Text
                    |
ИСТОК
ХУДОЖЕСТВЕННОГО
ТВОРЕНИЯ
A. JL кадемическии
проект


Мартин Хайдеггер Исток художественого творения Избранные работы разных лет
УДК2;008 ББК86;71 Х12 Редакционный совет серии:^ П.П. Гайденко, АЛ. Доброхотов, В.К. Кантор, Н.С Кирабаев, A.M. Кобзев, Н.В. Мотрошилова, A.M. Руткевич, В.В. Соколов Редакционная коллегия серии: А.М. Руткевич (председатель), И.И. Блауберг, Д.В. Бугай, В.В. Васильев, КС Вдовина, ВЛ. Куренной, А.В. Михайловский, Д.М. Носов, В.В. Сербиненко Хайдеггер М. X 12 Исток художественного творения / Пер. с нем. Михайлова А.В. — М.: Академический Проект, 2008. — 528 с. — (Философские технологии: философия). ISBN 978-5-8291-1040-6 Издание представляет собой сборник избранных тек- стов Мартина Хайдеггера в переводе Александра Викто- ровича Михайлова (1938-1995) —корифея отечественной германистики, филолога, музыковеда, историка культуры. Главное место в сборнике занимает статья «Исток художе- ственного творения», написанная Хайдеггером в 1935 году и ознаменовавшая собой так называемый «поворот» в пути его мышления, когда «стала ясной недостаточность способа вопрошания о бытии и времени, открылась необходимость вопроса о понятии "мира" и "времени-пространства"». Земля, мир, божественное, смертные, истина и произведе- ние искусства — вопросы и темы, задевающие каждого из нас. В приложении сборника приводятся также отдельные фрагменты главного труда Хайдеггера «Бытие и время». Для философов и всех интерегуготттихгя современной философией. и и О л и о r *% cV~\ Удмуртского госуниверситета г.Ижевск УДК2;008 ББК86;71 © Оригинал-макет, оформление. 8*7 *) 4 i С Академический Проект, 2008 ■ ^ 1 -1 "О © Михайлов А.В. Составл., перев., ISBN 978-5-8291-1040-6 вступ. статья, примеч., 1993
ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ I. От переводчика читателям. С эпиграфами ко всей книге Избранные тексты немецкого философа Мартина Хайдеггера (1889—1976), которые предлагаются в этой книге читателям, собраны и переведены не для филосо- фов в самую первую очередь. Из философов многие чита- ют по-немецки и сами могли бы переводить Хайдеггера. В самую первую очередь эти избранные тексты Хайдег- гера предназначены для более широких кругов читате- лей — для тех, кто испытывает интерес к философской мысли и не знает немецкого языка или, может быть, не- достаточно знает его. Для последних окажется кстати напечатанный параллельно русскому переводу ориги- нальный немецкий текст работы Исток художественного творения — она стоит в центре всей нашей книги. Ей пред- шествуют* только некоторые параграфы книги Бытие и время — взятые по отдельности, они могут быть понятны лишь в малой степени, потому что предполагают знание контекста — и книги Бытие и время в целом, и феномено- логической философии Эдмунда Гуссерля, и самого раз- вития феноменологии. Кроме этого текст Бытия и времени пестрит латинской феноменологической терминологи- ей, от которой Хайдеггер впоследствии совершенно от- казался. И тем не менее чтение выдержек из Бытия и времени * Поскольку Бытие и время уже существует на русском язы- ке (перевод В.В. Бибихина, изд. Ad marginem, 1997), и, предпо- ложительно, наш читатель уже знаком с этим произведением, мы сочли возможным изменить порядок расположения текстов в данном издании. Открывает книгу Исток художественного творения, за ним следуют примыкающие к нему по замыслу работы. Переведенные А.В. Михайловым параграфы Бытия и времени, интересные, прежде всего, как пример его работы с хайдеггеровским словом, помещены в конце книги. — прим. ред.
может оказаться небесполезным — нет сомнения, что любой читатель сможет вынести с этих страниц что-то важное для себя, что внутренне приготовит его к воспри- ятию дальнейших страниц, на которых не только продол- жение и развитие, но и отрицание того способа мышления, какой демонстрирует философ в своей главной книге, впервые увидевшей свет в 1927 г. Важно, чтобы читатель не подумал, что тип мышления, представленный Исто- ком художественного творения, и сам уровень его родился как-то вдруг, — на деле он был плодом напряженнейшей философской работы, продолжавшейся к тому времени уже более двух десятилетий. Исток — это еще трудная книга, а простота сразу не дается. Проходит еще сколь- ко-то времени, пока Хайдеггеру удается вложить в совсем краткий автобиографический текст всю, в сущности, свою философию. Текст этот (Проселок), который тоже помещен в нашей книге, поистине неисчерпаем; в него спроецировано без преувеличений колоссальное фило- софское содержание, для раскрытия, для разворачивания которого потребовалась бы целая книга; хорошо, если бы такая книга когда-нибудь появилась. Сказать же, что тексты Хайдеггера не просты, — все равно что не сказать ничего: где же найти простую фи- лософию?! Ведь философия — это всегда осмысление проблем, для которых у нас нет готовых слов; поэтому это всегда слово, которое находится на пути к освоению своей проблемы — на пути, а не в окончании пути. Од- нако существенно другое — то, что Хайдеггер никогда не мыслил себе философию цеховой (в какой-то степени, вероятно, лишь в период написания Бытия и времени, рождавшегося в феноменологическом цеху), никогда не мыслил ее замкнутой в себе, самодостаточной и само- довольной. Она всегда сколько-то приоткрыта неиску- <;' шенному мышлению, и Хайдеггер отыскивает ходы к ш такой неискушенности-простоте. Человеку же искушен- с ному следует поискать внутри себя простоты — того на- g чала, которое всегда должна иметь в виду философия, о котором она не вправе забывать, чтобы далеко продвига- ющееся философское размышление не забывало о том, ради чего оно. со х ^
Тексты Хайдеггера нуждаются в читателях терпели- вых и неторопливых. Это два главных необходимых ка- чества. Читатель должен уметь вчитываться в текст, но не раздражаться своим возможным непониманием. Здесь неуместно восклицать: «Не понимаю!» — и сер- диться на это. Нужно только вчитываться и ждать, что мысль потечет в одном русле с текстом. Я давно уже перевожу Хайдеггера — впервые попро- бовал делать это более 20 лет тому назад. Однако мне не- чем, в сущности, похвалиться — мой перевод, особенно по причине его искусственности, неизбежной здесь, оста- ется позади оригинала. Бывают мастерские переводы ху- дожественных текстов, однако и всякий поэтический шедевр требует, в сущности, нескольких переводов на один и тот же язык: всякий перевод есть вместе с тем и интерпретация текста, а интерпретация не может быть одной-единственной, — поэтому должно быть по несколь- ку существенных переводов литературных шедевров на каждый язык. Философские тексты ставят перед нами примерно ту же проблему: не может быть какого-то во- обще точного перевода философского текста на другой язык — такого точного, чтобы он без потерь и искаже- ний (невольных) воспроизводил оригинал. И чем ближе держится философия к стихии языка, тем более необхо- димы разные переводы, которые видят и передают текст под разным углом зрения. Философия же Хайдеггера вся целиком в языке — это означает, что она следует извест- ным указаниям, содержащимся в закрепленных греческим и немецким языками философских смыслах, в терминах с их движением и в других словах, отмеченных философ- ским содержанием. Хайдеггер как бы слушается таких слов в их конкретном семантическом составе и в устро- енное™ их семантики, а потому он, строго говоря, и не- переводим на другие языки. Вернее, он и переводим, однако всякий перевод требует принятия таких решений, какие придают ему необычную степень самостоятельно- сти и независимости. Может быть очень много таких са- мостоятельных и независимых переводов, которые воспроизводят нечто важное и главное, что содержится в оригинальном тексте. Таких переводов может быть мно-
8 го, но их и должно быть много! Потому что ведь перево- ды существуют вовсе не для информации — таковую можно было бы получать и более удобным способом. Ко- нечная цель переводов — это сотворчество одного языка другому: культурный язык не должен позволять себе не замечать того существенного, что делается в других куль- турных языках, и обязан по-своему воспроизводить это — не для того, чтобы вторить другому и, вторя, изменять- ся, но для того, чтобы обогащаться еще и за счет других и в конце концов, оставаясь самим собою и следуя своему внутреннему, непознанному закону, уметь все и брать на себя все. Не внешнее обогащение происходит от перево- дов, но внутреннее: только через перевод можно по-на- стоящему освоить и усвоить новый смысл, так как смысл не существует вне языка; конечно, и сам перевод нельзя при этом понимать школьно-казенно, перевод — это не простое соответствие чужому тексту, а опирающееся на сотворчество бережное и точное воспроизведение-осмыс- ление иноязычного текста. О переводе текстов Хайдег- гера еще будет повод высказаться в дальнейшем. Сейчас же мне хотелось предварить всю эту состав- ленную из текстов Хайдегтера книгу несколькими крат- кими, но особо интенсивными выдержками из его текстов. Пусть они послужат своего рода эпиграфами ко всему изданию. Эпиграфы обходятся без пояснений — их дело обнимать целое, всю книгу так, чтобы все содержащее- ся в ней было охвачено ими. Вещь веществует. Веществуя, она удерживает в их пребывании землю и небо, божественных и смертных; удерживая их в их пребывании, вещь сближает эту чет- верицу — каждая сторона в своей дали. Сближать — значит приближать. Приближать — вот сущность бли- зи. Близость приближает далекое, притом как далекое. Близость хранит даль. Храня даль, близь бытийствует, приближая. Так приближая, близь сама сокрывается и так, | способом, какой подобает ей, остается ближе всего. 3 Вещь не находится «в» близи, словно близь — это какой-то футляр. Близь правит в приближении, будучи веществованием вещи. со >х
Веществуя, вещь удерживает в их пребывании еди- ных четырех — землю и небо, божественных и смерт- ных, — они пребывают тогда в простосложенности их единой изнутри себя самой расчетверенности. Земля — она носит на себе; строя, и она питает, взращивая; и она бережет притом всякую воду, и каме- нье, и растенье, и зверье. Сказать ли — земля, и мы тотчас же помыслим осталь- ных трех изнутри простосложенности четверицы. Небо — это путь Солнца, движенье Луны, блеск звезд, это времена года, свет и сумерки дня, мрак и яс- ность ночи, благоприятствование и негостеприимство погоды, это чреда облаков и глубь голубизны эфира. Сказать ли — небо, и мы тотчас же помыслим осталь- ных трех изнутри простосложенности четверицы. Божественные — то посланцы божества, что пода- ют знак. Изнутри сокровенного властвования таковых является Бог, дабы вступить в бытийствование свое, от- решающее его от всякого сравнения с налично присут- ствующим. Упомянем ли божественных, и тотчас же мы помыс- лим остальных трех изнутри простосложенности чет- верицы. Смертные — то люди. Смертными они именуются, потому что могут умирать. Умирать — значит быть спо- собным на смерть как смерть. Только человек умира- ет. Животное, околевая, кончается. Смерти как смерти нет ни перед ним, ни за ним. Смерть — это хранилище Ничто, а именно того самого, что ни в каком взгляде на него не бывает просто сущим, но что тем не менее бытийствует, и даже как тайна самого бытия. Будучи хранилищем Ничто, смерть утаивает в своих недрах бытийственность бытия. Хранилище Ничто, смерть — это таящие недра бытия. Смертных мы называем те- перь смертными — не потому, что земная жизнь кон- чается, а потому, что смертные способны на смерть как на смерть. Смертные то, что они суть, суть как смерт- ные, — будучи смертными, они бытийствуют в таящих недрах бытия. Они суть бытийствующее отношение к бытию как бытию.
Метафизика же, напротив, представляет человека как animal, как живое существо. Если даже ratio правит во всей animalitas, человеческое бытие продолжает опре- деляться от жизни и переживания. Разумным живым су- ществам надлежит сперва стать смертными. Сказать ли — смертные, и мы тотчас же помыслим остальных трех из- нутри простосложенности четверицы. Земля и небо, божественные и смертные — они, от самих себя единые в своем склонении друг к другу, со- принадлежат друг другу изнутри простосложенности четверицы. Каждая из четырех сторон по-своему отра- жает сущности остальных трех. Каждая отражается притом вовнутрь своей своебытности в пределах просто- сложенности четырех. Такое отражение не отображает отраженный образ. Отражение избывает, просветляя каждую сторону расчетверенности, своебытную сущ- ность их, приводя ее в простосложность совместной сбытности в склонении их друг к другу. Так, по способу избывающего просветления, отражаясь, каждая сторо- на расчетверенности доносит себя до каждой из осталь- ных. Избывающееся отражение высвобождает каждую сторону расчетверенности для ее своебытности, одна- ко связывает высвобожденных простосложностью их сущностного склонения друг к другу. Мартин Хайдеггер. Вещь1. По-немецки вещь Ding, Bedingung — условие; то, что в русском языке производится от Слова, немецкий мыс- лит иначе, со стороны земного, со стороны осязаемой и замкнутой в себе, находящейся в распоряжении матери- альной вещи. Со стороны вещи просматривается устро- ение целого мира. Философ, который попытался бы продумать то же самое, исходя из русского языка подоб- но тому, как исходил из условий немецкого Хайдеггер, пришел бы к иным результатам: язык заставил бы его рас- суждать иначе, однако, думая о Слове, русский мысли- тель, вероятно, оказался бы близок Хайдеггеру в ином. 1 Heidegger M. Das Ding /Vortrageund Aufsatze. 5. Aufl. Pfullin- gen, 1985. S. 172.
11 Язык (его исток) Когда боги призывают землю и в ответ на призыв откликается эхом мир, а тогда звук призыва раздает- ся здесь-бытием человека, тогда язык — это слово ис- торического совершения, слово, основополагающее историю. Язык и избытие. Раздается, взметаясь звуком, зем- ля, отдается отзвуком мир. Спор — это изначальное со- крытие расщепления, ибо наисокровеннейший разрыв. Открытое место. Язык, все равно, говорят ли, молчат ли на нем, — это первое и самое широкое очеловечение сущего. Но именно он же и наиизначальнейшее обесчеловечение человека в качестве наличного живого существа, «субъек- та » и всего, что бывало доселе. А тем самым основополо- жение и здесь-бытия, и возможности обесчеловечения сущего. Язык основывается внутри молчания. Молчание — вот самое скрытое вымеривание меры. Оно блюдет меру, впервые задавая ее. Тем самым язык — полага- ние меры во всем самом сокровенном и во всей широ- те, полагание меры как избытие лада и слаживания его (избытие). Доколе язык — это основа здёсь-бытия, в этом последнем заложено умерение, притом как осно- вополагание спора мира и земли. Мартин Хайдеггер. Язык2. Первый из приведенных у нас «эпиграфов» извле- чен из доклада, прочитанного Хайдеггером в 1950 г. и опубликованного в 1951 г., — название его Вещь. Вто- рой «эпиграф» заимствован из недавно (в 1989 г.) издан- ной книги Хайдеггера, над которой он работал в 1936—1938 гг. Взятые вместе, оба эти отрывка освещают дальние горизонты работы Хайдеггера Исток художе- ственного творения. 2 Heidegger M. Gesamtausgabe. Bd. 65. Beitrage zur Philosophic (Vom Ereignis), hrsg. von F.-W. von Herrmann. F. a. M., 1989. S. 510.
со < о X Поэт именует богов и именует все вещи в том, что они. Именование это — не в придании имени уже изве- стному, но сущее, как только поэт выговорит бытий- ственное слово, этим именующим своим назначением впервые в имени своем назначается на то, что оно. И так оно становится известным как сущее. Поэзия есть учреждение бытия в слове. Поэзия не только украшение, временами сопут- ствующее существованию человека, и поэзия не только наступающее иногда вдохновение или, быть может, про- стое возбуждение и развлечение. Поэзия — основа и опора исторического совершения и потому не только явление культуры и уж тем более не простое «выраже- ние» некой «души культуры» <...>. Поэзия есть имено- вание, учреждающее бытие и бытийную сущность всех вещей, — не какое-нибудь говорение, но глаголание, когда впервые вступает в просторы разверзтости все то, о чем в повседневной речи мы начинаем потом торго- ваться и празднословить. Потому поэзия никогда не подбирает себе язык как наличествующий материал для обработки, но только поэзия и делает возможным язык. Поэзия есть праязык исторического народа. <...> Язык впервые дает возможность стоять среди разверзтых просторов сущего. Где язык, только там и мир, то есть непрестанно преобразующаяся округа ре- шений и трудов, деяний и ответа, но и округа произвола и трескотни, гибели и смятения. Только там, где влады- чественно правит язык, есть историческое совершение. Мартин Хайдеггер. Гёльдерлин и сущность поэзии3. 3 Heidegger M. Gesamtausgabe. Bd. 4. Erlauterungenzu Holderlins Dichtung. Frankfurt a. M., 1981. S. 41-43, 37-38.
13 II. Философия проселка Слово, как разумеет его Хайдеггер, именует вещи как духовно-материальные единства, сложившиеся не так, как обычно понимают вещи. Все материальное не таково, чтобы существовать, только дожидаясь своего осмысления — того, что к ним будет приложено какое- то смысловое усилие. Все, что наличествует в мире, не таково. — оно существует как уже осмысленное и осмыс- ляемое, осмысляемое в человеческой деятельности и в ней становящееся тем, что оно есть. Это «что», именуемое словом и осмысляемое также и с помощью слов, само способно собирать в себе чело- веческие смыслы и, собирая их в себе, быть обращен- ным к человеку голосом, или окликанием, или даже словом в их молчании, в их немотствовании. Немотство- вание всего того, что слилось с его человеческим осмыс- лением и неотрывно от него, — это немотствование обращается к человеку тем, что есть в нем от человечес- кого осмысления, с которым наличествующее слилось и безраздельно совместилось. «Язык основывается в молчании», сказано у Хайдеггера4. Язык, или речь. Есть, однако, не одно только, не одного только рода молчание: молчат люди, и, пока они молчат, в них совершается мысль, зреет слово, которое станет речью и выразит то, о чем скажет речь, и то, о чем «молчалось»; молчит все окружающее человека, своим молчанием выговаривая осевшие на нем слова5. Слова человека окружены мно- гообразием молчания, которое отчасти есть молчащая речь, отчасти приуготовление к речи, отчасти ее своеоб- разный осадок, слившийся и неразделимо совместив- шийся с тем, что есть наличное, с его обликом и образом. Среди того, что окружает человека, особое значе- ние приобретает дорога. Так это в понимании Хайдег- гера, в его философии. Заглавие его написанного после 4 Heidegger M. Gesamtausgabe. Bd. 65. F. a. M., 1989. S. 510. 5 И здесь, как и говоря о молчании, мы не пытаемся пере- числять все возможные отношения вещей с ушедшей в молча- ние речью.
14 войны текста может переводиться как Проселок, Просе- лочная дорога, Дорога в поле или Дорога среди полей, — воз- можно, лишь первый из вариантов выражает в какой-то мере простую слитость подразумеваемого текстом. К это- му смыслу дороги, о которой говорит философ, стекает- ся вся его мысль. Философия позднего Хайдеггера — это философия проселка. Совсем небольшой текст, написанный спустя не- сколько лет после окончания войны (впервые он был опубликован в 1949 г.). — не показался ли он совсем да- леким от всякой философии? Разве это не автобиогра- фический рассказ, автор которого припоминает детство и свои родные места? Разве это, скорее, не художествен- ный текст, в котором примечательно характерное больше для лирики —- разреженность и густота слов? Разрежен- ность — потому что каждое слово, полнясь и горя своим собственным внутренним смыслом, отодвигается и от- гораживается от соседних слов, зато приходит с ними в новые, цепкие связи, где их уж ни оторвать друг от друга, ни разодрать никакими усилиями, не уничтожив сам текст, сам смысл... Отсюда и густота — связанное.соединилось не кое-как, не как придется, но такой существенной свя- зью, которая жива неистраченными первородными си- лами, заключавшимися в слове (даже когда оно, совсем затертое, истаскалось в обыденной речи), а теперь высво- божденными. Когда настоящая лирическая поэзия пере- шагивает через трезвую и многословную обстоятельность, она спаивает между собой слова, очистив их до яркости и обнаженности. Не так ли и в этом тексте Хайдеггера? Так, может быть, он из числа стихотворений в про- зе наподобие тех, какие писал И. С. Тургенев? И может быть, тогда он, этот текст, отмечен той лирической не- обязательностью высказывания, вследствие которой по- <£ этический текст как бы и невозможно притянуть ни на « какой строгий суд — ни на суд логики, ни на суд права, }§ ни на суд науки, — стихотворение всегда ведь может от- g говориться тем, что оно совсем «о другом» и не подсуд- 3 но ничему отдельному. Однако совсем другое дело — текст Хайдеггера. Он явно не чужд поэтического и лирического качества, но со
15 между тем на самом деле есть текст философский заклю- чающий в себе философское содержание. Но, правда, это особый, совсем особый философский текст, и если бы мы не очень боялись словесной игры, даже кажущейся, то могли бы сказать: если лирическая поэзия это нечто другое, или иное, чем логика, философия, право и точ- ная наука, то философский текст Хайдеггера — это нечто иное, нежели иное поэзии, нежели поэтическая «инако- вость», это словно бы иное иного, некое инобытие поэзии, которое обращает ее в нечто как бы замысловатое, не простое для понимания. Хотя речь в этом замысловатом тексте идет не о чем-то, а именно о простоте, о простом! Вот ведь парадокс... Ведь уже и поэзия не проста: и она, несомненно (если только она поэзия), говорит нечто определенное и обязательное, заключает в себе ясный смысл, но между тем этот смысл никак нельзя сводить на трезвую определенность, на что-то частное и прозаи- чески, «попросту» значимое. Однако поэзия эту свою осо- бость и «непростоту» очень часто умеет преподнести нам просто и доступно, так что нам не приходит на ум ломать голову, а мы сразу же понимаем, что хотел сказать поэт, и не думаем перелагать сказанное им своими словами. Текст Хайдеггера — это не поэзия, но мы должны с самого начала знать, что и сказанное им мы должны по- нимать, но и не пытаться пересказывать своими слова- ми. Если читателю этого текста он покажется поэзией, автобиографическим рассказом в лирическом тоне, то это очень хорошо, — в этом залог более глубокого его пони- мания. Мысль Хайдеггера, если мы предположим сей- час, что это мысль, приобщена к поэзии, к ее иному— к тому, что поднимается над всем отдельным и частным или лежит в стороне от всего такого. Она приобщена к поэзии, но этим не довольствуется. Стремясь к опреде- ленности, мысль берет с собой это свойство поэзии — вполне определенно, понятно и просто говорить о своем собственном ином, о своем содержании так, чтобы все сказанное здесь не смешивалось ни с чем-то отдельным, особенным и частным, ни с чем-то банальным, обыден- ным, прозаически-трезвым, прагматически узким. Не смешивалось с таким смыслом и содержанием, которые
16 были бы слишком поверхностны для того, чтобы не го- ворить о них иначе, чем «как попало». А мысль Хайдег- гера стремится схватить, осознать и словесно выразить нечто коренное и основополагающее, что присуще миру и бытию, где живем и все мы сами. И обо всем этом надо научиться, надо уметь говорить так, чтобы такие корен- ные мысли и содержания жизни, бытия и мира не пере- ставали быть самими собою, чтобы они не сводились на что-то частное, узкое и обособленное, чтобы они осоз- навались нами во всей своей значимости. Однако пока речь у нас шла лишь о том, что такое краткий текст философа о дороге, и, собственно, даже о том, как он написан. И тут, строго говоря, сначала обя- зан дать отчет переводчик — в том, что он сделал, когда передавал текст Хайдеггера на русском языке. То, что непригодно для пересказа, не годится, в сущности, и для перевода. Переводя лирическое стихотворение, поэт еще может полагаться на некую самую общую обязательность и необходимость заключенного в словах смысла, по пра- ву отвлекаясь от множества частностей. Поэтому иногда и случается так, что вольное переложение стихотворе- ния — в духе тех, какие делал в свое время В. А. Жу- ковский, — настолько успешно кружит вокруг самого общего смысла поэтического создания, что выявляет его своими словами четче и ярче, чем сам оригинал. Иное по- этического произведения, в сущности, допускает такой подход к себе, — перевод в общем смысле не перестает быть адекватным и тогда, когда схватывает самую суть его содержания и настроения, когда воспроизводит для иноязычного читателя самую его уникальность. Никак не может позволить себе таких свобод переводчик текста Хайдеггера: слова в этом тексте наделены своим весомым смыслом, почти каждое из них значит самого себя со всей <; мыслимой определенностью, а вместе с тем каждое из них * именно в этом столь поэтическом тексте показывает толь- }g ко самую свою вершину, скрывая, утаивая свою предпо- § лагаемую глубь (настолько, что совершенно неопытный в чтении подобных текстов читатель и не догадался бы о ней). Итак, переводчик обязан обращаться с каждым сло- вом так, как если бы оно было наиточнейшим термином, СО X 5
17 а между тем каждое есть гнездо сцепленных между собою смыслов, гнездо, которое свито на почве реального немец- кого языка в его многообразном употреблении — от высо- кой поэзии до повседневной речи. Ясно, что и на других языках существуют такие слова-гнезда смыслов, однако — увы! — внутренняя их устроенность в разных языках ни- когда не совпадает и не имеет даже шансов совпасть. Коль скоро на чужом языке нет даже и соответствий словам оригинала, переводчику не остается ничего, кро- ме как дать перевод, на котором лежит густая тень не- привычных для его языка условий и обстоятельств (норм языка), на котором стоит печать условности и который, несмотря на все усилия, в итоге остается приблизитель- ным. Проблему, неразрешимую на уровне одного слова, приходится перенести на целый текст, — переводчик пы- тается настроить ключевые слова текста так, чтобы систе- ма их взаимоотношений напоминала систему отношений оригинала. Конечно, такая настройка все равно отстает от требований хорошей темперации — читателю вместе с переводчиком приходится играть в четыре руки на рас- строенном инструменте. Далее, переводчик твердо по- мнит, что оригиналу свойственна некоторая природная «странность» — недаром же он имеет дело с «иным ино- го», как назвали мы это выше. Вот переводчик всегда и надеется, что смысловая странность вкупе со странностью стилистической (и чужеродным отблеском иного языка) парадоксальным образом создаст некоторую интуитивно доступную читателю смысловую тождественность. Одни- ми, скорее внешними, странностями достигается другая странность, — странность (неожиданность, непривыч- ность) точного, улавливаемого за словами смысла. А странностей в нашем — русском — тексте, конеч- но, немало. Что такое, к примеру (начиная с конца), «от- каз», да еще «отказ, что вводит в одно и то же»?! И что это за «одно и то же»? А что такое значит «широта... подает мир»6 — где, между прочим, современное русское право- 6 Ср. в тексте статьи Слова Ницше «Богмёртв»: сверхчувствен- ный мир «не подает уже жизнь», т. е. не уделяет,, не дает, не да- Руетее. Р^
18 писание подводит и автора и переводчика: правда, обо- рот «подавать мир» построен по образцу «подавать ми- лостыню», «подавать руку помощи», но только совсем не ясно, что за «мир» подает «широта» — в этом случае не тот «мир», который прежде писали чере»«и восьмеричное» (как пишем мы и теперь) и который означал «тишину, покой», а тот «мир», который писался через «и десяте- ричное» (с точкой) и который означал «вселенную, кос- мос», все бытие в целом. Вот широта и подает здесь если уж не милостыню, так мир, целое, — однако почему-то не сказано, кому она его подает — мне, нам?.. Но, конечно, таким странностям тут нет конца, чи- татель сам отметит их, и все эти странности, отчасти иду- щие от оригинала, отчасти родившиеся на границе языков, — все они имеют своей задачей только одно — точную мысль. И если какая-то из странностей не до- стигает такой цели, а кажется более внешней, то будем считать ее задачу вспомогательной, — она призвана не дать читателю успокоиться, не дать ему начать клевать носом над текстом, словно над лирическим произведе- нием в прозе (в котором, мол, кроме общего настрое- ния, все равно ничего нет), и должна научить его тому, что в этом тексте решительно все требует своего букваль- ного и точного принятия к сведению. Должна заставить думать, что здесь нет ничего необязательного... Итак, перед нами текст, отмеченный собственно по- этической разреженностью и густотой. Он и допускает лирическое настроение, но не позволяет проявиться и проблеску пресловутой лирической необязательности. Текст, дважды сгущенный, сконцентрированный. Было бы беспредельным абсурдом разжижать те- перь такой текст, опрометчиво полагая, что если мысль в более жидком виде доступнее, то и смысл самого тек- ста понятнее. Нет, здесь так, а не иначе, устроена сама ш мысль, — она именно такой степени сгущения требует }с своим существом, и если писатель при этом соединяет g свою особую точность с поэтическими моментами, да со X 5 еще с некоторыми воспоминаниями юности, то это здесь вовсе не элемент свободы и раскованности мыс- ли, а знак того, что она, мысль, вынуждена так посту-
19 пать. Мысль живет своей жизнью, и давайте обратим внимание на то, что «мысль» вдруг выступила у нас как самостоятельная, дееспособная личность. Все равно как если бы дело обстояло так: философ выбрал особый путь рассуждения и, коль скоро уж он выбрал такой, а не иной путь, то теперь путь за него и «думает» — не мысль принадлежит философу, а философ мысли (как если бы она была не «его» мысль). Но разве не так? Философ выбирает же известную логику рассуждения, и раз уж он выбрал ее, то разве не господствует логика над «его» мыслью? И разве после того, как выбор пути сделан, философ не оказывается во власти Пути?.. Что же? Мы не смеем «разжижать» текст — и проза- ический пересказ лирического стихотворения тоже не приближает к его подлинному и конечному смыслу, к самой сути, — а поступаем, скорее, обратным образом: будем обнаруживать в нем сгущения и глубины сгуще- ния глубины. Ведь читать текст Хайдеггера как лири- ческое воспоминание — это далеко не какая-то ошибка, он это самое и есть. Этого достаточно для чтения. Но и мало. Потому что следующим шагом было бы чтение того же текста как содержащего в себе всю суть филосо- фии Мартина Хайдеггера. Правда, философии на изве- стном этапе ее продумывания, где потребовалось и приобщить ее к поэзии, даже превратить ее в нечто по- этическое, где даже потребовалось обратиться к воспо- минаниям. Конечно, дочитать этот текст до конца у нас нет ни малейших надежд — «всю» философию не вмес- тить в несколько страничек. Мы можем лишь начать, но уже и здесь откроется удивительное. А вчитываясь в переводной текст, мы будем иной раз уточнять перевод. Так о чем же текст? Он о пути, и о пути не в каком- то переносном, образном смысле, а о пути-дороге, при- чем дороге самой обыкновенной, скромной. По-русски такие дороги называются проселочными, что, по-види- мому, вполне верно сказать о дороге, какую имеет в виду Хайдеггер. Самое главное, что, в каком бы состоянии такие дороги ни находились, они мало похожи на бла- гоустроенное шоссе (даже самого местного значения) и пролегают так, как когда-то протоптали и проложили
20 их, ни с кем не спрашиваясь (кроме своих надобностей и нужд), сами люди. Вот самое важное для той дороги, для того проселка, какой описывает Хайдеггер. Конечно, хорошо знать, где происходит действие, — это городок Месскирх, который расположен на юго-западе Герма- нии, в Швабии, к северу от швейцарской границы. В Месскирхе Хайдеггер родился, а в юго-западном углу Германии протекла почти вся его жизнь и деятельность. Сейчас это земля Баден-Вюртемберг в Федеративной Республике Германии; ближайшие от Месскирха горо- да покрупнее — Туттлинген и Зигмаринген; Штутгарт лежит далеко на север, на юг километрах в двадцати — северная оконечность Боденского озера. В 1950 году в Месскирхе все еще не было и пяти тысяч жителей — го- родок маленький. Я сообщил эти не совсем нужные све- дения для того, чтобы обрисовать дорогу. Она ведет в Энрид, но того нет на картах довольно крупного масш- таба. Нам довольно того, что дорога — маленькая, просе- лочная, обжитая и исхоженная-изъезженная, как любой путь и любая тропа, которыми изо дня в день пользуют- ся местные жители. Она связывает близлежащее, и мож- но представить себе, что по ней ходят взад-вперед, и даже не один раз на дню. Такая дорога живет, и живет не так, как большое шоссе. Последнее в отличие от нее почти уже не живет: шоссе если и не всем чужое, то от всех отчужденное, — в нем «то, для чего», практическая цель, берет верх над «бытием в себе», плановость сооружения вытесняет все природное, технический расчет — живое становление, рост. Так это было бы по Хайдеггеру; так это и есть. Проселочная дорога, о которой говорится в тек- сте, — это средоточие всякой жизни в этой местности. В большей степени даже, чем луг или поле, на котором люди работают. Все, в чем заключается жизнь людей, не минует этой дороги. Однако дорога — не просто сред- ство связи. Уже потому не средство, что она совсем осо- g бого рода самостоятельное сущее, существует сама по со )Х 5 себе и ради себя, а не ради чего-то иного, она не исполь- зуется для чего-то постороннего ей, а собирает в себе все, что только ни есть в жизни живущих тут людей.
21 Такая дорога действительно находится в самом центре всей местности, в центре целого обжитого, но и более того — живого пространства. Сама дорога, на которой происходит (и в этом смысле встречается и сосуществу- ет) все, что совершается в жизни живущих здесь людей, отражает на себе, сказали бы мы, все содержание чело- веческой жизни и деятельности. Сама такая дорога не просто отражает человеческое содержание, но она во- брала его в себя, она есть оно. Дорога живая, и она сама идет своим путем! Ведь по-Хайдеггеровски можно ска- зать: дорога идет своим путем, дорога идет своей тро- пой. Это соответствует и древнему постижению дороги, которое закрепилось в нашем: «дорога бежит между поля- ми», — формальной теорией это понимается как метафо- ра, застывшая в языке. У Хайдеггера древнее постижение дороги воскресает, но в неизведанных еще формах. Доро- га у него не просто бежит или вьется, не просто сворачи- вает и приветствует дуб у дороги, но она направляет стопы человека «своей извилистой тропой», и более того — она безмолвно «носит с собою» взад и вперед, в ту и в другую сторону, эхо гармонического звучания всего целого. До- рога говорит — причем мы можем либо слышать ее, либо можем разучиться слушать ее, оглохнув для таких речей. Таким образом, дорога — и не какая-нибудь, а имен- но ставшая, или выросшая, сама собой — есть средина некоторого человеческого пространства или простран- ства человеческой деятельности, о котором мы можем пока сказать, что оно отличается внутренней цельнос- тью, даже замкнутостью в себе. Пока же не сойдем с дороги... Читателям Хайдегге- ровского Проселка, должно быть, ясно, что основное на- строение и вместе с тем основная тема текста — это настроение и тема возвращения. Возвращения к себе, к своему, в свое — или, как сказано у Хайдеггера, в одно и то же, в то же самое. «Отказ, вводящий в одно и то же». — не столько «отказ от чего-либо», сколько вхождение в то же самое, в извечно одно и то же. Тема возвращения выразительно и впечатляюще звучит в конце Проселка — \ сама простота выглядит теперь еще проще, чем раньше, и сама тишина — тише, чем когда-либо. Ясно, что без
нажима, а с прекрасной поэтической экономией средств и слов это «возвращение» действительно отмечено ха- рактером воспоминания: мысль о родном, об истоке и происхождении явственнее звучит в старости, когда подводить итоги и вспоминать о юноети, собирая пло- ды начатого в давнюю пору, весьма уместно. Так и по- лучается, что возвращение как тема заглушает в тексте Хайдеггера другое — уход. Однако, чтобы вернуться, надо уйти. Между тем возвращение торжественно про- возглашается здесь как бы абсолютной, безусловной целью, а об уходе, непременном условии возвращения, как бы нет и речи. Гармония покоя почти бесследно сти- рает трагедию и измену ухода. Вернее, по контрасту с благостью возвращения и «отказа» всякий уход, или ис- ход, начинает восприниматься уже как непроститель- ная измена себе и своему, измена «тому же самому» как тождеству, самотождественности бытия, — заданного тебе, написанного тебе на роду. Конечно, человек, дошедший до Энрида от самых городских стен или от дворцового парка Месскирха, а затем вернувшийся назад в город, не чувствует всей зна- чительности своего возвращения — он ведь даже и не покидал родного пространства, собравшегося вокруг до- роги, вокруг проселка как своей средины. Значимым или даже торжественным путь домой делается тогда, когда на это малое возвращение накладываются кольца все больших возвратов. Мы могли бы сказать, что доро- га от Месскирха до Энрида и обратно становится сим- волом всякого пути, уводящего из дома и приводящего домой, но для Хайдеггера это не символ: дорога есть то, что она есть, но она уже вобрала в себя все возможные человеческие содержания, она жила и очеловечилась, и то, например, что дорога от Энрида до Месскирха есть путь, которым в один прекрасный день окончательно вернется «к себе» старый человек, забрав с собой все пережитое и передуманное им в жизни, есть не символ, | а сама реальность. Настолько она реальна, что этот ста- 3 рый человек, все более и более возвращаясь к себе, домой и на родину, вовсе и не нуждается в том, чтобы ступать своими ногами по дороге, ведущей в Месскирх. Он и СО >х
23 без того совершает этот путь по мере того, как возвра- щается к себе, по мере того, как осознает свою родину и свой родной дом (свой исток) как высшее достояние и цель. И совершает и осознает он его «все больше», по- скольку именно такой путь и возвращение заданы ему — заданы его истоком. От юности до старости — один круг ухода и возвращения. Есть природные круги — так вся- кий год оживает и умирает и вновь оживает природа. Индивидуальное соединяется и сосуществует с природ- ным, а в жизни отдельного человека заключено то, что присуще каждому. Дорога в Энрид и обратно тоже пред- полагает поворот и возвращение, тоже значит круг, круг ухода и возвращения, тоже соединяется и совмещается со всякими иными кругами. И эти круги — неизбежность и необходимость для каждого. Проселок идет в такт шагам идущего и идет в такт шагам мыслящего: отпечатление человеческой де- ятельности, дорога трудится и мыслит вместе с челове- ком. В одной из статей (1933) Хайдеггер писал так: «Молодой крестьянин с трудом затаскивает тяжелые розвальни на самую вершину холма, а затем, до верха на- грузив их буковыми поленьями, пускает их в небезопас- ный путь к дому; пастух неспешно и задумчиво гонит стадо вверх по склону холма; в своей комнате крестья- нин по всем правилам искусства, в бессчетном множе- стве готовит кровельную дрань для крыши своего дома, — и мой труд тот же по своей сути»7. Статья, из которой мы берем эти строки, была на- звана так — « Творческий ландшафт: Почему мы остаемся в провинции?» Творческий «ландшафт», или местность, — это в конце концов и тема поздней статьи. Между тем можно не без основания полагать, что тексту 1949 года Хайдеггер уже не дал бы такого названия. Верно пере- давая мысль философа, оно уже не отвечает поздней- шей продуманности и завершенности, с какой осмыслял Хайдеггер живое пространство человеческой деятельно- сти, когда находил в нем свой круг-центр, свою среди- 7 Heidegger M. Denkerfahrungen. Hrsg. von Hermann Heidegger. Frankfurt a. M., 1983. S. 10. Вариант перевода см. на стр. 369.
ну, отвечающую сущности всякого человеческого суще- ствования. Верно и то, что в так понятом «ландшафте» всякий подлинный, осмысленный труд един по своей природе. Но что же это за сущность человеческого? Великий философ-неоплатоник поздней античности, Прокл, пи- сал о таких трех ступенях, которыми проходит душа че- ловека, — это пребывание, исхождение, возвращение (ilowt), Tiqooboq, етткгтдоф'Г}). Подобная же триада лежит и внутри Хайдеггеровского человеческого пространства — в нем сущность человеческого отпечаталась даже про- странственно и ландшафтно, нашла себе природное со- ответствие в самой местности и соединилась с ней в нерасторжимую сопряженность. В тексте Хайдеггера, в котором речь идет о возвраще- нии и в котором возвращение утверждается как благой и торжественный итог жизни, окончательное совпадение «ландшафта» и человека, пути жизни и родного пути, родной дороги, — в этом тексте все же говорится и об уходе. Жизненное пространство человека с детских лет непрерывно расширяется: поначалу, и еще долго, оно ограничено, пишет Хайдеггер, руками и голосом мате- ри, но затем, очевидно, выходит и за пределы живого человеческого пространства, в котором родной кров че- ловека. Уход — это и непременность, и измена, и риск: уходя от истока, человек оставляет свой дом и все свое в недосягаемой дали. Уход не ручается за возврат. Сила непременности, он властвует над человеком. Возвраще- ние — благой дар, урожай жизни, венец существования: и ни тоже властвует над человеком, как сила целого и цели, как обретение. Человеческое существование в не- котором коренном своем смысле есть именно уход, вы- хождение из себя, буквально — исступление: латинское слово «экзистенция» (точнее, «экс-систенция»), то есть существование, и означает «стояние вовне». Отсюда и «экзистенциализм» как характеристика одного из на- правлений философии XX века, к которому принято от- носить и Хайдеггера. Близкородственно «экзистенции» не менее известное греческое слово «экстасис» (от глаго- ла «экзйстеми»), которое привычно нам в форме «экстаз».
25 Размышляя о человеческом «существовании», или «эк- зистенции», Хайдеггер имел возможность всесторонне обдумать все значение «стояния вовне» — «исхождения» в жизни человека. Всякое возвращение, как и проклов- ская эпистрофэ, предполагает же и то, что человек (на- подобие тяжело груженной снопами подводы из текста Хайдеггера) везет домой все освоенное им, узнанное и обретенное во время своего «исхождения». «Уход» харак- теризует человека и человеческое даже точнее, нежели возвращение. Здесь к месту одно культурно-историческое напоми- нание: Хайдеггер относился к тому поколению, которое взрослело в эпоху экспрессионизма, то есть выдвинув- шегося на передний план в немецком искусстве художе- ственного направления, тяготевшего к необузданно-не- сдержанному, оголенному, выплескивающемуся через край выражению человеческого чувства и человеческой природы, словно переливающейся в чувство и в «волю к выражению». Экспрессионизм разных оттенков получил широкое распространение в немецкой живописи, музыке, поэзии, в немецком театре. Вместе с тем он был родствен разнообразным тенденциям европейского искусства пе- ред первой мировой войной, тенденциям, в целом более широким. Всем им был присущ экстатический склад рвущихся вон, за пределы-существующего, данного, стремящихся к абсолютности, чувства и мысли. Основ- ную направленность такого искусства четко выразил Александр Николаевич Скрябин, когда гениальное свое симфоническое произведение назвал Поэмой экстаза (1907). В средний период жизни Хайдеггера самыми близкими для него поэтами были Р. М. Рильке, Георг Тракль, Стефан Георге, — именно их тексты Хайдеггер выбирал для своих философских раздумий вместе с по- этами, со словом поэта. Из них только Тракль, не вы- державший ужасов мировой войны, может быть назван экспрессионистом, но несомненно, что и Рильке, и Сте- фан Георге при всем несходстве их поэтических натур относились к той же экстатической волне европейско- го искусства, сложившейся до первой мировой войны. Тогда же, начиная с рубежа веков, начали перечитывать,
открывать и заново оценивать Фридриха Гельдерлина (1770—1843), великого поэта эпохи немецкой классики, который воспринимался как подлинный поэт-пророк, наследник грека Пиндара, созвучный современному экс- прессионизму и экстатизму. Из комментариев к поэти- ческим текстам Гельдерлина — из опытов со-мышления с поэтом — к середине 40-х годов у Хайдеггера состави- лась целая книга. Как будет видно чуть позже, в те годы, когда Хайдег- гер писал свой текст о проселке — о возвращении, искус- ство иного склада начало вытеснять в его сознании поэтов экспрессионизма и экстатизма, искусство, отмеченное уравновешенностью, гармоничностью и позитивностью, близкое позднему Хайдеггеру своими идеями собирания и возвращения. Экспрессионизм соответствовал уходу и исхождению в жизненной триаде-круге самого Хайдег- гера: дорога, как мы помним, поворачивает (эпистрёфей) к дому — начинается возвращение (эпистрофэ), в кото- ром сходятся и смыкаются все круги существования. В мысли, отмеченной возвращением как конечной, позитивной целью, появляется то, что можно было бы назвать бытийной мерой живого человеческого простран- ства. Дорога, или проселок, — она не средство, а среди- на, она есть сущее, объединяющее все человеческое — окружающее, обжитое — пространство; она вбирает в себя все человеческое, всю человеческую деятельность так, что каждый идущий по дороге «получает от нее свое», — и это как бы идеальная соотраженность идущей дороги и идущего по ней человека, их гармония. Все, что собра- лось вокруг дороги как своего смыслособирающего цен- тра, «подает мир» всякому идущему, пишет Хайдеггер. Здесь мир, конечно, не космос, и не вселенная, и не все сразу, но живая органическая цельность человеческого пространства — такого, в котором живет человек, обжи- той круг его жизни, — и мир не что-то предметное и не- подвижное, обозначаемое топографически. Нет, этот мир все время заново возникает в человеческой деятель- ности, в соотражении его со всем природным, замкну- тая, относительно отграниченная от остального сфера живого смысла. Она же и не абстрактна, и не односто-
ронне «духовна», — напротив, она возникает, утвержда- ется, укрепляется и складывается заново в человечес- ком, — собственно, в коллективном человеческом труде на земле: люди трудятся и живут в совместном бытии, самым первым и естественным воплощением которого оказывается такая округа, все хозяйство которой тяго- теет к известному единству. Не только работа на земле есть образец или прообраз всякого труда, но в некото- ром смысле всякий труд есть работа на земле. При не- котором условии вообще всякий труд есть труд на земле и работа с землей. При этом условии любой труд непо- средственно заключает в себе духовность, рождает и не- сет ее в себе. Даже и духовное и поэтическое творчество есть «работа с землей», о чем в русской культуре — совер- шенно независимо от немецкой традиции и от сказан- ного Хайдеггером спустя век — ясно заявил Н. В. Гоголь: «Не будут живы мои образы, если я не сострою их из на- шего материала, из нашей земли, так что всяк почувству- ет, что это из его же тела взято»8 (письмо А. О. Смирновой от 10 (22) февраля 1847 г.; см. письмо Данилевским от 6 (18) марта 1847 г.). Каково же условие непосредственной духовности всякого труда? Это условие — мир, то есть наличие та- кого пространства, в котором человек находит свое под- линное место и свой смысл. Именно потому, что есть такой мир, всякий настоящий труд равно духовен — он творит (со-творит) живое целое, для осознания которо- го не нужно абстракций: оно существует в деятельнос- ти, которая уже есть в себе самой и мысль, и умозрение. Не только человек, но и все человеческое, все осмыс- ленное получает свой смысл именно в мире как живом пространстве человеческой деятельности. Так, произве- дение искусства существует на своем месте, пока суще- ствует в мире, для которого оно было задумано и создано. И пока оно существует в этом мире, оно на своем месте. Когда произведение искусства отнято у такого мира, когда этот мир перестал существовать, произведение ис- кусства изгнано, исторгнуто из своего бытия — ему при- Переписка Н. В. Гоголя: В 2-х т. Т. 2. М., 1988. С. 193.
28 надлежит лишь вторичное существование изгнанника: «Место Сикстинской мадонны — в Пьяченце, в церкви; место не в историко-антикварном смысле, а по сущно- сти этого образа. В соответствии с такой сущностью этот образ всегда будет тянуть туда»9. Само-человеческое су- ществование, существование индивида определяется у Хайдеггера как место в мире: немецкое Dasein (суще- ствование) — это, собственно, бытие здесь, здесь-бытие. Простейшим образом мы можем понять такое челове- ческое существование как некое место, в котором осо- бым образом, всякий раз иначе проявляется — выходит наружу, «высвечивает» и осознается («приходит к себе», по Гегелю) — сам мир и само бытие. Человек — это такое бытие в мире, которое, пребывая в бытии, сопряжено с бытием — озабочено им, печется о нем, задается вопро- сом о нем и вопрошает его. Будучи далеким от того, чтобы пониматься как «субъект», человек есть место в бытии. Следовательно, человек — не случайный элемент цело- го, — нет, он получает в бытии свой смысл, он соотра- жен с целым — в первую очередь с миром-окружением, но также с небом и землей. Но и бытие обретает в нем свою цельность и свой смысл. Такое постижение человека резко противоречит субъективизации человеческой личности, то есть тому процессу, который дошел до крайности в культуре по- следних столетий. Субъективность человеческой лично- сти означает то, что человек, индивид, вообще всякое «я» становится фундаментом и мерой всего бытия, он объявляется таким фундаментом и притязает на такую свою роль, противопоставляя себя бытию, миру, при- роде. Латинское слово «субъект» и значит ведь, собствен- но, брошенное или положенное в основание, причем осмысление личности как такого положенного в осно- <; вание на деле знаменовало поворот в сторону индиви- л дуалистического обособления личности. По Хайдеггеру, }§ это, правда, некоторый роковой поворот внутри само- ед го бытия, причем намечавшийся в весьма давние вре- ^ мена. И заметим: как раз потому, что в мире дело вовсе со 9 Heidegger M. Denkerfahrungen. S. 70.
29 не во мне и не в нас, не в том, что я — это я, мы — это мы, а в смысловом соответствии и сопряженности целого и «здесь-бытия». Хайдеггер (смотри текст!) склонен опус- кать такие дополнения «мне», «нам», «мена» (при том что немецкий язык разрешает это легче, чем русский). Итак, человек есть место в мире, и это наделяет лю- бое человеческое существование особостью, отнимая у него обособленность, и наделяет его истиной и живым ростом. Правда, у человека есть возможность выпадать из своего мира и уходить со своего места в нем, предавать- ся «ненастоящему», «не-подлинному» существованию. И это даже больше, чем возможность, — необходимость: не просто опасность, которая подстерегает человека, но и неизбежное свойство человеческого существования. Жизнь и рост человека и предполагают ведь выход из себя, экстаз (ис-ступление), что может оборачиваться трагедией и изменой себе и своему миру. Человек несет в себе начало опасности и риска, идет рука об руку с риском, как сказано у Рильке, о чем можно читать ниже комментарий Хайдеггера, человек страшен, силен и опасен (Seivog), как гласит уже хор Антигоны Софокла. Однако это опасное свойство существования требует и восстановления нарушенного мира и нуждается в нем — в восстановлении тождества, в возвращении к себе, к «тому же самому», о чем столь проникновенно и столь наглядно пишет Хайдеггер в выбранном нами тексте. Мы пользуемся словом «смысл», и мир, жизнь, бы- тие, человек действительно не «бессмысленны». Однако здесь слово «смысл» все же слишком абстрактно: и все осмысленное, и все бессмысленное существует не в за- стылом, опредмеченном и окаменелом виде, а совершает- ся (как акт, как жизнь, как деятельность), и это совершение даже складывается в итоге в то, что мы называем «исто- рией». Истина в бытии — это не тезис (философский или научный), не предмет, не само бытие: истина это тоже совершение, акт, который разыгрывается в человеческом мире «между землей и небом», это совершение, которое разверзает, открывает, высвечивает бытие. Истина — это открытость, а человек, если уж он место в бытии, от- крывает бытие, дает ему проявиться, выйти наружу, рас-
30 крыться. Все сочинения Хайдеггера посвящены осмыс- лению истины как открытости, как разверзания бытия, — выясняется то, что любой акт, раскрывающий, или раз- верзающий, бытие, подчиняется древней диалектике (схваченной изречением Гераклита). Пелучается так: то, что открывается, то и скрывается; то, что открывает, то и скрывает; то, что выступает наружу, то и скрывается во тьме. Таков и человек: он открыт небу, но по-настоя- щему открыт лишь тогда, когда его хранит и бережет земля, когда он хранится землей, живет под кровом сво- ей земли. Выходит, что истина «бытийно», по самой сущности, заключает в себе «не-истину», свет истины — тьму, явленность — тайну, открытость — укромность. Не «ложь» (в расхожем смысле слова) заключает в себе ис- тина, а закрытость и утаенность, что означает: истина укоренена в жизни, бытии, в «земле» и, как истина, выхо- дит наружу лишь в такой своей укорененности в «земном». Это и неудивительно, если она сущностно сопряжена с человеком как местом в мире, бытии, то есть совершает- ся и «между» небом и землей. Какова диалектика истины как совершения, как разверзания бытия, такова и диалектика существования, коль скоро «здесь-бытие» есть «открытое место» в бы- тии. В нашем тексте Хайдеггера речь на первый взгляд вовсе и не идет об истине, — но это не так! И здесь про- должается обсуждение истины, ее существа: «...расти означает — раскрываться...» — уже это высказывание вводит человеческое существование (потому что не о чем ином идет здесь речь) в совершение истины в мире и в ее диалектику. Человек раскрывается навстречу небесам и коренится в земле, он исполняет веление небес и жи- вет под защитой земли, он приобщен к свету и мраку. Откуда взялись здесь небеса и земля и что они здесь значат? О земле мы говорили, — эта «земля» ровно ни- л чего не значит, кроме самой себя, это та земля, которую с пашут и на которой живут люди: между пахотным по- g лем и земным шаром нет никакого противоречия — одно 3 помещается на другом, одно продолжается другим, одно и другое — опора и место любой человеческой деятель- ности. Точно так же ничего не «значат» и небеса — это СО
31 самые настоящие небеса над нашей головой с их голу- бизной (хотя порой затянутые тучами). Не где-либо, но именно в этих просторах неба и земли протекает чело- веческое существование и разверзается — совершается истина. В мысли Хайдеггера отразились древние пред- } ставления культурной традиции о небе и земле, о свете ! и тьме, о причастности человека двум таким началам; | отразившись, они и остались позади как своего рода J условность и метафизика. Теперь все небесное и земное | надлежит понять как «физику», то есть как растущее, при-1 родное (как подсказывала понимание всего сущего гре- \ ческая мысль о природе, cpva-iq) и именно поэтому как духовное. Хайдеггер иной раз именует истину «просве- \ том», «просекой» или «поляной» бытия (по-немецки это Lichtung) — «прореживание» бытия есть вместе с тем и просека-просвет. И вот когда мы читаем, что отец Хай- деггера отправляется в лес за дровами и идет напрямик через лес и освещенные солнцем поляны, то нам надо со- образить, что и здесь совершается нечто духовно значитель- ное. Не то чтобы нечто «символическое» (оно изымалось бы тогда из жизненных связей, выдвигаясь среди них), или нагруженное посторонним смыслом, или рефлектив- ное и умозрительное, но сама эта «ходьба по делу» имен- но есть человеческий путь. Все духовно-значительное, как убеждает нас Хайдеггер, заложено в простом и совер- шается в простоте. Духовное — в непременности совер- шающегося, в самой же простой деятельности человека, и прежде всего в ней. Но простота — это для нас сейчас новая тема. Пока же необходимо договорить до конца о мире, в котором живет человек. Итак, человек в мире замкнут некоторым кругом подлинной человеческой деятельности, кругом, из кото- рого ему суждено выпадать и вырываться, но в который он обязан вернуться, восстанавливая тождество «одного и того же». И только эта замкнутость — человек живет под защитой земли, она его хранит, он в ней «хоронится» — Дает возможность открытости, дает совершиться истине. А тогда границы живого человеческого пространства (как назвали это мы) расширяются до предела, и небеса над нами объемлют собою всё. В это «всё» и входит тогда всё,
что есть. Это «всё» погружается в бытие и вырастает из него. Сейчас самая пора вспомнить то единственное имя философа, которое названо в тексте Хайдеггера. Это — Мейстер Экхарт (как чаще пишут его имя), великий ми- стик-богослов немецкого средневековья. В связи с этим именем у Хайдеггера сказаны странные слова о Боге — есть условие, при котором «Бог впервые становится Бо- гом». Но разве Бог, согласно религиозным представле- ниям, не существует до мира, разве не он его создатель? Отчего же ему приходится «впервые становиться Богом» и почему об этом приходится спрашивать? Самая общая причина такова: мистическое богосло- вие с давних пор стало приводить Бога в непременную, неразрывную связь с человеком и с Природой. Получа- лось так, что Бог, хотя он наделен свободным выбором — он мог сотворить мир, а мог его и вовсе не творить, — приходил в некоторую зависимость от мира, который творил (и тут появлялся зазор для отклонений от цер- ковного вероучения): представлялось, что бытие Богом влечет за собой логическую необходимость сотворения мира (природы и человека), а Бог, еще не сотворивший мир, природу и человека, не совсем полон, еще не впол- не Бог. Природа же, а прежде всего человек, — это зер- кала, в которых отражается Бог, и существование таких зеркал есть непременное условие того, чтобы Бог был «вполне» Богом. Так Бог попадает в зависимость от че- ловека — в том смысле, что связь человека и Бога нераз- рывна и взаимна, и внутри такой неразрывности отнюдь не безразлично, что видно в зеркале человека — как мыслит он Бога. Не только человек, в том, что он есть, зависит от Бога, но и Бог зависит от человека, в том, что он есть... У Хайдеггера же мир заключает в себе именно такого склада зависимость, хотя Хайдеггер пришел к ней совсем не прямо от богословия: бытие и человек, мир и человек образовали у него именно неразрывную сопря- женность и взаимозависимость. И она такова, что меж- ду ней и мистической сопряженностью Бога и человека нет противоречия: если вообразить себе, что человечес- кий «мир», по Хайдеггеру, расширяется начиная с обжи- того людьми окружения, то Бог в таком мире пребывает
33 вдали в темноте тайны. О Боге здесь обычно не приня- то говорить, но не потому, что нечего сказать: собствен- но философские задачи у Хайдеггера решаются по эту сторону тайны, и уже по эту сторону можно сказать все (о мире и бытии), что вообще может быть здесь сказа- но. Однако тем не менее — хотя как бы и нет Бога, и нет разговора о нем — есть неразрывная сопряженность че- ловека и мира. Поэтому Хайдеггер на своем «пути до- мой» неслучайно вспомнил имя Мейстера Экхарта. Сопряженность же отмечена тем. что она полна Сло- / вом. Мир, а это человеческий мир (значит, не обходящий- ся без человека), характеризуется тем, что в нем властно правит Слово. Подобно тому как сам «мир» мы не долж- ны мыслить как отвлеченное целое, как абстрактный «объем» и сумму всех существующих вещей, так и Сло- во есть прежде всего человеческая речь, язык, слово, мыслимое и произносимое. Сама человеческая деятель- ность (в чем бы она ни состояла) есть непременно и во \ VT I всяком случае осмысление и именование. Вся человечес кая деятельность стоит под знаком Слова: даже если слово не произносится человеком вслух, даже если оно не произносится им и про себя, деятельность нацелена на него и совершается в мире осмысляемом и именуе- мом. Не менее, нежели речью, разговором, осмысление характеризуется молчанием о невысказанном, немот- ствованием беспрестанно складывающегося смысла. От этого и все то, что человека окружает, что наделяется смыслом в пространстве человеческой деятельности, су- ществует как осмысленное и названное. И эта сопряжен- ность мира — осмысляемого и именуемого — и человека, который его осмысляет, всему давая имя. в своей непре- менное™ заходит так далеко, что можно помыслить себе I I все окружающие вещи говорящими с человеком. Они ( V именно таковы, если мир устроен так. Мир. получает- \ ся, исполнен Словом. Логосом, и в то время как чело- век осмысляет и именует мир, мир обращается к нему с своим словом, что и значит «подавать мир». С речами и с требованиями (Anspruch) обращаются к человеку небе- са, а о чем говорит человеку стоящий у дороги дуб, мож- но вновь перечитать в тексте Хайдеггера: 2 Хайдеггер M.
34 «Твердость и запах дуба начинали внятнее говорить о медлительности и постепенности, с которой растет де- рево. Сам же дуб и говорил о том, что единственно на таком росте зиждется все долговечное и плодотворное, о том, что расти означает — раскрываться навстречу ши- роте небес, а вместе корениться в непроглядной темени земли; он говорил о том, что все самородно-подлинное родится лишь тогда, когда человек одинаково и по-на- стоящему готов исполнять веления превышних небес и хоронится под защитой несущей его на себе земли». Нельзя только смешивать такой «глагол» дуба с нра- воучениями, нравственными уроками, к каким приводит аллегорическое, иносказательное истолкование вещей и событий природы. Дуб, как и все природное, что вошло в человеческий мир, говорит не иносказаниями — он вы- сказывает свою сущность, которая в глубине совпадает с существом человеческого мира. Дорога тоже обращает- ся к человеку, и способ, каким говорит она (Zusprach), отличается многообразием, которое в переводе возможно было передать лишь при помощи уточняющих определе- ний, — глагол увещевающий, утешительный, проникно- венный. Слово мира, «разлитое» окрест, есть тот Логос, о котором недоумевал гётевский Фауст, не понимавший того, что дело творения не отделено от Слова Божьего, но едино с ним. У Хайдеггера благодаря внятности ело- \ ва, хотя бы и не произнесенного, человеческое дело I впервые становится делом. Но и мир впервые становит- \ ся миром. Поэтому же здесь кстати и Мейстер Экхарт: в 1 единстве Логоса, в сопряженности мира и человека, и 1Бог впервые становится Богом. * Мир, пока он не изменяет себе, складывается в про- ^Р стоту. Это слово — простота, простое — с трудом пере- ^ дается по-русски10. Конечно, простота — это отсутствие < л 10 Русское слово идет от мышления высвобожденности и с опорожненности, тогда как немецкое (и греческое) именуют g «единократность» и «единосложноегь» в противовес многослож- ному и множественному: такое «простое» нельзя уже больше складывать, оно einfach и einfaltig. Русское «простое» тоже про- сто, притом тоже так, что его трудно передать по-немецки. х 5
35 многосложности, искусственности и изощренности. Однако сказать о ней по-русски положительно (не че- рез отрицание) почти не удается: пожалуй, просто лишь то, что сведено к самотождественности — без недостат- ка и излишества, просто существующее в наивозможч ной для себя «скромности». И вот такое «простое» задает] меру и всему человеческому — такую «идеальную» меру, которая обретается лишь при «возвращении», на пути! домой. Она скажется во всем нравственном и художе-| ственном. Для Хайдеггера это мера, укорененная в бы-1 тии, и ей послушен тот, кто прислушивается к слову, или| зову бытия. В «простоте»-единократности ощутим при-j звук уникальности, какой наделяются вещи, люди и тво-| рения, когда, сворачивая с исступленного экстатического пути, они («по дороге домой») умеют найти подлинное свое место и совпасть с самими собой. Простота — не начало, а итог. Отсюда величие, кото- рое берет начало с незаметности и тоже «простоты» ок- ружающих вещей мира, находящихся рядом с нами, «под руками». Все, что есть во всем мире, доступно нам через наше окружение, в котором наш мир, которое «подает» нам мир. Однако нам необходимо задуматься и над тем, что в конечном итоге войдет в наш мир. Это ведь не толь- ко пространство вселенной, но и развернутость истории. Таков важнейший момент, в постижении которого чело- веку наших дней предстоит еще сделать решающий шаг. Ведь если люди всякой, а тем более исключительно кри- зисной эпохи должны так или иначе заново устраиваться в своей действительности, то в конце XX века человече- ство все явственнее осознает, что мир, в котором мы живем, это не только Земля, вселенная, космос, но и мир истории. Такова, по сути дела, культурно-историческая задача небывалого масштаба, какую суждено решать со- временному человечеству. Оно ее и решает впрочем, с колебаниями и промедлениями. Труднее всего осознать, что мир совершения, называемый нами историей, — это такая же реальность и такая же неотъемлемая наша при- надлежность, что и пространства вселенной. Историчес- кое совершение вовсе не отошло для нас в прошлое, а точно так же существует с нами, существует для нас, как (У- "\п е О О , О -е- О п Ф О
36 и просторы неба доступны для нас через наш окружаю- щий мир и благодаря ему, постижимы для нас благода- ря нашей земле и нашему небу. В осознании такого бытийного существа истории Хайдеггеру принадлежат выдающиеся заслуги. Его на- правленная на бытие философская мысль существенно восполняет то, что было достигнуто русскими мыслите- лями, такими, как В.И. Вернадский и П.А. Флоренский, то, что лишь в наши дни встает перед нашим сознанием как общая, касающаяся всех задача. Как человек запад- ной культурной традиции, Хайдеггер в лекции 1929 года мог с полным правом говорить: «Корни наук в их бы- тийном основании отмерли». Но как раз опыт русской мысли (далеко еще не усвоенный нами) показывает, что полнота осмысления бытия не была утрачена до конца, — отсюда столь незатрудненный и столь естественный пере- ход от философии к науке и технике (и обратно), какой мы наблюдаем в творчестве В.И. Вернадского и П.А. Фло- ренского. Напротив, Хайдеггер мог представлять себе науку и технику (первую как следствие технического мышления) лишь как роковое отпадение от бытия, от мышления бытия. Вместе с тем в своем переосмыслении бытия и времени, их неразрывной взаимосвязи Хайдег- гер шел вперед, в неизведанное, шел необычайно дале- ко, и теперь становится очевидным, что здесь заключена не какая-либо абстрактная, лишь умозрительная, но ре- альная историко-культурная проблема, которую необ- ходимо решать человечеству на его критическом этапе. Онтологичность (бытийность) времени и временная суть бытия — это тема, обдумывавшаяся Хайдеггером (и одновременно выдвинутая физикой и другими науками), в наши дни становится животрепещущей проблемой са- мой непосредственной жизни людей. Она становится все более острой по мере того, как осознается, как на деле оправдывается вполне реальная связь всей нашей жизни (в ее непосредственности!) с историей и культу- о рой всего человечества. Как никогда, в жизни челове- 3 чества устанавливается всеобщая взаимосвязь самых отдаленных (в традиционном понимании) вещей: все к одному! Именно Хайдеггер выявил то, что можно на- сй >х
37 звать упорядоченной сложенностью всего существую- щего в культурном горизонте человечества. Через окру- жающий человека обжитой мир (стало быть, через тот, который «подают» ему вещи его окружения с их голо- сом и словом) к нему приходят не только все содержа- ния мировых пространств, но и все содержания мира истории, мира совершения. Но при условии, что мир, в котором живет человек, несет на себе хотя бы отблеск бытийного лада, если человек живет в своем мире, если он не утратил сужденного ему места. «Слово дорога поселяет в длинном истоке проис- хождения» — последнее предложение хайдеггеровского Проселка (один из вариантов возможного перевода). Его смысл: человеческое существование обретает свое место (свою родину) на пути, что протянулся от самого истока сюда — сюда, где наше здесь. Это все равно что родная река — родной путь. «Исток происхождения» — то род- ное, что роднит человека со всем историческим совер- шением. Человек, живущий на своем месте в мире, — человек не без места и не без родины, человек не безмест- ный и не безродный. Лишь от родного истока путь ведет в широту исторического совершения. Как от «мира» — в просторы бытия. Лишь возвращаясь к себе, к самотожде- ственности своего, можно воспринять что-то в мировой истории и мировой культуре. Лишь сходясь в мире людей, мировая история и культура обретают свою цельность. После нескольких десятилетий напряженных раз- мышлений о сущем и бытии, Хайдеггер ощутил в себе всю силу зова дороги, — дороги, ведущей к родному дому, изведал всю творческую мощь возвращения. Возвра- щения от странствий, где в недосягаемой дали остаются родные берега. Возвращения, которое есть собирание (опять же логос) в противоположность разбрасыванию, собранность в противоположность рассеянности. Уже и в более ранних сочинениях Хайдеггер писал о тех стихиях бытия, которые нивелируют личность, превращая общность людей в безликую массу, слово и смысл — в болтовню и «говорильню». Никто не писал об обезличивании человека с таким внутренним нака- лом страсти, как он. Считая искажения человеческого
и ф со со )Х тоже чем-то бытийным, следовательно, укорененным в самом бытии, Хайдеггер тем не менее верил в сохран- ность устоев существования (тоже ведь принадлежащих бытию!). Более того, он верил даже в незыблемость тех жизненных форм, какие застал в годы детства. С тех пор исторический опыт человечества включил в себя такие ужасающие феномены массовой человеческой «безмест- ности» и «бездомности», которые не укладывались даже в воспитанное экспрессионизмом сознание Хайдегге- ра. Так, массовый сгон с родных мест десятков милли- онов людей не был ведом прежним векам — в подобных явлениях своего рода «торжество» техницистски-плано- мерного мышления, которое далеко не всегда прямо стремится к разрушению, но часто руководствуется совер- шенно отвлеченными, оторванными от человеческого мира представлениями о «благе». Порождение разладив- шегося целого, «безместный» человек даже против соб- ственной воли вносит разруху в хозяйство и природу, поскольку ничто в окружающей действительности не признает своим, относясь к окружающему как чуждому и враждебному себе. Неприкаянный, он отравляет — всегда «чужие» — воздух, воду и землю, порой добро- вольно отравляет даже плоды своего труда, произраста- ющие на земле, и несет на себе невольное проклятие отрыва от земли и бытия. Все это непоправимо множит- ся и усугубляется с годами и поколениями. И все это развивается и ширится именно в русле тенденций, опи- санных Хайдеггером, — однако, по всей вероятности, в масштабах, им не предвиденных, для него не мыслимых. В своем тексте Хайдеггер писал о «кроткой власти проселочной дороги, которая сможет быть долговечней гигантских сил атомной энергии», то есть в конечном итоге возьмет над ними верх. Хотелось бы вместе с Хай- деггером надеяться на это — на возвращение человече- ства к целостно постигаемому миру, потому что без этого нельзя надеяться на преодоление раскованных энергий о разрушения и уничтожения В только что приведенном противопоставлении («кроткая» власть — гигантские энергии) должна бросить- ся в глаза необычность выражения «кроткая власть доро-
39 ги». Да, оно необычно и тоже стоит под знаком возвра- щения домой, собирания смысла. Источник «кротости», противопоставляемой колоссальности и разнузданной безмерности, источник самого выражения известен — это творчество великого австрийского писателя Адаль- берта Штифтера (к сожалению, малоизвестного у нас), захватившее Хайдеггера на его философском пути до- мой. Еще в 16 лет Хайдеггер читал сборник рассказов Штифтера Разноцветные камни (1852). С предисловием к этому сборнику может познакомиться и русский чи- татель (в «Памятниках мировой эстетической мысли», т. 3, М., 1966), — здесь проникновенно и в форме небы- валой, музыкальной по своей внутренней интенсивнос- ти, писатель говорит о превосходстве кротости над силой, малого над огромным, простого над сложным и нагро- можденным. В обыденных явлениях природы подлин- ное величие и возвышенность. В мире правит «кроткий закон». Читавший Штифтера уже никогда не забывает этого слова — «кротость». Оно как бы незаметно, само собою вошло в позднюю мысль философа. «Кротость» — сила самотождественности в ее полноте, в ее истине, раз- верзающая, или распахивающая, мир — рождающая ис- тину. Отказ от «рассеяния» ради собирания («логоса») в самотождественности обжитого мира, родного дома че- ловека — в этом суть возвращения: «Отказ не отнимает. Он дает. Он наделяет неисчерпаемой силой простого». Хайдеггер писал (1963): «Подлинное дельное истолко- вание искусства дарует нам сам художник — совершен- ством своего творения, заключенного в малый круг простоты. Дарует, пресуществляя многообразное в од- носложность того же самого, в чем и является тогда си- яние истинного»11. О Штифтере Хайдеггер писал (1964): «Вот что творится в слове поэта Адальберта Штифте- ра — оно указывает подлинно великое в малом, указы- вает на незримое сквозь явность и сквозь обыденность человеческого мира, дает услышать невысказанное в сказанном...»12. 11 HeideggerM. Denkerfahrungen. S. 115. 12 Ibid. S. 129.
И, наконец, во всем тексте Проселка есть еще та- кой важный слой, которого мы до сих пор почти не ка- сались. А без него непонятен в своих глубинах ход мысли Хайдеггера. Вот что это за слой — мысль Хайдеггера определена греческими понятиями, и 4>илософ вдумы- вается в их изначальную суть, стремясь вернуться к пер- возданным реальностям смысла, схваченного ими со всей непосредственностью. Так это представлял себе Хайдеггер: «Вслушиваясь в слова греческого языка, мы отправ- ляемся в особенную область. А именно: в нашем созна- нии начинает постепенно складываться уразумение того, что греческий — отнюдь не такой язык, как извес- тные нам европейские языки. Греческий, и только он один, есть логос... В греческом все сказанное замеча- тельным образом одновременно и есть то, что имену- ется словом. Если мы слышим греческое слово на греческом языке, то мы следуем тому, что оно «легей», непосредственно полагает. Полагаемое им лежит перед нами. Благодаря услышанному по-гречески слову мы тотчас переносимся к самой полагаемой наличной вещи, а не остаемся лишь при значении слова»13. Все сказано так, что, видимо, может оспариваться лингвистом, привыкшим к иному строю представлений. Возможно, лингвист сочтет наивным сугубое обособле- ние греческого языка среди прочих; возможно, что он сошлется и на древнейшие очаги философствования, предшествовавшие ранним грекам. Все это не отменит, однако, уже того обстоятельства, что именно греческие понятия сформировали европейскую мысль, которая не могла — и поныне не может — не считаться со смыслом коренных греческих понятий, зависит от них, даже пе- реосмысляя их в полную противоположность исконно- му смыслу, а в последние десятилетия все тщательнее вдумывается и вчитывается в остатки раннегреческой мысли, обнаруживая в ней все более близкое себе. Как g убеждает нас опыт, отрыв от греческих понятий, от внут- х 13 Heidegger M. Was ist das — die Philosophie? 4. Aufl. Pfiillingen, 1966. S. 12. CO )S
ренней их формы во всяком случае гарантирует фило- софской мысли бесплодие. Все основные понятия хайдеггеровского текста о проселке неразрывно связаны с греческими понятиями. Таков прежде всего \6yoq во взаимосвязанности его мно- горазличных смыслов — об этом так или иначе говори- лось. Такова етатдофг), стоящая за «возвращением», — о чем тоже шла речь. Но о большинстве понятий мы не говорили: что греческие «небо» и «земля» были с перво- творческой смыслоутверждающей силой воссозданы Ф. Гельдерлином, соединившим Грецию и новоевро- пейскую мысль прочной связью конкретной и вещной мысли-представления, очевидно. За «тем же самым», тождественностью, стоит то ашо греческой философии. Простое — то amkovv — слово, именующее «простое» с осязательной простотой. Представления о росте и пре- бывании все насыщены у Хайдеггера той сочной бытий- ностью, какая присуща греческим словам с корнем «phy-» (например, cpvo-ig, «природа», — слово, более точное на- полнение которого прояснилось уже в наш век, отчасти благодаря изысканиям самого же Хайдеггера). Наконец, aXffieia, слово, о котором Хайдеггер настойчиво размыш- лял всю свою жизнь, которое он толковал как «несокры- тость»-истину, часто вызывая несогласие филологов, пронизывает всю подпочву статьи Хайдеггера. Напосле- док «светлая радость ведения» — словосочетание, которым переводчик почти тщетно пытается реконструировать про- стоту и очевидность немецкого слова «Heiterkeit». В этом своем повороте оно почерпнуто прямо из житейского опыта родного швабского Месскирха. Мудрое знание, ко- торое с внешней стороны порой кажется угрюмым или самоуглубленным, каким бывает неразговорчивый или погруженный в себя человек, — это мудрое знание ос- тавило позади себя суету мира и, распознав ее, подня- лось над ней, отнюдь ее не чураясь и не страшась. Оно ведает: смысл целого, смысл мира, утвержденный в нем и на каждом шагу нарушаемый лад превыше и сильнее всего; мощнее всего превышающая все отдельное сила кротости, царящая в мире. Такое мудрое ведение хотя бы отдаленно родственно святости — пусть даже и из-
нутри всего мирского. Тем не менее «светлая радость ведения» — в русской комбинации слов слишком много прямого света, слишком много явной радости, слишком много любого из компонентов — это итог замечательно- го сотворчества языков немецкого, латинского и гречес- кого, давший в немецком слове осязательный отблеск латинского hilaritas и греческого \Xaqiq — лучащуюся яс- ность, которая может наполняться мудростью и самой трагедией жизни, не утрачивая главного своего свойства. На этом перечень греческих соответствий еще не закончен. Не будет преувеличением сказать, что в вы- бранном нами малом тексте Хайдеггера заключена фи- лософская бездна, над которой мы ходим, — вероятно, слишком самоуверенно. Времени же спускаться вниз не- торопливо и с расчетливой осторожностью скалолаза у нас никогда нет. Научная биография Хайдеггера еще не написана, а о внешних обстоятельствах его жизни можно рассказать совсем коротко. Мартин Хайдеггер родился 26 сентяб- ря 1889 г. в Месскирхе, учился в иезуитском училище в Констанце и в гимназии во Фрейбурге-ин-Брейсгау, которую окончил в 1909 году. Там же он поступил в уни- верситет ив 1913 г. защитил диссертацию. Здесь же он преподавал до 1923 г., когда стал экстраординарным профессором в Марбурге (до 1928 г.). В годы первой мировой войны Хайдеггер был призван в армию, но на фронт не попал. Как философ Хайдеггер находился под сильнейшим влиянием феноменологии Эдмунда Гуссер- ля, преподававшего с 1916 г. во Фрейбурге. Хайдеггер был, в сущности, его продолжателем, однако, как ник- то из последователей Гуссерля, проявил свою самостоя- тельность. В 1928 г. Хайдеггер занял кафедру Гуссерля во Фрейбурге. Задолго до появления фундаментально- го сочинения Хайдеггера Бытие и время (1927) о нем рас- пространилась слава необыкновенного преподавателя философии: «Впервые в жизни встретиться с его взглядом было достаточно, чтобы понять, — вот человек, который видит. Мыслитель видящий. И на деле... своеобразие Хайдеггера состоит в том, что все вещи, о которых он, ф и 0) со со о X 5
43 говорит на своем в высшей степени своенравном, не- редко оскорбляющем ожидания «культурного» слуша- теля языке, мы начинаем одновременно видеть, притом совершенно наглядно» (Ганс-Георг Гадамер)14. В 1933—1934 гг. Хайдеггер в течение десяти месяцев был ректором Фрейбургского университета; от этого времени остался его доклад Самоутверждение немецкого университета, в котором Хайдеггер в самом начале гит- леровского времени сделал почти отчаянную попытку повернуть немецкую науку (и даже культуру) к бытий- ным основаниям мысли. Он попытался наложить печать смысла на происходящее и, следовательно, изменить его силой мысли в роковой час истории. Поскольку Хайдег- гер как ректор вынужден был идти на уступки властям, сложилась легенда о близости Хайдеггера национал-со- циализму. Хотя Хайдеггер открыто говорил о самоут- верждении университета, хотя вскоре он вынужден был уйти с поста ректора и подвергался нападкам в официоз- ных органах печати, легенда оказалась стойкой. После войны, когда Фрейбург оказался во французской зоне оккупации, Хайдеггеру было запрещено преподавать, и такой запрет действовал по 1951 год. Этот скверный анекдот поры послевоенной неразберихи нашел продол- жение в журналистских нападках на Хайдеггера, время от времени возобновляющихся. Все говорит о том, что «Хайдеггер и фашизм» останется «вечной» темой жур- налистов каждое новое поколение будет получать бары- ши с «подогревания» этого вопроса. Последняя вспышка страстей вокруг Хайдеггера относится к 1987—1989 гг.; она, очевидно, приурочена к столетию философа, скон- чавшегося 26 мая 1976 года. Чилийский журналист Вик- тор Фариас опубликовал книгу в 400 страниц под заглавием Хайдеггер и национал-социализм, для сочинения которой ему, правда, не пришлось ни собирать существенно но- вых фактов, ни углубляться в мысль философа. Неле- пость основной конструкции, положенной в основу обширного текста, бросается в глаза любому читателю. Тем не менее в конце 1988 г. книга вышла по-немецки с 14 GadamerH.-G. Philosophische Lehijahre. Fr. a. M., 1977. S. 213.
предисловием известного философа Ю. Хабермаса, вы- разившего пожелание, чтобы весь вопрос был вновь ак- тивно обсужден. Совершенно замечательно то, что, как гласит реклама, Фариас в 60-е годы жил во Фрейбурге и был близок к окружению Хайдеггера. Ни возможность изучать труды философа в течение длительного време- ни, ни близость к «кругу», а возможно, и к самому Хай- деггеру не помешала журналисту не знать того, о чем он взялся писать, и приняться за «разоблачение» филосо- фа. Однако этот «шум» цивилизации, который для очень многих затрудняет подходы к мысли величайшего фи- лософа XX столетия, превосходно описан уже в Бытии и времени Хайдеггера. Таким образом, в непрекращающей- ся «говорильне» (или «болтовне») нет ничего непредви- денного, и она парадоксальным образом увековечена самим же Хайдеггером — как феномен бытийный или, скажем мы, как явление культуры. М. Хайдеггер гово- рил в докладе о Р. М. Рильке (1946): Но мы, Мы прежде, чем растенье или зверь. Идем одной дорогой с риском, вол им риск... То, что названо здесь велением, — это пробивание себе пути. Такое, какое уже пред-положено миром, — миром как целым со-ставляемых предметов. Такое во- ление определяет сущность человека нового времени, хотя он поначалу и не ведает всей широты воления, не может уже сегодня знать, какая именно воля, будучи бытием сущего, из-волила такое воление. Человек ново- го времени таким своим волением выставляет себя нару- жу как такого, который во всех своих отношениях со всем, что есть, а стало быть, и с самим собой вос-ставляет себя и восстает как пробивающий себе путь со-ставитель все- го, устраивающий свое восстание как безоговорочное господство. Целое предметного состава, каким пред- ставляется мир, предоставлено произволу со-ставления, пробивающего себе путь, она отказана его со-ставлению и подчинена его приказу... В соответствии со сказанным и человеческое воле- ние может быть лишь по способу пробивания себе пути,. ф и ф со СО < о X 5
45 так что это воление уже заранее втискивает в свою ок- ругу все, еще не имея полного обзора всего. Для такого воления все наперед (потому и в дальнейшем) неудер- жимо обращается в материал составления, пробивающе- го себе путь. Земля и атмосфера земли превращаются в сырье. Человек делается людским материалом, который в нужный момент пускается в ход ради достижения предварительно поставленных целей. Преднамеренное составление мира неукоснительно пробивает себе путь, а все это устраивается как состояние человеческого при- казывания — вот процесс, который выступает наружу из скрытой сущности техники. Лишь в современную эпоху эта сущность начинает разворачиваться как судь- ба истины сущего в целом, тогда как прежде отдельные случайные проявления и опыты технического остава- лись встроенными в обширную область культуры и ци- вилизации. Современная наука и тоталитарное государство, бу- дучи неизбежными следствиями сущности техническо- го, вместе с тем составляют ее свиту. То же можно сказать и о тех формах и средствах, которые пускаются в ход в целях организации мирового общественного мнения и повседневных представлений людей. Не только все жи- вое опредмечивается средствами техники путем разведе- ния и потребления, но полным ходом идет наступление атомной физики на явления живого как такового, В принципе скоро сама бытийная сущность жизни долж- на будет выдать себя на милость технического со-став- ления. Если сегодня люди вполне серьезно находят в успехах атомной физики и в ее позиции возможности для доказательства человеческой свободы и для форму- лирования нового учения о ценностях, то это есть знак владычества технических представлений, между тем как власть их разворачивается так, что она давно уже изъята из сферы личных интересов, мнений отдельных людей. Сущностная власть техники проявляется даже там, где еще пытаются, как бы на незатронутых техникой вспо- могательных площадках, овладеть техникой, пользуясь притом прежними масштабами ценностей: усиливаясь таким путем побороть технику, прибегают к помощи все
тех же технических средств, тогда как в них далеко не только внешняя форма. Ибо, говоря вообще, использова- ние машинной техники и производство машин и механиз- мов это еще не сама техника, а только соответствующий ей инструмент, с помощью которого техника устрояет свою сущность в предметности своего сырого вещества, сырья. Уже и то, что человек делается субъектом, а мир объектом, есть следствие устрояющейся сущности тех- ники, а не наоборот. Коль скоро разверзтость Рильке постигает в своем опыте как непредметность ни в чем не урезанной пол- ноты природы, то, в противоположность этому, мир во- лящего человека будет отличаться своей предметностью. И наоборот: взгляд, ищущий неущербной целокупности сущего, разглядит в явлениях поднимающейся техники указание на такие области, из которых, быть может, при- дет преодоление технического, — оно создаст тогда бо- лее изначальные образцы. А безобразные создания технического производства закрывают разверзтость чистой всесопряженности. Вещи, которые некогда росли, теперь быстро хиреют и вянут. Они уже не могут явить свою своеобычность сквозь опредмеченность. 13 ноября 1925 года Рильке пишет: «Еще для наших дедов "дом", "колодец", хорошо знакомая башня и даже их собственная одежда, плащ, были чем-то бесконечно большим, были им роднее, по- чти всякая вещь служила сосудом, в котором они нахо- дили человеческий смысл, — для таких вещей они приберегали свое человеческое отношение. Теперь же из Америки, из-за моря, к нам навязчиво лезут пустые и без- различные вещи, вещи мнимые и ложные, всякие при- манки... Дом в американском понимании, американское яблоко и тамошняя лоза — у них нет ничего общего с до- ш ' мом, с плодом, с гроздью винограда, в которых запечат- }с лелись надежды наших предков и их задумчивость...» g (Письма из Мюзо). Однако это «американское» есть лишь со х 5 собранная в кулак энергия отдачи: сущность Европы но- вого времени, сущность, как она водилась, отдается теперь в Европе, для которой, правда, уже заранее продуманы,
47 продуманы метафизикой, завершенной Фридрихом Ниц- ше, по крайней мере существенные сферы сомнитель- ности такого мира, где начинает господствовать бытие как воля к воле. Не один «американизм» угрожает нам, людям современной эпохи, но уже для наших предков, для вещей наших праотцев угрозой была непостигну- тая сущность техники. То, что в раздумьях Рильке ука- зывает вперед, отнюдь не состоит в его попытке спасти вещи наших предков, несмотря ни на что. Нам надлежит, настоятельнее задумываясь, то есть мысленно заходя впе- ред, познавать, что же ставится под вопрос и становится сомнительным вместе с вещностью вещей. Рильке уже и раньше, 1 марта 1912 года, пишет из Дуино: «Мир сморщивается и уходит в себя, ибо и вещи тоже, с их стороны, поступают точно так же, они все больше и больше перекладывают свое существование в неустойчи- вую дрожь денег, создавая здесь некий вид духовности, который уже теперь начинает превосходить их осяза- тельную реальность. В ту эпоху, которой я сейчас зани- маюсь, — Рильке имеет в виду XIV столетие, — деньги еще были золотом, металлом, красивой вещицей, самой удобной и самой вразумительной из всех» <...>. Что прежде содержавшийся в вещах и сохранявший- ся тут в своей истине мир щедро раздавал и раздаривал изнутри себя, место всего такого ныне все торопливее, бесцеремоннее и всеохватнее занимает предметность технического овладения землею, господства над землей. Техническое господство над землей не только пред- ставляет все сущее как нечто доступное со-ставлению в процессе производства, но и все продукты своего про- изводства доставляет и поставляет через рынок. И че- ловечность человека, и вещность вещи — все, по мере того как пробивает себе путь составление, расходится и растворяется в рассчитанной рыночной ценности, признанной рынком, каковой, будучи мировым, не только опутывает всю землю, но и, будучи волей к воле, устраивает торги внутри самой бытийной сущности бытия, переводя таким образом в торговый расчет все сущее, ибо расчет упрямее всего держится там, где нет нужды в числах.
48 Стихотворение Рильке мыслит человека как суще- ство, отважившееся на воление — такое, которое волится волей к воле, уже не имея возможности узнать о том. Бу- дучи таковым, человек может идти одной дорогой с рис- ком и отвагою, так что он сам себя, как пробивающего себе путь, заранее ставит впереди любого своего поступ- ка — действия и бездействия. И потому человек отважнее растения и животного. И потому он рискует и окружен опасностями по-иному, нежели растение и животное»15. О чем идет речь в этом отрывке? О технике, о роли ее в нашей жизни, о том, что такое техника в своих глу- бинах, в своей сущности. Вот одно: техника это все механическое, все то, что ставят, строят, составляют, пускают в ход, — такое меха- ническое («состав» и «постав», как иной раз пишет Хай- деггер) вытесняет все то, что растет, пребывает, становится и умирает само собою (и что связано, как мы знаем, с греческим ростом «фюсисом», с природой, понятой по- гречески). Механическое — делается, изготовляется, продуцируется, причем область технического все расши- ряется, так что, мы теперь знаем, появляется возможность воздействовать, например, на гены живых существ, тем самым вмешиваясь в живое, в жизнь. Возможности «ген- ной инженерии» Хайдеггер, как видно, уже предвидел в 1946 г. Обратимся вновь к прежде читавшемуся нами тексту: люди, живущие в воздухе проселка, писал там Хайдеггер, «послушествуют своему истоку, а не рабствуют махинациям». Эти «махинации» (ср. греческое улжрщ, откуда и «машина») резковато звучат в своем контексте (у Хайдеггера стоит «Machenschaften»), однако — со всей должной резкостью — Хайдеггер имеет здесь в виду именно все механическое, противоречащее самобытно- му росту вещей. Но не механическое, как сам мёртвый, сделанный, изготовленный предмет — устройство, аппа- рат, машину. Не это в первую очередь, g Потому что есть другое: техническое не сводится к 3 наличному, к тому, что есть. Оно коренится в бытии, в со >х 15 Heidegger M. Holzwege. 6. Aufl. F. a. M., 1980. S. 284-289.
49 том, что суждено человеку (пишет Хайдеггер), а это зна- чит, что вся производимая человеком техника по своему существу с самого начала, заведомо и определенно, осу- ществляет свою власть над человеком: не техника во власти человека, а человек во власти техники. Мы бы сказали: техника влияет на сознание людей и решитель- но меняет его. Хайдеггер смотрел глубже: для того, что- бы в человеческом сознании появилась возможность технических решений, планов, замыслов и расчетов, со- знанию человека должно быть придано известное на- клонение, уже в недрах бытия должно явиться нечто такое, что подчиняет себе человека, покоряет его себе. Такое покорение человека техникой, как бы задуманное задолго до ее утверждения в жизни, состоялось уже очень давно. И сказалось оно прежде всего в том, что вещи, окружающие человека и входящие в его мир, и вся при- рода, и весь мир в целом начали выступать как нечто про- тивостоящее человеку, как предмет. С этим связано все то бесконечное множество последствий, которые, как явления, многообразно описывались и в нашей литера- туре: если вдаваться в бессчетные случаи планового, пла- номерного, рассчитанного надругательства над природой (без плана и помимо плана оно совершается ежеминутно и повсеместно), то окажется, что каждый такой случай начинается с попрания человека — и кончается попра- нием человека, его сущности, его достоинства. И все человеческое стало нам чуждо. Стало чуждо в той мере, в какой разнообразными путями установилась власть тех- ники над человеком, в той мере, в какой человек выбро- шен из своего мира и даже у себя дома живет на чужбине, вчуже, отчужденный от самого себя, в той мере, в какой человек не признает своей окружающую его действитель- ность — природу, местность, ландшафт, в какой он, пользуясь всем этим, внутренне, порой неосознанно пре- зирает все это и подвергает все это мелкому и мелочному унижению. То, что мы наблюдаем вокруг себя на каждом шагу, то, что замечаем в своем же поведении, — это от- даленные и поверхностные последствия тех бытийных, роковых или, как говорят теперь, судьбоносных пово- ротов, которые философски исследовал Хайдеггер.
и 0) со со S Размышляя о возможности преодоления власти техники. Хайдеггер задавал вопросы, не давал ответа. Вместе с Гельдерлином и в духе позднего Шеллинга он спрашивал: явится ли грядущий Бог? «Гельдерлин для меня, — говорил Хайдеггер, — не «какой-нибудь» поэт... он указывает в будущее, он чает Бога»... Вот от этого Бога и зависит, как понимал это Хайдеггер, вернется ли чело- век, вернется ли человечество к органическим началам жизни. Это новый Бог, потому что в той неразрывной сопряженности, какая существует между человеком и Богом, время христианского Бога, как можно предпо- ложить, уже прошло (все это лежит в тайне для Хайдег- гера). Если бы человечество начало свое возвращение — а мы теперь знаем, сколь нагружено смыслом это слово и сколь многообразно, а притом едино пролегают все пути домой! — то это и означало бы приход нового, неведомо- го Бога, который осенил своим явлением человечество. Нельзя не сказать о том, что мысль Хайдеггера останав- ливалась даже перед самой такой возможностью — все это для него, и этот грядущий Бог, и сама возможность его явления, пребывает в тайне. Она существует лишь как вопрос, как вопрошание, как нечто достойное вопроса и вместе с тем сомнительное. Но именно в таких суще- ственных «вопрошаниях» и состоит суть философство- вания по Хайдеггеру. В 1966 году Хайдеггер, размышляя все о том же, го- ворил: «Кто из нас может поручиться, что в один прекрас- ный день в России и в Китае не проснутся древние пре- дания мышления, которые будут способствовать тому, чтобы человек обрел свободное, независимое отноше- ние к технике?»16. 16 Spiegel-Gesprach mit Heidegger // Antwort. Martin Heidegger im Gesprach / Hrsg. von G. Neske und E. Kettering. Pfullingen, 1988. S. 106.
51 I. Хайдеггер и Ницше В глазах многих Фридрих Ницше — сомнительный идеолог, однако и те, кто не так думает о нем, нередко полагают, что он скорее писатель, поэт, чем философ, скорее отрицатель философии или, может быть, бежав- ший в область фантазии через философию филолог-клас- сик, и только. Этого «только» очень много, слишком много, и притом никак невозможно было бы опровер- гать эту направленность движения Ницше: он уходил от филологии через философию и фантазию, в фантази- рование. Философия его покажется кому-то странной — клочковатая, сразу обо всем, она пребывает в каком-то верчении, не способна сойти с места, ничего не доду- мывает до конца и не делает никаких выводов. Итоги мысли сваливаются словно с неба на голову читателя, бьют по голове, суровые и непреложные, как трубный звук и боевой призыв. Трудно и до сих пор разбираться во всем этом, и совсем не полезно раскладывать по по- лочкам все попавшее в водоворот мысли. Нет, чтобы по- нять Ницше, надо не мешать этому кручению на месте, надо пройти сквозь него и попытаться запомнить уви- денное и отдать себе отчет в том, что казалось в нем глав- ным. Ницше-философа не только трудно было понять, но и труднее всего было разобраться в том, как — не то чтобы «надо», а как стоит понимать его, как плодотвор- но для нас в позднейшие времена понимать и толковать его. Много времени утекло, прежде чем можно было со- образить, что творчество Ницше (творчество — значит все в целом, а не просто какая-то неведомо как изъятая из него философия) — это удивительно, и неповтори- мо, и со всем риском (хотя бы с риском потерпеть не- удачу) устроенная область — вот тот самый водоворот или круговерть, сквозь которые проясняется для нас нечто новое и важное. Хотя бы такая область, рассуж- дая над фантазированием в пределах которой мы можем весьма кстати задуматься над сущностью «фантазии» — не той, что, как произвольная и бессвязная, как будто бы абсолютно отдана на откуп личности, а той, которая состоит в самораскрытии вещей, в их самораспускании,
52 СО когда они выпускают наружу свою суть, обнаруживаю- щуюся как явление и как свечение истины17. Такая суть и такая истина требуют, чтобы стать нам известными, глаза, они нуждаются в таком внимательном присмот- ре, какой передаст другим, передаст мам это событие раскрывающих свою суть вещей. Тот же, кто способен осуществить подобный деятельный присмотр за веща- ми, и есть философ и поэт сразу, — поэт, чтобы со-тво- рять такое самораскрытие вещей и уметь это делать, философ — чтобы уметь осознать то, что поэт делает. Произвольное или кажущееся произвольным, доведен- ное до некоторой крайности, чрезмерности, начинает открывать в себе — или хотя бы другим дает открыть в себе — целенаправленность отнюдь не произвольной воли и суть в самой случайности. Разумеется, сказанное — не более чем пример того, как все поворачивается нередко в творчестве Ницше. По-настоящему разуметь Ницше и написанное им зна- чит, пожалуй, доповернуть все это поворачивающееся в нем, и притом сделать это по возможности так, чтобы это отвечало намерениям философа, шло в одном русле с ними. Хотя не может быть здесь никакой окончатель- ной уверенности в безошибочности додумывания до конца начатого и проявившегося, но, с другой сторо- ны, важно воспринять самую направленность повора- чивания, надличное и «эпохальное» в нем. Мартину Хайдеггеру удавалось, кажется, доповорачивать мысль Ницше более умело, чем другим. Тексты Хайдеггера о Ницше — это не интерпретации Ницше или не просто интерпретации, но такое принципиальное, стало быть стремящееся к основаниям вещей, самого главного и важного, со-мышление двух философов, которое выво- дит их на один путь, протянувшийся от XIX столетия к нашим дням и вместе с тем от наших дней в XIX век. Раз продолженный, этот путь прготягивается затем че- о 17 См. о переходе от исконного значения «фантазии» к обы- 3 денной и расхожей «фантазии», воображению: Bundy М.М. The theory of imagination in classical and medieval thought. The Univ. of Illinois, 1927.
53 рез всю историю человеческой мысли. А сам этот путь со-мышления, как яснее осознаем мы сейчас, оказыва- ется едва ли не главным для западного, по меньшей мере, развития философской мысли. Конечно, Ницше и Хайдеггер, выведенные на один путь, — это не весь Ницше и не «вообще» Ницше, не весь Хайдеггер и не «вообще» Хайдеггер, — ожидать такого было бы, впро- чем, совершенно неоправданно! — но это крайне суще- ственное схождение их вместе, такое, которое освещает развитие философской мысли светом внутренней по- следовательности, сосредоточивая ее на напряженном продумывании все одних и тех же философских пред- ставлений. Философское мышление Хайдеггера и совершалось в со-мышлении, которое занимало большими полосами жизни многие годы, — со-мышление с досократиками (которое, впрочем, никогда и не прерывалось), с Плато- ном, Аристотелем18, Августином, св. Фомой Аквинским, Кантом, Шеллингом, Ницше. Аза пределами академичес- кой философии — с Ф. Гельдерлином, Георгом Траклем, Р. М. Рильке. Фридрих Ницше как философ нецеховой оказывается в этом случае совсем посередке между мыс- лителями-философами и мыслителями-поэтами. Однако Хайдеггеру удалось прочитать и понять Ницше совершен- но по-своему. И вот что значит здесь это «по-своему»: это значит «угадать» ту герменевтически правомерную ли- нию чтения, восприятия и истолкования Ницше, кото- рая и оказалась ведущей и способной к продолжению во все последующее время вплоть до наших дней. Не будем думать волюнтаристски и полагать, что это Хай- деггер предопределил все дальнейшее развитие образа 18 См. совсем недавно найденную и изданную Г.-У. Лессингом с предисловием Г.-Г. Гадамера работу Хайдеггера, написанную им в сентябре—октябре 1922 г. для Гётгингенского университета: Heidegger M. Phanomenologische Interpretationen zu Aristoteles (Anzeige der hermeneutischen Situation), hrsg. von H.-U. Lessing // Dilthey-Jahrbuch, 1989, Bd. 6, S. 235-269. Гёттингенский уни- верситет предпочел тогда Хайдеггеру М. Гейгера, который и за- нял место профессора.
и ф со СО 5 Ницше в науке и в общественном сознании. Конечно, это не так, однако он открыл те способы подхода к Ниц- ше, которые определили и способы постижения его тек- стов и — более опосредованно — определили образ Ницше в философии, науке и в жизнрГ. Если сейчас на Западе19 Ницше воспринимают в самую первую очередь как очень серьезного философа и «если о нем теперь пи- шут пусть не больше, чем прежде, но зато основатель- нее»20, то роль в этом Хайдеггера безусловно велика и определяюща: «Решающий фактор — в том, что Хайдег- гер обращается с Ницше как с современником. Ввиду высокоразвитого у Хайдеггера сознания различных эпох это означает, что он превращает Ницше в представитель- ного мыслителя именно современной эпохи, которую он, Хайдеггер, знает как никто и за пределы которой стремится он сам. <...> Другая причина того, что хайдег- геровское толкование Ницше стало столь действенным, заключена в следующем: что бы ни подразумевал Хайдег- гер под новым пониманием бытия, у него в любом слу- чае под вопросом стоит сама философия. Речь идет уже не о том, возможна ли философия (или метафизика) как наука, а о том, возможна ли она вообще. Необходимость21 19 К сожалению, у нас нет серьезной традиции и школы тол- кования Ницше; новейшее развитие — этому можно порадовать- ся — отменило целый ряд написанных о Ницше работ, обратив их попросту в красноречивые, порой курьезные документы вре- мени. Этим работам всегда недоставало той филологической культуры, которая должна лежать и в основании собственно философского постижения и толкования текстов, т. е. недоста- вало даже той элементарной «честности», или «порядочности» (Redlichkeit), — о чем так много сказано у Ницше, — которая позволила бы смотреть в глаза своему «объекту». 20 Gebhardt V. Hundert Jahre nach Zarathustra: Zur philosophischen Л Aktualitat Nietzsches // Gebhardt V. Pathos und Distanz. Stuttgart, J 1988. S. 189. g 21 Здесь по смыслу «необходимость» — это и неизбежность философии, и ее «нужда», когда она находится в критическом состоянии и ставит сама себя под вопрос, и неизбежность пово- рота как следствие кризиса.
55 философии — вот проблема, которая стоит за всеми воп- росами, какими задается Ницше, и можно без преувели- чения сказать, что Хайдеггер был первым, кто серьезно воспринял эту проблему внутри самой философии. Бла- годаря этому все осознали, что Ницше не просто задева- ет философию извне, как литератор, но что такой вызов философии брошен изнутри ее самой»22. Серьезно-философское отношение к Ницше настоль- ко укоренилось и устоялось, что Ф. Гебхардт справедли- во констатирует: «Представляют ли загадочные истории Заратустры, поведанные Ницше, его наивысшее литера- турное достижение — это дело вкуса, о котором тут даже и не спорят больше»23. Тогда спрашивается: не обедня- ет и не искажает ли Ницше такое чтение его текстов, когда забывают о поэтическом и о несомненно хаотичес- ком характере его мысли? Не урезает ли Ницше такая интерпретация — да и, попросту говоря, такое чтение его, — когда, например, форма книги Так говорил Зара- щу стра как целое вовсе не воспринимается, считается неважной и неинтересной? На все эти вопросы надо смело отвечать утверди- тельно: да, такое чтение и такое толкование отнюдь не отвечают тому, как мыслил и как реализовывал себя в творчестве сам Ницше. Не отвечают живой конкретно- сти его образа и тому, как он раскрывал себя. Зато это, безусловно, чтение и интерпретация, которые отвеча- ют несомненно существенному смыслу, одновременно скрываемому и выявляемому в том, как подает Ницше себя и свое творчество. И такое чтение и такая интер- претация, несомненно, не случайны, не произвольны (в чем даже усматривает свое достоинство одна из вет- вей герменевтики в наши дни), но они — скажем так — послушны герменевтическому сигналу, раздавшемуся в весьма глубоких слоях истории культуры. В чем тут дело? Первое и главное — в переосмыслении языка. В од- ной весьма основательной статье, посвященной взаимо- отношениям между М. Хайдеггером и наукой о литературе 22 Gebhardt V. Op. cit. S. 199-200. 23 Ibid. S. 188.
56 N/ (которые найдены «неудовлетворительными»), авторы ее, К. Веймар и К. Ерман, приписывают Хайдеггеру все те ошибки и недостатки, какие только может совершить литературовед, обращающийся с поэтическими текста- ми, причем и такие банальные, как неаккуратность ци- тирования и т. п. Речь идет о тех работах Хайдеггера, где он анализирует поэзию. Авторы статьи, в частности, лишний раз доказывают, сколь несостоятелен прямой пе- ренос из философии в науку о литературе приемов, ходов мысли, категорий, тем более категориального аппарата в целом24. Согласимся с этим. Не может и не должно быть такого прямого переноса там, где речь идет не о механическом употреблении готового инструмента, а о мышлении — о мышлении совместно с философом, но и о мышлении совместно с поэтическим и литератур- ным «материалом» (который тоже несет в себе свою мысль), вновь о таком со-мышлении, которое заведомо исключает чисто техническое использование всего за- готовленного мыслью философа. Однако авторы на- званной статьи, оставаясь в пределах традиционного литературоведения, не поспевают за философом там, где он принужден по-новому осмыслять отношение: язык/ слово — произведение/текст — поэт/автор текста. Фи- лософ принужден по-новому осмыслять это отношение, т. е. он следует некоторой необходимости или, как мы сказали, герменевтическому сигналу, который, очевид- но, не так хорошо слышен литературоведу, мыслящему более эмпирически. Какие же переосмысления принуж- ден производить философ? Он — на своем опыте — убеж- дается в том, что ведущим в этом отношении выступает язык. Язык сам заключает в себе силу творчества, он — пусть отчасти — ведет поэта, он вступает с поэтом в союз и, коль скоро так, не поступает в полное распоряжение <; поэта, не отдается в его руки целиком и полностью, а в хранит свою самостоятельность в отношении него. Если ° это так, то отношение поэта и его языка не может ни S 3 24 См. Weimar К., Jermann СИ. «Zwiesprache» oder Literatur- wissenschaft? Zur Revision eines faulen Friedens // Neue Hefte Шг Philosophie. Heft 23. Gottingen, 1984. S. 113-157. CO
57 собираться в каком-то общем для них психологическом пространстве и только, ни сводиться к чему-то только психологическому: если поэт нечто подразумевает сво- ими словами, то это не препятствует тому, чтобы про- изнесенные и упорядоченные им слова подразумевали и нечто иное, и нечто большее, чем то, что вложил в них поэт. Далее: язык и сам не останавливается, а продолжа- ет мыслить, когда мыслит и творит поэт. А это означает и то, что созданное произведение искусства и вообще со- зданный текст также не удерживают в себе язык и слово и также не сковывают их в их само-деятельности. По- if этому неверно и бессмысленно рассматривать тексты, а '' прежде всего тексты художественные, произведения ис- \ кусства, как нечто структурно замкнутое в себе, как не- что замкнутое в своей структуре. Язык, который входит в каждую такую структуру или даже строит ее, точно так же и вырывается из нее, и делает весьма относительны- ми ее границы. Язык и слово творят в поэте, как творят они и в создаваемом поэтом произведении, и поэт, тво- ря свое произведение, соучаствует в деятельности тво- рящего языка и творящего слова, как соучаствуют в ней и готовые формы и жанры словесного, литературного, поэтического творчества. Язык и слово шире, и больше, / и древнее поэта и его произведения, и они существуют до них и проходят сквозь них25. 25 С одной, и только с одной стороны схватывает суть этого отношения Г.-Г. Гадамер (у которого можно найти и дополняю- щие высказывания), когда говорит: «Интерпретация не есть то же самое, что фиксация задним числом каких-либо преходящих мнений, равно как и всякое говорение не есть что-либо подоб- ное. Даже и в литературном предании обсуждаются не какие-либо мнения как таковые, но — сквозь них — сам опыт мира, который всегда заключает в себе и целое нашего исторического предания. Предание всегда как бы прозрачно для того, что в нем передает- ся» (GadamerH.-G. Martin Heideggerund die MaibuigerTheologie// Heidegger: Perspektiven zur Deutung seines Werks. Konigstein/Ts., 1984. S. 178). Карл Ясперс с большим недоверием, сомнением относил- ся к Хайдеггеровским интерпретациям поэтов; при этом он весь-
V 0) со Вместе с таким новым опытом постижения языка и слова в отношении: язык/слово — произведение/текст — поэт/автор, — язык и слово царят безраздельно и под- чиняют себе текст и автора, в которых и через которых творят. Когда же мы изучаем само это тройственное от- ношение и хотим сказать что-то о произведении или высказать нечто существенное о его авторе, то мы в пол- | ной мере должны учитывать интенции автора и интен- ции произведения, не забывая при том о ведущей роли языка и слова. Философ может это знать, исследователь жизни писателя или интерпретатор произведения (на- пример, литературовед), напротив, может не догадывать- ся о том и, однако, следовать такому пониманию. В то время как традиционная эстетика (преломляющаяся в самых разных дисциплинах) в течение очень долгого пе- риода делала упор на пластической замкнутости произ- ведений искусства26 — до полного расхождения такого императива законченности с конкретной пестротой эсте- тического опыта, — современное эстетическое сознание все более чувствует и осознает размытость и относитель- ность целого, все чаще изучает самые различные и, кажет- ся, даже не учтенные до сей поры проявления размытости. Произведение искусства и вообще всякий текст (пока он претендует на осмысленность) — это не связанный в своих рамках, не скованный своей структурой смысл О) ф I ма точно передает суть того, как поступает Хайдеггер: «<...> пусть он и говорит: поэты мыслят, — однако благодаря его интерпре- тации проясняется 1) что они, собственно, думали, — не ведая о том; 2) в чем их связывал недостаток мышления; 3) в чем сам X. занял более высокую точку зрения, обрел более широкий обзор благодаря своему знанию истории бытия» (Jaspers К. Notizen zu ^ Martin Heidegger/ Hrsg. von JL Saner. 3. Aufl. Munchen, 1989. S. 67). <£* * Так еще и в интерпретационных школах, возникших после л второй мировой войны, когда исходили из того, что всякое про- с изведение должно интерпретироваться лишь внутри себя само- ед го (и, стало быть, границы его с окружающим абсолютны); так 5 еще и позднее — в меру того, что понятие и образ «структуры» привносит представление о завершенности и замкнутости в себе целого.
59 (хотя бы и смысл, непрестанно меняющийся в различ- ных своих осмыслениях); произведение — это, напротив, место смысла, такое особым образом устроенное место, на котором вновь и вновь возникает — пусть и изменя- емый — смысл. Это место со-устраивается в совместном творчестве поэтом или вообще автором текста, языком и словом, наконец, произведением — постольку, по- скольку оно несет в себе элементы устоявшейся логики построения целого Это совместное созидание все стоит под знаком языка и слова, которое мыслит себя (и, так сказать, думает от своего имени) еще и тогда, когда его мыслит и когда в нем мыслит свое поэт. Всякое создание творчества как бы погружено в такую обтекающую его мыслительность, идущую от языка и слова27. Когда Хайдеггер осмысляет Ницше, его произведе- ния, то он и изучает, и осмысляет именно такую мысли- тельность — как она осознает себя на своем новом месте: личность автора и его книги. Личность и ее создания увидены в свете мысли, а мысль берется не отвлеченно, а именно такой, какой созидается она в мышлении авто- ра и в ткани его произведений. Можно сказать, что под- ход Хайдеггера к Ницше — Хайдеггер же, как можно видеть, был здесь настоящим первооткрывателем исто- 27 Это весьма далеко от традиционной науки о литературе, которая, несомненно должна мыслить свое, а потому, расходясь с Хайдеггером, отнюдь не просто упорствует на своем. Однако новому и, в частности, леворадикальному литературоведению, занятому изучением творчества Ф. Гёльдерлина, рано праздно- вать свою победу над «реакционным» и «консервативным» фи- лософом Хайдеггером с его интерпретациями Гёльдерлина. Правда, надо учитывать, что эти интерпретации отстоят на 40, 50 и более лет от нашего времени, между тем их предпосылки — в определенном мышлении слова — не отменены и не могут быть отменены. Литературоведение же — постольку, поскольку оно в этой области не затронуто мыслью Хайдеггера, хотя бы косвен- но, — остается в весьма традиционных пределах: речь идет о непосредственной связи взглядов Гёльдерлина с исторической действительностью, о психологической связи личности и твор- чества и объяснении творчества в этих рамках и т.д.
60 рической тенденции — отмечен филологизмом высше- го порядка, такой филологичностью, при которой вся любовь к мудрости направлена на Слово, на его жизнь и на его самодеятельную силу, и всецело зависит от Сло- ва, каким скажется оно в философском творчестве. Если Хайдеггеру удается читать Ницше как философа- метафизика, то это отнюдь не означает, что он вычиты- вает из него метафизика, оставляя все прочее в нем без внимания. Ницше как метафизик есть в таком прочтении метафизик как целое — как целое явление, возникающее во всех его проявлениях, из их суммы. Все поэтическое в творчестве Ницше, вся опосредованность философе - ко-поэтического, деятельность поэтического слова в его творчестве Хайдеггером отнюдь не игнорируется, но все это вбирается в итоговый смысл и его устроение. Все это усматривается и усваивается через философскую значи- мость слова. Это, правда, такой взгляд на Ницше, при котором не приходится заниматься, например, вопро- сом о том, почему у Ницше сложилась такая странная, загадочная и непонятная, такая сложноустроенная кни- га — Так говорил Заратустра, — и в этом отношении та- кой взгляд влечет за собой множество упущений. Но, с другой стороны, нельзя и сказать, что для него, для этого взгляда, совершенно неважно, как сложена и устроена та- кая книга, нельзя поэтому и сказать, что такой взгляд (как это в других случаях часто бывает в науке) сначала превращает произведения, какие исследует, в нечто су- щественно иное — в нечто более простое или в нечто более абстрактное. Нет, такой взгляд предполагает и подразумевает философско-поэтическую конкретность творчества и, как бы врываясь в нее со стороны слова, способен и чувствовать, и передавать, и мыслить, и обобщать ее. Сама фактура творчества, его стиль, слог для такого взгляда не безразличны, и «вычитывание» философа-метафизика происходит не из Ницше, а в Ницше, т. е. во всей философски-поэтической и стили- g стически-фактурной определенности его творчества. 3 Только все это учитывается в тех больших масштабах, какие охватывает и какими руководствуется мысль Хай- деггера. о
61 У Хайдеггера сказано так: «<...> пять главных руб- рик28 — "нигилизм", "переоценка всех прежних цен- ностей", "воля к власти", "вечное возвращение того же самого", "сверхчеловек" — являют метафизику Ницше каждая в одном, однако определяющем целое аспекте. Тем самым метафизика Ницше понята тогда, и только тоща, когда именуемое пятью рубриками мо- жет мыслиться, т. е. может быть существенно испыта- но в своей изначальной взаимопринадлежности, на какую мы сейчас лишь даем намек. Итак, что такое "нигилизм" в понимании Ницше, можно знать только при условии, что мы одновременно и во взаимосвязи поймем, что такое "переоценка всех прежних ценнос- тей", что такое "воля к власти", что такое "вечное воз- вращение одного и того же", кто такой "сверхчеловек". Поэтому, идя противоположным путем и опираясь на достаточное постижение нигилизма, можно способ- ствовать знанию сущности переоценки, сущности воли к власти, сущности вечного возвращения, сущности сверхчеловека. А такое знание есть пребывание внут- ри того мгновения, какое историческое совершение бытия разверзло нашей эпохе»29. Если язык и слово «правят» (по выражению Хайдег- х гера) в творчестве (все равно, поэтическом или фило- х< софском), то это, разумеется, определяет у Хайдеггера я> характер его толкования: то, что у самого Ницше воз- 3 никало постепенно и в хаотическом разнобое, то для Хайдеггера уже находится «в своей изначальной взаимо- принадлежности», — для Ницше все выделенные пять * понятий, действительно, центральны, но вот «изначаль- е ность» их взаимосвязи принадлежит, вне всякого сомне- ф ния, слову в его самостоятельности и в его пред-заданности ^Р мысли философа. Коль скоро философ обнаруживает, открывает, тот смысл, который мыслит, слово с его смыс- 28 Здесь вполне равнозначно «пяти основным понятиям». 29 См.: Heidegger M. Dereuropaische Nihilismus. Pfullingen, 1967. S. 16-17. Это издание — отдельная публикация двух разделов из второго тома книги: Heidegger M. Nietzsche. Bd. 1-2. Pfullingen, 1961.
62 лом (все равно превышающим интенцию личности) пред-задано, пред-существует для него. И наоборот, коль скоро само слово мыслит себя, философ может лишь открывать, обнаруживать тот смысл, какой в свою оче- редь откроет себя в философе. Тогда может получить- ся даже так, что слову поэта или прежде всего философа будет присуща некая «двусмысленность» (или «амби- валентность»), — для этого достаточно, чтобы обнару- жился зазор между смыслом как интенцией автора и смыслом, который выговаривается «сам собой» — как бы «поверх» интенции автора. Такую «двусмыслен- ность», коль скоро она неизбежна, следовало бы даже характеризовать позитивно. В лекциях 1936 г. Хайдеггер говорил: «Ницше сам обратил себя в двусмысленную фигуру — и не мог не обратить себя в пределах гори- зонта тогдашней и настоящей современности. Только от нас зависит постичь все указывающее вперед и уни- кальное, решающее и окончательное за этой двусмыслен- ностью»30. Сознавая неизбежность такого зазора между подразумеваемым и выговариваемым смыслом, фило- соф может даже попытаться овладеть и им; и вот что любопытно: Г.-Г. Гадамер в свою очередь говорит о «двусмысленности» Хайдеггера: «Хайдеггер только что прибыл в Марбург как экстраординарный профессор, — рассказывает Гадамер, — и я до сего дня не могу забыть, как он завершил свое выступление по докладу Э. Тур- нейзена. А именно он сказал, напомнив нам о скепти- ческой позиции Франца Овербека, что подлинная задача теологии, какую ей следовало бы вновь ставить перед собой, состояла бы в том, чтобы отыскать слово, спо- собное вызывать веру и хранить веру. Настоящая хай- деггеровская фраза, полная двусмысленности! Когда Хайдеггер произносил ее, она звучала так, словно он ставил цели перед теологией, а ведь вероятнее всего g она — еще куда больше, чем нападки самого Франца )Х Овербека на теологию его времени, выражала сомнения g в возможности теологии как таковой»31. Здесь, в этом з: 30 Heidegger M. Nietzsche, Bd. I, 5. Aufl. Pftillingen, 1989. S. 474. 31 GadamerH.-G. Op. cit. S. 169. со о
63 случае, «двусмысленность» понята как нечто несомнен- но положительное. За ней стоит не что иное, как по- пытка взять в свои руки еще и самовластное слово — насколько это вообще в человеческих возможностях, — или, говоря иначе, предусмотреть, насколько то воз- можно, разворачивание интерпретации собственных суждений, взять под контроль будущую их судьбу; ви- димо, это самое стремление, отражаясь так или иначе в слоге и стиле работ Хайдеггера, заставляло многих смотреть на них как на неоправданно «пророческие», как на «вещающую», провозвещающую речь. Итак, за одним планом смысла скрывается и при известных условиях начинает выдвигаться вперед второй план — он, этот второй, должен, стало быть, сказаться позднее. Должен словно бы сказаться сам, выступив впе- ред, когда придет его время. Так здесь — в тех словах, что передает Гадамер: первый план со временем как бы рассеивается (нужно «отыскать слово, способное вызывать веру и хранить веру»), потому что начинает представ- ляться не-вероятным, а второй план смысла обнаружи- вается за ним: нужно отыскать слово, но это заведомо невозможно. Осмелимся, однако, сказать, что и этим дело может не ограничиваться — но тогда за вторым планом вырисовывается уже третий, и он утверждает в таком случае уже осуществимость самой невероятности. А это означает, что Хайдеггер сказал — но только по-сво- ему «двусмысленно» — именно то, что сказал: необходи- мо отыскать слово, способное вызывать веру и хранить веру. Однако сказал так (и это-то несомненно), чтобы его слова раскрывались в истории и чтобы они, таким образом, переживали нечто вроде гегелевской триады тезис/антитезис/синтез. Триады, обостренной до окон- чательной парадоксальности: «синтез» здесь не что иное, как осуществимость самого невозможного и немысли- мого и самого невозможного и немыслимого. Так, как если бы глубокая вера возникала из самой глубины не- верия и в нем, внутри его! Что это у Хайдеггера именно так, в том убеждает нас именно логика статьи о словах Ницше «Бог мёртв»: «Бог мёртв» — это ведь сама окон- чательность и последний предел, за которым уже нет ни-
и ф со чего. И тем не менее из этого в самом конечном счете вытекает: либо «найдет» на нас новый бог, либо все мы безнадежно погибли... Но что такое этот новый бог по- сле провозглашенной окончательной смерти всех богов?! Так и Ницше писал: «Я не понимаю, как мог до сих пор атеист знать, что нет бога, и не убить себя тотчас же»32, — писал, читая во французском переводе Бесов Достоев- ского и выписывая оттуда (по-немецки) слова Кирил- лова: узнав, что бога нет, человек сам становится богом (так по Кириллову), сам становится сверхчеловеком (по Ницше) и все же (и по Ницше, и по Хайдеггеру) еще чает грядущего Бога. Наступила окончательность смер- ти Бога, и тем не менее и за этим последним пределом есть еще надежда на грядущего Бога... Слова, когда их произносит философ, — они выпу- щены или посланы в историю, с тем чтобы история оправ- дывала их задуманный наперед смысл, и они сверх того выпущены и посланы в историю, в открытость истории, в надежде на то, что та подхватит заложенную в вопросе подсказку: Бог мёртв, но... — не придет ли новый Бог? Так или иначе, пять основных понятий метафизи- ки Ницше в понимании Хайдеггера «изначальны», и такая их изначальность восходит к той пред-заданности, которую сам Хайдеггер стремился раскрыть в неизбеж- ности исторического совершения (Geschehen), судьбы, или, иначе, пред-посланности, какая творится, согласно Хайдеггеру, на всем протяжении европейской истории начиная с Древней Греции и какая вынуждает к далеко заходящему, движущемуся в сторону метафизики пере- осмыслению таких первоначальных греческих понятий, как «эйдос» или «гипокейменон»-субъект33 и других34. 32 Nietzsche F. Kritische Studienausgabe. Hrsg. von G. Colli und <; M. Molinari. 2. Aufl. Munchen-Berlin/New York, 1988. Bd. 13. a S. 145. См.: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., 1974. | Т. 10. С. 471. g 33 См. к ранней истории и терминологизации понятия «ги- 2 покейменон» статью (раздел базельской диссертации): РгопауА. ТПОКЕ120А1 - TnOKEIMENON // Archiv fur Begriffsgeschichte, Bd. 28.1984. S. 7-48.
65 В этом смысле все работы зрелого Хайдеггера после Бы- тия и времени написаны об одном и том же — об этом «судьбоносном» историческом совершении, между тем как все его работы о Ницше написаны тоже об одном и том же — о месте метафизики Ницше или, более общо, о месте Ницше в этом историческом совершении и, со- ответственно, в истории метафизики. Уже по одному этому статья Хайдеггера Слова Ницше «Бог мёртв» дает мысль философа в ее сосредоточенной напряженности. Эта статья — первая публикация Хайдеггера, специ- ально посвященная Ницше. Она выросла из особо ин- тенсивных занятий философией Ницше, какие начались во второй половине 30-х годов. В сборнике «Неторные троны» (1950), где впервые была напечатана статья, Хай- деггер писал: «Главные ее разделы неоднократно чита- лись перед небольшими кружками в 1943 г. Содержание статьи восходит к лекциям в университете Фрейбурга- ин-Брейсгау, которые я читал в течение пяти семестров между 1936 и 1940 г. Их задача заключалась в том, чтобы постичь, на основе исторического совершения бытия, мышление Ницше как завершение западной метафизи- ки»35. Вот эти лекции: 34 Вероятно, в самой конспективной окорме весь круг ори- ентированных на историю интересов Хайдеггера очерчен им в послесловии к работе Исток художественного творения. Гово- ря об ориентации Хайдеггера на историю, что было не в харак- тере его раннего творчества, как и всей феноменологической школы, любопытно привести мнение Ф. Гебхардта, который с воздействием Ницше, а именно второго из его Несвоевремен- ных размышлений, то есть работы О пользе и вреде истории для жизни, связывает уже разработку модусов постижения времени в книге Бытие и время (см.: Gebhardt V. Op. cit. S. 198), и еще более важное, принадлежащее Сильвио Вьетге, о том, что Хайдеггер, переживший «шок» своей политической ошибки в 1933 г., на- шел в лице Ницше опору в своем движении в сторону конкрет- ной истории и мышления исторического совершения (Vietta S. Heideggers Kritik am Nationalsozialismus und an der Technik. Tubingen, 1989. S. 52). 35 Heidegger M. Holzwege, S. 369-370. 3 Хайдеггер М.
66 со Зимний семестр 1936—1937 гг. — Воля к власти как ис- кусство. Летний семестр 1937 г. — Основное метафизическое положение Ницше в западной мысли: Вечнре возвращение того же самого. Зимний семестр 1938—1939 гг. — Второе Несвоевремен- ное размышление Ницше. Летний семестр 1939 г. — Учение Ницше о воле к власти как познании. Второй триместр 1940 г. — Ницше: европейский ниги- лизм. Зимний семестр 1941—1942 гг. — Метафизика Ницше. Курс лекций был объявлен, но не читался. На основе этих лекционных курсов, сокращенных и отредактированных автором, составлен двухтомник Ницше. Сейчас эти лекции публикуются в полном виде в собрании сочинений Хайдеггера. Полный текст лек- ций яснее раскрывает всю меру критического и оппо- зиционного настроения Хайдеггера — только что его глубокая интеллектуальная оппозиционность никогда не переходит в показной жест. В то время как некоторые из национал-социалис- тов пропагандировали имя Ницше и свою легенду о нем, подчас грубо извращавшую очевидные факты36, — для 36 Известно, что у нас эта нацистская легенда о Ницше была перенята вполне буквально, с подозрительной готовностью. Однако эта легенда не имеет ничего обще го с действительным раскрытием тех тяжелых моральных последствий, какие могла иметь плоско истолкованная философия Ницше. Только путая «войну» в разумении Гераклита (фрагм. 54 по Дильсу) с первой А или со второй мировой войной, можно было превращать Ниц- с ше-антимилитариста в проповедника войны, только так Ниц- о ше — врага Германской империи, Бисмарка и Вильгельма II в 3 их рьяного сторонника, только так, извращая факты, Ницше — ненавистника немцев, который даже считал зазорным для себя быть немцем и был (ошибочно) уверен в своем польском про-
67 распространения сочинений Ницше не было предпри- нято практически ничего (И вполне понятно, поче- му), — Хайдеггер делает глубокий философский анализ работ Ницше, анализ, который, как мы говорили, вы- явил фундаментальную герменевтическую тенденцию европейской культуры37. В связи с Ницше Хайдеггер вы- являет сущность воли к власти как воли к воле и борьбы без цели — что, впрочем, можно было бы узнать и из опубликованных ранее текстов: «За что ведется борьба, это, если только мыслить и желать здесь какой-либо со- держательной цели, — говорил и писал Хайдеггер. — все- исхождении, — в германского националиста, только так — юдо- фила Ницше, который считал благодеянием судьбы повстре- чаться с евреем, — в юдофоба. Теперь на смену легенде о Ницше пришла легенда о Хайдеггере, будто бы стороннике фашизма, легенда, выдержанная, правда, в более мягких тонах, поскольку идет она из стран западной демократии и возникла в условиях свободы печати. Было бы уместно доказать всю силу марксист- ской разоблачительной критики, умеющей возводить явления к их экономической подоплеке, и выявить тот экономический, товарный, торговый, книготорговый смысл, который заключен в непрестанном подогревании темы «Хайдеггер и национал-со- циализм», вместо того чтобы каким-либо образом принимать участие в этой печатной кампании против Хайдеггера. Помимо уже названной книги С. Вьетты все ставит на места книга Ф. Фе- дье: FedierF. Heidegger: Anatomie d'un scandale. Paris. 1988. Между тем никакой книги недостаточно для того, чтобы остановить при- быльный поток печатной продукции, размазывающей ситуацию. 37 В сравнении с этим можно вообразить себе, как узко то про- чтение Хайдеггера, которое позволяет утверждать: «До сих пор путем критики стиля обоих томов книги о Ницше можно было заключать, до какой степени Хайдеггер был связан «предрассуд- ками» той эпохи» (Ю. Хабермас в интервью швейцарской газете в январе 1988 г.; здесь цит. по: Die Heidegger-Kontroverse. Hrsg. von J. Altwegg. F. a. M., 1988. S. 172). Вовсе нет никакой непре- менности в том, чтобы рассматривать мыслителя только в узком контексте, где его речь будет носить почти незаметный совре- менникам налет времени. Другое дело: имеет ли мыслитель от- ношение к большому контексту, к большим контекстам? 3*
68 гда отмечено второстепенностью. Цели борьбы и при- зывы к борьбе — все это только средства борьбы, все это по-прежнему остается средством борьбы. За что борют- ся, это уже заранее решено, — это сама власть, которая и не нуждается в целях. Она бес-цельна лишена целей как лишено ценности сущее в целом. Бес-цельность не- отрывна от метафизической сущности власти. Если тут вообще можно говорить о цели, то «цель» такая в бес- цельности безусловной власти человека над землей»38. И ницшевский сверхчеловек связан, как показывает тут же Хайдеггер, с мышлением человека как «властелина земли, располагающего безусловно всеми средствами осуществления своей власти, развернутыми во всей сво- ей полноте»39. С. Вьетта пишет: «Уже тот факт, что Хайдеггер начи- ная с 1936 г. читал о Ницше, а при этом все отчетливее и подчеркнутее выдвигал на первый план его анализ ни- гилизма, что в 1940 г., т. е. в начальный период второй мировой войны, он включил слово "нигилизм" даже в заголовок своего курса лекций, был первостепенным по своему значению политическим актом со стороны фи- лософа, живущего в условиях тоталитарной системы национал-социализма. Хайдеггер не только никогда не участвовал в национал-социалистском извращении Ницше, но, напротив, использовал весь направленный против идеологии критический потенциал Ницше, что- бы распознать и вскрыть реальный нигилизм фашизма»40. Но уже в своей речи, произнесенной при вступле- нии в должность ректора 27 мая 1933 г., —- содержание этой обычно плохо понимаемой речи составляет глав- ный обвинительный материал против Хайдеггера — он упомянул Ницше, причем именно в связи с темой буду- <; 38 Heidegger M. Der europaische Nihilismus. S. 101. ta 39 Ясно, что критика нигилизма у Хайдеггера затрагивает не с только тоталитарный режим с его идеологией, но и любые не- g продуманные, невольно и неосознанно двусмысленные рассуж- 3 дения о человеке, когда его пытаются ставить в центр бытия и рассматривать как главную цель всякой деятельности. ^ViettaS.Op.cit.S.Sl.
щей статьи о нем: «И если наше наисокровеннейшее су- ществование стоит перед великим преображением, если правда то, что сказал страстно искавший бога последний немецкий философ, Фридрих Ницше, — Бог мёртв, — если серьезно отнестись к этой оставленное™ современ- ного человека посреди всего сущего, как же будет обсто- ять дело с наукой?»41. Так спрашивал Хайдеггер. И, отвечая, говорил о том, что само «спрашивание», задавание во- просов, «станет высшей формой знания» (и эта мысль о «вопрошании» — правда, в философии — принадлежит, кажется, к самым глубоким убеждениям зрелого и по- зднего Хайдеггера) и что оно разобьет замкнутость от- дельных научных дисциплин. Это одна сторона вопроса. Другая же — в признании богооставленности и забро- шенности человека в современном мире, — как не со- гласуется она с показным оптимизмом и громыханием нацистской фразеологии! Как откровенно брошены эти слова в лицо присутствовавших на торжественном акте официальных представителей режима! И это при том, что речи Хайдеггера не чужды признаки времени пафос воинственного, боевого, волевого42. Шести лекционным курсам (из которых один был подготовлен, но не прочитан) предшествовали, как х можно думать, годы напряженнейшего со-мышления с х< Ницше — предположительно этот период в творчестве ® Хайдеггера начался именно с февраля 1934 г., когда он 3 вынужден был досрочно расстаться с должностью рек- тора. К 1936—1937 гг. относится написание большей (за исключением одною раздела) части книги Beitrdge zur x Philosophie (Vom Ereignis), опубликованной лишь в 1989 г. е Ф.-В. фон Германом43. Тщательный анализ этой книги, ° очевидно, покажет, как выходил Хайдеггер на общий ^^ путь мысли с Ницше и очевидно, покажет это во всех подробностях. Пока же можно обратить внимание на два 41 Heidegger M. Die Selbstbehauptung der deutschen Universitat. Das Rektorat 1933/34. Hrsg. von H. Heidegger. Frankfurt a. M., 1983. S. 13. 42 Vietta S. Op. cit. S. 14. См. здесь анализ «Речи»: S. 10-18. 43 HeideggerM. Gesamtausgabe. Bd. 65. F. a. M., 1989.
со X 5 весомых обстоятельства: во-первых, это фирма изложе- ния, которая выступает здесь и как русло движения мысли, неразрывно соединяясь с ней: книга состоит из 281 раздела, которые последовательно пронумерованы и весьма напоминают строение так назьгваемых «афориз- мов», или фрагментов, какими мыслил Ницше (включая и конспективные записи, характерные для неопублико- ванных самим Ницше предварительных текстов, что также воспроизводится Хайдеггером): больше такого типа построения мы не встречаем у Хайдеггера, кажет- ся, нигде — такого принципа нанизывания или сцепле- ния достаточно обособленных небольших разделов44. Во-вторых, идя навстречу ницшевской мысли, Хайдег- гер в значительной мере начинает проникаться поэти- ческой, образной конкретностью ее представлений, и его идеи (например, о времени, которое мыслится из будущего, на основе будущего) обретают поэтическую плоть45, идущую от Ницше, и особо из круга образов Заратустры. Характерным образом Хайдеггер в своем докладе о Заратустре готов признать — в прямом про- тиворечии другим своим текстам о Ницше, — что идея «вечного возвращения» (эта «наибездоннейшая мысль», Ницше) так и «останется навеки загадкой. Тем менее можем мы полагать, что сумеем решить эту загадку»46. 44 В частности, эта книга зримо и детально демонстрирует вызревание идей Истока художественного творения и вместе с недавно опубликованным первым вариантом этой работы (см.: Heidegger Studies. Berlin,. 1989, Bd. 5. S. 5—22) позволяет впервые увидеть становление этого текста, явившегося, по свидетельству Г.-Г. Гадамера, полной неожиданностью даже для современни- ков, следивших за творчеством философа. 45 Об опосредовании философского и поэтического у Хайдег- <£* гера (оно ставит нас перед задачей, отчасти сходной с той, ка- ю кую представляет собою творчество Ницше) см. краткий этюд: g KelkelA. L. Zum Verhaltnis von Dichtung und Denken bei Heidegger, g Skizze eines Problems // Romantik: Literatur und Philosophic / Hrsg. von V. Bonn. F. a. M. 1989. S. 279-287. 46 См.: Heidegger M. Wer ist Nietzsches Zarathustra? // Heideg- gerM. Vortrageund Aufsatze. 5. AufL, Pmllingen, 1985. S. 121.
71 По всей видимости, именно такая «загадочность» и «не- разрешимость» мысли есть одно из звеньев, которые в творчестве Хайдеггера прямо соединяют поэтическое и философское, как бы затрагивая их корни. Другим (или, возможно, все тем же) звеном выступает представление о том, что «язык коренится в молчании», немотствова- нии, — представление, предопределяющее коренное род- ство всякого «говорения», «сказывания». И наконец, мысль, одновременно философская и поэтическая, му- чительно бьется у Хайдеггера над тем, чтобы научиться внятно именовать «от-сутствие» Бога (об этом ниже). Под воздействием Ницше возникают разделы о «Будущих» — это «чужестранцы, наделенные равным мужеством, рав- ной решимостью принимать уделяемые им дар и отказ», это те «грядущие», на которых «найдет» «последний боп> в его «близи и дали»; таких грядущих должно приуготов- лять»47. В продолжение мыслей Ницше осмысляется идея гибели: «Наш час есть эпоха гибели», — где «гибель» (Unteigang) одновременно есть и заход и закат: «За-ход, если он мыслится в существенном смысле, есть ход к при- уготовлению — в молчании — грядущего, мгновения и места, в какие выпадет решение о при-бытии и от-сут- ствии богов. <...> Заходящие в существенном смысле суть те, что за-ходят под будущее (грядущее) и приносят себя в жертву ему как его будущее незримое основание. <...> За-ходящие — это те, что непрестанно вопрошают»48. На основе со-мышления с Ницше, а затем и с Гель- дерлином49, у Хайдеггера складывается та мысль, которая становится для его философии конечной и последней, в которую упирается вся его философия и которая опреде- ляет его философию, и особо философию истории (если такое мышление можно соотносить с определенными рубриками). «Только Бог может нас спасти, — говорил Хайдеггер в интервью журналу «Шпигель». — Единствен- 47 HeideggerM. Gesamtausgabe. Bd. 65. S. 395 48 Ibid. S. 397. 49 «Гёльдерлин для меня поэт, указывающий в грядущее, ожи- дающий Бога» (Spiegel-Gesprach mit Martin Heidegger// Antwort. Martin Heidegger im Gesprach. Pftillingen, 1988. S. 106).
СО со философская мысль заключает в себе теологические импликации, есть известное «богословие», что отнюдь не надумано и для чего вовсе не надо вставать на почву теологии: парадоксальные, сложные и «колючие» связи философии Хайдеггера с теологией рассматривались и им самим53, и философами, и теологами54. И наконец, третье — это вытекающее из отрицания и утверждения, из потрясенного сопереживания смерти Бога искание имени для отсутствия Бога. И в это искание вливается, словно в окончательность, все содержание философии Хайдеггера, все его усилия мыслить бытие и все его «кружение» вокруг этой проблемы. Мыслить бытие — это вынуждает мыслить небытие и ничто, а не- бытие — и как «простое» отсутствие бытия, и как от-сут- ствие, от-сутствование. От-сутствование — это возможный способ того, как «бытийствует» бытие. Это же и возмож- ный способ «бытийствовать», быть, Богу. Понять отсут- ствие Бога и во всей его внушающей ужас абсолютности, отрешенности, и — при этом же — как присущий Богу способ бытийствовать, понять и назвать это было делом всей поздней философии Хайдеггера. Один из последних написанных им текстов (1974, опубликовано в 1981 г.) — это Fehlheiliger Namen55, где Хайдеггеру с помощью Гель- дерлина действительно удалось найти простой, однако ошеломляющий, оглушающий словесный эквивалент бытийствующему отсутствованию богов: слово Fehl как итог долголетнего философски-поэтического вдумыва- перерабатываются мессианистские ожидания; нечто подобное происходило у В. Беньямина с его написанными незадолго до смерти (в 1940 г.) тезисами О понятии истории и Теолого-поли- тическим фрагментом', в более пресной и отчужденной форме этот мессианизм остается даже у Т. Адорно. 53 Уже в работе Феноменология и теология (1927), вошедшей в ш сборник «Wegmarken» (1967; 2. Aufl. F. a. M., 1978). с: м Отметим статью (с литературой вопроса): Strolz W. Martin g Heideggers Denkweg und der christliche Glaube // Neue Zeitschrift 3 fur Systematische Theologic und Religionswissenschaft, Bd. 31,1989. S. 165-194. 55 См.: Heidegger M. Denkerfahmngen. Fr. a. M., 1983. S. 175-180.
75 ния в такой способ бытия совершенно непередаваемо по-русски. Разве что это заглавие можно было бы услов- но воспроизвести как «Нетость священных имен». «Мировая ночь распространяет свой мрак, — гово- рил Хайдеггер в 1946 г. — Эта мировая эпоха определена тем, что остается вовне бог, определена «не-тостью бога». <...> Нетость бога означает, что более нет види- мого бога, который неопровержимо собирал бы к себе и вокруг себя людей и вещи и изнутри такого собира- ния складывал бы и мировую историю, и человеческое местопребывание в ней. В нетости бога возвещает о себе, однако, и нечто куда более тяжкое. Не только ускольз- нули боги и Бог, но и блеск божества во всемирной ис- тории погас. Время мировой ночи — бедное, ибо все беднеющее. И оно уже сделалось столь нищим, что не способно замечать нетость бога»56. Из сказанного явствует, какой выдающейся значи- тельностью — при срединном положении на переломе в творчестве Хайдеггера — отмечена его статья Слова Ницше «Бог мертв». А.В. Михайлов Heidegger M. Wozu Dichter? // Heidegger M. Holzwege. S. 265.
DER URSPRUNG DES KUNSTWERKES 1936 Vorwort Das Ding und das Werk Das Werk und die Wahrheit Die Wahrheit und die Kunst Nachwort Zusatz (1956)
ИСТОК ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТВОРЕНИЯ Предисловие Вещь и творение Творение и истина Истина и искусство Послесловие Добавление
Theodor Hetzer zum Ged'achtnis Vorwort Die erste Fassung der vorliegenden Abhandlung* bildet den Inhalt eines Vortrages, der am 13. Novem- ber 1935 in der Kunstwissenschaftlichen Gesellschaft zu Freiburg i. Br. gehalten und im Januar 1936 in Zurich auf Einladung der Studentenschaft der Universitat wiederholt wurde. Die «Holzwege» bringen den Text der drei Vortrage im Freien Deutschen Hochstift zu Frankfurt a. M. am 17. und 24. November und 4. De- zember 1936. Das Nachwort ist z. T. spater geschrieben. Der in diese Sonderausgabe aufgenommene Text der «Holzwege» ist neu durchgesehen. Der 1956 ge- schriebene Zusatz erlautert einige Leitworte. Die von H.-G. Gadamer verfaBte Einfuhrung ent- halt einen entscheidenden Wink fur den Leser meiner spateren Schriften. M. H. * Существует большое толкование этой центральной рабо- ты Хайдеггера, на которое следует сослаться: Herrmann F.-W. von. Heideggers Philosophic der Kunst. Frankfurt a. M, 1980. XXV, 380 S.
Памяти Теодора Хетцера1 Предисловие Первая редакция публикуемой статьи послужила основой для доклада, прочитанного 13 ноября 1935 года в Искусствоведческом обществе во Фрайбурге-ин- Брайсгау и повторенного в январе 1936 года в Цюрихе по приглашению студенческой организации местного 5 университета. В Неторных тропах опубликован текст трех докладов во франкфуртском «Freies Deutsches Hochstift» 17 и 24 ноября и 4 декабря 1936 года. После- словие в некоторых своих частях написано позднее. Текст заново просмотрен для отдельного издания, ю Добавление, написанное в 1956 году, поясняет некото- рые из основных терминов. Написанное Г.-Г. Гадамером введение содержит решающее указание для читателей моих поздних работ. 15 М.Х. 1 Теодор Хетцер (1890—1946) — немецкий историк искусст- ва, профессор в Лейпциге. Автор книг о Тициане (1935), Джот- то (1941), «Фресках Тьеполо в Вюрцбургской резиденции» (1943), «Клоде Лоррене» (1947).
Ursprung bedeutet hier jenes, von woher und wodurch eine Sache ist, was sie ist und wie sie ist. Das, was etwas ist, wie es ist, nennen wir sein Wesen. Der Ursprung von etwas ist die 5 Herkunft seines Wesens. Die Frage nach dem Ursprung des Kunstwerkes fragt nach seiner Wesensherkunft. Das Werk entspringt nach der gewohnlichen Vorstellung aus der und durch die Tatigkeit des Kunstlers. Wodurch aber und 10 woher ist der Kunstler das, was er ist? Durch das Werk; denn, daB ein Werk den Meister lobe, heifit: das Werk erst laBt den Kunstler als einen Meister der Kunst hervorgehen. Der Kunstler ist der Ursprung des Werkes. Das Werk ist der 15 Ursprung des Kunstlers. Keines ist ohne das an- dere. Gleichwohl tragt auch keines der beiden allein das andere. Kunstler und Werk sind je in sich und in ihrem Wechselbezug durch ein Drit- tes, welches das erste ist, durch jenes namlich, 20 von woher Kunstler und Kunstwerk ihren Na- men haben, durch die Kunst. So notwendig der Kunstler in einer anderen Weise der Ursprung des Werkes ist als das Werk der Ursprung des Kunstlers, so gewiB ist die 25 Kunst in einer noch anderen Weise der Ursprung fur den Kunstler und das Werk zumal. Aber kann denn die Kunst iiberhaupt ein Ursprung sein? Wo und wie gibt es die Kunst? Die Kunst, das Ist nur noch ein Wort, dem nichts Wirkliches mehr 30 entspricht. Es mag als eine Sammelvorstellung gelten, in der wir das linterbringen, was allein von der Kunst wirklich ist: die Werke und die Kunstler. Selbst wenn das Wort Kunst mehr bezeichnen sollte als eine Sammelvorstellung, so konnte das 35 mit dem Wort Kunst Gemeinte nur sein auf Grund der Wirklichkeit von Werken und Kunst- lern. Oder liegt die Sache umgekehrt? Gibt es Werk und Kunstler nur, sofern die Kunst ist als 40 ihr Ursprung?
Исток здесь обозначает, откуда нечто пошло и по- средством чего нечто стало тем, что оно есть, и стало таким, каково оно. То же, что есть нечто, будучи та- ким, каково оно, мы именуем его сущностью. Исток чего-либо есть происхождение его сущности. Вопрос 5 об истоке художественного творения вопрошает о про- исхождении его сущности. Согласно обычным пред- ставлениям, творение проистекает из деятельности художника и через посредство ее. Но посредством чего ( стал и откуда пошел художник, ставши тем, что он есть? ф Посредством творения, ибо когда говорят, что мастера \ узнают по его работе, то это значит: именно работа, дело, творение допускает, чтобы происходил художник . как мастер своего искусства. В художнике исток тво- ! рения. В творении исток художника. Нет одного без{ 15 другого. Но не одно только из них служит основой для | другого. Художник и творение искони суть внутри себя; и в своих взаимосвязях через посредство третьего, ко- торое есть первое, — через посредство того, отчего у художника и у художественного творения их имена, 20 посредством искусства, художества. Хотя художник необходимо есть исток творения совсем иначе, совсем иным способом, нежели тот спо- соб, каким творение есть исток художника, совершен- . но очевидно, что искусство есть исток и художника и as творения, в свою очередь, совсем иным способом. Но / может ли искусство вообще быть истоком? Где и ка-\ ким образом бывает искусство? Ведь искусство — это только слово, которому уже не соответствует никакая действительность. Его можно считать собирательным зо представлением, к которому мы относим все, что дей- ствительно в искусстве, — творения и художников. Даже если слово «искусство» и означает все же нечто большее, нежели собирательное представление, то все равно все, что разумеется этим словом, может быть 35 лишь на основе действительности творений и худож- ников. Или, быть может, наоборот? Может быть, тво- рения и художники есть только постольку, поскольку есть искусство, в котором их исток?
о с о "О О) с к. Q. «л 1_ к. 0) Wie auch die Entscheidung fallt, die Frage nach dein Ursprung des Kunstwerkes wird zur Frage nach dem Wesen der Kunst. Da es jedoch offen bleiben muB, ob und wie die Kunst tiber- 5 haupt 1st, werden wir das Wesen der Kunst dort zu finden versuchen, wo Kunst ungezweifelt wirk- lich waltet. Die Kunst west im Kunst-Werk. Aber was und wie ist ein Werk der Kunst? Was die Kunst sei, soil sich aus dem Werk ent- Ю nehmen lassen. Was das Werk sei, konnen wir nur aus dem Wesen der Kunst erfahren. Jedermann bemerkt leicht, daB wir uns im Kreise bewegen. Der gewohnliche Verstand fordert, daB dieser Zirkel, weil er ein VerstoB gegen die Logik ist, vermieden 15 werde. Man meint, was Kunst sei, lasse sich durch eine vergleichende Betrachtung der vorhandenen Kunstwerke an diesen abnehmen. Aber wie sollen wir dessen gewiB sein, daB wir fur eine solche Be- trachtung in der Tat Kunstwerke zugrunde legen, 20 wenn wir nicht zuvor wissen, was Kunst ist? Aber so wenig wie durch eine Auf sammlung von Merk- malen an vorhandenen Kunstwerken laBt sich das Wesen der Kunst durch eine Ableitung aus hohe- ren Begrif f en gewinnen; denn auch diese Ableitung 25 hat im voraus schon jene Bestimmungen im Blick, die zureichen mussen, um uns das, was wir im voraus fur ein Kunstwerk halten, als ein solches darzubieten. Das Aufsammeln von Werken aber aus Vorhandenem und das Ableiten aus Grundsat- 30 zen sind hier in gleicher Welse unmoglich und, wo sie geubt werden, eine Selbsttauschung. So mussen wir den Kreisgang vollziehen. Das Ist kein Notbehelf und kein Mangel. Diesen Weg zu betreten, ist die Starke, und auf diesem Weg zu 5 35 bleiben, ist das Fest des Denkens, gesetzt daB das u> Denken ein Handwerk ist. Nicht nur der Haupt- U schritt vom Werk zur Kunst ist als der Schrittvon x der Kunst zum Werk ein Zirkel, sondern jeder ein- zelne der Schritte, die wir versuchen, kreist in die- 40 sem Kreise.
Как ни решать, вопрос об истоке художественного творения становится вопросом о бытийствовании ис- кусства. Но поскольку поневоле остается открытым, есть ли вообще искусство и каким оно бывает, то мы попытаемся найти сущность искусства там, где искус- 5 ство правит вне всяких сомнений. Искусство пребывает в художественном творении. Но что такое художествен- ное творение и каким образом оно есть? Что такое искусство — это надо извлечь из творе- ния. А что такое творение, мы можем постигнуть, толь- ю ко исходя из сущности искусства. Каждый легко заметит, что мы движемся по кругу. Обычный рассудок требует избегать такого круга, поскольку он нарушает правила логики. Полагают, что путем сравнительного рассмот- рения наличествующих творений искусства можно ус- 15 тановить, что такое искусство. Но можем ли мы быть уверены, что на самом деле кладем в основу такого рас- смотрения художественные творения, если мы не знаем заранее, что такое искусство? Однако как невозможно обрести сущность искусства, накапливая признаки на- 20 личествующих художественных творений, так же не- возможно обрести сущность искусства, выводя такую сущность из более общих понятий; ибо и это выведе- ние сущности искусства уже заранее включает в поле зрения такие определения, которые должны быть дос- 25 таточными для того, чтобы все то, что мы заранее считаем художественными творениями, представить нам в качестве таковых. А выбирать творения из всего наличествующего и выводить творения из общих прин- ципов здесь в равной степени немыслимо и неприме- зо нимо: поступая же так, занимаются самообманом. Итак, мы должны до конца пройти по кругу. И это не вынужденный выход из положения и не недочет. Сила мысли в том, чтобы вступить на этот путь, и торжество мысли в том, чтобы не свернуть с этого пути, если толь- 35 ко предположить, что мышление есть своего рода ремес- ло. Не только основной переход от творения к искусству, I как и переход от искусства к творению, есть круг, но и в , отдельности каждый из переходов, на которые мы отва- j живаемся, есть круг и кружит внутри всего круга. J40
Um das Wesen der Kunst zu f inden, die wirk- lich im Werk waltet, suchen wir das wirkliche Werk auf und fragen das Werk, was und wie es sei. 5 Kunstwerke sind jedermanivbekannt. Bau- und Bildwerke findet man auf offentlichen Plat- zen, in den Kirchen und in den Wohnhausern an- gebracht. In den Sammlungen und Ausstellungen sind Kunstwerke der verschiedensten Zeitalter 10 und Volker untergebracht. Wenn wir die Werke auf ihre unangetastete Wirklichkeit hin ansehen und uns selber dabei nichts vormachen, dann zeigt sich: Die Werke sind so naturlich vorhanden wie Dinge sonst auch. Das Bild hangt an der Wand 15 wie ein Jagdgewehr oder ein Hut. Ein Gemalde, z. B. jenes von van Gogh, das ein Paar Bauernschu- he darstellt, wandert von einer Ausstellung in die andere. Die Werke werden verschickt wie die Koh- len aus dem Ruhrgebiet und die Baumstamme aus 20 dem Schwarzwald. Holderlins Hymnen waren wahrend des Feldzugs im Tornister mitverpackt wie das Putzzeug. Beethovens Quartette liegen in den Lagerraumen des Verlagshauses wie die Kar- toffeln im Keller. 25 Alle Werke haben dieses Dinghafte. Was wa- ren sie ohne dieses? Aber vielleicht stoBen wir uns an dieser reichlich groben und auBerlichen An- sicht vom Werk. In solchen Vorstellungen vom Kunstwerk mag sich die Guterbestatterei oder die 30 Putzfrau im Museum bewegen. Wir mussen doch die Werke so nehmen, wie sie denjenigen begeg- nen, die sie erleben und genieBen. Aber auch das vielberufene asthetische Erlebnis kommt am Ding- haften des Kunstwerkes nicht vorbei. Das Steinerne 35 ist im Bauwerk. Das Holzerne ist im Schnitzwerk. Das Farbige ist im Gemalde. Das Lautende ist im Sprachwerk. Das Klingende ist im Tonwerk. Das Dinghafte ist so unverrtickbar im Kunstwerk, daB wir sogar eherumgekehrt sagen mussen: Das Bau- 40 werk ist im Stein. Das Schnitzwerk ist im Holz.
Чтобы найти сущность искусства, какое действи- тельно правит внутри творения, мы обратимся к дей- ствительному творению и спросим у этого творения, что такое оно и каково оно. Художественные творения известны каждому. На 5 площадях, в церквах и в жилых домах можно встретить расположенные здесь творения зодчества, скульптуры и живописи. В художественных собраниях и на выстав- ках размещены художественные творения самых раз- ных веков и народов. Если взглянуть на творения в их ю незатронутой действительности и ничего себе не вну- шать, то окажется, что творения наличествуют столь же естественным образом, как и всякие прочие вещи. Картина висит на стене, как висят на стене охотничье ружье и шляпа. Живописное полотно, например кар- 15 тина Ван Гога, изображающая крестьянские башмаки, путешествует с выставки на выставку. Творения рассы- лаются повсюду, как вывозится уголь Рура, как выво- зится лес Шварцвальда. Гимны Гельдерлина во время войны точно так же упаковывались в солдатские ран- 20 цы, как приборы для чистки оружия. Квартеты Бетхо- вена лежат на складе издательства, как картофель лежит ' в подвале. У любого творения есть такая вещность. Чем были бы творения, не будь у них этой вещности? Но, может 25 быть, нас покоробит такой довольно грубый и повер- хностный взгляд на художественные творения. Убор- щица в музее или склад товаров, пожалуй, еще могут довольствоваться такими представлениями о художе- ственном творении. А нам ведь нужно брать творения зо такими, какими они предстают перед теми, кто пере- живает их и наслаждается ими. Однако и пресловутое эстетическое переживание тоже не проходит мимо этой вещности художественного творения. В творении зод- чества заключено нечто каменное. В резьбе нечто дере- 35 вянное. В живописном полотне нечто красочное. В творении слова заключена звучность речи. В музыкаль- ном творении звучность тона. Вещность столь неоттор- жима от художественного творения и столь прочна в нем, что скорее, нужно сказать наоборот: творение зодчества 40
ф «л с ф "О О) с к- Q. Ф О Das Gemalde ist in der Farbe. Das Sprachwerk ist im Laut. Das Musikwerk ist im Ton. Selbstver- standliches — wird man entgegnen. GewiB. Aber was ist dieses selbstverstandliche Dinghafte im 5 Kunstwerk? Vermutlich wird es uberflussig und verwir- rend, dem nachzufragen, weil das Kunstwerk uber das Dinghafte hinaus noch etwas anderes ist. Dieses Andere, was daran ist, macht das 10 Kunstlerische aus. Das Kunstwerk ist zwar ein angefertigtes Ding, aber es sagt noch etwas an- deres, als das bloBe Ding selbst ist, aXXo ayogsvet. Das Werk macht mit Anderem offentlich be- kannt, es offenbart Anderes; es ist Allegoric Mit 15 dem angef ertigten Ding wird im Kunstwerk noch etwas Anderes zusammengebracht. Zusammen- bringen heiBt griechisch trviifiaXXeiv. Das Werk ist Symbol. Allegorie und Symbol geben die Rahmenvor- 20 stellung her, in deren Blickbahn sich seit langem die Kennzeichnung des Kunstwerkes bewegt. Allein dieses Eine am Werk, was ein Anderes offenbart, dieses Eine, was mit einem Anderen zusammen- bringt, ist das Dinghafte im Kunstwerk. Fast scheint 25 es, das Dinghafte im Kunstwerk sei wie der Unter- bau, darein und daruber das Andere und Eigentli- che gebaut ist. Und ist es nicht dieses Dinghafte am Werk, was der Kunstler bei seinem Handwerk ei- gentlich macht? 30 Wir mochten die unmittelbare und voile Wirklichkeit des Kunstwerkes treffen; denn nur so finden wir in ihm auch die wirkliche Kunst. Also mussen wir zunachst das Dinghafte des Werkes in den Blick bringen. Dazu ist notig, daB wir hinrei- 5 35 chend klar wissen, was ein Ding ist. Nur dann laBt o> sich sagen, ob das Kunstwerk ein Ding ist, aber ein ~ Ding, an dem noch anderes haftet; erst dann laBt sich entscheiden, ob das Werk im Grunde etwas Anderes und nie ein Ding ist. ф x
заключено в камне. Резьба в дереве. Живопись в краске. Творение слова в звуках речи. Музыкальное творение в звучании. Могут возразить: все это разумеется само со- бой. Безусловно. Но что же это такое — само собою ра- зумеющаяся вещность в художественном творении? 5 Или, может быть, излишне и лишь сбивает с тол- ку — спрашивать о вещности художественного творения, коль скоро оно есть еще нечто сверх того, нечто иное? То иное, что присуще художественному творению сверх того, и составляет его художественность. Конечно, ху- ю дожественное творение есть изготовленная вещь, но оно говорит еще нечто иное по сравнению с тем, что есть сама по себе вещь, — аХко ayoqavsi. Художественное творение ] всеоткрыто возвещает об ином, оно есть откровение ино- \ го: творение есть аллегория. С вещью, сделанной и из- 15 готовленной, в художественном творении совмещено и / сведено воедино еще нечто иное. А сводить воедино —/ по-гречески ovfifiaXtetv. Творение есть символ. » Аллегория и символ задают нам рамку для пред- ставлений, в которой с давних времен вращается вся- 20 кая характеристика художественного творения.. Но то одно в творении искусства, что открывает иное, то одно, что совмещает и сводит воедино с иным, есть вещность художественного творения. И кажется даже, будто вещ- ность художественного творения есть нечто вроде пода- 25 остова, в который встраивается и на котором строится иное, то настоящее, ради чего, собственно, все строит- ся. И не эту ли вещность, собственно говоря, создает художник, занимаясь своим ремеслом? Мы хотели бы схватить действительность художе- зо ственного творения в ее непосредственности и в ее полно- те; ибо только так мы найдем в нем настоящее искусство. Следовательно, сначала нам нужно направить взгляд на вещность художественного творения. А для этого нуж- но, чтобы мы достаточно ясно знали, что такое вещь. 35 Только тогда можно сказать, вещь ли художественное творение, притом именно такая вещь, что к ней при- стало еще нечто иное, или, может быть, творение есть в основе своей иное и никогда не бывает вещью.
Das Ding Und Das Werk Was ist in Wahrheit das Ding, sofern es ein Ding ist? Wenn wir so f ragen, wollen wir das Dingsein (die Dingheit) des Dinges kennenlernen. Es gilt, das Ding- haf te des Dinges zu erf ahren. Dazu miissen wir den Umkreis kennen, in den all jenes Seiende gehort, das wir seit langem mit dem Namen Ding ansprechen. Der Stein am Weg ist ein Ding und die Erdscholle auf dem Acker. Der Krug ist ein Ding und der Brun- nen am Weg. Wie steht es aber mit der Milch im Krug und mit dem Wasser des Brunnens? Auch dies sind Dinge, wenn die Wolke am Himmel und die Distel auf dem Feld, wenn das Blatt im Herbstwind und der Habicht uber dem Wald namensgerecht Dinge heiBen. All dieses muB in der Tat ein Ding genannt werden, wenn man sogar auch jenes mit dem Namen Ding belegt, was sich nicht wie das soeben Aufgezahlte selbst zeigt, d. h. was nicht erscheint. Ein solches Ding, das nicht selbst erscheint, ein «Ding an sich» namlich, ist nach Kant z. B. das Ganze der Welt, ein solches Ding ist sogar Gott selbst. Dinge an sich und Dinge, die erscheinen, alles Seiende, das uberhaupt ist, heiBt in der Sprache der Philosophic ein Ding. Flugzeug und Rundfunkgerat gehoren zwar heu- te zu den nachsten Dingen, aber wenn wir die letzten Dinge meinen, dann denken wir an ganz Anderes. Die letzten Dinge, das sind: Tod und Gericht. Im Ganzen nennt hier das Wort Ding jegliches, was nicht schlechthin nichts ist. Nach dieser Bedeutung ist auch das Kunstwerk ein Ding, sofern es uberhaupt etwas Seiendes ist. Doch dieser Dingbegrif f hilf t uns, unmit- telbar wenigstens, nichts bei unserem Vorhaben, das Seiende von der Seinsart des Dinges gegen Seiendes von der Seinsart des Werkes abzugrenzen. Uberdies scheuen wir uns auch wieder, Gott ein Ding zu heiBen.
Вещь И Творение Что есть вещь по истине, коль скоро это вещь? Спрашивая так, мы хотим узнать о бытии вещи, то есть о вещности. Нужно постигнуть вещное в вещи. А для этого нам нужно знать тот круг, которому принадле- жит все то сущее, к чему мы издавна прилагаем имя 5 вещи. Камень на дороге есть вещь, и глыба земли на поле. Кувшин вещь, и колодец на дороге. А что мо- локо в кувшине и вода в колодце? И это тоже вещи, если облако на небе вещь, и если чертополох на поле ю вещь, и если лист, срываемый осенним ветром, и если коршун, парящий над лесом, по справедливости име- нуются вещами. А все это на самом деле приходится называть вещами, если имя вещи прилагают даже к тому, что само по себе в отличие от всего только что 15 перечисленного не обнаруживает себя и, таким об- разом, вообще не является. Такая вещь, которая сама по себе не является, а именно вещь в себе, есть, со- гласно Канту, мир в целом; даже сам бог есть такая вещь. Вещи в себе и вещи являющиеся, все сущее, 20 что вообще есть, на языке философии называется вещью. Самолеты и радиоприемники, правда, принадле- жат теперь к числу ближайших вещей, но когда мы думаем о последних вещах, мы вспоминаем иное. По- 25 следние вещи — это Смерть и Суд. Если брать в це- лом, то словом «вещь» именуют все, что только не есть вообще ничто. Тогда в соответствии с таким значени- ем и художественное творение есть вещь, коль скоро оно вообще есть нечто сущее. Но такое понятие о вещи, зо по крайней мере поначалу, не способно помочь нам в нашем начинании, в попытках отграничить сущее по способу бытия вещи от сущего по способу бытия тво- рения. Ас другой стороны, мы как-то не решаемся на-
Wir scheuen uns ebenso, den Bauer auf dem Feld, den Heizer vor dem Kessel, den Lehrer in der Schule fur ein Ding zu nehmen. Der Mensch ist kein Ding. Wir heiBen zwar ein junges Madchen, 5 das an eine ubermaBige Aufgabe -gerat, ein noch zu junges Ding, aber nur deshalb, weil wir hier das Menschsein in gewisser Weise vermissen und eher das zu finden meinen, was das Dinghafte der Dinge ausmacht. Wir zogern sogar, das Reh in der 10 Waldlichtung, den Kafer im Gras, den Grashahn ein Ding zu nennen. Eher ist uns der Hammer ein Ding und der Schuh, das Beil und die Uhr. Aber ein bloBes Ding sind auch sie nicht. Als solches gilt uns nur der Stein, die Erdscholle, ein Stuck 15 Holz. Das Leblose der Natur und des Gebrauches. Die Natur- und Gebrauchsdinge sind die gewohn- lich so genannten Dinge. So sehen wir uns aus dem weitesten Bereich, in dem alles ein Ding ist (Ding = res = ens = ein 20 Seiendes), auch die hochsten und letzten Dinge, auf den engen Bereich der bloBen Dinge zurtick- ^ gebracht. Das «bloB» meint hier einmal: das reine Ding, das einfach Ding ist und nichts weiter; das _g «bloB» meint dann zugleich: nur noch Ding in ei- 25 nem fast schon abschatzigen Sinne. Die bloBen Dinge, mit AusschluB sogar der Gebrauchsdinge, gelten als die eigentlichen Dinge. Worin besteht nun das Dinghafte dieser Dinge? Aus ihnen muB sich die Dingheit der Dinge bestimmen lassen. Die S I 30 Bestimmung setzt uns instand, das Dinghafte als solches zu kennzeichnen. So ausgerustet, konnen ^ wir jene fast handgreif liche Wirklichkeit der Wer- ke kennzeichnen, worin dann noch etwas Ande- res steckt. о 35 Nun gilt als bekannte Tatsache, daB schon von о) alters her, sobald die Frage gestellt war, was das Seiende uberhaupt sei, die Dinge in ihrer Dingheit sich als das maBgebende Seiende immer wieder vordrangten. Demzuf olge mussen wir in den iiber- 40 lieferten Auslegungen des Seienden bereits die с О 5 "О X
зывать вещью бога. Равным образом мы не решаемся принимать за вещь крестьянина в поле, кочегара у кот- ла, учителя в школе. Человек — это не вещь2. Мы не спешим называть вещью и лань на лесной поляне, и жука в траве, и соломинку. Для нас вещь — это, ско- 5 рее, молот и башмак, топор и часы. Но и такие вещи тоже не просто-напросто вещи. Просто вещами мы считаем только камень, глыбу земли, кусок дерева. Все безжизненное, что есть в природе и в человеческом употреблении. Вещи природы и человеческого упо- ю требления и есть то, что обычно называется вещью. И так из предельно широкой сферы, где все есть вещь (вещь = res = ens = нечто сущее), в том числе и самые высокие и последние вещи, мы переносимся в узкую сферу просто-напросто вещей. И эта простота озна- 15 чает здесь — чистую вещь, которая попросту есть вещь, и ничего более, и, кроме того, означает вещь, которая есть вообще только вещь, почти уже в смысле отрицатель- ной оценки. И такие «просто» вещи, за исключением даже вещей, наличествующих в человеческом обиходе, счи- 20 таются собственно вещами, вещами в настоящем смыс- ле слова. Но в чем же состоит вещность таких вещей? Именно по ним и должна определиться вещность вещей. Такое определение даст нам возможность охарактеризо- вать все вещное как таковое. Вооруженные таким опре- 25 делением, мы сможем охарактеризовать тогда и ту почти осязательную действительность творений, в которых та- ится, однако, еще и нечто иное. Считается фактом, известным всем, что уже с дав- них времен, с тех пор как вообще был поставлен воп- зо рос о том, что вообще есть сущее, вперед выходили, как дающее меру сущее, вещи в их вещности. Вследствие 2 Далее следует непереводимая фраза: «Мы называем, прав- да, einjunges Ding («юное существо» — А. М.) — юную девушку, которая оказывается перед слишком сложной для нее задачей, но мы говорим так только потому, что мы в известной степени не находим здесь (полноценного) человеческого бытия и ско- рее думаем обнаружить здесь именно то, что составляет вещное в вещах».
о "О "О с э О) с «л О Umgrenzung der Dingheit der Dinge antref f en. Wir brauchen uns daher nur dieses uberkommenen Wissens vom Ding ausdrucklich zu versichern, um der trockenen Mtihe des eigenen Suchens nach dem 5 Dinghaften des Dinges enthoben zu sein. Die Ant- worten auf die Frage, was das Ding sei, sind in einer Weise gelaufig, daB man dahinter nichts Fragwur- diges mehr vermutet. Die Auslegungen der Dingheit des Dinges, die, 10 im Verlauf des abendlandischen Denkens herr- schend, langst selbstverstandlich geworden und heute im alltaglichen Gebrauch sind, lassen sich auf drei zusammenbringen. Ein bloBes Ding ist z. B. dieser Granitblock. Er ist 15 hart, schwer, ausgedehnt, massig, unformig, rauh, farbig, teils matt, teils glanzend. All dieses Aufge- zahlte konnen wir dem Stein abmerken. Wir nehmen so seine Merkmale zur Kenntnis. Aber die Merkmale meinen doch solches, was dem Stein selbst eignet. 20 Sie sind seine Eigenschaften. Das Ding hat sie. Das Ding? Woran denken wir, wenn wir jetzt das Ding meinen? Offenbar ist das Ding nicht nur die An- sammlung der Merkmale, auch nicht die Anhaufung der Eigenschaften, wodurch erst das Zusammen ent- 25 steht. Das Ding ist, wie jedermann zu wissen glaubt, jenes, um das herum sich die Eigenschaften versam- melt haben. Man redet dann vom Kern der Dinge. Die Griechen sollen dies то imoxeiiievov genannt ha- ben. Dieses Kernhafte des Dinges war ihnen freilich 30 das zum Grunde und immer schon Vorliegende. Die Merkmale aber heiBen та ovfifielfyxoTa, jenes, was sich mit dem jeweils Vorliegenden immer auch schon ein- • gestellt hat und mit dabei vorkommt. ^ Diese Benennungen sind keine beliebigen Na- S 35 men. In ihnen spricht, was hier nicht mehr zu zei- o) gen ist, die griechische Grunderf ahrung des Seins T5 des Seienden im Sinne der Anwesenheit. Durch diese Bestimmung aber wird die f ortan maBgeben- de Auslegung der Dingheit des Dinges gegrundet 40 und die abendlandische Auslegung des Seins des ф x
этого уже в традиционных толкованиях сущего мы дол- жны встретиться с пределами, задаваемыми вещности вещей. Нам поэтому остается только в явной форме за- ручиться этим традиционным знанием о вещи, чтобы избавиться от необходимости производить самостоя- 5 тельно сухие разыскания относительно вещности вещи. Ответы на вопрос, что такое вещь, настолько привыч- ны, что за ними уже не ощущается никакой проблемы. Истолкования вещности вещи, господствовавшие, все время, пока существовало западное мышление, дав- ю но ставшие чем-то само собой разумеющимся и теперь находящиеся в повседневном употреблении, сводятся к трем основным. Вот эта, например, глыба гранита — это просто вещь. Эта глыба тяжела, тверда, огромна, неуклюжа, 15 бесформенна, груба, пестра, блестяща или тускла. Все перечисленное нами мы можем признать в этом кам- не. Тогда мы принимаем к сведению его признаки. Но ведь признаки подразумевают нечто такое, что свой- ственно самому камню. Эти признаки — свойства кам- 20 ня. Таковы свойства этой вещи. Вещи? Что разумеем мы сейчас, имея в виду вещь? Очевидно, вещь не есть только собрание признаков и не есть нагромождение свойств, благодаря которому впервые возникает эта совместность. Каждый уверен, что он знает: вещь есть 25 то, вокруг чего собрались такие-то и такие-то свойства. Говорят о средоточии вещи. Именно такое средоточие вещи греки, по-видимому, и называли то imoxsifievov. Для греков средоточие вещи было тем, что лежало в основе вещи и притом исконно предлежало в ней. А зо признаки называются та oviifZefrrjxoTa, то есть то, что за- ведомо привзошло вместе с таким-то налично предле- жащим и всегда пребывает вместе с ним. Такие наименования не произвольные имена. В них изъявляет себя (здесь невозможно показать это) 35 основополагающее постижение греками бытия суще- го вообще. Но такими определениями и закладывает- ся основа истолкования вещности вещи, задававшая меру впоследствии, ими полагаются твердые пределы западного истолкования бытия сущего. Западное ис- 40
о "О "О с и> с О Seienden f estgelegt. Sie beginnt mit der Obernahme der griechischen Worter in das romisch-lateinische Denken, xmoxeiiievov wird zu subiectum; иттоатаспд wird zu substantia; trviLfiefiyxog wird zu accidens. 5 Diese Ubersetzung der griechischen Namen in die lateinische Sprache ist keineswegs der folgenlose Vorgang, fur den er noch heutigentags gehalten wird. Vielmeher verbirgt sich hinter der anschei- nend wortlichen und somit bewahrenden t)ber- 10 setzung ein Ubersetzen griechischer Erfahrung in eine andere Denkungsart. Das romische Denken ubernimmt die griechischen Worter ohne die entspre- chende gleichursprungliche Erfahrung dessen, was sie sagen, ohne das griechische Wort. Die Bodenlosig- 15 keit des abendlandischen Denkens beginnt mit diesem Obersetzen. Die Bestimmung der Dingheit des Dinges als der Substanz mit ihren Akzidenzien scheint nach der gelaufigen Meinung unserem naturlichen 20 Blick auf die Dinge zu entsprechen. Kein Wun- der, daB sich dieser gewohnlichen Ansicht des Dinges auch das gelaufige Verhalten zu den Din- gen angemessen hat, namlich das Ansprechen der Dinge und das Sprechen iiber sie. Der einfache 25 Aussagesatz besteht aus dem Subjekt, was die la- teinische Ubersetzung, und das heiBt schon Um- deutung, von xmoxeiiLevov ist, und aus dem Pradikat, worin von dem Ding die Merkmale ausgesagt werden. Wer mochte sich unterf angen, an diesen 30 einfachen Grundverhaltnissen zwischen Ding und Satz, zwischen Satzbau und Dingbau zu rut- teln? Dennoch miissen wir fragen: ist der Bau des einfachen Aussagesatzes (die Verknupfung von ^ Subjekt und Pradikat) das Spiegelbild zum Bau v 35 des Dinges (zur Vereinigung von Substanz mit о? den Akzidenzien)? Oder ist gar der so vorgestell- "3 te Bau des Dinges entworfen nach dem Gerust x des Satzes? Was liegt naher, als daB der Mensch die Weise 40 seiner Dingerf assung im Aussagen auf den Bau des
95 толкование сущего начинается с того, что греческие слова перенимаются римско-латинским мышлением. imoxeiiievov делается subiectum; xmoaraa-iq становится sub- stantia, a avfifie^Tjxog — accidens3. Такой перевод гречес- ких наименований на латинский язык отнюдь не столь 5 невинная процедура, какой считают его еще и поныне. Напротив, за буквальным по видимости и, стало быть, охраняющим переводом с одного языка на другой скры- вается перевод греческого опыта в иную форму мышле- ния. Римское мышление перенимает греческие слова без ю соответствующего имравноизначалъного опыта того, что они говорят, без самого греческого слова. С этого перевода берет начало беспочвенность западного мышления. Привычно считать, что определение вещности вещи как субстанции с акциденциями соответствует 15 нашему естественному взгляду на вещи. Неудивитель- но, что к такой привычной точке зрения на вещь при- мерилось и обычное отношение к вещам, а именно обращение к вещам и говорение о вещах. Простое вы- сказывание состоит из субъекта (а субъект есть латин- 20 ский перевод и, значит, уже перетолкование слова v-noxeifMsvov) и из предиката, в котором называются при- знаки вещи. Кто посмеет поколебать эти простейшие основания отношения между вещью и суждением, между строением суждения и строением вещи? И все 25 же мы вынуждены спросить: строение простейшего суждения (связывания субъекта и предиката) — это зеркальное отражение строения вещи (объединения субстанции с акциденциями)? Или, быть может, стро- ение вещи, представленное в таком виде, набросано в зо соответствии с каркасом суждения? Есть ли что-либо более естественное, чем предпо- ф ложение, что человек переносит на строение самой х о — х< 3.. .accidens — oviifZeffyx6<; — нечто, что встретилось с предме- ф том и пошло с ним дальше; accidens подразумевает настоящее 3 время — то, что «приключается» предмету, менее прочно соеди- "° няется с ним, чем ovvfieffyxos. Еще гораздо более глубокие пере- 5 осмысления претерпевают греческие понятия, отразившиеся в терминах «субъект» и «объект» («предмет»).
о "О "О с О) С о Dinges selbst hinubertragt? Diese scheinbar kriti- sche, aber dennoch sehr voreilige Meinung muBte allerdings zuvor verstandlich machen, wie dieses Hinubertragen des Satzbaues auf das Ding mog- 5 lich sein soil, ohne daB nicht schorv das Ding sicht- bar geworden ist. Die Frage, was das Erste sei und das MaBgebende, der Satzbau oder der Dingbau, ist bis zur Stunde nicht entschieden. Es bleibt sogar zweifelhaft, ob die Frage in dieser Gestalt iiber- 10 haupt entscheidbar ist. Im Grunde gibt weder der Satzbau das MaB fur den Entwurf des Dingbaues, noch wird dieser in je- nem einfach abgespiegelt. Beide, Satz- und Dingbau, entstammen in ihrer Artung und in ihrem moglichen 15 Wechselbezug einer gemeinsamen ursprunglicheren Quelle. In jedem Falle ist die zuerst angefuhrte Aus- legung der Dingheit des Dinges, das Ding als der Trager seiner Merkmale, trotz ihrer Gelaufigkeit nicht so naturlich, wie sie sich gibt. Was uns als 20 naturlich vorkommt, ist vermutlich nur das Ge- wohnliche einer langen Gewohnheit, die das Unge- wohnte, dem sie entsprungen, vergessen hat. Jenes Ungewohnte hat jedoch einst als ein Befremdendes den Menschen angefallen und hat das Denken zum 25 Erstaunen gebracht. Die Zuversicht zu der gelaufigen Dingausle- gung ist nur scheinbar begrundet. AuBerdem aber gilt dieser Dingbegriff (das Ding als der Trager sei- ner Merkmale) nicht nur vom bloBen und eigentli- 30 chen Ding, sondern von jeglichem Seienden. Mit seiner Hufe kann daher auch niemals das dingli- che gegen das nicht dingliche Seiende abgesetzt werden. Doch vor alien Bedenken sagt uns schon der wache Auf enthalt im Umkreis von Dingen, daB 5 35 dieser Dingbegriff das Dinghafte der Dinge, jenes ел Eigenwuchsige und Insichruhende nicht trifft. "5 Bisweilen haben wir noch das Gefuhl, daB seit lan- gem schon dem Dinghaften der Dinge Gewalt an- getan worden und daB bei dieser Gewaltsamkeit 40 das Denken im Spiel sei, weshalb man dem Den- x
вещи тот способ, каким он, высказывая суждения, схва- тывает вещи? Однако такое по видимости критичное и все же крайне поспешное мнение должно было бы - прежде всего объяснить, каким образом возможен пе- ренос строения суждения на вещь, если последняя еще 5 до того не стала зрима. Вопрос о том, что первично, что задает меру, строение суждения или строение вещи, до сей поры еще не разрешен. И сомнительно даже, до- пускает ли вопрос в этом своем виде какое бы то ни было решение. ю По сути дела, ни строение суждения не задает меру для набрасывания строения вещи, ни это последнее не отражается просто-напросто строением суждения. И то и другое, строение суждения и строение вещи, в своей сложенности и в своих возможных взаимосвязях берут 15 начало в одном, общем для них изначальнейшем ис- точнике. Во всяком случае, первое из приведенных ис- толкований вещности вещи, которое вещь представляет как носительницу своих признаков, не столь естествен- но, как кажется, несмотря на то, что оно привычно и 20 распространено. Вероятно, естественным кажется нам лишь привычное давней привычки, между тем как это привычное позабыло о том непривычном, из которого проистекло. А непривычное когда-то поразило чело- века, вызвав глубокое изумление его мысли. 25 Доверие к привычному истолкованию вещи лишь по видимости обосновано. Кроме того, такое понятие о вещи (вещь как носитель своих признаков) значимо не только в отношении простых вещей, вещей в собствен- ном смысле слова, но значимо и относительно всякого зо сущего. Поэтому с его помощью вещное никак нельзя отличить от невещного. Но еще прежде всех сомнений бодрствующее пребывание в круге вещей уже подсказы- х вает нам, что такое понятие о вещи не улавливает вещ- 5с ность вещей, своеобьиность их роста, их упокоенность 35 ф внутри самих себя. Иногда у нас еще бывает чувство, jjj будто с давних пор над вещностью вещей совершается какое-то насилие и что насилие это ставит на карту самое мышление, так что люди часто предпочитают отречься от мысли, вместо того чтобы трудиться над мышлени- 40 4 Хайдеггер М. "О
D "О "О с э оэ с о ken abschwort, statt sich darum zu muhen, daB das Denken denkender werde. Aber was soil dann bei einer Wesensbestimmung des Dinges ein noch so sicheres Gef tihl, wenn allein das Denken das Wort 5 haben darf? Vielleicht ist jedoch das, was wir hier und in ahnlichen Fallen Gefiihl oder Stimmung nennen, vernunf tiger, namlich vernehmender, weil dem Sein of f ener als alle Vernunf t, die, inzwischen zur ratio geworden, rational miBdeutet wurde. 10 Dabei leistete das Schielen nach dem Irrationalen, als der MiBgeburt des ungedachten Rationalen, selt- same Dienste. Zwar pafit der gelaufige Dingbegriff jederzeit auf jedes Ding. Dennoch f aBt er in seinem Greifen nicht das wesende Ding, sondern er tiber- 15 fallt es. LaBt sich vielleicht ein solcher Uberfall ver- meiden und wie? Wohl nur so, daB wir dem Ding gleichsam ein freies Feld gewahren, damit es sein Dinghaftes unmittelbar zeige. Alles, was sich an 20 Auf fassung und Aussage tiber das Ding zwischen das Ding und uns stellen mochte, muB zuvor be- seitigt werden. Erst dann uberlassen wir uns dem unverstellten Anwesen des Dinges. Aber dieses unvermittelte Begegnenlassen der Dinge brauchen 25 wir weder erst zu fordern noch gar einzurichten. Es geschieht langst. In dem, was der Gesicht-, Gehor- und Tastsinn beibringen, in den Empfin- dungen des Farbigen, Tonenden, Rauhen, Harten rucken uns die Dinge, ganz wortlich genommen, 30 auf den Leib. Das Ding ist das altrS^rov, das in den Sinnen der Sinnlichkeit durch die Empfindungen Vernehmbare. Demzufolge wird dann spater je- ner Begriff vom Ding ublich, wonach es nichts ^ anderes ist als die Einheit einer Mannigfaltigkeit S 35 des in den Sinnen Gegebenen. Ob diese Einheit ев als Summe oder als Ganzheit oder als Gestalt ge- "5 faBt wird, andert am maBgebenden Zug dieses Dingbegriffes nichts. Nun ist diese Auslegung der Dingheit des Din- 40 ges jederzeit ebenso richtig und belegbar wie die 0) X
ем, делая его все более мыслящим. Но при чем тут чув- ство, каким бы безошибочным оно ни было, если речь идет об определении сущности вещи и если тут слово за мышлением и только за мышлением? И однако, воз- можно, все то, что мы сейчас и в подобных случаях 5 именуем чувством или настроением, гораздо разумнее, то есть внятливее, и притом более открыто бытию, чем всякий разум, который, превратившись меж тем в ratio, претерпел свое лжеистолкование. При этом странную службу сослужило постоянное кивание в сторону ир- ю рационального, этого уродливого порождения не- осмысленной рациональности. Обыденное понятие о вещи подходит всегда и подходит ко всякой вещи. И однако, схватывая вещь, оно не постигает ее в ее бы- тийственности, а застигает ее врасплох. 15 Так можно ли избежать того, чтобы вещи захваты- вались врасплох, и как этого избежать? Наверное, есть только один выход — оставить за вещью свободное поле, чтобы в этом поле она могла непосредственно выявить свою вещность. Предварительно нужно уст- 20 ранить все, что может стоять между нами и вещью, вся- кие способы постижения вещи, всякие суждения о ней. И только тогда мы сможем положиться на непритвор- ное пребывание вещи. Но нам не приходится ни тре- бовать, ни тем более особо приуготовлять такие ничем 25 не опосредованные встречи с вещами. Такие встречи давно уже совершаются. Во всем том, что несут нам чув- ства зрения, слуха и осязания, во всех ощущениях кра- сок, звучаний, твердости и плотности к нам, к нашему телу, и притом в самом буквальном смысле слова, под- зо ступают вещи. Вещь есть aicr^rjTov, то есть нечто доступ- ное восприятию, внятию чувствами через посредство ВД ощущений. Вследствие этого позднее становится при- х вычным такое понятие о вещи, согласно которому вещь §( есть не что иное, как единство многообразия, данного в 35 ф чувствах. Постигается ли такое единство как сумма, или 3 как целокупность, или как структура, это ничего не ме- "° няет в направленности самого понятия о вещи. 5 Нужно сказать, что это истолкование вещности вещи в любом случае столь же правильно и доказатель- 40 4*
<D О "О "D с D О vorige. Das genugt schon, um an ihrer Wahrheit zu zweifeln. Bedenken wir vollends jenes, was wir suchen, das Dinghafte des Dinges, dann laBt uns dieser Dingbegriff wiederum ratios. Niemals ver- 5 nehmen wir, wie er vorgibt, im Erscheinen der Dinge zunachst und eigentlich einen Andrang von Empfindungen, z. B. Tone und Gerausche, sondern wir horen den Sturm im Schornstein pfeifen, wir horen das dreimotorige Flugzeug, wir horen den 10 Mercedes im unmittelbaren Unterschied zum Ad- ler-Wagen. Viel naher als alle Empfindungen sind uns die Dinge selbst. Wir horen im Haus die Tur schlagen und horen niemals akustische Empfin- dungen oder auch nur bloBe Gerausche. Um ein 15 reines Gerausch zu horen, mussen wir von den Dingen weghoren, unser Ohr davon abziehen; d. h. abstrakt horen. In dem jetzt genannten Dingbegriff liegt nicht so sehr ein Uberfall auf das Ding als vielmehr der 20 ubersteigerte Versuch, das Ding in eine groBtmog- liche Unmittelbarkeit zu uns zu bringen. Aber dahin gelangt ein Ding nie, solange wir ihm das empf indungsmaBig Vernommene als sein Dinghaf- tes zuweisen. Wahrend die erste Auslegung des 25 Dinges uns dieses gleichsam vom Leibe halt und zu weit wegstellt, ruckt die zweite es uns zu sehr auf den Leib. In beiden Auslegungen verschwin- det das Ding. Darum gilt es wohl, die Ubertreibun- gen beider Auslegungen zu vermeiden. Das Ding 30 selbst muB bei seinem Insichruhen belassen blei- ben. Es ist in der ihm eigenen Standhaftigkeit hin- zunehmen. Das scheint die dritte Auslegung zu leisten, die ebenso alt ist wie die beiden zuerst ge- ^ nannten. a) 35 Jenes, was den Dingen ihr Standiges und Ker- a> niges gibt, aber zugleich auch die Art ihres sinnli- chen Andranges verursacht, das Farbige, Tonende, Harte, das Massige, ist das Stoffliche der Dinge. In dieser Bestimmung des Dinges als Stoff (vXtj) ist 40 schon die Form {iwqqri)) mitgesetzt. Das Standige X
но, как и предыдущее. И одного этого уже достаточ- но, чтобы усомниться в его истинности. А если мы за- думаемся над тем, что мы, собственно, ищем, то есть над вещностью вещи, то такое понятие о вещи вновь оставляет нас в растерянности. В явлении вещей мы в 5 отличие от того, что подсказывает нам это понятие, никогда не воспринимаем прежде всего напор ощу- щений, к примеру звуки или шумы, но мы с самого начала слышим свист ветра в трубе, мы слышим трех- моторный самолет, мы слышим «мерседес» и непо- ю средственно отличаем его от «адлера». Вещи к нам куда ближе любых ощущений. Мы можем слышать, как в доме хлопают дверьми, но мы никогда не слышим акус- тических ощущений или хотя бы просто шумов. Чтобы услышать чистый шум, нам уже приходится отвора- 15 чиваться в слухе от вещей, отвлекать от них свой слух, слушать абстрактно. В названном сейчас понятии вещи заключено не столько то, что вещи застигнуты врасплох, сколько заключена преувеличенная попытка приблизить 20 вещи к нам, привести их в предельно непосредствен- ную близость к нам. Но вещь никогда не окажется в такой близости к нам, пока в качестве вещного в ней мы будем отводить ей только все воспринятое в ощу- щении. Если первое истолкование совершенно от- 25 страняет вещь от нас, отставляет слишком далеко в сторону, то второе истолкование слишком близко придвигает ее к нам. В обоих случаях вещь исчезает. Поэтому задача в том, чтобы избежать преувеличе- ний первого и второго истолкований. Нужно, чтобы зо вещь оставалась в покое внутри себя. Ее следует взять со всем свойственным ей упорством. И этого как буд- то достигает третье истолкование, столь же древнее, что и два первых. Что придает вещам их постоянство и упорство, а 35 вместе с тем определяет способ их чувственного напо- ра, все красочное, звучное, твердое, плотное в них — все это вещественность вещи. Вместе с таким опреде- лением вещи как вещества (vXtj) сополагается уже и форма (fioqcpr/)). Постоянная устойчивость вещи, ее кон- 40
eines Dinges, die Konsistenz, besteht darin, daB ein Stoff mit einer Form zusammensteht. Das Ding ist ein geformter Stoff. Diese Auslegung des Dinges beruf t sich auf den unmittelbaren Anblick, mit dem 5 uns das Ding durch sein Aussehen (sBo$) angeht. Mit der Synthesis von Stoff und Form ist endlich der Dingbegriff gefunden, der auf die Naturdinge und die Gebrauchsdinge gleich gut paBt. Dieser Dingbegriff setzt uns instand, die Frage 10 nach dem Dinghaften im Kunstwerk zu beantworten. Das Dinghafte am Werk ist offenkundig der Stoff, aus dem es besteht. Der Stoff ist die Unterlage und das Feld fur die kunstlerische Formung. Aber diese ein- leuchtende und bekannte Feststellung hatten wir doch 15 sogleich vorbringen konnen. Wozu gehen wir den Umweg iiber die sonst noch geltenden Dingbegriffe? Weil wir auch diesem Begrif f vom Ding, der das Ding als den geformten Stoff vorstellt, miBtrauen. Aber ist nicht gerade dieses Begriffspaar Stoff — 20 Form in demjenigen Bereich gebrauchlich, innerhalb dessen wir uns bewegen sollen? Allerdings. Die Un- ^ terscheidung von Stoff und Form ist, und zwar in den verschiedensten Spielarten, das Begriffsschema _g schlechthin fur alle Kunsttheorie und Asthetik. Diese 25 unbestreitbare Tatsache beweist aber weder, daB die Unterscheidung von Stoff und Form hinrei- chend begrtindet ist, noch daB sie ursprtinglich in den Bereich der Kunst und des Kunstwerkes ge- hort. Zudem greift der Geltungsbereich auch die- 5 I 30 ses Begriffspaares seit langem schon weit tiber das Gebiet der Asthetik hinaus. Form und Inhalt sind Q die AUerweltsbegriffe, unter die sich alles und je- • des bringen laBt. Wird gar noch die Form dem Ra- tionalen zugeordnet und dem Irrationalen der S 35 Stoff, nimmt man das Rationale als das Logische оэ und das Irrationale als das Alogische, wird mit dem 72 Begriffspaar Form — Stoff noch die Subjekt-Objekt- Beziehung gekoppelt, dann verfugt das Vorstellen tiber eine Begriffsmechanik, der nichts widerste- 40 hen kann. O) о ф x
систенция, состоит в том, что вещество со-стоит вмес- те с формой. Вещь есть сформованное вещество. Такое истолкование вещи может сослаться на непосредствен- ное зрительное впечатление от вещи, в котором вещь затрагивает нас своим видом (еВод). В синтезе-сопола- 5 гании вещества и формы найдено, наконец, то понятие вещи, которое одинаково хорошо подходит и к вещам природы, и к вещам человеческого употребления. Это понятие вещи делает возможным для нас от- вет на вопрос о вещном в творении искусства. Вещное, ю присущее творению, — это, как видно, вещество, из которого состоит творение. Вещество есть под и поле художественного формования. Но ведь мы могли бы с самого начала высказать это известное и столь очевид- ное утверждение. Для чего же кружной путь, для чего 15 обзор других принятых понятий о вещи? Для того, что мы не доверяем и этому понятию о вещи — когда вещь представляют как сформованное вещество. Но разве не употребительна как раз эта самая чета понятий «вещество — форма» в той области, в кото- 20 рой нам надлежит оставаться? Да, безусловно употре- бительна. Различение вещества и формы, и притом в самых разных вариантах, есть понятийная схема вооб- ще всякой теории искусства и эстетики. Однако этот неоспоримый факт не доказывает ни того, что разли- 25 чение вещества и формы достаточно обосновано, ни того, что такое различение изначально относится к сфере искусства и художественного творения. А кроме того, область, в которой сохраняет свое значение эта чета понятий, с давних пор выходит далеко за пределы зо эстетической сферы. Форма и содержание — это рас- хожие понятия, под которые можно подвести все и вся. Если же в довершение всего форма еще сопоставляется х рациональному, вещество — иррациональному, рацио- °< нальное принимается за логическое, иррациональное — 35 о за алогическое, а с четой понятий «форма — вещество» сопрягается корреляция «субъект — объект», то тогда представление о сути дела начинает располагать такой механикой понятий, которой ничто уже не в силах про- тивостоять. 40 CD -о
I— 0) о "О "О с Z) ОЭ О Steht es aber so mit der Unterscheidung Stoff und Form, wie sollen wir dann noch mit ihrer Hilfe den besonderen Bereich der bloBen Dinge im Un- terschied vom tibrigen Seienden fassen? Doch 5 vielleicht gewinnt diese Kennzeichming nach Stoff und Form ihre Bestimmungskraf t zuruck, wenn wir nur die Ausweitung und Entleerung dieser Begrif- fe ruckgangig machen. GewiB, aber dies setzt vor- aus, daB wir wissen, in welchem Bezirk des Seienden 10 sie ihre echte Bestimmungskraft erfullen. DaB die- ses der Bereich der bloBen Dinge sei, ist bisher nur eine Annahme. Der Hinweis auf die ausgiebige Ver- wendung dieses Begriffsgefuges in der Asthetik konnte eher auf den Gedanken bringen, daB Stoff 15 und Form angestammte Bestimmungen des Wesens des Kunstwerkes sind und erst von da auf das Ding zuruckubertragen wurden. Wo hat das Stof f-Form- Geftige seinen Ursprung, im Dinghaften des Din- ges oder im Werkhaften des Kunstwerkes? 20 Der in sich ruhende Granitblock ist ein Stoffli- ches in einer bestimmten, wenngleich ungefugen Form. Form meint hier die raumlich ortliche Ver- teilung und Anordnung der Stof f teile, die einen be- sonderen UmriB, namlich den eines Blockes, zur 25 Folge hat. Aber ein in einer Form stehender Stoff ist auch der Krug, ist die Axt, sind die Schuhe. Hier ist sogar die Form als UmriB nicht erst die Folge einer Stoffverteilung. Die Form bestimmt umge- kehrt die Anordnung des Stoffes. Nicht nur dies, 30 sie zeichnet sogar die jeweilige Artung und Aus- wahl des Stoffes vor: Undurchlassiges fur den Krug, hinreichend Hartes fur die Axt, Festes und ^ zugleich Biegsames fur die Schuhe. Die hier wal- ^ tende Verflechtung von Form und Stoff ist uberdies fe 35 im voraus von dem her geregelt, wozu Krug, Axt, cd Schuhe dienen. Solche Dienlichkeit wird dem Sei- 0) ~ъ enden von der Art des Kruges, der Axt, der Schu- £ he nie nachtraglich zugewiesen und aufgesetzt. Sie ist aber auch nichts, was als Zweck irgendwo da- 40 ruber schwebt.
Если так обстоит дело с различением вещества и формы, то как же можно надеяться постигнуть с их по- мощью особенную область простых вещей в отличие от всякого прочего сущего? Однако вполне вероятно, что эта характеристика сущего по форме и веществу вновь 5 обретет свою способность определять, как только бу- дет устранена чрезмерная широта и пустота этих поня- тий. Несомненно, но для этого нужно, чтобы мы заранее знали, в какой именно сфере сущего эти поня- тия обладают способностью определять. Мы ведь до сих i о пор только предполагали, что это именно область про- сто вещей. Указание же на щедрое использование это- го сочетания понятий в эстетике скорее могло бы навести на мысль, что вещество и форма суть прирож- денные определения сущности художественного тво- 15 рения и что они только были перенесены отсюда на вещь. В чем же исток этого сочетания вещества и фор- мы: в вещной ли сути вещи или в творящемся художе- ственного творения? Покоящаяся в себе гранитная глыба есть нечто 20 вещественное в определенной, хотя и нескладной форме. Под формой здесь подразумевается распреде- ление и упорядочение частей вещества по их месту в пространстве, в результате чего возникают особые очертания, а именно очертания гранитной глыбы. Но 25 вещество, заключенное и стоящее в определенной форме, — это и кувшин, и топор, и башмаки. Форма как контур, очерк — даже не следствие распределе- ния вещества. Здесь сама форма предписывает соот- ветствующий род, выбор вещества: вещества, не зо пропускающего воду, — для кувшина, вещества до- статочно твердого — для топора, достаточно прочно- го и притом гибкого — для башмаков. В довершение х всего правящее здесь переплетение формы и веще- §( ства уже заранее направляется тем, для чего служат 35 ф кувшин, топор, башмаки. Такого рода служебность 3 никогда не предписывается кувшину, или топору, "° или башмакам и вообще такого рода сущему задним 5 числом. Но это и не то, что как цель парило бы вы- соко над ними. 40
ф о "О "О с О) с о Dienlichkeit ist jener Grundzug, aus dem her dieses Seiende uns anblickt, d. h. anblitzt und da- mit anwest und so dieses Seiende ist. In solcher Dienlichkeit grunden sowohl die Formgebung als 5 auch die mit ihr vorgegebene Stoffwahl und so- mit die Herrschaft des Gefuges von Stoff und Form. Seiendes, das ihr untersteht, ist immer Er- zeugnis einer Anfertigung. Das Erzeugnis wird verfertigt als ein Zeug zu etwas. Darnach sind 10 Stoff und Form als Bestimmungen des Seienden im Wesen des Zeuges beheimatet. Dieser Name nennt das eigens zu seinem Gebrauch und Brauch Hergestellte. Stoff und Form sind keinesfalls ur- sprungliche Bestimmungen der Dingheit des blo- 15 Ben Dinges. Das Zeug, z. B. das Schuhzeug, ruht als ferti- ges auch in sich wie das bloBe Ding, aber es hat nicht wie der Granitblock jenes Eigen-wuchsige. Andrerseits zeigt das Zeug eine Verwandtschaft 20 mit dem Kunstwerk, sofern es ein von Menschen- hand Hervorgebrachtes ist. Indes gleicht das Kunst- werk durch sein selbstgentigsames Anwesen eher wieder dem eigenwuchsigen und zu nichts ge- drangten bloBen Ding. Dennoch rechnen wir die 25 Werke nicht unter die bloBen Dinge. Durchgangig sind die Gebrauchsdinge um uns herum die nachs- ten und eigentlichen Dinge. So ist das Zeug halb Ding, weil durch die Dinglichkeit bestimmt, und doch mehr; zugleich halb Kunstwerk und doch 30 weniger, weil ohne die Selbstgenugsamkeit des Kunstwerkes. Das Zeug hat eine eigentumliche Zwischenstellung zwischen dem Ding und dem • Werk, gesetzt daB eine solche verrechnende Auf- ^ reihung erlaubt ist. <й 35 Das Stoff-Form-Gefuge aber, wodurch zu- o) nachst das Sein des Zeuges bestimmt wird, gibt sich "^ leicht als die unmittelbar verstandliche Verfassung x jedes Seienden, weil hier der anfertigende Mensch selbst daran beteiligt ist, namlich bei der Weise, wie 40 ein Zeug ins Sein kommt. Insofern das Zeug eine
Служебность — вот та глубинная черта, изнутри которой вот это сущее, взглядывая на нас, то есть мгно- венно вспыхивая, вместе с тем пребывает и есть такое-то сущее. На такой служебное™ основывается и форма вещи, основывается и предопределенный вместе с формой вы- 5 бор вещества, и тем самым основывается и владычество сочетания вещества и формы. Сущее, подчиненное тако- му сочетанию, всегда есть изделие, изготовленное так- то и так-то. Изделие всегда изготовляется как нечто дельное, пригодное к чему-либо. И соответственно ве- ю щество и форма как определения сущего укоренены в самой сущности дельного, годного материала. Этим подразумевается все то, что особо изготовлено для упот- ребления и потребления. Вещество и форма — отнюдь не изначальные определения вещности просто вещи. 15 Изделие — например, башмаки — тоже покоится в себе самом, как и просто вещь, но у него нет той сво- еобразной самобытности роста, что у гранитной глы- бы. С другой стороны, изделие состоит в родстве с художественным творением, коль скоро оно произве- 20 дено трудом человека. В то же время художественное творение в своем самодовлеющем пребывании скорее подобно самобытной, ни к чему не знающей напора простой вещи. И все же мы не причисляем творения к просто вещам. Вообще вещи человеческого употребле- 25 ния — это самые близкие к нам, это собственно вещи. И так получается, что изделие — это наполовину вещь, коль скоро оно определено своей вещностью, а все же и нечто большее; изделие — это наполовину художе- ственное творение, и все же нечто меньшее, поскольку зо оно лишено самодостаточности художественного тво- рения. Изделие занимает срединное положение между вещью и творением, если только допустим такой про- х счет в упорядочивании. §с А сочетание вещества-формы, которое ближай- 35 ф шим образом определяет бытие изделия, тем легче J выдает себя за непосредственно доступную уразумению "° устроенность всякого сущего, что здесь участвует сам ^ изготавливающий человек, именно принимающий участие в том способе, каким такое-то изделие вступа- 40
о -о "О с з О) о Zwischenstellung zwischen dem bloBen Ding und dem Werk einnimmt, liegt es nahe, mit Hilfe des Zeugseins (des Stoff-Form-Gefuges) auch das nicht zeughaf te Seiende, Dinge und Werke und schlieBlich 5 alles Seiende zu begreifen. * Die Neigung, das Stoff-Form-Gefuge fur die Ver- f assung eines jeden Seienden zu halten, empf angt je- doch dadurch noch einen besonderen Antrieb, daB im voraus auf Grund eines Glaubens, namlich des bibli- 10 schen, das Ganze des Seienden als Geschaffenes, und d. h. hier Angefertigtes, vorgestellt wird. Die Philoso- phie dieses Glaubens kann zwar versichern, daB alles schopferische Wirken Gottes anders vorzustellen sei als das Tun eines Handwerkers. Wenn jedoch zugleich 15 oder gar im vorhinein zufolge einer geglaubten Vor- bestimmung der thomistischen Philosophie zur Aus- legung der Bibel das ens creatum aus der Einheit von materia und forma gedacht wird, dann ist der Glaube aus einer Philosophie her gedeutet, deren Wahrheit 20 in einer Unverborgenheit des Seienden beruht, die an- derer Art ist als die im Glauben geglaubte Welt. Der im Glauben gegrundete Schopfungsgedan- ke kann nun zwar seine leitende Kraft fur das Wis- sen vom Seienden im Ganzen verlieren. Allein die 25 einmal angesetzte, einer fremdartigen Philosophie entlehnte theologische Auslegung alles Seienden, die Anschauung der Welt nach Stof f und Form, kann gleichwohl bleiben. Das geschieht im Ubergang vom Mittelalter zur Neuzeit. Deren Metaphysik beruht 30 mit auf dem mittelalterlich gepragten Form-Stoff- Gefuge, das selbst nur noch in den Wortern an das verschuttete Wesen von eWog und i/Aij erinnert. So ist die Auslegung des Dinges nach Stof f und Form, *■ sie bleibe mittelalterlich oder sie werde kantisch- S 35 transzendental, gelaufig und selbstverstandlich ge- o> worden. Aber deshalb ist sie nicht weniger als die anderen genannten Auslegungen der Dingheit des Dinges ein Uberfall auf das Dingsein des Dinges. Schon indem wir die eigentlichen Dinge bloBe 40 Dinge nennen, verrat sich die Sachlage. Das «bloB» -g ф X
109 ет в бытие. Коль скоро изделие занимает срединное положение между просто вещью и творением, напра- шивается понимание через посредство именно тако- го сочетания вещества-формы всего иного — вещей, творений, а в конце концов и вообще всего сущего. 5 Склонность принимать это сочетание вещества- формы за устроенность всякого сущего вообще по- лучает еще особый импульс, потому что на основе определенной веры, именно библейской, все сущее заранее представляется как нечто сотворенное, со- ю зданное, — сделанное. Философия этой веры, впро- чем, заверит нас в том, что созидательные действия бога следует представлять иначе, нежели труд ремес- ленника. Но если вместе с тем, веруя, что томизм за- ведомо призван толковать Библию, полагают, что ens 15 creatum4 есть единство материи и формы, то тогда веру толкуют с помощью такой философии, истина которой заключена в иного рода несокрытости бы- тия, нежели мир, в какой веруют, веруя. Основанная на вере идея сотворения мира может, 20 правда, утратить свою направляющую силу для ведения о сущем в целом. Но при этом может вполне сохраняться однажды начавшаяся и почерпнутая из чужеродной философии традиция теологического истол- кования всего сущего, созерцания мира как вещества и 25 формы. Это и происходит на переходе от средних ве- ков к новому времени: Метафизика нового времени покоится на сочетании формы и вещества, выработан- ном в средние века, а само это сочетание только сло- вами напоминает о погребенной под развалинами зо прошлого сущности eldos'a. и vXtj. Так и стало привыч- ным, разумеющимся само собою толковать вещь как вещество и форму, будь то в духе средневековья, будь >< то в духе кантианского трансцендентализма. Поэто- Q з:< му такое истолкование застигает вещь врасплох не 35 а> меньше, чем другие истолкования. S Ведь ситуация проясняется уже тогда, когда мы "° вещи в собственном смысле слова называем «просто» 5 4 Сотворение, тварное сущее (лат.)
meint doch die EntbloBung vom Charakter der Dien- lichkeit und der Anfertigung. Das bloBe Ding ist eine Art von Zeug, obzwar das seines Zeugseins entklei- dete Zeug. Das Dingsein besteht in dem, was dann 5 noch ubrigbleibt. Aber dieser Rest ist in seinem Seins- charakter nicht eigens bestimmt. Es bleibt fraglich, ob auf dem Wege des Abzugs alles Zeughaften das Ding- hafte des Dinges jemals zum Vorschein kommt. So stellt sich auch die dritte Weise der Dingauslegung, 10 diejenige am Leitfaden des Stoff-Form-Gefiiges, als ein Oberfall auf das Ding heraus. Die drei aufgefuhrten Weisen der Bestimmung der Dingheit begreifen das Ding als den Trager von Merkmalen, als die Einheit einer Empfindungsman- 15 nigfaltigkeit, als den geformten Stoff. Im Verlauf der Geschichte der Wahrheit uber das Seiende haben sich die genannten Auslegungen untereinander noch ver- koppelt, was jetzt ubergangen sei. In dieser Verkop- pelung haben sie die in ihnen angelegte Ausweitung 20 noch verstarkt, so daB sie in gleicher Weise vom Ding, vom Zeug und vom Werk gelten. So erwachst aus ihnen die Denkweise, nach der wir nicht nur uber Ding, Zeug und Werk im besonderen, sondern uber _g I alles Seiende im allgemeinen denken. Diese langst 25 gelaufig gewordene Denkweise greift allem unmit- telbaren Erfahren des Seienden vor. Der Vorgriff unterbindet die Besinnung auf das Sein des jeweilig Seienden. So kommt es, daB die herrschenden Ding- begriffe uns den Weg zum Dinghaften des Dinges 3 I 30 sowohl, als auch zum Zeughaften des Zeuges und erst recht zum Werkhaften des Werkes versperren. ф Diese Tatsache ist der Grund, weshalb es not tut, von diesen Dingbegriffen zu wissen, um in diesem Wissen ihre Herkunft und schrankenlose Anma- 0) 05 О О 5 <d 35 Bung, aber auch den Schein ihrer Selbstverstand- u> lichkeit zu bedenken. Dieses Wissen ist dann umso ф "2 notiger, wenn wir den Versuch wagen, das Ding- hafte des Dinges, das Zeughafte des Zeuges und das Werkhafte des Werkes in den Blick und zum 40 Wort zu bringen. Dazu ist aber nur eines notig: x
вещами. «Просто» значит, что вещь «опросталась» — избавилась от служебное™ и изготовленности. «Про- сто» вещь есть разновидность изделия, хотя она и лишена присущей изделию сделанности. А тогда бы- тие вещью состоит в том, что останется от изделия. 5 Но для такого остатка нет особого определения. Со- мнительно, может ли вообще выявиться вещность вещи, если отнимать у нее «сделанность». Итак, тре- тий способ истолкования вещи, руководствующийся сочетанием вещества и формы, тоже застигает вещь ю врасплох. Согласно трем приведенным способам определения вещности, вещь понимается как носитель признаков, как единство известного многообразия ощущений, как сформованное вещество. Во все то время, пока ис- 15 торически совершалась истина о сущем, названные истолкования еще соединялись друг с другом, и это мы сейчас опустим. Вместе с таким их соединением еще усиливалось заложенное в них расширительное понимание, так что они равным образом значимы от- 20 носительно вещи, изделия и творения. Так из них вы- растает способ мышления, согласно которому мы думаем не о вещи, изделии и творении по отдельнос- ти, а обо всем сущем вообще. Этот способ мышления, давно уже ставший привычным, предваряет любое не- 25 посредственное постижение сущего. Предваряющее схватывание перебивает осмысление бытия какого бы то ни было сущего. И получается, что господствую- щие понятия о вещи закрывают нам путь к вещности вещи, к дельности изделия и тем более к творческой зо сути творения. Этот факт и есть причина и основание, почему столь необходимо знать все понятия о вещи, — нужно х подвергнуть сомнению и обдумать происхождение этих §< понятий и их безмерные притязания, а также видимость 35 а> их само собой разумеющейся очевидности. В таком 3 знании мы тем более нуждаемся, что сами делаем по- ~° пытку явить и выразить в слове вещность вещи, дель- ^ ность изделия, творческую суть творения. А для этого нужно только одно — воздерживаться от всяких пере- 40
ф о "О "О с э О) о unter Fernhaltung der Vor- und Ubergriffe jener Denkweisen das Ding z. B. in seinem Dingsein auf sich beruhen lassen. Was scheint leichter, als das Seiende nur das Seiende sein zu lassen, das es ist? 5 Oder kommen wir mit dieser Auigabe vor das Schwerste, zumal wenn ein solches Vorhaben — das Seiende sein zu lassen, wie es ist — das Gegen- teil darstellt von jener Gleichgiiltigkeit, die dem Seienden zugunsten eines ungepriif ten Seinsbegrif- 10 fes den Rucken kehrt? Wir sollen uns dem Seien- den zukehren, an ihm selbst auf dessen Sein denken, aber es dadurch zugleich in seinem Wesen auf sich beruhen lassen. Diese Anstrengung des Denkens scheint bei der 15 Bestimmung der Dingheit des Dinges den groBten Widerstand zu f inden; denn wo anders mochte sonst das MiBlingen der genannten Versuche seinen Grund haben? Das unscheinbare Ding entzieht sich dem Denken am hartnackigsten. Oder sollte dieses Sich- 20 zuruckhalten des bloBen Dinges, sollte dieses in sich beruhende Zunichtsgedrangtsein gerade zum Wesen des Dinges gehoren? MuB dann jenes Befremdende und Verschlossene im Wesen des Dinges nicht fur ein Denken, das versucht, das Ding zu denken, das 25 Vertraute werden? Steht es so, dann dtirfen wir den Weg zum Dinghaften des Dinges nicht erzwingen. DaB sich die Dingheit des Dinges besonders schwer und selten sagen laBt, daftir ist die ange- deutete Geschichte ihrer Auslegung ein untrugli- 30 cher Beleg. Diese Geschichte deckt sich mit dem Schicksal, dem gemaB das abendlandische Denken bisher das Sein des Seienden gedacht hat. Allein, ^ wir stellen dies jetzt nicht nur fest. Wir vernehmen in dieser Geschichte zugleich einen Wink. Ist es «и 35 Zuf all, daB in der Dingauslegung diejenige eine be- a> sondere Vorherrschaft erlangte, die am Leitfaden 3! von Stoff und Form geschieht? Diese Dingbestim- mung entstammt einer Auslegung des Zeugseins des Zeuges. Dieses Seiende, das Zeug, ist dem Vor- 40 stellen des Menschen in einer besonderen Weise 0) x
бивающих предвосхищений и внезапных нападений на вещь, присущих названным способам мышления, и, на- пример, оставить вещь покоиться в своем бытии вещью. Но что кажется более легким, нежели дать сущему оста- ваться сущим, тем, что оно есть? Или, может быть, ставя 5 перед собой такую задачу, мы подходим к наитрудней- шему, тем более если это намерение — дать сущему оста- ваться тем, что оно есть, — представляет собой полную противоположность того равнодушия, которое попрос- ту отворачивается от сущего, пользуясь непроверенным ю понятием бытия? А мы должны повернуться лицом к сущему и так, имея его в виду, мыслить его бытие, но при этом оставить сущее покоиться в его сущности. Именно такие усилия мысли и встречают, как вид- но, величайшее сопротивление при попытке опреде- 15 лить вещность вещи; ибо в чем же еще причина неуспеха таких попыток? Неприметная вещь упорнее всего противится усилиям мысли. Или, может быть, именно эта сдержанность простой вещи, это покоя- щееся в себе самом, не испытывающее ни к чему на- 20 пора бытие принадлежит к сущности вещи? В таком случае не должна ли вся эта поразительная затворен- ность вещи стать проникновенно близкой именно для такого мышления, которое пытается мыслить вещь? Если так, то мы не должны пробивать себе путь к вещ- 25 ности вещи силой. Вещность вещи трудно и редко допускает говорить о себе; верное подтверждение тому только что обрисо- ванное историческое совершение ее истолкования. А это историческое совершение совпадает с судьбой за- зо падного мышления, в согласии с которой оно вообще мыслило до сих пор бытие сущего. Однако сейчас мы не только констатируем это. Мы вместе с тем внимаем х содержащемуся в этом историческом совершении на- §< меку. Случайно ли, что в истолковании вещи воспре- 35 ф обладало то истолкование, которое руководствовалось 3 веществом и формой? Такое истолкование вещи берет ~° начало в истолковании дельности изделия. Это сущее, ^ изделие, особенно близко представлениям людей, по- скольку оно вступает в бытие, будучи нашим же соб- 40
о "О "О с О) с о nahe, weil es durch unser eigenes Erzeugen ins Sein gelangt. Das so in seinem Sein vertrautere Seien- de, das Zeug, hat zugleich eine eigentiimliche Zwi- schenstellung zwischen dem Ding und dem Werk. 5 Wir folgen diesem Wink und suchen zunachst das Zeughafte des Zeuges. Vielleicht geht uns von da etwas uber das Dinghafte des Dinges und das Werkhafte des Werkes auf. Wir mussen nur ver- meiden, Ding und Werk vorschnell zu Abarten des 10 Zeuges zu machen. Wir sehen jedoch von der Mog- lichkeit ab, daB auch noch in der Weise, wie das Zeug ist, wesengeschichtliche Unterschiede walten. Doch welcher Weg fuhrt zum Zeughaften des Zeuges? Wie sollen wir erfahren, was das Zeug in 15 Wahrheit ist? Das jetzt notige Vorgehen muB sich of f enbar von jenen Versuchen f ernhalten, die sogleich wieder die Ubergriffe der gewohnten Auslegungen mit sich ftihren. Davor sind wir am ehesten gesichert, wenn wir ein Zeug ohne eine philosophische Theo- 20 rie einfach beschreiben. Wir wahlen als Beispiel ein gewohnliches Zeug: ein Paar Bauernschuhe. Zu deren Beschreibung bedarf es nicht einmal der Vorlage wirklicher Stticke dieser Art von Gebrauchszeug. Jedermann kennt sie. Aber 25 da es doch auf eine unmittelbare Beschreibung an- kommt, mag es gut sein, die Veranschaulichung zu erleichtern. Fur diese Nachhilfe genugt eine bildliche Darstellung. Wir wahlen dazu ein bekanntes Gemal- de von van Gogh, der solches Schuhzeug mehrmals 30 gemalt hat. Aber was ist da viel zu sehen? Jedermann weiB, was zum Schuh gehort. Wenn es nicht gerade Holz- oder Bastschuhe sind, finden sich da die Sohle aus Leder imd das Oberleder, beide zusammengefugt durch Nahte und Nagel. Solches Zeug dient zur FuBbe- S 35 kleidung. Entsprechend der Dienlichkeit, ob zur Feld- o) arbeit oder zum Tanz, sind Stoff imd Form anders. Solche richtigen Angaben erlautern nur, was wir schon wissen. Das Zeugsein des Zeuges besteht in seiner Dienlichkeit. Aber wie steht es mit dieser 40 selbst? Fassen wir mit ihr schon das Zeughafte des X
ственным делом, порождением. У изделия, сущего, которое более проникновенно близко к нам в своем бытии, вместе с тем своеобразное срединное положе- ние между вещью и творением. И мы прислушаемся к намеку и станем сначала отыскивать сделанность из- 5 делия. Быть может, это объяснит нам что-нибудь в вещ- ности вещи и в творческой сути творения. Нам нужно избегать только одного — поспешного превращения вещи и творения в разновидности изделия. Впрочем, мы отвлечемся сейчас от той возможности, что и в спо- ю собе бытия изделия правят различения, существенные для исторического совершения его бытия. Но какой же путь ведет к сделанности изделия? Как мы постигнем, что такое изделие по истине? Под- ход, который необходим сейчас, должен, очевидно, 15 держаться в стороне от таких попыток, которые сразу же влекут за собой обычную для истолкований поспеш- ность Мы, скорее всего, сможем уберечься от этого, если просто, без всякой философской теории, опишем изделие. 20 Возьмем для примера самое обычное — крестьян- ские башмаки. Для их описания нам не требуется даже, чтобы перед нами лежали действительные образцы это- го находящегося в обиходе изделия. Всякому они из- вестны. Но поскольку все дело в непосредственном 25 описании, полезно будет способствовать их наглядному представлению. Для этого довольно будет их изображе- ния. Возьмем известную картину Ван Гога, который не раз писал башмаки. Но на что же тут, собственно гово- ря, смотреть? Всякий знает, что нужно для башмака, зо Если это не деревянные башмаки и не лыковые лапти, то тут будет подошва из кожи и кожаный верх, скреп- ленные нитями и гвоздями. Такое изделие служит как обувь. Вещество и форма бывают разными в зависимо- §< 13 X Q CD "О сти от служебности: предназначены башмаки для ра- 35 ф боты в поле или для танцев. Все это верно, но относится лишь к тому, что и без того известно. Дельность изделия — в его служебности. Но как же обстоит дело с этой служебностью? Постига- ем ли мы вместе с нею и дельность изделия? Не следует 40
«л О "О "О С Z) О) «л О О Zeuges? Mtissen wir nicht, damit das gelingt, das dienliche Zeug in seinem Dienst aufsuchen? Die Bauerin auf dem Acker tragt die Schuhe. Hier erst sind sie, was sie sind. Sie sind dies umso echter, je 5 weniger die Bauerin bei der Arbeit an die Schuhe denkt oder sie gar anschaut oder auch nur spurt. Sie steht und geht in ihnen. So dienen die Schuhe wirklich. An diesem Vorgang des Zeuggebrauches muB uns das Zeughafte wirklich begegnen. 10 Solange wir uns dagegen nur im allgemeinen ein Paar Schuhe vergegenwartigen oder gar im Bilde die bloB dastehenden leeren, ungebrauchten Schuhe an- sehen, werden wir nie erfahren, was das Zeugsein des Zeuges in Wahrheit ist. Nach dem Gemalde von 15 van Gogh konnen wir nicht einmal feststellen, wo diese Schuhe stehen. Um dieses Paar Bauernschuhe herum ist nichts, wozu und wohin sie gehoren konn- ten, nur ein unbestimmter Raum. Nicht einmal Erd- klumpen von der Ackerscholle oder vom Feldweg 20 kleben daran, was doch wenigstens auf ihre Verwen- dung hinweisen konnte. Ein Paar Bauernschuhe und nichts weiter. Und dennoch. Aus der dunklen Offnung des ausgetretenen Inwendigen des Schuhzeuges starrt die Muhsal der 25 Arbeitsschritte. In der derbgediegenen Schwere des Schuhzeuges ist aufgestaut die Zahigkeit des lang- samen Ganges durch die weithin gestreckten und immer gleichen Furchen des Ackers, iiber dem ein rauher Wind steht. Auf dem Leder hegt das Feuchte 30 und Satte des Bodens. Unter den Sohlen schiebt sich hin die Einsamkeit des Feldweges durch den sin- kenden Abend. In dem Schuhzeug schwingt der verschwiegene Zuruf der Erde, ihr stilles Verschen- *" ken des reifenden Korns und ihr unerklartes Sich- o 35 versagen in der oden Brache des winterlichen o) Feldes. Durch dieses Zeug zieht das klaglose Ban- gen um die Sicherheit des Brotes, die wortlose Freu- de des Wiederuberstehens der Not, das Beben in der Ankunft der Geburt und das Zittern in der 40 Umdrohung des Todes. Zur Erde gehort dieses 0) x
1 ли нам, дабы удалось такое постижение, обратиться к слу- жебное™ изделия в том, как оно служит? Крестьянка носит башмаки, работая в поле. Вот только здесь они и оказываются тем, что они суть. И при том тем подлин- нее, чем меньше крестьянка, занятая работой, думает о 5 башмаках или смотрит на них и вообще чувствует их у себя на ногах. Она ходит в башмаках, она стоит в них. И так башмаки действительно служат ей. И вот здесь, когда из- делие действительно применяется и употребляется, дель- ность изделия действительно встретится на нашем пути, ю А пока мы только пытаемся представить и вспомнить вообще башмаки или же пока мы вообще видим на кар- тине просто стоящие перед нами, пустые, остающиеся без употребления башмаки, мы никогда не узнаем, что же такое по истине есть эта дельность изделия. На картине 15 Ван Гога мы не можем даже сказать, где стоят эти баш- маки. Вокруг них нет ничего, к чему они могли бы от- носиться, есть только неопределенное пространство. Нет даже земли, налипшей на них в поле или по дороге с поля, а эта приставшая к башмакам земля могла бы по крайней 20 мере указать на их применение. Просто стоят крестьян- ские башмаки, и, кроме них, нет ничего. И все же. Из темного истоптанного нутра этих башмаков неподвижно глядят на нас упорный труд тяжело сту- пающих во время работы в поле ног. Тяжелая и грубая 25 прочность башмаков собрала в себе все упорство не- спешных шагов вдоль широко раскинувшихся и всегда одинаковых борозд, над которыми дует пронизываю- щий резкий ветер. На этой коже осталась сытая сырость почвы. Одиночество забилось под подошвы этих баш- зо маков, одинокий путь с поля домой вечернею порою. Немотствующий зов земли отдается в этих башмаках, ВД земли, щедро дарящей зрелость зерна, земли с необъяс- х нимой самоотверженностью ее залежных полей в глу- §с хое зимнее время. Тревожная забота о будущем хлебе 35 ф насущном сквозит в этих башмаках, забота, не знаю- 3 щая жалоб, и радость, не ищущая слов, когда пережи- ты тяжелые дни, трепетный страх в ожидании родов и дрожь предчувствия близящейся смерти. Земле принад- лежат эти башмаки, эта дельность, в мире крестьянки — 40 -о
о "О "D с э О) с о Zeug und in der Welt der Bauerin ist es behutet. Aus diesem behuteten Zugehoren ersteht das Zeug selbst zu seinem Insichruhen. Aber all dieses sehen wir vielleicht nur dem 5 Schuhzeug im Bilde an. Die Bauerin dagegen tragt einfach die Schuhe. Wenn dieses einfache Tragen so einfach ware. So oft die Bauerin am spaten Abend in einer harten, aber gesunden Miidigkeit die Schuhe wegstellt und im noch dunklen Mor- 10 gendammern schon wieder nach ihnen greift, oder am Feiertag an ihnen vorbeikommt, dann weiB sie ohne Beobachten und Betrachten all jenes. Das Zeugsein des Zeuges besteht zwar in seiner Dien- lichkeit. Aber diese selbst ruht in der Fulle eines 15 wesentlichen Seins des Zeuges. Wir nennen es die VerlaBlichkeit. Kraft ihrer ist die Bauerin durch dieses Zeug eingelassen in den schweigenden Zu- ruf der Erde, kraft der VerlaBlichkeit des Zeuges ist sie ihrer Welt gewiB. Welt und Erde sind ihr und 20 denen, die mit ihr in ihrer Weise sind, nur so da: im Zeug. Wir sagen «nur» und irren dabei; denn die VerlaBlichkeit des Zeuges gibt erst der einf achen Welt ihre Geborgenheit und sichert der Erde die Freiheit ihres standigen Andranges. 25 Das Zeugsein des Zeuges, die VerlaBlichkeit, halt alle Dinge je nach ihrer Weise und Weite in sich gesammelt. Die Dienlichkeit des Zeuges ist je- doch nur die Wesensfolge der VerlaBlichkeit. Jene schwingt in dieser und ware ohne sie nichts. Das 30 einzelne Zeug wird abgenutzt und verbraucht; aber zugleich gerat damit auch das Gebrauchen selbst in die Vernutzung, schleift sich ab und wird ge- wohnlich. So kommt das Zeugsein in die Verodung, sinkt zum bloBen Zeug herab. Solche Verodung des 5 35 Zeugseins ist das Hinschwinden der VerlaBlichkeit. оэ Dieser Schwund, dem die Gebrauchsdinge dann jene langweilig aufdringliche Gewohnlichkeit ver- danken, ist aber nur ein Zeugnis mehr fur das ur- sprungliche Wesen des Zeugseins. Die vernutzte 40 Gewohnlichkeit des Zeuges drangt sich dann als X
119 хранящий их кров. И из этой хранимой принадлежно- сти земле изделие восстает для того, чтобы покоиться в себе самом5. Но мы, наверное, только видим все это в башмаках, нарисованных на картине. А крестьянка просто носит 5 их. Если бы только это было так просто — просто но- сить их. Когда крестьянка поздним вечером, чувствуя крепкую, хотя и здоровую усталость, отставляет в сто- рону свои башмаки, а в предрассветных сумерках снова берется за них или же в праздник проходит мимо них, ю она всегда, и притом без всякого наблюдения и разгля- дывания, уже знает все сказанное. Дельность изделия хотя и состоит в его служебное™, но сама служебность покоится в полноте существенного бытия изделия. Мы это бытие именуем надежностью. В силу этой надежно- 15 сти крестьянка приобщена к немотствующему зову зем- ли, в силу этой надежности она твердо уверена в своем мире. Мир и земля для нее и для тех, кто вместе с ней разделяет ее способ бытия, пребывают в дельности из- делия, и никак иначе. Мы говорим «никак иначе» и заб- 20 луждаемся; ибо только надежность дельного и придает укромность этому простому миру и наделяет землю воль- ностью постоянного набухания и напора. Дельность изделия, надежность, искони собирает и содержит в себе все вещи, все что ни есть, каковы они 25 ни есть. А служебность изделия — сущностное след- ствие надежности. Служебность погружена в надеж- ность, она ничто без нее. Отдельное изделие, если им пользоваться, изнашивается и истрачивается; но вмес- те с этим использованием и самое использование ис- зо пользуется, изнашиваясь и делаясь обыденным. И так само бытие изделия приходит в запустение и опуска- Щ} ется. Такое опустошение дельности есть убывание на- х дежности. А убыль, которой все вещи человеческого §< обихода бывают обязаны своей тоскливо-назойливой 35 а> обыденностью, есть лишь новое свидетельство в пользу 3 -о 5 Весьма родственное истолкование этой картины, незави- 2 симо от Хайдеггера, см.: Дмитриева НЛ Винсент Ван Гог. Че- ловек и художник. М., 1980. С. 201-202.
</> О "О "О с z> О) С О О die einzige und ihm scheinbar ausschlieBlich eige- ne Seinsart vor. Nur noch die blanke Dienlichkeit ist jetzt sichtbar. Sie erweckt den Anschein, der Ursprung des Zeuges hege in der bloBen Anferti- 5 gung, die einem Stoff eine Form aufpragt. Gleich- wohl kommt das Zeug in seinem echten Zeugsein weiter her. Stoff und Form und die Unterscheidung beider sind tieferen Ursprungs. Die Ruhe des in sich ruhenden Zeuges besteht 10 in der VerlaBlichkeit. An ihr ersehen wir erst, was das Zeug in Warhheit ist. Aber noch wissen wir nichts von dem, was wir zunachst suchten, vom Dinghaften des Dinges. Vollends wissen wir jenes nicht, was wir eigentlich und allein suchen: das 15 Werkhafte des Werkes im Sinne des Kunstwerkes. Oder soil ten wir jetzt unversehens, gleichsam beiher, schon etwas iiber das Werksein des Wer- kes erfahren haben? Das Zeugsein des Zeuges wurde gefunden. Aber 20 wie? Nicht durch eine Beschreibung und Erklarung eines wirklich vorliegenden Schuhzeuges; nicht durch einen Bericht tiber den Vorgang der Anf ertigung von Schuhen; auch nicht durch das Beobachten einer hier und dort vorkommenden wirklichen Verwendung 25 von Schuhzeug, sondern nur dadurch, daB wir uns vor das Gemalde van Goghs brachten. Dieses hat gespro- chen. In der Nahe des Werkes sind wir jah anderswo gewesen, als wir gewohnlich zu sein pflegen. Das Kunstwerk gab zu wissen, was das Schuh- 30 zeug in Wahrheit ist. Es ware die schlimmste Selbsttauschung, wollten wir meinen, unser Be- schreiben habe als ein subjektives Tun alles so aus- • gemalt und dann hineingelegt. Wenn hier etwas ^ fragwurdig ist, dann nur dieses, daB wir in der S> 35 Nahe des Werkes zu wenig erfahren und das Er- o> fahren zu grob und zu unmittelbar gesagt haben. 3! Aber vor allem diente das Werk nicht, wie es zu- x nachst scheinen mochte, lediglich zur besseren Veranschaulichung dessen, was ein Zeug ist. Viel- 40 mehr kommt erst durch das Werk und nur im Werk
изначальной сущности дельности изделия. Истираясь и истрачиваясь, обыденность изделия начинает выпи- рать наружу как единственный и будто бы единствен- но возможный для изделия способ бытия. И теперь уже одна лишь служебность зрима в изделии. Она создает 5 видимость, будто исток изделия заключен просто в его изготовлении, напечатляющем такую-то форму тако- му-то веществу. И все же у дельности изделия более глубокое происхождение. У вещества и формы и у раз- личения того и другого более глубокий исток. ю Покой покоящегося в себе самом изделия состоит в надежности. Только она и показывает нам, что такое изделие по истине. Но нам ничего еще не известно о том, что мы стремились найти в первую очередь, о вещности вещи, и уж тем более ничего не известно нам о том, что 15 мы, собственно говоря, искали, а именно о творческой сути творения как художественного творения. Или, может быть, незаметно и как бы между делом мы уже узнали что-то о бытии творения творением? Мы обрели дельность изделия. Но как мы обрели 20 ее? Не в описании и объяснении наличного изделия, не в отчете о процессе его изготовления и не в наблюде- нии над тем, как тут и там действительно применяют это изделие, башмаки, — нет, мы обрели эту дельность изделия, оказавшись перед картиной Ван Гога. И кар- 25 тина сказала свое слово. Оказавшись близ творения, мы внезапно побывали в ином месте, не там, где на- ходимся обычно. Благодаря художественному творению мы изведа- ли, что такое по истине это изделие, башмаки. Самым зо дурным самообманом было бы, если бы мы сочли, что наше описание, нечто лишь субъективное, все расписа- ло нам так, как это мы представили себе, а затем мы толь- х ко вложили все это в изделие. Если и есть тут что-либо §< сомнительное, то только одно — именно то, что, ока- 35 ф завшись близ творения, мы узнали и постигли, быть 3 может, слишком мало, а свое постижение выразили в "° словах слишком неумело и прямолинейно. Но, главное, ^ творение отнюдь не послужило нам, как могло показать- ся поначалу, лишь для целей более наглядного представ- 40
о "О "О с О) о о das Zeugsein des Zeuges eigens zu seinem Vor- schein. Was geschieht hier? Was ist im Werk am Werk? Van Goghs Gemalde ist die Eroffnung dessen, was 5 das Zeug, das Paar Bauernschuhe^in Wahrheit ist. Dieses Seiende tritt in die Unverborgenheit seines Seins heraus. Die Unverborgenheit des Seienden nannten die Griechen ak^beia. Wir sagen Wahrheit und denken wenig genug bei diesem Wort. Im 10 Werk ist, wenn hier eine Eroffnung des Seienden geschieht in das, was und wie es ist, ein Gesche- hen der Wahrheit am Werk. Im Werk der Kunst hat sich die Wahrheit des Seienden ins Werk gesetzt. «Setzen» sagt hier: zum 15 Stehen bringen. Ein Seiendes, ein Paar Bauernschu- he, kommt im Werk in das Lichte seines Seins zu stehen. Das Sein des Seienden kommt in das Stan- dige seines Scheinens. So ware denn das Wesen der Kunst dieses: das 20 Sich-ins-Werk-Setzen der Wahrheit des Seienden. Aber bislang hatte es die Kunst doch mit dem Scho- nen und der Schonheit zu tun und nicht mit der Wahrheit. Diejenigen Kunste, die solche Werke her- vorbringen, nennt man im Unterschied zu den hand- 25 werklichen Kunsten, die Zeug verfertigen, die schonen Kunste. In der schonen Kunst ist nicht die Kunst schon, sondern sie heiBt so, weil sie das Schone 6 Истина — одно из основных понятий философии Хай- 30 деггера — см. § 44 Бытия и времени («Здесьбытие, раскрытость и истина»), где автор рассматривает а) онтологические фунда- менты традиционного понятия истины; б) изначальный фе- • номен истины и производность традиционного понимания; в) способ бытия истины. «Высказывание истинно — это зна- 0) 35 чит: оно открывает сущее самому сущему. Оно высказывает, О) вскрывает, дает увидеть (ажщалы^) сущее в его открытости <... > 35 У истины, следовательно, совсем не структура совпадения по- Л знания и предмета в смысле приравнивания одного сущего (субъект) другому (объект)». Истина есть раскрывающее бы- 40 тие; в этом «необходимая интерпретация того, что первона-
123 ления того, что такое изделие. Напротив, только через посредство творения и только в творении дельность из- делия выявилась, и выявилась особо, как таковая. Что же совершается здесь? Что творится в творе- нии? Картина Ван Гога есть раскрытие, растворение 5 того, что поистине есть это изделие, крестьянские баш- маки. Сущее вступает в несокрытость своего бытия. Несокрытость бытия греки именовали словом aXybeia. Мы же говорим «истина» и не задумываемся над этим словом. В творении, если в нем совершается раскры- ю тие, растворение сущего для бытия его тем-то и таким- то сушим, творится совершение истины6. В художественном творении истина сущего пола- гает себя в творение. «Полагать» означает здесь — при- водить к стоянию. То или иное сущее, например 15 башмаки, приводится в творении к стоянию в светлоте своего бытия. Бытие сущего входит в постоянство сво- его свечения. Итак, сущность искусства вот что: истина, сущего, полагающаяся в творение. Но ведь до сих пор искусство 20 имело дело с прекрасным и красотой, а отнюдь не с ис- тиной. Искусства, художества, производящие творения такого рода, именуют изящными искусствами, или ис- кусствами прекрасного, в отличие от ремесел, от ремес- ленной искусности, занятой изготовлением изделий. В 25 таких искусствах не само искусство прекрасно, но оно называется искусством прекрасного, поскольку произ- чально предчувствовала и дофеноменологически понимала наиболее древняя традиция античной философии». Аристотель, который прямо утверждал, что истина и ложь — в мышлении (дианое), а не в вещах (Met. VI 4, 1027 25 sqq.), тем не менее, Щ£ как полагал Хайдеггер, никогда не считал, что суждение — из- х начальное место истины, что характерно для всей позднейшей §< традиции; лишь потому, что мышление (ноэсис) изначально ф открывает, такая функция может быть и у логоса — у суждения — 3 и у дианои. Такой — бытийный — слой мышления истины на- "° ходим и у позднейших мыслителей, как, например, у св. Фомы, 5 который утверждает, что «всякая вещь истинна и ни одна не ложна».
о "О "О с э ОЭ с о hervorbringt. Wahrheit dagegen gehort in die Logik. Die Schonheit aber ist der Asthetik aufbehalten. Oder soil gar mit dem Satz, die Kunst sei das Sich-ins-Werk-Setzen der Wahrheit, jene glucklich 5 iiberwundene Meinung wieder aufleben, die Kunst sei eine Nachahmung und Abschilderung des Wirklichen? Die Wiedergabe des Vorhande- nen verlangt allerdings die Ubereinstimmung mit dem Seienden, die Anmessung an dieses; adaequa- 10 Ho sagt das Mittelalter; що'шхгн; sagt bereits Aris- toteles. Obereinstimmung mit dem Seienden gilt seit langem als das Wesen der Wahrheit. Aber meinen wir denn, jenes Gemalde van Goghs male ein vorhandenes Paar Bauernschuhe ab und es sei 15 deshalb ein Werk, weil ihm dies gelinge? Meinen wir, das Gemalde entnehme dem Wirklichen ein Abbild und versetze dies in ein Produkt der kunst- lerischen ...Produktion? Keineswegs. Also handelt es sich im Werk nicht um die Wie- 20 dergabe des jeweils vorhandenen einzelnen Seien- den, wohl dagegen um die Wiedergabe des allgemeinen Wesens der Dinge. Aber wo und wie ist denn dieses allgemeine Wesen, so daB die Kunst- werke mit ihm ubereinstimmen? Mit welchem 25 Wesen welchen Dinges soil denn ein griechischer Tempel ubereinstimmen? Wer konnte das Unmo- gliche behaupten, in dem Bauwerk werde die Idee des Tempels dargestellt? Und doch ist in solchem Werk, wenn es ein Werk ist, die Wahrheit ins Werk 30 gesetzt. Oder denken wir an Holderlins Hymne «Der Rhein». Was ist hier dem Dichter und wie ist es ihm vorgegeben, damit es dann im Gedicht wie- dergegeben werden konnte? Mag nun auch im Fall ^ dieser Hymne und ahnlicher Gedichte der Gedan- 5 35 ke an ein Abbildverhaltnis zwischen einem schon o) Wirklichen und dem Kunstwerk offenkundig versa- ~o gen, durch ein Werk von der Art, die C. F. Meyers Gedicht Der romische Brunnen zeigt, bestatigt sich aber jene Meinung, daB das Werk abbilde, auf das 40 beste. ф x
водит прекрасное. А истина, напротив, относится к ло- гике. А красота оставлена за эстетикой. Но, может быть, это суждение, что искусство есть * полагание в творение истины, есть возрождение отжив- шего теперь, к счастью, мнения, будто искусство есть 5 подражание действительному, списывание действи- тельного? Воспроизведение наличного требует, впро- чем, согласия с сущим, применения и примеривания к нему, нуждается в adaequatio, как говорили в средние века, в o/aoiWi^, как говорил уже Аристотель. Такое со- ю гласие, или совпадение, с сущим с давних времен счи- тается сущностью истины. Но разве мы думаем, что на картине Ван Гога срисованы наличные и находящиеся в употреблении крестьянские башмаки и что картина эта потому есть художественное творение, что художнику 15 удалось срисовать их? Считаем ли мы, что картина за- имствует у действительного отображение и переносит его в произведение художественного ...производства? Нет, мы так не думаем. Следовательно, в творении речь идет не о воспро- 20 изведении какого-либо отдельного наличного суще- го, а о воспроизведении всеобщей сущности вещей. Но где же и какова эта всеобщая сущность, чтобы худо- жественные творения могли находиться в согласии с нею? С какой сущностью какой вещи находится в со- 25 гласии греческий храм? Кто будет утверждать немыс- лимое, а именно, что в таком творении зодчества представлена идея храма вообще? И, однако, в подоб- ном творении, если только оно действительно творе- ние, истина полагает себя в творение. Вспомним гимн зо Гельдерлина Рейн. Что и как дано здесь поэту заранее, что воспроизводилось бы затем в поэтическом творе- нии? Но если в приложении к этому гимну и ему по- добным поэтическим созданиям явно беспомощной оказывается идея, будто между чем-то уже действитель- 35 ным и таким художественным творением существует отношение отображения, то, напротив, творение, по- добное стихотворению К. Ф. Мейера Римский фонтан, подтверждает взгляд, будто творение отображает дей- ствительно наличное: 40
Der romische Brunnen Aufsteigt der Strahl und fallend gieBt Er voll der Marmorschale Rund, 5 Die, sich verschleiernd, uberflteBt In einer zweiten Schale Grund; Die zweite gibt, sie wird zu reich, Der dritten wallend ihre Flut, Und jede nimmt und gibt zugleich 10 Und stromt und ruht. Hier ist weder ein wirklich vorhandener Brun- nen poetisch abgemalt, noch ist das allgemeine Wesen eines romischen Brunnens wiedergegeben. 15 Aber die Wahrheit ist ins Werk gesetzt. Welche Wahrheit geschieht im Werk? Kann Wahrheit uberhaupt geschehen und so geschichtlich sein? Wahrheit, so sagt man, sei doch etwas Zeitloses und Oberzeitliches. 20 Wir suchen die Wirklichkeit des Kunstwerkes, um dort wirklich die Kunst zu finden, die in ihm waltet. Als das nachste Wirkliche am Werk erwies sich der dingliche Unterbau. Um dieses Dingliche zu fassen, reichen aber die uberlieferten Dingbe- 25 griffe nicht aus; denn diese selbst verfehlen das Wesen des Dinghaften. Der vorherrschende Ding- begriff, Ding als geformter Stoff, ist nicht einmal aus dem Wesen des Dinges, sondern aus dem We- sen des Zeuges abgelesen. Auch zeigte sich, dafi 30 seit langem schon das Zeugsein einen eigentumli- chen Vorrang in der Auslegung des Seienden be- hauptet. Dieser indessen nicht eigens bedachte Vorrang des Zeugseins gab den Wink, die Frage nach dem Zeughaf ten erneut zu stellen, aber unter 5> 35 Vermeidung der gelaufigen Auslegungen. o> Was das Zeug sei, lieBen wir uns durch ein Werk ~~ sagen. Dadurch kam, gleichsam unter der Hand, an den Tag, was im Werk am Werk ist: die Eroffnung des Seienden in seinem Sein: das Geschehnis der i Wahrheit. Wenn nun aber die Wirklichkeit des Wer- 70 x
Римский фонтан Луч воды поднимается и, падая, наполняет Овал мраморной чаши, которая, Скрываясь за зыбкой пеной, изливается 5 На дно второй чаши; Вторая, наливаясь до краев, подает третьей Свой спокойно льющийся поток, Так каждая вместе принимает и дарит, Струится и покоится. ю Здесь ни срисован поэтическими средствами ка- кой-либо действительно наличествующий фонтан, ни воспроизведена всеобщая сущность римского фонта- на. Но истина положена здесь в творение. Какая же 15 истина совершается в творении? Может ли вообще ис- тина совершаться и быть совершительной — истори- чески совершающейся? Ведь истина, говорят нам, вне времени, над временем. Мы стремимся отыскать действительность художе- 20 ственного творения, чтобы в ней действительно обрес- ти правящее в творении искусство. Но самое ближайшее действительное в творении — это, как мы установили, его вещный под-остов. Чтобы постичь такую вещность, недостаточно традиционных понятий о вещи; ибо эти 25 понятия сами проходят мимо сущности вещного. Пре- обладающее понятие о вещи, понимающее вещь как сформованное вещество, взято даже не из сущности вещи, а из сущности изделия. И к тому же оказалось, что дельность изделия с давних пор занимала своеобразное зо преимущественное положение при истолковании суще- го. Это преимущественное положение изделия, до сих ^р пор особо не осмысленное, послужило нам намеком на х то, что мы должны заново задаться вопросом о сути еде- §< ланного, избегая теперь любых привычных толкований. 35 S Что такое изделие, о том сказало нам художествен- 3 ное творение. И здесь, как бы между делом, вышло на "° свет, что же такое творится в творении, а именно тво- ^ рится раскрытие сущего в его бытии: творится совер- шение истины. Но если действительность творения 40
о "О "О с с о kes durch nichts anderes bestimmt werden kann als durch das, was im Werk am Werk ist, wie steht es dann mit unserem Vorhaben, das wirkliche Kimstwerk in seiner Wirklichkeit aufzusuchen? Wir gingen fehl, 5 solange wir die Wirklichkeit des Workes zunachst in jenem dinglichen Unterbau vermuteten. Wir stehen jetzt vor einem merkwurdigen Ergebnis unserer Ober- legungen, wenn das noch ein Ergebnis genannt wer- den kann. Ein Zwiefaches wird Ыаг: Ю Einmal: Die Mittel, das Dingliche am Werk zu fas- sen, die herrschenden Dingbegriffe, reichen nicht zu. Zum andern: Das, was wir damit als nachste Wirklichkeit des Werkes fassen wollten, der ding- liche Unterbau, gehort in solcher Weise nicht zum 15 Werk. Sobald wir es am Werk auf solches absehen, haben wir unversehens das Werk als ein Zeug ge- nommen, dem wir auBerdem noch einen Oberbau zubilligen, der das Ktinstlerische enthalten soil. 20 Aber das Werk ist kein Zeug, das auBerdem noch mit einem asthetischen Wert ausgestattet ist, der daran haftet. Dergleichen ist das Werk so wenig, wie das bloBe Ding ein Zeug ist, das nur des ei- gentlichen Zeugcharakters, der Dienlichkeit und 25 Anfertigung, entbehrt. Unsere Fragestellung nach dem Werk ist er- schuttert, weil wir nicht nach dem Werk, sondern halb nach einem Ding und halb nach einem Zeug f rugen. Allein dies war keine Fragestellung, die erst 30 wir entwickelten. Es ist die Fragestellung der As- thetik. Die Art, wie sie das Kunstwerk im voraus betrachtet, steht unter der Herrschaft der uberlie- ferten Auslegung alles Seienden. Doch die Erschut- c terung dieser gewohnten Fragestellung ist nicht das 5 35 Wesentliche. Worauf es ankommt, ist eine erste o> Offnung des Blickes dafur, daB das Werkhafte des ~ Werkes, das Zeughafte des Zeuges, das Dinghafte des Dinges uns erst naher kommen, wenn wir das Sein des Seienden denken. Dazu ist notig, daB 40 zuvor die Schranken des Selbstverstandlichen fal- 70 x
можно определить только тем, что в нем творится, как же обстоит дело с нашим измерением обратиться к дей- ствительному творению в его действительности? Мы * ошибались и шли неверным путем, пока предполагали действительность творения в его вещном поде-остове. 5 Теперь же мы стоим на пороге знаменательного итога наших наблюдений, если его можно называть итогом. А именно проясняется двоякое: во-первых, господствующих понятий о вещи не- достаточно для того, чтобы постигнуть суть вещного в ю творении; во-вторых, вещный под-остов, в котором мы на- меревались уловить именно то, что ближайшим обра- зом действительно в творении, как раз в таком-то своем виде совсем не принадлежит творению. 15 Как только мы начинаем искать в творении подоб- ного рода действительность, мы незаметно для самих себя уже берем творение как некое изделие, за кото- рым помимо пода-остова признаем еще и некий верх- надстройку, долженствующую содержать в себе все 20 художественное. Но творение не есть изделие, только, помимо всего прочего, снабженное прилепившейся к нему эстетической ценностью. Творение далеко от того, чтобы быть эстетической ценностью. Творение далеко от того, чтобы быть таким, точно так же как и просто 25 вещь далека от того, чтобы быть изделием, только ли- шенным своего подлинного характера — служебное™ и изготовленности. Наше вопрошание о творении поколеблено в са- мих своих основах, поскольку оказалось, что мы напо- зо ловину вопрошали о вещи, наполовину об изделии. Но это не мы придумали — так ставить вопрос. Так ставит вопрос вообще вся эстетика. Способ, каким эстетика х заранее видит художественное творение, подчинен тра- §< диционному истолкованию всего сущего. Однако су- 35 S щественно не то, что общепринятая постановка вопроса 3 поколеблена в своих основах. Важно, что у нас откры- лись глаза и что теперь видно: только тогда мы ближе подойдем к творческой сути творения, к дельности из- делия, к вещности вещи, когда начнем мыслить бытие 40 5 Хайдеггер М. ■о
len und die gelauf igen Scheinbegrif fe auf die Seite gestellt werden. Deshalb muBten wir einen Umweg gehen. Aber er bringt uns zugleich auf den Weg, der zu einer Bestimmung des Dinghaf ten am Werk 5 fuhren kann. Das Dinghafte am Werk soil nicht weggeleugnet werden; aber dieses Dinghafte muB, wenn es schon zum Werksein des Werkes gehort, aus dem Werkhaf ten gedacht sein. Steht es so, dann fuhrt der Weg zur Bestimmung der dinghaften 10 Wirklichkeit des Werkes nicht uber das Ding zum Werk sondern uber das Werk zum Ding. Das Kunstwerk eroffnet auf seine Weise das Sein des Seienden. Im Werk geschieht diese Eroff- nung, d. h. das Entbergen, d. h. die Wahrheit des 15 Seienden. Im Kunstwerk hat sich die Wahrheit des Seienden ins Werk gesetzt. Die Kunst ist das Sich- ins-Werk-Setzen der Wahrheit. Was ist die Wahr- heit selbst, daB sie sich zu Zeiten als Kunst ereignet? Was ist dieses Sich-ins-Werk-Setzen?
сущего. А для этого необходимо, чтобы пали препоны само собой разумеющегося, чтобы привычные мнимые понятия были отставлены в сторону. Для этого нам при- * шлось идти кружным путем. А кружной путь и выво- дит нас на тот, что поведет к определению вещности в 5 творении. Ведь нельзя отрицать вещное в творении; нужно только, чтобы это вещное, если уж оно принад- лежит к бытию творения творением, мыслилось на ос- нове творческого. Но если так, то путь к определению вещной действительности ведет не через вещь к творе- ю нию, а, наоборот, через творение к вещи. Художественное творение раскрывает присущим ему способом бытие сущего. В творении совершается это раскрытие-обнаружение, то есть истина сущего. В художественном творении истина сущего полагает себя 15 в творение. Искусство есть такое полагание истины в творение. Что же такое есть истина, что временами она открывается, сбываясь как искусство? Что такое это «полагание себя в творение»?
Das Werk Und Die Wahrheit Der Ursprung des Kunstwerkes ist die Kunst. Aber was ist die Kunst? Wirklich ist die Kunst im Kunstwerk. Deshalb suchen wir zuvor die Wirk- lichkeit des Werkes. Worin besteht sie? Die Kunst- werke zeigen durchgangig, wenn auch in ganz verschiedener Weise, das Dinghafte. Der Versuch, diesen Dingcharakter des Werkes mit Hilfe der ge- wohnten Dingbegriffe zu fassen, miBlang. Nicht nur weil diese Dingbegriffe das Dinghafte nicht greifen, sondern weil wir das Werk mit der Frage nach seinem dinglichen Unterbau in einen Vor- griff zwingen, durch den wir uns den Zugang zum Werksein des Werkes verbauen. Ober das Dinghaf- te am Werk kann nie befunden werden, solange sich das reine Insichstehen des Werkes nicht deut- lich gezeigt hat. Doch ist das Werk jemals an sich zuganglich? Damit dies glucken konnte, ware notig, das Werk aus alien Bezugen zu solchem, was ein anderes ist als es selbst, herauszurucken, um es allein fur sich auf sich beruhen zu lassen. Aber dahin geht doch schon das eigenste Absehen des Kunstlers. Das Werk soil durch ihn zu seinem reinen Insichselbst- stehen entlassen sein. Gerade in der groBen Kunst, und von ihr allein ist hier die Rede, bleibt der Kunst- ler gegenuber dem Werk etwas Gleichgultiges, fast wie ein im Schaffen sich selbst vernichtender Durchgang fur den Hervorgang des Werkes. So stehen und hangen denn die Werke selbst in den Sammlungen und Ausstellungen. Aber sind sie hier an sich als die Werke, die sie selbst sind, oder sind sie hier nicht eher als die Gegenstande
Творение И Истина Исток художественного творения есть искусство. Но что такое искусство? Действительность искусст- ва—в творении. Поэтому мы прежде всего стреми- лись найти действительность творения. В чем состоит действительность творения? Художественные творения 5 непрестанно, хотя и совершенно по-разному, выявля- ют свою вещность. Попытка постигнуть эту вещность с помощью общепринятых понятий о вещи не увен- чалась успехом. Не только потому, что эти понятия о вещи не способны схватить саму вещность, но и по- ю тому, что, спрашивая о вещном поде-остове творения, мы силой принуждаем творение к такому предвосхи- щению, каким заслоняем себе подступы к его бытию творением. Вообще нельзя судить о вещном в творе- нии, доколе творение не явилось со всей отчетливое- 15 тью в своей чистой само-стоятельности. Но бывает ли доступно творение само по себе? Чтобы такое удалось, нужно было бы высвободить тво- рение из связей со всем иным, что не есть само творе- ние, и дать ему покоиться самому на себе и для себя. 20 Но ведь самое глубокое стремление художника и на- правлено на это. Завершенное творение отпускается благодаря ему в свое чистое само-стояние. Как раз в большом искусстве, а речь идет только о нем, худож- ник остается чем-то безразличным по сравнению с 25 самим творением, он бывает почти подобен некоему уничтожающемуся по мере созидания проходу, по ко- торому про-исходит творение. Творения расставлены и развешаны на выставках, в художественных собраниях. Но разве как творения, зо как то, что они есть? Быть может, они уже стали здесь предметами суеты и предприимчивости художествен-
des Kunstbetriebes? Die Werke werden dem of f entli- chen und vereinzelten KunstgenuB zuganglich gemacht. Amtliche Stellen ubernehmen die Pflege und Erhaltung der Werke. Kunstkenner und Kunst- 5 richter machen sich mit ihnen zu'schaffen. Der Kunsthandel sorgt fur den Markt. Die Kunstge- schichtsforschung macht die Werke zum Gegen- stand einer Wissenschaft. Doch begegnen uns in diesem mannigfachen Umtrieh die Werke selbst? 10 Die «Agineten»7 in der Munchener Sammlung, die «Antigone» des Sophokles in der besten kriti- schen Ausgabe, sind als die Werke, die sie sind, aus ihrem eigenen Wesensraum herausgerissen. Ihr Rang und ihre Eindruckskraf t mogen noch so groB, 15 ihre Erhaltung mag noch so gut, ihre Deutung noch so sicher sein, die Versetzung in die Sammlung hat sie ihrer Welt entzogen. Aber auch wenn wir uns bemuhen, solche Versetzungen der Werke aufzu- heben oder zu vermeiden, indem wir z. B. den Tem- 20 pel in Paestum an seinem Ort und den Bamberger Dom an seinem Platz aufsuchen, die Welt der vor- handenen Werke ist zerfallen. Weltentzug und Weltzerfall sind nie mehr ruckgangig zu machen. Die Werke sind nicht mehr 25 die, die sie waren. Sie selbst sind es zwar, die uns da begegnen, aber sie selbst sind die Gewesenen. Als die Gewesenen stehen sie uns im Bereich der Cberlieferung und Aufbewahrung entgegen. Fortan bleiben sie nur solche Gegenstande. Ihr Entge- 30 genstehen ist zwar noch eine Folge jenes vormali- gen Insichstehens, aber es ist nicht mehr dieses selbst. Dieses ist aus ihnen geflohen. Aller Kunst- betrieb, er mag auf s auBerste gesteigert werden und alles um der Werke selbst willen betreiben, reicht 35 immer nur bis an das Gegenstandsein der Werke. Doch das bildet nicht ihr Werksein. 7 Эгинские мраморы — фигуры (ок. 500 г. до н. э.) с фронто- на храма Афайи на о. Эгина; с 1830 г. хранятся в Мюнхенской глиптотеке.
ной жизни? Творения здесь доступны и для обществен- ного, и для индивидуального потребления, для наслаж- дения ими. Администрация учреждений берет на себя * заботу о сохранности творений. Знатоки и критики ис- кусства ими занимаются. Торговля художественными 5 предметами печется об их сбыте. Искусствоведение превращает творения в предмет особой науки. А сами творения — встречаются ли они нам во всей этой мно- гообразной деятельной суете? Эгинские мраморы Мюнхенского собрания, Анти- ю гона Софокла в лучшем критическом издании — как творения они всякий раз вырваны из присущего им бы- тийного пространства. Как бы велико ни было их дос- тоинство и производимое ими впечатление, как бы хорошо они ни сохранились, как бы ни верна была их ин- 15 терпретация, само перенесение в художественное собра- ние уже исторгло их из их мира. И как бы ни старались мы превозмочь такое перенесение их, как бы ни старались мы избежать его, приезжая, например, в Пестум, чтобы увидеть здесь стоящий на своем месте храм, или в Бам- 20 берг8, чтобы увидеть здесь стоящий на своем месте со- бор, — сам мир наличествующих творений уже распался. Отьятие мира и распадение мира необратимы. Тво- _ рения уже не те, какими они были. Правда, они ветре- о чаются с нами, но встречаются как былые творения. 25 Г§ Былые творения, они предстают перед нами, находясь х в области традиции и в области сохранения. И впредь они лишь предстают — они предметы. Их стояние пе- ред нами есть, правда, следствие былого их самостоя- Q ния в себе самих, но оно уже не есть это самостояние, зо 1 Последнее оставило их. Предприимчивость художе- ственной жизни — сколь бы насыщенной ни была она, @ как бы ни суетились тут ради самих творений — спо- х собна достичь лишь этого предметного предстояния °< творений. Но не в том их бытие творениями. 35 а> 8 В Пестуме (Посидонии) на берегу Тирренского моря нахо- дится один из наиболее хорошо сохранившихся греческих хра- 5 мов (ок. 460 г. до н. э.) — так называемый храм Геры (Посейдона). В Бамберге находится знаменитый готический собор XIII века.
Aber bleibt das Werk dann noch Werk, wenn es auBerhalb eines jeden Bezuges steht? Gehort nicht zum Werk, daB es in Bezogen steht? Allerdings, nur bleibt zu fragen, in welchen es steht. 5 Wohin gehort ein Werk? Das Werk gehort als Werk einzig in den Bereich, der durch es selbst eroffnet wird. Denn das Werksein des Werkes west und west nur in solcher Eroffnung. Wir sagten, im Werk sei das Geschehnis der Wahrheit am Werke. 10 Der Hinweis auf das Bild van Goghs versuchte dieses Geschehnis zu nennen. Im Hinblick darauf ergab sich die Frage, was Wahrheit sei und wie Wahrheit geschehen konne. Wir fragen jetzt die Wahrheitsfrage im Blick auf 15 das Werk. Damit wir jedoch mit dem, was in der Fra- ge steht, vertrauter werden, ist es notig, das Gescheh- nis der Wahrheit im Werk erneut sichtbar zu machen. Fur diesen Versuch sei mit Absicht ein Werk gewahlt, das nicht zur darstellenden Kunst gerechnet wird. 20 Ein Bauwerk, ein griechischer Tempel, bildet nichts ab. Er steht einfach da inmitten des zerkluf- teten Felsentales. Das Bauwerk umschlieBt die Ge- stalt des Gottes und laBt sie in dieser Verbergung durch die offene Saulenhalle hinausstehen in den 25 heiligen Bezirk. Durch den Tempel west der Gott im Tempel an. Dieses Anwesen des Gottes ist in sich die Ausbreitung und Ausgrenzung des Bezir- kes als eines heiligen. Der Tempel und sein Bezirk verschweben aber nicht in das Unbestimmte. Das 30 Tempelwerk ftigt erst und sammelt zugleich die Einheit jener Bahnen und Bezuge um sich, in de- nen Geburt und Tod, Unheil und Segen, Sieg und Schmach, Ausharren und Verfall — dem Men- schenwesen die Gestalt seines Geschickes gewin- 35 nen. Die waltende Weite dieser offenen Bezuge ist die Welt dieses geschichtlichen Volkes. Aus ihr und in ihr kommt es erst auf sich selbst zum Vollbrin- gen seiner Bestimmung zuruck. Dastehend ruht das Bauwerk auf dem Fels- 40 grund. Dies Aufruhen des Werkes holt aus dem
Однако продолжает ли творение быть творением, если оно стоит вне всяких связей? Разве не принадлежит самому творению то, что оно заключено внутри связей? Безусловно. Остается только спросить, что же это за связи. Чему принадлежит творение? Как таковое — 5 единственно той области, которая раскрывается через его посредство. Ибо бытие творения творением бы- тийствует, и бытийствует только в таком раскрытии. Мы говорим, что в творении творится совершение истины. Указание на картину Ван Гога было попыт- ю кой найти слова для такого совершения. При взгляде на это совершение встал вопрос: что есть истина и как может совершаться истина. Мы зададимся теперь этим вопросом об истине перед лицом творения. Но чтобы сблизиться с тем, что 15 заключено в этом вопросе, нужно, чтобы вновь стало зримым для нас совершение истины в творении. Для такой попытки мы с намерением выбрали творение, не причисляемое к искусству изображающему. Творение зодчества, греческий храм, ничего не 20 отображает. Он просто стоит в долине, изрезанной оврагами и ущельями. Он заключает в себе облик бога и, замыкая его в своей затворенности, допускает, что- бы облик бога через открытую колоннаду выступал в священную округу храма. Посредством храма бог пре- 25 бывает в храме. И это пребывание бога само по себе есть эта простирающаяся и замыкающаяся в своих пределах священная округа. Храм и округа храма не теряются в неопределенности очертаний. Творение храма слагает и собирает вокруг себя единство путей и связей, на кото- зо рых и в которых рождение и смерть, проклятие и бла- гословение, победа и поражение, стойкость и падение создают облик судьбы для человеческого племени. Вла- дычественный простор этих разверстых связей есть мир народа в его историческом совершении. Из этих просто- 35 ров, в этих просторах народ впервые возвращается к са- мому себе, дабы исполнить свое предназначение. Стоя на своем месте, творение зодчества покоится на каменном основании скалы. И это покойное возле- жание храма почерпает из глубины скалы ее неуклюжую 40
Fels das Dunkle seines ungefugen und doch zu nichts gedrangten Tragens heraus. Dastehend halt das Bauwerk dem tiber es wegrasenden Sturm stand und zeigt so erst den Sturm selbst in seiner 5 Gewalt. Der Glanz und das Leuchten des Gesteins, anscheinend selbst nur von Gnaden der Sonne, bringt doch erst das Lichte des Tages, die Weite des Himmels, die Finsternis der Nacht zum Vor- schein. Das sichere Ragen macht den unsichtbaren 10 Raum der Luft sichtbar. Das Unerschutterte des Werkes steht ab gegen das Wogen der Meerf lut und laBt aus seiner Ruhe deren Toben erscheinen. Der Baum und das Gras, der Adler und der Stier, die Schlange und die Grille gehen erst in ihre abgeho- 15 bene Gestalt ein und kommen so als das zum Vor- schein, was sie sind. Dieses Herauskommen und Aufgehen selbst und im Ganzen nannten die Grie- chen friihzeitig die <pv<riq. Sie lichtet zugleich jenes, worauf und worin der Mensch sein Wohnen grtin- 20 det. Wir nennen es die Erde. Von dem, was das Wort hier sagt, ist sowohl die Vorstellung einer abgelagerten Stoffmasse als auch die nur astrono- mische eines Planeten fernzuhalten. Die Erde ist das, wohin das Aufgehen alles Aufgehende und 25 zwar als ein solches zuruckbirgt. Im Aufgehenden west die Erde als das Bergende. Das Tempelwerk erof fnet dastehend eine Welt und stellt diese zugleich zuriick auf die Erde, die dergestalt selbst erst als der heimatliche Grund he- 30 rauskommt. Niemals aber sind die Menschen und die Tiere, die Pflanzen und die Dinge als unve- randerliche Gegenstande vorhanden und bekannt, • um dann beilaufig fur den Tempel, der eines Ta- ges auch, noch zu dem Anwesenden hinzukommt, S 35 die passende Umgebung darzustellen. Wir kom- o> men dem, was ist, eher nahe, wenn wir alles um- gekehrt denken, gesetzt f reilich, daB wir im voraus den Blick dafur haben, wie alles sich anders uns zukehrt. Das bloBe Umkehren, fur sich vollzogen, 40 ergibt nichts. -g x
и ни к чему не испытывающую напора зиждительность. Стоя на своем месте, творение зодчества выстаивает перед бурей, проносящейся над ним и обрушивающей- ся на него, и тем самым являет бурю подвластной себе. Камни, блещущие и сверкающие, кажется, только по 5 милости солнца, впервые выявляют свет дня, и широту небес, и мрак ночи. Прочное и недвижное, вздымающе- еся ввысь здание зримыми делает незримые воздушные пространства. Непоколебленность творения сшибает- ся с волнением прибоя, и в неприступном покое храма ю является на свет неистовство морской стихии. Дерево и трава, орел и бык, змея и цикада — все они сначала вхо- дят в свой, отличный от других устойчивый облик и тогда являются на свет тем, что они суть. Такой выход наружу, такое распускание-расцветание как таковое и все это в 15 целом греки называли cpvmg9. Фюсис вместе с тем про- светляет все, на чем основывает человек свое житель- ство. Мы эту основу именуем землею. С тем, что разумеет здесь это слово, не следует смешивать ни представление о почве, ни астрономическое представление о планете. 20 Земля — то, внутрь чего распускание-расцветание пря- чет все распускающееся как таковое. В распускающем- ся бытийствует земля — как то, что прячет. _ Стоя на своем месте, творение храма раскрывает о свой мир и ставит его назад на землю, которая тем са- 25 "5 мым впервые выходит наружу как основа и родной х кров. Но никогда не бывает так, чтобы наличествова- ли и были известны люди и животные, растения и вещи и чтобы затем, между делом, эти люди и животные, Q растения и вещи стали еще представлять подходящее зо 1 окружение для храма, который в один прекрасный день прибавится к числу всего пребывающего. Мы ско- Щ рее приблизимся ко всему, что есть, если перевернем х весь порядок — при условии, правда, что мы будем спо- §< собны рассмотреть, что и как повернется к нам и как 35 ф все по-иному повернется к нам. Ибо простое перево- 3 рачивание само по себе ни к чему не приведет. "° 9 О греческой «фюсис» см.: АхутинЛ.В. Понятие «природа» в античности и в Новое время («фюсис» и «натура»). М., 1988.
Der Tempel gibt in seinem Dastehen den Dingen erst ihr Gesicht und den Menschen erst die Aussicht auf sich selbst. Diese Sicht bleibt so lange offen, als das Werk ein Werk ist, so lange als der Gott nicht 5 aus ihm geflohen. So steht es auch mit dem Bildwerk des Gottes, das ihm der Sieger im Kampfspiel weiht. Es ist kein Abbild, damit man an ihm leichter zur Kenntnis nehme, wie der Gott aussieht, aber es ist ein Werk, das den Gott selbst anwesen laBt und so 10 der Gott selbst ist. Dasselbe gilt vom Sprachwerk. In der Tragodie wird nichts auf- und vorgefuhrt, son- dern der Kampf der neuen Gotter gegen die alten wird gekampf t. Indem das Sprachwerk im Sagen des Volkes aufsteht, redet es nicht iiber diesen Kampf, 15 sondern verwandelt das Sagen des Volkes dahin, daB jetzt jedes wesentliche Wort diesen Kampf fuhrt und zur Entscheidung stellt, was heilig ist und was unh- eilig, was groB und was klein, was wacker und was feig, was edel und was fltichtig, was Herr und was 20 Knecht (vgl. Heraklit, Fragm. 53). Worin besteht also das Werksein des Werkes? Im standigen Ausblick auf das soeben roh genug Angezeigte seien zunachst zwei Wesenszuge des Werkes deutlicher gemacht. Dabei gehen wir von dem 25 langst bekannten Vordergrundigen des Werkseins aus, dem Dinghaften, das unserem gewohnten Ver- halten zum Werk einen Halt gibt. Wenn ein Werk in einer Sammlung unterge- bracht oder in einer Ausstellung angebracht wird, 30 sagt man auch, es werde aufgestellt. Aber dieses Aufstellen ist wesentlich verschieden von der Auf- stellung im Sinne der Erstellung eines Bauwerkes, der Errichtung eines Standbildes, des Darstellens der Tragodie in der Festfeier. Solche Aufstellung 35 ist das Errichten im Sinne von Weihen und Ruh- 10 Относительно часто цитируемых и толкуемых Хайдегге- ром фрагментов Гераклита см. теперь: Фрагменты ранних гре- ческих философов. Ч. I. От эпических теокосмогоний до 40 возникновения атомистики. Издание подготовил А. В. Лебедев.
Стоя на своем месте, храм впервые придает вещам их вид, а людям впервые дарует взгляд на самих себя. И такой вид и такой взгляд до тех пор остается развер- стым, пока творение остается творением и пока бог не оставил его. То же самое и скульптурное изображение 5 бога, которое посвящает ему победитель игр. Бог изоб- ражается не для того, чтобы легче было принять к све- дению, как он выглядит; изображение — это творение, которое дает богу пребывать, а потому само есть бог. То же самое и творение слова. В трагедии ничто не вы- ю водится и не представляется на сцене, но в ней вершит- ся борьба новых богов против старых богов. Творение языка, воздвигаясь в сказании народа, не повествует об этой борьбе, а так преобразует сказание народа, что вся- кое существенное слово борется теперь этой борьбой и 15 ставит перед выбором, что свято, а что скверно, что ве- лико, а что мало, что доблестно, а что малодушно, что благородно, а что нестойко, что господин, а что слуга (ср. фр. 53 Гераклита)10. Так в чем же состоит бытие творения творением? 20 Проясним прежде всего две сущностные черты творе- ния, постоянно имея в виду все то, что только что было указано в малообработанном пока виде. Мы будем ис- ходить из того, что находится на переднем плане твор- ческого бытия, из давно нам известного, из вещности, 25 на которую опирается наше привычное отношение к творению. Когда творение помещается в художественном со- брании, размещается на выставке, о нем говорят, что оно выставлено. Но это выставление существенно от- зо лично от выставления в другом смысле — от воздви- жения: когда сооружают памятник, воздвигают здание, ставят на празднестве трагедию. Такое выставление — это восстание, воздвижение в смысле освящения, вос- славления. Восставлять — не то же самое, что распола- 35 М., 1989. С. 176-257. Фр. 53 (по Дильсу) в переводе А. В. Лебе- дева читается так: «Война (Полемос) — отец всех, царь всех: од- них она объявляет богами, других — людьми, одних творит рабами, других — свободными» (с. 202).
men. Aufstellung meint hier nicht mehr das bloBe Anbringen. Weihen heiBt heiligen in dem Sinne, dafi in der werkhaften Erstellung das Heilige als Heiliges eroffnet und der Gott in das Offene sei- 5 ner Anwesenheit hereingerufen wird. Zum Weihen gehort das Riihmen als die Wurdigung der Wurde und des Glanzes des Gottes. Wurde und Glanz sind nicht Eigenschaften, neben und hinter denen au- Berdem noch der Gott steht, sondern in der Wtir- 10 de, im Glanz west der Gott an. Im Abglanz dieses Glanzes glanzt, d. h. lichtet sich jenes, was wir die Welt nannten. Er-richten sagt: Offnen das Rechte im Sinne des entlang weisenden MaBes, als welches das Wesenhafte die Weisungen gibt. Warum aber 15 ist die Aufstellung des Werkes eine weihend-ruhm- ende Errichtung? Weil das Werk in seinem Werksein dieses fordert. Wie kommt das Werk zur Forderung einer solchen Aufstellung? Weil es selbst in seinem Werksein aufstellend ist. Was stellt das Werk als 20 Werk auf? In-sich-auf ragend eroffnet das Werk eine Welt und halt diese im waltenden Verbleib. Werksein heiBt: eine Welt aufstellen. Aber was ist das, eine Welt? Im Hinweis auf den Tempel wurde es angedeutet. Das Wesen von Welt laBt sich 25 auf dem Wege, den wir hier gehen mussen, nur anzeigen. Sogar dieses Anzeigen beschrankt sich auf die Abwehr von solchem, was zunachst den Wesensblick beirren mochte. Welt ist nicht die bloBe Ansammlung der vor- 30 handenen abzahlbaren oder unabzahlbaren, bekann- ten oder unbekannten Dinge. Welt ist aber auch nicht ein nur eingebildeter, zur Summe des Vorhan- denen hinzu vorgestellter Rahmen. Welt weltet und ist seiender als das Greifbare und Vernehmbare, 35 worin wir uns heimisch glauben. Welt ist nie ein Gegenstand, der vor uns steht und angeschaut werden kann. Welt ist das immer Ungegenstandli- che, dem wir unterstehen, solange die Bahnen von Geburt und Tod, Segen und Fluch uns in das Sein 40 entrtickt halten. Wo die wesenhaf ten Entscheidun-
гать, помещать. Освящать — значит святить в том смысле, что в творческом воздвижении все священное раскрывается именно как священное и бог призывает- ся в разверстые просторы своего пребывания. Освяще- нию принадлежит славление как достойное воздаяние 5 достоинству и светлому блеску Бога. Достоинство и блеск не суть свойства, за которыми и наряду с которы- ми стоит Бог, но Бог пребывает в достоинстве и блеске. В отблеске этого блеска блестит, то есть просветляет- ся, мир, как назвали мы его. Воздвигать значит развер- ю зать правое — в смысле правила, или меры, в качестве которой правит все существенное. Но почему же вос- ставление творения есть правое воздвижение, освяща- ющее и славящее? Потому, что этого требует творение в своем бытии творением. Но как же творение прихо- 15 дит к тому, чтобы требовать такого восставления? Само творение в своем бытии творением есть творение вос- ставляющее и воздвигающее. Что же восставляет творе- ние как творение? Воздымаясь и высясь в себе, творение растворяет мир и удерживает этот мир во владычествен- 20 ной правоте пребывания. Быть творением значит восставлять свой мир. Что же это такое — мир? Указав на храм, мы издалека по- _, казали и на мир. На том пути, по которому мы должны о идти сейчас, лишь издали можно показать, что такое 25 Г§ мир. И даже при этом нужно ограничиться лишь тем, х чтобы отмести все то, что наиболее способно ввести в заблуждение сущностный взгляд на мир. Мир не простое скопление наличествующих счет- Q ных и несчетных, знакомых и незнакомых вещей. Но зо 1 мир — это и не воображаемая рамка, добавляемая к сум- ме всего наличествующего. Мир бытийствует, и в сво- ф ем бытийствовании он бытийнее всего того осязаемого х и внятного, что мы принимаем за родное себе. Мир °с никогда не бывает предметом, который стоит перед 35 а> нами, который мы можем созерцать. Мир есть то не- 3 предметное, чему мы подвластны, доколе круговраще- "° ния рождения и смерти, благословения и проклятия ? отторгают нас вовнутрь бытия. Где выносятся сущнос- тные решения нашего исторического совершения, где 40
gen unserer Geschichte fallen, von uns iibernom- men und verlassen, verkannt und wieder erfragt werden, da weitet die Welt. Der Stein ist weltlos. Pflanze und Tier haben gleichfalls keine Welt; aber 5 sie gehoren dem verhullten Andrang einer Umge- bung, in die sie hineinhangen. Dagegen hat die Bauerin eine Welt, weil sie sich im Offenen des Seienden aufhalt. Das Zeug gibt in seiner VerlaB- lichkeit dieser Welt eine eigene Notwendigkeit und 10 Nahe. Indem eine Welt sich offnet, bekommen alle Dinge ihre Weile und Eile, ihre Feme und Nahe, ihre Weite und Enge. Im Welten ist jene Geraumig- keit versammelt, aus der sich die bewahrende Huld der Getter verschenkt oder versagt. Auch das Ver- 15 hangnis des Ausbleibens des Gottes ist eine Weise, wie Welt weitet. Indem ein Werk Werk ist, raumt es jene Ge- raumigkeit ein. Einraumen bedeutet hier zumal: freigeben das Freie des Offenen und einrichten die- 20 ses Freie in seinem Geziige. Dieses Ein-richten west aus dem genannten Er-richten. Das Werk stellt als Werk eine Welt auf. Das Werk halt das Offene der Welt of fen. Aber die Auf stellung einer Welt ist nur der eine hier zu nennende Wesenzug im Werksein 25 des Werkes. Den anderen und dazugehorigen ver- suchen wir in der gleichen Weise aus dem Vor- dergriindigen des Werkes her sichtbar zu machen. Wenn ein Werk aus diesem oder jenem Werk- stof f — Stein, Holz, Erz, Farbe, Sprache, Ton — her- 30 vorgebracht wird, sagt man auch, es sei daraus hergestellt. Aber so wie das Werk eine Auf stellung verlangt im Sinne der weihend-ruhmenden Er- richtung, weil das Werksein des Werkes in einer Aufstellung von Welt besteht, ebenso wird die о 35 Herstellung notig, weil das Werksein des Werkes o> seihst den Charakter der Herstellung hat. Das Werk "5 als Werk ist in seinem Wesen herstellend. Aber was stellt das Werk her? Wir erfahren dies erst, wenn wir der vordergrundigen und gewohnlich so ge- 40 nannten Herstellung von Werken nachgehen. x
мы следуем или перестаем следовать им, где мы не осознаем их и вновь их испрашиваем — везде, всюду бытийствует мир. Для камня нет мира. И для растения, и для животного тоже нет мира — они принадлежат неявному напору своего окружения, которому послу- 5 шествуют, будучи ввергнуты в него. А у крестьянки, напротив, есть свой мир, поскольку она находится в разверстых просторах сущего. Изделие с его надежно- стью придает этому миру особую непременность и близость. Как только раскрывается мир, все вещи ста- ю новятся по-своему близкими и далекими, долгими и короткими, узкими и широкими. В бытийствовании мира собрана та вместительность, откуда исходит хра- нительная милость богов, откуда мы тщетно ждем ее. И роковое отсутствие Бога — тоже способ, каким бы- 15 тийствует мир. Творение, будучи творением, дает место просторам этой вместительности. Давать место просторам вмес- тительности значит здесь выпускать на волю вольность разверстых просторов и эту вольность устроять в ее со- 20 члененности. Такое устроение бытийствует на основе названного выше правого воздвижения. Творение, бу- дучи творением, восставляет свой мир. Творение удер- _, живает открытость мира. Но восставление мира есть о только одна сущностная черта в творческом бытии тво- 25 "5 рения, черта, которую надлежало назвать здесь. Дру- ! гую черту, относящуюся к тому же, мы попытаемся сделать зримой подобным же способом, равным обра- зом исходя из переднего плана творения. Q Если творение производится из такого-то вещества, зо I из камня, дерева, железа, краски, слова, звука, то гово- рят, что оно состоит из этого вещества, то есть составле- ^р но из него. Но подобно тому как творение требует своего х восставления в смысле освящающего и славящего воз- §с движения, поскольку бытие творения творением состо- 35 д> ит в восставлении мира, равным образом делается 5 необходимым и составление, поскольку у самого бытия "° творения творением — характер составления. Творение, 5 будучи творением, в своей сущности есть творение со- ставляющее. Но что же составляет творение? Мы суме- 40
Zum Werksein gehort die Aufstellung einer Welt. Welchen Wesens ist, im Gesichtskreis dieser Bestimmung gedacht, dasjenige am Werk, was man sonst den Werkstoff nennt? Das Zeug nimmt, weil 5 durch die Dienlichkeit und Brauchbarkeit be- stimmt, das, woraus es besteht, den Stoff, in sei- nen Dienst. Der Stein wird in der Anfertigung des Zeuges, z. B. der Axt, gebraucht und verbraucht. Er verschwindet in der Dienlichkeit. Der Stoff ist 10 umso besser und geeigneter, je widerstandsloser er im Zeugsein des Zeuges untergeht. Das Tempel- Werk dagegen laBt, indem es eine Welt aufstellt, den Stoff nicht verschwinden, sondern allererst hervorkommen und zwar im Offenen der Welt des 15 Werkes: der Fels kommt zum Tragen und Ruhen und wird so erst Fels; die Metalle kommen zum Blitzen und Schimmern, die Farben zum Leuchten, der Ton zum Klingen, das Wort zum Sagen. All dieses kommt hervor, indem das Werk sich zuruck- 20 stellt, in das Massige und Schwere des Steins, in das Feste und Biegsame des Holzes, in die Harte und den Glanz des Erzes, in das Leuchten und Dunkeln der Farbe, in den Klang des Tones und in die Nennkraft des Wortes. 25 Wohin das Werk sich zuruckstellt und was es in diesem sich-Zuruckstellen hervorkommen laBt, nannten wir die Erde. Sie ist das Hervorkom- mend-Bergende. Die Erde ist das zu nichts ge- drangte Muhelose-Unermudliche. Auf die Erde 30 und in sie grundet der geschichtliche Mensch sein Wohnen in der Welt. Indem das Werk eine Welt aufstellt, stellt es die Erde her. Das Her- stellen ist hier im strengen Sinne des Wortes zu denken. Das Werk ruckt und halt die Erde selbst <JL 35 in das Offene einer Welt. Das Werk Vdfit die Erde o> eine Erde sein. ~v Doch warum muB dieses Herstellen der Erde x in der Weise geschehen, daB das Werk sich in sie zuruckstellt? Was ist die Erde, daB sie gerade in 40 solcher Weise ins Unverborgene gelangt? Der Stein
ем постигнуть это только тогда, когда исследуем само составление творений — то, что лежит на поверхности. Бытию творения принадлежит восставление мира. Какова же сущность вещества, из которого творится творение, материала, как называют его обычно, если 5 осмыслить эту сущность в горизонте такого определе- ния? Изделие, будучи определено служебностью и при- годностью, само принимает в услужение вещество, из которого состоит. Изготовляя изделие, например топор, пользуются камнем и используют его до конца: камень ю исчезает в своей служебное™. И вещество тем лучше и тем более пригодно, чем беспрепятственнее исчезает оно в дельности изделия. А в творении храма, напро- тив, вещество не исчезает, когда храм восставляет свой мир, но как раз впервые выходит в разверстые просто- 15 ры мира этого творения: скала приходит к своей зиж- дительности и к своей упоенности и тем самым впервые становится скалой; металлы приходят к тому, что на- чинают светиться, звуки — звучать, слова — сказывать- ся. Все это выходит на свет, как только творение 20 возвращается назад в тяжеловесность и громадность камня, в прочность и гибкость дерева, в твердость и блеск металла, в светлоту и темноту краски, в звучание звука и в именующую силу слова. I о То, вовнутрь чего вновь ставит себя творение, то, 25 ~§ что, пока ставит оно себя, выходит наружу, на свет, мы I назвали землей. Земля есть земля, выходящая наружу, и земля скрывающая. Земля есть земля, труждающаяся без труда, ни к чему не испытывающая напора. На зем- Q ле и в земле основывает человек в его историческом зо 1 совершении свое жительство и свой кров в этом мире. ° Творение восставляет свой мир и составляет землю. Со- ф ставление следует здесь понимать в буквальном смыс- х ле слова. Творение вдвигает землю в разверстые £< просторы своего мира и удерживает в них землю. Тво- 35 ф рение дает земле быть землею. 3 Но почему это составление земли должно проис- "° ходить таким способом, что творение ставит себя на- ^ зад вовнутрь ее? Что такое земля, что именно таким способом она оказывается в несокрытом? Камень на- 40
lastet und bekundet seine Schwere. Aber wahrend diese uns entgegenlastet, versagt sie sich zugleich jedem Eindringen in sie. Versuchen wir solches, indem wir den Fels zerschlagen, dann zeigt er in 5 seinen Stucken doch nie ein Inneres und Geoffne- tes. Sogleich hat sich der Stein wieder in das selbe Dumpfe des Lastens und des Massigen seiner Stii- cke zuruckgezogen. Versuchen wir, dieses auf an- derem Wege zu fassen, indem wir den Stein auf 10 die Waage legen, dann bringen wir die Schwere nur in die Berechnung eines Gewichtes. Diese vielleicht sehr genaue Bestimmung des Steins bleibt eine Zahl, aber das Lasten hat sich uns entzogen. Die Farbe leuchtet auf und will nur leuchten. Wenn wir 15 sie verstandig messend in Schwingungszahlen zer- legen, ist sie fort. Sie zeigt sich nur, wenn sie un- entborgen und unerklart bleibt. Die Erde laBt so jedes Eindringen in sie an ihr selbst zerschellen. Sie laBt jede nur rechnerische Zudringlichkeit in 20 eine Zerstorung umschlagen. Mag diese den Schein einer Herrschaft und des Fortschritts vor sich her- tragen in der Gestalt der technisch-wissenschaf tli- chen Vergegenstandlichung der Natur, diese Herrschaf t bleibt doch eine Ohnmacht des Wollens. 25 Of fen gelichtet als sie selbst erscheint die Erde nur, wo sie als die wesenhaft Unerschliefibare gewahrt und bewahrt wird, die vor jeder ErschlieBung zu- ruckweicht und d. h. standig sich verschlossen halt. Alle Dinge der Erde, sie selbst im Ganzen, verstro- 30 men sich in einen wechselweisen Einklang. Aber dieses Verstromen ist kein Verwischen. Hier stromt der in sich beruhte Strom des Ausgrenzens, das jedes Anwesende in sein Anwesen begrenzt. So ist in jedem der sich verschlieBenden Dinge das glei- 35 che sich-nicht-Kennen.Die Erde ist das wesenhaft sich-VerschlieBende. Die Erde her-stellen heiBt: sie ins Offene bringen als das sich VerschlieBende. Diese Herstellung der Erde leistet das Werk, indem es sich selbst in die Erde zuruckstellt. Das 40 SichverschlieBen der Erde aber ist kein einformi-
валивается всем своим весом, возвещая о своей тяжес- ти. Но, лежа перед нами, он не дает нам внедряться в его тяжесть. Если мы попытаемся расколоть скалу, она в осколках своих не явит нам своего нутра, своей раз- верстое™. Расколотый камень тотчас же вернется в 5 громоздкость своего тяжелого возлежания и в пре- жнюю плотность отдельных своих кусков. А если мы попытаемся схватить и постигнуть его иным путем и, например, положим камень на весы, то этим мы толь- ко исчислим его вес. И такое, возможно, очень точное ю определение камня останется числом, тогда как тяжесть его возлежания уже ускользнула от нас. Краска вспы- хивает и исчерпывается своим свечением. А если мы начнем рассудительно измерять ее и разложим на чис- ло колебаний, она уже исчезла для нас. Она является 15 нам, лишь поскольку остается нерастворенной и неизъ- ясненной. Земля такова, что всякое стремление вне- дриться в нее разбивается о нее же самое. Земля такова, что всякую настойчивость исчисления она обращает в разрушение. Как бы ни кичилась разрушительная на- 20 стойчивость видимостью своей власти, видимостью развития и прогресса в облике научно-технического опредмечивания природы, эти власть и господство на- веки останутся бессилием желаний. В своей открытой I о просветленности земля как земля является лишь тог- 25 "о да, когда она принимается и охраняется как земля сущ- х ностно не размыкаемая, ибо она отступает перед всяким размыканием и таким образом постоянно удерживает себя в затворенной замкнутости. Все земные вещи, сама Q земля в целом вливаются в одно текучее и переменчи- зо I вое единогласие. Но, вливаясь, они не сливаются. Здесь течет покойный в самом себе поток разграничения — ^ все пребывающее он вводит в пределы его пребывания. х И так в каждой из замыкающихся вещей заключено °с одно и то же неведение себя. Земля есть земля сущнос- 35 ф тно замыкающаяся. Составлять землю — значит при- 3 водить ее в просторы разверстого как самозамкнутость. ~° Творение и осуществляет такое составление земли, 5 ставя себя назад вовнутрь земли. Но самозамыкание зем- ли — это не однообразная и недвижная занавешенность 40
ges, starres Verhangenbleiben, sondern es entfal- tet sich in eine unerschopfliche Fulle einfacher Weisen und Gestalten. Zwar gebraucht der Bildhau- er den Stein so, wie nach seiner Art auch der Mau- 5 rer mit ihm umgeht. Aber er verbraucht den Stein nicht. Das gilt in gewisser Weise nur dort, wo das Werk miBlingt. Zwar gebraucht auch der Maler den Farbstoff, jedoch so, daB die Farbe nicht verbraucht wird, sondern erst zum Leuchten kommt. Zwar ge- 10 braucht auch der Dichter das Wort, aber nicht so wie die gewohnlich Redenden und Schreibenden die Worte verbrauchen miissen, sondern so, daB das Wort erst wahrhaft ein Wort wird und bleibt. Cberall west im Werk nichts von einem Werk- 15 stoff. Es bleibt sogar zweifelhaft, ob bei der We- senbestimmung des Zeuges das, woraus es besteht, durch die Kennzeichnung als Stoff in seinem zeug- haften Wesen getroffen ist. Das Auf stellen einer Welt und das Herstellen der 20 Erde sind zwei Wesenzuge im Werksein des Wer- kes. Sie gehoren aber in der Einheit des Werkseins zusammen. Diese Einheit suchen wir, wenn wir das Insichstehen des Werkes bedenken und jene ge- schlossene einige Ruhe des Aufsichberuhens zu 25 sagen versuchen. Mit den genannten Wesenszugen haben wir, wenn schon etwas Trif tiges, im Werk doch eher ein Geschehen kenntlich gemacht und keineswegs eine Ruhe; denn was ist Ruhe, wenn nicht der Gegensatz 30 zur Bewegung? Sie ist allerdings kein Gegensatz, der die Bewegung von sich aus-, sondern einschlieBt. Nur das Bewegte kann ruhen. Je nach der Art der Bewegung ist die Weise der Ruhe. In der Bewegung als bloBer Ortsveranderung eines Korpers ist die 5 35 Ruhe freilich nur der Grenzfall der Bewegung. a> Wenn Ruhe die Bewegung einschlieBt, so kann es ~ eine Ruhe geben, die eine innige Sammlung der Bewegung, also hochste Bewegtheit ist, gesetzt, daB die Art der Bewegung eine solche Ruhe fordert. 40 Von dieser Art jedoch ist die Ruhe des in sich be- ns X
ее; самозамкнутость земли развертывается в неисчер- паемую полноту простых способов и простых обликов. Правда, скульптор пользуется камнем точно так же, как, по-своему, пользуется им и каменщик. Но, пользу- ясь камнем, он не использует камень до конца, без ос- 5 татка. В какой-то мере это бывает лишь тогда, когда творение не удалось скульптору. И художник тоже пользуется краской, но пользуется так, что краска не истрачивается, а как раз впервые начинает светиться. Правда, и поэт пользуется словом, но пользуется не так, ю как обычно говорят и пишут люди, которым приходит- ся растрачивать слова, а пользуется так, что слово впер- вые поистине становится и остается словом. И нигде в творении нет и следа вещества; оно не бытийствует в творении. И даже остается сомнительным, 15 точно ли сущностное определение изделия схватывает его в его дельности, обозначая словами «вещество» и «материал» все, из чего оно состоит. Восставление, воздвижение мира и составление земли суть две сущностные черты бытия творения тво- 20 рением. В единстве творческого бытия они принадле- жат друг другу и взаимосвязаны. И это совокупное их единство мы стремимся отыскать, пытаясь осмыслить самостояние творения внутри его самого, пытаясь выс- казать в слове замкнутый и целокупный покой его упо- 25 коения на себе самом. Однако, назвав эти сущностные черты творения, мы если и выделили в творении что-то верное, то ско- рее совершение, а отнюдь не покой; ибо что такое по- кой, как не противоположность движению? Покой — зо это, правда, не такая противоположность движению, которая исключает движение, но такая, которая вби- рает в себя движение. Ибо только подвижное может х покоиться. И каково движение, таков и покой. В дви- §< жении как простой перемене телом своего местополо- 35 5 жения покой есть, конечно, только пограничный J случай движения. Если покой вбирает в себя движение, то может быть такой покой, который будет внутренним сосредоточением движения, то есть будет наивысшей подвижностью, если, конечно, сам вид движения тре- 40 -о
ruhenden Werkes. Wir kommen daher dieser Ruhe nahe, wenn es gelingt, die Bewegtheit des Ge- schehens im Werksein einheitlich zu fassen. Wir fragen: Welchen Bezug zeigen das Aufstellen ei- 5 пег Welt und das Herstellen der*Erde im Werk selbst? Die Welt ist die sich offnende Offenheit der weiten Bahnen der einfachen und wesentlichen Entscheidungen im Geschick eines geschichtlichen 10 Volkes. Die Erde ist das zu nichts gedrangte Her- vorkommen des standig SichverschlieBenden und dergestalt Bergenden. Welt und Erde sind wesen- haft von einander verschieden und doch niemals getrennt. Die Welt grundet sich auf die Erde, und 15 Erde durchragt Welt. Allein die Beziehung zwi- schen Welt und Erde verkummert keineswegs in der leeren Einheit des sich nichts angehenden Ent- gegengesetzten. Die Welt trachtet in ihrem Aufru- hen auf der Erde, diese zu iiberhohen. Sie duldet 20 als das Sichof fnende kein Verschlossenes. Die Erde aber neigt dahin, als die Bergende jeweils die Welt in sich einzubeziehen und einzubehalten. Das Gegeneinander von Welt und Erde ist ein Streit. Allzuleicht verf alschen wir f reilich das Wesen 25 des Streites, indem wir sein Wesen mit der Zwietracht und dem Hader zusammenwerfen und ihn deshalb nur als Storung und Zerstorung kennen. Im wesen- haften Streit jedoch heben die Streitenden, das eine je das andere, in die Selbstbehauptung ihres Wesens. 30 Die Selbstbehauptung des Wesens ist jedoch niemals das Sichversteifen auf einen zufalligen Zustand, son- dern das Sichauf geben in die verborgene Ursprung- lichkeit der Herkunf t des eigenen Seins. Im Streit tragt ^ jedes das andere iiber sich hinaus. Der Streit wird so 5> 35 immer strittiger und eigentlicher, was er ist. Je harter o) der Streit sich selbstandig ubertreibt, umso unnach- giebiger lassen sich die Streitenden in die Innigkeit des einfachen Sichgehorens los. Die Erde kann das Offene der Welt nicht missen, soil sie selbst als Erde 40 im befreiten Andrang ihres SichverschlieBens erschei- 72 X
бует такого покоя. Именно таков покой творения, по- коящегося внутри самого себя. И поэтому мы подой- дем ближе к такому покою, если нам удастся схватить и постигнуть во всей ее целокупности подвижность со- вершения в. творческом бытии. Поэтому мы спросим: 5 какую же связь в самом творении выявляют восставле- ние мира и составление земли? Мир есть разверзающаяся разверстость широких путей простых и сущностных решений в судьбе народа в его историческом совершении. Земля есть выход на свет ю постоянно замыкающегося, тем самым укрывающего и прячущего себя, того, что ни к чему не испытывает на- пора. Мир и земля сущностно отличны друг от друга и, однако, никогда не разделены. Мир основывает себя на земле, а земля пронизывает мир своим воздыманием в 15 нем. Но сопряженность мира и земли отнюдь не прозя- бает в пустом единстве противоположностей, которым нет дела друг до друга. Мир, возлежа на земле, стремит- ся вывести, возвысить ее над ее пределами. Как мир раз- верзающийся, он не терпит ничего затворенного. А 20 земля, будучи землей укрывающей, склонна к тому, что- бы вбирать в себя и удерживать в себе мир. Противостояние их есть спор мира и земли. Но _, слишком легко извратить сущность спора, смешав его с о ссорой и перебранкой, когда спор понимается только как 25 ~§ нарушение, как разрушение. В споре сущностном спо- ! рящие силы принимают одна другую до самоутвержде- ния их сущности. А самоутверждение сущности никогда не бывает упрямствованием, застывающим на случай- Q ном своем состоянии, а, напротив, самоутверждение есть зо I отказ от себя, предающийся сокрытой изначальное™ истока своего бытия. В споре одно поднимает другое над ф собой. И так спор становится все более острым и все бо- х лее становится спором в собственном смысле слова. И ^< чем сильнее разжигается спор, стремясь превзойти са- 35 ф мого себя, тем непримиримее спорящие силы в своем 3 буйствовании устремляются к проникновенности сво- ~° ей простой приверженности друг другу. Земля не обхо- 5 дится без разверстых просторов мира, иначе сама же она не сможет явиться как земля в высвобожденном напоре 40
nen. Die Welt wiederum kann der Erde nicht ent- schweben, soil sie als waltende Weite und Bahn alles wesentlichen Geschickes sich auf ein Entschiedenes grtinden. 5 Indem das Werk eine Welt auf stellt und die Erde herstellt, ist es eine Anstiftung dieses Streites. Aber dieses geschieht nicht, damit das Werk den Streit in einem f aden Obereinkommen zugleich niederschla- ge und schlichte, sondern damit der Streit ein Streit 10 bleibe. Auf stellend eine Welt und herstellend die Erde vollbringt das Werk diesen Streit. Das Werksein des Werkes besteht in der Bestreitung des Streites zwi- schen Welt und Erde. Weil der Streit im Einf achen der Innigkeit zu seinem Hochsten kommt, deshalb ge- 15 schieht in der Bestreitung des Streites die Einheit des Werkes. Die Bestreitung des Streites ist die standig sich ubertreibende Sammlung der Bewegtheit des Werkes. In der Innigkeit des Streites hat daher die Ruhe des in sich ruhenden Werkes ihr Wesen. 20 Erst aus dieser Ruhe des Werkes vermogen wir zu ersehen, was im Werk am Werk ist. Bisher blieb es immer noch eine vorgreifende Behauptung, im Kunstwerk sei die Wahrheit ins Werk gesetzt. Inwie- fern geschieht im Werksein des Werkes, d. h. jetzt, 25 inwiefern geschieht in der Bestreitung des Streites von Welt und Erde die Wahrheit? Was ist Wahrheit? Wie gering und stumpf unser Wissen vom We- sen der Wahrheit ist, zeigt die Nachlassigkeit, mit der wir uns dem Gebrauch dieses Grundwortes uberlas- 30 sen. Mit Wahrheit meint man zumeist die eine und die andere Wahrheit. Das bedeutet: etwas Wahres. Dergleichen kann eine Erkenntnis sein, die sich in • einem Satz ausspricht. Wahr nennen wir aber nicht nur einen Satz, sondern auch eine Sache, wahres Gold U 35 im Unterschied zum Scheingold. Wahr heiBt hier so- o5 viel wie echtes, wirkliches Gold. Was meint hier die "2 Rede vom Wirklichen? Als solches gilt uns das in x Wahrheit Seiende. Wahr ist, was dem Wirklichen entspricht, und wirklich ist, was in Wahrheit ist. Der 40 Kreis hat sich wieder geschlossen.
своей затворяющейся замкнутости. И мир тоже не мо- жет отлететь прочь от земли, иначе сам же он не сможет, будучи правящим простором и кругом всего того, что в существенном, основываться на твердо решенном. Творение, восставляя мир и составляя землю, уч- 5 реждает этот спор. Но такое учреждение спора совер- шается не затем, чтобы творение сразу же подавляло и усмиряло спор видимостью согласия, а затем, чтобы спор и впредь оставался спором. Творение, восставляя мир и составляя землю, вершит этот спор. Бытие творе- ю ния состоит в ведении спора мира и земли. А поскольку спор такой до предела разгорается в цельности проник- новенно спорящих сил, по мере ведения спора соверша- ется единство творения. Ведение спора есть постоянно разжигающееся и бьющее через край сосредоточение 15 подвижности творения. В проникновенности спора обретает свое бытие покой покоящегося в себе самом творения. И только из этого покоя творения мы способны разглядеть, что творится в творении. До сих пор утверж- 20 дение, будто в художественном творении истина пола- гает себя в творение, было лишь предвосхищающим дальнейшее утверждением. Так насколько же верно, что в бытии творения творением, то есть, скажем теперь, в ведении спора земли и мира, совершается истина? Что 25 есть истина? Сколь мало и сколь темно наше ведение сущности \ истины, показывает небрежность, с какой мы предаем- I ся пользованию этим основным словом. Под истиной / обычно разумеют ту или иную истину. А это значит — £о нечто истинное. Им может быть познанное, то есть то, ! что выражается тем или иным суждением. Но истинным ! мы называем не только суждение, но и нечто существу- ! \J x ющее, действительно существующее, настоящее золото j % в отличие от сусального. Истинное здесь — все равно J35 ф что подлинное, настоящее. Что же подразумевает здесь 5 «действительность»? Действительным у нас считается то, , что существует по истине. Истинно то, что отвечает чему-то действительному, и действительно то, что су- | ществует по истине. Круг вновь замкнулся. /ю "О
Was heiBt «in Wahrheit»? Wahrheit ist das Wesen des Wahren. Woran denken wir, wenn wir Wesen sagen? Als solches gilt gewohnlich jenes Gemeinsa- me, worin alles Wahre ubereinkommt. Das Wesen 5 gibt sich im Gattimgs- und AUgemembegrif f, der das Eine vorstellt, das fur Vieles gleich gilt. Dieses gleich- giltige Wesen (die Wesenheit im Sinne der essentia) ist aber nur das unwesentliche Wesen. Worin besteht das wesentliche Wesen von etwas? Vermutlich be- 10 ruht es in dem, was das Seiende in Wahrheit ist. Das wahre Wesen einer Sache bestimmt sich aus ihrem wahren Sein, aus der Wahrheit des jeweiligen Seien- den. Allein wir suchen jetzt nicht die Wahrheit des Wesens sondern das Wesen der Wahrheit. Eine 15 merkwurdige Verstrickung zeigt sich. Ist sie nur eine Merkwurdigkeit oder gar nur die leere Spitzfindig- keit eines Begriffsspieles oder — ein Abgrund? Wahrheit meint Wesen des Wahren. Wir denken es aus der Erinnerung an das Wort der Griechen. 20 'AA^Ssia heiBt die Unverborgenheit des Seienden. Aber ist das schon eine Bestimmung des Wesens der Wahrheit? Geben wir nicht die bloBe Anderung des Wortgebrauches — Unverborgenheit statt Wahr- heit — fur eine Kennzeichnung der Sache aus? 25 Allerdings bleibt es bei einem Austausch von Namen, solange wir nicht erf ahren, was denn geschehen sein muB, um genotigt zu werden, das Wesen der Wahr- heit im Wort Unverborgenheit zu sagen. Ist dazu eine Erneuerung der griechischen Phi- 30 losophie notig? Keineswegs. Eine Erneuerung, selbst wenn dies Unmogliche moglich ware, hiilfe uns nichts; denn die verborgene Geschichte der griechi- schen Philosophic besteht seit ihrem Anfang darin, daB sie dem im Wort aXffieia aufleuchtenden Wesen 5 35 der Wahrheit nicht gemaB bleibt und ihr Wissen und o) Sagen vom Wesen der Wahrheit mehr und mehr in U die Erorterung eines abgeleiteten Wesens der Wahr- x heit verlegen muB. Das Wesen der Wahrheit als ak^eia bleibt im Denken der Griechen und erst recht 40 in der nachkommenden Philosophic ungedacht. Die
Что значит «по истине»? Истина есть сущность все- го истинного. А что мы имеем в виду, говоря «сущ- ность»? Сущностью у нас обычно считается то общее, в чем сходится все истинное. Сущность раскрывается в родовом понятии и во всеобщем понятии, представ- 5 ляющем то единое, что равно значимо для многого. Но эта равно-значная сущность (существо в смысле essentia) на самом деле — несущественная сущность. В чем же состоит существенная сущность чего-либо? По- видимому, она покоится в том, что есть сущее по исти- ю не. Истинная сущность чего-либо определяется истинным бытием такого-то сущего, его истиной. Но сейчас мы стремимся найти не истину сущности, а сущ- ность истины. Обнаруживается небезынтересное пере- плетение понятий. Только ли нечто занимательное в 15 таком переплетении, только ли пустота изысканной игры в понятия или, может быть, — это бездна? Истина подразумевает сущность истинного. Мы мыслим истину, вспоминая греческое слово. 'АА^Э-г/а означает несокрытость сущего. Но определяет ли это 20 сущность истины? Не выдаем ли мы простое измене- ние словоупотребления — «несокрытость» вместо «ис- тины» — за обозначение самой сути дела? Конечно, перемена наименования остается простой переменой I о до тех пор, пока мы не постигнем, что должно совер- 25 Г§ шиться, чтобы мы принуждены были выражать сущ- ^ ность истины словом «несокрытость». Нужно ли для этого возобновление греческой фи- лософии? Нет, не нужно. Такое возобновление, пусть Q бы невозможное и стало возможным, не сослужило бы зо I нам службы; ибо скрытая история греческой философии Q с самого своего начала состоит в том, что она перестает ф отвечать сущности истины, сущности, вспыхнувшей в х слове oA^s/a, и все свое говорение о сущности истины §< все более и более вынуждена переводить в обсуждение 35 ф производного существа истины. И так получается, что 3 сущность истины как aX^eia не продумана ни гречес- ~° кой мыслью, ни тем более последующей философией. 5 Несокрытость — это во всем греческом бытии самое сокрытое для мысли, но вместе с тем то, что с самого 40
Unverborgenheit ist f iir das Denken das Verborgens- te im griechischen Dasein, aber zugleich das von f rtih an alles Anwesen des Anwesenden Bestimmende. Doch warum lassen wir es nicht bei dem We- 5 sen der Wahrheit bewenden, das uns inzwischen seit Jahrhunderten vertraut ist? Wahrheit bedeu- tet heute und seit langem die Obereinstimmung der Erkenntnis mit der Sache. Damit jedoch das Erken- nen und der die Erkenntnis ausformende und aussa- 10 gende Satz sich der Sache anmessen kann, damit demzuvor die Sache selbst fur den Satz verbindlich werden kann, muB doch die Sache selbst sich als sol- che zeigen. Wie soil sie sich zeigen, wenn sie selbst nicht aus der Verborgenheit herausstehen kann, 15 wenn sie selbst nicht im Unverborgenen steht? Der Satz ist wahr, indem er sich nach dem Unverborge- nen, d. h. nach dem Wahren, richtet. Die Wahrheit des Satzes ist immer und immer nur diese Richtig- keit. Die kritischen Wahrheitsbegriffe, die seit Des- 20 cartes von der Wahrheit als GewiBheit ausgehen, sind nur Abwandlungen der Bestimmung der Wahrheit als Richtigkeit. Dieses uns gelaufige Wesen der Wahr- heit, die Richtigkeit des Vorstellens, steht und fallt mit der Wahrheit als Unverborgenheit des Seienden. 25 Wenn wir hier und sonst die Wahrheit als Un- verborgenheit f assen, f luchten wir nicht nur zu ei- ner wortlicheren Ubersetzung eines griechischen Wortes. Wir besinnen uns auf das, was dem uns gelauf igen und darum vernutzten Wesen der Wahr- 30 heit im Sinne von Richtigkeit als Unerfahrenes und Ungedachtes zugrunde liegt. Man bequemt sich bisweilen zu dem Eingestandnis, daB wir natiirlich, um die Richtigkeit (Wahrheit) einer Aussage zu be- legen und zu begreifen, auf etwas zuruckgehen 35 muBten, was schon offenbar ist. Diese Vorausset- zung sei in der Tat nicht zu umgehen. Solange wir so reden und meinen, verstehen wir die Wahrheit immer nur als Richtigkeit, die zwar noch einer Vor- aussetzung bedarf, die wir selbst — der Himmel 40 mag wissen, wie und weshalb — nun einmal machen.
начала определяет пребывание всего налично пребы- вающего. Отчего же не довольствоваться нам существом ис- тины, ставшей привычной для нас за века? Истина еще и теперь, и уже с давних пор, обозначает согласие меж- 5 ду познанием и познаваемым. Но ведь само познавае- мое как таковое должно же показаться, явиться, с тем чтобы познание и суждение, формующее и высказыва- ющее это познание, могло примениться и примерить- ся к познаваемому и чтобы само познаваемое могло ю обладать обязательностью для суждения. Как же может показаться, явиться познаваемое, если оно не способ- но показываться наружу из несокрытости, если само оно не установилось в несокрытом? Суждение истин- но, когда оно направляется по несокрытому, то есть 15 по истинному. Истинность суждения всегда бывает та- кой, и только такой правильностью. Так называемые критические понятия об истине, исходящие, начиная с Декарта, из истины как достоверности, суть лишь преобразования определения истины как правильное- 20 ти. Эта привычная для нас сущность истины, правиль- ность представлений, целиком и полностью зависит от истины как несокрытости сущего. Если мы сейчас вообще понимаем истину как не- I о сокрытость, то мы не просто прибегаем к дословному 25 ~5 переводу греческого слова, мы задумываемся над всем х тем неосмысленным и непостигнутым, что лежит в ос- нове привычного для нас и потому уже издержанного х понимания сущности истины как правильности. Иног- Q да, впрочем, нисходят до того, чтобы признать, что для зо 1 подтверждения и для постижения правильности (исти- ны) высказывания, вполне естественно, нужно обра- ^Р титься к тому, что уже очевидно. Такую предпосылку х действительно нельзя обойти. Пока мы говорим и рас- §< суждаем так, мы все еще продолжаем понимать исти- 35 ф ну как некую правильность, которая, правда, требует 3 некоторой предпосылки, но бог весть, как и почему. "° Однако не сами мы предпосылаем несокрытость ^ сущего, но сама несокрытость сущего (бытие) перено- сит нас в такое бытийствование, что мы, представляя, 40
Aber nicht wir setzen die Unverborgenheit des Seienden voraus, sondern die Unverborgenheit des Seienden (das Sein) versetzt uns in ein solches Wesen, daB wir bei unserem Vorstellen immer in die Unver- 5 borgenheit ein- und ihr nachgesetzt bleiben. Nicht nur das, wonach eine Erkenntnis sich richtet, muB schon irgendwie unverborgen sein, sondern auch der ganze Bereich, in dem dieses «Sichrichten nach etwas» sich bewegt, und ebenso dasjenige, fur das eine Anmes- 10 sung des Satzes an die Sache offenbar wird, muB sich als Ganzes schon im Unverborgenen abspielen. Wir waren mit all unseren richtigen Vorstellungen nichts, wir konnten auch nicht einmal voraussetzen, es sei schon etwas, wonach wir uns richten, of fenbar, wenn 15 nicht die Unverborgenheit des Seienden uns schon in jenes Gelichtete ausgesetzt hatte, in das alles Seiende fur uns hereinsteht und aus dem es sich zuruckzieht. Aber wie geht das zu? Wie geschieht diese Wahr- heit als diese Unverborgenheit? Doch zuvor ist noch 20 deutlicher zu sagen, was diese Unverborgenheit selbst ist. Die Dinge sind und die Menschen, Geschenke und Opfer sind, Tier und Pflanze sind, Zeug und Werk sind. Das Seiende steht im Sein. Durch das 25 Sein geht ein verhulltes Verhangnis, das zwischen das Gotthafte und das Widergottliche verhangt ist. Vieles am Seienden vermag der Mensch nicht zu bewaltigen. Weniges nur wird erkannt. Das Be- kannte bleibt ein Ungefahres, das Gemeisterte ein 30 Unsicheres. Niemals ist das Seiende, wie es allzu- leicht scheinen mochte, unser Gemachte oder gar nur unsere Vorstellung. Bedenken wir dies Ganze • in Einem, dann fassen wir, so scheint es, alles, was ^ uberhaupt ist, wenn wir es auch roh genug fassen. 5 35 Und dennoch: iiber das Seiende hinaus, aber u> nicht von ihm weg sondern vor ihm her, geschieht "тз noch ein Anderes. Inmitten des Seienden im Ganzen west eine offene Stelle. Eine Lichtung ist. Sie ist, vom Seienden her gedacht, seiendei* als das Seiende. Die- 40 se offene Mitte ist daher nicht vom Seienden um- X
постоянно выставлены в несокрытость и зависим от нее. Не только то, по чему направляется познание, уже так или иначе неизбежно несокрыто, но и вся та об- ласть, в какой проходит это «направление познания», равным образом как и то познание, для которого оче- 5 видным становится это приспособление суждения к познаваемому, все это в целом необходимо уже должно разыгрываться в незатворенности. И со всеми нашими правильными представлениями мы ровным счетом никуда не ушли бы и даже не могли бы вообще предпо- i о сылать ничего такого, чем, как мы полагаем, направ- ляется наше познание, если бы несокрытость сущего еще прежде того не выставила нас в тот просвет, в ка- кой вступает и какой оставляет все сущее. Но как же это происходит? Как совершается исти- 15 на, будучи несокрытостью? Сначала нужно более от- четливо сказать, что такое сама несокрытость. Вещи суть и люди суть, дары и жертвоприношения суть, животные и растения суть, изделия и творения суть. Все сущее стоит в бытии. И через все бытие про- 20 ходит тайная занавесь, разделяющая, как сужденная им доля, все божеское и все противное богам. Многим, что есть среди сущего, не может овладеть человек. И лишь немногое познается им. Все известное остается извес- тным приблизительно, всякое владение — владение 25 непрочным. И сущее никогда не бывает, как очень легко может показаться, нашей поделкой или тем более нашим представлением. Если все это целое мы помыслим в его целокупности, тогда, как кажется, мы постигаем все, что только есть, сколь бы грубо мы ни постигали. зо Однако совершается и нечто иное — над сущим и поверх сущего, но не в сторону от него, а предшествуя ему. Посреди сущего в целом бытийствует открытое место. Это просвет. Если мыслить его, исходя из су- щего, то он бытийственнее всего сущего. Поэтому не 35 зияющая средина окружена сущим, а, напротив, про- светляющая средина окружает все сущее, кружа вокруг сущего, как ничто, которое мы почти не ведаем. Сущее лишь тогда может быть сущим, когда оно вступает и выступает в просветленность просвета. Толь- 40 6 Хайдеггер М.
schlossen, sondern die lichtende Mitte selbst umkreist wie das Nichts, das wir kaum kennen, alles Seiende. Das Seiende kann als Seiendes nur sein, wenn es in das Gelichtete dieser Lichtung herein- und hinaus- 5 steht. Nur diese Lichtung schenkt und verbiirgt uns Menschen einen Durchgang zum Seienden, das wir selbst nicht sind, und den Zugang zu dem Seien- den, das wir selbst sind. Dank dieser Lichtung ist das Seiende in gewissen und wechselnden MaBen 10 unverborgen. Doch selbst verborgen kann das Sei- ende nur im Spielraum des Gelichteten sein. Jegli- ches Seiende, das begegnet und mitgegnet, halt diese seltsame Gegnerschaft des Anwesens inne, indem es sich zugleich immer in eine Verborgen- 15 heit zuruckhalt. Die Lichtung, in die das Seiende hereinsteht, ist in sich zugleich Verbergung. Ver- bergung aber waltet inmitten des Seienden auf eine zwiefache Art. Seiendes versagt sich uns bis auf jenes Eine und 20 dem Anschein nach Geringste, das wir am ehesten treffen, wenn wir vom Seienden nur noch sagen konnen, daB es sei. Die Verbergung als Versagen ist nicht erst und nur die jedesmalige Grenze der Erkenntnis, sondern der Anfang der Lichtung des 25 Gelichteten. Aber Verbergung ist zugleich auch, freilich von anderer Art, innerhalb des Gelichte- ten. Seiendes schiebt sich vor Seiendes, das eine verschleiert das andere, jenes verdunkelt dieses, weniges verbaut vieles, vereinzeltes verleugnet al- 30 les. Hier ist das Verbergen nicht jenes einfache Versagen, sondern: das Seiende erscheint zwar, aber es gibt sich anders, als es ist. Dieses Verbergen ist das Verstellen. Wurde Seiendes nicht Seiendes verstellen, dann konnten 35 wir uns am Seienden nicht versehen und vertun, wir konnten uns nicht verlaufen und vergehen und vollends uns nie vermessen. DaB das Sei- ende als Schein trtigen kann, ist die Bedingung dafur, daB wir uns tauschen konnen, nicht um- 40 gekehrt.
ко про-свет дарует нам, людям, и обеспечивает доступ к сущему — к сущему, которое не то самое, что мы, и к сущему, которое есть мы сами. Благодаря просвету су- щее в известной, притом различной, мере бывает не- сокрытым. Да и сокрытым сущее может быть лишь в 5 просторах просветленного. Всякое сущее блюдет эту странную и своеобразную супротивность пребывания, притом постоянно удерживая себя в сокрытости. Про- свет, в который вступает сущее, есть в себе самом од- новременно и затворение. Затворение правит посреди ю сущего — притом двояким образом. Сущее отказывает нам в себе — за исключением только одного, по видимости самого малого, что мы скорее всего улавливаем, когда способны бываем ска- зать о сущем всего лишь то, что сущее есть. Сокрытие 15 как недопущение — это не только предел познания, не только такой-то предел, но и начало просветления про- светляемого. А одновременно сокрытие, хотя и иным способом, находится внутри просветленного. Сущее заслоняет сущее, одно затемняет другое, ближнее заго- 20 раживает дальнее, малое застилает великое, отдельное забывает все. И здесь сокрытие тоже не есть просто не- допущение — сущее, вообще говоря, является, но выда- ет себя за нечто иное по сравнению с тем, что оно есть. Такое сокрытие есть притворство. Если бы сущее 25 не заслоняло и не притворствовало, то и мы не могли бы проходить мимо сущего, пропускать его мимо глаз и мимо ушей, и мы не могли бы преступаться и уж тем более не могли бы забываться. Сущее может обманы- ваться, будучи видимостью, — вот условие того, что мы зо можем обманываться, а не наоборот. Сокрытие может быть недопущением, а может быть только притворением. И у нас никогда нет уве- ренности, заказывает ли себя сущее или притворяет. Само затворение затворяется и притворяется, затвор- 35 ствует и притворствует, а это значит: открытое место, просвет посреди сущего никогда не бывает раз и навсегда данной неизменной сценой, где вечно поднят занавес и где разыгрывается игра сущего. Напротив, просветле- ние и совершается только как такое двоякое сокрытие- 40 6*
Die Verbergung kann ein Versagen sein oder nur ein Verstellen. Wir haben nie geradezu die GewiBheit, ob sie das eine oder das andere ist. Das Verbergen verbirgt und verstellt sich selbst. Das 5 sagt: Die offene Stelle inmitten des Seienden, die Lichtung, ist niemals eine starre Buhne mit stan- dig auf gezogenem Vorhang, auf der sich das Spiel des Seienden abspielt. Vielmehr geschieht die Lichtung nur als dieses zwief ache Verbergen. Un- 10 verborgenheit des Seienden, das ist nie ein nur vorhandener Zustand sondern ein Geschehnis. Unverborgenheit (Wahrheit) ist weder eine Eigen- schaft der Sachen im Sinne des Seienden, noch eine solche der Satze. 15 Im nachsten Umkreis des Seienden glauben wir uns heimisch. Das Seiende ist vertraut, verlaBlich, geheuer. Gleichwohl zieht durch die Lichtung'ein standiges Verbergen in der Doppelgestalt des Vers- agens und des Versteilens. Das Geheure ist im 20 Grunde nicht geheuer; es ist un-geheuer. Das We- sen der Wahrheit, d. h. der Unverborgenheit, wird von einer Verweigerung durchwaltet. Dieses Ver- weigern ist jedoch kein Mangel und Fehler, als sei die Wahrheit eitel Unverborgenheit, die sich alles 25 Verborgenen entledigt hat. Konnte sie dieses, dann ware sie nicht mehr sie selbt. Zum Wesen der Wahr- heit als der Unverborgenheit gehort dieses Verwei- gern in der Weise des zwiefachen Verbergens. Die Wahrheit ist in ihrem Wesen Un-wahrheit. So sei 30 es gesagt, um in einer vielleicht befremdlichen Scharfe anzuzeigen, daB zur Unverborgenheit als Lichtung das Verweigern in der Weise des Verber- gens gehort. Der Satz: Das Wesen der Wahrheit ist die Unwahrheit, soil dagegen nicht sagen, die 35 Wahrheit sei im Grunde Falschheit. Ebensowenig meint der Satz, die Wahrheit sei niemals sie selbst, sondern sei, dialektisch vorgestellt, immer auch ihr Gegenteil. Die Wahrheit west als sie selbst, sofern das ver- 40 bergende Verweigern als Versagen erst aller Lichtung
затворение11. Несокрытость сущего никогда не бывает неким только наличествующим состоянием — несок- рытость сущего есть совершение. Несокрытость (исти- на) не есть ни свойство какого бы то ни было сущего, ни свойство суждений. 5 В самой ближайшей к нам округе сущего мы видим свой родной кров. Сущее здесь привычно и обыденно, это надежное, «бывалое» сущее. И все же сквозь про- свет сквозит постоянное затворение в двойном своем облике недопущения и притворства. Все «бывалое» в глу- ю бине своей небывалое — огромное, страшное. Сущностью истины, то есть несокрытости, правит отвергающая не- приступность. Такая отвергающая неприступность не есть какой-либо недостаток и недочет, как было бы, будь истина сплошной несокрытостью, опроставшейся 15 от всего затворенного. Если бы истина могла стать та- кой, она не была бы сама собой. Сущности истины, то есть несокрытости, принадлежит отвергающая неприс- тупность двоякого сокрытия. Истина в своей сущности есть нёистина. Итак, нужно сказать, сказать с чрезмер- 20 ной даже резкостью, что несокрытости как просветлению принадлежит отвергающая неприступность сокрытия. Однако суждение: сущность истины есть неистина — от- нюдь не утверждает, что истина в глубине своей есть ложь. Равным образом это суждение не подразумевает и 25 того, что истина никогда не бывает сама собой, а в со- гласии с представлениями диалектики всегда есть и своя противоположность. Истина бытийствует как она сама, коль скоро за- творяющая неприступность отказа определяет всякой зо 11 Сокрытие-затворение — подобным образом Хайдеггер трактует в статье «О сущности и понятии <pv<rig» фрагмент 93 Ге- раклита (см. Фрагменты ранних греческих философов, с. 193: «Владыка, чье прорицалище в Дельфах, и не говорит, и не утаи- вает, а подает знаки»). Согласно Хайдеггеру, предпочтительнее перевод, воспроизводящий напряженность полюсов в высказы- вании: «Оракул ни прямо открывает, ни попросту скрывает, но он открывает, скрывая, и скрывает, открывая» (Heidegger M. Wegmarken. 2. Aufl. Frankfurt a. M., 1978. S. 277).
die standige Herkunft, als Verstellen jedoch aller Lichtung die unnachlaBliche Scharfe der Beirrung zumiBt. Mit dem verbergenden Verweigern soil im Wesen der Wahrheit jenes Gegenwendige genannt 5 sein, das im Wesen der Wahrheit zwischen Lichtung und Verbergung besteht. Es ist das Gegeneinander des ursprunglichen Streites. Das Wesen der Wahr- heit ist in sich selbst der Urstreit, in dem jene offene Mitte erstritten wird, in die das Seiende hereinsteht 10 und aus der es sich in sich selbst zuruckstellt. Dieses Offene geschieht inmitten des Seienden. Es zeigt einen Wesenszug, den wir schon nannten. Zum Offenen gehort eine Welt und die Erde. Aber die Welt ist nicht einfach das Offene, was der Lichtung, die Erde 15 ist nicht das Verschlossene, was der Verbergung ent- spricht. Vielmehr ist die Welt die Lichtung der Bah- nen der wesentlichen Weisungen, in die sich alles Entscheiden fugt. Jede Entscheidung aber grundet sich auf ein Nichtbewaltigtes, Verborgenes, Beirrendes, 20 sonst ware sie nie Entscheidung. Die Erde ist nicht ein- fach das Verschlossene, sondern das, was als Sich- verschlieBendes auf geht. Welt und Erde sind je in sich ihrem Wesen nach streitig und streitbar. Nur als diese treten sie in den Streit der Lichtung und Verbergung. 25 Erde durchragt nur die Welt, Welt grundet sich nur auf die Erde, sofern die Wahrheit als der Urst- reit von Lichtung und Verbergung geschieht. Aber wie geschieht Wahrheit? Wir antworten: sie geschieht in wenigen wesentlichen Weisen. Eine dieser Wei- 30 sen, wie Wahrheit geschieht, ist das Werksein des Werkes. Aufstellend eine Welt und herstellend die Erde ist das Werk die Bestreitung jenes Streites, in dem die Unverborgenheit des Seienden im Ganzen, die Wahrheit, erstritten wird. 35 Im Dastehen des Tempels geschieht die Wahrheit. Dies meint nicht, hier werde etwas richtig dargestellt und wiedergegeben, sondern das Seiende im Ganzen wird in die Unverborgenheit gebracht und in ihr ge- halten. Halten heiBt urspriinglich huten. Im Gemalde 40 van Goghs geschieht die Wahrheit. Das meint nicht,
просветленности ее постоянное проистекание, а затво- ряющая неприступность притворствования отмеряет всякой просветленности неослабную остроту заблуж- дения. Затворяющей неприступностью названо здесь то противонаправленное, что заключено в сущности ис- 5 тины между просветом и сокрытием. Это противонап- равленное есть противостояние в изначальном споре. Сущность истины есть в себе самой первозданный спор, спор за открытую средину, куда вступает и откуда, ус- танавливаясь внутри себя самого, выступает все сущее, ю Эта открытость — она вершится посреди сущего. Ей присуща бытийная черта, которую мы уже назвали. Открытости принадлежат мир и земля. Но мир — это не просто открытое, соответствие просветлению, а зем- ля — не просто затворенная замкнутость, соответствие 15 сокрытию. Мир — это, напротив, просветление путей существенных правил, каким подчиняется любое ре- шение. А всякое решение, основывается на чем-то не- освоенном, сокрытом, вводящем в заблуждение, иначе оно не было бы решением. А земля — это не просто за- 20 творенность, а то, что раскрывается, будучи самозамкну- тостью. Мир и земля, каждое по себе, по своей сущности, спорят и оспариваются. И только так вступают они в спор просветления и сокрытия. I о Только мир пронизывает земля, и только на зем- 25 "8 ле зиждется мир — коль скоро истина совершается как х первозданный спор просветления и сокрытия. Но как же совершается истина? Наш ответ: она совершается немногими существенными способами. Один из спо- Q собов, которым совершается истина, есть бытие творе- зо 1 ния творением. Творение, восставляя мир и составляя землю, ведет спор за несокрытость сущего в целом, за ^£ истину. х Храм стоит на своем месте, и благодаря этому со- §< вершается истина. Это не значит, что нечто верно пе- 35 ф редается и воспроизводится, — здесь сущее в целом 3 приводится вовнутрь несокрытости и удерживается "° в ней. А удерживать — значит здесь хранить и быть ^ хранящим кровом. На картине Ван Гога совершается истина. Это не значит, что нечто наличествующее 40
hier werde etwas Vorhandenes richtig abgemalt, son- dern im Offenbarwerden des Zeugseins des Schuh- zeuges gelangt das Seiende im Ganzen, Welt und Erde in ihrem Widerspiel, in die Unverborgenheit. 5 Im Werk ist die Wahrheit am Werk, also nicht nur ein Wahres. Das Bild, das die Bauernschuhe zeigt, das Gedicht, das den romischen Brunnen sagt, bekunden nicht nur, was dieses vereinzelte Seiende als dieses sei, falls sie je bekunden, son- 10 dern sie lassen Unverborgenheit als solche im Be- zug auf das Seiende im Ganzen geschehen. Je einfacher und wesentlicher nur das Schuhzeug, je ungeschmuckter und reiner nur der Brunnen in ihrem Wesen aufgehen, umso unmittelbarer und 15 einnehmender wird mit ihnen alles Seiende seien- der. Dergestalt ist das sichverbergende Sein gelich- tet. Das so geartete Licht ftigt sein Scheinen ins Werk. Das ins Werk gef tigte Scheinen ist das Scho- ne. Schonheit ist eine Weise, wie Wahrheit als 20 Unverborgenheit west. Zwar ist jetzt das Wesen der Wahrheit nach einigen Hinsichten deutlicher gefaBt. Demzufolge mag klarer geworden sein, was im Werk am Wer- ke ist. Allein das jetzt sichtbare Werksein des Wer- 25 kes sagt uns immer noch nichts uber die nachste und aufdringliche Wirklichkeit des Werkes, uber das Dinghafte am Werk. Fast scheint es sogar, als hatten wir in der ausschlieBlichen Absicht, das In- sichstehen des Werkes selbst moglichst rein zu fas- 30 sen, daruber das Eine vollig iibersehen, daB ein Werk immer ein Werk, das will doch sagen, ein Gewirktes ist. Wenn etwas das Werk als Werk aus- zeichnet, dann gilt dies vom Geschaffensein des Werkes. Insofern das Werk geschaffen wird und о 35 das Schaffen eines Mediums bedarf, aus dem und сю in dem es schafft, kommt auch jenes Dinghafte ins "тэ Werk. Das ist unbestreitbar. Allein die Frage bleibt doch: wie gehort das Geschaffensein zum Werk? Dies laBt sich nur aufhellen, wenn ein Doppeltes 40 geklart ist: X
верно срисовано, но здесь открывается дельность башмаков — изделия, и таким образом сущее в це- лом, мир и земля в их противоборствовании, оказы- вается в несокрытости. В творении творится сама истина, следовательно, 5 не только вообще что-то истинное. Картина, являющая крестьянские башмаки, стихотворение, являющее в слове римский фонтан, — они не только изъявляют (если они что-то изъявляют), что есть такое-то сущее по отдельности, но они дают совершиться несокрыто- ю сти как таковой — в отношении к сущему в целом. Чем с большей простотой и существенностью расходится в своей сущности изделие — башмаки, чем чище и не- прикрашеннее расходится в своей сущности фонтан, с тем большей непосредственностью и привлекательно- 15 стью становится все сущее, множа свою бытийствен- ность. А тогда просветляется сокрывающееся бытие. Такая светлота встраивает свое сияние вовнутрь творе- ния. Сияние, встроенное вовнутрь творения, есть пре- красное. Красота есть способ, каким бытийствует 20 истина — несокрытость. Теперь, сущность истины постигнута с большей отчетливостью в некоторых своих аспектах. А потому, должно быть, стало яснее, что же творится в творении. Однако и теперь ставшее очевидным и зримым бытие 25 творения творением ничего не говорит нам о той дей- ствительности, что ближайшим образом навязывается нам в творении, — о вещном в творении. И может по- казаться, что в своем исключительном намерении с наивозможной чистотой постигнуть самостояние тво- зо рения в нем самом мы полностью упустили из виду то, что творение всегда остается творением, то есть чем-то сотворенным. Если что-то и отличает творение имен- но как творение, так это созданность. Коль скоро тво- рение создается, а созидание требует посредующего 35 материала, в котором и из которого создается творение, вовнутрь творения входит и вещность. Это бесспорно. Но все же остается вопрос: каким образом созданность принадлежит творению? Этот вопрос можно осветить, когда прояснятся два других: 40
1. Was heiBt hier Geschaf f ensein und Schaf f en im Unterschied zum Verfertigen und Angefertigtsein? 2. Welches ist das innerste Wesen des Werkes selbst, daraus allein erst sich ermessen laBt, inwie- 5 fern das Geschaffensein ihm zugehert und inwie- weit dieses das Werksein des Werkes bestimmt? Schaf fen ist hier immer in Beziehung auf das Werk gedacht. Zum Wesen des Werkes gehort das Gesche- hen der Wahrheit. Das Wesen des Schaffens bestim- Ю men wir im vorhinein aus seinem Bezug zum Wesen der Wahrheit als der Unverborgenheit des Seienden. Die Zugehorigkeit des Geschaf fenseins zum Werk kann nur aus einer noch ursprunglicheren Aufhellung des Wesens der Wahrheit ins Licht gestellt werden. Die 15 Frage nach der Wahrheit und ihrem Wesen kehrt wieder. Wir mussen sie noch einmal fragen, wenn der Satz, im Werk sei^iie Wahrheit am Werke, kerne bloBe Behauptung bleiben soil. Wir mussen jetzt erst wesentlicher fragen: in- 20 wiefern liegt im Wesen der Wahrheit ein Zug zu dergleichen wie einem Werk? Welchen Wesens ist die Wahrheit, daB sie ins Werk gesetzt werden kann oder unter bestimmten Bedingungen sogar ins Werk gesetzt werden muB, um als Wahrheit zu 25 sein? Das Ins-Werk-Setzen der Wahrheit bestimm- ten wir jedoch als das Wesen der Kunst. Die zuletzt gestellte Frage lautet daher: Was ist die Wahrheit, daB sie als Kunst gesche- hen kann oder sogar, geschehen muB? Inwiefern 30 gibt es die Kunst?
1. Что называется здесь созданностью и созидани- ем в отличие от изготовления и готовности? 2. Какова глубочайшая сущность самого творчества, которой только и можно измерить, в какой степени со- зданность принадлежит творению и в какой степени 5 она определяет бытие творения творением? Созидание всегда мыслится здесь в своей связи с творением. Сущности творения принадлежит совер- шение истины. Сущность созидания мы определяем наперед из сопряженности его с сущностью истины ю как несокрытости сущего. Принадлежность создан- ное™ творению может быть освещена только после того, как мы еще более изначально высветлим сущ- ность истины. Вновь встает вопрос об истине и о ее сущности. 15 Мы должны еще раз задаться этим вопросом, если только хотим, чтобы суждение: в творении творится истина — не осталось простым заверением. Мы должны теперь поставить свой вопрос еще бо- лее существенно: в какой степени в сущности истины 20 вообще заключено тяготение к чему-либо подобному творению? Какова сущность истины, если ее можно, а при определенных условиях даже должно полагать в творение, чтобы она оставалась истиной? Но ведь по- лагание истины в творение мы определили выше как 25 сущность искусства. Поэтому последний из поставлен- ных нами вопросов будет звучать теперь так: Что такое истина, что она может и даже должна со- вершаться как искусство? В какой степени вообще есть искусство? зо
Die Wahrheit Und Die Kunst Der Ursprung des Kunstwerkes und des Kunst- lers ist die Kunst. Der Ursprung ist die Herkunft des Wesens, worin das Sein eines Seienden west. Was ist die Kunst? Wir suchen ihr Wesen im wirklichen Werk. 5 Die Wirklichkeit des Werkes bestimmte sich aus dem, was im Werk am Werke ist, aus dem Geschehen der Wahrheit. Dieses Geschehnis denken wir als die Be- streitung des Streites zwischen Welt und Erde. In der gesammelten Bewegnis dieses Bestreitens west die 10 Ruhe. Hier grtindet das Insichruhen des Werkes. Im Werk ist das Geschehnis der Wahrheit am Werk. Aber was so am Werk ist, ist es doch im Werk. Demnach wird hier schon das wirkliche Werk als der Trager jenes Geschehens vorausgesetzt. Sogleich steht 15 wieder die Frage nach jenem Dinghaf ten des vorhan- denen Werkes vor uns. So wird denn endlich dies eine klar: Wir mogen dem Insichstehen des Werkes noch so eifrig nachfragen, wir verfehlen gleichwohl seine Wirklichkeit, solange wir uns nicht dazu ver- 20 stehen, das Werk als ein Gewirktes zu nehmen. Es so zu nehmen, liegt am nachsten; denn im Wort Werk horen wir das Gewirkte. Das Werkhafte des Werkes besteht in seinem Geschaffensein durch den Kiinst- ler. Es mag verwunderlich scheinen, daB diese nachst- 25 liegende und alles klarende Bestimmung des Werkes erst jetzt genannt wird. Das Geschaffensein des Werkes lafit sich aber offenbar nur aus dem Vorgang des Schaffens be- greifen. So mussen wir uns unter dem Zwang der 30 Sache doch dazu verstehen, auf die Tatigkeit des Kunstlers einzugehen, um den Ursprung des Kunst- werkes zu treffen. Der Versuch, das Werksein des
Истина И Искусство Исток художественного творения и художника есть искусство. Исток есть про-исхождение сущнос- ти, в какой бытийствует бытие такого-то сущего. Что есть искусство? Мы его сущность отыскиваем в дей- ствительном творении. Действительность искусства 5 определена была по тому, что творится в творении, по совершению истины. Это совершение мы мыслим как ведение спора мира и земли. В совокупной подвиж- ности оспаривания бытийствует покой. Здесь основа самопокоящегося творения. ю В творении творит совершение истины. Но что так творит в творении, то уже творится внутри творения. И тем самым уже предполагается, что действительное творение — носитель такого совершения. Немедленно вновь перед нами встает вопрос о вещности наличного 15 творения. И наконец, становится ясным одно: как бы усердно ни вопрошали мы о самостоянии творения, мы все равно пройдем мимо его действительности, если не согласимся рассматривать творение как творение, со- творенное в действительности, а рассматривать его так 20 напрашивается первым делом — ибо в слове «творение» мы расслышим сотворенность. Творческое в творении состоит в том, что оно создано художником. Может показаться весьма удивительным то, что это первым делом напрашивающееся, все проясняющее определе- 25 ние творения приводится у нас только теперь. Но созданность творения можно очевидным обра- зом понять, только исходя из самого протекания сози- дания. Итак, под давлением обстоятельств самого дела, мы, если мы хотим отыскать исток художественного зо творения, вынуждены все же согласиться с тем, чтобы обратиться к деятельности художника. Попытка опре-
Werkes rein aus diesem selbst zu bestimmen, er- weist sich als undurchfuhrbar. Wenn wir uns jetzt vom Werk abkehren und dem Wesen des Schaf f ens nachgehen, so mochten wir doch 5 jenes im Wissen behalten, was zuerst vom Bild der Bauernschuhe und dann vom griechischen Tempel gesagt wurde. Das Schaffen denken wir als ein Hervorbringen. Aber ein Hervorbringen ist auch die Anf ertigung von 10 Zeug. Das Handwerk, merkwurdiges Spiel der Spra- che, schafft freilich keine Werke, auch dann nicht, wenn wir das handwerkliche Erzeugnis, wie es notig ist, gegen die Fabrikware abheben. Wodurch unter- scheidet sich aber das Hervorbringen als Schaffen vom 15 Hervorbringen in der Weise der Anf ertigung? So leicht wir dem Wortlaut nach das Schaffen von Werken und das Anfertigen von Zeug auseinanderhalten, so schwer ist es, beide Weisen des Hervorbringens je in ihren eigenen Wesenszugen zu verfolgen. Dem nach- 20 sten Anschein f olgend, f inden wir in der Tatigkeit des Topfers und des Bildhauers, des Schreiners und des Malers dasselbe Verhalten. Das Werkschaffen verlangt aus sich das handwerkliche Tun. Die groBen Kiinstler schatzen das handwerkliche Konnen am hochsten. Sie 25 zuerst fordern seine sorgfaltige Pflege aus der vollen Beherrschung. Sie vor alien anderen muhen sich um die stets neue Durchbildung im Handwerk. Oft genug hat man schon darauf hingewiesen, daB die Griechen, die von Werken der Kunst einiges verstanden, dassel- 30 be Wort теку*) fiir Handwerk und Kunst gebrauchen und den Handwerker und den Kiinstler mit dem sel- ben Namen rex^irrjg benennen. Deshalb scheint es geraten, das Wesen des Schaf- 5 fens von seiner handwerklichen Seite her zu bestim- fc 35 men. Allein der Hinweis auf den Sprachgebrauch der g> Griechen, der ihre Erfahrung der Sache nennt, muB -§ uns nachdenklich machen. So ublich und so ein- .5 leuchtend der Hinweis auf die von den Griechen ge- pflogene Benenmmg von Handwerk und Kunst mit 40 demselben Wort те%уг) auch sein mag, er bleibt doch x
делить бытие творения творением лишь по самому тво- рению как таковому оказывается невыполнимой. Отвлекаясь теперь от творения и обращаясь к сущности созидания, мы все же хотели бы сохранить и знание всего того, что было сказано о написанных 5 крестьянских башмаках и затем о греческом храме. Созидать, думаем мы, значит производить на свет. Но ведь, изготовляя изделие, тоже производят. Од- нако ремесло, рукомесло, не создает творений — вот занимательная игра языка, — не создает, даже если ю положенным образом отличать ручную работу от фаб- ричного товара. Но почему же производить-созидать не то же самое, что производить-изготовлять; в чем тут отличие? Насколько легко мы на словах отделяем созидание творений и изготовление изделий, настоль- 15 ко же трудно проследить оба способа про-изведения в соответствующих им сущностных характеристиках. Если следовать видимости, то в деятельности гончара и скульптора, столяра и художника мы обнаруживаем одинаковую установку. Созидание творений само по 20 себе требует рукомесла. Большие художники превы- ше всего ценят рукомесленное умение. Именно они, в совершенстве владея своим ремеслом, требуют тща- тельного овладения таким умением. Именно они более других стараются о постоянном совершенствовании 25 умения. Очень часто указывали на то, что греки, знав- шие толк в творениях искусства, применяли одно и то же слово 7k<xyi\ как к ремеслу, так и к искусству, а ремесленника и художника одинаково именовали те%»1тцд. 30 Поэтому кажется уместным определить сущность созидания, исходя из ремесленной стороны. Но как раз указание на словоупотребление греков, которое дает х имя их постижению сути созидания, заставляет нас °< призадуматься. Сколь распространенным и сколь оче- 35 ф видным ни было бы указание на принятое у греков наи- 3 менование ремесла и искусства одним и тем же словом ТЭД">7, указание это все равно не перестает быть повер- хностным и сбивающим с толку; ибо теде/т? вовсе не обозначает ни ремесла, ни искусства и уж тем более не 40 "D
schief und oberflachlich; denn re%yr) bedeutet we- der Handwerk noch Kunst und vollends nicht das Technische im heutigen Sinne, meint uberhaupt niemals eine Art von praktischer Leistung. 5 Das Wort re%w) nennt vielmehr*eine Weise des Wissens. Wissen heiBt: gesehen haben, in dem wei- ten Sinne von sehen, der besagt: vernehmen des An- wesenden als eines solchen. Das Wesen des Wissens beruht fur das griechische Denken in der ahrj&eia, 10 d. h. in der Entbergung des Seienden. Sie tragt und leitet jedes Verhalten zum Seienden. Die чк<хуг\ ist als griechisch erfahrenes Wissen insofern ein Hervor- bringen des Seienden, als es das Anwesende als ein solches aus der Verborgenheit her eigens in die Un- 15 verborgenheit seines Aussehens vor bringt; ткуущ bedeutet nie die Tatigkeit eines Machens. Der Kunstler ist nicht deshalb ein теда/гпк, weil er auch ein Handwerker ist, sondern deshalb, weil sowohl das Her-steilen von Werken als auch das Her- 20 steilen von Zeug in jenem Hervor-bringen geschieht, das im vorhinein das Seiende von seinem Aussehen her in sein Anwesen vor-kommen laBt. Dies alles ge- schieht jedoch inmitten des eigen-wuchsig aufgehen- den Seienden, der cpvcrig. Die Benennung der Kunst 25 als T8%v>7 spricht keineswegs dafiir, daB das Tun des Kunstlers vom Handwerklichen her erfahren wird. Was am Werkschaffen wie handwerkliche Anferti- gung aussieht, ist anderer Art. Dieses Tun wird vom Wesen des Schaf fens bestimmt und durchstimmt und 30 bleibt in dieses auch einbehalten. An welchem Leitfaden, wenn nicht an dem des Handwerkes, sollen wir dann das Wesen des Schaf - fens denken? Wie anders als aus dem Hinblick auf ^ das zu-Schaffende, auf das Werk? Obwohl das S> 35 Werk erst im Vollzug des Schaf fens wirklich wird o> und so in seiner Wirklichkeit von diesem abhangt, U wird das Wesen des Schaffens vom Wesen des Werkes bestimmt. Wenngleich das Geschaffensein des Werkes zum Schaf fen einen Bezug hat, so muB 40 dennoch auch das Geschaf fensein so wie das Schaf- X
обозначает ничего технического в нашем теперешнем смысле, вообще не подразумевает какой-либо, разно- видности практического дела. Слово те%т), напротив, именует один из способов ведения. А ведение значит, что нечто уже увидено в 5 широком смысле слова «видеть», то есть значит, что нечто пребывающее воспринято, внято как таковое. Сущность ведения для греческой мысли покоится в aXffisia, или же в раскрытии, растворении сущего. На этом раскрытии основывается, им руководствуется ю любая установка к сущему. Ts%vt? как ведение, постиг- нутое в согласии с греками, есть, следовательно, про- изведение на свет некоего сущего в том смысле, что нечто пребывающее как таковое выносится из закры- тости в несокрытость его вида, выгляда; ts%vt? никогда 15 не обозначает какого-либо делания. Художник не потому техр'пуд, что он вместе с тем ремесленник, но потому, что как составление творения, так и составление изделия совершается как про-изведе- ние на свет, когда сущее, начиная с его вида, выгляда, 20 выдвигается в его наличное пребывание. Но все это совершается посреди самобытно растущего сущего — <pv<ng. Наименование искусства словом rewr) отнюдь не свидетельствует в пользу того, что деятельность художника постигается с ее ремесленной стороны. 25 Все, что в созидании творениям выглядит ремесленным изготовлением, на самом деле совсем иного рода. Такая деятельность насквозь определена сущностью созидания, она пронизана созиданием и погружена в него. зо Как же иначе, пользуясь какой руководящей ни- тью, следует нам мыслить сущность созидания, если не руководствуясь ремеслом? Если не глядя на само созидаемое, на творение? Хотя творение и обретает §< свою действительность, будучи созидаемым, и, следо- 35 ф вательно, в своей действительности зависит от доведе- 3 ния созидания до конца, все же сущность созидания определена сущностью самого творения. Пусть создан- ность творения сопряжена с деятельностью созида- ния, — и созданность и созидание равно необходимо 40 X "О
fen aus dem Werksein des Werkes bestimmt wer- den. Jetzt kann es uns auch nicht mehr verwun- dern, warum wir zunachst und langehin nur vom Werk handelten, um erst zuletzt das Geschaffens- 5 ein in den Blick zu bringen. Wenn dae Geschaf fens- ein so wesentlich zum Werk gehort, wie es auch aus dem Wort Werk herausklingt, dann mussen wir das, was sich bisher als Werksein des Werkes be- stimmen lieB, noch wesentlicher zu verstehen su- 10 chen. Aus dem Hinblick auf die erreichte Wesensum- grenzung des Werkes, wonach im Werk das Ge- schehnis der Wahrheit am Werke ist, konnen wir das Schaf fen als das Hervorgehenlassen in ein Her- 15 vorgebrachtes kennzeichnen. Das Werkwerden des Werkes ist eine Weise des Werdens und Gesche- hens der Wahrheit. In deren Wesen liegt alles. Aber was ist die Wahrheit, daB sie in dergleichen wie einem Geschaf fenen geschehen muB? Inwief ern hat 20 die Wahrheit aus dem Grunde ihres Wesens einen Zug zum Werk? LaBt sich dies aus dem bisher auf- gehellten Wesen der Wahrheit begreifen? Die Wahrheit ist Un-Wahrheit, insof ern zu ihr der Herkunf tsbereich des Noch-nicht-(des Un-)Ent- 25 borgenen im Sinne der Verbergung gehort. In der Un-verborgenheit als Wahrheit west zugleich das andere «Un-» eines zwiefachen Verwehrens. Die Wahrheit west als solche im Gegeneinander von Lichtung und zwiefacher Verbergung. Die Wahr- 30 heit ist der Urstreit, in dem je in einer Weise das Offene erstritten wird, in das alles hereinsteht und aus dem alles sich zuruckhalt, was als Seiendes sich zeigt und entzieht. Wann und wie immer die- ser Streit ausbricht und geschieht, durch ihn tre- 5> 35 ten die Streitenden, Lichtung und Verbergung, a* auseinander. So wird das Offene des Streitraumes "2 erstritten. Die Offenheit dieses Of fenen, d. h. die x Wahrheit, kann nur sein, was sie ist, namlich die- se Offenheit, wenn sie sich und solange sie sich 40 selbst in ihr Offenes einrichtet. Darum muB in die-
определены бытием творения творением. И теперь уж нас не удивит, что мы столь долго самым ближайшим образом занимались исключительно творением и только в самом конце в поле нашего зрения попала со- зданность. Если созданность, сотворенность столь су- 5 щественно принадлежит творению, как это можно расслышать в самом слове «творение», то нам остает- ся только в еще более существенном смысле понять то, что до сих пор удавалось определить как бытие тво- рения творением. ю Во взгляде на достигнутое нами сущностное огра- ничивание творения, в соответствии с которым в тво- рении творится совершение истины, мы можем охарактеризовать созидание как выпускание, вовнутрь про-изводимого. Становление творения творением — 15 это один из способов становления и совершения исти- ны. В сущности истины заключено все. Но что такое истина, что ей положено совершаться именно в сози- даемом? В какой степени из самих глубин истины идет это влечение к творению? Можно ли понять это исхо- 20 дя из самой сущности истины, насколько эта сущность прояснилась нам до сей поры? Истина есть неистина — постольку, поскольку ей принадлежит область еще не раскрытого — неоткровен- ного. В несокрытии-истине бытийствует и другое «нет» — 25 двоякое недопускание-запрет. Как таковая, истина бы- тийствует в противостоянии просветления и двоякого сокрытия. Истина есть извечный изначальный спор, в каком искони, одним из способов ведения спора, оспари- вается разверстость, в которую вступает и из которой вы- зо ступает все, что являет и утверждает себя как сущее, и все, что отказывает в себе как сущем. Когда бы и как бы ни разгорался и ни совершался этот спор, в споре этом расходятся до противостояния друг другу спорящие: про- светление и затворение. Так оспаривается разверстость 35 просторов этого спора. Открытость открытого, то есть истина, может быть только тогда тем, что она есть, то есть вот этой открытостью, когда она устрояет себя и Доколе она устрояет себя вовнутрь своей открытости. И потому внутри открытости искони должно быть не- 40
sem Offenen je ein Seiendes sein, worin die Of- fenheit ihren Stand und ihre Standigkeit nimmt. Indem die Offenheit das Offene besetzt, halt sie dieses offen und aus. Setzen und Besetzen sind 5 hier uberall aus dem griechischeu Sinn der Mtnq gedacht, die ein Aufstellen im Unverborgenen meint. Mit dem Hinweis auf das Sicheinrichten der Offenheit in das Offene ruhrt das Denken an einen 10 Bezirk, der hier noch nicht auseinandergelegt wer- den kann. Nur dieses sei angemerkt, daB, wenn das Wesen der Unverborgenheit des Seienden in irgend einer Weise zum Sein selbst gehort (vgl. Sein und Zeit § 44), dieses aus seinem Wesen her den Spiel- 15 raum der Offenheit (die Lichtung des Da) gesche- hen laBt und ihn als solches einbringt, worin jegliches Seiende in seiner Weise aufgeht. Wahrheit geschieht nur so, daB sie in dem durch sie selbst sich offnenden Streit und Spiel- 20 raum sich einrichtet. Weil die Wahrheit das Ge- genwendige von Lichtung und Verbergung ist, deshalb gehort zu ihr das, was hier die Einrichtung genannt sei. Aber die Wahrheit ist nicht zuvor ir- gendwo in den Sternen an sich vorhanden, um 25 sich dann nachtraglich sonstwo im Seienden un- terzubringen. Dies ist schon deshalb unmoglich, weil doch erst die Offenheit des Seienden die Moglichkeit eines Irgendwo und einer von Anwesen- dem erfullten Statte ergibt. Lichtung der Offenheit 30 und Einrichtung in das Offene gehoren zusammen. Sie sind das selbe eine Wesen des Wahrheitsge- schehens. Dieses ist in mannigfaltigen Weisen ^ geschichtlich. Eine wesentliche Weise, wie die Wahrheit sich 5 35 in dem durch sie eroffneten Seienden einrichtet, оэ ist das Sich-ins-Werk-setzen der Wahrheit. Eine 1? andere Weise, wie Wahrheit west, ist die staat- x grundende Tat. Wieder eine andere Weise, wie Wahrheit zum Leuchten kommt, ist die Nahe des- 40 sen, was schlechthin nicht ein Seiendes ist, sondern
кое сущее, в каком открытость обретает свое стояние и свое постоянство. Открытость, располагаясь в этом от- крытом месте, содержит это сущее в его разверстом пре- бывании и выставляет его наружу, на свет. Полагание и располагание повсюду мыслится здесь в согласии со 5 смыслом греческого слова Semg, которое подразумевает восставление внутри несокрытости. Указывая же на открытость, устрояющуюся вовнутрь открытого, мысль затрагивает такую область, какая еще не может быть разобрана здесь. Поэтому отметим толь- ю ко одно: если сущность незатворенности сущего хотя бы каким-либо образом принадлежит самому бытию (ср. Бытие и время, § 44), то бытие само по себе, исходя из своей сущности, допускает, чтобы совершилось поле разверстости (просветление места «здесь»), и размеща- 15 ет его как такое поле, в котором всякое сущее распус- кается-расцветает в своем своеобразии. Истина совершается только одним способом, а именно она устрояет себя в споре, открывающемся из- за нее же самой, в поле ведения этого спора. Поскольку 20 истина есть противонаправленность просветления и зат- ворения, то ей принадлежит устроение, — назовем это так. Но до этого истина не наличествует где-то как та- ковая, скажем на небесах, чтобы только потом размес- титься еще где-нибудь среди сущего. Это уже потому 25 невозможно, что только из разверстости сущего следует возможность какого бы то ни было размещения, любого «где-то», возможность места, исполненного налично пребывающим. Просветление разверстости и устроение вовнутрь разверстости принадлежат друг другу и взаимо- зо связаны. Это единая сущность совершающейся истины. И совершение это, слагаясь в историческое совершение, совершается многообразными способами. Одним из существенных способов, каким истина устрояется в разверзаемом ею сущем, есть способ тво- 35 рящейся в творении истины, полагающейся вовнутрь творения. Другой способ, каким бытийствует истина, есть деяние, закладывающее основы государства. Еще один способ, когда начинает светиться истина, есть близость такого сущего, какое, вообще говоря, уже не 40
das Seiendste des Seienden. Wieder eine andere Weise, wie Wahrheit sich grundet, ist das wesent- liche Opfer. Wieder eine andere Weise, wie Wahr- heit wird, ist das Fragen des Denkers, das als 5 Denken des Seins dieses in seiner Prag-wiirdigkeit nennt. Dagegen ist die Wissenschaf t kein urspriing- liches Geschehen der Wahrheit, sondern jeweils der Ausbau eines schon offenen Wahrheitsbereiches und zwar durch das Auffassen und Begriinden 10 dessen, was in seinem Umkreis sich an moglichem und notwendigem Richtigen zeigt. Wenn und so- f ern eine Wissenschaf t iiber das Richtige hinaus zu einer Wahrheit und d. h. zur wesentlichen Enthul- lung des Seienden als solchen kommt, ist sie Philo- 15 sophie. Weil es zum Wesen der Wahrheit gehort, sich in das Seiende einzurichten, um so erst Wahrheit zu werden, deshalb liegt im Wesen der Wahrheit der Zug zum Werk als einer ausgezeichneten Moglichkeit der 20 Wahrheit, inmitten des Seienden selbst seiend zu sein. Die Einrichtung der Wahrheit ins Werk ist das Hervorbringen eines solchen Seienden, das vor- dem noch nicht war und nachmals nie mehr wer- den wird. Die Hervorbringung stellt dieses Seiende 25 dergestalt ins Offene, daB das zu Bringende erst die Offenheit des Offenen lichtet, in das es her- vorkommt. Wo die Hervorbringung eigens die Offenheit des Seienden, die Wahrheit, bringt, ist das Hervorgebrachte ein Werk. Solches Hervor- 30 bringen ist das Schaffen. Als dieses Bringen ist es eher ein Empfangen und Entnehmen inner- halb des Bezuges zur Unverborgenheit. Worin besteht demzufolge dann das Geschaffensein? Es sei durch zwei wesentliche Bestimmungen ver- 35 deutlicht. Die Wahrheit richtet sich ins Werk. Wahrheit west nur als der Streit zwischen Lichtung und Verbergung in der Gegenwendigkeit von Welt und Erde. Die Wahrheit will als dieser Streit von 40 Welt und Erde ins Werk gerichtet werden. Der
есть что-либо сущее, но есть сущее из сущего. И еще один способ, каким полагается основа для истины, есть существенная жертва. Еще один способ, каким стано- вится истина, есть вопрошающее мышление, которое мыслит бытие и дает имя достойному вопрошания бы- 5 тию. Наука же, напротив, не есть изначальное совер- шение истины, но каждый раз есть разрабатывание уже разверстой области истины, а именно разрабатывание ее путем постижения и обоснования всего правильно- го как правильного возможного и правильного необ- ю ходимого, что появляется в округе истины. Если же наука, выходя за пределы правильного, приходит к ис- тине и, таким образом, к существенному обнажению сущего как такового, она есть философия — в той мере, в какой она приходит к истине. 15 Поскольку сущности истины принадлежит устро- ение вовнутрь сущего и только так истина становится истиной, в сущности истины заключено влечение к тво- рению как особо отмеченной возможности, чтобы ис- тина была сущей среди сущего. 20 Устроение истины вовнутрь творения есть произ- ведение на свет такого сущего, какого до сих пор еще не бывало и какого никогда не будет впредь. Это про- изводимое сущее таким образом ставится в просторы разверстого, что только это самое производимое — под- 25 лежащее изведению — и просветляет разверстость про- сторов разверстого, в которое оно выходит. Когда такое производимое, сущее само по себе, есть изведение раз- верстое™ сущего, истины, произведенное бывает тво- рением. Так производить — значит созидать, творить, зо Будучи таким изведением, произведение есть скорее восприятие и изъятие в пределах сопряженности с не- затворенностью. Но в чем же состоит тогда созданность, х сотворенность? Ее можно пояснить двумя существен- §< ными характеристиками. 35 S Истина направляет себя вовнутрь творения. Исти- 3 на бытийствует только как спор между просветлением и затворением в противонаправленное™ мира и зем- ли. Истина, будучи спором мира и земли, внутренне стремится к тому, чтобы быть направленной вовнутрь 40 -о
Streit soil in einem eigens hervorzubringenden Seienden nicht behoben, auch nicht bloB unter- gebracht, sondern aus diesem eroffnet werden. Dieses Seiende muB daher in sich die Wesenszu- 5 ge des Streites haben. In dem Streit wird die Ein- heit von Welt und Erde erstritten. Indem eine Welt sich offnet, stellt sie einem geschichtlichen Menschentum Sieg und Niederlage, Segen und Fluch, Herrschaf t und Knechtschaf t zur Entschei- 10 dung. Die aufgehende Welt bringt das noch Un- entschiedene und MaBlose zum Vorschein und eroffnet so die verborgene Notwendigkeit von MaB und Entschiedenheit. Indem aber eine Welt sich offnet, kommt die 15 Erde zum Ragen. Sie zeigt sich als das alles Tragen- de, als das in sein Gesetz Geborgene und standig SichverschlieBende. Welt verlangt ihre Entschie- denheit und ihr MaB und laBt das Seiende in das Offene ihrer Bahnen gelangen. Erde trachtet, tra- 20 gend-aufragend sich verschlossen zu halten und alles ihrem Gesetz anzuvertrauen. Der Streit ist kein RiB als das AufreiBen einer bloBen Kluft, sondern der Streit ist die Innigkeit des Sichzu- gehorens der Streitenden. Dieser RiB reiBt die Ge- 25 genwendigen in die Herkunft ihrer Einheit aus dem einigen Grunde zusammen. Er ist GrundriB. Er ist Auf-riB, der die Grundzuge des Aufgehens der Lichtung des Seienden zeichnet. Dieser RiB laBt die Gegenwendigen nicht auseinanderbersten, 30 er bringt das Gegenwendige von MaB und Grenze in den einigen UmriB. Die Wahrheit richtet sich als Streit in ein her- vorzubringendes Seiendes nur so ein, daB der ^ Streit in diesem Seienden eroffnet, d. h. dieses S 35 selbst in den RiB gebracht wird. Der RiB ist das o> einheitliche Gezuge von AufriB und GrundriB, "5 Durch- und UmriB. Die Wahrheit richtet sich im Seienden ein, so zwar, daB dieses selbst das Offe- ne der Wahrheit besetzt. Dieses Besetzen aber 40 kann nur so geschehen, daB sich das Hervorzu- 0) x
творения. Поэтому спор не прекращается и не затуха- ет в таком сущем, какое особо производится для это- го, и спор не просто размещается в таком сущем, но спор как раз разгорается и разверзается изнутри тако- го сущего. Такое сущее должно поэтому внутри себя 5 обладать сущностными чертами спора. Это спор за един- ство мира и земли. Мир, разверзаясь, предоставляет че- ловечеству в его историческом совершении решать, изберет ли оно победу или поражение, благословение или проклятие, господство или рабство. Мир, распус- ю каясь-расцветая, выводит на свет все нерешенное и безмерное и тем разверзает затворенную необходимость меры и решимости. Но как только разверзается мир, земля вздымается, пронизывая его. Она выявляется как земля, все держа- 15 щая на себе, замыкающаяся в свой закон и постоянно затворяющаяся. Мир жаждет ее решимости и ее меры и дает сущему выйти в разверстость ее путей. Земля, все держащая на себе, земля вздымающаяся, тревожится тем, чтобы пребывать в своей замкнутой затворенности и все 20 поверять своему закону. Спор — это не разрыв просто в смысле рва; спор — это углубленная проникновенность взаимной приверженности спорящих сил друг другу. Этот разрыв срывает противонаправленные силы с их мест, вовлекая их вовнутрь происхождения их единства 25 из единого основания. Такой разрыв есть рассекающий разъем их цельности. Такой разрыв есть взрезающий росчерк, расчерчивающий основные черты просветления сущего. Этот разрыв не дает распасться, взорвавшись, противонаправленным силам, но все противонаправлен- зо ное мере и пределу приводит к единству очертания. Истина, будучи спором, устрояется в производи- мом сущем только так, что внутри этого сущего раз- х верзается спор, то есть само это сущее приводится к §< разрыву и расколу. Такой разрыв есть единое сцепле- 35 S ние черт взрывающегося росчерка и рассекающего 3 разъема. Истина устрояется в сущем так, что само это ~° сущее располагается в разверстости. Но такое распола- 5 гание может совершаться только одним способом, а именно так, что производимое, то есть разрыв, доверя- 40
bringende, der RiB, dem SichverschlieBenden, das im Offenen ragt, anvertraut. Der RiB muB sich in die ziehende Schwere des Steins, in die stumme Harte des Holzes, in die dunkle Glut der Farben 5 zuruckstellen. Indem die Erde dten RiB in sich zuriicknimmt, wird der RiB erst in das Of f ene her- gestellt und so in das gestellt, d. h. gesetzt, was als SichverschlieBendes und Behutendes ins Offe- ne ragt. 10 Der in den RiB gebrachte und so in die Erde zuruckgestellte und damit f estgestellte Streit ist die Gestalt. Geschaffensein des Werkes heiBt: Festge- stelltsein der Wahrheit in die Gestalt. Sie ist das Gefuge, als welches der RiB sich ftigt. Der gefugte 15 RiB ist die Fuge des Scheinens der Wahrheit. Was hier Gestalt heiBt, ist stets aus jenem Stellen und Ge-stell zu denken, als welches das Werk west, in- sofern es sich auf- und herstellt. Im Werkschaffen muB der Streit als RiB in die 20 Erde zuriickgestellt, die Erde selbst muB als das SichverschlieBende hervorgestellt und gebraucht werden. Dieses Brauchen aber verbraucht und miB- braucht die Erde nicht als einen Stoff, sondern es befreit sie erst zu ihr selbst. Dieses Brauchen der 25 Erde ist ein Werken mit ihr, das zwar so aussieht wie das handwerkliche Verwenden von Stoff. Da- her stammt der Anschein, das Werkschaffen sei auch handwerkliche Tatigkeit. Dies ist es niemals. Aber es bleibt immer ein Brauchen der Erde im 30 Feststellen der Wahrheit in die Gestalt. Dagegen ist die Anf ertigung des Zeuges nie unmittelbar die Erwirkung des Geschehens der Wahrheit. Fertigs- ein des Zeuges ist Geformtsein eines Stoffes und ^ zwar als Bereitstellung fur den Gebrauch. Fertigs- <5 35 ein des Zeuges heiBt, daB dieses iiber sich selbst o) hinweg dahin entlassen ist, in der Dienlichkeit auf- "3 zugehen. x Nicht so das Geschaffensein des Werkes. Das wird deutlich aus dem zweiten Kennzeichen, das 40 hier angefuhrt sein mag.
ется замыкающейся затворенности, которая, вздыма- ясь, пронизывает разверстость. Разрыв должен уходить в гнетущую тяжесть камня, в немотствующую упорность дерева, в темный жар красок. Когда земля вбирает назад в себя разрыв, этот разрыв впервые составляется как 5 разрыв вовнутрь разверстости и, таким образом, впер- вые ставится, то есть полагается, вовнутрь того, что, будучи самозамыкающимся, будучи хранящим кровом, вздымаясь, пронизывает открытость. Спор, введенный в разрыв и тем самым поставлен- ю ный назад на землю и этим упроченный, есть устойчи- вый облик. Созданность творения означает упроченность истины в облике. Облик есть строй, в какой встраивает- ся разрыв. Встроенный разрыв есть крепь светящейся истины. То, что названо здесь обликом, следует мыс- 15 лить в согласии с тем стоянием, устоем, в качестве чего бытийствует творение, как только оно восставляется и составляется. В созидании творения спор как разрыв должен ста- виться назад, вовнутрь земли, а сама земля, земля за- 20 мыкающаяся, должна выставляться на свет и должна использоваться. Но пользование землей не использует землю до конца, как используется до конца вещество, а как раз освобождает землю для ее бытия самой собой. Пользование землей есть работа с ней, и все это выглядит 25 как употребление вещества ремесленником. Отсюда видимость, будто созидание творения тоже ремеслен- ная деятельность. Однако оно никогда не бывает тако- вой — и все равно остается пользованием землей, прочно полагающим истину вовнутрь устойчивого об- зо лика. А изготовление изделия, напротив, никогда не бывает непосредственно действием, которое вело бы к совершению истины. Изготовленность изделия есть х сформованность вещества — оно тем самым становится °< готовым к использованию. Если изделие изготовлено, 35 ф это значит, что оно, пренебрегая самим собой, готово к jg тому, чтобы до конца разойтись в своей служебное™. Но не так обстоит дело с созданностью творений. Это прояснит вторая характерная его черта, которую мы укажем сейчас. 40 -о
Das Fertigsein des Zeuges und das Geschaf- fensein des Werkes kommen miteinander darin uberein, daB sie ein Hervorgebrachtsein ausma- chen. Aber das Geschaffensein des Werkes hat 5 gegenuber jeder anderen Hervorttringung darin sein Besonderes, daB es in das Geschaf f ene mit hin- eingeschaffen ist. Aber gilt solches nicht von jedem Hervorgebrachten und irgendwie Entstandenen? Jedem Hervorgebrachten ist, wenn je etwas, doch 10 das Hervorgebrachtsein mitgegeben. GewiB, aber im Werk ist das Geschaffensein eigens in das Ge- schaf fene hineingeschaffen, so daB es aus ihm, dem so Hervor gebrachten, eigens hervorragt. Wenn es so steht, dann mussen wir auch das Geschaffens- 15 ein eigens am Werk erfahren konnen. Das Hervorkommen des Geschaffenseins aus dem Werk meint nicht, am Werk soil merklich wer- den, daB es von einem groBen Kunstler gemacht sei. Das Geschaf fene soil nicht als Leistung eines 20 Konners bezeugt und dadurch der Leistende in das offentliche Ansehen gehoben werden. Nicht das N. N. fecit soil bekanntgegeben, sondern das einfache «factum est»12 soil im Werk ins Offene gehalten werden: dieses, daB Unverborgenheit des Seienden 25 hier geschehen ist und als dieses Geschehene erst geschieht; dieses, daB solches Werk ist und nicht vielmehr nicht ist. Der AnstoB, daB das Werk als dieses Werk ist und das Nichtaussetzen dieses un- scheinbaren StoBes macht die Bestandigkeit des 30 Insichruhens am Werk aus. Dort, wo der Kunstler und der Vorgang und die Umstande der Entste- QP hung des Werkes unbekannt bleiben, tritt dieser • StoB, dieses «DaB» des Geschaffenseins am reins- ^ ten aus dem Werk hervor. S 35 Zwar gehort auch zu jedem verfugbaren und o> im Gebrauch befindlichen Zeug, «daB» es angefer- "5 tigt ist. Aber dieses «DaB» tritt am Zeug nicht x heraus, es verschwindet in der Dienlichkeit. Je 40 12 «Такой-то сделал» (лат.); «Сделано» (лат.)
Готовность изделия и созданность творения сходят- ся в том, что составляют ту или иную произведенность. Но у созданности творения есть та особенность по 1 сравнению с любым другим произведенным, что создан- ность создавалась в самом создавании. Однако не верно 5 ли это и в отношении всего произведенного, в отноше- нии вообще всего, что возникло тем или иным спосо- бом? Ведь всему, что произведено, если и придано что-либо, то именно произведенность. Это верно, но в творении его созданность прямо-таки особо создана во- i о внутрь самого же созданного, а потому она, эта создан- ность., прямо-таки выступает наружу из него. Если так обстоит дело, то мы, безусловно, можем постигнуть на примере самого же творения, что такое созданность. Если созданность выходит наружу в самом творе- 15 нии, то это вовсе не означает, будто в самом творении должно бросаться в глаза, что оно создано великим ху- дожником. Совсем не требуется, чтобы созданное сви- детельствовало о великом достижении большого мастера и чтобы в результате этого сам мастер поднялся в глазах 20 общества. Совсем не нужно, чтобы стало известно: N. N fecit, но в творении должно удерживаться в просто- рах разверстого самое простое: factum est12, именно то, что здесь совершилась несокрытость и что совершив- шееся еще только совершается, именно то, что вообще 25 есть такое творение, а не, напротив, не есть. Побужде- ние к тому, чтобы творение было и чтобы оно было именно таким-то творением, — это никогда не прекра- щающееся неприметное побуждение составляет посто- янство самопокоящегося внутри самого себя творения, зо Как раз тогда, когда не известны ни художник, ни об- стоятельства, при каких возникло творение, как раз там это внезапное и непременное побуждение в самом чи- х стом своем виде выступает из творения. §< Правда, и всякому находящемуся в распоряжении 35 ф и употреблении изделию тоже принадлежит такое побуж- 3 дение. Но оно не выступает в изделии наружу, а, напро- тив, исчезает в служебное™. Чем удобнее и сподручнее изделие, тем менее заметным бывает, например, что вот это — такой-то молот, тем полнее все годное для дела 40 "D
handlicher ein Zeug zur Hand ist, umso unauffal- liger bleibt es, daB z. B. ein solcher Hammer ist, umso ausschlieBlicher halt sich das Zeug in seinem Zeugsein. Oberhaupt konnen wir an jedem Vor- 5 handenen bemerken, daB es ist; aber dies wird auch nur vermerkt, um alsbald nach der Art des Gewohnlichen vergessen zu bleiben. Was aber ist gewohnlicher als dieses, daB Seiendes ist? Im Werk dagegen ist dieses, daB es als solches ist, das 10 Ungewohnliche. Das Ereignis seines Geschaffen- seins zittert im Werk nicht einfach nach, sondern das Ereighishafte, daB das Werk als dieses Werk ist, wirft das Werk vor sich her und hat es stan- dig um sich geworfen. Je wesentlicher das Werk 15 sich offnet, umso leuchtender wird die Einzigkeit dessen, daB es ist und nicht vielmehr nicht ist. Je wesentlicher dieser StoB ins Offene kommt, umso befremdlicher und einsamer wird das Werk. Im Hervorbringen des Werkes liegt dieses Darbrin- 20 gen des «daB es sei». Die Frage nach dem Geschaffensein des Wer- kes sollte uns dem Werkhaften des Werkes und damit seiner Wirklichkeit naher bringen. Das Ge- schaffensein enthullte sich als das Festgestellt-sein 25 des Streites durch den RiB in die Gestalt. Dabei ist das Geschaffensein selbst eigens in das Werk ein- geschaffen und steht als der stille StoB jenes «DaB» ins Offene. Aber auch im Geschaffensein erschopft sich die Wirklichkeit des Werkes nicht. Wohl da- 30 gegen setzt uns der Hinblick auf das Wesen des Geschaf f enseins des Werkes in den Stand, jetzt den Schritt zu vollziehen, auf den alles bisher Gesagte zustrebt. Je einsamer das Werk, festgestellt in die Ge- 35 stalt, in sich steht, je reiner es alle Bezuge zu den Menschen zu losen scheint, umso einfacher tritt der StoB, daB solches Werk ist, ins Offene, umso wesentlicher ist das Ungeheure auf gestoBen und das bislang geheuer Scheinende umgestoBen. 40 Aber dieses vielfaltige StoBen hat nichts Gewalt-
пребывает в своем бытии годной вещью. Вообще во всем том, что наличествует, можно заметить, что оно есть; но если это и замечают, то лишь для того, чтобы тут же, в согласии со всем обыденным, забыть об этом. Но есть ли что-нибудь более обыденное и обыкновенное, чем то, 5 что сущее есть? А в творении, напротив, именно то са- мое, что оно есть, есть как такое-то творение, — самое необыкновенное. И в творении не просто трепетно дро- жит отзвук всей необычайности этого события, создан- ности творения, но именно эту самую необычайность ю события своей созданности, что оно как творение есть, и есть вот это творение, само творение постоянно про- брасывает вперед себя и искони постоянно разбрасывало и разбрасывает вокруг себя. Чем существеннее развер- зается творение, тем ярче светит вся исключительность 15 этого события — что творение есть, а не, наоборот, не есть. И чем существеннее это побуждение входит в раз- верстость, тем более странным и тем более одиноким становится творение. В произведении на свет творения заключено это приношение: оно есть. 20 Вопрос о созданности творения должен был при- близить нас к творческому в творении и тем самым к его действительности. Созданность раскрылась как упроченность спора вовнутрь устойчивого облика по- средством разрыва-раскола. При этом сама созданность 25 создана особо, создана вовнутрь самого творения и, как непременное побуждение к его бытию, выступает в просторы разверстости. Но и созданностью не исчер- пывается действительность творения. Однако взгляд на сущность созданности творения делает теперь возмож- зо ным для нас осуществление того шага, к которому стре- мится все сказанное до сих пор. Чем более одиноко творение, стоящее в себе самом и упроченное в своем облике, чем полнее это творение разрешает, кажется, все свои связи с людьми, тем про- 35 ще выступает в разверстость непременное побуждение к бытию такого творения, тем существеннее раздвига- ется этим побуждением небывалая громадность и тем существеннее опрокидывается толчком этого побужде- ния все казавшееся до сих пор привычно-«бывалым». 40
sames; denn je reiner das Werk selbst in die durch es selbst erdffnete Offenheit des Seienden entruckt ist, umso einfacher ruckt es uns in diese Offenheit ein und so zugleich aus dem Gewohn- 5 lichen heraus. Dieser Verruckung folgen, heiBt: die gewohnten Bezuge zur Welt und zur Erde verwandeln und fortan mit allem gelauf igen Tun und Schatzen, Kennen und Blicken ansichhalten, um in der im Werk geschehenden Wahrheit zu 10 verweilen. Die Verhaltenheit dieses Verweilens laBt das Geschaffene erst das Werk sein, das es ist. Dieses: das Werk ein Werk sein lassen, nennen wir die Bewahrung des Werkes. Fur die Bewah- rung erst gibt sich das Werk in seinem Geschaf- 15 fensein als das wirkliche, d. h. jetzt: werkhaft anwesende. So wenig ein Werk sein kann, ohne geschaf f en zu sein, so wesentlich es die Schaffenden braucht, so wenig kann das Geschaffene selbst ohne die 20 Bewahrenden seiend werden. Wenn aber ein Werk die Bewahrenden nicht findet, nicht unmittelbar so findet, daB sie der im Werk geschehenden Wahrheit entsprechen, dann heiBt dies keineswegs, das Werk sei auch Werk 25 ohne die Bewahrenden. Es bleibt immer, wenn anders es ein Werk ist, auf die Bewahrenden be- zogen, auch dann und gerade dann, wenn es auf die Bewahrenden erst nur wartet und deren Ein- kehr in seine Wahrheit erwirbt und erharrt. Sogar 30 die Vergessenheit, in die das Werk fallen kann, ist nicht nichts; sie ist noch ein Bewahren. Sie zehrt vom Werk. Bewahrung des Werkes heiBt: • Innestehen in der im Werk geschehenden Of fen- ^ heit des Seienden. Die Instandigkeit der Bewah- o 35 rung aber ist ein Wissen. Wissen besteht jedoch го nicht im bloBen Kennen und Vorstellen von et- "5 was. Wer wahrhaft das Seiende weiB, weiB, was x er inmitten des Seienden will. Das hier genannte Wollen, das weder ein Wis- 40 sen erst anwendet, noch zuvor beschlieBt, ist aus
Но нет ничего насильственного в этом многократном побуждении; ибо чем чище само творение отрешено вовнутрь разверзаемой им самим разверстости сущего, тем с большей простотой вдвигает оно нас в эту раз- верстость, исторгая нас из обычного. И тронуться, тро- 5 нуться с места, будучи послушным этому вдвиганию и исторжению, значит преобразовать все обычные связи и отношения к миру и земле и впредь оставлять про себя все свои привычные дела и оценки, чтобы спокойно пре- бывать внутри истины, совершающейся в творении. И ю только затаенность неторопливого пребывания позво- ляет созданному впервые стать творением, таким, како- во оно. Допускать, чтобы творение было творением, — значит охранять его. Лишь для охранения творение в своей созданности предстает как творение деиствитель- 15 ное, то есть как сотворенно-пребывающее. И если творение вообще не может быть, не будучи созданным, и если оно существенно нуждается в своих создателях, то созданное равным образом не может стать сущим, если не будет охраняющих его. 20 Но если творение не находит для себя охранителей, не находит сразу же и непосредственно тех, кто соответ- ствовал бы истине, совершающейся внутри творения, то отсюда вовсе не следует, будто творение останется творением и помимо и без охраняющих его. Творение, 25 если только это творение, сопряжено с охраняющими его — сопряжено и тогда, и прежде всего тогда, когда оно только еще дожидается охраняющих его и когда оно только еще добивается того, чтобы они вступили внутрь его истины, томясь по ним. Даже забвение, какое мо- зо жет стать уделом творения, не есть ничто; и забвение не перестает быть охранением. Забвение живет творени- ем. Охранять творение значит замирать в разверстости сущего, совершающейся внутри творения. А настоя- тельность сохранения есть ведение. Ведение состоит, 35 однако, не в простом знании чего-то или в простом представлении о чем-то. Кто подлинно изведал сущее, тот изведал, чего он хочет, находясь среди сущего. Упомянутое здесь хотение, воление, — оно ни пользуется просто данным знанием, ни приводит его 40 7 Хайдеггер М.
der Grunderfahrung des Denkens in Sein und Zeit gedacht. Das Wissen, das ein Wollen, und das Wollen, das ein Wissen bleibt, ist das ekstatische Sicheinlassen des existierenden Menschen in die 5 Unverborgenheit des Seins. Die in Sein und Zeit gedachte Ent-schlossenheit ist nicht die decidierte Aktion eines Subjekts, sondern die Eroffnung des Daseins aus der Befangenheit im Seienden zur Offenheit des Seins. In der Existenz geht jedoch 10 der Mensch nicht erst aus einem Inneren zu ei- nem DrauBen hinaus, sondern das Wesen der Existenz ist das ausstehende Innestehen im we- senhaften Auseinander der Lichtung des Seien- den. Weder in dem zuvor genannten Schaffen, 15 noch in dem jetzt genannten Wollen ist an das Leisten und an die Aktion eines sich selbst als Zweck setzenden und anstrebenden Subjektes gedacht. Wollen ist die nuchterne Ent-schlossenheit des 20 existierenden Obersichhinausgehens, das sich der Offenheit des Seienden als der ins Werk gesetzten aussetzt. So bringt sich die Instandigkeit in das Gesetz. Bewahrung des Werkes ist als Wissen die nuchterne Instandigkeit im Ungeheuren der im 25 Werk geschehenden Wahrheit. Dieses Wissen, das als Wollen in der Wahr- heit des Werkes einheimisch wird und nur so ein Wissen bleibt, nimmt das Werk nicht aus seinem Insichstehen heraus, zerrt es nicht in den Um- 30 kreis des bloBen Erlebens und setzt das Werk nicht herab in die Rolle eines Erlebniserregers. Die Bewahrung des Werkes vereinzelt die Men- schen nicht auf ihre Erlebnisse, sondern riickt sie ein in die Zugehorigkeit zu der im Werk gesche- 35 henden Wahrheit und griindet so das Fiir- und Mit-einandersein als das geschichtliche Ausste- hen des Da-seins aus dem Bezug zur Unverbor- genheit. Vollends ist das Wissen in der Weise des Bewahrens fern von jener nur geschmacklerischen 40 Kennerschaft des Formalen am Werk, seiner
предварительно к завершению, — мыслится в согласии с фундаментальным постижением мышления в Бытии и времени. Ведение как воление и воление как ведение — это человек в своем экзистировании экстатически впус- кает самого себя вовнутрь несокрытости бытия. Реши- 5 мость, как она мыслилась в Бытии и времени, не есть предрешенно-решительный поступок какого-либо субъекта, но есть раскрытие человеческого здесьбытия, выходящего из своей полоненности сущим и переходя- щего к разверстое™ бытия. Однако в своем экзистирова- i о нии человек не выходит изнутри наружу — уже сама сущность экзистирования есть открытое наружу, обнару- живающееся, стояние внутри сущностного расторжения всего, как это присуще просветлению сущего. Здесь нет и мысли о поступках, достижениях и действиях какого бы 15 то ни было субъекта, полагающего себя самого в качестве цели и преследующего такую цель, — ни тогда, когда речь шла о созидании, ни теперь, когда речь идет о волении. Воление есть трезвая решимость, то есть отрешен- ность экзистирующего выхода вовне себя самого — 20 предоставление себя открытости сущего, положенной вовнутрь творения. Так настойчивость приводит себя вовнутрь положенного — вовнутрь закона. Охранение творения в его истине, есть как ведение, трезвая настой- чивость стояния внутри небывалой громадности исти- 25 ны, совершающейся в творении. Это ведение, будучи волением, укрывается в исти- не творения и только поэтому остается ведением. Такое ведение не изымает творение из его самостояния в себе самом, не стягивает его в округу простого переживания зо и не низводит творение до роли простого возбудителя переживаний. Охранение творения не разъединяет лю- дей, ограничивая каждого кругом его переживаний, но оно вводит людей вовнутрь их общей принадлежности истине, совершающейся в творении, и так полагает ос- 35 нову для их совместного бытия друг с другом и друг для друга; такое бытие есть исторически совершающееся обнаруживание здесьбытия и выставление себя наружу изнутри сопряженности с несокрытостью. И наконец ведение по способу охранения далеко от вкусовщины, 40 7*
Qualitaten und Reize an sich. Wissen als Gese- hen-haben ist ein Entschiedensein; ist Innestehen in dem Streit, den das Werk in den RiB gefugt hat. 5 Die Weise der rechten Bewahrung des Werkes wird erst und allein durch das Werk selbst mitge- schaffen und vorgezeichnet. Die Bewahrung ge- schieht in verschiedenen Stufen des Wissens mit je verschiedener Reichweite, Bestandigkeit und Hel- lo ligkeit. Wenn Werke dem bloBen KunstgenuB dar- geboten werden, ist noch nicht erwiesen, daB sie als Werke in der Bewahrung stehen. Sobald jener StoB ins Ungeheure im Gelaufi- gen und Kennerischen abgefangen wird, hat um 15 die Werke schon der Kunstbetrieb begonnen. Selbst die sorgfaltige Oberlieferung der Werke, die wissenschaftlichen Versuche zu ihrer Rtick- gewinnung erreichen dann nie mehr das Werks- ein selbst, sondern nur eine Erinnerung daran. 20 Aber auch diese kann dem Werk noch eine Stat- te bieten, von der aus es Geschichte mitgestaltet. Die eigenste Wirklichkeit des Werkes kommt da- gegen nur da zum Tragen, wo das Werk in der durch es selbst geschehenden Wahrheit bewahrt 25 wird. Die Wirklichkeit des Werkes ist aus dem We- sen des Werkseins in den Grundztigen bestimmt. Jetzt konnen wir die einleitende Frage wieder aufnehmen: Wie steht es mit jenem Dinghaften 30 am Werk, das seine unmittelbare Wirklichkeit verburgen soil? Es steht so, daB wir jetzt die Fra- ge nach dem Dinghaften am Werk nicht mehr • fragen; denn solange wir darnach fragen, neh- ^ men wir das Werk sogleich und im vorhinein <5 35 endgultig als einen vorhandenen Gegenstand. го Auf diese Weise fragen wir nie vom Werk her 1? sondern von uns aus. Von uns, die wir dabei das x Werk nicht ein Werksein-lassen, es vielmehr als Gegenstand vorstellen, der in uns irgendwelche 40 Zustande bewirken soil.
от разборчивого знания всего Формального в творении, его качеств и красот как таковых. Ведение есть изве- данность и увиденность, а потому есть уже решенность и разрешенность: настойчивое стояние внутри спора, введенного творением внутрь разрыва-раскола. 5 Способ правого охранения творения в его истине сотворяется и преднамечается лишь самим творением. Охранение совершается на разных ступенях ведения, где соответствующим образом различествуют широта, постоянство и степень ясности ведения. Если творения ю предлагаются просто для художественного наслажде- ния ими, то этим еще не доказано, что они охраняются тут именно как творения. Как только тот самый прорыв в небывалую огром- ность улавливается и гасится привычным восприятием 15 и разборчивым вкусом, вокруг творения уже скаплива- ются суета и предприимчивость художественной жизни. И тогда даже самая тщательная забота о сохранности тво- рений и научные попытки заново освоить их и овладеть ими уже не достигают самого бытия творения творени- 20 ем, но достигают лишь воспоминания о нем. Но даже и таковое может еще предоставить творению место, где оно наряду со всем прочим складывает облик совершающей- ся истории. Однако самая подлинная действительность творения выявляется лишь тогда, когда творение сохра- 25 няется в истине, совершаемой им же самим. Действительность творения определена в основных своих чертах по сущности бытия творения творением. И теперь мы снова можем вернуться к поставленному в самом начале вопросу: как же обстоит дело с той вещ- зо ностью творения, которая служит залогом его непос- редственной действрггельности? Дело обстоит так, что мы уже не задаемся этим вопросом о вещности, свой- ственной творению; ибо как только мы спрашиваем о §< вещности творения, мы заведомо берем творение как 35 ф некий наличный предмет. А тогда мы спрашиваем, ис- 3 ходя уже не из творения, а из нас самих. Из нас — и мы "° уже не даем творению быть творением, а представляем ^ его себе как предмет, который должен вызвать в нас такие-то и такие-то состояния. 40 X
Was jedoch an dem als Gegenstand genomme- nen Werk so aussieht wie das Dinghafte im Sinne der gelauf igen Dingbegrif f e, das ist, vom Werk her erfahren, das Erdhafte des Werkes. Die Erde ragt 5 ins Werk, weil das Werk als solcfies west, worin die Wahrheit am Werke ist, und weil Wahrheit nur west, indem sie sich in ein Seiendes einrichtet. An der Erde als der wesenhaft sich verschlieBenden findet aber die Offenheit des Of f enen seinen hoch- 10 sten Widerstand und dadurch die Statte seines standigen Standes, darein die Gestalt festgestellt werden muB. Dann war es doch tiberflussig, auf die Frage nach dem Dinghaften des Dinges einzugehen? Keineswegs. 15 Zwar laBt sich aus dem Dinghaften nicht das Werk- haf te bestimmen, dagegen kann aus dem Wissen vom Werkhaften des Werkes die Frage nach dem Ding- haften des Dinges auf den rechten Weg gebracht werden. Das ist nichts Geringes, wenn wir uns erin- 20 nern, daB jene von altersher gelaufigen Denkweisen das Dinghafte des Dinges iiberfallen und eine Aus- legimg des Seienden im Ganzen zur Herrschaf t brin- gen, die ebenso zur Wesenserf assung des Zeuges und des Werkes untuchtig bleibt, weil sie gegen das ur- 25 spriingliche Wesen der Wahrheit blind macht. Fur die Bestimmung der Dingheit des Dinges reicht weder der Hin: blick auf den Trager von Ei- genschaften zu, noch jener auf die Mannigfaltig- keit des sinnlich Gegebenen in seiner Einheit, noch 30 gar der auf das fiir sich vorgestellte Stoff-Form- Gefuge, das dem Zeughaften entnommen ist. Der maB- und gewichtgebende Vorblick fiir die Ausle- gung des Dinghaften der Dinge muB auf die Zu- gehorigkeit des Dinges zur Erde gehen. Das Wesen 35 der Erde als des zu nichts gedrangten Tragenden- SichverschlieBenden enthiillt sich jedoch nur im Hineinragen in eine Welt, in der Gegenwendigkeit beider. Dieser Streit ist festgestellt in die Gestalt des Werkes und wird durch dieses offenbar. Was 40 vom Zeug gilt, daB wir das Zeughafte des Zeuges
То же, что в творении, взятом как предмет, выгля- дит вещностью в смысле привычных понятий о вещи, — это, если исходить в своем постижении из творения, есть земность творения. Земля, пронизывая творение, высится в нем, ибо творение как таковое бытийствует 5 лишь в том, внутри чего творится истина, а истина бы- тийствует лишь постольку, поскольку устрояет себя вовнутрь чего-либо сущего. Но именно в земле — сущ- ностно замыкающейся — открытость открытого встре- чает величайшее себе противостояние и вследствие этого ю обретает здесь место для своего постоянного стояния, в котором должен быть упрочен устойчивый облик. Так, значит, вообще излишне было заниматься вопросом о вещности вещи? Нет, не излишне. Правда, творческое не определить вещным — зато, напротив, 15 исходя из ведения творческого в творении, можно на- править по верному пути вопрос о вещности вещи. И это немало, если вспомнить, что распространен- ные с давних времен способы мышления застают врасплох вещность вещи и дают воспреобладать та- 20 кому истолкованию сущего в целом, какое неприме- нимо ни для постижения сущности изделия, ни для постижения сущности творения, равно как делает нас невосприимчивыми к изначальной сущности ИСТИНЫ. 25 Для определения вещности вещи недостаточно ни взгляда на носителя свойств, ни взгляда на многообра- зие чувственно-данного в его единстве, ни даже взгля- да на сопряженность вещества и формы, взятую саму по себе и заимствованную у изделия. Предваряющий зо взгляд на истолкование вещного в вещах, задающий меру и вес такого истолкования, должен обратиться к принадлежности вещи — земле. А сущность земли как х земли, все держащей на себе и затворяющейся, ни к §< чему не знающей напора, обнажается, однако, лишь по- 35 5 стольку, поскольку земля своим вздыманием пронизы- J вает мир, поскольку есть противонаправленность земли и мира. Их спор упрочен в облике творения и в нем ста- новится явным. Как дельность изделия мы постигли через творение, так постигаем мы и вещность вещи. 40 "О
erst eigens durch das Werk erf ahren, gilt auch vom Dinghaften des Dinges. Dafi wir vom Dinghaften nie geradezu und wenn, dann nur unbestimmt wissen, also des Werkes bedurfen, das zeigt mit- 5 telbar, daB im Werksein des Werkes das Gescheh- nis der Wahrheit, die Eroffnung des Seienden am Werk ist. Aber, so mochten wir schlieBlich entgegnen, muB denn das Werk nicht seinerseits und zwar von 10 seinem Geschaffenwerden und fur dieses in einen Bezug zu den Dingen der Erde, zur Natur gebracht sein, wenn anders es das Dinghafte triftig ins Of- fene rucken soil? Einer, der es wissen muBte, Alb- recht Durer, sagt doch jenes bekannte Wort: «Denn 15 wahrhaftig steckt die Kunst in der Natur, wer sie heraus kann reiBen, der hat sie.» ReiBen heiBt hier Herausholen des Risses und den RiB reiBen mit der ReiBfeder auf dem ReiBbrett. Aber sogleich brin- gen wir die Gegenfrage: wie soil der RiB herausge- 20 rissen werden, wenn er nicht als RiB und d. h., wenn er nicht zuvor als Streit von MaB und Un- maB durch den schaffenden Entwurf ins Offene gebracht wird? GewiB steckt in der Natur ein RiB, MaB und Grenze und ein daran gebundenes Her- 25 vorbringenkonnen, die Kunst. Aber ebenso gewiB ist, daB diese Kunst in der Natur erst durch das Werk of f enbar wird, weil sie ursprunglich im Werk steckt. Die Bemuhung um die Wirklichkeit des Wer- 30 kes soil den Boden bereiten, damit wir am wirkli- chen Werk die Kunst und ihr Wesen finden. Die Frage nach dem Wesen der Kunst, der Weg des ^ Wissens von ihr, soil erst wieder auf einen Grund ^ gebracht werden. Die Antwort auf die Frage ist wie Й 35 jede echte Antwort nur der auBerste Auslauf des o> letzten Schrittes einer langen Folge von Frageschrit- 12 ten. Jede Antwort bleibt nur als Antwort in Kraft, solange sie im Fragen verwurzelt ist. Die Wirklichkeit des Werkes ist uns aus seinem 40 Werksein nicht nur deutlicher, sondern zugleich ф x
Если мы никогда ничего прямо не знаем о вещном, а если и знаем, то только неопределенно, и следовательно, испытываем потребность в творении, то это опосредован- но показывает нам, что в бытии творения творением тво- рится совершение истины, разверзание сущего. 5 Однако, в конце концов, возможно такое возраже- ние: разве творение — еще прежде всякого созидания и ради этого своего созидания — не должно быть со своей стороны приведено в некоторую сопряженность с вещами земли, с природой, чтобы оно должным об- ю разом вдвинуло вещное в открытость? Один из тех, кому положено было знать об этом, Альбрехт Дюрер, говорит об этом известные слова: «Ибо поистине ис- кусство таится в природе, и кто сумеет вырвать его от- туда, у того оно и будет». Вырвать же значит здесь изъять 15 разрыв, изъять его наружу и вовне, значит чертить взре- зающую и рассекающую черту и резать доску и рисовать расчленяющий и разнимающий рисунок. Но тотчас же возникает вопрос: а как же можно вырвать разрыв, вы- рвать его наружу и вовне, если созидающее набрасыва- 20 ние еще не внесло его вовнутрь открытого, не внесло его как спор меры и безмерности? Конечно, в природе таится разрыв, таятся мера и предел и таится неотде- лимая от них искусность — умение производить на свет, то есть искусство. Однако верно и то, что искусство это 25 становится очевидным и явным в природе лишь бла- годаря творению, поскольку искусство изначально та- ится в творении. Упорные усилия выяснения действительности тво- рения призваны подготовить почву для того, чтобы в зо действительном творении найти искусство и его сущ- ность. И вопрос о сущности искусства, путь ведения о нем должен быть прежде всего вновь поставлен на проч- х ное основание. Ответ же на этот вопрос, как и всякий ^< подлинный ответ, есть только самая крайняя точка са- 35 ф мого последнего шага длинной череды отдельных ша- J гов-вопросов. Всякий ответ лишь до тех пор остается в силе как ответ, пока он укоренен в вопрошании. Действительность творения, когда мы стали исхо- дить из бытия творения творением, не только стала для 40 "О
wesentlich reicher geworden. Zum Geschaffensein des Werkes gehoren ebenso wesentlich wie die Schaffenden auch die Bewahrenden. Aber das Werk ist es, was die Schaffenden in ihrem Wesen 5 ermoglicht und aus seinem Wesen die Bewahren- den braucht. Wenn die Kunst der Ursprung des Werkes ist, dann heiBt das, sie laBt das wesenhaft Zusammengehorige am Werk, Schaffende und Be- wahrende, in seinem Wesen entspringen. Was aber 10 ist die Kunst selbst, daB wir sie mit Recht einen Ursprung nennen? Im Werk ist das Geschehnis der Wahrheit und zwar nach der Weise eines Werkes am Werk. Dem- nach wurde im voraus das Wesen der Kunst als das is Ins-Werk-Setzen der Wahrheit bestimmt. Doch die- se Bestimmung ist bewuBt zweideutig. Sie sagt einmal: Kunst ist das Feststellen der sich einrich- tenden Wahrheit in die Gestalt. Das geschieht im Schaf fen ak dem Hervor-bringen der Unverborgen- 20 heit des Seienden. Ins-Werk-Setzen heiBt aber zugleich: in Gang- und ins Geschehen-Bringen des Werkseins. Das geschieht als Bewahrung. Also ist die Kunst: die schaf fende Bewahrung der Wahrheit im Werk. Dann ist die Kunst ein Werden und Ge- ls schehen der Wahrheit. Dann entsteht die Wahrheit aus dem Nichts? In der Tat, wenn mit dem Nichts das bloBe Nicht des Seienden gemeint und wenn dabei das Seiende als jenes gewohnlich Vorhande- ne vorgestellt ist, was hernach durch das Dastehen 30 des Werkes als das nur vermeintlich wahre Seiende an den Tag kommt und erschuttert wird. Aus dem Vorhandenen und Gewohnlichen wird die Wahrheit niemals abgelesen. Vielmehr geschieht die Eroff- ^ nung des Offenen und die Lichtung des Seienden о 35 nur, indem die in der Geworfenheit cinkommende o) Offenheit entworfen wird. 1? Wahrheit als die Lichtung und Verbergung des x Seienden geschieht, indem sie gedichtet wird. Alle Kunst ist als Geschehenlassen der Ankunft der 40 Wahrheit des Seienden als eines solchen im Wesen
нас более ясной и отчетливой, но стала и существенно более богатой и полной. Созданное™ творения столь же существенно, сколь и созидающие, принадлежат охраня- ющие его. Но все же именно творение в своей сущности создает возможность для того, чтобы были созидатели, 5 и именно творение по самой своей сущности нуждается в охранителях. И если искусство есть исток творения, то это значит, что сущностно сопринадлежные в творении созидание и охранение истекают из его сущности, воз- никая в ней. Но что же такое само искусство, если мы по ю праву можем называть его истоком? В творении творится совершение истины — творит- ся по способу творения. И поэтому сущность искусства с самого начала была определена как творящаяся в творении истина, полагающаяся вовнутрь творения. 15 Но это определение сознательно двусмысленно. Оно, во-первых, гласит: искусство — это упрочение исти- ны, устрояющейся в устойчивый облик. Это соверша- ется в созидании-произведении несокрытости сущего. Но полагать вовнутрь творения вместе с тем значит 20 давать ход бытию творения творением, давать совер- шаться бытию творения творением. А это совершается как охранение. Следовательно, искусство есть сози- I х дающее охранение истины в творении. Тогда иску ест- ^ во есть становление и совершение истины. Так истина 25 g возникает, значит, из ничего? Да, на самом деле из ни- s чего, если только «ничто» разуметь как простое «нет» х и если сущее, которого «нет», представлять как самое Я обычное, наличествующее сущее, которое затем, бла- "п годаря непоколебимому стоянию творения на своем зо 5 месте, выявляется в своей мнимой истинности и бы- ° вает потрясено как таковое. Из наличного и обычно- ф го никогда не вычитать истины. Напротив, раскрытие х открытого, просветление сущего совершается так, и % только так, что набрасываема бывает разверстость, 35 S прибывающая в брошенности. 3 Истина как просветление и затворение сущего со- ~° вершается, будучи слагаема поэтически. Все искусст- 5 во — дающее прибывать истине сущего как такового — в своем существе есть поэзия. Сущность искусства, внут- 40
Dichtung. Das Wesen der Kunst, worin das Kunst- werk und der Kunstler zumal beruhen, ist das Sich- ins-Werk-setzen der Wahrheit. Aus dem dichtenden Wesen der Kunst geschieht es, daB sie inmitten des 5 Seienden eine offene Stelle aufschfagt, in deren Offenheit alles anders ist wie sonst. Kraft des ins Werk gesetzten Entwurfes der sich uns zuwerfen- den Unverborgenheit des Seienden wird durch das Werk alles Gewohnliche und Bisherige zum Unsei- 10 enden. Dieses hat das Vermogen, das Sein als MaB zu geben und zu wahren, eingebuBt. Dabei ist das Seltsame, daB das Werk in keiner Weise auf das bisherige Seiende durch kausale Wirkungszusam- menhange einwirkt. Die Wirkung des Werkes be- 15 steht nicht in einem Wirken. Sie beruht in einem aus dem Werk geschehenden Wandel der Unverborgen- heit des Seienden und das sagt: des Seins. Dichtung aber ist kein schweifendes Ersinnen des Beliebigen und kein Verschweben des bloBen 20 Vorstellens und Einbildens in das Unwirkliche. Was die Dichtung als lichtender Entwurf an Un- verborgenheit auseinanderf altet und in den Rifi der Gestalt vorauswirft, ist das Offene, das sie gesche- hen laBt und zwar dergestalt, daB jetzt das Offene 25 erst inmitten des Seienden dieses zum Leuchten und Klingen bringt. Im Wesensblick auf das We- sen des Werkes und seinen Bezug zum Geschehnis der Wahrheit des Seienden wird fraglich, ob das Wesen der Dichtung, und das sagt zugleich des 30 Entwurfes, von der Imagination und Einbildungs- kraft her hinreichend gedacht werden kann. Das jetzt in seiner Weite, aber deshalb nicht unbestimmt erf ahrene Wesen der Dichtung sei hier als ein Frag-wurdiges festgehalten, das es erst zu 5 35 bedenken gilt. o) Wenn alle Kunst im Wesen Dichtung ist, dann "2 mussen Baukunst, Bildkunst, Tonkunst auf die Poesie zuruckgefuhrt werden. Das ist reine Will- kur. GewiB, solange wir meinen, die genannten 40 Kunste seien Abarten der Sprachkunst, falls wir die x
ри которой покоится художественное творение и по- коится художник, есть творящаяся истина, полагающа- яся вовнутрь творения. Поэтическая сущность такова, что искусство раскидывает посреди сущего открытое место, и в этой открытости все является совсем иным, 5 необычным. В силу того, что вовнутрь творения полага- ется набросок несокрытости сущего, бросающейся нам в глаза, все обычное и бывалое становится, через посред- ство творения, не-сущим. Все же не-сущее утрачивает тем самым способность даровать и хранить бытие как ю мера. При этом замечательно то, что творение никоим образом не воздействует на сущее, бывшее до тех пор, через какие-либо причинные отношения. Действен- ность творения не состоит в каком-либо воздействии. Она покоится в совершающемся изнутри самого тво- 15 рения преобразовании несокрытости сущего, а это зна- чит — в преобразовании несокрытости бытия. Но поэзия — это не бескрайне растекающееся измыс- ливание всего произвольного и те ускользание воображе- ния и представления в пределы недействительного. Вся 20 та несокрытость, какую развертывает и раскладывает поэзия как просветляющий набросок, вся та несокры- тость, какую поэзия с самого начала вбрасывает внутрь I х разрыва устойчивого облика, — это открытость, которой 3 поэзия дает совершиться, притом так, что открытость 25 § только теперь, обретаясь среди сущего, приводит все это х сущее к свечению и звону. В сущностном взгляде на сущ- s ность творения и его сопряженность с совершающейся р истиной сущего становится сомнительным, может ли до- "о статочно полно мыслиться сущность поэзии, а значит, изо N набрасывания, если исходить из фантазии и воображения. ° Но именно эта самая сущность поэзии, постигнутая ф теперь в своей широте, что не значит — неопределенно, х должна быть закреплена здесь именно как то достой- §< ноевопрошания, что только еще предстоит осмыслить. 35 ф Если все искусство по своей сущности — это поэзия, 3 то тогда все искусства, зодчество, живопись, музыку, ~° надлежит сводить к поэзии, то есть к искусству слова. А 5 это чистейший произвол. Однако лишь до тех пор, пока мы полагаем, что названные искусства суть разновид- 40
Poesie durch diesen leicht miBdeutbaren Titel kenn- zeich-nen diirf en. Aber die Poesie ist nur eine Wei- se des lichtenden Entwerfens der Wahrheit, d. h. des Dichtens in diesem weiteren Sinne. Gleichwohl 5 hat das Sprachwerk, die Dichtung im engeren Sin- ne, eine ausgezeichnete Stellung im Ganzen der Ktinste. Um das zu sehen, bedarf es nur des rechten Be- griffes von der Sprache. In der landlaufigen Vorstel- 10 lung gilt die Sprache als eine Art von Mitteilung. Sie dient zur Unterredung und Verabredung, allgemein zur Verstandigung. Aber die Sprache ist nicht nur und nicht erstlich ein lautlicher und schriftlicher Ausdruck dessen, was mitgeteilt werden soil. Sie 15 befordert das Offenbare und Verdeckte als so Ge- meintes nicht nur erst in Wortern und Satzen weiter, sondern die Sprache bringt das Seiende als ein Sei- endes allererst ins Offene. Wo keine Sprache west, wie im Sein von Stein, Pflanze und Tier, da ist auch 20 keine Of fenheit des Seienden und demzuf olge auch keine solche des Nichtseienden und des Leeren. Indem die Sprache erstmals das Seiende nennt, bringt solches Nennen das Seiende erst zum Wort und zum Erscheinen. Dieses Nennen ernennt das 25 Seiende zu seinem Sein aus diesem. Solches Sagen ist ein Entwerf en des Lichten, darin angesagt wird, als was das Seiende ins Offene kommt. Entwerfen ist das Auslosen eines Wurfes, als welcher die Un- verborgenheit sich in das Seiende als solches 30 schickt. Das entwerfende Ansagen wird sogleich zur Absage an alle dumpfe Wirrnis, in der sich das Seiende verhullt und entzieht. Das entwerfende Sagen ist Dichtung: die Sage c der Welt und der Erde, die Sage vom Spielraum ф 35 ihres Streites und damit von der Statte aller Nahe o> und Ferae der Gotter. Die Dichtung ist die Sage der Un-verborgenheit des Seienden. Die jeweilige Sprache ist das Geschehnis jenes Sagens, in dem geschichtlich einem Volk seine Welt aufgeht und 40 die Erde als das Verschlossene aufbewahrt wird. 33 x
ности одного искусства слова, если только допустимо характеризовать поэзию таким наименованием, вызы- вающим недоразумения. Но поэзия в этом смысле есть только один из способов просветляющего набрасывания истины, то есть поэзии в более широком смысле слова. 5 Тем не менее творение языка, поэзия в узком смысле слова, занимает выдающееся место среди искусств. Чтобы видеть это, нужно только иметь верное по- нятие о языке. Согласно общепринятому представле- нию, язык — это одно из средств сообщения. Он служит ю для того, чтобы разговаривать и договариваться, вооб- ще для взаимопонимания. Однако язык не только и не в первую очередь выражение в звуках и на письме того, что подлежит сообщению. Язык не просто передает в словах и предложениях все очевидное и все спрятан- 15 ное как разумеющееся так-то и так-то, но впервые при- водит в просторы разверстого сущее как такое-то сущее. Где не бытийствует язык — в бытии камня, растения и животного, — там нет и открытости сущего, а потому нет и открытости не-сущего, пустоты. 20 Язык впервые дает имя сущему, и благодаря такому именованию впервые изводит сущее в слово и явление. Такое именование, означая сущее, впервые назначает его к его бытию из его бытия. Такое именование есть набрасывание светлоты, в которой нарекается, как что 25 именно входит такое-то сущее в просторы разверстого. Набрасывание есть высвобождение броска, в качестве которого несокрытость обрекает себя вовнутрь сущего как такового. И такое набрасывающее наречение сразу же становиться отречением от глухого и тупого заме- зо шательства, каким обволакивает себя и в какое усколь- зает сущее. Набрасывающее глаголание есть поэзия: глагол мира и глагол земли, сказание о просторах их спора и тем самым сказание о местопребывании богов в их бли- 35 зи и в их дали. Поэзия есть глагол несокрытости сущего. И соответственно каждый язык есть совершение такого глаголания, в котором перед всяким народом, в истори- чески-совершающемся, восходит, распускаясь-расцветая, его мир и в котором сберегается, как затворенно-замы- 40
Das entwerfende Sagen ist jenes, das in der Berei- tung des Sagbaren zugleich das Unsagbare als ein solches zur Welt bringt. In solchem Sagen werden einem geschichtlichen Volk die Begriffe seines 5 Wesens, d. h. seiner Zugehorigkeib zur Welt-Ge- schichte vorgepragt. Die Dichtung ist hier in einem so weiten Sinne und zugleich in so inniger Wesenseinheit mit der Sprache und dem Wort gedacht, daB es of fen blei- 10 ben mu6, ob die Kunst und zwar in alien ihren Weisen, von der Baukunst bis zur Poesie, das We- sen der Dichtung erschopft. Die Sprache selbst ist Dichtung im wesentli- chen Sinne. Weil nun aber die Sprache jenes Ge- 15 schehnis ist, in dem fur den Menschen jeweils erst Seiendes als Seiendes sich erschlieBt, deshalb ist die Poesie, die Dichtung im engeren Sinne, die ur- sprunglichste Dichtung im wesentlichen Sinne. Die Sprache ist nicht deshalb Dichtung, weil sie die 20 Urpoesie ist, sondern die Poesie ereignet sich in der Sprache, weil diese das urspriingliche Wesen der Dichtung verwahrt. Bauen und Bilden dagegen geschehen immer schon und immer nur im Offe- nen der Sage und des Nennens. Von diesem wer- 25 den sie durch waltet und geleitet. Deshalb bleiben sie eigene Wege und Weisen, wie die Wahrheit sich ins Werk richtet. Sie sind ein je eigenes Dichten innerhalb der Lichtung des Seienden, die schon und unbeachtet in der Sprache geschehen ist. 30 Die Kunst ist als das Ins-Werk-Setzen der Wahrheit Dichtung. Nicht nur das Schaffen des Werkes ist dichterisch, sondern ebenso dichterisch, nur in seiner eigenen Weise, ist auch das Bewah- ^ ren des Werkes; denn ein Werk ist nur als ein Werk 5> 35 wirklich, wenn wir uns selbst unserer Gewohnlich- o> keit entrucken und in das vom Werk Eroffnete 70 einrucken, um so unser Wesen selbst in der Wahr- x heit des Seienden zum Stehen zu bringen. Das Wesen der Kunst ist die Dichtung. Das 40 Wesen der Dichtung aber ist die Stiftung der
кающаяся, его земля. Набрасывающее сказывание тако- во, что, приуготовляя изреченное, оно приносит в мир и все неизреченное как таковое. В таком сказывании всякому народу, в исторически-совершающемся, предза- печатлены понятия о его сущности, то есть о его принад- 5 лежности мировому совершению — всемирной истории. Поэзия мыслится здесь столь широко и в то же вре- мя в столь глубоком сущностном единстве с языком и со словом, что неизбежно остается открытым вопрос, исчерпывает ли искусство, притом именно совокупно- ю стью своих способов, начиная с зодчества и кончая сло- весностью, сущность поэзии. Сам язык есть поэзия в существенном смысле. Поскольку же язык есть совершение, в каком вообще впервые для людей растворяется, размыкается сущее 15 как сущее, постольку поэзия в узком смысле слова есть наизначальнейшая поэзия в существенном смысле сло- ва. Язык не потому поэзия, что в нем — прапоэзия, но поэзия потому пребывает в языке, что язык хранит из- начальную сущность поэзии. А воздвижение зданий и 20 созидание образов, напротив, с самого начала и всегда совершается уже в разверстых просторах глагола и име- нования. Глагол и именование правят воздвижением и изображением, и именно поэтому воздвижение и изоб- ражение остаются особыми путями и особыми способа- 25 ми, какими истина направляет себя вовнутрь творения, устрояясь в нем. Воздвижение и изображение — это всякий раз особое поэтическое слагание в пределах про- светленности сущего, такой просветленности, какая не- заметно ни для кого уже совершилась в языке. зо Искусство как творящаяся в творении истина есть поэзия. Но не только созидание творения по- этично — поэтично, только своим особым способом, и охранение творения; ибо творение только тогда действительно, когда мы сами отторгаемся от всей 35 нашей обыденности, вторгаясь в открытое творени- ем, и когда мы таким образом утверждаем нашу сущ- ность в истине сущего. Сущность искусства есть поэзия. А сущность по- эзии есть учреждение истины. Учреждение истины мы 40
Wahrheit. Das Stiften verstehen wir hier in einem dreifachen Sinne: Stiften als Schenken, Stiften als Grunden und Stiften als Anfangen. Stiftung ist aber nur in der Bewahrung wirklich. So entspricht 5 jeder Weise des Stiftens eine solcshe des Bewah- rens. Diesen Wesensbau der Kunst konnen wir jetzt nur in wenigen Strichen sichtbar machen und auch dieses nur so weit, als die f rtihere Kennzeich- nung des Wesens des Werkes dafur einen ersten 10 Hinweis bietet. Das Ins-Werk-Setzen der Wahrheit stoBt das Un-geheure auf und stoBt zugleich das Geheure und das, was man dafur halt, um. Die im Werk sich eroffnende Walirheit ist aus dem Bisherigen 15 nie zu belegen und abzuleiten. Das Bisherige wird in seiner ausschlieBlichen Wirklichkeit durch das Werk widerlegt. Was die Kunst stif- tet, kann deshalb durch das Vorhandene und Verfiigbare nie aufgewogen und wettgemacht 20 werden. Die Stiftung ist ein OberfluB, eine Schen- kung. Der dichtende Entwurf der Wahrheit, der sich ins Werk stellt als Gestalt, wird auch nie ins Leere und Unbestimmte hinein vollzogen. Die Wahrheit 25 wird im Werk vielmehr den kommenden Bewah- renden, d. h. einem geschichtlichen Menschentum zugeworfen. Das Zugeworfene ist jedoch niemals ein willkurlich Zugemutetes. Der wahrhaft dich- tende Entwurf ist die Eroffnung von Jenem, worein 30 das Dasein als geschichtliches schon geworfen ist. Dies ist die Erde und fur ein geschichtliches Volk seine Erde, der sich verschlieBende Grund, dem es aufruht mit all dem, was es, sich selbst noch ver- borgen, schon ist. Es ist aber seine Welt, die aus 5 35 dem Bezug des Daseins zur Unverborgenheit des u> Seins waltet. Deshalb muB alles dem Menschen Mitgegebene im Entwurf aus dem verschlossenen Grund heraufgeholt und eigens auf diesen gesetzt werden. So wird er als der tragende Grund erst 40 gegrundet. о -q X
понимаем трояко: учреждение приношение даров, уч- реждение — основоположение, учреждение — начина- ние. Но учреждение действительно только тогда, когда есть охранение. И так каждому из способов учрежде- ния соответствует свой способ охранения. Такое сущ- 5 ностное строение искусства мы можем выявить здесь только в общих чертах — лишь постольку, поскольку прежняя наша характеристика сущности творения со- держит предварительные указания на такое строение. Истина, творящаяся в творении, расталкивает не- ю бывалую огромность и вместе с тем опрокидывает вся- кую бывал ость и все, что принимается за таковую. Истину, разверзающуюся в творении, никогда нельзя поверить бывшим ранее, никогда не вывести из быва- лого. Все, что было прежде, опровергается творением в 15 своих притязаниях на исключительную действитель- ность. А потому то, что учреждает искусство, не может быть возмещено и оспорено ничем наличным, ничем находящимся в распоряжении. Учреждение есть избы- ток, излияние, приношение даров. 20 Поэтический набросок истины, полагающий свое стояние вовнутрь творения как облик, никогда не ис- полняется в пустоте и неопределенности. Истина в творении скорее пробрасывается ее грядущим охрани- телям — человечеству в его историческом соверше- 25 нии. Про-брасывается — но никогда не навязывается произвольно. Подлинно поэтический набросок — это раскрытие того самого, вовнутрь чего искони броше- но исторически-совершающееся здесьбытие. А это — земля, для народа же в его историческом совершении зо его земля — затворяющаяся почва-основа, на которой зиждется и покоится этот народ вместе со всем тем, что он уже стал и что он есть, хотя бы скрыто от самого х себя. И это — его мир, правящий на основе сопряжен- §< ности здесьбытия с несокрытостью бытия. А потому 35 ф все, что дано вместе с человеком и придано человеку, 3 должно быть извлечено в набрасывании из затворен- ной почвы-основы и особо поставлено на эту почву- основу. И так эта почва-основа впервые полагается как все держащее на себе основание. 40 "О
Weil ein solches Holen, ist alles Schaffen ein Schopfen (das Wasser holen aus der Quelle). Der moderne Subjektivismus miBdeutet freilich das Schopferische sogleich im Sinne der genialen Leis- 5 tung des selbstherrlichen Subjektes. Die Stiftung der Wahrheit ist Stiftung nicht nur im Sinne der freien Schenkung, sondern Stiftung zugleich im Sinne dieses grund-legenden Grundens. Der dich- tende Entwurf kommt aus dem Nichts in der Hin- 10 sicht, daB er sein Geschenk nie aus dem Gelauf igen und Bisherigen nimmt. Er kommt jedoch nie aus dem Nichts, insofern das durch ihn Zugeworfene nur die vorenthaltene Bestimmung des geschicht- lichen Daseins selbst ist. 15 Schenkung und Grundung haben in sich das Unvermittelte dessen, was wir einen Anfang nen- nen. Doch dieses Unvermittelte des Anfangs, das Eigentumliche des Sprunges aus dem Unvermittel- baren her, schlieBt nicht aus sondern ein, daB der 20 Anfang am langsten und unauffallig sich vorbe- reitet. Der echte Anfang ist als Sprung immer ein Vorsprung, in dem alles Kommende schon uber- sprungen ist, wenngleich als ein Verhiilltes. Der Anfang enthalt schon verborgen das Ende. Der ech- 25 te Anfang hat freilich nie das Anfangerhafte des Primitiven. Das Primitive ist, weil ohne den schen- kenden, grundenden Sprung und Vorsprung immer zukunftslos. Es vermag nichts weiter aus sich zu entlassen, weil es nichts anderes enthalt als 30 das, worin es gefangen ist. Der Anfang dagegen enthalt immer die uner- schlossene Fulle des Ungeheuren und d. h. des 13 Начало скрыто содержит в себе конец. — Греч, aych — это о> 35 начало чего-либо, вещи, ее принцип, «голова», то, что стоит О) во главе, — следовательно, начало, пронизывающее собою все ~ъ существование вещи, изначально управляющее ею; тбАо$ же — Л то, к чему устремлена вещь, ее завершение, от начала верша- щее ею. Тот же корень, что в греч. теАо$, отражен в русском слове 40 «цель», между тем как слова «на-чало» и «кон-ец» действитель-
Поскольку же всякое созидание есть такое извлече- ние, то всякое созидание есть почерпание (как черпают воду из колодца). Правда, современный субъективизм сразу же истолковывает в ложном духе все творческое, представляя его гениальным достижением самоволь- 5 ного и самовластного субъекта. Учреждение истины есть учреждение не только в смысле вольного прино- шения даров, но вместе с тем учреждение в смысле та- кого основополагания почвы. Поэтический набросок идет из ничего в том отношении, что никогда не заим- ю ствует свои дары в привычном и бывалом. Но он от- нюдь не идет из ничего, поскольку все, что бросает он нам, есть лишь утаенное предназначение самого же исторического совершающегося здесьбытия. Дарение и основополагание заключают внутри себя 15 неопосредованность, присущую тому, что именуется началом. Однако неопосредованность начала, своеобра- зие скачка изнутри всего неопосредуемого, не исключа- ет, а, напротив, включает в себя крайнюю длительность и неприметность, с которой готовится начало. Подлин- 20 ное начало, как скачок, всегда есть вместе с тем за-скок вперед, а в таком за-скоке начало уже перескочило че- рез грядущее, пусть и скрытое в тумане. Начало скрыто содержит в себе конец13. В подлинном начале никогда не бывает примитивности начинающего. У примитивного 25 нет будущего, поскольку в нем нет приносящего дары и полагающего основу скачка и заскока вперед. Примитив- ное не способно давать ничего, кроме того, в плену чего находится оно само, ибо оно не содержит ничего иного. Начало же, напротив, всегда содержит в себе неиз- зо веданную полноту небывалой огромности, а это зна- чит — спора со всем бывалым. Искусство как поэзия есть учреждение в третьем смысле слова — в смысле х разжигания спора истины, искусство есть учреждение §< как начинание. Всегда, когда сущее в целом, сущее так 35 5 таковое, требует своего основания вовнутрь разверстое- 3 -о но однокоренные, так что в отличие от немецкого и греческо- 5 го в русском языке начало действительно скрыто содержит в себе конец.
Streites mit dem Geheuren. Kunst als Dichtung ist Stiftung in dem dritten Sinne der Anstiftung des Streites der Wahrheit, ist Stiftung als Anfang. Immer wenn das Seiende im Ganzen als das Sei- 5 ende selbst die Grundung in die Offenheit ver- langt, gelangt die Kunst in ihr geschichtliches Wesen als die Stiftung. Sie geschah im Abendland erstmals im Griechentum. Was kiinf tig Sein heiBt, wurde maBgebend ins Werk gesetzt. Das so eroff- 10 nete Seiende im Ganzen wurde dann verwandelt zum Seienden im Sinne des von Gott Geschaffe- nen. Das geschah im Mittelalter. Dieses Seiende wurde wiederum verwandelt im Beginn und Ver- lauf der Neuzeit. Das Seiende wurde zum rech- 15 nerisch beherrschbaren und durchschaubaren Gegenstand. Jedesmal brach eine neue und we- sentliche Welt auf. Jedesmal muBte die Offenheit des Seienden durch die Feststellung der Wahrheit in die Gestalt, in das Seiende selbst eingerichtet 20 werden. Jedesmal geschah Unverborgenheit des Seienden. Sie setzt sich ins Werk, welches Setzen die Kunst vollbringt. Immer wenn Kunst geschieht, d. h. wenn ein Anfang ist, kommt in die Geschichte ein StoB, 25 fangt Geschichte erst oder wieder an. Geschich- te meint hier nicht die Abfolge irgendwelcher und sei es noch so wichtiger Begebenheiten in der Zeit. Geschichte ist die Entruckung eines Vol- kes in sein Aufgegebenes als Einruckung in sein 30 Mitgegebenes. Die Kunst ist das Ins-Werk-Setzen der Wahr- heit. In diesem Satz verbirgt sich eine wesenhafte Zweideutigkeit, der gemaB die Wahrheit zugleich das Subjekt und das Objekt des Setzens ist. Aber 5 35 Subjekt und Objekt sind hier ungemaBe Namen. Sie ro verhindern, dieses zweideutige Wesen zu denken, eine Aufgabe, die nicht mehr in diese Betrachtung gehort. Die Kunst ist geschichtlich und ist als ge- schichtliche die schaf f ende Bewahrung der Wahrheit 40 im Werk. Die Kunst geschieht als Dichtung. Diese "D x
ти, искусство приходит к своей исторической сущности как искусство основополагающее. Впервые на Западе это свершилось в Греции. Все, что с тех пор именуется бы- тием, было положено тогда вовнутрь творения — как за- дающее меру. Именно это сущее в целом, раскрывшееся 5 таким образом, было затем преобразовано в сущее в смысле сотворенности его богом. Это совершилось в средние века. И вновь такое сущее было преобразовано на рубеже и в продолжение нового времени. Теперь сущее стало исчислимым и через исчисление овладе- ю ваемым и насквозь прозрачным предметом. Каждый раз разражался новый, существенный мир. Каждый раз устраивалась разверстость сущего способом упрочения истины вовнутрь устойчивого облика, вовнутрь самого сущего. Каждый раз совершалась несокрытость сущего. 15 Такая несокрытость сущего полагает себя вовнутрь тво- рения, и искусство исполняет такое полагание. Всегда, когда совершается искусство, то есть все- гда, когда есть начало, в чреду совершений — в исто- рию — входит первотолчок побуждения, и история 20 начинается, или же начинается заново. Исторически- совершающееся, история, не подразумевает здесь по- следовательности каких бы то ни было, пусть даже чрезвычайно важных, событий во времени. История- совершение есть отторжение народа вовнутрь задан- 25 ного ему, и такое отторжение есть вторжение народа в данное и приданное ему. Искусство есть полагание истины в творении. В этом суждении скрывается сущностная двусмыслен- ность, согласно которой истина одинаково оказывает- зо ся субъектом и объектом полагания. Однако субъект и объект — несообразные в этом случае наименования. Они-то и мешают мыслить двусмысленную сущность — задача, которая уже не относится здесь к нашему рас- суждению. Искусство совершительно, и, как соверши- 35 тельное, оно есть созидательное охранение истины внутри творения. Искусство совершается как поэзия, а поэзия есть учреждение в трояком смысле: поэзия есть приношение даров, основоположение и начинание. Ис- кусство как учреждение сущностно совершительно, 40
ist Stiftung in dem dreifachen Sinne der Schen- kung, Grundung und des Anfanges. Die Kunst ist als Stiftung wesenhaft geschichtlich. Das heiBt nicht nur: die Kunst hat eine Geschichte in dem 5 auBerlichen Sinne, daB sie im Wandel der Zeiten neben vielem anderen auch vorkommt und sich dabei verandert und vergeht und der Historie wechselnde Anblicke darbietet. Die Kunst ist Ge- schichte in dem wesentlichen Sinne, daB sie Ge- 10 schichte grundet. Die Kunst laBt die Wahrheit entspringen. Die Kunst erspringt als stiftende Bewahrung die Wahrheit des Seienden im Werk. Etwas ersprin- gen, im stif tenden Sprung aus der Wesensherkunf t 15 ins Sein bringen, das meint das Wort Ursprung. Der Ursprung des Kunstwerkes, d. h. zugleich der Schaffenden und Bewahrenden, das sagt des geschichtlichen Daseins eines Volkes, ist die Kunst. Das ist so, weil die Kunst in ihrem Wesen 20 ein Ursprung ist: eine ausgezeichnete Weise wie Wahrheit seiend, d. h. geschichtlich wird. Wir fragen nach dem Wesen der Kunst. Wes- halb fragen wir so? Wir fragen so, um eigentlicher fragen zu konnen, ob die Kunst in unserem ge- 25 schichtlichen Dasein ein Ursprung ist oder nicht, ob und unter welchen Bedingungen sie es sein kann und sein muB. Solches Besinnen vermag die Kunst und ihr Werden nicht zu erzwingen. Aber dieses besinnli- 30 che Wissen ist die vorlaufige und deshalb unum- gangliche Vorbereitung fur das Werden der Kunst. Nur solches Wissen bereitet dem Werk den Raum, den Schaffenden den Weg, den Bewahrenden den Standort. 5 35 In solchem Wissen, das nur langsam wachsen o) kann, entscheidet sich, ob die Kunst ein Ursprung sein kann und dann ein Vorsprung sein muB, oder ob sie nur ein Nachtrag bleiben soil und dann nur mitgefuhrt werden kann als eine ublich geworde- 40 ne Erscheinung der Kultur. X
исторично. Это значит не только то, что у искусства есть история в поверхностном и внешнем смысле, что оно встречается наряду со всем прочим в чреде времен и притом изменяется и исчезает со временем, что оно историческому знанию представляется в разных видах, 5 но это значит, что искусство есть история в существен- ном смысле: оно закладывает основы истории. Искусство дает истечь истине. Будучи учреждаю- щим охранением, искусство источает в творении ис- тину сущего. Это и разумеет слово «исток» — нечто ю источать, изводить в бытие учреждающим скачком — изнутри сущностного происхождения. Исток художественного творения, то есть вместе исток создателей и исток охранителей, а следователь- но, исток совершительно-исторического здесьбытия 15 народа, есть искусство. Это так, поскольку искусство в своей сущности есть исток — выдающийся способ ста- новления истины, становящейся благодаря искусству сущей, то есть совершительной. Мы спрашиваем о сущности искусства. Почему мы 20 так спрашиваем? Мы спрашиваем так, чтобы затем в собственном смысле слова настоятельнее спрашивать, продолжает ли искусство быть истоком и в нашем ис- торически-совершающемся здесьбытии, или же искус- ство перестало быть таким истоком, может ли и должно 25 ли искусство быть истоком и при каких именно усло- виях. Такое осмысление не может принудить искусство быть и становиться. Но такое осмысляющее ведение есть предварительное, а потому неизбежное приуготов- зо ление к становлению искусства. Только такое ведение приуготовляет творению его пространства, созидателю его путь, охранителю его место. Именно внутри такого ведения, медленно зреюще- го, решается вопрос, может ли искусство быть истоком 35 и должно ли оно быть заскоком вперед, или же искус- ство должно оставаться вторением. добавляющим и дополняющим, чтобы находиться тогда рядом с нами наподобие любого ставшего привычным и безразлич- ным явления культуры. 40
Sind wir in unserem Dasein geschichtlich am Ursprung? Wissen wir, d. h. achten wir das Wesen des Ursprunges? Oder beruf en wir uns in unserem Verhalten zur Kunst nur noch auf gebildete Kennt- 5 nisse des Vergangenen? > Fur dieses Entweder-Oder und seine Entschei- dung gibt es ein untriigliches Zeichen. Holderlin, der Dichter, dessen Werk zu bestehen den Deut- schen noch bevorsteht, hat es genannt, indem er sagt: 10 Schwer verlafit Was nahe dem Ursprung wohnet, den Ort. Die Wanderung(IV,\(>7)
Пребываем ли мы исторически, в нашем здесьбы- тии, у истока? Ведома ли нам сущность истока, внима- ем ли мы ей? Или же в нашем отношении к искусству мы опираемся только на образование, на выученное знание былого? 5 Есть безошибочный знак, свидетельствующий о та- ком «или-или» и его разрешении. Гельдерлин, поэт, — немцам еще предстоит выстоять во встрече с творчеством его, — Гельдерлин назвал этот знак, сказав: Свое место с трудом покидает 1( Живущее близ истока. Странствие (IV, 167)14. 14 По изданию под редакцией Норберта фон Хеллинграта, о котором см. в примечание к статье Жительствование человека.
Nachwort Die vorstehenden Oberlegungen gehen das Ratsel der Kunst an, das Ratsel, das die Kunst selbst ist. Der Anspruch liegt fern, das Ratsel zu losen. Zur Aufgabe steht, das Ratsel zu sehen. Man nennt, fast seit der selben Zeit, da eine eigene Betrachtung xiber die Kunst und die Kunst- ler anfangt, dieses Betrachten das asthetische. Die Asthetik nimmt das Kunstwerk als einen Gegen- stand und zwar als den Gegenstand der aioSycrig, des sinnlichen Vernehmens im weiten Sinne. Heute nennt man dieses Vernehmen das Erleben. Die Art, wie der Mensch die Kunst erlebt, soil iiber ihr Wesen AufschluB geben. Das Erlebnis ist nicht nur fur den KunstgenuB, sondern ebenso fur das Kunstschaffen die maBgebende Quelle. [Ruckt die moderne Kunst aus dem Erlebnishaf- ten heraus? Oder wechselt nur das, was erlebt wird, so freilich, daB jetzt das Erleben noch sub- jectiver wird als bisher? Das Erlebte wird jetzt — "das Technologische des Schaffenstriebes" sel- ber — das Wie des Machens und Erfindens, "in- formal" und die entsprechende Unbestimmtheit und Leere des "Symbolischen", das selber noch Metaphysik bleibt. Das Erlebnis des Ich als "Ge- sellschaft".]15 Alles ist Erlebnis. Doch vielleicht ist das Erlebnis das Element, in dem die Kunst stirbt. [Dieser Satz besagt aber doch nicht, daB es mit der Kunst schlechthin zu Ende sei. Das ware nur der Fall, wenn das Erlebnis das Element schlechthin fur die Kunst bliebe. Aber es hegt ge- rade alles daran, aus dem Erleben ins Dasein zu gelangen, und das sagt doch: ein ganz anderes
Послесловие Все предшествующие рассуждения касаются загад- ки искусства, загадки, которой является само искусство. Они далеки от того, чтобы притязать на ее разрешение. Задача — увидеть самую загадку. Рассмотрение искусства и художника именуют эс- 5 тетическим почти с того самого времени, как вообще было положено начало особому их рассмотрению. Эс- тетика берет художественное творение как предмет, и притом как предмет чувственного восприятия, aierd^erig, в широком смысле слова. Теперь такое восприятие на- ю зывают переживанием. Способ, каким человек пережи- вает искусство, будто бы разъясняет в чем-то сущность искусства. Не только для пользования искусством и на- слаждения искусством, но равным образом и для сози- дания искусства переживание оказывается важнейшим 15 источником, задающим меру. [Выступает ли современ- ное искусство из круга переживаемого? Или же меняет- ся то, что переживается, — причем так, что переживание становится еще более субъективным, нежели прежде? Переживание, «технология творческого инстинкта», то, 20 как что делается, сочиняется, становится теперь «инфор- мальным»; этому соответствует неопределенность и пу- стота «символического», что остается метафизикой. «Я» переживается как «общество».]15 Все — переживание. Однако переживание, по-видимому, есть та стихия, в 25 которой искусство гибнет. [Это не значит, впрочем, что искусство вообще кончилось. Это было бы так, если бы переживание оставалось его единственной стихией. Но ведь как раз все дело в том, чтобы перейти от пережива- ния к здесьбытию, то есть, говоря иначе, достичь совер- зо 15 Позднейшая приписка автора.
"Element" fur das "Werden" der Kunst zu erlan- gen.]16 Das Sterben geht so langsam vor sich, daB es einige Jahrhunderte braucht. Zwar spricht man von den unsterblichen Wer- 5 ken der Kunst und von der Kunst als einem Ewig- keitswert. Man spricht so in jener Sprache, die es bei alien wesentlichen Dingen nicht genau nimmt, weil sie befurchtet, genau nehmen heiBe am Ende: denken. Welche Angst ist heute groBer als diejeni- 10 ge vor dem Denken? Hat die Rede von den unsterb- lichen Werken und vom Ewigkeitswert der Kunst einen Gehalt und einen Bestand? Oder sind dies nur noch halbgedachte Redensarten zu einer Zeit, in der die groBe Kunst samt ihrem Wesen von dem 15 Menschen gewichen ist? In der umfassendsten, weil aus der Metaphy- sik gedachten Besinnung auf das Wesen der Kunst, die das Abendland besitzt, in Hegels «Vorlesun- gen uber die Asthetik», stehen die Satze: 20 «Uns gilt die Kunst nicht mehr als die hochste Weise, in welcher die Wahrheit sich Existenz ver- schafft» (WW. X, 1, S. 134). «Man kann wohl hof- fen, daB die Kunst immer mehr steigen und sich vollenden werde, aber ihre Form hat auf gehort, das 25 hochste Bedurfnis des Geistes zu sein» (ebd. S. 135). «In alien diesen Beziehungen ist und bleibt die Kunst nach der Seite ihrer hochsten Bestimmung fur uns ein Vergangenes» (X, 1, S. 16). Man kann dem Spruch, den Hegel in diesen 30 Satzen fallt, nicht dadurch ausweichen, daB man feststellt: Seitdem Hegels Asthetik zum letztenmal im Winter 1828/29 an der Universitat Berlin vor- getragen wurde, haben wir viele und neue Kunst- *■ werke und Kunstrichtungen entstehen sehen. S> 35 Diese Moglichkeit hat Hegel nie leugnen wollen. od Allein die Frage bleibt: Ist die Kunst noch eine we- "2 sentliche und eine notwendige Weise, in der die fur unser geschichtliches Dasein entscheidende Wahrheit geschieht, oder ist die Kunst dies nicht 40 mehr? Wenn sie es aber nicht mehr ist, dann bleibt ф x
шенно иной стихии, в которой «становилось» бы искус- ство.] 16 Смерть искусства протекает столь медленно, что занимает несколько столетий. Говоря, правда, о бессмертных творениях искусст- ва, и об искусстве говорят как о вечной ценности. Так 5 говорят на языке, который во всем существенном не очень беспокоится о точности, опасаясь того, что забо- титься о точности значит думать. А есть ли теперь страх больший, нежели страх перед мыслью? Так есть ли смысл и есть ли внутреннее содержание во всех этих ю речах о бессмертных творениях искусства и о вечной ценности искусства? Или же это только недодумывае- мые до конца обороты речи, тогда как все большое ис- кусство вместе со всею своей сущностью отпрянуло и уклонилось в сторону от людей? 15 В самом всеобъемлющем, какое только есть на За- паде, размышлении о сущности искусства, продуман- ном на основе метафизики, в Лекциях по эстетике Гегеля, говорится так: «Для нас искусство уже перестало быть наивысшим 20 способом, в каком истина обретает свое существование» (Х/1, 13417). «Конечно, можно надеяться, что искусст- во всегда будет подниматься и совершенствоваться, но форма его уже перестала быть наивысшей потребностью духа» (там же, 135). «Во всех этих отношениях искусство 25 со стороны величайшего своего предназначения остает- ся для нас чем-то пройденным» (там же, 16). Нельзя уклониться от приговора, выносимого Ге- гелем в этих суждениях, указанием на то, что с тех пор, как зимою 1828— 1829 гг. он в последний раз читал свои зо лекции по эстетике в Берлинском университете, мы могли наблюдать возникновение многих новых худо- жественных творений и художественных направлений. х Такой возможности Гегель никогда не отрицал. Но воп- §< рос остается: по-прежнему ли искусство продолжает 35 ф быть существенным, необходимым способом соверше- 3 16 Позднейшая приписка автора. 5 17 Здесь и далее по изданию: Hegel G. W. F. Werke. Bd. X/I. Berlin, 1835.
die Frage, warum das so ist. Die Entscheidung uber Hegels Spruch ist noch nicht gefallen; denn hinter diesem Spruch steht das abendlandische Denken seit den Griechen, welches Denken einer 5 schon geschehenen Wahrheit des Seienden ent- spricht. Die Entscheidung uber den Spruch fallt, wenn sie fallt, aus dieser Wahrheit des Seienden und uber sie. Bis dahin bleibt der Spruch in Gel- tung. Allein deshalb ist die Frage notig, ob die 10 Wahrheit, die der Spruch sagt, endgultig sei und was dann sei, wenn es so ist. Solche Fragen, die uns bald deutlicher, bald nur aus dem Ungefahren angehen, lassen sich nur fra- gen, wenn wir zuvor das Wesen der Kunst beden- 15 ken. Wir versuchen einige Schritte zu gehen, indem wir die Frage nach dem Ursprung des Kunstwer- kes stellen. Es gilt, den Werkcharakter des Werkes in den Blick zu bringen. Was das Wort Ursprung liier meint, ist aus dem Wesen der Wahrheit ge- 20 dacht. Die Wahrheit, von der gesagt wird, fallt nicht mit dem zusammen, was man unter diesem Namen kennt und dem Erkennen und der Wissenschaft als eine Qualitat zuteilt, um gegen sie das Schone und 25 das Gute zu unterscheiden, die als die Namen fur die Werte des nichttheoretischen Verhaltens gelten. Die Wahrheit ist die Unverborgenheit des Seien- den als des Seienden. Die Wahrheit ist die Wahrheit des Seins. Die Schonheit kommt nicht neben dieser 30 Wahrheit vor. Wenn die Wahrheit sich in das Werk setzt, erscheint sie. Das Erscheinen ist—als dieses Sein der Wahrheit im Werk und als Werk — die Schon- heit. So gehort das Schone in das Sichereignen der Wahrheit. Es ist nicht nur relativ auf das Gefallen und 35 lediglich als dessen Gegenstand. Das Schone beruht indessen in der Form, aber nur deshalb, weil die for- ma einst aus dem Sein als der Seiendheit des Seien- den sich lichtete. Damals ereignete sich das Sein als eWog. Die Ша fugt sich in die fLOQcpr). Das ovvoXov, das 40 einige Ganze von цлдут} und uXiq, namlich das sgyov,
ния истины, решающим для нашего исторического здесьбытия, или же искусство перестало быть таким спо- собом? Если оно перестало им быть, то встает вопрос, почему. О гегелевском приговоре еще не вынесено ре- шения; ведь за ним стоит все западное мышление, на- 5 чиная с греков, а это мышление соответствует некоторой уже совершившейся истине сущего. Решение о гегелев- ском приговоре будет вынесено, если только оно будет вынесено, на основе истины сущего, и это будет реше- ние и об истине сущего. До тех пор гегелевский приго- ю вор остается в силе. Но поэтому необходимо спросить, окончательна ли истина этого приговора и что, если так. Подобными вопросами, которые затрагивают нас то с большей, то с меньшей определенностью, можно зада- ваться, лишь обдумав предварительно сущность искус- 15 ства. Попытаемся сделать несколько шагов вперед, задавшись вопросом об истоке художественного творе- ния. Нужно ясно представить себе сам творческий ха- рактер творчества. То, что подразумевает здесь слово «исток», мыслится в согласии с сущностью истины. 20 Истина, о которой здесь говорится, не совпадает с той истиной, которая известна под этим наименова- нием и которую уделяют познанию и науке как некое качество, чтобы отличить от него прекрасное и доброе, считающиеся наименованиями ценностей нетеорети- 25 ческих установок. Истина есть несокрытость сущего как сущего. Ис- тина есть истина бытия. Прекрасное не встречается на- ряду с истиной и помимо нее. Когда истина полагает себя вовнутрь творения, она является. Такое явление зо как бытие истины внутри творения и как творческое бытие истины есть красота. Прекрасное принадлежит событию разверзания истины. Прекрасное не просто х соотносится с удовольствием, оно не бывает исключи- 5< тельно предметом удовольствия. Правда, прекрасное 35 S покоится в форме, но только потому, что некогда forma 3 высветлилась из бытия как существенности сущего. Тогда бытие разверзлось как elboq. 'Ша, встраивается продеру, avvoXov, единая цельность додеру и vXtj, а имен- но egyov, есть по способу evegyeia. Такой способ бы- 40 8 Хайдеггер М. "О
ist in der Weise der kvkqyeia. Diese Weise der Anwe- senheit wird zur actualitas des ens actu. Die actualitas wird zur Wirklichkeit. Die Wirklichkeit wird zur Gegenstandlichkeit. Die Gegenstandlichkeit wird zum 5 Erlebnis. In der Weise, wie fur die abendlandisch be- stimmte Welt das Seiende als das Wirkliche ist, ver- birgt sich ein eigentumliches Zusammengehen der Schonheit mit der Wahrheit. Dem Wesenswandel der Wahrheit entspricht die Wesensgeschichte der 10 abendlandischen Kunst. Diese ist aus der fiir sich ge- nommenen Schonheit so wenig zu begreifen wie aus dem Erlebnis, gesetzt, daB der metaphysische Begriff von der Kunst in ihr Wesen reicht.
тийного пребывания становится actualitas, присущей ens actu. Actualitas становится действительностью. Дей- ствительность становится предметностью. Предмет- ность становится переживанием. В том способе, каким для мира, определенного западным духом, есть сущее, 5 сущее «как действительное, скрывается своеобразная совместимость движения красоты с истиной. Сущнос- тному преобразованию истины соответствует сущнос- тная история западного искусства. Это искусство так же невозможно понять исходя из красоты, взятой са- ю мой по себе, как и исходя из переживания, если пред- положить, что метафизическое понятие прекрасного способно проникать в сущность прекрасного.
Zusatz Auf Seite 186 und 202 drangt sich einem aufmerk- samen Leser eine wesentliche Schwierigkeit auf durch den Anschein, als konnten die Worte vom «Feststel- len der Wahrheit» und vom «Geschehenlassen der Ankunft von Wahrheit» niemals zur Einstimmigkeit gebracht werden. Denn im «Feststellen» liegt ein Wol- len, das Ankunft abriegelt und also verwehrt. Dage- gen bekundet sich im Geschehentesen ein Sichfugen und so gleichsam ein Nichtwollen, das freigibt. Die Schwierigkeit lost sich auf, wenn wir das Feststellen in dem Sinne denken, der durch den gan- zen Text der Abhandlung hindurch, d. h. vor allem in der Leitbestimmung «Ins-Werk-Sefcen» gemeint ist. Mit «stellen» und «setzen» gehort auch «legen» zu- sammen, die alle drei noch einheitlich im lateinischen ponere gemeint sind. «Stellen» mussen wir im Sinne von Ыач<; den- ken. So wird auf S. 180 gesagt: «Setzen und Beset- zen sind hier uberall (!) aus dem griechischen Sinn von Sitriq gedacht, die ein Aufstellen im Unverbor- genen meint». Das griechische «Setzen» besagt: Stellen als Erstehenlassen z. B. ein Standbild, be- sagt: Legen, Niederlegen eines Weihegeschenkes. Stellen und Legen haben den Sinn von: Her- ins Unverborgene, vor- in das Anwesende bringen, d. h. vorliegenlassen. Setzen und Stellen bedeuten hier nirgends das neuzeitlich begrif f ene herausf or- dernde Sich (dem Ich-Subjekt) entgegenstellen. Das Stehen des Standbildes (d. h. das Anwesen des an- blickenden Scheinens) ist anderes als das Stehen des Gegenstandes im Sinne des Objektes. «Stehen» ist (vgl. S. 180) die Standigkeit des Scheinens. Da-
Добавление Ha странице 187 и 203 перед внимательным чита- телем встает существенная трудность, поскольку созда- ется впечатление, что слова об «упрочении истины» и о «совершающемся прибытии истины» никоим обра- зом нельзя привести к единогласию. Ибо в «упрочении» 5 заключено воление — оно запирается на засов, тем са- мым препятствуя «прибытию». Напротив, допускать, чтобы совершалось прибытие, значит уступать, сми- ряться, не иметь своей воли — это открывает путь. Трудность исчезает, если мыслить «упрочение» ю так, как это подразумевается всем текстом исследова- ния, то есть прежде всего его ведущим определени- ем — «полагание истины вовнутрь творения». Глаголы «ставить», «полагать», «класть» взаимосвязаны, так что все три слова едино разумеются еще латинским 15 ропеге. «Ставить» нужно понимать в смысле 8ёоч$. Так, на с. 181 говорится: «Полагание и располагание повсюду (!) мыслится здесь в согласии со смыслом греческого S-ecrig, которое подразумевает восставление внутри несокры- 20 тости». По-гречески «ставить» значит воздвигать и вос- ставлять, например воздвигать памятник, значит, далее, возлагать: возлагать жертвенные дары. У слов «ставить» и «полагать» такой смысл: изводить вовнутрь несокры- тости, вводить в бытийное присутствие, то есть давать 25 чему-либо наличествовать, предлежа перед нами. «Ста- вить» и «полагать» никогда не значат здесь вызывающего полагания чего-либо в смысле противопоставленности субъекту, «я», в духе нового времени. Памятник стоит на своем месте (то есть пребывающее, нас созерцаю- зо щее, сияет) иначе, нежели стоит предмет, понятый как объект. «Стоять» (ср. с. 180) значит постоянно светить-
gegen meint Thesis, Anti-thesis, Synthesis innerhalb der Dialektik Kants und des deutschen Idealismus ein Stellen innerhalb der Sphare der Subjektivitat des BewuBtseins. Hegel hat demgemaB — von sei- 5 ner Position aus mit Recht — die griechische bimq im Sinne des unmittelbaren Setzens des Gegenstan- des ausgelegt. Dieses Setzen ist daher fur ihn noch unwahr, weil noch nicht durch Antithesis und Syn- thesis vermittelt. (Vgl. jetzt: Hegel und die Grie- 10 chen in der Festschrift fur H.-G. Gadamer 1960.) Behalten wir jedoch fur den Kunstwerk-Auf- satz den griechischen Sinn von bkaiq im Blick: Vor- liegenlassen in seinem Schemen und Anwesen, dann kann das «Fest» im Feststellen niemals den 15 Sinn von starr, unbeweglich und sicher haben. «Fest» besagt: umrissen, in die Grenze eingelas- sen {-niqaq), in den UmriB gebracht (S. 184 f.). Die Grenze im griechischen Sinne riegelt nicht ab, son- dern bringt als hervorgebrachte selber das Anwe- 20 sende erst zum Schemen. Grenze gibt frei ins Unverborgene; durch seinen UmriB im griechischen Licht steht der Berg in seinem Ragen und Ruhen. Die festigende Grenze ist das Ruhende — nam- lich in der Fulle der Bewegtheit — dies alles gilt 25 vom Werk im griechischen Sinne des sqjov; des- sen «Sein» ist die kvkqyeia, die unendlich mehr Bewegung in sich versammelt als die modernen «Energien». So kann denn das recht gedachte «Feststellen» 30 der Wahrheit keineswegs dem «Geschehenlassen» zuwiderlaufen. Denn einmal ist dieses «Lassen» keine Passivitat, sondern hochstes Tun (vgl. «Vor- trage und Aufsatze» S. 49) im Sinne der Яесгн;, ein «Wirken» und «Wollen», das in der vorliegenden 5 35 Abhandlung S. 98 als das «ekstatische Sicheinlas- o) sen des existierenden Menschen in die Unverbor- "3 genheit des Seins» gekennzeichnet wird. Zum x anderen ist das «Geschehen» im Geschehenlassen der Wahrheit die in der Lichtung und Verbergung, 40 genauer in ihrer Einigung waltende Bewegung,
сиять. А тезис, антитезис, синтез в рамках диалектики Канта и немецкого идеализма значат, напротив, стояние внутри сферы субъективности сознания. Поэтому Ге- * гель, и по праву, если смотреть с его позиции, истолко- вал греческое слово В-аа-к; в смысле непосредственного 5 полагания предмета. Такое полагание потому и оказы- вается неистинным для него, что оно еще не опосредо- вано ан-титезисом и синтезом (см. мою статью Гегель и греки в сборнике, посвященном Г. -Г. Гадамеру, I96018). Если же в статье о художественном творении посто- ю янно иметь в виду греческий смысл слова Ыочд, когда, стало быть, допускается, чтобы нечто наличествовало в своем сиянии и в своем пребывании, тогда у «проч- ности» полагания никогда не будет смысла неподвиж- ности, косности и жесткости. 15 «Прочность» означает резкую очерченность конту- ров, запущенность в свои пределы (ттедад), введенность в свой очерк (с. 185 и след.). Предел в греческом смыс- ле не запирает на засов, но впервые дает светиться пре- бывающему. Предел дает выйти вовнутрь несокрытой 20 незамкнутости; гора, вздымаясь и покоясь, стоит на своем месте, резко очерченная светом греческого неба. Предел упрочающий есть покоящееся, — покоящееся в полноте своей подвижности: все это верно в отно- шении творения в греческом смысле слова aqyov; бы- 25 тие такого творения — avagyaia, которая собирает в себе бесконечно больше движения, чем все современные «энергии». Итак, «упрочение», если верно его мыслить, отнюдь не противно «совершению». Ибо если «допускается» со- зо вершение, то это не пассивность, а величайшее дела- ние (см. «Доклады и статьи», с. 49) в смысле Эеет?, это «творение» и «воление», которое характеризуется в х настоящей статье (с. 195) так: «Человек в своем эк- §с зистировании экстатически впускает самого же себя 35 ф вовнутрь несокрытости бытия». Во-вторых же, «со- 5 вершение», когда допускается, чтобы совершилась "° 18 См. ее в сборнике «Wegmarken» (2. AufL, Frankfurt a. M., 1978, S. 421-438).
namlich die der Lichtung des Sichverbergens als solchen, aus dem wiederum alles Sichlichten her- kommt. Diese «Bewegung» verlangt sogar ein Fest- stellen im Sinne des Her-vor-bringens, wobei das 5 Bringen in der Bedeutung zu vesstehen ist, die S. 182f genannt wird, insofern das schaffende (schopfende) Her-vor-bringen «eher ein Empfan- gen und Entnehmen (ist) innerhalb des Bezuges zur Unverborgenheit». 10 GemaB dem bisher Erlauterten bestimmt sich die Bedeutung des auf S. 186 gebrauchten Wortes «Ge- Stell»: die Versammlung des Her-vor-bringens, des Her-vor-ankommen-lassens in den RiB als UmriB (ттедад). Durch das so gedachte «Gestell» klart sich 15 der griechische Sinn von родсру als Gestalt. Nun ist in der Tat das spater als ausdrtickliches Leitwort fur das Wesen der modernen Technik gebrauchte Wort «Ge-Stell» von jenem Ge-Stell her gedacht (nicht vom Buchergestell und der Montage her). Jener Zu- 20 sammenhang ist ein wesentlicher, weil seinsge- schicklicher. Das Ge-stell als Wesen der modernen Technik kommt vom griechisch erf ahrenen Vorlie- genlassen, Xoyoq, her, von der griechischen -ко'щсгк; und cpaa-ig. Im Stellen des Ge-Stells, d. h. jetzt: im Heraus- 25 fordern in die Sicherstellung von allem, spricht der Anspruch der ratio reddenda, d. h. des Xoyov bibovai, so freilich, daB jetzt dieser Anspruch im Gestell die Herrschaf t des Unbedingten tibernimmt und das Vor- stellen aus dem griechischen Vernehmen zum sicher- 30 und feststellen sich versammelt. Wir mussen uns einerseits beim Horen der Wor- te Fest-steilen und Gestell im Ursprung des Kunst- werkes die neuzeitliche Bedeutung von Stellen und ^ Gestell aus dem Sinn schlagen und durfen doch 5 35 zugleich andrerseits nicht ubersehen, daB und inwie- cd fern das die Neuzeit bestimmende Sein als Ge-Stell "2 aus dem abendlandischen Geschick des Seins her- x kommt und nicht von Philosophen ausgedacht, son- dern den Denkenden zugedacht ist (vgl. «Vortrage 40 und Aufsatze» S. 28 u. S. 49).
истина, — это совершение в просветлении и сокры- тии, точнее же, движение, которое правит в их еди- нении, — движение просветления самозамыкания как такового, откуда и проистекает всякое самовыс- ветление. Такое «движение» даже нуждается в своем 5 упрочении — в смысле произведения в том значении, которое приведено на с. 183 ел., поскольку созидающее (почерпающее) произведение «есть скорее восприятие и изъятие в пределах сопряженности с незатворен- ностью». ю В согласии с приводимыми выше объяснениями (с. 187), определяется значение слова «строй» — со- бирание воедино всего производимого, полагаемого вовнутрь разрыва-раскола, то есть расчерчивающего очерка (ттадад). Если так мыслить «строй», проясняется 15 греческий смысл слова iwQVV, устойчивый облик. И на деле слово «строй» в качестве особого термина совре- менной техники, определяющего ее существо, мыслит- ся на основе этого самого «строя» (а не устройства и не монтирования). Такая взаимосвязь существенна, по- 20 скольку несет судьбу бытия. Строй, будучи сущностью современной техники, идет от наличествования, как было постигнуто оно в согласии с греческим опытом, отХоуод'э. от греческого тто'пулд и срео-н;. Когда полагает- ся строй, то есть, скажем теперь, когда нечто выклика- 25 ется в прочность своего положения, здесь слышны притязания ratio reddenda (Xoyov Movai), притом так, что эти притязания перенимают владычество безуслов- ности внутри строя и собирают в его совокупности пред-ставление: от греческого восприятия-внятия к зо уверенному и прочному стоянию. Слыша слова «прочное полагание» и «строй» в Истоке художественного творения, мы, с одной сто- х роны, должны выбросить из головы новое значение §< слов «полагать» и «строй» и, однако, с другой сторо- 35 ф ны, не можем забывать о том, что бытие как строй, jjj бытие, определяющее для нового времени, идет от судьбы бытия на Западе и что оно не измышлено философами, а про-мышлено за них (ср. «Доклады и статьи», с. 28 и 49). 40 "О
Schwer bleibt, die Bestimmungen zu erortern, die in kurzer Fassung S. 180 tiber das «Einrichten» und «Sicheinrichten der Wahrheit im Seienden» gegeben werden. Wiederum mussen wir vermeiden, «einrich- 5 ten» im modernen Sinne und nactuder Weise des Technikvortrages als «organisieren» und fertigma- chen zu verstehen. Vielmehr denkt das «Einrichten» an den S. 182 genannten «Zug der Wahrheit zum Werk», daB die Wahrheit inmitten des Seienden, sel- Ю ber werkhaft seiend, seiend werde (S. 182). Bedenken wir, inwief ern Wahrheit als Unverbor- genheit des Seienden nichts anderes besagt als An- wesen des Seienden als solchen, d. h. Sein (s. S. 202), dann riihrt die Rede vom Sicheinrichten der Wahr- 15 heit, d. h. des Seins, im Seienden an das Frag-wiirdi- ge der ontologischen Differenz (vgl. Identitat und Differenz, 1957, S. 37 ff.). Darum heiBt es (Der Ur- sprung des Kunstwerkes S. 180) vorsichtig: «Mit dem Hinweis auf das Sicheinrichten der Offenheit in das 20 Offene riihrt das Denken an einen Bezirk, der hier noch nicht auseinandergelegt werden kann.» Die ganze Abhandlung Der Ursprung des Kunstwerkes bewegt sich wissentlich und doch unausgesprochen auf dem Weg der Frage nach dem Wesen des Seins. 25 Die Besinnung darauf, was die Kunst sei, ist ganz und entschieden nur aus der Frage nach dem Sein bestimmt. Die Kunst gilt weder als Leistungsbezirk der Kultur, noch als eine Erscheinung des Geistes, sie gehort in das Ereignis, aus dem sich erst der «Sinn 30 von Sein» (vgl. Sein und Zeit) bestimmt. Was die Kunst sei, ist eine jener Fragen, auf die in der Ab- handlung keine Antworten gegeben sind. Was den Anschein von solchen bietet, sind Weisungen f iir das ^ Fragen. (Vgl. die ersten Satze des Nachwortes.) о 35 Zu diesen Weisungen gehoren zwei wichtige Fin- a> gerzeige S. 202 und S. 214. An beiden Stellen ist von einer «Zweideutigkeit» die Rede. Auf S. 214 ist eine «wesenhafte Zweideutigkeit» genannt hinsichtlich der Bestimmung der Kunst als «Ins-Werk-setzen der 40 Wahrheit». Darnach ist, Wahrheit einmal «Subjekt» x
По-прежнему трудно обсуждать те определения, которые в кратком изложении на с. 181 даются «устро- ению» и «устрояющейся в сущем истине». Нам и здесь надлежит избегать понимания такого «устроения» в современном смысле, в смысле «организации» и «налад- 5 ки», как это делается в докладе о технике. «Устроение», скорее, подразумевает «влечение» истины к творению, упомянутое на с. 183, так что истина становится су- щей посреди сущего, будучи истиной, сопряженной с творением (с. 183). ю Если поразмыслить над тем, что истина как несо- крытость сущего означает лишь пребывание сущего как такового, то есть бытия (с. 202), то самоустроение устрояющейся в сущем истины, то есть бытия, затраги- вает всю проблемность онтологического различество- 15 вания (ср. Тождество и различествование, 1957, с. 37 и след.). Именно поэтому в Истоке художественного тво- рения (с. 181) сказано осторожно: «Указывая же на от- крытость, устрояющуюся вовнутрь открытого, мысль затрагивает такую область, какая еще не может быть 20 разобрана здесь». Вся работа Исток художественного творения сознательно идет путем вопрошания о сущ- ности бытия и, однако, нигде не заявляет об этом явно. Осмысление того, что есть искусство, целиком, реши- тельно определяется вопросом о бытии. Искусство 25 здесь не сфера достижений культуры, не явление духа, оно принадлежит к событию выявления, на основе которого впервые и определяется «смысл бытия» (ср. Бытие и время). Что такое искусство, — это один из вопросов, на которые никак не отвечает работа об ис- зо токе. То же, что но видимости напоминает ответ, есть лишь указания к вопрошанию (ср. первые фразы Послесловия). х К числу таких указаний принадлежат два важных §< намека на с. 203 и с. 215. В обоих случаях речь идет о 35 S «двусмысленности». На с. 215 упоминается «сущност- J ная двусмысленность», касающаяся определения ис- "° кусства как «полагания истины вовнутрь творения» — 5 истины, вовнутрь творения полагающейся и полагае- мой. Истина здесь и «субъект», и «объект». И то, и дру- 40
und ein andermal «Objekt». Beide Kennzeichnungen bleiben «ungemaB». 1st die Wahrheit das «Subjekt», dann sagt die Bestimmung «Ins-Werk-setzen der Wahrheit»: «Sich-ins-Werk-setzen der Wahrheit» 5 (vgl. S. 204 und S. 180). Kunst ist so aus dem Ereignis gedacht. Sein aber ist Zuspruch an den Menschen und nicht ohne diesen. Demnach ist die Kunst zugleich bestimmt als Ins-Werk-setzen der Wahrheit, wobei jetzt Wahrheit «Objekt» und die Kunst das mensch- Ю liche Schaffen und Bewahren ist. Innerhalb des menschlichen Bezuges zur Kunst ergibt sich die andere Zweideutigkeit des Ins-Werk- setzens der Wahrheit, die S. 202 oben als Schaffen und Bewahren genannt wird. Nach S. 202 und S. 172 15 beruhen Kunstwerk und Kunstler «zumal» im We- senden der Kunst. In dem Titel: «Ins-Werk-setzen der Wahrheit», worin unbestimmt aber bestimmbar bleibt, wer oder was in welcher Weise «setzt», ver- birgt sich der Bezug von Sein und Menschenwesen, 20 welcher Bezug schon in dieser Fassung ungemaB gedacht wird, — eine bedrangende Schwierigkeit, die mir seit Sein und Zeit klar ist und dann in vie- lerlei Fassungen zur Sprache, kommt (vgl. zuletzt Zur Seinsfrage und die vorliegende Abhandlung 25 S. 180: «Nur dies sei angemerkt, dafi ...»). Die hier waltende Fragwurdigkeit sammelt sich dann an den eigentlichen Ort der Erorterung, dorthin, wo das Wesen der Sprache und der Dich- tung gestreift werden, alles dies wiederum nur im 30 Hinblick auf die Zusammengehorigkeit von Sein und Sage. Es bleibt ein unvermeidlicher Notstand, daB der Leser, der naturlicherweise von auBen an die Abhandlung gerat, zunachst und lange hin nicht 5 35 aus dem verschwiegenen Quellbereich des zu-Den- o> kenden die Sachverhalte vorstellt und deutet. Fur U den Autor selbst aber bleibt der Notstand, auf den x verschiedenen Stationen des Weges jeweils in der gerade gunstigen Sprache zu sprechen.
237 roe обозначение «несообразно» с истиной. Если исти- на «субъект», то определение говорит о ней, что она по- лагается в творении (ср. с. 205 и с. 181). Итак, искусство мыслится на основе события выявления. Но бытие есть окликающий зов, обращенный к человеку, и оно не обхо- 5 дится без человека. А потому искусство одновременно определено и как полагание истины вовнутрь творения, причем теперь истина уже «объект» и в творение полага- ется, а искусство созидается и охраняется человеком. В рамках сопряженности человека с искусством ю возникает иная двусмысленность этого «полагания ис- тины вовнутрь творения»: выше, на с. 203, она названа созиданием и охранением. Художественное творение и художник (ср. с. 203 и с. 173) одинаково покоятся внутри того, что в искусстве бытийствует. В этом выражении 15 «полагание истины вовнутрь творения» не определено, но доступно определению, что же или кто и каким спосо- бом «полагает», — здесь и скрывается сопряженность бытия и человеческого существа, сопряженность, кото- рая, будучи изложена так, мыслится уже несообразно: 20 вот не дающая нам покоя трудность, ставшая ясной для меня, начиная с Бытия и времени, и получающая выраже- ние в различных вариантах (см. Вопрос о бытии и настоя- щую работу, с. 181: «Поэтому отметим только одно...»). То достойное вопрошания, что правит здесь, в пол- 25 ноте своей собирается к должному своему обсуждению на том месте, где затрагиваются сущность языка и сущ- ность поэзии, — все это в свою очередь во взгляде на взаимную сопринадлежность бытия и сказывания. Неизбежно и вынужденно такое положение дел, зо когда читатель, подходящий к статье извне, что и есте- ственно, в первое время и достаточно долго не может Щ£ представить себе и толковать ситуацию на основании х именно того источника всего подлежащего мышлению, §< о котором умолчал сам автор. Но и для самого автора 35 ф неизбежно и вынужденно положение, при котором, 5 останавливаясь в пути, он всякий раз должен говорить ~° на таком языке, который наиболее благоприятен имен- 5 но для этого места.
Ганс-Георг Гадамер ВВЕДЕНИЕ К ИСТОКУ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТВОРЕНИЯ Вспоминая теперь эпоху между двумя войнами, представляешь себе эту недолгую передышку в кру- говороте нашего столетия как время в творческом, ду- ховном отношении плодотворное. Конечно, уже перед 5 великой катастрофой первой мировой войны были зримы симптомы грядущего, особенно в живописи и ар- хитектуре. Однако изменения в сознании совершились в целом существенно позднее, уже после тех тяжелых потрясений, какими были для культурного сознания ю либерального века, для его веры в прогресс материаль- ные битвы первой мировой войны. В тогдашней фило- софии это изменение общего чувства жизни проявилось в том, что внезапно, совершенно неожиданно, была утрачена вера в господствовавшую философию, в ту, 15 что во второй половине XIX века вышла из обновлен- ного критического идеализма Канта. «Крах немецкого идеализма», провозглашенный тогда Паулем Эрнстом в книге, пользовавшейся успехом, был переведен во всемирно-исторический план Освальдом Шпенглером 20 с его Закатом Европы. Критики неокантианства могли опереться на двух могучих предтеч: то были Фридрих Ницше, подвергший критике платонизм и христиан- ство, и Серен Киркегор с его блестящим выступлени- ем против рефлективной философии умозрительного 25 идеализма. Два новых лозунга были противопостав- лены теперь методологизму неокантианства — лозунг иррациональности жизни, особенно исторической, и тут можно было ссылаться на Ницше и Бергсона, а также и на Вильгельма Дильтея, великого историка зо философии, и лозунг существования, прозвучавший в сочинениях Серена Киркегора, датского философа
первой половины XIX века, который как раз тогда стал известен в Германии благодаря переводам, выходив- шим в издательстве «Дидерихс». Подобно тому как Киркегор критиковал Гегеля как философа рефлек- сии, позабывшего об экзистенции, так теперь начали 5 критиковать самодовольный методологизм неоканти- анцев, поставивших философию исключительно на службу научного познания, которое они стремились обосновать. И подобно тому как христианский мысли- тель Киркегор выступил против философии идеализма, ю так теперь новая эпоха началась с радикальной само- критики так называемой диалектической теологии. Среди тех, кто дал философское выражение об- щей критике либерального благодушия, верившего в культуру, и господствующей академической филосо- 15 фии, был и Мартин Хайдеггер с его революционным гением. Деятельность молодого Хайдеггера во Фрей- бургском университете в первые послевоенные годы знаменовала наступление новой эпохи в подлинном смысле слова. С университетской кафедры раздался 20 неслыханный, крепкий, уверенный голос, и уже по од- ному этому можно было понять: в действие вступает новая, наделенная исконностью философская сила. Позднее, после того как Мартин Хайдеггер был при- глашен в Марбург, — это произошло в 1923 году, — 25 его мысль пришла в плодотворный, напряженный контакт с современной протестантской теологией; благодаря этому в 1927 году появилось главное про- изведение Хайдеггера — Бытие и время, и широкая общественность сразу же познакомилась тогда с но- зо вым духом философии, с новым духом, овладевшим ею после потрясений первой мировой войны. Фило- софскую мысль, волновавшую в то время умы и души, называли тогда экзистенциальной философией. Со- временник расслышал в книге Хайдеггера, первом его 35 опыте систематического изложения своих взглядов, бурный протест — страстную критику беспроблемного мира культуры, сложившегося в сознании старшего поколения, критику индустриального общества с его все более усиливавшимся единообразием, приводя- 40
щим к нивелированию личности, жизненных форм индивида, к манипулированию общественным мне- нием с помощью средств массовой коммуникации. Неопределенно-личному «Man», «болтовне» и «лю- 5 бопытству», этим упадочным формам «еподлинного существования, Хайдеггер противопоставил понятие подлинности самобытного «здесь-бытия», сознающе- го свою конечность и со всей решимостью принима- ющего ее. Экзистенциальная серьезность, с которой ю древнейшая загадка смерти были поставлена в центр философского размышления, мощь призыва к «выбо- ру» каждым своего подлинного самобытного суще- ствования, — все это на глазах рушило мнимые миры культуры и «воспитания». Все это взламывало тщатель- 15 но охраняемый идиллический покой академической жизни, «академический мир». А при том звучал голос не безмерно радикального, стороннего критика, голос не личности, претендующей на опасно дерзкую ис- ключительность, — нет, то был голос мученика самой 20 правдолюбивой и совестливой философской школы, какая тогда, в те годы, существовала в немецком уни- верситете, школы феноменологической, возглавлявшей- ся Эдмундом Гуссерлем, который упорно преследовал лишь одну цель — обоснование философии как стро- 25 гой науки. И смелое создание философской мысли Хайдеггера, его Бытие и время, тоже стояло под зна- ком феноменологического призыва — «к самим ве- щам!» Однако тут «вещью» был философский вопрос, а именно самый сокровенный и, как вопрос, более зо всего позабытый: что такое бытие? Чтобы научиться отвечать на этот вопрос, Хайдеггер и пошел по пути онтологически-позитивного определения бытия чело- веческого «здесь-бытия», вместо того чтобы, исходя из бесконечного и вечно сущего бытия, как поступала 35 вся прежняя метафизика, понимать человеческое бытие лишь как конечное. Бытие человеческого «здесь-бытия» обрело для Хайдеггера онтологическую преимуще- ственность, и вследствие этого его философия стала «фундаментальной онтологией». Онтологические опре- 40 деления конечного человеческого здесьбытия были
названы Хайдеггером определениями существования, экзистенциалами: эти основные понятия были со всей решимостью и последовательностью противопоставле- ны Хайдеггером основным понятиям прежней метафи- зики, категориям наличного. Вновь поднимая вопрос 5 о смысле бытия, вопрос наидревнейший, Хайдеггер не хотел, чтобы от внимания философов ускользало сле- дующее: человеческое здесьбытие своим собственным бытием обладает не как какой-то твердо фиксируе- мой наличностью, но обладает им в волнении забо- ю ты; озабоченное в своем бытии, здесьбытие есть свое же собственное будущее. Человеческое здесьбытие отмечено тем, что разумеет себя самое в направлен- ности на свое бытие. Человеческое здесьбытие, конеч- ное и временное, не оставляет в покое вопрос о смысле 15 своего бытия, — вследствие этого вопрос о смысле бытия решался для Хайдеггера в рамках времени. И все то, что наука фиксирует как сущее средствами из- мерения и взвешивания, все наличествующее (и все вечное, что проявляется во всем человеческом) — все 20 это можно понять, лишь исходя из основной; цент- ральной достоверности — из бытийного характера че- ловеческой «временности». Вот в чем состоял новый подход Хайдеггера. Однако цель его (мыслить бытие как время) оставалась столь скрытой от читателей, 25 что Бытие и время называли даже герменевтической философией, — ведь самый фундамент, на котором ставятся здесь вопросы, есть самоуразумение. Если исходить из такого фундамента, то присущее тради- ционной метафизике уразумение бытия есть упадоч- зо ная форма изначального уразумения бытия, каковое деятельно осуществляется в человеческом здесьбы- тии. Бытие это не просто присутствие и наличность в настоящий момент. В собственном, подлинном смысле бытие присуще здесьбытию в его конечной 35 историчности. В том «набрасывании», проицирова- нии мира, какое осуществляет здесь-бытие, свое ме- сто получает сначала то, что находится «под рукой», а уж затем, в самую последнюю очередь, то, что про- сто наличествует, и только. 40
Однако если исходить из герменевтического фено- мена самопонимания, то многие формы бытия не полу- чают настоящего своего места, — они и не историчны, и не просто наличествуют. Вневременны математичес- 5 кие положения, и однако в них не престо фиксируется наличное; вневременна природа, круг которой все снова и снова воспроизводится и которая царит и в нас, со стороны бессознательного; вневременна, на- конец, и могучая дуга искусства, преодолевающего все ю исторические расстояния. Все такое вневременное, как казалось, намечает границы герменевтических возможностей истолкования, открытых Хайдеггером. Бессознательное, число, сновидение, царящая приро- да, чудо искусства — все это существует, казалось, как 15 бы на границе знающего о своей историчности и по- нимающего себя здесьбытия; все это словно какие-то пограничные понятия. Так и случилось, что когда в 1936 году Хайдеггер в целом ряде докладов рассмотрел проблему истока ху- 20 дожественного творения, это было полной неожиданно- стью для всех. Правда, работа Исток художественного творения стала достоянием общественности лишь в 1950 году, когда вышел сборник статей Неторные тро- пы, открывавшийся ею, однако воздействие работы на- 25 чал ось гораздо раньше. Ибо с давних пор сложилось так, что лекции и доклады Хайдеггера вызывали всеобщий интерес; в списках, в виде рефератов они получали столь широкое распространение, что о Хайдеггере как о философе пошла «молва», а ведь как раз «молву» (или зо «болтовню») Хайдеггер столь свирепо спортретировал в своем Бытии и времени. Однако и по существу докла- ды об истоке художественного творения были философ- ской сенсацией. И дело заключалось не только в том, что искусство было охвачено теперь, в своей историч- 35 ности, основным герменевтическим тезисом о само- уразумении человека, и не только в том, что оно было понято теперь как деяние, закладывающее основы це- лых исторических миров, — это отвечало поэтической вере Гельдерлина и Стефана Георге, — подлинную сен- 40 сацию произвел поразительно новый понятийный ап-
парат, вышедший на свет при разработке этой темы. Речь шла и мире и о земле. Правда, мир с давних пор был одним из основных герменевтических понятий Хайдеггера. Мир как целое, сопрягающее в себе все набрасывание здесьбытия, образовывал то поле, кото- 5 рое предшествовало любому набрасыванию со сторо- ны человеческой заботы. Сам же Хайдеггер дал обзор истории понятия «мир», прежде всего выделил и ис- торически обосновал новозаветный антропологичес- кий смысл этого понятия, размежевав его с понятием ю совокупности всего наличного. Однако неожиданность заключалась в том, что этому понятию «мира» была найдена противоположность — понятие земли. Ибо в то время как понятие «мира» как целого, вовнутрь кото- рого совершается любое человеческое самоистолкова- 15 ние, можно было возвысить до наглядного созерцания, понятие «земли» звучало как некое мифологическое и гностическое празвучание, которому место — так каза- лось — в лучшем случае в мире поэзии. Хайдеггер в те годы страстно занимался поэзией Гельдерлина, именно 20 из поэзии Гельдерлина он перенес в свою философскую мысль понятие «земли». Однако на каком основании? Как было привести в связь с таким понятием, как «зем- ля», хайдеггеровское здесьбытие, понимающее бытие и разбирающееся в нем, его бытие-в-мире, — этот но- 25 вый, радикальный исходный пункт любого трансцен- дентального вопрошания? Надо сказать, что новый подход в Бытии и времени Хайдеггера не был, разумеется, простым воспроизве- дением немецкого идеализма с его спиритуалистичес- зо кой метафизикой. Разуметь свое бытие (и разбираться в нем) для человеческого здесьбытия — отнюдь не то же самое, что знать себя для гегелевского абсолютно- го духа. Здесьбытие не само по себе набрасывает само себя, а, напротив, в своем самопонимании постигает 35 то, что оно — не господин над самим собой и своим здесь-бытием, но что оно обретает себя среди сущего и обязано принять себя таким, каким себя обрело. Оно, здесьбытие, есть такое набрасывание, которое заведомо уже брошено. В одном из самых блестящих 40
феноменологических разборов, какие содержатся в Бытии и времени, Хайдеггер анализирует этот погра- ничный опыт экзистенции, которая уже обретает себя среди сущего, — такой обретаемости, настроению, 5 Хайдеггер противопоставил подлинное раскрытие бытия в мире. Но такая обретаемость, очевидно, пред- ставляет самый крайний предел, до которого вообще способно было доходить историческое самоуразумение человеческого здесьбытия. От такого герменевтическо- ю го пограничного понятия (обретаемости, настроения) нет пути к понятию, подобному «земле». Каково же тогда основание для введения этого понятия? Как оправдать и подтвердить его? То наиболее важное, что открылось в статье Хайдеггера Исток художественного 15 творения, и заключалось в том, что «земля» есть непре- менное определение бытия художественного творения. Правда, для того чтобы понять все принципиаль- ное значение вопроса о сущности художественного 20 творения в его взаимосвязи с фундаментальными воп- росами философии, необходимо разглядеть те пред- рассудки, какие заключены в понятии философской эстетики. Надо преодолеть понятие самой эстетики. Как известно, философская эстетика — самая моло- 25 дая из философских дисциплин. Лишь в XVIII веке, путем целенаправленного ограничения рационалис- тических принципов Просвещения, удалось утвердить самостоятельные права чувственного познания и тем самым заявить об относительной независимости суж- зо дений вкуса от рассудка с его понятиями. И само на- именование этой дисциплины, и ее самостоятельность в пределах философской системы — все это берет на- чало с Александра Баумгартена. После него Кант в своей третьей «критике» — Критике способности суж- 35 дения — упрочил значение эстетической проблемы для философской системы. В субъективной всеобщности эстетического суждения вкуса он обнаружил убеди- тельные права эстетической способности суждения по отношению к рассудку и морали. Как и «гений» ху- 40 дожника, вкус зрителя, созерцателя нельзя понимать
лишь как применение понятий, норм и правил. Пре- красное не отличается такими свойствами, которые оставалось бы лишь распознать в предмете, — оно должно быть засвидетельствовано субъективным мо- ментом, а именно возрастанием чувства жизни в гар- 5 моническом соответствии способности воображения и рассудка. Перед лицом прекрасного в природе и ис- кусстве оживает вся целокупность наших духовных сил, их вольная игра. Суждение вкуса — это не позна- ние, однако оно и не произвольно. В суждении вкуса ю заключена всеобщность, на которой и основывается автономность эстетической сферы. Нужно признать, что подобное оправдание автономности искусства в сравнении со свойственной Просвещению слепой ве- рой в правило и мораль было великим достижением. 15 Прежде всего достижением в пределах немецкого раз- вития, которое как раз в те годы подошло к такому моменту, когда начала формироваться — словно эсте- тическое государство — классическая эпоха немецкой литературы со столицей в Веймаре. Все такие устрем- 20 ления и обрели свое философское оправдание в фи- лософии Канта. С другой же стороны, эстетика была основана теперь на субъективности душевных сил, а это знаменовало начало опасного процесса, ведущего к субъективизму. 25 Для самого Канта определяющим все еще оставался таинственный унисон прекрасной природы и субъектив- ности субъекта. И творческий гений, возвышающийся над правилами и осуществляющий чудо произведения искусства, понимался Кантом как любимец природы, зо Это в целом предполагало, что порядок природы, — а его конечным фундаментом служила теологическая идея сотворения мира, — по-прежнему сохранял свою несомненную значимость. Но по мере того, как ухо- дил подобный горизонт рассмотрения, субъективный 35 фундамент, на котором стояла эстетика, должен был приводить к крайнему субъективизму, развивавшему учение о гении, не ведающем правила. Если искусст- во уже не возводится к всеобъемлющему целому по- рядка бытия, то оно начинает противопоставляться 40
действительности, ее грубой прозе, как просветляю- щая, идеализирующая поэтическая сила, которой, в ее эстетическом царстве, только и удается примирить идею и действительность. Такова идеалистическая 5 эстетика — она заявляет о себе у Шиллера и достигает своего завершения в грандиозной эстетике Гегеля. И здесь теория произведения искусства все еще подчи- няется всеобщей онтологической мере. Пока произ- ведению искусства удается примирить конечное и ю бесконечное, оно остается залогом высшей истины, которую в конечном счете должна сформулировать философия. Подобно тому как в глазах представите- лей этого философского идеализма природа не про- сто предмет исчисляющей науки нового времени, но 15 проявление всякой творческой потенции, достигаю- щей завершения в осознающем себя духе, так и про- изведение искусства в глазах этих мыслителей — это объективация духа, не его достигшее завершения по- нятие о самом себе, но его явление, которое соответ- 20 ствует такому способу созерцать мир. Искусство — это в буквальном смысле слова миро-созерцание. Если теперь постараться определить ту точку, в которой Хайдеггер начинает размышлять о сущности художественного творения, необходимо уяснить себе, 25 что на эстетику идеализма, придававшего исключи- тельное значение произведению искусства как сред- ству непонятийного уразумения абсолютной истины, давно уже наслоилась философия неокантианства. Это господствовавшее тогда философское направление зо воспроизвело кантовское обоснование научного по- знания, однако осталось чуждым той метафизической плоскости теологического порядка бытия, какая ле- жала в основе кантовского описания эстетической способности суждения. Таким образом, получалось, 35 что неокантианское осмысление эстетических про- блем несет на себе своеобразный груз предрассудков. Это ясно отражается в том, как вводит Хайдеггер свою тему. Все изложение начинается с того, что он разгра- ничивает художественное творение и вещь. Считать, 40 что произведение искусства — это вещь, которая, од-
нако, сверх того означает еще и нечто иное, будучи символом, указывает на что-то, будучи аллегорией, говорит о чем-то ином, — значит, описывая бытие произведения искусства, следовать такой онтологи- ческой модели, которая задана научным познанием и его 5 преимущественным положением в мышлении. Тогда то, что, собственно, есть, — это вещи, факты, все данное чувствам: естествознание, изучая все это, и ведет к объективному познанию, какого следует достигать. В таком случае ценность и значение всего подобного ю (вещей, «данностей») лишь субъективны, это лишь до- полнительные формы постижения всего этого, не от- носящиеся ни к самой данности, ни к той объективной истине, к которой можно прийти на основе данного. Значение и ценность чего-либо предполагают нечто 15 объективное, что и будет носителем ценности. Для эстетики отсюда следует тот вывод, что в первом своем рассмотрении , произведение искусства отличается вещностью — вещность есть его базис, на котором в качестве надстройки возводится собственно эстетичес- 20 кое строение. Даже Николай Гартман продолжал опи- сывать структуру эстетического предмета именно так. Хайдеггер исходит из такой онтологической пред- посылки и спрашивает о вещности вещи. Он выделяет в традиции три способа постижения вещи: вещь — но- 25 ситель свойств, вещь — единство многообразных ощу- щений, вещь— сформованное вещество. Третий способ постижения из всех, кажется, наиболее разумеется сам собою, потому что следует модели изготовления вещи, которой надлежит служить нашим целям. Такие вещи зо Хайдеггер называет словом «Zeug» (то есть орудием, ма- терией, некоторой «дельностью»). Итак, если исходить из избранной предпосылки, то вещи вообще выступа- ют как некоторые «изготовления», то есть творения бога, если смотреть со стороны теологической, или, 35 если смотреть со стороны человеческой, как некие «дельности», утратившие свою дельность, годность. Вещи — это «просто» вещи, они существуют безотно- сительно к тому, служат ли они для какой-либо надоб- ности. Хайдеггер же показывает, что такое понятие 40
наличествования отвечает методам современной науки (которая фиксирует и рассчитывает, исчисляет сущее), но не позволяет нам ни мыслить вещность вещи, ни мыслить дельность дельного. Поэтому, для того чтобы 5 увидеть дельность, он прибегает к помощи искусства, к картине Ван Гога, изображающей крестьянские баш- маки. На этой картине становится зрима сама «дель- ность», то есть не какое-либо сущее, которое можно использовать для каких-нибудь целей, но нечто такое, ю само бытие чего исчерпывается тем, чтобы служить тому, кому эти башмаки принадлежат. В творении ху- дожника выступает наружу и впечатляюще изобража- ется не случайная пара крестьянских башмаков, а истинная сущность «дельности», то есть того, что они 15 суть. Получается, что здесь создание искусства произ- водит на свет истину о сущем. И такой выход наружу истины мыслим лишь на основе творения, но никоим образом не на основе его вещного базиса. А тогда встает вопрос, что такое творение, если в 20 нем подобным образом может выходить наружу исти- на. В противоположность привычной опоре на вещ- ный и предметный