время как тот доставал его своими истори­
ческими изысканиями и памфлетами .
43

- В каком-то смысле, - Симонов махнул труб­
кой, - Троцкий оказался сильнее, и Сталин это по­
нимал.
О Троцком в середине шестидесятых годов так го­
ворить еще не было принято. Думаю, однако, что де­
ло здесь было не в панегирике Троцкому , тем более,
что личной симпатии у Симонова он не вызывал, а
в переоценке Сталина, нашедшей свое выражение в
том, что кто-то "оказался сильнее" Сталина.
Подхваченный волной, на которую вынес его вне­
запный порыв к развенчанию кумира, он в одном ря­
ду, как оппонентов Сталина, помянул Гитлера, Руз­
вельта и Черчилля:
- Что он мог! Посадить Гитлера в кутузку, когда
тот в сорок первом стягивал свои армии к советским
границам, он не мог! Перехитрить Черчилля, заста­
вить его сделать, как надо было ему, Сталину, не
мог! Быть умнее, интеллигентнее Рузвельта не мог!
Не удовлетворясь этим перечнем оппонентов за ру­
бежом, с которыми Сталин не мог совладать, Симо­
нов воскликнул:
- А у себя, в России, он, что ли, забыл июнь со­
рок первого, когда послал к микрофону вместо себя
Молотова, а сам впал, из страха перед Гитлером, в
панику, так что Берия приходил его вытаскивать. А
октябрь сорок первого, когда Москва чуть не осталась
без хозяина, по его приказу подготовлено было уже
все к эвакуации Москвы, которую готовы были от­
дать немцам!
Конечно, сказал Симонов, после сорок первого года
был сорок · пятый год, была победа над Германией и
Японией. Слава Сталина никогда не была такой
громкой, на весь мир, как в первый послевоенный
год, включая сорок шестой, когда Черчилль выступил
со своей фултонской речью.
- Россию боялись, - Симонов постучал трубкой о
пепельницу, лопаткой почистил. чашечку, наложил
свежего табака, - но настроение в стране было не­
важное. Солдаты возвращались из Германии, из Евро­
пы, из Меньчжурии и не могли не сравнивать. Срав­
нение было не в нашу пользу. Сталин знал, какое у
людей настроение , это задевало его гордость. В сорок
44

седьмом rоду , когда меня впервые пригласили на
встречу со Сталиным, зашел разговор об отноше1ши
интеллигенции к Западу. Сталин как бы спрашиваJ, ,
задавал J.опрос, но по глазам, как они при этом щу­
рились, видно было, что он переживает, страдает. И
хотя тогда уже вовсю развернулась кампания против
низкопоклонства перед Западом, все равно боль у не­
го оставалась, потому что сохранялась причина, какая
вызывала у людей такие настроения, и Сталин, при
всей его власти, не в силах был устранить ее. Неза­
долго до этоrо мне дали сталинскую премию за пьесу
" Русский вопрос" , и теперь, как я понимал, от меня
ждут новой вещи на патриотическую тему. Такую вещь
я тогда как раз · писал: "Дым отечества " . Поскольку
вещь не была окончена, я, естественно, о ней ничего
не говорил. Но, оказалось, у Сталина свои планы, и
получилось так - не буду входить в детали, я сам,
можно сказать, попал как кур во щи - что С талJ!н
дал мне, по сути, прямое задание написать пьесу. о
том, как наш советский ученый, частью, по наивно­
сти, частью, по разгильдяйству и беспечности, оказы­
вается на поводу у врага, которому передает свое от­
крытие в области микробиологии. У сюж ета этого,
который я положил в основу пьесы " Чу жая тець " ,
где все, в общем, благополучно кончается --:. совет-:ское правит�;:льство прощает ученого, вставшего на
путь невольного предательства - была своя предисто­
рия в реальной жизни, которая кончилась многолет­
ними сроками в лагерях для тех, кто был причастен
к ней.
Симонов задумался, раскурил свою трубку, крепко
затянулея и сказал:
- " Чужая тень" - самая отвратительная вещь,
которую я когда-либо написал. За "Дым отечества " ,
по-своему
искреннюю,
патриотическую
неплохую
вещь, меня разнесли в пух и прах. За " Чу ж ую
тень " дали сталинскую премию, четвертую по счету.
И то и другое - по приказанию Сталина.
Произнеся эти слова, о приказаниях С талина , ка ­
кие хорошо были ему известны еще по тем годам ,
когда они отдавались, Симонов взглянул на меня
пристально, как будто ожиДал каких-то слов, и я

45

·

.·

сказал, помню, самому себе удивляясь, настолько да­
лекими и маленькими, казались мне мои слова:
- В девятом классе для сочинения по русской ли­
тературе на тему "Мой любимый герой" я выбрал
князя Нехлюдова из "Воскресения" Толстого.
- Нехлюдова? - переспросил Симонов и кивнул
головой. - Понятно. Нехлюдов, под именем Неклю­
дова, первый раз у Толстого в "Записках маркера" ,
когда Толстому было под тридцать.
В секунду, как это бывает с картинами из детских
и отроческих лет, встали передо мною годы эвакуа­
ции, туркменский город Теджен, за которым сра�у
начинались бурые пески Каракумов, голодная зима
сорок третьего года, отекшие от дистрофии руки,
третья смена в школе, которая кончалась за полночь,
и сидение до четырех-пяти часов утра за уроками и
книгами, потому что днем были другие дела и другие
заботы.
Не помню всех тогдашних своих мыслей, которые
привели меня к толстовскому Нехлюдову, но отчетли­
во помню чувство, какое захватило меня, когда я
писал домашнюю свою работу, не уместившуюся на
двадцати четырех страницах обычной ученической
тетрадки. Пришлось вырывать листики из другой тет­
радки, тетради же были в остром дефиците, для до­
машних заданий по алгебре, физике, химии использо­
валась газетная полоса с военной сводкой "Совин­
формбюро" и приказами Верховного главнокомандую­
щего говарища Сталина, на бледных типографских
оттисках которых кое-как различались жидкие учени­
ческие чернила.
Нехлюдов, хотя он rоворил, что в России тюрьма "единственное приличествующее место честному чело­
веку" , представлялся мне человеком, над которым
нет никакого начальства, потому что все велен ия, оп­
ределявшие его чувства и его поступки, шли изнут­
ри, из собственной его души, но над душой сnоей он
не был властен, и приказы, хотя шедшие изнутри,
отдавались как бы извне - невидимой, неосязаемой,
но реальной и необоримой силой. Источник этой си­
лы я видел в том, что принято было называть сове­
стью, но сама она, человеческая совесть, получала
46

свою энергию, как я: представлял себе тогда, из ка­
ких-то генераторов во вселенной. Слово " Бог" , когда
я: думал об этом, приходило мне на ум, однако поль­
зоваться: им как неким операционным понятием, хотя
бы и умозрительНЬiм, я: не решался:. Помню смутное,
но настойчивое чуство стыда, стыда и слабости, какое
охватывало меня, когда я думал о Боге. Но мысль о
человеческом начальстве , какое могло бы быть по­
ставлено вместо Бога, будила во мне не только про­
тест, но ярость и ненависть, которые вызывала всяу
кая очевидная неправда и связанное с ней неизбеж­
ное униж ение.
Учительница русской литературы, когда я подал ей
свое сочинение, нахмурилась, мне даж е показалось,
на лице ее промелькнул испуг, на миг она задержала
тетрадку в руках, видимо, решая класть ее в общую
стопу или не класть, наконец, положила и тут ж е
покрыла другой тетрадью.
За работу она поставила мне "отлично" да еще с
восклицательным знаком, но вслух говорить о ней не
стала, хотя: лучшие работы обязательно обсуждались,
заметив лишь, что тема, избранная мною, несовре­
менна . Я встал из-за парты и ответил, что, по-мое­
му, наоборот, очень современна. В доказательство я
готов был провести параллель, какую не провел в
своем сочинении - между своими собственными чув­
ствами и чувствами Нехлюдова, который был в отве­
те лишь перед своей совестью, а не перед церковью
или царем, высшими в его время властями - но она
сделала нетерпеливый, тревожный ж ест рукой, как
бы не приказывая, а призывая меня умолкнуть и
сесть на место.
Весь этот эпизод из моих ученических лет в сред­
ней школе, которые пришлись на годы войны, встал,
повторяю, в моей памяти, когда Симонов рассказывал
о своем тех, военных и первых послевоенных, лет
видении Сталина, расказывал так, как будто Сталин,
по всему тогдашнему настрою его души, был для не­
го не только что главным, но, по сути, и единствен­
ным мерилом, каким он мерил все свои дела, более
того, мерил свои мысли и чувства, которые, случа­
лось, уводили его со столбовой дороги, именовавшей 47

csr, по принsrтой в те дни терминологии, генеральной

линией.

Временами, sr думаю, это вело к прsrмому глуше­
нию совести, но чаще это был все-таки процесс со­
знат.ельноrо и преднамеренноrо подчинениsr высшей
силе, котораsr признавалась, одновременно, и высшей
этической инстанцией, приносившей, если не всегда,
то большей частью, оправдание тому, что не получа­
ло естественноrо для человека оправдания в тайниках
ero души.
Патриотическое чувство Симонова , любовь к отече­
ству - не только в партийном, советском понимании
этой любви, а в традиционном, с вековой нотой, ка­
кая отчетливо звучала в российской державной жизни
еще задолго до екатерининских грамот о вольности
дворянства и петровской табели о рангах - то опо­
средованно, то прямо получали свой практический за­
ряд от Сталина, который, cyдsr по устойчиво сложив­
шемуся ero отношению к Симонову , чем-то напоми­
навшему ero отношение к герою-летчику Валерию
Чкалову в середине тридцатых rодов, находил в мо­
лодом поэте, еще не снявшем офицерскоrо мундира с
полковничьими поrонами, отзвук собственному своему
державному настрою.
Имя Симонова в первые послевоеННЬiе rоды хорошо
знали в русских эмигрантских кругах на Западе. Из­
вестность эта пришла еще раньше, в rодЬI войНЬI, и,
как п_риводилось мне в конце 70-х rодов слышать в
Нью-Иорке и Париже от эмигрантов первой волны,
стихи Симонова "Жди менsr" , "Ты помнишь, Алеша,
дороги Смоленщины" , "Если дорог тебе твой дом"
бывшие русские офицеры, белогвардейцы, которые
четверть века назад КЛSIЛИСЬ до последней капли кро­
ви стоять против совдепии и ее Красной Армии, за­
учивали на память и читали со страстью, со слезами,
как свое, родное, не думаsr, что автор этих стихов
полковник Красной Армии.
Летом сорок шестоrо rода Симонова отрядили во
Францию с заданием вернуть на родину писателя
Ивана Бунина, единственноrо в то времsr русского
писателя лауреата Нобелевской премии. Тогда же бы­
ла сделана попытка вернуть и Алехина, крупнейшего
48

русского шахматиста, который с двадцать седьмого го­
да, без малого двадцать лет, был мировым чемпионом
по шахматам.
- Обе эти миссии, - сказал Симонов, - были
связаны, хотя и выполнялись порознь. И обе по лич­
ному указанию Сталина.
Поначалу я понял эти слова буквально, в том
смысле, что Сталин сам дал задание Симонову на­
счет Бунина, и удивился, поскольку отчетливо по­
мнил, что до сорок седьмого года Симонов не встре­
чался со Сталиным. Опережа!I мой вопрос, Симонов
объяснил, что нет, встречи со Сталиным перед этой
поездкой его во Францию не было. Более того, когда
товарищи в ЦК формулировали задание, имя Сталина
прямо не было помянуто, но при этом, хоть и не
было названо имя Сталина, дали ему ясно понять, от
кого исходит поручение.
Мне показались странными эти недомолвки, тем бо­
лее в инстанциях, где, как я представлял себе, в та­
ких случаях не было принято играть в прятки. Ока­
залось, однако, что принято, и Симонов, хотя на та­
ких ролях был еще новичком, прекрасно понимал
это.
- Я не знал деталей, - сказал Симонов, - но
знал, что контакты с Буниным, которого хотели вер­
нуть в Россию, уже устанавливались прежде, но ни .к
чему не привели. Ну, а теперь ожидалось, что у ме­
ня сложится успешнее. Но могло, конечно, и не сло­
житься.
Вот это обстоятельство - что могло не сложиться наверное, и было ключом к тому, что поручение на­
счет возвращения Бунина, с одной стороны, имело
своим источником самые высокие сферы, а с другой
стороны, на случай неудачи, должно было представ­
ляться как инициатива какой-то не очень высокой и
не очень ответственной инстанции.
В своих записках " Глазами человека моего поколе­
ния", надиктованных за несколько месяцев до смерти,
Симонов говорит, что с постановкой вопроса о возмож­
ности возвращения Бунина в Россию впервые столк­
нулся летом тысяча девятыхл сорок шестого rода во
Франции. Послом во Франции тоrда был Боrомолов,
49

который, кстати, и устанавливал уже прежде контак­
ты с Буниным, не приведшие, как рассказывал Симо­
нов, к успеху. Трудно поверить, что, по тогдашним
нравам, московский посол в Париже мог сам про­
явить инициативу в таком деле, как возвращение в
сталинскую Москву столь ярого ненавистника больше­
визанов, как автор " Окаянных дней" Бунин. Однако
неудача Богомолова в этой операции по возвращению
домой блудного сына, Нобелевского лауреата Ивана
Бунина, которая задумана была в Кремле, в Кремле
и привела к мысли, что надобно отрядить в Париж
молодого, знаменитого, дворянских кровей, княжеского
роду, боевого офицера, лауреата, поэта - классиче­
ский, по сути, хрестоматийный для отечественной ис­
тории тип барда! - у которого много больше шансов
обольстить стр0птивого своего коллегу по цеху изящ­
ной словесности и склонить к возвращению в родные
пенаты.
Советский патриотизм, сразу после победы на Гитле­
ром, чуть не вошел в моду в эмигрантской русской
среде во Франции , где, под обаянием, какое свойственно
было побед ите.лям во все времена, готовы были отожде­
ствить "советское" и "русское" или, если не отождест­
вить целиком, то, по крайней мере, не усматривать бо­
лее, как это было прежде, несовместимого, непримири­
мого различия, под действием которого четверть века
назад бежали из большевистской России.
Естественно, не все поддались этому обаянию и,
кроме того, патриотическое поветрие, которому пона­
чалу
благоприятствовало
благосклонное
отношение
французских властей, вскоре прошло, однако следы
его, и весьма заметные, сохранялись довольно долго.
Летом тысяча девятьсот сорок шестого года, когда
Симонов прибыл в Париж, советскопатриотический
настрой в русской эмиграции был еще весьма крепок
и лишь немногие, подобно Марку Алданову, не ус­
матривали в победе Сталина над Гитлером повода
для ревизии своего отношения к большевикам.
Про Бунина уже прежде распространился слух, что
он вхож в советское посольство, где его не просто
привечают, но и всячески обхаживают. В какой-то
момент Бунину даже пришлось оправдываться перед
·

so

своими компатриотами, которые оставались непре­
клонными антибольшевизанами и порицали ero не
только за малодушие, но и за оппортунизм, чтобы не
сказать, прямую готовность продаться большевикам,
потому что по канону, какой утвердился в их среде,
всякие переrоворы с большевизанами означали не что
иное, как готовность продаться им.
Симонов сказал, что он только краем уха слышал
о возне, какую затеяли вокруг Бунина в связи с
контактами, которые у неrо наладились то ли с са­
мим послом Боrомоловым, то ли с ero культурным
атташе, но, дело, сколько он знал, в действительно­
сти не продвинулось далее переrоворов об издании
сочинений или собрания сочинений Бунина в СССР.
- Хотя в посольстве, - сказал Симонов, - мне
не rоворили, делали ли прямо предложение Бунину
вернуться, я полагал, что делали, может быть, на
свой, дипломатический, манер, чтобы, смотря по ре­
зультату, можно было повернуть так или этак. Ну, а
я не дипломат, мне дипломатничать не надо было,
мне надо было связаться с Буниным и доrовориться о
встрече. Но получилось так, что первая встреча про­
изошла случайно, в каком-то большом парижском за­
ле, где собралось тысячи полторы народу, Боrомолов
там выступил официально, как посол, а я читал свои
военные стихи. Когда кончилась официальная часть,
меня познакомили с Буниным и Тэффи , которая, хо­
тя была чуть не ровесницей Бунину, выглядела мноrо
моложе, да и мноrо приятнее была всем своим обли­
ком, особенно поведением, я бы сказал, демократич­
ным, в отличие от Бунина, взявшеrо с самоrо начала
какой-то странный тон демонстративноrо отчуждения.
Что им двигало, не знаю, но, думаю, он сразу хотел
установить дистанцию: вот это, дескать, я , Бунин, а
это вы, оттуда, из большевистской Москвы. Вы "Ока­
янные дни" , - перебил вдруг себя Симонов, - чи­
тали? Ну, если бы читали, так лучше бы представи­
ли себе этоrо человека, большоrо, очень большоrо пи­
сателя, но при том и обывателя, очень злоrо, желч­
ноrо, с очень сильной личной нотой. Я пригласил ero
и Тэффи в кафе, она сразу, не скрывая удовольст­
вия, согласилась, а он, все такой же, чопорный стаSl

.рик, совершенно седой, сухопарый, чуть кивнул голо­
вой, что, мол, тоже принимает приглашение. Тэффи
недолго посидела с нами, сказала, ей где-то надо
быть ко времени, думаю, просто хотела оставить нас
вдвоем. Ну, затевать сразу разговор о главном нельзя
было. Бунин хоть оттаял немног6, но дистанцию про­
должал держать. Я предложил ему пообедать в один
из ближайших дней, когда ему будет удобно, в ре­
сторане, какой он сам выберет. Он согласился сразу,
наверное, ожидал приглашения и уже приготовился
про себя , но насчет выбора ресторана опять взял
прежнюю ноту, объясняя мне, что в Париже все
нынче ненмоверно дорого и хороший ресторан недосту­
пен. Я ответил ему, что нынче как раз при деньгах,
во Франции только что вышли две книжки моих сти­
хов, и я получил за них гонорар. Позднее, читая за­
писки Симонова " Глазами человека моего поколе­
ния " , я вспомнил его рассказ насчет французского
гонорара, который пущен был на угощение Бунин� в
очень дорогом парижском ресторане на берегу Сены.
Вспомнил, читая то место в записках, где Симонов
говорит, как перед многомесячной командировкой за
границу его пригласил к себе Молотов, пригласил,
естественно, по указанию Сталина, и сообщил о ре­
шении правительства выделить ему,
Симонову, и
двум другим писателям, которые отряжались в Аме­
рику, надлежащую сумму, чтобы, по словам Симоно­
ва, "мы имели бы достаточно средств на все расходы,
включая гостиницы, разъезды, ответные частные при­
емы и оплату за свой счет перводчиков, которые нам
могут понадобиться... Сумма,- замечает Симонов,­
которую
назвал
Молотов, не
комментируя ее, да­
же поразила меня в первый момент своей величи­
ной".
Поездка во Францию была частью общей тогдашней
командировки Симонова за границу, и хотя свой ав­
торский гонорар, полученный во Франции, он пустил
частью или, может быть, даже целиком на обед с
Буниным в ресторане "Лаперуз" , на берегу Сены,
щедрые расходы эти, видимо, все-таки вполне покры­
вались из тех выделенных правительством сумм, ко­
торые поразили его, когда Молотов назвал их, своей

52

величиной. Что касается самоrо Бунина, то объясне­
ние, какое Симонов дал ему насчет своего француз­
ского гонорара, не повлекло за собой никаких допол­
нительных вопросов, и в ближайшие несколько дней,
после первой встречи, они опять встретились, в этот
раз за столиком в ресторане, который Бунин выбрал
сам, по своему вкусу.
- Когда делали заказ, - сказал Симонов, - у
меня сложилось впечатление, неожиданное дЛЯ меня,
что у Бунина проблемы с французским языком.
Я знал, что Симонов не говорит по-французски, он
сам как-то обронил в одном из разговоров, что по
поводу французского и немецкого, когда возникала
нужда при работе над рукописями, обращался к
своей матери, которая хорошо знала оба языка. Есте­
ственно, слова его о Бунине показались мне тогда со­
мнительными, но позднее, уже в эмиграции, я рас­
сказал об этом Андрею Седых, . который несколько
лет был секретарем у Бунина и ездил с ним в Сток­
гольм, на Нобелевскую церемонию, уже в тридцатые
годы. Андрей Седых, закончивший университетский
курс в Париже, подтвердил, что ни тогда , ни позд­
нее, до конца своих дней, Бунин так и не осилил
французского в объеме, когда можно говорить о зна­
нии языка, но на бытовом уровне кое-как изъяснял­
ся, и впечатление, какое сложилось у Симонова, бы­
ло правильное.
- Я еще до ресторана, - сказал Симонов, - ре­
шил, что надо сразу говорить о деле. Бунин тоже, я
был уверен, понимал, какого рода разговор предстоит,
и наверняка приготовился. Тем не менее, поначалу
шло через пень колоду. Заговорили об отношении
Бунина к советскому подданству. Тут он вспомнил
Куприна, как того привезли - он так и выразился:
"привезли" - в Россию и сказал, что не хотел бы,
чтобы и его так привезли. Ну, тут показалось мне,
что дело на лад идет, коли сам, хотя пока и в отри­
цательном смысле, Бунин говорит о советском под­
данстве. Можно, конечно, продолжал Бvнин, как буд­
то полемика была не со мной, а с сами,.: собою,
принять советское подданство, но остаться во Фран­
ции. А дЛЯ чего, какой резон? Франция не чужая
·

53

ему сrрана, за четверть века он полюбил ее, привык к
парижским улицам, к здешним людям, к образу жиз­
ни. Все эrо было так, да не так: полюбить-то полюбил,
и привыкнуть привык, но все равно оставался чужим.
Я уже знал из разrоворов с другими, что хоть минуло
четверть века, а варятся они в своем соку, живут, как
и жили, своей колонией. " Как же вы, Иван Алексее­
вич, - rоворю ему, - привыкли к французской жиз­
ни, если живете истым эмигрантом и вся ваша жизнь
здешняя в русской кмонии?" Он ответил не сразу. Я
думал, rоrовит мне отповедь, а он вдруг согласился: да,
это так, но и в советской России он будет, как в ко­
лонии. Из ero покмения кто там остался? Один Теле­
шов, да и тому ... Нет, покачал rоловой Бунин, нет
ему резону туда ехать, все чужое.
Симонов задумался, полуобернулся к окну. Быстро
темнело, на горизонте оставалась только узкая пе­
пельная полоска, видневшаяся за чернеющими по­
зимнему деревьями, Симонов тряхнул головой, движе­
ние было резкое, решительное, как будто производит­
ся какой-то внутренний расчет с кем-то, с чем-то,
хотя, как я понимал, и давним, но все еще томив­
шим его, и произнес громко, с отчетливой нотой воз­
мущения:
- Это чепуха, что пишут теперь в предисловиях к
Бунину: дескать, автор пересмотрел свою позицию. Я
на Западе прочитал "Жизнь Арсеньева" , "Лику " , ще­
мящие по-русски, по всему настрою своем , вещи ,
которые дали мне тогда ощущение, почти уверен­
ность, что есть реальный шанс вернуть Бунина в
Россию. Мне казалось, надо тмько преодолеть его
недоверие к советской власти, его неприятие больше­
виков, которых он и ненавидел и боялся одновремен­
но. В какой-то момент, во время разговора в ресто­
ране, мне почудилось, он колеблется, надо слегка
подтолкнуть его, я спросил: может, он опасается мес­
ти, каких-нибудь репрессий со стороны властей? Это
явно задело его, он ответил с вызовом, напрочь от­
метая всякое по ero адресу подозрение в страхе: " Че­
го бы я ни говорил, как бы ни писал против боль­
шевизанов, но я же никогда не призывал, как Алеш­
ка Толстой, загонять большевикам иголки под ногти!"

t

54

Я не знал, что писатель Алексей Толстой, автор
романа "Хлеб " , первого в литературе соцреализма
монументального, в масштабах истории, панегирика
Сталину, военному гению, организатору обороны Ца­
рицина, которая именно с появлением толстовского
"Хлеба" вошла в сознание и память советского чело­
века как ключевой эпизод победы большевиков в
гражданской войне, призывал за двадцать лет до это­
го, как раз в годы гражданской войны, загонять
большевикам иголки под ногти.
Симонов сказал:
- Я тоже не знал. Но расценил тогда эту парал­
лель с Алексеем Толстым в благоприятном для глав­
ной цели - возвращение Бунина в Россию - смысле.
Я предложил, в порядке продолжения контактов, устро­
ить у Бунина на дому русский обед. Наши легчики
каждый день в то лето летали в Москву. Я объяснил
ребятам, какое дело, вот, старейший русский писатель,
Бунин, надо угостить его по-нашему, по-русски, чтобы
вспомнил свое, родное, и ребята привезли из Москвы,
покупали в магазине Елисеева, черного хлеба, колбасы,
селедки, водки, калачей - и все это я приволок в дом
к Бунину. Пришли тогда Тэффи и Георгий Адамович.
Очень интеллигентный, умный человек, Адамович видел
Россию как Россию, без хронологических надолбов и
рвов. Год или два спустя он выпустил в Париже
книжку " Вторая родина" , настоящую исповедь любви к
России. Гостей было много, ну, наверное, некоторые
пришли ради русского стола, но общая нота была хоро­
шая, искренняя. Бунин ел с аппетитом да приговари­
вал: "Хороша большевистская колбаска! " Опять зашел
разговор о возвращении на родину, я прочитал свою
поэму об эмигрантах, может быть, надо было выбрать
что-нибудь другое, получилось немного прямелинейно.
Ну-да слово не воробей.
Симонов умолк, опять уставился в окно. Я ждал
продолжения, наконец, не выдержал и спросил: был в
этот вечер отдельный разговор с Буниным? Был, ска­
зал Симонов, в этот вечер и после были еще встре­
чи, разговоры.
Записав эти слова Симонова о встречах и разгово­
рах, какие у него были в те парижские дни лета со55

рок шестого года с Буниным, я вспомнил другой рас­
сказ, писательницы Ум-эль-Банин Ассадулаевой, под­
руги семидесятишестилетнего метра, тридцатью пятью
годами моложе него, - последней, как rовор,ят, его
любви - рассказ, который довелось мне прочитать в
Нью- Йорке в апрельской и майской книжках журна­
ла " Время и мы" за 1 979-й год.
Более всего запала мне в память тональность вос­
поминаний, с критической, но, вместе с тем, и вос­
торженной нотой,
писательницы,
которая,
сколько
можно судить по ее рассказу, участвовала чуть не в
каждой встрече четы Симоновых с Буниным. Я гово­
рю " Симоновых" потому, что гостей из Москвы было
двое: поэт и его жена, актриса Валентина Серова.
Симонов, когда рассказывал мне о тогдашней своей
парижской миссии, лишь однажды, притом походя,
помянул, что в Париж к нему, как выразился он,
" подъехала жена" . По месту, какое ей отводит в сво­
их мемуарах Ум-эль-Банин, Серова была важной час­
тью "десанта" , отправленного тогда Москвой в коло­
нию русских эмигрантов во французской столице.
Серова, по словам мемуаристки, " была образцом
тонкости и изысканности... волосы белокурые, строй­
ность, мечтательность, мягкость. . . Эта женщина вызы­
вала восхищение" . При этом она была и патриоткой,
с тем акцентированным чувством любви к своему
отечеству , которое западному человеку может пред­
ставиться избыточным. Когда она говорила о своей
стране, Советском Союзе, и о благах, какими власть
одаряет своих писателей, "священный огонь горел в
ее васильковых глазах".
Эта обаятельная, обворожительная женщина, по
впечатлению, какое сложилось у автора мемуаров,
обхаживала Бунина, который и был главным обьек­
том интереса московской четы, - поэта и его супру­
ги. Бунин, несомненно, не оставался равнодушным к
московской гостье, в которой, по замечанию Ум-эль­
Банин, "все было хорошо, кроме шовинизма" , нашед­
шего свое выражение, в частности в том, что гостья
то и дело твердила " у вас здесь" с презрительной
гримасой, и всякий раз это было началом поношения
Франции. Муж ее, поэт Симонов, " меньше демонст56

рировал его" , этот шовинизм, но использовал всякую
возможность поддержать жену, которая, даже и в тех
случаях, когда оказывалась слишком во власти своего
патриотического порыва, оставалась, несомненно, иск­
ренней.
Обед, устроенный Симоновым на дому у Бунина,
мемуаристка представила в деталях, которые стоят
того, чтобы передать их в ее собственном изложении.
"Стол был накрыт на русский манер: "Made in
Russia". Он ломился от закусок и водки. Колбасы,
копченая севрюга, свежая осетрина, анчоусы, селедки,
кетовая и паюсная икра, маринованные грибы, пи­
рожки с капустой и с мясом, пышная кулебяка . . . За­
ботливый Симонов заказал даже хлеб и масло ... "
Симонова стала превозносить советские вина, поста­
вив их выше французских, на что Бунин ответил ка­
ламбуром:
" Нельзя же серьезно утверждать,
что
к р а с н ы е вина по качеству превосходят французские! "
Симонов тут же выступил в поддержку жены, со­
славшись на достижения советского сельского хозяйст­
ва, в особенности его виноделия.
Метр, уже и до того несколько подстегнутый выпи­
тым, воскликнул:
- А что, солнце тоже встало на стахановскую
вахту и греет жарче, чем при царизме?
Бунин, пишет Ум-эль-Банин, окончательно распу­
стился. " Показывая на икру, он говорил: " Передайте
мне этого буржуазного предрассудка"... Водку он на­
звал "стахановка" и сочинял стишки, где водка риф­
мовалась с голодовкой, чертовкой и забастовкой".
А что же московский посланец? Он, как и во всех
других случаях, бард с выправкой гвардейского офи­
цера, держал себя в руках и вежливо, свидетельству­
ет Ум-эль-Банин Ассадулаева, улъiбался.
По словам мемуаристки, "вечер кончился слишком
быстро, как все хорошее в жизни. Лимузин дядюшки
Джо привез меня домой" . Напомним, "дядюшкой
Джо" нарек Сталина американский президент Франк­
лин Рузвельт, и это прозвище, с несомненной ноткой
теплоты, вошло тогда на Западе в обиход.
В Париже первого послевоенного года этот лимузин
произвел такое впечатление на Ум-эль-Банин, дочь
51

богатого бакинского нефтепромышленника, бежавшую
после революции на Запад, что она, в другом месте
не устояла перед соблазном выдать по этому случаю
классовую, вполне в пролетарском духе, саркастиче­
скую тираду: кончился обед с Симоновым в рестора­
не, московский посланец предложил гостям развести
их по домам, и оказалось, "все происходило, как у
собак-капиталистов: пока господа развлекались, несча­
стный шофер томился в машине. Конечно, - добав­
ляет мемуаристка, - его называют "товарищ шофер" ,
но все-таки ...
После обеда на дому у Бунина была еще одна
встреча у него с Симоновым. На этой встрече, о ко­
торой Ум-эль-Ванин знала по рассказам Бунина, ре­
шался вопрос, ехать ему в Москву или не ехать ..
Вопрос, который, как казалось подруге метра, неза­
долго до этого практически был решен: "... Бунин
держал меня в руках, потому что предвиделась по­
ездка в Советский Союз" .
Теперь, однако, настроение Бунина переменилось.
Да, говорил он, Симоновы ему понравились, но воп­
рос оказался "куда сложнее, чем вы себе представля­
ете. Чем больше об этом думаю, тем труднее мне
решить... " Конечно, понимал Бунин, в советской Рос­
сии ждали его материальные блага, но за это пред­
стояло дорого заплатить. Не просто дорого, а запла­
тить самым главным: "Душу я не продаю ни черту,
ни большевикам ... Если бы я согласился ехать туда,
они бы воспользовались моим именем, чтобы завлечь
других ... Я бы служил им вывеской, меня бы заста­
вили говорить то, чего я не думаю... "
Об этой, последней, своей встрече с Буниным Си­
монов рассказывал:
- Перед моим отъездом в Москву Бунин просил
уладить кой-какие дела его с " Гослитиздатом" . На­
строение у него держалось, в основном, прежнее. До
меня доходило, что Алданов сильно накручивал его
против большевиков, но старик все-таки не уклонялся
от разговора, видно, оставалось чувство недосказанно­
го. Незавершенного. А когда я воротился в Москву, Симонов выбил из трубки пепел, поковырял лопаточ­
кой, - как раз взяли в оборот Зощенко с Ахмато"

58

вой, так что БунШI отпал само собою. Само собою, повторил Симонов.
Почему после погрома, учиненноrо, по приказу
Сталина, Зощенко и Ахматовой, Бунин "отпал само
собою" , объяснять не было надобности. Совершенно
очевидно, что возвращаться в Россию, где своих, бло­
кадных ленинградцев
Ахматова эвакуировалась
осенью сорок первоrо, когда в rороде, по рассказу ее
Лидии Чуковской, начался rолод , "уже едят собак и
кошек" , а Зощенко долrо еще оставался в осажден­
ном Ленинграде, где мноrо больше шансов было по­
мереть от rолода, чем погибнуть от снарядов и бомб,
которыми немцы день и ночь засыпали rород, - би­
ли чем попадя, квалифицируя Ахматову "полу-мона­
хиней, полу-блудницей " , а Зощенко, боевоrо русского
офицера, георгиевскоrо кавалера, дегтемазом, паскви­
лянтом и подонком, доведя его до прямого сумашест­
вия, возвращаться в такую Россию Бунин, конечно,
не согласился бы ни на каких условиях.
- Нет, - уверенно произнес Симонов, - в Рос­
сию он не вернулся бы. Это чепуха, - повторил Си­
монов давешнюю свою мысль, - что Бунин пере­
смотрел позицию. Ничего он не пересмотрел.
В "Окаянных днях" , под 1 6-ое февраля восемнад­
цатоrо rода, Бунин записал в Москве разговор двух
прохожих солдат:
- Москва, брат, теперь ни ... не стоит.
- Теперь и провинция ни ... не стоит.
Несколькими днями позже, ранней весной, Бунин
сделал в своем дневнике запись о съезде Советов:
"Речь Ленина. О , какое это животное ! " Лубянская
площадь, утопавшая в жидкой грязи , вызвала у него
крик души, не крик, а вопль: " ... Азия, Азия... и ка­
кие все мерзкие даже и по цвету лица... У солдат и
рабочих... морды торжествующие".
О впечатлении своем от " Окаянных дней " , прочи­
танных им впервые в 1 944-ом rоду в Белграде, двад ­
цать два года спустя Симонов написал в "Литератур­
ной России": " Словно под тобой расступается земля
и ты рушишься из большой литературы в трясину ме­
лочной озлобленности, зависти, брезгливости и упря­
моrо до слепоты непонимания самых простых вещей " .
59

На даче у себя, рассказывая о своей тогдашней па­
рижской миссии, Симонов тоже говорил об очень
сильной личной ноте в " Окаянных днях" , но говорил
не обличая, не осуждая, а с видимой досадой и, как
мне показалось, грустью. Повторив свои слова, что
Бунин ничего не пересмотрел, да и не мог пересмот­
реть, он тут же, чтобы исключить всякие недомолвки
и двусмысленность, решительно произнес:
- А писатель большой. Большой русский писатель.
Мне говорили, на Нобелевскую премию было три
кандидата из русских: Горький, Мережковский и Бу­
нин. Выбрали Бунина.
Не помню, как именно обернулся разговор - воз­
можно, просто пришлось к слову - но Симонов вдруг
улыбнулся, махнул своей трубкой и сказал, что, если
верить западным газетам, а они обычно хорошо осве­
домлены, несколько лет назад он тоже был кандидатом
на Нобелевскую премию. И добавил:"Нобелевская пре­
мия очень высоко котируется на Западе".
В детали он не стал входить, придал своим словам
какой-то не то юмористический, не то иронический
оттенок, так что у меня осталось впечатление, что
речь идет о какой-то газетной утке, придавшей его
реплике этот полушутливый, я бы даже сказал, не­
сколько ернический оттенок. А недавно в Нью- Йорке,
просматривая старые газеты, я наткнулся в одном из
декабрських
номеров,
за
шестьдесят
второй
год,
" Нью- Й орк Геральд Трибюн" на заметку известного
американского журналиста Джона Кросби " Неунываю­
щий русский романист" , в которой тот рассказы::!аtr
о своей встрече с Симоновым в Париже. Встреча же
была, как объяснял Джон Кросби, вызвана сообщени. ем одной французской газеты, что ближайшим канди­
датом на Нобелевскую премию, поскольку Борису
Пастернаку советское правительство в свое время за­
претило принять премию, является Константин Симо­
нов - исключительно популярный романист, книги
которого разошлись тиражом в 20 или 30 миллионов
экземпляров. Джон Кросби спросил Симонова, примет
ли он, в случае присуждения ему, Нобелевскую пре­
мию, на что Симонов , у которого он нашел большое
портретное сходство с Вильямом Фолкнером, ответил
60

с юмором, что ни в малейшей степени не видит себя
на ролях Нобелевского лауреата и , вообще, о подоб­
ной перспективе он сам впервые узнал из француз­
ской прессы. Что же касается тоrо, разрешит ли ему
его правительство принять Нобелевскую премию, если
она будет присуждена ему, Симонов ответил Кросби
просто, что не будет ситуации, когда придется ре­
шать этот вопрос.
Выбрали тогда американца Джона Стейнбека.
Три года спустя Нобелевскую премию по литерату­
ре дали Михаилу Шолохову.
- Вы помните, наверное, полемику о псевдонимах,
какая у меня была с Шолоховым в пятьдесят первом
году, - сказал Симонов. - Ну, наши отношения с
тех пор теплее не стали, хотя я узнал, что Шолохов
не сам ввязался в полемику, где занял махровую по­
зицию, а подбил его один правдинский журналист, Симонов назвал имя, которое мне было хорошо изве­
стно. - Я почти уверен, что и статью против меня
писал не сам Шолохов, а этот правдист. Но с Нобе­
левской премией я сам поздравил ero, потому что
"Тихий Дон" , если говорить по делу, много больше
заслужил международную литературную награду, чем
пастернаковский "Доктор Живаго " , вещь, в общем,
средняя, а местами просто слабая. Я думаю, - доба­
вил Симонов, - что Алексей Толстой, который ска­
зал однажды, что " Тихий Дон" что-то вроде "Войны
и мира " , но, дескать, в областном масштабе, был не­
прав: "Тихий Дон" не пособие по краеведению, а
большое художественное произведение. А насчет слу­
хов, что будто бы не Шолохов автор романа, чепуха.
В 74-ом году, когда Солженицы:н публично подверг
сомнению авторство Шолохова, Симонов оценил это
как "оживление останков лжи". В номере "Ныо-Йорк
Тайме" за 6-ое декабря дано было об этом сообщение
из Москвы: " Романист обвиняет Солжеющына во лжи".
Наш разговор в свое время закончился на ноте по­
мягче:
- Ну, толчок какой-то извне, возможно, из какой­
то рукописи, был. Но только толчок, не больше. Хо­
тя, - улыбнулся Симонов, - толчок в нашем писа­
те� 1ьском деле - это тоже не мало.
·

·

61

Ранней весной шестьдесят седьмоrо rода, в связи с
неожиданной задержкой готовившейся к выходу в
"Советском писателе" моей книги рассказов " Большое
солнце Одессы" , которую Симонов еще два rода на­
зад рекомендовал к изданию, он пригласил меня к
себе, я прихватил с собой несколько новых рассказов,
это была для неrо неожиданность, он взял рассказы,
машинально перелистал, сказал, что прочитает, но
добавил, улыбаясь, что своими делами тоже не меша­
ет иногда заниматься. Хотя слова о своих делах, ко­
торыми тоже иногда не мешает заниматься, произне­
сены были без нажима, притом с улыбкой, как бы
снимавшей всякий двусмысленный - или, напротив,
недвусмысленный - намек автору, я объяснил, что
рассказы принес не для тоrо, чтобы просить ero при­
строить их, ;.i просто хотел бы узнать ero мнение;
кстати, один из этих рассказов, "Суд " , недавно был
опубликован в " Неделе" .
- Хороший рассказ, - сказал Симонов, - я чи­
тал ero. Очень хороший. Точно схвачена эта тенден­
ция, какая бывает у женщин, перекладывать, в кри­
тической ситуации, свою вину на дpyroro. Вот, когда
она у вас сбивает на дороге человека и , выйдя из
машины, убеждается, что зашибла ero до смерти, так
что придется держать ответ, от ответа ей не уйти, и
внутренне перестраивается, внушая себе, что убийство
совершила не она, а ее жених, попутчик, с которым
оставалась неясность в отношениях и всю дорогу не
прекращались препирательства, хорошо бы дать еще
два-три штриха, чтобы показать, как она навязывает
тему,
навязывает
спор.
Когда
будете
составлять
книжку рассказов, посмотрите внимательно, я думаю,
это надо сделать где-то в начале, еще до убийства
на дороге.
Возвращая рукопись "Суда'', он вынул из стопы
друrой рассказ, " Последний раввин" , минуты две-три
читал молча и тут же передал мне:
- Вы присылали мне этот рассказ. Я не ответил.
Лихо написано. Не нравится мне.
Я помнил, что посылал рассказ. Посылал с уверен­
ностью, что рассказ Симонову понравится. Но, вот,
оказалось, что не понравился.
62

Я спросил:

- Плохой рассказ? Еврейская тема. Одесса. Я был
на похоронах обоих: и академика Филатова, и равви­
на Иосифа Димента. Кусок истории Одессы.
- Лихо написано, - повторил Симонов, глаза его
сделались холодные, жесткие, глаза горца. - Лихо
написано. Не нравится. Чаю хотите? Кофе? Есть ту­
рецкий, отличный кофе.
Кофе, действительно, был отличный, он пил с на­
слаждением, вдруг улыбнулся, сказал, ну как же та_­
кой кофе и без коньяка, налил себе чуть-чуть, оста­
новился, немного добавил, мне налил побольше, под­
нял стакан - чтоб все было хорошо! - выпил в
один прием, как пьют водку.
За несколько дней до приезда в Москву я прочитал
в январской книжке журнала "Москва" окончание
"Мастера и Маргариты" , хотел сразу написать Симо­
нову, поблагодарить его, председателя Комиссии по
литературному наследству
Михаила
Булгакова,
за
публикацию, которая стала центральным событием
для всей тогдашней читающей России. Точнее бы
сказать, Союза, потому что Россия в те дни была
еще общепринятой, или, во всяком случае, общепо­
нятной, эвфемией СССР.
Завозившись, письма я, помнится, так и не напи­
сал, и вот теперь, за чашкой кофе у Симонова , я
сказал ему, что уже две или три недели стоят пере­
до
мною
картины
древнего
Ершалаима,
фигуры
Иешуа Га-Ноцри и прокуратора Иудеи Понтия Пила­
та, то освященные ослепительным левантинским солн­
цем, то скрытые в ночном сумраке Иудеи.
Самое, однако, поразительное, что Москва двадцатых
годов, какой представляет ее Булгаков, видится как не­
что эфемерное, призрачное, в отличие от двухтысяче­
летней давности Ершалаима, со ступающими по его
мостовым Иешуа Га-Ноцри, Понтием Пилатом, Иудой
из Кириафа, Левием Матвеем, которые видятся отчет­
ливо, как хорошо освещенные фигуры перед глазами
наблюдателя, могущего, при желании, обойти их со
всех сторон, пощупать руками и перекинуться словом.
Сжав пальцы в кулак, Симонов сделал резкое, с
усилием, движение рукой, как будто наносил удар:
·

63

- Великолепная проза! Представляете себе, всю
эту. линию - Понтия Пилата и Иешуа Га-Ноцри они хотели ВЬIКинуть. Я доказывал в ЦК, что булга­
ковский Иисус - никакой не СЬIН Божий, а просто
историческая фигура, :живой человек, каких было не
мало в то смутное время на Ближнем Востоке. Мир
распада.лея, раскалывался. Ренан прав, в такие време­
на неврастения становится актом социальной жизни,
и крайности, чудо воспринимаются как норма. А они,
в ЦК, твердят свое: Понтий Пилат и Иисус - дру­
гая тема, никакого отношения к роману не имеет.
Ну, сказал я Симанову, по-своему они правы, если
не считать того, что "Мастер и Маргарита" - это
роман о двух чудесах, разделенных почти двумя ты­
сячами лет. Двумя тысячами лет человеческой исто­
рии, но у Булгакова отделенных одно от другого
многоточием, а иногда запятой. Одно чудо - Иешуа
Га-Ноцри в Ерша.лаиме, другое - сталинская Москва
20-30-х годов. Причем Иешуа и его деяния - самая
доподлинная реальность по сравнению с Москвой
двадцатых-тридцатых годов, где Воланд, Коровьев и
Бегемот, фигуры инфернальные, выступают в том же
ряду, что имеющие прописку в Москве редактор Бер­
лиоз, поэт Нван Бездомный или сам Мастер.
- Вы так прочитали, - усмехнулся Симонов. Ну, можно и так прочитать. Они этого не говорили,
но, может быть, чувствовали так же или близко к
этому. Но, конечно, не устраивала их и сама по себе
евангельская тема в романе, где, это правильное на­
блюдение, соседствуют почти рядом будни Москвы с
ее социалистическим строительством и будни Иеруса­
лима, где проповедует на улицах Иисус Христос, о
котором в нашей марксистской историографии до сих
пор нет полной договоренности, был ли он на самом
деле или не было его. Был момент, нехороший мо­
мент, я терял уже всякое терпение, думал, черт с
ним, пусть летит все в тартарары. И вдруг мне при­
шло в голову...
Симонов
задумался,
видимо,
подыскивая
слово,
махнул рукой и повторил:
- И вдруг мне пришло в голову: надо говорить о
длиннотах в романе. В романе есть длинноты. Булга64

К. Симонов • ученик фабзавуча,
1 93 1 -32 rr.

Симонов. 1 934 r.

К. Симонов и герой боев на Халхин-Голе полковник Михайлов. 1 940.

К. Симонов и фотокорреспондент
газеты "Красная звезда "
М. Бернштейн. На пути из
Заполярья в Архангельск. 1 94 1 ,
ноябрь

Симонов. 1 943 г.

На фронтовой дороге. Курская дуга, авгус т 1943

А. Сурков и К. Симонов, 1942 г.

А . Л. Иванншева (ма rь К. Симонова), К. Симонов, Д. Ортенберг. 70-е ГОДJ,1.

Марсель Мврсо в гостях у К. Симонова. Москва.

i:

i

't .

, . }}
� ·�

�;·..

Фото Чарли Чаплина с дарственной надписью К. Симонову. 1946 г.

И. С. Конев и К. М. Симонов на съемках фильма
"Если дорог тебе твой дом . . . ". 1 964

А. Твардовский, К. Симонов, В. Шинкуба. А бхазия, 1 96 9 г.

На Дальнем Востоке. 60-е годы.

К. Симонов с Г.Купером (в центре). Голливуд. 1 946 r.

К. Симонов и Б. Горбатов. Начало 50-х годов

Г. К. Жуков н К. М. Снмонов на сьемках фильма
"Еслн дорог тебе твой дом

. .

. ". 1964

А. Твардовский и К. Симонов. Гульрипши, 1969

Первая Всесоюзная конференция сторонников мира. 1949 г.
Слева направо: Д. Шостакович, И.Эренбург, К. Симонов.

Н. Тихонов, К. Симонов, Д. -6. Пристли. 1946 г.

t<> Al1'1�X �.j)\.'l.'I К�:i�к

- "У<\·��6 <' � IWH':>
""" �·�� "3i<>>-rv.�, ��·,-ц� �
!S�•�- •:a�w """' "'""'""
1�"
�H:'iffi , � -"'-· " M�""'oiy
) � ��t ���У �н�.11
� <> ���'" я н� row��я,
cs >111. -• -s н O.�-t� ;J� ·
• �fM<\�;� � �CS
�Sf(l �, 11, >},,.IS<.��
*-*�· 3ffi.'<:Ul.<:I. бt� llMfX"
el't� 3�tlli) ООй�·о, ·1·ц �·1'<>
�'t 11(-, re-Ja»ШI >1� l>>IW�·'�
�· OO'йt'-t>...��g; � ��ь.н/ N:�·

rii::'/I,
,) �� f Jнн..� t J;::•r.:.>fl'A-t�

. ;_

Константин Симонов среди делегатов партийного сь е�а

Симонов. 1973 г.

ков уже был смертельно болен, продолжал шлифовать
каждую страницу, но времени уже не было. На этом,
решил я, надо делать акцент, - Симонов опять за­
думался, взгляд сделался тяжелый, неподвижный,
хлопнул ладонью по столу. - Собаке надо бросить
кость: пусть грызет! Я заранее, отправляясь в ЦК,
намечал фразу, абзац, сцену, которые можно усту­
пить. Пусть грызут. Иногда приходилось импровизи­
ровать, смотря по настрою, по реакции, какую вызы­
вало у них то или иное место. Дрались за каждое
слово, с пространными объяснениями, ударами кула­
ком по столу, угрозой с моей стороны послать все к
чертовой матери, пусть делают, что хотят, а я отка­
зываюсь от публикации романа: двадцать шесть лет
рукопись пролежала в архиве, рукописи не горят,
еще полежит. Тактика, - Симонов набил свою труб­
ку табаком, закурил, - оказалась правильная. Сра­
ботала.
Я удивился: что значит сработала, если резали пусть даже где-то удалось обойти цекашников, пере­
хитрить - по живому телу романа, без автора, кото­
рый уже не мог постоять за себя или хотя бы выра­
зить свое отношение.
- Слушайте, - Симонов крепко затянулся, шумно
пыхнул, выдувая с яростью клубы дыма, - решалась
судьба романа. Вопрос стоял так: увидит роман свет,
дойдет до читателя или не дойдет? Я говорwт, что
откажусь от председательства в Комиссии по булга­
ковскому наследству, пусть назначают другого. И
бросал ". одну кость, другую, третью."
Он с1_1ова повторил, что надо бросить кость, чтобы
грызли. Надо дать им грызть, чтобы чувствовали:
кость в зубах.
- Из значительных по объему кусков, - сказал
Симонов, - выбросили сон Никанора Ивановича и
сцену в торrсине. Поверьте, роман от этого не по­
страдал. Читатель читает настоящего Булгакова.
Я потвердил: ни у кого нет сомнения, что читают
Булгакова. У людей ощущение праздника.
- Вот, вот, - обрадовался Симонов, - роман до­
шел до читателя. А это главное: дошел до читателя.
Если будет возможность сравнить полный текст "Мае65

тера и Маргариты:" с опубликованной версией, вы са­
ми увидете, что купюры незначительны:, а иногда, Симонов засмеялся, сделал движение рукой, как буд­
то бросает что-то на пол, - так... кость.
Десять лет спустя, в эмиграции, мне представилась
возможность прочитать полный текст "Мастера и
Маргариты:" , изданный во Франкфурте. В обращении
к читателю издательство " Посев" делилось своими со­
ображениями: "Анализ причин сокращения тех или
иных мест романа по большей части, думается, не
будет труден, иной же раз купюры кажутся непонят­
ными, даже с точки зреню1 советской цензуры".
Эти "непонятные, даже с точки зрения советской
цензуры" , купюры - те самые "кости" , которые Си­
монов, председатель Комиссии по литературному на­
следству Михаила Булгакова, бросал товарищам из
ЦК, когда на Старой площади решалось, читать или
не читать России "Мастера и Маргариту".
Среди "костей", как мне представлялось тогда, бро­
шенных на Старой площади, была еще одна, связан­
ная с местом публикации "Мастера и Маргариты".
Незадолго до появления романа прошел слух, по­
мнится, в начале осени, что "Новый мир" в ближай­
ших номерах даст Булгакова. В ноябре же вдруг об­
наружилось, что дает Булгакова не " Новый мир", не
Твардовский, а дает его " Москва" , где редактором
был тогда Евгений Поповкин, от которого никто, ка­
жется, никаких сюрпризов не ожидал.
Я спросил Симонова, почему " Мастер и Маргарита"
не дали в "Новом мире" , где, по тогдашнему на­
строю, было ему самое подходящее место: это, что,
тоже была "кость"?
- Никакой кости, - сказал Симонов резко и, как
мне показалось, раздраженно, - не было. Я предла­
гал Твардовскому роман. Он прочитал рукопись. Вос­
торга, как у меня, роман у него не вызвал. Ну, я
отчасти был готов к этому. Когда давали в "Новом
мире" булгаковский "Театральный роман" , он потра­
тил два года, чтобы пробить его. Теперь надо было
начинать сызнова. Думаю, просто не хватило нервов.
Да и вообще, с Твардовским не все так просто. А
тут позвонила из "Москвы" Евгения Ласкина, мать
66

моего сына Алеши: " Костя, у нас в января юбилей,
"Москве" десять лет. Дай нам что-нибуть юбилейное".
Я сказал, есть Булгаков, "Мастер и Маргарита" , и
переслал рукопись в " Москву" . Поповкин, как водит­
ся, поблагодарил, а сам пошел в ЦК выяснять, как
быть с подарком, какой, дескать, получил от Симоно­
ва. Пошел, не поставив меня в известность, так что
ситуация получилась двусмысленная. Нехорошая. Был
у нас по этому поводу разговор. Ну да, Бог с ним.
Главное, что дело сделали: напечатали роман.
Публикация " Мастера и Маргариты" - со всеми
сопровождавшими ее маневрами и контрманеврами, с
"бросанием костей" , со счастливой, в общем, развяз­
кой - давало, как представлялось мне, повод вер­
нуться к другому делу, очень близкому по времени,
осени шестьдес ят шестого года, которое кончилось для
Симонова далеко не столь благополучно.
В десятой ·книжке "Нового мира" за шестьдесят пя­
тый год было объявлено, что в планах журнала на
следующий год - публикация дневников Симонова
военных лет. Помню, об этих дневниках еще раньше
шли слухи, что гвоздь их - октябрьские дни сорок
первого года в Москве, когда Сталин приказал эваку­
ировать правительство в Куйбышев и сам уже при го­
товился к отъезду. По слухам, дошедшим с тех лет,
два дня в середине октября город был предоставлен
самому себе.
О предстоящей публикации, приуроченной к двад­
цатипятилетию обороны Москвы , Симонов говорил
как о деле решенном - решенном в самых высо­
к и х и нстанциях, где определялась судьба такого ро­
да ли тературы - и в голосе его отчетл и во зву чали
ноты удовлетворения и, как слышалось мне, гордо­
сти. Гордости не за себя, а за правду, правду исто­
рии , которой удалось пробиться, хоть и четверть ве­
ка спустя, через всякие преграды, препоны и выйти
на люди.
О событиях тех дней, осени сорок первого года, в
памяти моей отчетливо сохранились газетные сообще­
ния и кинокадры военного парада 7-го ноября на
Красной площади - парада, который принимал сам
Сталин. Естественно, я знал, что немецкие офи церы
67

уже рассматривали Москву в свои бинокли, но все­
таки эта картина - но51брьский военный парад на
Красной площади в студеной, в заснеженной Москве задавала тон всем моим представлениям о Москве роковой осени сорок первого года.
Совершенно уверенный, что в середине октября со­
рок первого года он бWI в Москве, 11 спросил Симо­
нова, действительно ли положение в городе было
столь критическое, как порою теперь, более двадцати
лет спуст11, доводитс11 об этом слышать.
Бросив мmовенный взглц - такой взглц, как бы
оценивающий, взвешивающий, 51 замечал у него и
прежде, когда возникала неожиданна11 тема и тут же,
на ходу, он должен был определить меру своей от­
кровенности - Симонов ответил, что в те октябрь­
ские дни был на севере, на Карельском фронте. Но
про положение в городе имел, в те же дни, сведения
от газетчиков, очевидцев, которые только что приле­
тели из Москвы и были еще во власти тамошних
своих впечатлений.
- Это просто чудо, - сказал Симонов, - что нем­
цы тогда не двинули свои танки. В тот день, - Си­
монов на миг задумалс11, - они, пожалуй, могли бы
прорватьс11 в Москву. В городе уже начались грабе­
жи, мародерство - верный признак безвластия. По­
началу на окраинах, а потом и ближе к центру, в
Садовом кольце, грабили магазины, склады, прохожих
на улицах, в подворотн11х. Пошел слух про Сталина,
что он с правительством вылетил в Куйбышев, а
вместо себя оставил в Кремле своего двойника. На­
счет двойника Сталина позже, в ноябре, тоже ходили
в Москве слухи. Чепуха, конечно.
По рассказу Симонова, самые т11жкие дл11 Москвы
дни пришлись на 1 5- 1 6 октября, когда в городе, как
казалось, покинутом властями, людей уже захватыва­
ла паника, какую случалось ему наблюдать в Бело­
руссии и на Украине, когда беспорцочно бежали из
городов, едва успевая - а иногда и не успевая оторваться от стремительно наседавших немцев.
- К общим опасени11м и страху за Москву, какие
были у всех у нас тогда, у мен11,
Симонов слегка
запрокинул голову, зажмурился, - был еще свой
·

68

личный страх за стариков, мать и отца, которых на­
до бЬ1Jiо вывезти, пока бЬ1Jiа возможность, а я не по­
заботился, не вывез, и теперь не знал, как они там,
что с ними.
Что именно из этих деталей - и вообще, эти ли включил Симонов в подготовленные для публикации
в "Новом мире" свои дневники, я не знаю. Помню
только, что, по ходу ero рассказа, считал само собою
разумеющимся, что это детали из ero дневниковых
записей.
В Москве ждали выхода октябрьской книжки " Но­
воrо мира" с обещаИНЬIМи дневниками. В октябре, од­
нако, когда должен бЬ1JI выйти десятый номер "Ново­
rо мира" , в издательстве "Известий" мне сказали,
что тираж с дневниками Симонова пущен под нож.
Позднеее я узнал, что тогдашний шеф печати Рома­
нов, на замечание об истраченных на тираж деньгах,
резонно ответил редакциоИИЬlм радетелям-экономам:
"Когда речь идет об идеолоmи, мы денег не счита­
ем " .
Закончив разrовор о булгаковском "Мастере" , я
вспомнил историю с дневниками и спросил, правда
ли, что тираж десятой книжки "Новоrо мира" пущен
бЬIJI под нож.
- Кто сказал вам? - вздернулся Симонов.
Я ответил, сказали в издательстве "Известий". Не
отрицая, не подтверждая моих слов, Симонов тут же
стал рассказывать, как требовали от неrо в ЦК ку­
пюр, авторской и редакционной правки, а он реши­
тельно отказался, стоял на своем, либо пусть печата­
ют как есть, включая октябрь сорок первоrо в Моск­
ве, либо пусть никак не печатают.
Ничеrо,
Симонов раскурил свою трубку,
крепко затянулся, щеки заметно запали, громко, с
призвуком пыхнул, - ничеrо, придет время - напе­
чатают. Придет время.
Я сказал: где гарантия? Булгаков ждал двадцать
шесть лет, и то с купюрами пошел. Произнеся эти
слова, я вдруг сообразил: и симоновским дневникам
почти столько же - четверть века.
- Ничеrо, - уверенно, с задиристой, веселой но­
той, повторил Симонов, - придет время!
69

В 1982-ом rоду вышел, через три rода после ero
смерти, двенадцатитомнmс Симонова с дневниками ав­
тора "РазНЬiе дни войны". В Нью-Йорке, в библиотеке
Колумбийскоrо университета, просматривая в 8-ом то­
ме военный дневник писателя лета и осени сорок
первого года, в главе семнадцатой, которая начинает­
ся с многоточия, я нашел несколько строчек о Моск­
ве: " ... 1 7 октября... в Мурманск только что прилетел
кто-то из газетчиков, вылетевших из Москвы накану­
не, и он во всех подробност51х рассказал Мишке
(Бернштейну, военному фотокорреспонденту - А. Л.)
о происходившем в тот день. Я услышал это уже из
вторых уст, но все равно это произвело на меня Т51rостное впечатление. Что это такое, 51 представлял
себе и по Борисову, и по Днепропетровску и пс дру­
гим местам, но, дума51 о Москве, особенно тяжело
было узнать об этом... Становилось уже ясно, что нем­
цы угрожают непосредственно Москве".
Вот и все о Москве середины октября сорок перво­
го - страшных днях мародерства, грабежей, убийств
в почти брошенной хозяевами столице, краснозвезд­
ной белокаменной Москве.
Во время . воЙНЬI, отвечая на вопрос американскоrо
телеграфноrо агентства о долге писателя вести военНЬiе
записки, Симонов сказал: "Что бы они (писатели) ни
писали во время воЙНЬI и как бы их за это ни хвали­
ли читатели, - все равно на первый же день после
окончания войНЬI самым суmественНЬIМ, что они сдела­
ли на войне за войну, окажутся именно их дневники ".
В шестьдесят шестом году, отказавшись сделать ку­
пюры в публикации для "Нового . мира " , Симонов
уповал на будущее: "Придет врем51!"
Четыре года спустя в "Записках молодого челове­
ка" , куда вошли дневниковые записи октября сорок
первого, автор сообщает, что узнал "некоторые · под­
робности происходившего"
и уточняет: "в тот
день" - в Москве, ему "было почти непереносимо
думать о том, что происходит там". Но каковы были
эти узнанные им подробности, читателю не сообщил.
Купюры, от которых Симонов отказался в шестьде­
сят шестом, сделаны бЬIЛИ им - или, по крайней
мере, с его ведома - в семидесятом.
70

Еще двенадцать лет спустя, три года по смерти
ero, в самом фундаментальном собрании сочинений
писателя, _ где дневники военных лет составили два
тома из двенадцати, в том месте, где надлежало быть
рассказу о роковом дне Москвы, поставлены были из­
дателями м:ноrоточия.
В ремесле же хрониста, летописца конец сказа спо­
кон веков обозначается, как известно, точкой.
Весной шестьдесят восьмого rода, наконец, вышла в
"Советском писателе" моя книга рассказов "Большое
солнце Одессы" , которые Симонов отдал в отдел рус­
ской прозы издательства три rода назад. Перечитывая
книгу, я испытал вновь чувство, которое бывало у
меня уже прежде, первый раз, помнится, после пуб­
ликации в " Неделе" рассказа "Уполномоченная Осо­
авиахима".
Нет в памяти моей других лет, которые мог бы я
сопоставить с одесским моим детством. Очень нелегко
объяснить это, но никогда - мне кажется, не было в
моей жизни не то чтобы такоrо дня, не было такого
мгновения - когда бы ощущения тех лет не обнару­
жили себя в солнечном луче, преломленном в ребре
зеркала, в едва заметном дуновении воздуха, с терп­
ким привкусом прогретой земли или солоноватым
привкусом моря, в хмельном сладковатом запахе за­
цветающей черемухи, акации, в клочке rолубоrо· не­
ба, которое хотя и кажется, когда нет ни единоrо об­
лачка, окрашенным однородно, в действительности на­
полнено синевой по-разному, то с прозеленью, то с
белесоватостью, какая бывет у пара, то, совсем уже
непонятно откуда берутся эти краски среди бела дня,
с какой-то едва уловимой дымчатой чернотой, как
будто смотришь сквозь слегка закопченное стекло, ка­
ким мы, одесская пацанва, rонявшая без присмотра с
утра до вечера по улицам, пользовались в солнечное
затмение.
И вот, при всей притягательности этих образов,
при всей заключенной в них целительной силе, я
все отчетливее, все настоятельнее чувствовал, что
надо выйти, надо вырваться за их пределы, где бы
быJ!о меня - автора, повествователя, рассказ­
не
чнка.
71

Короче, мне надоело мое собственное присутствие в
книгах, которые я пишу. Жизнь должна рассказывать
самое себя, как будто нет никакоrо автора, нет ника­
коrо рассказчика , даже стороннеrо, даже самоrо бес­
пристрастноrо.
Я rоворил об этом с Симоновым прежде. Он возра­
жал мне, что такое изображение, во-первых, невоз­
можно, а во-вторых, даже ее.ли бы и было возможно,
все равно читатель хочет знать , какова позиция авто­
ра . Я отвечал , что писатель не проповедник, не учи­
тель жизни, и задача ero не наставл.s1ТЬ читателя, а
показать жизнь объективно - объективно, по край­
ней мере , настолько , насколько это доступно челове­
ку.
МЬI вЬiшли из кабинета Симонова в доме кинема­
тографистов , в двухстах метрах от станции метро
"Аэропорт" , он сказал , ему надо в центр, если · мне
по пути, можно подбросить. Мне было не по пути, я
проводил ero к машине, которая ждала на противопо­
ложной стороне Ленинградскоrо проспекта. Зажегся
красный свет, мы остановились у перехода. Продол­
жая разrовор, я опять повторил, что автор не должен
присутствовать в своих вещах и в романе об Одессе ,
которы й .собираюсь начать в апреле \ автора не будет,
а будет жизнь, будничная одесская жизнь , существу­
ющая сама по с ебе, как существуют , скажем , одес­
ские лиманы, черноморская степь или главный rород­
ской рынок, Привоз, где каждодневно , от зари до за­
ри, идет торг по поводу вязки бычков, дюжины чер­
номорской скумбрии или пузатоrо херсонскоrо кавуна ,
такоrо сладкоrо , что если бы всю жизнь п итаться та­
кими кавунами, так можно было бы дожить до ста
лет и не знать ни одной хворобы .
Прямое повествование я предполагал начать с трид­
цать шестою rода , когда принимали конституцию, с ре­
троспекциями в двадцатые, революционные и предре­
волюционные rоды, вплоть до знаменитых потемкин­
ских дней 1 905-ro rода , чтоб возникла общая картина
века , какой виделась она моим соседям, жильцам
обычноrо одесскоrо двора в центре rорода, где были
еще живЬI старики, которЬiе помнили самые ранние
дни двора , в последней четверти минувшеrо века .
72

На ум приходИJiи разНЬlе названия - "Двор, в ко­
тором .s1 живу" , "Наш двор", "Мой двор" - все с
четким обозначением пространственных rраниц, кото­
рые, однако, u:к я чувствовал, должНЬI были подчер­
кнуть не уни:ка.льиость моеrо двора в тогдашней со­
ветской структуре, а, напротив, ero типичность, ero
ординарность , хот.s1 и помеченную специфически одес­
ским своеобразием ero обитателей.
Симонов , :когда я стал перечислять названия, ни на
одном из :которых не мог остановиться, вдруг перебил
менsr и громко вОСJСJIИ1Снул :
- При чем здесь "мой двор", "наш двор" , "ваш
двор" ! "Двор", - сказал он, - просто "Двор" , ог­
ромный , как ьcsr империя!
Meнsr поразила rогда эта формулировка - "огром­
ный, :как вс.s1 импери.s1!" - в устах Симонова , :кото­
рый , независимо от тоrо , заНИМЗJI ли он в те дни
официально :ка:кие-то партийНЬlе ИJIИ rосударствеИНЬlе
должности, не воспринималсJ1, u:к частное лицо, а
был, по репутации :кau.s1 сохранuась за ним еще с
военных лет, общепризнаИНЬIМ герольдом советской
власти. Между тем, именно она, советс:каsr власть, не
только не называла никогда свое rосударство импе­
рией , но , напротив, вс.s1чески противопоставл.s�ла себя
разным империям, то ли самой России, какой она
была до феврат�: семнадцатою rода , то ли всsrким
иным империям, известным из истории.
Эти слова - "Двор, огромный :ка:к вся и11nерия! " произнесенные чужим rолосом, внезапно отделили
от меня картину, :ка:кую до этого момента я чувст­
вовал как бы внутри, в с ебе , отделили и сделали
чем-то сторонним , что можно наблюдать :ка:к пред­
ставление , :как спекта:кл •, где есть, :конечно , поста­
новщик, но увидеть этоrо постановщИJСа невозмож­
но, а видны только а:ктер:w:, :которы е живут полно­
жизн ью,
что
взаправдашней
уверенные,
ценной ,
действуют по собст венному своему желанию, по
собственной воле.
Я всегда чувствовал в истории :ка:кое-то театральное
начало, театральное не в условном, иносказательном
смысле, а в буквальном смысле этоrо слова, с искус ­
но скрытыми , но в какие-то . моменты совершенно от410536

73

четливыми элементами площадного марионеточного
театра , с кукловодом, который пользуетс.11 , однако, не
нитями, не веревоч ками, а неким магнитом, подо­
бным тому, какой на уроках физики в шестом классе
показывал нам учитель, вод.11 за этим магнитом ме­
таллические опилки в разных направлени.11х и даже
подыма.11 их над листом бумаги в виде странных ,
оживающих под действием магнита , фигур.
Одесса детских моих лет сохранилась у мен.11 в па­
м.11ти не как rород, даже не как страна , а как целый
мир, огромный , расю�нувшийс.11 , без границ, без кра.11 ,
как небо над rоловои, как море, когда уходишь так
далеко от берега , что во все стороны, сколько хвата­
ет глаз , простира ется лишь неогладная водна.11 ширь .
У этоrо мира был свой цвет, вкус, своя температу­
ра , и хотя .11 отлично помнил и одесские снежные зи­
мы, и нескончаемые хмурые дни поздней осени, ког­
да , казалось, ветры дуют одновременно с моря и из
степи, стуча , неперебой , в крышу, в окна , в дв ери,
которые тревожно скрипели под натужными порыва­
ми, сопровождавшимися внезапным грохотом с улицы,
как будто рушитс.11 все на свете, так что от страха и
ужаса леденело детское сердце, хот.11 повторяю, .11 все
это отлично помнил, но при слове Одесса возникало
передо мной неи зменно нечто золотистое, слегка опа­
ленное солнцем, как кожура абрикоса , под которой
скрывалась упругая , сочная , с едва заметными зерни­
стыми вкраплениями, мякоть и темнобурая косточка ,
из которой , стирая ее по ребру на кам не вулканиче­
ского туфа , каким были мощены одесские дворы,
можно было изготовить свисток, то пронзител ьны й ,
так что, спасаясь от его звука , надо было затыкать
пальцами оба уха , то мелодичный , с чистыми, звон­
кими, как у степной трели, переливами .
Позднее, когда .11 уже писал " Двор " , эти цветовые,
звуковые и фактурные ощущения были для меня
главным и, .11 бы сказал, неумолимым камертоном,
который держал фразу и все повествование на ноте,
однажды мною избранной , но теперь уже ставшей
обязательной , так что не во власти рассказчика было
отклоняться от нее или, тем более, менять ее.
Симонов говорил, ему знакомо это чувство обяза-

74

тельности, как бы даже некоей подневольности, но
все-таки это едва ли может быть главным для писа­
теля. Главное - это мысль, мысль и нравственное
начало, как у Толстоrо, у Достоевскоrо.
Для мен51 всегда оставалось не вполне ясным поня­
тие нравствеиноrо начала применительно к писатель­
скому ремеслу : означало ли это, что писатель должен
следовать каким-то высоким этическим идеалам и, со­
ответственно, нести их в читательские массы, или оз­
начало это лишь то, что писатель должен быть объ­
ективен и, независимо от своих симпатий и антипа­
тий , призван рисовать жизнь ее же красками, какие
выбраны были не человеком?
Я держался второrо: жизнь надо рисовать ее же
красками, и первая задача автора превозмочь в себе
моралиста, какой живет в каждом человеке . Н ет со­
мнения, что автор как раз и адресуется к моралисту,
но не для тоrо , чтобы подтвердить его суждения ил и,
напротив, опровергнуть их, а для тоrо лишь, чтобы
дать ему эстетический слепок с действительной жиз­
ни,
организованный , как организована для глаза
картина художника ил и фигура скульптора.
· В принципе, автор в отношении своего рассказа
или романа находится в том же положении, . что и
читатель, когда готов судить-рядить о нем на публи­
ке. Но в работе над этим рассказом или романом ав­
тор не мог быть ни критиком , ни моралистом, а мог
быть только подмастерьем, даже не Мастером, как у
нашего знаменитоrо соотечественника-беллетриста, а
именно подмастерьем.
Симонов отвечал мне, что это все мои эстетические
изыски, что и в рассказах моих уже водится за
мною грех стилизации, желания, что ли, поставить
себя в сторонку, желания, повторил он, которое, по
сути, не что иное, как ущемление права читателя ,
который хочет знать точку зрения автора.
Продолжая его мысль, я мог бы добавить, что в
нашем отечестве не только читатель хочет знать точ­
ку зрения автора , есть и друmе инстанции, у кото­
рых к этому не меньший интерес. Но, сколь ни ре­
зонно было бы такое продолжение, я отказался от
него, потому что долг писателя перед читателем, как
4•

15

пpeдcтaВJISIJI ею Симонов, :корНJ1МИ своими восходил :к
ЭТИIСе русс:кой JСJIЭССИЧес:кой JIИТературы XIX века, :к
ЭТИIСе и эстетшсе, которые стопь тесно перепдеrались
на ее страницах, что невозможно бЫ110 отдепить одну
от друrой. Учительство
важнейшее свойство отече­
ственной :клаССИIСи, которое, хотя и со своими кор­
рекциями, эстеrика соцреализма не выдумала, а за­
имствовала, точнее, унаследовала из золотою века
изS1ЩНой русс:кой словестности. И сам Симонов в сво­
их "Живых и мертвых" стопь от:кровеино использовал
тональность, найденную более сотни леr назад Львом
Толстым, что для параллели достаточно бЫ110 одной
ЭТОЙ ССЫЛIСИ.
Эта традиция учительствоваиия, наставничества бы­
ла совершенно неприемлема для меня. Я чувствовал,
в этом есть нечто от духовною подлога, порою столь
искусно выполненною, что читатель принимал автор­
ские суждения о жизни за самое жизнь.
Но писатель, сколь бы ни блаrородны были ero по­
буждения, не вправе прибегать к подлогу, подсовываSI
читателю проповедь вместо беспристрасной картины
жизни. Не нужно давать оценок - ни плохих, ни
хороших - своим repoSIМ, не нужно, побы довери­
тельно, делитьсSI с читателем своим мнением, а нуж­
но поворачивать героев на все стороны, так чтобы
они видели друг друга, каждый по-своему, и что бы­
ло злонамеренностью и коварством в глазах одною,
то вполне могло быть доброжелательством и искрен­
ней заботой в глазах дpyroro.
Симонову не нравились эти мои суждения, он юво­
рил, что так можно докатитьсSI черт знаеr до чею.
Писатель должен установить длSI себJ1 границы, ·а
иначе получаетсSI по ту сторону добра и зла, русской
литературе это всегда было чуждо, нравственнаSI нота
искони была в ней сильнее, чем в любой друrоЧ: д11тературе.
У менSI от этих разговоров оставалсJ1 неприпный
осадок, как бываеr, когда, при полной, казалось бы,
искренности и откровенности, все равно сохранS1етсS1
чувство недосказанности, утайки чеrо-то самоrо глав­
ною, самою важноrо, без чеrо и весь разrовор вызы­
ваеr ощущение досады и ненужности.
-

76

БЫJiо в этом, видимо, ощущение, точнее, предощу­
щение неминуемых размОJIВОк , расхождений не по од­
ним только вопросам литеj>атурной эстетики, хотя от­
ношение Симонова ко мне бЫJiо в те дни самое дру­
жеское, с неизменной rотовностью практически по­
мочь, когда возникала в том нужда.
В 1 969-ом rоду Одесса отмечала свое 1 75-летие.
Праздничная кампания, затеянная хозяевами города
Загодя, обернулась настоJIЩИМ шабашом, венцом кото­
рого, как намечалось, дОJIЖно бЫJiо стать низверже­
ние памятника герцога Ришелье, у Потемкинской ле­
стницы, и установка на его месте памятника генера­
лиссимусу Суворову, по партийной версии, подлинно­
му основател ю Одессы.
В письмах Суворова, опубликованных в его трех­
томнике , сам полководец писал, что никогда не бы­
вал в тамошнем поселеяии, но если бы понадобилось,
rотов бЫJI бы , с заступом в руках, работать там под
началом адмирала Иосифа де Рибаса, первоrо градо­
правителя Одессы.
Увы, свидетельствам самого генералиссимуса ревни­
тели отечественной славы из секретарских кабинетов
обкома партии придавали так Же мало значения, как
и всяким другим свидетельствам истории.
Поскольку кампания за снос памятника Ришелье
достигла уже rрадуса, близкого к тому, при котором
взрывается динамит, я обратился к Валентину Катаеву
с просьбой заступитъс.s� за Дюка - одесситы называ­
ют герцога Ришелье на французский манер: Дюк
и за историю родного rорода.
Катаев внимательно выслушал меня и сказал:
- В 1 9 1 4-ом rоду, когда началась Первая мировая
война, Малую Арнаутскую улицу переименовали в
улицу Суворова. Если надо, чтобы кто-нибудь считал­
ся основателем Одессы, так пусть это лучше будет
Суворов, чем К'I'О-нибудь другой.
В первое МIНовение, усльпп.ав оrвет моеrо земляка ,
которому перевалило в те дни уже далеко за семьдесят,
я был потрясен. Потрясен более всеrо ero патриО'IИЧес­
кой посылкой: "Если надо, 'll'06 кто-нибудь считался... "
Я сказал:
- Валентин Петрович, но есть же истори.s�.
77

- Что значит история! - вскинулся он. - Нет
никакой истории, есть память людей о событиях, у
каждого по своему, но каждый твердит, что у него
правильно, а у другого неправильно.
Я вспомнил стихи, которые старик-армянин, служа­
щий спецхрана Одесской публичной библиотеки, чи­
тал моему другу литературоведу Оскару Семеновско­
му и мне в библиотечном подвале: "Привет тебе,
привет! Привет, Союз родимый! " Это были стихи
юного Вали Катаева, члена " Союза русского народа'',
опубликованные в " Одесском вестнике" накануне
Первой мировой войны. Были еще другие стихи, на­
счет "племени Иуды, которое не дремлет, шатает ос­
новы твои", Катаев, как рассказывал сотрудник спец­
храна, приезжал недавно в Одессу , приходил в Пуб­
личку, пытался изъять из хранилища материалы полу­
вековой давности, но дело не сладилось.
Было ясно, с этой стороны история Одессы не мо­
жет рассчитывать на подмогу. Между тем, кампания,
затеянная хозяевами города, приобретала уже все
приметы памятной по сталинским годам борьбы с
низкопоклонством перед Западом, хранители отечест­
венной славы, вдобавок к призывам снести памятник
Ришелье, стали требовать переименование знаменитой
Дерибасовской в улицу Суворова. Сам же де Рибас в
статьях спецов по краеведению представлялся уже
как прямой жулик и мошенник, притом с намеком
на пятно, какое марраны, насильственно крещеные
испанские евреи, оставили в его родословной. Слухи
о предках-марранах де Рибаса действительно ходили
среди евреев Одессы в младенческие ее годы, но бы­
ли это, сколько известно, только слухи.
Воротясь из Переделкина, где у меня была встреча
с Катаевым, я позвонил Симонову, рассказал о разго­
воре, какой там произошел, и закончил просьбой:
- Константин Михайлович, вы автор поэмы "Суво­
ров" , в сорок первом году были военным корреспон­
дентом в осажденной Одессе. Помогите.
- Давайте, - сказал Симонов, - садитесь в мет­
ро, приезжайте.
Я приехал. Сели за стол, он налил кофе, кивнул
головой:
78

- Рассказывайте.
Рассказ получился длинный, с экскурсами · в россий­
скую историю конца XVIII века, когда Екатерина П
предписала своими рескриптами строительство гавани
и rорода на месте турецкой крепости Гаджибей; с де­
талями из жизни полуиспанца-полуирландца адмирала
Иосифа де Рибаса, француза дюка де Ришелье и rол­
ландца инженера Франца де Волана - трех инозем­
цев, которым Одесса обязана своей ранней славой,
своей репутацией прекрасноrо, ropдoro и свободноrо
rорода.
Симонов внимательно слушал, кивал rоловой, я ви­
дел, детали доставляют ему удовольствие, он вспом­
нил лето сорок первоrо rода, когда был корреспонден­
том "Красной звезды" в осажденной Одессе, вспомнил
тогдашних одесситов , которые твердо верили, что немцы
со своими "мамалыжниками" , как называли в Одессе
румын, никогда не смогут взять rорода, верили воп­
реки очевидности, немцы уже заняли Крым и подо­
шли к Севастополю, эта вера изумляла ero, было в
ней что-то от времен Эллады, от античноrо Среди­
земноморья, которое здесь, в Одессе, воспринималось
.не как отдаленная в веках история, а как кусок жи­
вой жизни.
Одесса несколько раз возникала в ero стихах, и
всегда в романтическом ореоле, как край хотя и рос­
сийский, но с явными приметами манящей дали, чу­
жой стороны:
Я не помню, сутки или десять

Мы не спим, теряя счет ночам.
Вы в похожей на Мадрид Одессе
Пожелайте счастья москвичам.

Я опять, по новому кругу, стал обращаться к дале­
ким дням Одессы, у меня возникло ощущение, что
разrовор приобретает слишком лирическое направле­
ние, надо как-то повернуть к главному, Симонов,
должно быть, заметил это и резко, по своему обык­
новению, прервал:
- Короче, давайте ближе к делу. Что вы предла­
гаете? У вас есть план?
79

Никакоrо плана у менS1 не было. Я представлял се­
бе, что Симонов напишет статью, очерк, опубликует
в "Правде" или "ИзвестиS1х" , на худой конец, в
"Литературке" , а дальше все завJПССТСSI само собой.
- Нет, - сказал Симонов, - Э'Ю не rодится. Я ви­
жу, вы не продумали. Тут нуж.но кОJШективное письмо
историков, литераторов, деятелей культуры. Начинать
надо с историков. Вы знаете академика Державина?
Не знаете. Обратитесь к нему. Сошлитесь на разrовор
со мной. Пршотовьте заранее текст. Державин скаж.ет,
к кому еще он рекомендует обратиться. Когда подnи­
шут историки, приходите ко мне: S1 подпишу.
Ни к Державину, ни к другим академикам-истори­
кам S1 не обратился. Иде11 коллективноrо письма ис­
ториков, литераторов, де11телей культуры была непри11тиа мне, хот11 бы и по такому делу, где требовалось
отстоять подлинную историю моеrо родноrо rорода.
Еще раньше S1 задумал серию исторических очерков
об Одессе. Первый очерк - " Одесские катакомбы" был в эти дни у меня rотов, и S1 отнес ero в "Неде­
лю". С редакцией у мен11 сложились самые друже­
ские отношения. С тогдашним ответственным секрета­
рем Леней Корниловым 11 мог позволить себе откро­
венность без обиняков, рассказал ему, какой шабаш
затеяли в Одессе обкомовские mтцели, во главе с
первым своим секретарем, членом ЦК Синицей, по
нравам тех дней, полным хозяином rорода, который
приказал заново переписать историю Одессы, с тем
чтобы представить де Рибаса, Ришелье и де Волана
не фундаторами rорода - какими сохранились они в
памяти одесситов - а чужестранНЬIМИ кондотьерами,
прямыми жуликами и тат11мИ, имевшими к Одессе
такое же отношение, какое всякий злодей и вор име­
ет к ограбленному им дому.
Я рассказал Корнилову о разrовЬре, какой у меня
был с Симоновым, он мотнул rоловой: "Н-да, Кон­
стантин-Кирилл Михалыч! Он! "
В очерке, где де Рибас, Ришелье и де Волан были
представлеИЬI на подлинных своих ролях основателей
Одессы, помянуто было и имя Суворова, когда цити­
ровался рескрипт императрИЦЬI Екатерины, коим· 'по­
велевалось "устроить тамо (в Гад:жибее) военну!':> га80

вань купно с купеческою пристанью". В скобках бы­
ло уточнено, что Суворов "тамо" никогда не бывал,
через секретариат прошел этот вариант, однако то ли
редактор, то ли цензоры уточнение изъяли. Тем не
менее, дело было сделано, тогдашний заведующий
сектором печати обкома Иrорь Лисаковский, бывший
редактор молодежной газеты, где мы вместе работали,
показывал в лицах, как Синица крыл трехэтажным
матом "Неделю" и автора очерка, обещаясь, что до
редакции доберется через ЦК, а что до автора, так
"ноm ero больше не будет в Одессе".
Очерк вышел в середине августа, недели за две до
начала юбилейных дней в Одессе, Корнилов дал мне
номер, только что принесенный из типографии "Изве­
стий", и сказал: " На, отнеси своему Симонову. А хо­
чешь, можно отправить с курьером".
От курьера я отказался, сам тоже не стал отно­
сить, а позвонил Симонову, сообщил о публикации,
он ответил: "Ну вот и хорошо. А в Академию наук,
к Державину, все равно сходите. Я думаю, понадо­
бится".
Вопреки проmозам Симонова, обошлось без Акаде­
мии. Вскоре в одесской газете "Знамя коммунизма"
появилось, где-то у самоrо обреза полосы, набранное
едва заметными буквами, сообщение, что Комитет по
геодезии и картографии при Совете министров СССР
объявил памятник Ришелье в Одессе "под охраной
закона".
Несколько месяцев спустя, весной семидесятоrо rо­
да, в Одессе вдруг затеяли против меня дело. Я ни­
когда не был членом партии, но дело началось имен­
но с этой организации, обкома партии, куда предло­
жил мне явиться заведующий идеологическим <r.делоС\1
Лев Ануфриев.
- У нас, - сказал он, - имеются неопровержи­
мые данные, что вы главарь одесскоrо сионистс.коrо
подполья и резидент ме:ждународноrо сионистскоrо
клуба Бабеля в Варшаве. В Москве у вас есть связи
и пособники.
Пораженный поначалу так, что даже не впо.дне мог
взять в толк, о каком клубе Бабеля, о какой · Варша­
ве, о какой Москве идет речь, я, наконец, нашелся:
81

- Но если это так, если есть у вас неопровержи­
мые данные, почему я сижу здесь, на Куликовом по­
ле, а не на улице Бебеля?
На улице Бебеля, бывшей Еврейской, в Одессе
областное управление КГБ.
- Почему сначала, - Ануфриев сделал паузу,
здесь, а не там, не ваше дело. Используя свои связи,
он взял со стола несколько листков бумаги, потряс
ими в во.здухе, - вы: избрали подходящее место,
желтую газетку "Неделю", чтобы: напечатать свой па­
сквиль на историю Одессы:.
Не зная, что еще предстоит мне услышать, я дал
себе твердый наказ не удивляться, не возмущаться, а
отвечать спокойно, только по сути сказанных хозяи­
ном кабинета слов, независимо от тоrо, какие чувст­
ва эти слова вызовут у меня.
Уставясь на меня, он завел правую руку под стол,
было впечатление, что-то там поправляет или вклю­
чает, я громко, громче, чем мне хотелось, произнес:
- "Неделя" не желтая газетка. " Неделя" - мос­
ковское издание, еженедельное приложение к газете
"Известия" .
- Здесь, - Ануфриев ткнул пальцем в стол, не Москва. Здесь Киев.
" Известия" , - сказал я, - везде "И3вестия".
- Здесь, - он опять ткнул пальцем в стол, в
этот раз постукивая ногтем, - не Москва. Здесь, повторил он, - Киев. Пока все. Можете идти. Иди­
те.
Минул май, минул июнь, никуда меня не вызыва­
ли, я думал, все, но в июле вдруг известили меня,
что надо явиться к секретарю обкома по идеологии
Лидии Гладкой.
Уроженка Одессы, единственная и последняя, как
она сама о себе говорила, одесситка среди секретарей
обкома, Гладкая мельком глянула на меня, стала пе­
ребирать какие-то бумаги на столе, наконец, будто
бы только сейчас найдя то, что искала, взяла листок
и, глядя то на листок, то на меня, громко, словно,
кроме нас двоих, были здесь и другие слушатели,
произнесла:
В обком поступило заявление партбюро одесской
82

писательской организации, подписанное Усыченко, Ля­
сковским и Трусовым, о ваших связях с варшавским
сионистским клубом Бабеля. Я rоворила с генералом
Куварзиным. Позвоните Анатолию Ивановичу. Можете
позвонить прямо отсюда, из моей приемной. Я скажу
секретарше, чтобы связала вас.
Все было понятно мне, за исключением одноrо: о
чем звонить?
Я спросил:
- О чем звонить?
- О чем? - переспросила Гладкая. - Просто назовите себя и скажите, что хотите rоворить с генера­
лом Куварзиным.
Я опять спросил:
- О чем rоворить?
Не отвечая на вопрос, она повторила давешние
слова:
- Позвоните Анатолию Ивановичу. Позвоните от­
сюда, из моей приемной. Подождете несколько минут .
Секретарша свяжет вас.
Когда я вышел из кабинета, секретарша уже дер­
жала в руках трубку, передала мне и произнесла
полушепотом:
- Говорите.
Я назвал свою фамилию, имя, отчество и сказал:
- Секретарь обкома партии Лидия Всеволодовна
Гладкая, у которой я сейчас нахожусь, сказала мне,
что надо позвонить генералу Куварзину.
Голос в трубке ответил:
- Я доложу генералу.
Через несколько дней, в первых числах августа, в
Одессе началась эпидемия холеры. Город был объяв­
лен на карантине, въезд и выезд только с разреше­
ния властей.
В середине августа меня вызвали в КГБ, к генера­
лу Куварзину.
- Данные о вашем сотрудничестве с иностранными
центрами, - сказал Куварзин, - не подтвердились.
Но граждански вы нас не устраиваете. Эстетически
вы талант, но граждански, - повторил он, - вы
нас не устраиваете. Ваши книm- еврейские книm.
- Я русский писатель, - ответил я, - к изда83

нию моих книr не Причастен ни один еврей. Дирек­
тор издательства " Советский писатель" Николай Ле­
сючевский - антисемит, писатель Константин Симо­
нов - русский двор.sпши, редактор моей книги Юрий
Рюриков - СЬIИ сталинскоrо идеолога Бориса Рюри­
кова.
Глядя на меня в упор, Куварзии выложил руки
кулаками на стол:
- Они все заражеИЪI еврейским духом.
Я спросил:
- Что значит "заражеИЪI еврейским духом"?
- Это, - Куварзии помедлил секунду, - когда
уделяют внимание маленькому человеку в ущерб ге­
неральной линии партии.
Сделав паузу. вдруг, вне всякой связи, он произ­
нес:
- Смотрите, как бы не застрять.
Эту фразу - "как бы не застрять" - он повторял
и в три другие наши рандеву, расспрашивая: меня: о
моих планах, обязательно в сочетании со словом
"творческие", и при этом всегда предостерегал:
- Вот стало' модным критиковать Сталина. Есть у
нас писатели, которые будто бы объективно изобра­
жая: Сталина, на самом деле в своих романах о вой­
не поносят ero. А Сталин еще приrодится. Надо объ­
яснить им, чтобы поняли, по-настоящему поняли, а
не рядили с кондачка. Сталин, - уверенно произнес
Анатолий Иванович, - еще приrодится:.
В суждениях 31'ИХ не было для: меня: ничеrо неожи­
данноrо. Мне доводилось встречаться с м011ОДЬ1МИ ребя­
тами - старmеклас.снmсами, сrудентами, рабочими которые относились к имени Сталина с пиететом, я
бы даже сказал, с фанатической верой в дни былой
славы, когда время: само по себе, как были уверены
они, давало каждому чувство гордости и причастно­
сти к великим делам, какого они были лишены. Но
сама формула, какую выбрал генерал Куварзин " Сталин еще приrодится" - заключала в себе не­
что странное, я бы сказал, кустарное, даже лапот­
ное, вроде бы речь шла о какой-то вещи иs хозd­
ства, какую еще можно будет пустить, при случае, в
.
. дело.
84

В сент.s1бре в Одессе сняли карантин. Я выехал в
Москву по литературным своим делам, по приезде
сразу позвонил Симонову,
чтобы договориться о
встрече: .s1 не сомневался, раньше или позже он узна­
ет, что на мен.s1 завели в Одессе дело, которое, хотя
и окончилось благополучно, не снимало самого факта,
что дело все же было заведено, и следовательно, по
хорошо отработанным канонам, вполне, буде потребу­
ют обсто.s1тельства, может быть заведено оп.s1ть, так
что пусть лучше он узнает об этом от меня, нежели
из иных источников, какими красна была Русь совет­
ская с самых начальных своих, октябрьских, дней.
Симонова дома не оказалось, ответила Нина Пав­
ловна, секретарь:
- Константин Михайлович в командировке. На
юге. Обещал вернуться через три дня.
Я позвонил через три дня, трубку подняли тут же,
после первого сиmала.
- Симонов слушает.
Я сказал, что приехал из Одессы, которая была хо­
лерной, а теперь orunъ свободный rород, можно въезжать
и выезжать без обсервации , нахожусь в Москве и...
- Короче, - перебил Симонов, - приезжайте. К
шести часам.
В шесТь, без п.s1ти минут, .s1 был на станции "Аэро­
порт", ровно в шесть поднялс.11 на лифте, дверь от­
крыл Симонов, поздоровалс.11 не протsrmвая руки и
провел к себе.
Знакомству нашему, с лета шестьдесят четвертого
года, пошел седьмой год. Никогда прежде .11 не видел
Симонова таким: хмурый, причем без малейшего же­
лани.11 скрыть эту свою хмурость, напротив, даже,
как казалось мне, намеренно подчеркива.11 ее, он не
глцел в мою сторону, рукой указал на стул, сам
присел к столу, опустил голову, с полминуты сидели
молча, вдруг поднял голову, однако все так же, по··
прежнему не глц.11 в мою сторону, сказал:
- Про холеру в Одессе не рассказывайте. Расска­
жите про себ.11 , что у вас там стр.11слось.
Я ответил: ничего не стр.11слось, был ложный донх
от братьев-письменников, вызывали в КГБ, генерал
Куварзин сказал, что данные о моем сотрудничестве
ss

с иностранными центрами не подтвердились, но пре­
достерег, как бы не застрять, потому что книги мои
заражены еврейским духом, а еврейский дух - это
когда уделяют внимание маленькому человеку в
ущерб генеральной линии партии, и этим духом за­
ражены не только евреи. Кроме т
, оrо, генерал Кувар­
зин объяснял, что есть писатели, которые будто бы
объективно изображая Сталина, на самом деле в сво­
их романах о войне поносят ero. А Сталин еще пр:1rодится. И :надо объяснить этим писателям, чтобы по­
няли, пс-настоящему поняли, что Сталин еще приrо­
дится.
си�,"онов внимательно слушал, я был уверен, он
сейчас засмеется, ну, не засмеется, хоть улыбнется,
но нет, не засмеялся, не улыбнулся, взял свою труб­
ку, на(}ил табаком, закурил, посмотрел, наконец, мне
в глаза и воскликнул с досадой:
- И всюду-то вы суете свой нос! Иван Гайдаенко
говорил мне про вас: способный литератор, но смуть, ян, везде сует свой нос, куда полезет, обязательно
что-нибудь заваривается. А вы писатель, занимайтесь
своим делом. Дело писателя - писать. И тогда не
будет нужды в литературных консультантах из орга­
нов. А генералу вашему, - Симонов тряхнул труб­
кой, - передайте: пусть внимательнее читает матери­
алы партийных съездов.
Неожиданная ссылка на моеrо земляка Ивана Гай­
даенко, в прошлом секретаря правления одесскоrо от­
деления Союза писателей, и такой же неожиданный
совет генералу Куварзину внимательнее читать мате­
риалы партийных съездов - совет, который, как ir·
понимал, имел эмоциональный, а не практический
смысл - вызвали у меня странное ощущение нару­
шения привычного масштаба людей, событий, слов.
Вспомнились ero же, Симонова, стихи, "словно смот­
ришь в бинокль перевернутый": сохраняя привычные
пропорции, предметы уменьшались до неправдоподоб­
но малых размеров, теряя свою значительность, более
того, теряя, как принято ныне выражаться, свой эк­
зистенциальный смысл.
Впервые не захотелось мне долее оставаться здесь,
захотелось скорее уйти, хотя не оставляло чувство
86

недоговоренности, недосказанности, какой-то нелепой,
унизительной двусмысленности, вызванной, как каза­
лось мне тогда , делом, о каком старые одесские ев­
реи сказали бы : " Выбросьте из своей головы этих
глупостей" .
Увы, время показало, сколь несостоятельным был
мой оптимизм - оптимизм человека из южного горо­
да, известного своим морем, своим Большим Фонта­
ном, своими лиманами, своей скумбрией, которой ко­
варные турки закрыл и проход из Средиземного моря,
но так и не смогли закрыть полностью, потому что
скумбрия таки доплывала до самой Одессы, и на
Привозе, хотя уже не кошелками, как во времена
моего детства, но на штуки и даже на полдюжины
продавали ее базарные перекупщицы и торговки ; из
города, о каком его обитатели, мои земляки, с мла­
денческих лет точно знали, что он самый красивый,
самый веселый и самый неунывающий город в мире.
Память человеческая своенравна. Сколько ни пыта­
юсь сейчас вспомнить, как же дальше проходила эта
наша встреча, о чем говорили, на какой ноте закон­
чилась, как выходил из квартиры, перед глазами мо­
ими возникает только черная ниша, без единого про­
света, какое-то чуждое человеку пространство, и сра­
зу за ним возникает другая картина, полная света,
летнее утро семьдесят второго года, когда я опять в
гостях у Симонова, но не в квартире его, а в конто­
ре, тут же, неподалеку, в доме кинематографистов.
Весной в Одессе, через пять лет, помеченных уни­
зительными отказами, тем более унизительными и
глу мливыми, что никогда, ни разу, не было сказано
за эти годы прямо " нет" , а были все какие-то уверт­
ки, какие-то, будто бы процедурные, нарушения, ме­
ня, наконец, приняли в Союз писателей. Теперь
предстояла следующая ступень, чисто формальная: ут­
верждение решения правления одесской писательской
организации в Киеве.
В Киеве принял меня секретарь республиканского
правления Солдатенко , незадолго до того переведеННЬiй,
как говорили мне, из столичного горкома партии .
- Ваши документы о приеме, - сказал Солдатен­
ко, - мы не рассматривали и рассматривать не бу-

87

дем, потому что рекомендации иаписавн по-русски. А
у нас украинскаS1 писательасаS1 оргаиизацm1, и кто
рекомендует, пусть пишет свои рекомендации, как
положено: по-украински.
Рекомендовали меИS1 Констаитии Симонов, Борис
Полевой, несколько позднее присоединилсS1 к ним Ва­
лентин Катаев - все русские писатели, все секрета­
ри или чде111а1 тоrдаmнеrо общесоюзноrо правления
Союза писателей.
- Ну и что ж что русские писатели, ну и что ж
что секретари правлеш, - отвечал СолдатеНIСо, а если поснлают свои рекомендации в украинскую
организацию, так пусть пишут тем S1Зьпсом, каким
надо. И собствеииоручно подnиmутеи.
Весь разrовор наш шел на украинском язьпсе, Сол­
датенко смачно произнес: "Не русь.кою, а тою мовою,
що надо".
Я повторил: "Не руською мовою, а тою мовою, що
надо". И предJiожил, в ответ на требование киевского
секретаря, приложить украинский перевод рекоменда­
ций, идентичность которых с русским текстом вполне
могли удостоверить сами товарищи из республикан­
ского правлениS1 писательской организации УкраиИЬI.
Если надо, добавил SI, можно приложить и перевод,
заверенный нотариально. Но СолдатеНIСо с ходу от­
верг оба варианта, без "собствеииоручной" подписи,
усмотрев в них, как сказал он, "неповагу, навiть об­
разу" ("неуважение, даже оскорбление") .
Я понимал уж:е, что полемика ни к чему не при­
ведет, что надо просто повернутьсS1, хлопнуть дверью,
послать его, как это водитсS1 на Украине, "до бiсовоi
матерi! " Но остановитьсS1 .11 не мог, двигало мною
уже не столько возмущение, сколько неодолчмое же­
лание узнать, увидеть своими глазами, до каких дой­
дет он пределов, где останОВИТСSI.
- В уставе республиканской организации, - ска­
зал S1, - не указано, что рекомендации, написанные
по-русски, не подлежат рассмотрению.
- А что устав, - восIСJiикнул Солдатенко, - по­
вернув руку кверху сначала ладонью, а затем тыль­
ной стороной, - один читает так, а друrой читает
так. Устав люди написали и люди читают.
88

Ну, это была до мemi: ие новость. Еще в детстве
обы1СИSUIИ мне: "ЗаJсои, что ДЫПIJIО "
У выхода, весь еще во власти чувств, какие унес
из кабинета СолдатеИIСо, J1 встретил знакомого рус­
ского писателs. ИсториJ� MOJI очень развеселила его,
он сказал, что потешит менJ1 формулой, какую Сол­
датеНIСо считает своей JIИтературной находкой: "Жод­
ного жида з Одеси не приймемо! " Ни единого жида
из Одессы не примем!
- Но ты этого так не ocтaВJIJIЙ, - сказал он. Тут среди секретарей есть порцочиый человек. Павло Заrребельиый. Зайди к нему.
.
Я зашел. Заговорил по-украинСIСИ, Заrребельный от­
ветил по-руССIСИ:
- Ну, что тут: можно, конечно, подать заJ1ВJ1ение,
жалобу, если хотите, прамение рассмотрит. Но дол­
жен предупредить вас: СолдатеИIСо у нас дока по
процедурной части. Ну, всего хорошего. До побачен­
И.!l.
Симонов, когда .!l рассказал ему обо всем, что при­
КJIЮЧИJIОСь со мной в Киеве, закончив свою повесть
просьбой подписать рекомендацию, какую он дал мне
в шестьдес.!lт шестом году, в переводе на украинский
J1Зык, пришел в возбуждение, которое бЫJiо полной
дл.!l меи.!l неожиданностью. Он буквально заметалсJ1
по кабинету, держась левой рукой за грудь и выкри­
кива.!l:
- Этого J1 так им не остамю! Они хотп рекомен­
дацию в переводе на украинскую мову, J1 переведу
им, на какую угодно мову: тут у мен.!l есть еще па­
ра недобитых евреев, они переведут им хоть на
идиш, хоть на иврит! Нет, .!l ничего подписЬIВать не
буду. Пусть попробуют. Пусть попробуют!
Он повторм эти слова "пусть попробуют" , не за­
канчива.!l своей мысли, но и без того понпно бЬIJio:
пусть попробуют пренебречь рекомендицией, докумен­
том только по той причине, что написан документ
по-русски. У мен.!l поначалу мелькнула мысль, что
исступление ero вызвано оскорбленным самалюбием как, дескать, так, не считаютсJ1 с его, Симонова, ре­
комендацией!
но тут же убеДИJiс.!l .!l, что двигало
им все-таки не это, не оскорбленное самолюбие, а
•••

·

89

возмущение, искреннее, из самых недр души, возму­
щение, вызванное тем, в чем увиделся ему национа­
листический выверт:
- Это .ж:е ультиматум! Понимаете, это .ультима­
тум. Оседлали своеrо конька! Придется поrоворить с
ними. Что .ж:, - воскликнул он, - поrоворим!
Что именно собирался он сделать, и сделал ли что­
нибудь впоследствии, как обещался в то летнее утро,
я не знаю' Мне же, хотя я хорошо понимал тогдаш­
нее ero состояние, предстояло опять вернуться к то­
му, с чем я приехал из Киева: к рекомендации Кон­
стантина Симонова, написанной шесть лет назад по­
русски, а теперь истребованной Киевом в переводе на
украинский, с ero же, автора рекомендации, как тре­
бовал Солдатенко, собственноручной подписью под
украинским текстом.
Хотя Симонов успокоился, сам предложил принять
по стопке, спросил, как двигается роман, я сказал,
что кончаю вторую книгу, выпили за удачу, все рав­
но, как виделось мне, момент не самый подходящий,
чтобы опять затевать разговор о подписи. И вдруг,
улыбнувшись, Симонов сказал:
- Я вижу, вам очень хочется, чтобы я подписал.
Ну, давайте сюда свою бумагу, я подпишу.
Я положил на стол украинский текст, под которым
значилось, отпечатанное на машинке, имя: " Костян­
тин Симонов" .
- Костянтин, - произнес о н вслух, опять улыб­
нулея и подписал.
Среди моих бумаг по сей день хранится этот укра­
инский текст с "собственноручной" , как требовал ки­
евский секретарь Солдатенко, подписью московского
русского писателя Константина Симонова. Подписью
под текстом " тою мовою, що надо " , которой, уместно
здесь уточнить, он не знал.
В феврале семьдесят третьего года я тяжело забо­
лел. По ходатайству " Н едели" , мне дали койку в мо­
сковском институте гастроэнтерологии, где судьба све­
ла меня с замечательным чеJiовеком, академиком
Владимиром Харитоновичем Василенко, директором
института, в то время врачом Косыгина. Суровый,
поначалу даже грубоватый, как нередко бывает это у
90

врачей, поставленных к делу, как чувствуют они, са­
мим Эскулапом, он оказался, в действительности,
чутким, исполненным сострадания человеком, к ТОМУ.
же любителем поrоворить о парадоксах человеческой
психологии и превратностях судьбы.
Превратности судьбы он испытал на себе в январе
53-ero rода, в последней акции Сталина, когда его,
родом киевскоrо украинца, в rоды войны главноrо те­
рапевта фронта, взяли по делу евреев-врачей.
- Надо было, - объяснял он мне, - показать,
что это не еврейское дело. Для этоrо они взяли ме­
ня. И еще пару таких, как я. Но все равно, люди
понимали как надо.
Я надеялся, он расскажет о том, что пришлось на
ero долю. Два или три раза он крепко задумывался,
барабанил пальцами по столу, мне казалось, вот-вот .
он начнет, но он не начинал.
- Давайте, - предлагал он, - поговорим лучше
о писателях, инженерах человеческих душ. У нас в
язвенном отделен}lи, где вы сейчас лежите, было
раньше ·несколько коек специально для вас, людей
художественного типа. Язва - загадочная болезнь,
ее обострения почему-то связаны с сезоном , хотя
все другие дни года подходят не меньше, чтобы че­
ловеку сделалось хуже, чем до тоrо, как ему было
просто плохо. Язва - я думаю, это не одна бо­
лезнь, я думаю, это много разных болезней, кото­
рые более или менее похожи друг на друга - у
одноrо бывает с повышенной к ислотностью, у друrо­
го, наоборот, с пониженной, а у третьего с кисло­
той вообще все нормально. Но во всех трех слу­
чаях организм ест самого себя. Писатель, если о н
настоящий писатель, а не к акой-нибудь ванька­
встанька, - сказал Василенко, - тоже ест самоrо
себя. Вот поэтому, молодой человек , у вас язва.
Болезнь
самопоедания,
которая то уходит,
то
опять приходит. В этом смысле она похожа на
другую известную болезнь, которую называют лю­
бовь, только от этой бывает удовольствие, а от язвы
удовольствия не бывает. Хотя, если верить Фрейду,
есть мастера и от язвы получать удовольствие. Но
это не ваш случай. Поэтому мы хотим вам по91

мочь, но имейте в виду, ш rоворил наш буревест­
ник: JСТО ие с нами, тот против иас.
Ero iycroй, с хрипощой, бас виушал мне надежду,
коrорую, по � своему OOC10llНИIO, • по мвоrу
раз на дню терю1, ведs� счеr времени, порою, ва секун­
ды. Врею� же иеуJIОВИМО и безостановочно, JCaJt в rреч�
ских мепсидрах, сбрu:ыва.ло свои :песчшпси на дно, rце
они ложились ХО11МИJС(М в ПМJЮЙ RеlIОДВИЖНОСТИ.
- Слушайте, - rрозил пальцем Василенко, - мне
не нравитс• ваше настроеиие. Я же rоворил вам: кто
не с нами, тот против нас.
Мноrо лет спуст•, в эмиграции, • прочитал, как
арестовывали Василенко по докторскому дел.у. Он
возвращалСJI из Кита•, ОТIСуда ero срочно вызвали в
Москву, и, едва пересекши rраиицу, был схвачен и
закован в цепи.
Я прочитал об этом у НИКИТЬI Хрущева, в ero ме­
муарах.
- Мне не нравитс• ваше иастроеиие, - повторSUI
Василенко. - Мы пошлем вас в ЦИТО - Централь­
иый институт травмотолоrии и ортопедии - они уме­
ют дел.ать хорошие СИИМJСи позвоночиика. Печеика,
сел.езенка, желудок - все это рцом, надо хорошо
посмотреть.
В тот день, коца прета везла MeRJI в ЦИТО, бы­
ло ощущение, что вЬIНесли мне приrовор, а теперь
едут приводить ero в исполнение.
Рентrеновские трубки то нависали надо мною, то
заrлцывали сбоку, то прижимали к столу, на кото­
ром, прикрЬIТЬIЙ косо наброшенной простыней, лежал
• с торчащими наружу I'OJiliDOI ступнJ(МИ.
Хромоноrий рентrенмоr поrлцывал на мен• украд­
кой, • пыталс• поймать ero взrлц, он тут же уво­
дил глаза, движеии• ero дел.злись быстрЬIМИ, резкими,
дискретными, пк у робота.
- СИИМJСи, - сказал рентrенмоr, - надо прочи­
тать. Описание будет rотово завтра. К обеду.
Всю ночь передо мной, то rроз•сь, то, напротив,
улещива•, гримасничал какой-то назойливый тип, ка­
завшийс• мучител.ьно знакомым, но так, до самоrо
рассвета. коrца он внезапно исчез, и оставшийс• не­
указанным.
92

Утром мне позвоВИJIИ из редаJСЦИИ "Недели":
- Слушай, crapmc, ты не рассrраивайеJI: там, в
твоей Одессе , на шой-то :конфереиции повес теб.s�:
Иван Грушецпnt. У вас на Украине он главllЬIЙ в
Верховной Раде, ЧJiеи политбюро, а мы на неrо, сам
понимаешь... Стари:к, мы теб.s�: тобим.
Я спросил: а . понос-то в чем, :ка:коrо рода?
- Ну, ВСJПСое там фуё-моё: агент, мол, сионизма,
междувародвый резидент, предупреждали, дескать, по­
хорошему, а продолжает свое.
- Да что свое! - закричал .si: в трубку. - Они
же хорошо знают: генерал Куварзин, обласrиой на­
чальии:к КГБ, сказал в семидес.s�:том rоду, что связей
с иносrраННЬIМИ центрами за мной ии:ка:ких нет.
- Ну, старик, прислали вам тут газету вашу, "Зна­
мя :коммунизма", с речью эrого муда:ка Грушецкоrо.
Пару дней думаJIИ, асазать не асазать, ву решили,
пусrь лучше от вас узнает, чем со стороВЬI. Да ты по­
ложь на них, стари:к. Бысrрей вJЦЦоравливай.
В два часа дня принесли описание, врач сказал:
- В общем, хорошие вести. Язвенная болезнь,
пан:креас чуток увеличен, а это, - врач сложил
пальцы в щепоть, - оказалось, просrо сильИЬiй
спазм и рубцы. Соответсrвенио, некоторые проблемы
с проходимостью.
Вечером, сид.s�: за столом в своем :кабинете, Васи".:
лен:ко обь.s�:сн.s�:л мне:
- Медицина пока еще не наука, медицина пока
еще полунау:ка, полугадание: неблаrоприЯТИЬiе прогно­
зы даютс.51 ей лучше, чем блаrоприЯТИЬiе. Такое же
соотношение в звахарсrве. Психика человека дл.s�: нас
еще, :ка:к часы дл.51 ребен:ка: часы работают, потому
что двигаютс.51 сrрел:ки. Когда сrреп:ки осrанавливают­
ся, часы пересrают работать. Китайцы со своей а:ку­
пун:ктурой задали вам миоrо загадок: создаетс.s�: впе­
чатление, что существуют проводни:ки нервнопсихиче­
ской энергии, по :которым эта эиерги.51 nOCiyIIaeт от­
куда-то извне в чеповечес:кий организм. Но вот
вопрос: откуда извне, из :какоrо источии:ка? Из тоrо
же самоrо, из :которою черпает свою энергию вера?
Василен:ко осrавовилс.51, некоторое время смотрел на
меня молча, затем вдруг спросил:
93

- Что вы знаете о процессах ведьм, которые учи­
няла инквизиция в Средние века? В школе вам объ­
ясняли, что инквизиция устраивала "охоту на ведьм"
и пocЬIJIЗJia их на костер, чтобы, устрашая, оmем ук­
репить веру людей. А ме.жду прочим, в большинстве
случаев не надо было охотиться, в большинстве слу­
чаев эти женщины сами доносили на себя. Это был
психоз массового самодоноса, который охватил сотни
тысяч людей. Вот вы, писатели, почему бы вам не
взяться за :лу тему? Не обязательно идти за приме­
ром в Средние века, можно найти где-нибудь побли­
же. Я хочу, - Василенко тяжело опустил голову, ус­
тавился на меня, - я хочу задать вам один вопрос,
только отвечайте быстро: какое чувство вы считаете
главным в своей жизни?
- Страх, - сказал 51.
- Страх, - кивнул Василенко. - Наверное, были и другие главные чувства. Но первое, что при­
шло вам на ум, это: страх. Теперь вы знаете свое­
го самого главного врага. Теперь вы можете с ним
сражатьс51. Евреи в своем Ветхом Завете рассказы­
вают про Иакова, что с тех пор, как он обманул
своего родного брата Исава, его не оставл51л страх.
Иаков вынужден был покинуть свой дом, отпра­
виться на чужбину. Но страх всюду следовал за
ним. Невроз страха - конечно, это был невроз достиг такой силы, что однажды, проведя целую
ночь в борьбе с какой-то неведомой силой, под ут­
ро он обнаружил, что у него повреждено бедро, и
от этого повреждения он на всю жизнь сделался
хромоногим. Но с тех пор страх оставил его. Дуо­
денальна51 язва, - сказал Василенко, - имеет эс­
тетическое преимущество перед хромоногостью: со
стороны она не видна. Зато у нее есть большой
физиологический минус: она имеет тенденµию воз­
вращатьс51. Не бегите от страха, не бойтесь его,
смотрите ему пр51МО в глаза, и 51 вам гарантирую:
вы будете всегда в выигрыше.
Семидесятишестилетний лекарь, академик, с массив­
ным обручальным кольцом на толстом пальце, с зо­
лотой звездой героя соцтруда на лацкане модного
пиджака, с седоватым бобриком волос, с дубленым,

94

как на морском ветру, лицом, он мог, если бы на­
деть на него робу, сойти за одесского портового бин­
дюжника.
Я сказал ему:
- Владимир Харитонович, вы помогли мне. Спаси­
бо. Большое спасибо.
После больницы я: вторично вычитал "Двор", в ру­
кописи около тыся:чи страниц, и передал для перепе­
чатки в машбюро " Известий". Известинские машини­
стки - мИJiые, чуткие, сердечные московские русские
женщиНЪI, они бЪ1J1и первыми читателями "Двора" ,
который, хотя: и южный, одесский, двор, напоминал
им, говорИJiи они, их московские дворы - в две не­
дели вернули мне готовую для чтения рукопись.
Я nозвоНИJI Симонову, сказал, что провел два ме­
сяца в больнице, но теперь опять на ногах, две кни­
!'И "Двора" закончены, отредактированы и перепеча­
таны, прошусь в гости.
Симонов ответИJI, что занят сейчас своим делом,
времени для встречи нету, предложИJI позвонить не­
дели через три-четыре.
Через три-четыре недели оказалось, со временем у
него по-прежнему туго.
- Позвоните, - сказал он, - где-нибудь в авгу­
сте-сентябре.
Я вернулся в Одессу. Здесь, говоря я:зыком гоголев­
ского героя:, ожидало меня пренеприятное известие.
Известие это, увы, :касалось не только одесских моих
дел, но вообще всего моего писательского удела.
Семен ЦвИJiюк, директор местного издания "Маяк" ,
в прошлом обкомовец, но и з тех, у кого в душе про­
должала тлеть человеческая искра, пригласИJI меня к
себе и, плотно заперши дверь, сказал:
- После выступления Грущецкого, сам понимаешь,
п�седате.ль президиума Верховного совета УкраИНЪI, те­
бя занесли в черные списки. Печатаn. бо.лъше не будут.
Я спросИJI:
- В Одессе, на Украине?
ЦвИJiюк покачал головой:
- Вообще. Я получИJI приказ комитета по прессе
из Киева, они ССЪ1J1аются на распоряжение союзного
комитета.
·

95

- Семен, - сказал: я, - но ты сам знаешь
- Знаю, - подтвердил Цвилюк, - и в обкоме
знают от самого генерала Куварзииа , что ты не
агент, не резидент, не главарь сиоииСТСJСого подполи,
но вот такой приuз: не печатать. Я сльппал, Симо­
нов держит за тебя мазу. Будешь в Моасве, поговори
с ним. Обы1сии. Хуже не будет. Тер.ilТЬ нечего.
Ни в августе, ни в сентябре выехать в Москву si
не смоr: то ли было это обычное осеннее обострение,
то ли сработала новость, передаииая мне, хотя и не
без задушевности, одесским моим издатепем, но было
мне, как выражалась моя сосеДJСЗ Хая-Pair ЗазовСIСu,
переход�r на пОJIЬСкий, вепьми кепсько, то есть не
просто плохо, а таки, как переводила она :же, мадам
Зазовскаsr, хорошо плохо. В общем, пришлось отло­
жить поездку до октsrбря.
По приезде в Москву si позвонил Симонову.
- Вы: rде? - спросил он. - В Москве? Ну, при­
езжайте, где-нибудь так, к концу недепи. Устраивает?
Четверг, пsrтница? Добро, в пsrтницу.
Симонов сказал, ему удобнее часика в два. Если
нет возражений, на том и порешим: четырнадцать
ноль-ноль.
Времени до встречи оставалось немного. Во-первых"
надо было еще раз просмотреть ЭIСЗемплsrр "Двора",
приrотовлеННЬlй дл�r Симонова; во-вторых, надо было
обдумать, как подать ему последнюю новость насчет
черных спиСIСов, куда занесли меня, как сJСЗЗано бЫJiо
мне в Одессе, по распоря:жению Москвы:. Ну, для нача­
ла надо было все-таки уточнить, действите.лыtо ли Мо­
сква дала это распоряжение, и, если верно, что МОСIС­
ва, то что он, Симонов, мог бы: в этом случае сделать.
Так и не решив, как именно следует поднести Си­
монову новость, si предпочел: действовать по обстанов­
ке, котора�r, как представлuось мне, так или иначе
выведет на эту тему. Резонно, наверное, было пред­
положить, что до Симонова, судя хотя бы по опыту
семидесsrтого rода, дол:жиы были дойти вести о вы­
ступлении Грущецкоrо на партийной конференции в
Одессе, и об отчете в rазете, и о черном списке ко­
митета по прессе, каким увенчалась для мен51 вcsr эта
история, действитепьно не:жданна51-неrаданна51.
.••

96

Но странно, хот.11 именно этоrо, повтор.11ю , резоннее
всеrо бЫJiо ожидать, .11 строил все свои предвари-rель­
ные экспликации именно на том, что Симонов об
этом ничеrо не знает и, следственно, надо еще раз
хорошенько обдумать, как и когда rоворить с ним на
эту тему. Несомненно, он подчин.11.11 свое поведение
рассудочным, .11 бы даже сказал, умозрительным по­
строени.11м , но все же действовал порою импульсивно,
захваченный внезапным порывом иной раз nreвa,
пр.11мой злобы, а иной раз участи.11 , доброты, которые,
.11 думаю, бЫJiи свойственны ему от природы, но по­
давлuись чаще, чем позвол.11.1а
1
ero натура, волевой
установкой, кака.11 сделалась доминантой во всех ero
делах.
Отворив дверь, Симонов движением руки пригласил
меня в дом, прошел сам вперед, завел в комнату,
усадил зз стол, сел напротив, лицом к окну, впол­
оборота ко мне, руку положил на стол, слегка согнув
пальцы, как бы приrотов.11сь барабанить, спросил, ка�_
самочувствие, .11 ответил, самочувствие нормальное, он
тут же подхватил:
- Ну что ж, это хорошо, что самочувствие нор­
мальное. Так и дол:�t.tно быть. А врачи что rоворят?
Я сказал, профессор Василенко, директор института
гастроэнтерологии, где лечили мен.11 , тоже считает,
что самочувствие должно быть нормальное - это
главное.
- Это какой Василенко? - спросил Симонов. Который проходил в пятьдесят третьем rоду по делу
врачей? Да, помню, был такой, затесался в компа­
нию.
Профессор Василенко, сказал .11 , очень удивлен, что
писатели цо сих пор не взялись за тему о средневе­
ковых процессах ведьм, :которые сами на себя доноси­
ли инквизиции, а та, по самодоносам, посылала их
на костер. Это был массовый психоз самодоносов,
жертвы ero ИСЧИСЛ.11.1И
1 СЬ сотнями ТЫС.llЧ .
- Интересна.11 тема, - кивнул . Симонов. - В ис­
тории мноrо парадоксов. Ладно, что там у вас опять
стряслось в Одессе?
До этоrо момента он сидел вполоборота, теперь по­
вернулс.11 лицом ко мне, смотрел прямо в глаза, я
97

ответил, ничего нового, повторяется история семидеся­
того года� только теперь вмешался голова украинской
Верховной рады: Иван Грущецкий, и комитет по
прессе внес меня в черные списки.
- Какие черные списки! - воскликнул Симонов. Кто сказал вам? Директор одесского издательства?
Прекрасно! Вот он, ваш одесский директор издатель­
ства, пусть покажет вам это распоряжение комитета.
Я ответил:
- Вы: сами знаете, он не может показать. Не име­
ет права.
- Короче, - перебил Симонов, - вы: ждете от
меня помощи. Я не могу вам помочь. Ничем. Сами
впутались - сами выбирайтесь.
Он взял свою трубку, выбил пепел, положил таба­
ку, закурил.
- Что еще у вас? Я слушаю.
Я вынул из портфеля рукопись "Двора" , около ты­
сячи машинописных страниц,
хотел положить на
стол, но так и не положил, продолжал держать в ру­
ках:
Константин Михайлович, хочу знать ваше мн.е­
ние. С вами был первый разговор о романе, когда
"Двор" был задуман. Вы дали название роману.
- Не буду читать, - решительно заявил Симо­
нов. - Нет времени. Свои рукописи лежат. Нет на
все времени.
В этих словах - что нет на все времени - я не
усмотрел ничего обидного. Досада, да, была, но оби­
ды никакой я не чувствовал, хотя, когда шел к нему
с рукописью романа, которому отдано было четыре
года, рассчитывал, естественно, на другое отношение.
В глубине души была даже надежда, что "Двор" по­
нравится ему, и, может быть, он захочет дать рома­
ну практический ход. Тем более, что идея романа,
как он сам говорил мне прежде, была ему по душе
и отвечала собственному его видению: главный герой
романа Иона Дегтярь - партиец с двадцать четвер­
того года, когда партия объявила знаменитый свой
"ленинский призыв " . Секретарь партбюро на обувной
фабрике, у_ себя во дворе он высшая власть и выс­
ший авторi�:тет. Сталин на дворовом уровне. Помнит-

98

ся, Симонов сам, улыбаясь, окрестил явление по име­
ни главного героя: дегrярщина.
- Константин Михайлович, - сказал я ,
есть
свободный экземпляр рукописи. Я оставлю. Найдется
когда-нибудь времи - прочитаете.
- Не надо оставлпь! - мотнул mловой Симонов. Не найдетси времени. Заберите рукопись.
Это были не последние слова. Были еще какие-то
сдuва, но какие, сколько ни напрягаюсь, ни всматри­
ваюсь в тогдашнюю сцену,
не могу вспомнить.
Опить, как в эпизоде семидесятого года, возникает
чернаи ниша.
Совершенно выпало из памяти, как прощались мы,
проводил ли Симонов меня до дверей, перед глазами
стоит только он, с поднятой, в отмашке, правой ру­
кой, странно изменившийся в размерах, возможно,
оттого что наклонилси и во все время разговора так,
не выпрямляясь, и стоял.
Вот эта поза его, с поднятой, в отмашке, правой
рукой, и ярость, с которой он отверг предложение
оставить у него рукопись, поразили меня поначалу
больше, чем сам отказ. За минуту, за две до этого,
когда сказал он, что нет на все времени, я сам на­
шел ему оправдание. Но теперь оправдание это поте­
ряло смысл, потому что взять у автора рукопись, по­
ложить ее на полку или в ящик стола - для этого
достаточно протянуть руку.
Я вышел на Ленинградский проспект. Был солнеч­
ный октябрьский день, вроде воротилось бабье лето ,
местами между желтыми листьями протянулись сереб­
ристые нити, внезапно, при едва ощутимом дунове­
нии ветра, отдававшие синевой, какая бывает у натя­
нутой стальной струны.
Рукопись "Двора" лежала у меня в портфеле. Она
была в доме у Симонова. Теперь ее там нет. Я от­
четливо услышал голос Симонова: "Не надо остав­
лять. Заберите рукопись! "
Был тыс11ча девятьсот семьдесят третий год.
В семьдесят шестом, в июне, 11 оставил Одессу, ос­
тавил Москву, два самых любимых моих города
два города - оставил землю, где я родился.
Незадолго до отъезда я позвонил Симонову:
99

- Константин Михайлович, я уезжаю.
Вопросов не бWio, бWIЗ только пауза, и вслед за
ней слеnса приглушенНЬlй грассирующий rолос Симо­
нова:
- Решили. Ну что ж... С Боrом, пусть будет у
вас все хорошо.
Три года спустя в Нью-Йорке, в последний день
лета семьдесят девятого года, я прочитал, что 28-го
августа, на шестьдесят четвертом rоду жизни, в Мос­
кве скончался писатель Константин Симонов. В "Ли­
тературной газете" написали: " Неповторимая личность
неповторимой эпохи". В газете " Нью-Йорк Тайме"
написали: "Автор романа "Дни и ночи", ставшего
американским бестселлером... Автор романа "Живые и
мерmые", mевной и проникновенной IСНИIИ... В 1 968-ом
году отказался подписать заявление в поддержку
вторжения советского блока в Чехословакию".

Одесская книжна я фабрика имеет полувеко­
вую историю. Располагая в ы сококвалифицирован­
.-м ыми

специалистами и офсетны м оборудованием

производства Германии, фабрика в ы полняет раз­
личн ы е заказы издател ьств, предп риятий на из­
готовление печатной
рекламы и
осуществляет
выпуск художественной литературы .
Ежегодно наращивая объемы производства,
посто я н н о
и
последовательно
стремимся
запросы
потребителей
за
счет
удовлетворять
производства,
п е р евооружения
техническо го
мы

внедрения соврем е н н ых технологий.
На дан ном этапе - это электронное

цвето­

деление, набор и в ерстка текста на базе компь­
ютерной техники.
Наше предприятие в ы пускает следующие виды печатной п родукции:
проспекты, каталоги, буклеты;
•
•
насте н н ы е листовые календари, плакаты;
•

техническую
иностранных

•
•
•

документацию
языках

для

на

русском

экспортной

и
и

промышленной п родукции;
книги с иллюстраци я ми ;
записн ы е книжки, альбомы д л я фото;
детские игры;

Мы

готовы к сотрудничеству с зарубежными
партнерами по реализации совместн ых взаимо­
вы год ных проектов .

Укргин•

270008. г. OJ1ecc•.
ул. �ского, 24
Тел: (0482} 22�
Фмс: (0482} 32-78-25

Аркадий

Львов,

бесспорно,

самый

блестящий

писатель,

вы­

шедший из России за м1wгие годы.

В замечателыwй мере он сочетает в себе способность со­

страдателыwго

проникновения

скоtо анализа с могучим

в

душу

человека

воображением,

ко11Wрые

и

сардониче­

характер11ы

для художника в расцвете его творческих СШ/.
Ею
.'lem,

рассказы

об

рекоме11дуют

Америке,
его

с

где

он

11Gилучшей

живет

лишь

несколько

с11Wро11ы,

как

жесткого,

бескомпромисс11ого исследоватеЛJ1-психолога, и, в 1IW же время,
охвачешюю

негодованием

прос11Wю

человека

из

самой

гущи

людской.
Произведе11ия Аркадия Львова уже вышли за пределы род1юй
ею русскоязычной среды. Можнс с уверенностью ожидать, что
зто движение приобретет силу стремительною 1W11Wкa.

Джоэл Кармайкл, "Мидстрим"
Блестящие рассказы Аркадия Львова,

восходящие к луч1иим

образцам русской и еврейской прозы, делают

его замечатель-

11ым писателем 1ш1иего времени.

Мори Полнер, "Пpeзeirr Тс11с"

В своей первой книtе американских рассказов Аркадий Львов

де.монстрирует
яркого,

то же мощ1юе воображение,

драматического

м1южество читателей
за.ми,

nредставляется

ночны.\1

кошмаром.

изображения,
в России.

11Wт же талант

ко11Wрые

Америка,

то nрекрасной меч1пой,

Так и.1и

иначе,

приобрели

увиденl/GЯ

ему

его гла­

1IW комическим

взявшись за

чтение этой

книги, 011июжить ее в сторону уже невозможно.

Марион Маrид, "Комментари".

Литературно-художественное издание

Львов Аркадий Львович
С СИМОНОВЫМ НАЕДИНЕ
Документальная повесть
Художник Карпушкин Алlксандр Михайлович
Корректор Голеняк Тамара А натольевна

Л89

Львов А. Л.
З Симоновим вiч-на-вiч: Невiдомi факти
вперше - набуток читача: Док. повiсть.- Одеса:
ОКФА, 1 994.- 104 с.: iл.

ISBN 5-7707-6939-4
4603020101-14

Л

94

Без

Ol'OJIOШ.

УДК 882 (092) Симонов
ББК 83.34 РОС 6

Сдано в набор 28.10.94. Подписано 1t печати 1 0. 1 1 .94.
Формат 80х100 1 /32. На текст бумаrа типоf1)&фска11 NO 1 ,
на вJtJJaдкy - мелованна11. Гарнитура тайме. Печать офсетна11.
Усл. печ. л. 4,8 1 3 + усл. печ. л. BJtЛ. 0,74 1 . Тираж 10.000 экз.
Заказ 1 0536.
ОКФА, 270008 ,

г.

Одесса, ул. Дзержинскоrо, 24.

АО Одесска11 1tНИжна11 фабрИJtа
270008 , г. Одесса, ул. Дзержинскоrо, 24.