Свое призвание советские писатели
видят в том, чтобы глубже и полнее
отображать духовный и нравственный
мир героя нашего времени, строителя
коммунизма. Нам выпала почетная
историческая миссия —запечатлеть на
страницах наших произведений великий опыт
созидания социалистического общества,
воспитания нового человека, патриота
и интернационалиста, для которого труд
на благо Родины является делом
совести и чести.
Из письма VII съезда
писателей СССР Центральному
Комитету Коммунистической
партии Советского Союза,
товарищу Леониду Ильичу Брежневу

Редактор
[Д. ГИРЕЕВ 1
Редакционная
коллегия:
Мих. Б ас и ев
(ответственный
секретарь),
Г. Гаг и ев,
Т. Д.жатиев,
Г. Кайтуков,
В. Малиев,
К. Ходов,
В. Ц а голов.
Строки друзей
Раиса Ахматова. Лермонтов. Ровесником твое
приходит слово. Стихи. 79
Виктор Мануйлов. У памятника Лермонтову в
Пятигорске. Из горного дневника. На леднике.
Говорит старый горец. Стихи 81
Страницы воспоминаний
Леонид Леонидов. Встречи с Ольгой Берггольц. 83
Публицистика
Борис Мостиев. Кавказ и горцы в публицистике
С. М. Кирова 93
Александр Бязыров. Общее и конкретное в
пейзажной лирике Коста. ..... 98
Тамара Козырева. Бесценный дар ученого-
исследователя (к столетию со дня выхода в свет
первого тома «Осетинских этюдов» В. Ф. Миллера). 102
Памятные даты1
Георгий Кал о е в. Певец новой жизни (к
80-летию со дня рождения Барона Ьоциева). . . 106
Тамерлан Гуриев. Вооруженный знанием
жизни (к 70-лет,ию со дня рождения Татари Епхиева) . 110
Замира Суменова. Наш Хадзыбатыр (к
70-летию со дня рождения X. Ардасенова). . . .114
Вилен Уарзиати. Махарбек Туганов как
этнограф (к 100-летию со дня рождения). . . .118
Махарбек Туганов. Святой Илья горы Тбау. 123
Наш календарь
Заур Сагутонрв. Поэзия солнечной нови.
Георгию Кайтукову — 70 лет. 125
Коротко о книгах
Эльбрус Дзуцев. У истоков методики. . ' . 129
Татьяна Грейм. «Дыхание дождя».' «Всадник». . 130
Л
70000—88
М13Ц03)—81
46-81

ГЕОРГИЙ КАЙТУКОВ
народный пээт Осетии
ВДОВА
(В мастерской художника
Батыра Калманова)
В сумраке Черной горы голова,
Рокот реки,—как рыданье...
В черном, вся в черном приходит вдова
К памятнику на свиданье.
Сколько ей лет уж неведом покой!
Камень, омытый росою,
Тихо погладит дрожащей рукой,
Жаркой согреет слезою.
Шепчет: «Когда вы ушли впятером
В горестный час и суровый,
Дружно заверили: «Мама, придем!»—
Что ж не сдержали вы слова?
Скулы крутые, решительный взгляд,
Жесткая складка в надбровье...
Мать пред тобою, гранитный солдат,
Глянь на нее по-сыновьи!
Что ж не покинешь ты вечных вершин
Мужества, долга и братства?
Что же ко мне ты не спустишься, сын,-
Что ж не промолвишь мне: — Здравствуй!
Где-то поныне ты в дальнем краю,
В грозном дыхании боя...
Я в ожидании скорбном стою -
Перед гранитным — тобою.
Сколько на вас я потратцла сил/
Плечи сгибает мне старость...
К небу взываю: как бог допустил,
Чтобы одна я осталась?
С фронта к соседу единственный сын
Прибыл, с бедой ^разминулся...
Что же ко мне ни один, ,ни один
Из пятерых — не вфнулся?
Вет*ры ущелий слетаются к ней,
Горы стоят величаво...
Мать, гордой подвиг твоих сыновей —
Нашей Осетии слава!
3

мой Аул ход
Люблю свой аул я по имени Ход,
Стоит он средь гор и ущелий.
Там встретил я первый свой в жцзни восход,
Там детские дни прошумели.
Там ввысь, как ракета, вершина горы
Глядит, прямо в небо нацелясь.
Там тучи, как древнего войска шатры,
_Белея, на склонах расселись.
Дарящие молодость там родники
Целебной влекут чистотою,
Там воздух такой,— говорят старики,—
Что жизнь удлиняет он втрое.
На пастбищах там так трава зелена,
Что луг — изумруд драгоценный,
И тень там от крыльев орлиных видна
Над стогом пахучего сена.
И жаворонок там в сиянии дня
* Поет в вышине поднебесной,
И в солнечных бликах, маня и звеня,
Звучит его вешняя песня.
Гремит, сотрясая бревенчатый мост,
Поток своенравный, глубокий,
А в небе на углях мерцающих звезд
Луна — как пирог круглобокий.
Мой Ход! Мой аул! Грозы, ветры, снега —
Все здесь бесновались, бушуя.
Здесь тетерев с криком летит от врага,—
Орла над собою почуя.
Но люди не птицы, не стонут они
От бурь и от жизненных тягот.
Здесь так разукрашены летние дни
Богатством бесчисленных ягод.
Черника, брусника, малина... Сладка
Их сочная зрелость лесная...
Чабан гонит стадо, рокочет река,
Сверкает струя ключевая...
Отправиться в горы мне снова пора,—
Они меня примут сердечно.
Читатель, будь крепким, как наша гора,
И будь неустанным, как речка.

ГОРНЫЕ ЛУГА
Где горные склоны и кручи,
Повсюду покосы видны.
Не знаю я запахов лучше,
Чем свежесть зеленой копны!
Стогов голубых эшелоны
Доходят до снежных высот,
Как будто на горные склоны
Суровое войско идет.
Стога подпоясаны туго,
Подтянуты, словно бойцы...
Вкруг них, окликая друг друга,
Снуют молодые косцы.
Мелькают то косы, то грабли...
Желаю косцам от души,
Чтоб руки у них не ослабли,
Чтоб были дела хороши.
Вот, место назначив отарам,
Чабан умудренный идет,
Он кажется дубом мне старым,
Окрепшим средь гроз и невзгод.
Стогами душистого сена
- Становится скошенный луг,
В них — солнца настой драгоценный,
В них — труд неуступчивых рук.
И склоны меняют окраску,
И мне у подножья горы
Мерещатся свадьбы и пляски
И осени пестрой пиры...
ЭТО БЫЛО НЕ ТАК УЖ ДАВНО...,
Давно иль недавно то было?
Как сон, промчались годы надо мной...
В те дни я полон был кипучей силы,
И черным и густым был волос мой.
Вставал рассвет мой в отсветах багряных,
Мне предвещая цепь счастливых дней,
И лучшую из девушек-горянок
Мечтал назвать избранницей своей.
Ты помнишь, как по парковой аллее
Бродили мы с тобой наедине?
Как фото я тебе вручил, краснея,
Чтоб ты не забывала обо мне?
5

Над нами дружелюбно пели птицы,
Пред нами Терек пенился, шумя,
И облака тянулись вереницей
За нами, окрыленными, двумя...
Молчала ты, и в пальцах осторожных
Держала руки жаркие мои...
Нарядов не имела ты роскошных —
Не из богатой ты была семьи.
Меня, понятно, это не смущало:
Любовь всего дороже и ценней!
Прекрасно было светлое начало
С тобою вместе пережитых дней...
Рассказывал я про аул свой горный,
Где кости прадедов погребены...
Там понял я, что долго и упорно
Бороться мы с невзгодами должны.
И пылких клятв произнесли немало
Мои красноречивые ус,та...
Когда же слов своих мне не хватало,
Я прибегал к стихам Коста.
Тебе я были нес и небылицы,
Хвалился мнимой доблестью своей...
Теперь я тех речей готов стыдиться:
Я был других не лучше, не умней...
Но страсть подстегивала: «Будет поздно!
,В любви восторжествует тот, кто смел!»
Дарил тебе я мир тысячезвездный,—
А сам угла'Я даже не имел...
Отец был стар. Сестренки и братишки
Свою опору видели во мне...
Но будущего радужные вспышки
Мерещились нам в гордой вышине...
А ты в меня поверила,— и вместе
Мы устояли в жизненной борьбе...
Вовеки верен я, как долгу чести,
Горам, ущельям, рекам и тебе!
Перевел с осетинского Л. Шерешевский,

^^^^^^^^^5^^^^^^^^?^5?^^^5?^>^^^^^^^
ГРИШ ПЛЯЕВ
СТРОИТЕЛЬ
Василию Ивановичу Абаеву
Рухнула башня — языческий храм.
Мертвые камни кричали...
Глянул строитель на каменный хлам —
Сердце объялось печалью.
Враг наш не раз под стрелой и копьем
Здесь спотыкался и гинул...
Мастер меж прошлым и будущим днем
Сердце, как мост, перекинул.
Мастер заранее вывел на глаз
Башни фундамент украдкой.
Взвешивал каждый он камень семь раа,
Прежде чем заняться кладкой.
Голову солнце поднимет едва,
Мрак разгоняя недавний,—
Мастер уже засучил рукава,
Выбрал надежные камни.
Годы проходят трудов и забот —
Мастер — он знает — поспеет.
Башня с годами — все выше растет...
Мастер с годами — седеет.
Юный строитель состарился, но —
Облака выше творенье.
Золотом с неба сияет оно,
Мир приводя в изумленье...
Как первозданная— башня стоит,
Рядом — возвысился мастер.
Взгляд — пусть усталый,—но все же таит
Радость победы. И счастья.
Перевел с осетинского Игорь Дзахов.
7

1ДЁВЛЕТ ГИРЕЙУУ I
Вечер выдался сырым и холодным. Еще днем
колючий северный ветер нагнал тяжелые тучи, дохнул
осенним ненастьем, и Владикавказ сразу стал
неуютным. С низкого неба порою сеялся мелкий дождь,
наплывал белесый туман, срывалась снежная крупа, и
тогда докучная дрожь пробирала до самых костей.
По Гимназической улице прогремел последний
трамвай. Пришлось идти пешком. Заложив руки за
спину, Солодов шагал неторопливо и вспоминал
события минувшего года. Как много было их! Самых
разнообразных — малых и значительных. Но самым
ярким, бесспорно, оказалась встреча с Сергеем
Мироновичем. Этот человек накрепко вошел в его жизнь,
проложил глубокую борозду в его душе... И вот
теперь настало время разлуки: последний взгляд,
прощальный взмах руки и, быть может, навсегда. Пути
расходятся так же, как прошлой осенью они
схлестнулись в этом маленьком городке у подножья Казбека...
ГИБЕЛЬ ФЕМИДЫ *
Улицы были безлюдны. Лишь на перекрестке
Московской горели тусклые фонари да маячила одцнокая
фигура городового. В привокзальном сквере тоже
тишина. Возле рекламной тумбы Солодов узнал ту
самую зеленую «скамеечку, на которой провел первое
утро во Владикавказе. Вспомнил цыганку, ее
уверение в.том, что без любви жить нельзя, вспомнил
крикливого Яшку-газетчика и яркую афишу Вахтангова.
Теперь на скамье виднелась скрюченная фигура
бродяги. Он спал, прикрывшись тряпьем.
Пройдя еще пару кварталов, Солодов свернул в
переулок и сразу погрузился в такую кромешную
тьму, что невольно вытянул одну руку, чтобы не
наткнуться на столб, а другой нащупал в кармане
рукоятку браунинга.
На переезде светил красный фонарь, а чуть
подальше, за путями, горел костер. Возле грелись люди.
Подойдя поближе, Солодов увидел Яшку. Он
хозяйничал, как дома: ломал доски, совал их куски в огонь
и весело приговаривал: «Гори-гори красно, чтобы
было ясно...»
— Дядь Саша, ты чего так рано? Али не спится?
Мы тут уже все разузнали: вагон с арестантиками на
Беслан погонят к бакинскому поезду. Это не раньше
часу будет. Но ничего, грейся...
Солодов огляделся. Вокруг костра стояло десятка
два людей. Все больше женщины да пожилые
мужчины. Лица, на которых дрожал красноватый отблеск
костра, суровы. Говорили тихо, у многих в руках сум-
*ки и.торбы.
* Окончание. Печатается в сокращении. Начало см. «Лит. Осетия» № 51.
8

— Что же ты, Яков Степанович, говорил, что народу будет тьма-
тьмущая, а тут — раз-два и обчелся...
— Погоди, дядь Саша. Еще набегут. Лучше присядь — в ногах
правды нету...
Яшка поставил старый ящик. Солодов с удовольствием сел, достал
папиросы, закурил. Б костре весело потрескивали сосновые доски,
кверху летели горячие искры и таяли в черном небе. Порою поддувал
ветерок с моросью, и тогда едкий дым щипал глаза. Солодов жмурился,
закрывал лицо воротником пальто и старался прокашляться.
— А позвольте, Александр Тихонович, у вас папироску...
Голос прозвучал над самым ухом. Солодов поднял голову. Рядом
стоял мужчина. Воротник тужурки поднят, усы, борода, а голос вроде
молодой. Протягивая портсигар, Солодов спросил:
— Откуда вы меня знаете?
Мужчина присел на корточки, вытащил из костра уголек и стал
прикуривать. Теперь его лицо было обращено к огню. Большие светлые
глаза, крутой лоб показались Солодову знакомыми, а вот такой острой
рыжей бородки и пышных усов видеть не доводилось. Кто бы это мог
быть? Теряясь в догадках, Солодов присматривался и не знал, как
вести себя.
— Турыгин прислал меня,— наконец ответил незнакомец,
продолжая сидеть на корточках и раскуривать папиросу.—Велел сказать: все,
что понадобится Сергею Мироновичу в Сибири,— шапка, кожух,
валенки— уже передали. Можете быть покойны... А вас как не знать, в
типографии бываю...
— Позвольте,— решительно возразил Солодов.— Я всех наших
рабочих хорошо знаю. С такими усами и бородой у нас в типографии нет.
Мужчина тихонько засмеялся.
— Эх, мил человек, усы и борода — дело наживное...
Встал и сразу растаял в толпе, которая все прибывала. ,
— Ведут, ведут! — завопил какой-то мальчишка, и люди кинулись
от костра в темноту. Спотыкаясь на каждом шагу, Солодов побежал за
ними. В переулке сначала показалось зарево, а потом из-за угла
вывернулась странная процессия. Сразу нельзя было понять, почему
стены ближайших домов, заборы, столбы, деревья — все покрылось
зловещим багровым отблеском. Но по мере того, как арестанты-этапники
втягивались в переулок, Солодов сообразил, в чем дело. Внешнее
кольцо охраны составляла полусотня казаков. Каждый всадник держал
факел, который чадил, трещал и светил желто-красным пламенем. Над
процессией вилось дымное облако. Оно было чернее темного неба.
Внутреннее кольцо охраны состояло из пехотинцев с ружьями наперевес.
Они цепочкой двигались в двух-трех шагах от колонны арестантов.
Штыки поблескивали на уровне груди человека.
Оглядевшись, Солодов поднялся на крыльцо какого-то дома.
Отсюда было хорошо видно, как посредине улицы медленно плыли серые
фигуры арестантов: в халатах из шинельного сукна, на головах
бесцветные бескозырки, на ногах ботинки, подбитые железными подковками.
Шли парами. Глухо падали шаги на булыжную мостовую. И тут
только Солодов разглядел, что руки арестантов были попарно скованы
цепью, а между ними от головы колонны и до конца тянулась веревка.
И откуда только в такой поздний час, в такую погоду собрались
люди! Они стояли вдоль тротуаров, на ступеньках домов, в подъездах,
мальчишки сидели на заборах, висели на деревьях и столбах — живые,
но окаменевшие изваяния,— безмолвные и суровые. На них дрожали
отблески темно-красных огней.
И вдруг откуда-то из темноты раздался женский вопль:
9

,— Да куда же тебя, Ванечка родненький, гонят!?
Людское горе враз прорвало плотину безмолвия. И закричали,
застонали, на разные голоса:
— Тимоша! Мурат! Хазби! Алим!
Женщины причитали на русском, осетинском, ингушском языках,
громко вспоминали бога, аллаха, кто-то истерично рыдал... И над всем
этим разноязыким хором страданий поднимались мрачно-однообразные
звуки падающих шагов да перезвона арестантских цепей.
Глаза Солодова искали знакомую фигуру, взор торопливо скользил
по темно-серым силуэтам арестантов. Мимо проплыла одна, другая,
третья пара. Все одинаково безликие, словно тени. Но где же он, где?
Может, его не сдали на этап? Может, он остался?
Солодов сбежал со ступеней и протолкался между людьми к
самому краю тротуара. И тут его глаза выхватили из серой массы
арестантов знакомую фигуру человека близкого и дорогого. Конечно, это он!
Даже под бесформенным халатом плотная фигура играла силой, шаг
твердый, голова высоко поднята. Правда, уже нет красивого чуба—под
бескозыркой видна короткая стрижка.
— Сергей! — вырвалось из груди Солодова.— Сережа-а-а!
Арестант обернулся. В дрожащем свете факелов звездами
искрился его взор. Он, кажется, узнал друга'. Улыбнулся, но в то же мгновение
• с другой стороны улицы раздался .хорошо знакомый женский голос:
— Сережа, я здесь!
Кандальник резко повернул голову, махнул свободной рукой, но
конвоир' грубо толкнул его. И вдруг из темноты донесся сильный
мужской выкрик:
— Мироныч, мы с тобой! Помни!
Солодов с трудом стал двигаться рядом с колонной. Его то и дело
теснила к стенам домов гнедая лошадь казака-конвоира. Над самой
головой горел факел, падали горячие капли смолы. Когда становилось
особенно тесно, Солодов двумя руками упирался в бок лошади, чтобы
она не наступила на ногу, но все шел и шел, не отставая.
И опять, как когда-то на маевке,— Солодов это сразу вспомнил —
такой же баритон'запел:
Динь-бом, динь-бом, слышен звон кандальный,
Динь-бом, динь-бом, в путь сибирский, дальний...
Песню подхватил десяток голосов. Она, суровая и мрачная, но
напряженно-сильная, поплыла в темной ночи:
Динь-бом, динь-бом, слышно там и тут,
Наших товарищей на каторгу ведут...
— Прекратить! Замолчать! — натягивая поводья и вздыбливая
коня, истошным голосом закричал конвойный офицер. Но никто не
обратил взимание на его вопли и угрозы. Люди пели все громче и громче,
укрытые ночною тьмой. Тогда офицер выхватил из кобуры револьвер и
выстрелил в воздух. .
— Солдаты, слушай мою команду!
И вдруг Солодова кто-то стал дергать за рукав. Рядом стоял Яшка.
— Дядь Саш, скорее за мною. Сейчас начнется! Казаки плетями
посекут, хватать будут. За мной!
Через проходной двор они пробрались в маленький переулок, а
затем на пустынную улицу. Тяжело дыша, Солодов остановился.
— Погоди, Яша, дай дух переведу...
10

Посмотрел назад. Там, над черными крышами домов, висело
багряное зарево, слышались крики, прозвучало несколько выстрелов. Яшка
помолчал, поглядел в разные стороны, а затем, скинув шапку и обтерев
рукавом мокрый лоб, сокрушенно сказал: ^
— Вот гады, что делают... Не дали Мироныча проводить...
В эту ночь Солодов не мог уснуть до утра. А когда в окно его
маленькой комнаты заглянуло робкое серое утро, он смежил глаза и вновь
увидел тесный переулок, мрачно-красное факельное шествие, морду
лошади с черным блестящим глазом и зловещую фигуру конвойного
офицера с наганом в руке. В ушах вновь зазвучала песня:
— Наших товарищей на каторгу ведут...,
' Потом тревожный мотив угас, и, прежде чем погрузиться в
глубокий сон, Солодов вдруг подумал: «Ничего, будет и на нашей улице
праздник, а эту ночь мы никогда не забудем...»
II
Воскресенье, 25 марта 1912 г.
Меня часто тревожит одна и та же мысль: для чего я делаю эти
заметки. Кому они нужны? И отвечаю: тебе, дорогой Солодов, тебе!
Еще, может быть, какому-нибудь престарелому профессору, который
через сто лет, стряхивая с пожелтевших страниц пыль истории, захочет
узнать, как жил один воинствующий глупец в начале XX века. Я вам,
господин профессор, говорю: «Не судите строго, не думайте о моем
поколении слишком дурно — таких, как я, не очень много...»
Вы, профессор; мне можете сказать: «Но позвольте, как же вас не
судить строго, если вы в первый же год жизни во Владикавказе
наделали столько глупостей? Как?..»
Нет, я все делал по велению сердца и совести. Судите сами...
В тот вечер, 30 сентября, сестры Устиновы принимали гостей.
Отмечали именины Верочки. Здесь я встретил Наденьку Вахтангову,
доктора Митиика, молодого художника Махарбека Туганова, поэта и
критика, учителя Ольгинской гимназии Евгения Архипова, каких-то девиц
в разноцветных платьях—подружек Верочки. Ниночка познакомила
меня еще кое с кем, а потом, как всегда очаровательно улыбаясь,
представила немного запоздавших гостей.
— Мои добрые друзья — супруги Валиевы. Прошу любить и
жаловать, как люблю их я. Георгий Петрович — видный инженер и
журналист. Его супруга — моя тезка Нина Александровна...
Действительно, супруги Валиевы оказались очень симпатичными
людьми и интересными собеседниками. С ними я и провел этот
памятный вечер. А потом в гостиной появилась столичная знаменитость:
артист императорских театров Лёра-Лерский. Он был очень эффектен,
красив и к тому же «сладким» тенором пел неаполитанские песни, а
девицы трепетали и таяли...
Все, что случилось позднее, не хочется вспоминать...
Внимая мольбе Нины, я выступил защитником чести ее сестры
Верочки, которая влюбилась в столичную звезду. Произошел скандал в
театре: я вызвал Лера-Лерского на дуэль. И вот тут-то Валиев
оказался настоящим мужчиной — согласился быть моим секундантом...
Ночью бухали колокола в соборе. На все голоса рассыпались
церковные звонницы. Идет пасха. Сегодня первый теплый день. На улицах
нарядная^ публика, мальчишки опять бегают с букетиками фиалок и
ландышей. Пахнет копчеными окороками, ванильными пирогами и
черемшой.
Год назад наш день рождения мы отмечали вместе с Сергеем. Где
11

он теперь? Вспоминает ли? Я все острее ощущаю отсутствие близкого
человека. Свое 37-летие встретил в одиночестве. Пусто и горько! Одно
утешение — надеюсь, что суд оправдает Сергея...
7 апреля. Суббота.
Ура! Ура! Получено известие: 16 марта в Томске суд вынес
оправдательный приговор. Причастность к делу о подпольной типографии
1906 года не была доказала. Теперь Сергей на свободе!
Всю ночь в редакцию шли телеграммы о гибели самого большого
парохода в мире «Титаника». Эта трагедия разыгралась в
Атлантическом океане, у берегов Америки. Ночью пароход-гигант налетел на
айсберг. Тысячи людей исчезли в пучине вод. Мир потрясен...
8 апреля. Воскресенье.
Итак, прошло три месяца. В тот день 8 января тоже было
воскресенье.
Длинную ночь перед дуэлью я провел отвратительно. Быть может,
страх сковал мою мысль и сердце? Нет, я хорошо помню — смерти не
боялся. В ту ночь я не ворошил минувших лет, не подводил итоги
своим делам, не составлял завещания. Смешно сказать, я больше всего
думал о лермонтовском Печорине. Мне не давала покоя мысль о том, как
он в два часа ночи перед дуэлью записывала своем" дневнике
совершенно спокойно: «А надо бы заснуть, чтобы завтра рука не дрожала». Я не
мог ни писать, ни тем более заснуть.
И все-таки под утро сон сморил меня. Я задремал в кресле у
письменного стола. Когда постучали, я сразу встрепенулся, оделся и вышел.
У ворот стояли сани, запряженные тройкой гнедых лошадей. На
заднем сидении разместились доктор и Георгий Петрович. Один на коленях
держал баул с медикаментами, другой—ящик с пистолетами. Я сел
рядом. Лошади с места взяли дружно.
Утро робко занималось над спящим городом. Было холодно. Еще
кое-где на перекрестках горели фонари, а ночные сторожа в длинных
тулупах дремали у магазинов и складов. Через несколько минут
обогнули городское кладбище и выехали на загородную дорогу. Спутники
молчали. Сани скользили быстро. Снежная пыль вихрилась над
облучком и морозила лицо. Наконец, когда стали подниматься на холм и
лошади пошли шагом, Георгий Петрович повернул ко мне голову.
— Сын кучера на другой тройке поехал в гостиницу за Лера-Лер-
ским и его секундантом. Вчера их предупредили...
Больше во все время пути не говорили. Доктор дремал. Валиев
глядел куда-то вдаль. Я думал о превратностях судьбы: зачем ей
понадобилось отправить меня на Кавказ? Неужели только для того, чтобы
где-то у подножья Казбека из меня сделать мишень?! Глупо!
Уже совсем рассвело, когда приехали к месту. Лес стоял хмурый,
темный, таинственно-молчаливый. Только на вершине ближайшего
дерева две сороки, завидев нас, подняли тревогу. Они стрекотали и
прыгали с ветки на ветку. Тяжелые комья снега срывались и, падая на по-,
ляну, рассыпались мелким колючим инеем.
Георгий Петрович сразу принялся за дело: кучеру велел отогнать
сани в кустарник и прикрыть лошадей попонами, протоптал дорожку,
сделал нужные отметки, обозначил барьеры. Казалось, он всю жизнь
только и занимался дуэлями. Доктор остался в санях и продолжал
дремать, я курил и ругал вахтанговскую фабрику за то, что табак
лежалый. Подошел Георгий Петрович и между прочим спросил:
— Скажите, Александр Тихонович, где ваши родственники? Это на
всякий случай...
— У меня их нет,— ответил я мрачно.— Были жена и сын... Мы
давно не живем. В Одессе они...
12

Прошло минут тридцать-сорок. Я стал замерзать. Валиев ходил
туда-сюда и чертыхался. Наконец под горой показалась тройка. Но
каково было наше удивление, когда, приглядевшись, мы увидели, что в
ней нет пассажиров. Возница лихо осадил лошадей.
— Стало быть, уважаемые господа, холостой выстрел,— заговорил
он, и кривая улыбка передернула его лицо с русой бородкой.—
Господин артист из Москвы уехали-с... Ночным поездом-с...
Первым пришел в себя Георгий Петрович.
'— Каков мерзавец! — вскричал он, трясясь от гнева.—Много я
видел дуэлей, сам три раза стрелялся, но таких подлецов не встречал.
Валиев распалился до того, что плесни на него стакан воды, и
сразу облако пара окутает.
— Полноте, Георгий Петрович,— успокаивал я его.— Едем домой,
потом разберемся, кто чего стоит...
Возвращаясь в город, мы оживленно обменивались мнениями и
строили догадки о причинах внезапного исчезновения наших
противников. Разве можно было такое предположить?! Уже у самой окраины
увидели трех всадников. Они двигались нам навстречу.
— Батюшки, да ведь это ротмистр Бабич со своими подручными,—
испуганно протянул кучер, придерживая лошадей.
Всадники остановились на дороге. Мы подъехали.
— Здравствуйте, господа,— с усмешкой заговорил Бабич.— Откуда
так рано?
— С прогулки возвращаемся. Свежим воздухом дышали,— зло
ответил Георгий Петрович и ткнул кучера в спину.— Пошел, Трофимыч!
...Через неделю вечером возвращаюсь домой и у ворот вижу Яшку.
С таинственным видом шепчет:
— Дядь Саша, записка от барышни. В редакцию не велела нести...
Нина писала:
«Мой единственный Сашенька! Бесконечно счастлива,
узнав о благополучной развязке этого страшного дела. Никогда
не забуду, что ты сделал для нас... для меня! Искала способ
сказать тебе об этом, но телефоном и городской почтой
пользоваться нельзя. Бабич не дремлет! Отцу становятся
известными мои телефонные разговоры... Вчера за ужином он вдруг
спросил, как можно объяснить твое поведение. Я ответила,
что оно вполне естественно: мы знакомы еще по Одессе, ты
бываешь в нашем доме и как благородный человек и пр., и
пр. в таком духе. О наших встречах — ни слова. Это может
ему открыть глаза на мой отказ Чермоеву... Вера заболела,
отец чернее тучи. Храни тебя бог. Записку порви. Твоя Н. У.»
III
С той самой черной ночи, когда Мария Львовна, кутаясь в платок
и дрожа от холода, несколько часов провела в северном тупике, откуда
отправляли политических заключенных, жизнь ее раздвоилась. Все так
же, по привычке и необходимости, она рано утррм вставала, выполняла
свои домашние обязанности, завтракала и к 9 часам шла на работу.
Все так же каждый день в редакции проходил в водовороте служебных
забот: утренняя почта, телеграммы, рассылка тиража, отчеты киоскеров
и газетчиков, десятки посетителей.
Обиднее всего казалось бездушие этого редакционного колеса.
Оно вращалось, как будто ничего не произошло в тот ужасный день,
когда арестовали Сергея Мироновича. Был человек, жил и трудился
рядом. Все с ним говорили, шутили, смеялись, но вот он исчез, и будто
так надо. О нем забыли. Как прежде, сидят, пишут, спорят, улыбаются,
днем ходят в соседний трактир обедать... А где он? Что с ним? Обидно
13

еЩе й потому, что ее не спрашивали о Сергее Мироновиче, не делились
догадками и переживаниями. Даже Солодов, ближайший друг, и тот
лишь раз лаконично спросил: «Как живете?» Что это? Наивно-показная
деликатность или черствость?
Одно время в своих одиноких раздумьях Мария Львовна все
больше склонялась к мысли о том, что Солодов такой же, как все,— занят,
прежде всего собой, своими радостями и печалями, а что касается
друга, то действует по принципу: «С глаз долой — из сердца вон». Потом
не только в редакции, но, казалось, по всему городу заговорили о
скандальной истории, героями которой стали артист Лера-Лерский, одна из
девиц Устиновых и... Солодов. Мария Львовна негодовала. Как могла
случиться эта история? Она казалась ей нелепой, а дуэль —
пережитком дворянской амбиции, которая могла привести человека к потере
здравого смысла.
Поразмыслив, Мария Львовна все-таки нашла объяснение роли Со-
лодова во всей этой шумной истории — любовь ослепляет человека,
лишает его рассудка. Вот и наделал глупостей. Однако события набегали
одно на другое. Вскоре в «Тереке» напечатали рассказы Солодова
«Типа», «Подобие бога» и очень острую статью «Такие голоса». В них
история с московским гастролером нашла свое негативное отображение.
Мария Львовна только разводила руками, долго молчала, но однажды
все-таки спросила Солодова:
— ,Не кажется ли вам, Александр Тихонович, что вы поставили
себя, мягко говоря, в неловкое положение...
- — Это каким образом?
у — Во Владикавказе хорошо известна ваша причастность к этой
злополучной дуэли. Едва о ней стали забывать, как вы дали новую
пищу для злых языков и кривых улыбок...
Солодов вспыхнул, хотел1 объясниться, но тут кто-то из
сослуживцев вернулся с обеда, и разгов<}р прервался. Впрочем, Мария Львовна
об этом не сожалела. Был порыв, хотелось сказать человеку, которого
уважала, все, что думала о его поведении, но не получилось...
С того времени она еще острее почувствовала одиночество. Для
всех в редакции газеты Мария Львовна оставалась очень симпатичной
и миловидной конторской служащей, хорошо исполняющей свои
немудреные обязанности. И только...
Особенно тяжелым оказался первый месяц после той ночи. Мария
Львовна несла непомерную тяжесть пережитого. Во сне видела-
зловещее факельное шествие, слышала вопли женщин, окрики охранников,
глухие выстрелы... Просыпаясь, смотрела в черный потолок, и вдруг ей
начинал чудиться звон цепей. «Неужели это было наяву, неужели
Сергея приковали к другим и сослали в далекую Сибирь? За что?»—мысль
эта, колючая и беспокойная, возникала каждый раз. Шли дни, а карти-:
ны той ночи в памяти не гасли. Они были особенно мучительными от
того, что рядом не оказалось человека, способного разделить горе.
И вот тогда стала складываться вторая жизнь Марии Львовны.
Каждое утро она просыпалась с надеждой получить весточку от Сергея
и каждый вечер засыпала с мыслью, что это произойдет завтра.
Надежды и письма Сергея давали силы, помогали жить. Особенно одна
его записка — отклик на их единственное свидание во владикавказской
тюрьме. Оно было трудным. Рядом стоял надзиратель. Мария Львовна
нервничала, говорила с волнением, горло сжимали спазмы. Потом не
выдержала, расплакалась. А через день верный человек принес
короткую записку. В ней были такие строчки: «Сережа — парень крепкий, он
вынесет все, какая бы несправедливость ни обрушилась на него...» '
..А потом . цотекли долгие .недели томительны^ ожцданий.., Лишь во
второй половине ноября пришло письмо из Сибири. Сергей с нетерпе-

нием ждал суда. В его послании не было и тени уныния. Писал человек,
полный силы- и веры в будущее, человек, который вовсе не чувствовал
себя узником. Можно было подумать, что он не в тюрьме, а в приятной
командировке. Коротко рассказав о путевых впечатлениях, Сергей
Миронович продолжал: •
«...Чем занимаетесь? Как Ваша музыка? Надеюсь, что
«Смерть Азы» Вы знаете в совершенстве. Давно не слышал
музыки, и чем дальше она от меня, тем большую
приверженность чувствую к ней. Впрочем, это всегда так бывает...
Берегите свое богатство музыкальное!»
Письма шли часто. Они были очень интересными, емкими, давали
пищу уму и сердцу. Исчезало расстояние. Казалось, что Сергей совсем
рядом: видно его приветливое лицо, теплая улыбка, слышен ласковый
голос. Хотелось вести с ним беседы ежедневно, ежечасно: рассказывать
о своей жизни, обмениваться мыслями о прочитанных книгах и статьях,
делиться редакционными новостями и тревогами сердца...
Все, что появлялось на страницах «Терека» и могло заинтересовать
Сергея Мироновича, Мария Львовна аккуратно вырезала и посылала
в Томск. Иногда со своими комментариями. За длинную зиму Мария
Львовна так привыкла к ежедневному обмену мыслями с любимым
человеком, что, не дай бог, оборвись переписка, и жить стало бы
незачем...
По вечерам, когда в дом приходила тишина и никто не мог
нарушить одиночества, она доставала из тайника связку писем Сергея и
медленно перечитывала одно за другим. Это занятие доставляло не
меньше радости, чем получение очередного письма.
22 ноября 1911 г.
.Вы спросите, как провожу время?.. Весь день читаю,
читаю все, что попадает под руки: старые журналы, романы
без начала и конца, неизвестно чьему перу принадлежащие...
Случайно взял Лермонтова, и почему-то он совершенно иным
стал в моих глазах — его поэзия, конечно. Удивительно
своеобразно! Многое помогло в его усвоении, очевидно, мое
знакомство, хотя и слабое, с Кавказом. Какова должна была
быть сила воображения, наблюдательность и
проникновенность у человека, так высоко, художественно и образно
описавшего Кавказ...
Томск, 13 декабря.
...Плохо, что Ваши письма пропитаны слишком «густым»
пессимизмом. Неужели нельзя без этого обойтись? Нельзя
замыкаться в такую узкую сферу,— это вредно... Думаю, что
не последнюю роль в Вашем настроении играет отсутствие
работы, которая заставляла бы забывать о существовании
времени — этого самого скучного и одновременно — самого
драгоценнейшего явления...
О, если бы Вы знали, как мучительно ничегонеделание!
...В заключение несколько слов из области прозы. Ни
денег, ни белья и ничего прочего мне не нужно. Книги, если бы
Вы были миллионершей, могли бы посылать... Читаю старые
журналы, и довольно.
* 10 января 1912 г.
...Просил Вас сообщить, как здравствует «Терек»... Мне
почему-то кажется, что он изменился...
14 февраля.
С удовольствием, с величайшим удовольствием послушал
бы музыку, хоть какую-нибудь,— даже гармошку или
шарманку. Сегодня читал рассказ Успенского «Выправила», где
он пишет о впечатлении, полученном от созерцания... Венеры
Милосской. По обыкновению очень простое изложение
чувств и мыслей автора находим в этом рассказе, но какое
неотразимое впечатление оставляет рассказ!
28 февраля.
А Вы продолжаете разносить рассказы Солодова? Знаете,
я устал защищать его! Когда Вы бросите Вйгй оригинальный'
способ критики? Прочли его «Подобие бога» и говорите:

«Ерунда, пошлость! Арцыбашев тоже пошляк, но у него хоть
есть своя философия .» Вы не замечаете, что очень высоко
цените творчество моего приятеля? Л ведь это так. ...Вы Со-
лодова сравниваете с Арцыбашевым! Да ведь... это вовсе не
так плохо. Перестаньте же предъявлять к малому большие
требования!
...Вы, наверное, все чаще и чаще поглядываете на горы?
Чувствуете всесилие дыхания Дарьяла? Скоро над Вами
полетят с юга птицы. Как это красиво! Прислушивайтесь по
ночам. Я особенно любил слушать, когда летят журавли,— ночь
темная, не видно ни зги; город спит мертвым сном; а
неутомимые птицы тяжело машут крыльями и как-то таинственно
разговаривают друг с другом.. Когда я впервые заметил
перелет птиц, был очарован... Говорят, что Гете мог «видеть»,
как распускаются почки деревьев, настолько сильно
воображение гения.
СЕРГЕИ.»
IV
18 апреля, среда.
...Наконец-то радостное известие: Сергей уже в Москве! Узнав об
этом, наш Казаров заулыбался и тряхнул мошной — телеграфом
перевел ему деньги на дорогу. Вся редакция была поражена. Такой
щедрости от'Казарова никто не ждал. Однако, как говорят, факт налицо...
Днями провожали сестер Устиновых в Петербург. Я купил два
букетика цветов и пришел на вокзал к отходу вечернего поезда.
Провожающих было немного. Среди них — опять Чермоев с корзиной цветов,
которую торжественно за ним нес слуга-перс.
Нина внешне выглядела спокойной, сосредоточенной, на ее лице
нельзя было заметить и тени душевных борений. Мы обменялись дву-
мя-тремя незначительными фразами. Вера неузнаваема. Заметно
похудела и побледнела, от былого румянца, от ямочек на щеках не осталось
и следа. Особенно поражают ее глаза. Они потемнели и потухли. На
меня смотрела женщина с затаенным горем на душе. В какой-то миг я
даже пожалел, что пришел на вокзал: мне показалось, что Вере было
неприятно мое появление. «Вот так все люди,— подумад я.— Им хочешь
сделать добро, а в награду получаешь укоры». Вера будто прочла мои
мысли.
— Вас можно на минуточку, Александр Тихонович? — сказала она
вполголоса. Мы отошли в сторону. Я заметил, как дрожитее рука с
букетиком цветов. В голосе зазвучали страдальческие ноты: — Вы
заслуживаете того, чтобы с вами быть искренней... Были минуты, когда мне
казалось, что вы источник моих страданий, злой разлучник. Я даже
молила бога, чтобы он отвернулся от вас на дуэли... Простите... Нина мне
все рассказала. От всей души прошу: простите. Теперь я понимаю —
мне нужно было пройти через все эти страдания, чтобы стать умнее...
Спасибо вам за все...
Ударил третий звонок. Трудный разговор оборвался. Сестры
поднялись на площадку вагона. Покуда я видеть мог, в глазах Нины стоял
безмолвный призыв: «Помни нашу тайну. Храни ее...»
27 апреля, пятница.
Напрасно говорят, что понедельник — тяжелый день. Чепуха! Не
верьте. И понедельник может быть лучшим днем недели, месяца, года.
Так случилось у нас в редакции «Терека». Праздник пришел в
понедельник.
Все началось с великого светила. Оно рано утром выкатило из-за
гор — яркое, ласковое, доброе. И это после потопа, который во
Владикавказе продолжался сорок дней и сорок ночей. И вдруг тучи
рассеялись, солнце щедро брызнуло теплом лучей. Заискрились горы, заигра-
16

ла зёлейь Лесов й парков, а у меня под окном на рассвете опять стал
рассыпать свои щедрые трели вестник весны.
И в редакционных комнатах стало светлее. Правда, само солнце
заглянуть сюда не может — окна у нас на север,— но свитки его лучей
принесли сослуживцы. Накануне мы договорились собраться пораньше
и приготовить встречу: в это утро после восьмимесячного отсутствия
возвращался Сергей. И что это были за месяцы в его жизни! Все
пережил, человек: тюрьмы, этапы, звон кандальных цепей, крючкотворство
судейских чиновников, разлуку с друзьями и любимой девушкой...
Стол, за которым прежде работал Сергей^ вернули на старое место,
почистили зеленое сукно и чернильный прибор, поставили букетик
ландышей — его любимые цветы. Однако особенно разительные перемены
произошли в первой комнате, где работает Мария Львовна. Она уже
давно просила Казарова немного благоустроить приемную — ведь сюда
заходят посетители редакции. Неудобно, чтобы эта комната похожа
была на «казарму». Но хозяин жался. И вот грянул гром: купил дюжину
полумягких стульев, столик для газет, конторку, а на окнах появились
новые занавеси. Торжественный вид приобрел стол Марии Львовны. На
нем две красивые вазы. В одной — белая сирень, в другой — красные
тюльпаны. Их где-то раздобыл Миша Спичкин.
Короче — в нашей редакции праздник.
К девяти часам собрались все сотрудники: Цаголов, Розанов,
молодой Костя Гатуев, Спичкин, из типографии пришли метранпаж Турьг-
гин и двое наборщиков. Даже сам Казаров пожаловал. Наконец
прибежал Яшка и во всю глотку заорал:
— Идут!
Через минуту в дверях появились Сергей и Мария Львовна. Вошли
и остолбенели. Не забуду выражение их лиц: удивление, смятение,
потом радость и умиление. Немую сцену прервал Казаров.
— Чему вы поразились? Ведь у нас праздник: появилась новая
семья. Да еще в каких условиях — под вой злых ветров. Тем лучше —
крепче будет. Рады поздравить вас и пожелать счастья на целый век...
Вторая наша радость: благополучное возвращение Сергея Мироновича
из дальних странствий. Не каждому такое удается... Молодец... Пусть
будет светлым день, когда он вновь переступил порог этого дома да
еще... с молодой женой...
Мы дружно аплодировали. Казаров свое приветствие закончил так:
— На Кавказе говорят: хорошее дело нужно закончить за хорошим
столом. Я прошу вас после работы ко мне на обед.
Такого поворота событий, признаться, никто не ждал. Что и
говорить, Казаров тоже иногда может быть человеком!
Сергей сначала не мог собраться с мыслями, заметно волновался.
Потом овладел собой и тепло ответил на наши приветствия. Мария
Львовна раскраснелась, охала, благодарила и с упоением нюхала цве-
• ты. Казаров и типографисты вскоре ушли в цех, а мы, журналисты, в
свою комнату. Сергей медленно приблизился-к письменному столу/не
торопясь, с выражением искреннего наслаждения сел за него, двумя
ладонями погладил сукно, попробовал остроту перьев, понюхал
ландыши. На лице его разлилась добрая улыбка. И вдруг заговорил стихами:
— Как часто в горестной разлуке
Я думал о моем столе,
К перу тянулись эти руки,
Мечтал о творческом труде...
— Браво, Сергей! Ты вернулся поэтом. Оказывается, твоя поездка
была полезной,— сказал я, стараясь сохранить серьезный вид.
2 Литературная Осетия № 58
17

— Й люблю шугкй, Саша. Однако истины ради должен заметать:
поэт из меня не получился, хотя стихами увлекался всегда. А вот
журналист — пожалуй... В эти месяцы не было дня, чтобы не вспоминал
редакцию, вас, друзья, нашу трудную и нужную работу. Сколько снов
перевидел, сколько дум передумал. В самом деле, тяжела участь
провинциального журналиста — жалование грошовое, положение бесправное,
хозяин требует, чтобы смешно и задиристо было написанное тобой, а
начальство норовит захлопнуть мышеловку... Как часто, прежде чем
схватишь мысль, приходится рвать, приспосабливать ее для
постороннего взора... Здесь и лежит начало всех душевных трагедий тех, кто
сковал себя с газетной строкой...
Я опять не удержался от шутки:
— Позволь заметить, Сергей, сибирский вояж обогатил тебя и
философски...
Все рассмеялись. Цаголов с горечью заметил:
— Храни аллах нас от таких прогулок...
— На аллаха надейся, а сам не плошай,— в том же тоне, с
улыбкой на устах продолжал Сергей.— Ну, пошутили и будет. Дело
серьезное. Хочу посоветоваться. Журналист «Миронов», которым я был
прежде, кончил свои выступления на страницах «Терека». Теперь, видимо, не
с руки выходить Миронову из забвения и опять мозолить глаза. Вот и
решил я объявить среди вас конкурс на лучший псевдоним. Ну, как
мое предложение?
Все зашевелились, заулыбались — ждали чего-то важного, а
Сергей, напустив на себя серьезный вид, вновь шутил. Первым откликнулся
Миша Спичкин:
— А что, друзья, Мироныч дело говорит. Ему писать под старыми
псевдонимами нельзя. Только желательно знать — какой приз будет?
— За этим дело не стане?. Приз будет тем лучше, чем
оригинальнее окажется принятый псевдоним.
— Постараемся! — взвинтился Спичкин и тут же посыпал
скороговоркой:— Сергей Кавказский, Дарьяльский, Терский...
— Погоди, Миша,— остановил я его.— Во-первых, эти псевдонимы
стары как мир, а во-вторых, география не пойдет — слишком локально.
Цаголов предложил:
— Мирон Сергеев или Сергей Сибирский... А?
Но и это предложение провалилось. В один голос все признали
необходимым отказаться от вариаций подлинного имени — они облегчали
расшифровку псевдонима. ч
Взгляд мой упал на отрывной календарь. Я стал листать его.
— Вот кто поможет нам — святые. Они всегда за журналистов.
Слушайте, читаю: Евсевий, Пасикрат, Симеон, Макарий, Серапион, Ев-
тихий, Фарнакий, Глеб, Кириак... А вот смотрите 24 июня перенесение
мощей Кира. Что может быть лучше — Киров. Скромно, звучно и
оригинально. Такого псевдонима еще не было. Можно полнее: Сергей
Киров. Ну, как?
Предложение понравилось. Сергей даже встал и обнял меня.
— Ну, что же, считай себя победителем. О призе подумаем. А
сейчас, учитывая приглашение Казарова, взялись за работу...
День пролетел быстро. Писалось легко. Часов в пять отправились
на званый обед. Стол был хороший, но приглашенных оказалось
немного — только редакционная братия.
Днем я несколько раз задавал себе вопрос: почему наш издатель
так расщедрился? Теперь хорошо понимаю: Сергей для него — золотой
еж. Доходы приносит и колется. Оказывается, за те восемь месяцев,
пока не было Сергея, тираж «Терека» значительно сократился. Газета по-
18

теряла лицо, остроту й направление, Читатель сразу стал отворачйвйТъ-
ся. К чести Казарова, он первый среди нас понял, в чем причина.
Заканчивая витиеватый тост на обеде, он заметно волновался, голос его
зазвучал крикливо:
— Пусть, как в прошлые годы, общее дело процветает. Пусть
«Терек» несет бурный поток возбуждающих статей, пусть читают его не
только на Кавказе, но и в столицах. Я думаю, наш новый заведующий
редакцией Сергей Миронович добьется этого... Мой девиз вы знаете:
пишите что хотите и как хотите, только чтобы меня не штрафовали,
газету не закрыли, а подписчики толпами шли в контору! За это давайте
и выпьем, господа!
Возвращаясь домой навеселе, я все-таки никак не мог позабыть
программную речь нашего издателя. Его откровенность и прямота
подкупают, но как можно издавать газету без моральных, нравственных и
политических принципов?! Это удивительно. А потом пришла мысль:
«Почему ты думаешь, бедный Дон-Кихот, что Казаров живет без
принципов?! Для него все хорошо, что приносит деньги. Золотой телец — бог,
которому он молится, а мы ступени, которые ведут в храм этого
кумира. Старая и пошлая история!» Нет, не нравится мне роль, которая
отведена в этой истории нам, журналистам... Но что же делать?
Вчера и сегодня на страницах «Терека» появились первые статьи,
под которыми стоит подпись: С. Киров.
Редакционный праздник продолжается...
Май, 1913 г.
...Давным-давно, когда я был еще несмышленым подростком и
летом жил с матерью в каком-то украинском селе, меня поразила песня.
Ее пел седой старик, аккомпанируя себе на бандуре. В памяти остались
лица людей, которые слушали его со слезами на глазах, грустный
мотив и несколько слов:
Смеются-плачут соловьи и бьют песнями в груди,
Целуй-милуй, кохай ее — вновь молодость не будет...
Сегодня на рассвете я проснулся от соловьиных трелей под окном.
Эта песня била меня в виски, в грудь, в самое сердце. И вспомнил я
старика-бандуриста и его мудрость: «вновь молодость не будет...»
У меня ее уже нет. Она отшумела, но осталась любовь — глубокая
и большая, будто море. Ни время, ни расстояние не загасили ее. Она
тем сильнее, чем трагичнее обстоятельства, разлучающие нас с Ниной.
И самое тяжелое: Вера, еще совсем недавно цветущая, заболела
чахоткой. Врачи настоятельно требовали лечения в Германии, Италии и
Швейцарии. Теперь только редкие письма приносят мне тепло любви
Нины... Живу надеждой — настанет день, и мы будем вместе...
Из потока событий минувшего года память выхватывает несколько
самых ярких картин...
Отправился я как-то поздравить Яшку с днем рождения, а он
повел меня в вечернюю рабочую школу, где учится с осени. Каково было
мое удивление, когда среди преподавателей я встретил того самого
незнакомца с пышными усами и рыжей бородкой, который попросил у
меня закурить возле костра и сообщил, что Сергею в тюрьму передали
теплые вещи. Им-оказался Федор Иванович Серобабрв — мастер из
железнодорожных мастерских. А пока мы говорили, прозвенел
колокольчик, извещавший об окончании урока, и вдруг вижу: из класса
выходит... Сергей. В руке у него скрученная трубкой географическая
карта, указка и тетрадка. Увидев меня, он тоже удивился. Когда мы
вышли на улицу, я спросил:
19

°— Скажи, что привело тебя сюда? Заработок?
Киров взял меня под руку, рассмеялся и возбужденно заговорил!
— Саша, что ты говоришь, подумай. Вечерняя рабочая школа
существует на энтузиазме таких людей, как Валиев, Серобабов, Турыгин,
А1аша. Никто им ни копейки не платит. Я здесь выступаю иногда с
политическими обзорами... Хорошо бы и тебе поговорить с ними о
современной литературе, музыке, театре...
Я от удивления остановился, пожал плечами.
— Кому это нужно? Усталые, полуголодные люди, верно, засыпают
на уроках. Они едва научились читать и писать, а я им о Бетховене и
Чайковском, Андрееве и Куприне: ^здрасте, пожалуйста! Возвышайтесь,
наслаждайтесь!
— Вот и ошибаешься,— резко перебил Сергей.— Грубо
ошибаешься! И знаешь, в чем? В оценке рабочих. Усталые — это верно,
полуголодные — бывает и такое, а вот насчет тяги к культуре твои суждения
обывательские. Они у тебя из дурных книг. А кто эту самую, культуру
создает, ты подумал? Кто строит, лепит, танцует, печатает книги? Кто?
Нет, Саша, не следует предвзято судить о том, что ты плохо знаешь.
Народ в нашей школе сильный, целеустремленный, интересуется всем.
О музыке и литературе тоже с удовольствием будут слушать. Но
сейчас у меня разговор не об этом...
Он опять взял меня под руку, поглядел как-то бочком, лукаво
улыбаясь, а потом продолжал:
— На минувшей неделе побывал я в аулах и селениях Ингушетии,
Кабарды и Осетии. Нагляделся всякого. Трудно живет бедный люд.
Много предрассудков, невежества, фанатизма... Еще хуже, чем в
русской деревне. Тут тебе и чиновники-администраторы и
богатеи-землевладельцы, муллы и попы, торгаши и кулаки — все тянут хищные лапы
к бедняцкому чуреку. А что же у горца-труженика? Наделы —
величиною с бурку. Зерна на зиму не хватает, ребятишки голые и голодные.
Тьма в быту непроглядная... Больно за народ...
Мы свернули с Московской улицы в переулок. Пошли медленно,
приглядываясь к лужам и выбоинам в тротуаре. Впереди у входа в
трактир светил одинокий фонарь. Киров дрогнувшим голосом раздумно
закончил:
— А люди-то хорошие, честные. Наивно верят, что и у них
появится свет разума и просвещения, будет земля и справедливость... Вот я
и думаю, а много ли каждый из «ас делает для этих людей? Знаем ли
мы их чаяния и нужды? Увы...
Киров остановился и некоторое время пристально смотрел мне в
глаза, будто старался заглянуть в самую душу. Я молчал. Он
продолжал:
— На днях я просмотрел последний выпуск «Терского календаря».
Полезное издание: богатая статистика. Цифры очень выразительные.
Суди сам. В Терской области проживает миллион сто семьдесят тысяч
человек. Из них русских примерно сорок процентов. Остальное
население — это местные народы. Так, ингушей и чеченцев около 300 тысяч,
осетин — 131 тысяча, кабардинцев немногим более 100 тысяч... Мы с
тобой стоим во главе большой газеты, а много ли пишем о нуждах этой .
части населения? Хорошо ли мы знаем быт, нравы, культуру,
стремления горцев? Нет, Саша, забыла наша газета о них. Вот и надумал я
повернуть ее лицом к нуждам беднейшего населения, повести борьбу за
просвещение народов Кавказа. Это большое дело тебе по плечу...
1 — Что ты имеешь в виду? — спросил я.— Конкретно.
— Почаще покидай редакцию. Нужно ездить, смотреть,
знакомиться с новыми людьми. Ты же сам жаловался, что надоело писать о туск-
20

лых фонарях и ухабистых мостовых... Вот, к примеру, такое дело: в
Грозном скоро откроется съезд по просвещению и образованию. Не
знаю, что получится из этой затеи начальства. Верно, ничего хорошего.
Поезжай, понаблюдай, напиши...
Я охотно согласился. Когда мы расставались, Сергей, будто вспом-
нив что-то, сказал:
— Да, у меня поручение будет... Опасное... Возьмешься ли?
— Не интригуй, говори, в чем дело,— рассмеялся я.
— Необходимо захватить посылочку фунтов на тридцать. Не скрою:
это нелегальная литература и листовки. Сам понимаешь — не дай бог,
чтобы попала в чужие руки. Будь осторожен. В Грозном тебя встретят
верные люди. Подробности узнаешь перед отъездом.
V
Поезд шел быстро. Вагон поскрипывал и дрожал. Солодов глядел
в окно на уныло-серую степь, кое-где покрытую грязным снегом, на
редкие холмы с голыми желто-песчаными гребнями, на дым паровоза. Небо
было низким, тяжелым. Дым паровоза, то черный от нефтяной гари, то
белесый, клубился, растягивался длинным шлейфом и вдали сливался
с бесцветным небом...
Солодов вспоминал события минувшей недели. В день отъезда из
Владикавказа волновался с раннего утра. На вокзал пришел пораньше.
Тщательно приглядывался ко всякому встречному, вспоминая слова
Нины о людях ротмистра Бабича, но ничего подозрительного не заметил.
Отыскал свое место номер 13 в вагоне второго класса и увидел, что
напротив скамья свободна. Когда раздался второй звонок, в вагон вошла
хорошо одетая дама, а за нею парнишка с объемным свертком.
Солодов обомлел: это были Нина Александровна Валиева и Яшка, который
деловито задвинул под сидение свою ношу. После этого Валиева
пошарила в сумочке, достала монету и громко сказала:
— Вот тебе, милейший, за труды.
Яшка театрально поклонился, украдкой подмигнул Солодову и
ушел. Дальше события развивались по плану Сергея Мироновича: дама
незаметно исчезла, а на пакет под сидением никто не обратил
внимание. В Грозном Солодов опасную посылку сдал мужчине в полушубке
и шапке из лисьего меха, который ждал его у ступеней вагона, сам
нанял извозчика и отправился в гостиницу.
На следующий день в небольшом зале Грозненского округа
открылся съезд. Солодов пристроился сбоку, среди журналистов. Ему хорошо
были видны первые ряды. Здесь сидели пожилые люди в военных
мундирах, черкесках из добротного сукна и дорогих каракулевых шапках,
с оружием, украшенным позолотой и тонкой чеканкой. Реже можно
было увидеть чиновничьи мундиры и европейские сюртуки. Глубина зала
скрывалась в полутьме.
— Вершители судеб человеческих, местный ареопаг,—зашептал на
ухо Солодову сосед — секретарь грозненской газеты.— Вон тот, с
генеральскими эполетами и физиономией гоголевского Держиморды,
старший помощник начальника Терской области Степанов, рядом с ним
поджарый, как борзая, полковник Стрижов—начальник Грозненского
округа, справа от него — князь Каралов, начальник Веденского округа, а
вон тот...
Грозненский газетчик оказался человеком осведомленным. Он на
зывал начальников участков, аульских старшин, членов горских
словесных судов, мулл, кадиев...
— Обратите внимание, Александр Тихонович, на тех, что во
втором ряду. Они будто скромнее держатся, а на самом деле птицы хищ-
21

ные, вроде стервятников. Местные воротила. Вот тот, одутловатый,—
это Цутиев. В его руках мясная торговля. Рядом с ним
промышленники Мацуев и Бодуев, дальше нефтяные короли: Саракаев—зятек
миллионера Чермоева, который тоже здесь...
— Знаком по Владикавказу,— тихо прервал Солодов, подумал и с
иронией спросил:—А где же чечено-ингушский народ? Ведь о нем,
кажется, здесь пытаются говорить...
Журналист понимающе улыбнулся и прошептал:
— Вон там — на последних рядах...
В конце работы съезда случилось событие, которое навсегда
отпечаталось в памяти Солодова. Из глубины зала к сцене направился
худощавый старик. Высокий, стройный, шел он неторопясь, правой рукой
на груди придерживая большую1 белую бороду. На нем была
старенькая черная черкеска, потертая баранья шапка, на поясе — длинный
кинжал в побитых деревянных ножнах. Двигался он размеренной
походкой, словно пророк, пришедший на землю,, чтобы сказать людям что-то
очень важное. Медленно поднялся на сцену и, поглаживая левой рукой
серебряное руно бороды, с достоинством заговорил:
— Почти сто верст проехал я, чтобы напомнить вам, почтенные
люди, следующее: великий аллах дал нашим детям и внукам разум. Мы
хотим их видеть учеными. В нашем ауле Буни 2500 жителей. Только
один мулла может читать. Кто заботится о наших детях? Никто.
В первых рядах началось движение. Тогда старик сделал паузу,
повернулся к генералу Степанову и продолжал:
— Русский царь далеко, вы — рядом. Чабан в ответе за стадо.
Помогите. Говорят, денег нет для школ горцев. Как так? Велика Россия,
богата, а детей забыли..; Отцы и деды завещали нам: добрым словом
помяни предков своих, первый кусок чурека отдай ребенку. Так нужно >
жить. Мы, старики, посоветовались и решили деньги на школу собрать.
Каждая сакля даст.
Старик неожиданно стал йгарить в кармане старенького бешмета.
Достал мешочек, похожий на кисет, тряхнул его и положил на край
стола, за которым сидело руководство области. В зале замерли.
— Здесь у меня 47 копеек. Больше не имею. Пусть на школу
пойдут. Дело это угодное аллаху.
Сказал и с высоко поднятой головой спустился в зал. Тогда слово
взял Чермоев. Говорил цветисто и длинно. В конце патетически
воскликнул:
— Мы должны отдать все для просвещения народа! Я жертвую на
школу 100 рублей.
— Каков гусь! — опять зашептал сосед Солодова.— Вот лиса,
расщедрился. А у самого около трех миллионов в обороте...
Съезд принял решение: создать в Терской области школьный фонд
и назвать его в честь 300-летия царствующего дома Романовским.
Собирать в этот фонд с «каждого дыма» в горах по 30 копеек, а в
селениях на плоскости — по 60 копеек...
Стучали колеса поезда, поскрипывал вагон, а за окном все та же
безлюдная серая степь. Частокол телеграфных столбов, клубы дыма над
самой землей да свинцово-тяжелое небо. Солодов глядел и думал:
«Русь моя! Великая, обильная и несчастная. Кругом тьма
кромешная, невежество дремучее, алчность и позорное равнодушие к народу...
Подумать только, школьный фонд создали, копейки с дыма... Позор!..»
И вдруг голос за спиной:
— Какие мысли вас тревожат? Может, корабли в море потеряли?
Рядом стоял Чермоев. Одет по-домашнему: в шелковом бешмете,
поверх которого наброшен халат, на ногах мягкие туфли.
22
1

— Я вас на съезде видел,— продолжал Чермоев, добродушно улы-
•баясь.— Теперь рад встрече. У меня тоже много впечатлений, хочется
поделиться некоторыми соображениями...-
— Чем могу быть полезен? Уж больно далеки пути нашей жизни...
— Ошибаетесь, господин Солодов. Буду рад беседе с вами. До
Владикавказа еще далеко. Пойдемте ко мне...
В соседнем вагоне первого класса Чермоев занимал двойное купе.
Рядом ехал его слуга-перс. Сделав ему выразительный жест, Чермоев
широко раскинул руки.
— Прошу, Александр Тихонович, садитесь, курите и послушайте,
что волнует меня.— С этими словами он подвинул коробку сигар и
пепельницу, подложил себе под бок пеструю подушку.— Мы,
представители российской интеллигенции, за все в ответе: прежде всего за судьбы
народа, за его культуру и прогресс... Вы улыбаетесь?
Солодов отмахнулся от едкого дыма и спросил:
— О какой интеллигенции изволите говорить? Ведь вы, господин
Чермоев, промышленник, представитель российской буржуазии.
Прежде чем ответить, Чермоев стряхнул пепел сигары. Солодов
обратил внимание на его тонкие пальцы с отполированными ногтями и
большим золотым перстнем.
— Охотно разъясню ваше недоумение. Времена диких и
Коршуновых из пьес Островского прошли. Теперь двадцатый век. Национальной
интеллигенции, владеющей капиталом и ключами культуры,
принадлежит будущее. Мы за все в ответе...
Вошел слуга с большим подносом. На столе появилась
белоснежная скатерть, сервировка, из супника пахнуло чем-то очень вкусным.
На округлом лице Чермоева, в детстве чуть-чуть тронутом оспой,
заиграла улыбка.
— Вы что предпочитаете: коньяк или водку?
— Ни то, ни другоге. Благодарствуй...
— Давно приглядываюсь к вашей работе в «Тереке». Талантливо.
Однако масштабы не те...
— Не понимаю. О чем вы, господин Чермоев?
Прежде чем ответить, Чермоев ловко заложил угол салфетки за
ворот бешмета, опустошил рюмку и пососал ломтик лимона.
— «Терек», конечно, газета популярная, но уж слишком местная.
Ее-то за пределами Терской области не читают. Почему? Хозяин не тот.
Ну, что такое Казаров? Бывший велосипедист и владелец мастерской
по ремонту чемоданов. В душе у него дыра, и сказать людям ему
нечего. Для, него газета только источник доходов, которые он получает
трудом талантливых журналистов... Впрочем, оставим Казарова и его
«Терек». Настало время вам стать во главе своей газеты, большой, сильной.
Такой, чтобы ее голос звучал по всей России... Вы знающий,
энергичный. Дело это вам по плечу.
— Вы шутите! Да знаете ли, что значит издавать газету?
Чермоев молчал. И опять его глазки стали двумя острыми
буравчиками. Но Солодов не отводил своего удивленного взора.
— Нет, я не шучу. Знаю,.для издания газеты нужно иметь капитал
и талант. Первое есть у меня, второе — у вас...
Солодов облегченно вздохнул.
— Ну, что же, теперь понимаю. Вы предлагаете мне возглавить
вашу будущую газету... Об этом следует подумать...
— Нет, Александр Тихонович, речь идет не о моей, а о йашей
газете...
На лице Солодова опять появилось недоумение. Но Чермоев не
торопился. Он молча выпил еще стопку коньяка и принялся за жаркое.
23

Обильно помазав баранье ребрышко горчицей, он стал обгрызать его,
поблескивая золотыми зубами. Долго хрустел косточкой и, лишь
закончив с ней, поглядел на Солодова.
— Самому заниматься газетой мне не с руки: дел много, да и что
люди скажут? Глядите, Чермоев в журналисты полез... Нет, это не для
меня, а между тем понимаю — газета очень нужна. Она не только
несет свет познаний, но и поддерживает единство нации. Об этом я думал
на съезде. Увидел вас, и сразу сложился план действия...
И, отхлебывая из чашки черный кофе, Чермоев стал развивать
мысли о создании товарищества «Кавказская печать», о характере газеты,
которая должна служить промышленному прогрессу и культуре,
наконец, порекомендовал компаньонов. В заключение сказал:
— Завтра я дам указание своему помощнику: когда понадобится,
он снабдит вас деньгами. На первый случай пять-шесть тысяч хватит.
К этому прибавятся взносы ваших компаньонов, и дело пойдет... Когда
газета окрепнет, вы со мною рассчитаетесь. Но это пусть вас не
волнует. Главное в том, чтобы газета скорее стала приносить благоденствие
народу...
Заскрипели тормоза, вагон дрогнул и остановился. Чермоев
откинул занавеску и глянул в окно.
— Ба, да уже Беслан. Быстро...— Потом повернулся к Солодову.—
Вы, кажется, переписываетесь с девицами Устиновыми? Где они?
Солодов ответил уклончиво:
— Не знаю. Собирались за границу лечить Веру Владимировну...
— Это я слышал. Кто бы мог подумать? Такая цветущая, и вдруг
чахотка. Будем надеяться — все обойдется.— Потом подошел поближе
и, понизив голос, зашептал:—Доверительно могу сообщить: у
полковника Устинова большие неприятности по службе. Скоро вынужден
будет подать в отставку.
— Не может.быть! Это по'чему же?
— Служебное несоответствие. Близорук, либерален, неэнергичен. И
в результате — рост смуты в Терской области...
Новость поразила Солодова. Не справившись с волнением, он кое-
как поблагодарил Чермоева и, наспех простившись, отправился в свой
вагон. Поезд подходил к Владикавказу.
VI
Все лето и осень Солодов регулярно получал письма от Нины. Они
приносили хорошие вести из Швацвальде в Германии, из Неаполя и,
наконец, с острова Капри.
«Это сказочный край, а не частица грешной земли,— писала Нина,
когда на семейном совете было решено остаться на зиму в Италии.—
Словно по велению Нептуна, остров поднялся из морской пучины.
Гранитно-каменные громады тянутся к небу на сотни саженей и
заканчиваются плоской вершиной. Наша дача висит над крутым обрывом. Где-
то далеко внизу лежит широкое море. На востоке оно опоясано дугою
Неаполитанского залива. По ночам там переливается ожерелье голубых •
огней, а на утренней заре в туманной дымке виден Везувий. Из-за его
вершины поднимается солнце, и тогда я шепчу: «Здравствуй, дорогое!
Ты идешь с Кавказа, от родного края. Обласкай и моего милого
Сашу...»
Тут у меня появились новые знакомые. Я и не предполагала, что
на Капри так много русских — целая колония. Собираются в кафе,
устраивают диспуты, лекции, концерты, С Мащей Боткиной, дочерью зна-
24

менитого русского врача, мы ходим на этюды. Недалеко от нашей
виллы — дача Горького. У него постоянно много гостей...»
Потом после долгого перерыва пришло письмо тревожное.
«Дорогой Саша! Не знаю, где найти такие слова, чтобы они могли
поведать о моих страданиях. Ты знаешь, лишений я не боюсь. Но
будущее свое нужно видеть. Сейчас впереди — кромешная тьма. Никакого
просвета. Мы долго не имели вестей от папы. Остались без денег. Я
даже продала свои бриллиантовые серьги. Лишь недавно узнали, что
папа ушел в отставку. Его погубили злые недруги. А жить-то надо!
Но все это — полбеды. Страшно другое. После воспаления легких
Верочка стала кашлять кровью. Не приведи бог видеть такое! Не могу
глядеть на Верочку. Страшусь будущего...
Днями пережила еще одно потрясение.
Вечер был прохладный и светлый. Накинув шаль, я сидела на
веранде. Полная луна будто купалась в море, плескалась в волнах,
расстилала длинную серебряную дорогу. Мне казалось, что она тянется
через Средиземное море к милым кавказским берегам.
И вдруг в саду зазвучала гитара и мандолина, приятный тенор
запел «Санта Лючия». И унеслась я воспоминаниями, когда ты был у нас
на именинах Верочки, а Лера-Лерский исполнял итальянские песни.
Потом умолкла гитара, замерли звуки песни, и тогда, будто на смену им,
откуда-то с моря донеслись родные слова:
Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны...
И грянул дружный хор:
Выплывают расписные Стеньки Разина челны...
Я сорвалась с места, подбежала к самому барьеру веранды.
Далеко внизу, на серебряной лунной дороге, качались две лодки, и кто-то
молодой сильным голосом пел о безбрежном раздолье, о боренье
страстей и отваге сильных.
Никогда прежде музыка не производила на меня такого
впечатления, не вызывала таких чувств. Я стояла как зачарованная. И вдруг,
пожалуй, впервые, я поняла, насколько дорога и близка мне далекая
родина. Никогда прежде я не ощущала такой острой тоски по ней.
Воистину, чтобы крепче любить, нужно испытать боль разлуки. Не так ли
и у нас с тобой?
Утром я побежала в кафе, где собираются эмигранты: хотела
сказать большое русское спасибо певцам. Вхожу и замечаю, что от меня
многие отворачиваются, опускают головы. Я металась от стола к столу,
заглядывала вчерашним друзьям в глаза. Наконец старик с седой
бородой тихо сказал:
— Уйдите, вам здесь не место...
Тогда я бросилась бежать домой. Изнемогая, упала на скамью и
разрыдалась. За что? Вдруг кто-то кладет мне руку на плечо. Это
Маша Боткина. У нее тоже слезы на глазах.
Они узнали, что вы дочь полковника Устинова. Думают, что он
послал вас сюда наблюдать за ними. Но я не верю. Это глупости...—
Присела рядом, вытерла слезы и продолжала: — Поймите их и не
сердитесь. Многие провели долгие годы в тюрьмах, на каторге в Сибири,
гремели кандалами. Для них жандарм — символ царской России. Они
его ненавидят...
•Вот так мне пришлось расплачиваться и за свой восторг в лунную
25

ночь, и за то, что я дочь жандармского полковника. Разве это
справедливо? Я тебя спрашиваю, мой дорогой Сашенька...»
Солодов много раз перечитывал письмо. Кружилась голова, болела
грудь. Наконец на третий день собрал все деньги, которые еще не^по-
тратил на издательские дела, а их оказалось около двухсот рублей, и
сделал перевод на русское консульство в Неаполе. На бланке стояла
пометка: «Для Н. В. Устиновой».
Спустя еще несколько дней отправил большое письмо. В нем были
такие страницы:
Владикавказ, 8 декабря. Воскресенье.
Я уверен, моя дорогая, что неудачное стечение обстоятельств
вконец расстроило твои нервы и повергло в мрачное состояние. Не сгущай
краски. Конечно, шутить с болезнью Верочки нельзя, но и для отчаяния
нет оснований. Она в отличных условиях и поправится. Нужен только
срок. И твой' отец справится со своими неурядицами. При его-то связях
и положении в обществе, чего бояться?!
Поражают меня твои страдания, вызванные подозрениями каких-то
одержимых людей. Вспомни завет мудрого Пушкина:
Обиды не старашась,'не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспаривай глупца...
Вот так-то, милая Ниночка. Будущее наше рисуется мне
радужным. Дела мои идут отлично. На паях мы создали товарищество
«Кавказская печать». Как близко осуществление моей заветной мечты! Став
во главе новой демократической газеты, я избавлюсь от кабалы хозяев
печати. В рабстве у них проходят дни моей жизни. Недавно я сказал
Казарову, что в январе уйду из «Терека», но пусть наши дружеские
отношения сохранятся: новая газета не будет с ним конкурировать. У нас
иной читатель и иные цели. Будем спокойно жить рядом, помогая друг
другу. Казаров недоверчиво поглядел на меня и покачал головой.
— Хороший вы человек, Александр.Тихонович. Только очень
наивный и плохой коммерсант. Дело заставит нас врагами стать. Тут кто
кого...
Огорчил меня и Сергей Миронович: отказался принять участие в
деятельности нашего товарищества. Не уверен, во-первых, что новая
газета станет прогрессивной, а, во-вторых, не хочет якшаться с моими
компаньонами Битиевым, Саракаевым и Чермоевым, который под
вексель предложил мне пять тысяч. Предложение я принял. Сергей
считает, что это свяжет меня по рукам и ногам и определит лицо газеты. Я
возмутился, сказал, что редакцией заведую я, и моя воля будет
направлять издание. Сергей грустно улыбнулся и пообещал:
— Непременно перейду в новую газету, но лишь после того, как ты
избавишься от своих пайщиков-буржуа...
На том мы и порешили, но без Сергея мне будет трудно. Лучшего
журналиста для политического отдела газеты я не знаю... Соообщаю
владикавказские новости. Осенью убили Зелимхана. Очень жаль этого
благородного искателя правды. Наш друг Георгий Петрович выполнил
свою клятву: отправился в Петербург и набил физиономию Шумскому,
который, ты помнишь, вместе с Лера-Лерским сбежал с дуэли. Вот это
мужчина (не Шумский, конечно, а Валиев)! Недавно приезжали
супруги Вахтанговы. Они такие же милые, но страдают от безденежья.
Яшка работает и учится. А в остальном жизнь наша владикавказская,
словно колесо, скрипит, но крутится спокойно и размеренно...»
17 февраля 1914 года начальник Терской области выдал свидетель-
26

ство, которое давало право «уполномоченному товарищества
«Кавказская печать» А. Т. Солодову издавать в городе Владикавказе газету под
названием «Терская жизнь»... с годовой ценой 5 рублей».
VII
В тот день Солодов пришел в редакцию рано. Работал-все утро, не
разгибая спины, а когда поднял голову, то увидел, что в большое
венецианское окно льется солнечный поток. Играя на гранях двух ваз из
чешского хрусталя, солнечный зайчик дрожал на противоположной
стене,
Устало потягиваясь, Солодов распахнул окно. В большой кабинет
ворвались голоса улицы. На еще по-зимнему голых ветках двух акаций
у тротуара бушевали воробьи. Они прыгали с места на место и ошалело
чирикали. Где-то позвякивал трамвай, в соседнем дворе гнусаво тянула
шарманка, кричали ребятишки. Из окна хорошо просматривался
бульвар и перекресток улиц. Там оживление. Бабы торговали весенними
букетиками подснежников и тюльпанами из теплиц. Мальчишки —
продавцы газет — наперебой кричали:
— Читайте «Терскую жизнь»! Лучшая газета России!
— Только в «Терской жизни» телеграммы и судебная хроника!
, — Номер три копейки! Навались, у кого деньги завелись!
Солодов беззвучно рассмеялся и вернулся к письменному столу,
заваленному деловыми бумагами: телеграммы из Ростова и Одессы с
приветствиями новой газете, заказы, письма, сводка тиража: за неделю он
вырос почти вдвое — с трех до семи тысяч. Такого успеха никто не
ждал.
— Разрешите? Не помешал?
На пороге стоял поверенный в делах Чермоева Нейман.
— Прошу, Исай Маркович. Присаживайтесь.
Нейман положил большой коричневый портфель перед собой на
стол и опустился в кресло. Его большая седеющая голова с пышными
волосами была хорошо ухожена парикмахером, щеки тщательно
выбриты, тонкие усики отливали, как воронье крыло. Безупречно пошитый
костюм придавал ему элегантность. Блеснув золотыми зубами, он
заговорил:
— Меня к вам привело сложное дело, но я буду краток, хотя
вынужден начать издалека. Нам нужно найти общую позицию.
— Это любопытно,— любезно вставил Солодов.— Я весь
внимание...
Но Нейман не торопился. Положил- обе руки на портфель и стал
глядеть'В дальний угол. И тут Солодов заметил, что у посетителя
странная особенность: в глаза собеседнику он не глядит, а руки его очень
подвижны, точно не находят места.
— О-о-о, в наш XX век идет переоценка ценностей,— наконец
заговорил он.— Я имею в виду нефть: она мерило достояния нации.
Нехватка нефти грозит человечеству бедами. Теперь вы понимаете, как важна
деятельность наших нефтепромышленников. Они обеспечивают прогресс
человечества...
Представьте, я все это очень хорошо понимаю,— не выдержал
Солодов.— Однако, чем могу быть полезен?
— Так, так, Александр Тихонович, землица нужна. И много.
— Понимаю: вышку надо поставить, пробурить скважину, а потом
качать ^нефть... Так, кажется, но у меня земли нет и помочь не могу...
Нейман, казалось, не слушал, что говорил Солодов, и продолжал:
27

— Дело в том, что участки истощаются, и тогда вышку извольте
переносить. Но куда? Еще недавно в Терской области было много
бросовых земель. Их продавали по 5—7 рублей за десятину. Теперь —
дудки! Тысячу, а то и более. Не дай бог, если хозяин пронюхает, что на
его участке может быть нефть. Цена становится фантастической. В
обморок упадете.
Солодов рассмеялся.
— Поверьте, господин Нейман, меня это не очень тревожит...
— Почему? Ведь это проблема жизни и смерти.
— В таком случае, что нужно сделать, чтобы вы остались жить?
— О-о-о, вот это деловой разговор,— оживился Нейман, щелкнул
замками портфеля и протянул какую-то бумагу Солодову.— В
ближайшие дни во Владикавказе начинается судебный процесс в связи с так
называемой незаконной скупкой земельных участков и постановкой
заявок на добычу нефти. До этого необходимо опубликовать вот это
письмо в редакцию вашей газеты. Его автор Яков Нахимович, адвокат,
человек весьма уважаемый, а враги обвиняют его в том, что он давал
взятки станичным атаманам и скупал войсковые земли через подставных
лиц для... каких-то нефтепромышленников...
— И много скупил?
— Да нет, каких-то двести сорок десятин под Грозным, около
трехсот на Вознесенке и что-то под Моздоком. Дело тут вполне
законное. Будучи человеком знающим, он просто выполнял поручения своих
родственников. Вот об этом он рассказывает в письме, которое у вас в
руках.
— Скажите, подпись Нахимовича собственноручная?
—, А как же! Даже нотариусом заверена.
— Ну, что же, я думаю, мы опубликуем его.
Солодов положил бумагу в ящик стола и поглядел на Неймана,
думая, что разговор окончен. Однако уходить посетитель не собирался.
Некоторое время он сидел с запрокинутой головой, причмокивал
губами и играл кадыком. Потом назидательно продолжал:
— Необходимо, уважаемый Александр Тихонович, чтобы
общественное мнение было подготовлено к оправдательному приговору. На
заседания суда пошлите толкового репортера. Хорошо бы высмеять
свидетелей обвинения, сказать о добрых казачьих традициях, об
авторитете станичных атаманов. Хорошо бы, кроме того, опубликовать статью
солидного автора о землепользовании в Терской области, о том, что
казачьему войску нет никакой выгоды держать бросовые земли...
Солодов слушал и чувствовал, как в душе у него нарастает
раздражение.
— Простите, уважаемый Исай Яковлевич, мы учтем ваши
пожелания, но подобную статью вряд ли сможем опубликовать. Во-первых, нам
нет необходимости ввязываться в сомнительные дела и давать
рекомендации войсковой администрации, а во-вторых, у нас нет солидного
автора.
Казалось, Нейман только и ждал подобного заявления.
— Отличная статья о землях Терской области уже готова,
уважаемый Александр Тихонович. И автор вполне авторитетный.
Солодов опешил. Затем спросил:
— Позвольте узнать его имя?
— Академик Хохберг. Авторитет в ученых кругах огромный.
Нейман опять нырнул в портфель, извлек машинопись на восьми
страницах и передал ее Солодову. В конце статьи действительно стояла
подпись: «Академик Хохберг». Пока Солодов просматривал текст,
Нейман пояснял:
28

-— Автор обобщает данные многих геологических экспедиций и
приходит к выводу: новый нефтеносный участок в четырех верстах от
Грозного между Аргуном и Сунжей в прошлом году дал 360 тысяч пудов
нефти и теперь истощился. Во второй половине статьи академик
высказывает мысль, что другие земли Терской области неперспективны на
нефть и обременительны для войскового хозяйства...
— Ну, знаете ли,— раздраженно перебил Солодов,— это же
белыми нитками шито. Читатели поймут, в чьих интересах ведутся наши
судебные отчеты и кому на руку эта статья. Заинтересуются автором и
обвинят нас в фальсификации.
— Позвольте, какая фальсификация!? Автор живет и
здравствует...
— Тогда вот что нужно сделать: заверьте подпись академика.
— Что вы говорите! Академик сейчас на водах в Германии; Уйдет
на это не меньше месяца, а дело не терпит отлагательств. Можно
понести миллионные убытки...
— И все-таки публиковать сомнительную статью мы не будем...
— Нет, Александр Тихонович,— понизив голос, мрачно произнес
Нейман,— статью опубликовать необходимо. Иначе...
Солодов закусил губу, порывисто сделал несколько шагов по
кабинету и, наконец, спросил:
— Прошу уточнить, кому нужна эта публикация?
Вернувшись в свое кресло, он ждал. Нейман преобразился. Всем
телом он подался вперед и навис над столом. Его шея стала длиннее, а
большие торчащие уши зашевелились. Глаза перестали вращаться' и
вперились в Солодова. Голос зазвучал глухо:
— Конфиденциально... Между нами. Это рекомендация моего
шефа, господина Чермоева... Вам понятно?
Нейман стал часто моргать, затем, не выдержав прямого взора
Солодова, опять метнул свой взор куда-то в сторону и откинулся.
— Мне все понятно,— дрожащим голосом проговорил Солодов.—
Проделки такого масштаба вам не по плечу. Тут акула покрупнее... И
все-таки фальшивую статью публиковать не буду...
Нейман вскочил, будто подброшенный сильными пружинами.
Метнулся в сторону, потом повернулся и, размахивая руками, закричал:
— Почему фальшивая?! Совсем нет! Мы за нее в Петербург
перевели 500 рублей. Да, да! Пя-ть-со-о-т! За этакие деньги всю вашу
редакцию можно купить оптом, а вы говорите...
Бог знает, что могло произойти в следующую минуту, но в самый
напряженный момент дверь кабинета приоткрылась, и показалась
всклокоченная рыжая голова Спичкина. Не обращая внимания на
посетителя, он истерично прокричал:
— Александр Тихонович, обвал!
Солодов, не расслышав или не поняв смысла выкрика репортера,
отмахнулся от него рукой и резко закончил свою беседу с Нейманом:
— Мне все понятно. Теперь я знаю, кто и за какую мзду написал
эту лживую статью и кому она нужна... Но я в темных махинациях
участия не приму... Будьте здоровы...
Нейман собрал свои бумаги, застегнул портфель и, приняв позу
оскорбленной невинности, стал вращать глазами. Потом холодно
сказал:
Я удаляюсь, но вы еще пожалеете о своем решении...
Прощайте...
Едва дверь за Нейманом затворилась, как в кабинете опять
появился Спичкин.
Александр Тихонович, на строительстве гильзовой фабрики Ли-
29

сицианов произошел обвал. Много жертв. Разрешите информацию дать
в номер. Это потрясающее событие...
Солодов рассеянно ответил:
— Только коротко: 50 строк, не более. Ты, как всегда, в угаре...
Спичкина будто сдунуло, а Солодов после разговора с Нейманом
никак не мог успокоиться. Ходил, курил и все возвращался к одним и
тем же выводам: «Каков мерзавец! И все подлости под личиной
благопристойности... Ну, погоди, сунься еще разок...»
Однако, что будет в следующий раз, не решил: в кабинет вошла
секретарша. Лицо в слезах, в голосе дрожь:
— Я домой побегу... разрешите... Там мой брат работал...
— Ступайте, голубушка, ступайте,— прошептал Солодов и вдруг
почувствовал, как у самого в душе начинает нарастать тревога.
Собравшись с мыслями, вернулся к письменному столу и стал
просматривать материалы, идущие в номер. Но работать было трудно: мысли
рвались, комкались, нужных слов не было. Наконец кое-как закончив
редактуру, закрыл кабинет, отдал ключ Михеичу и вышел на улицу. В
лицо пахнул свежий воздух, по-весеннему наполненный запахами земли,
которая в Этот первый теплый день стала пробуждаться от зимнего сна.
На бульваре было людно: с букетиками подснежников сновали
мальчишки, горланили газетчики, появились гуляющие, а за оградой
городского парка играл духовой оркестр.
Солодов свернул в переулок, вышел «а Лорис-Меликовскую,
прибавил шагу и вдруг сообразил, что идет не домой, а в ту сторону, где
возвышалось здание папиросно-гильзовой фабрики. Весь перекресток
Мещанской и Воронцовской улиц был запружен людьми. Они стояли на
тротуарах и мостовой,- на штабелях строительного леса, мальчишки
висели на деревьях и фонарных столбах. Посредине улицы стояли две
повозки, покрытые брезентом с красными крестами. Какие-то парни
суетились возле них.
— Посторонись! Дорогу!
Пробивая в толпе прогалину, впереди шли полицейские, за ними
два санитара в .белых халатах, тяжело ступая, тащили носилки,
покрытые простыней в пятнах крови.
— Ох, матушка-заступница, да за что же ты покарала нас? Ох,
родименькие, сиротинушки!.. Горе ты наше!..
Баба ревела на всю улицу, рвала на себе волосы, хваталась за
руки санитаров, шаталась и едва двигалась. В ее подол вцепилась
девочка лет пяти и тоже пронзительно кричала. У края тротуара Солодов
заметил благообразного старика. Высокий, худой, с седой бородой, в
бедном бешмете, он положил обе ладони на рукоять кинжала и,
казалось, замер. По его морщинистым щекам скатывались слезы. Сзади чей-
то испуганный голос произнес:
— Сына у него задавило... Не приведи бог такое...
Солодов повернулся и увидел страшную картину разрушения.
Большое здание стройки поднялось на три этажа и было подведено под
крышу. Стена, что выходила на Воронцовскую улицу, начиная от
перекрытия второго этажа, вывалилась наружу. Кирпич, обломки балок,
смятые доски, исковерканные стойки лесов завалили тротуар и
мостовую. В одноэтажном доме напротив были побиты окна. Стройка
напоминала зияющий колодец с тремя стенами. В развалинах копошилась
спасательная команда.
Откуда-то опять взметнулся женский вопль, заметался над
головами людей и покатился долгим эхом в переулках. Толпа загудела.
— Еще кого-то несут... Боже ты мой, сколько их...
Уже совсем стемнело, когда Солодов/ усталый и подавленный, на-
30

правился к себе в Подгорный Переулок. Здесь его ждало еще одно
потрясение. Ворота в доме соседей были открыты. Во дворе горели
факелы, толпились люди, женщины громко плакали. Несчастье пришло и
сюда, в семью Карины. Солодов во дворе снял шапку и остался среди
людей. На душе было очень скверно. Припомнил эпизод.
Однажды квартирная хозяйка сказала:
— Тут, Александр Тихонович, армянка с соседнего двора к вам
просится. Она давеча уже приходила...
— А чего ей надобно?
— А кто знает, кажись, насчет дочки...
— Ну, что ж, пускай заходит.
Порог комнаты робко переступила женщина, которой на вид
можно было дать лет пятьдесят, худая, с прядями седых волос, с
измученным лицом. Солодов посадил ее и выслушал. Повесть была короткая,
обычная, очень печальная. Муж — каменщик, года три назад умер, и
осталась она с четырьмя детьми. Младшему — пять, а старшей,
Карине, — шестнадцать лет...
— А как же вы живете? —участливо спросил Солодов.
— Да уж какая жизнь,— тихим бесцветным голосом говорила
женщина. — Хожу по домам, стираю, полы мою... Теперь Вагану
четырнадцать исполнилось. Обещают подручным каменщика на стройку взять.
Да и Карина у меня помощница стала. Спасибо родственникам —
помогли ей шесть классов кончить. Она у нас образованная, так чего ей
прачкой ходить. У вас в редакции, может, какая работа есть...
Возьмите... Не пожалеете...
На улице, у ворот, послышались громкие причитания. К дому, где
случилось несчастье, подходили все новые люди. Вдруг кто-то легонько
толкнул Солодова в спину. Позади стоял Яшка. На его бледном лице
дрожал отблеск факела, большие глаза были затуманены слезами.
— Яшенька, ты-то как сюда попал? — прошептал Солодов.
— Прибег сразу, как услышал про обвал.,. Ваган мой дружок был.
Мы с ним два года в школу ходили... Всю грудь ему раздавило...
Голос дрогнул и оборвался. Солодов отвел Якова в сторонку.
— У меня, дружище, к тебе просьба: передай вот это его матери.
Солодов обшарил карманы. Оказалось 26 рублей. Зажал бумажки
в ладонь Яшки и тяжелой походкой вышел со двора.
Вечер был тихим, по-весеннему теплым. В небе горели яркие
звезды. На крышах ближайших домов и на вершинах высоких тополей чуть
приметно дрожали отблески зловещих факелов, пахло копотью. Шла
пасхальная неделя. В новом соборе басовито гудел большой колокол,
а на окраинах города — на Курской, Молоканской, Осетинской
слободках, на Шалдоне — вразнобой звенела колокольная медь. И плыл над
землей этот величавый перезвон, призывая людей к любви и братству,
к очищению души от зла и сомнений, к умиротворению. Сфлодов
остановился, поднял голову к звездному небу, некоторое время жадно
вдыхал воздух, наполненный запахами весны, глядел на
таинственно-величавое, бездонное небо, потом глухо прошептал:
— Нет, не верю... Всюду обман, везде зло и лицемерие... И в эту
ночь тоже... Как можно? Как жить?..
и Надел шляпу и направился домой. Комната встретила его безучаст-
ной тишиной. Не зажигая лампы, Солодов сбросил плащ, разделся и
упал на кровать. Но напрасно старался заснуть. Ворочался с боку на
бок, лежал на спине с открытыми глазами и глядел в черный потолок,
ожидая, когда придет сон. Однако сна как не бывало, зато память
услужливо преподносила былое. И удивительно: мысли, будто гонимые
злой вьюгой, проносились колючие, злые, бунтарские. Ничего хорошего,
31

светлого в прошедшем не мог припомнить. И даже любовь к Нине
подернулась серой пеленой, стала какой-то далекой и чужой...
Измученный бессонницей, Оолодов вскочил, зажег лампу, сел за
стол и торопливо принялся писать. К утру статья была готова. Через
день она появилась в газете под названием «Смех и слезы».
«...Наш тихий городок потрясен страшным происшествием:
рухнул дом... Под развалинами погребено более десятка
рабочих. Мы лихорадочно ищем ответ на главный вопрос: как
могло это случиться, кто виноват в гибели людей?
Гибель рабочих — результат прожорливости капитала.
Жадность строителей дома и гнилые балки — вот причина
катастрофы.. Предприниматель, наделенный властью
капитала, съедает рабочего. Капитал безмерно жесток. Что ему до
людей труда?! Презрение к труду и безмерная эксплуатация
рабочего — вот жизненные идеалы тех, в чьих руках блага
земли. Их жирный смех звучит из богатых желтых окон
роскошных особняков... Им дела нет до страдания голодных и
обездоленных людей, до их гибели...
И самое страшное в, нашей жизни — это безнаказанность
тех, кто смеется над муками простых тружеников, кому и
дела-то нет до призывов к гуманизму, справедливости и
братству .. До каких же пор каждодневный плотоядный смех
капитала будет покрывать предсмертные стоны рабочих?!»
16 апреля номер газеты «Терская жизнь» со статьею Солодова был
арестован. Прокурор Владикавказского окружного суда возбудил дело
о судебном преследовании автора статьи и редактора газеты. Дело
было направлено в Тифлисскую судебную палату. По статье 129
уголовного, кодекса Солодов обвинялся в попытке ниспровержения
государственного строя России. Не имея возможности выехать в Тифлис,
Солодов поручил адвокату представлять его интересы в суде.
VIII
Через несколько дней после той страшной ночи, когда что-то
оборвалось в душе Солодова, потрясенного обвалом на гильзовой фабрике
и гибелью рабочих, в редакции вновь появился Исай Маркович. Он
вошел в кабинет с приятной улыбкой, мягко ступая по ковру и
придерживая под мышкой портфель. Вошел и просительно сказал:
— Не помешал? Разрешите?
Обычно доброе лицо Солодова искривила неприятная усмешка.
— Ну, что же, раз вошли,— садитесь. Я слушаю вас.
Нейман положил на стол портфель, двумя руками поддернул
брюки и опустился в кресло.
— Я пришел узнать, уважаемый Александр Тихонович, ваше
мнение о статье академика Хохберга и когда она будет напечатана...
Солодов достал из ящика статью и протянул ее Нейману.
— Возьмите. Чтение этого опуса окончательно убедило меня в том,
что я принял правильное решение: публиковать его нельзя... Статья
написана в интересах кучки людей, которые беззастенчиво грабят
бедняков... Все им мало, все гребут под себя...— Солодов почувствовал, как
в груди нарастает злоба. Сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик,
продолжал:—Я не буду участником этой разбойничьей аферы. Все!..
Но уходить Нейман и не думал. Пошлепав толстыми губами,
сделав несколько глотательных движений, он спокойно заявил: '
— Нет, наш разговор еще не закончен. Я должен ознакомить вас
с весьма важным документом.
И, вынув из портфеля розовый бланк, он протянул его Солодову.
Ровные печатные строчки телеграфного аппарата гласили:
32

Из Неаполя. 20 апреля. Россия. Владикавказ. Собственный
дом Чермоева. Господину Нейману.
Категорически потребуйте Солодова опубликовать статью
Хохберга. Это необходимо для успешного завершения
операции приобретения новых нефтяных полей. Они крайне
необходимы. Случае отказа примените финансовые санкции.
Статью опубликуйте другой крупной газете.
Чермоев.
Солодов глазами пробежал текст телеграммы раз, другой, но ее
содержание как-то расплылось в сознании. Поразило другое: Чермоев в
Неаполе.
— Откуда депеша? — как бы не доверяя глазам, спросил Солодов.
— Как откуда... Из Неаполя.
— От кого?
Глаза Исая Марковича метнулись в одну, в другую сторону, руки
лихорадочно принялись шарить в портфеле. Потом Нейман уставился
на Солодова.
— Вы что же смеетесь надо мной? Депешу подписал сам Чермоев.
— Скажите, почему он там, давно ли?
— О-о-о, дело совсем в другом. Мой хозяин в Италии уже два
месяца. Однако это вас не касается...
Солодов вдруг вскочил. Бледность покрыла его щеки. Нижняя губа
искривилась и начала дергаться.
— Не касается, говорите...— с трудом прохрипел он и вышел из-за
стола. Надвигаясь на Неймана и тяжело дыша, продолжал: — Нет,
касается! Если грабят человека, разве его это не касается? Я вас
спрашиваю, господин холоп! Вас! Молчите?!
Рука Солодова потянулась к тяжелому пресс-папье на столе.
— Вон отсюда! Убирайтесь ко всем чертям! Я проломлю ваш
поганый череп! Слышите? Вон!
Это случилось во вторник, а через два дня, в пятницу, когда
редакция заканчивала рабочий день, в приемной появился судебный
чиновник. Он объявил Солодову, что бессрочный вексель, выданный им Чер-
моеву на пять тысяч рублей, опротестован и подлежит оплате в течение
трех дней, иначе деньги будут взысканы судебным порядком.
Солодов вернулся в кабинет и, как был в плаще и шляпе, грузно
опустился в кресло, откинулся и закрыл глаза. Голова кружилась.
Пестрые обрывки мыслей в горячечном вихре неслись одна за другой.
«Крах... Это же полный крах.. Что предпринять?..»
Открыл глаза и увидел над собой цветной блик. Это луч закатного
солнца пробился сквозь кружевную листву за окном, маленьким
шариком ударился о грань хрустальной вазы и, отскочив,' стал прыгать на
лепном карнизе потолка «Ах, опять эти вазы... Где же Сергей?»
Встал и вышел в приемную. Здесь уже никого не было. На столе,
за которым обычно работала Карина, лежали свежие телеграммы.
Среди длинных открытых листов газетной информации Солодов заметил
розовый телеграфный бланк. Это оказалась депеша на его имя из
Тифлиса. Адвокат сообщал:
«Дело обвинению газеты «Терская жизнь» статье 129
сегодня рассмотрено Тифлисской судебной палатой. Приговор:
штраф 300 рублей или тюремное заключение 30 суток.
Кассационную жалобу отправил высшую инстанцию.»
Солодов усмехнулся и выкрикнул, будто в пустом помещении его
могли услышать:
— Жалобу! Кассационную. На кой черт она мне теперь нужна?!
^ Вышел на улицу, торопливо прошагал до перекрестка и сел в
трамвай. Уже через несколько минут был у здания, на котором крупными
3 Литературная Осетия № 58
33

буквами значилось: «Терек». Каким близким й дорогим показалось Со-
лодову и это здание и это одно слово! Три с половиной года назад,
приехав во Владикавказ, он с «Тереком» связывал свои лучшие надежды.
Здесь он провел немало прекрасных дней труда, вдохновения и любви...
В приемной за конторкой сидела Мария Львовна. Увидев Солодо-
ва, она заулыбалась и приветливо сказала:
— Какими ветрами так поздно? Очень рада вам. Садитесь,
рассказывайте, как поживает новая газета? Вы ушли, и у нас стало пусто...
Сбросив плащ и шляпу, Солодов-Спросил:
— Где Сергей? Что его не видно последнее время?
' Мария Львовна указала на стул.
— Присаживайтесь. Я сама его поджидаю. Ушел на цинковый
завод после обеда и до сих пор нет. Ну, как у вас?
Солодов горестно покачал головой и тихо ответил:
— Плохо, очень плохо... Прав был Сергей, а я-то, глупец, с
волками думал ужиться. Дурак— и только. Крах у меня полнейший...
С лица Марии Львовны сбежала сдержанная улыбка. Появилась
тревога.
— Как же это? А мы ничего не знаем. Опять Нейман?
— Ах, Мария Львовна, если бы только Нейман. Хуже...
Солодов с досадой махнул рукой и достал папиросы.
— Разрешите? — Прикурил, сделал несколько глубоких затяжек, а
уж-потом продолжал: — На сей раз загнали в тупик. И самое досадное
в том, что сам виноват. Сам сунул шею в петлю...
Он коротко рассказал все, что с ним случилось за последние дни,
а когда умолк, Мария Львовна всплеснула руками и горячо заговорила:
— Сергей еще сегодня утром все вспоминал вашу статью о
катастрофе на фабрике Лисицианов и повторял: «Ай да Саша! Молодец!
Только боюсь за него — не снести ему головы. Слишком бесхитростный,
с открытой душой, а с волками так нельзя...» Что же теперь
предпримете?
В ответ Солодов только пожал плечами. Мария Львовна
тревожно глянула на часы и с досадой сказала:
— Да где же Сергей? Вот так и живу — как на вулкане. Каждый
день в тревогах и ожиданиях. Исчезнет, а тут...
Но до конца не высказалась. Спохватилась и прикусила язык.
Солодов докурил и стал одеваться.
— Может, вас проводить домой?
Но Мария Львовна ответила, что будет ждать Сергея Мироновича.
Солодов простился и вышел на улицу. Медленно, точно потеряв
ориентиры, побрел куда глаза глядели. В голове — полная пустота: ни
мыслей, ни тревог, ни желаний. Будто кто-то дунул, и сразу все вылетело.
И вдруг рядом раздался стук каблучков и детский голосок:
— Дядя Саша, где ты был? Почему не приходишь?
И тотчас маленькая фигурка прижалась к Солодову.
Это был Рустем Валиев. Личико его сияло. Все еще ручонками
цепляясь за плащ Солодова, он с восторгом говорил:
— А у нас маленькие котята. Кошка принесла. Идем, покажу.
Подошли супруги Валиевы. Георгий Петрович широко раскинул
руки и заключил Солодова в объятия.
— Почему забываешь друзей? Идем ужинать. Какой коньяк я при-
бсз из Москвы, а какие пироги хозяйка испечет! Прелесть! У нас в
Осетии говорят: если ты дом друга забыл, то и в твоем будет тихо... Идем!
Нина Александровна взяла Солодова под руку и заявила:
— Чего тут долго говорить. Теперь вы наш пленник...
Не прошло и получаса, как в уютной гостиной Валиевых на столе
34

появились молоденький редис й сбежая зелень, пахучая чёрё^ша, заЛй-
тая уксусом и постным маслом, цахдон из зеленого перца, чеснока и
сметаны, за ними пахнули ароматом жареная баранина и горячие
осетинские пироги. Георгий Петрович потер руки, предвкушая вкусный
ужин, и поднял бокал.
— Мой дед говорил: «Что бокал без вина, что очаг без огня, а
скакун без седока или горец без ружья?» К этой кавказской мудрости я
прибавлю: счастлив дом, у которого много друзей. Вот поэтому я
первый тост, Александр, предлагаю за тебя, за то, чтобы в твоей жизни
было больше радостей, чем печалей, а на лице — больше улыбок, чем
грусти.
Солодов слушал застольную речь Георгия Петровича, глядел на его
красивое лицо с крупными чертами и большими карими глазами и
ругал себя за то, что давно не вспоминал о друзьях.
— Мне стыдно, очень,— сказал он в ответ.— До сих пор я не
отблагодарил вас за все хорошее, что вы щедро делали мне. Простите
великодушно. У меня так сложились дела...
Хотел еще что-то сказать, но голос дрогнул. Пригубил бокал и
поставил его на стол.
— Почему на лице печаль, Александр? Почему в голосе нет силы?
— Мне кажется, я знаю причину этого,— улыбнулась Нина
Александровна.— Разреши, Георгий, слово сказать... «Ищите женщину»—
говорят французы. Верно? Вероятно, с далекого Капри давно нет писем.
Не тревожьтесь., Александр Тихонович. Ей там тоже нелегко. Давайте
лучше выпьем за нее. Да поможет ей бог!
Выпили. То ли от вина, то ли от хороших слов, но на душе Соло-
дова стало теплее.
— Ума не приложу, почему так долго молчит... Тут своих забот...
Сказал и подумал: «К чему жалуюсь? Жду сочувствия?»
Георгий Петрович некоторое время испытующе глядел ему в глаза,
будто хотел приподнять занавес, прикрывающий темные аллеи души,
потом поставил бокал и раздумно произнес:
— Дружба — не только встречи за обильным столом. Это и
радости и печали пополам. Тогда перед дуэлью ты выглядел бодрее. Что с
тобой?
Солодов неожиданно для самого себя вдруг произнес:
— Плохо у меня, Георгий. Хуже не бывало...'
Молчаливым взором, полным тревоги и тоски, обвел друзей,
откинулся на спинку стула и неторопливо стал рассказывать обо всем, что
случилось с ним с того самого рокового дня, когда он взял взаймы у
Чермоева деньги в надежде создать новую демократическую газету.
— Ах. какие подлецы! — вспылил Георгий Петрович, вскочил и
нервно заходил по комнате.— Ты правильно сделал, выгнав Неймана.
Жаль, морду ему не набил. Впрочем, черт с ним. Эта шелудивая собака
верно служит хозяину, а вот до Чермоева я бы с наслаждением
добрался. Да, Саша, с судом шутки плохи. Деньги нужно достать. Мы
тебе тысячи полторы наскребем. В понедельник я получу за проект
астраханского трамвая. Думаю, у доктора Митника и Беме кое-что
найдется. А как у Сергея Мироновича?
Солодов горько усмехнулся.
— Откуда у бедного журналиста деньги?
— Это верно, но ничего. Я знаю во Владикавказе людей, которые
под небольшие проценты ссудят нас деньгами. Ничего, держись, Саша!
Солодов уходил от Валиевых в приподнятом настроении. Георгий
Петрович с его оптимизмом и радушием помог взглянуть на жизнь
иначе. Со злом можно бороться — люди помогут. Их много — хороших...
35

Однако в этот субботний вечер Солодову суждено было пережить еЩе
один тяжкий удар. Дома его ждало письмо из Италии. Оно было от
Нины. Говорят, многие люди- обладают даром предчувствия. Солодов
за собой этого не замечал, но в эти минуты с ним случилось нечто
необычное: рука не поднималась распечатать конверт. Он долго
рассматривал штемпель, марки, перечитывал обратный адрес, будто оттягивал
тот страшный миг, когда из конверта вырвется злой дух разрушения...
Листок почтовой бумаги с синей каемкой был весь исписан косым
твердым почерком Нины.
Капри, 14(2) апреля, 1914.
Друг мой Сашенька. Пойми и прости меня, грешную, если
на это в твоем благородном сердце хватит сил и
сострадания. Я молю об этом, я рыдаю потому, что прощаюсь с
тобой, с прошлым, со всем, что любила последние годы, на что
надеялась и чем жила... *
Поверь, это самый трагический шаг в моей жизни. И
прежде чем сделать его, я не спала много ночей, я перебрала в
памяти все былое, все взвесила и разложила, словно пасьянс,
чтобы сделать правильный выбор. Таким образом, не
минутное помрачение, не угар в девичьей голове, а здравый смысл
движет моей рукой в эти минуты. Да, я должна поступить
именно так, мой дорогой! Другого выхода не вижу. Впереди
стена, и чтобы пройти сквозь эту стену,— есть лишь одна
черная дверь...
Я выхожу замуж... Прошу, прежде чем осудить меня, еще
раз вспомни главное — не для себя ищу радостей, не мне это
нужно. Более того: я отдаю себя в руки человека, которого
не люблю, боюсь и... страшно сказать... ненавижу. Но его
деньги спасут Верочку. Поверь, для нее делаю этот шаг. Не
сделаю — она погибнет, и тень ее всегда будет омрачать
нише счастье На те скромные средства, которые есть у нас, мы
едва протянем еще месяц или два. Отец мечется, пишет мне
ужасные письма, продает какие-то ценности, оставшиеся от
матери, и посылает нам скудную поддержку. Я страшусь
написать ему, что на это здесь можно едва прожить, а уж
лечить Верочку нет никаких возможностей. Вот и теперь врачи
советуют на лето вывезти ее в Швейцарию — здесь слишком
жарко. Боже, как трудно это сделать! Но я хочу, чтобы она
осталась жить. Только об этом мечтаю сейчас! И больше ни
о чем!
Нет, я пришла в этот жестокий мир не для счастья и
тебе не могу его принести.. Я знаю, ты все поймешь, простишь
и не бросишь камень в меня потому, что возможно
искупление: все грехи человека прощаются, если его жизнь отдана
людям. Моя сейчас нужна Верочке. Ведь ей только 17 лет!
Еще раз прощай, мой дорогой. Не мучь себя, не надо! Все,
во что я верила, чем жила в эти годы, распалось в прах. И
остались лишь светлые воспоминания, большая любовь к
тебе. Ее я пронесу через все последующие годы моей
многострадальной жизни...
НИНА.
Р. 8. Саша, милый, спасибо за перевод. Увы, он теперь
уже ничего не может изменить. Тебе деньги всегда нужны.
Возвращаю и еще раз умоляю о прощении...
Солодов скомкал листок письма, бросил его и выбежал на улицу.
Вечер был по-весеннему теплый, богатый дыханием жизни: пахло
цветущей акацией и сиренью, где-то на перекатах пониже мечети шумел
Терек. В парке еще играл казачий оркестр, но улицы уже опустели.
Солодов шел бог весть куда. Шел потому, что оставаться на месте не мог.
Без шляпы, длинные волосы всклокочены и прядями падали на лоб и
щеки. Пересек бульвар, пробежал аллеей Пушкинского сквера
показался возле знакомой беседки. Остановился, перевел дыхание. На какое-то
мгновение в его переутомленном мозгу вспыхнули воспоминания. В ушах
вновь зазвучали раскаты грома, шум ветра, секущий звон ливня. Потом
36

он отчетливо услышал дробь каблучков на каменных плитах дорожки
и увидел, как в беседку вбежала Нина, покрытая черным платком. С ее
головы, по щекам и плечам скатывались дождевые капли, глаза
полнились нежным светом, вся она тянулась к нему, будто в большом мире,
кроме него, ничто не существовало...
Да, все это было. Вот тут, в этой беседке. Но каким далеким и
призрачным теперь казалось ему прошедшее. Чужим и неприятным.
В старом соборе ударил колокол. Отслужили вечерню. Повалил
народ; замелькали огоньки. Солодов бросился в боковую аллею. И опять
куда-то шел, опять жадно глотал свежий воздух, что-то громко говорил,
хотя поблизости никого не было, останавливался, взмахивал руками,
будто спорил с кем-то, затем опять устремлялся вперед...
Позднее рассказывали, что в субботу вечером на чугунном мосту
видели странного человека. Он был без шляпы и плаща, растрепанный,
с блуждающим взором. Перегнулся через перила да так и простоял до
тех пор, пока не подошел городовой.
— Барин, а барин, смотрите не упадите в реку. Вам, может, плохо?
Странный человек встрепенулся, бросил недобрый взгляд на горо*
дового, но потом в глазах его появилось примирительное выражение,
— Да, брат, плохо мне, очень...
Городовой крикнул извозчика и, усаживая странного человека в
экипаж, сказал кучеру:
— Я их знаю. Они из газетчиков. В Подгорный переулок свези.
Лошадь трусила рысцой. По булыжникам цокали подковы, мимо
плыли тусклые фонари. Горячее лицо овевал прохладный ветерок. Й
Солодов вдруг почувствовал безразличие ко всему, что случилось с ним
в последние дни, к тому, где он и что с ним происходит. Усталость,
чугунная, непреодолимая, наполнила все его тело. Хотелось только спать.
И ничего больше. В голове мелькнула ласковая мысль: «Вот так бы
закрыл глаза и, чуть покачиваясь, погрузился в сладкое забвение... Как
хорошо: ни газеты, ни долгов, ни Неймана, никаких забот... Хорошо...»
Потом вдруг увидел себя мальчишкой. Вечер. Спальня. Он лежит
в теплой постели. Рядом сидит мама. У нее на плечах пуховой платок,
в руках книга, но она уже не читает. Склонилась и гладит его по
голове нежной мягкой ладонью. На столике— бронзовый подсвечник с
огарком свечи. Желтое пламя дрожит, и на стене качается огромная тень.
Она очень похожа на сказочного богатыря — в шлеме, с широкими
плечами. Саша глядит на богатыря, и ему кажется, что вот-вот он
взмахнет рукой, и зазвенит булат. А мать тихонько поет:
Спи, младенец мой прекрасный, баюшки, баю,
Тихо светит месяц ясный в колыбель твою...
И вдруг смешались свет и тени. Исчезло видение. Хриплый голос:
— Барин, а барин, приехали. Который ваш дом будет?
Солодов пришел в себя, сунул извозчику серебряную монету и
вошел в дом. Его маленькая комната чуть-чуть была освещена. В
полумраке Солодов увидел фигуру человека, который, видимо, дремал,
согнувшись в кресле. Услышав шаги, встрепенулся, выкрутил фитиль
керосиновой лампы и повернулся к Солодову. Это был Сергей Миронович.
— Где ты, мой друг, пропадаешь? Почему комнату бросил
открытой? Битых два часа мучаюсь в этом ужасном к?ресле. Пружины все
бока проели. Что с тобой? Почему без шляпы и плаща?
У Солодова на лице появилась виноватая улыбка.
— Забыл где-то... Гулять ходил...
37

Киров взглянул на часы, испытующим взором смерил с ног до
головы друга и укоризненно продолжал:
— Ну и вид у тебя, Александр. Нашел время для прогулок
раздетым. Давно болел? Но сейчас не об этом. Уже двенадцатый час.
Садись, давай о деле. Маша мне все рассказала. Ну и мерзавцы твои
компаньоны... Я был у Казарова. Предложил взять твой пай в
товариществе и выплатить пять тысяч. У него глазки заблестели. Метался долго
по комнате, потирал руки, причмокивал языком, потом остановился
возле меня и выложил решение: «Хочу, но не могу. Боюсь. Чермоев
съест живьем и костей не оставит. Если бы не он...» Тогда я попросил
взаймы. Он долго опять страдал: шарил по карманам, избегал глядеть
в глаза, а потом робко ответил: «Пять не могу, а вот две постараюсь...»
И за то спасибо. С поганой собаки хоть шерсти клок. Так, кажется,
гласит мудрая поговорка. Остальные нужно добыть.
Сергей Миронович встал, вынул из кармана своей теплой куртки,
которая висела у двери, сверток в газетной бумаге. Глядя в лицо
друга долгим теплым взором, душевно сказал:
— Ты, Саша, извини... Вот тут триста рублей, золотые часы и
браслет Маши. Это ей от матери досталось. Ты завтра снеси их в ломбард.
Под такой залог рублей двести дадут. Потом выкупим... Это, конечно,
мало, но все-таки...
Солодов вскочил и крепко обнял Сергея Мироновича. Довольно
долго они стояли молча. Потом Солодов откинул голову и тихо, чуть
дрогнувшим голосом сказал:
— Спасибо, Сергей, а Марии Львовне передай мой низкий поклон.
Ее доброта меня особенно тронула. Представь, Валиев и Митник
обещали погасить мой долг, так что ваши деньги не понадобятся...
На лице Кирова появились и радость и удивление.
— Вот как! Ну, что же, это отлично! Я знал, что Валиев хоть
скандалист и забияка, но добрый малый, а Митник — порядочный человек.
Рад за тебя, очень... Только почему на твоем лице печаль?
Солодов отвел глаза в сторону и вздохнул. Киров воскликнул:.
— Понимаю! Нина Владимировна молчит. Почта работает плохо...
— Если бы...— очень тихо, с тоской в голосе начал Солодов и
тотчас же замолчал, поймав себя на мысли: «Опять жалуешься, ждешь
сочувствия...»
- Душевного разговора не получилось. Было поздно. Киров
заторопился домой. Солодов проводил его за ворота и стоял до тех пор, пока
плотная фигура друга не утонула в ночной темноте...
Странное дело: ехал в экипаже, засыпал, чувствуя смертельную
усталость, лег в постель,— и сна как не бывало. Голова шумела, в висках
кто-то сильный и беспощадный лупил молотком, сердце казалось очень
большим и подкатило к самому горлу. Солодов ворочался с боку на
бок, глотал какие-то таблетки, потом опять лежал с открытыми
глазами. В черном потолке видел, как вспыхивают далекие бледные
звездочки и медленно проплывают над неясным горизонтом. Где-то тонут в
бесконечной дали, а потом опять появляются и двигаются' в обратном
направлении. Солодов напрягал глаза, а звездочки кружились ярким,
хороводом в зените и растворялись в тумане. И вновь появлялись, и
вновь исчезали...
Прошел час, быть может, второй. Изнемогая от мучительной
головной боли и бессонницы, Солодов поднялся, зажег лампу и сел за стол.
Достал дневник и стал листать страницу за страницей. Читал старые
записи и, странное дело, ему вдруг показалось, что в этой толстой
тетради рассказывается о жизни другого человека, но не его. Этот человек
был молод, весел, пытлив: он наивно верил в справедливость, в торже-
38

ство добра. Он чувствовал себя счастливым, глядя на мир глазами
очарованного странника.
Прав был великий старец. Это он мне говорил: все обман, все
лишь мираж в нашей жизни.
Солодов встал, порылся в гардеробе. Среди белья нашел
бронзовый подсвечник — тот самый, что остался от матери. Это была
единственная вещица от детства, от прошлого, но и она казалась ему теперь
чужой. Последний раз Солодов зажигал материнский подсвечник в ту
тяжелую одесскую ночь, когда скончался его верный друг Попандо-
пуло, и когда он написал свою лучшую статью «Честный журналист».
Это было четыре года назад, и ни разу Солодов не пользовался
подсвечником, даже не вспоминал о нем. А вот теперь...
Расправил примятый фитилек в стеориновом огарке, поднес к нему
огонек и потушил керосиновую лампу. Когда свеча, потрескивая,
разгорелась и по комнате пошел приятный запах, Солодов уселся в
беспокойное, но любимое кресло, и к удивлению заметил, что. головная боль
исчезла. Мысли прояснились, а усталости будто и не было. Открыл
чистую страницу. Сначала немного дрожала рука, потом привычное дело
пошло веселее: слова строились в шеренги, а строчки догоняли друг
друга.
26 апреля, суббота, 1914.
...Я теперь твердо знаю: человек за все должен платить. Он платит
за ошибки и грехи отцов, за свое место в обществе, за воспитание и за
образование — за право жить. Время для расплаты обязательно придет,
ибо ничто не исчезает без следа и не забывается...
Человек платит своим талантом, трудом, жизнью. И тем выше
плата, чем больше сделано ошибок. Малых и значительных. Ошибок от
незнания, неумения, неспособности познавать и работать. Человек
оплачивает торжество зла и несправедливости. Они стирают в прах и
развевают по ветру не только мечты и радужные надежды, но и его
самого.
Так было, есть, но так не должно быть... Фемида погибла, но
настанет день, когда она воскреснет...
В детстве я как-то увидел картину, которая потрясла меня. На
песчаной дорожке сада лежал большой толстый уж. Он раскрыл пасть,
глядел прямо перед собой и все время подергивал хвостом — то в одну,
то в другую сторону. В аршине от его пасти сидела лягушка. Нет, она
не сидела, она топорщилась, упиралась передними лапками, кричала,
отчего на ее шее раздувались мешочки, и все-таки маленькими
прыжками подвигалась вперед. Крикнет, приподнимется и опять—прыг-прыг.
Так и впрыгнула в пасть ужа. В его длинном лоснящемся теле только
медленно шар покатился. Хвостом перестал подергивать, свернулся
кольцами, положил голову так, чтобы солнце грело, и закрыл глаза.
Сделал свое дело и задремал...
Я не хочу и не буду лягушкой. Умру, но не буду!
Прав был Сергей, говоря, что Чермоев хищник сильный и
беспощадный. Слопает и каблуки не оставит...
Ну, что же, пришел и мой черед расплачиваться за то, что жил
радужными мечтами, делал ошибки, за свое донкихотство. На Нину
обиды не таю. Злобы — ни капли. Она тоже страдалица. Это о ней кем-то
сказано: да святится имя твое...
Пусть, когда на земле не станет творящих зло и живущих его
кровавыми цветами, когда на чистом небе воссияет лучезарное солнце,
люди вспомнят о нас, пришедших в XX век с великими надеждами. И пусть
эти люди-победители вспомнят о нас и, чтобы не повторялась наша
39

горькая жизнь, отдадут в руки Фемиды весы правосудия, добра и
справедливости. Руки эти должны быть неколебимы...
Кончаю, перечитывать не стану. Дрогнет сердце — порву, а жаль.
Эта грустная повесть о моей бестолковой жизни — все, что я могу
оставить людям. Может, кому и пригодится...
На память приходят слова какого-то древнего философа, кажется,
Заратустры: «Если жизнь не удалась, если ядовитый червь пожирает
твое сердце, знай, что удастся смерть...»
Хорошо помню утро в день моего приезда во Владикавказ. Синее
небо, белоснежные горы, золотое'солнце. Жизнь поет, и вдруг женщина
пытается покончить с собой. Бросается под поезд. Неудачно. Ее
отбросило. И вот она лежит на грязной, измятой траве у самой насыпи
железной дороги. Худое тело, две бугристые груди, обтянутые рваной
кофточкой, ободранные до крови колени, страдальческое лицо с
заострившимся носом. Под голову ей кто-то подложил камень. Не пожалел...
Я тогда мучительно думал, почему она пыталась уйти из жизни в
такое прекрасное лучезарное утро, как провела она последнюю ночь?
А теперь дорого бы отдал, чтобы узнать, жива ли она? Истина или
обман в страшных словах философа?
Верно, существует и другая философия. Я ее не знаю. Спросить бы
Сергея. Он, наверное, знает...
' Светает. В окно уже видна розовая вершина Казбека. Как быстро
минула ночь... Вдруг вспомнил: вот такой же рассвет мы когда-то
встречали с Куприным в пещере на берегу моря в Одессе. С вечера и до
самого утра спорили, но так и не решили главлое: в чем же счастье
человека, как найти его? Теперь я могу сказать ему: нет, дорогой
романтик Куприн, счастье в пещере не найдешь, вдвоем его не добудешь. Это
мираж, сладкое очарование... Все...
В дневнике Солодова это последняя запись.
Днем он отправился в редакцию. Как и обычно по воскресеньям,
здесь никого не было. Среди вчерашней почты нашел извещение на свое
имя. Это вернулись деньги из Неаполя. Солодов бросил ненужный
листок в корзину, открыл кабинет. Разделся. Сел за свой стол, положил
обе руки на зеленое сукно, закрыл глаза да так и просидел несколько
минут. Потом, будто спохватился, торопливо написал на клочке бумаги
всего два слова:
Застрелился А. Солодов.
Точку между ними не поставил. До нее ли было ему?
Расстегнул рубаху, с груди снял крестик на тонкой золотой
цепочке и положил его поверх записки. Это был тот самый крестик,
который накануне дуэли ему на шею повесила Нина. Вынул из ящика
письменного стола браунинг и приложил его к виску. Черный вороненый
металл показался очень холодным, неприятным. Тогда он приставил
револьвер к груди слева и нажал курок...
Солодова хоронил, как говорили тогда, весь город. Гроб вынесли
из больницы, и шествие растянулось на несколько кварталов. Цветы,
венки, траурные ленты... На одной из них, ярко-красной, была надпись:
«Тому, кто правду жизни искал.— От благодарной осетинской и
ингушской молодежи».
На кладбище, когда засыпали могилу и, казалось, уже все кончено,
стихийно возник митинг. Как и подобает в таких случаях, ораторы го-
40

ворили о человеческих достоинствах умершего, о его доброй душе,
блестящих статьях, очерках и рассказах, которые полюбили читатели.
Затем слово взял Сергей Миронович Киров. С непокрытой головой он
поднялся на кучу кирпичей, привезенных для склепа, рукой отбросил со лба
прядь каштановых волос и, когда стало тихо, заговорил:
— Мы сегодня прощаемся с нашим дорогим товарищем и другом.
О нем здесь было сказано много хороших, правильных слов. Из них на
его могилу ложится еще один венок—самый яркий и неувядающий.
Александр Тихонович останется в нашей памяти навсегда. Он жил для
людей, боролся за их счастье, и они не забудут этого. Он пал в битве
со злом и произволом. Его сразили темные силы нашей
действительности.. Враги у Солодова оказались очень сильными и жестокими...
Вечная память этому храброму воину, рыцарю духа с горячим сердцем!
Его жизнь отдана борьбе за справедливость, за чистое небо, за солнце,
которое воссияет грядущим поколениям!..
Киров кинул на голову фуражку, спустился с кирпичной кучи и
подошел к молоденькому парнишке в рабочей тужурке. У того по
веснушчатым щекам сбегали крупные слезы. Обняв его за плечи, Сергей
Миронович сказал:
— Не плачь, Яков. Держись. Слезами его не вернешь. Запомни
этот день на всю жизнь: таким/ как ты, нужно будет стать на место
павших...
И вдруг рядом кто-то из типографских наборщиков в лоснящейся
от масла и свинцовой пыли спецовке, с головой, покрытой сединой,
запел сильным густым баритоном:
Вы жертвою пали в борьбе роковой
Любви беззаветной народу...
Киров подхватил высоким свежим тенором:
Вы отдали все, что могли, за него,
За жизнь его, честь и свободу!..
Жандармский ротмистр, который стоял несколько поодаль на
бугорке, побагровел, неистово закричал:
— Не сметь! Прекрати! Расходись!
Но его никто не слышал. Будто поток прорвал завал в глубоком
ущелье. Тысячи голосов, мужских и женских, сливаясь воедино и
нарастая все с новой силой, волнами катились во все стороны:
Настанет пора — и проснется народ,
Великий, могучий, свободный!
Прощай же, товарищ, ты честно прошел
Свой доблестный путь благородный!..
Все выше и выше над кладбищем поднималась крылатая песня.
Вот она, проплыв над улицами и переулками тихого города,
устремилась вдаль — к вершинам гор, к темным ущельям, к глухим кавказским
аулам, чтобы отозваться в чутких сердцах их обитателей благородным
путеводным эхом...
41

^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^
МИХАИЛ ЦИРИХОВ
ПОГОДИ, СОЛНЦЕ!
Смеркается...
Тени густеют,
Ущелье заполнила мгла.
Стихает округа. Немеет
Пичуга в уюте дупла.
А я на распутье
И солнцу
С мольбой говорю: «Погоди,
Умерь же свой бег марафонца
На вечном небесном пути.
Хотя бы еще на мгновенье
Замри, оглянись, улыбнись.
Ведь нет ничего драгоценней,
Чем луч твой, дарующий жизнь.
Еще за деревьями сада
Стоит, как прощание, свет,
Не холод еще, а прохлада
Расходится, мраку вослед.
Мой путь по земле западает
В закат, в предстоящую ночь.
Но совесть ^бессонная знает,
Как счастью и свету помочь;
Глаза еще зорки, а опыт
Я только успел накопить.
Мой конь не устал, его топот
В долинах легко различить,
Но песня любви не допета,
Что сердце томила мое!
Не с тьмой, а с потоками света
Хотел бы смешать я ее.
Грядущего сказки и были
Не стали страницами книг,
И тайны земли, что открыл я,
Еще не познал ученик.
А время мое — ножевое,
И нет передышки в борьбе.
Сопутствуй же,
Вечно живое,
Моей и народной судьбе.
> О солнце! Помедли немного —
Тревогой стесняется грудь,
Д сумерки множат тревогу —
И мне невозможно заснуть!..
42

ЧЕРНАЯ ГОРА
Когда от зноя нет спасенья,
К тебе я, Черная гора,
Спешу,— и вот вечерней тенью
Накрыта желтая жара.
Вершин темнозеленых лесов
Касаясь, вниз скользит луна.
Вот ласковым, как кошка, бесом
Мне села на плечо она.
О Черная гора, темна ты,
Темна ты и светла — как жизнь.
Здесь тур свой рог витиеватый
О каменный острит карниз.
И чашу слез своих небесных
К ущелью облако несет,
Парит орел, и ветер песню,
Как голос вечности, поет.
Гора, орлиная богиня,
И зорь любимица, Гора!
Земной ты и небесной сини
Слиянье, двух стихий игра!
И не сдержал я вздох желанья:
«Тебе подобным быть хочу!»
Но даже эха нет. Молчанье.
Лишь луч скользит вослед лучу.
И сердце подсказало: «Ну-ка,
Поближе к небу заберись
Отвагой плоти, силой духа
И к утру первым прикоснись!
Пробей сквозь твердь и тьму базальта
Путь для друзей, приветь их здесь.
Сегодня — встреть земное завтра, .
Как утро, как благую весть.
Свирель твоя пусть, ветром горным
Наполнясь, плачет и поет;
Всех, кто услышит,
жить просторней,
Взволнованнее жить зовет».
...Иду к Горе, душой очистясь
От зла и мелочной тщеты,
Чтоб быть достойным каждой мыслью,
Стремленьем, делом — этой выси
И этой гордой красоты.

ВЕСНА ЖИВОТВОРНАЯ
Зима еще где-то лисицей крадется,
А здесь, с разомлевших в теплыни холмов,
Индейки кричат, и полдневное солнце
Сияет над сырью последних снегов.
Земля принимает отборное семя.
Листвы новорожденной зелень чиста.
И, словно на праздник пришедшие семьи,
Пьют воздух пьянящий на склонах леса.
И зорче становится зренье. И даже
Нагретому камню привиделись сны.
Пусть мир наполняется светлою жаждой,—
Достанет на всех животворной весны!
ПЕСНЯ О ХЛЕБЕ
Пожелтела листва и шуршит, неживая.
Колкий иней на колкой стерне.
Ветер осени, травы к земле приминая,
Пролетел на багряном коне.
Сколько ржавой листвы на земле бездыханной!
И вокруг никого, никого.
Только гюлос былого, невнятный и странный,
Вновь до слуха дошел моего:
— Что вам нужно, дети?
— Хлеба дай кусочек...
— Что вам нужно, мальчики?
...Хоть бы с ноготочек...
— Девочка, что просишь?
— Не цветной платочек,—
Хоть немного мне бы
Хлеба... хлеба... хлеба.
«Хлеба нужно...»—
Отец повторил как молитву.
И у деда — все те же слова.
Не снимают с гвоздя бесполезное сито,
Круглобокое, точно сова —
Просевать им давно уже нечего. Холод
Поселился в камине у нас.
И последний оскребыш с половою смолот,
Нет и с горстку муки про запас.
«Хлеба, хлеба...»—
Со звоном в ушах отдается.
Голод спать детворе не дает.
На подворье золою постылою вьется
Лихолетье. Погибель стоит у ворот.
44

Мышь в амбаре последнее зернышко сгрызла-.
Стол дощатый забыл, что такое еда...
В мире нет ничего беззащитнее жизни,—
Вот что смутно я понял тогда.
«Хлеба! Хлеба!»—
Мне слышалось в голосе бури.
«Хлеба, хлеба»— взывала войны маята.
Хлеб — превыше и чище небесной лазури;
Он — и счастье, и скорбь, и мечта.
Вижу, как наяву: мать в печальном смущенье
(Так ее и запомнил навек)
От родни сердобольной несет угощенье —
Пополам с отрубями чурек.
Мать на восемь частей разломила лепешку,
А девятой себе не взяла...
Хлеба-счастья последнюю жалкую крошку
Нам с любовью она отдала.
В ту,же пору
С нещедрой землей помирилась;
Над могилою мир и покой...
Вскоре лето пришло — запоздалая милость,—
Колос плотью налился тугой.
Время дальше и дальше бежит непреклонно,
Новой песней звеня над страной,
Но в просторах полей, золотых да зеленых,
Слышу, слышу напев вековой:
— Что, дитя, ты хочешь?
— Хлеба, мама, хлеба.
■— Что ты, путник, просишь?
— Только ломтик хлеба...
— Нежные невесты, гордые мужчины,
Почему у всех вас
На лице кручина?
— Зноем пышет небо,
Не родиться хлебу...
— Что твердишь, мудрец, ты,
Видя все, хоть слеп?
;— Словно честь и сердце,
Берегите хлеб.
С осетинского перевел А. Медведев,

>4>66<><к>^<^ КАМАЛ ХОДОЙ
ГАМО
РАССКАЗ
Бывало, вечером перед сном я принимался просить
деда:
— Баба, завтра возьми меня с собой в лес. Я буду
оберегать нашего быка' от оводов...
— Хорошо, ма хур*,— отвечал дед, отец моего
отца.— А не будешь опять хныкать, если разбужу
спозаранку?
Я каждый раз клятвенно заверял деда, что хныкать
не буду, а сам не сдерживал своего слова: так не
хотелось покидать теплую постель,, когда баба еще в
потемках принимался осторожно трясти меня за плечи,—
вставай, парень, пора запрягать быка.
Я давно обучился запрягать быка в телегу, но баба
лишь недавно стал доверять мне эту работу. А ведь
здесь нет ничего мудреного. Запрягать быка куда
проще, чем лошадь: вытащи железную занозу из ярма,
задери оглобли, а там Гамо, — так кличут нашего быка,—
и сам смекнет в чем дело, неторопливо, с достоинством
займет привычное для себя место. Опусти ему ярмо на
шею, вставь занозу, ремень от ярма набрось быку на
шею, налыгач закрепи на ярме — и телега готова,
можно ехать. Конечно, есть тут кое-какие хитрости, и если
их не предусмотреть заранее, придется, чего доброго,
^возвращаться с полдороги. К примеру, надо обзавестись
длинной веревкой, лучше всего ее привязать
крест-накрест к заднему борту телеги. В кузове следует иметь
чистую солому и два топора, один побольше, другой
поменьше. Большим топором сваливают деревья,
маленьким — обрубают сучки и веточки. Даже когда предстоит
привезти уже заготовленные дрова, баба и тогда берет
с собой два топора, в дороге всякое может случиться, а
лишний топор — не помеха.
Сегодня баба разбудил меня чуть свет. Я присел в
постели, протер кулаками слипающиеся веки. Дед сидел
на низенькой скамеечке и менял соломенную подстилку
в своих глубоких чувяках с высокими голенищами. Я
уже был во дворе, когда до меня долетел его голос:
— Прикроешь за собой дверь хлева, а то овцы
разбегутся!
К нам давно уже пожаловала весна, но по утрам
все еще холодно. Я слегка продрог, и когда распахнул
дверь хлева, меня с головы до ног обдало приятным
* Мое солнышко (осет.)
46

теплом. В хлеву темно. Но я без труда отыскал Гамо, нащупал веревку
на его шее. Кулако,м слегка двинул его в бок. Он лениво и тяжело
вздохнул, потом, как бы сказав себе: «Будь что будет», поднялся на ноги.
Я запряг быка и стал отогревать руки на его мягкой теплой шее.
Гамо — удивительный бык. Все соседи завидуют нам и, видно, не
зря. Это на редкость разумное животное. Рассказать о нем побольше,
так вы и сами с этим согласитесь...
Лес от нас недалеко, в каких-нибудь двух часах езды на телеге. Но
дорога отвратительная. Сплошные рытвины да ухабы. Подкованный
конь, и тот ноги отобьет, а каково быку! Вот и приходится-беречь
животное — выйдет из строя — на месяц-другой лишишься незаменимого
помощника в хозяйстве. Гамо словно чувствует заботу — ступает
неторопливым, размеренным шагом, смотрит под ноги так, будто что-то
потерял, а теперь хочет отыскать в дорожной пыли.
Кто сам не испытал, тому трудно понять, до чего тяжелое это
дело— спускаться под уклон с телегой, доверху нагруженной дровами.
Тут без «волокуши» не обойтись — так баба называет толстый обрубок
карагача, который накоротке подвязывает к кузову телеги, и тот
волочится следом, тормозя движение на крутом спуске. Хотя «волокуша» и
оставляет глубокий след, точно от плуга, а все же от нее помощь
невелика. Словом, если ваш бык бестолков, если налыгач не держит
опытная рука, тогда и человек, и вол, и телега полетят в пропасть, туда, где
на дне ущелья, точно след от удара плети, виднеется
Военно-Грузинская дорога...
Но Гамо — умница. Не потому хвалю, что это наш бык. Какой бы
крутой спуск ни был, он и виду не подаст, что испугался. Весь как-то
откинется назад, словно навзничь собирается упасть, задерет морду
кверху (видно, для того, чтобы ярмо с шеи не соскочило), передние
ноги напрягутся, становясь прямыми, точно палки, и Гамо неторопливо
принимается отсчитывать шаги...
По дороге из леса, на подходах к Малому ущелью расположены
колхозные кошары. У чабанов до того злые собаки, что никто даже
мимо пройти не решается. Когда двенадцать волкодавов, быстрых,
точно стрелы, устремляются на путника, тот, верно, начинает с жизнью
прощаться.
Собаки окружают телегу, стремятся ухватить быка за морду,
особенно если он молодой и боится собак. Гамо считает ниже своего до^
стоинства убегать от разъяренных собак. Он не только не прибавляет
шагу, но и норовит лягнуть копытом...
— Ну, как, лаппу*, все у нас готово?—прерывает мои мысли баба.
Он сбрасывает в кузов сумку, ставит под солому кувшинчик с
узким горлышком, потом и сам усаживается в телегу.
Я знаю, что в сумке—кукурузная лепешка и кусок твердого сыра,
а в кувшине — квас, или, как его называет баба, кумал.
— Придерживай быка, не то ярмом плетень разворотит,— говорит
дед, хотя отлично знает, что Гамо на такое не способен.
Баба никогда не называет его по кличке. Маленького Гамо он
звал бычком, теперь зовет быком. Но это еще ни о чем -не говорит.
Баба очень любит Гамо. Может, даже больше, чем меня. Вот, скажем,
недавно поехали мы в рощу за хворостом. На лесной поляне дед
привязал быка к колесу телеги, а сам пошел рубить ветки орешника. Солнце
стало припекать, когда наша телега уже была полна хворосту. Тут
баба решил передохнуть, попить браги. Вытер пот с лица большим
красным носовым платком и направился к кустам орешника. Вернулся он
Мальчик (осет.)
47

С пустым кувшином: откуда было знать Гамо, что в яме, в которую
недавно провалилась его нога, был зарыт кувшин хозяина?.. Будь кто-
нибудь другой на месте баба — наверняка исполосовал бы хворостиной
бока Гамо. Но дед не стал бить быка. У него вообще рука не
поднимается бить животных. Он скорее обрадовался, чем рассердился:
— Хорошо еще, что в яму провалилась задняя нога, а то ведь
переднюю ничего не стоит и вывихнуть...
Мы все еще едем по селу. Свежесмазанные колеса катятся легко,
без скрипа. Порой из-за плетня раздается ленивый лай полусонной
собаки. Небо без единого облачка. Ночь еще не минула, заря еще не
занялась. В чистом небе поблескивают звезды. Где-то забил крыльями
петух, а мне в первую минуту показалось, что кто-то стучит по калитке
палкой.
Звезды будут меркнуть по мере того, как мы будем подниматься в
гору, когда же телега наполовину наполнится дровами, покажется
краешек солнца. Оно так незаметно выкатывается на небо,' словно за кем-
то крадется. Меня всегда удивляет, что на заре солнце бывает
огромным, а потом становится все меньше и меньше, тогда как лучи его
начинают жечь все сильней. Другое дело — человек, на свет он
появляется совсем крошечным и только потом начинает расти...
— Сегодня нам надо будет дважды доставить наготовленное в
гору, чтобы получилась добрая телега дров. Сразу все бык в гору не
потянет,—не глядя на меня, говорит дед.—Половину дров свезем Гуасса,
другую половину возьмем себе.
Тут же «а лицо баба набегает какая-то тень, густые, поседевшие
брови его резко сходятся на переносице.
— Только бы не повстречать нам эту мерзкую гадюку, я об Ал-
. ахситте говорю. Боюсь, не совладаю с собой.
Гуасса — наша соседка. Баба ей всегда помогает чем может.
Говорит, она трех сыновей лишилась, жалко ее. Жалко... Как будто сам
он счастливее ее. Где пять его сыновей, в какой земле они лежат? Где
мой отец? Где.четыре его брата: Асахмат, Батыр, Микала и Дзарах?
Ведь уже четыре года прошло с того дня, как окончилась война...
Говорят, на Асахмата, Батыра и на моего отца «похоронки»
пришли в первый же год войны, пришли одна за другой. Микала пропал
без вести. Это надо же — без вести пропал человек! О младшем из
братьев, Дзарахе, в селе вообще предпочитают не вспоминать. Если даже
кто-нибудь в разговоре случайно обронит его имя, другие отделываются
молчанием. Но почему? Как-то баба рассказал мне одну историю.
...Если у человека отрезать один из пяти пальцев на руке, все
равно какой, ему будет одинаково больно. Вот так и каждый родитель,
говорил дед, все дети для него одинаково дороги, любимы. Правда, мне
кажется, что все это слова. Я знаю — кто-то из детей все же бывает
слаще других. Сам дед особенно нежные чувства питал'к младшему
сыну Дзараху, связывал с ним все свои мечты и надежды.
До войны Дзарах был врачом, работал в нашем селе. Видный был
парень, скромный, вежливый. Уже один внешний вид его многого стоил:
высокий, статный, с волосами медного цвета, большие голубые глаза.
Девушки втайне сохли по нему, но юноше было не до них. Враг пришел
на его родную землю, захватил его родное село. Дзарах взял в руки
оружие, возглавил партизанский отряд. Врач, прежде лечивший людей,
теперь безжалостно истреблял врагов. Этого требовала жизнь, к этому
побуждало сердце.
Вместе с Дзарахом в партизанском отряде был и Каспол, сын Ал-
махситта. Каспол оказался предателем, убил Дзараха, командира
отряда.
48

Каспол был единственным сыном Алмахситта, Дзарах же —
единственный из пяти сыновей баба, .кто еще оставался в живых. Теперь
отцы потеряли своих наследников — Алмахситт навсегда отрекся от
своего сына. Где-то в чужих краях тот влачит жалкое существование.
В чем же вина бедняги Алмахситта? Почему дед смотрит на него
как бы сквозь прорезь ружейного прицела? Разве хотел Алмахситт,
чтобы его сын оказался предателем и убийцей? Какой родитель пожелает
вырвать из своего сердца единственного ребенка? Почему же баба
считает Алмахситта своим первым врагом?
В большом горе сердце становится неподвластным человеку. Вот и
сердце баба вышло из повиновения. При виде Алмахситта его
обжигала мысль: «Вот человек, чей сын убил моего Дзараха...»
Недавно Алмахситт стал работать лесником. Дровосеки обижались
на него, считали, что он слишком строг с ними. Все в один голос
твердили: стоит ему отыскать среди дров хоть одну зеленую хворостинку,
тут же оштрафует...
— Работа у бедняги такая,— жалели одни.
— Что от него требовать, если от единственного сына отрекся,—
осуждали другие.
Вот наконец и лес. Дорога пошла под уклон в самую чащу, стала
петлять, извиваться. Вскоре ее плотно зажало с двух сторон
деревьями, и она как бы осела. Верхняя кромка ее стлалась почти на уровне
груди Гамо. Тишина. Воздух свеж, но я знаю: когда солнце начнет
припекать, станет душно.
— Пусть порезвится на поляне,— говорит баба, постукав
хворостиной по левому боку быка, и тот поворачивает вправо. На поляне он
распрягает Гамо, привязывает его, как обычно, на длинной веревке к
колесу телеги.
— А пока ты отдохни, ма хур,— обращается баба ко мне,— когда
я нарублю дрова, поможешь притащить их сюда.
Он берет большой топор, привязывает к поясу короткую веревку и
скрывается за деревьями.
Я забираюсь в кузов телеги и вытягиваюсь на соломе. Глаза за-
крываютс|*сами собой. Мне хорошо слышно, как Гамо жадно рвет
сочную траву. Откуда-то издалека доносятся приглушенные удары
топора— это баба начал рубить дрова...
Передо мной удивительной красоты ножичек. Кта-то шепчет на ухо:
«Подарю тебе этот ножик, если не станешь предателем. Отличный нож,
сам свирели вырезает...» Кто это со мной разговаривает? То он на баба
похож, то на Алмахситта. Он вдруг хватает меня за плечи и начинает
трясти. Я хочу спросить, что такое, в чем дело, но в горле у меня
пересохло, я не могу произнести ни слова...
Я просыпаюсь и вижу перед собой баба. Глаза испуганные, густые
поседевшие брови сошлись у переносицы. Губы так сильно сжаты, что
их едва видно.
— Гамо...— выдохнул баба.
Гамо? Он так никогда не называл быка. Я стремительно соскочил
,с телеги. Возле — куча дров. В голове мелькает мысль: «Кажется, я
слишком долго спал».
Ьегу к Гамо. Бык лежит на траве, поджав под себя все четыре
ноги. Притрагиваюсь к его лбу. Гамо поворачивает на меня белки глаз,
и тут же отводит взгляд. Голова его уткнулась прямо в муравейник,
горле у меня застревает ком, я задыхаюсь, не в силах произнести ни
— Гамо, что с тобой? — Я не узнаю свой голос, слова будто доно-
4 Литературная Осетия М 58
49

сятся откуда-то издалека. Мелкие черйЫе мурайьй теперь ползают йб
Гамо, копошатся в его влажных ноздрях.
— Какую-то отраву съел,— говорит баба.
Гамо силится взглянуть на меня. Глаза его все больше
заволакивает пелена, зрачков почти уже не видно.
— Мой нож, я забыл дома свой нож...
«Нож? Зачем ему нож? Неужели...»
— Подохнет он,— как бы отвечая на мои мысли, со стоном роняет
баба.
' Теперь я понял... Д^ед собирается прирезать быка. Нет, не дам! Не
позволю прирезать нашего Гамо! Баба послушается меня...
Я медленно поворачиваю голову и с надеждой гляжу на деда.
Плечи у него поникли, лицо стало пепельно-серым. Через силу, избегая
смотреть мне в глаза, он говорит:
— Беда в это рабочее время лишиться рабочей скотины, но
вдвойне беда, если она пропадет почем зря.
Баба подходит к телеге, берет топор, большим пальцем
притрагивается к острию. На его лице я читаю: «Нет, этим топором ничего не
сделать. Затупился, пока столько дров нарубил! А другой — тот
слишком мал».
Гамо то и дело прикрывает веки. Тело его начинает мелко
подрагивать, словно он продрог.
Где-то сзади раздается сухой треск. Мы оборачиваемся на этот
звук: на поляну, раздвигая руками ветки, выходит Алмахситт. За
плечами ружье, грудь перекрещена патронташами. Он останавливается у
края поляны и изучающе смотрит на нас. «Сейчас вспыхнет ссора,—
проносится у меня в голове.— Баба, кажется, срубил несколько зелёных
побегов...»
Алмахситт направляется к нам. Наблюдая за его приближением,
дед гневно сжимает в руке топор. Но внезапно хмурый взгляд его
светлеет, ненависть в глазах сменяет теплота. Я обнимаю шею Гамо и с
содроганием жду, что будет дальше.
Алмахситт запускает руку в карман, вытаскивает на тонкой
цепочке складной (нож и делает шаг к Гамо...
Из глубины леса доносятся хлопанье крыльев и пронзительный
вопль. Это кричит куропатка. Должно быть, внезапно она встретилась
с белкой, и обе они перепугались насмерть.
Перевод А. Дзантиева.

ТИМ. ЕФИМЦОВ
БАЛЛАДА О ГОСТЕПРИИМСТВЕ
Утесы мрачные
Стонали в дымке синей,
Катился рев «пантер»
На перевал...
И вышел тут
Разгневанный джигит
к теснине,
Держа в руках
Губительный металл.
— Умри, дракон,
В моих горах могучих,—
Шагнув к обрыву,
Осетин сказал
И кинулся под танк
С крестом паучьим...
И грянул взрыв...
Обвал
за-гро-хо-тал!..
И спит теперь герой
У перевала,
Где камни скальные
Ворочает река,
Над ним огни побед
Сияют ало,
Да шелестит платан —
Печальный великан.
...В горах так принято:
Друзей встречать с бокалом,
А гостей непрошеных
«Благославлять» кинжалом.
НОВОГОДНЕЕ
Висит луна
На сучьях дуба , .
И снежный свет на землю льет.
А хлеборобы в новом клубе
Справляют праздник —
Новый год...
Пока шли сборы,
Суть да дело,
И пир не начался пока,
51

. Ма сцену вьшеЛ-
Парень смелый
С двухрядкой новенькой в руках.
И заиграл он с перебором,
Всю душу всколыхнув до дна:
«Когда б имел златые горы
И реки, полные вина...»
Ах, ты не лги,
Не лги, тальянка,
Наш парень
Дьявольски богат:
Он сердцем завладел
горянки,
Любовь дороже
всяких
злат!
ЕЛКИ
И строго и скромно
Елок убранство...
Люблю северянок
За постоянство:
Зимою и летом —
Всегда одним цветом.
Их шишки смолисты,
Словно из бронзы,
Их вешняя зелень —
Вечный наряд,
Их не страшат
Ни морозы, ни грозы.
Как флаги —
Зеленые
елки
шумят.
ш
АХСАР КОДЗАТИ
ДОЖДЬ
Осенний дождь
обнимает меня за шею.
И, как озябшая девушка,
говорит:
«Согрей меня,
мой покровитель...»
Отрада моя,
осенний дождь,
52

я к груди тебя прижимаю.
Твои поцелуи
меня исцеляют.
Пойдем по просторам осени.
Слышишь,
деревья роняют листья,
плачут.
Дождь, '
я потерял свое счастье.
Оно было тихим,
как ты.
И, как ты,
послушное ветру.
Теперь его нет.
Нигде.
Разве что в этом доме
оно спряталось,—
постучим?
Хотя, подожди,
не надо:
оно не любило поздних гостей.
Я когда-то стучал в его сердце.
Напрасно...
Пойдем, дождь, пойдем,
ты стал моим лучшим другом.
Осень —
печальная дума
одинокой
тихой земли...
Слышишь,—
мое сердце роняет листья.
!>
* * *
Мой стих лишен пригожего румянца.
Солидности в нем нет. Пошел в'меня.
Таких сухой былинкой называют.
Но с веком заодно он — те же нервы.
Как тетива, натянута строка.
Кате вспыльчив он, как неуживчив, боже!
Чуть прикоснешься,— как клинок дрожит!
Но есть певцы! Лицо румянцем пышет,
а ум заплыл веселеньким жирком.
Хоть иглы загоняй ему под ногти,—
он. бодрой песней будет исходить...-
Завидный стих, завидная судьба; *
Переводы А. Передреева.
т
53

ЕФИМ ТЕДБТЫ
русский язык
Минувшее встает передо мной.
Соха. Обросший пахарь.
Первый зной...
И борозды, словно к тропе тропа.
И кажется:
Взойдут здесь не хлеба,
А красные рябины, как огни,
Средь прошлогодней вспаханной стерни.
Красавицы березовой земли
Работают...
Их голоса вдали
Рождаются... И русский их язык
С простором этим на земле возник.
Его звучащий горделиво слог,
Чтоб к нам придти —
Столетия прожег...
О русская, доверчивая речь,
Ты создана для дружбы и для встреч.
Над русскою землей средь битв и гроз
Поднялся, как хлеба, многоголос.
Как в башнях камни,
Как в стогах трава,
Так сложены в одно твои слова.
Ты — море света, море маяты,
Твои слова горят, как маяки.
Это любовь,
Свет,
Дружба,
Доброта —
Я первыми учил их неспроста...
И сердце осетинское мое
С веками, устремленными в зенит,
На языке
На русском говорит,
И песнь та, что испытал огнем,
По-русски говорит
С грядущим днем...
У КОСТРА
Костер разгорается, как листопад,
И с треском пожухлые сучья горят,
И дышат жарко поленья,
И пена шипит на поленьях.
Работа окончена. Отдыху срок.
Мы песен глотнем, словно ветра глоток.
54

Мечтания хлопьями дыма
Над жаром витают незримо.
Усталость свалилась на нас, как гора.
Мы смотрим в глаза золотого костра.
Вершины покрылись искристою пылью,
И пламя расправило
Красные крылья.
В горячей, рассыпчатой, душной золе
Картошка трещит в золотой кожуре.
Вот так отдаем мы
Весне нетерпенье
И пахаря звонкое пенье!
А утром при свете зеленой звезды —
На пашне, как черные туши, пласты
Ложатся, крошась, друг на друга
От острого лезвия плуга.
Мы — люди рассвета,
Мы — люди земли,
Мы знаем, что день, засверкавший вдали,
Сплетется из горького сока корней,
Из сини,
Из солнца,
Из зыбких лучей,
Из крыльев, гудящих в полете.
Из рук,
Обращенных к работе...
С осетинского перевел Вл. Цыбин,
т

СТРАННЫЙ УС
РАССКАЗ
Кто в Крапивном не знает Саукаха? Даже малолетние дети, и те
наперебой расскажут, кто он, чем известен, «знаменит». А «знаменит»
Сауках в селе странным своим усом. Стоит только отпустить его, этот
ус, как он начинает дергаться... Дергаться и раскручиваться. Правый
ус, как ус, торчком торчит, что твой турий рог. А левый... Левый так и
никнет, проклятый, отбитым собачьим хвостом к долу...
Как с таким усом показываться на людях? Хоть отрезай по самый
корень. А ведь раньше... Ах,-какие усы были раньше у Саукаха!
Бывало, закрутит их с восходом солнца и до самой глубокой ночи ходит
этаким щеголем-гоголем. Но с некоторых пор левый ус стал совершенно
неузнаваем. Что с ним ни делай — дергается, и все тут. Злые языки
поговаривают, что все началось с того дня, когда его хозяина
освободили с работы.
А было дело так. Ходил Сауках в колхозных кладовщиках. Всего
было вдоволь в той колхозной кладовой — и масла, и сыра, и мяса, и
меда — птичьего молока лишь недоставало. Вы спрашиваете,
перепадало ли что самому Саукаху? Об этом история умалчивает. Как бы то йи
было, а замечаний за это он ни разу- не получал. Грешно было бы
наговаривать на колхозное начальство. Если и перепадало,— не те нынче
времена, чтобы по пустяка'м за горло брать. А Сауках, как
поговаривают злые языки, не из тех, кто на одной зарплате усидит. Стоит ли в
таком случае заикаться о банке меда, нескольких прозрачных ребрах
бычка или отборного куска телятины, которые можно прихватить после
работы для дома, для семьи? Не в нескромники же записываться?..
Но была у Саукаха одна странная болезнь. Правда, неизвестная
медицине. Высеки его колючками, растерзай вконец-г-только из
кладовой ничего не требуй. Сколько раз, бывало, выписывал председатель
колхозникам всякой снеди — мяса, яиц, масла... Пусть потребляют на
здоровьице, набираются сил. Кто хорошо ест, тот хорошо и работает.
Но вот тут-то и начинались великие страдания Саукаха. Как, столько
добра прямо вот так и раздать ни за что, ни про что?.. И начинались
затяжки, всевозможные проволочки, увиливания от выполнения
председательского распоряжения. Сауках делал все для того, чтобы ничего не
отпустить или выдать самую малость. Остатки же мяса и других
продуктов портились и списывались. Не раз попадало Саукаху за его
скаредность. х
— Опять соскряжничал? — выговаривал ему председатель.— Ну,
что мне с тобой делать? Когда ты научишься к людям по-людски
относиться? Сколько добра переводим из-за твоей несносности!..
Сауках как мог парировал:
— Да выдал я им, выдал, ненасытным утробам! Слушай их
больше...
— Не все выдал, не все!—не сдавался председатель.—Куда теперь
остальное девать?
— Велика забота,— отвечал невозмутимо кладовщик.— Спишем.
Тучи над Саукахом сгустились, и гром разразился нежданно-нега-
56

панно. Одна беда породила другую. Как-то со скалы свалилась
колхозная яловка. Пришлось там же, на месте, прирезать. Мясо доставили в
кладовую. Заметался Сауках, заныло у него сердце. Знай себе бегает
по кладовой, одно твердит: «Как пить дать, выпишет опять все по
бригадам. Чует душа, выпишет. Такое мясо!..»
Наутро все бригадиры и впрямь нагрянули в кладовую. Ух, как
вскипел Сауках!
— Ничего я отпускать не буду! И не ждите, не толкайтесь возле
дверей! Некогда мне... Губурбег, должно слыхали, сильно приболел,
надо же навестить. Человек, может, уже богу душу отдает, а тут мясо...
Ну что вы на меня уставились как баран на новые ворота? Сказал —
потом. А пока расходись! Позже буду, не сбегу, черт подери!
Полдня не показывался Сауках. Явился где-то после обеда, бурча
себе под нос:
— Ишь ты, мясо захотели. Скоромники!.. Можно подумать, одним
мясом живы. Дома, небось, солянки вдоволь не наедаются, а в колхозе
мясо подавай! Ну ладно, предъявляйте накладные, так и быть, отпущу,
кому что положено...
— Будто из своего дома собственное выдаешь!.. И все бурчишь на
людей, жилы тянешь, управы на тебя нет,— не выдержал бригадир
строителей Долатмурза.
— Из своего дома или чужого — не твоего ума дело! — вскипел
Сауках.
Бригадиры зашикали на товарища, молчи, мол, не растравляй его,
и так неизвестно, какое еще коленце может выкинуть.
— Послал бог тебя на нашу голову,— только махнул рукой
Долатмурза.
Но Саукаха уже нелегко было остановить.
— Опять отвалил шеф!.. И не жирно вам будет столько мяса?! —
окрысился он на бригадиров.— Обойдетесь и половиной того, что
выписано... Половина — и баста!.. А не нравится, можете убираться. Нет у
меня больше мяса.
Что оставалось делать людям? Попробуй поспорь с Саукахом — .
потом не раз пожалеешь. Взяли то, что отпустил.
Несколько дней спустя кладовщик, как всегда, положил перед
председателем какую-то бумажку.
— Что это? — поднял тот на него глаза.
— Это... То, что осталось от коровы...— помялся Сауках.
— Почему же все мясо бригадам не отпустил? — побагровел
председатель.
Так ведь... Сколько же им еще отпускать, Шакро, ненасытным
этим утробам?
Поч-чему ты сгубил мясо?—тяжелый председательский кулак
с силой грохнул по столу.— Я тебя спрашиваю!
Сауках наклонился к своему шефу.
О, Шакро... Было бы из-за чего расстраиваться... Осталось-то
там мяса всего ничего... Килограммов тридцать, не больше... Камни в
такую жару не выдерживают, лопаются, а ты хочешь, чтобы мясо
сохранилось. Ведь уже неделя, как корова упала со скалы. Не мог же я
им, в самом деле, вот так всю тушу и отпустить...
Председатель гневно посмотрел на кладовщика и лишь развел
руками.
-Ну что мне с ним делать?!
пал а^Ках п°ДУмал: речь идет о мясе, поэтому, глазом не моргнув, вы-
— Списать надо, Шакро.
57

На этот раз «списали» не мясо, а самого кладовщика.
И сидит теперь Сауках день-деньской на углу, возле здания
правления колхоза, придерживая дергающийся левый ус. С самого утра
располагается здесь и наблюдает за всем, что там происходит, делает
заметки в записной книжке. А время от времени, по мере того, как
накапливается материал, опускает в почтовый ящик свои «компетентные
послания». Уже познакомились с ними в райкоме, райисполкоме,
обкоме, "даже в Москве.
А жителям от него проходу нет. То одного словит, пожалуется, то
другому изольет свои горести.
— Слыхал, видел, как расхищают народное добро?! И никто ведь
за руку не схватит, не остановит, не скажет: «Так нельзя». Да что
говорить — ворон ворону глаз не выклюет. Вот, к слову, поставили на мое
место этого Хута... Пень пнем, а ты погляди, что он вытворяет, хитрец
и мошенник. Из-под самого носа буренка уведет, и не заметишь.
Нынешней весной свиноматка у него опоросилась. Восемнадцать хрюшек
принесла! Подумать только — восемнадцать! Если я хоть на одну
соврал, пусть восемнадцати моих самых близких не станет. Но ты
помозгуй — как она могла принести столько? А? Вот то-то- и оно...
Вон у Докка свинка что твоя буйволица и только тринадцать
поросят дала. А удивляться-то нечему. Своя рука — владыка. Он хозяин
кладовой: сыпал своей хрющке что и сколько надо. Как по-твоему, должны
, об этом знать где-то?.. Или взять дочь Долатмурзы, нашего знатного
бригадира строителей. Допоздна кукла эта отирается в правлении. Что
она, по-твоему, там делает? Говорят, учится. Колхозный наш бухгалтер
Бурдзукула счетные премудрости ей втолковывает... А кому не ясно,
что может быть между этим молодцем и молоденькой смазливой
девчушкой, когда они допоздна с глазу на глаз остаются?
После таких слов Сауках обычно в упор смотрел на собеседника,
и, когда встречался с ним взглядом, у него начинал нервно дергаться
левый ус. Собеседнику становилось не по себе и он отворачивался. А
Сауках, придерживая одной рукой «разошедшийся» ус, продолжал:
— Видимо, кое-кто принимает меня за глухого тетеря или слепого
глухаря. Вот тот же бухгалтер... Конечно же, девушка наверняка
попросила его прибавить отцу трудодней или пенсионный срок на год, на
два приблизить, а ей самой денег выписать... Ведь весь колхоз в его
руках. А мне что же, сидеть сложа руки и спокойно взирать на все это?
Как бы не так! Сообщил я куда следует. Приехала комиссия. Говорит—
клевета. Знаем мы этих приезжих ревизоров... И еще посмотрим, чья
возьмет!..
Или тот же Джуджула Гугуев. Что он собой представляет?
Несчастный молоковоз. А загляни к нему в дом — глазам не поверишь. Такой
сарай отгрохал! А в конце его—хлев. Не хлев — настоящий собор.
Как-то проходил я мимо, заглянул, восхитился... Так, для видимости.
«Для чего тебе такой огромный хлев,— спрашиваю,— скотину всего
села собираешься у себя держать?» «Зачем,— отвечает,— сам живность
всякую разведу. Ведь нынче разрешено держать скотину». Ты слыхал?
А на какие шиши, казалось бы, он купит скот? Чем кормить будет, на
что рассчитывает? На свою зарплату? Ничуть не бывало. Связи у него
с колхозным начальством, вот что! Ты — мне, я — тебе. Понял? Так-то
вот, сосед дорогой...
Тут Сауках обычно глубоко вздыхает, хватается за начинающий
нервно дергаться левый ус, устремляет вдаль взор, полный
невысказанные еще обид, и в сердцах бросает:
— Сил моих больше нет. На скольких меня может хватить? Да и
изверился весь. Такой нынче народ пошел... Но ничего. Еще потягаем-
58

Вот отпишу в Москву. Там найдут на них управу. А здесь надеяться
> на кого. Письмо я свое заканчиваю. Пусть пока подавятся.
БАРАГ БАРАГОВ И УАРДИХАН
СОВРЕМЕННАЯ СКАЗКА-БЫЛЬ
Давно ли было, недавно, долго ли, коротко ли, но на окраине
славного города, расположенного над буйным и славным Тереком, стоял
высокий белокаменный замок. И горожане, редко попадающие в эти
места, и приезжие, проходя мимо, любовались его красотой, удивлялись,
мастерству, с которым он был возведен. А, улучив момент,
спрашивали у встречных:
— И чей же это будет такой красавец дворец?
Ответ следовал один:
— Как же, это дворец известного на всю округу Барага Бара-
гова*.
— О, как же, как же, слыхали о таком! Он действительно
известен, этот Бараг Барагов,— согласно кивали головами и горожане и
приезжие, чинно продолжая свой путь.
На другой окраине славного города, что раскинулся на берегах
буйного и славного Терека, жила редкостная красавица по имени Уар-
дихан. Изогнутые крутой дугой черные брови и копна волнистых волор
прекрасной девственницы поражали в самое сердце хоть однажды
увидевших ее парней, а длинные изогнутые ресницы, словно секирой,
обрубали их надежды. День-деньской нескончаемым потоком катили с гор,
из сел и городов женихи на своих блестящих «жигулях» и подержанных
«победах», на скромных «москвичах» и легковерных «запорожцах».
Круглыми сутками осаждали они дом недоступной Уардихан, но
никому не отдавала предпочтения терско-горская красавица.
И решил тогда попытать счастья славный Бараг Барагов. Это' был
тот самый Бараг, под чьими вещими руками весы чудодейственно
преображались: прямо на глазах изумленных покупателей вместо
килограмма мяса отвешивали ровную его половину. Тот самый Бараг,
который однажды о'бвесил самих работников ОБХСС и которым клялись
все остальные бараги города.
Вот собрался наш жених, уселся важно в свою отливающую
черным лаком «Волгу» и отправился на другой конец города. И тогда
молвили люди:
Уж теперь-то ни за что ее устоять гордой Уардихан!
И верно. На второй день город облетела новость:
— Распрекрасная Уардихан дала согласие славному Барагу Ба-
рагову!
Гордый свершившимся, радовался Бараг своей удаче. Радовался,
пока однажды в ночь на субботу не явился к нему во сне ангел-храни-
-тель и не нашептал: «Пусть обман зело отрезвит доброго молодца. И
пусть знает он и помнит то, что я ему окажу: «Все у его скромной
красавицы — и брови, и ресницы, и волосы — искусственные, а голос и
улыбка—деланные. Да убойся ее...»
Гак повторялось перед каждой субботой три раза подряд,
агрустил, весь ушел в себя знатный Бараг Барагов, червь
сомнения закрался в его душу.
Бараг — взвешивающий (осет.)
59

И наступило заветное воскресенье, что предшествовало празднику
урожая. И сел Бараг с распрекрасной своей Уардихан в черно-лаково
полированную «Волгу» и отправился в славное Кобанское ущелье.
День выдался солнечный, жаркий. «Волгу» оставили на берегу
бурного Гизельдона, а сами двинулись пешком к зеленеющим вдали
сопкам Кобани. Выбрали укромное место на лужайке под тенистым
шатром раскидистого клена. И усадил Бараг Барагов свою любимую на
коврик, а сам отправился по цветы...
' И вспомнились вдруг ему слова, нашептанные во сне его ангелом-
хранителем, и обратился Бараг с такой просьбой ко всевышнему:
— О мой создатель, бог богов! Если ты смилостивишься и захочешь
помочь мне, пошли такой ливень, какого еще свет не видывал, какого
ещё свет не слыхивал.
Шагает Бараг Барагов по оврагам, буеракам, собирает своей
распрекрасной Уардихан горные полевые цветы. Сорвет незабудку'— и
взор к небу обращает, сорвет василек — и молитву возносит...
Внял всевышний нижайшим просьбам Барага, послал ему божье
благословение...
Потемнело все вокруг. Тучи черные, словно нестриженные бараньи
шкуры, обволокли высокие гребни гор... И воздел Бараг Барагов длани
к н-ебу, чувствуя над собой волю перста указующего; И повернул, не
мешкая, обратно.
Уже схлестнулись земля и небо: ударили тугие струи дождя,
ослепительные вспышки молнии следовали одна за другой, освещая
поникшую долину...
Бежит по сопкам и оврагам славный Бараг Барагов, торопится
предстать пред очи светлые любимой. И примчался он на то место, где
оставил свое ненаглядное сокровище. Но свершилось чудо: под
тенистым кленом вместо Уардихан сидела... колдунья. Волосы облезлыми
пучками валялись вокруг, словно ее только что наголо обрили, а лицо
было сплошь в черных бороздах, будто на него плеснули разбавленную
сажей воду. Ни бровей, ни ресниц не осталось.
Как пораженный громом стоял Бараг Барагов. И взыграла кровь
в жилах доброго молодца. Молнией сверкнула в руке блестящая сталь.
И занес он свой булатный нож, которым разделывал туши, над
головой колдуньи.
— Говори, старая карга, куда дела мою прекрасную Уардихан?!
Истошный крик, переходящий в вопль, был ему ответом. Но Бараг
Барагов давно и хорошо усвоил из сказок старой бабушки Гугион: не
припугнешь как следует ведьму, ничего от нее не добьешься. И
приставил обобранный муж карающий металл к самому горлу колдуньи.
— Говори же, нечистая сила, где моя Уардихан? Издеваться
вздумала над моей любовью?!
На ту пору ангел-хранитель славного Барага Барагова слетел с
высоких небес на грешную землю в облике пичужки-синицы. Села
синичка на тоненькую веточку клена и такие стала ронять слова:
— Заклинаю тебя, о славный Бараг Барагов!.. Пощади слабое
божье создание... Против тебя же самого обернется зло... Не оставляй на
городском рынке твою дубовую чурку и топор с широким лезвием...
Перед тобой же она — твоя ненаглядная Уардихан...
И взглянул наверх Бараг Барагов. И не поверил глазам своим, и
не поверил ушам своим.
— Не удивляйся же, добрый молодец,— продолжает синица.—
Потому ты не узнал зазнобы своей, что ветер сорвал ее искусственные
волосы, ручьи дождя смыли рисованные брови и крашеные ресницы.
И воздел беспомощно руки свои к небесам славный Бараг Барагов.
60

И закрыл лнцо руками, и побежал что было мочи к машине, кинул
ослабевшее тело в быструю, черного лака «Волгу» и стрелой погнал по
узкой лесной дороге, унося свою буйную голову...
Долго сидела некогда распрекрасная, гордая Уардихан под
тенистым кленом, все еще роняющим крупные капли дождя на мокрую
траву-мураву, глядя вслед стремительно унесшемуся лимузину, бледная,
помятая, обмякшая, с растекающимися по всему лицу сажей и
румянами, пока наконец не собралась с мыслями и не сообразила, что пора
идти восвояси...
Авторизованный перевод М. Комаг.

г^^г^:
ПРОСТИ
Прости, незнакомый потомок,
Далекого предка прости.
Мой голос не звонок, не громок,
он мог затеряться в пути.
Я не был достаточно мудрым,
и'ты мне за то не пеняй,
что я не застлал перламутром
дороги, ведущие в рай.
Сквозь грозы я шел,
как в разведке,
сквозь войны прошел,
как солдат.
Мы шли через ад, вашц. предки,
чтоб вам не узнать этот ад.
Мы мерзли, горели, тонули,
мы трактор сменяли на танк,
мы шли под снаряды и пули,
чтоб вас защитить от атак.
О, если б с тобою мне ныне
пройти по планете хоть чуть,
целебной живительной силы
из чаши небесной глотнуть!
Но выпала доля иная —
с обманом и ложью в бою
мне жить,
твою жизнь удлиняя
и жизнь сокращая свою.
Сгораю в поэзии —
Счастье
и предназначенье—в ней:
чтоб было поменьше ненастья
в твой век,
больше солнечных дней.
ДНИ И НОЧИ
Грани дня и ночи зыбки,
Их попробуй улови.
Ждут влюбленные улыбки,
Невлюбленные — любви.

Ждут всегда кого-тд где-*б,
Берегут для встреч слова.
Ждут явленья и предметы,
Как живые существа.
День сегодняшний
Ждет завтра,
Небеса ждут облаков,
Ждет ракета космонавта,
Даль морская —
Рыбаков.
Ночью ждет земля рассвета,
Паводка — речная мель,
Вдохновения — поэты,
А младенца — колыбель.
Встречи ждет заря с зарею,
Разгоняя сумрак с крыш.
Встретить счастье мчишь порою,
Глядь г— к несчастию спешишь.
И подумать даже страшно:
Все бежим, а не идем,
День сегодняшний вчерашним
Завтра утром назовем.
Возвращаемся из странствий,
Дали новые видны,
Шар земной летит в пространстве,
Мы к земле пригвождены.
Дни и ночи каруселью
Все летят за кругом круг,
Чтобы счастье, мир, веселье ч
Получить из наших рук.
С осетинского перевел А. Николаев.
МУЗАФЕР ДЗАСОХОВ
ПРОСПЕКТ МИРА В ОРДЖОНИКИДЗЕ
Есть в названии проспекта
Широта и доброта.
Кто-то часто,
Кто-то редко,
Но хоть раз придет сюда!
После странствий, как бывало,
Я к огням его спешу.
Прихожу сюда усталым,
Полным силы ухожу.
63

Здесь душою я теплею,
Светлой памятью влеком.
Здесь в платановой аллее
Всем деревьям я знаком.
Даже воздух здесь особый —
Привкус молодости в нем!..
Золотой осенней пробы
Лист ложится, невесом,
А весна здесь — словно юность,
Голубиный свет небес.
И любовь моя проснулась
Здесь.
ЛОЖНАЯ ИСТИНА
Фатиме
«За годом год уносит время
Все больше сил и красоты...»
Я ложным истинам не верю.
Прошу тебя, не верь и ты.
Жар юности, мечты и силы,
Нет, не исчезли без следа.
Ведь ты же любишь, как любила.
'И ты любима, как тогда.
Глазами сыновей подросших
Сияет свет в твоей судьбе.
А прорицатель истин ложных
Пусть позавидует тебе!
* * *
Мысль, не мучь меня, лети,
Как стрела из лука:
— Потерять легко в пути
-Дорогого друга.
Возвратилась мысль ко мне
Раненою птицей: -
— Во сто крат врагу трудней
В друга обратиться.
* * *
Дорогая, от счастья не плачь,
Ненароком судьбу искушая,—
Чтоб не кончилось время удач,
Вновь невзгодой сердца иссушая.

Лучше слезы утри, улыбнись!
Хочешь,— вместе давай веселиться...
Нерушима в бесстрашии жизнь,
Только счастье — пугливая птица.
Перевел с осетинского А. Медведев.
ДИАЛОГ
ТЕРН:
Отчего, скажи ясней,
Ты, калина, всех красней?
КАЛИНА:
Как же ягодам моим
Цветом краситься иным,
Если солнце день за днем
Алым греет их огнем?
Вот где взял ты, дай ответ,
Свой иссиня-черныи цвет?
ТЕРН:
Подо мной земля черна,
Ну, а неба вышина
Синевой горит густой,
И, впивая их настой,
Стали ягоды мои
Смесью неба и земли!
(Ж)
ВАРАГУН
От меня ты в стороне,
Только нет, не грустно мне,
Рассмотреть не может взгляд,
Что в себе сердца таят.
Твое имя слышу я,— ,
Радостна душа моя.
Встреча каждая с тобой —
мне подарок дорогой.
Весела ль ты иль грустна,—
Я откликнусь, как струна.
Если в мире есть такой,
Кто к тебе кипит враждой,—
Значит, прежде, знай о том,—
Злейшим стал моим врагом.
Перевел Л. Шерешевский.
ИРЙН4 ГУРЖЙБЕКОВА
* * *
Когда засыпают люди,
Гаснут в домах огни,
Ко мне незримыми судьями
5 Литературная Осетия № 58
с5

Приходят стихи мой.
Я их узнаю по взгляду,
По голосу, по одеянью...
Вот этому — очень рада,
А с тем — не хочу свиданья.
Хоть он ни в чем не виновен
И, право, других не слабей,
Но пет в нем моей крови,
Ни страсти, ни боли моей.
Вон тот, неуклюже-колючий,
4 Й здрасьтте не скажет в ответ.
Пусть вгпомнит, как он меня мучил,
Пока появился на свет.
А этот — умильный подлиза.
Вежлив, как лондонский пэр.
Когда-то он был мне близок,
Но страшно далек теперь.
...Как будто на дне жемчужину,
'Гак трудно средь них найти
Стих-встречу и стих-оружие,
Стих-друга в долгом пути.
Толпятся, капризные дети...
И, глядя на эту гурьбу,
Я чувствую, что в ответе
За сломанную судьбу,
За недосказанность мысли,
За ровность и гладкость строк,
За то, что в люди не вышли,
Мой преступив "порог.
Я им не скажу ни слова,
Я скрою пока от них,
Что бьется у сердца новый,
Еще не рожденный стих.
С рассв.етодо уйдут виденья.
Останемся мы вдвоем.
Я — и стихотворенье.
Мой стыд и счастье мое.
ш
А ПОЧЕМУ Б?..
Так повелось: поэт стихами
Тот славит край, где он живет.
Степь, что с рожденья пред глазами,
Равнинный житель воспоет.
Для горца вечных гор краса —
Источник песен небывалых...
А почему б не написать
Про страны те, где не бывал ты?
Вот джунглей грозная тропа.
Медведю в тундре одиноко.
И апельсинами пропах
Обыкновенный дождь в Марокко.
Вот необъезженный мустанг
66

Подругу кличет среди прерий,
А над последней из яранг —
Стон... То ли ветра, то ли зверя...
Ну, почему б не написать
Про чудо северных сияний,
И про канадские леса,
И про повадки павианьи?
Мы вспоминаем о былом.
Мы славим нынешние будни...
А почему бы не о том,
Что обещает быть и будет...
Про то, как легкой и нестранной
Прогулка станет под водой,
Про дом, где будет жить праправнук,—
Весь солнечный и голубой.
Про перекрестки звездных трасс,
Про галактический розарий...
Ведь, право же, поэт-фантаст
Куда логичней, чем прозаик.
...Мне все ясней на гребне лет:
Поэзия — и быль и небыль.
Стоит, как горы, на земле,
Концом строки касаясь неба.
* * *
Какая трудная дорога —
От сердца к сердцу. Напрямик.
Вот, кажется, еще немного —
И наступил счастливый миг.
Но остановит взгляд случайный,
Иль сплетни ядовитый бред...
А там, где нет хоть малой тайны,
Считай, что ничего там нет.
На этой непростой дороге
Свои канавы и бугры,
Свои ничтожества и боги,
Свои потери и пиры.
Нет, не кружить под облаками,
И не подкатывать, руля...
А— пешей. Чтобы под ногами
Слегка пружинила земля,
Иди по ней. И пусть сойдутся
Рука к руке. Глаза в глаза.
И не солгать. Не оглянуться.
Не повернуть уже назад.
ۤ
ЧУВСТВО ЗЕМЛИ
Нет, не слово волшебное чье-то —
Чувство Родины, чувство земли
67

Возвращает с небес самолеты,
Возвращает с морей корабли.
Спят еще пионер и булочник,
Спит ученый, наморщив лоб...
Очень празднично, очень будничне
В поле выйдешь ты, хлебороб.
Просыпаются поле и ферма,
Просыпается солнце вдали...
Как тебя согревает, наверно,,
Это древнее чувство земли.
Мы, премудростям разным обучены,
Проезжая, плывя, летя,
Забываем, в буднях закручены,
Что земля нам — и мать и дитя.
Молодыми исхлестан ветрами,
В сапогах, утонувших в пыли,
Никому не расскажешь, как верен ты
Чувству Родины,- чувству земли.
Не признаешься, что недаром
Ощущаешь ее такой,—
Не планетою и не шаром,
А шершавой теплой щекой.
ТОТЫРБЁК К&ЧЙВВ
ПОДАРОК ,
Подарили мне такое —
Ни за что не отгадать!
Ну такое, о котором
Можно лишь во сне мечтать!
Ну такое озорное,
Неуклюжее, родное,
То, что спрыгнуло со стула,
Помахало мне хвостом,
Прямо в нос меня лизнуло
И залаяло потом!
ПОНЯТЬ НЕ МОГУ
Теленок любит молоко —
Вот это мне понять легко.
Ведь мама у теленка
Красавица Буренка!
Зато понять я не могу,
Что тянет кошку к молоку —
Ведь кошка не сестренка
Для нашего теленка:
63

У кошки мама Мурка,
А вовсе не Буренка!
УДИВЛЕНИЕ
Умею я спать
, На спине,
На боку,
Но стоя заснуть
Я никак не могу!
И я с удивленьем
Гляжу на цыплят,
Что стоя
Под маминым крылышком
Спят!
Перешел Юрий Кушак,
ш

>*«&**»♦*»♦«**«»♦«*♦* ИГОРЬ ДЗАХОВ
МАРТ
РАССКАЗ
вторая отара расположилась под горой.
Собаки затеяли драку. И тех, только что
пришедших, было больше. Они теснили собак первой отары,
которые, сбившись в кучу, яростно огрызались. И когда
уже казалось, что поражение неизбежно, на горе
появился Март. Он крупными скачками ринулся вниз-и сшиб
грудью нескольких противников. Потом бросился на
Тура, вожака второй отары. Тур несколько секунд
отбивался, но не выдержал и пустился наутек. Остальные
бросились за ним. Вторая отара была посрамлена. Март
взбежал на гору и смотрел, как идет преследование.
Затем спокойно улегся у одной из кибиток, опустив
голову на лапы.
С тех пор, как куда-то исчез Сослан, Март грустил.
Сослана Март любил больше других чабанов. Может
быть за то, что Сослан самый первый назвал его
Мартом. Март не был забиякой. Он никогда не нападал на
слабых, а на пойытки втянуть его в драку презрительно
рычал. И собаки отходили. С Мартом было лучше не
связываться. Март всегда понимал, что от него
требуют. Сослану никогда дважды не приходилось повторять
«сидеть», «к ноге» или «взять!» Вообще Март понимал
многое. Но вот последние слова Сослана он так и не
понял.
— Ну, Март, уезжаю. На заочное отделение в
институт. Придется нам с тобой расстаться на пару
месяцев.
Нет, Март не понял этого. Но ему стало грустно.
Потом какая-то кибитка, загремев, увезла Сослана.
Жаль, что в нее не была впряжена лошадь. Лошадь бы
Март догнал.
Возвратились остальные собаки. Они улеглись'
вокруг него. Март отличался от них: они были белые, он
в рыжих пятнах. Март поднялся и отошел в сторону.
Это были хорошие друзья, но они ничем не могли
помочь ему...
Становилось холодно. Изредка с гор спускались
серые существа с ушами торчком. С ними Март был
связан древним родством и взаимной ненавистью. В нем
эта ненависть не гасла никогда. У них были скверные
привычки.. После их посещений несколько безобидных

четвероногих, которых Март не обижал, не поднимались с земли. И
люди говорили—«волки». Последние дни говорили особенно часто...
Март всегда шел позади всех. Вот и теперь он никому не давал
Отставать. Март всего один раз ходил этой дорогой. Там, куда они
направлялись, земля была ровной. «Перегон»,— говорили люди. Но Март
не понимал. С этим словом к нему не обращался никто. Он просто шел
и знал, что должен делать.
Уже стемнело. Когда отара сошла вниз, Март заметил, что одна из
овец лежит. Он подтолкнул ее. Овца жалобно заблеяла. Тогда залаял
х и Март. Подошли двое. Они были сердиты. Март не понял, отчего.
— Черт,— сказал один,— перелом ноги. Лучший экземпляр из тех,
что должны стать основой стада новой мясошерстной породы.
— Нести на руках и смотреть за отарой в этих местах
невозможно,^-сказал другой.— А профессор Комаров так надеялся на нас...
— Нужно довести отару до стоянки. Потом я вернусь. А пока —
Март, сидеть!
■ Март сел рядом с овцой и смотрел вслед отаре. Он знал, что ему
нужно делать.
Он сидел долго. Овца кричала. Март лизнул ее несколько раз.
Потом Март почувствовал беду. Он обернулся и увидел тех, с ушами
торчком. Они шли медленно, прижимаясь к земле. Двое.
Овца кричала ,уже не переставая. Март поднялся. Он видел, что те
сильны и злы, но пошел им навстречу.
Март шел, присматриваясь к противникам, которые обходили его
с двух сторон. Он поворачивал голову влево и вправо, готовясь к
прыжку. Не рычал, но был сосредоточен и собран. Если бы Март умел
мыслить, то мелькнувшее в нем на мгновение чувство он бы объяснил
себе так: после его смерти самой сильной собакой будет считаться Тур.
Тур был чуть труслив и нападал лишь когда за спиной были^ собаки его
отары.
Но, право, ради этого Март не стал бы спасать свою шкуру и
отказывать себе в удовольствии потрепать вот этих — с ушами торчком.
Он приготовился к броску. Шансов у него не было никаких. Но он шел
в бой. В бой — черт возьми! — а не сдаваться!..
* * *
Мать трехлетнего Аслана своим криком всполошила всю улицу. И
люди увидели, что малыш стоит перед громадным волкодавом и
доверчиво гладит его по загривку, приговаривая «Бобик. Бобик, на, на»!
Для этого Аслану приходилось вставать на цыпочки.
Картина была настолько необычна, что люди просто оцепенели.
Потом Габре-инвалид осторожно направился к собаке, выставив вперед
костыль. Но едва он приблизился, собака зарычала. И только долгими
уговорами удалось отозвать мальчика от белорыжего чудовища. Мать,
вся трепеща от страха за сына, подхватила Аслана на руки и в
сердцах шлепнула по заду. В этот момент волкодав так рявкнул, что улица
в момент очистилась. Один только Габре-инвалид остался стоять на
месте. ■ . -, , , I , •.
— И откуда его черти принесли?!
Волкодав, припадая на переднюю ногу, направился к воротам Есо,
соседа напротив.
— Э-э,— проговорил Габре,— ты, оказывается, тоже^ инвалид. А
еще рявкаешь. Нехорошо... '
На следующий день Габре спросил Есо, что за зверь поселился у
него во дворе. - ..
71 >

— А-а,— безразлично сказал Есо,— так себе собачка. Родственник
привез, посмотри, говорит, пока выздоровеет. Ей, конечно, до зимних
пастбищ не добраться с отарами. Чабан он, мой родственник. Собака
ему дороже меня, а то бы мог и трех баранов привезти, а не одного.
Подумаешь, двух волков задрала...
— Двух волков?
— Ну, да,— сказал Есо.— Вот и захромала. Да и вообще
изменилась. Я-то ее давно знаю. Нет, это уже не тот Март...
— Какой Март? — спросил Габре.
— Да собаку так зовут. В марте родилась. Мартом и назвали...
Вскоре уже вся улица знала и про двух волков и про то, что
собаку зовут Март. Но с легкой руки маленького Аслана для всех она
оставалась Бобиком.
Бобик, видимо, действительно изменился л< тому времени, когда его
перекрестили. О лютости его говорить не приходилось. Со временем все
малыши, несмотря на строжайшие запреты старших, запросто
обходились с ним. Бобик узнавал почти всех жителей улицы. Но стоило
появиться постороннему, как он глухо лаял. Есо, видно, было наплевать на
Бобика. Он постоянно пропадал неизвестно где. М все еще слабый
Бобик не сдал только оттого, что все двадцать семь домов небольшой
улицы постоянно подкармливали его.
Прошла зима. А когда потеплело, Бобика все чаще можно было
видеть на улице, греющимся на солнце. Он все еще хромал, но это не
мешало ему мелкой рысцой возить на себе малышей. Матери были в
ужасе. Детей постарше это зрелище приводило в восторг. А два Бека
(они были близнецами, и все их звали Беками, хотя один из них был
Бексолтан; а второй Махарбек) сначала устроили свалку в классе,
доказывая, что нет сильнее и лучше собаки, чем Бобик. А потом привели
весь класс полюбоваться Бобиком. И вскоре в школе семиклассники
без тени иронии спрашивали Беков:
— Ну, как наш Бобик?
Очень уж это был симпатичный пес. И о нем теперь знали многие.
Бобик стал для жителей улицы чем-то само собой разумеющимся. Его
по-прежнему кормили, матери перестали ужасаться дружбе своих
детей с ним, а Беки, казалось, охладели к нему.
Но неожиданно случилось такое, что о Бобике заговорили вновь.
Бобик исчез. Он не появлялся второй день. Ребятишки
всполошились. Искали повсюду. Маленький Аслан даже лазил под веранду во
дворе Есо, где обычно спал Бобик. Тщетно. Дети стали надоедать
родителям расспросами о том, куда мог деться Бобик.
Одни отмахивались, другие лишь пожимали плечами:
— И вправду, куда он мог деться?
Спустя три дня Бобик громким лаем известил о своем появлении.
Он был весь в пыли и от изнеможения еле держался на ногах. В этот
день остывшая, казалось, к нему любовь вновь проявилась в том, что
Беки запретили кататься на нем, а остальные ребятишки тащили из
дому все, что могли: хлеб, сыр, мясо, рыбу и даже кто-то хлопнул
перед носом Бобика яичницу. Но яичница Бобику не нравилась.
На следующий день вся улица была свидетелем громкого скандала
Есо с двумя незнакомцами. Те требовали денег, а Есо говорил, что
денег у него нет — пусть забирают товар.
И тут все поняли, что Есо продал Бобика этим незнакомым людям,
но едва у собаки появилась возможность бежать, она вернулась на свою
улицу из-под Грозного, отмахав около сотни километров.
Все понимали: хозяин собаки Есо — у него она жила — и не
вмешивались в возникший спор. Но все уже ненавидели Есо, не только за
72

то, что он продал собаку, но еще и за то, что он сделал это тайно,
ночью.
• В конце концов страсти улеглись. И Есо, подойдя к Бобику,
набросил ему на шею веревку и привязал к легкой двухколесной арбе
незнакомцев. Бобик все еще верил хозяину и был спокоен.
Люди на улице не смотрели друг на друга. Они готовы были
сгореть со стыда. У них было такое чувство, словно они предают соседа
или товарища...
' •— Смотрите, не выпустите и на этот раз,— сказал Есо
незнакомцам.— Поскулит и привыкнет. Да не мне вас учить...
А те, видать, действительно понимали толк в собаках.
Арба тронулась. Бобик дернулся, но вдруг с силой уперся всеми
четырьмя лапами в землю и жалобно заскулил. Но где ему было
тягаться с молодой сильной лошадью. Тогда он рванулся вперед и
попытался вскочить в арбу, на спины незнакомцев. Но веревка была
слишком коротка, и он упал. Его поволокло по земле.
— Стой! — вдруг заорал Габре-инвалид.—Стой, говорю!
Арба, остановилась.
— Не пускайте их! — обратился он к нескольким молодым парням,
и те быстро схватили лошадь под уздцы.
Габре повернулся к Есо.
— Ты! Ты разве человек?!
Есо от удивления выпучил глаза, потом надменно сказал:
— Я-то человек, а вот ты, ты — полчеловека.
— Да, я калека! — крикнул Габре.— Но я на одну ногу калека, а
сказать, что у тебя собачье сердце, значит, обидеть вот его! — и он
показал костылем на оглушенного Бобика.
Есо взбесился. Его толстое, лоснящееся лицо налилось кровью, и
он двинулся на соседа. Они были настолько разные, громадина Есо и
щуплый, одноногий Габре, что было ясно — один удар первого может
уложить второго без чувств. Но вдруг Есо остановился. И не только
потому, что несколько мужчин шагнуло ему навстречу. Он увидел, как
оба Бека, эти сорви-головы, подняли по два увесистых камня. От них
.можно было ожидать чего угодно.
— Хорошо,— сказал Есо.— Что вам надо? Моя собака, я и продаю.
— Я покупаю ее у тебя! — крикнул Габре.
— На какие шиши? — усмехнулся Есо.
Габре стал судорожно рыться в карманах своего поношенного
костюма. Он вытаскивал помятые рубли и трешки, звенел мелочью, потом
все это смял в кулаке и, подпрыгивая, подошел к арбе.
— На! — сказал он.— Хватит?
Незнакомец был невозмутим.
— Не хватит. Ему мы дали больше.
Габре растерянно озирался.
Все это происходило в странной тишине. И лишь один раз эту
тишину нарушил крик семилетнего мальчишки, которого все звали Тым-
был.
— Ма! А ты?
Мать его стояла, словно застывшая. Вдруг она всхлипнула,
поспешно вытащила из кармана старого ситцевого передника платок и,
развязав узелок, протянула деньги сыну:
— Отнеси.
И сразу же люди, словно опомнившись, стали подходить к Габре и
совать ему деньги.
— Теперь хватит,— бесстрастно сказал незнакомец.
Габре подошел к арбе и нервно стал развязывать верейку. Бобик
73

глядел смущенно и виновато, словно извинялся за беспокойство,
доставленное людям.
— Лучше бы он тебя _ загрыз, чем двух волков! — вдруг крикнул
семилетний Тымбыл, уставившись на Есо. Тот шагнул было к
карапузу, но опять вспомнил про увесистые камни в руках Беков и остано-
сился.
, — Тоже мне> собачьи защитники! — зло сказал он и, сплюнув,
направился к дому.
Люди стояли с потемневшими от обиды лицами и презрительно
глядели ему вслед.

МОЛОДЫЕ ГОЛОСА
ФАТИМД ХАДИКОВА
* * *
Я хочу раствориться в небе,
Иль звездою на нем сиять.
Я хочу превратиться в ветер,
Иль скалою в горах стоять.
Затеряться хочу я в поле,
Колосками на нем, созревать.
Я бы все отдала на свете,
Чтоб росою на землю упасть.
Разрешите водою злиться
В потемневшую моря гладь.
Помогите с закатом слиться,
Чтобы ярче его озарять.
Хоть в цветке меня задержите.
Не хочу я навеки пропасть.
Ну, а если умру—сожгите,
Чтобы пеплом здесь пребывать.
ЛИЗА КОЧИТЫ
ГОГЕН
Я вдруг расстелил золотое руно,
Небесным отмеченный даром.
Вам шкурой медвежьей казалось оно —
И труд мой потрачен был даром.
Глотаю обиду — чего же мне ждать,—
Вы правду свою отстоите...
Я сердце свое обращаю опять
В мой край незабвенный —к Таити.
О Франция, Метте, моя ли вина,
Что парус наполнен мой ветром.
Я, знавший немало любви и вина,
Привык к клевете и наветам.
Но верую: в будущем звездный мой час
Пробьет неизбежно и звонко.
75

И то, что не понято вами сейчас,
Завещано мною потомкам!
* Л Ц:
О бархатная ночь, сестра моя,
Мне по сердцу снегов твоих дыханье.
Но рядом песни вешние звенят,
Тутовника плывет благоуханье.
Перевел с осетинского И. Дзахоз.
А. ШУШАРИН
ФОТОГРАФ
Останови мгновение, фотограф!
И долго он наводит и снимает,
И горд потом тем отпечатком мокрым.
Но только он того не понимает,
Что ничего остановить не сможет —
Оно ушло, прекрасное мгновенье,—
А фотография, пусть самая похожая,
Застывшее его изображенье.
Ш
ВАСИЛИЙ АГАФОНОВ
ШИПОВНИК
Да разве это год прошел?
Прошло немало лет...
Шиповник вырос и расцвел
У родника в скале,
На мрачной каменной скале,
Где места жизни нет...
Да разве это год прошел?
Прошло немало лет...
Отцвел шиповник и зачах,
И в пору ливней злых
Порывом ветра невзначай
Был сброшен со скалы.
Но, приласкав валун большой,
Как встарь журчит родник.
Поет: «Да разве год прошел? •
Прошел один лишь миг!»
№

БОРИС ТУККАЕВ
«...Йрошлб б тех пор много векбё.
Но люди не стали умней..л
(Фирдоуси)
Бегут куда-то люди, суетятся,
Неужто выше нам нельзя подняться!
За тот огонь я поднимаю тост.
Что зло души—без жалости сожжет!
ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
Был снег ,у дороги безмолвно-холодным
Я палочкой сердце на нем рисовал,
И было оно сиротливо-бескровным,
Покуда я имя твое не вписал.
И сразу свершилось вселенское чудо,
Февральское солнце, подобно коню,
Прорвавшись сквозь туч неуклюжую груду,
Лучами любовь озарила мою.
МОЕМУ СЫНУ
Мчишь за рощу в наготе прекрасный,
Под тобою конь рассветно-красный,
Впереди большой и трудный путь.«
Будь же в - нем всегда неутомимым,
Среди дел, что будничны и мнимы,
Ты о главном в жизни не забудь.
Перевод с осетинского В. Чонгонова.
ВЛАДИМИР СЙМАКИН
ПАМЯТЬ
Истертый орден с треснувшей эмалью
Со вздохом ты прикрутишь на пиджак.
Глаза твои наполнятся печалью,
Слегка в руке гвоздики задрожат.
77

Опустишь Голову седую йизко-низко,
В глазах сольется всё в кровавый тон,
И вечные цветы на обелиске
Расплавят свежей памятью бетон.
Ты вспомнишь окруженье в сороке первом,
Хмельной десант на Керченском мысу.
От сердца, от бессонницы и нервов
Тебя лекарства больше не спасут.
«Держитесь, ротный!» — выкрикнет вдруг кто-то
Из длинных списков стиснутых имен.
В бессмертие твоя уходит рота,
В последний бой, сквозь всполохи времен.

СТРОКИ ДРУЗЕЙ
РАИСА АХМАТОВА,
народная поэтесса Чечено-Ингушетии.
Лермонтов вошел в мою жизньг еще в детские годы.
Плененная силой его 'могучего и мятежного таланта, я остаюсь
ему верной.
У эллинов, величайших поэтов древности, прекрасные
существа могли рождаться из моря, из пены морской. О
Лермонтове можно сказать, что он со своей поэзией рожден был
морем народной жизни. В полных энергии, боевой
гражданственности стихах его клокочет нарастающий гнев народа,
бьется его мысль, его извечное стремление к свободе.
* Я преклоняюсь перед Лермонтовым. Я преклоняюсь перед
его творчеством и его жизнью, перед его поэтическим даром
и мужественным духом. И я чувствую его властное суровое
обаяние и его человеческое величие. Лермонтов — великая
творческая личность, бесконечно живой поэт. И в наши дни
с огромной страстностью звучит его певучий стих, ибо он
вобрал лучи жизни Народа и поэтому просиял над миром.
Лермонтов, сам выковавший свою лиру, стал воплощением песни.
Поэт не дожил до двадцати семи лет. Страшно коротка
его жизнь, одна из самых коротких жизней не только в
русской, но и во всей мировой поэзии. Но как же она была
полна и горяча, если Лермонтов так много успел за этот срок!
И каждый раз, перечитывая бессмертные строки его
стихов, мне открывается грандиозный мир лермонтовской
поэзии, многоцветный, многоголосый и прекрасный, как горы. Всю
жизнь радуюсь глубокой и чарующей музыке лирики
Лермонтова, ее краскам, звукам, мысли, эмоции и живописи.
Я учусь у Лермонтова чеканному слогу, выразительности
стиха. Я восхищаюсь его судьбою и творчеством. Люблю за
удивительный по силе и совершенству стих, за мысль
горячую, за страсть могучую.

ЛЕРМОНТОВ
Проходит ,жизнь, невидимая всем,
И новая зима сменяет лето...
А Лермонтову было двадцать семь
У Машука под дулом пистолета. *
Над пушкинской могилой плакал он,
.Убийц поэта жег булатным словом...л
Он тою же рукою был сражен,
Убийцей тем же, но в обличье новом.
А долог или короток наш век,
Своею жизнью мы решаем сами.
И гордо смотрит смертный человек
В грядущее бессмертными глазами.
Ты с книжной полки трепетно врзьми
Любовь и гнев, прозренье и бессмертье.
Он прожил не до двадцати семи —
Столетья жил и проживет столетья.
Давно Мартынов обратился в прах,
До старости дожив, исчез бесследно.
А Лермонтов живет во всех домах —
Он каждого народа сын бессмертный.
Однажды я в Тарханы доберусь
По давнему сердечному приказу.
И Лермонтову привезу на Русь
От Лермонтова горсть земли с Кавказа.
РОВЕСНИКОМ ТВОЕ ПРИХОДИТ СЛОВО
Грудь Машука в причудливых узорах...
Вот облака ползут почти по крышам.
Здесь тихо так, что слышен каждый шорох,
Здесь тихо так, что голос сердца слышен.
Вот я стою, склоняясь пред тобою,
И оживаешь ты перед глазами.
'Сегодня думы обернулись болью,
И обернулась боль моя — слезами.
Ну как же не разверзлась грудь земная,
Когда убийца, целясь, поднял руку.
Ну как, тебя стволами заслоняя,
Стеною между вами лес не рухнул?
...А гром гремел. Оплакивало небо
Великого опального поэта.
Дрожала и от горя и от гнева
В тот день осиротевшая планета.

Для каждого из новых поколений
Ровесником твое приходит слово.
Встать пред тобой позволь мне на колени
И плакать снова, и гордиться снова.
Перевела с чеченского Ирина Озерова.
ВИКТОР МАНУЙЛОВ
У ПАМЯТНИКА ЛЕРМОНТОВУ
В ПЯТИГОРСКЕ
Наш Лермонтов — всегда лицом к Кавказу,
К вершинам снежным устремляет взор,
Как будто слушает он разговор
Эльбруса и Казбека, и алмазу
Подобна крепость слов и вечность гор.
Бессмертных гор бесстрашный собеседник,
Брат вечно юный нас ведет вперед:
«Вся в будущем Россия!» Но лишь тог
Его Тфямой и истинный наследник,
Кому поверил чуткий наш народ,
Чей стих с собой в далекий^ путь берет!
14 октября 1978.
Пятигорск.
ИЗ ГОРНОГО ДНЕВНИКА
Н. С. Тихонову
Со мною запросто соседствовали горы,
Ручьи вели, журча, немолчный разговор,
Я забывался сном под эти разговоры,
И спал под звездами, и под охраной гор.
Порою облака клубились в беспорядке,
И прямо без тропы спускались на ночлег,
Чтоб инеем осесть, лечь на брезент палатки,
Или упасть крупой на ледники и снег.
А поутру опять мы шли с проводниками,
Манил неведомый и трудный перевал.
И лишь перевалив, могли присесть на камень
И сверить с картою полуденный привал.
Был август на земле тридцать второго года,
Он обжигал меня суровой чистотой.
- Литературная Осетия № 58
81

Была прозрачность в йем й горная свобода,
И кипяток ручьев, немолчный и крутой.
Сванетия.
НА ЛЕДНИКЕ
Вновь лунными сверкая льдами,
Всего на свете голубей,
Навстречу нам, сквозь ночь и камень,
Идет и стынет старый Цей.
1935.
ГОВОРИТ СТАРЫЙ ГОРЕЦ
И мне пора уйти из сакли
В последний путь, друзья! Не так ли?
Поклон коню, он в этой жизни
Служил мне так, как я отчизне.
1980.

СТРАНИЦЫ ВОСПОМИНАНИЙ
&$ч з.^ с-^о е^Чз еУ^> еЛ\э р^чэ гД^з еУ\чэ еЖ<? еЖэ ^1ф@]1^1@© ^
ВСТРЕЧИ С ОЛЬГОЙ
БЕРГГОЛЬЦ
(ИЗ ЗАПИСОК СТАРОГО ЖУРНАЛИСТА)
Ровно полвека отделяют меня от тех дней, когда среди сотрудников
владикавказской газеты «Власть труда» появилась хрупкая Ольга Берг-
1бльц, прибывшая в комсомольской юнгштурмовке на журналистскую
практику по путевке Ленинградского университета. Тогда, в 1930-м, ей,
двадцатилетней ленинградке с Невской заставы, все на Кавказе
казалось экзотичным. Величественная панорама снежных гор, буйство
Терека, зелень бульвара на Пролетарском проспекте, тенистые аллеи[
«трека», черкески горцев, шум азиатского базара, тишина тихих,
патриархально уютных улочек — все эти впечатления были новыми.
В ту пору редакция помещалась рядом с кинотеатром «Риччи», в
неприглядном угловом здании, г^е еще недавно, в годы НЭПа,
находилась частная столовая Парсаданова. В те времена журналисты не
имели хороших условий для работы. В бывшей столовой были отделены
легкими деревянными перегородками кабинет редактора и комната
машинисток. В заставленной письменными столами большой общей
комнате находились ответственный и литературный секретари редакции,
заведующие отделами и секторами, литературные сотрудники. В
смежной комнате, выходившей на улицу, помещался бухгалтер Мещеркин,
сидел заведующий отделом информации, он же и выпускающий,
старейший журналист города Д. 3. Вишневкнн, начавший свою газетную
деятельность еще в «Тереке» в одно время с С. М. Кировым.
Вместе с Ольгой Берггольц на практику прибыла и Зоя Колчина.
Коллектив газеты радушно встретил девушек-практиканток. Ведь
женщины в среде журналистов были тогда редкостью. Помогли им
устроиться, приглядеться, познакомиться с городом, его
достопримечательностями. Мне же, еще недавно бывшему ленинградским
корреспондентом журнала «Красное студенчество», было легко наладить самые
тесные дружеские отношения с Ольгой. Оказалось, мы были горячими
поклонниками В. В. Маяковского, бывали на выступлениях поэта перед
студентами университета и Герценовского института, в Доме^
работников просвещения. Ольга приехала на практику в июне 1930 года, когда
еще свежа была скорбь по недавно ушедшему из жизни «глашатаю
революции». Она рассказала, что, узнав о гибели Маяковского, горько
«ревела», а вечером на свой счет выехала в столицу на похороны. Я же
83

О смерти поэта узкал йа почте в станице Червленой, и в тот день й
школе крестьянской молодежи мы провели импровизированный вечер
в память Маяковского.
В национальных областях только начиналась коллективизация
сельского хозяйства и закладывались основы социалистического
индустриального строительства. Вместе с реконструкцией цехов «Кавцинка»,
освоением мощностей Мизурской обогатительной фабрики, проходками
новых штолен Садона, пробивкой тоннеля Гизельдонской ГЭС, вводом
в действие Бесланского маисового комбината и Ардонской консервной
фабрики росли и молодые кадры рабочего класса Северной Осетии. И
журналисты Владикавказа жили одними порывами, одними думами с
трудящимися города и примыкающих к нему национальных областей.
Город Владикавказ, его партийная организация, заводы и фабрики
постоянно шефствовали над ними, оказывали помощь первым колхозам
национальных областей, их предприятиям и новостройкам.
Первая большевистская колхозная весна протекала в обстановке
обострившейся классовой борьбы. Были убиты контрреволюционной
кулацкой бандой секретарь Ингушского обкома партии Черноглаз и
инструктор крайкома партии Жуковский. Их могилы тогда вместе с
другими жертвами гражданской войны находились в сквере на площади
Свободы, напоминая о необходимости революционной бдительности.
О грозных событиях гражданской войны еще напоминали руины
многих сожженных в августе 1918 года зданий. На улице Августовских
событий кирпичные стены жилых домов испещряли пулевые
выщербины. Бывшие казармы Апшеронского полка за Тереком жили памятью
о подлом выстреле белых казаков-бичераховцев летом 1918 года в
председателя Терского Совнаркома Ноя Буачидзе. Леса Сапицкой
будки напоминали о первых рабочих маевках. Братские могилы по дороге
к Реданту воскрешали в памяти одну из ужасных трагедий 1919 года—
казнь белогвардейцами многих тысяч бойцов Красной Армии.
Старинное здание театра служило напоминанием о проходившем в нем в
ноябре 1920 года съезде народов Терека, провозгласившем образование
Горской АССР.
На улицах города в те дни еще можно было встретить
легендарного героя —Хаджи-Мурата Дзарахохова с орденом Красного Знамени
над газырями черкески. Вдоль бульвара нередко показывался верхом
па горячем доне видный участник гражданской войны на Тереке,
военрук горских вузов Ф. Е. Тасуй. В 1919 году он был в числе тех, кто под
натиском деникинцев вместе с Серго Орджоникидзе уходил из
Владикавказа в горные ущелья Ингушетии. Теперь на его петлицах
поблескивал ромб комбрига. Поройу у постамента памятника В. И. Ленину
можно было увидеть человека из легенды — согбенного старика Цип-
пу Байматова. Одержимый одной страстью, горец из Кобанского
ущелья увлек партийных руководителей Северной Осетии своей идеей
обуздания мощного водопада П>рт и строительства в горах
высоконапорной Гизельдонской гидроэлектростанции. Теперь оно уже близилось
к концу.
Ольга узнавала от новых владикавказских друзей о событиях
гражданской войны, о жизни и деятельности во Владикавказе С. М. Кирова,
ставшего с 1926 года руководителем ленинградских большевиков; она
слышала легендарную эпопею Зелимхана, воплощенную в те годы в
кинофильме, снимавшемся во Владикавказе, историю Кавказской
войны; читала о пребывании во Владикавказе в 1829 году А. С. Пушкина.
Все это чрезвычайно интересовало ее. После первых прогулок по
заложенному в 1894 году в Ерофеевсксм саду велосипедному треку,
давшему затем имя парку на берегу Терека с двумя прудами, летним театром
84

и с романтической стрелкой в конце Тополевой аллеи, Ольгу потянуло
к стенам Владикавказской крепости, воздвигнутой на месте "аула Каи-
кай в 1884 году, бывшему атаманскому дворцу, Пущкинскому скверу,
где некогда размещался постоялый двор, в котором останавливались
А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, Л. Н. Толстой. Ольгу Берггольц
тянуло к бывшим азиатским торговым рядам на Краснорядской улице, к
красивому оригинальному зданию музея на горке, к Осетинской
церкви, ныне уже несуществующим храмам и другим памятникам старины.
На старом Владикавказском кладбище по могильным надгробным
надписям еще можно было в то время изучать события Кавказской войны.
Все это нравилось Ольге, заставляло ее по-иному представить и
осмыслить историю города с громкозвучащим названием Владикавказ.
Ей также было любопытно узнать и о свежих, недавних фактах
литературной жизни города — о выступлении в театре В. В.
Маяковского, пребывании в городе Максима Горького. Оба они оказали
влияние на нее как поэта. Не раз мне приходилось быть ее гидом по городу,
в котором я прожил с 1925 года, с момента поступления в Горский
педагогический институт и до перехода в 1928 году в Герценовский
институт в Ленинграде. Владикавказ и Ленинград стали тогда моими
любимыми городами. Я мог рассказывать Ольге о Владикавказе долго и
увлеченно.
Владикавказ уже имел к тому времени славную литературную
репутацию. Здесь начинал деятельность драматург и фельетонист М. А.
Булгаков. Преподаватель ГСХИ Л. Б. Беме, в доме отца которого жил
будущий автор «Белой гвардии», охотно рассказывал знакомым о
владикавказском периоде жизни писателя. Юрий Слезкин тут создавал
роман «Девушка с гор», Дзахо Гатуев — свои увлекательные повести.
Литературную страничку в газете «Власть труда» в 1930 году вел
Мисост Камбердиев. Это был стройный юноша, с первого взгляда
вызывавший симпатии всех, кто с ним сталкивался. Он окончил
литературное отделение рабфака искусств в Москве. Был очень одарен. Еще в
1927 году, в 18 лет, вместе с Нигером и Фарнионом выпустил сборник
стихов «Свирель». Писал и на русском.
Камбердиев был взыскателен к делу. Помню, как он подолгу
беседовал с авторами: наши столы стояли рядом. Помощь молодым поэтам
была традицией газеты. Мне приходилось быть свидетелем бесед и
споров Ольги с Мисостом о поэзии. (Благодаря Камбердиеву в газете
и появились некоторые стихи' Берггольц). Они постоянно касались
одного мучительного для всех нас события — смерти В. В. Маяковского.
Мисост и свое творчество начал учебой у Маяковского, внеся даже в
осетинскую лирику его новую' ритмику со смысловыми паузами.
Продиктовав заметки на машинку и выполнив задание для номера,
мы старались не задерживаться'в редакции. Это приводило к
обеднению языка, обилию газетных штампов. Ольга ехидно вылавливала
таких «блох» с газетных полос, подсчитывала, сколько раз в том или
другом нашем «опусе» употреблены глаголы «был» и «является». Зато
Мисост тщательно выписывал свои статьи от рукщ много раз поправлял
и переделывал написанное, прежде чем сдать для перепечатки
редакционной машинистке. Как-то, гуляя шумной ватагой по старому парку,
мы набрели на оживленно беседующих поэтов — Цомака, Нигера и
Мисоста. Бросилось в глаза, как любовно смотрели на своего молодого
товарища представители старшего поэтического поколения Осетии —
Гадиев и Джанаев. Для них Мисост олицетворял будущее родной
литературы. Но жизнь рассудила иначе. Когда я в 1934 году в качестве
корреспондента газеты «За индустриализацию» приехал во
Владикавказ, то с горечью узнал о кончине (в 22 года!) нашего любимца. С
85

1рустью я перелистал вышедший па осетинском языке незадолго до
смерти поэта первый отдельный его сборник стихов «Цин»...
Поездки по Северной Осетии вызвали у Ольги повышенный интерес
к ее культуре. О славных традициях осетинской поэзии, традициях,
заложенных еще Коста Хетагуровым, Ольга .узнала много интересного из
уст Камбердиева, а также редактора осетинской газеты Сармата Коси-
рати. Ей рассказали о тогдашних видных осетинских поэтах Цомакс
(М. Ю. Гадиеве, в ту пору ректоре ГПИ) и Нигере (Иване Джанаеве,
аспиранте того же института). Ольга была в курсе литературной
жизни города. Незадолго до того вышел поэтический сборник «Золотая
зурна» с оригинальными стихами местного поэта-альпиниста Михаила
Слободского. И сам он, стройный и скромный, иногда заходил в
редакцию. Ольга 29 июля 1930 года опубликовала в газете статью «О
творческом методе пролетарской литературы», коснувшись нашумевшего в
то время и вызвавшего горячие споры произведения А. Безыменского
«Выстрел». В том же номере газеты появилось и ее стихотворение
«Биография слова»:
Сперва у всех на языках,
Как привкус пороха, оно
Стальным сверканием штыка
С конца заострено.
Как пуля вытечет на грунт
Сквозь сердце мертвеца,
Так вместе с нею слово «Бунт»
Проходит сквозь сердца.
Но загнано в подполье
Нагайкой казака —
Оно проступит солью
Воззванья на листках.
Оно встречает восемь утр
И восемь полночей,— потом
Оно за кассой утлой
Встречается с свинцом.
И слово -сводит счеты здесь
За старое, за новое,*
Черным чернеет, словно месть,
Его набор свинцовый...
Проводя летние месяцы на практике, Ольга жила общими
интересами с коллективом «Власти труда». С ним она была на аванпостах
трудной и напряжённой борьбы. Все тогда называли по-военному:
«штурмовые ночи», «легкая кавалерия», «комсомольский поход»,
«штурм прорыва», «фронт строительства»... Об участии Ольги в этой
борьбе свидетельствуют ее живые и увлекательные очерки,
корреспонденции, статьи с разных участков социалистического строительства. В
самом городе то были предприятия: «Кавцинк», вагоноремонтный
завод, швейная фабрика, электростанция, макаронная фабрика, табачная,
принадлежавшая до революции отцу известного артиста Евгения Баг-
ратионовича Вахтангова, коньячный «сараджевскнй» завод и другие.
С редакционными заданиями Ольга побывала на многих из них.
Она посетила Гизельдонстрой, Мизурскую обогатительную фабрику,
Садонский рудник. Не преминула при этом прокатиться в вагонетке
одной из первых в СССР подвесной дороги, по которой свинцово-цин-
ковая руда Садона поступала в шаровые мельницы для флотационного
обогащения. Во время этого воздушного путешествия вагонетка
неожиданно остановилась, и Ольге пришлось пережить несколько
неприятных и тягостных минут. На Садонском руднике по лестницам
спускалась в штольни самых глубоких горизонтов. Может быть, тогда она
записала в блокноте:
Наш песенник — не соглядатай,
А сам артельщик-рудокоп...
Ольга посетила производственные цехи «Кавцинка», где выплавка
цинка и свинца тогда велась допотопными средствами — плавкой кон-
86

цеитратов в печах в огромных керамических ретортах. Летом рабочие
задыхались от жары, ядовитых сернистых испарений, простуживались
от дующих отовсюду сквозняков.
В газете за 3 июля 1930 года была'напечатана ее статья. «Севкав-
цинковский комсомол,— писала она,— берет под свое шефство наиболее
слабый в производственном-отношении свинцовый цех... Свинцовый
поход должен стать смотром выдержанности и преданности комсомольцев
«Кавцинка». Перед лицом всей заводской общественности поход
должен закончиться победой. Ни одного дезертира в свинцовом
комсомольском походе». Статья пронизана убежденным призывом: «Севкав-
цинковцы, покажите, что вы недаром носите имя Ленинского
комсомола!» Ленинградская комсомолка, в дальнейшем редактор молодежной
странички заводской многотиражки на знаменитой «Электросиле», она
находила нужные слова, говоря со своими
сверстниками-комсомольцами.
1 25 июня 1930 года в газете появился один из первых очерков
Ольги «Набираем высоту», посвященный Гизельдонстрою: «25 июня, когда
в Москве откроется XVI партсъезд, в Кобанском ущелье на Гизельдон-
строе состоится последняя сбойка, одна из трудных работ
строительства — проходка будет закончена. Сквозь известковую скалу, сквозь
породу доисторического обвала будет открыт путь воде. Это будет первая
в Союзе гидроэлектростанция по своей высоконапорности. Гизельдон
пройдет по этому пути свыше 2-х километров и с высоты 360 метров,
С рабочим напором в 304 метра бросится на турбины
гидроэлектростанции». И далее продолжала: «На 360-метровой высоте, в 9 и 5
забоях готовятся к сбойке, навстречу друг другу. Рвутся пневматические
молотки, люди налегают на них грудью. Струится Гизельдон! На горы
Осетии, где лепятся сторожевые башни и крепости старых веков,
наступает социалистическое электричество».
Редакция поручила Ольге освещать ход велопробега, часть
маршрута которого проходила по Северной Осетии. И вот в газете за 21
июля 1930 года появилась корреспонденция «Грузовик прошел по Военно-
Осетинской дороге». «По Военно-Осетинской дороге, мимо круч, на дне
которых цветет долина, мимо белейших водопадов, зубастых скал к
перевалу и вечному снегу, к высотам — закружшш легкие колеса
велосипедистов и грузные колеса Бюссинга. Грузовая машина не могла
пройти по дороге. Скалы оттеснили ее к самому краю пропасти. Ее колея
была шире колеи дороги. Но она прошла по Военно-Осетинской
дороге,— это факт. Это факт пролетарского молодого упорства и
выносливости. Агитгруппа по пути стлала мосты, производила земляные
работы, обивала кирками скалы, мешающие грузовику... И вот теперь
Военно-Осетинскую дорогу можно считать открытой для грузового
движения. Установилось прямое грузовое сообщение между Грузией и
Осетией. Это имеет огромное экономическое и политическое значение».
Со всем порывом молодости Ольга самовольно поехала дальше на
грузовике с участниками велопробега, добралась до Мамисонского
перевала. Позже в известной поэме «Твой путь» возникло несколько
упоминаний о Мамисо>не. Говоря об ужасах перенесенной ленинградцами
блокады, она вспомнила свою юность, когда «однажды на Мамисоне
искрящимся днем глядела в мир с неукротимой жаждой».
Рисуя грозный блокадный быт, она снова вспомнила Кавказ:
О девочка с вершины Мамисона, Пред ним ничто — веселье,
что знала ты о счастии? Оно Радость — прах,
неласково, сурово и бессонно Пред ним бессилен враг,
и с гибелью порой сопряжено. и тлен и страх...
87'

• 1930-й год был особенным в истории страны. То был год
становления колхозов. Газета была застрельщиком общегородских воскресников
для помощи пригородным колхозам в прополке. Молодые колхозы
Шалдона и Молоканской слободки часто прибегали к помощи -горожан.
В такие дни Ольга, повязав голову красной косынкой, в числе первых
выходила с женщинами, сотрудниками газеты, с машинистками
Ирочкой Демиденко и Зиночкой Андриасовой, литсотрудницей Женей Велик
и второй практиканткой Зоей Колчиной на прополку кукурузы и
подсолнуха. В газете за 1 июля она призывала: «На борьбу с сорняками,
на помощь пригородным колхозам мобилизованные должны выйти
организованно, с сознанием того, что их работа в эти горячие дни
должна дать максимум пользы».
Статья «Колхозный урожай» (30 июля) напоминала: «На полях.
Осетии урожай. Часть его еще цветет,— цветет кукуруза, цветут
подсолнухи, часть наливается зрелостью, часть уже связана в снопы, уже
обмолачивается. Невиданный урожай в Осетии, первый урожай,
созданный коллективным трудом. Первая массовая коллективная уборка
реализует урожай».
Широк был диапазон ранних статей Берггольц. «Садои требует» —
называется статья (17 августа), в которой обращалось внимание, что
соревнование и ударничество еще не получили на Садонском руднике
должного развития. «Сотни лучших комсомольцев, колхозников бросить
на помощь Садону!» — зовет она.— Значение Садонских рудников как
одних из основных рудников цветной металлургии огромно... Для
выполнения промфинплана необходимо устранить все имеющиеся
дефекты. Нужно организовать борьбу с текучестью, обеспечить бесперебойное
рабочее снабжение, заставить кооперацию выделить Садон как один из
наиболее ударных участков снабжения. Нужно разрешить скорее
вопрос о переводе Садона на централизованное снабжение».
За короткий срок летней практики в газете Ольга опубликовала
35 очерков, статей, корреспонденции, заметок и 2 стихотворения. Ее
второе стихотворение «Разведчик» появилось перед концом практики
22 августа. Характер и сущность газетных материалов достаточно
полно раскрывают приведенные выдержки. Газета «Власть труда» в те
годы, как и пятигорский «Терек», выходила вечером «на завтра».
Мальчишки-газетчики, бегая вечером с кипой газет по Пролетарскому
проспекту, громко кричали: «Власть труда» на завтра». Такому вечернему
выходу газеты с датой следующего дня соответствовал и режим
работы редакции. Рабочий день в ней начинался рано, в шесть часов. С
раннего утра все литсотрудники отправлялись по полученным накануне
заданиям и к 12 часам приходили «отписываться» — сдавать свои
материалы в номер. Уже в 2 часа дня основная работа в редакции
заканчивалась, в ней в ожидании последних телеграмм ТАСС оставался лишь
один Д. 3. Вишневкин. Сдав все материалы в номер, остальные
сотрудники во главе с редактором Власовым шли «подкрепляться» в
расположенный напротив редакции шашлычный подвал Мачабели. Съедалась
порция шашлыка, выпивался стакан кахетинского — никаких других
излишеств не допускалось. Из шашлычной ватагой шли на «трек» и там
отдыхали. Прочитывались коллективно газеты, журнальные новинки,
затевалось лодочное катанье на прудах, начинались сражения на
теннисных кортах...
В ту пору проблема газетных кадров решалась разными путями.
Притока свежих сил из вузов не было. Только в Ленинграде готовился
первый выпуск ГИЖа. Во «Власти труда» состав литсотрудников, как
тогда обычно было везде, обновлялся каждый раз с назначением
нового редактора, которого традиционно сопровождал «хвост» доверенных
88

и приближенных людей. Начали возникать и выдвиженцы из рабкоров,
но качественный уровень этой категории журналистов вначале был
невысок. В то время в нашей газете уже было несколько таких
выдвиженцев: рабочие Д. Березин, И. Куриленко, К- Юстус, швейница Женя
Велик. Надолго задержалась на газетной работе Женя Велик, которая
еще много лет работала во «Власти труда», «Пролетарии Осетии»,
«Социалистической Осетии». Бывший рабкор Даня Березин позднее был
назначен редактором районной газеты в станицу Белореченскую на
Кубань, а позже ушел в армейскую печать, вместе с Д. Ортенбергом
отличился в газете в дни боев на Халхин-Голе, а с начала
советско-финской -войны редактировал газету Ленинградского фронта «На страже
Родины». Он был «крестным отцом» родившегося тогда в зимнюю
кампанию 1939—1940 гг. под пером А. Т. Твардовского образа Васи
Теркина. Ольга в ту пору встретилась с Березиным в Ленинграде, и они
тепло вспомнили годы юности во Владикавказе.
Комсомолка-максималистка, настоящее дитя своего поколения,
Ольга с радостью вошла в нашу журналистскую бытовую «коммуну»,
в которой жило и питалось несколько сотрудников газеты. В доме № 40
на Надтеречной улице неподалеку от Суннитской мечети, было всегда
весело и оживленно. Молодые журналисты Владикавказа, охотно
принявшие Ольгу в свою «коммуну», вместе делили работу и досуг.
Обычно около 4-5 часов дня, когда все члены «коммуны» находились на
«треке», с левого берега на весь парк разносился призыв хозяйки:
«Мальчики, обедать!» Обед был своеобразным пиршеством кулинарии и
ристалищем остроумия. Не прекращались задорные шутки, смех,
остроты, розыгрыши. Ольга с языком острым, как бритва, была душой
компании. Ее язвительные словечки уже тогда метко разили малейшие
проявления мещанства и обывательщины. При чьей-либо неудачной
остроте самый младший член «коммуны» Костя Яроцкий мрачно
произносил: «Ольга, пощекочи!»...
Все тогда были молоды, никто не обременял себя вещами. Рано,
на зорьке, наскоро выпив по чашке молока с ломтем лаваша или
чурека, торопились разбежаться по редакционным заданиям.
Комсомольская строгая юнгштурмовка цвета хаки, в которой
Ольга появилась во Владикавказе, скоро оказалась непригодной для
знойного южного города. Пришлось сменить ее на более удобное и
подходящее летнее платье. Было у нее и легкое кружевное «парадное»
платьице, которое она надевала во время вечернего выхода в город.
Первое время дружно ходили «коммуной» в парк на концерты
симфонического оркестра с дирижером Долидзе, в кинотеатры «Риччи»,
«Пате», «Гигант» смотреть кинокомедии с Игорем Ильинским и Кторовым,
Патом и Паташоном, Дугласом Фебенксом и Мери Пикфорд, Бесте-
ром Китоном и другими тогдашними, кинокумирами. Захаживали
гурьбой в летний сад-ресторан при гостинице, где были устроены легкие
беседки для публики. Посещали и театральную шашлычную — подвал
на углу Театральной площади. Ольге в ней особенно импонировал
торжественный выход повара в черкеске и папахе с пуком шампуров в
руках и с блюдом кавказской зелени. Тут же им разрезались огромные
лимоны и их сок выдавливался на брызжущий бараньим жиром
ароматный шашлык. Такое экзотическое зрелище было ей в диковину, и
она не переставала восторгаться. Видя в центре шумной и молодой
компании миловидную девушку, повар подходил к ней и по-кавказски
любезно справлялся: «Ну, как шашлык?» Все восхищенно благодарили
и жали ему руку. Позже начались поездки в командировки, и
совместные прогулки стали реже. От того давнего времени осталась
фотография, запечатлевшая на лужайке в парке всю нашу «Надтеречную жур-
89

налистскую коммуну», сложившуюся летом 1930 года. Ольга находится
в центре. Слева направо: Е. Лубин, К- Яроцкий, Л. Леонидов, В. Яроц-
кий, Д. Березин, В. Дойников.
Поездки в командировки по Северной Осетии доставляли Ольге
огромное удовольствие. Возвращаясь, она с милой картавинкой в речи
упоенно рассказывала о своих впечатлениях. Позже она скажет в
стихах:
...И вновь одна, совсем одна — в дорогу.
Желанный путь неведом и далек.
И в сердце жжет свобода и тревога,
А в тамбуре — свистящий холодок.
Для нее — дочери поколения, строившего Днепрострой, Турксиб,
Кузнецкстрой и Магнитку, комсомольская юнгштурмовка стала столь
же обычной, как когда-то в гражданскую войну комиссарская кожанка.
Она была ленинградкой, питерской по самой своей душевной природе.
Смертельно ненавидела ложь, трусость, зазнайство, чванство,
равнодушие к делу и людям. «Ах, какая оригинальная фраза, какая свежая
мысль!» — язвительно могла сказать она по поводу какой-либо глупой
и пошлой фразы собеседника. Такой она и осталась. В одном
издательстве при рассмотрении ее книги она услышала: «То, что вы любите
родину,— видно из книги... Но надо бы сказать, за что». Она ответила:
«Если бы любила за машину или дачу — сказала бы, так, знаете,
трудно!»
Писатель А. Крон в воспоминаниях верно отменил, какой разной
возникала Ольга перед знакомыми: «То трогательно нежной, то до
грубости резкой, радостно доверчивой и угрюмо замкнутой, расточительно
щедрой и неожиданно скуповатой, по комсомольски простой в
обращении и высокомерно-отчужденной». Она, действительно, соединяла в
своем облике и предельную женственность, чарующую мягкость и
принятую в ту пору в комсомольской среде грубоватость, резкость и
прямоту. Не дай бог было попасться ей на острый язычок! Знакомого
журналиста, подписывавшегося «Мих. Алтайский», за строчкогонство
и халтуру прозвала «Халт-айский». Нашего репортера Володю Яроцко-
го за несколько манерные его заметки называла «Юродским».
Писательский дом в Ленинграде, где не было предусмотрено в квартирах
кухонь, окрестила «Слезой социализма».
...Но вот пролетели месяцы летней газетной практики. Надо было
возвращаться в Ленинград. Прощальный взмах руки из окна вагона,
и Ольга покинула Владикавказ.
В декабре 193Р года, окончив университет, она вместе со вторым
мужем Н. С. Молчановым была направлена на работу в Алма-Ату в
краевую газету «Советская степь», которая остро нуждалась в молодых
кадрах. В то время и я, расставшись с «Властью труда», где
произошла очередная смена руководства, оказался снова в Ленинграде в газете
«Смена». Там летом 1931 года меня нашла весточка от Ольги —
предложение приехать в Алма-Ату на работу в их газету. Вслед за письмом
пришла аналогичная телеграмма от секретаря редакции, а за ней
прибыли подъемные деньги на дорогу.
Сборы были недолги, по пословице: «Голому собраться, только
подпоясаться». Выбрав самый сложный маршрут — до Омска по
железной дороге, затем пароходом по Иртышу до города Достоевского —
Семипалатинска и далее по новому Турксибу до Алма-Аты,— я
отправился в двухнедельный путь. При встрече с Ольгой в Алма-Ате приятно
было узнать, что она твердо решила идти по журналистской стезе.
Работала в сельскохозяйственном отделе. В газете сотрудничал и ее муж
90

Коля Молчанов. Аспирантуре у профессора Евгеньева-Максимова он
предпочел газетный строкомер. Из Ленинграда -в газете еще был
выпускник ГИЖа способный и одаренный журналист Моня Шапиро,
ныне писатель-сатирик, известный фельетонами в «Крокодиле» за
подписью С. Шатров. Помню наши горячие с ним споры, кому первому
читать печатавшийся в журнале «30 дней» роман «12 стульев» Ильфа и
Петрова. В газете работал тогда и поэт Андрей Алдан-Семенов, ныне
приобретший известность своими историческими романами. Казахстан
в те годы был' краем новостроек. Работа в промышленном отделе не
позволяла долго засиживаться в Алма-Ате. Начались увлекательные
поездки на пароходе по Балхашу, в Коунрад — площадку еще только
строящегося Прибалхашского медеплавильного завода, в Караганду и
другие места...
Следующая встреча с Ольгой произошла через несколько лет на
ленинградском заводе «Электросила». Она редактировала
комсомольскую страничку в многотиражке, я был корреспондентом газеты «За
индустриализацию». К тому времени в ленинградском издательстве
вышла ее повесть «Журналисты», где отразились впечатления о,т работы в
«Советской степи». В лице героини повести Тани Козловой, мечтающей
стать Ларисой Рейснер «реконструктивного периода», легко
угадывались черты самой Ольги. Один из персонажей в дневнике дал ее
удивительно похожий портрет: «Сегодня напротив меня сидит рыжеватая
девушка... Сидит,'как картина какого-нибудь француза: вся розовая и
рыжеватая в ярко-зеленом. Закладывает за уши волоса... Она говорит:
«братва», «поди к черту», «не трепись»... Повесть была дорога Ольге
как память о годах журналистской молодости. Автор книги о жизни и
творчестве Ольги Берггольц «От сердца к сердцу» Д. Хренков
рассказывает, как гневно встретила Ольга его предложение не включать
повесть «Журналисты» в готовившееся" собрание ее сочинений.
— Да известно ли вам, милостивый государь,— отчужденно и
холодно сказала она,— что значит для меня эта повесть? Как я могу
отказаться от нее, если у нее — мои имя, отчество и фамилия.
В ответ на реплику Хренкова, что за минувшие десятилетия Ольга
Федоровна Берггольц далеко ушла от автора «Журналистов», та дала
резкую отповедь.
— Ах, так вы любите нас чистенькими, -достигшими
признательности и даже, слава богу, наград! Но мне важно, очень важно, чтобы
мой читатель увидел, как мы начинали...
Д. Т. Хренков в своей книге прошел мимо важного этапа жизни
Ольги Берггольц — ее работы в газете «Власть труда» в 1930 году. То
же относится и к составителям сборника «Вспоминая Ольгу Берггольц»
(Л., 1979) Г. М. Цуриковой и И. С. Кузьмичеву, ни словом не
обмолвившимся в предисловии о пребывании Ольги во Владикавказе. А ведь
время, проведенное ею на практике во Владикавказе, не прошло
бесследно! Здесь ковался ее талант страстного поэта-публициста,
умеющего жить вместе со всей страной, печатались разнообразные по
содержанию статьи, У корреспонденции, очерки, стихотворения. В Алма-Ате,
где она работала в качестве руководителя секции животноводства,
хлопководства и оседания кочевников, такой возможности для
разностороннего проявления литературных способностей у нее уже не было.
Говорю это как человек, работавший вместе с ней и во «Власти труда»
и в «Советской степи».
В конце 1931 года Ольга вернулась из Казахстана в Ленинград
и тогда же познакомилась с А. М. Горьким. По ее признанию, это
знакомство оставило неизгладимый след. Горький дивился
комсомольскому максимализму Ольги и предсказывал ей тяжелую жизнь. Действи-
91

тельно, жизнь не баловала ее и провела сквозь тягчайшие испытания.
Были любовь и война, клевета и слава. Подобно словам реквиема
А. В. Луначарского, высеченным на камне братской могилы на
Марсовом поле, ее слова «Никто не забыт, и ничто не забыто» выбиты на
гранитных плитах Пискаревского кладбища, где погребены жертвы
блокады Ленинграда. Проникновенны строки Ольги из стихотворения
«Дальним друзьям», обращенные к товарищам в дальней стороне:
Может быть, на все хв^лаеч силы,
что заветы юности храня,
никого из вас не разлюбила,
никого из вас не позабыла,
вас, не позабывших про меня.
И мы не забыли тебя, Ольга!..
г. Пятигорск.
Л. ЛЕОНИДОВ

ПУБЛИЦИСТИКА
БОРИС МОСТИЕВ,
доктор исторических наук
КАВКАЗ И ГОРЦЫ
В ПУБЛИЦИСТИКЕ С. М. КИРОВА
Публицистика С. М. Кирова обширна и многогранна. Нет таких
актуальных' общественно-политических, экономических и культурных
проблем российской действительности эпохи империализма, по которым
он не сказал бы своего слова. Как известно, сотрудничая во
владикавказской газете «Терек» с 1909 г. по 1917 г., он опубликовал свыше 3000
статей, фельетонов, заметок, рецензий. Эти статьи в совокупности
характеризуют его как талантливого журналиста-публициста, мыслителя
и теоретика большевистской партии, как великого борца за интересы
трудящихся.
За сравнительно короткий период Киров тщательно изучил
историю, культуру, быт, нравы, обычаи и традиции горских народов,
познакомился со многими представителями местной демократической
интеллигенции, разобрался в специфике края, изучил его политическую
обстановку. Уже первые публикации свидетельствовали о его
сочувственном отношении к тяжелой доле горцев. В своих статьях он обсуждает
вопрос о небходимости внести в горские сакли культуру и образование.
Разоблачая фальшивых «друзей» горцев — публицистов из
реакционного лагеря, всячески третировавших их оскорбительными эпитетами,
Киров писал с иронией: «Можно подумать, что Кавказ находится где-то
за тридевять земель и в нем господствует чисто варварская культура»
(газ. «Терек», 21 ноября 1910 г.). И как бы продолжая эту мысль, он
отвечает фальсификаторам: «В быту и традициях горцев угадывается
столько сдержанного благородства, столько моментов самобытности и
древней культуры, что этим может гордиться любой цивилизованный
народ» (газ. «Кубанский край», 11 ноября 1913 г.).
С. М. Киров откликался почхи на все события, имевшие место в
Осетии и других национальных районах Терека. Он гневно бичевал
царизм за его великодержавно-шовинистическую политику, неуклонно
проводимую в отношении национальных окраин. Киров писал: «Развитие
народного образования вообще и высшего в частности — верное
средство борьбы с некультурностью. Однако о высшей школе на Кавказе
говорят уже несколько лет, а осуществление ее в ближайшее время
весьма проблематично. В общем во всех областях жизни развитие окраин
сильно тормозится, все реформы проходят мимо них...» Его возмущала
политика царизма, запрещавшая преподавание на родном языке в
школах, «говорить на своем собственном, родном языке, на котором матери
пели своим детям колыбельные песни» («Терек», 25 марта 1917 г.).
Но царизм обходил Кавказ и в других важных вопросах, в том
числе и в делах местного самоуправления. Как известно, земство здесь
не было введено. Только,в 1913 году в правительственных кругах об-
93

нуждался проект создания земств, в ряде окрйинйых губерний, но
Кавказ опять обошли, из-за того, якобы, что он не созрел еш^е для
земского самоуправления.
Киров разоблачал несостоятельность такого довода, констатируя,
что Кавказ лучше подготовлен для земского самоуправления, чем,
например, Тобольская губерния. Но царизм, подчеркивал он, опасался,
как бы нововведение не дало толчок политическому пробуждению и
подъему национально-освободительного движения народов
многонационального края.
Киров отмечал, что «решить кавказскую проблему в рамках
существующей государственности невозможно», и хотя «местные
реформы идут мимо Кавказа с его огромной многообразной и
пробуждающейся жизнью», все же нужно «сделать хоть немножко, чтобы
разбудить веками дремавшие творческие силы горцев и помочь им
приобщиться к современной цивилизации» («Терек», 18 сентября 19(13 г.).
Обращают на себя внимание статьи С. М. Кирова, посвященные
народному просвещению, осетинской культуре и ее отдельным
деятелям. Всякое прогрессивное начинание местной интеллигенции находило
положительный отклик с его стороны. Так, в статье «Первый камень»
он приветствовал инициативу • местной интеллигенции о строительстве
во Владикавказе Народного дома и призывал сделать все возможное
для его успешного завершения. В другой статье «Дорогая школа» он
поддерживал идею об открытии во Владикавказе специального
заведения — политехникума, ибо в такой школе" нуждался не только
Владикавказ, но и весь Северный Кавказ.
Киров, радуя за народное образование и поддерживая инициативу
местных прогрессивных деятелей, одновременно беспощадно бичевал
обскурантизм царских чиновников. Когда, например, в связи с
империалистической войной местные власти закрыли владикавказскую
двухклассную ремесленную школу, он в статье «История одной школы»
выразил протест и возмущение передовой общественности города и края,
потребовал ее восстановления, и она была вновь открыта.
Много статей посвятил Сергей Миронович вопросам местной
жизни. Он писал о состоянии владикавказского городского хозяйства, о
представителях городских властей, обвиняя их в том, что они «все
больше и больше усваивают психологию самых обыкновенных торгашей»;
о жилищных нуждах города и высокой квартплате; о жадных
домовладельцах, которые с целью повышения доходов «использовали под
жилье подвалы и другие грязные помещения, самым бесцеремонным
образом эксплуатируя и грабя городскую бедноту»; о
Владикавказском «политехническом обществе», создание которого он считал
«довольно заметным проблеском на тусклом горизонте владикавказской
жизни»; о политике насильственного обрусения горцев, беспощадно
бичуя ее проводников, и т. д.
Особый интерес представляют его статьи, посвященные вопросам
литературы, искусства, театра. Некоторые из осетинских писателей и
революционеров — С. Мамсуров, Г. Цаголов, Дз. Гатуев, А. Гулуев,
С. Такоев, В. Абаев и др. находились с Кировым в большой дружбе.
Поэтому не случайно и то, что почти все они оставили ценные
воспоминания о нем.
С. М. Киров как коммунист-интернационалист был страстным
проповедником идей братства и дружбы народов. Он беспощадно
разоблачал тех, кто разжигал вражду между народами, раскрывая ее
конкретных виновников. «Вся беда в том,— писал он,— что казаками и
горцами правили люди, чуждые интересам народа» (Киров С. М. Избранное,
статьи и речи. М., 1957, сн. 20). Обращаясь к горцам и казакам, он го-
94

ворил: «Ёаши враги — это не •трудовые казаки, йе обездоленные горцы,
а русские и национальные богатеи, царские офицеры и чиновники, а
главный враг — это русский царь» (ЦПАИМЛ, ф. 80, оп. 18,
л. 21).
Если в дооктябрьский период среди горских народов и трудового
казачества была проведена определенная работа в духе дружбы и
братства,— а она была проведена,— то в этом заслуга С. М. Кирова.
Сам Сергей Миронович по этому вопросу говорил: «Если бы долгими
годами мы не занимались воспитанием людей в духе пролетарского
интернационализма и дружбы народов, то сегодня наше положение было
бы куда сложнее» («Терек», 18 мая 1917 г.).
Забегая вперед, отметим, что Киров вскоре после Февральской
революции в статье «Воскресшие из гетто», говоря о положении горцев
в прошлом и бичуя Временное буржуазное правительство за велико- .
державно-шовинистическую политику, писал: «Россия долго была
жестокой мачехой для целых народностей. Они воскресли из страшного
ада... Мы, представители так называемой великодержавной народности,
даже не, представляли себе, в каком беспощадном унижении
находились наши собратья по отечеству... Да будь ты проклята, царская
Россия, утопающая в слезах обездоленных сынов, захлебывающихся в
крови своих пасынков! Воскресший народ должен твердо идти вперед, ибо
только там последние ключи свободы и счастья» (там же, 25 марта
1917 г.).
«Наши собратья по отечеству» — вот кредо Кирова по отношению
ко всем нерусским народам. Отсюда и его отношение к передовым
деятелям культуры нерусских народов. Он хорошо знал прогрессивных
деятелей общественного движения и культуры осетин и других горских
народов того периода. Высоко ценил Коста Хетагурова, отлично
сознавал его популярность, его общественную значимость. Поэтому вполне
понятна та бережность, чуткость, с каким относился он к творчеству
великого сына осетинского народа. Киров видел в певце обездоленных
и угнетенных горцев огромную революционизирующую силу, мощный ч
фактор идейного и нравственного воздействия на массы.
По инициативе Кирова газета «Терек» нередко помещала его стихи,
а также статьи и другие материалы, посвященные памяти Коста.
В 1916 году, в связи с 10-летием со дня^смерти К- Л. Хетагурова,
по инициативе Кирова газета «Терек» опубликовала несколько статей,
посвященных жизни и общественно-литературной деятельности Коста.
Среди этих материалов была и статья молодого учителя В. Д. Абаева.
В пей говорилось: «В народной массе осетин все возвышенное, все
лучшее, светлое и прекрасное, связано с именем Коста. Коста — гений,
творец, альтруист, путеводная звезда униженных и оскорбленных — вот
понятия осетин, из которых слагается народный памятник
поэту-гражданину».
При содействии Кирова в газете «Терек» печатались статьи
известных осетинских демократов-публицистов А. Гассиева, X. Уруймагова,
Д. Гйбизова, Е. Бритаева, Г. Цаголова, С. Мамсурова и др.
С. М. Киров с большим вниманием и заботой относился к культуре
кавказских народов, поддерживал многих начинающих писателей.
Борясь за культурный подъем горских народов, Сергей Миронович
обращал внимание прогрессивных людей русского общества на
необходимость тщательного изучения Кавказа, призывал верить в могучие
затаенные силы горских народов, создавать необходимые условия для
«освоения кавказской целины».
«Между тем,— писал он,— если смотреть на Кавказ открытыми
глазами, без всякого предвзятого мнения, то мы найдем в нем много
95

элементов совершенно мирной культурной работы... Й вместо того,
чтобы по возможности возделывать непочатую кавказскую ниву, чтобы по
мере сил содействовать произрастанию в ней здоровых зерен
культурной жизни, интересующаяся Кавказом столичная пресса преподносит
своим наивным читателям обширные повести «В стране абреков и
прочих!»
Эти проникновенные слова Кирова о Кавказе, о его мужественных
и трудолюбивых народах являлись как бы программой его
революционной и культурно-прогрессивной деятельности на Северном Кавказе.
Вспоминая отношение С. М. Кирова к литературе, искусству,
театру, к новой пролетарской литературе и ее кадрам, следует подчеркнуть,
что его смелая борьба против реакции и ее вдохновителей сыграла
большую роль в идеологической борьбе большевистской партии в
победе новой, социалистической литературы вообще, литературы народов
Северного Кавказа в частности.
Особо следует сказать о таких статьях Кирова, как «На берегах
Терека» и «Деникин на Кавказе». Это документы огромного
исторического значения. Без них и других кировских материалов трудно было
бы воссоздать подлинную историю Октября и гражданской войны на
Тереке, разобраться в сущности тактики и национальной политики
большевиков на Северном Кавказе.
Приведем его некоторые высказывания, имеющие принципиальное
значение для освещения героической борьбы трудящихся края за
установление Советской власти.
Так, С. М. Киров показал, что революция к горцам была не
привнесена извне, ибо ее предпосылки в значительной степени созрели в
крае, подчеркнул, что «там, где современность успела провести
глубокие социальные борозды, идея рабоче-крестьянской революции пускает
все более и более глубокие корни. В этом отношении особенно
характерно положение в Осетии. Осетины давно знают, что такое капитализм,
не только отечественный, но и заокеанский, многие и многие из них
годами живали в Америке, Канаде и там подлинно испытали
капиталистическую эксплуатацию» (Борьба за Советскую власть в Северной
Осетии. Сб. документов и материалов. 1957 г., сн. 103>. И далее:
«Глубокая дифференциация в деревне Осетии широко содействует
классовой борьбе и усвоению деревенской беднотой лозунгов революции».
Важной силой социалистической революции в Осетии была партия
«Кермен». С. М. Киров еще в те годы отмечал, что два главных
фактора — знакомство осетин с капиталистической эксплуатацией и
глубокая социальная дифференциация в осетинской деревне — «привели к
тому, что почти в начале революции в Осетии возникла политическая
партия «Кермен»... Влияние партии «Керм'ен» огромно. Едва ли можно
найти селение, где бы не было членов ее».
Более определенно и более четко о партии «Кермен» он
высказался на совещании коммунистических организаций Дона и Северного
Кавказа 27—29 октября 1920 года, где он сказал: «Была здесь партия
«Кермен», это тоже большевистская партия, только приспособленная
к осетинским условиям... Впоследствии решено было снять эту вывеску
и слить ее с нашей» (ЦПА ИМЛ, ф. 354, ед. хр. 44, оп. 1). ,
С. М. Киров правильно констатировал, что после февральской ре-
волюции,^ а особенно после Октября, сильно возросло политическое и
классовое сознание горского населения. «Трудовое население Терской
области, несмотря на свою отсталость и в культурном и политическом
отношении, все яснее и определеннее сознает, где его друзья и где
враги... В горских аулах,— писал он далее,— уже посеяна мысль о том,
что угнетение,одинаково тягостно для населения, откуда бы это угне-
96

тейие ни исходило...» (Борьба за Советскую власть в Северной Осетии,
сн. 105).
С. М. Киров неоднократно отмечал ожесточенный характер
завязавшейся борьбы трудящихся Осетии с белогвардейскими бандами. Он
писал, что в ходе славной борьбы партизан и трудящихся горцев
против белых авангардную роль выполняли коммунисты.. По его
материалам газета «Правда» 17 октября 1919 г. сообщала, что «движением
восставших горцев руководит осетинская коммунистическая партия
«Кермен», мужественно ведущая пропаганду».
Общеизвестна роль С. М. Кирова в подготовке всенародного
восстания в тылу врага. Сергей Миронович в 1919 г., находясь в
Астрахани и руководя ее обороной, одновременно поддерживал активную связь
с Северным Кавказом, с Кавказским краевым комитетом партии.
Выполняя директивы ЦК и лично В. И. Ленина, он руководил подготовкой
вооруженного восстания горцев в тылу Деникина.
В период проведения социалистической революции на Северном
Кавказе и жестокой борьбы с деникинской контрреволюцией в крае
между его народами установилась братская и боевая дружба. В этом
была большая заслуга и Кирова. Он цементировал и ковал эту дружбу
вместе с Г. К. Орджоникидзе, С. Г. Буачидзе, Г. Цаголовым, А. Шери-
повым, Б. Калмыковым и др.
С. М. Киров хорошо знал специфику жизни горцев Северного
Кавказа, глубоко верил в их творческие и революционные "возможности.
Жизнь подтвердила его веру. «Мы должны сказать,— писал он,— что
,не только красота скрывается в горах Кавказа, но что эта цепь горных
скал явится той могучей преградой, о которую разобьются все силы
реакции, что в диких горных ущельях слышен не только вой ветра, но"
там слышны революционные песни затаенных надежд истинных сынов
демократии», и горцы Северного Кавказа хорошо поняли, что «не на
штыках немцев и турок свобода, равенство и братство, порядок
Кавказа, а в его собственных руках, поднимающих знамя Советской
власти» (Избранные статьи и речи, сн. 36, 42).
Таким образом, С. М. Киров, будучи одним из талантливых
руководителей революционного движения на Северном Кавказе в 1917—
1920 годах, сыграл огромную роль не только в пропаганде и
теоретическом развитии ленинской национальной политики, но и в практическом
ее осуществлении в крае.
Приведенные высказывания Кирова позволяют сделать следующие
выводы.
В публицистике С. М. Кирова обобщен огромный материал по
Северному Кавказу, особенно по Тереку, глубоко раскрыта социально-
экономическая и политическая жизнь горских народов. Именно поэтому
он так умело определял политику и тактику Терской областной
партийной организации в сложных условиях социальных и политических
взаимоотношений в 1909—1920 годы. Его статьи разъясняли
демократической общественности правильное марксистское понимание прежде
всего национального вопроса, а также других вопросов, которые были в
них предметом обсуждения, размышления и анализа. *
Своей революционной публицистикой, критикой самодержавия,
беззакония и произвола его местных ставленников С. М. Киров пробуждал
передовую общественную мысль, направлял в революционное русло
недовольство широких народных масс, способствовал развитию
классового самосознания и политического роста горских народов. Его статьи
духовно вооружали местную демократическую интеллигенцию
революционным миропониманием социально-экономических отношений,
помогали ей стать на правильный путь революционной борьбы.
7 Литературная Осетия № 58
97

АЛЕКСАНДР БЯЗЫРОВ
ОБЩЕЕ И КОНКРЕТНОЕ
В ПЕЙЗАЖНОЙ ЛИРИКЕ КОСТА
Великий критик В. Г. Белинский писал о стихах Пушкина:
«Определенность есть свойство великих поэтов, и Пушкин вполне обладал
этим свойством. Ограниченные люди ставили его поэзии в вину, что она
все оземляет и овеществляет,— обвинение, которое обнаруживает
решительное отсутствие эстетического чувства, самое грубое неразумение
поэзии... Поэт не терпит отвлеченных представлений: творя, он мыслит
образами, а всякий образ только тогда и прекрасен, когда определен и
вполне доступен созерцанию.
Этот природный дар мышления образами присущ и Коста Хетагу-
рову, а сочетание таланта поэта и таланта художника в одном лице
проявляется как в стиле поэтической речи, так и в изобразительных *
средствах живописи и графики поэта.
Известно, что одни слова больше воздействуют на понятийное
мышление читателя, как, например, абстрактные существительные и
числительные, а другие больше трогают художественное мышление,
способствуя возникновению представлений, образов, «копий» конкретных
единичных предметов, обозначаемых этими словами. В логике это будут
слова с родовым понятием (дерево, куст, цветы) и слова с видовым
понятием (яблоня, смородина, ландыш). Чем ближе значение слова к
данному конкретному единичному предмету, тем это слово изобрази-
тельнее, тем оно легче вызовет в воображении читателя облик, внешний
вид, образ предмета.
Сравним, к примеру, слова «растение», «дерево» и «дуб». Каждое
из них своим значением . последовательно охватывает меньший круг
предметов и все более приближается к конкретному единичному
предмету — «этот дуб». А если еще уточнить его эпитетами «развесистый»,
«высокий», «тенистый» или еще какими-либо другими, то перед взором
читателя встанет определенный видимый глазом «этот дуб», и в таком
случае роль, эпитетов сводится к конкретизации предмета, к его
индивидуализации.
И, наоборот, чем шире круг предметов, охватываемых значением
данного слова, тем оно отвлеченнее, более абстрактно и более
понятийно и тем дальше отодвигается его значение от единичного «этого
предмета». Если слово «дуб» отождествляет группу одной породы (или
вида), то слово «дерево» охватывает все породы (или виды) деревьев —
акация, лимон, ель и т. д., а слово «растение» дает понятие о еще более
, широком круге предметов, включающем все роды и виды растительного
царства.
• Естественно, что человек своими органами чувства воспринимает
не вообще растение, не вообще дерево, куст, а конкретные единичные
явления: «этот клен», «эта роза», «этот терновник», «эта крапива» и т. д.
со всеми их стволами, стеблями, листьями, ветками и т. д. Поэтому,
98

скажем, художник рисует на полотне красками конкретное единичное!
.или ромашку, или сосну, березу, сирень и т. д., а не вообще цветы или
деревья. Так рисует словами и поэт.
Вот картина лета в стихотворении Коста:
Хур судзы... Уырыдзы Солнце палит... Морковь
Хаерынаен бгеззы... ' Для еды уже годна...
Чн хъэедэей рэегъаедаей Кто из лесу спелую
Сырх маенаергъ хаессы; Красную малину несет;
Чи халсаргей каемтты Кто из съедобных трав в ущельях
Л^ргъаемттзэ баэтты... Охапки связывает...
Хуыскъаелаей, аехсаераей Клубни топинамбура, орехи
Каем цаэуынц рзэтты! Где еще умещаются за пазухой!
Здесь мы видим не слова с родовым понятием: «овощи», «кусты»,
«плоды» и «ягоды», а видового значения слова: «морковь», «малина»,
«топинамбур» и «орех». А слово «малина» снабжено еще более
конкретизирующими эпитетами «спелая» и «красная». Лишь слово «халсар»
со значением «съедобная трава» может иметь родовое значение по
отношению к травам «карог» (свербега), «хуырхаег» (щавель), «гаенгае-
лы» (кервель) и др.
А вот картина осени в горах:
Л:хсаелы аезгъаелы, Можжевельник осыпается,
Лжджирттжг фзэбур, ' Птичья гречиха пожелтела,
Мигъ бады цаегаты,— Туман осел на северном склоне,—
Нзэ йзз тавы хур! Не пригревает его солнце!
Здесь тоже вместо слов родового значения «куст», «трава», «гора»
имеем видового значения слова — «можжевельник», «птичья гречиха»
и «северный склон горы», на который солнечные лучи уже не падают,
как летом, когда солнце в зените. Причем, важна одна особенность:
Коста рисует не вообще лето или не вообще осень, а конкретный
определенный момент и в определенном месте,— в горах, в ущелье.
Вот почему оказалось неуместным, когда в первом издании
«Осетинской лиры» в 1899 году в стихотворении «Осень» авторское слово
«можжевельник» было заменено словом «орех»: аэхсаер аезгъаелы
(орешек осыпается).
Как известно, можжевельник—это хвойное растение с небольшими
ягодообразными семенными черно-синими шишками, используемыми для
ароматизации вин и ликеров. Из 30 видов можжевельника на Кавказе
произрастает восемь видов. И вот вместо горного хвойного деревца
читателю преподнесен лиственный и негорный орешек, отчего нарушены,
во-первых, локализация картины осени в горах, а во-вторых,—
внутреннее созвучие в стихе: в.место ,эехсэелы аезгъаелы получилось неравно-
звучие аехсаер аезгъаелы.
«Поэзия... самые отвлеченные понятия воплощает в живые и
прекрасные образы, в которых мысль сквозит, как свет в граненом
хрустале. Поэт видит во всем формы, краски и всему дает форму и цвет,
овеществляет невещественное, делает земным небесное»,— так
характеризует творчество поэта В. Г. Белинский.
Самые нематериальные, невещественные идеи и чувства поэт
выражает через чувственно-наглядное, воспринимаемое глазом и ухом, через
доступное созерцанию. У поэта пейзажная лирика становится
воплощением чувства любви, разочарования, понятия невозможности
реализации желания, понятия долга, чести. Вспомним школьный
хрестоматийный пример—.стихотворение М. Лермонтова «Белеет парус одинокий».
Как известно, это не только морской пейзаж, но еще и изображение
99

смелого до безумия и одинокого в бурях жизни человека, однако все
это выражено не прямо, непосредственно, а через имеющую форму и
краски картину.
И большой художник-поэт Коста не прошел, не мог пройти мимо
такого художественного выражения чувства и идеи через пейзаж.
В своем субъективном стихотворении «Да, встретились напрасно
мы с тобою» поэт прямо, непосредственно выражает свое чувство
грусти и сожаления о встрече двух несовместимых натур, каждая из
которых живет в своей особой стихии, в свойственной ей по характеру
сфере жизни: она молода, как весна, ей нужны «чарующие трели, тепло и
свет, цветы и сны, жизнь' без цели»; в удел ему достались «борьба и
труд, отвага и терпенье», и естественно:
Не сблизиться им радостью одною.
И не сплотит их общая печаль...
Есть натуры поэтические, способные невольно, безотчетно
влюбиться в красоту и изящество, их сердца неподвластны здравому рассудку,
и никакие веления разума не могут угасить их страсти, даже сознание
несбыточности осуществления желаний, даже понимание
невозможности сочетания двух совершенно различных стихий: удел таких натур —
неугасимая любовь и сладкое страдание.
У Коста это блестяще выражено еще и в пейзажном
стихотворении «Джуктур» — двумя чувственно-наглядными образами, двумя
картинами:
Бестрепетно, гордо стоит на откосе
Джуктур круторогий в застывших снегах,
И весь индевея в трескучем морозе,
Как жемчуг, горит он в багровых лучах.
. Над ним лишь короной алмазной сверкает
В прозрачной лазури незыблемый Шат.
Максимальная точность и определенность в эпитетах и сравнениях
«бестрепетно», «индевея», «багровых»... способствуют точности и
определенности картины, возникающей в воображении читателя.
Джуктур стоит не вообще на горе, а на фоне Эльбруса (старинное
название Шат); стоит не на вершине, а «на откосе» вечноснежного
конуса рано утром, когда восходящее солнце заливает вершины гор
красными или, точнее, «багряными» лучами...
В то же время внизу, у подошвы горы Эльбруса, видна другая
картина:
И луг зеленеет, и серна младая
Задумчиво смотрит в туманную даль.
Два образа — гордого тура в снежном поднебесье и робкой серны
на зеленой лужайке, внизу — зарождают в поэтической душе-чувства
любви и грусти о неосуществленном желании...
Мировая поэзия знает аналоги, напомним лишь о пейзажном
стихотворении Гете в переводе Лермонтова «Сосна»:
На севере диком стоит одиноко
На голой вершине сосна...
Одна и грустна на утесе горячем
Прекрасная пальма растет.
Сосна (пихта у Гете) холодного севера и пальма горячих
тропиков, джуктур высокого ледника и серна зеленых лугов — поэтическое
100

воплощение действительности, когда в жизни какая-то ситуация
навевает несбыточные мечты и желания, романтическую любовь и
сентиментальную грусть-печаль поэтической души.
Коста как истинный поэт-художник в своей пейзажной лирике
выразил свое поэтическое «я» и проявил свою натуру художника: подбор
светлых, радужных красок, рельефные чувственно-'наглядные особи
фауны и флоры, сменяющиеся кадры ландшафта; бодрящая музыка
гармонии внутренних и концевых созвучий, возвышенный тон и
настроение, одушевление абстракций через вопрошение («О благодать
нашей горной страны, как ты чудесна»), гим«н труду («Наши нивы уже
вспаханы», «Одни молотят на току, а другие стригут овец»), добрые
пожелания от всего сердца («Полнее довольствуйся, мой земляк, где
бы ты ни находился»), очеловечивание туров и серн, облагораживание
природы и многое другое в пейзажной лирике Коста являются
выражением его великой, щедрой и глубоко оригинальной души
поэта-художника.

БЕСЦЕННЫЙ ДАР
УЧЕНОГО-ИССЛЕДОВАТЕЛЯ
(К СТОЛЕТИЮ СО ДНЯ ВЫХОДА В СВЕТ
ПЕРВОГО ТОМА «ОСЕТИНСКИХ ЭТЮДОВ» В. Ф. МИЛЛЕРА)
О этом году исполняется сто лет со дня выхода в свет первого тома
знаменитых «Осетинских этюдов» В. Ф. Миллера. Они пробудили
в свое время самосознание осетинского народа, вдохнули в него жизнь.
Это хорошо выражено в адресе, посланном в 1906 году осетинской
интеллигенцией профессору В. Ф. Миллеру. В нем, в частности, говорится:
«Перед осетинской интеллигенцией Вы открыли обширное поле
для духовной работы, пробудили в ней национальное самосознание и
народные творческие силы...
От берегов бурного Терека до- ущелий священного Рекома, в
стране бурной Лиахвы и Гуджаретского нагорья раздался великий вздох
облегчения, началось просветление древнего исторического народа под
говор родного печатного слова. И если в сердце Кавказа потомкам
древних аланов — оссам суждено сделаться культурным народом, то
этим они во многом обязаны Вашим научным трудам... Труды Ваши
не только преисполнены высокой научности, но они проникнуты и
согреты уважением к нашему прошлому и любовным отношением к
нашей настоящей судьбе...»
Всеволод Федорович Миллер (1848—1913), профессор Московского
университета, член русской Академии наук, был одним из крупнейших
представителей русской филологической науки конца XIX и начала XX
века. Получив прекрасное образование, он исследовал широкий круг
вопросов: по истории народов, этнографии, археологии и филологии
самых различных ветвей индоевропейской семьи языков. Больше всего
его привлекала индо-иранская ветвь. Исследования в этой области
закономерно привели ученого к иранским языкам народов России. А
среди них особый интерес представлял осетинский народ и его язык.
С 1879 года В. Ф. Миллер начал изучать язык, этнографию,
фольклор и археологию осетин. «Мне важно было,— пишет ученый,— для
общего языкознания определить его место (т. е. осетинского языка —
Т. К.) среди других иранских языков, уяснить историю его звуков и
грамматических форм и выяснить их отношение к иранскому праязы:
ку».
В 1879, 1880, 1881, 1882 гг. В.Ф. Миллер объездил горную и
плоскостную Осетию и собрал много устных народных произведений.
Впервые были записаны им «Сказания о богатырях нартах», поговорки,
пословицы, местные легенды и предания. Изучение всех этих вопросов
ученым принимает столь широкие размеры, такую научную
основательность и глубину, что результаты его многолетних изысканий —
«Осетинские этюды» в трех томах (М., 1881—1887) —не только дают Миллеру
ученую степень доктора и большую золотую медаль Императорского
русского географического общества, но и открывают ученому миру
совершенно новую, неизвестную до того отрасль сравнительного
языкознания — осетинский язык.
В I томе исследователь публикует образцы фольклорных записей
102

на различных диалектах и говорах осетинского языка. Тексты эти,
тщательно переведенные на русский язык и прокомментированные, до сих
пор сохраняют свое значение как живой фольклорный и языковый
материал. Второй том «Осетинских этюдов» вышел в 1882 году. В нем
исследуются вопросы фонетики, грамматики, исторической
лексикологии осетинского языка.
Привлекая обширный сравнительный материал -иранских и других
индоевропейских языков, В. Ф. Миллер уточняет и выявляет характер
звуков осетинского языка, приводит их в определенную систему,
определяет их связи с системой звуков древнеиранских и новоиранских
языков, устанавливает между ними определенные звуковые
соотношения. Этим самым он выявляет соответствующие фонетические
закономерности, существующие между осетинским и другими иранскими
языками.
Наряду с теоретическими вопросами Миллер решал и практические
вопросы совершенствования .алфавита и орфографии осетинского
языка. «Подобно Шегрену, и мы применили в собранных и изданных нами
осетинских текстах русскую азбуку к выражению осетинских звуков.
При этом мы руководствовались следующими соображениями — с одной
стороны, научными, с другой, практическими. Нам пришлось только
критически проверить азбуку Шегрена и ввести в нее некоторые изменения
и дополнения, чтобы она достигла -большей точности в передаче
осетинских звуков,— отмечает он в «Осетинских этюдах» (т. II, стр. 3).
Он уточнил количество согласных звуков — 31 вместо 37 шегренов-
ских — и гласных —семь вместо десяти. Так, Шегрен не заметил
кавказского ряда звуков — <къ, пъ, тъ и др., которые весьма резко
отличаются от европейских в таких словах как: тъаепп «бац», тъыссын
«совать» и т. д. В. Ф. Миллер обозначает их особыми графемами и вводит
в осетинский алфавит, указывая на их инородное происхождение.
С применением более тонких методов исследования, чем его
предшественники, он разрабатывал и вопросы грамматики и диалектологии
осетинского языка. Изыскания в области сравнительной грамматики
к диалектологии были начаты им также на материале лексики.
Сравнительно-исторический подход дал возможность уточнить многие
вопросы грамматического строя осетинского языка. Ученому удалось
выявить, в чем сходится и расходится осетинский язык с другими
иранскими языками, каковы связи его морфологических элементов с
другими иранскими языками.
Сравнительно-исторический метод помог усовершенствовать,
научно обосновать и изложить грамматику осетинского языка во II томе
«Осетинских этюдов».. В. Ф. Миллер убрал из нее несвойственные
языку категории, внесенные А. М. Шегреном: давнопрошедшее время,
будущее совершенное неопределенное'и т. д. Так, Шегоеном были
внесены такие формы, как: эзз фыст фазудтззн, ды фыст фагудтзв и т. д.—
формы давно прошедшего времени; фзгуд фагуон — формы также
несуществующего будущего совершенного определенного.
В области диалектологии В. Ф. Миллер выявил основные различия
между иронским и дигорским диалектами осетинского языка как в
области фонетики, так* и грамматики и лексики, их связи между собой и
с другими иранскими языками. Он указывает также на некоторые
особенности южных говоров осетинского языка.
В результате всестороннего исследования большого языкового
материала В. Ф. Миллер научно доказал уже до него высказанное
положение о принадлежности осетинского языка к иранской группе
индоевропейской семьи языков, о существовании генетического родства
между ними.
103

В кругу интересов В. Ф. Миллера были и вопросы этимологии.
Доказав принадлежность осетинского языка к иранским, Миллер
поставил другую задачу: осветить, каким образом предки осетин
попали «а Кавказ.
«Исторические свидетельства, которыми мы можем располагать
относительно осетин, указывают их местожительство на
северо-кавказской плоскости и в горах,— отмечает он в III томе этюдов.— Но у нас
нет ни одного прямого исторического указания на путь, по которому
предки осетин пришли на занятые ими места... За отсутствием данных
истории, остается прибегнуть к данным языка, к распространению
культурных слов и .спросить себя, не сохранилось ли в них
каких-нибудь следов пути, которым шли предки осетин, прежде чем
водворились «а Северном Кавказе. К таким словам мы относим, во-первых,
названия металлов, во-вторых, названия животных и, в третьих,
названия растений».
«Из металлов два — золото и железо — носят чисто иранские
названия и потому были известны предкам осетин еще в те отдаленные
времена, когда они жили в непосредственном общении и 'соседстве с
другими народами иранской группы... С оловом предки осетин
познакомились уже по выходе из первоначальной родины, хотя трудно сказать,
у какого народа они заимствовали название этого металла — къала.
Сравн. груз, къала, новоперс. калау, арабск. хъалау, турец. хъалай,
черкесск. хъалай, удинск. хъалай, тушек, кал и др.
Название серебра — зевзист, диг. зевзестзе (ср. русск. жесть) также
не иранского, по-видимому, угро-финского происхождения; срав.
вотяцкое азве, венгер. езуст. Того же происхождения осетинское название'
стали — аендон, которое сближается с вотяцким андан, зырянск. йендан
(«ОЭ», III, стр. 12).
Названия свинца — зды, меди — аерхуы Миллер возводит также к
финно-угорским заимствованиям. Отсюда он делает вывод: предки
осетин двигались ;не с юга, откуда не могли бы принести с собой урало-
алтайских названий трех металлов, а с севера «близ обильных
металлами отрогов Урала, т. е. проникли в Европу тем путем—между
Уральским хребтом и Каспием,— по которому шли и угро-финские -и урало-
алтайские племена, частью даже в исторические времена» («ОЭ.», II,
I, стр. 12).
Кроме установления этого факта, Всеволод Федорович выясняет
здесь наличие заимствованных слов в осетинской лексике и
определяет, с какими народами у осетин имелись тесные контакты. Выясняя
места первоначального расселения осетин «а Северном Кавказе, ученый
обращается к изучению данных ономастики на территории Осетии, Ка-
барды, Черкесии, Балкарии и Юга России. Через этимологию
топонимов и антропонимов о*н вскрывает много общего в этом отношении
между осетинским языком и соседними кавказскими языками.
Таким образом, решая теоретические проблемы истории
осетинского народа, В. Ф. Миллер решает одновременно и вопросы осетинского
языкознания. Решает настолько глубоко и всесторонне, что почти во
всех областях этой отрасли науки изыскания его являются
основополагающими.
Только благодаря тому, что В. Ф. Миллер изучил на месте, в
полевых условиях, практический язык, собрал обширный лексический
материал, записал большое количество текстов, он мог сравнительно
быстро разработать основы исторической грамматики и исторической
лексикологии осетинского языка. Все это «ашло отражение во втором и
отчасти в третьем томе «Осетинских этюдов» (1882, 1887 гг.). В III т.
«Осетинских этюдов» вошли также материалы по истории осетин, ски-
104

фов, сарматов и алан, их связей с осетинами. Результаты его
исследований по осетинам и их языку сразу подняли
сравнительно-историческое изучение осетинского языка на огромную высоту, обратили на него
внимание ученых как у нас, так и в Западной • Европе. Появившиеся
впоследствии работы Гюбшмана, Штакельберга и др. ученых в
значительной степени были основаны на материалах и выводах В. Ф.
Миллера.
Как к лучшему знатоку осетинского языка к В. Ф. Миллеру
обратились в 90-х годах издатели «Основ иранской филологии» в Германии
с просьбой написать гла,в'у об осетинском языке. В' результате в 1908
году появилась работа Всеволода Федоровича «Осетика», вышедшая
особым приложением к первому тому «Основ иранской филологии».
Работа В. Ф. Миллера, как говорит В. И. Абаев, среди других
очерков по другим новоиранским языкам в этом сборнике выделяется
отличным знанием материала, глубиной и широтой
сравнительно-лингвистической эрудиции, тщательностью . анализа и проницательностью
суждений. По объему она также превосходит очерки, посвященные
афганскому, белужскому,,курдскому и др. новоиранским языкам. В этой
работе В. Ф. Миллер использовал не только весь материал, вошедший
в лингвистическую часть «Осетинских этюдов», но и позднейшие свои
исследования по осетинскому язьжу. Все это позволило ученому в
данной работе, написанной по-немецки, поднять историческое изучение
осетинского языка на новую, более высокую ступень по сравнению с
«Осетинскими этюдами».
В кругу лингвистических интересов В. Ф. Миллера одно из
центральных мест занимало изучение лексики. Им 'были заложены основы
исторической и научной лексикологии осетинского языка.
К собиранию материалов для составления осетинско-русско-немец-
кого словаря В. Ф. Миллер приступил с самого начала своих занятий
осетинским языком. Работал над ним 25 лет до конца жизни, мо издать
не успел.
Многочисленные труды В. Ф. Миллера до сих пор не утратили
своего значения и являются первоисточниками при разработке многих
вопросов осетиноведения.
По свидетельству близко знавших Всеволода Федоровича людей,
он отличался чрезвычайно живым и общительным характером и
обладал в высшей степени чуткой и отзывчивой душой. Читая его
переписку, удивляешься, с каким интересом и теплотой В. Ф. Миллер
относился к письмам осетин с разных окраин'и как много полезных указаний,
советов они находили в его ответных письмах. Своим неутомимым
трудом и глубоко любовным отношением к культуре и языку осетинского
народа В. Ф. Миллер снискал подлинную славу, искреннее уважение
и глубокую благодарность.
Плодотворная научная деятельность Всеволода Федоровича и
сегодня может служить подлинным образцом творческого труда ученого.
Г. КОЗЫРЕВА
кандидат филологических наук

ПАМЯТНЫЕ ДАТЫ
ПЕВЕЦ НОВОЙ ЖИЗНИ
(К 80-летию со дня рождения
Барона Боциева)
Исполнилось 80 лет со дня рождения видного осетинского писателя
Барона Боциева (1901 —1944), одного из'зачинателей осетинской
советской поэзии. Жизнь его оказалась до обидного короткой: он умер в
возрасте 43 лет. Большая нужда и непосильный труд батрака в горах,
учеба в церковноприходской школе здесь же, забота о семье после
смерти отца (1919 г.), работа разносчика газет в городе Владикавказе,
«мальчика» в магазине, ученика у ювелира — таковы детство и юность
будущего писателя.
Коренные изменения в судьбу Б. Боциева, как и всех горцев, внес
Великий Октябрь. В 1923 году он вступает в комсомол, а в 1926 — в
ряды Коммунистической партии. В 1930-м оканчивает
Коммунистический университет трудящихся Востока в Москве, а с 1932 по 1935 год
учится в аспирантуре СОНИИ, специализируясь по осетинской
филологии.
В течение ряда лет он находится на общественно-партийной
работе: заведющий районе, зав. агитмассовым отделохМ Алагиро-Ардонского
райкома партии, редактор журнала «Мах дуг», председатель Союза
писателей Северной Осетии, директор Музея осетинской литературы
им. К. Л. Хетагурова, преподаватель осетинской литературы в
пединституте, директор СОНИИ и, наконец, председатель Комитета по
делам искусств при Совете Министров СО АССР.
В осетинскую литературу Б. Боциев пришел с группой талантливой
поэтической молодежи в середине. 20-х годов. Начинал со стихов и
всегда оставался верен этому жанру, хотя из-под его пера вышли и поэмы,
и рассказы, и пьесы, и роман.
Первое стихотворение «Пусть смеются» («Каед худой, уэед ху-
даент»), еще далекое от совершенства, очень смущает и волнует
начинающего-немолодого поэта. Смущает, но не может заставить
отказаться от своей мечты, веры в свой поэтический успех.
Стихотворение «Отдаю» («Даеттын»), опубликованное позже,
является своего рода программой всей последующей литературной
деятельности Боциева. В нем поэт писал:
106

Всю силу, ум и дарование
Посвящаю и отдаю
Советской жизни, где я волен
Свободно с солнцем странствовать.
(Подстрочный перевод).
Овладевая опытом /русской и осетинской литературы, находясь в
гуще общественной жизни, писатель постепенно раскрывал грани
своего таланта. От произведения <к произведению, от книги к книге росло
его мастерство. Источником его поэтических достижений были любовь
к социалистической Родине, к советскому народу, великие успехи
которого в строительстве нового общества приносили ему .огромную
радость и находили постоянное отражение в его творчестве.
-Одна за другой выходят книги «Волны борьбы» (1932), «Море»
(1936), «Разбитая цепь» (1936), «Радостные дни» (1937), «Радость
Октября» (1937), «Человек и лев» (1940), «Стихи и поэмы» (1940) и др.
В этих произведениях писатель рельефно и впечатляюще выразил дух
эпохи великих преобразований в стране, пафос строительства нового
общества, воспел Родину, родную партию, великого Ленина.
Поэт чуток к явлениям общественной жизни своего времени. И
хотя он нередко возвращается к прошлому своего народа, изображает
картины тяжелой доли горца-'бедияка >и особенно женщины-горянки в
условиях дореволюционной поры («Откуда ты родом?», «О чем были
мои думы?», «К матери», «Река Сказ», «К женщине-горянке» и др.)»
е;ю больше всего интересуют дела советских людей, строителей новой
жизни. Поэт воспевает радостный труд колхозников, клеймит позором
лодырей и тунеядцев, призывает выжигать каленым железом все то, что
мешает нашей победной поступи.
Одно из важнейших мест в поэзии Б. Боциева занимает мотив
советского патриотизма и социалистического интернационализма, тесно
связанный с мотивом защиты Родины от иноземных врагов («Моя
земля», «Моя Родина», «Республика», «Мой май» и др.). Многие его
произведения представляют собой поэтический призыв к советской
молодежи активно работать для настоящего и будущего, во имя победы
нового мира.
Тема Октября и коренного изменения исторических судеб горских
народов занимала писателя на протяжении всего творческого пути. К
ней он обращался и в стихотворениях, и в поэмах, и в драматических
произведениях, и в прозе, углубляя ее разработку, открывая все новые
и новые ее грани («Привет Октябрю», «Радость Октября» и др.).
В творчество Боциева органически вошла неисчерпаемая ленинская
тема. Образ вождя и его соратников он воспевает во многих
поэтических произведениях («Ленин есть Ж'изнь», «У могилы товарища
Ленина», «Песня об Орджоникидзе» и др.). Ряд произведений поэт
посвятил выдающимся людям, культур-ным деятелям А. М. Горькому,
Джамбулу, К. Хетагурову и др.
В годы Великой Отечественной войны ведущей темой творчества
Б. Боциева, как и всех советских писателей, стала тема защиты нашей
Родины от фашистских поработителей. Все написанные в этот период
произведения пронизаны высоким чувством советского патриотизма,
гневным призывом .к 'беспощадной борьбе с коварным врагом (-стихи
«Смерть фашизму», «Нет врагу пощады», «Песня об Исса Плиеве»,
«Партизанская», «Счастливого пути», «Отступать нельзя», «Не отдадим
мы солнце на растерзание», поэмы «Богатырь Хадзымурза», «Партизан
Бибо»). В изображении борьбы с нацистами, ратных подвигов
советских воинов поэт часто обращается к народно-поэтическим изобрази-
107

тельным средствам, к образам эпических героев. Именно в таком стиле
написано стихотворение, посвященное славному сыну осетинского
народа, талантливому полководцу Исса Александровичу Плиеву—«Песня
об Исса Плиеве» — одно из лучших произведений поэта на тему о
войне с немецкими фашистами. В поэме «Партизан Бибо» выведен образ
старого колхозника, воплотившего лучшие черты советского человека:
патриотизм и готовность к самопожертвованию в борьбе с иноземными
завоевателями.
Барон Боциев опубликовал всего два рассказа: «Постящийся Бибо»
и «Пчеловоды». В первом показаны пагубные последствия религиозного
фанатизма невежественных людей и разорительный характер поминок
по умершим. Второй посвящен теме радостного труда колхозных
пчеловодов. Произведение это пронизано мягким лиризмом, автор создал в
нем чудесную поэтическую картину раннего летнего утра, когда
пробуждается природа в горах, все вокруг .цветет и благоухает. Картина
полна света, жизнерадостности и веселья.
Многогранное дарование Б. Боциева проявилось и в драматургии,
которой он отдавал немало сил и внимания. Известны его одйоактная
комедия «Кто кого обманул», в которой высмеиваются симулянты,
лодыри, любители легкой жизни, трехактная пьеса «Яблоко нартов»,
созданная по мотивам осетинской Нартиады, «К жизни», посвященная
теме борьбы за Советскую власть в Осетии.
Важнейшей вехой в творчестве Б. Боциева стало появление романа
«Разбитая цепь», одного из первых в осетинской литературе.
События, изображенные в книге, происходят в период
империалистической и гражданской войны в горном ауле Тапанкау, на Мизурской
обогатительной фабрике и во Владикавказе. На примере жизни семьи
Тему Бибоева в реалистических образах показана жизнь безземельных
горцев, их борьба с нуждой, с классовыми врагами, их стремление к
свободе.
Писатель обнаружил в романе завидную способность уловить,
увидеть и передать характерные для того времени явления жизни. Ярко
показано, как развитие капитализма и концентрация земли в руках
кулаков (Михел, Саулох, Берг) порождали «свободных» от земли
крестьян. Нужда гнала горцев из родных сел, и они уходили на поиски
счастья. Одни уезжали в Россию и нанимались к помещикам, другие
поступали на фабрики и промысла, пополняя ряды пролетариев. Этот
процесс пролетаризации беднейшей части крестьянства изображен в
образе Тему, крестьянина-горца, ставшего рабочим Мизурской фабрики.
В образах Михела, Бурдзеу и Саулоха автор разоблачает паразитизм
и жестокость кулаков-мироедов, показывает всенародную ненависть к
ним.
Конфликты, в которых сталкиваются представители различных
слоев общества, носят ярко выраженный социальный, классовый
характер. И в этом смысле каждый персонаж романа представляет собой
социальное; обобщение, а каждый эпизод — конкретное проявление
классовой борьбы.
Многие из основных моментов биографии и жизненного пути
центрального героя романа «Разбитая цепь» Цалыка близко напоминают
биографические моменты из жизни самого автора. Но это не
автобиографическое произведение. Реальные события в романе обобщены
художественными средствами, а Цалык — типизированный образ, данный в
развитии. Он проходит суровую школу жизни: в горах он подпасок, на
фабрике—рабочий, в городе — продавец газет, «мальчик» в магазине,
подмастерье и т. д. Писатель раскрывает динамику его характера,
развитие его сознания в процессе постижения разных сторон жизни. Для
> 108

этого автор заставляет своего героя скитаться по Осетии. Такой
сюжетный прием, являющийся важной композиционной особенностью романа,
служит средством более глубокого показа различных слоев тогдашнего
общества. Цалык всюду наблюдает картины социальных контрастов.
И чувство ненависти к кулаку Михелу, фабрикантам, купцам
перерастает у него в гневный протест против эксплуататоров, что и приводит
молодого горца в ряды большевиков.
Незавершенность романа привела к тому, что образ главного героя
полностью не раскрыт. Цалык -не успел принять непосредственного
участия в революционной борьбе. Едва наметилась- линия его
любовных отношений с Зарой, русской девушкой. В целом образ Цалыка —
свидетельство того, как под воздействием революционного движения
развивается сознание вчерашнего пастуха-горца.
Писатель умело использовал в романе изобразительные средства
народного поэтического творчества. Выразительные сравнения,
пословицы и поговорки, афоризмы, фразеологические и идиоматические
выражения характеризуют стиль повествования, придают ему лаконичность,
точность и простату живой народной речи.
При всех несомненных достоинствах и актуальности темы .роман
«Разбитая цепь» не лишен недостатков. Несколько идеализирован
образ главного героя Цалыка. Он не по возрасту «разборчив» -и смышлен,,
бесшабашен и развязен в отношениях со старшими и незнакомыми
людьми. Порой упрощенно подается классовая борьба в
предреволюционном селе. Несмотря на эти и другие недостатки «Разбитая цепь»—
значительное явление в осетинской литературе.
Литературное наследие Б. Боциева, произведения различных
жанров — весомый вклад в осетинскую советскую литературу. Его поэзия,
драматургия и проза всегда останутся напоминанием об искренней и
светлой личности этого талантливого писателя, активного
общественного деятеля, коммуниста с 1926 года, обаятельного человека, творчество
которого пронизано высокими идеями партийности и народности.
ГЕОРГИЙ КАЛОЕВ

ВООРУЖЕННЫЙ ЗНАНИЕМ
ЖИЗНИ
(К 70-летию со дня рождения
Татари Епхиева)
Татари Асланбсковпч Епхиев относится к тому счастливому
поколению мастеров культуры, жизнь которых прошла в созидании новой
советской жизни. Чувствовать себя причастным к преобразованию
Родины — это лу не является неиссякаемым ^источником вдохновения для
всякого подлинного художника.
Коротко о жизненном пути Т. Епхиева.
Он родился 23 ноября 1911 г. в селении Ардон Северной Осетии.
Учеба в местной школе, а затем в ФЗУ при'заводе «Кавцинк» (1926—
1929). В эти годы он много читает. Первые пробы пера... Затем —
Новочеркасский горно-металлургический техникум (1929—1932) -и
практика в шахтах Донбасса и Садона. В 1930 г. Татари вступает в ряды
Коммунистической партии. Годы учебы в Московском институте
истории, философии и литературы (1932—1937) были годами творческого
возмужания. Именно в этот период приходит к нему широта познаний
и широта взглядов. Читая его дневниковые записи, которые хранятся
в Архиве СОНИИ, начинаешь понимать, .какой дорогой ценой далось
ему это.
После окончания МИФЛИ Татари Епхиев возвращается в Осетию
и находится на ответственных постах, проводит большую общественную
работу. Был старшим научным сотрудником, а затем заведующим
литературным отделением Северо-Осетинского научно-исследовательского
института, избирался депутатом Верховного Совета СО АССР первого
созыва. Работал директором СОНИИ, секретарем Президиума
Верховного Совета СО АССР. В течение ряда лет был председателем Союза
пис-ателей республики, ответственным редактором журнала «Мах дуг»,
председателем республиканского Комитета защиты мира.
Работая в научно-исследовательском институте, он пишет
исследование «А. Коцоев — основоположник осетинской прозы», и ему
присуждается ученая степень кандидата филологических наук.
С конца 1952 г. Татари болеет, но не прекращает .работать. 2
апреля 195(3 г. после тяжелой болезни его не стало.
Богато и разнообразно литературное наследие писателя. Он творил
в поэзии, прозе, драматургии. И во всех жанрах осетинской литерату-
110

ры оставил заметный след. Будучи тонким наблюдателем и мастером
анализа, Татари создал незабываемые образы современников.
Не все в творчестве Татари равнозначно. Некоторые его
произведения требовали доработки. Однако и те произведения, которые нужно
было еще «доводить», несут на себе печать оригинальности. Вот
почему даже его сравнительно слабые работы так запоминаются.
Татари вошел в осетинскую литературу как поэт со своим особыг.
творческим" почерком, своей тематикой. Он первый поднял тему рабо
чего класса, воспел строителя новой жизни — человека от станка.
Широко известно его стихотворение «Зырн» (1931), где автор воспевает
делающий чудеса токарный станок, а вместе с ним и человека труда.
Герой ждет от своего станка веселых песен, просит его быть
расторопнее, т. к. в эпоху ударного труда и соревнования от них требуется
нечто новое, значительное. Вес стихотворение организовано так, что
слышишь четкий ритм, биение двух сердец — сердце героя и сердце
машины.
Азил, азил,
Ды, мае раевдз зырн,
Тулдзаен астигъ
Ды йае цъар!
Индустриальной теме посвящены и некоторые другие его
стихотворения—* «Цинкуадзаег» («Горновой»), «Мае куысты уаелхъус» («На
работе»), «Зил, мае бырау» («Вертись, мой бурав»), «Цехы» («В цеху»)
и др. Стихотворения эти не лишены симптомов .риторичности, но они
были в духе времени, звучали .актуально, оптимистически.
Вообще-тематика поэтических произведений Епхиева имеет 'свои
хронологические характеристики. В начальный период ведущими в них
были две темы—*тема индустриальная и тема классовой борьбы. Ему,
сыну трудового народа, не было .нужды выбирать позицию. Она
определена интересами его класса, его строя. Он пишет цикл
стихотворений, в которых воспевает коллективное хозяйство и колхозный труд,
клеймит классовых врагов-кулаков и их подручных, зовет к борьбе с
теми, кто мешает строительству новой жизни. Таковы его
стихотворения 1928—1931 гг. «Иуварс, цъулбер» («Прочь, кровопиец»), «Хаелуа-
ргег» («Паук»), «Магуоамае» («Бездельнику»), «Симулянтаен»
(«Симулянту»), «Саердар Дебо» («Председатель Дебо») и др.
Проблема воплощения образа вождя - трудящихся В. И. Ленина
была самой ответственной во всем творчестве Татари Епхиева. Еще в
1927 году ом опубликовал свое юношеское стихотворение «Ленины мар-
ды бон уЕрыдоны» («День смерти Ленина в Ардоне»). Но дума о вожде не
покидает поэта, и он создает поэму «Ленин». Щдо сказать, что
преодолеть себя ехму не удалось — в первом 'варианте ощутимо влияние
известного произведения того же жанра В. В. Маяковского «Владимир
Ильич Ленин». И тем не менее поэма «Ленин» — яркое полотно, где
немало замечательных и оригинальных мест.
Работа над поэмой продолжалась с декабря 1932 по ноябрь 1933
года, но фактически он неоднократно возвращался к ней в течение
пятнадцати лет. И когда в 1947 году поэма вышла в переработанном
виде, критика с удовлетворением отметила творческий .рост ее издателя
Между двумя редакциями своего большого поэтического произведен? I
была интенсивная работа над переводом поэмы В. В. Маяковскс.о
«Владимир Ильич Ленин» на осетинский язык. Это дало толчок к
новому восприятию образа вождя, что несомненно сказалось на его
трактовке во второй редакции своей поэмы. Образ великого вождя в новой
111

редакции, как верно подметила А. А. Хадйрцева, очищается «от
слезливого восприятия, делая его тем самым сильнее».
Широкой известностью пользуется поэма «Дыууае заердаейы» («Два
сердца»). В ней * разработана тема революции в умах людей на
широком фоне строительства колхозов. Главный герой произведения Махар-
бег предстает перед нами вначале как не в меру самонадеянный,
сытый, оторванный от магистрального пути развития общества тип,
зараженный частнособственнической психологией. Однако новая колхозная
действительность не дает почву для формирования из него
законченного собственника, и он оказывается перед альтернативой: или признать
реальность нового общественного строя, новой марали, сверяя все свое
поведение с их требованиями, или уходить. Третьего не дано.
Автор показывает развитие типичного образа Махар'бега Аккалае-
ва в типичных обстоятельствах. На первый взгляд покажется
странным, что новые советские условия времени строительства колхозов
названы здесь типичными. Но ведь они действительно являются
типичными, т. к. соответствуют диалектике развития общества. Перед нами
реальное изображение исторической обстановки, которое предполагает,
говоря словами Ф. Энгельса, «помимо правдивости деталей,
правдивость воспроизведения типичных характеров в типичных
обстоятельствах».
Будучи оторванным от новой жизни, бездельник Ма.харбег хочет
решить вопрос женитьбы на любимой девушке Фаризат старыми
методами. Но эта задача нереальна, т. к. праздное безделие претендента
на ее руку вызывает у активной труженицы протест и презрение.
Самонадеянный жених не понимает мотив;а отказа и повторяет процедуру
сватовства неоднократно. Ущемление самолюбия, крах надежд... Ма-
харбег вынужден уехать в Бухару. Здесь он ничего нового не усвоил,
лишь приобрел -сомнительных друзей и модную папаху «бухарку». Но
душ'а его на родине, и он возвращается. Симпатичный бездельник в
модной и дорогой шапке делает попытки решить свои сердечные дела,
но опять безуспешно. А. тут еще новые «друзья» втягивают его в свои
сети. Через муки приходит к Махарбегу сознание правды новой жизни.
И вот теперь он трудится рядом с колхозниками, рядом с Фаризат.
Прежде труд вызывал у него отвращение, теперь же он стал делом его
жизни. А Фаризат? Она полюбила его, но не за муки, а за мужество и
значительные ка;чества, которые раскрылись в процессе трудовой
деятельности. И она признается ему в своей любви.
Критики считают, что сцена признания Фаризат в любви является
слабым местом в поэме. Так ли это? Думаю, что психологически это
вполне оправданно. Ведь не вдруг же она его полюбила. Но здесь есть
нечто новое и значительное для осетинской литературы — девушка-
.осетинка говорит о своей любви впервые и «на равных».
Возникает вопрос: является ли признание Фаризат в любви
типичным или характерным для периода колхозной нови? Конечно, нет. Но
тут вспоминаются мудрые слова М. Горького, сказанные в 1935 году:
«Действительность не дается глазу. А ведь нам необходимо знать не
только две.действительности — прошлую и настоящую, ту, в творчестве
которой мы принимаем известное участие. Нам нужно знать еще
третью действительность — действительность будущего... Мы должны эту
третью действительность как-то сейчас включить в наш обиход,
должны изображать ее. Б^з нее мы не поймем, что такое метод
социалистического реализма». Вот эту третью действительность и показал в своей
поэме Татари.
Важное место в творческой биографии Татари занимают его пьесы
«Мае хо», («Моя сестра»), «Чындз» («Невеста») и написанная совмест-
112

но с Нигером «Къоста». Наиболее значительной из них является пьеса
«Къоста», посвященная великому сыну осетинского народа К. Л. Хета-
гурову. Спектакль, созданный на ее основе, вызвал вполне
заслуженные положительные отклики.
Прозаическое наследие Т. Епхиева состоит из повестей,-романа
«Размае» («Вперед») и сатирических рассказов.
Роман «Размае» — наиболее значительное произведение Татары —
воссоздает жизнь осетинской деревни послевоенной поры.
Межличностные отношения развиваются на фоне больших изменений в жизни
колхозного села.
Автор показывает роль партийной организации и ее руководителя
Мухтарав быстро меняющейся послевоенной обстановке. В жизнь села
вносят свой весомый вклад ветераны войны, вернувшиеся в родные
места с неуемной жаждой строить жизнь по-новому. Их возвращение
к мирному труду создает новую расстановку сил на селе и является
залогом успехов колхоза.
В романе есть интересные вкрапления в чисто гоголевском духе;
Эти веселые инкрустации вводятся обычно устами Битра, и каждая из
них могла бы стать темой для сатирического рассказа.
Роман Т. Епхиева безусловно явился своеобразной вехой в исто
рии осетинской литературы.
Талант писателя полнее всего раскрылся в жанре сатирического
рассказа; здесь он показал себя подлинным мастером. Широко
известны его «Бзербаер Бэарбаеры фырт» («Болтун Болтунович»), «Мыхъмыхъы
каерчытэе» («Куры Мыкмыка»). «Хуыйаендаг» («Ремешок»), «Симон
дзуары лзег куыд сси» («Как Симон стал жрецом»), «Л^мбал Къобор»
(«Товарищ Головастый»), «Раемудзовы базон-базонтавй» («Из загадок
Рвача»), «Чызгуынджытае» («На смотринах»)... Героями их являются
рвачи, болтуны, демагоги, сплетники, бездельники и т. п., т. е. живучие
типы, которые мешают строительству новой жизни. Вряд • ли сейчас
можно представить себе осетинский сатирический рассказ без тех
жемчужин, которые оставил нам Татари Епхиев. Вообще юмор и сатира
были самыми сильными сторонами творческого почерка Татари. Он
обладал каким-то особым даром заглянуть во внутренний мир своего
героя, выбрать из его натуры самое важное и подать его так, чтобы
читатель четко разглядел его, с удовольствием посмеялся бы и...
призадумался: «А нет ли во мне самом чего-нибудь подобного?»
Поразительна наблюдательность Татари, его умение подмечать
самое характерное в людях и выражать это средствами главного
стройматериала художественной литературы — языка. Имена многих его
героев, особенно сатирических рассказов, давно стали нарицательными у
осетин, его афоризмы бытуют в народе. А о чем может мечтать мастер
пера, как не о (народном призвании? Значит, он остается с нами и
продолжает бороться за торжество правды.
ТАМЕРЛАН ГУРИЕВ
8 Литературная Осетия № 58

ммммшмшщшмш
НАШ ХАДЗЫБАТЫР
(К 70-ЛЕТИЮ
СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ
X. АРДАСЕНОВА)
Видный осетинский поэт, критик и литературовед, педагог и
общественный деятель, он являл примэр самоотверженного служения
своему народу. Судьбы родной литературы, забота о ее развитии были
смыслом всей жизни Ардасенова. Ей он отдал сорок лет неутомимого
труда, ей служил до последнего дня своей рано оборвавшейся жизни.
Хадзыбатыр Ардасенов принадлежал к тому поколению осетинских
писателей, которое пробудила к жизни Октябрьская революция. Он
родился 15 сентября 1911 года в селе Кадгаран. Десяти лет поступил в
сельскую школу. Здесь впервые приобщился к общественной работе:
вступил в пионерский отряд, а в 1926 году — в комсомол, который его
поистине взрастил и воспитал. Хадзыбатыр принимает самое
деятельное участие в общественной жизни молодежи своего села, работает с
пионерами. В эти годы в нем пробуждается интерес к книге, любовь
к поэзии. Вскоре он становится корреспондентом «Ногдзауты газет» и
«Рэестдзинад», пробует писать стихи.
В 1927 году, по окончании шести классов кадгаронской школы,
Хадзыбатыр, как активный общественник, по путевке комсомола едет
учиться во Владикавказ, где поступает сначала в горское
железнодорожное профучилище, 'а затем в железнодорожный техникум.
Первое поэтическое произведение Хадзыбатыра появилось в печати
в мае 1927 года на страницах «Ногдзауты газете. Это было
стихотворение «Сываеллаетты къуыри». Любовь к литературе, тяга к знаниям
общение с творческой молодежью — все это привело Хадзыбатыря в
Горокий педагогический институт, на отделение осетинского языка и
литературы. Здесь он получил возможность приобщиться к
величайшим достижениям русской и м'ировой литературы, глубже изучить
родной язык и литературу, овладеть марксистско-ленинским
мировоззрением.
Он еще был студентом института, когда вышла в свет его первая
книжка стихов «Саеуэехсид» («Заря»).
В 1933 году, по окончании института, Ардасенов был послан на
-работу сначала 'инструктором-методистом Ала.гиро-Ардомского районо, а
затем — заведующим Садонской фабрично-заводской семилетней шко-
114

Лой. Это оставило след в его творческой биографии: жизнь й
самоотверженный труд садоноких шахтеров вдохновили молодого поэта на
создание поэмы «Ципо» (1934).
С 1934 по 1937 годы Ардасенов— в аспирантуре Северо-Осетин-
ского научно-исследовательского института по специальности:
осетинская литература. И здесь он не оставляет творчества: создает поэмы
«Умар и его сын Тузар» (1934) и «Мать» (1935), пишет ряд
стихотворений: «У моря», «Счастье», «Красноармейцы» и др.
После аспирантуры Ардасенов читал лекции в Институте
усовершенствования учителей, преподавал в Юго-Осетинском педагогическом
институте, работал Ответственным секретарем журнала «Мах дуг»,
ученым секретарем Северо-Осетинского научно-исследовательского
"Института. Отсюда в августе 1942 года он был мобилизован в
истребительный батальон, в составе которого сначала как боец, а
затем—политрук взвода принимал участие в обороне города Орджоникидзе и в
освобождении территории Северной Осетии от немецко-фашистских
войск. В июне 1942 г. Хадаыбатыр вступил в Коммунистическую
партию.
В годы войны Ардасенов написал патриотические стихотворения —
«уЕрра куыдзаен маелэет» («Смерть фашистской собаке»), «Нана»
(«Мать»), «Цины уа.-ц» («Радостная весть») -и
музыкально-драматическую сцену «Ирваезынгаенаег» («Освободитель»). ,Кроме того, он
перевел две басни Крылова, звучавшие в унисон событиям: «Волк на
псарне» и «Лягушка и вол».
Конец 30-х — начало 40-х годов в творческо'й биографии Ардасено-
ва отмечены особенно активной работой в области Художественного
перевода. Он сделал достоянием осетинского читателя комедию
Шекспира «Много шуму из ничего», стихи Рафаэля Альберта, басни
Крылова, поэму Пушкина «Медный всадник», стихи и поэмы Лермонтова,
Некрасова, рассказы Чехова, «Вассу Железнову» Горького и «В степях
Украины» Корнейчука, стихи Маяковского и Уткина, Маршака и
Лебедева-Кумача.
С большой любовью переводил X. Ардасенов поэзию народов
СССР. Мы найдем у него строки бессмертных эпосов «Давид Сасун-
ский» и «Джангар», чеканные строфы Шота Руставели, сказки и
легенды Ованеса Туманяна, творения великих украинцев: Шевченко, Франко
и Леси Украинки, стихи башкирского поэта Мажит. Гафури, чеченца
Нурадина Музаева, ингуша Юсупа Чахкиева.
Большой заслугой поэта является то, что он прекрасно перевел ряд
произведений Коста Хетагурова, которые были написаны на русском
языке. Наибольший интерес представляет перевод поэмы «Фатима».
Бережно и в то же время творчески воссоздает Ардасенов текст
оригинала, он чутко улавливает настроение 'автора, проникает в самый дух
произведения, мастерски передавая его поэтический строй и пафос.
Стих его энергичен и музыкален.
Переводы, выполненные Хадзыбатыром Ардасеновым, принадлежат
к лучшим образцам переводной литературы на осетинском языке.
В послевоенное время Ардасенов почти полностью отдается научно-
исследовательской работе, лишь изредка помещая в периодической
печати свои переводы. Второй, и последний, сборник его стихов выходит
в 1947 году.
Ха-дзыбатыр Ардасенов был не только поэтом и переводчиком, но и
талантливым критиком и литературоведом.
Первые его рецензии и критические статьи появились в печати в
самом начале 30-х годов. Уже тогда он видел в критике действенную
помощь растущей осетинской литературе, средство/помогавшее внима-
115

тельно и заботливо взращивать молодые таланты, призванные к жизни
новой советской действительностью.
Заботливое, бережное отношение ко всякому новому талантливому
явлению в родной литературе было всегда характерно для Хадзыбаты-
ра-критпка. Но от был строг и принципиален в сво.их оценках. В
многочисленных статьях о писателях-современниках, в ежегодных обзорах
современной осетинской литературы он боролся за идейную чистоту и
художественное совершенство.
Поистине неоценим вклад Хадзыбатыра в осетинское
литературоведение. Трудно назвать какое-либо явление или имя в нашей
литературе, начиная с И. Ялгузидзе, о котором он не сказал бы своего слова.
Он — один из первых исследователей исторгги осетинской литературы.
С 1940 года начинают систематически появляться в периодической
печати его статьи о Коста, Бритаеве, Гурджибекове, Кочисовой, Камбер-
диеве и других писателях.
Более 15 лет упорно трудился Хадзыбатыр над очерком развития
осетинской литературы дооктябрьского периода. Это первое
фундаментальное исследование истории осетинской литературы, в котором
собран и обобщен огромный фактический материал. Впервые создана
научная периодизация литературы рассматриваемого периода,
прослежено ее возникновение и развитие, да.н анализ всего
историко-литературного процесса, прослежено творчество отдельные писателей, поставлен
ряд важнейших проблем развития дореволюционной осетинской
литературы: ее творческого метода, связей с фольклором, с литературами
других народов и т. д.
Очерк Хадзыбатыра, вышедший из печати в 1959 году, до сих пор
является ценным пособием для учителей школ и студентов, изучающих
осетинскую литературу.
Последнее десятилетие Хадзыбатыр работал над осетинской
литературой советского периода: писал обобщающие статьи о литературе
периода Великой Отечественной войны, создал литературные портреты
Нигера и Гино Баракова, Георгия Малиева и Мисоста Камбердиева,
Дабе Мамсурова и Гриша Плиева, Кудэага Дзесова и Тотырбека Джа-
тиева.
Особенно -интересовала исследователя проблема развития прозы, в
частности, осетинского романа. Круг научных интересов Ардасенов^ не
ограничивался вопросами только осетинской литературы. Одной из
постоянно занимавших его проблем были связи ее с великой русской
литературой. Перу Хадзыбатыра принадлежат статьи: «Пушкин и
осетинская литература», «Чехов и осетинская литература», «Произведения
Л. Н. Толстого на осетинском языке», «Горький и осетинская
литература». Его перу принадлеж-ат статьи об осетинской литературе,
помещенные во всесоюзных изданиях: Большой Советской Энциклопедии,
Краткой Литературной Энциклопедии, «Истории советской
многонациональной литературы», изданной АН СССР. Им написаны разделы о
литературе в «Истории Северо-Осетинской АССР», он является одним из
авторов книги «Горький и литературы народов Кавказа», вышедшей в
свет уже после его смерти.
Более трети материала, вошедшего в коллективный «Очерк
истории осетинской советской литературы», также написано рукой
Хадзыбатыра.
Ардасенов был одним из инициаторов и активных участников
собирания, обработки и научного издания осетинского нартского эпоса,
составителем или редактором многочисленных изданий Коста, в
частности, его пятитомного академического собрания сочинений, составителем
многочисленных антологий осетинской литературы.
116

Нехмало бил и энергии отдавал Хадзыбатыр составлению
хрестоматий и учебников по осетинской литературе, программ и методических
пособий для осетинской школы, лля педагогического института и
института усовершенствования учителей, для аспирантов и молодых научных
работников.
Напряженную творческую работу Ардасенов постоянно сочетал с
общественной. Он был бессменным членом правления Союза писателей,
членом редколлегии журнала «Мах дуг», уполномоченным литфонда
СССР по Северной Осетии. Хадзы-батьира неоднократно избирали
депутатом городского и районного советов депутатов трудящихся. Его
заслуги в области развития осетинской литературы и общественная
деятельность были отмечены двумя орденам.и «Знак Почета». Он
любил людей, откликался и а чужую болъ, делил радость с товарищем, его
сердце было открыто добру.
Очень хорошо сказал о нем Сергей Марзоев: «В трудных, тяжелых
условиях вырос наш Хадзыбатыр, а ведь казалось, что он родился в
сиянии солнечных улыбок.
Имя Хадзыбатыра будет жить вечно, потохму что он был большим
жизнелюбом, потому что он весь без остатка принадлежал народу».
ЗАМИРА СУМЕНОВА

МАХАРБЕК ТУГАНОВ КАК ЭТНОГРАФ
(К 100-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ)
Народный художник Северной
Осетии и заслуженный деятель
искусств Грузинской ССР М. С. Туганов
как выдающийся художник хорошо
известен в нашей стране и за ее
пределами. Однако творческая
деятельность этого удивительного человека
не замыкалась в рам,ках
изобразительного искусства, а охватывала
более широкий круг вопросов:
искусствоведение, публицистику,
драматургию, педагогику, фольклористику,
историю, археологию и этнографию. Это
был подлинный патриот, внесший
огромный вклад в культуру осетинского
народа.
Интерес к народному творчеству
воз;Ни,к у М. С. Тугалова очень рано.
Будучи учащимся одного из частных
пансионов во Владикавказе, а затем
и в реальном училище, он увлекается
старинным бытом и народным творчеством осетин. Именно с этого
момента любовь к народному быту и рисованию соединятся в единое
целое и пройдут через всю жизнь художника.
Будучи студентом Петербургской Академии художеств, Туганов
учится изображать историческую правду. Творчество В. М. Васнецова,
М. А. Врубеля, Н. К. Рериха и других великих хмастеров существенно
помогло ему в этом деле. «Я видел своими глазами,— писал
художник,— как они внимательно -и глубоко изучали древнейшее народное
творчество русского народа, его одежду, археологию, историю,
иконопись народных умельцев». Особенно запомнились ему слова известного
историка искусств С. А. Же^^йва о том, что историю бесписьменных
народов необходимо изучать по памятникам их материальной
культуры.
По возвращении на родину Туганов разворачивает бурную
деятельность. Он увлеченно работает над изучением горского прикладного
искусства, архитектуры, старинных обрядов. С этой целью он посещает
многочисленные мастерские седельщиков, оружейников, медников и
ювелиров во Владикавказе, познает особенности технологии
производства.
Много времени уделяется и поездкам по горным селениям, причем,
эта работа началась в 1894 г. Помимо зарисовок предметов
традиционного быта, архитектурных элементов, орнаментальных мотивов
кавказского оружия, одежды «собирал он ,и осетинские изделия из дерева,
ковры, поделки дагестанских резчиков».
Детальное знакомство с кустарными промыслами, с самими
мастерами, их бытом и производством послужило основой для целого ряда
статей, опубликованных в периодической печати Северного Кавказа.
118

В этих статьях М. С. Тугаиов поднимает вопрос о создании во
Владикавказе организации, которая взяла бы в свои руки дело помощи
кустарям-горцам и общее руководство кустарными промыслами. По его
мнению, «...Хорошо оборудованное кустарное дело, в известной мере,
явилось бы подспорьем для хозяйства горцев». -Но помочь кустарям
спасти свой промысел до революции Туганову так и не удалось.
Начавшаяся (вскоре мировая война и революция отодвинули решение этих
вопросов.
В первые годы Советской власти у Туга)нова наметился
определенный интерес к народному прикладному искусству. В 1923 году во
Владикавказе была открыта Первая горская сельскохозяйственная
выставка, оформление которой было поручено Туганову. По его инициативе
и активном участии создается промышлемно-кустарный отдел, где были
выставлены образцы народного творчества. Туганов откликнулся на эту
выставку циклом статей под общим названием «Искусство горцев в
прошлом и настоящем». Рассматривая особенности развития народного
искусства, он большую роль отводит периоду капитализма. Именно в
этот период «кустари-горцы с их добросовестно выделанными вещами
неминуемо должны были столкнуться с фабрично-заводской
промышленностью, которая неумолимо стала вырывать кусок за куском изо
рта 'их. Круг потребления, а с ним и предметы производства все
уменьшались количественно и ухудшались качественно».
Детальное изучение орнамента на кустарных изделиях позволило
автору прийти к заключению об общности горского искусства.
«Подобно тому, как реки Кабарды, Осетии и Дагестана берут начало от одной
общей цепи гор, так и 'искусство их имеет один общий корень».
Причем, М. С. Туганов в этом единообразии четко выделяет четыре
самостоятельных художественных стиля: восточнокавказский
(дагестанский) , зап.аднокавказский (кабардинский), среднекавказский
(осетинский) и переход'ный (чечено-ингушский) стиль. Данная классификация
явилась первой попыткой наметить основные 'направления развития
прикладного 'Искусства горцев. К сожалению, приходится
констатировать, что этот важный раздел науки так и не привлек к себе внимания
этнографов и искусствоведов, хотя материал (Накопился в достаточном
количестве. Можно, конечно, и оспаривать правомочность
классификации *М. С. Туганова, но его наблюдения и выводы о развитии
орнаментального искусства не вызывают никакого сомнения." Особое внимание
М. С. Туганов уделяет женским кустарным промыслам. По его мнению,
горянка явилась весьма талантливой выразительницей художественной
мысли народа.
Статьи М. С. Туганова об экспозиции кустарно-промышленного
отдела горской сельхозвыставки не только анализировали уровень
развития народного 'искусства, его истоки и национальные особенности.
В ряде статей он прямо указывал на необходимость радикальных мер
по сохранению и развитию этого древнего искусства.
Большое внимание уделил М. С. Туганов горской архитектуре.
Исследователь подчеркивал, что изучение внешних архитектурных форм
должно быть тесно связало и с детальным обследованием
особенностей деревянных конструкций, интерьера, домашней утвари, дающих
существенный подсобный материал для правильной интерпретации
истории развития народного зодчества. Он отмечает великолепную
приспособленность горского жилища к экологическим условиям.
Архитектура горцев подчинена собственным законам развития, которые
распространяются не только на общие формы фортификационных, жилых
и культовых сооружений, но и на отдельные их конструктивные
элементы. Лучшим образцам народного жилища было совершенно чуждо
119

украшательство, что объяснялось ограниченными возможностями
суровых естественно-географических условий.
М. С. Туга'нов выдвинул тезис о том, что «большинство аулов в
горах имеет общий вид одной цельной связной постройки со строго
рассчитанными на глазомер выступами с 'башнями и линией улиц-для
проезда. Теснота и скученность поселения, готовность в любой момент
отражать нападение врага придали особый вид крепостей горским
-аулам». Этот важный вывод, обнародованный в 1923 году на русском
языке, получил поддержку в работах других кавказоведов, правда, без
упоминания имени Туганова'.
М. С. Тутанов одним из первых отметил и описал бытование у
осетин «самого архаического строения» — круглого в плане
конусообразного жилища из плетня «мусонг», которое к концу XIX в.
трансформировалось в хозяйственную постройку для копчения и хранения мяса
«фыддон». Исследователем затрагивается вопрос и .о генезисе склепо-
вой культуры. Выводы Туганова по этому вопросу не потеряли своего
значения для современной науки. Высказанное им вслед за П. С.
Уваровой и К. А. Иностранцевым предположение о связях склепов с маз-
даистскими верованиями имеют поддержку в работая некоторых
советских ученых. Интересны наблюдения М. С. Туганова о приочажных
подпорных столбах в жилище осетин, выполнявших помимо чисто
технических еще и культовые функции.
Отдельные наблюдения Туганова подтверждают гипотезу
архитектора А. Ф. Гольдштейна о наличии деревянных шатровых надстроек на
башнях горной Осетии. Со ссылкой на информаторов М. С. Тутанов
пишет о такой 'башне в Южной Осетии в Чеселтгоме. Это единственное
упоминание в осетинской этнографии о том, что башня «Къалайы мае-
сыг» имела деревянную скатную крышу, которая была сожжена во
время карательной экспедиции в 1830 г.
Знаток всех тонкостей народного быта, М. С. Туганов подмечал
черты преемственности культурных ценностей. Говоря о наследии ко-
банской культуры, он писал: «Орнамент 'бронзовой эпохи наложил
определенную печать на 'все народное искусство впоследствии, и мы
видим, с какой поразительной точностью на позднейших, современных
нам вещах, галунах, серебряных изделиях и пр., народ повторяет
образцы таких экземпляров, бронзовото производства..., мотивы которых
среди 'более просвещенных народов исчезли давно и сохранились лишь
на Кавказе, как в огромном естественном музее».
Интерес представляет и его скрупулезный анализ скифо-сармат-
ских и осетинских историко-этнографических параллелей. Детальное
изучение изображений на известной^ скифской вязе из Куль-Обского
кургана приводит Туганова к заключению об идентичности некоторых
элементов одежды скифов и осетин, в частности, головных уборов,
наплечной одежды, обуви. Исследователь приводит целый ряд других
окифо-сармятских, ал а неких и осетинских параллелей, отсутствующих
в трудах других ученых.
Длительный опыт изучения народного творчества позволил Туга-
нову наметить ближайшие перспективы развития изобразительного
искусства осетин. По мнению исследователя, один путь—это
становление и развитие профессионального изобразительного искусства (у
истоков котцрого стояли К. Л. Хетагуров и сам М. С. Туганов); второй
путь—активное использование образцов народного творчества в
современном быту в их декоративно-прикладном значении. Как показало
время, Туганов был в этом абсолютно прав.
Наряду с вопросом народного изобразительного искусства и
материальной культуры М. С. Туганов интересуется и другими отраслями
120

осетинской этнографии, в частности, общественным и семейным бытом.
В 1948 г. он публикует статью, посвященную старинным обрядам и
обычаям осетин. В основу ее легли материалы, записанные до
революции в горных селах Северной Осетии и в 1930 годы в Южной Осетии.
По собранным материалам Туганов создает целую серию графических
рисунков и живописных полотен. Большая подборка' этнографических
зарисовок состоит из следующих сюжетов: сценки из общественного
быта — 8 рисунков, свадьба и1 свадеб-ные обряды — 7 рисунков,
родильные обряды и праздники детского цикла — 3 рисунка,' похоронно-поми-
нальные обряды — 5 (рисунков. Кроме того, 11 рисунков на
этнографические темы хранятся в фондах Художественного музея в городе
Орджоникидзе. Они выполнены в 30-е годы и довольно точно передают
традиционный уклад жизни дореформенной Осетии. Некоторые из них
содержат редчайшую информацию, на три мер, рисунок — «Черепаха»
Мамсуровых», на котором запечатлено подобие штурмовой машины
древности, применявшейся, по словам художника, для борьбы с
кровниками. Ни в одном из фольклорных или этнографических текстов
ничего подобного не зафиксировано. Но отличное знание прошлого
М. С. Тугановым не позволяет сомневаться в достоверности
изображаемого. Ценность этих рисунков 'не только в их сюжетах, но и в том,
что они сохранили имена известных мастеров седельщиков, кузнецов,
оружейников, именитых знатоков адатон, популярных в народе
абреков. Значительный интерес для этнографов и фольклористов
представляют записи М. С. Туманова о религиозных верованиях осетин, 'в
частности, культе громовержца Уацилла. Поверья осетин, связанные с
похоронной обрядностью убитых молнией, впервые были записаны Туга-
новым в 1900 г. со слов Дзадзу Боранты, -а затем опубликованы в двух
вариантах в советское время.
М. С. Туганову принадлежит блестящая по форме и содержанию
молитва посвящения коня покойнику «Бэехфаелдисэен аргъуыд марды
уаелхъус», датируемая декабрем 1912 г. Этому обычаю Туганов
посвятил три варианта картины «Посвящение коня».
М. С. Туганов был одним из первых исследователей народной
хореографии и театра осетин. В специальной работе, написанной «в конце
1950 г., он разбирает 25 танцев, существовавших в осетинском быту с
древнейших времен. Из всего многообразия хореографического
искусства Туганов выделял древнейшие -мужские и женские танцы, танцы
переходные от древнейших массовых к парным, военные танцы.
Исследователь подробно описывает правила поведения во время танцев,
помимо внешней описательной стороны он детально характеризует танцы,
дает эволюцию их развития и отмечает годы наибольшей популярности
того или иного из них, в то же время -выделяя ранцы национальные и
заимствованные. Не имея специальной музыкальной подготовки,
Туганов «не смог записывать мотивы «музыки, -которыми сопровождались те
или иные движения в Ранцах». Но зато 'он предложил свои, довольно
оригинальный, способ графической записи танцев и блестяще описал
художественно-графическую канву хореографических на. Автор не
только предпринял первую в осетинской этнографии попытку
классифицировать танцы, но и сохранил для нас образцы древней
хореографии.
Не потеряла своего значения работа М. С. Ту г а нова, посвященная
народному драматическому искусству. Автор выявил и описал моменты
обрядового ряжения (цэесломджынтэе), широко известного и другим
народам Кавказа. Подробно описаны им куклы-марионетки, с помощью
которых бродячие певцы развлекали народ на всякого рода
общественных собраниях. Характеризуются обрядовый инвентарь ряженых, неко-
121

торые из разыгрываемых ими сценок. Как и другие исследования
Туманова, эта работа снабжена замечательными иллюстрациями автора,
которые позволяют лучше понять описываемые явления традиционного
осетинского быта.
Большое место в этнографическом наследии М. С. Туганюва
занимают памятники устного народного творчества осетин. Записанные им
в молодости фольклорные тексты представляют собой значительную
ценность, так как среди его информаторов были такие известные
сказители Осетии, как: Саулох Базиты, Дзарах Саулаты; Дукундр Дауй-
ты, Сосла-н Куьвбадты, Дзадзу Боранты, Бекир Хамыцаты, Дзамбол-ат
Алдадтаты, Зауырбег Зор.аты и др.
Сохранившиеся фольклорные записи Туганова немногочисленны. Но
дошедшие до нас тексты поражают красотой языка, образами
художественного мышления народа. Записи сделаны на родном языке и
передают всю прелесть неподдельной чистоты и законченность образов.
Известно, что Туганов превосходно владел русским языком, однако
счел нужным не переводить свои записи на русский, чтобы 'не
испортить свежести впечатлений. «Если же сравнить записи на русском
языке того -времени,— писал он о 1860-80 годах,— с черновиками,
написанными на осетинском языке, случайно уцелевшими (например, записи
Г-ацыра [Панаева), то впечатления от русского перевода и осетинского
текста различны, как «различны пиликание искусственного
механического соловья и песнь живого». Все это характеризует Мажарбека Са-
фаровича как тонкого ценителя и знатока фольклора.
Среди записей художника есть уникальные, по праву входящие в
сокровищницу осетинского фольклора. В 1894 г. (во время первой своей
поездки в горы Дигортома, в ауле Задалеск Туганов впервые услышал
и совершенно точно записал текст исторической песни «Задалески на-
на». По словам исполнителя, -великолепного сказителя Дзараха Саула-
ты и присутствовавших стариков, песня эта 'была популярна во времена
их предков. Туганов обнародовал текст песни много лет спустя, в
1952 г. на осетинском и в 1958 г. и а русском в переводе М. Г. Домбы.
Это единственная песня, повествующая о событиях XIV века,
нашествии Тимура (оеет.— Ахсахъ Темур).До публикации М. С. Туганова
были известны лишь оказания «а эту тему. В январе 1903 г. Туганов
записал старинную трудовую песню «Хуари зар». Текст песни
повествует о происхождении земледелия и его божественном характере, что
свидетельствует о ее глубокой архаичности.
М. С. Тугаеов известен своими записями нартовских сказаний.
Особый интерес вызывает текст «Нарти Ац.ам.ази зар», записанный со
слов сказителя Сослана Куьгбадты.
Следует отметить, что Мартовский эпос вызывал у Туганова
неистощимый интерес. Он -не Только записывал образцы оказаний, но и
пытался осмыслить отдельные сюжеты эпопеи. Некоторые из его выводов
не потеряли своего значения для современного картоведения. Более
того, можно предположить, что на основе отдельных наблюдений
Туганова, обнародованных в 20-е годы, Жоржем Дюмезилем были сделаны
фундаментальные открытия в области сравнительной мифологии.
Касаясь нартоведческих интересов М. С. Туганова, нельзя не упомянуть
его деятельность по популяризации и иллюстрированию Нартовского
эпоса. Это была та область, где удивительно гармонично соединились
две страсти Махарбека Сафарович-а как блестящего художника и
тонкого' знатока народного быта и фольклора.
Цикл иллюстраций к нартовским сказаниям явился вершиной
творчества художника, где с особой силой 'выявились свойственные
творческой манере Туганова национальный колорит, тонкая психологи-
122

ческая разработка и большая эмоциональная выразительность.
Важные этнографические детали можно подчеркнуть из
многочисленных зарисовок осетинского быта, сделанных Тугановым в разные
годы. Рисунок «Строительство башни» отчетливо демонстрирует нам
строительные навыки осетин. Запечатлены деревянный ворот для
подъема каменных глыб и деревянные салазки для транспортировки
монолитов. Показаны внутренние строительные леса; этот
незначительный штрих имеет важное значение для понимания специфики
строительства башен, расположенных на крутых скалистых обрывах.
Естественно, что в таких местах приладить строительные леса снаружи было
невозможно.
Осетинской этнографии М. С. Туганов посвятил монографию
«Осетинское народное изобразительное искусство», законченную в 1946
году и до сих пор, к сожалению, не изданную,
В трактовке генезиса осетинского изобразительного творчества
исследователь выдвигает довольно оригинальную для того времени
концепцию. Он не выделяет этнические компоненты скифо-сарматских и
местных племен, -носителей кобанской культуры, участвовавших в
этногенезе осетинского народа. Он так и пишет: «Многие материалы
древне-осетинские, называемые кобанской культурой, относятся к
вещам скифо-сарматской культуры». С точки зрения современной науки,
это ошибочный взгляд, но для него не было в том принципиального
различия, ибо интересовал его сам процесс развития и выступал он в
данном случае как культуролог.
Подводя итоги, необходимо подчеркнуть, что- жизнь и творческая
деятельность М. С. Туганова являются ярким примером беззаветного
служения народу. Вся уникальность и самобытность творческого
наследия Туганова является результатом колоссального труда,
направленного на выявление национального своеобразия в искусстве Осетии.
Этнографические интересы — это лишь небольшая часть
творческих исканий художника, но, как мы могли убедиться, и в этой сфере
своей деятельности он оставил поле для дальнейших изысканий.
Многочисленные предположения и выводы М. С. Туганова несут
на себе печать времени, часть их устарела, другие сохранили ценность
для современной науки и активно используются в кавказоведении. Все
это позволяет нам считать М. С. Туганова выдающимся этнографом-
кавказоведом.
ВИЛЕН УАРЗИАТИ
Махарбек Туганов
Во владикавказском журнале «Кавказ» № 2 за 1912 год была
опубликована рецензия М. С. Туганова на немецкое издание романа В. Я. Ик-
скуля «Святой Илья горы Тбау». Эта рецензия с того времени не перепе-
чатывалась и представляет определенный интерес в литературном
наследии народного художника Осетии.
ВЕН МЕ/ЫОЕ /иА УОМ ТВ А О
СВЯТОЙ ИЛЬЯ ГОРЫ ТБАУ
Под таким названием вышло в настоящем го<цу на .немецком языке
новое произведение из жизни горных осетин. Автор ромаиа известный
писатель, входящий все более и более во вкус широких слоев
немецкого общества — барон В. Я. фон-Икскуль, зарекомендовавший себя уже
123

несколькими повестями и романами из жизни кавказских горцев. Так,
в прошлом году вышла в свет его повесть под названием «Присяжные
братья» (СЬуигЬпЫег), которая разошлась в тысячах экземпляров в
Германии.
Роман же нынешнего года «Святой Илья горы Тбау» есть одно из
наиболее художественных произведений, посвященных когда-либо
обитателям Кавказских гор,— а потому не лишне сказать о нем несколько
слов.
Рамками романа служат ежегодно происходящие празднества в
Осетии в честь Уатшлла (Свят. Ильи). Место действия в центре горной
Осетии у горы Тбау (откуда название Тбау Уац-Илла) в Дарга'вском
ущелье в Ламардоне. Фанатизм и суеверие народной массы с жрецом
их во главе сталкиваются с гордой волчьей натурой абрека Урусхана,
потерявшего всякую веру ,в адаты страны и попирающего заветы
отцов. Выросший в одиночестве и начав катиться по наклонной
плоскости благодаря простой случайности, Урусхан. естественно, становится
Оптом народной массы, «страшным абреком». Ио центральной фигурой
обрисована дочь жреца — Залихан, которая имеет несчастие полюбить
Урусхана.
Залихан как женщине-горянке, осетинке/ -суждено до могилы
выносить все удары судьбы, грубость суеверия, мщения одних, злобу и
безграничное своеволие других. Над нею властны все .мужчины от
мала до большого, железный «адат» сковал ее. Тщетно Урусхан
старается вырвать ее — он ей может дать лишь жизнь диких орлов и коршун
нов, разделить судьбу жены «абрека», голова которого оценена в 5 тыс.
рублей. Урусх-ан погибает в кровавом поединке в момент похищения
им Залихан; последняя же должна влачить всю тягостную жизнь
горянки, отданной замуж за немилого человека. Но выясняется, что
абрек успел похитить и невинность Залихан. Избитая, израненная,
выгнанная из дома мужа, она с позором возвращается в отчий дом,
откуда отец также с проклятиями выталкив-ает ее. Залихан кончает жизнь
самоубийством.
Трагедия современной горской жизни от начала до конца
проведена с большим художественным тактом, с чувством такой поэзии,
глубокой любви и участия к жителям гор. Пусть многое вымышлено, пусть
здесь нет сухой фотографичности и скучного бытоописашя — но есть
вполне умело очерченные образы осетин и картина повседневной их
жизни и глубокой трагедии борьбы добра и зла, губящей в свалке
человеческих страстей все божественно прекрасное.
Обрядовая сторона празднества, свадеб и пр. также
обрисовывается художественно верно: а целая вереница типов горянок и горцев
на лоне природы завершает собою общий пла*н романа, вполне
обдуманного и законченного. Подобные произведения не только для
иностранцев, но и для местного обществ/а должны представить большой
интерес. Тысячи экскурсантов поэтому проходят на Кавказ с севера на
юг и обратно, окидывая холодным оком простого зрителя красоты
природы. Немногим из .них интересна и видима жестокая борьба, какую
ведет в трущобах гор а)бориген с природой и со всем укладом жизни.
Немногие способны постичь чужую душу. Произведение же г. Икскуль
тем и ценно, что в нем широкой кистью обрисованы и задеты все
стороны жизни горцев и чувствуется просвещенный автор, скорбящий за
меньшего брата, пребывающего в темноте и невежестве. Было бы
желательно увидеть перевод поименованного романа и на русском языке.
Публикацию подготовила Е. ГУРИЕВА.
124

НАШ КАЛЕНДАРЬ
ПОЭЗИЯ
СОЛНЕЧНОЙ НОВИ
Георгию Кайтукову —
70 лет
!
I
!
Исполнилось 70 лет Георгию Харитоновичу Кайтукову, народному
поэту Осетии, одному из создателей осетинской советской поэзии.
Чисты и плодотворны истоки, с юных лет питающие его
вдохновение. Характеризуя особенности его творческого облика, выдающийся
советский поэт Николай Тихонов писал: «...С детства юный поэт
привык смотреть на явление природы, ,на солнце и луну, па реки и горы
как на живые существа, с которыми можно вступать в беседу... Но
поэт не только горец по своей поэтической сути, ан человек
социалистического общества, свидетель того, как после Великой Октябрьской
революции расцвела его родина, и ленинское слово для него — закон
жизни...»
Самое сказочное, легендарное вызвано в стихах Георгия Кайтукова
солнцем ново'й жиз'ни. Олицетворение явлений природы — излюбленный
его прием. Звонким голосом поет река Змаетдон:
И вновь тружусь бессонно,
Меж валунов звеня,
И жители аулов
Хранят в сердцах меня.
Горы слушают, глядя во мглу, и радуются наступлению утра.
Солнце останавливается над Осетией, заглядевшись на ее счастье. Но
рядом с прославлением силы горной реки и величия гор звучит
здравица в честь шахтерского труда:
Да, нелегко переупрямить горы.
Ты отираешь жаркий пот с лица...
Я всматриваюсь в гордый труд шахтера,
Что тяжелее цинка и свинца.
125

С вечными горами сравнивает поэт бессмертные ленинские дела:
Я надпись на скале прочел. Запала
В моей душе высокая строка
«Бессмертен Ленин».
Будто бы желала
Сказать сама скала: — живу пока.
Георгий Кайтуков принадлежит к тому поколению осетинских
поэтов, творческое рождение которых связано с .неповторимой эпохой 30-х
годов — временем острой борьбы нового со старым, героических
свершений первопроходцев пятилеток. Пятьдесят лет назад вышел его
первый сборник стихов «К 'борьбе». В нем были стихи о Родине, о, партии,
о комсомоле, о родном горном ауле Ход. Не все о,ни совершенны, но
каждое было проникнуто пафосом борьбы за новую жизнь. Вместе со
своими товарищами по учебе Дабе Мансуровым, Гришем Плиевым,
Тазе Бесаевым Георгий Кайтуков уверенно вступал в литературу.
Важное значение для дальнейшего развития его поэтического
дарования имели годы учебы в Москве, в аспирантуре
историко-философского института. Среди студентов (и аспирантов МИФЛИ было немяло
даровитых литераторов. Взаимное общение, горячее обсуждение новых
произведений создавали -благоприятные условия для повышения
творческой активности. 'Георгий посещал вечера поэзии. Ему.
посчастливилось в качестве гостя быть на заседаниях Первого Всесоюзного съезда
советских писателей, слушать замечательный доклад А. М. Горького,
яркие выступления А. Толстого, А. Фадеева, А. Суркова, Л. Соболева
и других, взволнованно говоривших об ответственности писателей
перед Родиной, партией и народом. Все это способствовало духовному
обогащению молодого поэта.
Окончив аспирантуру, Г. Кайтуков 'вернулся -в Северную Осетию,
занялся педагогическим трудом, активно включился в писательскую
жизнь. В 1940 году он вступил в ряды Коммунистической 'партии. С
первых дней Великой Отечественной войны Г. Кайтуков добровольно
ушел на фронт. Он !был политруком роты, батальона, лектором
политотдела 18-й десантной армии. Участвовал в боевых операциях под
Ростовом-на-Дону и Таганрогом, и а Кубани и в щра*х Северного Кавказа.
В битве за освобождение Новороссийска в сентя!бре 1943 года получил
тяжелое ранение в толоеу. Боевые заслуги Г. Кайтукова отмечены
правительственными наградами.
В многочисленных произведениях военных и послевоенных лет
Кайтуков правдиво отобразил ратный подвиг народа, суровые
армейские будни, взволнованно рассказал о том, как самоотверженно
защищали честь и свободу своего социалистического Отечества сыновья и
дочери всех народов страны. Поэт ярко запечатлел образ советского
воина. Герой его произведений испытал и промозглую сырость
фронтовых окопов, и массированные налеты гитлеровской авиации, и горечь
утраты боевых друзей.
Пылающий мост надо мною в Ростове.
И дни под обстрелом, и ночи в снегу!
Станицу Раевскую, где моей кровью
Земля пропиталась —
Забыть не могу!
В стихотворении «Двадцать минут» встает легендарный образ
выдающегося советского полководца Исса Плиева:
126

Залюбовались солнце даже,—
Так в напряженной тишине
Красив, спокоен и отважен
Был гордый всадник на коне.
Памяти героев боев на Малой земле посвящена «Новороссийская
поэма». Вдохновенно рисует в ней поэт собирательный о брав
«бронзового матроса», воина, который «взметнул над Малой землею
победоносный алый стяг». Он был подготовлен к подвигу всем
предшествующим опытом трудовой жизни. Это помогло ему сладить с нелегкой
ношей морского ратного труда. В облике «бронзового матроса» воины
разных национальностей узнают своего земляка. И каждый по-своему
прав, потому что .на Малой .земле .насмерть стоял и русский и
украинец, осетин и армянин..., каждый внес свой вклад в победу над
врагом.
В поэме создан образ начальника политотдела 18-й «армии
Леонида Ильича Брежнева.
Мне помнится тот день суровый
Среди иных далеких дат,—
Как нес партийной правды слово
Сердцам матросов и солдат,
От пыли едкой поседелый,
Водой соленою омыт
Армейского политотдела
Начальник Брежнев Леонид.
Короткая поэма насыщена лаконичными, но емким.и
характеристиками удивительных подвигов. Поэт вспоминает, /как «знакомый ему
моряк» своим телом погасил огонь гитлеровской зажигательной бомбы,
упавшей на катер, и спас товарищей. Не меркнут в его памяти
проявления поистине массового героизма советских воинов.
Большой творческий путь пройден поэтом. Читателю широко
известны вышедшие на осетинском и русском языках сборники его
произведений: «Стихи и поэмы» (1948), «Оружие мира» (1951),
«Вершины» (1952), «Весенние песни» (1958), «Спасибо, люди» (1959),
«Разговор с солнцем» (1965), «Два ключа» (1973) и другие. В произведениях
послевоенных лет поэт изображает мирную созидательную жизнь
своих земляков-горцев, раскрывает богатство «и красоту духовного -мира
советского человека. Как и все горские поэты — Расул Гамзатов, Алим
КешО)К01в, Кайсын Кулиев и другие,— Георгий Кай туков не устает
воспевать свой край з.аоблачных вершин и солнечных пашен. Но вместе
с тем, как все его товарищи и собралгья по перу, поэт далек от
замкнутости в родных горах. Движущей силой его творчества стал-и заботы и
радости всего трудового человечестве/ Г. Кайтуков обращается к
Пушкину и Горькому как самым дорогим учителям. Как о близком
человеке пишет поэт о классике грузинской литературы Вежа Пшавела, а в
стихотворении, посвященном чеченской речке Хулхуло, читатель
.находит такие строчки:
Очень трудно расставаться
С Хулхуло сегодня нам,
Песню дружбы, песню братства
Захотелось спеть волнам.
Поэт очень любит общение с людьми. И в лирических монологах
у него всегда чувствуется обращение к читателю, он доказывает, убеж-
127

Даёт, радуется или горюет вместе с ними. Г. Кайтуков выразительно
обобщает мысль о связи с народом в стихотворении «Дуб». Крепкое
векозое дерево глубоко ушло корнями в землю. Такой и должна быть
связь поэта с народом:
Так сопротивляйся непогодам,
Уходи корнями всеми вглубь,
Так свяжу свою судьбу с народом,
Как с землею связан старый дуб.
Поэтический диапазон Георгия Катукова широк: он включает в
себя лирические стихи — посвящения любимой и всем прекрасным
девушкам, героические произведения о подвигах храбрых воинов и
партизан. В круг его творческих интересов попадают и выдающиеся борцы
за социализм и мир в разных странах, и каприйский каменщик,
которого поэт понимает без слов, и безработный портретист в Париже.
Известны и сатирические стихи поэта, его многочисленные эпиграммы.
Не без основания пишет он о себе в одной из книг:
Ключ один — моя сатира,
Лирика — второй мой ключ.
Поэт питает склонность и к широким творческим обобщениям, к
эпосу. Победе нового в жизни, торжеству солнечной нори посвящена
его поэма «Бурка моего отца». В этом произведении автор
переосмысливает распространенный фольклорньш мотив о бурке бедняка, которая
закрывала все его поле. Когда же герой поэмы Болат, ставший
председателем колхоза, уронил однажды бурку отца, она затерялась в
ворохе спелой пшеницы.
Тему единства партии и народа своеобразно решает Г. Кайтуков
в поэме «Встреча в горах». В ней повествуется о встрече безымянного
героя-бедняка с частями 11-й армии, с Сергеем Мироновичем Кировым.
На помощь путнику, попавшему в беду, приходят воины. Теплым
словом приободряет бедняка Сергей Миронович. И навстречу этой
душевной щедрости широко открывается народное сердце.
Многогранно творчество Георгия Кайтукова. Его лучшие
произведения являются правдивыми художественными документами времени.
Стихи поэта переведены на русский и другие языки народов СССР,
печатаются на страницах центральных газет и журналов.
Г. Кайтуков много лет возглавлял правление Союза писателей
Северной Осетии, являлся делегатом съездов писателей СССР л РСФСР.
Ему присуждена премия имени Коста Хетагурова. Он ведет пропаганду
достижений многонациональной советской поэзии на .встречах с
читателями, деятельно участвует в ра)боте Республиканского комитета
защиты мира.
Свое семидесятилетие Георгий Харитонович Кайтуков встречает в
напряженно^ творческом труде. Поэт живет одной жизнью с народом.
ЗАУР САГУТОНОВ
128

коротко .о книгах
У ИСТОКОВ МЕТОДИКИ
Как известно, уровень литературного образования учащегося в значительной
мере зависит от качества школьного преподавания, от методической системы учителя, в
которой наиболее оптимально реализуются последние достижения науки и практики.
К сожалению, исследование методических проблем преподавания осетинской
литературы все еще отстает от нужд учебно-воспитательного процесса. Поэтому учителя
испытывают большие затруднения при реализации программных требований и
вынуждены во многом обходиться собственными силами. Тем отраднее появление на свет
пособия для учителя-словесника —«Методика изучения жизни и творчества Арсена Ко-
цоева в средней школе» (издательство «Ир», 1980), которое, по существу, ^является
одним из первых методических опытов по вопросам преподавания осетинской
литературы. Автор его — кандидат педагогических наук А. Е. Тулатова — поставила перед
собой задачу не только восполнить в какой-то степени образовавшийся пробел, но и
создать действенную методическую систему по изучению творчества одного из
виднейших представителей нашей культуры, классика осетинской художественной прозы
Арсена Бпбоевича Коцоева.
При, этом характерной особенностью пособия является то, что автору удалось
дать пример типологического решения проблемы, что особенно важно ввиду
отсутствия подобных же разработок по другим темам программы.
В основу предлагаемых рекомендаций А. Тулатова кладет известные в
современной методической науке три основные пути анализа литературных произведений,
получивших проверку школьной практикой: целостный, проблемный и образный.
Подробно останавливаясь на сущности этих методов, автор показывает их «действие» на
уроках по изучению творческого наследия А. Коцоева в осетинской школе. Так, начиная
от подготовки учащихся к первоначальному восприятию произведения, кончая
анализом его идейно-образной системы, автор показывает, какие методы и приемы
активизации класса могут наиболее полно способствовать развитию мыслительной
деятельности учащихся, их эмоциональному настрою. Важным достоинством пособия является
то, что в нем большое внимание уделяется не только способам подачи материала, но
н принципам отбора произведений для их изучения в школе. При этом учитываются
не только возрастные особенности учащихся, но и их общеобразовательная
подготовка, а также личный опыт, что, естественно, нельзя скидывать со счетов, если мы
хотим строить методическую систему в соответствии с особенностями контингента детей
определенного класса. В зависимости от этих факторов меняются как формы работы,
так и методы подачи и анализа произведений писателя: чтение учителя и учащихся,
составление планов, различные виды пересказов, подбор цитат, нахождение
понравившихся эпизодов с соответствующей их мотивировкой, наблюдения над языком
писателя и т. д. При этом, по мнению автора, все структурные части урока должны быть
пронизаны одной общей направленностью — идейно-нравственным воспитанием
учащихся.
Современный урок немыслим без применения технических средств обучения и
наглядности. -В пособии учитель ориентируется на их использование. Они отнимают
незначительную часть урока, но обеспечивают нужный настрой класса и положительный
эффект при восприятии изучаемого материала. В пособии дается, например, перечень
телевизионных фильмов, иллюстраций и картин, которые могут1 быть рекомендованы
из имеющихся в наличии для прохождения того или иного программного
произведения.
Ориентируя учителя на использование межпредметных связей, А. Тулатова
считает, например, целесообразным привлекать также знания учащихся по русской
литературе, истории, краеведению. Это в значительной мере обостряет интерес детей к
родной литературе.
В пособии учитель найдет и методические рекомендации по внеклассной и
внешкольной работе по данной монографической теме, которые подтверждаются
примерами из практики лучших учителей родной словесности. Пособие написано на высоком
пручно-теоретическом уровне, и тем весомее вклад А. Тулатовой в разработку
методики преподавания осетинской литературы.
Э. ДЗУЦЕВ,
кандидат педагогических наук
9 Литературная Осетия № 58
129

Г а г и е в Ё. Дыхание дождя. Стихотворения и поэма
(Пер. с осет. О. Шестинского и М. Шаповалова).—М., Современник, 1980.
Поэт родился и вырос в горах Осетии, и все его творчество тяготеет
одновременно и к романтическим атрибутам, и к стремлению запечатлеть жизнь
невыдуманную, будничную, прошлую и сегодняшнюю. Мир подробный, щедрый и сложный
раскрывает поэт перед нами. В его стихах постоянно присутствует живая человеческая
память: дед, отец, мать, голодное военное детство... («Из стихов о деде»).
Дед, с его предчувствием, как бы угадыванием недюжинного в подрастающем
внуке. Дед, с его заветной шашкой, подаренной Буденным, и испытанным солдатским
котелком...
Отец, поры далекого детства. Отец, напевающий строчки Коста Хетагурова, так
органично вплетающиеся в ткань стиха. («В детстве,— я помню...»). Материнская
пуховая шаль, чье тепло до сих пор согревает...
Образ матери традиционен для поэзии вообще, для осетинской тоже давно
представляется как духовно-нравственная целительная сила.
Говоря о матери в многочисленных стихах, мучаясь необходимостью быть в
разлуке с нею, поэт прибегает не только и не столько к реальным деталям, сколько к
лирическим обозначениям:
Ах, мама! Хоть так случилось,
Что я от тебя далеко,—
Каждое мое слово —
Словно из уст твоих!
Со страниц сборника встают пути-дороги, пройденные лирическим героем: Волга,
Кама, Ока, Балтика, Тарханы, озерные и горные края, Москва и Подмосковье... Это
неполная «география» мест, исхоженных неутомимым путником. Но поэт заявляет:
Молено объездить Вселенную,
От себя никуда не уедешь.
Где б я ни был,— останусь собой,
И вернусь — час пробьет!—
В золотую долину Осетии.
Лирический герой стихов Б. Гагиева берет на себя ответственность не только за
настоящее, по и за прошлое, он осознает свою жизнь продолжением жизни «отцов».
Поэт ищет свои слова для выражения этого мироощущения, поэзия держится на
нескольких сквозных образах (Родина-мать, отец-отчизна), приобретающих' смысловую
емкость.
Его место рождения—дорогой,-неповторимый мир, но все-таки это лишь точка
отсчета большого пути:
Банальным не боясь прослыть,
Я так скажу: вся жизнь — дорога.
Судьба разматывает нить,
И ты уходишь от порога.
Зовут большие города,
Влекут былинные пространства,
Но над тобой горит всегда
Звезда любви и постоянства.
Дороги и труд — вот главное в жизни лирического героя. И закономерно
воспринимается поэма «Во имя хлеба»— взволнованное слово о бережном и благодарном
отношении к хлебу,— как бы завершающая портрет этого героя.
Создавая свои стихи, поэт слышит звуки родной Осетии, видит ее белоснежные
горы, любит ее тружеников, ибо:
«В дне грядущем (равно как
вчерашнем)
Все на свете давно решено:
Человеку возделывать пашни
И растить золотое зерно».
ДзантиевА. Всадник. Рассказы. Орджоникидзе. Ир, 1980.
На русском языке
«Всадник»— первая книга рассказов молодого автора, до этого публиковавшего
свои произведения в журналах и газетах. По настроению, по рассказу от первого ли-
130

ца, звучащему подчас как внутренний монолог, ее. можно считать в каком-то смысле
и автобиографической. Чувствуется, что А. Дзантиев пишет только о том, что им
глубоко пережито, прочувствовано, что дорого ему, не безразлично.
Но набор житейских впечатлений еще не знание жизни. Жизненный опыт — нечто
большее, это степень зрелости, способности к сочувствию, умение с юмором
воспринимать бытовые неурядицы.
Автор вдумчиво смотрит на событие «изнутри», и его требовательный взгляд
различает то, что порой скользит мимо нас. С неподдельным юмором, сохранив в себе
детскую непосредственность, воспроизводит он картинку далекого детства мальчика из
Осетинской слободки в рассказе «Великан Агали». Мы ясно видим и меднолицего
флегматичного Агали и помпезный приезд на фаэтоне Шакро Махарадзе из Казбеги.
Присутствуем при борцовской схватке этих сильных по-разному людей и слышим их
могучий хохот — добродушный хохот победителя и побежденного.
Рассказ насыщен бытовыми, этнографическими подробностями, которые, конечно
же, будут милы сердцу читателя.
В небольшом сборнике мы сталкиваемся с многообразным сочетанием
человеческих судеб, старых и молодых, женщин и мужчин, мудрых, средних и ограниченных,
талантливых и бездарных.
Горечью наполнен рассказ «Стук в дверь», горечью, что люди способны на
низкие поступки. Гордостью, что были и есть смелые и достойные люди. Такие, как
герой Торга Бутаев, молчанием и презрением сумевшие наказать Ламбека.
Нежностью, пронзительным чувством сострадания пронизан рассказ
«Непреходящее прошлое». Мать, уносящая на своих руках своего семимесячного младенца от
военной грозы... Как хочется рассказчику пренебречь хронологией, вернуться в этот
тяжелый 1942 год, разделить с женщиной «все тяготы ее тяжелого и опасного пути».
Подставить ей свое мужское плечо...
Ведь это его мать, и это он, крошечный малыш, на ее руках...
Любовь, сострадание и нежность к людям — главное в рассказах А. Дзантиева.
И закономерно воспринимается «Гон», где «героем» уже выступает не человек, а
олень — воплощение силы, горделивости, достоинства, даже разумности в поступках.
«Мысли о природе»— короткие записи человека, любящего, понимающего
природу, умеющего аа самым малым разглядеть огромный и прекрасный мир, окружающий
нас.
Т, ГРЕЙМ

Наша литература понесла тяжелую
утрату. Безвременно ушел из жизни член
Союза писателей СССР, критик, коммунист,
участник Великой Отечественной войны,
главный редактор альманаха
«Литературная Осетия», председатель Северо-Осетнн-
ской организации общества книголюбов,
доцент СОГУ имени Коста Хстагурова
Девлет Азаматович Гиреев.
Д. А. Гиреев родился 26 апреля 1916
года в ауле Канглы Ставропольского края.
В 1937 году поступил и в 1941 году
окончил литературный факультет Ссверо-Осе-
тинскбго пединститута и с начала Великой
Отечественной войны находился в
действующей армии. После войны работал
старшим научным сотрудником
Лермонтовского музея в г. Пятигорске, редактором Се-
всро-Осетипского книжного издательства.
В 1956 году Д. А. Гиреев защитил
кандидатскую диссертацию и перешел па
преподавательскую работу в Северо-Осетин-
ский пединститут. Более четверти века
был доцентом кафедры русской и
советской литератур СОГУ имени К. Л. Хета-
гурова. Д. А. Гиреев щедро отдавал свои
знания и опыт, душевную доброту и
щедрость делу обучения и воспитания
педагогических кадров.
Литературной деятельностью Д. А. Ги- Критические и литературоведческие ра-
реев начал заниматься до войны, еще сту- $оты д. д. Гирсева отличаются идейной
дентом он опубликовал свои первые сти- четкостью, глубиной и убедительностью
хи, рассказы, повесть «Последние дни», анализа, партийной принципиальностью,
посвященную М. Ю. Лермонтову. После Д. А. Гиреев был не только исследова-
войны Д. А. Гиреев посвящает себя лите- телем творчества многих осетинских писа-
ратурной и научной работе, критике и ли- телей, но и талантливым переводчиком их
тературоведению. Его творческие интересы произведений на русский язык. Благодаря
были широки и многообразны, особенно его переводам многие произведения осе-
большое внимание он уделял изучению на- тинской литературы стали достоянием все-
следия русской и многонациональной совет- союзного читателя.
ской литературы, актуальных проблем сов- Как главный редактор альманаха «Ли-
ременного литературного процесса. В пери- тературпая Осетия» и председатель Севе-
одической печати и сборниках Д. А. Гире- ро-Осетинской организации общества кни-
евым опубликовано более ста исследова- голюбов он много сделал для пропаганды
тельских статей, литературоведческих очер- достижений осетинской литературы. Д. А.
ков, рецензий. Наиболее значительными из Гиреев пользовался большим авторитетом
его исследований являются: «Белинский и и любовью среди преподавателей и сту-
Лермонтов», «Поэма Лермонтова «Демон», дентов СОГУ имени К. Л. Хетагурова, не-
«Итоги и перспективы изучения жизни и однократно избирался заместителем секре-
творчества Лермонтова», Н. Тихонов и таря парткома университета, секретарем
Е. Уруймагова», «Рассказы литературове- партбюро филологического факультета
да», «Тихонов и Осетия», «Литературное СОГУ.
наследие М. Туганова» и другие. * Писатели Северной Осетии неоднократ-
Д. А. Гиреев — автор ряда художест- но избирали Д. А. Гиреева делегатом на
венных очерков, рассказов, повестей, сие- съезды писателей РСФСР,
нария документального фильма о К. Л. От нас ушел человек большого личного
'Хетагурове. Последней значительной рабо- обаяния, глубокий знаток и исследователь
той писателя является роман «Гибель Фе- литературы, талантливый писатель и уче-
миды», посвященный революционной дея- ный.
тельности С. М. Кирова на Тереке. Не- Светлая память о Девлете Азаматови-
давно он завершил работу над большой че Гирееве навсегда сохранится в сердцах
монографией «Литературный Владикав- тех, кто знал этого яркого и одаренного
каз». человека.
132

АЛЬМАНАХ
ЛИТЕРАТУРНАЯ ОСЕТИЯ
№ 58 '
Редактор [ Д- А/ Г и р ее в [
Художественный редактор У. К. К а н у к о в
Технический редактор А. В. Ядыкйна
Корректоры Б. А. Т-о лпаро в а, М. Г. Г а д з а л о в а
Сдано в набор, 11.09.81. "Подписано к печати 11.1281. ЁИ 01899.: Формат '
бумаги 70х\0Ьу1&. Бум. типн№ 2. Гарн. шрифта литературная., -речать
высокая. Усл. п. л. 10,55. ' Учетно-изд.'листов 8,45. Тираж 1000 экз.—
Заказ № 11154. Цена 55 котК '" ~~ . '
Издательст'во «Ир» Государственного комитета Северо-Осетинской.
АССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, 362040,
г. Орджоникидзе, ул. Димитрова, 2.
Книжная типография Государственного комитета Северо-Осетинской
АССР но делам издательств, полиграфии и книжной торговли, 362011,
г. Орджоникидзе, ул. Тельмана, 16.