На  пути  возник  столбик,
оплетенный  проволокой.
Он  зацепился  полой  шине¬
ли  за  гвоздь,  повернулся
вполплеча,  чтобы  освобо¬
диться,  и  в  тот  же  миг  пу¬
ля,  которую  он  не  услы¬
шал,  прилетела  к  нему...
 А.  Злобин
 Какие-то  голоса  кричали
около  него.  Он  слышал  их
сквозь  звон  в  ушах.  Близ¬
кая  пулеметная  очередь
огненной  плетью  хлестнула
перед  ним.  Кто-то,  перебе¬
гая,  наступил  на  его  рас¬
кинутые  обмороженные  но¬
ги.  Мостовой  не  отрыва¬
ясь  целился.  Среди  вы¬
стрелов,  огня  он  вел  на
конце  ружья  танк.
 Г.  Бакланов
 Внезапно  звук  пропеллера
летит  на  нас,  минута  —  и
машина  над  нами.  Я  отчет¬
ливо  вижу  летчика  и  на¬
блюдателя.  Машина  взды¬
мает  вверх,  делает  круг,
снижается  над  нами  и  де¬
лает  несколько  маленьких
кругов.  Мы  обнаружены.
 И.  Макаров

БИБЛИОТЕКА
 ПРИЛОЖЕНИЕ  К  ЖУРНАЛУ
^СЕЛЬСКАЯ  МОЛОДЕЖЬ*
 ©  «Сельская  молодежь»,  1980  г.

ИЗДАТЕЛЬСТВО  ЦН  ВЛНСМ
 МОЛОДАЯ

ГВАРДИЯ
 МОСКВА  1980

В  полночь  была  перехвачена  не¬
мецкая  радиограмма.  При  свете  ке¬
росиновых  ламп  ее  расшифровали.
Это  был  приказ  командующего  груп¬
пой,  посланной  вдогон.  Немцы  ме¬
няли  направление  танкового  удара.
 Нужно  было  срочно  закрыть  на¬
мечавшийся  прорыв.  Из  артиллерий¬
ских  частей,  стоявших  поблизости,
был  только  дивизион  тяжелых  гау¬
биц-пушек  и  зенитный  дивизион.
Ночью  они  получили  приказ  спеш¬
но  выдвинуться  в  район  деревень
Новой  и  Старой  Тарасовки,  занять
позиции  и  преградить  путь  танкам.
 Но  когда  приказ  был  отдан  и
получен,  немцы  с  марша  перенес¬
ли  еще  южней  острие  танкового
удара.  Однако  об  этом  уже  никто
не  знал.
 ГЛАВА  I
 То,  что  называлось  тяжелым  ар¬
тиллерийским  дивизионом,  было  на
самом  деле  две  неполные  батареи:
три  пушки  и  четыре  трактора.  Ут¬
ром  только  вышли  они  из  боя  и
стояли  в  ремонте.  У  одного  трак¬
тора  был  разобран  мотор  и  сняты
гусеницы,  три  других  ожидали
своей  очереди.  Впервые  за  долгое
время  бойцы  выжарили  и  выстира¬
ли  с  себя  все  и  после  многих  суток
непрерывных  боев  спали  в  жарко
натопленных  хатах,  раздетые,  во
всем  чистом.
 А  по  снежной,  сильно  всхолм¬
ленной  равнине,  холодно  освещенные
высокой  луной,  двигались  уже  не¬
мецкие  танки.  Но  люди  спали,  рас¬
кинувшись,  в  одном  белье,  даже  во
сне  всем  телом  ощущая  покой  и
тепло.
 Белый  дым  подымался  над  кры¬
шами,  на  улицах  было  светло  от
луны,  и  часовые,  жадно  вдыхая  на
морозе  запахи  жилья,  тепла  и  ды¬
ма,  мечтали,  как  вскоре  сменятся
и,  поев  горячего,  раздевшись,  тоже
завалятся  спать.
 6

Только  в  одном  доме  еще  не  спали.  Ярко  горела  прочищен¬
ная  ординарцем  керосиновая  лампа,  на  всех  гвоздях  по  стенам
висели  шинели,  и  на  кровати  в  углу,  куда  свет  достигал  слабо,
шинели  и  оружие  были  свалены  в  ногах.  За  столом  сидели  чет¬
веро:  командир  дивизиона  майор  Ушаков,  невысокий,  крепкого
сложения,  с  обветренным,  грубым,  сильным  лицом,  замполит  ка¬
питан  Васич  и  начальник  штаба  капитан  Ищенко.  И  с  ними
была  военврач  другого  полка.  Она  догоняла  свою  часть  и  за¬
ночевала  в  деревне.  А  тут  как  раз  топили  баню  —  редкое  сча¬
стье  на  фронте  зимой.  И  вот  с  не  просохшей  после  мытья  вьющей¬
ся  черноволосой,  коротко  подстриженной  головой,  в  свежей  гим¬
настерке,  она  сидела  за  столом,  чувствуя  ежеминутно  внимание
всех  троих  мужчин.
 А  пятым  за  столом  был  восьмилетний  мальчик,  хозяйкин
сын.  Он  стоял  у  Васича  между  колен.  Кончиком  финского  ножа
вырезая  для  него  птицу  из  дерева,  Васич  перехватил  его  роб¬
кий  взгляд.
 Мальчик  смотрел  на  ярко-синюю  консервную  банку,  на  кото¬
рой  была  нарисована  розовая,  глянцевая,  нарезанная  ломти¬
ками  колбаса.  Он  смотрел  на  эту  нарисованную  колбасу.  Васич
взял  банку,  ножом  выложил  колбасный  фарш  на  тарелку,  по¬
двинул  хлеб.
 —  Ешь,  —  сказал  он.
 Босые  ноги  мальчика  нерешительно  переступили  в  темноте
на  глиняном  полу  между  сапогами  Васича.  Два  глаза,  блестев¬
шие  в  свете  лампы,  шмыгнули  по  лицам.  Потом  коричневая,  об¬
ветренная  лапка  быстро  взяла  колбасу  с  тарелки.  Жевал  он  с
закрытым  ртом,  опустив  глаза.  Васич  не  смотрел  на  него.  Сей¬
час  мальчик  все  же  привык,  а  когда  первый  раз  его  угощать
стали,  он,  взяв  еду  и  глядя  в  пол,  сразу  же  ушел  за  кровать  и
там,  в  темноте,  затихнув,  ел  беззвучно  и  быстро.
 —  Комиссар!  —  крикнул  Ушаков  через  стол.  —  Она,  ока¬
зывается,  тоже  под  Одессой  была!
 Он  указывал  на  врача.  И,  считая  нужным  немедленно  отме¬
тить  такое  дело,  хозяйски  оглядел  стол:
 —  Арчил!
 В  дверях  возник  ординарец  Баградзе.  Гимнастерка  его  была
засалена  на  карманах  и  на  животе,  рукава  завернуты,  сильные
волосатые  руки  он  держал  отставленными,  и  пальцы  и  ладони
блестели  от  жира.  Пахло  от  Баградзе  жареным  луком.
 —  Две  минуты,  товарищ  майор!..  —  заговорил  он,  сильно
двигая  усами  и  тараща  глаза.
 Повернув  черноволосую  голову,  зная,  что  она  хороша  в  про¬
филь,  военврач  с  интересом  смотрела  на  ординарца.  Она  пони¬
мала,  что  все  эти  приготовления  и  суета  из-за  нее,  и  была  ожив¬
лена,  и  щеки  у  нее  горели.
 Из-за  спины  ординарца,  потеснив  его,  просунулась  хозяйка
в  длинном  фартуке.
 —  Он  же  ж  не  жарить.  Положил  на  вугли,  тай  смалыть.
Там  мнясо  чорне  зробилось,  як  вугиль.
 7

И  улыбнулась:  мол,  така  чудна  людына!
 Баградзе  с  живостью  обернулся  к  ней,  глаза  его  горели.
Но  еще  живей  Ушаков  скомандовал:
 —  Одна  нога  здесь,  другая  —  там!
 И  оглянулся  победителем.
 Васич,  понимавший,  для  кого  это  представление,  не  подал
виду.  Они  давно  воевали  вместе,  и  он  знал  Ушакова.  Жесткой
рукой  с  короткими  пальцами  пригладив  светлую  челку  на  лбу,
Ушаков  сказал:
 —  Помнишь,  комиссар,  Одессу?  Атака  —  пилотку  на  бровь,
каску  на  бруствер!..
 Глаза  его  сдержанно  блестели.  И  военврач  смотрела  на  него.
 —  Молодые  были,  дураки,  —  сказал  Васин.  Коленями  он
чувствовал,  как  мальчик  ест,  глотает  большие  куски,  весь  на¬
прягаясь.  Он  глянул  на  военврача  и  Ушакова.  И,  добродушно
улыбнувшись,  пошутил  только:  —  Человека  почему-то  без  зап¬
частей  выпускают.  Отобьют  голову,  после  пилотку  надевать  не
на  что.
 —  Брось,  брось,  —  перебил  Ушаков,  обнажая  стальные  зубы,
вставленные  после  ранения.  —  Брось,  комиссар!
 Он  пристукнул  ладонью  по  столу,  твердостью  снимая  любые
возражения.  Ему  нравилось  говорить  «комиссар»:  это  был  ко¬
миссар  его  дивизиона  и  его  дивизион,  а  он  —  командир  диви¬
зиона.  И  еще  в  слове  «комиссар»  было  со  времен  революции
нечто  такое,  что  не  вмещалось  в  теперешнее  слово  «замполит».
 —  Это  вот  Ищенке  так  говорить.  А  ты  сам  такого  духа,  я
знаю.  Тебе  только  разные  там  теории  мешают.
 Ищенко,  не  принимавший  участия  в  разговоре,  поскольку  раз¬
говор  не  касался  его  лично,  спокойно  улыбался  и  разглядывал
на  свет  лампы  свой  наборный  мундштучок  из  алюминиевых  и
прозрачных  пластмассовых  колец:  он  любил  вещи,  и  ему,  на¬
чальнику  штаба,  часто  дарили  их.  Этот  мундштучок  выточил  для
него  артмастер.  Он  курил,  улыбался  и  чувствовал  превосходство
над  обоими,  наблюдая,  как  они  ухаживают  за  врачом:  он  был
женат.
 Ушаков  повернулся  в  его  сторону,  и  ремни  на  сильном  теле
скрипнули.
 —  А  ты  чего  смеешься?  Письмо  из  дому  получил?  Как  ты
там  жене  описываешь:  «Мицно  целюю,  твий  Семен»?..  Так,
что  ли?
 Но  и  сейчас  Ищенко  не  смутился.  А  Васич,  осторожно  вы¬
резая  клюв  птицы,  улыбнулся  бессознательной,  но  верной  так¬
тике  Ушакова:  тот  поодиночке  разбивал  своих  возможных  со¬
перников.
 —  А  ну,  покажи  фотографии,  —  приказал  Ушаков,  взгля¬
дом  пригласив  врача  посмотреть,  как  бы  обещая  нечто  смеш¬
ное.  —  Показывай,  показывай!
 Все  с  той  же  улыбкой  превосходства  Ищенко  стряхнул  пепел
в  консервную  банку,  положил  мундштучок  на  стол  —  под  ним
сразу  же  начало  растекаться  молочное  пятно  дыма.  Из  нагруд-
8

ного  кармана  он  достал  записную  книжку,  из  записной  книж¬
ки  —  конверт,  а  из  конверта  —  потертые  фотографии.  Пока
он  их  вынимал,  слышно  было,  как  за  дверью  ссорятся  ордина¬
рец  и  хозяйка.  Потом,  качая  головой  и  неодобрительно  улыба¬
ясь,  вошла  хозяйка,  видимо,  изгнанная  из  кухни.
 Это  были  предвоенные  фотографии.  В  лодке.  Ищенко  в  тру¬
сах,  с  прилипшими  ко  лбу  мокрыми  волосами,  сощурившийся
от  солнца,  и  его  жена,  в  белом  платье,  с  белыми  лилиями  на
коленях,  уложенными  так,  чтоб  не  запачкать  платье.  На  пляже.
Лежа  рядом  в  песке,  подперев  щеки  ладонями,  оба  они  смРт-
рят  в  объектив.  У  нее  загорелое,  ровное,  почти  без  талии,  силь¬
ное  тело  в  узеньком  лифчике  и  узеньких  трусиках.  И,  наконец,
в  своем  окне:  он  и  жена  выглядывают  из-за  тюлевой  занавески.
И  тоже  солнечный  день,  и  она  опять  в  белом  платье,  которое
она  несет  на  себе  как  символ  чистоты,  а  лейтенант  Ищенко  в
сознании  человека,  давшего  ей  все  это,  заложил  руку  за  пор¬
тупею.
 —  Вот  здесь,  —  сказал  Ищенко,  показывая  пальцем  за  рам¬
ку  фотографии,  —  здесь  жил  командир  полка,  полковник  това¬
рищ  Сметанин.  Через  стену  от  нас.  Правда,  в  другом  подъезде.
 Он  всегда  говорил  это,  когда  показывал  фотографии.  И  еще
он  охотно  и  подробно  рассказывал,  как  он  любил  свою  жену  и
как  все  ей  покупал.
 Военврач  взяла  одну  карточку  в  руки.  И  когда  она,  в  пого¬
нах,  сапогах  и  портупее,  глянула  при  свете  керосиновой  лампы
на  молодую  женщину  в  окне,  что-то  грустное,  как  тень  сожале¬
ния,  промелькнуло  в  ее  лице.  Но  она  тут  же  отдала  карточку,  и
лицо  ее  приняло  насмешливое  выражение,  какое  бывало  у  нее,
когда  за  ней  ухаживали.  А  на  фронте  за  ней  ухаживали  всегда.
 —  От  це  було  життя!  —  сказала  хозяйка,  стоя  за  спинами
и  тоже  глядя  на  фотокарточки.  —  Боже  ж  мий,  та  невже  ж
правду  було  таке  життя?
 Васич  посмотрел  на  нее.  Сколько  раз  он  слышал,  как  вот
так  вспоминали  о  прошлой,  довоенной  жизни.  И  хотя  не  все
тогда  было  хорошо  и  не  всего  хватало,  вспоминали  о  ней  сейчас
как  о  великом  счастье.  Потому  что  был  мир  и  все  были  вместе.
 Пригнувшись  в  двери,  влез  в  хату  старшина  дивизиона,  гарк¬
нул  простуженным  голосом:
 —  Товарищ  майор,  старшина  Иванов  прибыл  по  вашему  при¬
казанию!
 Мальчик  испуганно  вздрогнул,  и  плечи  его  затряслись,  слов¬
но  он  всхлипывал.
 —  А  кто  тебе  приказывал?  —  откинувшись  на  стуле,  поверх
погона  глядя  назад  на  старшину,  удивился  Ушаков.
 —  Ну,  голос  у  тебя,  старшина!  —  сказал  Васич  недовольно
и  погладил  рукой  худые  лопатки  мальчика.  —  Орешь,  как  на
кавалерийском  смотру.  Ты  ж  в  хате.
 А  хозяйка,  оправдывая  мальчика  перед  людьми,  говорила:
 —  Ляканый  вин  у  нас.  Туточки  нимець  стояв  у  хати.  Ладний
такий  з  себе,  лаявся  все,  чому  потолок  низький.  И  не  сказати,
9

щоб  лютий  був.  Другие  знаете  яки  булы!  А  цей  —  ни.  Суворий
тильки.  Порядок  любив.  А  воно  ж  мале,  дурне,  исты  хоче.  И,  як
на  грих,  взяло  со  стола  кусок  хлиба.  Привык,  шо  своя  хата  —
взять  можно.  А  нимець  схопыв  його.  «Вор!  —  каже.  —  Вор!  Кра-
сты  не  можно,  просить  треба».  С  того  часу  сяде  за  стил,  покличе
його,  як  цуценя,  дасть  хлиба.  И  все  учить,  учить,  пальцем  о
так  погрозуе.  Йому  б  «данке»  сказать,  а  воно  с  переляку  уси
слова  позабуло,  мовчить  тильки.  А  нимець  гниваеться.  Поставить
його  вон  туда  в  угол,  пистолет  наводить.  «Пу!»  —  каже.  Воно
и  заикаться  стало.  Уж  я  ховала  його.  Нимець  на  меня  ногами
топоче:  «Мамка!  Сын  мне  гиб!  Гиб!  Воспитывайт!»
 Она  рассказывала  просто,  почти  спокойно.  Только  по  щекам
сами  собой  привычно  текли  слезы.  И,  видя  их,  мальчик  вол¬
новался,  что-то  хотел  сказать,  но  у  него  сильно  вздрагивала
грудь  и  западало  под  ключицами.
 —  Вы  не  напоминайте  ему,  —  остановила  ее  военврач,  жму¬
рясь  от  жалости.  —  Видите,  он  волнуется.
 —  Чого  нагадувать,  такого  не  забудешь.
 И,  уже  выходя  в  дверь  вместе  со  старшиной,  Васич  слышал,
как  она  говорила:
 —  Вы  як  пишли  до  бани,  вин  все  шинели  ваши  нюхав.  Ма¬
ле  ще,  батька  не  помятае,  а  запах  ридний  не  забув  с  того  часу,
як  батько  на  фронт  йшов,  до  дому  забигав  попрощатись...
 В  темноте  сеней,  где  сильно  пахло  жареным  бараньим  мясом,
Васич  сказал,  плохо  различая  лицо  старшины:
 —  Вот  что,  старшина,  это  я  тебя  вызывал:  сапоги  надо  най¬
ти,  поменьше  какие-нибудь.  Есть  у  нас?
 —  Кто  их  знает...  Может,  есть  бывшие  в  употреблении.  Со¬
рок  третий  размер...
 Старшина  рукой  потирал  подбородок,  в  глаза  не  глядел.
Из  осторожности  он  всегда  вначале  бывал  непонятлив.
 —  Думай,  что  говоришь,  старшина!  Ты  же  умный  человек.
 —  Сапоги-то?  —  уже  другим,  осмысленным  голосом  пере¬
спросил  старшина,  поняв,  что  речь  идет  не  о  военвраче,  ко¬
торая  сидела  с  ними  за  столом,  а  о  мальчике.  —  Сапоги  должны
быть.  Там  для  мальца  и  одежонки  кой-какой  найти  можно.  Если
поискать...
 —  Поищи,  —  сказал  Васич  убедительно.  —  И  пришлешь.
Лучше,  когда  уходить  будем.
 На  столе  Ищенко  аккуратно  складывал  фотографии.  Маль¬
чик  держал  в  руках  недоконченную  игрушку,  встретил  Васича
ожидающим  взглядом.  Васич  сел,  и  они  вместе  продолжали  вы¬
резать.  У  него  в  самом  деле  что-то  получалось:  парнишкой  он
научился  этому  у  отца.  С  тех  пор  как  живет  человечество,  сын
учится  от  отца,  перенимает  каждый  его  шаг  и  гордится,  стано¬
вясь  похожим  на  него...  Между  сапогами  Васича  стоял  на  гли¬
няном  полу  босой  мальчик,  солдатский  сын,  и  Васич  осторожно
касался  коленями  его  худого  тела.  Где  сейчас  его  отец,  по  ка¬
ким  дорогам  идет  с  винтовкой?  А  может,  уже  и  нет  его  в  жи¬
вых?  Волна  нежности  затопила  вдруг  Васича.  Такая  сильная,
Ю

что  глазам  стало  горячо,  и  у  него  задрожали  руки,  державшие
нож.  Но  он  справился  с  собой:  мальчик  смотрел  на  его  руки.
 Кто-то  в  сенях  пытался  с  той  стороны  открыть  дверь.  Ви¬
димо,  Баградзе.  Хозяйка  поспешила  помочь,  и  через  порог,  чуть
не  сбив  ее,  шагнул  солдат  в  заметенных  снегом,  каменных  от
мороза  валенках,  в  опущенной  и  завязанной  ушанке.  Ослеплен¬
ными  после  темноты  ярким  светом  лампы  глазами  он  обежал
хату,  увидел  командира  дивизиона  и,  приложив  одну  рукавицу
к  ушанке,  другой  рукой  выдернул  из-за  борта  шинели  пакет.
 Ушаков  читал  стоя,  а  все  смотрели  на  него  и  на  солдата  и
уже  знали,  что  отдых  кончен.  На  валенках  солдата  таял  снег.
 В  открытую  дверь  вошел  Баградзе,  торжественно  неся  перед
собой  в  поднятых  руках  доску  и  на  ней  жаренное  куском,  бле¬
стящее  от  растопленного  жира,  сильно  пахнущее  баранье  мясо.
Он  поставил  его  посреди  стола  и  скромно  отступил  на  шаг.
Но  никто,  кроме  мальчика  и  солдата,  пришедшего  с  мороза,  на
это  мясо  сейчас  не  смотрел.
 Ушаков  положил  приказ  на  стол,  обернулся  к  солдату:
 —  Командиров  батарей,  командиров  взводов  —  ко  мне!
 Хлопнула  дверь  за  связным.  Твердой  рукой  Ушаков  налил
из  фляжки  в  четыре  стакана,  все  еще  не  говоря  никому,  что  в
приказе.  Увидел  хозяйку  —  и  ей  тоже  налил.
 —  Выпейте  с  нами  посошок  на  дорогу,  —  сказал  он,  по¬
давая  ей  стакан.  И  усмехнулся.  Он  усмехнулся  над  самим  собой,
что  понадеялся  обмануть  судьбу.  Знал  же  он  по  собственному
опыту,  что  приказ  сняться  с  позиций  приходит  в  тот  момент,
когда  наконец  закончена  землянка  и  впервые  затопили  в  ней
печь.  Ну  что  ж,  попарились  в  баньке  —  и  на  том  спасибо!  Это
тоже  не  перед  каждым  боем  случается.  Нет,  он  не  жаловался
на  свою  судьбу.  Он  солдат.  Он  выбрал  ее  добровольно.  И  он
гордился  ею.
 И,  чокаясь  с  военврачом,  Ушаков,  не  хитря  и  ничего  не
скрывая,  с  откровенным  сожалением  посмотрел  в  глаза  ей.  И  она
ответила  ему  таким  же  взглядом.
 —  Ну,  чтоб  дома  не  журились!
 Они  выпили  стоя,  а  мальчик  снизу  смотрел  на  них,  и  в  дет¬
ских  глазах  его  была  взрослая  тревога.  Ушаков  стряхнул  капли
на  пол,  поставил  стакан.  Потом  через  стол  кинул  пакет  Ва-
сичу:
 —  Читай!
 И  уже  другими,  чужими  глазами  оглядел  дом,  в  котором
пробыли  они  недолго.
 ГЛАВА  II
 Поднятые  по  тревоге  люди  выскакивали  с  оружием  на  мороз,
застегиваясь  на  ходу.  В  селе  кричали:
 —  Пер-рвая  ба-тарея!
 —  Огневики  третьей!
 —  Филимонов,  Филимонов!  Заводи,  так  твою  так!..
 11

—  Р-равняйсь!..
 Трещал  где-то  плетень.  Ржала  лошадь.  Испуганные,  наскоро
одетые  жители  стояли  у  домов.  Дети  жались  к  матерям.  Мимо
них,  бухая  сапогами,  отовсюду  бежали  вооруженные  бойцы.
 В  одной  улице  уже  строились.  Поднятые  со  сна  и  теперь
сразу  продрогшие  на  морозе,  люди  туже  затягивали  ремни,  сту¬
каясь  друг  о  друга  оружием,  нервно  зевали.  Ветер  выдувал  из
шинелей  остатки  тепла.
 За  спинами  строящихся  бегал  с  жалкими  глазами  молодой
боец  в  хлюпающих  сапогах.
 —  Ребята,  портянки  мои  кто  взял?..  Портянки  за  печку  ве¬
шал...
 И  тут  наткнулся  на  старшину.  Старшина  со  всей  верой  в
порядок  строил  батарею.  И  вдруг  увидел  человека,  который  это
построение  нарушал.
 —  Опять  ты,  Родионов?  —  спросил  он  зловеще  и  тихо.
 И  Родионов,  ни  в  чем  ни  разу  не  замеченный,  покорно  при¬
нял  это  «опять»,  поскольку  в  такую  минуту  был  без  портянок.
 Бухнул  близкий  винтовочный  выстрел.  Цепочка  трассирую¬
щих  пуль  беззвучно  потянулась  к  звездам,  в  немую  высь.  После
донесся  треск  автоматной  очереди.  Несколько  бойцов,  остановив¬
шись  на  бегу,  глянули  вверх  и  побежали  еще  быстрей.
 Как  всегда  в  таких  случаях,  оказалось,  что  не  одних  пор¬
тянок  Родионова  не  хватает  в  дивизионе.  Почти  одновременно
с  Васичем  к  Ушакову  подбежал  командир  второй  батареи  Кри¬
вошеин.  Не  отрывая  пальцев  от  края  ушанки,  вытягиваясь  тем
старательней,  чем  более  виноватым  себя  чувствовал,  начал  до¬
кладывать,  что  трактор,  у  которого  разобрали  мотор,  —  это  его
трактор,  и  больше  тракторов  в  батарее  нет,  и  пушку  тянуть  не¬
чем.  К  тому  же  у  пушки  сломана  стрела,  а  командир  огневого
взвода  отравился  консервами.  Словом,  получалось,  что  сам  он
готов  выступить  хоть  сейчас,  но  батарея  его  раньше  утра  вы¬
ступить  не  может.
 Ушаков,  маленький,  в  кавалерийской  шинели  до  пят,  кото¬
рая  должна  была  делать  его  выше  ростом,  туго  затянутый  рем¬
нями,  в  круглой  кубанке,  коренастый,  стоял  на  снегу  рядом  со
своей  короткой  тенью,  снизу  вверх,  щурясь,  смотрел  на  команди¬
ра  батареи.  По  опыту  он  давно  знал  несложную  истину:  если  все
неполадки,  нехватки  собрать  вместе,  выяснится,  что  при  таком
положении  воевать  нельзя.  Однако  воевали.
 Со  стороны  Васич  наблюдал  за  ними  обоими.
 —  Видал  артиллериста?  —  Ушаков  недобро  повеселел.  —
Дай  ему  платок  слезы  утереть.  Стоит  в  таком  виде  перед  коман¬
диром  дивизиона.  Интеллигенция!..
 —  Между  прочим,  —  сказал  Васич,  —  ты  тоже  интеллиген¬
ция.  По  всем  штатным  расписаниям.  Тем  более  артиллерийский
офицер.
 —  Брось,  брось!  —  Ушаков  погрозил  ему  шерстяным,  в  пер¬
чатке,  коротким  пальцем.  —  Артиллерист,  не  отрекаюсь.  А  это
ты  брось!  Ты  мне  давно  эту  статью  припаять  хочешь.
 12

Васич  заметил  благодарный  взгляд  Кривошеина.  Тот,  кажет¬
ся,  принял  его  слова  в  защиту  себе.  И  это  было  неприятно,  как
неприятен  был  ему  сейчас  сам  этот  человек,  в  трудную  минуту
пришедший  просить  снисхождения.
 Мимо  пробежал  тракторист  третьей  батареи  разогревать  трак¬
тор.  В  поднятой  руке  его,  на  палке,  обмотанной  тряпьем,  ме¬
талось  красное  с  черной  копотью  пламя  солярки,  горящие  капли
падали  в  снег.  И  оружие  и  лица  бойцов,  попадавшихся  навстре¬
чу,  тревожно  освещались  этим  светом.
 —  Ты  что  пришел,  собственно?  Пожалеть  тебя?  Сказать  нем¬
цам,  мол,  обождите  воевать,  командир  второй  батареи  не  со¬
брался?
 Маленькие  глаза  Ушакова  блестели  презрительно.  Он  отвер-
нул  рукав  шинели,  глянул  на  часы,  забранные  круглой  ре¬
шеткой.
 —  Десять  минут  сроку!  Ясно?
 Командир  второй  батареи  молча  козырнул.
 Толпой,  что-то  жуя  на  ходу,  прошли  разведчики.  Все  без
шинелей,  в  ватниках,  со  стереотрубами,  биноклями,  у  каждого
под  рукой  дулом  книзу  —  автомат.  И  с  ними,  на  голову  выше
всех,  начальник  разведки  дивизиона  капитан  Мостовой.  Бесшум¬
ные  и  ловкие,  привыкшие  в  любой  обстановке  полагаться  на  себя
и  на  свой  автомат,  они  раньше  всех  снялись  и  уходили  вперед.
 А  уже  дрожала  земля  под  ногами:  по  улице  двигалось  ору¬
дие  с  трактором.  Рядом  с  гусеницей  бежал  сержант,  что-то  кри¬
ча  и  показывая  трактористу,  но  голоса  его  за  рокотом  мотора
не  было  слышно.
 С  лязгом,  грохотом,  обдавая  теплом,  прошел  второй  трактор.
За  орудием  спешили  огневики,  взволнованные  и  сосредоточен¬
ные.  С  крыльца,  придерживая  на  груди  распахнутую  шинель,
сбежала  военврач:
 —  Уходите?
 Ушаков  повернулся  к  ней.
 —  Такая  наша  служба!  —  сказал  он  с  веселым  и  каким-то
особенным  выражением,  блестя  глазами,  потому  что  за  спиной
его  в  это  время  проходил  дивизион.  И  вдруг  позвал,  как  в  песне
поется:  —  Едем,  Галю,  с  нами,  с  нами,  с  козаками!..
 Она  засмеялась  и  под  взглядами  проходивших  мимо  солдат
ответила  в  тон  ему:
 —  А  коня  дадите?
 —  Двух  дадим!
 —  Поехала  б,  да  нельзя:  служба!
 И  хотя  ничего  особенного  не  было  сказано,  солдаты,  спе¬
шившие  мимо,  почему-то  улыбались  и  глядели  молодцевато.
 По  закаменевшей  грязи  тарахтели  уже  колеса  повозок,  когда
вдруг  низко  просвистело  и  за  домами  с  грохотом,  сотрясая  зем¬
лю,  четыре  раза  взлетело  рваное  пламя.  Все  обернулись  в  ту
сторону.  И  тогда  военврач  совсем  по-бабьи,  по-сестрински  при¬
тянула  к  себе  Ушакова  —  он  был  ниже  ее  ростом:
 —  Дай  я  тебя  поцелую!
 13

Она  крепко  поцеловала  его  при  всех.  За  все,  чего  не  было
у  них,  что  могло  быть  и  уже  не  будет.
 —  Дайте  ж  я  и  вас  поцелую.
 И  Васича  она  тоже  поцеловала.  От  ее  непросохших,  коротко
постриженных  волос  пахло  на  морозе  земляничным  мылом.  Ва-
сич  еще  долго  чувствовал  этот  запах.
 За  селом  они  догнали  дивизион.  Он  медленно  двигался,  ра¬
стянувшись  по  снежной  дороге,  —  темные  пушки,  темные,  це¬
почкой,  люди.  Ветер,  незаметный  среди  домов,  в  открытом  поле
был  силен,  он  косо  сдувал  снег,  заметая  пушки  в  чехлах,  и  люди
на  ходу  отворачивались  от  ветра.  И  вскоре  за  снегом  и  ветром
пропало  из  глаз  село,  словно  опустилось  за  холм  вместе  с  за¬
метенными  крышами  и  верхушками  тополей.  Только  холодная
луна  светила  сверху  и  двигалась  вместе  с  ними  в  голую  снеж¬
ную  равнину.
 ГЛАВА  III
 ♦Дайте  ж  я  и  вас  поцелую...
 —  Дай  я  тебя  поцелую!
 Став  на  носки,  она  горячими  ладонями  взяла  его  за  лицо,
притянула  к  себе.
 —  Боже,  какой  ты  огромный!  Я,  кажется,  никогда  не  при¬
выкну.  И  лицо  огромное.  Как  у  волка.
 С  шапкой  в  руке,  в  шинели,  подпоясанный,  Васич  сто¬
ял  перед  ней,  сутулясь  от  неловкости  и  от  своего  большого
роста.
 —  И  пахнет  от  тебя  сапогами  и  кожей...
 Он  увидел  у  нее  слезы  в  глазах.  Она  отвернулась.
 —  Мать  моя  провожала  отца  на  фронт,  когда  меня  еще  не
было.  И  вот  я  тебя  провожаю.  Неужели  это  всегда  так,  из  по¬
коления  в  поколение?
 Она  стояла  лицом  к  окну,  маленькая,  смуглая,  в  своем  бе¬
лом  халатике,  сунув  руки  в  карманы,  такая  родная,  что  у  него
сдавило  сердце.
 В  дверь  заглянула  операционная  сестра.
 —  Дина  Яковлевна...
 Она  повернулась  от  окна,  глаза  были  уже  сухие,  только
сильней  обычного  горели  щеки.  Отогнув  завязанный  рукав  хала¬
тика,  сняла  с  руки  часы,  положила  на  стеклянный  столик.
 —  У  меня  сейчас  операция.  На  двадцать  минут.  Ты  сиди,
жди  здесь.  Потом  я  провожу  тебя.
 Он  не  решился  ничего  сказать  ей,  чтоб  не  волновать  перед
операцией.  В  маленьком,  сильно  заставленном  кабинете  тыло¬
вого  госпиталя,  среди  стекла,  никеля,  белой  масляной  краски,  —
от  белого  снежного  света  из  окна  все  это  сверкало  холодной  чи¬
стотой,  —  Васич  осторожно  сидел  на  краешке  стула,  держа  шап¬
ку  на  колене.  Ему  хотелось  курить,  но  он  не  решался  здесь  и
так  и  сидел  все  двадцать  минут,  почти  не  меняя  положения,  а
рядом  с  ним  на  стекле  тикали  ее  часы.
 14

Потом  быстро  вошла  Дина,  —  Васич  сразу  же  встал,  —
возбужденная,  немного  побледневшая,  пахнущая  лекарствами  и
спиртом,  повернулась  к  нему  спиной.
 —  Развяжи!
 А  сама  уже  стягивала  рукава  халата.
 —  Дина!  —  сказал  он,  со  всей  убедительностью  прижимая
шапку  к  сердцу,  потому  что  хорошо  знал  ее  характер,  и  на
лицо  его  сейчас  было  жалко  смотреть  со  стороны.  —  Понима¬
ешь...
 За  окном  было  сорок  градусов  мороза.  И  до  станции  —  три
километра  полем.  Мысленно  он  видел,  как  она  возвращается
одна  полем  по  такому  морозу.
 —  Я  понимаю,  —  сказала  она.  —  Развяжи!
 Он  покорно  начал  развязывать,  надеясь  только  на  чудо.
И  чудо  в  образе  операционной  сестры  заглянуло  в  дверь.
 —  Дина  Яковлевна!..
 Ей  пришлось  опять  идти  делать  срочную  операцию,  а  он
остался  ждать.
 —  Дай  слово,  что  ты  будешь  ждать!
 Он  дал  слово  и  сидел,  мучаясь,  слушая  тиканье  часиков  на
стекле.  За  окном  остановилась  крытая  грузовая  машина.  Выпи¬
санные  из  госпиталя  солдаты  прыгали  в  кузов,  кидая  через  борт
вещмешки.  В  дверь  ворвался  начхоз  в  халате  поверх  шинели:
 —  Товарищ  капитан!  Что  ж  вы  делаете?  Я  бегаю,  бегаю,
ищу,  ищу...
 —  Тихо!  —  сказал  Васич.  —  Тихо,  тихо!
 На  клочке  бумаги  он  написал  коротенькую  записку:  «Дина!
Понимаешь,  машина  пришла,  я  ничего  не  мог  сделать.  Все  равно
дальние  проводы  —  лишние  слезы».
 Положил  на  записку  часы  и  на  носках  вышел  тихонько...
 И  вот  уже  год,  как  он  осторожно  притворил  за  собой  ту  дверь.
Была  тогда  зима,  уральская  зима.  И  вот  опять  зима,  но  только
на  Украине.  Метет  поземка  по  сапогам,  по  колесам  идущих  впе¬
реди  пушек.  Горбятся  на  ходу  солдаты  в  шинелях,  с  вещмешка¬
ми  на  спинах,  с  торчащими  над  погоном  вверх  заиндевелыми
дулами  карабинов.
 Сколько  тысяч  километров  снегов  отсюда  до  Урала  раздели¬
ло  их?
 Она  любила  спать  сжавшись.  Сожмется  вся,  подберет  коле¬
ни  к  подбородку  и  вот  так  спит.  Наверное,  оттого,  что  ночью
комната  быстро  выстывала  и  она  во  сне  мерзла  под  суконным
солдатским  одеялом.
 Маленькая,  сжавшаяся  в  комочек,  она  лежала  сейчас  в  его
сердце,  и  ему  тепло  было  ее  нести  сквозь  вьюжную  зимнюю
ночь.
 —  Комиссар!  Ты  чего  улыбаешься?  Спишь?
 Под  корявым  деревом,  росшим  у  обочины,  заложив  руки  за
спину,  стоял  Ушаков.
 —  Идет,  улыбается...  Сон,  что  ли,  приснился?  —  говорил
он,  пока  Васич  шел  к  нему.
 15

—  Похоже  на  сон...
 Сквозь  облака  —  луна  мутным  пятном,  ветер  по  целине  и
дымящаяся  на  всем  пространстве  снежная  равнина.
 —  Ты  по  карте  не  интересовался,  сколько  до  фронта  оста¬
лось?  —  спросил  Ушаков.  —  И  чего  они  там  молчат,  не  стре¬
ляют?  Перерыв  на  обед  или  война  кончилась?
 Васич  ласково  смотрел  на  него.  Он  хорошо  знал  Ушакова,
но  сам  он  сейчас  никакой  тревоги  не  чувствовал  и  потому  со¬
стояния  его  не  понимал.
 —  Слушай,  —  сказал  он,  просто  желая  сделать  Ушакову
приятное.  —  Давай-ка  я,  правда,  с  разведчиками  вперед  схожу,
погляжу,  что  там.
 Холмы,  холмы,  холмы...  Бездомный  свист  поземки  по  буграм,
темное  низкое  небо,  ближний  лес,  как  эхо,  гудит  под  напором
ветра.
 Сквозь  летящий  снег  они  втроем  шли  от  леса.  Васич  глянул
на  Мостового,  глянул  на  разведчика  со  странной  фамилией  Ха-
латура:  заметенные  плечи,  шапки  белы,  лица,  нахлестанные
ветром,  горят.  Мостовой  вдруг  сел  на  снег.
 —  Обожди,  капитан,  переобуться  надо.
 Пока  он  снимал  сапог,  Васич  слезящимися  от  ветра  глазами
вглядывался  в  сторону  передовой.  Там,  за  холмом,  как  в  дыму,
изредка  подымалось  тусклое  свечение.  А  когда  ракета  гасла,  из
снегов  доносило  грубый  стук  пулемета,  стерегшего  тишину.  По¬
вторенный  лесом,  он  обрывался,  и  опять  только  поземка  свистела
над  голой  равниной.  В  самом  деле,  почему  такая  тишина?  Васич
нетерпеливо  оглянулся  на  Мостового.  Сидя  на  снегу,  начальник
разведки  дивизиона  с  осторожностью  разворачивал  сбившуюся
портянку,  словно  отдирал  от  раны.  И  тут  Васич  увидел  его  но¬
гу.  Она  была  обмороженная,  распухшая,  синяя.
 —  Где  это  ты?  —  спросил  он,  сморщась,  как  от  боли.
 Мостовой  сухим  концом  портянки  обернул  ногу.
 —  А  вот  когда  автоматчики  прорвались...  В  валенках  был,
промокли,  а  тут  же  ж  морозом  схватило.  Самая  поганая  обувь.
 Покатые  сильные  плечи  его  шевелились  под  натянувшейся
телогрейкой.  И  спина  под  телогрейкой  была  мускулистая.  И  ки¬
сти  длинных  рук  мускулистые.
 —  Думал  завтра  в  санбат  смотаться,  пока  вы  тут  воюете.
Спиртику  культурно  попить,  с  сестрами  за  жизнь  поразговари¬
вать.
 Он  снизу  весело  подмигнул  Васичу  одним  глазом;  другой,
с  оторванным  веком,  оставался  в  это  время  все  так  же  непо¬
движен  и  строг.  Давний  след  пули,  застарелый,  неровно  затя¬
нувшийся  шрам  рассек  левую  половину  его  лица  от  подбородка
до  перебитой,  клочками  торчащей  вверх  брови.  И  у  Мостового
было  два  лица:  одно  веселое,  бесстрашное,  молодое  и  другое  —
изуродованное  лицо  войны.  Когда  Мостовой  хохотал,  это  лицо
с  оголенным  глазом  только  морщилось,  горько  и  умудренно.
 16

—  Вот  тоже,  —  без  особой  связи,  а  просто  потому,  что  ду¬
мал  об  этом,  заговорил  Мостовой,  —  в  сорок  первом  под  Хому-
товкой  выходили  мы  из  окружения.  Слыхал  Хомутовку?  Ну,  окру¬
жение  окружением,  а  тут  захотелось  молочка  холодненького
попить.  Взяли  мы  с  сержантом  Власенкой  котелок  —  хороший
был  парень,  после  ему,  когда  прорывались,  миной  обе  ноги  ото¬
рвало  —  и  по  подсолнухам  огородами  в  деревню.  А  немцев
в  деревне  не  было.  Только  мы  кринку  выпили,  хозяйка  за  вто¬
рой  в  подпол  полезла  —  ребятам  думали  принести,  —  когда
два  немца  в  двери.  И  автоматы  на  нас  наставили.  Мы  даже  за
оружие  схватиться  не  успели.  А  жара  была,  я  тебе  говорю,  мун¬
диры  на  них  мокрые  от  пота.  Тоже,  видно,  шли  молока  попить...
Сидим.  А  они  стоят.  Хозяйка  сунулась  было  из  подпола,  уви¬
дела  п  крышку  над  собой  захлопнула.  Тогда  немец,  постарше
который,  сказал  чего-то  другому  по-своему,  подходит  ко  мне,
взял  за  плечо  и  ведет  к  двери.  А  я  иду.  И  вот  скажи,  как  это
получается,  до  сих  пор  понять  не  могу:  немец  мне  этот  до  уха.
Там  его  вместе  с  автоматом  взять  —  делать  нечего.  И  брал  же
я  их  после.  А  в  тот  раз  иду  послушно...  Тем  же  манером  вы¬
водит  Власенку  на  крыльцо,  показывает  нам  на  лес:  «Гей!»
Иди,  мол!  Думали,  в  спину  стрельнет.  Ничего.  Приходим  к  сво¬
им,  рассказываем.  А  был  у  нас  капитан  Смирнов...  Первый  пээн-
ша.  Он  еще  до  войны...  лет  десять...  капитаном.
 Мостовой,  весь  покраснев  от  усилия  и  боли,  за  ушки  натя¬
гивал  сапог  на  распухшую  ногу,  говорил  прерывисто.  Сбоку
стоял  разведчик,  готовый  помочь,  и  каждое  усилие  Мостового
отражалось  на  его  лице.
 —  Так  тот  Смирнов  услышал...  приказал  арестовать  нас...
 Нога  проскочила  наконец  в  сапог.  Мостовой  перевел  дух,
кровь  медленно  отливала  от  лица.
 —  Теперь  пойдет,  —  говорил  он,  поднявшись  и  наступая  на
ногу  с  осторожностью.  —  Главное  дело  было  впихнуть...  Те¬
перь  разойдется...  Вот  что  ты  мне  скажи,  комиссар.  Кончится
война,  ладно.  Ну,  в  мировом  масштабе  дело  ясное,  кто  тут  прав,
кто  виноват,  кому  чего.  А  один  человек,  хоть  этот  немец,  кото¬
рый  нас  отпустил?  Как  думаешь,  смогут  после  войны  с  каждым
разобраться?  С  каждым!  Или  он  за  эти  годы  такого  наворочал
на  нашей  земле,  что  про  то  забывать  надо?  А?
 —  Забывать  ничего  не  надо,  —  сказал  Васич.  —  Ты  хлоп¬
чика  видел  в  хате  у  нас?  Тоже  не  надо  забывать.  Немец  его
учил  не  воровать,  на  всю  жизнь  заикой  сделал.  В  его  хату  при¬
шел,  за  его  стол  хозяином  сел,  его  хлеб  ест,  а  когда  хлопчик  с
голоду  к  своему  хлебу  потянулся  —  вор!  Свой  хлеб  надо  у  нем¬
ца  просить  да  еще  «данке»  сказать.  Вот  как.  И  кто  честности
учит?  Фашист,  который  всю  Европу  ограбил,  давно  уже  забыл,
какого  он  вкуса,  свой,  немецкий,  хлеб!
 —  И  то  правильно,  и  другое  не  откинешь,  —  сказал  Мосто¬
вой.  —  Вот  я  живой  здесь  стою,  а  мог  бы  давно  в  концлагерях
сгнить.  Немцы  тоже  разные,  и  один  за  другого  отвечать  не
должен.
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь-»,  т.  2 	17

—  Были  б  одинаковые,  дело  б  легче  решалось.  Тут  и  думать
нечего.  Вся  беда,  что  они  разные  —  и  хорошие  и  плохие  —  одно
поганое  дело  сообща  делают.
 Для  Васича  разговор  этот  был  трудный.  Он  был  убежден,
что  никакой  Гитлер  за  восемь  лет  не  сможет  сделать  со  страной
то,  что  сделал,  если  нет  к  тому  подходящих  социальных  усло¬
вий.  Надо  хорошенько  вглядеться  в  прошлое  Германии,  чтобы
понять,  как  на  жирной  почве  воинствующего  мещанства  за  кро¬
шечный  срок,  всего  за  восемь  последних  лет,  пышно  и  зловеще
расцвел  фашизм.  Но  он  сказал  только:
 —  Вот  он  отпустил  тебя.  Может,  не  хотел  свои  руки  пачкать
кровью:  все  равно  война  кончится.  Может,  на  самом  деле  чест¬
ный  человек.  Но  честный,  самый  честный  немецкий  солдат,  ко¬
торый  Гитлера  ненавидит,  нам  победы  желает,  он  же  все  равно
идет  против  нас,  стреляет  в  нас,  Гитлеру  добывает  победу!
 —  То  так,  —  сказал  Мостовой,  и  видно  было,  что  какая-то
своя  мысль  прочно  засела  в  нем.
 Если  война,  которой  хлебнул  он  достаточно,  раны,  испятнав¬
шие  его  сплошь,  не  смогли  разубедить  и  озлобить,  слова  не
разубедят.  Да  Васич  и  не  хотел  разубеждать.  Лучше  эта  край¬
ность,  чем  другая.
 Ветер,  набегом  хлынувший  с  холмов  в  лощину,  закружился,
взвихрил  мчащийся  снег,  что-то  мягко  ударило  Васича  по  но¬
гам  и  метнулось,  темное,  в  струях  снега.  Разведчик  свистнул,
кинулся  следом  и  скрылся  в  белом  вихре.  Вернулся  он,  неся
надетую  на  ствол  автомата  шапку-ушанку.
 —  Думал,  заяц!  —  говорил  он,  запыхавшийся,  довольный,
что  догнал.
 Ушанка  была  нахолодавшая,  забитая  снегом,  но  внутри,  где
засаленная  подкладка  лоснилась,  она  хранила  не  выветренный
на  морозе  запах  головы  хозяина  —  запах  пота,  волос  и  мыла.
И  две  иголки  с  белой  и  защитного  цвета  нитками  были  воткну¬
ты  в  ее  дно.  Васич  и  Мостовой,  державший  ушанку  в  руке,  пе¬
реглянулись.  Потом  все  трое  цепью  пошли  в  сторону  передовой,
откуда  ветер  принес  ее.  Они  шли  медленно,  вглядываясь  в  несу¬
щийся  под  ноги  снег.  Хромая,  Мостовой  нес  в  одной  руке  ушан¬
ку,  в  другой  —  автомат.  И  вскоре  они  увидели  свеженаметенный
холмик.  Подошли  ближе.  Из-под  снега  виднелись  плечи,  непо¬
крытая  голова,  насунувшийся  на  нее  воротник  шинели.  Убитый
лежал  ничком.  Ветер  гнал  через  него  скользящие  струи  снега,
шевелил  мертвые  волосы,  и  они  были  вытянуты  в  ту  сторону,
куда  бежал  человек,  —  к  лесу.
 Став  на  колени,  разведчик  перевернул  убитого.  Со  спины
пересекла  его  пулеметная  очередь:  в  четырех  местах  на  груди
шинель  вырвана  клоками,  лопнула  перебитая  портупея.  Трое
живых  стояли  над  ним,  держа  в  руках  его  ушанку  с  самодель¬
ной,  вырезанной  из  консервной  банки  звездочкой.  Васич  при¬
слушался.  Из-за  холма  уже  явственно  доносился  захлебываю¬
щийся  на  ветру,  прерывистый  рокот  моторов:  это  подтягивался
дивизион.
 18

Трое  двинулись  дальше.  Не  пройдя  и  пятидесяти  метров,  на¬
шли  второго  убитого.  Он  был  раздавлен  танком.
 Васич,  Мостовой  и  разведчик  двинулись  по  заметенным  сле¬
дам  танка  и  вскоре  наткнулись  на  бронетранспортер.  Подбитый,
стоял  он  в  низине,  в  снегу,  без  гусеницы,  сильно  обметенный  с
наветренной  стороны.
 —  Товарищ  капитан,  тут  гильзы  стреляные!  Патронов  до
хрена!  —  кричал  Халатура,  успевший  все  облазить  и  теперь
возившийся  около  счетверенного  зенитного  пулемета.
 На  передовой  все  так  же  редко  постреливали,  взлетали  и  гас¬
ли  ракеты:  там  было  тихо.  А  здесь,  в  тылу,  в  трех  километрах
от  передовой,  стоял  недавно  подбитый  немцами  бронетранс¬
портер.
 —  Танковая  разведка  прошла,  —  глухо  сказал  Мостовой,  и
изуродованная  щека  его  дернулась  несколько  раз  подряд.  —  Мо¬
жем  угодить  между  танками  и  разведкой...
 Васич  еще  раз  оглядел  это  место,  и  тяжелое  предчувствие
шевельнулось  в  нем.
 А  с  холма,  перевалив  его,  стреляя  в  низкое  небо  искрами
из  выхлопной  трубы,  уже  спускался  первый  трактор  с  орудием.
На  огромном  пологом  снежном  склоне  —  маленький  черный
трактор,  маленькое  черное  орудие  и  крошечные  люди,  бегущие
под  уклон  по  бокам  его,  —  все  это  приближалось  сюда.  С  обна¬
женной  ясностью  Васич  увидел,  как  малочислен  дивизион  для
такого  боя  с  танками.
 И  вместе  с  этой  отчетливой  мыслью  была  другая,  взволно¬
вавшая  его.  Он  подумал  вдруг,  глянув  на  этих  радостно  бегущих
по  снежному  склону  людей,  из  скольких  деревень,  городов  со¬
брали  их,  сведя  в  крошечное  подразделение  войны:  один  из  трех
дивизионов  тысяча  триста  восемнадцатого  артиллерийского  пол¬
ка!  Во  скольких  концах  России  слезами  и  болью  отдастся  каж¬
дый  снаряд,  который  разорвется  здесь  сегодня!
 Пять  километров  холмов  было  позади,  и  три  еще  оставалось
до  места.  И  на  каждый  из  этих  холмов  по  обдутому  ветрами,
обледенелому  склону  пушки  тянули  вверх  лебедками,  вниз  осто¬
рожно  спускали  на  тормозах.
 Светящаяся,  зеленая,  как  волчий  глаз,  стрелка  компаса  ука¬
зывала  навстречу  ветру:  дуло  с  севера.  Ушаков,  носивший  ком¬
пас  на  руке,  как  часы,  обдернул  рукав  шинели,  заложил  руки  за
спину.
 —  Так  что  думает  начальник  штаба?
 В  длинной  шинели,  с  биноклем  на  груди,  Ушаков  стоял  на
холме.  Серая  каракулевая  кубанка  с  наветренной  стороны  была
белой,  снег  набился  в  ворс  шинели.
 «Спит  и  видит  себя  генералом»,  —  подумал  Ищенко  непри¬
язненно.
 Мимо  них,  спеша  покурить  на  ходу,  проходили  батарейцы,
надвигался  рокот  последнего  трактора,  взявшего  подъем.
 2* 	19

—  А  мне  везло,  —  говорил  чей-то  веселый  голос.  —  Как  зи¬
ма  —  ранит!  Отлеживаюсь  в  госпитале  до  тепла.  Вот  не  при¬
шлось  в  этот  раз!
 Другой  пожаловался  виноватой  скороговоркой:
 —  Я,  ребяты,  с  себя  рубашку  постирал.  Поначалу-то  она
с  печи  теплая  показалась,  а  теперь  облегла  —  не  согреюсь  ни¬
как.
 —  Он  тебя  согреет!  —  хохотнул  в  темноте  прокуренный  ма¬
хорочный  басок.  —  У  него  враз  просохнешь!
 Ушаков  всем  туловищем  обернулся  на  голоса.  Проходивший
мимо  командир  второй  батареи  Кривошеин,  заметив,  что  това¬
рищ  майор  кого-то  ищет,  и  понимая,  что  ищут,  конечно,  его,  со
всей  старательностью,  подсчитав  ногу,  козырнул,  нарочно  попа¬
даясь  на  глаза.  Обычно  он  сторонился  командира  дивизиона  и
не  понимал  его.  В  самые  сильные  морозы  Ушаков  ходил  вот  в
этой  кубанке.  Даже  на  уши  ее  не  натянет.  Крайнее,  что  мог  по¬
зволить  себе,  —  это  потереть  ухо  перчаткой.  Кривошеин  был
обыкновенный  человек,  и  у  него  на  морозе  мерзли  уши.  И,  меж¬
ду  прочим,  он  не  считал  это  таким  уж  большим  преступлением.
 Но  после  того,  как  он  прибежал  сообщить,  что  батарея  его
не  может  выступить  в  срок,  —  он  говорил  тогда  правду  и  тем
не  менее  сейчас  шел  вместе  со  всеми,  —  Кривошеину  хотелось
загладить  как-то  неприятное  впечатление  о  себе.  И,  проходя  ря¬
дом  с  пушкой,  в  грохоте  трактора  чувствуя  себя  выше  ростом  и
сильней,  он  приветствовал  товарища  майора.  Ушаков  отвернулся.
Лицо  у  него  было  кислое.  И  в  его  лице,  как  в  зеркале,  командир
второй  батареи  с  безжалостной  ясностью  увидел  себя  таким,  ка¬
ким  был  на  самом  деле:  немолодой  уже,  неловкий  человек  в
завязанной  под  подбородком  ушанке,  почему-то  старающийся
казаться  строевиком.  И  то,  как  он,  криво  вздернув  плечо,  ко¬
зырнул...
 А  Ушаков  тут  же  забыл  о  нем.  Среди  забот,  одолевавших
его,  эта  забота  была  не  того  сорта,  чтоб  он  о  ней  помнил.
 —  Я  не  слышал,  что  думает  начальник  штаба?  —  повторил
он,  все  так  же  держа  руки  за  спиной.
 Ветер  хлестал  полами  его  шинели  по  голенищам  сапог.
 —  По  имеющимся  данным,  —  сказал  Ищенко,  —  противник
должен  сейчас  выходить  в  район  Старой  и  Новой  Тарасовки.
 И  против  воли  получилось  это  у  него  вопросительно.  Ушаков
почувствовал  его  неуверенность.
 —  Умный  у  меня  начальник  штаба!  —  восхитился  он,  гля¬
нув  в  глаза  Ищенко.  —  Не  боевой,  правда,  но  голова!
 Ему  казалось,  что  раздражает  его  Ищенко,  а  раздражала  его
неясная  обстановка  и  местность,  невыгодная  для  него  со  всех
сторон.
 Он  уже  выслал  вперед  командира  первой  батареи  и  огневи¬
ков  с  кирками  и  лопатами  рыть  огневые  позиции.  Успеет  он
прийти  туда  раньше  немцев,  сможет  принять  бой  с  танками,  ка¬
ким  бы  тяжелым  этот  бой  ни  был.  Он  сам  выбрал  эти  позиции,
на  них  можно  было  драться.  Но  если  не  успеет...  Ушаков  по¬
20

смотрел  вниз.  Там,  на  другой  стороне  оврага,  неуклюжий  поезд  —
трактор  и  орудие,  —  одолев  глубокий  снег  в  низине,  начал  караб¬
каться  сквозь  метель  по  обледенелому  склону.  Собственная  тя¬
жесть  влекла  его  вниз.  Если  танки  настигнут  их  на  походе,  Уша¬
ков  даже  не  сможет  открыть  огонь,  потому  что  вверх  орудия
тянут  лебедками,  вниз  спускают  на  тормозах.  Непривычное  со¬
стояние  собственного  бессилия  раздражало  его,  и  это  раздраже¬
ние  он  срывал  на  Ищенко.
 —  Ну,  а  еще  какие  у  нас  «имеющиеся  данные»?
 Он  шевелил  пальцами  за  спиной.  Лицо  его  с  маленькими  гла¬
зами  и  толстыми  губами  было  красно  от  ветра.  Но,  прежде  чем
Ищенко  успел  ответить,  Ушаков  увидел  подымавшегося  к  ним
Васича.  Он,  наверное,  упал  где-то  и  сейчас  снятой  с  головы
ушанкой  на  ходу  оббивал  с  себя  снег.
 —  Ну,  а  ты,  комиссар,  какую  мысль  толкнешь?  —  спросил
Ушаков  еще  издали.
 Васич  подошел,  тяжело  дыша  после  подъема,  обождал,  пока
пройдут  солдаты,  и  тогда  только  сказал,  понизив  голос:
 —  Там,  внизу,  бронетранспортер  подбитый.
 —  Чей  бронетранспортер?
 —  Наш.  Подбит  недавно...
 Ушаков  внимательно  посмотрел  на  него.  Некоторое  время  в
тишине  слышен  был  отдалявшийся  рокот  трактора,  тяжелое  ды¬
хание  идущих  мимо  людей  и  свист  ветра.  И  в  этом  свисте  ветра
за  холмом,  куда  двигался  дивизион,  вспыхнула  вдруг  беспоря¬
дочная  автоматная  стрельба.
 ГЛАВА  IV
 Первыми  увидели  немцев  разведчики.  Из  нескошенного,  за¬
сыпанного  снегом  пшеничного  поля  стали  подыматься  головы.
Черной,  колеблющейся  на  ходу,  изломанной  цепью  они  прибли¬
жались  сквозь  снег.  Головы  в  касках...  Плечи...  Руки  с  автома¬
тами.  Все  это  подымалось  из  пшеницы  по  мере  того,  как  немцы
приближались.
 Разведчиков  вместе  с  Мостовым  было  четверо.  Они  лежали
в  замерзшей  водомоине,  разбросав  ноги.  Ждали.  Потом  их  оста¬
лось  трое:  одного  Мостовой  послал  назад  предупредить  диви¬
зион.
 Ветер  дул  от  немцев,  и  напряженным  ухом  уже  различимы
были  шаги  и  шуршание  мертвых  колосьев,  сквозь  которые  они
шли.  А  может,  это  казалось.  Лежавший  рядом  с  Мостовым  раз¬
ведчик  то  и  дело  хватал  с  земли  снег  сохнущими  губами.  И  огля¬
дывался  назад,  где  громко  рокотали  в  низине  тракторы.
 Взлетевшая  далеко  ракета  не  поднялась  над  гребнем,  только
осветила  край  низкого  неба,  словно  из-за  туч.  И  на  этом  осветив¬
шемся  небе  хорошо  и  крупно  стали  видны  с  земли  приближаю¬
щиеся  немцы.  Они  шли  сюда  на  звук  трактора.  Начав  с  левого
фланга,  Мостовой  успел  насчитать  двенадцать  голов,  и  свет  погас.
Он  зубами  стянул  с  правой  руки  перчатку,  прижал  к  щеке  хо-
21

лодныи  приклад  автомата,  повозившись,  надежно  упер  локти.
Немцы  приближались  —  черные,  наклоненные  вперед  тени,  по
мушке  смещаясь  вправо.  Одни  сдвигались  с  нее,  другие  всхо¬
дили  на  мушку.
 А  в  это  время  на  середине  подъема  трактор  лебедкой  тянул
снизу  пушку.  На  гусенице  его  сидел  на  корточках  тракторист
Никитенко  в  черных  от  солярки  и  масла  подшитых  валенках.
У  радиатора  грел  руки  солдат,  беспокойно  оглядываясь.  Оказал¬
ся  он  тут  по  той  самой  причине,  по  какой  во  время  боя  обя¬
зательно  кто-нибудь  окажется  возле  кухни.  Боясь,  что  его  про¬
гонят,  он  всячески  старался  услужить  трактористу.  Заметил,  что
тот  хочет  прикурить,  —  поспешно  достал  из  кармана  «Катюшу»,
высек  искры  и,  раздув  шнур,  поднес  к  папироске.  Одновременно
рассказывал,  крича,  как  глухому,  потому  что  работал  мотор,  и
трактор  и  Никитенко,  сидевший  на  гусенице,  мелко  дрожали.
 —  Это  заспорили  немец  с  русским:  чья  техника  сильней?
Вот  немец  достает  зажигалку.  Щелк!  —  и  подносит  прикурить.
А  наш  русский  дунул  в  нее  —  только  дымом  завоняло.  «Теперь,
говорит,  погаси  ты  мою».  Достал  из  кармана  «Катюшу»,  высек
огонь.  Уж  немец  дул-дул,  дул-надувался,  она  только  ярче  раз¬
горается.
 И  он  помахал  в  темноте  ярко  тлевшим  шнуром.
 —  Брось  огонь!
 Разведчик  в  ватнике,  с  автоматом  на  шее,  неслышно  появив¬
шийся  перед  ними,  ударил  его  по  руке,  сапогом  втоптал  огонь
в  снег.  Тракторист  сам  поспешно  примял  папироску  в  пальцах.
 —  Бешеный,  ей-богу,  бешеный,  —  обиженно  говорил  солдат,
ползая  по  снегу  на  коленях,  отыскивая  свое  раскиданное  иму¬
щество.  Он  наконец  нашел  и  кремень,  и  кусок  напильника,  и
шнур  в  патронной  гильзе,  вымокший  в  снегу.  С  сожалением  от¬
ряхивая  его,  погрозился  в  ту  сторону,  куда  ушел  разведчик:  —
«Брось!..»  Связываться  не  хотелось,  а  то  б  я  тебя,  такого  храб¬
рого!..
 И  тут  оба,  и  солдат  и  тракторист,  услышали  близкую  авто¬
матную  очередь.  Тракторист  поднялся  во  весь  рост  на  гусенице,
пытаясь  понять,  откуда  это.  Когда  он  оглянулся,  солдат  исчез.
 А  еще  ниже,  на  другом  конце  троса,  толкали  в  это  время
другие.  Облепив  его  со  всех  сторон,  крича  охрипшими  голоса¬
ми,  с  напряженными  от  усилия  зверскими  лицами,  упираясь
дрожащими  ногами  в  землю,  батарейцы  толкали  орудие  вверх  —
руками,  плечами,  грудью.  Под  напором  ног  земля  медленно  отъ¬
езжала  вниз.  Шаг...  Шаг...  Шаг...  Медленно,  с  усилием  пово¬
рачивается  огромное,  облепленное  снегом  колесо  пушки.  Оска¬
ленные  рты,  горячее,  прерывистое  дыхание,  пот  заливает  глаза,
щиплет  растрескавшиеся  губы.  От  крови,  давящей  на  уши,  рокот
мотора  наверху  глохнет,  глохнет,  отдаляется.  Тяжелые  толчки
в  висках...  Сердце  пухнет,  распирает  грудь...  И  нет  воздуха!..
А  ноги  все  упираются  и  переступают  в  общем  усилии.
 22

—  Пошло!  Пошло!  Само  пошло!  —  кричит  командир  второй
батареи  Кривошеин.  Ему  жарко.  Он  развязал  ушанку,  одной  ру¬
кой  упирается  в  щит  орудия,  другой  машет.  Ему  кажется,  что
жесты  его,  голос  возбуждают  людей,  и  он  сам  возбуждается  от
своего  голоса.  В  этот  момент  он  не  думает  ни  о  немцах,  ни  о
предстоящем  бое.  Все  мысли  его,  все  душевные  усилия  сосредо^
точены  на  одном:  вытянуть  наверх  пушку.  Шаг,  еще,  еще  один
шаг!..
 ...Мостовой  задержал  на  мушке  высокого  немца  —  тот  шел
в  цепи  озираясь,  —  повел  ствол  автомата  с  ним  вместе.  Палец
плавно  нажимал  на  спуск,  проходя  тот  отмеренный  срок,  ко¬
торый  еще  оставалось  жить  немцу.  У  самой  черты  он  задержал¬
ся:  чем-то  этот  немец  напомнил  Мостовому  того  пожилого  нем¬
ца,  который  в  сорок  первом  году  застиг  их  с  Власенко  в  хате
и  отпустил.  За  это  короткое  мгновение,  что  он  колебался,  вы¬
сокий  немец  сдвинулся  вправо,  а  на  мушку  взошел  другой,  по¬
меньше  ростом,  в  глубокой  каске,  сидевшей  у  него  почти  на  пле¬
чах.  Палец  нажал  спуск.
 На  батарее  увидели  бегущего  сверху  от  трактора  солдата;  он
что-то  кричал  и  махал  руками,  словно  хотел  остановить  батарею.
Вдруг  он  упал.  И  сейчас  же  по  станине  со  звоном  сыпанул  же¬
лезный  горох.  Один  из  солдат,  толкавших  пушку,  тоже  упал  и
отъехал  вниз  вместе  с  землей,  по  которой,  упираясь  в  общем
усилии,  продолжали  переступать  ноги  батарейцев.  Но  ударил
сверху  трассирующими  пулемет,  и  люди  отхлынули  за  пушку,
не  слыша,  что  кричит  им  командир  батареи.  Попадав  в  снег,
срывая  с  себя  карабины,  они  клацали  затворами,  озирались,  не
понимая,  откуда  стреляют  по  ним.  Наверху,  надрываясь,  рокотал
трактор,  дрожал  натянутый  трос,  и  пушка  еле-еле  ползла  вверх,
гребла  снег  колесами.  Опять  ударил  сверху  пулемет.  Солдат,  бе¬
жавший  от  трактора,  переждав,  вскочил  и  побежал.  И  еще  не¬
сколько  человек  сорвались  и  побежали.
 —  А  ну  стой!..  Стой!  Стой,  кто  бежит!..
 Снизу,  хмурясь,  с  прутиком  в  руке  шел  Ушаков.  Среди  тех,
кто  бежал  от  пушки,  и  тех,  кто  бежал  навстречу  им,  чтобы  оста¬
новить,  он  один  шел  своим  обычным  шагом.  И  по  мере  того
как  он  проходил,  люди  подымались  из  снега,  облепляли  пушку,
которую  до  этого  момента  толкал  один  командир  батареи.
 Похлестывая  себя  прутиком  по  голенищу  сапога,  Ушаков  про¬
шел  мимо  орудия,  словно  заговоренный,  навстречу  трассирующим
очередям,  единственный  из  всех,  очевидно,  знавший  в  этот  мо¬
мент,  что  делать.
 Но  и  он  в  этот  момент  тоже  еще  не  знал,  что  надо  делать,
и  потому  шел  властно,  уверенный,  холодный,  собранный,  похле¬
стывал  прутиком  по  голенищу:  множество  глаз  смотрело  на  него,
он  чувствовал  их.
 23

С  того  времени,  как  Ушаков  услышал  стрельбу,  он  понял,
что  самое  страшное,  чего  он  боялся,  случилось:  танки  настигли
дивизион.  И  настигли  его  здесь,  в  лощине,  когда  две  пушки  ви¬
сят  на  тросах,  а  третью  трактор  тянет  по  глубокому  снегу.  Спу¬
стить  пушки  вниз,  занять  круговую  оборону?  Танки  обойдут  их
и  с  короткой  дистанции,  прикрываясь  холмами,  расстреляют  тя¬
желые,  малоподвижные  орудия,  стоящие  открыто.  И  Ушаков
впервые  пожалел,  что  часть  батарейцев  с  одним  командиром  ба¬
тареи  отправил  вперед  рыть  орудийные  окопы.  Он  поступил  пра¬
вильно:  иначе  он  не  успел  бы  в  срок  занять  огневые  позиции.
Но  сейчас  эти  люди  нужны  были  ему  здесь.
 Ушаков  не  был  суеверен.  Но  когда  он  увидел  подбитый  бро¬
нетранспортер,  место  это  показалось  ему  дурным.  И  на  него  не¬
приятно  подействовало  то,  что  именно  здесь  немецкие  танки  на¬
стигли  дивизион.
 Пулеметная  очередь  ветром  тронула  кубанку  на  его  голове.
Ушаков  поправил  ее  рукой.  Но  когда  поднялся  над  гребнем  овра¬
га,  пришлось  лечь:  над  полем  сквозь  дым  поземки  неслась
огненная  метель,  и  снег  под  нею  освещался  мгновенно  и  ярко.
Это  в  хлебах  безостановочно  работали  два  пулемета,  и  множе¬
ство  автоматов  светящимися  нитями  прошивали  ночь.
 Лежа  за  гребнем  оврага,  как  за  бруствером,  Ушаков  вгля¬
дывался  в  темноту  трезвыми  глазами.  С  остановившегося,  смутно
маячившего  бронетранспортера  прыгали  в  пшеницу  немцы,  рас¬
сыпались  по  ней,  стреляя  из  автоматов.  Нескольких  над  землей
срезали  короткие  очереди.  «Мостовой!»  —  понял  Ушаков.  И  сей¬
час  же  вся  масса  огня,  сверкавшего  над  полем,  дрогнула,  мет¬
нулась  туда,  откуда  стреляли  разведчики.  Трассы  пуль  остро
врезались  в  землю,  шли  по  ней;  оттуда  никто  не  отвечал.  И  Уша¬
ков  догадался:  немцы  растеряны.  Они  напоролись  на  разведчи¬
ков,  они  слышат  из  оврага  рокот  моторов  и,  ощетинясь  огнем,
стреляя  изо  всех  автоматов,  ждут  в  хлебах,  пока  подойдут  танки,
выигрывают  время.  Даром  отдают  это  время  ему.  «Эх,  лопухи,
лопухи!»  —  быстро  подумал  он,  заражаясь  азартом  боя,  снова
веря  в  свою  счастливую  звезду.  Он  оглянулся.  Баградзе  ле¬
жал  рядом.  Притянув  его  к  себе  за  борт  шинели,  врезая
свой  взгляд  в  его  синевато  мерцавшие  в  темноте  глаза,  Ушаков
говорил:
 —  Передашь  комбатам:  орудия  отводить  к  лесу.  К  лесу!
Ищенко  найди.  Он  поведет.
 Баградзе,  беззвучно  шевеля  губами,  повторял,  как  загипно¬
тизированный.
 —  Взвода  управления  ко  мне!  С  гранатами!  Ясно?  Беги!
Автомат  дай  сюда.
 И,  взяв  автомат  ординарца,  Ушаков  выглянул  из-за  гребня.
Там,  где,  невидимые  отсюда,  лежали  разведчики,  мелькнуло  над
землей  что-то  темное  и  быстрое.  Упало.  Еще  один  вскочил  под
огнем,  быстро-быстро  перебирая  ногами,  вжав  голову  в  плечи.
Брызнувшая  из  темноты,  под  ноги  ему  пулеметная  струя  смела
его.  Ушаков  дал  очередь.  Туда,  где  билось  короткое  пламя  пу-
24

лемета.  Он  слал  очередь  за  очередью,  прикрывая  отход  развед
чинов,  вызывал  огонь  на  себя.  И  вскрикивал  всякий  раз,  когда
перебегавший  немец  падал  под  его  огнем.
 Потом  он  услышал  дыхание  и  голоса  множества  людей,  лез¬
ших  к  нему  снизу.  Оглянулся  между  выстрелами.  Васич  со  взво¬
дом  спешил  сюда.
 —  Диск!  —  крикнул  Ушаков.
 Чья-то  рука,  заросшая  черными  волосами,  страшно  знакомая
рука  подала  диск.  Ушаков  вбил  его  ладонью.  Низко  по  гребню,
задымив  снежком,  резанула  пулеметная  очередь.  Несколько  го¬
лов  пригнулось.  Ушаков  увидел  Васича  близко  —  потное,  влажно
блестевшее  при  вспышках  лицо.  Он  говорил  что-то.  Ушаков  не
разбирал  слов.  Оборвав  Васича,  показал  рукой  на  поле:
 —  Гляди!  Лощинку  видишь?  Поперек  поля?
 Он  кричал  так,  что  вены  напряглись  на  шее.  Васич  увидел
лощинку.  Она  шла  параллельно  немцам,  преграждала  им  путь
к  дивизиону.  И  он  понял  план  Ушакова.
 —  Туда?
 Ушаков  кивнул.  Крепко  взял  его  за  плечи:
 —  Задержишь  танки!  Гранатами,  зубами,  чем  хочешь!  Не  от¬
ходить,  пока  не  отойдут  орудия!  Ясно?  Беги!  Пять  человек  оста¬
вишь  со  мной!
 Васич  поднялся  со  снега.  До  лощинки  метров  десять  откры¬
того  места.  Он  вглядывался  в  него.  И  первый,  пригибаясь,  в
длинной  шинели,  перебежал  этот  кусочек  поля.  Хлестнула  за¬
поздалая  очередь.  Пустота.  Голый  снег.  Пулей  проскочил  по  нему
солдат  и  скрылся.
 —  Огонь!  —  крикнул  Ушаков.
 Пятеро,  они  прикрывали  огнем  взвод.  Солдат  за  солдатом  —
согнувшиеся  тени  —  мелькали  на  виду  и  скрывались  в  ло¬
щинке.
 Оторвавшись  от  автомата,  Ушаков  глянул  назад.  Две  пушки
еще  спускали  на  тросах,  и  только  третью  тянул  внизу  трактор.
 —  Товарищ  майор!  Товарищ  майор!
 Баградзе  совал  ему  в  руки  автоматный  диск.
 У  немцев  в  пшенице  сверкнуло,  и  сейчас  же  знакомо  и  низко
завыло  над  полем.
 —  Ищенко  где?
 —  Начальник  штаба  сказал:  абэспэчу  отход!  —  яростно  свер¬
кая  глазами,  кричал  Баградзе.
 Вой  мины  был  уже  нестерпимо  близким,  гнул  к  земле.
 —  Беги  назад!  Скажи  Ищенке:  быстрей!  Как  мертвые  там!
Быстрей!  Пока  танков  нет!
 Он  слышал,  как  вместе  с  осыпавшейся  землей  покатился
вниз  Баградзе.  Оборвался,  повиснув,  вой  мины.  Тишина...  И  —
грохот  разрыва.  Блеснувший  в  глаза  огонь.  Вместе  с  грохотом
разрыва  кто-то  большой,  дышащий  с  хрипом,  упал  рядом  с
Ушаковым.  Они  поднялись  одновременно.  Голубев.  Командир
взвода  управления  третьей  батареи.  Сосредоточенное,  по-молодо¬
25

му  взволнованное  лицо.  Расстегнутая,  бурая  от  ветра  могучая
шея.
 —  Товарищ  майор!  —  пришепетывая,  докладывал  Голубев,
задохнувшийся  от  быстрого  бега.  —  Прибыл...  со  взводом.
 —  По  одному!  —  Ушаков  ткнул  в  сторону  лощинки.  —
Давай!
 Новая  мина  уже  выла  над  головой.  Голубев  вскочил.  В  ле¬
вой  руке  —  маленький  при  его  огромном  росте  ручной  пулемет.
Ушаков  жадно  глянул  на  него.  Он  еще  ничего  не  успел  сказать,
как  Голубев  понял  сам.
 —  Возьмите,  товарищ  майор!  —  говорил  он,  по-мальчише¬
ски  радуясь  возможности  отдать  то,  что  самому  дорого.  —  У  ре¬
бят  еще  есть!
 «Врет,  —  подумал  Ушаков,  и  ему  приятно  было  сейчас  смот¬
реть  на  этого  здорового  и,  видно,  боевого  парня.  —  А  мо¬
лодец?  ♦
 Внизу  двое  солдат,  согнувшись,  бегом  пронесли  длинное  про¬
тивотанковое  ружье.  Они  одновременно  присели  от  близкого
разрыва,  потом  побежали  еще  быстрей.
 Голубев  выхватил  из  кобуры  пистолет,  махнул  взводу:
 —  За  мно-ой!..
 Голос  его  заглушил  разрыв  мины.
 Устанавливая  подсошки  пулемета,  Ушаков  видел,  как  Голу¬
бев  бежал  огромными  прыжками.  И  со  злой  яростью,  со  сладким
мстительным  чувством  он  дал  из  пулемета  длинную  очередь  по
немцам.
 За  вспышками  пламени,  бившегося  на  конце  ствола,  коротко
освещавшего  темноту,  он  не  сразу  увидел  танки.  Раньше  он
услышал,  почувствовал  их.  Стала  вдруг  смолкать  ружейная  и
автоматная  стрельба,  становилось  тихо,  и  вскоре  только  желез¬
ное  лязганье  и  рычание  властвовали  над  полем.  Сквозь  дым  по¬
земки  танки  ворочались  в  нескошенной  высокой  пшенице.
 Ушаков  схватил  пулемет,  крикнул  пятерым:  «Не  отста¬
вать!»  —  и  они,  маскируясь  за  гребнем,  побежали  вперед,  во
фланг  немцам.
 Уже  у  самой  лощинки  пуля  догнала  Мостового.  Он  спрыгнул
вниз,  рывком  расстегнул  широкий  ремень  с  пистолетом  и  гра¬
натами,  висевшими  на  нем,  скинул  телогрейку,  шапку  сунул  на
бруствер.  Ее  сейчас  же  сбило  оттуда:  над  головой  немцы  сыпали
из  автоматов  светящимися  пулями.
 Здоровой  рукой  Мостовой  стянул  с  себя  гимнастерку,  еле  про¬
лезшую  через  его  широкие  плечи.  Левый  рукав  бязевой  рубаш¬
ки,  черный  от  крови,  лип  к  руке.  Торопясь,  пока  немцы  не
пошли,  он  стащил  рубашку  через  голову.  Из  маленькой  пулевой
ранки  толчками  выбивало  кровь.  Он  понял:  перебита  артерия.
Кровь  текла  по  руке,  капала  с  локтя.  Сидя  на  земле,  он  под¬
держивал  раненую  руку.  От  его  потного,  голого  по  пояс  тела
на  морозе  шел  пар.  Разведчик  изо  всех  сил  перетягивал  ему
жгутом  руку  у  плеча,  чтоб  остановить  кровь.
 26

—  Сильней!  Сильней!  —  просил  Мостовой,  краем  глаза  на¬
блюдая  за  полем.  Он  увидел,  как  в  хлебах  зашевелились  танки.
Заметенные  снегом,  они  двинулись,  смутно  различимые  сквозь
поземку.  Они  шли,  ощупывая  впереди  себя  землю  пулеметным
огнем.  Близкая  очередь  рубанула  по  краю  лощинки.
 —  Быстрей!  —  крикнул  Мостовой,  а  сам  уже  надевал  на
одну  руку  телогрейку,  тянулся  к  противотанковому  ружью.
 Танки  шли,  властно  подминая  все  звуки  боя.  У  переднего
огнем  сверкнула  пушка.  Тугой,  горячий  звон  ударил  Мостовому
в  голову,  и  к  горлу  подкатила  тошнота,  рот  наполнился  слюной.
На  минуту  в  дыму  разрыва  он  потерял  танк.  И  сейчас  же  опять
увидел  его.
 В  лощинке  все  время  переползали,  лезли  по  ногам.  Не  от¬
рываясь,  Мостовой  вел  за  танком  ствол  длинного  ружья.  Нажал
спуск.  Вместе  с  сильным  толчком  в  плечо  увидел,  как  по  башне
танка  чиркнул  синий  сернистый  огонек  и  пуля  косо  ушла  вверх.
Он  выстрелил  еще  раз,  и  опять  на  танке  сверкнул  длинный  синий
огонь.  Пули  чиркали  по  броне,  как  спички  о  коробку,  и  косо
уносились  вверх,  догорая  на  лету.
 Мельком  Мостовой  увидел  свою  левую  руку.  И  удивился,
что  она  не  чувствует  холода.  Он  упирался  в  снег  голым  локтем
и  не  чувствовал  холода.  Он  вообще  не  чувствовал  руку.  Но  она
крепко  держала  ружье,  и  он  успокоился.
 А  танк  несся  на  него  вместе  с  белой  метелью,  она  кутала  его
гусеницы,  и  оттуда,  из  метели,  остро  и  косо  вылетали  огненные
трассы  пуль.  Что-то  крикнул  разведчик.  Чего  он  кричит?  В  од¬
ной  телогрейке  на  голом  теле  Мостовой  обливался  потом.  Или
это  снег  таял  на  груди?  Приклад  ударил  его  в  плечо.
 —  Патрон!
 Как  чужую,  Мостовой  увидел  на  снегу  свою  кровь.  Весь  снег,
где  он  упирался  локтем,  был  черным  от  крови.  От  его  крови.
Но  боли  не  было,  и  рука  держала  ружье.
 Какие-то  голоса  кричали  около  него.  Он  слышал  их  сквозь
звон  в  ушах.  Близкая  пулеметная  очередь  огненной  плетью  хле¬
стнула  перед  ним.  Кто-то,  перебегая,  наступил  на  его  раскину¬
тые,  обмороженные  ноги.  Мостовой  не  отрываясь  целился.  Среди
выстрелов,  огня  он  вел  на  конце  ружья  танк.
 Чего  они  кричат?  Кто  бежит?  Стрелять  надо  тех,  кто  бежит.
Но  он  не  разжимал  стиснутых  челюстей.  Он  целился.  Мелькну¬
ло  рядом  испуганное  лицо  разведчика.  Танк  поворачивал  башню.
В  глаза,  в  сердце  мертвой  пустотой  глянуло  дуло  орудия.  Прыг¬
нуло  вверх,  закачалось.  Только  не  спешить.  Щурясь,  он  сдер¬
живал  палец,  нажимавший  спуск.  И  уже  не  дышал.  Он  задер¬
жался,  нажал,  и  спусковой  крючок  сорвался  легко  и  бессильно.
И  в  тот  же  миг  перед  сощуренными  глазами  Мостового  сверкнул
огонь.  Ему  показалось,  что  это  ружье  взорвалось  в  его  руках.
 Ослепительно  сверкнувший  огонь  и  еще  что-то  острое  вошло
в  него,  в  мозг  его,  в  тело,  вошло  безбольно  и  мягко,  словно  не
было  в  нем  ни  костей,  ни  нервов.  И  Мостовой  почувствовал  стран¬
ную  невесомость,  кружение  и  пустоту.  Но  и  летя  в  пустоте,  он
27

еще  боролся,  он  чувствовал,  что  его  отрывают,  и  не  давал  ото¬
рвать  себя  от  земли,  хватался  за  нее  руками,  которых  у  него
уже  не  было.
 Вечность,  в  течение  которой  он  еще  сознавал,  больцэ,  трудно
расставаясь  с  жизнью,  так  и  не  поняв,  что  расстается  с  ней,  —
все  это  для  постороннего  глаза  слилось  в  короткое  мгновение.
 Люди,  с  гранатами  прижавшиеся  к  земле,  пока  башня  танка,
поворачиваясь,  дулом  выбирала  кого-то  из  них,  видели,  как
орудие  остановилось,  сверкнуло  пламенем.  И  сейчас  же  перед
головой  Мостового,  слившейся  с  ружьем,  в  тот  самый  момент,
как  ружье  выстрелило  по  танку,  взлетел  огонь.  Потом  с  земли,
держа  руками  окровавленную  голову,  поднялся  солдат.  Танк  с
ходу  подмял  его,  пронесся  над  лощиной.  Но  тут  в  вихре  снега,
несшегося  с  ним  вместе,  все  осветилось  изнутри,  сотряслось  от
взрыва,  и  люди  упали  на  землю.  А  когда  поднялись,  танк  стоял
без  башни,  и  красное  пламя  с  черной  каймой  копоти  развер¬
нулось  и  махнуло  над  ним,  как  воткнутый  в  него  флаг.
 —  Куда?  Назад!
 Ищенко  на  бегу  размахивал  в  воздухе  пистолетом.  Но  за
грохотом  мотора  тракторист  не  слышал  его,  и  трактор  продол¬
жал  идти.  Железный,  обдающий  жаром,  запахом  горячего  масла
и  солярки,  он  прошел  близко,  укладывая  под  себя  на  снег  дро¬
жащие  гусеницы.  За  ним  шло  орудие  на  высоких  колесах,  бежал
расчет  с  охапками  хвороста,  с  какими-то  жердями,  подпихива¬
ли,  подкладывали,  некоторые  срывали  с  себя  шинели,  стелили
под  колеса  пушки.
 А  в  черном  небе,  над  лощиной,  над  этими  людьми,  неслись
светящиеся  пули.
 —  Где  комбат?
 Несколько  голов  обернулось.  Из-за  станины  выскочил  коман¬
дир  взвода  в  шапке,  в  гимнастерке,  с  портупеей  через  плечо,
весь  новенький,  как  пряжки  на  его  амуниции.  Ищенко  смутно
помнил  его  в  лицо  и  не  помнил  фамилии.  Один  из  тех  лейте¬
нантов,  которых  после  боя  присылают  пополнять  убыль  в  диви¬
зионе  и  которых  после  следующего  боя  уже  не  хватает.
 —  Почему  орудие  здесь?  Где  командир  батареи?
 —  Туда  нельзя,  товарищ  капитан!  Крутой  подъем.  —  Ото¬
рвав  руку  от  виска,  лейтенант  указывал  на  высоту,  загородив¬
шую  дорогу.  —  Низом  быстрей.  Обойти...
 Все  было  правильно:  они  отходили  к  лесу.  Ищенко  только
показалось,  что  они  повернули  обратно,  в  бой.
 —  Тянетесь,  как  мертвые!  —  закричал  он.  —  Там  люди  по¬
гибают,  а  вы  тянетесь,  черт  бы  вас  взял!  Где  командир  ба¬
тареи?
 —  За  командира  батареи  я,  лейтенант  Званцев!  —  докла¬
дывал  командир  взвода,  дыша  паром,  и  от  его  гимнастерки  по¬
дымался  пар.  —  Командир  батареи  послан  вперед  выбрать  огне¬
вые  позиции!
 28

И  он  был  счастлив  и  горд,  когда  говорил:  «За  командира
батареи  я,  лейтенант  Званцев!»  Оттого,  что  он  впервые  в  своей
жизни  остался  за  командира  батареи,  оттого,  что  его  орудие
раньше  всех  выйдет  сейчас  на  позицию,  и  откроет  огонь  по  тан¬
кам,  и  даст  всем  отойти.
 Сутулясь,  в  длиннополой  шинели,  с  опущенным  пистолетом
в  руке,  Ищенко  стоял  перед  лейтенантом,  шире  его  и  выше  ро¬
стом,  с  ненавистью  глядя  в  его  залитое  крутым  румянцем,  пы¬
шущее  здоровьем  лицо.  Из-за  того,  что  его  орудие  еще  здесь,
а  не  в  лесу,  он,  Ищенко,  тоже  должен  быть  здесь.  А  там,  по¬
зади,  еще  два  орудия,  и  за  спиной  Ищенко  как  напоминание,
что  нужно  идти  туда,  под  обстрел,  дышал  разведчик,  которого
он  взял  сопровождать  себя.
 —  Быстро  к  лесу!  —  приказал  Ищенко  и  крупно  зашагал
назад.
 Он  шел  в  сторону  боя,  и  разведчик  с  автоматом,  не  отставая,
шел  за  ним,  словно  вел  его  под  конвоем.  И  чем  ближе  подхо¬
дили  они,  взбираясь  по  крутому  боку  оврага,  тем  сильней  наки¬
пало  в  Ищенко  раздражение  против  этого  разведчика,  свидетеля
каждого  его  шага,  каждого  движения.
 А  тот  шел,  положив  руки  на  ствол  и  приклад  автомата,  ви¬
севшего  у  него  на  шее,  и  чувствовал  себя  постыдно.  Там,  на
поле,  под  разрывами,  под  огнем  танков  дрались  и  умирали  ре¬
бята,  его  товарищи,  а  он  здесь,  в  безопасности,  бегал  за  капи¬
таном  с  батареи  на  батарею,  и  на  каждой  батарее  капитан  кри¬
чал  и  тряс  пистолетом.
 Вдруг  Ищенко,  онемев,  увидел  немецкие  танки.  Они  стояли.
Стояли  открыто,  заметаемые  снегом,  и  ждали.  Как  раз  там,  за
высотой,  куда  Званцев  вел  орудие.
 Еще  не  успев  ничего  подумать,  решить,  подчиняясь  инстинкту,
Ищенко  молча,  на  полусогнутых  ногах,  пригибаясь,  побежал  вниз.
Он  побежал  не  на  батарею,  которая  продолжала  идти,  не  подо¬
зревая,  что  идет  прямо  на  танки,  ожидающие  ее.  Он  кинулся  в
сторону.  В  сторону  от  людей,  кого  обязан  был  вывести  или  с
кем  вместе  —  умереть.  Инстинктом,  опытом,  некогда  переданным
ему  другими,  обострившимся  умом  Ищенко  осознал  мгновенно,
что  сейчас  легче  уцелеть  одному.  Уцелеть...  Вырваться!..  Он  бе¬
жал,  понимая,  что  начнется  позади  него.
 —  Товарищ  капитан!  Товарищ  капитан,  куда  вы?  —  не
понимая,  что  случилось,  и  единственно  тревожась  за  началь¬
ника  штаба,  которого  ему  было  поручено  охранять,  кричал
сверху  разведчик.  Он  не  видел  танков  и  стоял  открыто  спиной
к  ним.
 Оттуда  блеснула  длинная  молния,  позже  донесло  стук  пуле¬
метной  очереди.  Но  это,  когда  разведчик  уже  лежал  на  снегу.
 Долго  еще  Ищенко  слышал  его  голос,  пронизанный  болью,
зовущий  на  помощь:
 —  Товарищ  капита-ан!..
 Он  звал,  не  верил,  что  его  могут  бросить.
 Задыхаясь,  хватая  ртом  воздух,  Ищенко  бежал  через  кусты.
29

Одного  только  жаждал  он  сейчас  страстно:  чтобы  разведчик  за¬
молчал,  замолчал  наконец,  не  стонал  так  громко.  И  исполни¬
лось.  Ои  услышал  близкую  автоматную  очередь,  и  голос  раз¬
ведчика  пресекся.
 Ищенко  упал  в  снег.  Сердце  колотилось  в  горле,  в  висках.
Он  не  мог  бежать,  только  бессильно  вытирал  шапкой  лицо.
 В  той  стороне,  куда  Званцев  вел  орудие,  хлестали  уже  пу¬
леметные  трассы,  и  все  там  было  в  этом  мгновенно  сверкаю¬
щем,  несущемся  отовсюду,  стремительном  огне.  Ищенко  мет¬
нулся  в  другую  сторону.  Упал.  Прополз  открытое  место,  коле¬
нями,  руками  гребя  снег.  В  кустах  опять  вскочил.  Бежал,  со¬
гнувшись,  с  зажатым  в  руке  пистолетом.  Пули  низко  летели
над  ним,  над  его  спиной,  над  хлястиком  шинели,  и  он  бросался
из  стороны  в  сторону.
 Он  знал:  если  не  вырваться  сейчас  —  конец.  Танки  с  фрон¬
та  и  с  тыла  двинутся  теперь  навстречу  друг  другу,  и  все,  что
окажется  между  ними,  будет  раздавлено.  Но  еще  есть  щель,  еще
можно  проскочить.  И  он  бежал,  по  стрельбе  угадывая  направ¬
ление.  Не  туда,  где  сейчас  тихо:  там,  в  темноте,  тоже  танки.
К  ним,  под  гусеницы,  пулеметным  огнем  погонят  немцы  сбив¬
шихся  в  кучу  людей.
 Ищенко  бежал  кустами,  пережидал,  нырял  под  трассы  и  сно¬
ва  бежал.  Молча.  Со  взведенным  пистолетом  в  руке.
 Немец  вскочил,  темный  в  свете  зарева,  пригнувшись,  мет¬
нулся  к  воронке.  Короткой  очередью  Ушаков  пришил  его  к  зем¬
ле.  Оглянулся  назад.  Сквозь  снег  увидел,  что  дальнее  отсюда
орудие  подходит  уже  к  лесу.  Метров  пятьдесят  еще,  и  оно  ста¬
нет  на  опушке,  и  под  прикрытием  его  огня  отойдут  остальные.
И  тогда  он  снимет  цепь  и  тоже  отойдет  к  лесу.  А  там  можно
драться,  когда  спина  защищена.
 —  Гляди!  —  крикнул  он  Васичу,  подползшему  к  нему  в  этот
момент.  Лицо  Ушакова  было  возбуждено,  стальные,  мокрые  от
слюны  зубы  блестели  в  красном  зареве.  —  Видишь?
 Приподнявшись,  он  рукой  в  перчатке  указал  назад.
 И  тут  из-за  поворота  лощины,  почти  от  леса,  огненным  вее¬
ром  ударили  по  орудию  пулеметные  трассы.  Что-то  мутное  сквозь
метель,  темное,  низкое  вышло  наперерез,  сверкнуло  огнем,  и,
прежде  чем  донесло  выстрел,  все  увидели,  как  там,  у  орудия,
заметались  на  снегу  люди.  А  по  ним  в  упор  бил  танк  из  пуле¬
мета,  и  снова  сверкнула  его  пушка,  и  снова  —  разрыв!
 Ушаков  вскочил  с  земли.  Он  не  видел,  что  по  нему  стре¬
ляют.  Скрипнув  зубами,  он  побежал  под  уклон,  вниз,  туда,  где
стоял  подбитый  бронетранспортер.  Там  зенитный  пулемет.  Бро¬
небойные  патроны...  Успеть  развернуть...  Успеть!  Прикрыть  лю¬
дей  огнем!..  Мысль  эта  билась  в  нем,  пока  он  бежал  вниз,  под
гору.
 Васич  увидел,  как  справа,  слева  от  Ушакова  возникли  две
параллельные  огненные  трассы.  Он  бежал  в  середине,  без  шапки,
 30

прижимая  локти  к  бокам.  Между  двумя  трассами  возникла
третья  струя  огненного  металла.  Она  вонзилась  в  Ушакова,  про¬
шла  через  него,  и  он  упал.
 Трассы  погасли.  Танки  в  пшенице  зашевелились,  лязгая,
стреляя  огнем,  двинулись  на  людей,  лежавших  с  автоматами  в
ямах,  в  воронках  от  снарядов.
 Двинулись,  чтобы  сомкнуться  с  другими  танками,  вышед¬
шими  наперерез,  от  леса.
 А  Ушаков  еще  бежал.  Мыслью  он  бежал  туда,  к  бронетранс¬
портеру,  где  был  зенитный  пулемет.  Его  надо  развернуть...  И  Уша¬
ков  полз  по  снегу,  приподымался,  падал,  опять  полз,  весь  в
снегу,  оставляя  за  собой  широкий  кровавый  след.  Он  еще  не
чувствовал,  что  убит,  он  жил.  И  ему  повезло  в  последние  секун¬
ды  его  жизни:  с  яростной  силой  над  ним  заклокотал  зенитный
пулемет.  Кто  стрелял?  Быть  может,  он  сам?  Все  мешалось  в  его
мутнеющем  сознании.  И  только  одно  было  явственно:  над  по¬
лем,  над  бегущими  людьми,  прикрывая  их,  неслись  к  танку
огненные  трассы.  Ушаков  закричал,  вскочил,  весь  устремляясь
туда...  Умирающий  человек  едва  заметно  зашевелился  со  сто¬
ном,  и  поднялась  голова:  волосы  в  снегу,  мокрое  от  растаявшего
снега  лицо,  мутные  глаза.  Он  еще  увидел  ими,  как  там,  куда
бил  пулемет,  вспыхнуло  ярко  и  загорелось.
 Горел  немецкий  танк.  Это  было  последнее,  что  видел  Ушаков,
и  умер  он  счастливый.
 Он  не  знал,  что  это  горит  наш  трактор,  подожженный  не¬
мецким  снарядом.
 ГЛАВА  V
 Он  не  видел,  как  уже  по  всему  полю,  по  открытому  месту,
проваливаясь  в  снег,  бежали  люди  —  к  лесу,  к  лесу,  —  а  танки
сквозь  метель  гнались  за  ними,  в  спины  били  из  пулеметов,  и
люди  падали,  и  некоторые  еще  ползли.
 Сорвав  голос,  Васич  пытался  собрать  людей:
 —  Сюда!  В  овраг!
 Но  люди  не  слышали:  смерть  была  за  спиной.
 —  Сюда-а!..
 Он  дал  очередь  над  головами  бегущих.
 Несколько  человек,  поняв,  изменили  направление,  кинулись
к  оврагу.  Падая,  закувыркались  через  головы  в  облаке  снежной
пыли.  Внизу,  вскочив,  затравленно  отряхивались,  кто-то  смеялся
некстати,  нервным,  лающим  смешком.  И  сейчас  же  над  краем
оврага,  отрезая  темное  небо,  понеслись  светящимся  веером  пули.
 —  Стой!  —  крикнул  Васич,  пресекая  первое  инстинктивное
стремление  людей  бежать,  и  тряхнул  поднятым  автоматом.
 Близко  горел  трактор.  Овраг  был  залит  дрожащим  красным
светом.  И  в  этом  мутном  свете  косо  неслась  красная  метель.
Люди  стояли,  обступив  Васича.  Запавшие  виски,  провалившиеся
31

щеки,  в  блестящих  глазах  отражался  пожар.  Они  смотрели  на
Васича  этими  исступленно  блестевшими  глазами.  Он  остановил
их,  он  крикнул:  «Стой!»  —  он  должен  знать,  что  делать  дальше.
Наверху,  среди  разрывов  и  рева  танков,  пулеметные  очереди  вы¬
кашивали  живых,  тех,  кто  еще  метался  по  полю.  А  они  сбились
здесь,  освещенные  пожаром,  и  танки  могли  появиться  в  любой
момент.
 Низко,  все  снижаясь,  пронеслись  вдогон  друг  другу  стаи  ог¬
ненных  пуль:  из  метели  надвигался  к  краю  оврага  танк.
 —  Кто  бежит?  —  Васич  тряхнул  над  собой  автоматом.
Он  видел,  как  несколько  человек  присело  под  пулями,  беспо¬
койно  озираясь.  —  Никому  не  бежать!  Вон  пушки!
 Он  указывал  автоматом  в  сторону  пожара.  Одна  пушка,  бро¬
шенная  всеми,  завалилась  набок:  левое  колесо  было  отбито.
Трактор,  державший  ее  на  тросе,  горел  наверху.  Около  другой
суетился  расчет.  Они  на  руках  скатывали  ее  вниз,  надеясь  от¬
крыть  огонь,  но  уже  видно  было,  что  не  успеют,  и  они  понимали
это  и  только  жались  вокруг,  не  решаясь  бросить.
 —  Подрывай  пушки!  —  крикнул  Васич.  —  Кто  побежит  от
пушек  —  стреляю!
 Из  лиц,  с  одинаковым  выражением  смотревших  на  него,  гла¬
зами  выхватил  лицо  старшины.
 —  Старшина,  веди!
 А  сам  побежал  ко  второй  пушке,  на  ту  сторону  оврага.
По  ней  уже  косо,  навесным  огнем  рубили  пулеметные  трассы.
 —  Подрывай!  —  Он  издали,  на  бегу  махал  рукой.  —  Подры¬
вай  пушку!
 Они  поняли.  Кто-то  рослый,  торопясь,  кинул  гранату  в  ствол,
и  все  врассыпную  бросились  от  орудия,  попадали  в  снег.  Почти
одновременно  ударили  два  взрыва.  Вскочив,  люди  побежали
дальше,  освещенные  со  спин.  И  вместе  с  ними  по  красному  от
пожара  снегу  бежали,  вытянутые  вперед,  их  тени.
 Когда  достигли  замерзшего  русла  ручья,  Васич  оглянулся.
Пот  из-под  шапки  заливал  глаза.  Он  вытер  его  жестким  рука¬
вом  шинели.  Туда,  где  стояли  пушки,  уже  вышел  танк.  И  баш¬
ни  других  танков  смутно  маячили  сквозь  метель  и  зарево.
От  них,  сверкая,  неслись  длинные  огненные  струи,  неслись  вдоль
оврага,  сюда.  Бежавший  впереди  солдат  остановился,  выпрямил¬
ся,  пошел  боком,  боком,  схватился  за  деревце.  Он  стоял  в  снегу,
качаясь,  и  деревце  все  ниже  гнулось  под  его  тяжестью.  В  тот
момент,  когда  Васич  подбежал,  макушка  деревца  стремительно
взлетела  вверх,  и  он  едва  не  споткнулся  об  упавшего  поперек
дороги  человека.  На  откинутой  руке  его  еще  шевелились  пальцы,
гребли  снег,  но  глаза  уже  мертво  закатились  под  лоб.
 Русло  ручья,  заваленное  снегом,  петляло.  Задыхаясь,  обли¬
вающиеся  потом  люди  бежали,  пригибаясь  в  кустах.  По  ним
вдогонку  били  пулеметы,  и  над  согнутыми  спинами  мгновенно
сверкало.  Но  лес  был  рядом.  Темный,  он  приближался  из  мете¬
ли.  Лес!  Жизнь!..  И  вдруг  оттуда  в  упор  ударили  автоматы.  И  лю¬
ди  заметались  в  красных,  зеленых,  желтых  огненных  струях,
 32

бьющих  отовсюду.  Вспышки  на  исказившихся  лицах.  Вспышки
на  снегу.  Крик  ужаса  и  боли.
 —  За  мной!  —  властно  закричал  Васич,  заглушая  все  го¬
лоса.  И  те,  кто  упал  на  снег,  и  те,  кто  полз,  увидели,  как  он
встал  перед  ними  во  весь  свой  рост  с  яростным,  обернувшимся
к  ним  лицом  и  автоматом  в  поднятой  руке,  словно  заслонив
их  собою  от  пуль  и  немцев.  —  За  мно-ой!
 Васич  бежал,  прижав  к  боку  бьющийся  в  ладонях  автомат.
Он  не  видел  —  знал,  чувствовал,  что  за  ним,  рядом  с  ним  н
едином  слившемся  крике  бегут  люди  на  выстрелы,  выставив
перед  собой  огненные  трассы  пуль.  В  метели  все  сшиблось,  сме¬
шалось.  Каски.  Распяленные  в  крике  рты.  Рвущиеся  из  земли
огненные  вспышки  гранат.  Чье-то  черное,  вскинутое  взрывом
тело...
 Среди  деревьев,  с  шипением  впиваясь  в  стволы,  неслись  рас¬
плавленные  струи  металла.  Но  это  уже  вслед,  вслед...  Лес  рас¬
пахнулся  навстречу.
 А  в  трех  километрах  отсюда  огневики,  посланные  вперед  рыть
орудийные  окопы,  все  еще  долбили  мерзлую  землю.  Скинув  ши¬
нели  на  снег,  распоясанные,  в  одних  шапках,  с  ремнями  через
плечо,  они  работали  без  перекура:  командир  батареи  торопил
их,  поглядывая  на  часы.  Потом  и  он  сам  взялся  за  кирку.  И  ког¬
да  взмахивал  ею  над  головой,  под  мышками  обнажались  тем¬
ные,  все  увеличивающиеся  круги.  У  солдат  от  потных  спин  шел
пар,  и  от  земли,  там,  где  пробили  мерзлый  слой,  тоже  поды¬
мался  пар,  и  она  казалась  теплой  на  ощупь.
 Все  время,  пока  они  работали,  южнее,  недалеко  где-то,  слы¬
шен  был  бой:  разрывы  снарядов  и  частая  пулеметная  и  авто¬
матная  стрельба.  Но  здесь,  перед  ними,  где  ожидался  прорыв
танков,  фронт  был  устойчив,  только  чаще  обычного  взлетали
над  передовой  ракеты.
 Эта  непонятно  отчего  возникшая  южнее  и  все  усиливающая¬
ся  стрельба  будила  тревогу.
 К  пяти  часам,  когда  окопы  были  закончены,  бой  прекратил¬
ся.  Солдаты  разобрали  шинели,  сидя  в  свежих  ровиках,  горя¬
чими  от  лопат  и  кирок  руками  свертывали  цигарки,  курили,  жад¬
но  насасываясь  табачным  дымом  впервые  за  много  часов.
 Притоптав  сапогом  окурок,  командир  батареи  вылез  на
бруствер,  долго  стоял,  вслушиваясь  в  ночь.  Северный  ветер  сви¬
стел  над  равниной,  в  пустые  орудийные  окопы  порошило  снеж¬
ком.  Еще  гуще  стала  темнота  перед  утром.  Время  близилось  к
шести.  Дивизион  все  не  шел.
 И  никто  —  ни  командир  батареи,  ни  солдаты,  отдыхавшие
в  затишке,  —  не  знал,  что  и  они  сами,  и  вырытые  ими  окопы  —
все  это  было  уже  в  тылу  у  немцев.
 Двадцать  шесть  человек  собрал  Васич  в  лесу.  Двадцать  шесть
оставшихся  в  живых,  не  понимающих  хорошенько,  как  после
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2
 33

всего  они  еще  живы.  В  порванных,  обожженных  шинелях  они
сидели  на  снегу,  держа  автоматы  на  коленях,  неотдышавшиеся,
размазывали  по  лицам  пот,  грязь  и  кровь,  и  многие  даже  не
чувствовали  еще,  что  ранены.  Кто-то  страшно  знакомый,  без
шапки  стоял  под  деревом  на  коленях,  горстью  хватал  снег  и
прикладывал  к  виску.  Снег  тут  же  напитывался  кровью,  он  от¬
брасывал  его,  сгребал  горстью  новый  и  прижимал  к  виску.
По  щеке  его  текли  растаявший  снег  и  кровь,  телогрейка  на  груди
и  колени  ватных  брюк  были  мокры.  Проходя  мимо,  глянув  в
лицо,  Васич  узнал  его:  Халатура.  Тот  самый  разведчик,  кото¬
рый  ходил  с  ним  и  с  Мостовым.  И  Васич  обрадовался,  увидев
его  живым.
 Рядом  с  Халатурой  солдат,  хрипло  смеясь,  свертывал  тря¬
сущимися  пальцами  цигарку,  нервно  дергал  головой.
 —  Как  он  нас,  а?..  Ка-ак  он  нас!..
 И  прыгающие  пальцы  просыпали  табак.
 Другой,  взведя  пружину,  хмурясь,  заряжал  на  коленях  авто¬
матный  диск,  торопился,  поглядывая  в  сторону  выстрелов.  Еще
слышны  были  танки  и  далеко  где-то  немецкие  голоса,  перекли¬
кавшиеся  по  лесу.  Бил  с  бронетранспортера  миномет,  и  мины,
задевая  за  ветки,  рвались  в  воздухе,  как  шрапнель.  Сюда,  в
глубину  леса,  пока  еще  достигали  редкие  пули.
 Васич  стоял  под  деревом,  спиной  опершись  о  ствол,  сунув
руки  в  карманы  шинели.  Он  знал,  что  немцы  продвигаются  по
лесу,  скоро  они  будут  здесь.  Но  он  все  не  давал  приказа  отойти.
Где-то  еще  должны  быть  люди.  Отбившиеся,  прорвавшиеся  по¬
одиночке.  Не  может  быть,  что  это  все  и  больше  никого  не  оста¬
лось.  Он  отходил  последним,  где-то  бродят  поблизости  те,  кто
раньше  пробился  в  лес.  И  он  все  ждал,  и  не  уводил  остатки
дивизиона.  Люди,  сидя  на  снегу,  прислушивались  к  голосам  и
выстрелам:  они  как  будто  приблизились.
 Подошел  Ищенко,
 —  Люди  беспокоятся.  Чего  мы  ждем?
 Васич  поднял  на  него  глаза.  Он  смотрел  на  него  и  что-то
хотел  вспомнить.  Что-то  важное,  с  ним  связанное.
 —  Ты  отходил  с  первой  батареей?
 —  Нет,  —  быстро  сказал  Ищенко.  —  Первую  вел  Званцев.
Я  как  раз  был  у  них  перед  этим...  Перед  тем,  как  танки  про¬
рвались.  А  что?  Ты  почему  спрашиваешь?
 Но  Васич  не  заметил  его  беспокойства.  Он  думал  о  своем:
«Должен  был  еще  кто-то  пробиться  в  лес.  Не  могли  все  погиб¬
нуть».
 —  Из  тех,  что  с  тобой  отходили,  жив  кто-нибудь?
 Ищенко  молчал.  Он  боялся  этого  вопроса.
 —  Постой,  ты  с  какой  батареей?..
 Тогда  Ищенко  закричал:
 —  Ты  что,  проверяешь  меня?
 Васич  посмотрел  на  него,  и  тяжелое  подозрение  шевельну¬
лось  в  нем.  Он  опустил  глаза.  Он  медленно  вспоминал.  Ищенко
34

не  было  ни  на  второй,  ни  на  третьей  батарее,  когда  он  приказал
подорвать  пушки.
 —  Вот!  Вот!  —  кричал  Ищенко,  показывая  на  шинели  дыр¬
ки  от  пуль  и  осколков,  просовывая  в  них  палец.  —  Вот  где
я  был!
 «Неужели  бросил  людей?»
 Васич  стоял,  глядя  вниз.
 —  Послать  разбитый  дивизион  под  гусеницы  танков!  Без  ре¬
когносцировки!  Не  разведав,  не  уточнив!  Нами  затыкали  дыру,
как  амбразуру  чужим  телом!  Кто  отвечает  за  это?  Они  проехали
по  нас!  Давили  людей  танками!  Рядом  со  мной  срезало  связ¬
ного!  Очередью  с  танка!  Вот!
 Он  опять  проткнул  дыру  на  рукаве.  И  когда  его  палец  про¬
шел  тем  путем,  каким  вот  здесь  прошла  пуля,  случайно  только
не  убившая  его,  он  содрогнулся.  Содрогнулся  от  ненависти  к  лю¬
дям,  пославшим  его  под  танки,  и  от  жалости  к  себе.  Им  никакого
дела  не  было  до  всей  его  прожитой  жизни.  Он,  безупречно  про¬
служивший  столько  лет,  провоевавший  всю  войну,  мог  сейчас,
как  те,  порезанные  из  пулеметов,  раздавленные  танками,  ва¬
ляться  на  снегу.  И  теперь  за  то,  что  он  жив,  его  хотят  сделать
виновным!
 Вспыхнула  над  лесом  ракета,  и  Васич  близко  увидел  его
лицо.  Бледное,  зеленоватое  при  падающем  сверху  химическом
свете,  оно  дрожало  от  нервной  судороги,  комкавшей  его.  И  стран¬
ный  лес  окружал  их:  черные,  движущиеся  вокруг  деревьев  тени
на  зеленом  снегу.
 —  Ты  что  предлагаешь?
 Он  спросил  тихо,  сдерживаясь.
 —  Раньше  надо  было  предлагать!  Когда  отправляли!  Раз¬
битый  с  тремя  пушками  дивизион  против  «тигров»!..  У  меня
пять  патронов  в  пистолете.  Кто  отвечает  за  это?..
 А  в  самой  глубине  сознания  билась  мысль:  отвлечь.  Отвлечь
Васича,  пока  подозрение  не  укрепилось  в  нем.  И  рядом  с  этим  —
жалость  к  себе.  Такая,  что  ломило  сердце.  Если  его  жизнь  для
них  ничто,  так  он  сам  должен  бороться  за  нее.  Сам!..
 —  Что  ты  сейчас  предлагаешь?
 —  Судить!  За  все,  что  произошло  здесь!
 Длинная  автоматная  очередь  пронеслась  над  ними,  и  при  ее
мгновенном  огненном  свете  глаза  Ищенко  блеснули.
 —  Замолчи!
 От  тяжелых  толчков  крови  в  ушах  Васич  плохо  слышал.
Приблизившееся,  выкрикивающее  безумные  слова  лицо  Ищенко,
близкие  выстрелы,  ночь,  осветившаяся  вдруг  трассами  пуль,  за¬
сверкавшими  среди  деревьев...  Люди  уже  вскочили  на  ноги  и
стояли  сгрудясь.  Если  они  услышат  то,  что  кричит  этот  человек,
если  поверят,  что  кто-то  виноват  во  всем  происшедшем  здесь,
они  не  смогут  бороться,  не  выйдут,  погибнут  здесь.
 —  Замолчи!..
 Голос,  которым  Васич  сказал  это,  испугал  Ищенко.  Но  вы¬
стрелы  приближались,  и  отчаяние  придало  ему  смелости.
 3* 	35

—  Правды  боишься?  —  закричал  Ищенко.  —  Поздно...
 С  единственным  желанием  спасти  этих  людей,  которых  он
вывел  сюда  из-под  огня,  Васич  потянулся  к  кобуре.  В  тот  мо¬
мент,  когда  он  почувствовал  пистолет  в  своей  руке,  лицо  Ищен¬
ко  —  белое,  расплывшееся  пятно—  отшатнулось  от  него  и  горя¬
чие  пальцы  вцепились  в  его  руку.  Вместо  глаз  Ищенко  чьи-то
другие,  испуганные  глаза.
 —  Товарищ  капитан!  Товарищ  капитан!
 Лейтенант  Голубев  держал  его  за  руку.  А  уже  бежали  под
выстрелами  солдаты,  и  вслед  им  в  черноте  ночи  сверкали  меж
стволов  огненные  трассы  пуль.  Люди,  пригибаясь,  на  бегу  от¬
стреливались  назад.  Васич  вырвал  руку  с  пистолетом,  но  Голу¬
бев  еще  крепче  схватил  ее.  Мимо  пробежали  трое.  Средний,  Кри¬
вошеин,  прыгал  на  одной  ноге,  обняв  за  шеи  двух  других,  и  сол¬
даты  почти  несли  его.
 —  Пусти!  —  сказал  Васич.
 С  пистолетом  в  руке  он  отступал  последним.  И  всякий  раз,
перебегая  от  дерева  к  дереву,  видел,  что  Голубев  ждет  его.  Обой¬
ма  кончилась.  Он  сорвал  с  шеи  автомат.  Целясь  из-за  деревьев,
бил  короткими  очередями  по  вспышкам  и  снова  отбегал,  приги¬
баясь,  метя  по  снегу  полами  шинели.
 В  густом,  засыпанном  снегом  сосняке  Васич  опять  собрал
людей  и  повел  их  на  северо-запад.  На  карте,  лежащей  у  пего
в  планшетке,  поместился  только  краешек  этого  леса  —  опушка,
где  они  прорвались,  опрокинув  немецкую  засаду.  Дальше  карты
не  было.  Он  вел  людей  по  компасу,  И  люди,  с  доверием  следо¬
вавшие  за  ним,  не  подозревали,  что  он  ведет  их  наугад.  Знал
об  этом  один  Ищенко,  но  он  теперь  молчал.
 Багровое  пламя  горящих  танков  долго  в  эту  ночь  металось
по  ветру,  смутные  отсветы  его,  освещая  поле  и  край  леса,  дро¬
жали  на  снегу,  на  стволах  деревьев,  на  лицах  и  шинелях  уби¬
тых.  Бой  отодвинулся,  но  здесь  по  временам  еще  раздавались
взрывы,  и  пламя  и  искры  высоко  вскидывались  вверх.  Потом
пламя  погасло.  И  лес  и  поле  опустились  во  тьму.  Еще  светился
раскаленный  металл,  и  от  земли,  вокруг  догоревших  танков,  шел
пар,  и  снег  таял  на  ней.  Но  он  уже  не  таял  на  лицах  убитых.
Разбуженные  в  теплых  хатах,  где  они  после  многих  суток  боев
впервые  спали  раздетые,  во  всем  чистом,  даже  во  сне  ощущая
покой  и  тепло,  поднятые  среди  ночи  по  тревоге,  они  этой  же
ночью  досыпали  на  снегу  вечным  сном  под  свист  поземки.
 А  ветер  выл  и  выл,  тоскливо,  по-зимнему.  В  небесной  выси
за  облаками  своим  путем  плыла  холодная  луна,  еще  недавно
освещавшая  этим  людям  путь;  поле  под  ней  то  светлело,  то
хмурилось.  И  снег  все  мело  и  мело  между  крошечными,  коче¬
неющими  на  ветру  бугорками  тел.
 ГЛАВА  VI
 Высунув  бинокли  из  хвои,  Васич  и  Голубев  наблюдали  за
черней  точкой,  медленно  приближавшейся  к  ним.  В  безмолвии
лежала  снежная  равнина  под  низким  зимним  небом.  Было  позд¬
36

нее  утро,  но  солнце  еще  не  показывалось.  Только  по  временам
сквозь  облака  ощущалось  тепло  его,  и  тогда  снег  светлел  и  рез¬
че  видна  была  на  нем  движущаяся  черная  точка.
 У  Васича  мерзли  ноги.  Он  шевелил  пальцами  в  тесных  са¬
погах.  Рядом  возился  Голубев.  От  голода  у  него  глухо  урчало
в  животе,  он  всякий  рДз  сбоку  испуганно  поглядывал  на  Ва¬
сича,  нарочно  громко  сморкался,  крякал,  терся  боком  о  ствол
сосенки,  и  на  шапку,  на  спину  ему  падал  сверху  снег.  Вдобавок
ему  нестерпимо  хотелось  курить,  так,  что  рот  был  полон  слюны.
Он  сплевывал  голодную  слюну  в  снег  и  опять  приставлял  би¬
нокль  к  глазам.
 Черная  точка,  увеличившись,  разделилась  на  две,  и  они  вме¬
сте  приближались.  С  той  стороны,  откуда  двигались  они,  шла
через  поле  линия  связи  на  шестах.  Провод  был  зеленый,  не¬
мецкий.  У  нас  тоже  пользовались  этим  трофейным  проводом.
Оставалась  маленькая  надежда,  что  это  могут  быть  наши  свя¬
зисты.
 Далеко  за  краем  поля  возник  звук  мотора.  Он  приближался,
и  земля  начинала  дрожать.  С  низким  рычанием  прошла  за
складкой  снегов  тяжело  груженная  машина,  невидимая  отсюда:
только  снежный  дымок,  взвихренный  колесами,  поднялся  над
гребнем,  заслонив  связистов.  Когда  он  рассеялся,  уже  отчетливо
видны  были  две  человеческие  фигуры  на  снегу.  Они  то  сходи¬
лись,  сливаясь  вместе,  то  узенький  просвет  возникал  между  ни¬
ми.  Вдали  затихал  звук  мотора.
 —  Товарищ  капитан!  —  зашептал  Голубев  озябшими  губа¬
ми.  —  Разрешите,  возьмем  их.  Перережем  связь  —  сами  в  руки
придут.
 Васич  глянул  на  него.  От  холода  лицо  Голубева  было  бурым.
Придавленный  шапкой,  свешивался  на  бровь  курчавый  чуб,  весь
в  снегу.  Молодой,  здоровый  парень.  А  тут  еще  замерз.
 —  Лежи!  —  сказал  Васич.
 Из-за  двух  немцев  не  мог  он  рисковать  всеми  людьми.  Этих
двух  взять  нетрудно.  Но  за  ними  придут  другие.  И  впереди
целый  день.
 Опять  с  тяжелым  гудением,  так,  что  земля  под  ними  на¬
чала  дрожать,  прошла  внизу  машина,  невидимая  за  складк^
снегов.  Когда  она  в  облаке  движущегося  снега  показалась  но
поле,  то  была  далеко,  и  ее  невозможно  было  рассмотреть.  Но  тэ
двое  уже  различались  простым  глазом,  а  в  бинокли  видны  бы¬
ли  даже  светлые  пятна  лиц  между  шапками  и  туловищем.
 Проглянуло  солнце,  на  короткий  миг  осветив  снежное  поле.
И  при  этом  ярком  зимнем  солнце  еще  мрачней  стало  низко  на¬
висшее  пасмурное  небо.  Теперь  в  бинокли  виден  был  и  цвет
шинелей.  Это  были  немцы.
 Васич  смотрел  на  немцев  и  уже  не  чувствовал  холода.
 —  Товарищ  капитан,  разрешите,  —  попросил  опять  Голубев,
дрожа  всем  телом  от  нетерпения.  —  Мы  их  запросто  возьмем.
 Он  говорил  шепотом,  потому  что  в  бинокль  немцы  казались
совсем  близко.
 37

—  Лежи!  —  сказал  Васич  не  сразу.
 Солнце  опять  скрылось,  и  шинели  немцев  стали  черными.
Оба  они  стояли  на  месте,  словно  не  решаясь  идти  дальше.  Так
они  стояли  долго,  потом  начали  удаляться.
 Оставив  Голубева  наблюдать,  Васич  слез  в  овраг,  отряхиваясь.
Люди,  спавшие  на  снегу  вповалку,  зябко  натянув  на  уши  во¬
ротники  шинелей,  просыпались.  После  того,  что  произошло  но¬
чью,  после  короткого  сна  на  снегу,  во  время  которого  они  толь¬
ко  промерзли,  они  просыпались  подавленные.  При  белом  зимнем
свете  лица  были  желтые,  несвежие.  У  Баградзе  за  одну  ночь
щеки  заросли  черной  щетиной  до  глаз.  Он  потерянно  сидел  один,
и  у  Васича,  когда  он  глянул  на  него,  что-то  больно  сжалось  в
груди:  смерть  Ушакова  еще  больше  сблизила  их.
 —  Корми  людей,  Арчил,  —  сказал  он.
 Тот  поднял  на  него  глаза  и  сейчас  же  опустил  их.  В  этих
словах  для  него  другой  смысл  был  главным.  Приказывая  раз¬
дать  всем  то,  что  он,  ординарец,  нес  для  командира  дивизиона,
Васич  впервые  сказал  вслух,  что  Ушакова  нет.  Расстелив  на
снегу  плащ-палатку,  Баградзе  резал  курицу,  и  губы  у  него  дро¬
жали.
 Кто-то  перевязал  уже  Халатуру.  В  маске  свежих  бинтов,  про¬
мокших  и  запекшихся  на  виске,  его  желтое,  монгольского  типа
лицо  было  маленьким.  Один  глаз  затек,  но  другой,  узкий,  чер¬
ный,  живой,  глядел  весело.
 Васич  подошел  к  Кривошеину,  сел  рядом  с  ним  на  снег.
Тот  лежал  на  спине  с  закрытыми  глазами.  Сквозь  сильную  блед¬
ность  уже  явственно  около  губ  и  носа  проступила  синева.  Он  ис¬
текал  кровью.  Она  все  шла  и  шла,  наполняя  брюшину.  Всем
нужно  было  дождаться  здесь  ночи.  И  только  одному  ему  нельзя
было  ждать:  если  что-либо  еще  могло  спасти  его,  так  это  не¬
медленная  операция.
 Кривошеин  открыл  глаза,  долго  смотрел,  не  узнавая,  потом
издалека,  из  глубины  вернулось  сознание,  и  взгляд  осмыслился.
 —  Вот  видите...  —  сказал  он  и  улыбнулся  бескровными  гу¬
бами.  —  Я  лежал  и  думал,  как  мелочи  вырастают  в  глазах
людей,  когда  нет  настоящего  несчастья.
 Он  говорил  тихо,  с  перерывами,  с  усилием.
 —  Перед  самым  боем  меня  больше  всего  волновало,  что  я
неумело  поприветствовал  командира  дивизиона.  Не  сам  бой...  не
возможность  вот  этого...  —  слабой  рукой  он  указал  на  себя,  —
а  то,  что  я  смешон,  неловок.  В  сущности,  это  даже  правильно.
Люди  не  идут  в  бой  умирать.  Живые  думают  о  жизни...
 4Ему  лет  тридцать  пять,  —  думал  Васич.  —  Есть  ли  у  него
семья?»  Но  он  не  решался  спросить  об  этом.
 Если  бы  Кривошеин  попал  сейчас  на  операционный  стол,  в
хорошие  руки!..  Васич  увидел  руки  Дины,  крупные,  с  длинными
пальцами;  ногти  острижены  до  мяса;  руки,  в  которых  характер
виден  не  меньше,  чем  в  лице.  Он  никогда  прежде  не  встречал
таких  умных,  одухотворенных  рук.  А  может,  он  просто  любил
их?  Странно,  что  все  началось  с  неприязни.  После  операции  она
38

вошла  в  палату,  глубоко  сунув  руки  в  карманы,  так,  что  на
плечах  под  халатом  остро  проступили  углы  узких  погон.  За  нею
следовала  палатный  врач  —  с  историями  болезни  на  согнутой
руке,  как  с  младенцем.  Обе  они  остановились  у  его  кровати.  Она
уверенно  отдавала  распоряжения,  а  его  тошнило  после  наркоза
и  до  холодного  бешенства  раздражал  властный  голос  этой  жен¬
щины.  Ни  он,  ни  она  в  тот  момент  не  думали,  что  два  с  по¬
ловиной  месяца  спустя,  лежа  у  него  на  руке,  похорошевшая,  с
жарко  горящими  щеками,  она  скажет  ему:  «Ты  помнишь,  с
какой  ненавистью  смотрел  на  меня?»
 А  после,  приподнявшись  на  локте,  вглядываясь  в  его  лицо
влажно  блестевшими  в  темноте  глазами,  она  сказала:
 —  Подумать  только,  что  ты  мог  попасть  не  в  мои  руки!..
 При  зеленом  свете  месяца  сквозь  морозное  окно  у  нее  зябко
вздрогнули  голые  плечи.
 —  Ведь  я  сшила  тебя  из  кусков.
 И  часто  ночью,  раскрыв  на  его  груди  ворот  бязевой  рубашки,
она  гладила  ладонью  рубцы  на  его  теле,  рассказывала  ему  про
каждый  из  них  и  целовала.
 —  Какие  у  тебя  мощные  ключицы!  —  говорила  она  с  гор¬
достью,  любовно  трогая  их.
 А  он  говорил,  что  она  изучает  на  нем  анатомию.  Она  брала
в  свои  руки  кисть  его  руки,  пыталась  обхватить  пальцами  за¬
пястье,  и  пальцы  ее  не  сходились.
 —  Знаешь,  в  форме  ты  даже  не  выглядишь  таким  сильным.
 Но  когда  один  за  другим  прибывали  санитарные  поезда,  —
еще  ничего  не  сообщалось  в  сводках,  но  здесь,  в  госпитале,  все
уже  знали,  что  начались  сильные  бои,  быть  может,  наше  на¬
ступление,  —  она  возвращалась  после  операций  немая  от  уста¬
лости,  с  синевой  под  глазами  и  быстро  засыпала  на  его  руке.
Тогда  он  осторожно  вставал,  садился  у  окна,  обмерзшего  доверху,
курил  и  смотрел  на  нее.  Она  спала,  а  он  смотрел  на  нее.  Он  чув¬
ствовал  себя  сильным  оттого,  что  есть  на  свете  эта  маленькая
женщина,  оттого,  что  она  спит,  сжавшись  в  комок,  и  ей  спо¬
койно  спать,  зная,  что  он  здесь.
 К  полуночи  комната  выстывала.  Он  бесшумно  открывал  же¬
лезную  дверцу  печи,  складывал  костериком  с  вечера  приготов¬
ленные  дрова  и  щепки  и,  сидя  на  корточках,  поджигал  их.
 Она  просыпалась  от  потрескивания  березовых  поленьев.
 —  Мне  стыдно,  —  говорила  она,  поеживаясь  в  тепле  под
одеялом,  —  но  я  ничего  не  могу  с  собой  сделать.  Это  защитная
реакция  организма.  После  всех  бессонных  ночей.
 И  она  опять  засыпала  и  просыпалась,  когда  уже  пел  чайник
на  раскалившейся  до  малинового  свечения  плите  и  в  комнате
было  жарко.  Ночью,  вдвоем,  не  зажигая  огня,  только  открыв
дверцу  печи,  они  пили  чай.  Трещали  дрова,  трещали  на  улице
деревья  от  мороза,  мохнатое  от  инея  окно  было  синим,  а  ска¬
терть  на  столе  и  сахар  в  сахарнице  —  красными  от  пляшущего
огня.
 —  Я  растрепанная,  да?  —  спрашивала  Дина,  трогая  рукой
39

волосы,  и  глаза  ее  счастливо  блестели.  —  Ты  не  смотри.  А  хо¬
чешь,  смотри.  Все  равно  я  счастливая.
 И  на  руках  ее,  на  губах,  на  лице  были  отсветы  печного
огня...
 Дина  пишет:  у  них  —  сын.  «Такой  твой  сын,  ты  даже  пред¬
ставить  себе  не  можешь!  Даже  мизинец  на  ноге  твой,  подверну¬
тый,  даже  родинка  на  правом  плече,  на  том  же  самом  месте,
только  крошечная.  Маленький  Васич.  Будь  жив,  родной!  Без
гебя  ему  по  каким-то  законам  даже  не  хотят  дать  твоей  фами*
лии»...
 —  Я  хотел  попросить  вас,  —  сказал  Кривошеин.  —  Тут,
внизу,  весной  вода  в  овраге.  Размывает  все.  Так  чтоб  не  внизу
похоронили.  Не  хочется,  знаете  ли...
 Васич  сказал:
 —  Вечером  мы  прорвемся  к  своим.
 —  Мне  поздно.
 Он  сказал  это  с  твердым  сознанием,  спокойно,  своим  тихим
голосом.  И  после  долго  смотрел  на  вершину  сосны,  сквозь  обла¬
ка  скупо  освещенную  солнцем.
 —  У  вас  семья?  —  решился  спросить  Васич.  Кривошеин  не
слышал,  видимо.  Он  все  так  же  лежал  на  спине  и  смотрел
на  снеговую  вершину  сосны.
 —  Тут  ничем  не  поможешь.  Я  думал...  Если  прорветесь,  со¬
общите,  где  похоронен.  А  может  быть,  и  этого  не  надо.
 И  он  закрыл  глаза,  потому  что  очень  устал.
 А  кругом  в  овраге  солдаты  в  это  время  ели.  Держа  в  черных
от  пороховой  копоти  и  грязи  руках  холодную  баранину,  с  жад¬
ностью  рвали  ее  зубами,  громко  высасывали  куриные  кости,
грызли  сухари.  Они  ели  впервые  после  боя,  после  этой  страшной
ночи.  Кто  поел  раньше  всех,  сворачивал  цигарку  сальными  паль¬
цами,  стараясь  не  смотреть  на  тех,  кто  еще  ест.
 Васич  отошел  от  Кривошеина,  сел  на  скате  оврага.  Сейчас
же  Баградзе  на  промасленной  бумаге  принес  ему  кусок  мяса,
соль  и  хлеб.
 За  лесом,  за  снегами  на  юго-восток  отсюда  шел  бой.  Глухо,
как  удары  о  землю,  доносило  разрывы  снарядов.  Васич  ел  и
слушал  этот  дальний  бой,  не  удалявшийся  и  не  приближав¬
шийся.
 Сверху  скатился  Голубев,  весь  в  снегу.  Он  был  рад,  что  его
сменили,  что  сейчас  поест,  что  можно  наконец  двигаться,  и  один
производил  шуму  больше,  чем  все  остальные.
 —  Скотинкой  обзаводимся?
 Он  радостно  хлопал  себя  руками  по  застывшим  бокам,  под¬
мигивал.  И  тут  только  Васич  заметил  вертевшуюся  в  овраге
среди  солдат,  неизвестно  как  попавшую  сюда  деревенскую  со¬
баку,  тощую,  рыжую,  с  острой,  как  у  лисы,  мордой.  Должно
быть,  она  пришла  из  леса,  куда  загнала  ее  война:  поблизости
нигде  деревни  не  было.  Кто-то  бросил  ей  высосанную  кость,  и
она,  поджимая  хвост  между  ног,  дрожа  худым  телом,  на  ко¬
тором  проступали  все  ребра,  поползла  к  ней.  Грызла  ее  на  снегу»
40

рыча  и  скалясь.  И  люди,  сидевшие  по  обоим  скатам  оврага,  смот¬
рели  на  нее  и  прислушивались  к  звукам  дальнего  боя:  глухим
ударам  разрывов  и  едва  внятной  на  таком  расстоянии  пулемет¬
ной  стрельбе.  По  временам  за  складкой  снегов  с  низким  гуде¬
нием  проходила  тяжело  груженная  немецкая  машина.  Было  пас¬
мурно,  как  перед  вечером,  а  день  еще  только  начинался.
 Васич  сидел,  опершись  локтями  о  колени.  После  еды  в  жи¬
воте  согрелось,  тепло  потекло  по  всему  телу,  горячие  глаза  сли¬
пались.  Он  положил  тяжелую  голову  на  руки  и  перестал  бо¬
роться  со  сном.
 Вздрогнув,  он  проснулся,  как  от  толчка.  Огляделся  вокруг
налитыми  кровью,  встревоженными  глазами.  Но  все  было  такое
же:  и  пасмурный  день,  и  овраг,  и  люди  в  нем;  иные  из  них
дремали,  иные,  томясь,  ходили  взад-вперед.  После  короткого
сна,  в  котором  все  неслось,  рушилось,  кричало  и  сталкивалось,
он  проснулся  внезапно,  и  время  остановилось.  Наяву  оно  текло
нестерпимо  медленно.  И  снова  тяжесть  случившегося  легла  Ва-
сичу  на  плечи.
 Неужели  нет  Ушакова?  И  опять  он  увидел,  как  тот  бежал
без  шапки,  с  прижатыми  локтями,  и  две  пулеметные  струи,  воз¬
никшие  по  бокам  его,  и  третью,  сверкнувшую  посредине.
 Он  сидел  на  скате  оврага,  на  снегу,  положив  руки  на  ко¬
лени,  нахмуренный,  и,  хотя  он  ничего  не  говорил,  люди  чувство¬
вали  силу,  исходившую  от  него,  и  подчинялись  ей.  И  силу  эту
чувствовал  Ищенко,  все  время  наблюдавший  за  ним.  Теперь,
когда  непосредственной  опасности  не  было,  когда  по  ним  не
стреляли,  он  жалел  о  том,  что  говорил  в  лесу.  Как  это  у  него
вырвалось?  Ведь  он  выдержанный.
 «И  ему  поверят!  —  думал  Ищенко.  —  Одно  слово,  и  жизнь
человека  может  быть  перечеркнута.  Восемь  лет  беспорочной
службы,  вырос  до  капитана,  учился...»
 О  годах  учебы  он  думал  как  о  тяжелом  подвиге  своей  жиз¬
ни.  Трудом  и  терпением  брал  он  то,  что  некоторые  умники  хва¬
тали  на  лету.  И  они  открыто  смеялись  над  ним.  Смеялись  до
тех  пор,  пока  ему,  дисциплинированному,  требовательному  кур¬
санту,  хорошему  строевику,  не  присвоили  звание  младшего  сер¬
жанта.  Два  эмалевых  треугольничка  привинтил  он  к  своим  пет¬
лицам,  два  крошечных  символа  власти,  и  сразу  все  эти  умники
увидели,  что  он  не  глупей  их.  От  двух  треугольников  до  четырех
капитанских  звездочек  —  целая  жизнь.  А  сколько  терпения!
Его  прислали  в  полк  одним  из  восемнадцати  командиров  взво¬
дов.  Он  стал  одним  из  десяти  командиров  батарей,  потом  под¬
нялся  до  одного  из  трех  начальников  штаба  дивизионов.  Вверх
пирамида  сужалась,  но  он  все  время  рос.  И  вдруг  вся  жизнь,
все  его  будущее  —  в  руках  этого  человека.  Он  ненавидел  сейчас
Васича  смертельно.  И  вместе  с  тем  понимал:  надо  что-то  сде¬
лать,  как-то  изменить  это  впечатление  о  себе,  может  быть  еще
не  укрепившееся.
 «В  тот  момент  он  готов  был  предать  всех,  —  совершенно
точно  подумал  Васич,  вспомнив  снова  лес,  ночь,  лицо  Ищенко
 41

и  то,  как  он  кричал:  «Теперь  поздно.  Надо  было  раньше  ду¬
мать!..»  —  Что  поздно?  С  немцами  воевать?  Предал  бы,  факт.
И  уже  предал,  потому  что  бежал.  Из  жалости  к  себе.  За  тех,
кто  жалеет  себя  в  бою,  другие  расплачиваются  кровью.  Это  за¬
кон  войны».
 Васича  вдруг  поразила  мысль:  вот  Ищенко,  одетый  в  форму,
охраняемый  званием.  За  каждым  его  приказанием  подчиненно¬
му,  приказанием,  которое  не  обсуждается,  стоит  вся  власть  и
моральный  авторитет  армии,  слава  живых  и  мертвых.  Их  именем
приказывает  он,  их  власть  в  этот  момент  в  его  руках.  И  вот
он  же,  раздетый  страхом  до  своей  сущности.  Такому  доверены
жизни  людей!  И  Васич  подумал  холодно:  «Выйдем  —  будем
его  судить».
 Вскоре  Ищенко  увидел,  как  Васич  подозвал  к  себе  Голубева,
и  они  вместе  стали  совещаться  о  чем-то,  расстелив  карту  на  ко¬
ленях.
 «Мне  надо  подойти,  —  думал  Ищенко.  —  Он  не  имеет  права
меня  отстранять.  Я  начальник  штаба.  В  конце  концов,  я  ка¬
питан  и  он  капитан».
 Но  хотя  оба  они  были  равны  по  званию  и  даже  в  известном
военном  смысле  положение  Ищенко  было  предпочтительно,  он
чувствовал,  что  не  может  встать  и  подойти,  хотя  имеет  на  это
все  права.  Что-то  другое,  что  не  выдается  вместе  с  очередным
званием,  заставляло  людей  подчиняться  Васичу.  Эту  силу,  исхо¬
дившую  сейчас  от  него,  Ищенко  чувствовал  на  расстоянии.  И  он
все  сидел,  страдая,  мучаясь,  понукая  себя  и  все  же  не  решаясь
встать  и  подойти.
 К  полудню  потеплело.  Густо  повалил  снег.  Он  опускался  в
безветрии  большими  мягкими  хлопьями.  Даль  исчезла,  как  в
густом  тумане,  опустилось  небо,  а  снег  все  падал  беззвучно,  по¬
глощая  звуки  вокруг.  На  черные  остовы  сгоревших  танков  и
тракторов,  на  выжженную  до  корней  трав  землю  вокруг  них,
на  шинели,  на  лица  мертвых,  на  замерзшую  кровь.  Он  ложился
на  поле  боя,  хороня  убитых,  расстрелянных  из  пулеметов,  и  к
полудню  только  свежие  холмики  белели  на  нем.
 Овраг,  извилисто  разрубивший  лес,  раздвинул  его  своими
боками,  и  в  небе,  среди  голых  вершин  дубов,  среди  дымчатых,
отягощенных  снегом  вершин  сосен  образовалась  широкая  про¬
сека.  Оттуда,  из  шевелящегося  белого  пространства,  падали  круп¬
ные  серые  хлопья.  Шапки  людей,  спины  людей,  сидящих  в  овра¬
ге,  были  белы  под  слоем  снега.  Одни  сидели  в  позе  долгого  ожи¬
дания,  сунув  в  рукава  озябшие  руки,  другие  спали,  натянув
воротники  шинелей  на  уши.
 В  густом  снегопаде  бой  за  лесом  стал  глуше,  отдаленней,  но
он  не  прекращался  весь  день.  И  весь  день  —  к  фронту,  к  фрон¬
ту  —  проносились  немецкие  машины,  и  земля  сотрясалась.  Поль¬
зуясь  плохой  видимостью,  наблюдатели  наверху  подползли  близ¬
ко  к  дороге  и  лежали  в  кустах.  У  них  не  было  белых  маскха-
42

латов,  но  они  лежали  неподвижно,  и  снег  закрыл  их.  Только
лица,  бинокли  и  руки  виднелись  из  снега.  И  перед  их  биноклями
машины  проносились  по  дороге,  машины  со  снарядами,  машины
с  немцами  —  дрова  в  костер  незатухавшего  боя.
 Под  артиллерийскую  далекую  канонаду  медленно  текло  вре¬
мя  в  овраге.  Внезапно  собака  села  на  снег  и  завыла.  И  вой
ее,  низкий,  протяжно-тоскливый,  повторил  зимний  лес.  Это  умер
Кривошеин,  тихо,  словно  заснул.  Подняв  вверх  острую  морду,
собака  выла  по  покойнику,  а  снег  все  шел  и  шел...
 ГЛАВА  VII
 Докурили  по  последней  цигарке.  Притоптали.  Между  деревь¬
ями  морозно  дымилась  багровая  заря.  Она  гасла,  и  снег  на  ла¬
пах  сосен  был  уже  синий,  холодный.  Быстро  темнело.
 —  Посидим  перед  дорогой?
 —  Насиделись  за  день!
 В  сумерках  голоса  звучали  негромко,  в  них  —  трудно  сдер¬
живаемое  нетерпение.
 —  Пошли?
 Васич  посмотрел  вверх.  Над  вершинами  леса  —  гаснущее
небо.  Ни  одна  звезда  не  освещала  им  путь.  Он  махнул  рукой:
 —  Пошли!
 И  все  полезли  из  оврага  по  крутом  боку,  спеша,  осыпая  но¬
гами  снег.  Только  один  остался  там.  Навсегда  остался  в  мерзлой
земле,  которую  днем  живые  выдолбили  для  него  ножами  и  кин¬
жалами.
 Наверху,  отдышавшись,  двинулись  через  лес  в  синих  густею¬
щих  тенях,  держа  оружие  наготове.  Молодые  сосны,  росшие  гу¬
сто,  царапали  иглами  по  шинелям,  и  долго  еще  после  того,  как
люди  прошли,  качались  потревоженные  ветки.  С  них  падал  снег.
 На  опушке  Васич  остановил  всех.
 —  Никитенко!  Чеботарев!  —  негромко  позвал  он.
 Лица  уже  плохо  различались.  Подошел  Никитенко  в  черных
от  машинного  масла  и  копоти  подшитых  валенках,  в  ватном
бушлате.  Вторым,  вразвалку,  отодвинув  плечом  стоявшего  на  до¬
роге  солдата:  «Посторонись,  друг!*  —  подошел  Чеботарев.  Он  был
поменьше  ростом,  но  молодцеватый,  снизу  вверх  смело  глянул
в  глаза.
 Эти  двое  могли  вести  машину,  и  Васич  не  хотел  рисковать
ими  в  ночном  суматошном  бою,  когда  все  пули  шальные.  Он  огля¬
дел  обоих.  У  Чеботарева  был  автомат.
 —  Поменяйся  с  ним!  —  приказал  Васич,  кивнув  на  бойца
с  карабином.  —  Гранаты  есть?
 Чеботарев  неохотно  достал  из  кармана  две  гранаты  «лимон¬
ки*,  еще  неохотней  отдавал  свой  автомат.
 —  Что  мы,  товарищ  капитан,  красивей  всех?  —  самолюбиво
говорил  он,  чувствуя  перед  остальными  неловкость.
 —  Ждите  здесь,  —  сказал  Васич.  —  В  бой  не  ввязываться.
Захватим  машины  —  позовем.
 43

И  он  увел  остальных  дальше.  У  дороги,  в  кустах,  замерзшие
наблюдатели  встретили  их.  Старший,  трудно  двигая  непослуш¬
ными  от  холода  губами,  докладывал  с  хрипотцой:
 —  Идут  все  в  ту  сторону.  За  час,  —  он  щелкнул  ногтем
по  наручным  часам  с  зелеными  фосфорическими  цифрами,  —  три
штуки  проскочило.
 Бойцы  стояли  сгрудясь,  слушали  с  напряженными  лицами.
За  спиной  Васича,  по-детски  открыв  рот,  дышал  Голубев.  Бле¬
стела  в  темноте  пряжка  портупеи  на  груди  Ищенко.
 —  Последняя  крытая  была.  Под  брезентом  немцы  пели  по-
своему.  На  погоду,  должно.
 И  улыбнулся  собственной  шутке:  рад  был,  что  кончилось  их
одинокое  сидение  в  кустах.
 Уже  сильно  стемнело,  и  только  поле  впереди  светилось  от
выпавшего  недавно  чистого  снега.  Темное  небо,  поднявшись  над
лесом,  легло  одним  краем  на  поле,  придавило  его.  И  в  ту  сто¬
рону  стремилась  накатанная,  слабо  мерцавшая  дорога.  От  нее
доносило  ветром  едва  внятный  на  морозе  запах  бензина.  Запах
этот  сейчас  будил  тревогу.
 Васич  разделил  людей  на  две  группы.  Одну  увел  Голубев,
с  другой  он  сам  залег  у  дороги.
 Лежали  молча,  слушая  тишину.  Дыхание  морозным  инеем
садилось  на  шапки.  Помня  запрет,  никто  не  решался  курить.
От  этого  еще  медленней  текло  время.  Позади  погромыхивал
фронт.  Ночью  он  словно  приблизился.  Бухали  орудийные  выст¬
релы,  мгновенными  зарницами  вспыхивали  за  лесом  разрывы.
 Вдруг  кому-то  послышалось:
 —  Едут!
 Приподымаясь,  вглядывались  слепыми  в  темноте  глазами.
Но  собака,  сидевшая  на  снегу,  опершись  на  вытянутые  передние
лапы,  не  обнаруживала  беспокойства.  И  чем  напряженней  вслу¬
шивались,  тем  только  сильней  шумела  кровь  в  ушах,  и  уже
ничего  невозможно  было  разобрать.
 Опять  лежали.  Ожидание  томило  людей.  Начали  сползаться
по  двое,  по  трое.  Шепотом  зашелестели  рассыпанные,  отрывоч¬
ные  разговоры,  готовые  смолкнуть  в  любой  момент.  Два  раза
прибегал  от  Голубева  связной,  пригибаясь  в  темноте,  как  под
пулями.  Там,  видно,  тоже  не  терпелось.
 Когда  услышали  наконец,  с  захлестнувшим  сердце  волне¬
нием,  боясь  ошибиться,  какое-то  время  берегли  тишину.  В  шуме
ветра  над  равниной  явственно  слышалось  далекое,  по-комарино-
му  тонкое  завывание  мотора.
 —  Рассыпься!  —  скомандовал  Васич.
 Но  люди  уже  сами  перебегали  на  свои  места.  Повизгивая,
беспокойно  вертелась  собака.
 —  Лежать!  —  крикнули  ей.
 Рядом  с  Васичем  разведчик,  сидя  на  снегу  по-татарски,  те¬
лефонным  проводом  спешно  связывал  три  гранаты  вместе.  Рука¬
вицы  он  скинул,  и  они  болтались  у  рукавов  телогрейки  на
шнуре.
 44

Снова  прибежал  от  Голубева  связной.
 —  Товарищ  капитан,  лейтенант  велел  передать:  мы  до  вас
пропускаем!..
 —  Нехай  пропускают,  —  затягивая  зубами  узел,  невнятно
буркнул  разведчик,  и  единственный  сожмуренный  от  усилия  глаз
его  блеснул  из  бинтов. 	\
 Теперь  отчетливо  слышно  было  нарастающее  гудение  несколь¬
ких  моторов,  далеко  где-то  бравших  подъем.  Замерзшая  земля,
на  которой  лежали  люди,  чугунно  гудела  под  ними,  тряслась
все  сильней.  И  это  дрожание  передавалось  всему  телу,  всем
внутренностям.  Стало  трудно  удерживать  собаку.  Ей  сжимали
челюсти,  и  она  скулила  жалобно,  со  слезой.
 Машины  смутно  возникли  на  дороге  и  опять  исчезли  в  ло¬
щине.  Они  долго  гудели  там.  Временами  казалось,  они  удаля¬
ются.  Потом  на  подъеме  возник  передний  «оппель»  —  широко
разнесенные  черные  колеса,  давившие  толстыми  шинами  снег,
мощный  радиатор,  широкий  буфер,  —  все  это,  перевалив  гре¬
бень,  двинулось  по  дороге,  быстро  увеличиваясь.  Васич  смотрел
с  земли,  и  машина  казалась  огромной.  Она  стремительно  прибли¬
жалась.  В  снежную  пыль,  поднятую  ею,  доверху  кутались  ка¬
бины  двух  других,  шедших  следом.
 В  черном  стекле  передней  вспыхнул  уголек  сигареты,  смутно
осветив  кабину  изнутри.  И  Васич  увидел  лицо  немца,  сидевшего
за  стеклом.  Он  уверенно  сидел  в  машине,  мчавшей  его,  властно
смотрел  на  дорогу  перед  собой,  как  он,  наверное,  смотрел  уже
на  сотни  других  дорог.
 Васич  не  мог  на  таком  расстоянии,  ночью,  видеть  его.  И  тем
не  менее  с  обострившейся  ненавистью  он  отчетливо  увидел  это
лицо  врага.
 Заскрежета-ло  в  коробке  передач:  переключали  скорость.
Опять  вспыхнула  в  стекле  сигарета  и,  прочертив  в  воздухе  крас¬
ную  дугу,  подхваченная  ветром,  полетела  в  снег.  В  тот  же  мо¬
мент  Васич  приподнялся  на  одной  руке,  пересиливая  голосом  рев
трех  моторов,  крикнул:
 —  Огонь!
 Он  кинул  гранату,  целя  в  кузов,  и  упал  ничком.  Ни  он,  ни
рядом  упавший  разведчик  не  видели,  как  под  черным  днищем
машины  и  за  нею  вырвались  из  земли  два  куста  пламени.  Гро¬
хот  взрывов,  визг  тормозов,  треск  ломающегося  дерева,  крики...
И  все  это  прошила  автоматная  очередь.  Зазвенели  разбитые
стекла.
 Едва  просвистели  над  головой  осколки  гранат,  Васич  вскочил.
Взорванная  машина  поперек  загородила  дорогу;  с  нее  под  вы¬
стрелами  прыгали  черные  фигуры  в  шинелях.  Но  во  второй  ма¬
шине,  твердо  ступив  сапогом  на  подножку,  в  полный  рост  стоял
в  открытой  кабине  немец  и,  уперев  в  живот  автомат,  веером
сеял  над  дорогой  трассирующие  пули.  А  шофер  под  прикрытием
огня  пытался  развернуть  машину.  По  ним  стреляли.
 —  Машину  береги!  —  закричал  Васич,  подняв  над  собой  рас¬
45

топыренную  пятерню.  Под  самые  ноги  ему  брызнула  трассирую¬
щая  очередь.  Он  выстрелил  из  пистолета  и  побежал  к  немцу.
И  еще  несколько  человек  бежали  за  ним,  стреляя.  Немец  стоял,
держась  рукой  за  дверцу,  качался  вместе  с  нею.  Когда  Васич
подбежал,  он  плашмя  рухнул  на  дорогу.  Выбитый  при  падении
автомат  скользнул  по  снегу  в  сторону.  На  другую  подножку
вспрыгнул  разведчик  с  забинтованной  головой,  в  упор,  через
стекло  застрелил  шофера.
 Стреляли  отовсюду  —  из-под  машин,  из  кювета;  прыгали  в  ку¬
зов,  стуча  сапогами,  и  оттуда  били  по  немцам.  Не  успев  закре¬
питься,  они  бежали  по  полю  в  своих  широких  шинелях,  прова¬
ливались  в  снег,  падали,  стаи  светящихся  пуль  неслись  оттуда.
Но  на  дороге  люди  открыто  перебегали  от  машины  к  машине,
снимали  оружие  с  убитых,  в  несколько  голосов  звали  куда-то
запропавшего  Никитенко.  Выстрелы  еще  раздавались,  но  все  было
кончено.  Так  быстро,  что  где-то  по  снежной  целине,  подгоняемый
ветром,  еще  скакал  уголек  выброшенной  сигареты,  рассыпая
красные  искры.  Тот,  кто  выбросил  его,  по-прежнему  сидел  в  ка¬
бине.  Подбежав,  держа  пистолет  в  левой  руке,  Васич  дернул
дверцу  —  немец  мягко  вывалился  под  ноги  ему.  Он  не  был  по¬
хож  на  того  властно-уверенного  врага,  которого  представил  себе
Васич.  Этот  немец  был  старый,  ссохшийся,  как  гриб,  маленький.
При  падении  шапка  слетела  с  него,  и  о  дорогу  с  костяным  сту¬
ком  ударилась  голая,  совершенно  лысая  голова.  Ей  уже  не  могло
быть  холодно  даже  на  снегу,  и  все-таки  Васич  испытал  неприят¬
ное  чувство,  обыскивая  его.  Он  взял  документы,  снял  полевую
сумку:  немец  был  в  каких-то  чинах.  Поднявшись,  увидел  суетив¬
шихся  на  дороге  людей  и  среди  них  рослого  Голубева.  Крикнул:
 —  По  машинам!..  Голубев!  Проезжай  вперед!..
 Когда  Васич  вскочил  в  кабину,  Чеботарев  уже  сидел  за  ру¬
лем.  Стоя  на  подножке,  держась  рукой  за  открытую  дверцу  —
точно  так  же,  как  до  него  стоял  здесь  убитый  им  из  пистолета
немец,  —  Васич  махнул  Голубеву  проезжать,  пока  они  разво¬
рачиваются.  Последние  солдаты  прыгали  с  оружием  в  кузова
машин.  И  тут  Васич  заметил  мечущуюся  на  дороге  собаку.  Она
металась  между  машинами  и  лесом,  словно  звала  людей  в  лес.
Несколько  голосов  стало  кликать  ее.  Она  радостно  залаяла,  по¬
бежала  к  лесу.  Но,  видя,  что  никто  не  следует  за  ней,  остано¬
вилась.  Боялась  ли  она  немецких  машин,  или  не  хотела  покидать
эти  места,  где,  может  быть,  лежало  под  снегом  остывшее  пепе¬
лище  деревни,  или  уже  лес  властно  манил  ее,  но  она  все  стояла
в  отдалении  на  снегу  и  лаяла.  И  тут  раздался  хлопок  выстрела^
Васич  увидел  из-за  кабины,  как  в  небо  светящейся  звездой  косо
взлетела  ракета  и  вспыхнула  там.  Яркий  свет  опускался  сверху
на  дорогу,  и  все,  что  было  на  ней,  словно  вырастало  навстре¬
чу  ему.
 —  Проезжай!
 Васич  махнул  рукой.  Машина  Голубева  тронулась,  минуя  тела
убитых.  Держась  за  ее  борт,  бежал,  подпрыгивая,  отставший  сол¬
дат.  Его  поспешно  втянули  в  кузов.
 46

Как  только  Чеботарев  тронулся  следом,  медленно  обходя  взо¬
рванную  машину,  с  поля,  где  залегли  уцелевшие  немцы,  брыз¬
нули  огненные  трассы  пуль,  засверкали  около  бортов  и  впереди,
светящейся  стаей  низко  пронеслись  над  кабиной.  Кто-то  вскрик¬
нул  в  кузове.  Люди  попадали  на  дно.  Сжав  губы,  Чеботарев  вел
машину,  заставляя  себя  смотреть  на  дорогу.  От  пуль  его  защи¬
щало  сбоку  только  пробитое  стекло  кабины.  Мотор  рычал  все
сильней,  машина  дрожала  от  напряжения,  но  левое  заднее  коле¬
со  ползло  с  дороги  в  рыхлый  снег.
 — 	Бей  по  вспышкам!  —  закричал  Васич  сорванным  голо¬
сом.  —  Прижимай  к  земле!
 Он  не  видел  —  слышал  только,  что  с  передней  машины  тоже
стреляют.
 — 	Огонь!  Огонь!  Не  давай  головы  поднять!
 И,  подталкиваемые  его  криком,  люди  стреляли  из-за  борта
в  поле,  где  вспыхивало  в  темноте  короткое  пульсирующее
пламя...
 Содрогаясь,  как  живая,  машина  медленно  выползла  на  до¬
рогу.  И  как  только  оба  задних  колеса  зацепились  за  твердое,  вся
сила,  клокотавшая  в  моторе,  рванула  ее  с  места;  дорога,  слив¬
шись  в  белую  полосу,  понеслась  под  сапогами  Васича,  стоявшего
на  подножке;  ветер  толкнул  в  лицо,  едва  не  сбив  с  него  шапку.
И  люди,  перебегая  на  ходу  к  заднему  борту  —  их  швыряло  в  ку¬
зове,  —  стреляли  назад.  Там  при  свете  догоравшей  ракеты  вы¬
скочили  на  дорогу  несколько  немцев,  паливших  из  автоматов,
но  и  они,  и  дорога,  и  взорванная  машина  на  ней  —  все  это
стремительно  откатывалось  назад,  уменьшаясь.
 В  стекле  кабины  с  тремя  пулевыми  пробоинами  и  брызнув¬
шими  во  все  стороны  белыми  трещинами  качалась  снежная  до¬
рога.  Она  неслась  навстречу  из  темноты.  Пулевые  пробоины
в  стеклв  скакали  вверх-вниз,  не  давая  вглядеться,  ветер  гудел
в  них,  как  в  горлышке  бутылки.  Васич  открыл  дверцу.  Тугим
ветром  толкнуло  в  лицо.  Он  зажмурился.  Впереди  по  дороге
тряско  бежали  высокие  немецкие  фуры,  запряженные  каждая
двумя  першеронами.  Машины  быстро  нагоняли  их.
 Придержав  шапку,  Васич  заглянул  в  кузов.  На  полу,  сидя
спинами  к  ветру,  солдаты  жадно  курили  из  рукавов  первую
с  тех  пор  цигарку.
 —  Живы?  —  крикнул  Васич.
 —  Живы!  —  ответили  ему  разноголосо  и  весело.
 Глаза,  лица  людей  дышали  неостывшим  азартом  боя.
 —  Прикройсь!
 Быстрая  езда,  ветер,  бивший  в  ноздри  так,  что  трудно  было
дышать,  холодок  близкой  опасности...  Васич  захлопнул  дверцу.
Поднял  стекло.  Ветер  пресекся,  и  на  минуту  исчезло  ощущение
быстрой  езды.  Только  гудел  мотор  и  давило  на  уши.
 В  боковом  стекле  замелькали  повозки  с  крутящимися  коле¬
сами,  тяжело  бегущие  мохнатые  лошади,  с  передних  сидений
оборачивались  лица  немцев  —  все  это,  возникнув,  исчезало.
47

Глаза  Васича  через  стекло  на  короткое  мгновение  встретились
с  глазами  немца-ездового,  и  тот  с  изменившимся  лицом  закри¬
чал  вдруг  что-то,  указывая  на  машину  рукой.
 «Разглядел!»  —  обожгла  мысль.  Он  сбоку  глянул  на  Чебо¬
тарева.  Тот  почти  лежал  на  руле,  носком  сапога  придавли¬
вал  газ.
 —  Разглядел  немец,  —  сказал  Васич  вслух.
 Узкие  глаза  Чеботарева  азартно  блеснули.
 —  Разглядел  —  полдела.  Догони!..
 Неслась  навстречу  дорога.  Ветер  угрожающе  гудел  в  пуле¬
вых  пробоинах.  Васич  отодвинулся  в  глубину  кабины,  в  темноту.
Радостный  холодок  теснил  сердце.
 С  правой  стороны  понеслись  деревца  посадки.  Мелькнула
машина  с  поднятым  капотом  и  двое  немцев,  влезших  головами
в  мотор.  Дорога  была  здесь  сильно  изрыта  гусеницами.  Васич
всматривался  в  темноту,  но  стекло  блестело  в  глаза.  Он  опустил
его.  Сквозь  кинувшийся  в  лицо  ветер  увидел  в  посадке  мрачные,
темные  тела  танков.  Немцы  сновали  между  ними.  Один  немец
с  ведром  перебежал  дорогу  перед  самыми  колесами,  добродушно
погрозил  кулаком.
 —  Сбавь  газ!  —  приказал  Васич.  И,  поймав  удивленный,  не¬
понимающий  взгляд  Чеботарева,  объяснил:  —  Дорога  к  фронту.
Немцу  туда  торопиться  незачем,  он  гнать  не  станет.
 Близкий  орудийный  залп  ударил  в  уши,  в  темноте  сверкнули
длинные  молнии.  «Легкая  батарея,  —  определил  Васич,  мыс¬
ленно  отмечая  место,  где  она  стоит,  так  же  как  в  посадке  он
считал  танки.  —  Только  б  дорога  не  перекопана.  Тогда  проско¬
чим...»  Он  верил,  что  не  успели  перекопать:  фронт  не  устано¬
вился,  шли  подвижные  бои.  И  еще  раз  подумал:  «Тогда  про¬
скочим».
 Они  уже  опять  мчались  во  всю  мощность  мотора  и  не  чув¬
ствовали  этого,  потому  что  мыслью  они  мчались  еще  быстрей.
Дорога  летела  под  колеса,  в  свисте  ветра  проскакивали  назад
километры,  но  фронта  все  не  было  видно.  Вдруг  засигналил  им
впереди  красный  огонь  фонарика.  Это  регулировщик  требовал
остановиться.  Быстрый  взгляд  Чеботарева.  Васич  кивнул.  Весь
слившись  с  машиной,  он  знал,  чувствовал,  как  сейчас  будет.
Они  не  остановятся.  Удар!  —  и  проскочат  дальше.  И  ждал  этого
удара.  Но  тут  сознание  толкнуло  его.
 —  Тормози!
 Впереди  на  дороге  могла  быть  пробка.
 —  Тормози!  —  крикнул  он.  Его  бросило  на  стекло,  откинуло
назад.  Визг  тормозов  второй,  мчавшейся  за  ними  машины.  И  —
тишина.  Они  стояли.  На  щеках,  в  ушах  Васич  еще  чувствовал
ветер.  Он  тяжело  дышал.  К  машине  шел  немец.  Васич  открыл
дверцу.  И  сразу  услышал  фронт:  близкий  грубый  стук  пулеме¬
тов,  частую  строчку  автоматов  и  потрясший  воздух  разрыв  сна¬
ряда.  Фронт  был  рядом.  Васич  спрыгнул  на  землю.  Он  увидел
иемца,  подходившего  к  машине,  —  это  был  офицер,  увидел  стоя¬
щий  с  краю  дороги  мотоцикл  с  коляской  и  пулеметом;  от  этого
 48

места  протоптанный  множеством  колес  отходил  в  поле  съезд,
и  столб  с  прибитыми  стрелками  указывал  направление.  Но  глав¬
ное,  он  увидел,  что  дорога  впереди  свободна.
 А  немец  подходил,  и  на  груди  его,  пристегнутый  кожаной
петлей  за  пуговицу,  покачивался  фонарик.  Он  шел  к  машине,
на  затоптанной  снегом  подножке  которой  была  примерзшая
кровь  немца.  И  на  железном  полу  кабины,  смешавшись  с  раста¬
явшим  снегом  от  сапог,  была  кровь.  И  немец  шел  сюда.  Он  смот¬
рел  на  Васича.  Он  не  мог  не  видеть  его.  Но  Васич  спокойно  стоял
рядом  с  немецкой  машиной,  а  немец  был  так  уверен,  что  в  со¬
знании  привычное  впечатление  заслоняло  то,  что  видели  глаза.
 Васич  подпустил  его  ближе,  шагнул  навстречу  и  в  упор  вы¬
стрелил  в  грудь.
 Он  не  заметил,  что  из-за  машины,  сбоку,  подходил  к  нему
еще  автоматчик.  В  тот  момент,  когда  немец  отшатнулся,  падая,
Васича  сильно  ударило.  Вздрогнув  от  толчка,  он  обернулся,
увидел  перед  собой  присевшего  солдата-немца  и  в  его  руках
брызжущий  огнем  автомат.  Это  была  смерть,  он  понял  сразу,
но  отчего-то  не  мог  ничего  сделать,  ни  крикнуть,  ни  отскочить,  а
только  стоял  и  прикованно  смотрел  на  этот  брызжущий  в  него
огонь.
 Огромная  черная  тень  сзади  прыгнула  на  немца,  и  все  по¬
катилось.
 Потом  Васич  чувствовал,  что  его  под  мышки  тащат  куда-то
вверх.  Сознание  возникало  и  обрывалось,  и  то,  что  видел  он,
не  было  связно.  Он  -увидел  потолок  кабины,  увидел  над  собой
лицо  Голубева  при  красной  вспышке  огня.  Что-то  нужно  было
сказать  Голубеву.  Важное  что-то.  Васича  больно  тряхнуло  и  по¬
том  уже  все  время  трясло,  и  от  боли  он  терял  мелькавшую
мысль.
 Ветер  хлынул  ему  навстречу.  Щеками,  лицом,  уже  покрытым
смертной  испариной,  он  почувствовал  этот  холодный  ветер,  и
ему  стало  легче.
 ГЛАВА  VIII
 Таяло.  За  окном  на  маленькой  деревенской  площади  грязь
и  снег  размешаны  колесами.  У  коновязи  рыжий,  блестящий  на
солнце  жеребенок,  задрав  пушистый  хвост,  пугливо  делал  свое
дело;  от  свежего  навоза  шел  пар.  Жеребенок  вдруг  отпрыгнул
в  сторону  и  скрылся  из  виду:  через  площадь,  разбрызгивая  са¬
погами  жидкий  снег,  быстро  прошел  озабоченный  Баградзэ
с  охапкой  хвороста.  Ищенко  остро  позавидовал  ему.
 Он  сидел  посреди  комнаты  за  столом.  По-весеннему  горячее
солнце  ломилось  сквозь  пыльные  стекла,  блестело  в  графине
с  водой.  В  дымной,  накуренной  комнате  было  жарко  от  солнца.
 Ищенко  сказали  сесть,  как  только  он  вошел.  А  трое  —
командир  полка  полковник  Стеценко,  капитан  СМЕРШа  Елютин
и  замполит  майор  Кораблинов,  хмуро  сидевшие  до  этих  пор  за
столом,  встали  сразу  же  и  отошли  в  разные  углы  комнаты.  Они
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2
49

встали,  чтя  память  погибшего  дивизиона,  встали  перед  ним,  жи¬
вым  вышедшим  из  этого  боя,  потому  что  бой,  в  котором  они  сами
участвовали,  был  несравним  с  тем,  из  которого  вышел  он
с  горстью  уцелевших  людей.
 Но  Ищенко  не  почувствовал  этого.  Он  шел  сюда  на  допрос,
боялся  этого  допроса,  и,  когда  ему  сказали  сесть,  он  сел,  как
подсудимый.  Его  настораживало  их  какое-то  непонятное  отноше¬
ние  к  нему.  Он  не  доверял  им,  сидел  напряженный  и  на  вопро¬
сы  отвечал  точно:  ни  больше,  ни  меньше  того,  о  чем  его  спра¬
шивали.
 В  какой-то  момент  отношение  к  Ищенко  переменилось  —  он
это  почувствовал  сразу.  Командир  полка  странно  глянул  на
него  темными,  прижмуренными  глазами  и  отвернулся  к  окну.
И  с  тех  пор  молча  курил  у  окна:  Ищенко  видна  была  его  пря¬
мая  спина,  мускулистая  прямая  шея,  лысеющий  затылок,  кото¬
рым  он  едва  не  доставал  до  низкого  потолка  хаты.  Каждый  раз,
отвечая  на  вопрос,  Ищенко  взглядывал  на  командира  полка,
в  нем  инстинктивно  искал  защиты.  Но  видел  только  смуглую
щеку,  сожмуренный  от  табачного  дыма  глаз  и  кончик  его  чер¬
ного  уса.
 Замполит  нервно  ходил  по  комнате  или  вдруг  садился  на
кровать,  раскачивался,  сутулясь,  зажав  ладони  в  коленях.  Он
был  самый  молодой  из  них,  недавно  назначенный  на  эту  долж¬
ность  из  замполитов  третьего  дивизиона,  и  его  Ищенко  не  бо¬
ялся.
 Вопросы  с  обдуманной  последовательностью  задавал  Елютин.
Обняв  себя  руками  за  могучие  плечи,  он  почесывал  спину  об
угол  этажерки,  но  глаза  из-под  крупного  с  залысинами  лба  смот¬
рели  холодно  и  пристально.  Всякий  раз,  встречая  их  взгляд,
Ищенко  чувствовал  перебои  сердца  и  противную  слабость  в  ко¬
ленях.
 Он  помнил  Елютина  еще  в  погонах  летчика,  в  хромовых  са¬
погах  на  меху:  его  прислали  к  ним  в  полк  из  авиационной
части.  Сейчас  на  Елютине  были  армейские  кирзовые  сапоги,  на
плечах  —  артиллерийские  погоны.
 —  Значит,  третья  батарея  к  лесу  уже  подходила?  —  спро¬
сил  Елютин.
 —  Первая,  —  терпеливо  поправил  Ищенко.
 Елютин  все  время  путал  номера  батарей  и  расположение.  Но
Ищенко  казалось,  что  он  не  случайно  путает,  и,  весь  напрягаясь,
он  старался  следовать  за  его  мыслью,  предугадать  дальнейший
вопрос.
 —  Ну  да,  первая!  А  танки  уже  видны  были?  Стрелять  мож¬
но  было  по  танкам?
 Над  деревней,  придавив  все  на  земле  гулом  моторов,  шла
большая  волна  бомбардировщиков;  стекла  в  хате  тонко  зазве¬
нели.  Слышно  было,  как  в  сенях  и  по  крыльцу  затопали  сапо¬
ги  ординарцев:  побежали  глядеть.  Елютин,  улыбаясь,  подмигнул
Кораблинову  на  окно,  за  которым  проходили  в  небе  бомбарди¬
ровщики:  мол,  вот  оно,  его  родное,  кровное.  И  хотя  Ищен¬
50

ко  понимал,  что  это  не  ему  дружески  улыбаются,  ему  так  хо¬
телось  быть  равным  среди  них,  что  губы  его  сами,  непроизволь¬
но  и  унизительно,  растянулись  в  ответную  улыбку.  Он  тут  же
погасил  ее,  пользуясь  тем,  что  никто  на  него  не  смотрит,  быстро
вытер  пот  с  лица.
 —  По  танкам,  говорю,  могли  уже  стрелять?  —  повторил
Илютин  вопрос,  когда  гул  отдалился  и  снова  стало  возможно  раз¬
говаривать.
 —  Орудие  было  в  походном  положении...  Надо  было  привес¬
ти  в  боевое...  Стать  на  позицию...
 Если  бы  об  этом  бое,  во  время  которого  почти  безоружные
люди  сожгли  шесть  танков,  дрались  до  последней  возможности,
дрались  и  умирали,  не  пропуская  немцев,  если  бы  об  этом  бое
рассказывал  Ушаков,  которому  нечего  было  стыдиться,  он  бы
рассказывал  с  болью,  но  и  гордостью.  Ищенко  оправдывался.  Он
мог  оправдываться  только  за  себя,  но  он  рассказывал  о  дивизио¬
не,  и  получалось,  что  в  действиях  всего  дивизиона  —  и  тех,  кто
жив,  и  тех,  кто  погиб  в  бою,  —  было  что-то  постыдное,  что  он
старался  скрыть.
 А  за  окном  стояли  две  пробитые  пулями  немецкие  грузо¬
вые  машины,  и  в  кузове  одной  из  них,  на  плащ-палатке,  лежал
убитый  Васич.
 —  Мы  хотели  успеть  отойти  к  лесу.  Чтобы  спина  была  при¬
крыта.  И  там  стать  на  позицию.  А  то  танки  могли  с  тыла
обойти...
 —  «Стать  на  позицию...»,  «Походное,  боевое  положение...»  —
перебил  Елютин.  —  Вот  в  соседней  бригаде,  когда  Запорожье
брали...  Тоже  ваши  системы  —  стопятидесятидвух...  Комбат...
Как  его?..  —  протянув  руку  в  сторону  замполита,  Елютин  не¬
терпеливо  щелкал  пальцами,  прося  подсказать.  —  Еще  он  в  ок¬
купации  был...
 —  Харсун?
 —  Харсун!  Вел  батарею  в  походном,  как  ты  говоришь,  по¬
ложении,  видит  —  танки!  Ни  в  какое  боевое  положение  он  ее
не  приводил,  времени  у  него  на  это  не  оставалось.  Развернулся,
ахнул!  Ахнул!  Восемь  снарядов  —  два  танка  горят!  Получай
орден!
 С  точки  зрения  артиллериста,  Елютин  говорил  немыслимые
вещи.  Когда  пушка  в  походном  положении,  ствол  специальным
механизмом  оттянут  назад.  Из  нее  не  то  что  стрелять,  ее  заря¬
дить  в  таком  виде  невозможно.  В  артиллерии  это  знает  послед¬
ний  повозочный.
 Елютину  кто-то  что-то  рассказывал  об  этом  случае,  и  он  уве¬
ренно  говорит  сейчас  вещи,  которых  ухо  артиллериста  просто
слышать  не  может.
 Первое  движение  Ищенко  было  объяснить,  что  так  не  бы¬
вает.  Но  он  вовремя  сдержался.  Он  понял,  этого  Елютин  ему
не  простит  —  слишком  уж  это  стыдно.  И  он  побоялся  возбу¬
дить  в  нем  личную  неприязнь  к  себе.
 Ищенко  глянул  беспомощно  на  замполита,  на  командира
4*
 51

полка.  Никто  из  них  почему-то  не  поправил  Елютина,  словно  они
не  слышали.  Стеценко  все  так  же  стоял  у  окна.  Вынув  трубку
изо  рта,  он  постучал  ею  о  подоконник,  выбил  пепел,  зарядил
табаком  и  снова  раскурил,  хмурясь.
 —  Так.  С  одним  вопросом  как  будто  разобрались  манень-
ко,  —  удовлетворенно  подытожил  Елютин.  И  от  этого  «манень-
ко»,  от  общего  молчания  Ищенко  стало  страшно.  Елютин  подо¬
шел  к  столу,  переложил  какие-то  бумаги  и,  отойдя  к  этажерке,
опять  обнял  себя  за  плечи.  Издалека  донесся  грохот  бомбежки.
В  хате  все  затряслось,  вода  в  графине  покрылась  рябью.
 Это  добивали  прорвавшуюся  немецкую  группировку.  Сутки
подходившие  артиллерийские  части  вели  бой  с  танками  —
с  марша  в  бой,  с  марша  в  бой  —  и  преградили  им  путь.  Сего¬
дня  с  утра  распогодилось,  и  при  ярком  весеннем  солнце  авиа¬
ция  доканчивала  дело.  Волна  за  волной  бомбардировщики  шли
туда  и  сбрасывали  груз  сверху.
 Стеценко  обернулся  от  окна  с  трубкой  в  руке.
 Теперь  уже,  когда  операция  заканчивалась  и  смысл  ее  был
ясен,  он  знал  о  судьбе  дивизиона  то,  чего  не  мог  знать  Ищенко.
Когда  ночью  была  перехвачена  радиограмма  и  обозначилось  на¬
правление  немецкого  танкового  удара,  он  получил  приказ  сроч¬
но  выдвинуть  в  район  Старой  и  Новой  Тарасовки  третий  диви¬
зион  своего  полка,  находившийся  ближе  всех  к  месту  прорыва.
И  хотя  тремя  пушками  невозможно  было  остановить  всю  эту
массу  двигавшихся  танков,  с  военной  точки  зрения  приказ,  по¬
лученный  Стеценко,  был  правилен.  Задержать  немцев  хотя  бы
на  короткий  срок,  выиграть  время,  пока  подойдут  артиллерия
и  танки,  задержать  теми  силами,  которые  имелись  поблизости,
иначе  прорыв  мог  разрастись  и  стоил  бы  еще  многих  и  многих
жизней.
 Уже  для  командира  корпуса  подразделение,  которое  он  при¬
казал  срочно  ввести  в  бой,  было  просто  третьим  дивизионом
1318-го  артиллерийского  полка.  Но  для  Стеценко  это  был  ди¬
визион  его  полка.  С  этими  людьми  он  прошел  войну  и  многих
из  них  любил.  И  он  понимал,  в  какой  бой  посылает  их.  Но  вой¬
на  есть  война,  а  они  так  же,  как  и  он,  солдаты.  И  вдруг  случи¬
лось  непредвиденное:  немцы  изменили  направление  танкового
удара.  С  военной  точки  зрения  это  тоже  было  понятно  и  объяс¬
нимо:  внезапность,  инициатива  в  бою  —  ради  них  жертвуют
чем  угодно.  Но  там  были  его  люди,  не  успевшие  окопаться,  за¬
рыть  орудия  в  землю.  Ночью  на  походе  столкнулись  они  с  не¬
мецкими  танками...  Командир  полка  знал  это  в  масштабе  всей
операции.  Но  то,  что  произошло  в  дивизионе,  видел  Ищенко,  и
об  этом  он  спрашивал  его.  Он  ничего  уже  не  мог  изменить  сей¬
час,  но  он  хотел  знать,  как  дрался  дивизион,  как  погиб  Ушаков.
Слава  живет  и  посмертно.  С  труса  даже  смерть  не  смывает  по¬
зора.  И  небезразлично,  как  люди  будут  вспоминать  твое  имя,
люди,  ради  которых  ты  жил  и  погиб.  Понимал  ли  Ушаков,  что
бойцы  его  дерутся  не  зря?  Не  в  их  силах  было  остановить  тан¬
62

ки,  но  тот,  ктэ  с  честью  погиб  в  этом  бою,  не  ведает  срама
после  смерти.
 —  Как  погиб  Ушаков?
 Ищенко  хотел  сказать,  что  сам  он  в  этот  момент  с  ним  не
был,  знает  только  со  слов  других,  но  подумал  о  следующем
вопросе,  который  сейчас  же  задаст  ему  Елютин:  «А  где  вы
были?»  И  ответил,  опустив  глаза:
 —  Ушаков  пал  смертью  храбрых.
 Ушаков  был  любимцем  Стеценко.  Ищенко  знал  это.  Он  по¬
мнил,  как  летом  прошлого  года  их  отвели  на  формировку  и
в  лесу  они  праздновали  годовщину  полка.  Ушаков,  пивший  мно¬
го,  но  не  пьяневший,  —  он  только  становился  медлительный
в  движениях,  и  глаза  у  него  тяжелели,  —  среди  общего  шума
налил  себе  полный  стакан  водки  и,  блестя  четырьмя  орденами
на  широкой  груди,  блестя  стальными  зубами,  поднял  стакан  над
половой  в  красной,  обмороженной  руке:
 —  Батько!  Пьем  за  тебя!
 Стеценко  двинулся  к  нему.  Они  чокнулись,  выпили:  лысею¬
щий,  но  все  еще  по-кавалерийски  стройный  Стеценко  и  неболь¬
шой,  грубого,  крепкого  сложения  Ушаков.  Ладонью  разгладив
усы,  Стеценко  в  губы  поцеловал  Ушакова,  и  глаза  у  него  были
покрасневшие  и  влажные.  И  у  многих  офицеров  глаза  в  эту  ми¬
нуту  были  влажными  от  слез.  У  Ищенко  тоже  стояли  в  глазах
слезы,  сквозь  них  радужным  видел  он  мир  и  только  завидовал
Ушакову.
 —  Ты  видел,  как  он  погиб?  —  спросил  Стеценко,  глядя  на
него  тяжелым  взглядом.  Ищенко  ответил:
 —  Видел...
 Но  что-то  в  голосе,  во  всем  его  поведении  было  такое,  что
командир  полка  отвернулся  к  окну,  сильно  дымя  трубкой.
 Опять  вопросы  задавал  Елютин.  Как  отходили  в  лес?  Кто
отходил  последним?  Так...  Так...  И  по  мере  того  как  Ищенко
отвечал,  неясное  подозрение  все  больше  укреплялось  у  Елютина.
 —  Ну,  а  люди  еще  могли  оставаться  в  лесу?  Или  все
вышли?
 —  Могли,  —  сказал  Ищенкэ  подавленно.  Он  вдруг  почув¬
ствовал,  что  отсюда  бой  видится  совсем  иными  глазами.  Как
объяснить  Елютину,  когда  он  не  был  в  этом  бою?
 А  Елютин  задавал  железные  вопросы:
 —  Вы  офицер.  Имеете  вы  право  отойти,  пока  не  отошли  все
люди?  Бросить  людей?  Когда  капитан  покидает  корабль?
 —  Но  в  лесу  командование  принял  на  себя  Васич,  —  ска¬
зал  Ищенко.  —  Люди  выполняли  его  приказ.
 Он  не  помнил  в  этот  момент,  что  Васич  до  последней  воз¬
можности  не  хотел  уходить,  что  он,  Ищенко,  торопил  его.  Он
чувствовал  сейчас  только  жалость  к  себе.  Ушаков  убит.  Васич
убит.  И  все  хотят  свалить  на  него.  Почему  теперь  он  должен
отвечать  за  всех?
 К  столу  подошел  Кораблинов.  Понятно,  он  замполит,  хочет
выгородить  замполита.  Ищенко  никто  не  будет  выгораживать.
 53

Кораблинов  налил  стакан  воды,  звучно,  в  три  глотка,  вы¬
пил,  поставил  стакан  и  сразу  же  отошел,  словно  брезгуя  быть
с  Ищенко  рядом.  На  граненом  стакане  сверкала  в  солнечном
луче  капля  воды.  Ищенко  хотелось  пить,  сухой  язык  еле  воро¬
чался  в  пересохшем  рту.  Но  он  боялся  налить  себе  воды,  чтоб
не  увидели,  как  у  него  дрожат  руки.  Он  держал  их  под  столом
на  коленях,  и  от  потных  ладоней  коленям  было  жарко.
 А  Стеценко  все  так  же  курил  у  окна  и  не  оборачивался.
И  Кораблинов  отошел  как  можно  дальше  в  угол.  Никто  не  хо¬
чет  делить  с  ним  ответственность.  Все  на  него!
 Ищенко  вдруг  заговорил  о  том,  о  чем  даже  не  думал  за  ми¬
нуту  перед  этим.  Он  говорил  теперь,  что  если  бы  дивизион  вели
ближе  к  лесу,  то,  может  быть,  они  успели  бы  развернуться  и
открыть  огонь  по  танкам  (о  том,  что  около  леса  снег  был  глу¬
бокий  и  тракторы  не  прошли  бы  там,  он  уже  не  помнил  сей¬
час).  Он  говорил,  что  разведка,  с  которой  Васич  ходил  вперед,
только  в  последний  момент  предупредила  их,  когда  уже  было
поздно.  Он  никого  не  думал  подводить,  он  только  не  хотел  отве¬
чать  за  всех.
 Елютин  оживился.
 —  Так...  так...  —  говорил  он  заинтересованно,  словно  доко¬
павшись  наконец  до  истины.
 Торопясь  и  захлебываясь,  Ищенко  говорил  не  то,  что  было,
и  не  то  даже,  что  он  думал  сейчас,  а  то,  что,  как  ему  казалось,
ждал  от  него  Елютин.  И  только  одно  выходило  явственно:  если
бы  его,  Ищенко,  спросили  раньше,  с  ним  посоветовались,  всего
бы  этого  не  случилось.
 —  Ну  а  вы-то,  вы-то  где  были?  —  перебил  его  Елютин.
 —  Я  в  бою  был.  Я  все  время  в  бою  был!  —  сказал  он  пере¬
сохшим  голосом.  И,  боясь,  что  ему  не  поверят,  стал  показывать
пробитую  пулями  и  осколками  шинель.  —  Со  мной  рядом  оче¬
редью  с  танка  убило  связного.  —  В  этот  момент  он  сам  нерил,
что  это  было  так.  —  Вот!  Вот!
 И  он  опять  протыкал  палец  в  пробоины.  Он  показывал  не
раны  даже,  а  всего  лишь  дыры  в  шинели.
 Стеценко  обернулся  от  окна.  Смуглое  лицо  его  было  корич¬
невым  от  прилившей  крови.
 —  Идите!
 И  столько  брезгливости  было  в  его  голосе,  в  глазах,  глядев¬
ших  на  него,  что  Ищенко  поспешно  вышел,  захватив  с  собой
шапку.
 Кто-то  в  коридоре  отскочил  от  двери,  кто-то  уступил  ему  в  се¬
нях  дорогу.
 Не  разбирая  дороги,  по  мокрому  снегу  Ищенко  пошел  от
крыльца.  «Судить  будут»,  —  подумал  он,  но  как-то  тупо:  очень
болела  голова.  Он  сам  не  заметил,  как  оказался  около  машин.
На  одной  из  них  в  кузове  с  открытым  бортом  (видно,  подходили
смотреть),  лежал  на  плащ-палатке  Васич.  Смутное  сознание  вины
перед  ним,  мертвым,  шевельнулось  у  Ищенко.  Он  уже  не  чув¬
ствовал  ни  ненависти  к  Васичу,  ни  обиды  на  него.  Было  только
54

нехорошо,  что  он  что-то  там  не  так  говорил  про  него.  Но  он  тут
же  успокоил  свою  совесть:  Васич  мертв,  ему  уже  ничего  не
нужно  и  не  страшно.  Мертвые  сраму  не  имут.  Что  бы  там  ни
было,  дома  у  него  получат  обычное  извещение:  «Пал  смертью
храбрых...»  А  вот  он,  Ищенко,  живой...  «А  за  что  меня  судить?
Какие  у  них  доказательства?»  И  опять  в  душе  у  него  защемило
от  страха,  когда  он  вспомнил,  какими  глазами  командир  полка
смотрел  на  него  и  как  он  сказал  это  «Идите!».
 Но  день  был  по-весеннему  ярок,  а  Васич  лежал  желтый,
с  запекшимися  кровью  губами,  и  на  руках  его  почему-то  тоже
была  засохшая  кровь.  Глядя  на  него,  холодного,  мертвого,  Ищен¬
ко  с  особенной  животной  силой  почувствовал,  что  сам  он  жив.
Жив!  И  этот  радостный,  слепящий  блеск  солнца,  и  запах  весны
в  воздухе,  чего  уже  никогда  не  почувствует  Васич,  —  все  это
для  него,  живого!  И  рядом  с  этим  сознанием  все  остальное,  даже
страх  его,  все  это  было  не  главным.
 Кто-то  звал  его:
 —  Товарищ  капитан!  Товарищ  капитан!
 Он  оглянулся.  У  разрушенного  сарая  на  снегу  горел  бесцвет¬
ный  при  ярком  солнце  костер.  А  вокруг  костра  в  стелющемся
по  сырому  воздуху  дыму  сидели  солдаты,  все  те,  кто  ночью
вырвался  с  ним  вместе  на  этих  машинах.  Прокопченные,  об¬
росшие,  с  красными  от  недосыпания  и  дыма  глазами,  они,  на¬
дев  на  шомпола  куски  сала,  жарили  над  огнем  шашлык.  Ищен¬
ко  пошел  к  ним.
 Он  увидел  жарящееся  сало,  капли  жира,  с  треском  падающие
в  огонь,  услышал  запах  и  с  особенной  силой,  с  которой  он  вос¬
принимал  сейчас  окружающий  его  весенний  мир,  почувствовал,
как  он  хочет  есть.
 Ему  пододвинули  перевернутое  ведро,  он  сел  у  костра  на
лучшее  место,  и  Баградзе  прямо  из  огня  дал  ему  в  руки  шом¬
пол  с  нанизанными  на  него  кусками  прожарившегося  сала.
 —  Ну  что,  как,  товарищ  капитан?  —  робко  заглядывая  ему
в  лицо,  спросил  Голубев.  Все  они,  сидевшие  здесь  у  костра,  чув¬
ствовали  смутную  вину  оттого,  что  из  всего  дивизиона  только
они  вырвались  и  живы.  И  они  надеялись,  что  с  часу  на  час  по¬
дойдут  еще  люди.  И  даже  перед  ним  они  чувствовали  некоторую
вину,  потому  что,  пока  они  здесь  ели,  его  допрашивали  там  за
всех.  Ищенко  понял  это  и  понял,  какими  глазами  они  взглянули
бы  на  него,  если  бы  знали  сейчас,  что  там  произошло.  И  ему
стало  не  по  себе.  Но  он  все  же  ел  их  сало:  ему  очень  хотелось
есть.  И  жир  капал  с  его  пальцев,  тек  по  подбородку.
 Издали  донесся  глухой  гром  бомбежки.  Возвращаясь,  само
леты  облегченно  и  весело  взблескивали  на  солнце  металличе
скими  крыльями.
 —  Как  там,  товарищ  капитан?  —  повторил  Голубев  свой
робкий  вопрос,  когда  опять  стало  слышно  голоса,  и  кивнул  го¬
ловой  в  сторону  штаба  полка.  Ищенко  не  смотрел  на  него.  Он
ел  и  смотрел  в  костер.  С  полным  ртом  он  ответил  неразборчиво.
1961
 55

РОМАН

Где  погибшие?  Там  же,  где  нерож¬
денные.
 Из  Сенеки
1
 Его  убили  на  исходе  марта.
На  крышу  блиндажа  шлепалась
капель,  вязкий  сумрак  продавли¬
вался  сквозь  тыльное  окошко.  Снег
с  полей  почти  сошел,  серея  раста-
лыми  пятнами,  и  это  были  чужие
поля,  мелко  нарезанные,  оплетен¬
ные  чужой  проволокой  на  раскоря¬
ченных  столбах.  За  такой  столбик
он  и  зацепился,  когда  прибежал
к  залегшим  ротам.  Поле  шло  под
уклон  двадцатидвухлетней  жизни,
ниспадая  к  деревушке  с  чужим  на¬
званием  Визендорф  —  значитель¬
ный  опорный  пункт  противника:
два  моста,  перекресток  дорог,  стра¬
тегическая  автострада  (так  говори¬
ла  карта),  завершающий  пункт  его
жизни:  обелиск,  газон,  полевые
цветы  по  субботам  (так  говорила
судьба).  А  низкие,  затисканные
ветром  тучи  придавливали  людей,
земля  тянула  и  звала  к  себе,  вса¬
сывала  сапоги,  и  пулеметы  били
взахлеб  из  каменных  сараев  (тако¬
ва  была  реальность  войны).  Роты
залегли,  танков  раскисшее  поле  не
принимало,  а  может,  их  и  не  было
под  рукой.  Пошла  война  на  износ,
и,  верно,  следовало  переждать  или
же  совершить  обходной  маневр.  Но
чужая  деревушка,  если,  повторяю,
судить  о  ней  по  карте,  казалась
весьма  важным  пунктом,  за  кото¬
рым  должен  был  раскрыться  же¬
ланный  оперативный  простор  с  па¬
радным  шествием  войск.  Карта  же
была  расстелена  перед  генералом,
и  сумеречный  свет  падал  на  нее  из
амбразуры,  освещая  синие  полу¬
кружья  и  вонзающиеся  в  них  крас¬
ные  стрелы.  Синие  полукружья  —
это  были  вражеские  окопы,  пуле¬
меты,  немецкие  солдаты  у  тех  пу¬
леметов,  а  люди  на  раскисшей  зем¬
58

ле  были  красные  стрелы.  Продрогшие,  вжавшиеся  в  снег,  уже
не  на  карте,  а  в  натуре,  они  были  похожи  на  поваленные  снопы
или  обрубки  древесных  стволов,  и  многие  уже  не  двигались.
И  тогда  генерал,  глянув  в  амбразуру,  из  которой  поле  смотре¬
лось  слишком  далеким,  чтобы  различить  на  нем  недвижные  че¬
ловеческие  снопы,  да  и  сама  деревушка,  окутанная  дымами  раз¬
рывов,  скорее  угадывалась,  чем  виделась  на  горизонте,  —  тогда
генерал,  молодой,  жизнерадостный,  решительный,  но  сейчас  раз¬
драженный  тем,  что  так  мало  видит  и  не  может  понять,  что
к  чему:  где  противник,  а  где  свои,  где  деревушка,  а  где  поле,
сердито  постучал  пальцем  по  красной  стреле,  нацеленной  в  центр
Визендорфа.  Ему  тотчас  подали  трубку  полевого  телефона,  и  ге¬
нерал  произнес  несколько  основополагающих  слов,  смысл  кото¬
рых  был  один  —  взять!  Команда  пошла  из  блиндажа  в  блиндаж
по  цепочке  генерал  —  полковник  —  подполковник  —  майор;
с  каждым  разом  слова  становились  все  более  безудержными,  пока
майор  не  закричал  на  капитана:  «Почему  роты  лежат,  мать
твою?..»  В  этот  момент  отлаженный  военный  механизм  отказал:
осколок  мины  перебил  кабель.  Телефон  не  ответил.  С  неуспев¬
шим  остыть  от  ярости  лицом  майор  повернулся  к  своим  и  рявк¬
нул:  «Иди!  Чтоб  они  (три  слова  не  для  печати)  немедленно  под¬
нялись  и  взяли!»
 Вот  и  подошла  его  черта.  Еще  была  последняя  возможность
отвести  глаза  и  сделать  вид,  будто  слова  майора  относятся  не
к  нему,  а,  скажем,  к  соседнему  Ивану,  но  он  не  умел  прятать
своих  глаз.  Опередив  крик  майора,  он  вскочил  с  нар,  козырнул,
схватил  автомат  и  выбежал  из  блиндажа,  не  укорив  соседа  по
нарам  даже  взглядом.  Он  бежал  через  поле,  ординарец  за  ним,
шинель  хлестала  по  ногам,  сапоги  тяготно  погружались  в  зем¬
лю,  а  земля,  как  я  уже  говорил,  звала  к  себе.  О  чем  он  думал
в  те  навечно  отошедшие  минуты?  Вспомнил  ли  Риту  и  сына,  ко¬
торого  она  ждала?  Вспомнил  мать?  Об  этом  никто  не  узнает,  и
гадать  я  не  стану.  Но  он  обязан  был,  он  хотел  исполнить  приказ
и  потому  неуклонно  продолжал  бежать  по  полю,  преодолевая
вязкую  силу  земли  и  смертоносность  пуль  над  головой.  Его  това¬
рищ  Иван,  приникнув  к  щели  амбразуры,  смотрел  в  стереотру¬
бу  за  тем,  как  он  бежит  по  полю:  одинокая  фигурка  на  грязном
снегу,  а  на  виске  Ивана  билась  жилка:  добежит  или  не  добежит?
Кидаясь  в  сторону  от  пуль,  он  таки  добежал  до  лощинки,  где
лежал  командир  роты,  тот  был  тяжко  ранен  в  бедро  и  потому
закончил  свою  войну.  Но  разве  мог  от  того  прекратить  свое  дей¬
ствие  боевой  приказ?  И  он,  не  раздумывая,  взял  команду  на
себя,  оторвался  от  земли  первым,  увлекая  солдат.  На  пути  воз¬
ник  столбик,  оплетенный  проволокой.  Он  зацепился  полой  ши¬
нели  за  гвоздь,  повернулся  вполплеча,  чтобы  высвободиться,  и
в  тот  же  миг  пуля,  которую  он  не  услышал,  прилетела  к  нему.
Пулемет  продолжал  работу:  модель  МГ-08/15,  производство  «Ге-
рингверке»,  город  Дортмунд,  пуля  калибра  8  миллиметров,  ско¬
рострельность  600  выстрелов  в  минуту...  впрочем,  другие  пули
не  задели  его,  ему  хватило  одной,  дошедшей  до  шеи.  Кровь  осво-
69

божденно  вырвалась  из  раны,  расползаясь  по  вороту  шинели  и
опадая  в  ноздреватый  снег  дымящейся  течью,  густеющей  на  гла¬
зах.  Всего  непонятный  удар  и  успел  ощутить  он,  вскинул  было
автомат  и  тотчас  осел  в  борозду,  вскрикнув  от  удара  пули.  Бес¬
полезный  автомат  отвалился  в  сторону.  Роты  по-прежнему  ле¬
жали  на  поле,  пулеметы  продолжали  бить  из  каменных  сараев,
и  молодой  генерал  с  прежним  нетерпением  косился  на  карту.
Пуля  —  вскрик  —  снаряд...  Накатистый  разрыв  погребально
разнесся  над  полем,  опал  взметенный  снег,  накрывая  тело  са¬
ваном  тишины.  Казалось,  в  мире  ничего  не  изменилось.  Лишь
крик  погибшего  уносился  все  дальше  —  он  дойдет  до  самых
дальних  миров.
 2
 Я  улетаю,  но  я  возвращаюсь.  Приходит  срок,  и  взмах  руки
прощальный  засветится  во  встречном  взгляде.  Третий  лишний
у  собственной  судьбы.
 Но  я  вернусь,  и  еще  не  раз.  Стоим  на  взлетной  полосе,  стык
ыеба  и  земли.  Пилот  форсирует  турбины,  держа  себя  на  привязи
тормозов.  Сквозь  гул  турбин  разносится  призыв:  «Товарищи  пас¬
сажиры,  пристегните  ремни  ожидания,  начинаем  рейс  ноль  сорок
семь...»
 Мы  путешествуем  по  кругу,  от  утраты  до  утраты.  Станция
назначения  запрограммирована  заранее,  но  мы  не  вправе  знать
названия.  Вот  почему  билет  судьбы  чаще  всего  приводит  нас  ту¬
да,  откуда  мы  пытались  сбежать.
 Мог  ли  я  гадать  о  такой  встрече,  даже  не  грезилось.  Все
в  ней  сцепилось:  время  и  смерть,  покаяние  и  благодарность.
 Внимание:  рейс  ноль  сорок  семь  выходит  на  орбиту  памяти.
Полет  проходит  на  высоте,  вполне  достаточной  для  обозрения
собственной  жизни.  Скорость  пятьдесят-десять  лет  в  час  или  се¬
кунду,  кому  как  пожелается,  регулятор  скорости  вмонтирован
в  ручку  вашего  кресла.  Остановись,  мгновение,  ты  неотвратимо.
 Фигурка  сдвинулась,  полого  скатывается  по  наклонившейся
плоскости  горизонта.  Что  светится  в  прерывистом  тумане  лет?
Ба,  да  это  я  сам,  лежу  в  окопе,  шагаю  по  улице,  пишу  реферат
о  чужих  судьбах,  вошел  в  дом,  поднимаюсь  на  второй  этаж,  а
в  кармане  похоронка,  разве  это  не  меня  убили,  я  берегу  ее  как
зеницу  ока,  чтобы  передать  в  другие  руки,  —  с  того  и  началось.
 И  тем  же  завершается:  в  кармане  сложен  новый  конверт,
еще  пяти  минут  не  пролежал,  я  дал  слово,  что  прочту  лишь
тогда,  как  мы  отринемся  от  земли  и  выйдем  на  стык  будущего  и
прошлого.
 Разве  я  еще  не  взлетел?
 «Дорогой  И.  Д.
 Это  его  последнее  письмо.  Передаю  его  вам,  ибо  оно,  несмотря
на  то,  что  прошло  столько  лет,  кажется  мне  крайне  важным,  а
в  одиночку,  я  чувствую,  мне  не  справиться.  Не  сердитесь,  что
вновь  тревожу  рану  нашей  общей  памяти,  не  удивляйтесь,  если
60

узнаете  там  и  себя.  Возможно,  с  вами  вместе  нам  будет  легчг?
разгадать  тайну  этого  письма.  Прочитайте  в  дороге  или  дома,
как  обещали,  и  отвечайте  не  сразу,  а  обдумав,  тем  прилежнее
я  стану  ждать  вашего  ответа.  Поэтому  не  прощаюсь.  Ваша  Рита».
 Первое  послание,  дошедшее  до  адресата,  умоляющее  и  прон¬
зительное,  а  под  ним  его  предсмертное  письмо:  четкий  уборис¬
тый  почерк,  ускользающий  в  бессмертие.  Но  как  разгадать  не¬
высказанную  тайну?
 Чего  на  свете  больше  —  разлук  или  встреч?  Все  встретив¬
шиеся  разлучаются  рано  или  поздно  —  неразлученных  нет,  это
придумали  поэты.  Зато  сколько  разлученных  не  встретились
снова.  Сыграем  в  прятки?
 Тело  вжимается  в  сиденье,  мироздание  упруго  приникает  ко
мне.  Эх,  Володя,  Володя,  когда-то  еще  тебя  нарекут  славным
именем  Волод!  Твое  письмо  шло  вдоль  непреодолимости  вре¬
мени  —  и  все-таки  прорвалось.  Ах,  почему  нам  не  дано  права
воскресать,  ну  хотя  бы  не  всем,  через  одного,  каждому  сотому...
 А  вдруг?
 Выходим  на  орбиту  памяти,  вступают  в  действие  поля  при¬
тяжений,  смещая  координаты  времени  и  пространства.  Из  не¬
внятного  гула  вечности  начинают  выделяться  знакомые  слова,
узнается  голос.  Герои  и  статисты  столпились  перед  выходом  на
чистый  лист  бумаги,  им  тоже  хочется  скорей  ожить,  взлететь,
блеснуть  умом,  костюмом,  анекдотом,  они  жаждут  влюбиться,
купить  машину,  слопать  кусок  осетрины,  обернуться  в  слово  и
хоть  в  этом  воскреснуть.
 Толкутся  перед  дверью:  когда  ее  откроют?  Один  не  выдер¬
жал,  заработал  локтями:  «Пустите  меня  вперед,  я  нарицатель¬
ный».  «Я  тоже  положительный»,  —  ворчит  другой,  хотя  поло¬
жительным  ворчать  не  дано.  Идет  борьба  за  жизненное  про¬
странство,  но  голубых  героев  мы  не  допустим  к  чистому  листу.
 Так  и  не  дал  телеграммы  домой,  прилечу  нежданным.  И  не
к  чему  утруждать  себя  мнимой  проблемой:  где  начало  и  где
конец?  Начало  всюду,  оно  всегда  во  мне.  Я  улетаю,  но  я  возвра¬
щаюсь.
 И  начинать,  во  всяком  случае,  надо  с  того,  кто  уже  не  в  со¬
стоянии  позаботиться  о  себе.  Пролегли  поля,  порастаяли  снега...
 3
 Да,  это  случилось  на  исходе  марта  в  чужой  стране  у  дере¬
вушки  с  чужим  названием,  где  сходились  важные  дороги  и  было
два  стратегических  моста  (взорванных,  как  выяснилось  впослед¬
ствии).  Его  звали  Владимир  Коркин,  1923  года  рождения,  июля
месяца  пятого  дня,  уроженец  Москвы,  русский,  член  ВКП(б),
образование  десять  классов  (больше  не  успел),  гражданская  спе¬
циальность  —  не  имеет,  ученой  степени  и  звания  —  не  имеет,
научные  труды  —  публикаций  нет,  см.  серую  тетрадь,  знание
языков  —  немецкий,  слабо,  холост  (не  озаботился  поправить
анкету),  в  плену  и  под  судом  не  был,  не  состоял,  не  выбывал,
воинское  звание  —  старший  лейтенант,  должность  —  ПНШ-2
(помощник  начальника  штаба  по  разведке),  трижды  ранен,  из
них  одно  тяжелое,  правительственные  награды  —  ордена  Оте¬
чественной  войны  (вторая  и  первая  степень),  медали,  18  благо¬
61

дарностей  в  приказах  Главковерха  —  улыбчивый,  кареглазый
Володька  Коркин,  рост  188,  ума  палата,  эх,  Володька,  как  он
играл  на  мандолине  и  рассуждал  о  вселенной,  как  любили  его
в  полку,  санитарки  так  и  липли,  помнишь,  у  него  кличка  была
Старшой,  он  писал  стихи  и  формулы,  сколько  бы  он  совершил!
 А  теперь  лежит  на  расталом  снегу,  и  вскрик  его  уносится
в  глубины  миров.  Рубили  крест,  потом  передумали,  стали  ру¬
бить  звезду,  копали  яму.  Он  лежал  на  самом  краю,  поверх  ши¬
нели,  ослепительно  белый  и  красивый.
 А  в  сущности,  привычная  солдатская  работа,  диски  заряже¬
ны  на  полную  катушку,  окружили  строем  яму,  бой  отодвинулся,
и  кругом  тишина,  мертвая,  как  в  заповедном  лесу,  вскинули  по
команде  автоматы  и  ну  палить  в  небо,  вымещая  свою  кручину.
Палец  затек  на  спусковом  крючке,  палю  пустые  пули,  весь  ма¬
газин,  словно  верю,  что  хоть  одна  из  них  догонит  и  остановит  ту
смертную  пулю,  какая  его  на  снег  уложила.  Мы  палили  пули
гнева  и  отчаяния,  но  все  впустую.  А  он  уже  в  яме,  полузасыпан
прахом  земным,  уже  и  лица  не  видать,  безропотно  погрузился
в  чужое  поле.
 А  больше  он  ничего  не  успел.
 Поет  команда:  «К  ноге!  Шагом  марш!»  И  я  покидаю  посты¬
лое  поле,  над  которым  пролетела  черная  пуля  у  чужой  деревуш¬
ки  с  чужим  названием  Визендорф,  так  и  не  сумевшим  подняться
в  истории  выше  корпусных  сводок,  если  бы  не  смерть  героя  на
подступах  к  этому  забытому  богом  месту.
 4
 Боже,  как  она  убивалась,  и  стенала,  и  шиблась  головою
о  валик  дивана.  Иван  Сухарев  стоял  перед  Маргаритой  Александ¬
ровной  напуганный,  ослабший.  Не  одну  фронтовую  смерть  впи¬
тал  он  в  себя,  чувства  его  огрубели,  хоть  и  не  притупились,  но
сейчас  он  впервые  видел,  как  воспринимается  смерть  вдали  от
боя,  где  пули  не  свистят  и  мины  не  клокочут,  лишь  шелестит
бумажка  с  черной  каймой  —  и  заходится  криком  женщина  на
шестом  этаже,  а  другая  надломленно  рушится  у  завалинки,  и
опадают  плечи,  и  тускнеют  глаза...
 Ну  что  ж,  теперь  ему  предстояло  пройти  и  через  это,  хотя
похоронки  он  даже  достать  не  успел.  Он  казнился  безропотно,
лишь  сосало  под  ложечкой,  словно  сам  бултыхнулся  в  выворо¬
ченную  землю,  спасаясь  от  бомбежки.  И  вроде  бы  сделал  все
по-интеллигентному,  да  вот  не  выдержала  женская  душа.  Он-то
думал,  что  от  бомбежки  одно  спасение  —  переждать  ее.  Он  при
вык  существовать  в  грохоте  боя  и  не  умел  жить  при  тишине.
Ведь  выстрел  тот  неразличим  был  среди  разрывов  мин  и  снаря¬
дов,  вся  та  трескотня  воспринималась  в  совокупности  как  досад¬
ная  помеха  к  выполнению  приказа,  а  то  и  вовсе  пропускалась
обвыкшим  слухом.  Теперь  же  тот  выстрел  выделился  из  про¬
чих,  начал  жить  самостоятельно,  и  та  чужая  восьмимиллимет¬
ровая  пуля  отделилась  от  прочих  пуль,  рассеянных  над  полем,
 62

и  полетела  в  лишь  для  нее  уготованном  направлении,  ему  даже
почудился  ее  мертвящий  посвист,  хотя  в  теперешнем  своем  по¬
ложении  капитан  Сухарев  вряд  ли  был  в  состоянии  дать  себе
отчет  в  подобных  мыслях.
 Тем  не  менее  именно  та  пуля  била  теперь  в  плечо,  которое
он  трогал  неумелой  рукой,  а  плечо  уходило  из-под  руки,  и  со¬
дроганье  его  передавалось  Сухареву.
 —  Маргарита  Александровна,  —  настойчиво  твердил  он,  —
ну  успокойтесь,  прошу  вас,  это  пройдет,  прошу  вас,  тут  никто
не  виноват,  пуля  дура...
 Не  слыша  его,  не  видя  застекленевшим  взглядом,  она  начала
колотиться  головой  о  спинку  дивана.  На  ветхом  коленкоре  обо¬
значалась  вмятина.  Он  отжал  вмятину  ладонью,  чтобы  принять
голову  на  себя,  но  Маргарита  Александровна  неожиданно  гибко
выскользнула  из  его  рук  и  стала  биться  о  валик.  По  губам  про¬
бежала  судорога,  и  он  поймал  себя  на  нелепой  мысли  о  том,
как  прекрасно  ее  лицо  даже  в  страдальческом  искажении.  «Вот
влип»,  —  подумал  он  про  себя  бедного,  и  эта  мысль  сладко  вон¬
зилась  в  него.
 Она  уже  не  выла  и  не  колотилась  головой,  как  вначале,  она
застывала,  что  было  еще  непонятнее.
 Сознание  собственной  вины  побудило  его  к  действию.  Про  не¬
го  невозможно  было  сказать:  он  растеряй.  Его  незнание  пита¬
лось  самонадеянностью,  и  (плюс  мгновенная  реакция)  потому  он
действовал  почти  безошибочно.  Увидел  на  столе  чайник,  схватил
его,  смахнул  в  сторону  распашонки  и  нитки.  Чайник  был  за¬
копчен,  легок.  Он  сиганул  с  ним  в  коридор,  оглянувшись  от  две¬
ри  на  диван.  Коридор  оказался  непомерно  длинным.  Из  ближ¬
ней  приоткрытой  двери  на  него  смотрело  широкоскулое  раскра¬
шенное  лицо,  исходящее  любопытством.
 —  Помогите,  —  крикнул  он  с  оживлением.  —  Муж  у  нее
убит,  я  письмо  привез...
 —  Ка-ак?  —  упоенно  протянула  женщина,  вскинув  выщи¬
панные  брови  и  выступая  из-за  двери.  —  Разве  был  муж?  А  мы
и  не  слышали...  —  Она  проплыла  мимо  Сухарева,  обдав  его
запахом  дешевой  военной  парфюмерии.  Входная  дверь  хлопнула.
 Проводив  женщину  словом,  которого  она,  увы,  не  услышала,
Иван  Сухарев  по  наитию  выбежал  в  кухню.  Там  было  сумеречно
и  пахло  горелым  хлебом.  На  столах,  как  печи  сгоревших  до¬
мов,  стояли  керосинки,  ни  одна  не  светилась.  Он  отвернул  кран
и,  досадуя  на  слабость  струи,  нетерпеливо  наполнив  донышко,
припустился  обратно  в  комнату,  гулко  топая  сапогами.  И  все
это  время  в  ушах  стоял  ее  вой,  какого  он  не  слышал  в  жизни  и
никогда  не  услышит.
 Нет,  Маргарита  Александровна  больше  не  кричала,  не  би¬
лась,  а  лежала,  неестественно  удлинившись,  на  диване.  Он  по¬
пробовал  приподнять  голову,  но  тело  ее  не  поддавалось  руке.
Он  плеснул  из  чашки  на  лицо,  она  не  реагировала.
 Он  снова  затопал  в  коридор,  дернул  следующую  дверь,  не
заметив  замка,  висевшего  в  цепких  кольцах.  Наискосок  чернела
63

еще  одна  дверь.  Он  рванул  ее,  дверь  беззвучно  распахнулась.
На  середине  комнаты  седая  старуха  с  распущенными  волосами
клала  земные  поклоны,  смотря  в  угол  всевидящими  глазами.
 Сухарев  бережливо  прикрыл  дверь,  пустился  обратно.  По  пу¬
ти,  за  дверным  косяком  прямо  против  кухни,  он  увидел  черную
коробку  телефона,  прилаженного  к  стене.  Все  пространство  во¬
круг  аппарата  испещрено  неведомыми  номерами,  многие  поме¬
чены  именами  или  инициалами.  Он  выбрал  наугад:  Е1-05-23,
Нина  —  за  интимную  краткость  имени  и  близость  к  двери,  из
которой  выбежал.
 —  Позовите,  пожалуйста,  Нину,  —  снова  вскричал  он.
 —  Я  слушаю.  Кто  это?
 —  Вы  знаете  Маргариту  Пашкову?
 —  Что-нибудь  случилось?  Где  она?
 —  Она  у  -себя  дома,  —  облегченно  продолжал  он,  а  сам  уже
рвался  в  комнату.  —  Я  тоже  тут.  Ей  плохо,  я  боюсь  за  ребенка.
У  нее  убит  муж,  если  сможете,  придите...  Вы  близко?..
 —  Володя?..  —  вскрикнула  Нина,  и  дрожь  ее  руки  дошла
по  проводам  до  Сухарева.  —  Я  сейчас.
 И  к  дивану  вовремя  поспел,  подскочил  и  увидел,  как  волна
пробежала  по  ее  телу  от  груди  к  ногам.  Что-то  дрогнуло  в  ее
неподвижности:  Маргарита  Александровна  выгнулась  дугой,
складки  халата  натянулись,  и  живот  поднялся  страшным  буг¬
ром,  словно  бруствер,  заслоняющий  от  пули.  Она  раскрыла  рот,
заглатывая  воздух,  и  покатилась  с  дивана.  Он  едва  успел  под¬
ставить  руки,  ему  удалось  смягчить  удар,  она  упала  не  животом,
а  боком  и  вытянулась  на  полу,  слепо  водя  руками  по  темным
паркетинам.  Все  же  она  за  что-то  зацепилась  при  падении,  рас¬
царапала  или  рассекла  нижнюю  губу,  не  разглядеть  за  натекшей
кровью.  Он  схватил  тряпочку,  утишая  кровоточащую  ранку.
Один  раз  ненароком  дотронулся  пальцем  до  податливой  припух¬
лости  губы  и  тут  же  с  испугом  отдернул  руку.
 Он  сидел  перед  ней  на  полу  и  тупо  глядел  на  темную  лужу,
которая,  он  не  сомневался,  вытекала  из  нее  и  расползалась  под
халатом  и  по  паркету.  Наконец  раздался  звонок.
 Нина  управлялась  уверенно  и  быстро.  Сухарев  воскрес  под
ее  началом,  и  хоть  команды  были  непривычными,  все  же  это
были  команды,  он  исполнял  их  прилежно  и  облегченно.
 —  Нет,  нет,  садиться  ей  нельзя.  Поднимайте  плечи,  а  я  но
ги,  осторожней  с  животом...  Не  вытирайте  на  полу,  это  не
страшно,  воды  отошли.  Надо  дать  ей  капли,  возьмите  с  комода.
Теперь  берите  нож,  не  бойтесь,  не  бойтесь,  разожмите  зубы.
Смелей  же...  А  я  ложкой,  вот  так...  Она  сейчас  ничего  не  чув¬
ствует,  у  нее  окаменелость.  Конечно,  надо  вызвать  врача,  нет,
не  врача,  «Скорую  помощь»...  Вернитесь,  смотрите,  чтобы  она
опять  не  упала,  я  сама  позвоню...
 Лицо  Маргариты  Александровны  с  углубившимися  чертами
оставалось  неестественно  белым  и  застывшим,  будто  кусок  мра¬
мора.  Сухарев  не  в  силах  был  оторваться  взглядом  от  этого
лица.
 64

—  Какая  она...  —  начал  он  и  тут  же  пресек  себя,  потому
что  не  имел  еще  права  на  такие  слова  при  чужих.
 —  Какая?  —  настороженно  спросила  Нина:  ей  послышался
упрек  в  голосе  Сухарева,  словно  бы  он  видит  то,  чего  не  ви¬
дит  она.
 «Неземная»,  —  хотел  бы  сказать  Иван  Сухарев,  но  слов
у  него  таких  отродясь  не  бывало,  чтобы  выражать  свои  чувства,
и  вместо  того  он  ответил:
 —  Усталая.
 —  Ей  сейчас  плохо,  но  пока  ничего  страшного.  Важно,  чтобы
ребенок  не  пострадал.  Что  же  они  не  едут?
 —  Это  я  виноват,  —  сказал  Сухарев,  и  тут  же  раздался  зво¬
нок.
 Санитары  по-хозяйски  оттеснили  его,  не  давая  даже  подер¬
жаться  за  носилки,  а  один  из  них,  пожилой  и  сутулый,  посмот¬
рел  на  него  с  молчаливым  сочувствием,  будто  пострадавшая
была  близким  человеком  Сухареву,  и  этот  добрый  взгляд  обжег
его,  оставив  долгий  след  в  теле.
 Низкая  желтая  машина  отъехала  от  подъезда.  Сухарев  и  Ни¬
на  остались  на  улице.  День  клонился  к  вечеру,  крыши  домов
приблизились  к  небу.  В  воздухе  пахло  сыростью.  Прохожих  было
немного.  По  той  стороне  улицы  бежал  мальчишка.  «Братиславу
взяли,  Братиславу»,  —  кричал  он,  раскручивая  в  воздухе  порт¬
фель.
 Из-за  поворота  выполз  трамвай,  с  дребезжаньем  проехал  ми¬
мо,  Сухарев  проводил  его  глазами,  машинально  откладывая
в  память  номер:  37.
 —  Хорошо  еще,  что  она  на  втором  этаже,  —  заметила  Ни¬
на,  —  всего  десять  ступенек,  меньше  тряски.
 —  Это  я  виноват,  —  продолжал  Сухарев  свою  взбудоражен¬
ную  мысль.  —  Надо  было  по-умному,  а  я  не  приготовился,  ни¬
как  не  знал,  что  она  в  положении.
 —  Чем  же  вы  виноваты?  —  с  готовностью  перебила  Нина.  —
Разве  вы  могли  сказать  по-другому?  Как  бы  вы  ни  сказали,  бы¬
ло  бы  то  же  самое.  —  Она  тайно  разглядывала  его  китель  с  ор¬
денами,  выглядывающими  из-под  шинели,  и  улыбнулась.  —  Вы,
верно,  проголодались?  Пойдемте  ко  мне,  я  разогрею  обед.  И  оста¬
новиться  у  меня  можете...
 —  Никак  нет,  —  браво  отчеканил  Иван  Сухарев,  безответ¬
но  скользнув  взглядом  по  ее  худенькой,  почти  безгрудой  фи¬
гурке.  —  Сейчас  не  могу.  Мне  еще  к  матери  топать.
 —  Господи,  —  померкла  Нина.  —  К  его  матери?..
 5
 Тот  же  старый  дом  с  облупившимся  фасадом,  пологая  лест¬
ница,  щербатые  ступени.  Ведь  он  сам  по  трезвому  размышле¬
нию  определил,  что  сначала  навестит  Маргариту  Александров¬
ну,  а  уж  после  отправится  к  матери.  В  такой  последовательно¬
сти  ему  легче  придется  с  его  попутным  горьким  поручением.
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2
 65

Мать,  само  собой,  будет  переживать,  поэтому  к  ней  надо  идти
потом,  а  Маргарита  молода,  ей-то  что.  И  еще  неизвестно  какая
она  жена,  законная  или  полевая?..
 Вот  сколь  умно  рассудил.  Все  предусмотрел.
 Но  жизнь  и  тут  сюрприз  уготовила.  Он  не  знал,  что  Марга¬
рита  Александровна  беременна,  даже  предположить  не  мог,
а  увидев  это,  несколько  подрастерялся.  Все  заготовленные  сло¬
ва,  которые  он  еще  в  поезде  у  окна  сочинил,  из  головы  выско¬
чили.
 Но  он-то  враз  смекнул  про  себя,  что  дело  тут  не  в  ее  поло¬
жении,  а  в  ней  самой.  От  нее  самой  он  и  подрастерялся  ма¬
лость.  Маргарита  Александровна  сидела  в  старом  кресле  и  ме¬
тала  розовые  распашонки.  Огромный  ее  живот,  выступавший
вперед,  прижимавшийся  к  ляжкам,  придавал  этому  занятию
глубокий,  я  бы  сказал,  трепетный  смысл.  Она  не  понукала  его,
пока  он,  путаясь  от  собственной  ослепленности,  уставлял  на  пол
пишущую  машинку,  стягивал  шинель  и  следил  сапогами  по  пар¬
кету,  только  подняла  голову  и  смотрела  с  терпеливым  ожида¬
нием,  как  он  топчется  под  вешалкой.  Высокая  стоячая  лампа
с  матерчатым  абажуром,  подвинутая  к  работе,  бросала  рассе¬
янный  боковой  свет,  накладывая  на  лицо  мягкие  полутени  и
в  то  же  время  выразительно  подчеркивая  его  скульптурность.
Как  описать  эту  неизъяснимо-хрупкую  гармонию  линий,  их  не¬
сказанно-совершенные  переходы,  их  глубину  и  воздушность,  лу¬
чезарность,  озаренность  и  прочее  и  прочее.  Сухарев  и  не  видел
таких  никогда,  разве  в  заграничном  фильме  или  сне  голубом.
 А  теперь  это  было  перед  ним  наяву,  даже  не  то,  что  было,
а  нежданно  предстало,  и  светилось  и  трепетало.  Он  тотчас  ослеп
от  сияющей  огромности  ее  глаз,  золотистости  волос,  всей  про¬
светленности  ее  лица.  Он  словно  бы  врасплох  ее  застал,  но  оно,
это  несказанное  лицо,  будучи  углублено  в  себя,  вместе  с  тем
было  и  открыто  всему  миру.  На  лице  не  таилось  тайны,  но  оно
выражало  такое,  что  было  ведомо  ей  одной.  И  оно  раскрылось
навстречу  ему  выжидающим  взглядом.  Нет,  все  же  была  в  пре¬
лести  этого  лица  какая-то  внутренняя  загадка,  связанная,  види¬
мо,  с  его  строением,  но  не  разгадать  той  загадки  капитану  Ивану
Даниловичу  Сухареву.  Он  застыл,  не  в  силах  смотреть  в  эти
лучистые  глаза,  ему  казалось:  он  тотчас  захлебнется  от  сухо¬
сти  в  горле.
 А  слова-то,  как  уже  сказано,  из  головы  повыскакивали.
 —  Здравия  желаю,  —  поспешно  начал  он,  чтобы  спрятать
свою  ослепленность,  и  все  напрасно  пытался  отвести  глаза,  ибо
даже  при  своем  солдатском  положении  понимал,  что  бывают
такие  взгляды,  которыми  стыдно  смотреть  на  женщину,  да  еще
когда  она  с  животом.  —  Разрешите  представиться,  капитан
Сухарев.  Только  что  из  Германии,  прибыл  на  сорок  восемь  ча¬
сов,  мы  со  старшим  лейтенантом  Коркиным  в  одном  полку...  —
и  сбился  с  заготовленной  мысли,  продолжая  пожирать  ее  гла¬
зами,  потом  снова  спохватился  и  уставился  в  пол,  разгляды¬
вая  сапоги.  —  Как  бы  не  наследить  у  вас...
 66

—  Так  вы  от  Володи?  —  радостно  дрогнула  она,  отложив
шитье  и  тронув  рукою  волосы,  лицо  ее  при  этом  обнаженно
осветилось  до  предельных  своих  глубин.  —  Я  так  и  поду¬
мала,  как  вы  вошли.  Только  одно  скажите,  он  ранен,  да?  Но
он  жив?
 —  Так  точно,  живой!  —  Сухарев  обрадовался,  что  лжет  не
по  доброй  воле,  а  по  высшему  указанию,  и  широко  улыбнулся.
 Вот  она,  судьба  индейка,  куда  выворачивает.
 —  И  даже  не  ранен?!  —  Она  требовательно  вглядывалась
в  него,  тянулась  к  нему  руками,  взглядом  и  вдруг  раскрылась
ответной  улыбкой,  от  которой  у  него  под  ложечкой  засосало.
 Он  не  уловил  сомнения  в  ее  уверенном  тоне  и  потому  про¬
должал:
 —  Ну  что  вы,  Маргарита  Александровна.  Не  ранен,  жив-
здоров,  того  и  вам  желает.  —  Сухарев  все  дальше  уходил  от
правды,  но  только  этого  ему  и  хотелось.  «Повезло  Старшо¬
му»,  —  завистливо  подумал  было  об  убитом  Коркине,  однако
данная  мысль  не  успела  получить  продолжения.  Он  шел  не  по
запасному  ходу,  а  по  единственно  главному,  и  пули  свистели
над  головой,  как  ни  сворачивай.
 —  Сколько  же  вы  ехали?  —  спросила  она,  столь  же  легко
углубляясь  в  себя,  и  он  понял,  о  чем  она  спрашивает:  у  нее
имелся  свой  мысленный  отсчет  времени.
 —  Трое  суток,  даже  с  лишком,  —  ответил  он  более  по¬
спешно,  чем  следовало,  и  она  тотчас  уловила  это.  —  В  Варша¬
ве  заминка  вышла.  А  дальше  быстро  шпарили,  экспресс  прямой
недавно  пустили.
 Она  мгновенно  сосчитала:
 —  Значит,  вы  видели  его  второго  числа?  Он  что-нибудь  на¬
писал  сейчас?
 —  Понимаете,  какая  петрушка  получилась,  —  неумело  и
все  глубже  запутывался  Иван  Сухарев.  —  Я  слишком  неожи¬
данно  выехал.  А  его  как  раз  перебрасывали  по  новой  дисло¬
кации,  правду  вам  говорю.  Мы  даже  поговорить  толком  не  ус¬
пели,  только  по  телефону  адрес  записал.
 —  Так  вы  не  специально  приехали?  —  облегченно  обрадо¬
валась  она,  подсказывая  ему  путь  спасения.
 Сухарев  вытянулся  по  стойке  «смирно».
 —  Так  точно,  Маргарита  Александровна,  у  меня  же  попут¬
ная  командировка,  разве  я  вам  не  доложил?  Меня  за  пишущей
машинкой  послали.  Вот  она  стоит,  уже  раздобыл...  Это  же  ди¬
кость,  в  штабе  полка  нет  пишущей  машинки,  даже  наградные
листы  приходится  от  руки  писать.  А  тут  как  раз  писарю  паль¬
цы  осколком  оторвало,  совсем  зашились.  А  мой  дядя  двоюрод¬
ный  в  тыловом  управлении  служит,  он  обещал  достать  списан¬
ную.  Вот  майор  Петров  и  говорит:  ...поезжай...
 —  Второго  числа?  —  переспросила  она,  сосредоточенно  на¬
матывая  прядь  волос  на  указательный  палец,  и  этот  беспомощ¬
но-прекрасный  жест  вконец  доконал  его.  —  Я  вам  верю.  И  я
последнее  письмо  получила  как  раз  второго  от  двадцать  вось,-
5*
 67

мого  марта.  И  вот  уже  три  дня  как  нет  нового  письма,  я  ужасно
волнуюсь.
 —  Ну,  три  дня  на  войне  ничего  не  значат,  —  пробовал
схитрить  Сухарев,  не  ведая,  как  будет  теперь  добираться  до
правды.
 —  Вы  не  знаете  Володю.  Он  пишет  каждый  день,  особенно
в  последнее  время,  когда  теперь  подходит  срок.  Он  так
волнуется  за  нас.  Вы  не  представляете,  какой  он  заботливый
отец.
 Сухарев  утвердительно  кивнул,  хоть  в  самом  деле  не  мог
представить  себе  такого  коркинского  состояния.  Жалкая  мысль
мелькнула:  сбежать  отсюда,  чтобы  никогда  не  знать  всего  это¬
го,  но  комната  (он  огляделся)  была  узка  и  длинна,  заставлена
старинной  мебелью,  так  просто  отсюда  не  выберешься,  да  он  и
не  хотел  теперь.  Его  расползавшиеся  мысли  не  подсказывали
нужных  слов.  Ог  сглотнул  свой  трепетный  страх.
 —  Письмо  могло  задержаться,  это  бывает,  —  ответил  он,  не
думая.
 Она  подняла  лучистые  глаза  и  откликнулась  подтверждаю¬
щей  улыбкой:
 —  Разве  я  не  понимаю?  И  все  равно  волнуюсь,  смятена,
хотя  мне  сейчас  никак  нельзя.  Поэтому  он  и  пишет  каждый
день.  Ведь  эта  неведомая  жизнь,  она  еще  не  появилась  в  мир,
но  уже  имеет  такие  высокие  права...  Он  тоже  чувствует  это.  —
Она  торопилась  сказать  сразу  обо  всем,  и  он  внимал  с  замира¬
нием:  таких  слов  и  на  свете  не  было,  он  один  впервые  и  слы¬
шал  их.  А  еще  он  оттого  замирал,  что  необыкновенные  слова
эти  были  уже  ложными,  а  ведь  правда,  когда  он  в  конце  кон¬
цов  к  ней  подберется,  и  ему  открывала  дорогу.  Он  не  успел  до¬
думать  эту  сладкую  мысль,  потому  что  Маргарита  Александров¬
на  продолжала:  —  Он  дает  мне  в  письмах  советы,  это  ужасно
трогательно,  не  правда  ли?  Словно  вы,  мужчины,  понимаете
в  этих  делах...  Я  сейчас  так  углубилась  в  себя,  что  иногда  мне
кажется,  будто  я  постигла  главную  тайну  существования...  Вам
не  ярко  этот  свет?  —  встрепенулась  она.  —  Тогда  подвигай¬
тесь  ближе.  Нынче  на  дворе  такая  серость,  что  я  должна  была
ее  высветить.  И  работа  у  меня  сегодня  тонкая.  Ах,  о  чем  это
я?  Сама  перебилась.
 —  Вы  говорили  о  тайне,  —  напомнил  он;  так  бы  век  тут
сидел  и  слушал  ее,  смотрел  бы  в  ее  втягивающие  глаза.
 —  Да,  это  самая  главная  тайна.  И  в  то  же  время  она  пре¬
дельно  проста.  Люди  должны  научиться  понимать  сопричастную
жизнь.  Вот  как  я  его  по  ночам  слушаю:  как  он  ножками  и
ручками  колотит,  на  нем  я  и  открыла...  Это  и  есть  самое  важ¬
ное: 	наша  всеобщая  всечеловеческая  сопричастность...  Отто¬
 го  я  и  волнуюсь,  что  три  дня  уже  ничего  нет.  Я  даже  к  Вере
Федоровне  вчера  ходила.  —  Он  догадался,  что  она  говорит  о
его  матери.  —  У  них  телефона  нет,  сняли  на  оборону.  Она  тоже
ко  мне  частенько  заглядывает,  нам-то  он  чаще  пишет,  хотя  я
68

корю  его  за  это,  и  он  понимает...  Перед  войной  я  ее  почти  не
знала,  но  сейчас  она  самый  близкий  мне  человек  после  него.
 —  Как  же  вы  могли  знать  ее  перед  войной?  —  спросил  Су¬
харев  и  подумал,  что  придется  идти  отсюда  к  матери  и  там
будет  еще  труднее.  —  Разве  вы  с  Коркиным?..
 —  Конечно  же,  —  нетерпеливо  и  открыто  отозвалась  она,
повторяя  свой  жест  с  наматыванием  пряди  волос  на  палец.  —
Мы  ведь  в  школе  вместе  учились,  с  восьмого  класса,  его  тогда
к  нам  перевели  в  шестьсот  восемнадцатую...  Он  первый  ученик,
кандидат  в  медалисты.  Все  девочки  наши  были  тайно  в  него
влюблены,  а  я  страдала,  хотя  он  сразу  выделил  меня.  Так  что
у  нас  давно  началось.  А  в  первый  же  день  войны  мы  сразу  по¬
взрослели  на  сто  лет.  Потом  я  была  в  эвакуации  с  институтом
в  Фергане,  и  мы  потерялись.  Он  то  ли  выбыл  из  части,  то  ли
в  госпиталь  попал,  а  я  в  это  время  уехала  в  Азию,  почему-то
решила  поступить  на  восточный...  сама  до  сих  пор  не  пойму.
Фергана  связана  для  меня  с  тягостными  воспоминаниями:  по¬
хоронила  там  маму.  И  Володи  нет.  Кому  из  наших  однокласс¬
ников  ни  пишу  —  нет  и  нет.  Представляете  себе,  я  даже  чуть
замуж  там  не  выскочила  после  похорон.  Это  я-то  и  без  Воло¬
ди?  Подумать  смешно.  Я  впервые  в  жизни  осталась  одна  и  утра¬
тила  руль.  Ведь  я  под  приглядом  Игоря  росла,  это  мой  стар¬
ший  брат  —  всегда  ощущала  его  старшую  руку.  Они  оба  в  мо¬
ей  жизни:  Игорек  и  Володя.  Оба  во  всем  первые,  к  тому  же
Игорек  полиглот.  Зато  Володя  сильнее  как  исследователь,
а  в  Игорьке  развита  авантюристическая  жилка,  хотя  он  на  че¬
тыре  года  старше  нас  с  Володей.  Игорек  после  Испании  пошел
на  особую  работу,  показывался  дома  по  редкому  случаю,  я  рев¬
новала  его  к  Валентине,  это  жена  его,  знатная  ткачиха,  у  них
уже  сыну  третий  год.  Но  я  снова  вас  заговорила.
 —  Нет,  нет,  продолжайте,  прошу  вас,  —  умолял  Сухарев,
ибо  ее  рассказ  давал  ему  возможность  не  отрываться  от  ее
лица.
 —  Далекая  Азия,  и  я  одна.  Похоронила  маму.  Игорь,  види¬
мо,  столь  же  далеко,  сколь  и  секретно,  от  него  ни  строчки,  раз¬
ве  что  случайная  записка,  не  заплутавшаяся  в  подметке  баш¬
мака.  Раз  в  два  месяца  можно  звонить  по  определенному  теле¬
фону,  чтобы  справиться:  жив  ли  он,  да  и  то  не  мне,  а  Вален¬
тине.  Последние  разы  отвечали  самым  гуманным  образом.  Во¬
лодя  вообще  не  пишет  ни  по  каким  адресам.  Ферганский  жених
делает  предложение  —  это  как  испытание  судьбы.  И  вдруг
письмо  от  Володи.  Он  сам  меня  разыскал.  Через  два  дня  де¬
нежный  перевод  на  тысячу  рублей.  Во  мне  тотчас  пробудилась
цель,  я  бросила  японский  язык  и  сразу  в  ваш  корпус.  Но  что
это  я?  Надо  же  хоть  чайник  поставить,  вы  же  с  дороги.  —  Она
улыбнулась  виноватой  и  гордой  улыбкой,  заново  ослепив  его.
Она  одаряла  его,  ничего  не  лишаясь  сама,  ибо  само  ее  суще¬
ствование  и  было  высшим  даром  его  судьбы.  И  хотя  она  гото¬
вилась  стать  матерью,  в  ней  ощущалась  отдаленность  от  всего
плотского,  земного.  Вот  оно,  нужное  слово:  она  была  неземной,
69

так  Сухарев  и  порешил  о  ней.  Она  сияла  перед  ним  как  недося¬
гаемая  вершина,  на  которую  ему  суждено  смотреть  лишь  из
темного  ущелья.  Нет,  обо  всех  этих  мыслях  надо  забыть,  не  че¬
та  он  ей,  нет  и  нет!
 И  потому  от  чая  пугливо  отказался,  до  того  ли  было  в  его
смятенности.  Маргарита  Александровна  ответила  укором:
 —  Все  равно  я  вас  так  не  пущу.  Вы  мне  еще  ничего  не
сказали.  Расскажите  хоть  наугад,  как  он  теперь  выглядит?
Я  не  видела  его  уже  пять  месяцев,  с  самого  Сандомира.  А  на¬
гнала  его  еще  за  Днепром...
 Да,  крепко  у  них  завязано,  ни  о  чем  этом  Сухарев  не  знал.
Он  попал  в  дивизию  из  госпиталя  полгода  назад,  срок  вполне
достаточный  на  войне,  чтобы  обрести  фронтовую  дружбу  и  до¬
вериться  ей.  Что  знал  он  о  фронтовом  друге?  Свой  парень:
с  ним  и  за  «языком»  ходить,  и  выпить,  и  сплясать  —  что  может
быть  выше  такой  окопной  дружбы?!  Но  теперь  он  слушал  рас¬
сказ  о  другом  Коркине  и  никак  не  мог  соотнести  его  с  тем,  ко¬
торого  знал,  потому  что  два  этих  образа  никак  не  соприкаса¬
лись  в  знакомой  ему  окопной  жизни.  Впрочем,  сейчас  это  уже
не  имело  значения,  пуля  на  всем  поставила  точку.
 Он  подавленно  промолчал,  явственно  увидев  старшего  лей¬
тенанта  Коркина,  распластанного  на  грязной  шинели,  ах,  черт
возьми,  не  ко  времени  его  приложило...
 —  Отчего  же  вы  молчите?  —  тут  же  встревожилась  она,
и  эта  перемена  мгновенно  отразилась  на  ее  лице.  —  Похудел,
верно,  он  так  писал.  Когда  вы  виделись  в  последний  раз?
 —  Это  было  на  окраине  Визендорфа,  никчемная  такая  дере¬
вушка...  —  он  обрадовался  подсказке  и  произнес  заготовлен¬
ную  в  поезде  фразу.  —  Мы  ее  все-таки  взяли  к  утру.  Кругом
все  горело,  мосты  они  взорвали...  А  после  майор  Петров  вызвал
меня  и  говорит:  поезжай  за  машинкой,  наградные  не  на  чем
заполнять...
 Ее  лицо  покрылось  пятнами:
 —  А  Володя?  Как  же  Володя?  Отчего  он  даже  записочки  не
написал?
 —  Он  раньше  меня  из  блиндажа  выскочил,  майор  приказал.
А  фрицевские  пулеметы  били  из  сараев.  Знаете,  такие  камен¬
ные  сараи  из  валунов,  их  и  прямой  наводкой  не  прошибешь.
А  фрицы  в  этих  сараях  с  крупнокалиберными  сидели.  Наши  за¬
легли,  пулеметы  бьют...  А  полковник  кроет  по  телефону...  —
Он  тарабанил  все  смелее,  радуясь  тому,  что  замысленные  фра¬
зы  вдруг  всплыли  в  памяти  и  пошли  легко  и  естественно  и  что
этот  переход  к  правде  сам  собой  совершился.
 От  этого  облегчения  он  потерял  бдительность  и  не  видел,
как  переменилась  Маргарита  Александровна,  тотчас  поняв¬
шая,  что  скрывается  за  бесхитростным  содержанием  этого
рассказа.
 —  Бьют  пулеметы?..  Его  ранило?  —  выкрикнула  она,  удер¬
живая  руками  живот.  —  Скажите  мне  скорей,  что  его  ранило.
Вот  отчего  уже  три  дня  нет  письма.  Скажите  же,  что  его  ра¬
70

нило,  но  он  жив,  —  требовала  она,  напряженно  глядя  в  его
глаза.  —  Лишь  бы  не  опасно...  —  И  тут  же  пошла  на  уступ¬
ку:  —  Лишь  бы  живой,  пусть  даже  без  ног,  без  рук,  лишь  бы
не  смерть.
 Вот  как  она  его  любила,  Сухарева  даже  ознобом  прошибло
от  такой  любви.
 —  О  письмах  вы  зря  беспокоитесь,  Маргарита  Александров¬
на,  —  тупо  продолжал  он,  сбившись  с  обдуманных  фраз.  —
У  нас  раз  было,  почту,  знаете,  как  шарахнуло...
 —  Так,  значит,  его  не  ранило?  —  вскрикнула  Маргарита
Александровна,  приподнимаясь  вперед  животом  и  прикрывая
глаза  рукой  словно  бы  от  яркого  света.  —  Так  вот  вы  с  чем
ко  мне  приехали?
 —  Успокойтесь,  Маргарита  Александровна,  —  как  заведен¬
ный  твердил  Сухарев,  окончательно  сбившись.  —  Ничего  не
случилось,  честно  говорю,  честное  офицерское,  я  же  ничего  та¬
кого  еще  не  сказал,  все  в  порядке  будет,  это  пройдет.  —
И  правды  не  сказал,  но  и  не  отрекся:  «Так  будет  по-умно¬
му»,  —  успел  подумать  он  и  увидел,  как  она  качнулась.  —  За¬
чем  вы  прежде  времени,  Маргарита  Александровна?  Это  прой¬
дет,  —  повторил  он  упрямо,  радуясь  найденной  формуле.  —
Да  если  вы  желаете,  я...
 —  Что  такое  вы  говорите?  —  почти  беззвучно  сказала  она,
опустив  руки,  и  в  глазах  ее  впервые  явилась  отчужденность.  —
Как  вы  можете  так  говорить?  —  Она  еще  смотрела  на  него,
пытаясь  обрести  спасенье,  но  его  внезапно  заупрямившееся  ли¬
цо,  равно  как  и  последние  слова,  сказали  ей  все.
 И  тогда  она  качнулась  во  второй  раз,  припав  к  дивану,  и
завыла.  Он  что-то  бормотал,  пытаясь  повернуть  вспять,  но  она
уже  не  слышала,  да  разве  повернешь  обратно  пулю?  Сухарев
выбегал  зачем-то  на  кухню,  пытался  прорваться  к  соседям,  он
плохо  помнил,  что  было,  пока  не  прибежала  Нина.  Маргариту
Александровну  унесли  на  носилках.  Он  вытащил  из  полевой
сумки  пачку  ее  писем  к  Коркину,  добавил  к  ним  похоронку.
Подумал,  достал  из  мешка  банку  свиной  тушенки  и  прида¬
вил  ею  письма.
 —  Консервы  лучше  в  больницу,  —  деловито  заметила  Нина.
 —  У  меня  еще  есть,  —  механически  ответил  он.  —  Я  прод-
аттестат  не  использовал.
 Нина  заперла  дверь  ключом.  Они  спустились  вниз.  Санитар¬
ная  машина  как  раз  готовилась  отъехать.  Сухарев  заглянул
в  оконце  и  успел  увидеть  лицо  Маргариты  Александровны,  ис¬
каженное  и  униженное  страданием,  но  столь  же  прекрасное  да¬
же  и  в  таком  искажении.
 Он  долго  смотрел  вслед,  пока  машина  не  затерялась  на  пере¬
крестке.  День  клонился  к  вечеру.  Трамвай  катился  к  мосту,
который  горбом  проступал  в  конце  улицы.  Отказавшись  от  при¬
глашения  и  осознав  вздох  Нины,  Сухарев  заторопился:
 —  Как  к  ней  пройти?  —  продолжал  он.  —  Ново-Басман¬
ная  улица,  дом  номер  десять.
 71

—  Это  недалеко.  Перед  мостом  налево.  Надо  войти  во  двор.
Но  как  вы  туда  пойдете?  —  Нина  снова  тайно  глянула  на  не¬
го  и  сказала.  —  Хотите,  я  с  вами  пойду?
 —  Ничего  не  поделаешь,  одному  придется,  —  отрезал  Су¬
харев.  —  Служба  у  нас  такая.  На  войне  похлеще  бывало.  —
Он  усмехнулся  и  переменил  тему:  —  Черт  возьми,  первый  раз
в  Москве,  и,  на  тебе,  такая  неприятность.
 6
 Ему  долго  не  открывали.  Он  повторно  пять  раз  нажал  вы¬
щербленную  податливую  кнопку,  но  даже  звонка  не  слышалось
за  тяжелой  дверью.  Сухарев  снова  сверился  по  широкому  ли¬
сту  картона,  прибитому  к  двери,  и  обнаружил  то,  чего  не  за¬
метил  сначала:  не  Коркина  там  была  указана,  а  «Коркин  —
5  зв.».  Он  звонил  к  тому,  кто  уже  не  мог  отозваться.
 Замок  негромко  щелкнул.  В  дверной  щели  Сухарев  увидел
сначала  черное  пространство  коридора  и  уж  затем  разглядел
стриженую  голову,  поднятую  на  него.  Он  потрепал  мальчишку
по  щеке.
 —  Коркина  Вера  Федоровна  дома,  не  скажешь?
 Коридор  был  черен  и  бесконечен,  казалось,  он  достигал  са¬
мого  края  жизни,  и  Сухарев,  следуя  за  лазутчиком,  то  и  дело
натыкался  на  эту  черноту:  углы  кованых  сундуков  с  висячи¬
ми  замками  от  соседей,  переборки  лестниц,  висевших  на  сте¬
нах,  валики  заброшенных  диванов,  рамы,  лишенные  картин.
Один  раз  мимоходом  мелькнул  просвет,  судя  по  запаху,  веду¬
щий  на  кухню,  и  снова  они  пробирались  на  край  жизни.
 —  Тут,  —  сказал  Вова,  останавливаясь  перед  широкой
дверью.
 Сухарев  постучал,  дверь  не  отозвалась.
 —  Она  дома,  —  продолжал  Вова.  —  Я  видел,  как  она  при¬
шла  с  работы.  А  вы  с  какого  фронта?  В  каких  родах  войск?
 —  Тс-с!  Военная  тайна.  —  Сухарев  толкнул  дверь  и  очу¬
тился  в  просторной  комнате,  освещенной  настольной  лампой
под  зеленым  колпаком.  Высокая  прямая  женщина  стояла  в  чул¬
ках  на  стуле,  поправляя  бумажную  штору  у  окна.  Заслышав
шаги,  она  оглянулась  и  кивнула  ему  как  знакомому.
 —  Здравия  желаю,  мамаша,  —  доложился  он,  прищелкнув
каблуками.  —  Капитан  Сухарев  с  Первого  Украинского  фронта.
 Вера  Федоровна  спокойно  улыбнулась  ему  со  стула,  будто
давно  поджидала  Сухарева  и  знала,  что  он  придет  к  ней.
 —  Вы  Володин  друг?  —  спросила  она  почти  утвердительно.
 —  Так  точно,  мамаша,  прибыл  от  вашего  Володи  с  попутной
командировкой.  —  Теперь  он  ученый  и  знает,  как  обходиться
в  таких  ситуациях.
 Она  еще  раз  проверила  взглядом  и  рукой  светомаскировку,
спустилась  на  пол,  сунула  ноги  в  затоптанные  туфли  и  лишь
тогда  двинулась  на  Сухарева,  не  сводя  с  него  пристального  не¬
мигающего  взгляда.
 72

—  Его  убили,  я  знаю,  —  произнесла  она  тихо  и  отступчиво.
 —  Вы  получили  письмо?  —  с  облегчением  удивился  Суха¬
рев.
 Вера  Федоровна  покачала  головой.
 —  Письма  долго  идут.  А  сердце  матери  знает  все.  Сегодня
седьмой  день  как  его  убило,  послезавтра  девятины  придут.  Это
было  после  обеда,  я  только  со  смены  вернулась.  Пуля  попала
в  сердце,  —  она  дотронулась  рукой  до  груди.
 —  Никак  нет,  прямо  в  шею...  —  возразил  Сухарев,  раду¬
ясь  тому,  что  на  этот  раз  все  обошлось  по-тихому,  без  всяких
там  слез  и  воев,  и  напрасно  он  дрейфил.
 —  Это  хорошее  место,  —  ответила  Вера  Федоровна,  про¬
должая  смотреть  на  него  тем  же  немигающим  взглядом.  —
Значит,  это  мне  в  сердце  ударило,  а  ему  в  шею.  И  умер  сра¬
зу?  —  спросила  она  с  надеждой.
 —  Ни  одной  секунды,  мамаша.  Даже  раны  вроде  не  было,
белый  такой  лежал,  —  звонко  отвечал  Сухарев.  Он  уже  од¬
нажды  пережил  эту  смерть,  а  переживать  вторичной  печалью
еще  не  научился.
 —  Где  это  было?  —  она  глядела  на  него  пронзительно,  од¬
нако  же  без  осуждения.  —  Садитесь  и  расскажите  мне  все
подробности,  ведь  затем  и  приехали.
 Сухарев  присел,  поджав  ноги,  и  глянул  на  сапоги:  не  на¬
следил  ли?
 —  Пятьсот  метров  восточнее  Визендорфа,  —  начал  он.  Ве¬
ра  Федоровна  слушала,  не  перебивая,  не  отводя  взгляда  и  лишь
изредка  кивая  головой  в  знак  того,  что  хорошо  запомнила.
 —  Как  его  хоронили?  —  спросила  она,  уловив  заминку
в  рассказе.  —  Обмывали  или  нет?
 Сухарев  точно  знал:  не  обмывали.  До  утра,  пока  брали
Визендорф,  Коркин  лежал  в  стрелковой  ячейке,  потом  его  пе¬
ренесли  в  каменный  сарай;  он  лежал  там  рядом  с  разбитым
немецким  пулеметом,  и  гильзы  были  рассыпаны  вокруг,  а  по¬
хороны  проходили  на  другое  утро,  так  что  тут  не  до  обмыва¬
ния.  Но  сказать  об  этом  духу  не  хватало.
 —  Точно  не  скажу,  мамаша,  —  ответил  он.  —  Этим  делом
трофейная  команда  занимается,  я  не  в  курсе.  Раз  поле  боя
за  нами  осталось,  они  обязаны  всех  собрать  и  похоронить,  ведь
пехота-то  вперед  валит.  Однако  тут  мы  попридержались  и  сами
его  хоронили.  Он  чистый  лежал,  это  я  лично  видел.  Сильно  его
в  полку  любили...
 —  А  гробик  был  какой?
 Тут  уж  он  не  мог  соврать:
 —  С  этим  делом  у  нас  сложнее,  все-таки  отстают  тыловые
крысы.  Так  что  в  плащ-палатку  завернули.  Их  ведь  восемь
было...
 —  В  чем  же  он  лежал-то?  —  допытывалась  Вера  Федоров¬
на:  все  ей  необходимо  было  сейчас,  коль  пришел  живой  чело¬
век  оттуда.
 Об  этом  тоже  мог  бы  рассказать  капитан  Сухарев,  о  сапо¬
73

гах  хотя  бы.  Хорошие  были  у  Володи  сапоги,  только  что  по¬
шил  их  из  трофейного  хрома,  на  свиной  подошве,  тоже  тро¬
фейной.  Они  и  сейчас  были  на  нем,  на  Иване  Сухареве,  эти
сапоги,  жали  первые  дни,  а  теперь  разносились,  сапожки  что
надо...  Однако  вряд  ли  стоило  матери  об  этом  рассказывать,
оттого  он  и  поджал  ноги,  чтобы  спрятаться  от  ее  ясновидящих
глаз.
 —  Китель  на  нем  был,  подворотничок  свежий,  фуражка  на
груди.  И  салют  дали,  все  как  полагается  при  геройской  смер¬
ти,  —  вот  как  он  ответил.
 —  И  надпись  на  могилке  стоит?  —  переспросила  она.
 —  А  как  же?  Обелиск.  Из  жести,  правда,  но  это,  так  ска¬
зать,  времянка,  по  первому  случаю.  Потом  его  заменят  на  по¬
стоянный,  на  этот  счет  особый  приказ  есть.  Могилка-то  брат¬
ская,  в  ней  восемь  человек,  которые  все  под  Визендорфом  по¬
легли.  Но  Коркин  первый  стоит,  верхней  строкой,  как  старший
по  званию.
 —  Это  хорошо,  —  снова  согласилась  Вера  Федоровна  и  ску¬
по  улыбнулась,  потом  провела  рукой  по  глазам,  словно  сго¬
няя  паутинку,  но  глаза  все  время  оставались  сухими,  это  Су¬
харев  усек.  —  У  Петра-то  даже  могилки  нет,  —  продолжала
она.  —  Прислали,  пропал  без  вести,  и  все.  Но  теперь-то  я  и
адрес  знаю,  может,  самой  доведется  на  могилке  побывать.
 —•  Могила  как  раз  против  школы,  или  что  там  у  них  бы¬
ло,  —  старался  Сухарев  и  все  ноги  поджимал.  —  Двухэтажное
такое  здание,  оно  сразу  выделяется,  отчетливый  ориентир...
Я  вам,  мамаша,  вещи  его  привез,  —  ухватился  за  мешок  и  на¬
чал  тащить  из  него  с  пояснением.  —  Вот  портсигар  плекси¬
гласовый,  папиросы  выдали,  не  успел  докурить.  Вот  сберегатель¬
ная  книжка,  как  вы  есть  теперь  законная  наследница,  у  него
тут  четыре  тысячи  с  лишком.  А  это  бумажник.  Тетрадь  серая,
тут  сплошь  формулы  и  стихи.  Верно,  ученым  стать  хотел  или
поэтом.  Еще  бинокль  трофейный,  цейсовский,  восьмикратный,
классная  вещь.  Если  вам  за  ненадобностью,  хорошие  деньги
можно  взять.  А  вот  узелок  с  орденами  и  медалями.  Представи¬
ли  на  третий  орден,  посмертно.  —  Сухарев  полагал,  что  Кор¬
кин  погиб  обыкновенной  смертью  и  вовсе  не  героически,  как
о  том  сообщается  в  похоронке,  но  теперь  он  с  опытом,  если  на¬
до,  так  распишет...  —  А  это  письма,  ваши  и  его  боевых  школь¬
ных  друзей,  вот  финский  нож  ручной  работы  сержанта  Зазно¬
бы,  его  тоже  хлопнуло  чуть  погодя.  —  Он  вытаскивал  пред¬
меты  и  раскладывал  их  аккуратной  горкой  на  столе,  облегчая
мешок  и  душу  свою  и  продолжая  радоваться,  что  у  него  так
складно  получается  в  этом  доме.
 Вера  Федоровна  смотрела  безмолвно,  как  он  исполняет  свое
дело.  Потом  рука  ее  заскользила  по  портсигару,  тряско  оглажи¬
вая  его  матовую  поверхность.  Отложила  портсигар,  тетрадь,
взяла  бинокль,  провела  по  нему  пальцами  и  тут  же  отодвину¬
ла,  подняла  нож,  держа  его  на  руке,  пальцы  ее  двигались  по
предметам  и  не  могли  остановиться,  словно  она  старалась  за¬
74

помнить  их  на  ощупь.  Сухарев  заметил,  как  померкли  ее  гла¬
за,  но  не  придал  значения.  Он  раскрыл  было  бумажник,  лежав¬
ший  на  столе,  но  Вера  Федоровна  остановила  его  движением
руки.
 —  Это  я  после  посмотрю,  когда  срок  наступит.  А  вы  возь¬
мите  там,  с  этажерки,  альбомчик  голубой.  У  меня  что-то  ноги
нынче  устали.
 Сухарев  присел  на  корточки,  противно  скрипнув  сапогами,
вот  проклятые...
 Альбом  лежал  поверх  книжек.  Это  были  учебники  за  де¬
сятый  класс,  корешки  покрылись  пылью,  альбом  же  чист  и
свеж.
 Он  положил  альбом  на  колени.
 —  Подвиньте  сюда,  —  сказала  Вера  Федоровна,  не  меняя
положения  тела.
 Дверь  резко  распахнулась.  В  комнату  почти  вбежал  коре¬
настый  парень  в  замасленной  телогрейке.  Молча  подскочил  к  бу¬
фету,  запустив  руку,  вытащил  кусок  хлеба,  погрузился  в  него
зубами,  выбирая  мякоть.  Скользнул  взглядом  по  Сухареву  и
тут  же  уставился  в  хлеб.
 —  Руки  хоть  вымой,  —  безропотно  сказала  Вера  Федоров¬
на  и  на  той  же  ноте  кончила:  —  Володи  нашего  не  стало.  Вот
товарищ  оттуда  пришел...  и  вещички  тебе  в  наследство...
 Парень  слушал,  не  выпуская  хлеба.  Закопченные,  цвета  хле¬
ба  руки  мелко  задрожали.  Скулы  двигались  автоматически,
дожевывая  корку.  Он  снова  посмотрел  на  Сухарева,  повернулся
и  выбежал  из  комнаты,  так  хлопнув  дверью,  что  лампа  на  сто¬
ле  закачалась.
 —  Дима,  младший  мой,  еще  семнадцати  нет,  —  слышал  Су¬
харев  спокойный  обескровленный  голос.  —  Все  в  армию  просил¬
ся,  не  взяли,  так  он  на  заводе...
 —  Куда  это  он?  —  спросил  Сухарев,  имевший  слабое  по-,
нятие  о  тыловой  жизни.
 —  В  магазин,  должно,  карточки  выкупать.  А  вас-то  как  ве¬
личают?
 —  Иваном.
 —  А  батюшку?
 —  Данилом.
 —  Вот  я  и  говорю,  Иван  Данилович,  род  людской  свире¬
пеет.  Вы  посмотрите  альбомчик-то.
 Сухарев  послушно  переложил  альбом  на  стол.  Вера  Федоров¬
на  осторожно  перекидывала  толстые  картонные  подложки,
оглаживая  фотографии  пальцами.  4  Что  она  их  гладит?»  —
насторожился  он,  и  ему  не  по  себе  стало  от  этого  оглажи-
ванья.
 —  Смотрите,  здесь  он  в  школу  пошел,  я  тогда  штанишки
ему  отпускала,  новых  не  было.  А  это  в  пионерском  лагере
в  Бронницах,  на  линейке,  ему  там  нравилось.  Видите,  какой
красивый,  безвредный  для  всего  живого.  А  теперь  его  прямо
в  шею.  Зачем  это?  Ой,  —  сказала  она,  не  повышая  голоса,  —
 75

свет  потух.  Последнюю  неделю  что-то  часто  стало  портиться.
То  потухнет,  то  опять  зажжется...
 Лампа  под  зеленым  абажуром  продолжала  гореть,  не  мигая.
Сухарев  посмотрел  на  Веру  Федоровну  и  поразился  бесцветно¬
сти  ее  глаз.
 —  Видите,  —  оживилась  Вера  Федоровна,  и  глаза  ее  сде¬
лались  обычными.  —  Я  же  говорила,  вот  и  зажглось.
 —  Напряжение,  верно,  падает,  —  поспешно  согласился  Су¬
харев.  —  У  вас  внук  будет.  Только  надо  в  часть  написать,  что¬
бы  пенсию  оформили.  Я  приеду  похлопочу.
 —  Зря  вы  к  ней  первой  пошли,  —  осудила  его  Вера  Федо¬
ровна,  тут  же  простив.  —  Да  уж  теперь  все  равно,  у  меня  бы
еще  хуже  получилось,  она  бы  сразу  на  лице  прочла.  Мы  сна¬
чала  хотели  его  Петром  назвать,  Риточка  была  согласна,  а  те¬
перь,  я  думаю,  Володей.
 —  Это  мысль.  —  Сухарев  кивнул,  подумал  и  слазил  в  мешок
за  тушенкой.  —  Я-то  сам  детдомовский,  но  семью  тоже  создать
желаю,  —  вытащил  банку,  поставил  на  стол.  —  Это  вам,  мама¬
ша.  Трудновато,  конечно,  вам  будет  теперь  без  основного  кор¬
мильца,  но  ничего,  перебьемся.  Мы  вам  завсегда  всем  полком
поможем.  И  Маргарите  Александровне  так  и  передайте,  сиротой
не  оставим,  если  желаете,  я  лично...  —  Сухарев  начал  запи¬
наться  и  продолжал  с  усилием  выискивать  слова,  каких  и  сам
от  себя  не  ждал.  —  Мы,  конечно,  понимаем...  в  такую  минуту
грешно...  но  если  пожелаете,  то  и  вам  я  за  сына...
 Она  ничего  не  ответила,  размышляя.  Провела  рукой  перед
глазами,  словно  отгоняла  от  себя  пулю,  летящую  в  бесконеч¬
ность.
 Дано  ли  ей  остановиться?
 Наконец  Вера  Федоровна  прервала  молчание.
 —  Там  буфет  стоит,  видите?  Откройте  дверцу,  только  верх¬
нюю.  Бутылка  там.  Я  ее  для  победы  берегла,  но  теперь  можно
и  не  беречь.  Нам  с  вами  нынче  не  грех  выпить.  И  колбаска  там
лежит  нарезанная.  А  стопочки  сбоку.
 Сухарев  исполнил  как  было  указано,  сдвинул  в  сторону  ме¬
шающие  предметы.  Стопок  он  выставил  про  запас  и  на  выбор.
Вера  Федоровна  подвинула  к  нему  одночарочный  стаканчик  и
себе  такой  же,  чтобы  быть  вровень  с  партнером.
 —  Им  тоже  налейте  по  рюмочке,  Петру  и  Вовочке,  пусть
пригубят.  Вот  так  поставьте,  между  нами.  Вовочка  всегда  здесь
сидел.
 Сухарев  исполнил  и  это.  Они  согласно  подняли  стаканы.
 —  Чокаться  не  положено,  —  предупредила  она.  —  А  слово
молвить  можно.
 —  За  нашу  победу,  мамаша,  —  с  чувством  ответил  Суха¬
рев.  —  Чтоб  не  последняя.
 —  Зачем  мне  теперь  победа,  если  они  за  нее  не  выпьют?  —
безропотно  сказала  она,  но  чарку  выпила  с  одного  касания  и
живо  потянулась  к  бутылке,  чтобы  налить  снова.  —  Выпьем  за
76

всех  убиенных  и  без  вести  пропавших.  Видите,  —  продолжала
она,  не  меняя  интонации,  —  опять  потухло.
 Лампа  на  столе  горела  не  ослабляясь.
 7
 Пуля  летит,  и  стелется  за  нею  черный  след.  Она  давно  ле¬
тит  и  никогда  не  остановится.
 Пуля  проносится  черным  лучом  и  рождает  черное  солнце,
там,  где  она  пролетела,  загораются  черные  звезды,  сколько  пуль
просвистело,  столько  черных  звезд  зажглось.
 Вот  почему  почернело  небо.
 Пуля  вырвалась  из  смрадного  ствола,  чтобы  произвести  на
свет  небытие.  Она  вонзается  в  пуповину  миров,  и  такая  рож¬
дается  там  темнота,  что  слепнет  все  живое.
 Ибо  пуля  летит  из  прошлого  в  будущее.  А  черный  луч  не¬
бытия  не  слабеет,  энергия  его  не  рассеивается  во  мраке  соглас¬
но  физическим  законам,  больше  того:  черный  луч  усиливается,
мощнеет,  и  чем  дальше  от  его  начала,  тем  он  слепее  и  безжа¬
лостнее.
 Камень,  дубина,  копье,  стрела,  меч,  пушечное  ядро,  пуля,
мина,  бомба,  реактивный  снаряд,  атомная  бомба,  водородная
бомба,  ракета  с  кассетной  боеголовкой  —  что  дальше?
 Ракеты  замерли  наизготове  в  черных  шахтах  —  что  дальше?
 А  черная  пуля  летит,  летит,  заметьте,  она  стоит  лишь  в  се¬
редине  смертного  списка,  однако  она  все  летит.  И  та  дубина
продолжает  рушиться,  и  то  копье  продолжает  вонзаться,  и  та
стрела  продолжает  свистеть.
 А  если  взлетит  ракета?  Что  тогда?
 Как  человечество  мы  еще  не  успели  ощутить  последствий
от  черной  пули,  ибо  она  чересчур  молода  для  этого.  Сегодня
пуля  бьет  всего  в  третью  шеренгу,  если  вести  отсчет  от  второй
мировой,  хотя  и  этого  более  чем  достаточно.  Как  человечество
мы  ощущаем  сегодня  последствия  дубины,  копья,  стрелы,  но
кто  нам  может  рассказать,  каковы  они  сегодня,  за  сотой  шерен¬
гой  поколений,  пронзенных  черным  лучом  небытия?  Кто  сможет
рассказать?..
 Пуля  ударила,  совершилась  убыль  времени.
 И  каждое  мгновение  в  мире  нажимается  новый  спусковой
крючок  и  пуля  вырывается  из  смрадного  ствола,  чтобы  устре¬
миться  к  цели.
 А  если  взлетит,  взлетит  ракета?
 Пуля  летит  и  бьет  в  пуповину.
 8
 —  Товарищ  капитан,  прошу  ко  мне!
 Сухарев  подошел,  осторожно  поставил  машинку  на  асфальт,
поближе  к  собственной  ноге.
 —  Почему  не  приветствуете  старших  по  званию?  —  зануд-
77

ИО  начал  цепляться  жердястый  майор,  смотря  на  Сухарева
светлыми  выпуклыми  глазами.  Шинель  на  нем  с  иголочки,  сам
в  рерчатках,  сапоги  надраены  до  высшей  тыловой  зеркально¬
сти,  а  на  плёчах  золотые  погоны  с  малиновым  кантом.  —  Или
по  строевой  соскучился?
 Виноват,  товарищ  майор,  не  заметил,  —  с  вызовом  от¬
ветил  Сухарев,  а  про  себя  подумал  бесповоротно:  «Я  бы  на
передке  с  тобой  встретился,  тыловая  крыса,  золотопогонник
несчастный».
 Рядом  с  майором  такой  же  надраенный  франт  чином  по¬
меньше,  востроносый  лейтенантик  с  пухлыми  губами,  на  кото¬
рых  еще  молоко  не  обсохло,  видимо,  для  обсыхания  губ  его  и
оставили  в  патрулях.
 А  по  обе  стороны  два  солдата  с  автоматами  поперек  груди,
первый  и  второй.  Суровая  армия.
 — 	Ваши  документы!  —  с  нарастающей  грозностью  требовал
пухлогубый.
 —  В  комендатуру,  что  ли?  —  лениво  спросил  первый  сол¬
дат,  со  значением  поправляя  автомат  на  груди  и  обращаясь
к  майору.
 Жердястый  требовательно  протянул  руку.  Второй  солдат
тоже  смотрел  на  Сухарева  без  малейшего  намека  на  снисхож¬
дение.  «В  разведку  не  взял  бы»,  —  мгновенно  разделался  Су¬
харев  и  с  рядовыми.
 А  вслух  сказал,  капитулируя  перед  грубой  силой  и  в  то
же  время  пытаясь  заигрывать  с  ней:
 — 	Какой  разговор,  товарищ  майор?  Документы  в  порядоч¬
ке,  мы  тоже  дисциплину  понимаем,  особенно  в  нашем  славном
тылу.  Только  вы  меня  не  задерживайте,  поезд  через  три  часа
отходит.  Мне  войну  кончать  надо.  Там  я  и  строевой  подзай¬
мусь.
 —  Ишь  ты,  —  усмехнулся  майор,  предчувствуя  длительное
развлечение  с  этим  окопным  простаком.  —  Ты  каким  же  фрон¬
том  командуешь?  Или  от  Ставки?
 —  С  Первого  Украинского,  —  ответил  Сухарев  невпопад,
ибо  в  этот  момент  увидел  левую  руку  майора,  потемневшую
и  скрюченную  в  запястье.  Майор  пытался  покалеченной  рукой
удержать  командировочное  предписание,  а  правой  разворачивал
его.  Лейтенант  поспешил  на  выручку.  Первый  солдат  уже  на¬
чинал  лыбиться.  Тут  и  Сухарев  оценил  значение  своего  полу-
нескладного  ответа,  успев,  однако  же,  досадливо  подумать
о  майоре:  «Неплохо  пристроился,  ему  и  рана  на  пользу...»
 Но  жердястый  не  умел  читать  чужих  мыслей.  Он  оставил
официальщину  и  подступил  к  Сухареву:
 —  С  Первого  Украинского?  Вот  это  встреча!  А  какая  диви¬
зия?
 — 	Сто...  адцатая,  товарищ  майор,  —  молодцом  доложил  Су¬
харев,  с  облегчением  признавая,  что  судьба  индейка.
 Этот  ответ  вызвал  еще  более  обильный  прилив  восторга.
78

Жердястый  отмахнулся  от  предписания,  а  здоровой  рукой  что
было  силы  припечатал  сухаревское  плечо.
 —  Вот  так  встреча  на  пустынном  перекрестке!  повторил
майор  в  радостном  угаре.  —  Куда  же  вы  теперь  забрались?
 —  Плацдарм  на  Нейсе  держим.
 —  Ишь  ты  —  до  Нейсе!  —  восхитился  жердястый.  —  А  ме¬
ня  как  раз  за  Днепром  поднакрыло  черным  крылом.  Под  Ко-
ростенем,  в  ноябре.
 —  Шагали  не  загорали,  —  подтвердил  Сухарев,  стараясь  не
гордиться.
 —  Что  же  мы  стоим?  —  удивился  майор  на  самого  себя  и
тут  же  принял  решение.  —  Значит,  так,  Пирогов,  —  объяви^
он  лейтенанту.  —  Остаешься  старшим.  Продолжайте  обход.
Встретимся  в  девятнадцать  ноль-ноль  у  кинотеатра  «Аврора».
А  мы  с  земляком  пройдемся.  —  Он  оборотился  к  Сухареву:  —
Майор  Дробышев.  Кличут  Василием.  Как  тебя?
 Так  началось  это  шапочное  знакомство,  готовое  тут  же  пере¬
расти  в  вечную  дружбу.  Патрульные  козырнули  и  двинулись
вдоль  улицы,  бдительно  оглядываясь  по  сторонам.  От  буль¬
вара  полз  трехтонный  грузовик  с  черным  прожектором  в  кузо¬
ве.  На  углу  кинотеатра  висела  красочная  афиша,  изображающая
полурастерзанного  и  забитого  до  крови  матроса  в  рваной  тель¬
няшке,  под  матросом  прохаживались  одинокие  девочки,  с  пре¬
дельной  решимостью  поглядывающие  на  военных.
 —  Кенигсберг  не  взяли,  не  слышал?  —  спросил  Сухарев
вослед  черному  прожектору.  —  Может,  нынче  будет?  Хотелось
бы  глянуть  на  московский  салют.  А  то  война  кончится  —  и  не
увидишь.
 —  Так  и  быть,  я  тебе  салют  организую,  —  пообещал  веч¬
ный  друг,  увлекая  Сухарева  в  ближайшее  будущее.
 Забегаловка  нашлась  за  углом.  Дробышев  пошептался  со
знакомой  буфетчицей  и  принялся  перебрасывать  на  мраморный
круг  столика  кружки  с  пивом,  где  вскоре  образовался  белейший
пенистый  прибой,  доходящий  до  самых  губ.  Сухарев  извлек  из
мешка  и  разместил  меж  кружек  флягу  с  трофейным  спиртом.
Немедля  двинули  с  прицепом.
 —  Как  тебя  зовут?
 —  Иваном.
 —  Тогда  за  победу,  Иван  Батькович.  Махнем,  не  глядя?  —
Дробышев  кивнул  на  сухаревские  сапоги,  похоже,  они  с  самого
начала  ему  приглянулись,  и  если  бы  не  Украинский  фронт...
 —  Не  могу,  —  отвечал  Сухарев  с  внезапно  открывшейся  ду¬
шевной  болью.  —  Не  мои,  боевого  друга.
 Майор  кивнул  с  пониманием:
 —  Известное  дело,  тогда  носи.  А  после  тебя  еще  кто.  —  Он
посмеялся  над  предполагаемой  кончиной  вечного  друга.  —  Так
что  не  горюй:  если  не  ты,  то  сапоги  до  Берлина  дотопают,  это
точно,  таким  самоходам  износа  нет.
 Сухарев  обиделся:
 —  Я  и  сам  дотопаю.
 79

—  Топай,  мне  не  жалко,  —  соглашательски  уступил  Дро¬
бышев.  —  Капитана  Нечкина  помнишь?
 —  Вроде  нет.  А  что  с  ним?
 —  Жахануло  под  Луцком.  Мировой  был  мужик,  поли¬
тический,  министр  иностранных  дел.  А  лейтенант  Карасик?
Как  он?
 —  Это  который,  Карасик?  —  переспросил  Сухарев,  быстро
хмелея  на  пустой  желудок.
 —  Ну  офицер  связи.  Долговязый  такой,  на  гитаре  зверски
играл.  Аркашка  Карасик.
 —  Ах  Аркашка,  так  бы  и  говорил.  Под  Сандомиром  на  за¬
саду  напоролся.  Награжден  посмертным  орденом.  А  ты  хотел  бы
после  своей  смерти  орден  получить?
 —  Значит,  так.  —  Дробышев  поднял  кружку,  с  прищуром
вглядываясь  в  пену  прибоя.  —  Очередной  тост  мы  поднимаем
за  философов,  которые  любят  ставить  вечные  вопросы,  однако
не  знают  на  них  ответа.  Давай,  Иван,  двигай  науку,  за  тебя,
дурака.  Я  тебе  так  отвечу:  если  помирать,  так  с  музыкой.
А  без  музыки  помирать  скучнее.  Ты  меня  понял,  Иван?
 —  Я  тебя  понял,  Вася.  Мне  мысль  твоя  близка,  и  я  ее  при¬
ветствую  всей  щедрой  душой.  Ты  ко  мне  в  Сибирь  приедешь?
 —  Я  бы  на  Нейсе  к  тебе  поехал,  вот  это  жизнь...
 —  Ты  Коркина  Володю  знал?  —  спросил  Сухарев,  себя
перебивая.
 —  Комбата?  Заводной  такой,  да?
 —  Нет,  он  помначштабом  ходил.  Погиб  героической  смертью,
но  по-глупому.  Он  москвич  был.
 —  Большой  ты  философ,  как  я  погляжу.  Одно  скажи  мне  —
ты  на  фронте  умную  смерть  видел?  Была  там  хоть  одна  умная
смерть?
 —  Ах,  Вася,  ты  чертовски  прав,  не  бывает  на  войне  умных
смертей.  Но  я  тебе  скажу  честно,  как  другу:  есть  осмысленные
смерти.  Я,  к  примеру,  два  раза  мог  погибнуть  осмысленной
смертью,  и  это  было  бы  полезно...
 —  Так  чего  же  не  погиб?
 —  Раздумал,  Вася.  Я  в  последний  момент  раздумал.  Я  ре¬
шил,  что  лучше  жить  осмысленно.  Приказ  выполнил  —  и  при
этом  осмысленно  избежал  смерти.
 —  А  по-глупому?
 —  Что  по-глупому?
 —  Сколько  раз  мог?
 —  Сто  один  с  перебором.  Осмысленная  смерть  не  каждому
дается.  Ведь  мы  с  Володей  в  одном...  —  Сухарев  хотел  сказать
окопе,  но  вышло  ближе  к  правде:  —  блиндаже.  Его  послали,
а  мог  бы  и  я  вместо  него,  знаешь,  как  это  бывает,  бездарный
бой.  Ты  меня  понимаешь?
 —  Я  тебя  понимаю,  Иван.  За  что  же  мы  сейчас  с  тобою?
 —  За  нее  —  за  победу!
 —  Принимается  единогласно.  Ай,  какая  распрекрасная
жизнь  после  победы  пойдет.  Не  надо  будет  ни  других  убивать,
 80

ни  самому  умирать,  это  же  чудо,  а  не  жизнь.  Хоть  бы  одним
глазком  на  ту  жизнь  глянуть.
 —  Я  тебе  скажу,  Вася,  какая  жизнь  пойдет.  Я  это  точно
знаю.
 —  Какая?  Открой  мне  скорее,  Иван.
 —  Золотоносная.
 —  Ай,  Иван,  просто  замечательно.  Я  приветствую  нашу  зо¬
лотоносную  жизнь.  Теперь  я  точно  установил,  кто  ты  есть.  Ты
не  философ,  ты  романтик.
 Я  ведь  тоже  москвич,  как  этот  твой...
 —  Коркин  Владимир,  помощник  начальника  штаба  по  раз¬
ведке.  Мы  с  ним  в  разведку  за  «языком»  ходили.  Сказал,  как
отрезал.  Сильный  был  мужик.  Формулы  открывал...
 —  Да,  дела,  жалко  парня.  —  Майор  пригубил  кружку  и  пе¬
редохнул.  —  Ты  с  десятилеткой?  И  я.  Не  успели  мы  больше.
Война  все  в  нас  убила.
 —  Понимаешь,  какая  катавасия,  —  оживился  Сухарев,  обод¬
ренный  мимолетным  сочувствием.  —  Из-за  него  я  и  встрял  в
эту  историю.  Первый  раз  в  столице,  на  сорок  восемь  часов,  за
машинкой  меня  послали.  Управился  по  делу  за  три  часа.  Имеет¬
ся  резерв  времени.  Рассчитывал  в  парк  культуры  на  трофейную
выставку  сходить  или,  по-худому,  в  Дом  офицеров  на  танцы.
А  майор  Петров  говорит:  «Отвези  заодно  похоронку  на  Коркина,
только  по-умному  сделай».  У  этого-то  Коркина  жена  была  фрон¬
товая,  тоже  москвичка.
 —  Ага,  ага,  вспомнил,  Валентина!  Светленькая  такая...
 —  Да  нет,  тебе  говорят,  Маргарита  Пашкова,  сбежала  к  нему
из  института  востоковедения,  японский  язык  изучала,  вот  как!
«Улеглась  моя  былая  рана  —  пьяный  бред  не  гложет  сердце
мне.  Синими  цветами  Тегерана  я  лечу  их  нынче  в  чайхане».
Нет,  это  не  про  нее,  просто  так.  Да  говорят  тебе,  ты  ее  не  зна¬
ешь,  если  бы  знал,  запомнил,  она  такая...  Ну,  беру  я  у  Петрова
похоронку,  а  в  голове  и  мыслей  дурных  нет.  Прибыл  в  столицу,
рассчитывал  по-культурному,  а  все  время  на  больницу  ухлопал.
Как  я  доложил  ей  про  Коркина,  она  сразу  того.  Она  же  бе¬
ременная  —  откуда  мне  знать?  Я  сюда,  туда,  «Скорая  помощь»,
носилки.  Вот  и  нынче  весь  день  по  больницам  —  и  все  из-за
майора  нашего.  Зачем  людям  такие  страдания?
 —  Главное,  чтоб  она  родила.  —  Майор  Дробышев  уже  успел
поверхностно  вникнуть  в  эту  попутную  историю,  доставшуюся
ему  в  качестве  пикантной  закуски,  и  с  готовностью  распоряжался
в  ней  своим  доброжелательным  советом,  отданным  тоном  боевого
приказа.  —  Так  и  записали:  рожаем.  Важно,  чтобы  общий  ба¬
ланс  жизни  оставался  без  разрушения.
 —  В  том  и  дело,  что  он  восьмимесячный  был.  Извещение
раньше  времени  я  привез.  Ей  операцию  делали,  а  что  дальше  —
туман  неизвестности.
 —  Еще  лучше,  одна  будет.  Молодая.  Десять  раз  родит.
Не  убивайся,  романтик.  Тем  и  прекрасна  жизнь,  что  не  знаешь,
 6  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2
 81

какую  извилину  она  завтра  преподнесет.  Поэтому  выпьем  за  из¬
вилины.  Они  у  тебя  имеются.  Уважаю.
 Выпили  —  крякнули.  Сухарев  опустил  кружку,  оторвал  от
нее  потемневшее  лицо.
 —  Она  тоже  хороша!  —  с  тяжелой  обидой  начал  он.  —  Зд-
чем  кричала?  Что  он,  единственный?  Вот  и  Нечкин  твой  кон¬
чился.  И  Аркашку  нашего  на  вечный  причал.  Зачем  же  в  крик,
я  спрашиваю?  Разве  нельзя  по-тихому?
 —  Пресечь!  —  скомандовал  майор  Дробышев.  —  Я  им  во¬
обще  слова  не  даю.
 —  Баба  она  и  есть  баба,  —  с  облегчением  решил  Сухарев.  —
Только  вот  столицу  проморгал.
 Эх,  товарищ  капитан  Сухарев.  Дважды  орденоносный,  триж¬
ды  пронзенный  пулями  и  осколками,  ни  единожды  еще  не  лю¬
бивший,  хоть  и  четырежды  по  случаю  переспавший,  разлюбез¬
ный  капитан  Иван  Данилович,  кому  ты  мозги  вкручиваешь?
Принял  триста  граммов  с  прицепом,  смотрите,  какой  отважный
стал.  Да  всем  давно  ясно,  что  ты  с  первого  взгляда  в  Маргариту
Александровну  втюрился,  да  еще  так,  на  полную  катушку,  от¬
того,  стало  быть,  и  хорохоришься  теперь,  стоя  за  мраморным
столиком,  где  от  недавнего  белоснежного  прибоя  остались  гряз¬
ные  пивные  потеки.
 А  кто  тебя  в  больницу  тянул?  Майор  Петров  дал  приказ?
А  что  ты  там  наговорил?  Какую  записку  написал?..
 Но  в  подобных  мыслях  Сухарев  даже  себе  самому  робел
признаться.  «Она  же  теперь  свободная,  —  упоенно  думал  он  с
утра  и  тут  же  себя  осаживал:  —  А  мне-то  что  с  того?»
 И  сразу,  надраив  на  углу  сапоги  за  трешницу,  сломя  голову
кинулся  искать  больницу.
 Там  он  долго  ждал,  когда  освободится  дежурный  врач.
 Но  слово  вылетело,  а  присказка  к  нему  известна.
 —  Ночью  провели  операцию,  —  отвечено  ему  было.  —  При¬
шлось  извлекать  плод.  Положение,  прямо  скажу,  серьезное.
 —  Я  буду  ждать,  —  объявил  Сухарев  упрямо.
 С  мимолетным  удивлением  женщина  глянула  на  него  и  скры¬
лась  за  дверью.  Он  остался  на  лестничной  клетке  в  взъерошен¬
ном  одиночестве.  Счастливых  отцов  здесь  не  было.  Две  старушки
богомольного  вида  безмолвно  вжались  в  скамью.  Старший  сер¬
жант  в  юбке  (войска  связи,  к  примеру  сказать)  деловито  мерила
посетительскую  кирзовыми  сапогами.  Пожилая  женщина  с  уз¬
лом  в  руках  маялась  у  дежурного  окошка.
 Сухарев  выбрался  на  скудный  местный  скверик,  неотрывно
сосал  папиросу  за  папиросой,  вскакивал,  садился  снова;  во  дво¬
рике  изредка  показывались  белые  халаты,  небогато  тут  было  с
персоналом.  Сухарев  подбегал,  но  «халатам»  было  не  до  него.
 ♦  Отчего  я  на  трофейную  выставку  не  еду?  —  горемычно
думал  он.  —  Хоть  бы  в  кино  прошвырнуться,  она-то  теперь  сво¬
бодная,  а  как  с  чужим  ребенком  быть?»  —  мысли  были  спутан¬
ными,  а  самое  тягостное  —  неизведанными.  Не  привык  он  к
тому,  чтобы  его  прямолинейные  мысли  путались  в  темных  за¬
82

коулках  знаков  препинания.  Если  вам  угодно,  первый  раз  в
жизни  прямолинейность  его  мыслей  была  нарушена,  и  он  остал¬
ся  в  полной  неясности  о  самом  себе,  не  понимая  того,  что  про¬
исходит,  и  будучи  не  в  силах  освободиться  от  происходящего.
 С  улицы  прошла  одинокая  женщина,  горестно  неся  выпираю¬
щий  живот,  проехала  желтая  машина,  может  статься,  та  самая,
девушка  в  телогрейке  прыгала  перед  окном,  пытаясь  докричаться
сквозь  форточку,  белые  женские  лица,  размазанные  за  стек¬
лами,  заинтересованно  вглядывались  в  него  из  многих  окон  —
все  тут  следовало  чередом  той  годины,  только  сам  он  и  мысли
его  были  беспорядочными.  Он  колесил  по  дворику,  сглатывая
липкую  слюну,  подбегал  к  сестрам.
 В  конце  концов  и  он  докричался.
 —  Хирург-то  в  родилке,  —  известила  его  нянечка,  морщи¬
нистая  и  всеведущая.  —  Чего  тебе  надобно,  офицерик?
 —  Как  Рита  Коркина?
 —  Ты  кто  ей  будешь-то?
 —  Муж  я,  муж  ее  фронтовой,  —  мучительно  вскрикнул  он,
еще  секунду  назад  не  догадываясь  о  том,  что  сможет  решиться
на  такой  выкрик.  —  И  ребенок  там  мой!
 Нянечка  понятливо  качнула  головой.
 —  В  таком  разе  ясно.  В  другой  дом  ее  повезут,  если  поз¬
волят.
 —  А  ребенок?
 —  Ты  прежде  спросил  бы,  сын  или  дочка?
 —  Кто  же?  —  растерянно  спросил  Сухарев.  —  Живой?
 —  С  наследником  тебя.  Живой,  куда  ж  он  денется?
 —  Ас  ней-то,  с  ней  что?
 —  Консультанта  затребовали  по  телефону.  По-ученому  ска¬
зать  не  могу,  а  по-нашему:  не  в  себе  она,  память  потеряла.  Вер¬
но,  не  ждала  тебя.  Но  ты  не  убивайся,  пройдет  у  нее,  все  про¬
ходит.
 —  Как  бы  с  ней  повидаться.  Крайне  необходимо.
 —  Это  не  положено.  Она  же  тебе  ничего  не  ответит,  такое
у  нее  состояние.  А  записочку  можешь  написать,  я  ей  вручу,
придет  в  себя,  прочитает,  грамотная  небось.  И  передачу  какую,
печенье  там  или  молочко,  это  бы  ей  на  пользу.  В  коммерче¬
ском  купишь.
 Сухарев  припустился  в  коммерческий  гастроном,  суетливо  и
нерасчетливо  нахватал  пакетов,  коробок,  банок,  истратив  до
остатка  денежное  довольствие.  Записку  он  писал,  не  думая,  но
вышло  в  строку:  и  марку  выдержал,  и  дал  понять...  В  завер¬
шение  вышеуказанных  действий  сунул  няне  зеленую  бумажку
и  вышел  на  улицу  огорошенный,  опустелый,  так  и  не  поняв,
что  же  такое  с  ним  приключилось  нынче.
 Он  и  теперь,  стоя  за  холодным  мраморным  столиком  и  за¬
глатывая  пиво  с  ершом,  не  понимал  про  себя.
 —  Зачем  же  кричать,  спрашивается?  —  недоуменно  пере¬
спросил  он  у  жердястого  майора.  —  Я  тоже  бывал  на  краю.
Но  я  не  кричал.  А  вот  теперь  от  крика  уши  развесил.
 6*
 83

—  Есть  крик,  а  есть  выстрел,  —  философски  вывел  майор
Дробышев.  —  Что  сильнее?  Ответ  ясен:  войну  не  перекричишь.
Если  ты  должен  умереть,  то  умри  молча.  —  Он  с  чувством  под¬
нял  кружку,  разглядывая  на  свет  замутившийся  остаток.  —
Предлагаю  выпить  за  женщин,  которые  молчат  в  тряпочку.
 —  Ты  видел  таких?  —  неожиданно  рассердился  Сухарев  на
вечного  друга.  —  Где  ты  таких  видел,  спрашиваю?  То-то!  —
Прошел  час  или  сколько  там,  как  он  был  задержан  патрулем
и,  следовательно,  вернулся  в  русло  привычной  ему  армейской
жизни,  однако  же  этот  день  с  его  вконец  запутанными  мыслями
и  поступками  уже  навсегда  оставил  в  нем  свой  незадачливый
рубец.  И  не  отпереться  теперь  от  этого  разлюбезному  Ивану  Да¬
ниловичу.  И  не  следует.
 —  Я,  пехота,  всяких  видел,  —  отвечал  майор  без  обиды  и
не  желая  обидеть  друга,  но  лишь  соли  подсыпал  на  рану.  —
Полгода,  считай,  в  Москве  вместе  с  госпиталем.  Наш  брат  сейчас
в  почете,  только  свистни...
 —  Не  видел  твоей  Москвы  и  не  желаю,  —  зломысленно  пе¬
ребил  Сухарев.  —  Нам  по  окопам  сподручнее.
 —  Слушай,  Батькович,  да  ну  их  к  богу.  Да  чтобы  мы  нашу
дружбу  на  этих  баб  променяли...  Скажи  лучше,  как  там  Михай¬
ловский  Юрка?
 —  Хлопнули  твоего  Юрку.  Записан  навечно  в  списках  небес¬
ной  канцелярии,  —  мстительно  продолжал  Сухарев.  —  У  нас  ведь
стреляют.  И  растворяются  в  мироздании.
 —  А  Сашка  Бурков?  Младший  лейтенант?
 —  Прямое  попадание  в  блиндаж  —  и  точка!  Выбыл  из  строя
живых  и  страждущих.  Исполнил  долг  до  конца.  Погиб  герои¬
ческой  смертью.
 Дробышев  запричитал,  взмахивая  покалеченной  рукой.
 —  Неужто  и  Сашка?  Да  быть  того  не  может!  Какой  парень!
Как  он  Лещенко  пел.  Не  может  того  быть,  чтобы  такой  бес¬
смертный  парень  пропал.  А  Юрка  Рылов?  Ой,  не  говори  мне...
 —  И  он  героической.  Героической,  —  тупо  твердил  Иван
Сухарев.
 9
 Нина  смотрела,  как  Маргарита  Александровна  спускается  по
лестнице,  и  не  узнавала  ее.  И  лестница  тут  была  пугающая,  с
сеткой  от  пролета  до  пролета.  И  окна  зарешечены  железом.
 —  Ритуля!  —  с  надрывом  выкрикнула  Нина,  бросаясь  к
подруге  и  непроизвольно  пытаясь  скрыть  за  этим  криком  свой
испуг,  возникший  при  виде  Маргариты  Александровны.  Та  ка¬
залась  постаревшей  вдвое.  А  куда  девалась  глубина  ее  откры¬
того  для  людей  взгляда?  Лучистые  глаза  эти  угасли  и  застыли.
И  двигалась  она  как  бы  против  воли,  будто  в  ней  пружинка
сломалась  или  завод  на  исходе.  А  главное  —  глаза-то,  глаза...
 Слабым  движением  руки  Маргарита  Александровна  беззвуч¬
84

но  ответила  на  приветственный  зов  подруги  и  продолжала  идти
к  дверям.  Нина  опередила  ее,  всплеснув  руками.
 —  Ты  прекрасно  выглядишь,  Ритуля,  —  говорила  она,  как
умеют  говорить  только  лучшие  подруги:  с  полным  ощущением
искренности.  —  Снова  стала  стройненькая,  щечки  округли¬
лись...
 —  Спасибо,  что  ты  пришла  за  мной,  —  ответила  Маргарита
Александровна  без  всякого  выражения.  —  Я  получила  твою
записку  и  знаю  о  твоем  несчастье.
 Нина  с  готовностью  пустила  слезу,  чтобы  облегчить  тяжесть
всеобщего  горя,  но  Маргарита  Александровна  не  поддалась  на
эту  уловку,  глаза  ее  глядели  на  подругу  с  равнодушием.
 Они  уже  прошли  сквозь  тяжелые  двери  со  стражем  в  виде
престарелой  нянечки  и  очутились  на  широком  дворе  под  тенью
старых  вязов.  Дорога  вела  мимо  больничного  корпуса,  сложен¬
ного  из  старого  красного  кирпича,  спускалась  к  пересохшему
пруду  и  выходила  на  солнцепек  к  воротам.  Было  жарко.
 —  Плакать  бессмысленно,  —  продолжала  Маргарита  Алек¬
сандровна  тем  же  тусклым  голосом,  когда  они  миновали  пруд.  —
Я  много  думала  об  этом  и  пришла  к  заключению:  слезы  не
облегчают.
 —  Но  что  тогда  делать?  —  пылко  воскликнула  Нина,  стре¬
мясь  растеребить  подругу.  —  Сколько  страданий  было  и  есть
кругом.  Если  бы  ты  знала,  сколько  я  нагляделась  в  саратов¬
ском  госпитале,  когда  поехала  к  отцу.  Три  раза  ему  резали
ногу,  с  каждым  разом  выше  и  наконец  под  корень...  десять  не¬
дель  он  лежал  недвижимо.  А  в  палате  восемь  человек,  почти
все  такие  же,  как  они  на  меня  смотрели...  Если  бы  ты  знала.
 —  Ты  повторяешься,  —  бесчувственно  перебила  Маргарита
Александровна.  —  Я  знаю.  Ты  уже  писала  об  этом.
 —  Если  я  говорю  об  этом,  —  возразила  Нина,  —  то  только
потому,  что  мы  победили.  Несмотря  на  все  наши  страдания...
Мы  победили  и  потому  должны  жить.
 —  Я  знаю,  —  повторила  Маргарита  Александровна.
 Нина  надула  губы  и  умолкла.
 Остановка,  душный  набитый  трамвай,  пересадка,  оживлен¬
ная  толчея  перекрестков  —  всю  дорогу  до  дома  они  отчужденно
молчали.
 Но  забвенья  не  может  быть,  пока  продолжается  жизнь.  Они
вошли  в  комнату,  оставленную  почти  три  месяца  назад,  и  Мар¬
гарита  Александровна  первым  же  взглядом  увидела  недошитые
распашонки,  забытые  в  старом  кресле.  Невольные  спазмы  сда¬
вили  ее  горло.  Она  схватила  распашонки,  слезы  сами  собой  брыз¬
нули  из  глаз.
 Впервые  за  много  месяцев  заплакала  Маргарита  Александ¬
ровна,  и  то  были  целительные  слезы,  так  необходимые  ее  оску¬
девшим  глазам.
 —  Почему  происходит  то,  чего  нельзя  изменить?  —  говорила
сквозь  слезы  Маргарита  Александровна,  комкая  распашонки.  —
Отчего  так  несправедливо  устроен  мир?  У  меня  был  маленький,
85

кожа  синюшного  цвета,  он  задохнулся,  не  получив  права  на
жизнь.  У  меня  был  муж,  его  убили  на  великой  проклятой  войне,
мама  тоже  от  войны  умерла.  У  меня  был  старший  брат,  его
загнали  в  такое  далекое  место,  что  он  пропал  безвестно.  А  сама
я?  Разве  я  есть?  Я  теперь  тоже  без  вести  пропавшая.  Толь¬
ко  отчего  все  это  мне  одной  досталось,  все  пулеметы  бьют  в
меня...
 —  Мы  не  смеем  поддаваться  нашему  горю,  —  увлеченно  пе¬
ребила  Нина.  —  Мы  должны  жить  и  радоваться  жизни.  Тебе
необходимо  сегодня  же  позаботиться  о  карточках,  иначе  ты
умрешь  с  голода.  Взбодрись,  Ритуля,  дай  я  уберу  эти  вещи,  так
будет  лучше...
 —  Он  жил  всего  один  день.  —  Маргарита  Александровна
перестала  плакать,  но  распашонки  не  отдавала.  —  А  я  даже
не  могла  дать  ему  грудь,  хотя  только  к  этому  и  стремилась,
не  ведая  о  том,  что  его  уже  нет.  Я  плохо  помню,  но  это  было
ужасно...  это  было  как  узкая  черная  дыра,  в  которую  я  падала
бесконечно  и  все  глубже  и  никак  не  могла  достигнуть  дна.
По-моему,  я  впервые  пришла  в  себя  в  День  Победы.  И  за  все
это  время  я  не  могла  выжать  из  себя  ни  одной  слезинки.
 Нина  живо  подхватила:
 —  А  я  провела  этот  день  с  отцом,  его  готовили  к  очеред¬
ной  операции...
 —  Боже,  как  они  плясали  в  этот  день,  я  смотрела  на  них
и  ничего  не  понимала.  Ты  видела  эти  вязы  в  саду?  Они  только
что  распустились.  И  все  женщины  из  нашего  отделения  высы¬
пали  за  ограду  и  принялись  плясать.  Все  были  тронутые,  у  кого
мужа  убило,  у  кого  что...  Но  они  все  равно  плясали.  Плясали
со  слезами  на  глазах.  Рыдали  и  плясали.  Одна  забилась  в  исте¬
рике,  а  после  снова  пустилась  в  пляс,  это  было  жутко,  я  не
могла  смотреть,  опять  провалилась  в  свою  дыру..,
 —  На  воле  тоже  плясали,  —  перебила  Нина.  —  В  этот  день
все  словно  сошли  с  ума  от  радости.  А  что,  говорят,  творилось
на  Красной  площади...  Наше  горе  не  должно  отлучать  нас  от
всенародного  ликования.
 —  Я  завидую  твоей  ясности.  —  Маргарита  Александровна
оставила  наконец  распашонки.  Первый  порыв  ее  прошел,  и  она
снова  ушла  в  себя.
 Нина  сунула  распашонки  в  комод,  подошла  к  столу.  Там
стояла  вздувшаяся  банка  свиной  тушенки,  которой  Сухарев
придавил  письма.
 —  Придется  выбросить,  жаль.  Килограммовая,  надо  было
мне  зайти  за  нею.  Я  уберу  твои  письма...  Смотри,  там  тоже
письмо...
 —  Зачем  оно  теперь?  —  безразлично  отозвалась  Маргарита
Александровна.  —  Ведь  все  равно  убит,  убит...
 Под  дверью  в  самом  деле  было  подсунуто  письмо,  сложен¬
ное  треугольником.  Нина  подошла,  подняла  письмо  и  вздрог¬
нула.
 86

—  Это  же  от  Володи,  —  с  упреком  прошептала  она,  —
смотри,  какое  толстое...
 —  Оставь,  я  прочту  потом,  —  строго  ответила  Маргарита
Александровна  и  принялась  за  узелок,  принесенный  из  больни¬
цы.  Там  оказались  стоптанные  туфли,  пальто  и  халат,  в  кото¬
ром  Маргариту  Александровну  унесли  санитары.  Нина  мгновен¬
но  переключилась  и  хлопотливо  помогала  подруге:  надо  поме¬
рить,  придется  ушить,  но  это  несложно,  вещь  совсем  новая,  не
выбрасывать  же  ее...
 Маргарита  Александровна  извлекла  из  кармана  халата  за¬
писку  и  с  недоумением  пожала  плечами.  Нина  завладела  за¬
пиской.
 «Дорогая  Маргарита  Александровна!  Скорее  выздоравливай¬
те.  Поздравляю  с  рождением  сына.  Мне  врач  сказал,  все  будет
нормально,  организм  здоровый,  так  что  волноваться  особо  не¬
чего.  Посылаю  продукты  из  коммерческого  гастронома,  чтобы
для  поправки.  Относительно  хвоста  тоже  не  беспокойтесь,  я  уже
объявился  отцом,  надеюсь,  ты  понимаешь...  Готов  и  официально.
Назовем  его  Володькой  и  дадим  совместное  воспитание,  я-то
уцелею,  жди.  Помнишь  у  поэта?  Тоже,  между  прочим,  Влади¬
мир:  «Лет  до  ста  расти  нам  без  старости».  Писать  мне  на¬
до  на  ту  же  полевую  почту,  но  только  Сухареву  Ивану  Дани¬
ловичу.
 Р.  S.  Спешу  на  фронт  добивать  фашистских  гадов.  Так  что
скорей  поправляйся.  Извини  за  беглость  и  скомканный  почерк.
Привет  от  Ивана».
 —  Это  тот  самый  симпатичный  капитан?  —  спросила  Нина
с  интересом.
 Маргарита  Александровна  снова  пожала  плечами.
 —  Теперь  это  не  имеет  значения.  И  вообще,  это  глупо.  Те¬
перь  мне  некуда  писать...
 —  Ты  чересчур  поспешно  его  осуждаешь.  Он  весьма  сим¬
патичный  и  поступил  благородно.  Он  же  не  мог  знать  того,
что  случилось.
 Маргарита  Александровна  не  успела  ответить:  раздался  зво¬
нок  от  дверей.
 —  Наверное,  это  Вера  Федоровна,  —  быстро  сказала  Нина.  —
Я  говорила  ей,  что  ты  сегодня  выписываешься,  но  у  нее  как
раз  смена.  Сиди,  сиди,  я  открою.
 Маргарита  Александровна  равнодушной  рукой  отбросила  за¬
писку.  Было  слышно,  как  хлопнула  входная  дверь,  послышался
осторожный  стук.  Она  машинально  ответила.
 Дверь  отворилась.  Сначала  в  комнату  просунулся  грубый,
истерзанный  пространством  чемодан,  а  следом  за  ним  и  его
начинающий  тучнеть  владелец.
 —  Не  ждали?  —  сказал  Павел  Борисович.  —  Горячий  при¬
вет  из  солнечной  Ферганы.  Не  хотите  ли  дыньки?
 87

10
 —  А  как  его  убило,  пулей  или  бомбой?
 —  Пулей,  сынок,  обыкновенной  пулей.  Весной  капитан  при¬
езжал  оттуда,  рассказывал  обстоятельства.
 —  Если  пулей,  то  интересно,  какого  калибра?  И  сразу  или
не  сразу?  Я  этого  капитана  видел,  дверь  ему  открывал...  Жал¬
ко,  не  удалось  поговорить  как  следует:  страшно  ли  на  войне,
когда  убивают?
 —  Он  ведь  живой,  не  знает  того.
 —  Интересно  все-таки  было  спросить:  какой  калибр  всего
страшнее?
 —  Мертвому-то  все  равно,  сынок.  Мертвый  уже  ничего  не
скажет,  а  за  него  спросится.
 —  Я  знаю,  страшнее  всего  атомная  бомба,  которую  сбросили
на  Хиросиму.  От  нее  уж  никуда  не  денешься,  такой  огонь.
 —  На  войне  всякая  смерть  огнеродная.
 —  А  такой  вопрос,  тетя  Вера,  вы  не  знаете?  Дядя  Володя
убил  хоть  одного  немца  на  войне?  Он  вам  не  сообщал?
 —  Нет,  Вовочка,  не  скажу.  Кто  ж  о  таких  вещах  про  себя
писать  решится?  Посмотри  на  буфете,  который  час  теперь?
 —  Я  посчитал,  тетя  Вера.  Если  бы  каждый  красноармеец
убил  хотя  бы  по  одному  немцу,  то  войны  давно  бы  не  было.
 —  Война  кончилась,  Вовочка,  зачем  теперь  считаться.  Нем¬
цам  сейчас  тоже,  верно,  несладко,  пусть  и  живые.  Посмотри  там,
сколько  уже  времени.  Что-то  у  меня  глаза  нынче  устали.
 —  Жалко,  что  я  не  успел  подрасти.  Хотел  бежать  на  фронт
сыном  полка,  да  Петька  не  согласился  на  пару.
 Тут  самое  время  сделать  небольшую  паузу,  чтобы  вспомнить
случай  на  тему:  «не  успел  подрасти».  Давно  я  порывался  рас¬
сказать  об  этом  эпизоде,  да  все  не  находилось  повода  и  места.
А  случай  был  чрезвычайный.  И  он  тотчас  вспомнился  мне,  едва
одиннадцатилетний  Вова,  дитя  войны  и  в  то  же  время  сирота
ее,  большой,  как  успели  мы  убедиться,  мастер  по  калибрам,  про¬
изнес  свои  разнесчастные  слова.
 Итак,  произошло  это  той  же  осенью  сорок  пятого  года  в
Москве,  на  территории  Литературного  института  имени  А.  М.  Горь¬
кого,  куда  мы,  тогдашние  студенты,  съехались  после  войны  со
всех  фронтов  и  даже  из  тыла.  Бывшие  мои  однокашники,  ко¬
торые  сейчас  чуть  не  в  полном  составе  плодотворно  трудятся
в  современной  литературе,  не  дадут  мне  соврать,  что  данный
случай  действительно  имел  место  осенью  сорок  пятого  в  Лит-
институте.
 На  переменках  или  после  занятий  мы  дружно  сходились  в
закутке  возле  курилки  и  читали  гениальные  (иначе  мы  их  не
числили)  стихи  собственного  производства.  На  эти  чтения  при¬
бегали  к  нам  молодые  студенты  смежных  вузов,  главным  обра¬
зом  с  филфака.  Очередь  чтения  соблюдалась  строго  —  по  стар¬
шинству  званий:  все  мы  ходили  тогда  в  кителях  и  еще  не
отучились  от  армейской  субординации  (это  уж  потом  иные  по¬
88

шли  ранги).  Но  вот  однажды  вперед  выскочил  нестриженый  юнец
Алик  с  какого-то  там  «фака»,  который  не  был  даже  рядовым.
Тем  не  менее  он  стал  в  соответствующую  позу  и  произнес  соот¬
ветствующим  голосом:
 —  Сегодня  ночью  написал  гениальное...  из  одной  строки.
 И  так  как  никто  не  успел  оставить  его,  он  прочитал  с  тем
же  упоением:
 Я  не  видел  войны  —  повторите!
 Дальнейшее  произошло  само  собой.  Не  успел  восклицатель¬
ный  знак,  замыкающий  стих,  замереть  в  воздухе,  как  чья-то
шинель  уже  оказалась  на  голове  Алика.  Не  сговариваясь,  мы
в  тот  же  миг  окружили  его  и  устроили  темную.  Алик  булты¬
хался,  взвизгивал  —  куда  там.
 —  За  что,  ребята,  за  что?  —  слышалось  из-под  шинели,  по¬
том  и  этот  наивный  возглас  иссяк.  Прозвенел  звонок  на  лекцию,
и  мы  оставили  Алика  на  полу,  вздрагивающего  и  униженного
в  своей  гениальности.
 Мы  были  патриотами  и  писали  про  войну  героические  поэмы
и  стихи,  а  кто-то  из  нас  даже  сотворил  следующую  гениальную
строку:  «Меня  убьют  на  подступах  к  Нью-Йорку».
 За  это  темной  не  устраивали.
 И  вот  мы  снова  в  комнате,  в  которой  уже  побывал  однажды
Иван  Сухарев  (где-то  он  теперь?),  а  сейчас  мирно  беседуют  Вера
Федоровна  Коркина  и  ее  сосед  Вова  Минаев.  За  окном  стемнело,
однако  шторы  не  опущены,  сквозь  запотевшие  стеклу  видны
тусклые  огни  Москвы.  Вере  Федоровне  больно  и  сладостно  вести
разговоры  о  погибшем  сыне,  хотя  после  таких  разговоров  кру¬
жится  голова  и  слабеют  ноги,  но  скоро  придет  пора,  когда  мож¬
но  будет  встать  и  позвонить  Риточке.  В  этом  теперь  цель  ее
жизни:  слышать  голос  несбывшейся  невестки,  заботиться  о  ней,
давать  советы  и,  разумеется,  вспоминать.  Вера  Федоровна  при¬
ходит  с  работы  около  четырех,  а  Рита  возвращается  из  инсти¬
тута  после  шести,  и  эти  два  с  половиной  часа  являются  самыми
пустыми  в  жизни  Веры  Федоровны.  Полчаса,  а  если  повезет,
даже  час,  ей  удается  израсходовать  на  скудные  тогдашние  ма¬
газины  и  столь  же  скудную  готовку,  потом  наступает  пустота
ожидания.  Но  сколько  раз  уже  бывало,  что  она  не  могла  до¬
терпеть,  спешила  к  телефону  и,  с  трудом  набрав  в  сумраке  ко¬
ридора  нужный  номер,  натыкалась  на  вежливо-жестокосердный
ответ.
 Так  и  нынче  вышло.  Ей  зачуялось,  что  Риточка  вернулась,
и  Вера  Федоровна  не  выдержала.  Уже  по  долгим  гудкам  она
поняла,  что  ошиблась,  но  не  было  сил  положить  трубку  и  пе¬
реждать.
 Наконец  там  щелкнуло.
 —  Маргариты  Александровны  нет  дома,  —  ответил  тот  са¬
мый  жестокосердный  голос.
 —  Здравствуйте,  Павел  Борисович,  —  униженно  сказала  Ве¬
89

ра  Федоровна.  —  Неужели  ее  еще  нет?  Передайте,  пожалуйста,
Риточке,  что  я  звонила.  Пусть  она  перезвонит  мне,  скажите  ей.
 —  Разумеется,  Вера  Федоровна,  передам.  Надеюсь,  ничего
чрезвычайного?  Хорошо,  что  вы  позвонили  мне  сегодня.  Я  дав¬
но  намеревался  спросить  у  вас,  Вера  Федоровна.  Не  кажется
ли  вам,  что  в  последнее  время  Маргарита  стала  более  задумчи¬
вой,  может  быть,  даже  печальной?
 Вера  Федоровна  давно  была  готова  к  подобному  вопросу  и
знала,  что  это  лишь  присказочка.  Поэтому  отвечала  как  можно
бодрее:
 —  Что  вы,  Павел  Борисович?  Мне  вовсе  наоборот  кажется:
за  последние  недели  Риточка  стала  энергичнее,  веселее,  с  увле¬
чением  работает  над  рефератом...
 Он  тут  ж  перебил:
 —  Уверяю  вас,  Вера  Федоровна,  вы  ошибаетесь.  У  вас,  есте¬
ственно,  нет  такой  возможности  наблюдать  Маргариту,  как  у
меня.  И  я  вижу  ее  печаль  и  даже  тоску,  особенно  по  вечерам.
Вы,  вне  всякого  сомнения,  понимаете,  что  пребывание  в  таких
заведениях  не  может  пройти  бесследно.  И  я  прямо  хотел  ска¬
зать  вам.  Поверьте,  я  ничего  не  могу  иметь  и  не  имею  против
вас,  я  понимаю  горечь  ваших  утрат  и  глубоко  сочувствую  им,
но  речь  в  данном  случае  идет  о  здоровье  моей  супруги,  я  обя¬
зан  стоять  на  страже...  И  я  пришел  к  твердому  убеждению,
что  она  становится  особенно  подавленной,  поймите  меня  пра¬
вильно,  я  повторяю,  после  разговоров  и  встреч  с  вами.  Не  мо¬
жет  быть  иного  мнения,  именно  эти  разговоры  травмируют  ее,
поймите  меня,  а  вместе  с  тем  и  ее...  Она  должна  забыть  о  том,
что  случилось.
 —  Но  воспоминания-то  сахарны,  —  отозвалась  Вера  Федо¬
ровна  с  замиранием  в  сердце,  заслышав  звонок  над  входной
дверью  и  поняв,  что  это  к  ней.
 —  Не  говорите  так,  Вера  Федоровна,  —  снова  перебил  он,
но  она  уже  слушала  вполуха:  звонки  продолжались,  дошли  до
пяти  и  остановились.  Щелкнул  замок,  открываемый  соседкой.
 —  Хорошо,  Павел  Борисович,  —  сказала  Вера  Федоровна,
напряженно  вглядываясь  вдоль  коридора,  —  я  подумаю  над
вашими  словами...
 Из  темноты  коридора  показалась  Маргарита  Александровна,
свежая  после  улицы,  высокая  и  тонкая  от  длинного  темного
пальто,  глаза  сверкают  голодной  тоской  ожидания  —  вот  ка^
кими  они  теперь  стали,  эти  глаза.  Вера  Федоровна  приложила
палец  к  губам,  давая  знак.
 —  С  ним?  —  Маргарита  Александровна  остановилась,  не¬
терпеливо  скривив  губы  и  наблюдая,  как  Вера  Федоровна  за¬
кругляется  и  кладет  трубку.  —  Я  сейчас  не  стану  ему  зво¬
нить.
 Они  расцеловались,  сойдясь  на  проходе.  Обе  счастливо  воз¬
буждены  ожиданием  встречи,  которое  наконец-то  сбылось.
 —  У  нас  языкознания  не  было,  —  поспешно  говорила  Мар¬
гарита  Александровна,  двигаясь  первой  по  коридору.  —  Забе¬
90

жала  в  магазин,  отоварилась  на  мясо  и  жиры,  селедку  удалось
достать,  сейчас  ее  почищу...
 Суматошно  и  радостно  перебивая  друг  друга,  помогая  и  ме¬
шая,  натыкаясь  руками  на  руки,  обмениваясь  взглядами  и  даже
перемигиваясь,  суетясь  между  столом  и  буфетом,  они  творили
свой  немудреный  предстоящий  пир.  Наконец,  Вера  Федоровна
торжественно  наполнила  чарки:  их  было  четыре.
 —  Чтобы  не  последняя,  —  сказала  она.  —  За  Петра.  За  Во¬
вочку.  Никого  у  нас  теперь  не  осталось.
 —  Да,  не  осталось,  —  самозабвенно  повторила  Маргарита
Александровна.  —  Он  убит,  он  убит.
 —  Он  погиб  беззвонной  смертью...
 —  Он  убит,  убит,  убит...
 11
 Уважаемая  Маргарита  Александровна!
 Не  получив  ответа  на  предыдущее  письмо,  пишу  также  пото¬
му,  что  у  меня  переменился  адрес.  Я,  конечно,  понимаю,  что  не
достоин  ваших  страданий,  вы  ведь  по-столичному  страдаете,  а
мы  провинциалы.  Могли  бы  хоть  ответить,  что  не  желаете  со
мной  знаться,  по-честному  было  бы.  Я  солдат,  привык  смотреть
в  лицо  правде  и  смерти.
 Убедительно  прошу  ответить,  ибо  речь  идет  не  обо  мне,  а
о  вашем  покойном  муже  и  моем  лучшем  боевом  друте,  неза¬
служенно  и  героически  погибшем  в  расцвете  лет.  Майор  Дробы¬
шев  из  комендатуры  расписывал,  какие  они  бывают,  столичные
штучки,  просто  не  хочется  верить,  за  что  мы  боролись  и  поги¬
бали?  А  я  в  настоящее  время  занимаюсь  списочным  составом
второй  роты  315-го  немецкого  пехотного  полка,  который  оборо¬
нял  известный  вам  населенный  пункт  Визендорф,  где  был  убит
мой  друг.  Осенью  я  два  месяца  проработал  помощником  комен¬
данта  в  городке  Мариенштадте  и  там  наткнулся  на  эти  доку¬
менты.  При  мне  имеется  хороший  переводчик  (не  переводчица),
и  сам  совершенствуюсь  в  языке,  словом,  разобраться  сумели.
Вторая  рота,  второе  пулеметное  отделение.  Они  как  раз  сидели
в  тех  каменных  сараях  и  били  из  пулеметов  по  нашим  отваж¬
ным  солдатам  и  офицерам.  У  меня  уже  отобраны  три  кандида¬
туры,  розыском  которых  занимаюсь,  двое  из  них  находятся  в
нашем  плену,  а  третий  сам  убит.  Пришлось  проявить  красно¬
армейскую  находчивость,  особое  подозрение  имею  на  рядового
Отто  Шумахера.  Уже  послал  запрос  в  Центральное  управление,
в  настоящее  время  ожидаю  от  них  ответа,  как  и  от  вас,  тогда
и  расквитаемся  с  этим  Отто.  Неделю  назад  в  моей  военной  жиз¬
ни  произошли  важные  перемены:  был  срочно  откомандирован
в  советскую  комендантскую  часть  при  Международном  военном
трибунале  в  городе  Нюрнберге.  Едва  приехал,  и  сразу  начался
процесс  над  главными  военными  преступниками  второй  мировой
войны,  о  чем,  вероятно,  вы  уже  прочитали  в  газетах.  Так  что
нахожусь  в  гуще  событий,  о  чем  и  сообщаю.  Вижу  их  всех,  фа¬
шистских  гадюк,  каждодневно,  честное  слово,  смотреть  не  хо¬
чется.  Гуляю  по  берегам  реки  Пегниц,  хотя  загружен  по  службе
с  утра  до  ночи.  Судить  их  будем  крепко,  по-нашему.  Город  раз¬
91

рушен  американской  авиацией,  хорошо  поработали,  но  мосты
уцелели,  равно  как  и  дворец  правосудия.  С  американской  ко¬
мендатурой  у  нас  полный  контакт,  тоже  неплохие  ребята,  одно
слово  —  союзники,  хоть  и  подзадержались  со  вторым  фронтом,
а  теперь  спекулируют  почем  зря,  только  птичьего  молока  у  них
нет.  Если  напишете,  чтобы  достать  вам  какую  тряпку,  чулки
там  или  не  знаю  что,  то  постараюсь,  только  подробнее  распи¬
шите,  какие  именно  и  размеры  —  о  деньгах  не  беспокойтесь.
А  может,  вам  и  про  Володю  неинтересно  будет  узнать,  время
идет,  а  в  Москве  скучать  не  приходится,  иначе  бы  ответили
на  мое  первое  послание,  я  ведь  с  чистой  душой  хотел  и  по-за¬
конному,  но  тоже  свою  гордость  имею  и  без  черемухи  никак
не  могу.  Если  ответите  на  этот  раз,  буду  сообщать  о  результатах
расследования  в  отношении  Шумахера  и  вообще,  а  пока  читайте
в  газетах  про  всех  этих  герингов  и  кейтелей.  Доколе  матери
тужить?  Доколе  ворону  кружить?  Мы  их  пригвоздим!
 С  приветом,  все  еще  уважающий  вас  гвардии  майор  Суха¬
рев  И.  Д.  (достиг  очередного  звания).
 Город  Нюрнберг.  30  ноября  1945  года.
 12
 Визендорфский  процесс  продолжался  много  лет,  возможно,
нескончаемо;  он  и  теперь  далек  от  завершения,  материалы  его
дополняются,  поступают  новые  свидетельские  показания,  обраба¬
тываются  статистические  данные,  ведется  следствие;  проигры¬
вался  десятки  раз  на  трех  языках  в  присутствии  корреспондент¬
ского  корпуса  и  деятелей  кино  плюс  галерея  для  избранной  пуб¬
лики,  а  также  зал  для  свидетелей  и,  само  собой,  скамья  для
подсудимых;  стенограммы,  фото-  и  кинодокументы,  магнитофон¬
ные  записи  содержатся  в  ста  двенадцати  томах  с  приложения¬
ми  —  все  как  у  больших,  и  все  только  мысленно,  и  потому  с
вольнодумством.
 Судья.  Леди  и  джентльмены,  братья  и  сестры!  С  вашего  раз¬
решения  мы  начинаем  наш  исторический  процесс.  Предупреж¬
даю,  чтоб  в  зале  было  по-тихому,  а  кто  кричать  вздумает,  того
самого  в  кутузку.
 Обвинитель.  Друзья  мои!  Мы  собрались  в  этом  зале  во  имя
человеческой  справедливости.  Визендорфский  процесс,  как  вы
уже  убедились,  не  имеет  прецедентов  в  истории  мировой  юрис¬
пруденции.  Все  исторические  процессы,  известные  до  сего  вре¬
мени,  занимались  разбором  массовых  убийств  и  преступлений
против  человечности,  наш  же  Визендорфский  процесс  должен
выяснить  обстоятельства  и  причину  одного  убийства,  совершен
ного  против  одного  человека,  а  именно  Владимира  Коркина.  На¬
помню  вкратце  обстоятельства  дела,  уже  известные  широкой  об¬
щественности.  В  результате  развязывания  второй  мировой  войны
старший  лейтенант  войск  Советской  Армии  Владимир  Петрович
Коркин,  рождения  1923  года,  русский,  образование  среднее  и  так
далее,  был  убит  в  16  часов  12  минут  пополудни  30  марта
1945  года  в  пятистах  метрах  восточнее  Визендорфа.  Следствием
установлено,  что  смерть  нашего  лучшего  друга  В.  Коркина  на¬
92

ступила  от  пули  немецкого  производства,  выпущенной  из  немец¬
кого  орудия  уничтожения,  а  именно  пулемета  «машиненгевер  во¬
семь  дробь  пятнадцать»,  произведенного  в  немецком  же  городе
Дортмунде,  скорострельность  шестьсот  выстрелов  в  минуту,  бьет
как  зверь.  Вышеозначенная  пуля  достигла  шеи  Коркина,  проби¬
ла  сонную  артерию,  в  результате  чего  и  воспоследовала  смерть?
На  месте  убийства  обнаружен  также  автомат  советского  произ¬
водства  с  полным  магазином  неиспользованных  патронов,  что
свидетельствует  о  том,  что  убитый  не  сопротивлялся  и,  следо¬
вательно,  был  убит  самым  варварским  способом,  а  то  бы  он
дал  им  прикурить.  Обвиняемый  Отто  Шумахер,  рядовой  второй
роты  315-го  пехотного  полка,  признаешь  ли  себя  виновным  в
том,  что  выпустил  пулю,  какая  и  произвела  человеческую  смерть.
Отвечай,  фриц  недобитый!
 Обвиняемый  Шумахер.  Господин  председатель,  господа  судьи,
я  не  виновен,  готов  поклясться  перед  богом.  Это  был  кошмарный
бой,  я  до  сих  пор  не  могу  вспоминать  о  нем  без  содрогания.
На  сарай,  где  мы  сидели,  со  всех  сторон  сыпались  мины,  рус¬
ские  атаковали  нас  без  передышки,  мы  даже  не  обедали.  Я  уже
не  верил,  что  выберусь  живым  из  этого  ада.  Я  не  помнил  себя
от  страха,  не  видел,  куда  стрелял.  У  меня  даже  со  штанами  что-
то  случилось,  готов  в  этом  признаться,  только  не  сообщайте
об  этом  моей  Гретхен.  А  русского  офицера,  который,  как  вы
говорите,  ваша  честь,  был  убит  в  этот  день,  я  даже  в  гла¬
за  не  видел,  я  не  хотел  убивать  его.  Я  думаю,  это  была  шаль¬
ная  пуля.
 Обвинитель.  В  штаны  наклал?  Так  и  запишем.  Но  тем  не
менее  ты  стрелял,  гад  фашистский?
 Обвиняемый  Шумахер.  Я  стрелял  потому,  что  таков  был
приказ  обер-лейтенанта  Рисса.  Если  бы  я  не  выполнил  этого
приказа,  первая  пуля  досталась  бы  мне.  Вам  сейчас  хорошо
рассуждать,  гражданин  начальник,  потому  что  вы  никогда  не
имели  дела  с  нашим  обер-лейтенантом,  он  бы  показал  вам  кузь¬
кину  мать.  И  я  честно  скажу:  я  был  счастлив,  когда  русские
наконец  ворвались  в  деревню  и  окружили  нас.
 Защитник.  Многоуважаемый  господин  обвинитель,  господа
судьи.  Прошу  вас  принять  во  внимание  крайне  юный  возраст
моего  подзащитного,  1928  года  рождения,  призванного  в  фолькс-
штурм  этим  мерзавцем  Гитлером.  Мальчику  нет  семнадцати  —
где  это  видано?  где  это  слыхано?  В  силу  всего  этого  мой  под¬
защитный  не  является  ответственным  лицом  в  правовом  отно¬
шении.  До  каких  пор  мы  будем  истязать  младенцев?
 Обвинитель.  Ладно,  запишем  и  это.  Обвиняемый  обер-лей¬
тенант  Вольфганг  Рисе,  именуемый  фон-бароном,  1916  года  рож¬
дения,  кавалер  Рыцарского  креста,  признаешь  ли  себя  виновным
в  том,  что  отдал  приказ,  от  какого  пришел  в  работу  пулемет,
выпустивший  пулю,  которая  произвела  человеческую  смерть?
А  может,  ты  и  сам  стрелял,  собака?
 Обвиняемый  Рисе.  Хайль  Гитлер!  Клянусь,  что  буду  вечно
верен  Адольфу  Гитлеру.  Я  счастлив,  что  исполнил  свой  долг
93

солдата  до  конца  и  не  увидел  позора  моей  родины.  Война  есть
форма  естественного  существования  человека.  На  войне  побеж¬
дают  лучшие  цредставители  человеческой  расы.  Если  бы  не
было  войн,  человечество  погибло  бы  от  биологического  вырож¬
дения...
 Председатель  суда  (перебивая).  Обвиняемый  Рисе,  прошу
говорить  по  существу  дела.  Тут  не  зал  для  митингов,  а  справед¬
ливый  суд  народов.  Словом,  короче.
 Обвиняемый  Рисе.  Я  провел  на  Восточном  фронте  три  года
и  рее  это  время  стрелял  в  русских.  За  это  я  получил  дубовые
листья  к  Рыцарскому  кресту  из  рук  любимого  фюрера.  Я  жалею
лишь  о  том,  что  слишком  мало  убил  этих  русских  свиней.  Не  со¬
бираюсь  оправдываться  перед  вами,  ибо  ваш  суд  есть  наглая
большевистская  пропаганда,  затеянная  каким-то  недобитым  са¬
моучкой.  Вы  неправомочны  судить  прусского  офицера  в  чет¬
вертом  поколении.  А  если  хотите,  то  и  я  скажу.  Насколько  мне
известно,  этот  русский  выкормыш  тоже  был  не  дурак  стрелять
и  убил  немало  представителей  высшей  расы,  за  что  и  получил
награды  из  рук  своих  генералов.  Мы  квиты  с  покойным.  Хайль
Гитлер!
 Голос  из  зала,  К  стенке  его!
 Защитник.  Уважаемые  господа,  вы  прослушали  пламенную
речь  моего  подзащитного  и  тем  самым,  я  верю,  убедились  в  том,
что  он  не  виновен.  Он  же  до  мозга  костей  пропитан  нацистской
пропагандой,  он  же  как  слепой  котенок  не  может  сказать  ни
одного  слова  от  себя,  а  способен  лишь  талдычить  мысли  своих
фюреров.  Поэтому  он  находится  явно  не  на  том  уровне  ответ¬
ственности,  на  котором  можно  предъявлять  обвинение,  и,  сле¬
довательно,  не  виновен.  Кроме  того,  я  прошу  высокий  суд  при¬
нять  во  внимание,  что  мой  подзащитный  лишь  исполнял  приказ
командира  батальона  майора  Кугеля-Фогеля.
 Обвинитель.  Подать  сюда  Кугеля-Фогеля.
 Защитник  (вскакивает).  Прошу  отвести  обвинение  про¬
тив  моего  подзащитного  гражданина  Кугеля-Фогеля.  Дело  в  том,
что  каждое  убийство  на  войне  является  групповым  убийством,
в  котором  объединяются  усилия  всей  нации:  один  выточил  гиль¬
зу,  другой  насыпал  в  нее  порох,  третий  отлил  пулю,  и  только
десятый  нажал  спусковой  крючок.  Если  на  войне,  как  вы  утверж¬
даете,  было  сорок  миллионов  убитых,  то  это  значит,  что  было
по  меньшей  мере  и  сорок  миллионов  убийц.  Но  ведь  не  может
состоять  из  убийц  весь  народ!  Вы  судите  нас  не  по  праву  спра¬
ведливости,  но  по  праву  победителей.  Если  бы  война  заверши¬
лась  иным  исходом...
 Обвинитель  (перебивает).  Это  мы  уже  слышали.  Требую
подать  Кугеля-Фогеля.  Что?  Он  уже  заболел?..
 (Таким  образом,  перед  судом  последовательно  проходит  ве¬
реница  обвиняемых:  командир  батальона,  а  также  полка,  а  так¬
же  дивизии,  а  также  корпуса  и  армии,  а  также  группы  армий,
а  также  их  заместители  и  так  далее,  пока  обвинение  не  доби-
 94

рается  до  вершины  этой  милитаристской  пирамиды,  творящей
смерть  —  Генерального  штаба  ОКБ  *).
 Обвинитель.  Обвиняемый  Вильгельм  Кейтель,  именуемый  в
прошлом  фельдмаршалом,  признаете  ли  вы  себя  виновным  в
том,  что  отдали  приказ  «Германия,  огонь!»,  в  результате  кото¬
рого  были  приведены  в  действие  все  огнестрельные,  огнеметные
и  огнедышащие  приборы  вверенной  вам  армии,  в  том  числе  и
пулемет  номер  2800613,  от  работы  какового  30  марта  1945  года
в  районе  Визендорфа  последовала  смерть  русского  офицера  Вла¬
димира  Коркина?
 Обвиняемый  Кейтель  (подносит  к  глазам  монокль).
В  предъявленном  мне  обвинении  не  виновен.  Разрешите,  в  свою
очередь,  задать  вам  вопрос,  господин  так  называемый  обвини¬
тель:  где  находится  эта  вышеупомянутая  деревенька  Визендорф?
Я  уверен,  что  никогда  не  слышал  такого  названия,  оно  никогда
не  фигурировало  в  сводках  Генерального  штаба  ОКБ,  который
я  имел  честь  возглавлять.
 Председатель  суда.  Вопрос  отводится  как  риторический.  Гео¬
графию  надо  лучше  изучать.
 Голос  из  зала.  Нечего  с  ним  чикаться.  На  крюк  его!
 Обвиняемый  Кейтель.  Тогда  разрешите  такой  вопрос,  госпо¬
дин  председатель.  Кем  был  этот  русский  офицер,  я  плохо  рас¬
слышал,  как  его  звали,  Коркиц?
 Обвинитель.  Владимир  Коркин,  а  то  уши  могут  прочистить.
 Обвиняемый  Кейтель.  Он  имел  звание  генерала?  Командовал
фронтом  или  армией,  да?  Как  может  фельдмаршал  отвечать  за
смерть  какого-то  офицеришки?
 Обвинитель.  А  мы  вот  и  покажем,  как  может.  Он  был  чело¬
веком,  или  тебе  этого  мало?
 Председатель  суда.  Прошу  обвинение  также  не  отклоняться
от  существа  вопроса.
 Обвинитель.  Я  повторяю,  ваша  честь,  был  злодейски  убит
человек,  не  имеет  значения,  какого  звания.  Убит  человек  —  что
может  быть  преступнее?  И  я  обвиняю  в  этом  убийстве  В.  Кей¬
теля.  Вы  когда-нибудь  видели  фельдмаршала,  висящего  на  крю¬
ке  для  мясных  туш?  Так  мы  доставим  вам  такое  удовольствие.
Вот  мы  сейчас  свидетелей  призовем:  мать  убитого  и  его  вдову.
 Защитник.  Я  протестую,  господин  обвинитель.
 Обвинитель.  Хотел  бы  я  знать,  на  каком  таком  основании?
Защитник.  Мать  погибшего  лишилась  на  войне  мужа,  сыно¬
вей.  Вдова  потеряла  мужа,  старшего  брата.  Поэтому  их  свиде¬
тельство  не  может  быть  объективным:  они  слишком  задеты  вой¬
ной  и  поэтому  не  в  состоянии  определить  правильные  критерии
или  указать  исход  для  правосудия.
 Обвинитель.  Протест  отклоняется.  Ввести  свидетельниц.  Вера
Федоровна  Коркина,  1895  года  рождения,  что  вы  можете  заявить
по  данному  делу?
 *  О  К  В  —  Верховное  командование  вооруженных  сил  Гер¬
мании.
 95

Вера  Федоровна.  Он  погиб  беззвонной  смертью...
 Обвинитель.  Свидетельница  Маргарита  Александровна  Корки¬
на,  1923  года  рождения,  ваше  слово.
 Маргарита  Александровна.  Он  убит,  он  убит...
 Обвинитель.  Маргарита  Александровна,  прошу  вас  ответить
на  вопрос:  что  вы  предлагаете  сделать  с  обвиняемым?
 Защитник.  Я  протестую  против  такого  лобового  вопроса.  Ме¬
ру  пресечения  в  состоянии  определить  лишь  суд...
 Обвинитель.  Протест  отклоняется.  Свидетельница  Коркина,
повторяю  вопрос:  что  с  ним  сделать?  Как  вы  скажете,  так  и
будет.
 Маргарита  Александровна.  Он  убит,  он  убит...
 Вера  Федоровна.  Он  погиб  беззвонной  смертью.
 Защитник.  Вы  сами  убедились,  господа  зрители,  что  досточ¬
тимые  свидетельницы,  проходящие  по  данному  делу,  настолько
поглощены  своим  горем,  что  не  в  состоянии  дать  правильной
оценки  происходящему.  Да,  они  пострадали  в  результате  второй
мировой  войны,  они  несчастны,  мы  все  сочувствуем  их  горю.
Но  ждать  от  них  справедливости,  это,  извините,  юридический
нонсенс.  Не  горе  является  советником  справедливости,  но  разум.
 Обвинитель.  Вам  слова  не  давали,  господин  защитник  хоро¬
ший.  Продолжим  слушание.  Слово  имеет  обвиняемый.
 Обвиняемый  Кейтель  (судорожно  вскидывает  мо¬
нокль).  Еще  раз  заявляю  о  своей  невиновности.  Война  сурова,
она  не  может  существовать  без  жертв.  Точно  так  же  и  я  не  в
состоянии  отвечать  за  последствия  каждого  выстрела.  Как  вам
известно,  ОКБ  не  занимается  работой  отдельных  огнестрельных
единиц.  Мы  стрелки  на  карте  рисуем,  от  наших  стрелок  еще
никто  не  погибал.  К  тому  же  я  солдат,  этим  сказано  все£.
 Помощник  судьи.  Небось  во  время  войны  не  величал  себя
солдатом.
 Обвинитель.  Позвольте  узнать,  чью  же  волю  вы  исполняли?
 Обвиняемый  Кейтель.  Главнокомандующего  А.  Гитлера.
 Защитник.  Господин  председатель,  я  должен  дать  пояснения.
Принцип  фюрерства  являлся  высшим  государственным  принци¬
пом  национал-социалистической  Германии.  Повиновение,  бездум¬
ное,  нерассуждающее  повиновение  сделалось  национальной  чертой
немецкого  народа.  А  народную  черту  нельзя  считать  основой
для  обвинения.  Прошу  занести  мое  заявление  в  протокол,  так
как  в  настоящий  момент  мы  создаем  исторический  прецедент
об  ответственности  за  групповое  убийство  на  войне,  что  будет
иметь  крайне  нежелательные  последствия  для  всех  войн,  могу¬
щих  возникнуть  в  ближайшем  и  отдаленном  будущем.  А  то  что
же  выходит?  Начнется,  не  дай  бог,  война  в  каком-нибудь  Вьет¬
наме,  убьют  там  какого-нибудь  вьетнамца,  а  отвечать  за  это
будет  его  высочество  американский  президент.  Ловко  это  у  вас
получается.
 *  Именно  так  оправдывался  Кейтель  на  Нюрнбергском  про¬
цессе  (п  р  и  м  е  ч.  а  в  т.).
 96

Обвинитель.  Уважаемый  господин  председатель,  досточти¬
мые  господа  судьи.  В  процессе  нашего  многодневного  и  кропот¬
ливого,  черт  бы  его  побрал,  разбирательства  перед  нами  прошла
целая  галерея  убийц  от  рядового  до  фельдмаршала,  и  все  они
с  одинаковым  единодушием  твердили  о  своей  невиновности  и
непричастности  к  убийству  старшего  лейтенанта  В.  Коркина.  Что
же  получается?  Убийство  совершено,  но  убийцы  не  оказалось,
он  как  бы  отсутствует  в  природе.  Соответствует  ли  данное
утверждение  истине?  Об  этом  смешно  спрашивать.  Я  утверж¬
даю  —  нет!  —  ибо  был  выстрел.  Нет!  —  ибо  есть  труп  убитого,
ибо  Гитлер  не  унес  всю  вину  в  могилу,  ибо  не  может  одна  воля
уничтожить  все  живое,  а  один  палец  нажать  все  спусковые  крюч¬
ки.  Теперь  они  прикидываются  невинными  ягнятами...  Можете
сказать  свое  последнее  слово,  подсудимый.
 Обвиняемый  Кейтель.  Трагедия  состоит  в  том,  что  то  лучшее,
что  я  мог  сделать  как  солдат:  повиновение  и  верность  —  было
использовано  для  целей,  которые  нельзя  было  распознать.
 Обвинитель.  Вот  как  он  теперь  запел...  А  что  можешь  ска¬
зать  в  свое  оправдание  ты,  подсудимый  А.  Гитлер,  именуемый
в  прошлом  рейхсканцлером,  а  также  величайшим  полководцем
всех  времен  и  народов  и  являющийся  по  сути  демоном  зла,  ве¬
личайшим  сатаной  и  паскудой,  убийцей  номер  один,  —  при¬
знаешь  ли  себя  виновным  в  смерти  русского  офицера  Владимира
Коркина?
 Убийца  1  (воссоздаваясь  по  частям  из  пепла).
Зиг  хайль!  Немецкий  народ  оказался  недостойным  меня.  Меня
предали  мои  генералы.  Если  бы  не  они,  я  выиграл  бы  эту  вой¬
ну,  и  царство  «третьего  рейха»  воцарилось  бы  на  земле.  Но  я
должен  заявить:  хорошо  стреляет  тот,  кто  стреляет  первым.  И  во¬
обще  нашли  из-за  чего  разводить  канитель.  Люди  быстро  вос¬
станавливаются,  попомните  мои  слова.  Зиг  хайль!  (Совершает
фашистский  жест  и  растворяется  в  парах  бензинового  пламени.)
 Обвинитель  (обращаясь  к  председателю).  Прошу
высокий  суд  слова  этой  паскуды  в  протокол  не  заносить,  ибо
данные  высказывания  являются  насквозь  милитаристскими  и  мо¬
гут  быть  использованы  последующими  политическими  деятелями,
что  крайне  нежелательно  для  истории  будущего.
 Помощник  судьи.  Суд  удаляется  на  совещание.
 Председатель  (зачитывает  приговор).  Именем  высшей
справедливости  Визендорфский  военный  трибунал,  учрежденный
постановлением  студента  второго  курса  исторического  факуль¬
тета  Ивана  Сухарева,  заслушав  дело  по  обвинению  в  убийстве
его  лучшего  фронтового  друга  старшего  лейтенанта  Владимира
Коркина,  а  также  рассмотрев  вышеозначенные  дела  на  убийц
(поименный  список  прилагается)  и  учитывая  при  этом  степень
виновности  и  уровень  ответственности  каждого,  выносит  свой
решительный  приговор:
 Рядовой  Отто  Шумахер,  1928  года  рождения,  приговаривается
к  шести  годам  покаяния  в  лагерях  военнопленных  на  северных
территориях  страны-победительницы,  после  чего  ему  разрешает-
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2 	97

ся  отбыть  на  родину  и  приступить  к  строительству  мирной
жизни.
 Обер-лейтенант  Вольфганг  Рисе  приговаривается  к  пуле  ка¬
либра  7,62  миллиметра,  выпущенной  из  русского  автомата  (дан¬
ный  приговор  выносится  посмертно  после  приведения  его  в  ис¬
полнение  неизвестным  солдатом).
 Прочие  убийцы  по  делу  приговариваются  к  тем  последстви¬
ям,  на  которые  были  обречены  в  результате  войны,  как-то:  пле¬
нение,  смерть  на  поле  брани,  проверка  в  специальных  лагерях
и  другие  меры  пресечения.
 Фельдмаршал  Кейтель  и  его  дружки  по  скамье  подсудимых
за  преступления  против  человечности,  что  в  конечном  итоге
привело  к  смерти  старшего  лейтенанта  Коркина  и  миллионов
других  людей,  приговариваются  к  смертной  казни  через  повеше¬
ние.  Тело  его  сжечь  и  прах  развеять  тайно,  чтобы  никто  из
живущих  не  знал,  где  находятся  эти  мерзкие  останки.
 Преступник  номер  один  Адольф  Гитлер  за  те  же  преступле¬
ния,  а  также  за  развязывание  агрессивной  войны,  а  также  за
расовые  преступления,  а  также  прочее  и  прочее  приговаривается
(посмертно)  к  крысиному  яду  и  двум  канистрам  бензина,  по¬
требным  для  сожжения  данного  тела.
 Приговор  окончательный  и  обжалованию  не  подлежит.
 На  этом  деятельность  Визендорфского  трибунала  временно
приостанавливается  вплоть  до  возникновения  новых  обстоятельств
по  данному  делу.
 Исполнено  в  Визендорфе  и  вдали  от  него  на  трех  языках  в
трех  идентичных  экземплярах.  10  декабря  1948  года.
 Спасибо  за  внимание!
 Председатель  суда,  помощник  судьи,  обвинитель,
защитники,  за  обвиняемых,  за  свидетелей,  секретарь
суда,  голос  из  зала  —  за  всех  Сухарев  И.  Д.
 13
 Скользим  по  орбите  памяти,  виток  за  витком.  У  каждого  своя
звезда,  своя  орбита,  но  время  от  времени  совершается  непред¬
виденная  стыковка.  Тогда  рождается  вспышка  памяти,  выхва¬
тывающая  из  темноты  забвения  лицо  или  жест,  освещающая
слово...  Наверное,  я  зря  рассказал  вам  о  том  давнем  процессе,
бесследно  отзвучавшем  на  подмостках  истории.  А  письмо  вооб¬
ще  не  дошло  —  и  прекрасно.
 Вижу  вашу  улыбку  —  поделом  мне  за  это.  Но  вправе  ли
мы  отрекаться  от  собственного  прошлого?  Что  вы  сказали?
Не  слышу.  Как  жаль,  что  я  ушел  от  вас,  не  договорив.
 Если  два  тела  расходятся  после  расстыковки  в  противопо¬
ложные  стороны  со  скоростью  звука,  им  никогда  не  докричаться
друг  до  друга.  Ибо  в  этом  случае  голос  остается  на  месте  —
он  безмолвен.  Только  наша  память  способна  нас  соединить.
 О  чем  это  я?  Прошлое  умрет  с  нами,  если  мы  не  вручим
98

его  будущему.  Руки,  в  которые  мы  передаем  свой  памятный
свиток,  должны  быть  добрыми  и  чистыми.
 Спасибо  вам,  Рита,  за  то,  что  вы  уже  сказали  мне  и  что
еще  скажете.  С  вашей  помощью  из  захолустья  памяти  я  вы¬
брался  на  ее  центральный  проспект,  ведущий  прямо  к  Вечному
огню.  Мы  встретились  почти  случайно,  но,  в  сущности,  неиз¬
бежно,  как  те  протоколы,  которые  я  привез,  не  ведая  о  том,
кому  их  везу.  И  снова  я  утвердился:  наше  будущее  зависит  от
нашей  верности  прошлому.
 Всегда  ли  мы  бережливы  к  нему?  Обращаемся  с  ним  по  соб¬
ственной  прихоти:  приукрашиваем,  очерняем,  в  зависимости  от
директив  настроения.  Можем  приспособить  его  на  потребу  дня  —
к  чему  этот  сиюминутный  компот?  В  мире  меняется  все,  что
есть,  кроме  того,  что  уже  было!  Прошлое  неподвластно.
 Прожитые  годы  перемешаны  в  памяти,  как  карты  в  колоде.
Что  вам  угодно?  Шестерка  треф:  дальняя  дорога  и  казенный
разговор.
 Дорога  отдана  нам  для  размышления  и  (добавочно)  для  прео¬
доления  пространства.  Казенный  разговор  будет  по  телефону,
едва  я  приземлюсь.
 Правильно  ли  я  прорастал  из  самого  себя?  Побеги  сами
стали  корнями.  Но  все  ли  в  рост  пошло?  Не  случилось  ли  по
дороге  вредной  селекции  —  не  тот  черенок  привили?  Заботился
больше  о  корневой  системе,  нежели  о  плодах,  все  думал:  успею,
плоды  созреют  сами.
 Итак!
 Как  пишется,  про  него  можно  сказать:  он  рано  остался  си¬
ротой  и  потому  был  лишен  предрассудков  собственного  проис¬
хождения.  Ничто  не  тормозило  его  чистую  ищущую  душу.  А  тут
война.  Так  давайте  же  и  спишем  на  войну  все,  что  нам  сейчас
не  по  душе,  составим  ну  хотя  бы  иной  вариант  письма,  более
приемлемый  для  истории  наших  отношений.
 Оправдываться  еще  рано,  ведь  я  едва  приступил  к  воспо¬
минаниям.
 ...Готика  лежала  в  развалинах,  имперский  стадион  обескров¬
лен  и  пугающе  пуст.  Потребовалось  20  миллионов  жизней,  что¬
бы  опустошить  этот  стадион.  И  вот  я  выхожу  на  арену.  Два¬
дцатидвухлетнего  парня  берут  за  шкирку  и  приказывают:  «По¬
лучай  роту.  Стереги!»  На  год  попал  в  центр  мировой  истории,
а  скука  той  службы  оказалась  вполне  провинциальной:  посты,
разводы,  котловое  довольствие.
 Вот  и  придумал  себе  дело  в  перерыве  между  двумя  карау¬
лами.
 Но  разве  может  чувствовать  растение  свой  рост?
 Есть  итоги,  а  есть  плоды.  Первые  могут  быть  без  вторых.
Разница  между  ними  та:  плоды  мы  пожинаем  для  нового  вос¬
производства,  итоги  складируем  в  архиве  прошлого  за  полной
их  бесполезностью.  Итог  подводит  черту,  тогда  как  плод  продол¬
жает  развиваться  во  времени.  Но  нам  не  всегда  дано  отличить
плоды  от  итогов.
 99

Хватаю  недозрелый  плод  своею  же  нетерпеливою  рукой.
 Проходят  годы,  становлюсь  добрее  —  но  лишь  не  к  самому
себе.  Я  шире  становлюсь,  и  мысль  моя  без  разрешения  старает¬
ся  вскарабкаться  на  пьедестал,  но  я  гоню  ее  оттуда,  ибо  на
пьедесталах  сплошь  сквозняки.  Вы  жаждете  примера?  Извольте:
проблема  об  ответственности  солдата.  Я  отпускаю  Отто  Шумахе¬
ра  на  волю,  освободим  его  из-под  стражи  прямо  в  зале  суда:
чеши  на  все  четыре  стороны...  Давайте  постараемся  исправить
еще  кое-что.  Зачеркнем  ваши  свидетельские  показания,  столь
заунывно  прозвучавшие  и  лишь  напугавшие  публику.  Призна¬
юсь  честно,  они  из  самых  поздних  наслоений,  так  сказать  верх¬
ний  культурный  слой,  состоящий  сплошь  из  асфальта.  Что  еще?
Сделаем  более  демократичным  непререкаемого  обвинителя,  за¬
менив  дубинку  призывом  к  добру.  Подретушируем  ретивый  голос
из  зала.
 Вот  как  начиналась  и  куда  завела  игра,  та  самая  игра  не¬
скончаемых  мыслей,  не  дающих  уснуть  до  рассвета.  Послевоен¬
ная  тишина  в  Европе  была  такой  придавленной,  что  я  не  на¬
ходил  себе  места.  Освободитель  —  я  спал  в  захваченной  барской
постели,  и  сон  бежал  от  меня.  Вместо  него  являлись  тени  врагов
моих,  я  их  выводил  на  чистую  воду,  пригвождал  к  стенке  фак¬
тами  и  наконец  убивал  очередями  неопровержимых  доводов.
Спасительный  выстрел  завершался  мертвым  сном.  К  сожалению,
это  было  в  ту  эпоху  моей  жизни,  когда  слова,  жесты,  интона¬
ция  опережали  мысль,  лишая  ее  глубины  и  подтекста.
 От  скомканных  ночных  бдений  игра  перешла  к  трезвости
дневных  размышлений,  пошли  в  рост  первые  побеги,  где  мысль
старалась  хотя  бы  догнать  поступок  (жест).
 В  каком  же  году  я  защищался?  На  этот  эпизод  приходится
точная  дата  —  54-й.  Верно,  потому  и  прошла  та  диссертация,
что  была  взращена  на  голодном  послевоенном  пайке  и  глобаль¬
ном  замахе.  И  роману  с  Викторией  шел  третий  год...
 А  теперь,  покаявшись,  давайте  наводить  ретушь  на  прошлое.
Если  мы  не  зафиксируем  ее  в  протоколе,  она  вправе  считаться
не  имевшей  места.
 Начальник  конвоя.  Часовой,  освободите  из-под  стражи  рядо¬
вого  Отто  Шумахера,  убрать  колючую  проволоку,  натянутую  во¬
круг  него.  С  этой  минуты  и  навсегда  ты  свободен,  Отто.  Дай
пять!  Можешь  приступить  к  строительству  новой  жизни.
 Обвинитель.  Пепел  сожженных  и  погибших  взывает.  Но  нет,
он  взывает  не  к  мести,  но  к  справедливости  и  добру.
 Голос  из  зала.  Пусть  ответит  перед  своей  совестью.  Спроси¬
те:  у  него  совесть  есть?
 Защитник.  Разве  совесть  несправедлива?  Мой  подзащитный
Кугель-Фогель  давно  уже  сон  потерял  —  разве  тем  он  не  на¬
казан?
 Ну  как,  лучше?  Во  всяком  случае,  спокойнее.  А  если  гля¬
нуть  с  высоты  сегодняшнего  дня:  точнее  исторически.
 Точнее  даже,  чем  было  на  самом  деле.
 Предлагаю  на  выбор  любой  вариант  прошлого,  ибо  мне  са¬
100

мому  не  надо  перед  ним  притворяться.  Совесть  лучшая  защита
моей  памяти,  и  вспоминать  о  ней  не  надо,  потому  что  она  всегда
во  мне.
 14
 Рано  утром  на  Потылихе  в  четырех  стенах  плачет  Вален¬
тина:
 —  Это  я,  твоя  Валя,  утром  рану  плачу  на  Потылихе  за  тем¬
ным  окном  в  четырех  стенах  на  шестом  этаже.  Сколько  я  жда¬
ла,  сколько  вытерпела?  На  работу  пора,  а  я  встать  не  могу,  сид
моих  нет.  Как  глаза  продеру,  так  в  подушку  ткнусь  и  реву,
И  зачем  я  тебя  отпустила,  не  спросив  куда?  Сын  некормленый
заливается,  ну  и  пусть,  я  же  встать  не  могу.  Мой  возлюбленный
и  мой  суженый  —  как  ушел,  так  и  сгинул.  А  взамен  пришла
та  бумажка  черная,  вот  и  льются  теперь  мои  слезы,  из  рук  все
валится,  спасенья  нет.  Пропечатали  в  бумажке,  что  пропал  ты
без  вести  как  первый  герой,  в  далеком  краю,  на  крутом  бе¬
регу,  но  не  хватит  воды  под  откосом,  чтоб  оплакать  тебя,  это
я,  твоя  Валя,  утром  рану  плачу  на  Потылихе  за  темным  окном
в  четырех  стенах.  Прилетела  черная  пуля,  закопали  тебя  на  кру¬
том  берегу,  палочку  поставили,  а  мне  бумажку  с  печатью  вы¬
дали  в  окошке  —  на  обеспечение,  чтоб  утешилась  я  от  славной
смерти.  И  начались  мои  слезы,  зачем  мне  слава?  Говорила  тебе,
не  лезь  под  огонь,  не  выслуживайся,  береги  свою  Валю  с  По-
тылихи.  Не  послушал  ты,  а  мне  реветь  досталось.  Засохли  кро¬
вавые  твои  бинты  на  могучем  теле  твоем,  неужто  трудно  было
пуле  той  поклониться  или  бежать  от  ворона  злого?  Не  увидел
ты  свою  пулю,  а  мне  теперь  солнца  ослепшего  не  видать  за
стеной,  нет  больше  моченьки,  прямо  в  сердце  та  пуля  вонзается.
Холодно  тебе  в  могиле  стылой,  это  я,  твоя  Валя,  утром  рано
плачу  на  Потылихе  за  темным  окном  в  одинокой  мерзлой  кро¬
вати.  Стоит  та  палочка  без  прозвания  на  крутом  берегу,  ка  к
моя  тоска,  обдувают  ее  ветры  серые,  дожди  полоскают,  не  про¬
честь  на  палочке  ни  числа,  ни  имени,  потому  как  и  палочка  та
есть  пропавшая  без  вести  —  ни  в  какой  стороне,  на  каком
берегу,  если  есть  река,  то  безвестная,  если  есть  гора  —  безымян¬
ная,  лишь  бумажка  черная  осталась,  глаза  бы  мои  на  нее  не
глядели.  А  я  одна  в  четырех  стенах  на  шестом  этаже.  У  стан-
ка-то  за  день  наломаешься,  спины  не  разогнуть,  не  видать  мне
солнца  за  темным  окном.  Не  послушался,  не  сберегся,  обезгодил
себя,  век  теперь  куковать  мне  вдовой,  а  сыну  расти  безотцов¬
щиной.  Висит  черная  бумажка  на  стене,  а  палочку  вешние  воды
смыли,  даже  холмика  не  досталось,  не  спасли  тебя  мои  слезы,
это  я,  твоя  Валя,  утром  рано  плачу  на  Потылихе,  куда  же  мне
теперь  податься?  На  работу  пора,  а  сил  моих  нет,  лифт  не  ра¬
ботает,  и  воды  не  подают  второй  день.  Гришка  Зубов  с  третьего
этажа  ко  мне  опять  подбивается,  ты  теперь  освобожденная,  а
я  ему  от  ворот  поворот.  Холодно  мне  и  пусто,  сколько  я  ждала,
а  в  награду  мне  черное  облако,  кто  теперь  обласкает  груди  мои?
 101

Это  я,  твоя  Валя,  иль  не  слышишь  меня?  Не  придешь  ко  мне,
желанный  и  жаркий,  лада  мой  ненаглядный,  не  прижмешься  но¬
гами  крепкими  к  моим  одиноким  ногам.  Пожелтела  бумажка  от
долгих  лет,  уберу  ее  с  глаз  долой,  век  куковать  мне  вдовой
утром  рано  на  Потылихе  в  четырех  стенах,  утром  рано,  и  в
день,  и  в  вечер,  и  в  ночь  одинокую,  ночь  безвестную,  это  я,
твоя  Валя,  за  темным  окном...
 15
 Кто  заплачет  обо  мне,  когда  меня  не  станет?  Кто  узнает,  что
меня  уже  не  стало?  Человек  уходит  из  жизни  —  куда  уж  даль¬
ше,  и  следа  не  остается.  Без  следа  исчезнувший  —  вот  кто  я
такой.  Лишь  немые  своды  да  тюремный  палач  будут  свидетелями
моего  ухода.  Но,  уверяю  вас,  палач  не  помнит  лица  своей  жерт¬
вы:  нас  много,  а  он  один.  Для  палача  куда  большее  значение
имеет  шейный  позвонок,  на  который  должен  опуститься  нож
гильотины.  Палач  помнит  нас  по  позвонкам,  нашими  шейными
позвонками  мостит  он  свое  будущее.
 —  Имя?  Фамилия?
 —  Поль  Дешан.
 —  Профессия?
 —  Коммивояжер.
 Кто  я?  Как  меня  зовут?  Я  забыл  об  этом.  И  что  наше  имя?
Нас  не  спрашивают,  когда  им  нарекают.  Я  хотел  бы  стать,  ска¬
жем,  Игорем,  а  вынужден  называться  Полем,  и  кто  разберется,
где  подлинник,  где  фальшивка.
 Божоле,  бордо,  кальвадос,  фрамбуаз,  мартини  —  вот  кто  я
такой.  Кабаре,  игорные  и  частные  дома,  оптом  и  в  розницу  —
пребываю  на  дне  общества,  среди  проституток,  сутенеров,  шуле¬
ров.  Несмотря  на  трудности  военного  времени,  торговля  идет
бойко,  я  на  самоокупаемости,  и  Центру  ничего  не  стою.
 А  пропаду  теперь  ни  за  грош.
 —  Место  и  год  рождения?
 —  Намюр,  провинция  Льеж,  1918  год,  10  сентября,  —  ба,
да  мне  сегодня  25  лет.  И  на  этом  жизнь  исчерпала  себя?
 —  Семейное  положение?
 —  Убежденный  холостяк.  Когда  меня  отпустят,  господин  инс¬
пектор?  Меня  ждут  клиенты.
 —  Где  живут  родители?
 И  об  этом  я  должен  забыть.  Я  нигде  не  был  рожден,  нигде
не  буду  похоронен.  У  меня  нет  ни  жены,  ни  отца,  ни  матери,
я  не  видел  их  никогда.
 Кто  заплачет  обо  мне?
 —  Этот  сак  принадлежит  вам?
 —  Он  мой,  вернее,  фирмы,  которую  я  представляю.
 —  Расскажите  о  его  содержимом.
 —  Слушайте  внимательно,  господин  инспектор:
 В  любую  жару  и  прохладу
 Вы  будете  кьянти  рады,
 102

В  страну  расцветающих  грез
Вас  унесет  кальвадос.  —
 Не  правда  ли,  вполне  современно:  сочинил  для  рекламы.  И  знае¬
те,  господин  инспектор,  —  до  клиента  доходит.
 —  Здесь  не  балаган,  отвечайте  на  вопрос,  сколько  бутылок
в  вашем  саке?
 —  Восемь.  Кстати,  они  довольно  тяжелые.  Так  что  не  ду¬
майте,  что  это  легкая  работа.
 —  Что  в  большой  бутылке?  Оранжад?
 Лишь  бы  он  не  раскупорил.  Дикая  глупость:  прятать  зо¬
лото  среди  меди.  На  этом  я  и  попадусь.  А  после  скажут:  «Как?
Вы  не  знаете,  чем  закончилась  вторая  мировая  война?  Ее  про¬
играл  этот  простак  с  Потылихи,  называющий  себя  Полем  Де¬
шаном.  Впрочем,  он  предпочел  погибнуть  безымянным,  и  если
бы  не  случайная  находка  на  старых  пыльных  полках,  миф  до
сих  пор  оставался  бы  лишенным  этой  волнующей  информации».
 —  Оранжад  тоже  принадлежит  вашей  фирме?
 —  Это  моя  бутылка,  господин  инспектор.  Сейчас  так  жарко.
Должен  я  что-нибудь  выпить  —  хоть  иногда.  Если  вам  угодно,
можете  попробовать.  Открывалку  я  всегда  держу  при  себе,  это,
так  сказать,  мое  личное  оружие.
 —  Распишитесь  вот  здесь.
 —  В  чем  я  должен  расписаться?  Это  протокол?
 —  Подписка  о  невыезде.  Вы  не  имеете  права  покидать  Брюс¬
сель.  Три  раза  в  неделю  отмечаться  в  комиссариате.
 —  А  мой  сак?  Я  не  могу  идти  без  сака.
 —  Вещи  останутся  здесь  для  проверки.  Забирайте  свой  оран¬
жад,  если  вы  без  него  обойтись  не  можете  —  и  шагом  марш
отсюда.  Советую  меньше  шататься  по  ночным  кабаре.
 —  Спасибо,  господин  инспектор.  До  свидания,  господин  инс¬
пектор,  а  еще  лучше:  прощайте.
 Нет,  по  мне  еще  рано  плакать.  Я  еще  поживу  на  этом  свете,
прежде  чем  подставлять  шею  под  нож  гильотины.  Вторая  ми¬
ровая  война  не  закончилась,  и  я  участвую  в  сражении.  Ловко
я  их  объегорил  на  оранжаде.
 Он  стоял  на  углу  рю  Петит,  пытаясь  сообразить,  где  выбро¬
сил  его  из  своего  нутра  безглазый  и  тряский  ящик  тюремного
фургона.  Это  был  угрюмый  район,  где  рядом  с  законом  уверен¬
но  соседствовало  его  нарушение,  упрятавшееся  в  узкие  сдавлен¬
ные  дома  прямо  против  комиссариата  и  прикрытое  лишь  кисей¬
ными  занавесками.  Окна  притонов  глядели  на  тюремные  решет¬
ки  —  они  не  могли  существовать  друг  без  друга.  Нарушение
содержало  закон  и  само  процветало  за  счет  его  близорукости.
 День  начинался  с  явной  задержкой  против  расписания,  о
чем  свидетельствовал  поезд,  с  натугой  вползающий  на  виадук.
Распахнулось  окно,  окатывая  ищущим  похмелья  взором  пустын¬
ную  улицу.
 Войны  не  было.  Только  что  война  была,  прокатилась  по  нему
лязгающей  гусеницей  и  обернулась  мирным  грузовиком,  дрес¬
103

сированно  заворачивающим  за  угол,  лишь  бидоны  с  молоком
лязгнули.
 Что  же  я  стою  как  дурак  с  бутылкой  оранжада  в  руках?
Меня  же  за  километр  видать  с  этой  бутылкой,  надо  ее  прикрыть
покровом  привычности.
 Он  пошел  под  виадук,  прорываясь  сквозь  камень  к  центру
города  в  надежде  затеряться  там  в  толчее.  Говорливый  парик¬
махер  в  обмен  на  его  щетину  выложил  ворох  новостей  местного
и  всемирного  значения.  В  городе  участились  облавы,  предска¬
зывают  новые.  Англоамериканцы  высадились  в  Италии  и  взяли
Салерно,  а  немцы  оккупировали  Италию,  как  вы  думаете,  что
это  значит?
 Это  значит,  что  он  должен  торопиться.  В  магазине  он  вы¬
брал  сак,  пестрый  и  безвкусный  до  рвоты.  Внимание  —  безвку¬
сица,  как  жена  Цезаря,  выше  подозрений.
 Теперь  оранжад  прикрыт  достойными  одеждами  и  не  мозолит
глаза.  А  в  дополнение  к  нему  две  бутылки  мартини  и  одна
кальвадоса,  специальный  набор  для  ротозеев.
 По  рельсам  скудной  своей  судьбы  катил  трамвай.  Размахивая
отяжелевшим  саком,  он  вскочил  на  ходу,  проехал  два  пово¬
рота.
 Хвоста  не  было.  Это  означало,  что  вчера  он  попал  в  зауряд¬
ную  облаву,  которая  чешет  под  гребенку,  потому  и  сумел  отде¬
латься  семью  бутылками  горячительных  напитков.
 Сак  привычно  оттягивал  руку.  Позади  четыре  границы,  сотни
километров,  посты,  проверки.  Впереди  завершающая  встреча  —
за  вторым  углом,  и  я  стану  победителем  в  моей  войне.
 Бутылку  по  волнам  швыряло.  Хочу  прибиться  к  тихой  гава¬
ни,  сойти  на  мирный  берег,  посидеть  в  шезлонге,  выпрямив
ноги.
 Вот  и  гавань  моя  —  рю  Шампань,  взбегающая  на  каменный
пригорок  к  скверику.  Один  угол  зафрахтован  фотографией  «Мер¬
курий»,  другой  —  булочной.  Хлеба  или  зрелищ  —  что  предпо¬
честь?
 По  вечерам  «Меркурий»  мрачно  чернеет,  отражаясь  в  потух¬
ших  витринах.  Днем  он  скромен  и  респектабелен.  Истинная  мода
не  нуждается  в  шумихе.  Тот,  кто  хочет  увековечить  себя  в  на¬
зидание  потомству,  знает,  куда  ему  следовать.
 День  обещал  быть  жарким,  возможно,  с  грозой.  Сгустки  зноя
скапливались  на  подоконниках  и  дверных  ручках,  в  скачущих
зайчиках  на  рельсах  и  стеклах.  Редкие  прохожие  спешили  пе¬
ресечь  границу  света  и  тени.  За  спиной  педантично  вызванивал
трамвай,  у  перекрестка  застряли  машины.
 Мирная  жизнь  под  мирный  звонок  трамвая,  а  ведь  она
готова  в  любую  минуту  взорваться.
 Витрина  «Меркурия»  отдана  на  откуп  звездам  кабаре.  Вы¬
строились  по-солдатски  и  давай  задирать  ноги,  это  они  умеют,
бравые  солдаты  любви,  неоднократно  обстрелянные,  бывавшие
под  бомбежками  и  в  окружении,  ходившие  в  штыковую  и  в  тыл
врага.
 104

На  втором  этаже  прилеплен  фальшивый  балкон,  там  подняты
жалюзи  и  сдвинуты  розовые  занавески,  правая  ближе  к  левой,
и  узкая  прорезь,  смещенная  от  центра.  Балкон  в  порядке.
 А  вот  и  первая  звезда  рейха,  Марика  Рокк,  в  белоснежном
вечернем  платье,  которое  как  пух,  готовый  облететь.  Улыбка
звезды,  жест  звезды  —  тут  все  подлинное,  без  дураков,  на  та¬
кую  звезду  смотреть  сплошное  наслаждение.  Нет  ли  еще?  Эта,
пуховая,  висит  в  левом  верхнем  углу,  глаз  обегает  по  периметру
витрины  в  поиске  и  угадывании  очередного  туалета,  но  там,
увы,  пусто.  Закон  симметрии  нарушен.  Вместо  звезды  сияет  смут¬
ное  пятно  картона.
 А  жаль.  Спешить  за  четыре  границы  и  не  увидеть  звезды  —
конечно,  жаль.  И  не  просто  жаль  —  отчаянно  жаль.  Скорей
отсюда,  вверх  по  рю  Шампань,  к  сиротливому  скверику,,  про¬
бившемуся  сквозь  камень.
 Сак  оттягивал  руку  все  сильнее.  На  скамейке  скверика  мож¬
но  собрать  вдруг  рассыпавшиеся  мысли.
 Черт  подери,  этого  никак  не  должно  было  быть.  Внимание!
Не  волноваться,  закон  спокойствия  гласит:  21,  22,  23,  24,  25...
до  тех  пор,  пока  не  успокоишься.
 37,  38,  39,  40...  —  черт  подери,  этак  можно  считать  до  пол¬
ной  безнадежности.  И  сквер  не  помогает,  мне  необходимо  замк¬
нутое  пространство,  чтобы  сдавить  им  голову  и  выжать  хотя
бы  подобие  мысли.
 За  углом  пристроился  бар  «Аполлон»,  на  первый  случай  го¬
дится.
 Ослепительный  парад-алле,  в  котором,  сверкая,  дрожа,  пе¬
реливаясь,  взблескивая,  отражается  вся  вселенная,  наша  и  две
соседних.  Бокалы,  рюмки,  фужеры,  стопки,  фиалы,  стаканы
стройными,  уходящими  за  пределы  видимости  рядами  шеству¬
ют  сквозь  туман  неясности  к  берегу  прозрения.  Они  жаждут
наполниться,  как  наша  жизнь,  до  краев,  жаждут  перелиться
в  другие  емкости,  одухотворенные  и  бездонные.
 —  Мсье!
 —  Мартини.  Двойной!
 —  Сегодня,  кажется,  жарко,  особенно  в  Италии.  Вы,  кажется,
с  дороги?
 —  Сухой,  пожалуйста.  И  со  льдом.
 Черт  возьми,  почему  там  висела  только  одна  Марика  Рокк?
Гордая  и  одинокая.  Такие  роскошные  кокотки  не  имеют  права
быть  одинокими.  Где  же  вторая?
 —  Добрый  день,  мсье.  Не  могли  бы  вы  исполнить  небольшой
заказ.  Взгляните,  это  очень  старая  фотография,  семейная  релик¬
вия  :  моя  бабушка  Жюли,  она  живет  в  Лувене,  я  хотел  бы
увеличить  ее  портрет.
 —  Все  зависит  от  сроков.  Я  только  вчера  получил  крупный
заказ  из  Намюра,  и  если  вы  не  очень  спешите...
 —  Сегодня  вечером  я  должен  выехать  в  Роне,  вернусь  лишь
в  понедельник...  А  моей  бабушке  спешить  некуда.
 —  Понедельник?  Очень  может  быть,  если  к  тому  времени
105

приедет  из  Спа  мой  помощник.  Сколько  портретов  вам  сделать?
Три?  Прекрасно.  Понедельник,  три  портрета.  В  таком  случае
мы  договорились.
 Ах,  мсье  Эжен,  твоими  бы  устами  да  мед  пить.  Что  я  скажу
и  что  в  ответ  услышу?  Ответ  не  сошелся  с  самого  начала,  там
висит  лишь  одна  Марика  Рокк.
 Встретимся  в  Лувене  в  понедельник  ровно  в  три  часа.  Неда¬
ром  я  с  детства  любил  географию.
 А  второй  Марики  нет...
 Неужто  это  провал,  и  я  больше  не  услышу  рассуждений  Эже¬
на  о  достоинствах  и  недостатках  той  или  иной  фотографиче¬
ской  бумаги?  А  может,  случайность?  Ведь  жалюзи  и  розовые
занавески  на  балконе  в  полном  порядке.
 Знаки  спутаны.  Тут  без  мартини  не  разберешься.
 —  Повторите,  пожалуйста.  На  тех  же  условиях.
 —  Минута,  мсье.
 —  Можно  один  вопрос?  Вам  нравится  Марика  Рокк?
 —  По-моему,  она  сука  порядочная.  При  полном  отсутствии
вкуса.
 —  Представьте  себе,  я  тоже  так  думаю.  А  ведь  когда-то
увлекался  ею.  Даже  покупал  ее  фотографии.  И  вешал  их  на
стенку,  две  штуки.  Все  в  прошлом.
 —  У  вас  неприятности?
 —  Отнюдь.  С  чего  вы  решили?  Все  идет  согласно  инструк¬
ции.  Знаете,  что  сказал  однажды  Эммануил  Ласкер:  «На  шах¬
матной  доске  нет  места  лицемерию».  А  как  ваша  работа?
 —  Сами  видите.  Бокалов  много,  но  они  пустые.  В  городе
облава  за  облавой,  эти  боши  совсем  потеряли  стыд.
 —  Наверное,  кого-то  ищут.  Важную  птицу  потеряли.  Я  ком¬
мивояжер  Поль  Дешан.  Могу  снабдить  вас  партией  грога.
 Мои  бутылки  не  принадлежат  к  партиям,  они  не  воюют  меж¬
ду  собой,  ибо  они  сильнее  всех  пушек  и  пулеметов,  они  одина¬
ково  валят  с  ног  и  наци,  и  маки,  и  доблестных  солдат  вермахта,
и  не  менее  доблестных  янки.  Моя  бутылка  палит  в  обе  сторо¬
ны.  И  я  ее  вам  уступаю  в  кредит.
 —  Спасибо,  мсье  Дешан.  Если  у  вас  появится  какая-либо
нужда,  обращайтесь  прямо  к  Франсуа  Лепре,  это  я.
 —  Непременно  приду  к  вам,  Франсуа,  но  только  с  партией
грога.  Вы  не  подскажете  мне:  нет  ли  поблизости  недорогого
отеля?  И  чтобы  хозяин  был  не  слишком  строгим.  Наше  дело
молодое,  сами  понимаете.  Разумеется,  Марика  Рокк  мне  не  по
зубам,  да  я  и  сам  бы...  Кому  нужна  эта  сука?  Фашистская
подстилка,  не  так  ли?  Кстати,  небольшая  просьба.  Если  вы  не
возражаете,  я  оставлю  у  вас  свой  сак.  На  некоторое  время.
 Валяйте,  я  потом  его  отнесу  наверх.
 **•  Отчего  же  вы  не  спросите,  что  там?  А  вдруг  адская  ма¬
шинка?
 *-  Это  не  мое  дело.
 —  И  все  же.  Смотрите,  я  раскрываю.  Это  мой  товар,  лю¬
бые  сорта,  на  люфой  вкус.  Сейчас,  правда,  ассортимент  небогат.
 106

—  Какая  странная  бутылка.  Давно  не  видел  таких.
 —  Это  оранжад,  всего-навсего,  уверяю  вас.
 Бутылку  по  волнам  швыряло.  Десятки  людей  рисковали
жизнью,  чтобы  достать  для  нее  содержимое,  передавали  из  рук
в  руки,  пока  она  почти  не  добралась  до  берега,  а  в  гавань  не
пускают.
 —  Редкостная  бутылка,  мсье.  Это  датская,  еще  довоенная,
на  две  пинты.  Можете  быть  спокойны,  мсье,  Франсуа  ее  сбе¬
режет.
 —  Спасибо,  Франсуа.  Я  сразу  понял,  что  попал  в  хорошее
место.
 16
 Лист  дела  седьмой
Гауляйтер
 Брюссель,  7  сентября  1943  г.
Общий  отдел
 I  Е  8.  Дело  №  441
 Весьма  срочно!
 Секретно!  Строго  конфиденциально!
 Всем  местным  отделениям  тайной  полиции.
 В  течение  месяца  наблюдается  активизация  нелегальной  дея¬
тельности  фотографии  «Меркурий»  (рю  Шампань,  11).  Владелец
фотографии  Эжен  Лассаль,  по  всей  видимости,  является  аген¬
том  неустановленной  разведки,  предположительно  английской*
 а) 	Пользуясь  голубиной  связью  «пежо»  в  районе  Лувена,
местечко  Еверле,  где  находится  голубятня,  он  посылает  регу¬
лярные  донесения  о  расположении  и  численности  войск  рейхс¬
вера.
 б) 	Встречается  со  связниками.
 в) 	Пытается  завербовать  местное  население.
 За  фотографией  «Меркурий»  ведется  тщательное  нелегаль¬
ное  наблюдение  из  булочной  Пети,  выразившего  желание  со¬
трудничать  с  нами.
 Ваше  распоряжение  от  25  августа  с.  г.  за  №  632  о  поимке
особо  опасного  государственного  преступника  выполняется.  Имеет¬
ся  предположение,  что  данный  преступник,  возможно,  будет  пы¬
таться  выйти  на  связь  с  Эженом  Лассалем,  владельцем  фотогра¬
фии  «Меркурий».  Нами  предприняты  все  необходимые  меры,
чтобы  взять  под  контроль  предполагаемую  встречу.
 Буду  регулярно  информировать  вас  о  ходе  событий.
 По  уполномочию  Мюллер
 17
 Начало  было  прекрасным:  показывали  уже  несвежий,  с  за¬
пашком  выпуск  «Вохеншау»  от  марта  1943  года.  Великий  рейх
погрузился  в  траур.  Фюрер  в  черном  костюме  самолично  осве¬
щает  символическую  братскую  могилу  для  верных  своих  солдат,
погибших  под  Сталинградом.  Приносит  соболезнование  высоко¬
поставленным  вдовам.
 107

Экран  бесстрастно  светился,  подмигивая  истории.  Германия
онемела,  затаилась,  опустив  жалюзи  и  полотнища  траурных  фла¬
гов.  Черные  растерянные  лица.  Они  еще  не  понимают  того,  что
случилось.
 Но  уже  лопочет  бесноватый:  Германия  победит,  Германия  ото¬
мстит,  скоро  войдет  в  строй  новое  тайное  оружие  и  наши  враги
будут  стерты  с  лица  земли.
 Онемелые  лица  глядят  в  зал  —  о  чем  они  думают?  Губы  на
замке.
 Долгие  ряды  крестов.  Войдет  в  строй  новое  тайное  оружие.
Крестов  станет  еще  больше.  Весь  мир  зарастет  крестами,  так
хочет  великий  фюрер,  для  этого  ему  недостает  лишь  великого
оружия.
 Наконец  эта  дребедень  завершилась.  Можно  погрузиться  в
тягостную  истому  придуманной  и  четко  отрепетированной  жизни.
 На  экране  возникает  белоснежная  Марика  —  никуда  от  нее
не  деться,  никуда  от  нее  не  уйти,  я  навечно  с  ней  обручен,
пригвожден  и  распят.  Избранница  моей  судьбы  оказалась  не¬
верной,  как  последняя  кокотка  Антверпена.  Стоило  пройти  еще
раз  мимо  «Меркурия»,  чтобы  убедиться  в  этом:  Марика  по-преж¬
нему  висела  в  витрине  в  единственном  числе,  преграждая  путь
в  тихую  гавань.  Все  же  сквозь  прозрачное  стекло  я  различил
Эжена,  тот  был  на  месте,  склонившись,  как  всегда,  над  трено¬
гой  и  камерой.
 Марика  Рокк,  мой  крик  и  рок!  Впрочем,  на  твоем  языке  это
не  звучит.  А  сочинять  буриме  специально  для  тебя  мне  про¬
тивно.  Я  должен  обдумать  ситуацию.
 Идти  в  третий  раз  мимо  «Меркурия»  Поль  не  решился.  Вы¬
брался  на  рю  Нёве  и,  почти  не  раздумывая,  купил  билет  в
«Астор»,  чтобы  спрятаться  там  от  солнца  и  чужих  глаз,  благо
сеанс  начинался  через  пять  минут.
 Лента  оказалась  сладостной  до  тошноты.  Он  летал  и  был  тя¬
жело  ранен  в  воздушном  бою.  Она  в  белоснежном  халате  ждала
носилки  с  ним  в  приморском  госпитале,  восхищаясь  его  былыми
подвигами  и  вдохновляя  на  новые.  Любовь  продолжается  на  фо¬
не  волн.  Он  и  она  не  догадываются  о  том,  что  они  брат  и
сестра.
 Значит,  так,  знаки  спутаны.  Но  почему?  Эжен  стал  подран¬
ком,  работает  под  контролем?  Гестапо  знает,  что  знаки  должны
быть,  но  не  знает,  какие  именно,  оттого  они  наугад  и  спутали
знаки.
 А  если  проще:  экономка  Луиза  мыла  стекло,  и  случайно
кнопка  отскочила,  Марика  Рокк  выпала  из  моей  судьбы.
 Поль  вздрогнул:  ему  показалось,  что  он  узнал  этот  длинный
спуск  от  Ливадии  к  морю.  Так  и  есть!  Я-то  думал,  что  это
какая-то  чужая  Адриатика,  а  на  экране  маячила  плоская  ма¬
кушка  Ай-Петри,  и  неверная  Марика  пела  немецкому  Зигфриду
песню  о  немецкой  верности,  предварительно  взлетев  вместе  с
ним  на  крыльях  любви  прямо  в  Ласточкино  гнездо.  Вот  так  они
и  любят  друг  друга  в  заморских  для  них  краях,  а  ведь  это
108

моя  земля,  кровная  и  единственная,  родная  до  сухоты  в  горле,
желанная  до  дрожи,  и  я  ходил  там  в  обнимку,  и  волны  с  тем
же  шорохом  плескались  у  ног.
 Молись,  Германия,  доживешь  до  смертного  часа.  Но  для
этого  обязан  выжить  я,  Поль  Дешан,  а  как  меня  дальше,  убей
бог,  не  помню,  и  на  том  берегу  меня  не  было,  и  тех  волн  не
было,  минутная  слабость  от  вспышки  ненависти,  все,  прошло,
держу  себя  в  руках  и  слушаю  голос  судьбы.
 Итак,  ясно.  Эжен  работает  под  контролем,  а  я  должен  идти
в  «Меркурий»,  чтобы  убедиться  в  том  окончательно.  Если  гестапо
не  берет  Эжена,  то  и  меня  не  будут  сразу  брать.  Тогда  они
начнут  слежку,  а  я  ведь  молодой,  быстроногий,  я  от  дедушки
ушел,  я  от  бабушки  ушел,  от  тебя,  гестапо,  и  подавно  уйду.
 Мерси,  Марика,  ты  подсказала  верный  ход.  Оревуар.
 Вспыхнувший  свет  освещал  равнодушные  лица,  пробуждаю¬
щиеся  от  сладостного  дурмана.  У  выхода  возникла  сдавленная
толкотня.  Действительность  враз  показывала  свои  зубы.
 —  Ахтунг!  Проверка  документов.
 Он  перебрался  на  два  ряда  правее.
 —  Салют,  крошка.  Где  ты  была  и  куда  торопишься?
 —  На  распродажу  к  Морису,  там  будут  давать  чулки,  чер¬
ную  паутинку.  А  вы  серьезно  спрашиваете?
 —  Я  еще  вчера  хотел  тебе  предложить  то  же  самое...
 —  Вы  мне  поможете,  да?
 —  Как  тебя  звать?
 —  Тереза.  Правда,  я  сейчас  несколько  худовата.  Но  это.
только  так  кажется.
 —  Ваши  документы.
 —  Силь  ву  пле,  мсье.  А  это  Тереза,  мы  спешим  на  распро¬
дажу.
 —  Проведете  сутки  в  комиссариате,  успеете  как  раз  вовремя.
Подними  пиджак.
 —  Пардон.  У  вас  имеются  отдельные  камеры  для  влюб¬
ленных?
 —  Кончай  болтать.  Проходи  своей  дорогой.
 Облавы,  проверки,  кордоны,  патрули  —  и  все  это  неспроста.
Кого  они  ищут?  Внимание.  Совершенно  секретно.  Похищена  бу¬
тылка  оранжада  особой  государственной  важности.  Приметы:  бу¬
тылка  с  суживающимся  горлышком  темного  бутылочного  цвета,
емкость  две  пинты,  пробка  плотно  закупорена  и  залита  сургу¬
чом,  этикетка  оранжада  фальшивая.  Срочно  найти  и  доставить
вместе  с  похитителем,  в  противном  случае  великая  Германия
лишится  нового  тайного  оружия  и  проиграет  войну,  а  тайная
полиция  будет  распущена  и  члены  ее  преданы  суду.  На  поиски
бутылки  брошены  все  силы  рейха.  К  сему  рейхсминистр  Генрих
Гиммлер,  исполнено  в  ста  десяти  экземплярах.
 Как  хорошо  на  свежем  воздухе!  Заработал  еще  один  гло¬
ток  свободы.  Надолго  ли  его  хватит?  Успею  ли  дойти  до  первого
перекрестка?
 —  Нам  налево.
 109

—  Ты  прелесть,  Тереза.  Вот  тебе  двести  франков.  А  вечером
мы  можем  встретиться.  Где  тебя  искать?
 —  В  «Энфант  терибле»  на  бульваре  Ватерлоо,  я  там  высту¬
паю.  Так  ты  придешь?  Честное  слово?
 —  Оревуар,  Тереза,  у  меня  сейчас  серьезное  дело,  пожелай
мне  успеха.
 —  Я  буду  молиться  за  вас,  мсье.  Как  вас  зовут?
 —  Если  тебе  не  трудно:  Густав.
 Еще  одна  молитва  взлетит  в  поднебесные  выси.  Какая  гора
получилась  бы,  если  бы  каждая  молитва  обернулась  хоть  ма¬
лым  камушком,  ничтожной  галькой  и  все  их  за  все  века  сло¬
жить  в  одну  кучу.  Вырос  хребет  от  Арденн  до  Тибета.  Гималаи
наших  надежд,  мечтаний,  грехов,  терзаний,  умыслов,  про¬
клятий,  вер,  прихотей.  Глядите,  люди,  на  сколько  вы  намо¬
лились.
 А  может,  земные  горы  как  раз  и  сложены  из  наших  мо¬
литв?  Оттого  и  глядят  на  нас  равнодушно  с  высоты.
 Но  молитва  невесома.  Она  не  занимает  места  в  багаже.  Она
лишена  значения  координат  пространства  и  времени,  она  вне
их.  И  потому  молитва  вечна,  ибо  цель  ее  утешение.  Молитвенник
стерся,  а  молитва  живет.
 Что  утешит  меня?
 Внимание.  Ноги  сами  привели  меня  к  причалу.  Сколько  раз
я  приходил  сюда  с  надеждой  и  возвращался  окрыленный.
 Кажется,  здесь  ничего  не  изменилось.  Если  гестаповцы  тут
и  были,  то  никаких  следов  не  оставили.  И  колокольчик  звонит
так  же  безмятежно,  как  прежде.  И  Эжен  не  изменился.  Зря  я
перенервничал,  тут  все  в  порядке.
 —  Добрый  день,  мсье.  Не  могли  бы  вы  исполнить  неболь¬
шой  заказ.  Это  очень  старинная  фотография,  семейная  релик¬
вия.  Моя  бабушка  Жюли,  она  жила  в  Лувене,  я  хотел  бы  уве¬
личить  ее  портрет.
 —  К  сожалению,  это  затруднено,  я  должен  срочно  выехать
в  Льеж  и  сколько  пробуду  там,  не  знаю.
 —  Какая  жалость.  А  я  ведь  не  очень  спешу.  И  мне  всего
три  экземпляра.
 — 	Хоть  три,  хоть  пять  —  работа  одна.  Я  очень  сожалею,
мсье,  но  будет  лучше,  если  вы  обратитесь  в  другое  место.
 — 	Оревуар.
 Я  только  и  делаю,  что  прощаюсь.  И,  похоже,  в  этот  раз  на¬
долго,  если  не  навсегда.  Обещанная  молитва  не  успела  возне¬
стись,  как  обрушилась  лавина.  Последний  взгляд  в  глаза  това¬
рища  —  и  полный  поворот  кругом,  чтоб  больше  никогда  не
встретиться  взглядом.  Ты  сказал  мне  глазами  больше,  чем  услов¬
ным  словом.  Мы  оба  в  беде  и  не  смеем  помочь  друг  другу:  так
повелевает  параграф.
 Колокольчик  прощально  вздрагивает  за  спиной.  Я  уже  на
привязи,  выей  чувствую,  только  не  видел  еще,  кто  держит  вож¬
жи,  ибо  оглядываться  в  таких  случаях  запрещено  следующим
параграфом.
 110

Будем  играть  по  правилам.  Я  ведь  не  должен  знать,  что  у
меня  вырос  хвост.
 Сколько  сейчас  жителей  в  Брюсселе?  Перед  войной  подби¬
ралось  к  миллиону,  сейчас  поредело.  Впрочем,  сколько  бы  их
ни  было,  я  в  этом  городе  один,  если  не  считать  Франсуа  и  Те¬
резу.  Правда,  у  меня  имеется  кое-что  в  запасе,  но  это  такой
запас,  о  котором  лучше  не  вспоминать.  Иголка  в  стогу  сена  —
вот  и  весь  мой  запас.
 Зато  у  меня  появился  верный  летописец,  который  отныне
будет  фиксировать  каждый  мой  шаг  и  заносить  его  в  скрижали.
Нет,  теперь  я  не  пропаду  в  безвестности.
 Не  пора  ли  познакомиться?  Ты  меня  видишь,  я  тебя  не
вижу.  У  тебя  ведь  свой  параграф:  не  бросаться  в  глаза.
 —  Свежую  газету.  Прошу  вас.  Мерси.
 Где  же  он?  Обозреем  мировые  проблемы  и  ближайшие  окре¬
стности.  Ага,  вот!  Отсвечивает  в  газетном  заголовке:  «Шанта¬
жист  в  отставке».  Котелок,  тройка  мышиного  цвета,  в  руке  зон¬
тик.  Облокотился  на  тумбу  в  свободной  позе,  взгляд  ненавяз¬
чивый  —  вполне  респектабельный  летописец,  обладающий  твер¬
дым  разборчивым  почерком.
 Ну  что  ж,  поиграем  по  правилам?  Выбор  предостаточный:
рулетка,  покер,  бильярд,  баккара,  тотализатор,  очко,  лотерея.
Ставка  по  соглашению  сторон  от  одного  франка.  Но  не  больше
чем  одна  жизнь.
 Нет,  герр  следователь,  я  не  скажу  вам,  как  мы  играли.
 Знаете  ли  вы  такую  игру  —  в  города?  Простая,  доступная,
бесхитростная,  не  требующая  никаких  подручных  средств,  все
мальчишки  в  нее  играют.  Первый  мальчишка  говорит:  Киев.
Второй  должен  назвать  город,  начинающийся  на  букву,  которой
кончается  предыдущий.  Киев  —  значит,  «в»,  я  называю  «Во¬
ронеж».  Дальше  само  просится:  Житомир  —  Ростов  —  Волог¬
да  —  Актюбинск  —  Клин...  Лишь  бы  не  назвать  один  город
дважды  —  тот  проиграл.  Число  участников  не  ограничено.
 Простейшая  игра,  как  дважды  два.  Всего  лишь  и  надо  —
знать  страну.
 Теперь  давайте  сыграем  с  вами,  герр  следователь,  на  Бель-
гию.  Бросаю  вам  первый  шар:  Лувен.  A-а,  вы  задумались.  Лу¬
вен  —  Намюр  —  Роне  —  Спа  —  Антверпен...  Конечно,  в  Бель¬
гии  не  столько  городов,  как  в  этой  варварской  России,  поэтому
можно  брать  и  деревушки  —  важно  незаметно  спрятать  назва¬
ние  города  внутри  фразы.
 И  вот  игра  не  сладилась,  герр  следователь.  Это  значит  про¬
вал.  Больше  того  —  провалилась  и  запасная  явка  в  Льеже.
 Надейся  только  на  себя  —  вот  что  это  значит,  если  сказать
открытым  текстом.  Мы  проиграли  нашу  игру,  Эжен.
 Но  этого  я  вам  не  скажу,  герр  следователь,  хотя  именно
на  этом  вы  будете  настаивать:  явки,  пароли,  шифры  и  прочая
тайная  премудрость.
 Не  дождетесь.  Вы  меня  еще  не  сцапали,  герр  следователь*
Пожалуйста,  я  действую  в  открытую.  Я  знаю,  что  должен  искать.
 111

«У  мельника».  Здесь  что-то  будет.  Пышные  пироги  и  тещи¬
ны  блины.  Дорога  может  оказаться  дальней,  не  худо  бы  под¬
крепиться.
 Второй  столик  от  левого  угла.
 —  Что  прикажете,  мсье?
 —  Видите  ли,  я  только  что  приехал  из  Спа  и  потому  пред¬
почитаю  спаржу.
 —  К  сожалению,  спаржа  вчера  кончилась.
 —  Вы  меня  не  понимаете,  я  приехал  из  Спа.  Там  живет  моя
бабушка  Жюли..
 —  Я  вас  понимаю,  мсье,  вы  приехали  от  вашей  бабушки.
Хороший  город,  я  там  бывал.
 —  Увы,  вы  правы,  Спа  прекрасный  город.  В  таком  случае
я  готов  приступить  к  вашему  прекрасному  обеду.  Подайте  мне
пироги  и  пышки.
 Буду  поглощать  эрзац-пышки,  зато  шишки  окажутся  на¬
стоящими.  У  них  все  эрзац:  эрзац-бульон,  эрзац-хлеб,  эрзац-ва-
ленки,  эрзац-бифштекс.  И  заработают  они  на  этом  эрзац-победу.
 Неужто  не  доживу?  И  как  же  это  так?  Победа,  но  без  меня?
Зачем  она  тогда,  если  она  без  меня?
 Но  пока  я  есть.  И  занят  тем,  что  делаю  победу,  ищу  иголку
в  стогу  сена.  Сказать  вам,  герр  следователь,  какой  адрес  у  этой
иголки?  Простейший,  как  игра  в  города,  —  второй  столик  от
угла,  состоящего  из  двух  слов.
 Закусил,  закурил  —  получите.
 Как  приятно  пройтись  по  бульвару  Гренадеров,  размышляя
о  славном  прошлом!  Но  разве  можно  скрыться  от  собственного
будущего?  Я  обязан  встретить  его  с  распахнутой  грудью.  Первый
разряд  по  легкой  атлетике.  Что  стоит  такому  парню  вскочить
на  ходу  в  трамвай,  тренировался  еще  на  Басманной,  37-й  номер.
Ничего  хитрого,  вскакиваешь  в  последний  вагон,  чтобы  ко¬
телок  не  успел.
 Смотрите,  какой  хладнокровный  котелок.  И  бровью  не  по¬
вел.  Но  зонтиком  знак  подал  —  у  них  ведь  тоже  свои  знаки.
Знак  против  знака  —  чей  знак  вернее?
 Вот  как,  у  меня  не  один  летописец,  а  целых  два:  пеший
и  конный.  Я  и  не  подозревал,  что  я  такая  важная  птица:  у
меня  круглосуточный  хвост  с  подсменой.
 Почетный  эскорт  марки  «опель-капитан»  мышиного  цвета.
Мои  летописцы  работают  с  удобствами,  а  я  должен  трястись
в  старом  трамвае.  Я  требую,  чтобы  наша  война  шла  на  равных,
в  противном  случае  она  окажется  несправедливой.
 «Три  дуба»  —  пожалуй,  это  то,  что  нужно.  Сошествие  с
трамвая  будет  легальным.  Летописцы  уткнулись  в  приготовлен¬
ные  газеты.  Крупные  мастера.
 Второй  столик  от  левого  угла.  Учтите,  надо  выбирать  такое
время,  когда  в  заведении  мало  народа.
 —  Мсье?
 —  Было  бы  неплохо  промочить  горло.
 —  Что  прикажете?
 112

—  Я  только  что  с  вокзала.  Приехал  из  Динана  от  бабушки
Жюли  и  потому  предпочел  бы  что-нибудь  сухое.
 —  Божоле?
 —  В  самом  деле  —  божоле!  Это  прекрасно,  ведь  есть  такой
город.  Скажите,  вы  никогда  не  бывали  в  Еризее?
 —  К  сожалению,  не  приходилось,  я  вообще  равнодушен  к
деревне.
 —  Очень  жаль,  а  в  деревне  в  наше  время  легче  прокор
миться.
 Бутылка  божоле.  Гора  Божоле,  краснокрыший  городок  под
той  горой.  Лавина  скользит  с  гор  почти  неслышно,  потому  что
она  хорошо  смазана  снегом.  Пусть  буду  я  погребен  под  этой
лавиной,  но  бутылку  обязан  спасти  во  что  бы  то  ни  стало,
во  имя  победы,  которая  придет  без  меня.
 Полцарства  за  бутылку!
 Интересно,  сколько  в  Брюсселе  названий,  состоящих  из  двух
слов?  «Каприз  Евы»,  «День  и  ночь»,  «Едипов  комплекс»,  «Му¬
лен  Руж»,  «Святой  Мартини»  —  сразу  и  не  вспомнишь.  И  я
должен  обойти  их  все,  один  за  другим,  и  в  каждом  делать  за¬
каз  под  наблюдением  котелков.  Сколько  дней  и  ночей  потре¬
буется  на  это?
 Что  делать?  Куда  деваться?  Раствориться  в  сумраке  зритель¬
ного  зала  под  томный  голос  Марики?  Юркнуть  в  проходной
двор,  пробежать  по  крышам?  Спуститься  в  колодец  или  по  во¬
досточной  трубе?  Перекрасить  волосы,  вставить  новую  челюсть,
переодеться  в  женское  платье,  вскочить  на  ходу  в  самолет,  ныр¬
нуть  на  дно  морское?  Дешевые  штучки  из  штатного  набора.
С  таким  котелком  они  не  пройдут.  Крепкий  мне  достался  хвост,
никак  не  обрубить.
 Спокойно,  я  не  должен  метаться,  испытывая  судьбу.  В  мо¬
ем  возрасте  и  положении  это  несолидно.  Через  два-три  часа  нач¬
нет  смеркаться.  Но  ведь  они  могут  взять  меня  в  любую  мину¬
ту,  от  меня  это  не  зависит.
 Я  немного  устал,  меня  утомил  жаркий  жадный  город,  где
никто  не  желает  знать  бабушку  Жюли.
 Улица  Роже  жила  явно  неполноценной  жизнью.  Даже  ред¬
кие  прохожие  казались  ненатуральными.  Старики  подремывали
на  скамейках,  собаки  —  у  их  ног.  Жара  стекала  с  крутых
крыш  по  водостокам,  невидимо  расползаясь  по  тротуару  и  за¬
ливая  ноги  истомой  по  самую  щиколотку.  В  замедленном  тем¬
пе  влачились  трамваи,  потом  и  вовсе  слиплись  с  рельсами,  в
горловине  улицы  случилась  пробка.
 Из  костела  святой  Терезы  доносились  протяжные  звуки  ор¬
гана.  Тереза  молится,  спеша  скорей  побрататься  с  богом,  а  там
хоть  трава  не  расти.  Кстати,  она  все  же  чахло  пробивалась  на
стыках  глянцевых  плит,  зацелованных  подошвами  прихожан.
 Куда  деваться?  Просить  защиты  у  господа  бога?  Если  мо¬
литва  доходит  до  неба  со  скоростью  звука,  то  это  долгая
история.
 В  сторону  вокзала  Норд  резво  промчался  бежевый  «ситро-
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2
 113

ен»,  обгоняя  небольшой  военный  фургон,  вымазанный  пятни¬
стой  краской.  За  рулем  «ситроена»  сидела  женщина  в  шляпке  с
поднятой  вуалью.
 Высокий  мужчина  в  коричневом  костюме  и  велюровой  шля¬
пе  бросился  наперерез  собиравшемуся  тормозить  трамваю.  Пе¬
ребежал  улицу  и  требовательно  поднял  руку,  задерживая  пят¬
нистый  грузовик.  Фургон  со  скрежетом  затормозил,  мужчина
вскочил  в  кабину,  и  грузовичок,  набирая  ход,  припустился
вслед  за  «ситроеном».
 Мышиного  оттенка  «опель-капитан»  замер  на  четырех  низ¬
ких  лапах,  наблюдая  за  этими  перемещениями  с  противополож¬
ной  стороны  улицы.  Но  вот  и  он,  оценив  ситуацию,  прыжком
рванулся  вперед.  Однако  ему  предстояло  сделать  разворот,  вы¬
брав  интервал  между  двумя  трамваями.  Мышиный  «опель-ка¬
питан»  никак  не  мог  найти  места,  потом,  сопровождаемый  кри¬
ком  кондуктора,  все-таки  проскочил  в  щель  между  застоявши¬
мися  вагонами.
 И  вовремя,  ибо  пятнистый  фургон  уже  разворачивался  в  сто¬
рону  улицы  Шазал  и  две  другие  машины  были  готовы  при¬
крыть  его  своими  случайными  телами.
 Начиналась  погоня,  не  предвиденная  вначале,  но  тем  не  ме¬
нее  неизбежная,  больше  того,  продуктивная  —  и  не  единствен¬
но  с  литературной  стороны.
 Город,  однако,  остался  глух  к  развернувшимся  событиям.
Продолжали  дремать  на  солнцепеке  благообразные  старики,  кон¬
дуктор  доругивался,  обернувшись  вслед  «опель-капитану»,  трам¬
ваи  двигались  вперед  неритмичными  толчками,  словно  сердце
города  давало  сбой.
 Пятнистый  фургон  мчался  по  площади  Святого  Патрика,  и
полицейский,  завидев  воинский  номер,  услужливо  вытягивал
жезл.
 Незапланированная  погода  постепенно  входила  в  график.
 18
 —  Добрый  день.  Утром  я  вас  не  видел.
 —  Сегодня  я  работаю  с  двух  часов.  А  вы,  похоже,  еще  не
обедали?
 —  Увлекся  за  бумагами.  Пожалуйста,  сделайте  мне  ксеро¬
копии.
 —  Какое  дело?  Листы?
 —  Вот  это.  Папка  пятнадцать  зет-а,  листы  третий,  четвер¬
тый  и  далее,  я  отметил  белыми  закладками  и  указал  номера.
 —  Сколько  экземпляров?
 —  Я  думаю,  три.  Да,  три  экземпляра  мне  определенно  хва¬
тит.
 —  Хм,  протоколы  допросов,  донесения,  приказы  —  порядок
но  листов.  Это  влетит  вам  в  копеечку.
 —  Что  делать.  Ведь  ваш  архив  построен  не  с  той  целью,
чтобы  наживаться  на  прошлом.
 114

—  Мы  сидим  на  дотациях,  и  нам  их  все  время  режут.  Завт¬
ра  утром  вы  можете  получить  копии.  Надеюсь,  работа  прошла
успешно?
 —  Пока  и  сам  не  знаю:  то  ли  я  нашел?
 —  Искали  родственников?
 —  Вряд  ли.
 —  К  нам  часто  обращаются  с  запросами,  особенно  вдовы.
Они  готовы  плакать  над  этими  бумажками.
 —  Вы  их  не  одобряете?
 —  По  мне  куда  приятнее  читать  Сименона,  там  хоть  есть
загадка.  И  вообще:  я  в  этой  бойне  не  участвовал  ни  в  каче¬
стве  мясника,  ни  в  качестве  барана.  Когда  Гитлер  покончил  с
собой,  мне  было  семь  лет.  Я  к  этим  делам  непричастен.  Но  я
вам  скажу:  у  них  был  порядок,  они  свое  дело  знали.  Возьмите
хоть  эти  папки,  которые  вас  заинтересовали.  Лист  к  листу,  каж¬
дая  случайная  записка  пронумерована  и  подшита.  Зафиксиро¬
вано  каждое  слово,  в  нем  даже  интонация  чувствуется.  Так
пусть  бы  и  лежали  себе  на  полках...
 —  По-моему,  вы  что-то  не  договариваете?
 —  Почему?  Я  свободный  гражданин  свободной  страны.  Мое
твердое  мнение  такое  —  не  надо  ворошить  это  прошлое.  Мы  от
него  освободились,  и  оно  нам  ни  к  чему.
 —  Вот  как?  Это  интересно.  И  у  вас  имеются  мотивы  и  до¬
казательства?
 —  Отвечаю.  Мне  было  семь  лет,  я  говорил.  Я  ничего  не
помню.  А  что  помнил  от  этого  детства,  постарался  забыть.  Те¬
перь  у  нас  другая  страна,  другая  мораль.  Мы  в  другом  веке.
Нам  не  нужно  ничего  завоевывать,  у  нас  все  есть.
 —  По-моему,  это  еще  не  ответ.
 —  Отвечаю  дальше.  Мы  не  можем  быть  объективными  к
нашему  прошлому,  и  потому  нам  не  дано  судить  его.  Наш  ар¬
хив  не  для  настоящего,  но  для  будущего.  Вот  вы  пришли  искать
своих  родственников,  как  те  вдовы...
 —  Я  лишь  историк.
 —  Тем  более  вы  пристрастны.  Пусть  разбираются  в  этих
документах  через  сто  лет  люди,  не  отягощенные  личными  сим¬
патиями  и  антипатиями,  они  поймут  то  время  лучше,  нежели
мы  с  вами,  хотя  мы  стоим  к  нему  ближе.  Это  был  поиск,  уве¬
ряю  вас.  Немецкий  гений  искал  себя  в  пространстве,  затем  в
себе  самом.
 —  Вы  имеете  в  виду  классическую  немецкую  философию?
Вам  не  кажется,  что  вы  понимаете  ее  несколько  своеобразно?
 —  Да,  я  за  слияние  духа  и  материи,  в  этом  наша  истина.
Конечно,  сейчас  вы  объявите,  что  я  типичный  бюргер.
 —  Знаете,  быть  бюргером  все  же  лучше,  чем  искать  себя  в
пространстве  за  счет  уничтожения  других  народов.
 —  Вот  вы  опять  о  политике.  А  я  не  отрицаю,  что  я  бюргер,
и  тем  горжусь.  У  меня  двухэтажный  дом,  участок  с  газоном,
цветной  телевизор,  два  автомобиля,  трейлер  для  путешествий
по  Европе.  Я  гегельянец,  но  без  его  диалектического  мусора.
8*
 115

Поэтому  я  говорю:  долой  эти  папки!  Под  замок  их!  Забыть  на
сто  лет!
 —  Спасибо  за  душеспасительную  беседу.  Все  же  я  приду
за  своими  копиями  не  через  сто  лет,  а  завтра.
 19
 —  Стой,  солдат.  Тормози!  Вот  документ,  я  капитан  Хольц
из  военной  разведки.  Слушай  приказ:  следуй  за  тем  бежевым
«ситроеном».  Не  отставай,  там  находится  крупный  государствен¬
ный  преступник,  вернее,  преступница  —  враг  великого  рейха.
Мы  должны  ее  задержать,  ты  поможешь  мне.
 —  У  меня  нет  оружия,  герр  капитан.
 —  Стрелять  буду  я.  Твое  имя?  Солдатский  номер?
 —  Курт  Вернер...
 —  Скорее,  Курт,  не  отставать!  Поворачивай  к  площади  Дей¬
ли.  Да  скорей  же,  растяпа!
 —  По-моему,  она  не  очень  торопится.
 —  Она  ни  о  чем  не  догадывается  и  не  должна  догадаться.
Держись  на  интервале  и  не  выпячивай  себя.  Если  она  пойдет
в  магазин,  я  следую  за  ней.  Ты  имеешь  неплохой  шанс,  Курт.
Если  мы  ее  поймаем,  тебя  отпустят  в  отпуск,  я  тебе  обещаю.
 —  Яволь,  герр  капитан.
 Судя  по  выговору,  он  померанец,  упрямый  тугодум.  Сейчас
он  начнет  соображать,  что  к  чему,  и  первые  зерна  сомнений
произрастут  в  его  бесполезной  душе.  Он  из  тех,  кто  действует
уверенно  лишь  под  палкой.  Будучи  предоставленными  сами  се¬
бе,  такие  беспомощно  теряются  на  первом  же  перекрестке  аль¬
тернативы.
 —  Держи  интервал.  Правильно.  Чуть  ближе.  Подтянись.
Чуть  дальше.  Молодец!
 Ситуация  изменилась  самым  радикальным  образом.  Пресле¬
дуемый  стал  преследователем,  но  та,  уерт  возьми,  которую  я
преследую,  вовсе  не  стремится  удирать  от  меня.  Она  еще  не
догадалась  о  преследователе.
 Слава  богу,  проскочили  на  улицу  Брабансон,  тут  тихо  и  при¬
вольно,  лишь  бы  она  не  повернула  в  сторону  казарм.  Разогна¬
лась,  набирает  скорость.  Погоня  протекает  по  графику.  Кто  тут
у  нас  поблизости?  Святая  Алиса  уставилась  в  небо  замшелым
пальцем  шпиля,  сегодня  мне  помогают  женщины  и  все  исклю¬
чительно  святые.
 Где  же  мой  хвост?  Уж  не  отстал  ли?  Ага,  показались  на
площади  Дейли,  но,  кажется,  застряли  там  на  перекрестке.
Я  сделался  преследователем,  зато  и  сам  превратился  в  отлич
ную  мишень,  серо-буро-малиновое,  в  пятнах,  трудно  придумать
что-нибудь  более  нелепое  и  заметное.
 Вот  и  она!  Оглянулась,  обнаружила  нас.  Нет,  пока  обрати¬
ла  внимание,  поворачивает  на  улицу  Конфедерации,  это  уже
лучше,  ибо  первое  правило  погони  гласит:  как  можно  больше
поворотов.
 116

Спасение  в  зигзагах.
 Поворот  на  улицу  Гравелинов.  Налево  —  на  Кардиналов,
прямо  —  к  Марии  Луизе.  Скорость  —  средняя.
 Прежде  всего  преследуемый  обязан  уяснить  свою  задачу,  он
должен  удирать.  Прибавила  ход.  Замедлила.  Меня  проверяет.
 Институт  хирургии.  Сейчас  тут  госпиталь  для  немецких  офи¬
церов,  однако  здесь  не  снимают  слезоточивых  фильмов  о  вер¬
ности.
 Обогнули  пруд,  выбрались  на  Левингстона,  неплохо  попет¬
ляли,  хвост  отстал,  затерялся  в  паутине  улиц  и  перекрестков.
 Я  сам  сотворил  себе  погоню  со  многими  неизвестными.
 Кого  я  преследую?  Я  не  знаю.
 Каким  образом  за  рулем  автомобиля  оказалась  женщина?
Не  знаю.
 Куда  она  направляется?  Не  знаю.
 Как  она  поведет  себя,  обнаружив,  что  ее  преследует  воен¬
ный  грузовик?  Не  знаю.
 Какие  планы  у  тех,  кто  преследует  меня?  Не  знаю.
 Как  долго  будет  оставаться  управляемым  бравый  солдат
Курт?  Не  знаю.
 Успели  ли  преследователи  оповестить  городскую  дорожную
службу,  передав  приметы  и  номер  фургона?  Не  знаю.
 Вот  сколько  неизвестных  мчатся  вместе  со  мной  по  вспо¬
тевшим  от  жары  и  напряжения  улицам  города.  И  сколько  еще
перекрестков  отпущено  мне  на  решение?
 Где  же  мой  котелок?  Неужели  отстал?  В  таком  случае  ра¬
зом  снимаются  вопросы.  Ага,  показался  на  углу  Жозефа  и  Ле¬
вингстона.  У  них  хороший  ход,  они  не  отстанут.
 Единственно,  что  я  знаю,  это  где  мои  враги.  Мой  хвост  не
только  следует  за  мной,  он  уже  прирастает  ко  мне.
 —  Герр  капитан,  умоляю  вас,  не  стреляйте  из  машины,  там
есть  детонаторы...
 —  Курт!  Разве  ты  не  готов  взлететь  на  воздух  ради  вели¬
кой  Германии?
 Болтать  некогда.  Мне  отпущены  считанные  повороты  на  то,
чтобы  изучить  характер  той,  которую  я  преследую.  Я  должен
вычислить,  как  она  поведет  себя  в  критической  ситуации,  мо¬
гущей  разыграться  за  каждым  углом.
 Я  преследую,  но  отнюдь  не  я  хозяин  положения.  Меня  пре¬
следуют  —  и  снова  я  бессилен.  Сам  того  не  желая,  я  оказался
меж  двух  огней.  Теперь  и  я  получил  свой  второй  фронт.
 Не  я  выбирал  свой  «ситроен»,  но  сама  судьба.  И  пока  кру¬
тятся  колеса  моей  судьбы,  я  на  свободе.
 —  Я  пришлю  рапорт  твоему  командиру.  Но  учти,  прибли¬
жается  критическая  минута.  Где  мы  сейчас?  Быстро!
 —  Рю  де  Комерсант.
 —  Молодец,  город  знаешь,  это  тебе  зачтется  дополнительно.
 Рю  де  Комерсант  —  вы  продаете,  мы  покупаем.  Если  у  вас
есть  что  продать,  а  у  нас  —  на  что  купить.  Что  было  рань¬
ше  —  купец  или  покупатель?  Преследователь  или  беглец?
 117

Странный  маршрут.  Вместо  того-  чтобы  выехать  на  бульвар,
она  все  время  крутится  рядом,  по  тихим  улочкам.  Неужто  я
случайно  напал  на  верный  след?  Или  она  плохо  знает  город?
 Проскочили  Еспаланду.  Через  перекресток  въехали  на  Сол¬
вей.  За  нашей  спиной  наползал  трамвай,  перекрывая  хвосту  до¬
рогу  и  видимость.
 —  Она  повернула  во  дворик,  герр  капитан!  Она  тормозит.
А  если  она  тоже  будет  стрелять?  У  меня  детонаторы.
 —  Прекрасно.  Слушай  мою  команду.  Притормози  у  тротуа¬
ра,  но  не  сворачивай  —  и  сразу  мчись  дальше.  Ты  свободен.
Едешь  за  канал  на  шоссе  Монс,  и  как  можно  быстрее.  Ждешь
меня  там  у  ворот  казармы.  Я  прибуду  через  сорок  минут.  Она
сама  заехала  в  западню,  отсюда  выхода  нет,  я  знаю.  Ты  меня
понял?
 —  Так  точно.  Через  сорок  минут  у  ворот  казармы.
 Прыжок  в  неизвестность.  Пятнистый  фургон  повернул  на
улицу  Луизы.  Укатилась  моя  мишень.  «Ситроен»  стоит  на  ме¬
сте,  приткнувшись  к  бровке  тротуара.  Она  не  выходит.  И  не
должна  выходить.
 —  Пардон,  мадам,  я  должен  сообщить  вам  важную  весть.
Разрешите  мне  сесть  в  кабину,  это  очень  серьезно,  мадам.
 —  Почему  вы  преследуете  меня?  По  какому  праву?
 —  Мадам,  даже  лишь  преследовать  вас  есть  высшее  удо¬
вольствие.
 —  Убирайтесь  вон  со  своими  французскими  пошлостями!
Я  жена  полковника  Грюнфельда,  вам  не  поздоровится.
 —  Виноват,  мадам,  я  это  знаю.  Между  прочим,  я  не  фран¬
цуз.  Если  вы  предпочитаете,  мы  будем  говорить  на  вашем
языке.
 —  По-немецки  я  скажу  вам  то  же  самое  —  вон!
 —  Хорошо,  я  уйду,  но  боюсь,  что  потом  вы  пожалеете  об
этом.  По-моему,  вы  еще  плохо  ориентируетесь  в  Брюсселе,  я
мог  бы  дать  вам  несколько  уроков  практической  езды.
 —  Откуда  вы  знаете,  что  я  жена  полковника  Грюнфельда?
 —  Потому  что  лично  от  него  получил  приказ  в  отношении
вас.
 —  Так  вы  еще  и  шантажист.
 —  Полковник  Амадей  Пауль  Эрих  Мария  фон  Грюнфельд
был  бы  крайне  удивлен,  услышав  подобное  заявление.
 —  Зато  я  не  желаю  вас  слушать.
 —  В  таком  случае  я  пойду,  вместо  того  чтобы  смотреть  на
вас.  Я  исчезаю.
 —  По-моему,  вы  чаще  поглядываете  на  улицу.
 —  У  вас  чуткий  глаз,  мадам,  однако  там  не  на  что  смот¬
реть,  вот  только  что  проехал  «опель-капитан»  цвета  перекорм¬
ленной  мыши,  за  ним  «испано-сюиза»,  эка  невидаль!
 —  Я  вас  не  задерживаю.
 —  Тысяча  извинений,  мада:'  что  потревожил  вас.  Призна¬
юсь  честно,  я  равно  не  хотел  бы  быть  вашим  врагом  и
иметь  вас  в  качестве  врага.
 118

Погоня  продолжается.  Преследователи  догоняют  преследуемо¬
го.  Они  догоняют  то,  что  стремились  догнать:  пятнистый  фур¬
гон,  который  не  спутаешь  ни  с  какой  другой  машиной,  но  я
уже  выпал  из  этой  цепочки.  Уравнение  со  многими  неизвестны¬
ми  решено.  Результат  получился  верным  —  единица.  Я  снова
один  как  перст.  Мне  не  нужны  ни  хвосты,  ни  летописцы.  Для
летописей  еще  не  настало  время.
 Где  я?  Совсем  недалеко  от  бульвара  Ватерлоо.  «Энфант  те-
рибль»  и  Тереза  —  погоня  сама  привела  меня  туда,  где  я  дол¬
жен  быть.
 —  Стойте.
 —  Да,  мадам.  К  вашим  услугам.
 —  Подойдите,  садитесь  рядом.  У  меня  имеется  вопрос.
 —  Если  это  в  моих  силах,  мадам.
 —  Когда  вы  встречались  с  моим  мужем?
 —  Не  далее  как...  Минуту,  мадам,  дайте  сообразить.  Совер¬
шенно  верно,  позавчера,  после  обеда.
 —  И  каково  же  ваше  вознаграждение  за  вашу,  так  сказать,
работу  —  информацию  обо  мне?
 —  Зачем  так  прямолинейно,  мадам.  Полковник  слишком  де¬
ликатный  человек.  Я  понимаю,  вы  приехали  сейчас  в  теннисный
клуб,  в  этом  нет  ничего  зазорного.  Вы  молоды,  прекрасны,  по¬
хожи  на  Марику  Рокк,  в  этом  тоже  ничего  плохого,  разумеется.
 —  Полковник  Грюнфельд  рассчитывал,  видимо,  на  большее?
Так  сколько  же  он  предложил  вам  за  информацию?
 —  Мадам,  это  слишком  деликатный  вопрос,  в  котором  имеет¬
ся  некоторый  элемент,  о  котором  я  предпочел  бы...
 —  Хорошо.  В  таком  случае  информацию  обо  мне  я  буду
давать  вам  сама.
 —  Это  так  неожиданно,  мадам,  что  я  не  в  состоянии  так
сразу...
 —  Именно  сразу.  Вот  мой  городской  телефон,  о  нем  никто
не  знает.  В  шесть  часов  вечера  по  нечетным  числам  я  всегда
там.  Вы  не  знаете  моего  мужа,  он  последний  скупердяй  на  све¬
те.  Я  буду  вознаграждать  вас  вдвое  щедрее.  Можете  звать  меня
фрау  Ирена.  Сегодня  я  была  в  теннисном  клубе,  а  вечером  по¬
сетила  театр  Популяр  —  вы  меня  поняли?
 —  Спасибо,  мадам,  можете  рассчитывать  на  меня.
 Еще  одна  песенка  о  немецкой  верности.  Душеспасительное
танго  «Брызги  шампанского»,  телефон  11-34-60,  по  нечетным  чис¬
лам  в  шесть  вечера.  Молодая  арийка  жаждет  острых  впечатле¬
ний,  впрочем,  не  такая  уж  молодая.  Но  жажда  любовных  при¬
ключений  —  особая  жажда:  она  растет  с  возрастом.  Чего  доб¬
рого,  эта  фрау  вознамерится  вознаграждать  меня  натурой,  неда¬
ром  она  так  напирала  на  свою  щедрость.  Увы,  я  здесь  чересчур
наследил.  Мерзкая  работа.  То  и  дело  приходится  подводить  под
монастырь  заблудшие  души.  Молись  за  меня,  Тереза.
 Как  я  сразу  не  сообразил:  «Энфант  терибль»  —  это  же  два
слова.  Выхожу  на  связь.  Попутно  исследуем  местные  закоулки,
авось  пригодится.  Вся  беда,  что  у  меня  слишком  мало  времени.
 119

Я  наследил  торопливо  и  грязно.  Через  пять,  самое  большее  де¬
сять  минут  они  увидят,  что  гонятся  за  пустым  фургоном,  и  вер¬
ный  Курт  начнет  давать  показания.  Тогда  котелок  поднимет
гвалт  на  весь  город.  Бедняга  Курт,  вряд  ли  он  теперь  попадет
в  отпуск.
 Уехать  бы  в  Арденны,  к  Антуану.  Партизанские  края,  глу¬
хие  леса.  Отлежался  бы  как  медведь  в  берлоге.  Ходил  бы  на
самотажи,  реквизиции.  Не  для  меня  такая  райская  жизнь.  Мне
воевать  в  одиночку,  без  выстрелов.  Я  один  против  всех  —  и
времени  остается  все  меньше.
 «Энфант  терибль»  занятное  местечко.  Из  старого  подвала  по¬
лучилась  идеальная  ловушка  для  беглых  неудачников.  Но  ра¬
бота  тут  бойкая.
 Второй  стол  от  угла.
 Бонжур,  мсье.
 —  Вы  уже  открылись?
 —  Нам  ведь  не  разрешают  работать  поздно  из-за  комендант¬
ского  часа.  Поэтому  открываемся  раньше.  Публика  скоро  нач¬
нет  собираться.
 —  Вы  не  знаете  Терезу?
 —  Какую,  мсье?
 —  Шатенка  и  худышка.  И  довольно  мила.
 —  Так  это  крошка  Тереза.  Она  выступает  в  канкане  и  ско¬
ро  должна  прийти.  Пригласить  ее  к  вашему  столику?
 —  Канкан!  У  нас  в  Марше  и  того  нет.
 —  Простите,  что  вы  сказали?
 —  Я  говорю  о  разных  городах.  Я  приехал  из  Марша,  там
живет  моя  бабушка  Жюли.
 —  Ав  Шарлеруа  вам  не  приходилось  бывать?
 —  Там  грязный  воздух,  я  предпочитаю  Антверпен.
 —  А  я  родился  и  вырос  в  Нювеле,  мой  кузен  и  сейчас  жи¬
вет  там.
 —  С  вами  так  приятно  разговаривать.  Так  редко  попада¬
ются  собеседники,  которые  понимают  тебя,  с  полуслова.  Просто
не  верится  и  хочется  повторить.  Вы  давно  в  Брюсселе?
 —  У  меня  был  небольшой  перерыв,  я  ездил  в  Лемберг.
 —  Это,  кажется,  недалеко  от  Гента?
 —  Не  совсем,  там  рядом  Тонгерен.
 —  Наконец-то!  Салют  из  Новгорода,  Виктор.
 —  Привет  из  Дудинки,  Поль.  Я  давно  ждал  тебя,  прямо
заждался.
 —  Я  спешил,  но  бег  оказался  с  препятствиями.  Мне  необ¬
ходимо  срочно  переправить  товар.  У  вас  тут  как  в  ловушке.
Имеется  запасной  выход?
 —  Через  кухню  на  двор.  Мы  еще  поговорим.  Пришли  посе¬
тители.  Сейчас  принесу  ваш  заказ,  мсье.
 Так  вот  где  таилась  иголка,  которую  я  искал!  Пришлось  пе¬
реворошить  пол-Брюсселя.  Недаром  мне  сразу  показалось,  что
пахнет  сеном,  но  это  были  всего-навсего  фиалки  с  соседнего
столика.
 120

Теперь  я  сам  должен  обернуться  иголкой.  Но  где  мне  взять
надежный  стог  сена  хотя  бы  на  одну  ночь?  А  завтра  я  передам
бутылку  Виктору  —  и  пусть  меня  хватает  котелок.  Всего  на
одну  ночь.  Ну  хоть  не  стог,  хоть  малый  клок  сена.
 Интересно,  как  чувствует  себя  иголка  в  стогу  сена?  Умерен¬
ное  сердцебиение,  уверенность  в  завтрашнем  дне  и  корма  кру¬
гом  сколько  хочешь.  А  главное,  не  надо  прятаться  дальше.  Да  и
некуда.
 Уютный  подвальчик.  Исключительно  для  мужчин.  Они  за¬
нимаются  тут  мужскими  делами.  Здесь  не  женские  дела.  Жен¬
щинам  лишь  разрешается  присутствовать  на  подмостках  в  каче¬
стве  музыкальной  иллюстрации.  Вот  и  они  —  выводят  прелю¬
дию.  Разбежались,  раскрутились,  ноги  вверх!  Пятнадцать  левых
ног,  пятнадцать  правых.  Худые  ляжки  военного  времени.
 Третья  с  краю  —  Тереза.  Выглядит  вполне  пристойно.  Рыска¬
ет  по  залу.  Не  меня  ли  высматривает?  Тереза,  Тереза,  не  най¬
дется  ли  у  тебя  клочка  сена?
 Эх,  заняться  бы  этнографией  урбанизма,  собирать  жанровые
картинки  времен  оккупации  и  прятать  в  стогу  сена  до  освобож¬
дения...
 —  Салют,  мсье.  Тут  свободно?
 —  Я  жду  приятеля.
 Гастона,  что  ли?  Так  мы  вместе  и  побеседуем.
 —  Рядом  свободный  столик.  А  у  меня  занято.
 —  Брезгуешь,  аристократ  вшивый.  А  я  думал,  мы  с  тобой
в  города  поиграем:  Спа  —  Седан,  Брюссель  —  Брюгге.  Так  я
присяду.
 —  Я  позову  метрдотеля.
 —  Помалкивай,  парень.  Я  привез  тебе  привет  от  твоей  ба¬
бушки,  а  ты  еще  недоволен,  даже  поговорить  со  мной  не  хо¬
чешь.  Сидеть  тихо  и  не  рыпаться!
 —  Предупреждаю,  мсье,  денег  у  меня  при  себе  нет.  Если  вы
начнете  стрелять,  ничего  не  произойдет,  кроме  грохота.
 —  Стрелять?  Да  на  такого  типа  пулю  жалко  тратить.  Я  те¬
бе  честно  скажу,  ты  моей  пули  не  стоишь.
 —  Могу  предложить  вам  нож.
 —  Я  смотрю,  ты  веселый  паренек,  с  тобой  не  соскучишься.
Я  с  тобой  по-другому  разделаюсь.  Я  тебя  словом  убью.
 —  Предупреждаю,  мсье,  у  меня  бессмертные  уши.
 —  Где  бутылка  оранжада?
 —  Надеюсь,  я  вас  правильно  понял?  Гарсон!  Одну  бутылку
оранжада  для  этого  мсье,  который  присел  за  столик  без  при¬
глашения.  Получите  вашу  бутылку.  Недурственно  промочить
глотку  в  такую  жару.  Хотя  в  этом  милом  подвальчике  не  жарко.
 —  Ты  не  прикидывайся,  парень.  А  то  фрау  Ирена  будет  не¬
довольна  и  пожалуется  кому  следует.  Сидеть  тихо.  Ты  аресто¬
ван.  Руки  на  стол!  Вот  так,  умница.  Ты  знаешь,  что  случилось,
когда  распятый  Христос  пришел  в  порядочный  дом?  Наследил
гвоздями.  Усек  мораль?  Так  что  сиди  смирно.  Дай-ка  я  тебя
поглажу.  Ага,  вот  он,  «вальтер».  Нехорошо  иметь  при  себе  ору¬
121

жие,  оно  же  стреляет.  Я  его  сюда,  под  газетку.  Ты  сам  зарядил
свою  пулю.  Где  вода?  Отвечай.
 —  Вода,  по-моему,  на  столе.  Но  я  наливать  вам  не  стану.
 —  Так  ты  еще  не  понял,  о  какой  воде  я  спрашиваю.  Тяжелый
паренек.
 —  С  каких  это  пор  тайная  полиция  стала  заниматься  таки¬
ми  дешевыми  штучками?  Я  отказываюсь  отвечать  на  вопросы  в
этом  заведении,  канкан  мешает  мне  сосредоточиться.
 —  Сейчас  сюда  подойдет  одна  маленькая  цыпочка,  и  мы  дви¬
немся  дальше.  Фургон  у  подъезда.
 —  Тихо,  гестаповская  крыса!  Руки  на  стол!  Стреляю  при
первом  движении,  эту  пулю  я  зарядил  для  тебя.  Не  рыпаться,
говорю.  От  меня  под  газеткой  не  спрячешься.
 С  выхваченным  из-под  газеты  «вальтером»  в  руках  он  от¬
ступал  спиной  за  стойку  бара.  Со  стороны  казалось,  он  испол¬
няет  грустный  танец.  Канкан  в  том  же  ритме  продолжал  вски¬
дывать  ноги.  Прозвучал  женский  крик,  ломая  звуковую  гармо¬
нию.  А  он  уже  выскользнул  на  кухню.
 В  спину  раздались  свистки,  крики.  Музыка  сломалась  окон¬
чательно,  вместо  нее  затопали  сапоги.  Погоня  продолжалась,  но
колеса  пришлось  сменить  на  эрзац-подошвы.  Но  ноги  у  него
пока  неподдельные,  и  если  они  не  подведут,  он  выиграет  свою
войну.
 Калитка  была  открыта  —  проскочил.  Изгородь  не  очень
высока  —  перелетел.  За  спиной  с  гулкостью  пробки  ухнул  вы¬
стрел,  пуля  коротко  взвизгнула  над  ухом,  процарапав  стену.
 Подумать  лишь,  третий  год  войны  —  и  это  первый  выстрел
в  меня!  И  сам  ни  разу  не  стрелял  во  врага,  разве  что  на  тре¬
нировках.  Такая  уж  у  меня  война,  без  выстрелов  и  разрывов,
без  цепей  и  флангов,  я  сам  себя  обрек  на  такую  войну.
 Тяжелый,  мучительный  день  словно  бы  нехотя  иссякал  над
городом.  В  углах  копились  тени,  но  на  широком  бульваре  еще
слоились  лучи  заходящего  солнца.  День  был  горячим  и  нескон¬
чаемым,  наверное,  как  раз  таким  бывает  последний  день  жизни.
 Вторая  пуля  свистнула  рядом,  и  почти  сразу  долетел  ука¬
зующий  глас:
 —  В  ногу  его!  Взять  живого!
 Мне  не  хватило  всего  одной  минуты.  Одна  минута,  и  я  успел
бы  сказать  Виктору,  где  находится  сак  с  бутылкой.  О  баре
Франсуа  они  ничего  не  знают,  потому  что  я  ходил  туда  до
Эжена,  будучи  без  хвоста.  Моя  бутылка  вне  подозрений.  Но  там,
где  она  в  безопасности,  она  никому  не  нужна.  И  бесноватый
фюрер  изготовит  свое  новое  тайное  оружие.
 Он  должен  убежать.  Сквозь  огонь  и  воду.  Сквозь  камень  и
асфальт.  Улочка  —  проскочил.  Железный  гараж  —  перемахнул.
Тяжелый  подъезд  —  вбежал.  Второй  этаж  —  прямо  из  окна
на  крышу.  И  вниз  на  асфальт.
 Он  оказался  в  глухом  каменном  колодце,  и  все  четыре  сте¬
ны  поднимались  отвесно,  глаз  не  прощупывал  даже  самой  ма¬
лой  трещинки  на  камне.  Асфальт  зализан  катком,  камни  слеп¬
122

лены  раствором  на  века.  Больше  всего  это  было  похоже  на  про¬
гулочный  дворик  тюрьмы,  но  там  хоть  дверь  есть,  напомина¬
ние  о  внешней  жизни.  А  тут  всего  одно  окно,  из  которого  он
прыгнул  сюда  как  в  собственную  могилу.  Всем  неудачникам
мира  не  хватало  одной  минуты.  И  в  западню  они  всегда  по¬
падаются  сами.
 Сапоги  затопали  по  лестнице.
 —  Он  здесь.  Посмотри  на  третьем  этаже.
 —  Окно  открыто.  Он  прыгнул  сюда.
 —  Тут  высоко,  не  прыгнешь.  И  куда  прыгать?  Тут  же  склеп
настоящий.
 —  Он  там.  Больше  ему  негде  быть.
 Четыре  железобетонных  лба  стояли  в  глухом  дворике,  огля¬
дывая  однообразные  отвесные  стены.  Дворик  был  пуст.  Только
что  здесь  был  человек,  опасный  государственный  преступник,  ко¬
торого  вывели  на  тюремную  прогулку,  —  и  вдруг  его  не  стало.
 —  Куда  он  делся?  —  спросил  первый  лоб,  видимо  самый
старший  и  потому  наиболее  тупой.
 —  Он  исчез,  —  сказал  второй  лоб,  самый  наблюдательный.
 —  Пропал,  не  оставив  адреса,  —  сказал  третий  лоб,  ибо  он
был  философом.
 —  Аминь,  —  сказал  четвертый,  самый  набожный.
 20
 —  Валентину  Сергеевну  можно?  Здравствуй,  Валюша,  это  я.
 —  Здравствуйте...  Ой,  Ритуля!  Я  тебя  не  узнала,  богатой
будешь.
 —  Тогда  одолжу  тебе  ровно  половину.  Пора  бы  мне.  в  долг
давать,  а  то  все  беру,  беру...  одарить  нечем.
 —  Как  хорошо,  что  ты  позвонила,  я  сегодня  и  не  ждала...
 —  Я  за  хлебом  спустилась,  смотрю:  будка  свободна.  И  как
раз  двушка  в  руке  зажата,  все  сошлось.
 —  Я  вчера  к  тебе  на  работу  звонила.  Мне  сказали,  что  ты
только  что  вышла.
 —  Круговая  порука  в  действии.  Я  там  и  не  была.
 —  Что  нового,  Ритуля?  Как  с  переводом?
 —  Отчего  я  звоню?  Мне  сон  был.
 —  Оставь,  прошу  тебя,  это  полная  нелепица.  А  что  тебе
было?
 —  Бегут  по  полю  в  атаку  рядом  друг  с  другом  —  и  твой
и  мой.
 —  Это  вчера  по  телевизору  показывали,  вот  тебе  и  было.
 —  Ты  же  знаешь,  у  меня  нет  телевизора.  Разве  что  я  нача¬
ла  принимать  изображение  напрямую,  без  телевизионного  при¬
емника,  пользуясь  тем,  что  оно  сидит  во  мне.
 —  Я  всегда  говорила,  что  ты  слишком  чувствительная  и
тебе  это  вредно.  Трудно  мне  с  тобой,  Ритуля.
 —  Уверяю  тебя:  что-то  будет.  И  не  далее  как  сегодня,  в
субботу.
 —  Я  тебя  умоляю,  довольно  отлынивать.  В  кои  веки  доста¬
123

лась  такая  удача,  берись  за  перевод.  Тебе  трудно  войти  в  рабо¬
ту,  я  понимаю,  вот  ты  и  хватаешься  за  любые  смягчающие
обстоятельства.  И  сон  твой  от  лени.  Если  хочешь,  приезжай
ко  мне,  поедем  вместе  на  дачу.
 —  Я  уже  настроилась  на  свои  стены.  Лучше  ты  ко  мне:  я
курицу  достала,  праздничный  заказ  получила.
 —  Слушай,  это  же  полное  безобразие.  Давай  на  завтра  до¬
говоримся.  Мы  же  всю  неделю  не  виделись,  то  ты,  то  я...
 —  Вот  и  собирайся...
 —  Ну  никак,  Ритуля,  хоть  убей.  Все-таки  они  там  без  меня
никак  не  могут,  я  должна  на  дачу.  А  завтра  к  тебе,  побереги
курицу.
 —  От  Евгения  Петровича  ничего  не  было,  Валюша?
 —  Что  ты?  Откуда?  Я  вообще  на  него  не  надеюсь.  Какая  то
случайная  оказия,  явно  непроверенная.
 —  А  я  верю.  Это  же  невозможно  себе  представить,  чтобы
от  человека  никакого  следа  не  осталось.  Ну  хоть  слово,  пред¬
мет  одежды,  хоть  строка  на  бумаге,  всего  одна  строка.  Не  бы¬
вает  же  полной  бесследности.
 —  Вообще-то  ты  права,  Евгений  что-то  знает,  но  он  не  дого¬
варивает,  я  чувствую.
 —  Молчит...  он  такой...
 —  Он  обязан  молчать  по  мандату  долга.  Но  я  его  заставлю
говорить,  я  ему  развяжу  язык...  Как  только  появится  у  меня.
Иначе  разгромлю  его  с  сухим  счетом.
 —  Мы  на  него  двойным  ударом...
 —  Ну  прямо  завтра,  а?  Организационные  мероприятия  при¬
нимаю  на  себя.  И  на  моей  территории.
 —  Честное  слово,  Ритуля,  я  не  подведу.  Завтра  в  восемна¬
дцать  ноль-ноль  по  московскому  времени...  Прямо  с  дачи...
 —  Так  я  буду  ждать.  Привет  всем  твоим.
 —  Целую,  Ритуля.
 —  Обнимаю,  Валюша.
 Маргарита  Александровна  повесила  трубку  и  вышла  из  ка¬
бины,  очутившись  на  краю  плоского  пустыря,  с  двух  сторон
обставленного  рядами  светлых  панельных  домов,  отдаленно  на¬
поминающих  паруса.
 Она  пошла  через  пустырь,  обходя  слишком  явные  застаре¬
лые  лужи  и  пытаясь  выбрать  дорогу  посуше,  хотя  на  ногах  у
нее  были  резиновые  полусапожки  салатного  цвета  —  почти  в
тон  травы,  пробивающейся  под  ногами.
 Маргарита  Александровна  пыталась  сосредоточиться  на  пред¬
стоящей  работе,  но  некие  разрозненные  мысли  отвлекали,  не
давая  додумать  основную  идею.  Посреди  пустыря  она  на  мгно¬
венье  приостановилась  на  скрещении  тропинок,  пытаясь  по  ка¬
ким-то  ей  одной  ведомым  приметам  угадать  свой  дом  в  шеренге
одинаковых  парусов  на  краю  пустыря.  Маргарита  Александров¬
на  жила  в  новом  районе  недавно,  и  я  совсем  не  представляю,  как
герой  найдет  ее  по  прошествии  двадцати  пяти  лет,  ведь  у  нее
теперь  и  фамилия  переменилась.  А  если  на  улице  встретил,  уз¬
124

нал  бы?  Впрочем,  до  этого  дело  пока  не  дошло.  А  во-вторых,
это  забота  самого  героя.
 Между  тем  Маргарита  Александровна,  определив  расположе¬
ние  своего  дома,  уже  подходила  к  нему  и  вскоре  затерялась  на
фоне  одинаковых  подъездов,  отсчитывая  свой  от  угла.
 21
 Разрыв!
 —  Лейтенант  Дробышев.
 —  Я.
 —  Старшина  Карасик.
 Молчание.
 Разрыв!
 Черно-черное  поле,  и  они  лежат  в  таком  же  черном  окопе,
черном,  как  бесконечность.  Их  много  в  том  окопе  черном,  неви¬
димых,  но  живых.  И  над  полем  стелется  канонада,  упругая  и
такая  же  бесконечная.  Когда  она  началась?  Когда  кончится?
Позвать  на  помощь,  но  кто  услышит?
 Снаряды  рвутся  упруго,  ритмично,  пробиваясь  сквозь  темно¬
ту  с  неуклонностью  рока.
 Разрыв!
 —  Майор  Дробышев!
 Молчание!
 Разрыв!
 —  Обер-лейтенант  Поль  Дешан.
 —  Я.
 —  Старший  лейтенант  Владимир  Коркин.
 Молчание.
 Разрыв!
 —  Поль  Дешан.
 Молчание!  Разрыв!
 —  Капитан  Иван  Сухарев.
 Молчание.
 22
 В  этом  месте  сна  он  всегда  просыпался  с  влажным  ощуще¬
нием  холода  перед  собственным  безголосьем:  самого  себя  вы¬
кликаю,  а  ответить  слова  нет.  Иван  Сухарев  беспокойно  задви¬
гался  на  вздрагивающей  полке,  проверяя,  не  прервется  ли  явь.
И,  не  успев  ответить  себе,  снова  провалился  в  ритмичный  сон,
теперь  ему  снился  комментарий  к  предшествующему  сновиде¬
нию.
 Из  окопа  выросла  черная  трибуна,  украшенная  бруствером
микрофонов.  На  трибуну  бойко  вскочил  оратор.  Иван  Данило¬
вич  без  особого  удивления  узнал  в  ораторе  самого  себя.  Он  взмах¬
нул  тетрадью  с  конспектом,  и  с  трибуны  под  шепот  колес  поли¬
лась  заздравная  речь.
 —  Что  может  сниться  старому  солдату?  Старому  солдату
снится  война,  и  каждый  солдат  избирает  наиболее  близкий  ему
125

повторяющийся  сон.  Я  вам  честно  скажу:  бомба,  которая  па¬
дает  на  вас  во  сне,  еще  никого  не  убивала.
 Докладываю:  мой  сон  чаще  всего  является  ко  мне  в  дороге,
когда  имеются  внешние  звуковые  возбудители,  в  данном  случае
перестук  колес.  К  тому  же  вчера  проезжали  по  боевым  местам,
и  та  же  отчаянная  весна  на  дворе.  На  Нейсе  была  вполне  при¬
личная  бомбежка,  оттого  и  вспомнился  майор  Дробышев,  а
ведь  он  живой,  во  всяком  случае,  должен  быть  таковым,  давно
не  встречались.  А  вот  на  Днестре  угодили  в  ночную  бомбежку
вместе  с  Володей,  это  было  нечто.  Такая  бомбежка  способна
закрепиться  даже  в  генетической  памяти,  чтобы  передаваться  от
отца  к  сыну  и  далее  к  внуку.  Тогда  лежали  с  Володей  в  кюве¬
те.  Володя  Коркин  часто  вспоминается  —  и  не  единственно  во
сне.  Фронтовой  друг,  этим  все  сказано,  товарищи.  Поль  Дешан  —
откуда  он?  Ах  да,  ну  был  Поль  Дешан  —  и  что  же?  Ничего
выдающегося,  попутная  командировка,  которая  забудется  на¬
завтра.  Скажу  вам  честно,  двадцать  пять  лет  вполне  подходящий
срок.  Раньше  были  бомбежки,  а  теперь  доклады  про  них,  и  это
прекрасно,  товарищи,  пусть  бомбежки  приходят  к  нам  лишь  во
сне.  Бомбежку  в  докладе  мы  как-нибудь  выдержим.
 Докладываю  дальше.  Я  еду  в  Москву,  там  куча  дел.  Скорей
закруглиться  и  домой,  к  Маринке.  Конечно,  я  полечу,  товари¬
щи,  хотя  вагоны  удобны,  а  главное,  свободны,  никто  не  доку¬
чает.  Но  домой  в  вагоне  далеко,  а  главное,  я  должен  подняться
на  должную  высоту,  чтобы  обозреть  виденное.
 Впрочем,  впереди  Москва,  займемся  ее  делами:  написал  ли
Харитонов  заключение?  Будет  ли  он  на  месте?  Удастся  ли  его
застать  и  что  он  потребует  за  наш  разговор?  Книга  и  без  того
задержалась,  надо  побывать  в  национальном  комитете.
 И  наконец,  перед  нами  система  купе  —  вагон.  В  обоих  слу¬
чаях  мы  имеем  дело  с  замкнутым  пространством.  Таким  обра¬
зом,  мы  в  состоянии  вывести  в  первом,  разумеется,  приближении
некоторые  закономерности  его  появления,  окопа  или  сна,  как
вам  пожелается...
 Тук-тук.  Разрыв!
 —  Майор  Сухарев.
 Молчание.
 23
 Сухарев  выходил  из  вагона,  а  ощущение  беспокойного  ожида¬
ния  по-прежнему  не  оставляло  его.  «Реакция  на  дорогу,  давно
не  был  дома,  только  и  всего»,  —  последний  раз  отмахнулся  он,
не  желая  углубляться  в  себя,  и  уже  собрался  было  кликнуть  но¬
сильщика  с  тележкой,  как  перед  ним  возник  подтянутый  моло¬
дой  человек  в  темно-сером  пальто  с  лицом  типового  интеллектуа¬
ла:  длинные  бачки,  роговая  оправа,  уверенный  рот  и  еще  что-
то  такое  неуловимо  интеллектуальное  в  наклоне  головы.
 —  Иван  Данилович?  —  негромко,  но  вместе  с  тем  почти  без
сомнений  спросил  интеллектуал.  —  Здравствуйте.
 —  Простите,  с  кем  имею  честь?  —  сказал  Сухарев  и  тут  же
 123

подумал,  что  именно  сегодня  и  следовало  бы  остаться  в  одино¬
честве,  не  ввязываясь  в  принудительные  знакомства.  Он  даже
ощутил  легкую  утреннюю  боль  в  голове.
 Но  путь  уже  был  отрезан.
 —  Николай  Сергеевич  Ковалев,  —  скупо  представился  ин¬
теллектуал.  —  С  благополучным  прибытием.  Разрешите  чемо¬
данчики.
 Сухарев  все  же  дал  знак  носильщику,  попутно  оборотясь  к
Ковалеву:
 —  Вы  не  от  Харитонова?  Как  он?
 —  От  Куницына.  Приказано  вас  встретить  и  доставить.
 Сухарев  о  таком  не  слышал,  хотя  примерно  предполагал,  из
каких  тот  краев.  «Промежуточная  инстанция»,  —  мимолетно
подумал  он  и  полностью  доверился  интеллектуалу.
 Они  погрузили  основные  чемоданы,  Сухарев  оставил  при  се¬
бе  лишь  черный  «дипломат»,  этакий  гибрид  чемодана  с  порт¬
фелем,  взявший  от  первого  форму,  а  от  второго  содержание  и
размер,  причем  Сухаревский  «дипломат»  был  наипоследнейшей
модели,  из  листовой  нержавейки,  покрытой  чем-то  синтетиче¬
ским  и  опоясанный  белым  кантом,  и  тронулись  с  потоком  пас¬
сажиров.
 Ковалев  изучающе  косил  взглядом  на  Сухарева.  И  впрямь  тут
было  на  что  поглядеть.  Во-первых,  светло-бежевое  пальто,  за-
таленное,  расклешенное,  при  сем  пальто  стоячий  воротник  с
большими  отворотами  и  сзади  разрез,  доходящий  чуть  ли  не  до
талии.  Из-под  этого  шикарного  миди  выглядывали  коричневые
брюки,  затем  следовали  черные  ботинки  с  четырехугольным  но¬
ском,  а  на  голове  небольшая  замшевая  кепчонка,  так  сказать,
мини-кепи,  естественно,  коричневое,  под  тон  костюма.  Завер¬
шался  этот  блистательный  наряд  шарфом  —  зеленое  с  крас¬
ным,  —  небрежно  обмотанным  вокруг  шеи.  Ничего  не  скажешь,
пижоном  заделался  наш  разлюбезный  Иван  Данилович,  однако
же  все  было  избрано  со  вкусом,  современно  и  некрикливо.
 Следуя  за  тележкой,  они  повернули  от  перрона,  спустились
в  проезд  между  домами.  Сухарев  нетерпеливо  озирался  кругом,
стараясь  не  пропустить  торжественного  момента  возвращения,  вот
он  и  вернулся,  припадая  к  родной  земле,  вернее  даже  сказать,  к
родным  камням,  проступающим  вокруг  на  раскрывшейся  площа¬
ди  во  всех  жанрах  и  формах:  вздымающихся,  грудившихся,
стлавшихся,  пролегающих,  гр®моздящихся.  Это  был  родной  сто¬
личный  камень,  и  потому  он  пробуждал  дополнительный  восторг,
который  Сухарев  сознательно  придерживал  в  вагоне,  считая,  что
там  еще  рано,  а  теперь  спустил  с  тормозов.  Восторг  расцветал  от
каменного  убранства.  Лозунговое  разноцветье  рябило  в  глазах.
Праздники  в  том  году  следовали  чередой,  они  были  серьезные,
знаменательные,  и  готовились  к  ним  загодя,  не  жалея  в  том
числе  и  средств  на  украшение.  Флажки  и  флаги,  гирлянды,  при¬
зывы,  портреты  —  все  это  пестрело,  толпилось,  призывало.
 Первый  праздник  отшумел,  за  ним  подступал  второй,  за  вто¬
рым  предвиделся  третий,  и  рабочие  производили  некоторую  пе¬
127

регруппировку  на  вокзальном  фасаде,  там  со  стрекотом  работа¬
ла  лебедка,  и  объемные  буквы,  оттягиваемые  канатами,  пол¬
зли  вверх.  Долговязый  рабочий  в  комбинезоне  стоял  у  грузо¬
вика  и  весело  выговаривал  в  кабину  водителя:
 —  Ты  зачем  раньше  времени  четвертной  привез?  Сообразил,
куда  я  теперь  сотенный  дену?  Ты  мне  целковый  подавай,  а  чет¬
вертной  обратно...
 —  Еще  чуток,  еще!  —  кричал  другой  рабочий  с  крыши.
 —  Вот  это  разукрасили!  —  вслух  подивился  Сухарев,  наблю¬
дая  за  радостной  суетней  оформителей;  он  тоже  настраивался  на
эти  праздники  вдали  от  них  и  теперь  со  счастливой  встречной
готовностью  окунался  в  их  красочность.
 —  Недели  две  как  нарядили,  —  отзывчиво  пояснил  спут¬
ник,  имея  в  виду,  что  Сухарев  был  за  рубежом  и  не  в  курсе
свежих  московских  событий.  —  Теперь  до  Девятого  мая  будет
висеть.
 Ковалев  пересек  проезжую  часть  и  остановился  у  черной
«Волги».  Водитель  распахнул  дверцы.  Соперничая  в  деликатно¬
сти,  они  уложили  чемоданы  в  багажник.
 —  Едем  к  вам?  —  спросил  Сухарев.  —  Как  раз  успеем  в
присутствие.
 —  Какое  присутствие?  —  удивился  Ковалев.  —  Сегодня  же
суббота,  Иван  Данилович.
 —  Неужто  суббота?  —  не  переставая  радоваться,  отозвал¬
ся  Сухарев.  —  Куда  мы  в  таком  случае?
 —  Поедем  в  «Россию».  Вам  забронировано...
 —  «Россия»  —  это  прекрасно,  —  сказал  Сухарев  и  подумал,
что  в  таком  случае  он  успеет  разобрать  все  три  папки,  добытые
в  командировке,  а  заодно  и  в  библиотеку  сходить  за  справоч¬
ным  материалом.  —  Прекрасно,  —  повторил  он.
 24
 С  тем  же  чувством  влюбленного  восторга,  добавочно  раду¬
ясь,  что  нынче  все  получается  так  складно,  что  лучшей  рифмы
не  придумать,  Сухарев  подъезжал  к  гостинице,  заполнял  анкету,
взлетал  в  бесшумном  лифте,  брал  ключи,  среди  благожелатель¬
ных  швейцаров  и  дежурных,  окруженный  их  ответными  улыбка¬
ми  и  приглашающими  жестами,  —  и  вот  он  в  светлом  двухком¬
натном  номере.  Ковалев  поставил  чемоданы  и,  как  подобает
истому  интеллектуалу,  почтительно  растворился.
 Сухарев  раздернул  шторы  и  ахнул  от  взволнованного  изумле¬
ния:  перед  ним  лежал  Кремль.
 Впрочем,  это  лишь  так  говорится,  ибо  на  самом  деле  Кремль
не  лежал  перед  ним.  Хотя  Сухарев  смотрел  на  него  с  высоты
двенадцатого  этажа,  Кремль  вовсе  не  был  внизу.  Залитый  ут¬
ренним  солнцем,  прочерченный  резкими  линиями  света  и  тени,
он  не  лежал,  а  парил,  он  парил  и  стлался,  он  стлался  и  взле¬
тал.  Он  охватывался  единым  взглядом  до  крайних  своих  преде¬
лов:  с  крутым  спадом  Боровицкого  холма,  взбегающими  и
 128

скользящими  стенами,  взметывающимися  башнями  и  соборами,
куполами,  звездами.  Глаза  Сухарева  разбегались  от  жадности,
ему  хотелось  впитать  в  себя  сразу  все  и  вместе  с  тем  не  упус¬
тить  самой  малой  подробности.  Сначала  он  отметил  четкий  про¬
свет  взнесенной  звонницы  на  колокольне  Ивана  Великого,  после
взгляд  сам  собой  скользнул  от  Спасской  башни  вправо  и  вниз,
чтобы  увидеть  то  главное,  что  сейчас  же  следовало  ему  видеть,
но  Мавзолей  отсюда  был  заслонен  Василием  Блаженным,  а
сам  Василий  будто  замер  на  скаку,  столь  стремителен  был
взлет  и  поворот  его  линий.  Но  и  Василий  не  мог  заслонить  того
средоточия  площади,  раскрывшейся  с  высоты  во  всю  длину,  со
всех  сторон  идущих,  спешащих,  сходившихся  к  этой  точке,  а
глаза  сами  собой  устремлялись  дальше,  уносясь  от  центра  к
линии  горизонта,  чтобы  скорей  охватить  податливое  простран¬
ство:  отблескивающие  шпили  высоток,  втыкающихся  прорежен¬
ным  частоколом  в  пробегающие  облака,  темный  брус  «Нацио¬
наля»,  парадное  равнение  белопарусных  панелей  Нового  Арбата.
Левее  гнездилось  Замоскворечье,  стесненное  камнями,  скатами
крыш,  паутиной  улиц.  Река  спокойно  и  вроде  бы  недвижимо
ускользала  к  мосту.
 Сухарев  закурил  сигарету.  Первое  время  он  смотрел  не  ду¬
мая,  но  лишь  впитывая.  Теперь  глаза  стали  насыщаться  и  тре¬
бовали  духовной  пищи.  Он  начал  с  рутины:  сколько  было  разго¬
воров  о  том,  что  этот  гигантский  унылый  улей  с  сотами,  так
мысленно  еще  на  подъезде  к  ней  Сухарев  окрестил  гостиницу,
в  коей  теперь  пребывал,  что  он,  унылый  улей,  лишенный  сладо¬
сти  медовой,  подавил  собой  Кремль,  подмял  его,  принизил.
А  ведь  не  на  то  сетовали.  Разве  можно  Кремль  принизить!  Вот
даже  и  Беклемишевская  башня,  взлетевшая  от  воды  на  углу,
оказалась  как  бы  вровень  с  его  двенадцатым  этажом,  а  Спасской
он  и  вовсе  приходился  чуть  ли  не  в  половину.  Русские  церкви,
соборы,  башни  и  есть  высотная  архитектура  Древней  Руси,  до
уровня  которой  мы  лишь  начинаем  подниматься.  Отчего  же  по¬
пы  не  жалели  денег  на  золото  куполов?
 Куранты  на  Спасской  башне  начали  отбивать  удары,  звон
их  державно  потек  над  городом,  ничем  его  не  принизить,  не  за¬
глушить.
 Мысли  наслаивались,  стремясь  прорваться  сквозь  отбивае¬
мое  курантами  время.  Кремль,  несмотря  на  праздники,  был  ук¬
рашен  скупо,  ибо  он  не  нуждается  в  украшательстве.  Он  пребы¬
вал  и  будет  пребывать.  Он  парит,  он  парит  и  взлетает,  он  парит,
и  взлетает,  и  стелется  по  холму,  он  парит  и  взлетает  над  ним.
 Небо  было  ясным,  но  розовая  пелена  все  же  ниспадала  от¬
туда  на  Кремль.  Сухарев  тотчас  догадался,  что  это  дымка  веков
набежала  и  просвечиваются  сквозь  нее  деревянные  вышки  и
струги,  палаты  и  коновязи.  Слышится  перестук  топоров,  ржанье
лошадей,  малиновый  звон,  и  стрельцы  шагают  на  лобное  ме¬
сто.  Из  земли  прорастают  зубцы  каменных  стен,  обнимая  дер¬
жаву  и  храня  ее  от  напастей  и  наговора.
 Кремль  парит  над  далью  веков  и  просторов.  Он  шагает  че-
 9  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2 	129

рез  реки  и  леса.  Суздаль,  Нерль,  Новгородская  Софья,  Нереди-
ца  —  каждое  это  слово  откликнулось  в  Кремле,  припало  к  его
камням,  прилегло  к  его  куполам  и  палатам.  И  нет  такого  сти¬
ля  ни  у  одной  эпохи,  думал  с  упоением  Сухарев,  чтоб  можно
было  дать  определение  Кремлю.  Нет  другого!  Кремль  и  есть  соб¬
ственный  стиль,  завершенный  в  этом  творении;  он  создан  самой
природой  в  единственном  экземпляре,  как  Байкал  или  Гибрал¬
тарская  скала.  Природа  сотворила  их  и  скрыла  секрет  творе¬
ния.  Другие  русские  города  многоразно  пытались  подражать
Кремлю,  не  ведая  того,  что  стиль,  едва  возникнув,  уже  завер¬
шился  и  не  дано  никому  со  стороны  превзойти  его.  Кремль  ос¬
тался  единственным,  чтобы  стать  всеобщим.  Кремль  не  только
камень,  но  и  душа.  Он  парит  и  взлетает  над  землею  русской,
чтобы  соединить  народы  и  поколения.  И  если  Кремль  был  сло¬
жен  русским  народом,  его  стены,.  его  своды,  его  окоемы,  кир¬
пич  к  кирпичу  —  и  на  века,  то  и  сама  русская  народность  была
сотворена  Кремлем  от  человека  к  человеку  —  и  вовеки!
 Гений  народа  сошелся  в  Кремле  зримо  и  мощно,  а  Кремль
одарил  народ  своей  дерзостью,  удалью,  крылатым  размахом.
Отсюда  начиналось  наше  самосознание,  сюда  сходилось  оно  во
всякую  горькую  годину  или  в  часы  разудалой  народной  гульбы.
 Куранты  кончили  одиннадцатый  удар,  казалось,  звук  еще
парит  в  воздухе.  Сухарев  продолжал  смотреть,  пока  не  понял,
что  на  Кремль  можно  смотреть  бесконечно,  —  и  тогда  отошел
от  окна.
 25
 Спустя  сорок  минут  он  снова  появился  в  номере.  Распорядок
дня  был  мысленно  составлен,  а  вступительные  параграфы  —
душ  и  завтрак  —  исполнены  и  даже  отмечены  воображаемыми
галочками.  С  ученой  добросовестностью  Сухарев  принялся  из¬
учать  номер  —  двухкомнатное  пространство  с  его  стандартным
содержимым:  прилизанными  кроватями,  вертящимися  на  тре¬
ногах  креслами,  не  приспособленным  для  усидчивой  работы  сто¬
лом,  баром-холодильником  и  телевизором  «Славутич»,  упираю¬
щимся  в  торшер.  Бар  и  «Славутич»,  разумеется,  были  отклю¬
чены  от  источников  энергии.  Сухарев  тотчас  восполнил  данный
пробел.  Бар  дрессированно  заурчал,  принимая  в  свою  утробу
несколько  предварительных  бутылок,  перемещенных  из  веду¬
щего  чемодана.
 Голова  продолжала  некоторым  образом  побаливать,  но  это
(стоит  ли  объяснять)  издержки  массового  производства  и  общего
состояния  атмосферы.  Нынче  все  мы  живем  с  больной  головой.
Есть  основания  предполагать,  что  у  всей  цивилизации  болит
голова.  Иван  Данилович  задумчиво  распечатал  пачку  сигарет,
косясь  на  телефонный  аппарат.
 Тем  временем  разогрелся  и  «Славутич»,  вступив  в  действие
на  середине  зрительного  абзаца.  Экран  светился  черно-белыми
размазанными  пятнами,  имеющими,  вероятно,  некую  внутреннюю
связь,  не  тотчас  просматривающуюся  снаружи.
 130

А  телефон  продолжал  намагничивать  его  взор,  готовясь  про¬
тянуть  руку.  Ярко-малиновый,  отливающий  влажным  лоском
аппарат  прорастал  на  столе  как  молчаливый  одинокий  утес,
ниспадающий  в  море  звуков.  Не  требовалось  справляться  в
записной  книжке,  Иван  Данилович  помнил  номер  на  память,  но
это  нисколько  не  облегчало  дела,  рука  словно  свинцом  нали¬
лась,  все-таки  сказывалась  ночь,  проведенная  на  бойком  колесе.
 Сухарев  кружил  вокруг  телефона  и  лишь  с  третьего  захода
отважился  поднять  трубку  и,  поспешно  набрав  номер,  с  облег¬
чением  услышал  частые  гудки.  Милостивая  судьба  дарила  ему
пять  минут  передышки  для  укрепления  головы.
 Он  обратил  взор  к  «Славутичу».  В  кадре  менялись  под  му¬
зыку  лица  парней  и  девушек:  крупным  планом  анфас,  три
четверти,  крупно  —  одни  губы,  еще  крупнее  —глаза,  задумчи¬
во-сосредоточенно,  углубленно,  с  подтекстом.  Сухарев  наслаж¬
дался  медлительной  плавностью  показываемых  планов.  О  чем
они  думают?  —  силился  понять  он,  следя  за  лицами  и  глаза¬
ми.  На  темной  плоскости  возникло  колеблющееся  световое  пят¬
но.  Сухарев  не  сразу  сообразил,  что  это  горит  огонь,  но  вот  его
показали  средним  планом,  и  стало  понятно.  Огонь  был  газовый.
Языки  пламени  мерцали  во  всю  ширину  экрана,  воздух  при¬
зрачно  размазывался  и  дрожал.
 У  вечного  огня  надо  думать  о  вечном,  понятливо  догадался
Сухарев,  и  в  такт  его  мыслям  переменилась  музыка,  текла  ши¬
рокая  река,  снятая  с  обрыва,  и  снова  колышутся  языки  огня
на  фоне  встающего  солнца.  Ну  что  же,  замысел  тут  несложен,
зато  двухслоен:  вечный  огонь  и  вечное  солнце,  мы  не  забудем
их,  пока  солнце  будет  светить  над  миром.
 Вечный  огонь  вошел  нынче  в  права.
 Иван  Данилович  с  готовностью  слился  с  настроением,  пред¬
лагаемым  телевизором,  тем  более  что  оно  давало  желанную  от¬
срочку  перед  неминуемым  звонком.  Сухарев  покопался  в  об¬
ширных-  сундуках  памяти  и  быстро  нашел  там,  что  хотел.
 Получается  на  поверку;  вечный  огонь  не  так  уж  вечен,  од¬
нако  мы  сразу  уверовали  в  уготовленную  ему  вечность  и  лишь
затем  обратились  к  запоздалым  воспоминаниям.
 Вступительные  аккорды  памяти  перебиваются  удручающим
запахом  бензиновой  гари.  То  ослабляясь,  то  нарастая,  но  ни*
когда  не  затихая  до  штилевой  тишины,  накатывается,  как  мор¬
ской  прибой,  шум  города.  И  в  геометрическом  центре  этого  шу¬
ма  горит  огонь,  сдавливаемый  железным  кольцом,  нескончаемо
кружащимся  вокруг  Триумфальной  арки.  То  площадь  Этуаль,
пролегшая  на  грохочущем  перекрестке  тысячелетий.  Чтобы  до¬
браться  до  Вечного  огня,  надо  спуститься  в  утробную  гулкость
подземного  перехода,  но  и  туда  достанет  беснующийся  город¬
ской  прибой,  словно  ты  плывешь  под  ним,  в  отстойнике  его
запахов.
 История  трудится  здесь  по  принципу  контраста:  смотри  на
Вечный  огонь  и  коленопреклоненно  сосредоточивайся  среди  столь
же  вечного  кипения  жизни.  Впрочем,  тогда  Этуаль  была  еще
9*
 131

сравнительно  тихой,  а  под  кареты  даже  можно  было  соломки
подстелить.  И  подземного  перехода,  равно  как  и  надобности
в  нем,  не  было.  Безвестный  гроб  привезли  из  Вердена  в  Па
риж,  торжественно  погрузив  в  могилу  под  сводами  арки,  это
было,  дай  бог  памяти,  в  ноябре  1918  года.  И  вспыхнул  первый
вечный  огонь  —  но  был  ли  он  первым?  Огонь  памяти  —  так  он
и  зовется  по-французски,  если  буквально...  Говорили  при  зажже¬
нии  всяческие  речи,  как  только  французы  умеют  говорить:  сла¬
ва,  слава!  Слава  неизвестно  кому  —  всем!  всем!  Слава  всем
возлюбившим  смерть  и  вознагражденным  ею.  Это  самая  высо¬
кая  почесть,  которую  когда-либо  Франция  отдавала  одному  из
своих  сыновей,  но  и  эта  почесть  ничто  в  сравнении  с  его
смертью.  Но  отныне  мир  будет  всеобщим  и  вечным,  как  этот
огонь.  Мы  не  забудем  их!  А  после  Европа  опять  дымилась  и
металась  в  огне  войны,  засеивая  свои  поля  неизвестными  сол¬
датами  для  новых  вечных  огней.  И  зажигались  огни,  зажига¬
лись  по  всей  Европе,  от  Волгограда  до  Праги,  и  наполнялись
новым  значением,  ведь  и  война,  зажегшая  их,  была  иной.  У  нас
первый  вечный  огонь  зажегся,  дай  бог  памяти,  в  пятьдесят  де¬
вятом  году  в  Киеве.  Московский  огонь  и  того  моложе.  Еще  то¬
гда  Маринка  спросила:  «Какой  же  он  вечный,  если  его  лишь
вчера  зажгли?»  —  ей  было  тогда  одиннадцать.  И  он  ответил
дочери:  этот  огонь  вечен  с  точки  зрения  будущего.  «Даже  если
мы  взорвемся?»  —  спросила  Маринка.  А  потом  из  Воронежа
пришло  письмо,  там  вечный  огонь  был  временно  потушен  на
ремонт.
 Но  вечные  огни  горят!
 «Славутич»  уже  не  показывал  вечного  огня,  на  фасаде  долго¬
колонного  строения  красовались  цифры  —  25.  Дикторского  тек¬
ста  по-прежнему  не  было,  сплошной  подтекст  с  музыкой,  и
мысли  Сухарева  сместились,  покорно  следуя  за  изображением.
Двадцать  пять  лет,  боже  ты  мой,  неужто  двадцать  пять?  Четверть
века,  как  погибли  Володька,  и  Юрка  Габрусик,  и  Витька  Хлопо-
тин.  Это  же  надо,  они  прожили  на  свете  меньше,  чем  минуло  с
тех  пор,  они  остались  на  тех  полях  и  словно  стали  моими  сы¬
новьями,  а  я  теперь  их  отец,  отец  моих  фронтовых  друзей,  не
успевших  стать  отцами,  сколько  же  их  у  меня,  этих  нестарею¬
щих  сыновей!  И  как  только  мы  сумели  прожить  без  них,  это  же
просто  непостижимо,  это  как  сон,  сон...  ведь  наша  жизнь  уже
на  перевале,  а  тогда,  по  сути,  еще  не  начиналась,  еще  творилось
предисловие  к  основному  тексту.  Мысли  были  привычными  и
необременительными:  немножко  пафоса  и  здоровой  самокрити¬
ки,  немножко  планируемой  заранее  печали  и  столько  же  здо¬
ровой  радости,  что  это  случилось  не  с  ним,  а  с  его  друзьями,
о  которых  он  может  теперь  облегченно  и  тренированно  скор¬
беть,  не  первый  раз  они  являлись  к  нему,  эти  мысли,  и,  думая
таким  образом  под  телемузыку,  Сухарев  исполнял  свой  граждан¬
ский  долг,  хотя  ничего  в  этих  мыслях  не  выходило  за  рамки
запрограммированного  подтекста,  что  он  и  сознавал  безотчетно
в  глубине  души.
 132

На  этот  раз  рука  протянулась  к  телефону  почти  без  усилий.
Но  частые  гудки  снова  преградили  путь  голосу,  готовому  за¬
звучать.  Сухарев  с  досадой  положил  трубку  и  обратился  было  к
целительному  экрану,  облегчающему  не  только  головную  боль,
по  и  саму  мысль,  как  телефон  зазвонил  сам.  Это  было  столь
неожиданно,  что  Иван  Данилович  вздрогнул.  «Как  он  узнал
мой  номер?  —  настороженно  подумал  он.  —  Но  ОН  знает  все».
 Звонок  повторился,  призывая  властно.  Сухарев  взял  трубку
и  услышал  незнакомый  голос.
 —  Добрый  день,  Иван  Данилович,  полковник  Куницын  при¬
ветствует.  С  благополучным  возвращением.  Как  устроились?
 Благодарность  Ивана  Даниловича  была  более  чем  искренней:
он  объявил,  что  не  отходит  от  окна  и  все  Кремлем  любуется.
А  погода-то,  погода  какая...
 Наконец  Куницын  перешел  к  сути.
 —  Извините,  что  беспокою  вас  по  служебной  надобности  в
субботу,  но  поймите  мое  нетерпение.  Как  дела  нашего  Пашкова?
 —  Пашкова?  —  мимолетно  удивился  Сухарев.  —  Я  как-то
больше  напирал  на  Поля  Дешана...
 —  Ну  конечно,  Поль  Дешан,  —  подтвердил  невидимый  со¬
беседник  Сухарева.  —  Именно  о  Дешане  я  и  говорю,  вам  уда¬
лось  что-нибудь?..  Это  же  наш  Игорь  Пашков  с  Басманной...
 —  Я  его  нашел,  —  объявил  Сухарев  с  расстановкой.
 На  том  конце  провода  послышался  сдавленный  возглас:
 —  Не  может  быть.  Он  же  без  вести  пропал.  Причем  отнюдь
не  фигурально.  Мы  знали  о  гибели,  но  как  все  это  было?
 —  Объявилась  весть,  объявилась,  —  не  без  удовольствия
продолжал  Сухарев,  однако  вовремя  спохватился  и  тут  же  пе¬
реместился  к  тону,  близкому  к  собеседнику.  —  Но  вряд  ли
весть  радостная.  Поль  Дешан  погиб  в  Берлине.
 До  Сухарева  донесся  нетерпеливый  сглатываемый  выдох:
 —  В  Берлине?  Когда  же?
 —  Содержался  в  Плётцензее.  Казнен  тридцатого  марта
1945  года.
 Голос  становился  все  более  нетерпеливым:
 —  Где  его  арестовали?
 —  Прямых  указаний  на  это  в  протоколах  допросов  нет,  но
все  же  думаю...
 —  Где  же?
 —  Полагаю,  что  в  Брюсселе,  больше  негде.
 —  Он!  Это  он!  Все  сходится.  Нашелся-таки  Игорь,  не  сги¬
нул.  У  вас  имеются  документы,  Иван  Данилович?
 —  Документов  изрядно.  Все  было  запротоколировано.  Име¬
ется  даже  паспорт,  все,  естественно,  в  копиях.  Одну  минуту,
у  меня  карточка  приготовлена.  Поль  Дешан,  восемнадцатого  го¬
да  рождения,  уроженец  Намюра,  обвинен  в  подрыве  безопасности
народа  и  государства  и  разглашении  особо  важных  секретов  пу¬
тем  шпионажа.  Арестован  в  октябре  1943  года...
 —  В  октябре?  —  перебил  полковник  Куницын,  до  того  изда¬
вавший  одобрительные  междометия.  —  А  какого  октября?
 133

—  Первый  допрос  датирован  восьмым  октября.  Думаю,  близ¬
ко  к  этому.  Содержался  в  Брюсселе,  затем  препровожден  в  Бер¬
лин  и  до  дня  казни  находился  в  уголовной  тюрьме  Плётцензее.
Держали  его  долго,  надеялись  докопаться,  на  кого  он  работал,
но  Дешан  не  признался,  в  протоколах  допросов  нет  никаких  ука¬
заний,  с  кем  он  был  связан,  так,  случайные  свидетели.
 Тут  последовал  вопрос,  от  которого  у  Сухарева  жилка  на
левой  щеке  дрогнула.
 —  А  бутылка?
 —  Откуда  вы  знаете  про  бутылку?  —  быстро  спросил  Су¬
харев.
 —  Я  не  только  про  это  знаю,  —  хохотнул  Куницын.  —  Так
как  же,  была  у  него  бутылка?
 —  Была,  —  отвечал  Сухарев.  —  А  что?
 —  Нашли  ли  ее?
 —  Похоже,  что  нет,  потому  что  искали  всюду.  Судя  по  все¬
му,  он  был  мужественным  человеком,  я  о  нем  много  думал.
 —  Ах,  Игорь,  Игорек,  —  заохал  Куницын.  —  Я  вам  доло¬
жу,  это  был  герой!  Встретимся  с  вами,  расскажу  про  бутылку.
А  то  мы  с  вами  все  по  телефону,  по  телефону.  Спасибо  вам
огромное,  Иван  Данилович.  Осложнений  не  было?
 —  Более  чем  гладко.  Мюнхенский  архив,  том,  папка,  стра¬
ницы.  Сделал  по-умному.  —  Сухарев  улыбнулся  про  себя  былому
солдатскому  жаргонизму,  иногда  они  своевольно  выскакивали
из  него.  —  Я  заказал  копии,  они  при  мне.
 —  А  ведь  мы  туда  обращались,  в  этот  архив.
 —  Искать  они  не  хотят.  Там  один  философ  сидит:  на  сто
лет,  говорит,  закрыл  бы  эти  дела,  преждевременно,  видите  ли.
Но  когда  личный  поиск,  это  совсем  другое  дело.  Я  ведь  поднато¬
рел  в  архивах  рыться.
 —  Прекрасно,  Иван  Данилович.  Каковы  ваши  планы  на  се¬
годня?
 —  В  Москве  ведь  знаете  как?  Один  вернисаж  или  театр  —
это  весь  день.  А  я  еще  хотел  в  библиотеке  поработать.  —  Суха¬
рев  явно  отнекивался  от  приглашающего  намека.
 —  В  таком  случае  не  смею  беспокоить,  —  согласился  Ку¬
ницын.  —  Нынче  же  обрадую  вдову.
 —  Что  за  радость?  —  непроизвольно  поразился  Сухарев.
 —  Ах,  Иван  Данилович,  все  в  мире  относительно,  как  учит
нас  Альберт  Эйнштейн.  Сколько  мы  искали  документального
подтверждения,  вы  не  представляете,  по  всем  архивам,  концла¬
герям,  процессам  над  военными  преступниками.  И  никаких  сле¬
дов.  Я  и  к  вам  решил  обратиться,  не  имея  надежды,  поэтому  и
действовал  через  Харитонова.  Кстати,  он  москвич,  Игорь  Паш¬
ков,  после  Испании  осел  в  Бельгии,  там  и  дождался  немцев.  Друг
детства,  соратник,  вы  представляете,  как  я  искал  его,  сколько
раз  отчаивался...  Мы  верили,  что  он  не  сгинет,  не  пропадет  в
неизвестных  солдатах.  Он  и  тогда  много  сделал,  но  в  сорок  тре¬
тьем  году  связи  прервались  из-за  провала  явки,  я  сам  в  том  ви¬
новат,  а  еще  больше  война  виновата.  И  сгинул,  ни  слуха  ни  духа.
 134

Разве  не  радость  найти  после  такого  перерыва.  И  для  вдовы  ра¬
дость,  плюс,  разумеется,  пенсия,  все  мы  на  земле  живем...  —
Голос  полковника  Куницына  был  по-утреннему  свеж,  в  нем
больше  не  ведалось  сомнений.  —  А  копии  я  у  вас  возьму,  вы
не  возражаете?  Мне  тоже  бумага  нужна  для  оформления.  Попро¬
буем  представить  его  к  награде.  Когда,  вы  говорите,  его  казнили?
 —  Тридцатого  марта  сорок  пятого.
 —  Сорок  дней  всего  не  дожил...  Мы  Победу  отмечали,  а  надо
бы  сороковины  справлять.  Так,  значит,  до  понедельника...
 Сухарев  положил  трубку.  Последние  слова  полковника  Ку¬
ницына  о  сороковинах  больно  и  пока  безотчетно  обожгли  его.
Сорока  дней  не  хватило,  и  жил  бы  еще  двадцать  пять  лет.  Ра¬
дость,  выжимающая  слезы  отчаяния.  Тридцатое  марта  сорок  пя¬
того  —  вот  что  беспокоило  его  с  самого  утра.  Вагонный  сон,  вок¬
зал  Победы,  вечный  огонь  —  он  только  прикидывался,  что  ду¬
мает  о  прошлом,  на  деле  же  думал  о  самом  себе  в  этом  прошлом.
Разработал,  видите  ли,  научное  обоснование  сна  —  сходство
замкнутого  пространства:  купе  и  окоп,  примитивные  звуковые
ассоциации:  перестук  колес  и  разрывы,  вместо  того  чтобы  честно
ответить  себе,  почему  этот  сон  пришел  к  нему  именно  сегодня,
когда  он  должен  был  приехать  в  Москву  как  раз  на  тот  же
вокзал.  Вокзал  победы?  Да?  Но  зачем  же  было  притворяться,
ведь  ты  еще  там,  на  площади,  все  вспомнил  и  трусливо  прогнал
свои  мысли,  чтобы  отсрочить  минуту  расплаты.  Так,  значит,
вокзал  победы?  А  что  было  за  месяц  до  того?  Да,  на  том  же
вокзале.  Тогда  там  не  играла  музыка,  вокзал  затемнен,  как  и
весь  город,  поезд  пришел  в  пять  утра...  Ведь  первый  раз  приехал
тогда  в  Москву,  как  можно  забыть  об  этом!  И  нечего  трусливо
увиливать.  Тридцатое  марта!  Что  тебе  эта  дата?  А  если  это  по¬
следний  день  двадцатилетней  жизни...  И  если  это  жизнь  твоего
фронтового  друга...
 Сухарев  взволнованно  засновал  по  комнате.  На  экране  с  ги¬
каньем  неслась  конница.  Жарко-стыдная  волна  окатила  его  от
груди  до  ног,  едва  он  вспомнил  о  Владимире  Коркине:  он  даже
губу  прикусил  от  бессильной  досады,  чтобы  не  засвистеть  не¬
нароком.
 —  Ах,  черт!  —  сказал  он  вслух,  а  волна  уже  докатилась  до
лица,  залив  его  краской.  —  Как  же  это  я?  С  его  матерью-то!..
 Как  человек  служивый  и  деятельный,  с  утра  до  ночи  захва¬
ченный  ворохом  текучки  (отчеты,  изыскания,  симпозиумы,  кон¬
сультации,  президиумы  и  прочая),  Сухарев  не  был  склонен  к
систематическому  самоанализу  и  не  очень-то  умел  заниматься
таким  делом  (сказывалось-таки  отсутствие  школы),  но  если  уж
нападал  по  случаю  такой  стих,  то  не  было  спасенья  ни  ему  са¬
мому,  ни  его  близким,  тогда  летели  к  чертовой  бабушке  все  эти
симпозиумы  и  президиумы,  а  виновника  торжества  уже  ничто
не  могло  остановить,  он  предавался  самокопанию  до  полного
изнеможения,  мучительно  истязал  себя,  не  жалея  ни  сил,  ни
времени.  Маринка  в  таких  случаях  (справедливости  ради  заме¬
тим:  не  столь  уж  частых)  говорила:  «Папка  побежал  в  джунгли
135

выяснять  отношения  с  самим  собой»,  а  тот  был  даже  не  в  со¬
стоянии  отшутиться.
 Иное  дело  сам  Сухарев.  Он  был  меньшинством  даже  в  мень¬
шинстве,  то  есть  явным  исключением.  В  таких  случаях  он  нс
только  не  спускал  пара,  а  усиленно  цеплялся  за  свое  воспоми¬
нание.  Лишенный  самоанализа  в  юности,  он  с  лихвой  наверсты¬
вал  упущенное  после  тридцати  пяти,  когда  завершился  процесс
первоначального  духовного  накопления.  Он  впивался  в  воспоми¬
нание  и  начинал  самострастно  расковыривать  его.
 Вот  когда  он  вцепился  в  тот  далекий  апрельский  день.  Ко¬
нечно,  не  в  том  дело,  что  Володя  Коркин  погиб,  —  он  ли  один?
А  в  том  дело,  что  он,  Сухарев,  приехал  рассказать  о  смерти  дру¬
га  людям,  которых  он  не  знал,  —  и  как  же  он  провалился!  Во¬
рвался  в  дом,  солдафон  несчастный,  наследил  своими  (своими
ли?)  сапожищами,  наколбасил,  порушил.
 События  того  дня  отчетливо  воскресли  в  памяти,  словно
это  случилось  не  двадцать  пять  лет  назад,  а  на  прошлой  неде¬
ле,  —  и  все  это  воскресло,  едва  он  сказал  вслух  о  матери.  Как
нагло  он  ввалился  к  ней,  какой  бездарный  тост  предложил:  за
Победу,  мамаша!  И  она  стерпела,  не  выгнала  прочь  с  его  аме¬
риканской  тушенкой.  А  Маргарита  Александровна?  Недаром  ты
о  матери  сначала  вспомнил,  с  Маргаритой-то  Александровной  еще
стыднее  было.  Ведь  еще  в  Древнем  Риме  на  домах  рожениц  вы¬
вешивали  предупредительную  надпись:  «Этот  дом  является  свя¬
щенным  убежищем».  А  ты  вломился,  ослеп  при  виде  ее  лица  и
тут  же  подло  подумал,  что  она  теперь  свободна  и,  следовательно,
может  достаться  тебе.  А  какую  самодовольную  записку  ей  на¬
писал:  о  хвосте  не  беспокойся,  слово-то  какое  хамское!  И  по¬
дарков  нахватал  в  больницу,  чтобы  купить  ее  благодарность,  и
после  продолжал  свои  домогательства,  да  еще  дерзко  использовал
имя  погибшего  друга  в  письме,  чтобы  добиться  ответа.  Слава  бо¬
гу,  она  промолчала.
 Он  казнил  себя,  не  зная  меры  и  без  надежды  на  снисхожде¬
ние,  но  почти  сразу  сработал  автоматизм  самооправдания,  ко¬
торый  до  поры  до  времени  незримо  сидит  в  нас  и  услужливо  при¬
ходит  на  помощь  в  убогие  наши  минуты.  Разве  он  виноват,  это
не  он,  это  пуля  виновата,  а  он  просто  ослеп  при  виде  Маргари¬
ты  Александровны,  все  слова  из  головы  выскочили  —  что  в
том  стыдного.  Влюбился  в  беременную,  ну  и  что?  Помнится,  это
уже  было  у  кого-то  из  американцев,  только  у  Сухарева  был  свет
в  апреле,  и  об  американце  таком  и  слыхом  тогда  не  слыхивал,
равно  как  и  про  римские  надписи...
 А  стыдная  волна  не  отливала,  хоть  он  притерпелся  к  ее  жа¬
ру.  Не  первый  раз  являлось  это  воспоминание,  но  до  сих  пор
ему  удавалось  отмахнуться  от  окончательных  выводов,  ибо  все
скрашивалось  той  безответной  любовью...  Но  сегодня  есть  по¬
вод  покончить  с  этим.  Давай  же  разберемся  спокойно,  без  над¬
рывов  и  переборов.
 Сухарев  изготовился  к  единоборству  с  самим  собой:  извлек  из
бара  бутылку  виски,  шоколад.  Пригубил.
 136

Итак,  начнем,  пожалуй.  Ты  ляпнул?  От  этого  никуда  не  де¬
нешься.  А  что?  Если  бы  по-умному  сделал,  что  переменилось  бы?
Легче  бы  им  стало  от  твоей  интеллигентности?  Логично?  Пока
да.  Допустим.  Но  ты,  кажется,  сказал  о  пуле.  Разве  может  быть
виновата  пуля?  Как  можно  обвинить  кирпич,  упавший  на  про¬
хожего?  Значит,  есть  кому  ответить  за  пулю?..
 Самобичевание,  похоже,  получалось  жалким,  вымученным  —
а  ему  бы  хотелось  поглубже  да  с  вывертом,  чтобы  обнажить  се¬
бя  до  предельной  глуби  и  найти  в  том  обнажении  сладостное  упо¬
ванье  или  безжалостный  суд  на  будущее.  Но  слишком  много  слу¬
чилось  наслоений  на  данном  эпизоде,  тут  всегда  можно  было
вывернуться  с  отвлекающим  ударом.  Зато  яснее  стали  причины
дорожного  сна:  Поль  Дешан  и  Володя  Коркин  погибли  в  один
день  —  и  приснились  в  одном  сне...  Ладно,  что  было,  то  было,
тогда  ворвался  и  наследил,  а  нынче  привез  радость  вдове.  Баш
на  баш,  расквитался  за  старый  промах.  Тогда  кричали  звериным
воем,  валились  с  дивана,  а  нынче  такое  же  известие  —  радость
для  одинокой  души.  А  что:  вырваться  из  безвестности  смерти
разве  не  радость?  Пенсия...  А  награда?  Немало  наберется  сопут¬
ствующих  посмертных  радостей.  Вот  ты  и  ушел  от  своего  стыда.
Самокопания  не  получилось,  вместо  того  справил  праздник  мел¬
кого  себялюбия,  можешь  дохлебывать  виски,  ты  заслужил  свою
порцию.
 Стыд,  в  самом  деле,  незаметно  оставил  Сухарева,  а  вместо
него  вернулись  раздумья.  Черт  возьми,  это  же  надо,  такое  совпа¬
дение,  день  в  день...  Пуля  вылетела  из  ствола  и,  вспарывая  воз¬
дух,  устремилась  к  цели.  Володя  Коркин  упал  в  борозду  у  чу¬
жого  столба,  и  Пашков,  он  же  Дешан,  со  связанными  руками
рухнул  на  чужой  бетонный  пол,  может  статься,  в  ту  же  минуту.
Сорока  дней  не  хватило  им...
 Сухарев  решительно  отстранил  бутылку.  Неужто  еще  не
понимаешь,  дуралей?  Надо  немедленно  позвонить  полковнику
Куницыну  и  узнать  у  него  о  вдове.  Ведь  живой  человек  двадцать
пять  лет  ждал  этой  справки,  фу,  черт,  это  же  не  справка,  а  че¬
ловеческая  жизнь,  пробитая  пулей.  И  она  ждала  все  эти  годы.
Кто  она?  Чем  жила?  На  что  надеялась?  А  ему  было  жаль  по¬
тратить  субботу?..
 Он  растерянно  схватился  за  телефон,  вот  оказия,  номера  не
записал.  Сухарев  взволнованно  подошел  к  окну,  чтобы  снова
увидеть  Кремль  во  всю  ширь.  «Вот,  оказывается,  в  чем  дело»,  —
продолжал  думать  он,  послушно  следуя  по  поверхности  мысли.
Та  пуля  грызла  его.  Она  вырвалась  из  черного  ствола,  но  не  ос¬
тановила  смертного  полета,  ибо  готов  иной  спусковой  крючок,
готов  и  взведен,  достаточно  бросить  слово  —  и  будет  нажата
кнопка...
 Сухарев  посмотрел  на  стены  и  башни,  раздвинувшиеся  перед
ним.  Спокойствием  и  величавостью  дышали  стены  в  этот  полу¬
денный  час.  Машины,  автобусы  пестро  и  шумливо  суетились  у
их  подножия,  но  ничто  не  могло  поколебать  их  застывшую  стре¬
137

мительность.  И  это  державное  спокойствие  постепенно  передава¬
лось  герою.  Наша  жизнь  измеряется  деяниями  и  потому  за  дела.
Сухарев  учился  уходить  от  раздумий,  оглушая  себя  действием.
Рука  уже  не  колебалась,  набирая  знакомый  номер.  Увы,  сегодня
ему  более  чем  везло.  Профессора  Харитонова  не  оказалось  на
месте:  ушел  прогуливать  спаниеля...
 Иван  Данилович  получал  информацию  из  вторых  рук,  тем
достовернее  она  была.  Бдительная  тетя  Шура  выбалтывала  под
журчанье  ручейка,  текущего  из  кухонного  крана:
 —  А  мы  вас  ждем,  Иван  Данилович,  еще  вчера  ждали.  Се-
годня-то  назначен  вернисаж,  так  вам  билетик  на  контроле  бу¬
дет,  даже  два  билетика.  А  уж  вы  обещанную  рецензию  нам
извольте.  Обещали  —  что  делать?  А  то  печататься-то  у  кого
будете?
 Ах,  если  бы  можно  было  писать  и  не  печататься!  Сухарев  за¬
волновался,  однако  же  умело:
 —  Тетя  Шура,  я  вам  сувенир  привез,  так  что  вас  никак  не
миную.  По  селедочке  соскучился  —  это  два.  Вы  же  знаете,  я
со  всем  моим  удовольствием,  спасибо  за  вернисаж  и  прочие
намерения,  я  непременно,  может,  даже  сегодня,  вот  только
отдышусь  и  мигом  воскресну  под  руководством  Аркадия
Львовича,  так  и  передайте  ему,  что  прибыл  и  готов  к  воскре¬
шению...
 Судорожно  державшая  трубку  рука  жарко  вспотела  от  испа¬
рений  совести.  Ах  эта  проклятая  рецензия,  вовсе  забыл  о  ней.
Теперь  придется  расплачиваться.
 Однако  согласие  еще  не  дано,  несколько  часов,  а  то  и  дней
имеется  в  запасе.
 «Откажусь!»  —  решил  вдруг  Сухарев  и  словно  мысленную  га¬
лочку  поставил:  исполнено.
 И  скорей  к  выходу.
 26
 Кто  узнает  обо  мне,  что  меня  не  стало?  А  узнают,  будет
радость,  ведь  не  чаяли  найти.  Я  меж  двух  огней:  жажду  скрыть¬
ся,  сгинуть,  раствориться,  а  мне  не  дают.  Глаза  и  уши  рейха
рыскают,  не  давая  мне  пропасть.  Теперь  вот  в  протокол  угодил,
каждое  слово  за  семью  замками  —  и  повелено  высшим  повели¬
телем:  хранить  то  слово  вечно.  Отныне  я  обречен  на  бессмертие.
 Но  это  будет  хранилищем  лжи,  ибо  все  записанное  там  бу¬
дет  ложь.  Правды  вы  от  меня  не  дождетесь,  герр  следователь.
Вы  сами  не  по  той  дорожке  пошли.  Гад  фашистский,  ты  сам  при¬
думал  ту  правду,  которая  устраивала  тебя  больше  других.
 А  я  тебя  за  ручку  не  поведу.
 138

27
 Лист  дела  двадцать  пятый
 Следователь.  Имя,  фамилия?
 Обвиняемый.  Поль  Дешан.
 Следователь.  Я  твое  подлинное  имя  спрашиваю.
 Обвиняемый.  Поль  Дешан,  нет  у  меня  другого  имени.
 Следователь.  Где  родился?
 Обвиняемый.  Намюр,  Бельгия,  рю  Магнолиа,  15.
 Следователь.  Что-то  я  плохо  слышу.  Повтори,  пожалуйста,
какой  дом?
 Обвиняемый.  Магнолиа,  15.
 Следователь.  Бедняга,  мне  тебя  жаль.  Оказывается,  ты  родил¬
ся  в  доме,  где  никогда  не  жили  твои  родители.
 Обвиняемый  (не  для  протокола).  Успели  проверить  или
это  провокация?  (Вслух.)  А  все-таки  я  родился  там.  Мой  отец
не  был  владельцем  этого  дома,  он  арендовал  его.  Могу  доказать
это  на  месте.
 Следователь.  Отныне  твое  место  здесь,  камера  номер  пятна¬
дцать.  Почему  же  ты  не  предлагаешь  мне  поиграть  в  города?
 Обвиняемый.  Нет,  герр  следователь,  в  города  я  с  вами  играть
не  буду..  Может  быть,  для  вас  это  игра,  а  для  меня,  увы,  не  иг¬
ра,  для  меня  это  жизнь.
 Следователь.  Да  ты  лирик,  как  я  погляжу.  Где  сак  и  бутыл¬
ка?  Отвечай.  Быстро!
 Обвиняемый.  Не  знаю,  о  чем  вы  говорите.  У  меня  не  было  ни
того,  ни  другого.  (Не  для  протокола.)  Так  вот  кто  мой
доброхотный  летописец!  Приветливый,  наблюдательный,  а  глав¬
ное  —  объективный.  С  таким  летописцем  как-то  увереннее
чувствуешь  себя  на  белом  свете.  (Вслух.)  У  меня  сака  не  было...
 Следователь.  Для  начала  самый  простой  вопрос,  Поль,  в  ка¬
кой  валюте  ты  гонорар  получал?  доллары?  фунты?  кроны?
пезеты?
 Обвиняемый  (не  для  протокола).  Четыре  двери  —  четы¬
ре  дорожки.  По  какой  ни  пойдешь,  все  кривые.  Так  что  выбор
у  меня  порядочный.  (Велу  х.)  Кроме  франков,  ничего,  клянусь
вам,  герр  следователь.
 Следователь.  А  фунты  ты  не  хочешь  получить?  За  каждое
слово  буду  платить  тебе  по  шиллингу.  Ты  у  меня  заговоришь,
быстроногий  олень,  я  тебе  одну  бумажку  покажу,  я  из  тебя  за¬
ветное  слово  выманю.
 Лист  дела  тридцать  первый
 Начальник  полиции  безопасности  и  СД,  Берлин,  12  июня  1942  г.
В.  №  IV—226/42 	110  экземпляров
 Секретный  документ  государственной  важности
всем  командующим  полицией  безопасности  и  СД,
всему  руководящему  составу  групп  IVA,  IVB,  IVC,  ГУД,  IVE
РСХА
 139

всем  начальникам  отделов  (отделений),  государственной  полиции
для  сведения
инспекторам  полиции  безопасности  и  СД
 Об  усиленном  допросе
 Приложение:  1  бланк  расписки  в  получении.
 В  целях  упрощения  расследования  приказ  начальника  поли¬
ции  безопасности  и  СД  от  1.7.1937  дополняется  следующими  но¬
выми  положениями,  вступающими  в  силу  немедленно:
 1. 	Усиленный  допрос  может  применяться  лишь  в  том  случае,
если  на  основе  данных  предварительного  расследования  уста¬
новлено,  что  арестованный  может  сообщить  важные  сведения  об
обстоятельствах  дела,  имеющих  отношение  к  связям  или  планам
врагов  государства  или  империи,  однако  не  хочет  давать  показа¬
ния  и  их  нельзя  получить  от  него  в  ходе  обычного  расследования.
 2. 	При  этом  условии  усиленный  допрос  может  применяться
только  в  отношении  коммунистов,  марксистов,  членов  секты
«Исследователи  Библии»,  саботажников,  террористов,  участни¬
ков  движения  Сопротивления,  агентов-парашютистов,  асоциаль¬
ных  элементов,  польских  и  советских  рабочих,  которые  отказы¬
ваются  работать  или  прогуливают...
 3. 	Усиленный  допрос  не  может  применяться  для  того,  чтобы
добиться  от  арестованного  признания  в  совершении  преступления.
 Исключения  из  этих  правил  могут  делаться  лишь  с  моего
предварительного  разрешения...
 По  уполномочию  Миллер
 Следователь.  Ну  что?  Начнем  сначала?  Имя,  фамилия?
 Обвиняемый.  Мое  подлинное  имя  Поль  Дешан.
 28
 Пересек  внутренний  дворик.  Ему  нравилось  здесь  бывать.
Дворик  был  как  аквариум,  полный  движения  жизни.  Глаз  легко
проникал  сквозь  стеклянные  стены  здания,  и  там,  внутри,  про¬
глядывали  живые  разрезы  читальных  залов,  четкий  рисунок
лестничных  маршей,  похожих  на  знак  абзаца  —  вступление  к
красной  строке,  а  ряды  стеллажей  виделись  отсюда  строками
страницы,  от  которой  невозможно  оторваться.
 «На  той  лестнице  ждет  меня  моя  судьба»,  —  с  беспечной
удалью  подумал  он  и  тут  же  забыл.
 И  в  коллекторе  повезло:  на  выдаче  сидела  Анна  Петровна,
седая  благообразная  дама,  которую  вся  историческая  Москва
называла  «книжным  академиком»  за  то,  что  она  знала  о  книгах
и  их  изданиях  больше,  чем  все  профессора,  вместе  взятые.
Они  поздоровались  как  добрые  знакомые.  Анна  Петровна  спро¬
сила  Сухарева,  из  каких  он  теперь  краев.  Иван  Данилович  не
без  удовольствия  сообщил  про  края.
 В  ожидании  заказа  Сухарев  поднялся  на  третий  этаж,  на¬
брал  периодики.  Идти  в  профессорский  зал  ему  не  захотелось,
он  расположился  в  холле  по  соседству  с  суровым  чугунным  Дан¬
те,  отлитым  в  рост.  Внизу  пошумливала  улица,  и  этот  звуковой
140

фон  все  время  подбадривал  его,  пока  он  листал  последние  жур¬
налы.
 Прошло,  как  говорится,  довольно  времени.  Ему  захотелось
курить.  Он  поднял  голову  и  посмотрел  на  Данте,  потом  так  же
машинально  оглянулся  на  выдачу.
 Там  стояла  высокая  женщина  с  длинными  волосами,  при¬
жимая  к  груди  книги.  Сухарев  продолжал  следить  за  ней  —
еще  безотчетно.
 Женщина  положила  книги  на  стойку,  приподняла  руку  и
задумчиво  перебирала  пряди  золотистых  волос  за  виском,  как
бы  наматывая  их  на  полусогнутый  указательный  палец.  У  Су¬
харева  защемило  в  груди,  ибо  он  в  тот  же  миг  узнал  и  вспо¬
мнил  этот  жест:  неужто  она?  Значит,  не  случайно  он  вспоминал
сегодня  о  Володе.  Но  неужто  она?
 Женщина  стояла  вполоборота  к  нему,  за  колонной,  к  тому
же  лицо  ее  плохо  разглядывалось  за  стеклом  дверей,  но  жест-то,
это  же  ее  жест,  только  ею  созданный  и  только  для  нее  пред¬
назначенный.  Это  же  она,  Маргарита  Коркина,  его  мгновенная
и  безответная  любовь.
 Он  поднялся  из-за  стола,  не  решаясь,  однако,  ринуться  на¬
встречу  судьбе,  и  непослушными  пальцами  перебирал  журналы.
И  робостно  ему  сделалось,  вот  уж  не  ожидал,  будто  мальчишка
какой.
 Женщина  переложила  книги  и  посмотрела  сквозь  двери  —
она  ли?  Все  всколыхнулось  в  нем  при  виде  этого  лица,  не  лицо
даже,  а  лишь  овал  его,  смазанный  стеклянной  перегородкой,  но
остальное  дополнилось  памятью:  ее  голос,  и  озарение  ее,  и
ослепленность  его  —  все  всплыло!
 У  него  отяжелели  ладони.
 Пока  Иван  Данилович  пребывал  в  туманной  нерешительно¬
сти,  женщина  взяла  талон,  пошла  к  выходу.  Сухарев  никогда
не  видел  ее  походки,  столь  легкой  и  вожделенной,  но  теперь  он
не  сомневался.  Отбросил  журналы,  устремился  вослед.
 А  женщина  уже  миновала  дальние  двери.  Он  прибавил  шагу,
не  решаясь  позвать  ее  голосом.  Навстречу  прошли  три  негра,
они  на  миг  заслонили  Риту,  —  если  это  она?  она!  она!
 Она  свернула  к  лестнице,  и  Сухарев  снова  потерял  ее  на  по¬
вороте  за  фикусами  и  азалиями,  стоявшими  в  громоздких  ящи¬
ках.  Но  вот  и  он  уже  у  лестницы,  теперь  их  разделяет  один
этаж.
 Иван  Данилович  трудно  раскачивался,  но,  раскачавшись,
в  дальнейшем  действовал  бескомпромиссно,  во  всяком  случае,
к  первому  этажу  он  уже  подлетал  стрелой,  уверенно,  зная,  что
успеет:  там  у  конторки  надо  отметиться  и  сдать  талон.
 Еще  с  лестницы  он  обнаружил,  что  просчитался.  Перед  кон¬
торкой  стояли  три  девушки  —  три  Маргариты?  А  где  един¬
ственная?  Ее  не  было  среди  них.  Значит,  она  свернула  и  задер¬
жалась  на  втором  этаже,  в  каталожных  залах.  Сухарев  поспе¬
шил  наверх.
 Ах,  отчего  он  не  окликнул?  Испугался  ее  ответно-удивлен¬
141

ного  взгляда?  Неузнанности?  Оробел  от  внезапности  всколых¬
нувшейся  памяти?  Коря  себя,  Иван  Данилович  сновал  по  залам
среди  шкафов,  полок,  обшаривал  глазами  закоулки,  непрошено
заглядывал  в  чужие  лица,  теперь  все  женщины  оказывались  по¬
хожими  на  нее,  но  не  были  ею.
 Маргариты  и  след  простыл.  Сухарев  перебежал  на  третий
этаж,  спустился  к  первому,  взлетел  на  четвертый.  Он  носился
по  строчкам  в  поисках  единственного  слова  —  увы!  Головная
боль,  затихшая  было  за  чтением,  вернулась  снова,  но  он  не  же¬
лал  сдаваться.
 За  то  и  был  вознагражден  насмешливой  судьбой.  Из  бокового
зала,  не  помню  уж,  с  какого  этажа,  сквозь  двойную  стеклянную
стену  он  увидел  ее,  шагающую  по  внутреннему  дворику  и  по¬
правляющую  на  ходу  голубую  спортивную  шапочку,  —  она!  она!
Иван  Данилович  пытался  делать  знаки,  царапал  стекло.  Она  не
заметила  и,  пройдя  под  портиком,  смешалась  с  уличной  толпой.
Снова  он  потерял  ее,  едва  найдя.  Осознав  эту  мысль,  Сухарев
решительно  двинулся  к  дверям.
 29
 Он  поспешно  шагал  вниз  по  Ново-Басманной,  словно  боялся
опоздать,  все-таки  он  вернулся  сюда.  И  незачем  было  прикры¬
ваться  вдовой.  Не  вдова  ему  сейчас  нужна,  о  которой  он  два
часа  назад  и  знать  не  знал,  а  нужна  ему  сейчас,  сегодня,  всег¬
да,  нужна  Маргарита  Александровна  Коркина,  впрочем,  тоже
ведь  вдова,  но  какая  молодая  и  прекрасная,  он  был  свидетелем
ее  молодого  вдовства  и  там,  на  далеком  поле,  когда  хоронил  Во¬
лодьку,  и  здесь,  на  этой  незнакомой  улице,  куда  он  вломился,
в  этом,  кажется,  доме...  В  этом  ли?  Нет,  тот  был  выше  и  на
той  стороне.  Найдет  ли  он  свое  прошлое?
 Внимание  —  здесь?  Второй  подъезд,  всего  десять  ступенек,
все  верно,  квартира  номер  два.
 В  дверях  стояла  пожилая,  раздавшаяся  в  бедрах  женщина
с  мокрыми  оголенными  руками.
 «Неужто  она?  —  с  испугом  подумал  Сухарев.  —  И  уже  с  утра
за  стиркой?  Что  я  ей  скажу?»  Женщина  подняла  руку,  откиды
вая  прядь  мокрых  волос,  и  Сухарев  облегченно  вздохнул:  жест
не  тот.  И  глаза,  разве  мог  он  забыть  сияющий  свет  ее  глаз?..
 —  Да  проходите  же,  дует,  —  сказала  женщина,  отступая
от  двери.  —  Вам  кого?
 Он  сделал  два  шага,  посмотрел  налево  в  простенок,  где  была
дверь,  из  которой  он  выскочил  как  оглашенный,  и  вздох  неволь¬
ного  испуга,  какого  он  сам  не  ждал,  вышел  из  его  груди:  дверь
была  перечеркнута  крест-накрест  двумя  мощными  железными
полосами.  Вот  и  все,  вход  в  память  замурован,  на  прошлом  по¬
ставлен  железный  крест,  и  нечего  в  нем  барахтаться.
 —  Маргарита  Александровна  Пашкова,  вернее,  Коркина...
Разве  не  здесь?  —  растерянно  говорил  он.  —  Возможно,  я
ошибся...
 142

—  Какая  Коркина?  —  благожелательно  удивилась  жен¬
щина.
 —  Маргарита  Александровна,  —  продолжал  он,  смелея.  —
Может,  у  нее  фамилия  переменилась,  я  не  уверен...  В  этой  вот
комнате,  во  время  войны...
 —  Так  она  же  Вольская.  Эка  хватились!  Три  года  как  от
нас  съехала.
 Сухарев  обреченно  спросил  про  адрес.  Вот  отчего  он  так  ра¬
достно  струсил  при  виде  замурованной  двери:  неискупима  его
вина,  коль  он  и  сегодня  не  смеет  даже  пытаться  загладить  ее.
Но  почему  не  смеет?  Ведь  он  тут,  перед  дверью,  и'  теперь  его  не
остановишь.
 Женщина  указала  мокрой  рукой  на  телефон  и  скрылась
в  ванной,  оставив  дверь  приоткрытой.
 Телефон  висел  на  том  же  месте  за  косяком,  однако  стены
были  закрашены  свежей  краской,  запах  которой  чувствовался
по  всему  коридору.  Под  провод,  тянущийся  от  аппарата,  была
подсунута  бумажка,  даже  не  бумажка,  а  плотный  квадратик
ватмана,  и  адрес  выведен  четкими  округлыми  буквами.  Кого
она  ждала?  Ведь  не  для  московских  знакомых  оставляла  этот
плотный  квадратик  надежды  с  длинным  и  сложным  адресом:  от
метро  «Новослободская»  автобус  194  на  Коровино,  остановка
♦Поликлиника»,  Ангарская  улица,  дом,  корпус,  квартира,  этаж,
кстати  заметить,  двенадцатый.  Знаки,  весь  день  с  утра  особые
знаки...
 Конечно,  он  солгал  себе,  утверждая,  будто  никогда  не  ду¬
мал  о  Маргарите.  Еще  как  думал,  домогался  письмами,  а  потом
оскорбленно  забыл,  пытался  забыть  и  не  мог  и  упоенно  думал
в  своем  озлоблении:  ах,  ты  не  захотела?  побрезговала  серым
провинциалом,  но  подожди,  я  еще  приду,  и  тогда  ты  пожалеешь,
что  отвергла.  Долгие  годы  ее  лицо  стояло  в  его  воспоминаниях
и  не  меркло,  он  все-таки  оказался  выше  низких  побуждений  и
чем  дальше,  тем  строже  судил  себя.  Из-за  этого  он  даже  о  Во¬
лоде  думал  хуже,  чем  нужно  было.
 Ничего  не  скажешь,  нашел  на  него  нынче  стих,  кроет  себя,
терминов  не  жалеет.  С  такими  мыслями  о  хозяйке  негоже  за¬
являться  с  визитом.  Теперь  им  поздно  выяснять  отношения.  Он
написал  письмо,  второе  —  и  все  закончилось  бесповоротно,  хо¬
тя  ничего  не  начиналось.  Он  женился  на  Виктории,  однокурс¬
нице,  родилась  Маринка,  неплохо  жили,  пока  не  случилась  та
нелепая  катастрофа,  и  они  остались  с  Маринкой  одни,  дочери
было  тогда  десять  лет,  и  она  вырастала  у  бабушки,  а  он  мо¬
тался  по  загранкам,  нарочно  отпросился  на  три  года,  потому
что  и  в  том  и  другом  случае  все  кончилось  бесповоротно,  по
крайней  мере  так  он  думал.  Но  оказалось,  ничто  не  может  кон¬
читься  настолько  бесповоротно,  чтобы  человек  мог  быть  уверен¬
ным,  что  это  уже  никогда  не  вернется  к  нему.  И  вот  сегодня
оно  вернулось.  Вернулся  ее  беспомощный  жест,  вернулись  оза¬
ренные  глаза  и  тот  зашедшийся  крик  с  судорогой  на  губах.
 И  Володя  Коркин  вместе  с  тем  как  бы  заново  возвращался
143

к  нему.  Верно:  он  был  фронтовым  другом,  пожалуй,  наиболее
близким  из  тех,  кто  погиб  около  него.  Так  уж  случилось,  мо¬
тался  по  госпиталям,  попадал  в  новые  части,  ни  с  кем  не  успе¬
вал  сойтись  до  новой  пули.  А  с  Коркиным  они  склеились  сразу
и,  как  оказалось,  до  последнего  предела.  Допустим,  их  пути-до¬
роги  после  войны  могли  и  разойтись,  как  случилось  с  другими
однополчанами;  первые  годы  еще  переписывались,  наведывались
в  гости,  а  там  завязались  новые  связи,  пошла  своя  жизнь.  Но
мертвые  друзья  не  разлучаются  с  нами,  они  навсегда  останутся
при  нас,  ибо  нет  повода  для  размолвки.  Так  что  Коркина  у  не¬
го  никто  не  отнимет.  До  пятой,  кажется,  даты  он  каждогодно
поминал  его,  потом  тоже,  хоть  и  с  перебоями.  Смерть  окрасила
эту  короткую  стремительную  жизнь  неувядаемым  своим  отблес¬
ком.  Род  прекратился,  некому  будет  вспомнить  юного  деда  и  пра¬
деда,  на  друзей  легла  эта  ноша.  И  Маргарита  осталась  при  нем,
хотя  он  всячески  таил  это  от  себя.  Но  вспоминала  ли  она?  Нет,
не  его,  солдафона  в  хромовых  сапогах,  а  того,  другого,  един¬
ственного  и  жданного,  —  не  о  себе  он  нынче  думает...
 Вот  мы  и  добрались  до  красивых  (и,  заметим,  желанных)  вы¬
водов,  теперь  можно  со  спокойной  совестью  предстать  перед
Маргаритой  Александровной  Вольской,  чтобы  точно  и  навсегда
узнать  все  то,  что  было,  и  то,  что  еще  будет.
 30
 Так  отчего  в  таком  случае  замер  он  с  волнением  перед  ее
дверью?  Нажал  назначенную  кнопку,  веселые  колокольчики
вызвонили  нечто  мелодичное,  уведомляя  о  явлении  пришельца
из  прошлого.
 Шагов  он  не  услышал,  дверь  бесшумно  раскрылась.  Суха¬
рев  смотрел  на  нее  и  не  узнавал  сквозь  время:  былой  и  сего¬
дняшний  образ  не  совпадали  (и  не  могли  совпасть);  все  же  это
была  она,  срочно  реставрируемая  его  памятью.  Взойдя  на
встречные  орбиты,  два  образа  пришли  в  движение  и  начали
сближаться  на  космических  скоростях,  пока  не  слились
в  один,  —  это  снова  была  она,  но  уже  каким-то  чудесным  свой¬
ством  памяти  приближенная  к  прошлому  и,  если  вам  угодно,
не  менее  красивая  и  прельстительная  (с  поправкой  на  возраст,
само  собой).  Но  куда  девался  тот  задушевный  свет,  озарявший
когда-то  это  лицо,  —  он  погас,  и,  похоже,  безвозвратно.  Не  стало
лишь  малого  —  озарения  глаз,  и  все  лицо  сделалось  другим,
целенаправленным  и  контрастным,  с  умело  зализанными  пуд¬
рой  складками  и  подведенными  синью  глазами  взамен  былой
озаренности.  Неуловимым  образом  переменились  и  губы,  из  раз¬
мягченных  они  сделались  резкими,  их  доверчивость  стала  ре¬
шительностью,  отчего  все  ее  открытое  прежде  для  людей  лицо
как  бы  замкнулось  в  своих  пределах.
 Сухарев  стоял  перед  дверью  как  на  перекрестке  времен,  и
ему  еще  предстояло  избрать  точку  отсчета:  либо  взгляд  бес-
 144

страстного  исследователя,  либо  взгляд  негасимой  памяти.  И  что
же?  Он  еще  сомневался?
 —  Здравствуйте,  Маргарита  Александровна,  —  сказал  он  го¬
лосом  памяти,  кашлянув  от  волнения.  —  Иван  Данилович  Суха¬
рев,  узнаете?
 —  Постойте,  постойте...  —  Она  пытливо  вглядывалась  в  него,
извиняющаяся  улыбка  пробежала  по  лицу,  нечто  далекое,  полу¬
забытое  прорвалось  было  из  прошлого,  засветившись  в  глазах,  и
сразу  угасло,  будто  его  и  не  было.  —  Ведь  это  было  давно?  —
полуспросила  она  и  посмотрела  в  сторону  комнаты,  дверь  кото¬
рой  была  слегка  приоткрыта.
 —  Очень  давно,  —  с  облегченной  взволнованностью  ответил
Сухарев,  благодаря  судьбу  хотя  бы  за  то,  что  его  не  гонят  прочь
и  дают  постоять  на  пороге  молодости.  —  Так  давно,  что  самому
не  верится.  Двадцать  пять  лет  и  три  недели,  если  не  ошибаюсь.
 —  Да,  да,  —  протянула  она,  проводя  рукой  у  глаз,  и  снова
в  них  засветился  дальний  огонек,  проблескивающий  из  прошлого
и  раздуваемый  неверным  ветерком  памяти.  —  И  еще  три  недели,
вы  правы.  —  И  второй  раз  посмотрела  в  комнату.
 Он  проследил  за  ее  взглядом.  Сквозь  дверь  виднелась  по¬
лоска  стола  с  раскрытыми  школьными  тетрадями,  девочка  в  бан¬
тах  сидела  там  на  стуле,  обреченно  водя  рукой  по  бумаге.
Из  глубины  комнаты  показалась  тучная  женщина  с  приготов¬
ленной  улыбкой.
 —  Так  мы  пойдем,  Маргарита  Александровна,  —  сказала
женщина,  раскрывая  дверь,  и  торопливость  ее  слов  и  улыбки
показались  Сухареву  нарочито  бесстыдной.  —  Люся,  ты  слы¬
шишь?
 —  Я,  кажется,  не  вовремя,  —  отозвался  Сухарев  и  сконфу¬
женно  осекся:  словно  можно  заявиться  вовремя  двадцать  пять
лет  спустя.
 В  тесной  прихожей  мимолетно  возникла  смущенная  толкот¬
ня,  сопровождаемая  переглядами:  не  беспокойтесь,  пожалуйста,
мы  уже  заканчивали,  извините,  ради  бога,  прошу  вас,  право,
ни  к  чему,  Люся,  а  почему  арифметика  осталась,  вечно  ты  за¬
бываешь,  в  самом  деле,  что  вы,  это  вы  нас  извините,  разрешите,
спасибо.
 Наконец  они  остались  вдвоем.  Маргарита  Александровна
смотрела  на  него  изучающе,  хотя  в  ее  взгляде  можно  было  за¬
метить  и  смущение,  словно  он  застал  ее  за  предосудительным
занятием.
 —  Что  же  вы  стоите?  —  с  вызовом  сказала  она.
 —  Так  мне  бы  обтереться,  наслежу,  —  ответил  он  в  тон,
чтобы  сразу  дать  ей  знать,  с  чем  явился.
 Но  Маргарита  Александровна  поняла  его  слишком  буквально.
 —  Третий  год  живем  и  все  в  грязи,  —  поспешно  согласи¬
лась  она.  —  А  вы  влезайте  сразу  в  тапочки,  вот  эти,  безраз¬
мерные,  —  и  пояснила  для  непосвященных:  —  Специально  для
гостей  держу.
 Ю  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2
 145

Тапочки  были  разношены,  с  затоптанными  задниками,  при¬
давленные  чужими  пятками,  и  Сухарев  невольно  подумал  о  том,
что  немало,  видно,  безразмерных  ног  в  них  перебывало,  эта
мысль  уязвила  его,  но  он  тотчас  пресек  ее,  гася  в  себе  злопы¬
хательство,  ревность  и  прочие  пороки,  столь  неуместные  в  этом
священном  доме,  куда  он  взлетел  на  лифте  судьбы.  Как  можно
уязвляться  тем,  что  чьи-то  ноги  побывали  до  тебя  там,  куда  ты
вовсе  не  собирался?  Но,  видимо,  мужское  самолюбие,  чужое  и
свое,  столь  крепко  пропитало  безразмерные  тапочки,  что  пятки
пощекотывало.
 И  вот  они  сидят  за  столом  друг  против  друга.  На  столе  уже
не  школьные  тетради,  а  малые  скатерки  в  цветную  клетку  и
хрустальная  ладья  с  сигаретами.  Минутная  говорливость,  воз¬
никшая  было  по  поводу  тапочек  и  грязных  ботинок,  сменилась
затянувшимся  недоумением.  Иван  Данилович  по  старой  укоре¬
нившейся  привычке  все  ноги  поджимал.
 —  Вы  были  сегодня  в  иностранке?  —  с  ожиданием  спро¬
сил  он.
 Маргарита  Александровна  непонятливо  пожала  плечами,  нет,
она  не  была  там  нынче,  давно  уж  не  была.  Иван  Данилович
конфузливо  поперхнулся:  он-то  и  фразы  сочинил  по  дороге
сюда,  чтобы  вместе  им  повеселиться  над  его  рассказом:  от  Дан¬
те  до  наших  дней,  с  этажа  на  этаж,  и  след  простыл,  словно
в  сказке.  За  кем  же  он  там  гнался?  Чей  призрак  искал?  Неле¬
по  вопрошать  об  этом.  И  теперь  он  не  знал,  каким  образом  под¬
ступиться  к  тому,  за  чем  пришел  сюда,  более  того,  вроде  бы  во¬
все  утратилась  нить,  его  приведшая.
 В  самом  деле  —  зачем  он  сюда  пришел?  Ему  на  вернисаж
пора.  Или  сам  решил  тут  выставляться?
 Она  молчала  оттого,  что  хоть  намеком  желала  догадаться,
с  чем  же  он  к  ней  заявился.  Если  за  памятью  —  увольте,  он
будет  копаться  в  ее  воспоминаниях,  самодовольно  захватывая
их  жирными  от  любопытства  пальцами.  «Впрочем,  руки  у  него
холеные,  —  отметила  она  справедливости  ради.  —  Но  все  равно,
копаться  не  дам:  холеные-то  руки  еще  жадней...»
 Он  скованно  полез  за  сигаретами  холеной  рукой.  Маргарита
Александровна  ойкнула  и  кинулась  на  кухню  за  пепельницей.
Она  двигалась  легко  и  свободно,  он  не  думал,  что  она  такая  вы¬
сокая,  и  фигура  удивительно  сохранилась,  и  вообще  она  вся  пре¬
красно  смотрится:  голубая  водолазка  обтягивает  длинное  тело.
Хрупкий  корпус  и  небольшая  головка  соединены  гибкой  шеей,
коричневые  брюки  из  эластика  подчеркивают  выразительный
излом  бедер,  короткой  стрижки  волосы,  на  ногах  золотые  та¬
почки  с  причудливым  носком,  а  ведь  она  никого  не  ждала
в  этот  ранний,  еще  невизитный  час,  для  себя  оделась,  тапочки,
тапочки,  золотые  тапочки,  не  дают  ему  покоя  эти  тапочки,  зо¬
лотые,  разношенные,  байковые,  всеногие,  шлепают  по  ванной,
валяются  под  диваном,  а  он-то  по  этажам  шлепал,  как  же  он
обмишурился  да  еще  в  присутствии  великого  Данте,  погнался  за
своим  золотым  руном,  которого  и  в  помине  не  было,  зато  нынеш¬
146

ние  волосы  ухожены,  стрижены  под  «гавроша»,  хоть  и  золотятся,
да  не  навьешь  на  пальчик.  А  он  погнался  за  колечком  и  полу¬
чил  чужие  тапочки,  поделом  же  ему,  а  ведь  приперся,  ослеп¬
ший  олух  и  влюбленный  дурень.  И  снова  мгновенно  слепнуть
ему  при  виде  Маргариты  Александровны  можно,  да  только  те¬
перь  он  не  такой  простак,  теперь  его  на  мякине  золотых  тапочек
не  проведешь...
 Маргарита  Александровна  вернулась,  поставила  на  стол  круг¬
лую  серебряную  пепельницу  с  восточным  орнаментом  по  краям,
обогнула  стол  и  снова  уселась  напротив.
 —  Быстро  нашли  меня?  —  спросила  она,  перетягиваясь
к  нему  над  столом  с  сигаретой  в  зубах,  чтобы  прикурить  от  его
зажигалки.  Ее  волосы  коснулись  его  руки,  он  увидел  ее  глаза
так  близко,  что  мог  бы  заглянуть  в  самую  их  глубину,  но  глаза
оставались  по-прежнему  настороженными  и  не  раскрывались
встречно,  они  были  такими  же  большими,  с  тем  же  светло-голу¬
бым  оттенком,  даже  больше  стали,  взгляд  оторочен  синей
тушью,  ведь  нынче  в  моде  большие  глаза.
 Прикурила,  откинулась  на  стуле,  пустила  над  столом  ко¬
сую  белесую  струю.
 —  Верно,  долго  искали?  —  спросила  снова.
 Он  хотел  отчаянно  ответить:  двадцать  пять  лет,  но  вместо
того  пустился  в  транспортные  бытовизмы:  метро,  автобус,  как
он  следовал  за  всеми  поворотами  записки.  Она  не  перебивала,
лишь  раз  заметила,  что  в  выходные  с  транспортом  легче,  а
после  опять  замолчала.  Вопросов  у  нее  больше  не  было.
 —  А  вы  совсем  не  изменились,  Маргарита  Александровна,  —
молвил  он,  пытаясь  наивно  растопить  ее  по  женской  линии.
 Она  не  клюнула,  ибо  давно  перешагнула  рубежи  желанной
мужской  лести.
 —  Что  вы?  Заботы,  заботы.  Я  ведь  исконная  москвичка,
всегда  жила  в  городе,  а  под  старость  звон  куда  забралась.
Иногда  даже  кажется,  будто  это  другой  город.
 Разговор  сам  собой  соскользнул  на  тему  «далеко  забралась».
Но  и  эта  многообещающая  тема  начала  иссякать.
 Он  замолчал,  продолжая  исподтишка  приглядываться  к  ней.
Нет,  что  там  ни  говорите,  а  давнее  страдание  навсегда  запек¬
лось  на  ее  лице,  надрезав  шрамом  припухлую  нижнюю  губу.
Впрочем,  память  есть  самый  искусный  ретушер  на  свете;  теперь,
спустя  десятилетия,  это  уже  не  портило  лица,  скорее,  наоборот,
украшало  его,  придавая  ему  особое  выражение,  которое  умеют
примечать  сорокасемилетние  мужчины  вроде  нашего  героя:  про
себя  он  называл  такие  рты  страдательными.  Теперь  Сухарев  мог
бы  разгадать  и  былую  загадку  ее  лица,  она  состояла  в  легкой
асимметричности  щек,  которая  с  годами  усилилась,  но  в  том  ли
дело?  Научная  эта  разгадка  ничего  не  объясняла.  Вот  они  сидят,
и  оба  не  решаются  коснуться  главного.  Лучше  бы  она  вскрикну¬
ла  по-русски:  «Вот  не  ждала...»  А  он?  Но  ведь  он  первым  при¬
шел.  Но  он  пришел  не  ради  этой  замкнутости,  он  за  прошлым
пришел,  а  прошлым  тут  и  не  пахло.
 10*
 147

Его  вела  сюда  ее  былая  озаренность,  но  свет  обратился  в  хо¬
лод,  доверчивость  в  отчужденность.  Их  разделяет  полированный
стол  с  веселыми  скатерками,  но  кажется,  будто  это  глухая  стена,
или  бездонная  пропасть,  или  темный  лес,  не  докричаться  сквозь
них  до  живого  голоса.
 Он  попытался  еще  раз  переменить  тему.
 —  Вы,  я  смотрю,  не  изменили  своей  японистике?  —  и  ука¬
зал  глазами  на  длинные  акварельные  какэмоно,  повешенные  над
тахтой.  —  Похоже,  это  Утамаро?
 —  Это  его  ученик  —  Утамаро  работал  больше  в  манере
укиеэ.  —  Она  с  готовностью  пустилась  в  объяснения.  Погово¬
рили  о  ее  работе,  она  защитилась  по  лингвистике,  изредка  за¬
нимается  переводами,  хорошо,  что  на  работу  не  надо  каждый...
Маргарита  Александровна  отвечала  даже  с  бойкостью,  но  явно
не  желала  возвращаться  в  прошлое,  а  иной  связи  не  могло  воз¬
никнуть  между  ними.  Кто  они  друг  другу?  Только  Володя  Кор¬
кин  и  был  их  единственной  связью,  а  его-то  как  раз  и  не  было
в  этой  комнате,  сколько  он  ни  приглядывался.  Не  было  Воло¬
ди  —  пуля  просвистела  и  канула,  не  оставив  следа.  И  лишь  над¬
ламывалась  нижняя  губа  чаще,  чем  следовало.
 Сухарев  решительно  вдавил  сигарету  в  пепельницу.
 —  Я  хотел  узнать...  —  Он  собирался  сказать  «извиниться»,
но  в  самый  последний  момент  у  него  не  получилось,  и  он  за¬
кончил  более  сдержанно:  —  Я  хотел  спросить  о  его  матери.
 —  О  чьей  матери?  —  Она  испуганно  посмотрела  на  книжную
полку,  и  он  заметил  там  под  бородатым  Хемингуэем  крошеч¬
ную  фотографию  пожилой  женщины.  Маргарита  Александров¬
на  быстро  перебежала  глазами  на  него,  как  бы  пытаясь  от¬
страниться  от  его  назойливых  вопросов.  Отчего  так  невыноси¬
мо  возвращаться  к  ушедшему?  Продолжая  смотреть  на  него,
Маргарита  Александровна  зябко  повела  плечами.  —  Перестали
топить,  —  молвила  она,  уходя  от  вопроса.
 —  Я  спрашиваю  вас  о  матери  Володи  Коркина,  —  повторил
он  тверже.
 —  Я  не  забыла  его,  —  странно  отвечала  она,  и  Сухарев  по¬
разился  внезапной  пустоте  ее  голоса.  —  А  Вера  Федоровна  умер¬
ла  семь  лет  назад,  она  совсем  ослепла  под  конец,  я  ее  хорони¬
ла...  —  Маргарита  Александровна,  не  глядя,  вытянула  платок
из-за  спины,  закутала  плечи  и  снова  нервно  поежилась.
 —  Я  ведь  был  у  нее...
 —  Да,  она  потом  говорила  мне,  —  ответила  она  с  тем  же
испугом.
 —  Сразу  после  вас  к  ней  и  пошел,  в  тех  же  сапогах...
 —  Я  знаю.
 Черт  возьми,  ничем  ее  не  прошибешь!  Сухарев  ощутил  обжи¬
гающую  волну.  Неужели  в  тебе  ничего  не  просыпается  при  этих
воспоминаниях?  Недаром  сказано:  прошлое  неизменно,  и  пусть
остается  таковым,  ворошить  его  опасно,  а  в  лирических  вари¬
антах  и  гибельно  для  былого  чувства.  Лучше  бы  он  до  верни¬
148

сажа  поехал  к  Харитонову,  там  непринужденно,  там  тепло,  там
радость  общения.  Огромная,  в  старинном  особняке  квартира,
в  которой  можно  заблудиться,  хлебосольный  дом,  самовар  стоит
на  столе  с  десяти  утра,  вечно  полно  народу:  модные  поэты  и
хирурги-гинекологи,  прославленные  физики  и  непризнанные  бар¬
ды  с  гитарами,  бойкие,  пробивающиеся  в  жизнь  актрисульки,
все  сплошь  мыслители  и  прогрессисты,  одни  приходят,  другие
исчезают,  а  хозяин  сидит  в  кабинете,  обложившись  рукописями,
в  каждой  комнате  своя  жизнь:  магнитофон  с  Высоцким,  префе¬
ранс,  телик,  последний  номер  «Шпигеля»  и  «Жур  де  Франс»,
полнотелая  улыбчивая  хозяйка  поспевает  всюду  и  развлечет
любого,  впрочем,  там  никому  нет  дела,  чем  ты  занят,  только
в  кабинет  не  врывайся,  а  потом  тетя  Шура  начистит  селедки,
напечет  картошки  в  мундире,  извлечет  из  холодильника  водку,
хозяин,  низкорослый,  быстрый,  язвительный,  выйдет  из  кабине
та,  раздавая  кивки  и  поцелуи,  все  оживятся,  усядутся  за  ги¬
гантский  круглый  стол,  тот  стол  не  разделяет,  черт  возьми,  и
пойдет  интеллигентный  треп  под  селедочку:  телепатия  и  ее  бу¬
дущее,  современное  положение  интеллигенции,  тибетская  медици¬
на,  связь  с  внеземными  цивилизациями,  что  делать  с  экономи¬
кой  и  русофилами,  как  вам  понравилась  последняя  постановка
Любимова,  что  сказал  Михаил  Григорьевич  или  Аркадий  Мак¬
симович  и  все,  что  душа  пожелает,  планетарный  диалог,  кар¬
тошку  в  мундире  там  подают  на  саксонском  фарфоре,  а  мебель?
О,  там  уже  отказались  от  современных  гарнитуров,  там  послед¬
няя  новость:  русская  старина,  во  всех  комнатах  сплошной  Алек¬
сандр,  Павел  и  даже  чуть-чуть  Елизаветы,  я  тоже  хаживаю  иног¬
да  в  харитоновский  дом,  жаль,  что  еще  не  привелось  встретить¬
ся  там  лично  с  Иваном  Даниловичем,  но  надеюсь,  надеюсь,  куда
же  он  теперь  денется?  Вот  он  в  этот  момент  как  раз  хочет  туда
навостриться  от  Маргариты  Александровны,  даже  на  часы  тай¬
но  глянул:  всего  половина  третьего,  еще  не  вечер...
 Отчего  мы  закованы  в  немоту?
 —  Вы,  кажется,  задумались  о  чем-то?  —  услышал  он.
 —  Простите,  в  самом  деле  немножко...
 —  Я  спрашивала  вас,  не  хотите  ли  кофе?
 —  Кофе?  Разве  что  на  дорожку.  Я  ведь  проездом  в  Москве,
послезавтра  улетаю.
 —  Так  я  сварю,  —  ответила  Маргарита  Александровна,  ста¬
рательно  пропуская  его  экивоки.
 И  встала.  Он  тоже  поднялся:  зачем  ему  кофе?  Сейчас  они
равнодушно  потопчутся  в  передней,  он  снимет  тапочки,  переда¬
вая  эстафету  все  равно  кому:  спасибо,  что  зашли,  очень  мило
посидели,  приятно  было  встретиться,  не  забывайте,  заходите,  бу¬
ду  весьма  рада,  спасибо  и  вам,  непременно  зайду  еще  через  два¬
дцать  лет...
 —  Я  даже  квартиры  вам  не  показала,  —  отозвалась  Маргари¬
та  Александровна,  заметив,  что  он  оглядывает  комнату.
 Сухарев  терпеливо  осмотрел  квартиру,  хотя  что  там  осмат¬
ривать  —  однокомнатная,  типовая,  с  балконом  при  кухне.  Все
149

же  присутствие  женщины  накладывало  определенную  индиви¬
дуальность  на  эту  унылую  серийность,  всякие  там  укиеэ,  ракет¬
ки  для  тенниса,  расписные  тарелки  на  стенах,  впрочем,  тоже
ведь  серийные,  но  что  он  ее  ракеткам,  что  ему  ее  ракетки?  Суха¬
рев  прилежно  осмотрел,  благо  все  можно  окинуть  единым  взгля¬
дом,  и  уже  из  прихожей  мимолетно  заметил:
 —  Где  вы  достали  такой  гарнитур?  Совсем  небанально.
 —  Правда?  —  Она  вскинула  на  него  радостные  глаза,  и  на¬
конец-то  он  увидел  там  все,  что  ему  грезилось.
 31
 Ну  как  тут  не  удивиться  причудливым  странностям  челове¬
ческой  натуры,  особенно  женской.  Смешно  сказать,  но  именно
так  и  вышло,  именно  с  гарнитура,  со  всех  этих  пуфиков,  шка¬
фиков  и  прочего,  и  начался  этот  неожиданный  (он  же  и  долго¬
жданный)  перелом.  Хотя  кто  знает,  может,  эти  гарнитуры  как
раз  для  того  и  существуют,  чтобы  соединять  людей  нерастор¬
жимыми  связями,  причем  чем  краше  гарнитур,  тем  крепче  еди¬
нение.
 Итак,  она  повторила:
 —  Правда,  нравится?  Вы  это  искренне?  —  а  глаза  свети¬
лись,  как  много-много  лет  назад.
 —  Прелестно,  —  ответил  он.  —  Особенно  хорошо,  что  он
голубого  тона,  именно  ваш  тон.  Но  вы  не  ответили,  где  достали?
 —  Не  где,  а  как?  Лучше  не  спрашивайте,  это  же  целая  эпо¬
пея,  если  у  вас  есть  время,  я  расскажу,  вы  умрете...  —  Она
оживилась,  заспешила  по  комнате,  демонстрируя  удобство  всех
предметов,  увлеклась  подробностями:  как  увидела  этот  венгер¬
ский  гарнитур  в  магазине  с  биркой  «продано»,  так  он  сразу  лег
ей  на  душу,  особенно  этот  дамский  письменный  стол,  просто
прелесть,  не  правда  ли?  Но  ведь  продано,  что  делать?  А  прода¬
вец  говорит,  может,  не  приедет  покупатель,  выписавший  чек,
и  она  ждала,  пока  истечет  срок,  и  продолжала  обрабатывать  про¬
давца,  ведь  у  нее  и  денег  таких  при  себе  не  было,  сразу  тысячу
сто,  ведь  недорого,  правда?  А  в  кредит  и  не  думайте,  это  же
ходовой  товар,  на  него  с  ночи  номерки  на  ладонях  пишут,  она
к  директору,  что  ни  сочиняла,  и  тот,  подумайте,  согласился  про¬
дать  такую  редкость  в  кредит,  помчалась  на  работу  за  справкой,
мигом  оформила  и  продавцу  дала  всего  ничего,  одну  десятку,
это  же  мелочь,  а  главное,  магазин-то  в  соседнем  квартале,  по¬
тому  она  и  наведывалась  через  день,  так  на  тележках  все  и
перевезли,  ликвидировала  старое  барахло,  а  теперь  платит  рас¬
срочку,  осталась  ерунда,  последние  семьдесят  рублей,  такая  эпо¬
пея  с  этим  гарнитуром.
 И  голос  сделался  новым,  всякие  словечки  в  нем  заискрились,
и  даже  излом  губы  стал  иным,  вовсе  не  страдательным.
 —  Ой,  кофе  убежал!  —  и  умчалась  на  кухню.
 Сухарев  стоял  в  дверях  и  любовался  ее  длинной  и  гордой
спиной.  Маргарита  искоса  глянула  на  него  с  ожиданием.
 150

—  Отчего  вы  не  ответили  мне  тогда?  —  спросила  она  без
укора.
 —  Как  не  ответил?  Разве  я  вам  не  ответил?  Я  полагал  на¬
оборот...
 —  Я  ведь  писала  вам,  Иван  Данилович,  полевая  почта  ноль
тридцать  три,  тридцать  девять,  так  ведь?  Это  же  Володин...  —
прибавила  она,  впервые  произнеся  это  имя.
 —  Что  вы  говорите?  Верно,  я  тогда  в  Нюрнберг  переводил¬
ся.  Но  я  же  из  Нюрнберга  и  писал  вам,  сообщал  о  перемене
адреса.  Ах,  черт  возьми,  какая  оказия,  узнать  об  этом  спустя
четверть  века...
 —  Я  знала,  вы  писали.  Павел  Борисович  разорвал  ваши  пись¬
ма.  А  потом  уж  я  написала,  прося  ответить  мне  до  востребо¬
вания.
 —  Какой  Павел  Борисович?  Значит,  их  кто-то  читал?..  —
смятенно  вопрошал  Сухарев,  вспыхивая  запоздалой  краской.
 —  Давайте  сядем  рядышком  на  диван,  и  я  вам  все  расска¬
жу.  Вы  не  спешите?  Вот  и  прекрасно,  весь  день  впереди,  все
разложу  вам  по  полочкам,  за  эти  годы,  знаете,  сколько  нако¬
пилось,  я  ведь  никому,  никому...  —  Она  уже  не  таилась  перед
нежданным  гостем.  Сухарев  понял,  что  начальная  ее  недовер¬
чивость  не  забвением  питалась,  но  незнанием,  она  должна  была
прежде  знать,  кто  он  ей  по  ее  несчастью:  единомышленник  или
чужак.  И  вот  ее  взгляды,  жесты,  слова  раскрылись  встречно  ему.
И  как  же  необходимо  было  ей  высказаться.  —  Так  о  чем  же
мы?  Да,  Павел  Борисович.  Мы  познакомились  в  Фергане  во  вре¬
мя  эвакуации.  Он  служил  в  инженерных  частях  и  настойчиво
ухаживал  за  мной,  хотя  я  сразу  рассказала  ему  про  Володю.
Потом  я  умчалась  в  Сандомир  и  была  уверена,  что  с  тем  все
завершено,  но  он  явился  ко  мне  в  Москву  в  тот  самый  день,
когда  я  вышла  из  больницы.  Мне  было  плохо  тогда,  так  плохо,
что  хуже  не  бывает,  во  мне  не  стало  стержня,  я  расползалась.
Но  что  я  могла  поделать?  Он  тоже  был  одинок  и  несчастен,  а
я  была  слишком  слаба,  чтобы  опереться  на  сильного,  наверное,
оттого  люди  и  вывели  формулу,  что  несчастье  сближает.  Слабым
нужны  одинокие,  одиноким  необходимы  страдальцы.  Словом,  мы
стали  жить  вместе.  Я  наивно  полагала,  что  мое  несчастье  мож¬
но  поделить  на  двоих.  Этот  грех  сидит  во  мне  как  заноза,  как
вспомню,  мурашки  по  спине.  И  почти  сразу  начались  разлады.
Он  был  крупный  инженер,  на  много  лет  старше,  прилично  за¬
рабатывал,  а  я  кончала  институт.  Но  это  чисто  внешне.  А  как
было  внутри?  Он  накладывал  свои  чувства  на  мои  и  заставлял
меня  жить  ими,  но  у  него  не  было  иных  проблем,  кроме  рас¬
судочности  и  ревности.  Я  сознавала  полную  зависимость  от  него
и  отвечала  мелкими  уколами.  Началась  булавочная  война,  я
боролась  за  освобождение  от  рабства  чуждых  мне  чувств.  Меж¬
ведомственные  распри  самые  затяжные,  не  правда  ли?  На  этот
конфликт  вскоре  наслоился  второй,  я  не  могла  иметь  детей.
Помните,  как  у  Есенина?  «Не  дали  матери  сына,  первая  ра¬
дость  не  впрок,  а  на  колу  под  осиной  шкуру  трепал  ветерок».
 151

Вот  когда  пошли  настоящие  кошмары.  Ожидая  сына,  еще  тогда,
когда  вы...  я  мечтала,  вернется  Володя,  и  мы  чудесно  заживем
втроем  в  нашей  комнате  на  Басманке.  Но  как  странно  и  даже
извращенно  реализуются  порой  самые  заветные  наши  мечты.
Нас  действительно  сделалось  трое,  вернее,  их  стало  трое.  По¬
явилась  та  вульгарная  женщина,  и  последние  остатки  благопри¬
стойности  сползли  с  него  как  шелуха.  Это  невозможно  предста¬
вить.  Мы  перегородили  комнату,  но  все  равно.  У  них  родилась
дочь,  я  слышала  детский  крик,  как  я  рыдала  в  такие  ночи,  без¬
звучно,  в  подушку,  чтобы  не  слышали  они,  не  ведали  моей  сла¬
бости...  Наконец  он  получил  назначение,  они  уехали  на  далекую
стройку,  я  сломала  перегородку,  снова  осталась  одна,  и  это
было  уже  счастьем.  Лет  пять  назад  он  появился  было  опять,
плакался,  что  жизнь  не  удалась,  но  во  мне  тоже  ничего  не  оста¬
лось.  Он  уехал.  Я  без  сожаления  рассталась  со  старой  комна¬
той.  Собственно,  мне  даже  повезло.  В  доме  начали  реконструи¬
ровать  котельную,  и  оказалось,  что  новый  централизованный  ко¬
тел,  сейчас  ведь  у  нас  все  централизуют,  не  влезает  в  старый
подвал,  а  котельная  была  как  раз  подо  мной.  Так  я  получила
эту  квартиру,  иначе  у  меня  не  было  никаких  шансов.  К  чему
это  я?  Да,  вот  как  случилось  с  вашими  письмами,  их  разорвал
вышеупомянутый  Павел  Борисович,  да  еще  устроив  при  этом
дежурный  скандал.
 —  Зачем  я  не  написал  Вере  Федоровне?  —  воскликнул  Су¬
харев.  —  Правда,  ваш-то  адрес  по  памяти  помнил,  но  ведь  и
Володин  был  записан.  Как  же  это?  От  ложной  гордости,  что  ли?
 —  Я  понимаю  ваши  чувства,  —  задумчиво  ответила  она.  —
Ведь  вы  не  получили  ответа.  Мы  часто  вспоминали  вас  с  Верой
Федоровной.  А  я  хранила  вашу  записку,  сначала  разорвала,  а
потом  склеила  и  спрятала  от  него,  эта  записка  была  мне  под¬
держкой  в  самые  тяжкие  мои  минуты,  она  и  сейчас  где-то
лежит.
 —  Какую  записку?  Эти  каракули,  это  мое  солдафонство?
 Глянув  на  него,  она  догадалась:
 —  Вы  любите  копаться  в  себе?
 Он  усмехнулся:
 —  Достоевский  на  дому...
 —  А  я  благодарна  вам  за  нее,  —  и  молвила  с  видом  пре¬
восходства,  —  ведь  дело  не  в  словах,  а  в  сути.  Мы  все  научи¬
лись  теперь  так  жонглировать  словами,  что  можем  затмить  ими
любой  смысл.  А  вы  писали  искренне,  хоть  и  не  знали  тогда
о  хвосте...
 Сухарев  умоляюще  протянул  руки:
 —  Прошу  вас...
 С  неожиданной  живостью  она  возразила:
 —  Отчего  же?  Это  народное  выражение,  зачем  тут  стыдить¬
ся?  Я  хотела  о  другом...  О  чем  же?  Ах  да,  я  понимала,  что
это  был  мгновенный  порыв,  но  и  того  доставало  мне  тогда.
 —  Вы  снимаете  с  моей  души  тяжкий...
 152

—  Я  же  искупительница,  —  засмеялась  она,  перебив,  —  раз¬
ве  вы  не...
 —  Но  это  не  был  мгновенный...
 —  Я  и  это  потом  поняла.  Мне  объяснила  Вера  Федоровна.
 Сухарев  поник  головой:
 —  Да,  да,  как  же  она?  Как  пережила  эту...  ведь  у  нее  не
только  Володя...
 32
 Уважаемый  Иван  Данилович!
 Извините,  что  обращаюсь  к  вам  с  этим  нежданным  вами  пись¬
мом.  Долгое  время  пребывала  в  сомнении,  прежде  чем  наконец
отважилась  взяться  за  перо,  не  надеясь  на  то,  что  наша  встреча
оставила  след  в  вашей  памяти.  А  быть  неузнанной  по  письму
я  не  хочу.  И  если  мне  все  же  удалось  преодолеть  свой  стыд,  то
к  тому  имелись  веские  причины.
 Итак,  перед  вами  та  самая  Рита,  которую  вы  столь  снисхо¬
дительно,  сколь  и  незаслуженно  величали  Маргаритой  Александ¬
ровной,  прибыв  в  Москву  со  своим  трагическим  поручением  от
командования.  Я  отчетливо  сознаю,  что  проявила  несдержан¬
ность  во  время  нашей  встречи,  что,  верно,  произвело  на  вас
самое  отталкивающее  впечатление.  Я  оказалась  ничем  не  под¬
готовленной  к  моему  испытанию  —  и  сама  же  наказана  теперь
за  это  незнанием.  Нынче  я  долго  сидела  в  читалке,  пытаясь  во
всех  деталях,  фразу  за  фразой,  восстановить  наш  разговор,  и
страшно  устала.  Память  моя  вдруг  обрывается,  словно  в  черный
провал.  Как  стыдно  вела  я  себя!  Мне  следовало  тотчас  понять,
с  какой  тяжелой  миссией  пришли  вы  ко  мне,  и  только  мой  сле¬
пой  эгоизм  не  дал  мне  возможности  узнать  все  то,  что  я  могла
бы  узнать  о  Володе:  ведь  столько  необходимого  должна  была
я  услышать  от  вас  уже  тогда,  стоило  мне  лишь  удержаться.
Именно  это  стремление  и  понуждает  меня  теперь  к  навязчивой
нескромности  настоящего  письма.  Обращаюсь  к  вам  не  только
от  себя  лично,  но  и  от  имени  Володиной  матери,  которая  не
меньше  моего  казнит  себя  за  свою  неосведомленность.  Сознавая
ваше  благородство,  я  чувствую,  что  просьба  двух  осиротевших
женщин  покажется  вам  не  навязчивой,  а,  наоборот,  достойной
всяческого  уважения  и,  разумеется,  отзывчивости.  Мы  почему-то
неотвязно  думаем,  что  Володя  умер  у  вас  на  руках,  говоря  что-
то  нужное  нам  обеим,  и  уже  по  одному  тому  вы  дороги  и  близ¬
ки  для  нас.  Только  об  этом  мы  и  говорим  с  Верой  Федоровной.
Чем  дальше  отходит  случившееся,  тем  ближе  и  необходимей  друг
другу  становимся  мы  с  ней.  И  говоря  о  нем,  мы  неизменно  вспо¬
минаем  вас.  Ваш  благородный  поступок  и  особенно  записка  —
в  силу  некоторых  причин  я  лишь  теперь  оценила  их  истинное
значение  —  глубоко  взволновали  меня,  но  все  в  моем  будущем
было  утеряно  безвозвратно.  Сын  прожил  всего  один  день,  я  да¬
же  не  имела  возможности  подержать  его  на  руках,  чтобы  услы¬
шать  голос  новой  жизни.  Вместо  этого  меня  преследовала  смерть.
Это  называлось  реактивным  состоянием  —  термин  почти  воен¬
ный;  несколько  месяцев  я  путешествовала  по  московским  кли¬
никам,  не  находя  себе  приюта  от  отчаяния.  Как  нужна  была
бы  эта  неосуществленная  жизнь  для  моей,  завершенной!  Меня
и  сейчас  охватывает  порой  ощущение  полной  реальности  небы¬
тия,  особенно  в  минуты  чужой  радости.  Не  могу  смотреть  на
153

детские  улыбки  —  не  в  силах  отвести  от  них  взгляда.  Или  побед¬
нее  салюты,  которые  прежде  так  радовали  меня.  Наверное,  это
в  самом  деле  красивое  зрелище,  даже  величественное,  как  пи¬
шут  о  том  поэты,  кругом  смеются  и  кричат  люди,  одна  я  не
впитываю  этой  величественной  красоты,  мне  каждый  раз  ка¬
жется,  что  с  неба  текут  кровавые  капли  слез.  Каждая  искра,
вспыхивающая  там,  это  чья-то  оборвавшаяся  жизнь.  Я  ненавижу
это  огнедышащее  зрелище  и  вместе  с  тем  не  в  состоянии  ото¬
рваться  от  него.  Отчего  так?  Очевидно,  я  все-таки  порядочный
эгоист,  а  по-русски  свинтус,  коль  всеобщая  радость  не  может
зажечь  меня.  Мой  патриотизм  питается  лишь  эгоизмом,  поэтому
он  недоразвит.  А  может,  я  теперь  просто  неполноценный  член
общества?  Оттого-то  мне  и  мерещится  эта  кровь  в  небе.  Или
тут  что-то  третье?  В  начале  осени  я  была  на  картошке,  при¬
лежно  трудилась  и  однажды  вечером  услышала,  как  молодая
колхозница,  такая  же  как  я  по  судьбе,  самозабвенно  пропела
под  гармошку.  Вся  народная  судьба  уложилась  в  ее  частушку:
«Вот  и  кончилась  война,  и  осталась  я  одна».  Я  содрогнулась,
услышав  это,  и  вдруг  отчетливо  поняла,  что  я  одна,  но  не  оди¬
нока.  Нас  много  таких  —  миллионы.  Это  не  облегчило  моей
участи,  но  сделало  ее  сопричастной.  Вот  и  нынче  назначено  оче¬
редное  зрелище  —  День  артиллерии,  —  и  я,  презирая  себя  за
безволие,  побегу  в  толпу  на  площадь,  чтобы  мучить  себя  среди
всеобщего  ликования,  зная  о  том,  что  и  там,  в  уличном  много¬
людье,  я  буду  не  одинока,  а  на  другой  день  продолжать  жить
как  безропотный  механизм,  заведенный  событиями:  семинары,
реферат,  читалка,  очереди  в  магазинах,  кухня  и  прочая  и  про¬
чая.  Через  год  меня  ждет  диплом,  может  быть,  он  извлечет
меня  из  моего  небытия.  Я  пишу  обо  всем  этом  отнюдь  не  для
того,  чтобы  разжалобить  вас  по  отношению  к  моей  недостойной
персоне,  жалость  унижает  человека,  ибо  она  отнимает  веру.
Я  раскрываюсь  перед  вами  в  своей  слабости  как  перед  близким
человеком,  который  близок  моему  горю.  Как  мне  не  хватает  ва¬
шего  рассказа  о  Володе,  с  ним  я  сделалась  бы  более  сильной
перед  будущим,  а  оно  не  сулит  мне  теперь  никаких  иных  ра¬
достей,  кррме  ожидания  вашего  ответного  письма.  В  сущности,
я  нуждаюсь  теперь  в  самой  малости,  отчетливо  сознавая,  что  не
смею  рассчитывать  на  большее,  от  этого  жизнь  становится  если
не  более  приемлемой,  то,  во  всяком  случае,  терпимей.  Будете
в  Москве,  заходите  в  гости,  разопьем  ***,  он  же  коньяк.
 Искренне  ваша  Маргарита  Коркина.
 19  ноября  1945  года.
 Р.  S.  В  силу  некоторых  причин,  о  которых  я  должна  буду
написать  в  следующий  раз,  будет  целесообразнее,  если  вы  отве¬
тите  не  на  мою  квартиру.  Пишите  мне  по  адресу:  Москва,  66,
до  востребования.  Коркиной  М.  А.
 33
 —  Зрение  начало  портиться  почти  сразу,  хотя  никто  не  мог
установить  причину:  объективных  данных  для  порчи  не  было.
Просто  на  свет  не  смотрелось.  Уже  через  три  года  она  была
вынуждена  ходить  с  палочкой.  Я,  бывало,  дневала  у  нее  и  но¬
чевала,  особенно  когда  начались  наши  распри  с  Павлом  Бори¬
совичем.  Она  меня  не  осуждала.  Сядем  с  ней,  выпьем  по  рю¬
154

мочке,  чтобы  помянуть  по  русскому  обычаю.  А  после  альбом
раскроем,  смотрим  и  ревем.  Она  под  конец  уже  и  фотографий
не  видела,  только  приговаривала:  «Мне  смотреть  больше  нечем,
а  его  лик  все  равно  в  душе  светится,  больше  мне  ничего  не
нужно».  Погладит  фотографию  рукой  и  скажет:  «Какие  у  него
волосы  мягкие,  а  щеки  заросли».  Все  фотографии  знала.
 —  Кстати,  помянуть,  —  вставил  Сухарев,  перебегая  взглядом
в  прихожую,  где  он  оставил  свой  «дипломат».  —  У  меня  же  с
собой  есть  «Белая  лошадь»,  вполне  подлинная.  Разрешите  из¬
влечь?
 —  Какие  могут  быть  разговоры,  а  я  вчера  праздничный  за¬
каз  получила.  Мы  это  в  процессе  сообразим,  дайте  прежде  вы¬
говориться.  Последние  годы  я  все  реже  заходила  к  ней:  дела,
суета.  Но  когда  она  слегла,  я  сразу  примчалась.  Это  было  бес¬
конечно,  хотя  по  календарю  агония  продолжалась  не  более  трех
суток.  Она  уже  ничего  не  видела,  не  слышала,  возможно,  даже
не  чувствовала,  но  в  ней  еще  жило  главное  —  голос.  Не  поду¬
майте,  совсем  не  предсмертный  хрип,  а  чистый  юный  голос,  как
у  восемнадцатилетней,  она  говорила  ясно,  хотя  иной  раз  с  дол¬
гими  паузами,  и  связь  между  словами  начинала  блекнуть,  рас¬
шатываться.  Значит,  вместе  с  голосом  в  ней  оставалась  мысль,
не  так  ли?  А  где  мысль,  там  и  страдание.  Я  не  уходила  от  нее
ни  на  минуту,  спала  как  в  забытьи.  Чем  могла  я  облегчить  ее
страдания?  Я  сама  страдала  не  меньше.  Впрочем,  не  так.  Разве
я  страдала,  будучи  живой,  здоровой?  Я  могла  лишь  сострадать,
а  сострадание  не  может  быть  выше  страдания,  ибо  оно  всего
лишь  отражение  от  главного.  Меня  потом  многие  пытались  убе¬
дить,  будто  я  страдала  больше,  так  как  сама  Вера  Федоровна,
дескать,  уже  ничего  не  чувствовала,  а  я  находилась  в  полном
сознании,  более  того,  мои  чувства  были  обострены,  и  оттого-де
я  страдала  сильнее.  Так  мы  рассуждаем  лишь  благодаря  нашему
самомнению.  Я  знаю,  она  страдала  до  последней  минуты,  бес¬
чувствие  —  это  смерть.  А  она  еще  жила,  руки  что-то  искали
на  груди,  она  говорила:  «Это  ты?  Сядь  ко  мне...  Какая  у  тебя
теплая  рука...  Очень  высоко...  Куда  ты  спрятался?  Поправь  во¬
ротник,  а  то  я  тебя  не  вижу...  Облака...  потухло...»
 Про  воротник  она  особенно  часто  говорила.  Помолчит,  помол¬
чит,  собираясь  с  силами,  и  снова:  «Распахни  ворот,  не  жмет?»
 Сухареву  сделалось  душно  слушать  этот  рассказ,  дошедший
к  нему  из  глубин  мироздания.  Он  даже  рукой  провел  по  шее,
освобождая  кожу  от  сдавленности  галстука.  Но  и  оторваться
от  рассказа  Маргариты  Александровны  не  мог,  желая  впитать
его  в  себя  безостатно.
 Верно,  ему  требовалось  облегчить  душу,  ибо  он  нежданно
для  самого  себя  подлил  масла  в  огонь,  ощутив  при  этом  мгно¬
венный  сладостный  удар  в  области  сонной  артерии.
 —  Про  воротник  это  оттого,  —  буркнул  он,  —  что  пуля  по¬
пала  ему  в  шею.
 —  Это  верно?  —  почти  без  удивления  подуспросила  Мар¬
гарита  Александровна.  —  Я  так  и  знала,  сегодня  будет  день
155

открытий.  Вера  Федоровна  рассказывала  мне,  что  пуля  ударила
в  шею,  но  я,  признаться,  думала,  будто  это  ее  фантазия.  Теперь
спрячу  эту  деталь  в  свою  память,  как  основополагающий  узе¬
лок.  —  Маргарита  Александровна  все-таки  не  выдержала  нача¬
того  деляческого  тона  и  задала  затаенный  вопрос,  чтобы  он  не
преследовал  ее  в  будущем:  —  А  это  очень  больно?
 —  Насколько  помню,  нет,  —  браво  отвечал  майор  запаса
Иван  Данилович  Сухарев.  —  Меня  три  раза  стукало.  Именно
это  солдатское  слово  и  есть  самое  точное.  Успеваешь  ощутить
тупой  удар  —  и  валишься.  И  разные  картинки  перед  тобой  воз¬
никают.  Боль  приходит  потом,  когда  ты  очнулся  и  начинается
потрошение.  В  общем,  терпимо,  —  закончил  он,  желая  приобод¬
рить  ее.
 —  Даже  если  навсегда?  —  сказала  Маргарита  Александров¬
на,  и  в  голосе  ее  звучал  тоскующий  упрек.
 Иван  Данилович  тут  же  поправился  с  прежней  академиче¬
ской  бойкостью:
 —  Навсегда,  конечно,  больнее,  в  этом  вы  правы.  Может,  да¬
же  очень  больно.  У  меня  один  раз  из  этих  трех  тоже  было  так,
что  я  успел  подумать:  навсегда.  Но  все  это  совершается  со
скоростью  пули  —  так  быстро,  что  с  трудом  успеваешь  втиснуть
в  эту  щель  времени  даже  одно  слово,  все  остальное  проносится
метафорически.  В  то  же  время  это  очень  емкое  мгновение,  такое,
что  в  него  может  вместиться  вся  твоя  жизнь  в  придачу  с  жиз¬
нью  твоих  близких,  правда,  в  виде  некоего  символа.  Тут  не
столько  боль,  сколько  страдание  о  самом  себе.
 —  Где  мы?  Откуда  мы  пришли?  Куда  уйдем?  —  В  голосе
Маргариты  Александровны  звучало  недоумение,  и  Сухарев  по¬
нял,  что  не  его  она  спрашивает,  а  обращается  к  вечности,  ко¬
торая  и  на  этот  раз  уверенно  безмолвствовала.
 Настала  некоторая  пауза.  Иван  Данилович  поиграл  рукой,  за¬
нося  вилку  над  распластанной  красной  рыбой,  возникшей  между
делом  и  словом  на  столе,  но  вилку  не  вонзил,  некоторым  обра¬
зом  раздумав.
 —  Я  вам  скажу,  Маргарита  Александровна,  —  начал  он
легковерно.  —  Мне  двадцать  лет,  а  я  уже  призван  умереть  за
Родину.  Так  что  же  такое  сладостное  мне  может  привидеться  в
последний  миг  жизни,  которой,  собственно,  и  не  было  еще.
 —  Ложь!  —  с  пылом  вскричала  Маргарита  Александровна,
подхватывая  на  лету  тарталетку.  —  Если  не  было,  так  и  стра¬
дания  еще  больше.  А  во-вторых,  как  это  не  было?  Вы  прожили
двадцать  полноценных  лет,  как  это  не  было  жизни?  А  как  уми¬
рать,  она  есть?  Но  простите  меня,  я  все  о  своей  боли.  Что  де¬
лать,  так  уж  мы  устроены:  когда  близкий  уходит,  от  него  все-
таки  остается  смерть,  поэтому  всегда  так  детализированы  и
полны  откровений  все  подобные  рассказы.
 Я  часто  думаю,  что  делает  нас  людьми?  —  с  тем  же  ожив¬
лением  продолжала  Маргарита  Александровна.  —  Боюсь,  что
мой  ответ  банален  до  чрезвычайности:  слово!  Пусть  хоть  не¬
высказанное,  пусть  в  самой  мысли,  но  слово!  То  самое  слово,
156

которое  было  вначале  и  которое  будет  в  конце.  Я  не  договорила
про  Веру  Федоровну,  я  видела  и  чувствовала,  как  жизнь  ухо¬
дила  из  нее  вместе  со  словом.  Сначала  остались  слившиеся  лю¬
бовные  пары  слов:  теплая  рука,  ты  устал,  иди  сюда,  потом
связи  распались,  пошли  одинокие  безнадежные  слова:  поле,  во¬
лосы,  боль,  —  но  вот  и  слов  не  стало,  одни  фонемы,  горестные
и  протяжные.  Нет,  она  не  стонала,  в  ней  жил  звук,  она  хотела
говорить,  чтобы  сказать  самое  важное  из  своего  понимания,  но
у  нее  не  получалось,  будто  из  слов  выпустили  воздух.  Вдруг
она  сказала  внятно:  «Лето»  —  и  больше  я  ничего  не  слышала,
вернее,  не  могла  понять.  Через  полтора  часа  ее  не  стало.  Я  не
только  истерзанной  душой  чувствовала,  я  глазами  видела,  как
жизнь  из  нее  уходила.  Это  кощунственное  сравнение,  но  лучшего
не  могу  подобрать.  Знаете,  как  это  было?  Как  гаснет  экран  те¬
левизора.  Изображение  светится  во  всю  ширь  экрана,  движутся
фигурки,  жизнь  кипит.  И  вот  некто  повернул  рычажок.  Изобра¬
жение  погасло,  но  что-то  там  еще  светится  внутри,  сгусток  света
уходит  в  середину,  фокусируется  и  наконец  обращается  в  яркую
точку,  вот  так  и  она  умирала,  последняя  немая  вспышка  жизни
на  лице  —  и  погасло.  Впрочем,  что  это  я  вам  объясняю,  вы  на
фронте  видели  больше  смертей...
 Иван  Данилович  все-таки  подхватил  рыбу  на  крючок  вилки
и  уже  дожевывал  ее  к  финалу  рассказа,  потому  и  отозвался
без  промедлений:
 —  Так  мы  без  агоний.  Из  нас  жизнь  мгновенно  уходила.
Мы  умирали  бессловесно.  Раз  —  и  лежит  молодой,  красивый  и
будто  живой.  И  писарь  уже  строчит:  погиб  героической  смертью.
Правда,  тогда  я  думал:  по-глупому.  Зато  теперь  знаю:  глупой
смерти  на  войне  быть  не  может,  ибо  смерть  и  есть  цель
войны.  А  вот  уцелел  по-глупому  —  это  вернее...  Однако,  по¬
мнится,  у  Володи  был  младший  брат,  он  заходил  на  минуту,
когда  мы...
 —  Дима,  Дмитрий,  —  без  промедления  отозвалась  Марга¬
рита  Александровна.  —  Я  тоже  ничего  не  знала,  в  больнице
была.  Дима  сразу,  в  тот  же  день,  побежал  в  военкомат.  До  сих
пор  его  не  брали,  всего  16  лет,  но  теперь  Дмитрий  настоял:  отец
погиб,  старший  брат  погиб,  так  я  за  них.  Его  взяли  в  армию,
но  тут  и  основная  война  кончилась,  слава  богу,  хоть  один  сын
останется  с  матерью.  Но  Дмитрий-таки  успел.  Попал  в  артил¬
лерию  —  самоходные  такие  пушки  —  и  погиб  во  время  япон¬
ской  войны  на  территории  Китая  под  Чаньчунем,  имеются  точ¬
ные  данные,  где  находится  его  могила,  однако  не  знаю,  как  там
сейчас...
 —  Не  может  быть?  —  с  жаром  воскликнул  Сухарев,  успев
при  этом  подумать,  что  только  так  и  должно  было  быть.
 34
 —  Извещение  о  его  гибели  шло  семнадцать  дней,  в  такой
дали  от  дома  он  погиб,  —  продолжала  Маргарита  Александров¬
157

на,  похоже,  она  не  слышала  восклицания  Сухарева,  а  может,
его  и  не  было,  так  как  оно  прозвучало  мысленно.  Зато  сам  Су¬
харев  слушал  Маргариту  Александровну,  прильнув  к  ее  словам.
 —  Трагический  удар  обрушился  на  эту  семью,  —  заключи¬
ла  Маргарита  Александровна.  —  Одна  я  осталась  от  всех  Кор¬
киных,  да  и  то  под  чужой  фамилией.
 —  «Лето»  ее  последнее  слово,  —  молвил  Сухарев,  уловив  в
рассказе  горестную  точку.  —  Вам  не  удалось  расшифровать?
 —  Я  не  искала  смысла,  —  отозвалась  она.
 Он  с  жаром  перебил:
 —  Вы  же  сами  сказали:  главное  слово  стоит  в  конце.  Когда
Володя  родился?
 —  Неужели?  Постойте,  постойте,  пятого  июля!  Он  родился
летом,  ее  первенец.  И  этим  словом  она...  Как  же  я  не  могла
сопоставить?  У  меня  всегда  так,  я  занята  своим  горем.  Не  пе¬
ребивайте,  —  она  подняла  руку,  предостерегая  его  от  лишних
слов,  —  я  знаю  лучше.  Это  второй  мой  грех,  я  мало  к  ней
ходила,  а  ведь  она  совсем  одна...  То,  что  я  просидела  у  ее  смерт¬
ного  изголовья,  ничего  не  значит,  это  было  нужно  мне  самой.
А  после  похорон  выяснилось,  что  она  завещала  мне  свою  сбер¬
книжку,  там  было  четыреста  рублей.  Я  долго  не  решалась  тро¬
гать  эти  деньги,  потом  накупила  книг.  Но  вы  совсем  не  упот¬
ребляете.  Как  я  испугалась,  когда  вы  вошли.
 —  А  я  подумал,  вы  броня...
 —  Что  вы,  я  скорлупа,  и  та  искрошенная  жизнью.  Но  что
же  я  все  о  себе?  Дела  давно  минувших  дней.  Давайте  к  вам
перейдем?
 —  Представить  личный  листок  по  учету  кадров?  —  Сухарев
натянуто  улыбнулся,  делая  вид,  будто  лезет  в  карман  пиджака.
 —  О  нет!  Не  терплю  прямолинейности  анкеты.  Просто  по¬
беседуем,  и  все  само  раскроется,  непроизвольно.  Если  бы  вы  не
пришли  ко  мне  и  я  встретила  вас  на  улице,  то  приняла  бы  вас
за  дипломата.  Однако  не  думаю,  что  вы  дипломат.
 —  Отчего  же?  —  обидчиво  возразил  Иван  Данилович.  —
Жизнь  научила  быть  дипломатом.
 —  Вы  в  гостях  и,  пожалуйста,  не  перебивайте,  я  сама  долж¬
на  определить  ваш  профиль.  И  анфас.
 —  Прикажете  повернуться?
 —  Так  я  и  думала:  вы  слишком  прямолинейны.  Шагаете  к
цели,  не  считаясь  с  затратами.
 —  Увольте.  Если  вы  не  запишете  в  мой  актив  расчетливость,
портрет  получится  смазанным.
 —  Любите  наговаривать  на  себя?  Так  и  запишем...
 Сухарев  любовался  игрой  ее  оживленного  лица,  чувствуя
необузданную  волну,  подкатывающуюся  к  горлу.  Уж  не  влюб¬
ляется  ли  он  в  нее  сызнова  с  прежней  мгновенностью?  Почему  бы
и  нет,  беспечально  отмахнулся  он,  продолжая  любоваться.  Вме¬
сте  с  ее  лицом  ожило  все  в  комнате.  Подоспевшее  солнце  бо¬
ковым  светом  пробилось  сквозь  окно  и  заиграло  на  стене.  Легко
 158

ему  сделалось,  давно  он  не  испытывал  подобной  легкости.  Надо
беречь  ее,  подумал  он,  она  столько  пережила.
 —  Все  же  мне  не  обойтись  без  анкетных  возгласов,  —  про¬
должала  она.  —  У  вас  двое:  мальчик  и  девочка?
 —  Одна.  И  даже  не  девочка,  а  уже  невеста.  Кончает  деся¬
тый  класс.  Маринка.  Мы  с  ней  дружно  живем...
 —  Марина  Ивановна,  это  прекрасно.  Но  живете  не  в  Москве?
Отчего  же?
 —  Обстоятельства  так  сложились,  осел  в  академгородке,  те¬
перь  уже  грех  сниматься.  Обо  мне  мы  еще  успеем.  —  Он  явно
не  договаривал  что-то,  и  Маргарита  Александровна  тотчас  по¬
чувствовала  это.  —  У  вас  не  сохранился  тот  альбом?  —  спросил
он  с  нетерпением.
 Маргарита  Александровна  задумчиво  сдавила  палец  губами,
пробежала  взглядом  по  комнате:
 —  Сейчас  соображу.  Где  бы  могло  быть?..  Верно,  в  тех  ящи¬
ках...
 Подумала  еще  и  принялась  копаться  в  тумбочке  под  книж¬
ными  полками,  пошарила  там  руками,  не  нашла,  недоуменно
переместилась,  выдернула  ящики  письменного  стола,  откинула
крышку  секретера,  снова  стала  на  колени,  распахнув  настежь
дверцы  и  обнажая  перед  Сухаревым  затаенные  подробности  своей
жизни:  коробки  с  лекарствами,  катушками,  пуговицами,  пуки  с
начатым  вязаньем,  мешочки  с  лоскутами,  старые  выкройки,  связ¬
ки  писем  и  прочие  отходы  нашего  бытия.
 Лицо  ее  запечалилось,  она  старалась  не  смотреть  на  Суха¬
рева  и  бормотала  с  нарочитой  бодростью:
 —  Ума  не  приложу,  я  же  видела  это  на  прошлой  неделе,
никак  руки  не  дойдут  до  генеральной  уборки,  тут  же  половину
надо  выбрасывать,  заросла  барахлом...  Ага,  вот  они!  —  и  об¬
легченно  вытащила  из  дальнего  угла  поблекший  голубой  альбом
и  широкую  резную  шкатулку.  Захлопнула  дверцы,  подала  аль¬
бом  Сухареву,  а  шкатулку  прижала  к  груди.  Подбородок  ее
вздрогнул.  —  Боже  мой,  —  прошептала  она,  и  в  глазах  ее  ро¬
дился  страх.  —  Я  все  забыла!  Это  ужасно,  забыла  так,  словно
этого  и  не  было  никогда.  Это  же  я  себя  забыла,  свою  боль,
подумать  только,  искала  и  все  напрягалась  вспомнить,  с  какой
фотографии  начинается  альбом,  так  и  не  вспомнила,  верите?
Боже,  если  ты  есть,  казни  меня,  четвертуй...  —  Негаданная  слеза
скатилась  по  ее  щеке,  она  поставила  шкатулку  на  стол,  смах¬
нула  слезинку  и  улыбнулась.  —  Видите,  как  меня  прошибло  от
собственной  недостойности.
 —  Я  понимаю  вас,  —  сказал  Сухарев,  подходя  к  ней.  —
Мы  остались  живы,  нам  надо  каждодневно  жить,  и  оттого  мы
плохо  помним  их,  разве  что  по  торжественно-принудительным
датам.
 Она  благодарно  глянула  на  него,  не  ответив.  Они  сели  на  ди¬
ван,  бережно  перелистывали  покоробленные  страницы  (Вера  Фе¬
доровна  ненароком  облила  кипятком,  пояснила  Маргарита  Алек¬
159

сандров-на),  но  что  могли  рассказать  старые  фотографии,  захва¬
танные  пальцами,  отошедшие  в  вечность:  лыжная  прогулка,
школьный  двор,  дома  за  шахматами,  солнце  на  турнике,  просто
лицо  с  виноватой  застенчивой  улыбкой,  сидя  за  письменным  сто¬
лом,  чешет  затылок,  и  подпись:  «Запорол!»  —  но  все  безвозврат¬
но,  все  пробито  пулей.
 На  одном  из  листов  он  увидел  засохшие  ромашки:
 —  Откуда  это,  интересно?  —  спросил  он.
 Маргарита  Александровна  ответила  безучастно:
 —  Из  Визендорфа.
 Сухарев  вскинул  брови:
 —  Откуда  вы  сказали?  Вы  там  были?  Неужто?
 Она  покачала  головой:
 —  Вы  же  видите,  какая  я.  Я  так  и  не  выбралась,  заботы,
суета...  А  Вера  Федоровна  взяла  да  поехала,  хотя  уже  совсем
слабо  видела  тогда.  Но  верно,  оттого  и  спешила.  Эта  деревушка
теперь  в  Польше,  называется  по-иному,  но  она  бесстрашно  пу¬
стилась  одна,  все  нашла  и  выведала.  Только  с  той  поры  ее  сле¬
пота  стала  прогрессировать.  Так  у  меня  появились  цветочки,  из
Володи  выросли.  Смотрите,  какая  я  богатая  наследница.
 И  раскрыла  шкатулку.  Сухарев  внутренне  ахнул:  цейсовский
бинокль,  финский  ноле  с  наборной  рукоятью,  старый  портсигар,
узелок  с  орденами,  серая  тетрадь  со  стихами  и  формулами  —
невозможно  было  поверить  в  то,  что  эти  вещи,  им  же  наугад
выхваченные  из  пробитого  пулей  фронтового  мешка,  могли  ког¬
да-либо  вернуться  к  нему  снова,  теперь  их  было  впору  называть
наглядными  экспонатами  памяти.
 —  Вот  и  все  наследство.  —  Она  снова  улыбнулась  виноватой
улыбкой.
 —  Сержант  Зазноба  ручку  нарезал,  —  с  усилием  выдавил
из  себя  Сухарев,  отводя  глаза  от  этой  улыбки.  —  Они  в  одной
могиле...
 —  Если  хотите,  возьмите  нож  себе.  И  портсигар.  Мне  они
без  надобности.  А  бинокль  иногда  на  стадион  беру.  —  Она  за¬
смеялась.  —  Поклонников  разглядываю.  Вот  и  вы  будете  щего¬
лять  портсигаром.
 —  Это  же  позор,  Маргарита  Александровна,  —  с  воскрес¬
шим  жаром  начал  Сухарев.  —  Неужели  мы  с  вами  вдвоем  да
не  сумеем  собраться?  Сколько  раз  я  проезжал  через  те  места
и  ни  разу  не  удосужился  выбрать  хотя  бы  день  для  Визендор¬
фа.  Но  вдвоем-то  мы  осилим  эту  неразрешимую  проблему.
По  рукам?
 Она  поднесла  ромашки  к  лицу,  протяжно  впитывая  их  угас¬
ший  запах:
 —  Я  не  верю,  что  это  возможно.  Что  это  даст  ему?  Живые
радуются,  что  погибли  не  они.  Умирают  всегда  другие...
 Сухарев  перебил  убежденно:
 —  Это  нужно  нам  самим.
 Маргарита  Александровна  задумалась,  продолжая  таить  ли¬
цо  в  ромашках:
 160

—  Нужно  ли?  Иногда  я  предаюсь  безудержным  размышле¬
ниям  о  том,  что  в  моей  жизни  так  и  не  состоялось  главной
премьеры,  оттого  мне  все  кажется,  будто  я  все  еще  девочка  с
голубыми  бантиками.  А  ведь  нерастраченность  чувств  может
обернуться  душевной  скудостью  —  и  сама  того  не  заметишь...
В  сущности,  я  лишилась  двух  неразгаданных  тайн,  и  оттого  са¬
ма  перестала  быть  тайной.  Ведь  могла  бы  быть  теперь  бабушкой,
доброй  и  мудрой,  со  своими  сказками  и  чудесами.  А  вместо
того  заделалась  старой  клячей,  ворчливой,  заезженной,  мало
коммуникабельной,  как  и  подобает  старой  кляче,  влачащейся  в
хомуте  суровой  действительности.  Иной  раз  утром  продираешь
глаза  и  доказываешь  себе:  надо  встать,  надо  встать,  надо,  на¬
до...  —  она  начала  говорить  раздумчиво  и  печально,  а  кончила
спокойно  и  даже  с  улыбкой,  без  внутреннего  озлобления,  даже
без  намека  на  него.
 Сухарев  слушал  ее  с  волнением,  думая  о  том,  что  он  не
обладает  такой  вот  житейской,  если  хотите,  мудростью,  ибо  ему
было  жутко  слушать  ее.  Нет,  она  необыкновенная  женщина,
утвердился  он  снова,  он  не  ошибся  в  своем  выборе  двадцать
пять  лет  назад.  Эта  мысль  помогла  Ивану  Даниловичу  пере¬
силить  себя,  он  улыбнулся  ответно  на  ее  последние  слова  и  за¬
ключил  пылко:
 —  Как  вам  не  стыдно?  Вы  клевещете  на  себя,  Маргарита
Александровна,  вы  же  еще  дай  боже,  как  говорится.  У  вас  по¬
клонников  целый  вагон,  я  уверен.
 —  И  маленькая  тележка,  —  живо  откликнулась  она.  —  По¬
клонники  есть,  но  где  мужчины?  Где,  я  вас  спрашиваю?
 Он  отозвался  в  тон:
 —  Я  тут!
 —  Про  вас-то  теперь  я  еще  не  могу  ничего  вывести,  —  разуда¬
ло  отвечала  она.  —  Но  современные  мужчины  поизносились,  это
точно,  поверьте,  я  знаю  предмет.  Они  научились  целоваться  друг
с  другом,  отпускают  длинные  волосы  и  ставят  главной  жизнен¬
ной  целью  захватить  власть  над  женщиной  —  есть  ли  что-нибудь
более  немужское?
 Иван  Данилович  мимолетно  обиделся  за  сильную  половину:
 —  Какая  самоуверенность!
 Маргарита  Александровна  вскочила  с  дивана  и  прокрутилась
перед  ним,  вскидывая  руки:
 —  Да  оттого,  что  я  вас  не  боюсь!  —  И  притопнула  золотым
тапочком.  —  Не  боюсь  вашего  брата!  Я  ведь  теперь  безженихо-
вая  невеста,  какова?  После  тридцати  это  стало  особенно  удоб¬
но,  —  и  снова  прокрутилась,  смеясь  на  ходу  и  как  бы  в  от¬
крытую  соблазняя  его,  а  ему  все  жутче  делалось  от  ее  слов.
 Продолжая  резвиться,  она  схватила  альбом  и  шкатулку,  сдви¬
гая  их  в  дальний  угол  дивана.  Альбом  встал  было  торчком,  из-
под  обложки  выпал  старый  солдатский  треугольник,  тупой  конец
которого  указывал  теперь  на  Ивана  Даниловича.
 —  От  Володи?  —  спросил  Сухарев,  не  догадываясь,  что  воп¬
рос  может  стать  роковым.
 П  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2
 161

—  Его  последняя  весточка,  —  тревожно  отвечала  Маргарита
Александровна,  принимая  письмо  в  руки,  но  не  раскрывая  его.  —
Оно  пришло  уже  после  вас  и  еще  несколько  месяцев  валялось
под  дверью  в  ожидании  меня.  В  сущности,  оно  опоздало  с  пер¬
вой  же  минуты,  ибо  шло  оттуда,  откуда  не  приходит  писем.
Но  ведь  дошло  же!  —  Она  с  удивлением  глянула  на  Сухарева.  —
Вот  и  теперь  вынырнуло,  не  пожелав  прятаться  под  корешком
забвения.  Я  долго  не  решалась  прочесть  его,  прочла  много  пос¬
ле.  И  в  этом  письме,  как  раз  в  ту  ночь...  он  писал  о  самом  важ¬
ном,  желая  предупредить  меня,  разгадать  тайну...  Но  зачем  это
я?  Кому  нужна  теперь  эта  наскальная  живопись  воспоминаний?
Что  вы  пригорюнились,  друг  мой?  Я  вас  заговорила.  А  каждое
слово  требует  своей  капли.  Мы  живы  и  вправе  продегустировать
каждую  секунду  нашей  жизни,  —  растревоженности  ее  снова  как
не  бывало,  она  вообще  умела  удивительно  быстро,  почти  мгно¬
венно  перемениваться,  и  Сухарев  никаким  способом  не  мог  усле¬
дить  за  поворотами  и  перескоками  ее  настроения,  чтобы  утвер¬
диться  в  их  истинной  причине  и  сущности.  Она  вообще  прогля¬
дывалась  вперед  всего  на  мгновение.
 35
 И  снова  они  сидят  за  столом,  но  он  уже  не  разделяет  их.
Но  ведь  и  стол  сделался  иным:  равнодушная  хрустальная  ладья
уплыла  в  далекую  неведомую  гавань,  не  смея  присутствовать
при  хлебосольном  пиршестве  памяти.
 —  За  что  же?  —  сказала  Маргарита  Александровна,  подни¬
мая  свою  долю.
 —  За  нашего  Володю,  —  ответил  он.  —  Еще  раз  и  сначала.
 —  Он  всегда  будет  нашим,  правда?  —  доверчиво  сказала
она  и  пригубила  самую  малость,  а  после  хватила  до  дна.
 —  Отныне  тем  более,  —  подтвердил  Сухарев,  утверждаясь  в
силе  мужского  авторитета.  —  Нам  не  придется  делить  его,  у
каждого  из  нас  он  свой.  Вот  вы  про  последнее  письмо...  Может,
это  то  самое,  которое  он  через  меня  отправлял?
 —  Как  я  виновата  перед  ним!  —  воскликнула  Маргарита
Александровна,  пропуская  его  слова.  —  И  сколь  благодарна  вам
за  то,  что  вы  воскресили  во  мне  это  чувство  вины.
 —  Могу  ответить  вам  только  тем  же...
 Они  винились  друг  перед  другом,  и  обоим  было  приятно  чув¬
ствовать,  как  они  становятся  от  этого  чище  и  великодушнее.
 —  Я  знаю,  вы  мой  единомышленник,  —  продолжала  Марга¬
рита  Александровна.  —  Дайте  я  порадуюсь  хоть  вашей  радо¬
стью.  У  вас  интересная  работа?  Вы  приехали  теперь  из  Мюнхена?
Что  вы  там  делали?
 —  Сидел  в  архиве.  Разыскивал  материалы  по  предвоенным
и  военным  годам.  Попутно  нашел  одного  хорошего  человека,  ко¬
торому  грозило  забвение.  —  Иван  Данилович  хотел  было  рас¬
сказать  о  Поле  Дешане,  но  вовремя  спохватился:  что  ей  Дешан?
162

Он  и  сам  забудет  о  нем  назавтра,  едва  передав  копии  протоколов
по  назначению.
 Маргарита  Александровна  все  же  зацепилась  за  его  послед¬
ние  слова.
 —  Вот  оно  что!  —  сказала  она.  —  Этим  вы  и  занимаетесь?
Добиваете  недобитых?
 Сухарев  отвечал  обстоятельно:
 —  Специализируюсь  на  новейшей  истории.  Сначала  занимал¬
ся  военными  преступниками  и  их  зверствами,  потом  решил  по¬
смотреть:  а  что  там,  на  обратной  стороне  медали?
 —  Кто  такой  Шумахер,  с  чем  его  кушают?  —  беспечно  во¬
прошала  она,  кладя  на  язык  кусок  осетрины.
 Он  на  минуту  собрался  с  мыслями  —  и  решился:
 —  Рядовой  трйста  пятнадцатого  немецкого  пехотного  полка
Отто  Шумахер  из  фольксштурма,  который  сидел  в  каменном
сарае  за  пулеметом  и  убил  Володю.  Установлено  почти  доку¬
ментально.
 В  ее  расширившихся  глазах  возник  страх:
 —  Как?  Вы  видели  его  в  лицо?  Что  же  вы  сделали  с  ним?
 —  Что  можно  сделать  с  солдатом?  Нет,  я  не  видел  его,  по¬
том  и  искать  перестал.  Ни  минуты  не  сомневаюсь:  если  бы
победил  фашизм,  то  не  стало  бы  пощады  ни  одному  русскому
стрелку  или  пулеметчику.  Но  мы  не  могли  пойти  таким  путем,
даже  победив.  Уничтожать  уничтожателей?  Начинать  новое  то¬
тальное  побоище?  Подобная  цепная  реакция  может  закончиться
лишь  тогда,  когда  на  земле  останется  последний  —  и  един¬
ственный  —  уничтожатель,  которого  уже  некому  будет  уничто¬
жать.  Году  в  сорок  восьмом  я  встретил  в  Тюрингии  немецкого
пастора.  Тот  говорил  прихожанам:  нам  нужна  не  месть,  но  по¬
каяние.  И  Отто  Шумахер  был  приговорен  мною  к  покаянию,
разыгрывал  я  такие  сценки  под  общим  названием  «Визендорф-
ский  процесс».
 —  Значит,  и  вам  Визендорф  запал  в  память?  —  задумчиво
перебила  она.  —  Шестеренки  наших  воспоминаний  начинают
сцепляться...
 —  У  каждого  солдата  своя  незабываемая  низина  и  высота,  —
отвечал  Иван  Данилович  с  некоторой  уклончивостью.  —  Меня
Визендорф  интересовал  в  более  общем  плане:  кто  должен  отве¬
тить  за  смерть  человека  на  войне?  Отто  Шумахер  не  виноват,
так  кто  же?  Я  вам  потом  могу  почитать  из  этого  процесса...
 —  Пожалуй,  вы  правы,  —  задумчиво  сказала  она.  —  Я  тоже
не  смогла  бы  видеть  этого  Отто:  мое  любопытство  слишком  ще¬
петильно  для  этого.  Сейчас  я  хотела  с  вашей  помощью...
 Маргарита  Александровна  с  готовностью  распахивала  зако¬
ванные  двери  своего  прошлого,  предлагая  войти  туда  чужеземцу,
чтобы  щедро  одарить  его  болью  и  радостью,  хранящейся  за  теми
дверьми.
 —  Я  расскажу  такое,  о  чем  сама  забыла.  Однажды  они  по¬
шли  в  разведку.  Задача  была:  взять  «языка»,  так  как  вскоре
П* 	163

намечалось  очередное  братоубийственное  наступление.  Разумеет¬
ся,  я  ничего  не  знала.  Просто  Володя  внезапно  прибежал  ко  мне,
когда  я  была  на  дежурстве,  и  объявил,  что  он  на  минуту,  ибо
его  посылают  в  тыл.  Я  под  тылом  понимала  одно:  место,  куда
мы  отправляли  раненых.  Мне  и  в  голову  явиться  не  могло,  что
он  идет  не  в  наш  тыл.  Все  же  я  бдительно  спросила:  зачем  его
посылают?  Он  ответил  смешно:  «За  спичками».  Пока  я  сообра¬
жала,  он  рассмеялся  и  добавил:  «Так  у  нас  пехоту  называют,
еду  за  пополнением,  послезавтра  вернусь».  И  убежал.  Я  пове¬
рила,  представляете,  как  мы  жаждем  верить  в  собственные  ми¬
фы!  Так  бы  и  проживала  безмятежно  до  их  возвращения,  но
тут  письмо.  Пишет  Володина  соседка  по  квартире.  Оказывается,
Вера  Федоровна  поранила  на  заводе  руку,  так,  ерунда,  железка
попала,  но  она  на  бюллетене  и  не  может  сама  писать  в  течение
двух  недель,  пока  не  заживет  рука,  а  так  все  хорошо,  отдыхаю,
мол,  дома,  карточки  отоварила  и  обо  всем  этом  надо  осторожно
рассказать  Володе,  чтобы  он  не  волновался,  почему  от  матери
писем  нет.  Я  побежала  в  полк,  хотя  Володя  запретил  мне  де¬
лать  это.  Словом,  тут  все  и  раскрылось.
 «Где  он?»  —  спрашиваю  с  порога.
 Приятель-штабист  отвечает:
 «На  задании».
 «Он  же  в  тыл  поехал?»
 Тот  смеется:
 «Конечно,  в  тыл.  Только  в  тот  тыл  не  на  чем  ехать».
Я  была  потрясена,  так  и  бухнулась  на  лавку.
 «Он  же  сказал  мне,  что  за  спичками  поехал».
 «Совершенно  верно,  только  не  за  нашими,  а  за  немецкими.
Хоть  одну  «спичку»,  иначе  кровь  из  носа.  Пошло  двенадцать
человек,  так  что  дотащат».
 «Их  же  третий  день  нет.  Он  мне  сказал,  что  послезавтра
вернется».
 «А  вам  все  мужчины  говорят  правду?  Учтите,  Коркин  вам
почти  не  соврал,  вполне  порядочный  кавалер».
 Я  сама  не  своя:
 «Скажите,  это  опасно?  Умоляю  вас!»
 «Пардон,  товарищ  сержант  медицинской  службы.  Вы  мо¬
жете  мне  дать  гарантию,  что  в  наш  блиндаж,  где  сидим  мы
с  вами,  через  три  секунды  не  прилетит  снаряд?  Разница  лишь
в  том,  что  там,  где  они,  падают  наши  снаряды».
 «Что  же  мне  делать?»
 «Не  горюй,  красавица.  Приходи  завтра,  они  вернутся.  А  ес¬
ли  что,  на  войне  незаменимых  нет».
 Что  я  пережила  в  оставшиеся  полтора  дня,  того  не  пере¬
дать  словами.  Вам  это  интересно,  я  вас  не  заговорила?
 Внимание  Сухарева  нарастало  по  восходящей  кривой.  Сна¬
чала  он  машинально  поигрывал  зажигалкой,  слушая  как  бы
из  вежливости  повесть  вполне  дежурную,  но  вдруг  увлекся  этим
незамысловатым  повествованием,  отложил  зажигалку,  но  даже
164

не  заметил  этого,  подался  вперед,  выставив  носок  левой  ноги,
прикрытой  безразмерной  фланелью,  постепенно  уже  привыка¬
ющей  к  непрошеной  ноге.  По  лицу  Ивана  Даниловича  начали
пробегать  сполохи  той  давней  поры.
 Вопрос  Маргариты  Александровны  застал  бы  его  врасплох,
если  бы  наш  герой  не  был  находчив  от  природы.
 —  Я  вам  не  наскучила?  —  повторила  она,  чувствуя  задум¬
чивую  сосредоточенность  собеседника.
 Сухарев  облегченно  засмеялся,  скидывая  оцепенение.
 —  Как  можно,  Маргарита  Александровна?  Мне  даже  почу¬
дилось:  не  обо  мне  ли  вы  рассказываете?
 —  Вы  и  были  тем  штабистом,  с  которым  я  столь  нелепо
говорила?  Нет!  Тот  был...
 —  Увы,  не  я...  В  этот  раз  почти  наверняка.  Зато  догады¬
ваюсь,  кого  вы  так  лихо  изобразили...
 —  Такой  уж  нынче  день,  скачем  галопом  по  собственной
памяти.  Как  вы-думаете:  у  памяти  могут  быть  перегрузки?
 —  Вряд  ли.  Память  способна  выдержать  все,  хотя  о  многом
мы  предпочитаем  забыть.
 Маргарита  Александровна  сделала  вилкой  решительный
крест  на  скатерти.
 —  А  может  быть,  как  раз  забвение  и  возникает  от  перегру¬
зок  памяти?  —  спросила  она,  обращаясь  в  пространство.  —
Так  и  я.  Для  меня  воспоминания  об  этих  днях  одни  из  самых
тягостных.  Как  я  ждала,  у  меня  руки  тряслись,  а  ведь  мне
перевязки  делать.  Даже  во  сне  металась,  не  в  силах  освобо¬
диться  от  пут  ожидания.  Наконец  он  явился,  как  всегда  не¬
ожиданно  и  в  самую  неподходящую  минуту,  я  как  раз  делала
перевязку  головы  тяжелораненому.  Он  показался  в  дверях  па¬
латы.  Я  цыкнула  на  него,  и  он  исчез.  У  меня  обмякли  ноги  и
руки,  бинт  выпал  из  рук  и  размотался  по  полу  —  белая  до¬
рожка  моей  судьбы  в  пятнах  крови.
 36
 —  Где  ты  пропадал?  Доложи.
 —  Докладываю.  Легкая  лесная  прогулка,  стреляли  дичь,
кормились  ягодами,  я  привез  тебе  страусовое  перо...
 —  Не  фиглярничай.  Мы  же  договорились  с  тобой:  говорить
только  правду,  быть  верными  только  правде.
 —  Был  верен,  буду  верен.  Клянусь  в  том  собственной  ма¬
терью  и  своим  сыном,  следовательно,  собой  и  тобой.
 —  Ах  так!  Тогда  я  повторяю:  где  ты  был?
 —  Я  же  тебе  говорил:  путешествовал  в  тыл  за  «спичками».
 —  Я  все  знаю,  ты  был  в  разведке,  вы  ходили  за  <языком».
 —  Ну  и  что  же,  ходил  и  вернулся,  я  сказал  тебе  всю  прав¬
ду,  сто  двадцать  процентов  правды,  но  фигурально.  Не  моя  вина
в  том,  что  ты  поняла  меня  превратно.
 —  А  про  «спички»?  Это  тоже  фигурально?
 165

— 	«Спичка»  уже  начала  говорить  —  и  вполне  натурально.
А  мы  вернулись  счастливые,  но  небритые.  И  голодные.
 —  Ой,  и  я  тебе  до  сих  пор  не  предложила.  У  меня  же  сто¬
ит  целая  банка  тушенки...
 —  Я  уже  насытился.  Нам  выдали  паек  за  все  дни  отсут¬
ствия.  Майор  преподнес  по  чарке,  впрочем,  из  наших  же  по¬
ставок...
 (Обычно  я  начинаю  вспоминать  от  этой  строки,  опустив  тя¬
гостную  предысторию,  и  дальше  вплоть  до  разлуки,  чтобы
с  последним  поцелуем  поставить  точку  и  начать  все  сначала.
Пластинка  не  такая  уж  долгоиграющая,  но  ничего  не  стоит
запустить  ее  опять,  хотя  с  каждым  новым  проигрыванием  звук
стирается  и  слабеет;  если  сравнить  два  соседних  кружения
пластинки,  это  вроде  бы  совсем  неощутимо,  но  если  взять  два
кружения  с  интервалом  в  несколько  лет,  разница  в  звуке  ока¬
жется  едва  ли  не  безутешной,  с  провалами  голосов  и  фраз,  то¬
гда  на  помощь  слуховым  воспоминаниям  приходят  жесты,  за¬
пахи,  память  глаз  и  память  кожи,  в  зависимости  от  настрое¬
ния  реанимация  прошлого  может  удаться  самым  нежданным
образом,  и  заигранная  пластинка  обретет  вполне  современную
звучность,  становясь  стереофоничной,  и  ты  оказываешься  в  са¬
мом  центре  звука.)
 (Но  ведь  и  тягостная  предыстория  с  каждым  годом  стано¬
вится  все  более  сладостной  —  отчего  же  так?)
 —  Ты  не  представляешь,  как  я  тебя  ждала.
 —  И  не  хочу  представлять.  Покажи  в  натуре.
 —  Не  покажу.  Пока  мы  не  договоримся  на  будущее:  не  та¬
ить  друг  от  друга  ничего-ничего.  Абсолютное  доверие.  Полная
распахнутость  души.  Если  бы  ты  мне  сказал  сам,  я  бы¬
ла  бы  спокойной,  уверяю  тебя.  А  коль  ты  скрыл  и  я  узна¬
ла  случайно,  значит,  это  более  чем  опасно.  Обещаешь  мне?  Кля¬
нись.
 —  Клянусь  созвездием  Золотого  Тельца  и  теорией  относи¬
тельности.  Клянусь  законом  Бойля  —  Мариотта  и  Гей-Люссака,
что  буду  всегда  прямолинейным  как  луч  света,  а  если  меня  по¬
грузят  в  инородную  среду,  я  обязуюсь  вытеснить  из  нее  ровно
столько,  сколько  вытеснял  до  этого.  «Эврика!»  —  вскричал
Архимед  и  голым  помчался  по  Парфенонштрассе.
 —  Что  с  тобой  происходит?  Ты  нынче  какой-то  не  такой.
 —  Нечто  о  пользе  лесных  прогулок  и  собирании  ягод,  не¬
пременно  составлю  такой  реферат.  Ты  не  спешишь  на  дежур¬
ство?
 —  Я  подменилась  с  Тамарой  на  три  часа.  Но  могу  и
больше.
 — 	А  как  у  тебя  с  отпуском?  Отпуск  ты  можешь  получить?
 —  Не  думала  об  этом.  Однако  вряд  ли.
 — 	Тогда  наводящий  вопрос:  сколько  времени  нужно  тебе
для  счастья?
 —  Ровно  столько,  сколько  ты  будешь  со  мной,  ну  хоть  до
завтрашнего  утра.
 166

—  Мне  требуется  гораздо  больше.  Сорок  восемь  часов  —
и  ни  минутой  меньше.  Вот  что  мне  нужно  для  счастья.
 —  Кто  же  даст  тебе  такой  шикарный  отпуск,  ведь  кругом
война  идет?
 —  Уже  дали,  представь  себе.  Майор  сказал:  отдыхайте  со¬
рок  восемь  часов,  шагом  марш.  Я  сделал  поворот  кругом  —  и
к  тебе.
 —  Сколько  прошло?
 —  Ни  одной  минуточки.  Сорок  восемь  часов  чистого  време¬
ни,  дорога  туда  и  обратно  не  засчитывается.
 —  Какое  счастье!  Ты  решил,  как  распорядишься  своим
необъятным  богатством?
 —  Я  открою  закон.  Правда,  они  не  открываются  по  зака¬
зу,  но  я  попробую.  Во  всяком  случае,  хоть  посчитаю,  тетрадку
захватил.
 —  А  как  же  я?  Мне  отведена  хоть  самая  малость  в  этих
сорока  восьми  часах?
 —  Они  все  твои.  Я  буду  открывать  закон  на  фоне  тебя.
 —  Интересно,  сколько  законов  ты  хотел  бы  открыть  для
полного  счастья?
 —  Один.  Всего  один  закон.  У  каждого  порядочного  ученого
есть  по  одному  закону,  этого  вполне  хватает  для  бессмертия.
Большего  не  требуется.  Если  уж  особенно  повезет,  то  было  бы
неплохо  после  закона  создать  теорию.  Но  я  мечтаю  лишь  о  за¬
коне.
 —  Как  он  называется?
 —  Закон  свободы  и  гармонии,  закон  ответственности  и  ме¬
ры,  закон  творчества  и  добра,  закон  движения  и  состояния,  за¬
кон  правды  и  устойчивости.
 —  Но  это  же  много  законов,  целый  мешок,  никто  не  запо¬
мнит  такого  длинного-предлинного  названия.
 —  Это  один  закон,  но  зато  обширный,  почти  глобальный.
Если  бы  я  заранее  мог  знать,  как  он  называется,  мне  не  при¬
шлось  бы  фантазировать.  В  общем,  это  что-то  об  устойчивости
и  ее  состояниях.
 —  Как  смешно  ты  всегда  стоял  у  доски.  Руки  и  ноги  все
время  в  движении,  будто  ты  пританцовываешь  перед  самим  со¬
бой.  И  писал  на  доске  стремглав,  словно  не  думая,  крошки  ме¬
ла  так  и  сыпались.  Пишешь  свои  формулы  и  пританцовываешь
в  такт.  Ужасно  смешно.
 —  А  что?  В  каждой  формуле  имеется  внутренний  ритм,
стоит  лишь  постичь  его.
 —  Ты  знаешь,  как  тебя  дразнили  в  школе?
 —  Товарищ  старший  лейтенант,  да?
 —  Придумал.  Тебя  дразнили  Вол.
 —  Прекрасно.  Кажется,  я  что-то  вспоминаю,  хотя  это  было
в  другом  измерении.  Следовательно,  название  закона  мы  уже
имеем:  закон  Вола!
 —  Потом  у  нас  пойдут  дети,  много  детей,  г  мы  будем  звать
тебя  отец  Влад.
 167

—  И  наконец,  я  стану  согласно  программе  минимум  вели¬
ким  ученым.  Вступлю  в  академию  и  меня  нарекут  дед  Волод.
Молодые  будут  говорить:  смотрите,  Волод  садится  в  машину.
Волод  сказал,  что  это  не  пройдет.  Волод  улыбнулся...
 —  Какая  я  ленивая  и  неблагодарная,  даже  не  спросила,
как  прошел  ваш  поход  за  немецкими  «спичками».  Впрочем,  все
хорошо,  я  знаю,  коль  ты  заработал  такую  долгую  награду.
Майору  ты  доложил,  теперь  доложи  мне.
 —  О  чем  разговор?  Вернулись  все  одиннадцать  человек,  жи¬
вы  и  здоровы.
 —  Одиннадцать?  Я  думала,  вас  пошло  туда  двенадцать?
Может,  я  ошибаюсь?
 —  А  где  мы  были,  ты  это  знаешь?  Это  война,  понимаешь,
война!  Это  тебе  не  у  доски  танцевать.  Тут  совершается  челове¬
ческая  убыль.  Степень  устойчивости  на  войне  равна  нулю,  ты
можешь  понять?  Это  закон  войны,  абсолютный  и  непререкае¬
мый,  будь  он  проклят.
 —  Успокойся,  прошу  тебя.  Я  не  хотела  тебя  тревожить.  По¬
гиб  твой  боевой  товарищ,  я  понимаю,  прости  меня.
 —  Ладно,  все  прошло.  Нам  осталось  сорок  семь  с  половиной
часов,  целое  богатство,  не  будем  растрачивать  его  на  бесплод¬
ные  дискуссии.
 —  Я  скоро  пойду  за  ужином.  Твой  котелок  по  тебе  явно  со¬
скучился.
 —  И  разрешишь  мне  принять  сто  граммов?
 —  Смотря  за  что.
 —  За  маленького  Влада  и  за  тебя.
 —  Тогда  получится  два  раза  по  сто.
 —  Ия  приму  их,  несмотря  ни  на  что.  Особенно  за  тебя.
Женщина  и  война  —  это  самое  противоестественное,  что  может
быть.  Даже  в  медсанбате.  Особенно  в  медсанбате.  Я  знаю,  как
тебе  трудно.  Медсанбат  —  это  выворотка  войны.  Сюда  стекает¬
ся  вся  ее  бракованная  продукция:  рваные  ткани,  кровь,  про¬
ломленные  черепа,  битая  кость,  молотые  зубы...
 —  Я  уже  претерпелась.  По-моему,  ты  не  прав,  это  же  ране¬
ные.  Они  беспомощны  как  дети.  Они  требуют  сострадания  и  ну¬
ждаются  в  нем.  Тут  необходимы  именно  женские  руки,  женский
голос,  они  тотчас  затихают  от  моего  голоса,  не  только  моего,
я  не  раз  это  видела  и  слышала.  И  вообще,  раненый  —  это  уже
не  солдат,  он  не  подлежит  законам  войны.  Он  просто  человек,
нуждающийся  в  помощи  и  сострадании.
 —  Ты  так  считаешь?
 —  Так,  а  что?
 —  Ничего,  просто  так.  У  тебя  целая  философия,  но  она
твоя.  Не  хочу  быть  раненым.
 —  Я  тоже  не  хочу  про  тебя.  Но  мы  ведь  на  войне,  и  я
уже  внутренне  приготовилась  к  твоей  ране.
 —  Осталось  мне  внутренне  приготовиться  к  твоим  бинтам.
Впрочем,  я  готов.
 168

—  Я  для  тебя  отложила  самые  мягкие.
 —  Твои  бинты  будут  обнимать  меня,  да?  Всего,  всего.  Хо¬
чу  весь  быть  в  твоих  бинтах.  Хотя  это  не  эстетично.  Зна¬
ешь,  о  чем  я  сейчас  подумал?  Что  является  альтернативой
войны?
 —  Разреши  подумать,  сразу  и  не  сообразишь.  Ну  что?  Мир?
 —  Родильный  дом.
 —  Ты  хочешь  открыть  закон  родильного  дома?
 —  По-моему,  я  уже  открыл  его  с  твоей  помощью.  Вот  и  от¬
правляйся  туда,  тебе  там  самое  место.
 —  Милый,  что  тебя  гложет?  Расскажи  мне,  я  уже  сама
чувствую  твой  груз,  но  не  знаю,  с  какой  стороны  облегчить  его.
Подскажи  мне.
 —  Нет  у  меня  груза  и  быть  не  должно.  Меня  от  всякого
груза  война  защищает.  И  не  надо  об  этом,  прошу  тебя.  Тебе
нельзя  волноваться.  Просто  я  недоспал  в  лесу,  по  ночам  уже
было  прохладно,  это  же  октябрь...  И  не  надо  гадать,  что  было
бы,  если  бы...  Чисто  женское  занятие.
 —  Я  найду  другое  занятие,  еще  более  женское,  хочешь?
Но  прежде  я  должна  тебя  спросить.
 —  Глобальный  вопрос?
 —  Почти.
 —  Я  готов.
 —  Если  можно  было  бы  избрать  лишь  одно  человеческое
качество,  что  бы  ты  выбрал?
 —  Сосредоточенность.
 —  Даже  несмотря  на  меня?
 —  Наоборот,  благодаря.  Ничто  не  мешало  бы  мне  сосредо¬
точиться  на  тебе.
 —  И  еще.  Там,  в  лесу,  ты  меня  вспоминал?
 —  Честно?
 —  Мы  же  договорились.
 —  Нет.  Не  вспоминал.  Я  дал  себе  такой  приказ:  не  вспо¬
минать.  Это  могло  бы  помешать  делу.  Я  не  имел  на  это  права.
 —  Спасибо  тебе.
 —  За  что  же?
 —  За  тебя  самого.  Мы  с  тобой  сегодня  такие  мудрые,  слов¬
но  заглянули  через  какую-то  грань.  Сколько  часов  нам  еще
осталось?
 ...Что  же  ты  не  отвечаешь?  Мне  пора  за  ужином,  подай
котелок...  Ой,  заснул.  Спи,  милый,  война  продолжается,  ты  за¬
работал  небольшой  отпуск,  отдохни,  забудь  обо  всем...
 37
 Это  было  как  накат  волны,  захлестывающий,  втягивающий.
Кажется,  будто  ты  плывешь  к  берегу,  а  волны  относят  тебя
все  дальше  в  море.  Тонкая  кромка  берега  есть  твое  настоящее,
а  море  за  спиной  необъятно,  как  прошлое,  и  ему  ничего  не  стоит
всосать  в  себя  всего  тебя  без  остатка.
 169

Но  Сухарев  уже  выгреб  и  лежал,  разомлев  на  песке,  облас¬
канный  лучами  солнца  и  взглядами  сопляжниц.
 — 	Простите,  когда  это  было?  Не  в  октябре  ли?  —  лениво
спрашивал  Иван  Данилович,  пристраивая  стакан  с  янтарным
напитком  возле  губ.
 Маргарите  Александровне  вспоминать  не  пришлось,  однак
у  нее  имелись  свои  координаты  времени.
 —  Осенью  сорок  четвертого  в  Польше.  Сейчас  скажу  еще
точнее:  во  второй  половине  октября.  Через  две  недели  я  уеха¬
ла  в  Москву.
 — 	Люблянская  пуща,  да?  —  продолжал  допытываться  Су¬
харев,  уютно  расположившись  в  кресле  и  окружив  себя  краси¬
выми  приборами  потребления,  как-то:  нож  с  плоским  блестя¬
щим  лезвием,  столь  же  блестящая  вилка,  неспособная  даже  на
уколы  совести,  хрустальная  рюмка,  тонкобедрая  и  переливаю¬
щаяся,  округлые  линии  тарелок  с  томным  рисунком  по  кайме
и  что-то  там  еще,  примкнувшее  из  Люблянской  пущи,  нечтэ
вроде  мятого  закопченного  котелка,  неохотно  выплывающего
на  поверхность  памяти.
 —  С  фронтовой  географией  у  меня  всегда  было  туго.  Но  ка¬
кой-то  лес  там  имелся,  это  точно,  —  тут  Маргарита  Александ¬
ровна  Вольская  впервые  вроде  бы  удивилась,  словно  споткну¬
лась  на  ровном  месте,  зацепившись  за  собственный  звук.  —  По¬
стойте,  постойте,  Иван  Данилович,  почему  вы  так  настойчиво
спрашиваете  именно  об  этом  эпизоде.
 —  Я?  Настойчиво?  —  Сухарев  грузно  поднялся,  выгреб
к  окну,  заполнив  собой  его  правую  половину.  —  Потому  что  я
тоже  ходил  в  эту  разведку,  —  сказал  он  в  окно,  очерчивающее
каменный  прямоугольник  сырого  неба.
 —  Вместе  с  Володей?  —  спросила  она  тихо.
 —  Он  был  командиром  группы,  я  его  заместителем.  Вы  ни¬
чего  не  забыли,  мы  ходили  пять  дней.  —  Его  совиный  профиль
на  фоне  окна  казался  продолжением  давней  мысли,  которая
долго  не  давалась  в  руки,  а  потом  пришла  сама,  без  предупреж¬
дения.  Маргарита  Александровна  подошла  и  стала  рядом  с  ним,
не  касаясь  его.  Они  заняли  всю  ширину  окна,  родные  камни
простирались  и  громоздились  до  самого  горизонта  —  а  что  там,
за  теми  камнями?
 —  Странный  день,  —  сказала  она,  упрямо  глядя  перед  со¬
бой.  —  Мы  узнаем  новое  о  том,  что  было  с  нами  самими.  Это
оттого  лишь,  что  нам  все  недосуг  выслушать  другого,  мы  погру¬
жены  в  себя.  Но  позвольте,  вы  же  капитан,  а  он  младше  вас
по  званию  —  и  командир  группы?
 —  Тогда  и  я  был  старшим  лейтенантом,  просто  Володя  не
успел  дослужиться...  А  я  недавно  прибыл  в  часть  после  очо
редкого  госпиталя,  был  новичком  в  этом  полку.  Меня  вообще
не  хотели  посылать,  но  Коркин  настоял.  Мы  звали  его  Старшой,
это  было  вроде  клички.
 —  Как  же  проходила  ваша  разведка?  Наконец-то  я  узнаю
170

что  там  было.  —  Маргарита  Александровна  вернулась  к  столу
за  стаканом.  —  Идите  сюда,  там  зябко.
 —  Разве  Володя  вам  не  рассказывал?  Он  вас  берег,  пони¬
маю.  Разведка  была  успешной,  мы  обнаружили  в  лесу  немец¬
кий  штаб,  захватили  важную  шишку.  Нам  дали  по  ордену,  Во¬
лоде  и  мне.
 —  А  сорок  восемь  часов?  Ведь  это  тоже  награда.
 —  В  самом  деле  —  было  сорок  восемь  часов,  совсем  из  го¬
ловы  выскочило.
 —  Как  же  вы  распорядились  этим  наградным  временем?  —
Маргарита  Александровна  подняла  стакан.  —  У  меня  есть  тост:
за  ваши  сорок  восемь  часов  жизни.
 —  Там,  в  лесу,  на  фольварке  я  случайно  схватил  две  рус¬
ские  книжки,  одна  из  них  под  волнующим  названием  «Белла¬
донна».  Оказалось,  что  это  бульварный  роман,  я  проглотил  его
взахлеб,  за  три  года  это  была  первая  прочитанная  мною  книга,
сейчас  ни  словечка  из  нее  не  помню.  Потом  что-то  писал...
 —  Значит,  больше  ничего  не  было?  —  теперь  она  сама  ко¬
палась  в  его  прошлом,  пытаясь  цепкими  когтями  выцарапать
неведомое  ей  признание.
 —  Уверяю  вас,  —  отвечал  Иван  Данилович  на  уютном  бе¬
регу,  забрызганном  морем.
 — 	Почему  же  он  не  сказал  мне  об  ордене?
 Сухарев  твердо  смотрел  ей  в  глаза,  выбирая  между  истиной
и  мужской  дружбой.  Наконец  он  узрел  компромисс:
 — 	Вы  же  сами  говорили,  что  уехали  через  две  недели.
А  награждение  пришло  спустя  полтора  месяца.  Он  мог  лишь
написать.
 — 	Ведь  он  писал  почти  через  день...  Что-то  там  у  вас  бы¬
ло,  я  как  женщина  чувствую.  Володя  тогда  пришел  ко  мне
взвинченный,  непоседливый,  даже  накричал  на  меня,  чего  ни¬
когда  не  случалось.
 — 	Понимаю:  вы  хотели  бы,  чтобы  мужчины  приходили
к  вам  из  боя,  распустив  голубые  крылышки  и  держа  в  руках
гладиолусы?  Так  может  один  Бельмондо.
 38
 Родионов  больше  не  стонал.  Его  положили  под  старой  зам¬
шелой  елью,  а  внизу  барахтался  ручей.  Он  закрыл  глаза,  за¬
тих  —  не  видел  ни  нас,  ни  серого  неба,  густо  просвечивающего
среди  деревьев.  Впрочем,  нам  тоже  было  плевать  на  эту  лесную
красоту,  все  мы  находились  при  последнем  издыхании,  не  хуже
Родионова.
 Я  сразу  повалился  на  траву,  как  только  Старшой  скомандо¬
вал  привал.  Утром  я  уже  стоял  на  часах  и  можно  было  рас¬
считывать,  что  Старшой  не  сразу  погонит  меня  разводить  по¬
сты  —  только  лежать,  лежать  и  ни  о  чем  не  думать,  что  с  на¬
ми  будет  и  что  уже  было.
 «Если  выберусь  отсюда,  —  думал  я,  —  обязательно  запишу
171

все  это  на  листах,  чтобы  по  горячим  следам,  без  поправок...
запишу  и  сохраню...»
 Немец  брезгливо  присел  на  пенек.  Сержант  Зазноба  бди¬
тельно  поглядывал  за  ним.  Это  был  обер-лейтенант,  теперь  уже
бывший,  тучный,  страдающий  одышкой,  он  и  идти  сначала  не
хотел,  но  мы  его  уговорили.  Конечно,  лучше  было  бы  заполу¬
чить  сухопарого  немца  с  крепкими  ногами,  но  в  темноте  выби¬
рать  не  приходилось,  мы  и  тем  были  довольны,  хотя  как  раз
из-за  него  и  приключилось  все  с  Родионовым.  И  все  теперь  ви¬
село  на  волоске.
 Родионова  несли  по  очереди.  Осколки  гранаты  разорвали
ему  живот,  и  было  просто  непостижимо,  как  он  еще  жил.  Я  сам
прикончил  того  рыжего,  который  бросил  в  него  гранату,  но  Ро¬
дионову,  да  и  всем  нам  было  от  этого  не  легче.  Сначала  мы  во¬
локли  его  на  руках,  потом  замотали  кое-как  бинтами  и  поло¬
жили  на  носилки.  Он  просил,  чтобы  его  пристрелили,  и  вдруг
замолчал,  впал  в  забытье.  Я  шел  у  него  в  ногах.  Он  был  тяже¬
лый,  длинный,  а  носилки  сделаны  как  попало,  и  он  то  и  дело
цеплялся  сапогами  за  мои  колени  и  хрипло  вскрикивал,  когда
мы  спотыкались  на  кочках.  Руки  у  меня  совсем  онемели,  но
мы  шли  не  останавливаясь,  чтобы  замести  следы  и  уйти  от  по¬
гони.
 —  Положите,  —  сказал  он  громко  и  внятно.
 Мы  остановились.  Старшой  подошел  к  носилкам,  посмотрел.
Лицо  Родионова  было  красное,  горячее.
 —  Выше  бы,  —  сказал  Родионов.  Он  свалил  голову  набок,
и  я,  сидя  на  корточках  перед  ручьем,  увидел  его  жаркие  оста¬
новившиеся  глаза,  смотревшие  сквозь  меня.
 —  Что  выше?  Куда  тебе  выше?  —  спросил  Старшой.  —  При¬
вал  сорок  минут.  Отдыхай.
 Родионов  молчал.
 Я  поднялся  от  ручья  и  сел  у  него  в  ногах.  Еще  позапрошлой
ночью  мы  вместе  наблюдали  за  штабом,  глаз  его  был  памятлив
и  цепок.  Он  первым  ворвался  в  немецкий  блиндаж  —  и  получил
гранату.  И  вообще,  мы  жили  с  ним  душа  в  душу,  а  теперь  я  ни¬
чем  не  мог  помочь  ему.  Даже  времени  у  нас  было  в  обрез:  мы
слишком  долго  заметали  следы,  петляли,  обложенные  едва  ли
не  со  всех  сторон.  А  нам  еще  шагать  и  шагать,  если  мы  вообще
дошагаем.
 Старшой  расставил  посты.  Подошел  к  нам,  посмотрел  еще
раз  на  Родионова,  потом  сел,  развернул  на  коленях  карту  и
стал  колдовать  над  нею.  Вся  надежда  у  нас  была  на  густоту
этой  пущи.
 —  Выше  надо,  —  снова  сказал  Родионов.
 Старшой  оторвался  от  карты  и  посмотрел  на  меня.  Глаза
у  него  были  злые  и  удивленные.
 Я  тоже  никак  не  мог  понять,  что  хочет  Родионов.
 —  Ручей  тут.  Размоет...  —  Родионов  помолчал,  собираясь
с  силами,  потом  продолжал:  —  Ручей  весной  размоет...  Так  вы
наверху  уж  закопайте,  на  сухом.
 172

—  С  ума  сошел,  —  спокойно  сказал  Старшой.  —  Ночью
выйдем  к  своим,  пойдешь  в  медсанбат.
 Два  сержанта,  Баранов  и  Зазноба,  лежавшие  поблизости,
подняли  головы  и  с  удивлением  посмотрели  на  Старшого.
 —  На  высоком  бы  лучше,  —  Родионов  закрыл  глаза  и  умолк.
 Над  лесом  нудно  загудел  шмель.  Я  задрал  голову  и  сразу
нашел  самолет  над  елью.  Немецкая  «рама»  снижалась  и  про¬
шла  совсем  низко  над  нами.  Обер-лейтенант  жадно  следил  за
«рамой»,  но  сидел  послушно.
 Старшой  проводил  самолет  глазами  и  посмотрел  на  меня:
 —  Привал  сокращаем,  —  сказал  он,  складывая  карту.  —
Займись  этим  делом.
 —  Каким?  —  я  не  понял.
 —  Приготовь  ему.  —  Он  кивнул  головой  в  сторону  Роди¬
онова.
 —  Носилки?  —  я  все  еще  не  понимал,  куда  он  клонит.
 —  Не  сходи  с  ума.  —  Старшой  с  сожалением  посмотрел  на
меня,  и  тогда  я  понял,  что  он  задумал.  У  меня  мурашки  по
спине  забегали.
 —  Неужели  нельзя  ничего  придумать?  —  забормотал  я.
 —  Мы  должны  идти.  Делай!  —  жестко  сказал  Старшой  и
пошел  в  сторону,  видно,  проверять  посты.  Он  ни  разу  не  огля¬
нулся,  не  посмотрел  на  меня  —  так  он  был  уверен,  что  я  сде¬
лаю  то,  что  он  задумал.  Выдержка  у  него  была  железная,  но  и
тут  он  не  выдержал:  отдал  приказ  и  быстро  смотался.  Он
отдал  приказ,  а  мне  придется  теперь  делать  всю  грязную
работу.
 Я  усмехнулся  вслед  Старшому  и  с  горечью  подумал,  что
сам  ни  за  что  не  решился  бы  отдать  такого  приказа.  Вдруг
я  почувствовал  с  облегчением,  что  приказ  уже  отдан.
 Фигура  Старшого  скрылась  за  кустами,  но  еще  слышалось:
«Не  спать!  Не  спать!»  Я  посмотрел,  кто  лежит  поблизости.
 —  Баранов,  Зазноба,  —  позвал  я.  —  Следуйте  за  мной.
 Мы  обошли  вокруг  ели,  где  лежал  в  забытьи  Родионов,  и
стали  подниматься  по  склону.  Немец  с  опаской  следил  за  нами.
 Склон  был  пологий  и  скоро  кончился,  почти  сразу  раскры¬
лась  небольшая  поляна,  обставленная  облетевшими  осинами.
 Баранов  и  Зазноба  шагали  сзади.  Саперные  лопатки  против¬
но  звякали  у  них  на  поясе.  Я  остановился.  Сквозь  прогалину,
чуть  ниже,  была  видна  та  самая  ель.  Лишенные  жизни  ноги
Родионова  торчали  вразброс  из-под  густой  лапы.
 Я  провел  сапогом  по  земле.
 —  Вот  здесь,  —  сказал  я.
 Разведчики  смотрели  на  меня  с  испугом.  Зазноба  прижал
лопату  к  животу.
 —  Дай!  —  Я  взял  у  Зазнобы  лопату  и  показал,  что  не  шучу.
 —  Как  же  так,  товарищ  командир,  —  растерянно  мямлил
Зазноба.  —  Неужто  мы  своего?..
 —  Ладно  уж,  —  сказал  Баранов.  —  Пуля  дура,  сшибет  где
попало  и  будешь  гнить  в  меже.  Лучше  уж  так,  по-человече¬
173

ски.  —  Баранов  поплевал  на  руки,  встал  на  одно  колено  и  при¬
нялся  копать.
 —  Будем  копать  по  очереди,  —  сказал  я.  —  Двое  копают,
третий  отдыхает.
 Мы  начали  копать  —  и  сразу  стало  легче,  словно  мы  пре¬
ступили  невидимую  черту,  которая  еще  прочерчивалась  внутри
нас.  Разве  мы  были  виноваты  в  том,  что  приходилось  сейчас
нам  делать?  Война  безжалостна  ко  всему  живому,  что  есть  на
земле,  и,  сколько  бы  она  ни  шла,  живое  никогда  не  привыкнет
к  этому.
 Снизу  раздался  отчаянный  вопль.
 —  Их  виль  нихт,  зи  хабен  кайн  рехт!  —  вопил  фриц,  —  я
не  хочу,  вы  не  имеете  права.  —  Бывший  обер  вскочил  с  криком,
упал  на  землю  и  начал  колотиться  о  нее  затылком.  Двое  уже
бежали  к  нему.
 —  Слепцов,  —  подстегнул  я.  —  Приведи  его  в  норму,  бы¬
стро!
 Мы  услышали  далекую  стрельбу  и  стали  копать  проворнее.
Земля  была  теплая,  сыпучая,  со  слабыми  корневищами.  Если  бы
у  нас  были  настоящие  лопаты,  а  не  эти  коротышки,  с  такой  пу¬
стячной  работой  можно  было  бы  справиться  за  десять  минут.
 Тут  я  вспомнил  о  Родионове,  и  мне  стало  душно.  Я  так
увлекся  работой,  что  вовсе  забыл  о  нем.  Захотелось  пить.  Я  пе¬
редал  лопату  Зазнобе,  спустился  к  ручью.  Родионов  по-прежне¬
му  лежал  в  забытьи.
 Я  намочил  в  воде  платок,  подошел  к  носилкам.  Немец  не¬
вдалеке  перестал  колотиться  и  затих  на  траве.  Слепцов  сидел
у  ног  Родионова  и  рассказывал  ему  сказку  для  детей  дошколь¬
ного  возраста  о  том,  как  сегодня  ночью  мы  вынесем  его  к  сво¬
им,  сдадим  в  медсанбат,  а  там  ему  сделают  операцию,  отпра¬
вят  в  глубокий  тыл  на  лечение,  дадут  отпуск,  а  там  и  войне  ко¬
нец  и  еще  что-то  в  этом  роде,  прекрасное  и  безнадежное.
 Я  встал  на  колени,  обтер  лицо  Родионова  мокрым  платком.
Он  открыл  глаза  и  посмотрел  на  меня.  Глаза  у  него  были  спо¬
койные  и  ясные.
 4  —  Когда?  —  спросил  он.
 —  Скоро  пойдем,  —  отвечал  я,  не  зная  другого  ответа.
 —  Возьми  меня.  —  Он  приподнял  голову  и  посмотрел  вверх
по  склону.  Я  слегка  подвинулся,  чтобы  закрыть  собой  ту  поля¬
ну,  если  он  ее  видел.
 —  Возьми,  —  повторил  он  с  тревогой.
 —  Куда?  —  Я  делал  вид,  что  ничего  не  понимаю,  а  сам
чувствовал  себя  последним  дураком.
 —  Отнеси...  к  могилке  моей.  —  Он  опустил  голову  и  пере¬
стал  смотреть  туда.
 —  Заговариваться  начал,  —  сказал  Слепцов.
 —  Я  не  заговариваюсь,  —  четко  проговорил  Родионов,  не
поднимая  глаз.  —  Только  ты  отнеси.  Христом  прошу.  Мне  уже
недолго.  Там  обожду.  Там  лучше...
 Я  решительно  поднялся:
 174

—  Бери,  Слепцов.
 Мы  взяли  носилки  и  пошли  по  склону.  Поляна  была  залита
холодным  солнцем,  осины  тревожно  вздрагивали,  и  солнечные
блики  пробегали  по  двум  желтым  холмикам,  прикрывающим
могилу,  как  бруствер  прикрывает  окоп.  Пройдет  еще  двадцать
лет,  и  я  подумаю  о  том,  что  могилы  —  это  незаживающие  шра¬
мы  земли,  а  тогда  я  безжалостно  и  тупо  смотрел  в  глубину
земной  тверди.  Баранов  и  Зазноба  увидели  нас  и  перестали  ко¬
пать.
 —  Ближе.  Не  бойся,  —  сказал  Родионов.
 Мы  положили  его  сбоку,  между  холмиком  и  осинами.  Сол¬
нечные  блики  перебежали  на  его  лицо.  Он  с  трудом  приподнял
голову,  неспешно,  по-деловому,  осмотрел  поляну.
 —  Хорошее  место,  —  сказал  он,  и  мне  показалось  даже,
что  он  улыбнулся.
 Да,  Родионов  улыбался.  Ведя  глазами  по  поляне,  он  увидел
Зазнобу  и  Баранова  и  улыбнулся  им  скупо  и  тревожно.  А  они
стояли  по  пояс  в  могиле  и  виновато  смотрели  на  него.
 —  Давайте,  товарищи,  не  стесняйтесь.  Я  тут  полежу.  Ме¬
шать  не  буду,  —  он  выговаривал  с  трудом  и  не  сводил  с  них
тревожно-улыбчивого  взгляда.
 Баранов  перегнулся  и  исчез  в  могиле.  Комья  земли  полетели
наверх.
 —  Ты  померь,  лопаткой  померь.  —  Родионов  откинул  голо¬
ву  и  закрыл  глаза,  чтобы  не  мешать  мне.
 Я  взял  лопатку  и  стал  мерить.  Слепцов  стоял  рядом  и  смот¬
рел  на  меня  как  истукан.  Я  не  выдержал:
 —  Что  же  ты  стоишь?  —  я  почти  кричал.  —  Почему  за¬
молчал?  Почему  больше  ничего  не  рассказываешь?
 Слепцов  махнул  рукой  и  с  потерянным  видом  побрел  в  лес.
 Могила  оказалась  чуть  коротковата.  Пришлось  взять  на  це¬
лых  два  черенка  больше.  Я  схватил  лопату  и  принялся  с  остер¬
венением  крошить  землю.  Зазноба  выгребал  у  меня  из-под  ног
руками.
 Из-за  кустов  донеслось:  «Не  спать!  Не  спать!»  Затрещал  ва¬
лежник.  Я  поднял  голову.  Старшой  шагал  на  цыпочках  и,  сде¬
лав  грозное  лицо,  грозил  мне  кулаком.
 —  Не  ругайся,  командир,  —  сказал  Родионов,  —  я  сам  про¬
сил.  —  Он  лежал,  не  шевелясь  и  не  открывая  глаз:  он  и  без  то¬
го  все  видел  и  понимал.
 —  С  ума  сошел,  —  сказал  мне  Старшой  и  так  же  на  цы¬
почках  пошел  вниз  по  склону.
 —  Данилыч,  —  неторопливо  позвал  Родионов.  Я  поднялся  и
посмотрел  на  него.
 Он  помолчал,  потом  заговорил:
 — 	Гроба-то  не  будет.  Ты  в  головах  подушечку  сделай.  Из
земли.  Я  люблю  на  высоком  лежать.
 — 	Хорошо,  сделаю,  —  обреченно  ответил  я.
 —  Подушечку  ему,  —  проворчал  Баранов,  наклонясь  к  зем¬
ле.  —  А  пуховой  не  хочешь?..
 175

Родионов  скосил  глаза  в  сторону  Зазнобы,  который  копал
с  другого  края.
 —  Ав  ногах  пониже  сними,  а  то  кровь  к  голове  прильет,
нехорошо  это...
 Низко  над  деревьями  пролетел  тот  же  самолет,  и  мы  ин¬
стинктивно  пригнули  головы,  пережидая,  пока  затихнет  шум
мотора.
 Родионов  проводил  самолет  глазами.
 —  Вот  мне  бы  туда,  —  сказал  он.  —  Пять  минут,  и  дома.
Мы  молчали,  нам  надоело  слушать  детские  сказки.
 —  А  может,  и  ничего,  —  продолжал  Родионов.  —  Боль-то
из  меня  уже  вышла.  Может,  обойдется.  Вынесете  меня.
 Баранов  распрямился  и  посмотрел  на  Родионова.
 —  Нет  уж,  Родионыч,  —  сказал  он  с  нехорошей  ус¬
мешкой,  —  ты  уважь  нас.  Мы  для  тебя  старались,  так  ты
уважь.
 —  В  самом  деле,  —  судорожно  вскричал  Зазноба,  переби¬
вая  Баранова.  —  Зачем  вы  это?  Надо  идти.  Нести  его.  Я  сам
понесу.  Я  пойду  к  Старшому,  я  скажу  ему...  —  Он  выскочил
наверх  и  побежал  по  склону.
 —  Суета.  —  Баранов  погладил  лопатой  землю,  накладывая
последние  штрихи,  и  вылез  наверх.  Мы  сделали  свое  дело  и
терпеливо  ждали  теперь,  чтобы  Родионов  исполнил  свою  долю:
без  этого  наша  работа  становилась  бессмысленной.
 А  Родионов  вовсю  разошелся  и  перестал  думать  о  нас.  Гла¬
за  у  него  блестели,  и  он  просительно  улыбался.
 —  Не  бросайте  меня.  Может,  обойдется  все.  Живы-здоровы
будем  и  дома  еще  побываем...  Закурить  бы...  Курить  хочется
страсть...  Так  вы  не  бросайте,  я  вам...  —  Руки  его  стали  ша¬
рить  по  земле  и  застыли.  Глаза  погасли,  пусто  смотрели  в  не¬
бо,  а  на  лицо  набежал  почти  неощутимый  пепельный  налет,  и
оно  в  одно  мгновение  сделалось  отделенным  от  жизни.
 —  Вот  они,  дела  наши,  —  сказал  Баранов,  отряхивая  руки
от  земли.
 Снизу  поднимались  разведчики.  Впереди,  возбужденно  раз¬
махивая  руками,  шагал  Зазноба.  Я  вдруг  увидел,  какой  он  мо¬
лодой,  совсем  мальчишка.  Они  подошли  к  нам  и  молча  стали
полукругом.  Потом  Старшой  сказал:
 —  На  прощание  две  минуты.  Приготовиться  к  движению!
 Немец  стоял  внизу  и  со  страхом  смотрел  на  нас.  Я  по¬
казал  ему  пальцем:  «вег»  —  он  послушно  побрел  передо
мною.
 Солнце  уже  садилось,  спасительная  темнота  укутывала  на¬
ши  тени.  В  ту  же  ночь,  уже  на  рассвете,  возбужденные  корот¬
ким  боем,  целые  и  невредимые,  мы  вышли  к  своим.
 39
 —  Кстати,  о  Бельмондо,  —  Маргарита  Александровна  ожи¬
вилась.  —  Что  нового  в  кино,  вы  чего-нибудь  видели?
 176

—  Типичная  продукция  массовой  культуры,  на  которой  зри¬
тель  закаляется  до  степени  истукана.  Я  бы  с  удовольствием  по¬
смотрел  сейчас  что-нибудь  наше,  с  черемухой.
 Маргарита  Александровна  нервно  засмеялась:
 —  Рветесь  к  родному  хэппи-энду?  А  ведь  нынче  день  памя¬
ти.  Сколько  на  нее  осталось?  Как  говорит  моя  Валентина,  тоже
вдова:  воспоминания  приходят  и  уходят,  а  суета  остается.  Мы
прикрываем  суетой  нашу  нечистую  совесть.  Человек  весьма
удачно  запрограммировал  себя.
 —  Иначе  мы  не  выжили  бы  как  вид,  —  подхватил  Иван  Да¬
нилович,  поддавая  жару  в  отвлекающую  струю.  —  У  меня  де¬
ловое  предложение:  пошмыгаем  немного  среди  настоящего  и
опять  в  наше  прошлое.
 —  Где  же  вы  предлагаете  суетиться,  по-вашему  шмыгать?  —
отозвалась  Маргарита  Александровна.
 —  Сегодня  вернисаж,  —  Сухарев  авторитетно  назвал
художника,  довольный  своим  касательством  к  данному  со¬
бытию.
 —  Туда  ведь  не  пробьешься...
 —  У  меня  имеются  два  билета,  оставлены  на  контроле.
На  такси  мы  как  раз  успеем.
 —  А  что?  Я  женщина  решительная.  С  воспоминаниями  по¬
кончено.  Пусть  я  никогда  не  узнаю  правды  о  том,  как  вы  за¬
хватили  важную  немецкую  шишку,  ибо  сказано  недаром:  ис¬
кусство  требует  жертв.  Вперед,  к  настоящему!  Пребывайте  здесь,
я  мигом  переоденусь.  —  Маргарита  Александровна  приостано¬
вилась  у  шкафа.  —  А  вас  туда  искренне  тянет?
 —  Признаться:  ничуть.  Я  и  не  помнил  об  этом,  пока  мы  не
заговорили  о  Бельмондо.
 —  Может,  дело  ждет?
 —  Четверть  дела,  к  тому  же  препротивнейшего  —  лучше
не  спрашивайте.
 Маргарита  Александровна  взмахнула,  как  знаменем,  цвет¬
ным  нарядом,  сорванным  с  вешалки.
 —  В  таком  случае  мы  едем.  Обожаю  делать  чужие  дела,
а  противные  тем  более.  Противные  дела  надо  делать  сразу,  ина¬
че  в  прорубь.  Я  приму  на  себя  половину  вашей  четвертушки,
каждому  достанется  по  восьмушке,  это  уже  легче,  значит,
я  одеваюсь.  Куда  я  одеваюсь?  Исключительно  для  вернисажа,
для  толпы,  наряд  вполовину  уличный...  —  продолжая  целе¬
устремленно  выбалтывать  свою  фонетическую  партию,  Маргари¬
та  Александровна  окутала  плечи  разноцветными  полосами,  за¬
вернулась  в  свои  знамена  и,  прошелестев  мимо  Ивана  Данило¬
вича,  скрылась  то  ли  на  кухне,  то  ли  в  ванной.  Сухарев  про¬
должал  оставаться  в  кресле,  слушая  ее  голос  и  пропуская  его
мимо  себя.  Ему  и  без  того  было  благостно.
 —  Вам  чаю  или  кофе?  —  спросила  снова  Маргарита,
обращаясь  к  нему  с  протянутой  рукой,  чтобы  забрать  пустую
чашку.
 12  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2 	177

40
 Послышались  порхающие  шаги,  и  на  пороге  без  предупреж¬
дения  возникла  Марина,  окидывая  критическим  взглядом  ком¬
нату.  Меня  не  столько  сама  Марина  удивила,  сколько  этот  ее
критический  взгляд,  будто  она  заранее  знала,  что  здесь  увидит
и  какой  вердикт  этому  следует  вынести.  Она  была  в  школьной
форме:  коричневое  платье  с  белым  воротничком,  черный  в  обор¬
ках  фартук,  но  без  портфеля,  и  это  казалось  странным:  «Где
она  его  оставила?  Рядом  с  моим  «дипломатом»,  стоявшим  в  при¬
хожей?  И  вообще,  зачем  она  шляется  по  следам  моей  памя¬
ти?»  —  так,  вероятно,  следовало  бы  удивиться  в  адрес  всех  на¬
рушителей  хронологии,  но  времени  на  размышления  не  остава¬
лось,  ибо  она  смотрела  на  меня  в  упор.
 —  Здравствуй,  Марина,  —  сказал  я  и  тут  же  начал  лука¬
вить:  —  Мы  тебя  ждали,  ведь  уроки  давно  кончились.  Позна¬
комься  с  хозяйкой,  Маргаритой  Александровной  Вольской,  сей¬
час  мы  все  вместе  поедем  на  вернисаж.  А  это  Маринка  Сухаре¬
ва,  Маргарита  Александровна,  кажется,  я  вам  рассказывал?
 Марина  продолжала  стоять  в  дверях.  На  губах  застыла  наг¬
лая  ухмылка,  так  умеют  улыбаться  только  подростки.  Я  испу¬
гался:  заговорит  ли  она  или,  обдав  нас  молчаливым  презрени¬
ем,  исчезнет  столь  же  внезапно,  как  явилась?  Мне  сделалось
стыдно:  вечно  я  ставлю  в  неловкое  положение  своих  близких,
навязывая  им  собственные  фантазии.
 Но  Марина  перехватила  инициативу.  Стараясь  сохранять  до¬
стоинство  и  вместе  с  тем  ни  на  минуту  не  забывая  о  своем  пре¬
восходстве,  она  подошла  к  Маргарите  Александровне,  и  они  по¬
жали  друг  другу  руки.
 —  У  вас  тут  симпатично,  —  соизволила  молвить  Марина.  —
Вполне  интеллектуальная  обстановка.  Отец  о  вас  мне  не  рас¬
сказывал,  он  же  старый  разведчик,  московские  похождения
держит  под  замком.
 —  Марина!  —  призвал  я  ее  к  порядку.
 —  А  что?  —  отозвалась  она  охотно.  —  Я  и  говорю:  хата
на  уровне.  Должна  вас  предупредить,  Маргарита  Александров¬
на,  ибо  вижу  в  этом  дочерний  долг:  мой  отец  интеллектуал  рай¬
онного  масштаба.  Он  эрудит  и  именно  этим  способом  обольщает
женщин.  Но  учтите,  он  опасен.  Он  мастер  начального  периода.
 Я  нервно  засмеялся,  не  видя  другого  выхода:
 —  Марина  Сухарева  в  своем  репертуаре.  Доложи  лучше,  что
ты  получила  в  школе?
 —  Восемь!  —  с  вызовом  отвечала  она.
 —  Две  четверки?
 —  Три,  три  и  два,  мог  бы  сам  сообразить.  И  вообще,  ты  от¬
стал  от  жизни...
 —  Стоит  мне  уехать?..  Почему  ты  разговариваешь  в  таком
тоне?..  До  каких  пор  будет  продолжаться  эта  разболтанность?..  —
Я  выдавал  полный  родительский  набор,  абсолютно  бездействен¬
ный,  после  чего  перешел  к  информативной  части.  —  По-моему,
178

у  меня  нет  тайн  от  тебя,  иначе  я  не  позвал  бы  тебя  в  этот  дом...
 —  Нескромный,  но  существенный  вопрос,  —  бесцеремонно
перебила  Марина,  опережая  события.  —  Давно  вы  знакомы?
 —  Хочешь  чаю?  —  спросила  Маргарита  Александровна.  Мне
показалось,  что  поначалу  она  несколько  опешила  от  столь  не¬
предвиденной  гостьи,  однако  быстро  сумела  оценить  пикант¬
ность  моего  замысла  и  теперь  была  готова  подключиться  к  не¬
му,  все-таки  она  удивительная  женщина,  и  она  продолжала  без
утайки:  —  Думаю,  твой  отец  еще  сегодня  утром  не  догадывался
о  моем  существовании.
 Мне  то  и  дело  приходилось  корректировать  их  самодеятель¬
ность,  ибо  я  один  стоял  на  страже  исторической  правды.
 —  Помилуйте,  Маргарита  Александровна!  —  вскричал  я
с  торжеством.  —  Мы  же  познакомились  двадцать  пять  лет
назад.
 —  Солидный  стаж,  —  усмехнулась  Марина.  —  И  теперь
искупаешь  грехи  молодости?  Вполне  в  твоем  стиле.
 —  Разве  у  старых  друзей  не  найдется,  о  чем  поговорить  хо¬
тя  бы  просто  так?  —  с  мягким  упреком  спросила  Маргарита
Александровна,  пытаясь  внести  в  разговор  струю  умиротворе¬
ния.  —  Между  прочим,  твой  отец  фронтовой  друг  моего  погиб¬
шего  мужа.  Это  тебе  не  в  укор,  просто  для  информации.
 —  Все  сходится,  —  с  живостью  отозвалась  Марина.  —  Ино¬
гда  у  нас  появляются  фронтовые  друзья  папона.  Тогда  они  за¬
пираются  в  кабинете  и  глушат  водку.  Но  погибшие  к  нам  еще
не  приходили.
 —  Вероятно,  потому,  что  они  всегда  с  нами,  —  терпеливо  по¬
правила  Маргарита  Александровна,  продолжая  оставаться  уди¬
вительной  женщиной  и  в  этой  усложненной  ситуации.
 —  В  таком  случае  я  умолкаю  и  говорю:  пардон,  —  Марина
расшаркалась  и  сделала  книксен,  взявшись  руками  за  низ  пла¬
тья:  именно  таким  макаром  она  обычно  признавала  свое  пора¬
жение.  —  Можете  налить  мне  чаю,  если  вы  не  шутили.
 —  Ты  не  стесняйся...  Если  ты  не  обедала?..
 —  Аэрофлотовская  курица  была  вполне  жевательной,  к  то¬
му  же  я  на  диете,  —  и  с  ожесточением  впилась  в  поднесенный
бутерброд.
 Кажется,  все  вошло  в  русло.  Гостеприимство  проявлено  и  оце¬
нено.  Марина  уплетала  за  обе  щеки  все,  что  оказывалось  в  ра¬
диусе  действия  ее  мелькающих  над  столом  рук.
 Улеглось?  Как  бы  не  так?  Надо  знать  мою  дочь.  В  пер¬
вую  очередь  она  кусает  дающую  руку.  Насытилась,  отвалилась
от  стола,  встала  у  книжных  полок,  глядя  на  нас  оценивающим
взглядом  как  на  предмет  потребления.  Длинноногая  профессор¬
ская  внучка  и  дочь,  существо  нежное,  простоволосое,  акселериро-
ванное,  опережающее  словом  мысль,  ранимое,  всезнающее,  му¬
зыкальное,  хилое,  рифмующее,  бесцеремонное,  эгоцентрическое
и,  может  быть,  прекрасное,  и  уж  наверняка  единственное  среди
всех  прочих.
 —  Вот  вы  сидите  тут,  на  двенадцатом  этаже  со  всеми  удоб¬
12*
 179

ствами,  —  обличительно  начала  она,  подбоченясь.  —  Вспоми¬
наете  свою  отдаленную  молодость.  А  обо  мне  вы  подумали?
Ведь  я  сирота  и  еще  девочка.  Мне  необходима  мать.  Но  заявляю
самым  категорическим  образом  —  на  мачеху  я  не  согласна.
Во  всяком  случае,  не  мешало  бы  сначала  спросить  меня.
 Я  похолодел,  зная,  однако,  что  вопрос  не  ко  мне  обращен.
Маргарита  Александровна  засмеялась.
 —  В  чем  же  дело,  Марина?  Так  давай  и  я  спрошу  для  на¬
чала:  что  ты  обо  всем  этом  думаешь?
 —  А  вы  меня  научите  в  теннис  играть?  —  спросила  она,  под¬
ходя  к  дивану,  над  которым  висели  на  стене  ракетки,  и  в  голо¬
се  ее  возникло  плаксивое  выражение:  какая  же  она  незащи¬
щенная...
 —  У  тебя  рычаги  неплохие,  —  деловито  отозвалась  Марга¬
рита  Александровна.  —  Надо  мяса  поднабрать.
 Марина  бросила  ракетку,  я  поймал.
 —  Но  этого  мало,  предупреждаю  честно,  я  максималистка.
 —  Что  еще?  Хочешь,  научу  тебя  японскому  языку?
 —  Значит,  вы  с  языком.  Кандидатка  небось?  Мой  папон  про¬
стую  не  возьмет,  это  у  него  наследственное.  А  дети  свои  у  вас
есть?  Как  говорит  папон:  вы  с  хвостом  или  без?
 Тут  уж  я  не  выдержал:  в  своих  детях  мы  видим  себя,  каки¬
ми  мы  не  хотели  бы  быть.
 —  Несносная  девчонка.  Ответь  лучше,  почему  у  тебя  двой¬
ка?  Стоит  мне  уехать...
 Она  посмотрела  на  меня  своими  невинными  глазами,  так  по¬
хожими  на  глаза  матери,  что  мне  сделалось  больно.
 —  А  что?  Я  накапливаю  информацию.  Вы,  взрослые,  вечно
все  усложняете.  Вы  прикрываетесь  кисеей  слов  и  думаете,  что
спрятались  в  броню,  тогда  как  это  жалкая  просвечивающая
скорлупа.  Вы  вечно  играете  в  «кошки-мышки»,  словесное
оформление  для  вас  важнее  самого  ядра.  А  я  еще  ребенок,  я  еще
не  научилась  быть  конформисткой,  еще  не  освоила  двойного
мышления.  Сейчас  ты  закричишь  на  меня,  конечно,  я  знаю,
все  мы  легко  ранимы,  но  чувствуем  лишь  собственные  раны.
 Вот  болтушка,  я  не  выдержал,  засмеялся.
 —  Марина,  прошу  тебя,  вовсе  не  обязательно  выкладывать
с  первого  раза  свою  сногсшибательную  эрудицию  в  обмен  на
съеденную  осетрину.
 Маргарита  Александровна  остудила  мой  родительский  пыл:
 —  Отчего  же?  Пусть  выскажется.  И  я  могу  ей  рассказать,
как  было  все  на  самом  деле.  Вот  только  кончу  переодеваться...
 Марина  рывком  повернулась  к  ней:
 —  А  вы  уверены,  что  так  оно  и  было?  Или  это  теперь,  два¬
дцать  пять  лет  спустя,  так  видится  в  колодце  вашего  прошло¬
го,  из  которого  вы  даже  не  можете  дать  напиться  другому.
 —  Подожди,  Марина.  Сядь  и  не  резвись  словами.  Давай  по¬
молчим  немного,  сосредоточимся,  и  я  тебе  все  расскажу.
 —  Ясно.  Вот  про  него?  Кто  это?  —  Марина  указала  рукой
в  угол.  —  Это  и  есть  ваш  сын?
 180

Меня  последнее  слово  особенно  поразило  —  могло  ли  оно
прозвучать  в  этих  стенах?  Посмотрев  по  направлению  указую¬
щей  руки  Марины,  я  увидел  в  кресле  молодого  человека  и  сра¬
зу  узнал  его.  Это  был  старший  лейтенант  Владимир  Коркин  по
прозвищу  Старшой,  однако  же  в  штатском,  хоть  и  стрижен  по-
солдатски  под  бобрик.  Видимо,  боясь  опоздать  к  нам,  он  одевал¬
ся  наспех,  без  особого  разбора  и  знания  современной  моды,  но
все  получилось  вполне  пристойно,  а  странности,  если  таковые
имелись,  были  весьма  простительны:  вишневого  цвета  галстук
при  синих  спортивных  кедах  довоенной  модели  или  носки  в  яр¬
кую  полоску,  явно  не  подходившие  к  апрелю,  впрочем,  ведь  он
мог  и  не  знать,  в  какой  месяц  попадает  к  нам.
 Но  это,  повторяю,  мелочи.  А  главное,  что  он  выглядел  здо¬
ровым  и  даже  успел  загореть  где-то,  опять-таки  в  нарушение  се¬
зонного  расписания.  Он  отпустил  бороду,  чтобы  казаться  более
современным.
 Я  даже  не  заметил,  как  он  вошел.  Он  сидел  в  кресле  у  окна
с  задумчивым  видом,  но  глаз  от  меня  не  прятал.
 —  Здравствуй,  Володя,  —  сказал  я.  —  Ты  давно  здесь?
 —  Здравствуй,  Иван,  —  сказал  он,  голос  у  него  был  хрип¬
лый  и  стылый,  я  даже  испугался.
 —  Как  ты  себя  чувствуешь?  Ты  нездоров?  —  спросил  я
с  тревогой.
 —  Это  у  меня  хроническое,  —  сказал  он.  —  Ты  не  волнуй¬
ся,  для  моего  положения  я  чувствую  себя  вполне  сносно.  Ты  то¬
же,  я  смотрю,  в  полном  порядке.  По-моему,  ты  пришел  сюда
в  первый  раз,  а  чувствуешь  себя  как  дома.
 Маргарита  Александровна,  как  и  обещала,  ушла  в  себя  и  не
реагировала  на  голоса,  обхватив  ладонями  голову  и  опершись
локтями  в  стол.  Марина,  поскольку  она  первая  обнаружила  Во¬
лодю,  с  участием  слушала  нас,  пытаясь  разобраться  в  смысле
наших  слов,  скрытом  от  нее  завесой  времени.
 —  Я  живу  далеко  отсюда,  Володя,  —  продолжал  я.  —  И  сю¬
да  меня  ты  привел.
 —  Вот  как?  И  я  далеко  отсюда,  в  другой  земле.  Боюсь,  что
я  тебя  сюда  не  посылал.  Возможно,  и  сам  я  здесь  лишь  по  тво¬
ей  воле,  впрочем,  это  не  имеет  значения.  Ты  с  дочерью  разгова¬
ривал?  Красивая  у  тебя  дочь,  Иван.  А  я  вот  все  сына  своего
хочу  посмотреть.
 —  По-моему,  он  сейчас  в  отъезде,  —  оригинально  предполо¬
жил  я.
 —  Разве  вы  не  сын?  —  продолжала  удивляться  Марина.  —
Я  уж  думала,  вы  станете  мне  старшим  братом.
 —  Я  знаю,  где  он,  —  отвечал  Володя  с  устоявшейся
болью.  —  Но  все  равно  посмотреть  хочется.  Я  думаю:  а
вдруг  там  случилась  ошибка?..  Теперь  я  отвечу  Марине:  я  не
сын...
 —  Кажется,  я  понимаю,  —  протянула  Марина.  —  Вот  это
номер.
 —  Я  не  сын,  —  продолжал  задумчиво  Володя,  —  потому
181

что  не  успел  стать  отцом.  Мое  письмо  опоздало.  Его  опередили
другие  добрые  дела...
 —  Не  понимаю,  о  чем  ты,  —  хотел  было  обидеться  я,  но  тут
же  понял,  что  это  лишено  смысла.
 Он  пожал  плечами:
 —  Я  ни  о  чем,  просто  так.  Скажи  лучше,  о  чем  вы  сейчас
говорили?
 —  Марина  нас  критиковала,  а  я  держал  оборону.
 —  Почему  ты  считаешь,  Иван,  что  до  сих  пор  должен  дер¬
жать  оборону?
 —  Как  иначе?..  Коль  она  нападает,...
 —  В  таком  случае  все  ясно.  Я  пришел  сюда  лишь  потому,
что  вы  слишком  много  говорите.
 —  Мы  же  о  тебе  говорим.  Что  же  ты  предлагаешь,  Старшой?
 —  Не  говорите  ни  о  чем  лишнем,  Иван.  Только  спроси  се¬
бя:  правильно  ли  я  живу?
 —  Так  правильно  или  нет?  Ответь  нам.
 —  Я  этого  не  знаю,  Иван.  Я  отстал  от  жизни,  мне  вас  все
равно  не  догнать.  У  вас  свой  исторический  опыт,  которого  я
не  имею.  Я  слышал,  ты  стал  шибко  грамотный,  звание  зарабо¬
тал,  хотя  и  не  сделал  особых  открытий.  Так  откуда  мне  знать,
правильно  все  это  или  неправильно?  Я  тоже  не  открыл  своего
закона,  правда,  в  последнюю  секунду  мне  что-то  явилось,  но
было  уже  поздно.  Так  что  твой  вопрос  не  ко  мне,  Иван.
 —  Вот  видишь:  и  ты!  Я  снова  между  двух  огней.  Дочь  шпа¬
рит  в  меня  из  будущего,  вечный  конфликт  отцов  и  детей,  а  ты
теперь  лупишь  по  мне  прямой  наводкой  из  прошлого,  отцы  и
деды,  это  уже  что-то  новое.  А  мне  куда  прикажете  деваться?
Отбиваюсь  как  могу.
 —  Я  никого  не  осуждаю,  Иван,  я  не  имею  на  это  права.
Я  лишь  смотрю  и  наблюдаю:  гарнитуры,  диваны  с  мягкой
обивкой,  картинки,  много  электронных  аппаратов,  весьма  мини¬
атюрных,  вот  бы  покопаться.
 —  По  глазам  вижу,  осуждаешь.  Ты  меня  глазами  осу¬
ждаешь,  Старшой.
 —  Так  вы  тоже  защищаете  гарнитуры,  этот  позор  двадцато¬
го  века?  —  Марина  вскочила  со  стула,  до  сих  пор  она  вроде
бы  мирно  слушала  наш  разговор,  дожевывая  ближайший  бу¬
терброд,  но  тут  не  выдержала  и  кинулась  в  очередную  драку,
на  этот  раз  к  креслу,  в  котором  сидел  самый  беззащитный  из
нас,  Владимир  Коркин.  —  Вы  такой  молодой,  а  уже  про  гар¬
нитуры,  словно  никогда  их  не  видели.  За  что  же  тогда  погиба¬
ли  те,  которые  погибли?
 —  Я  знаю  за  что,  —  кротко  ответил  он,  выдержав
ее  взгляд.  —  Мы  погибли  не  за  гарнитуры.  Мы  погибли  за
победу.
 —  Простите.  —  Марина  остановилась,  будто  на  невидимую
стену  наскочила.  —  Так  это  вы  товарищ  моего  отца?  Я  не  сра¬
зу  сообразила,  я  сначала  думала,  что  вы  мальчишка  с  ули¬
цы,  ну  те,  которые  с  гитарами...  Потом  еще  глупее  подумала...
 182

—  Я  играл  на  мандолине.  Задумчивый  инструмент,  —  гово¬
рил  он,  как  бы  оставляя  в  стороне  ее  намеки.
 Но  Марина  умела  бить  напрямик:
 —  Ага,  теперь  я  поняла.  Вы  тот  человек,  который  сделал
вдовой  Маргариту  Александровну,  мою  будущую  мачеху.  При¬
ношу  вам  свои  соболезнования.  Надеюсь,  у  вас  не  было  иного
выхода?
 —  Не  знаю,  —  задумчиво  отвечал  он,  —  я  сам  старался  по¬
нять  это.  И  в  письме  писал,  разве  вы  не  читали?..
 Марина  не  успела  ответить.
 Маргарита  Александровна  встрепенулась  за  столом,  проведя
ладонью  перед  глазами  и  поднимая  завесу,  отделявшую  ее  от
нас.
 —  О  чем  вы  там  говорите?  —  устало  спросила  она.
 —  Мы  вспоминали  тебя,  —  сказал  Володя.
 —  Вы  что-то  сказали?  —  она  смотрела  на  меня.
 —  Он  сказал,  что  мы  вспоминали  вас,  —  сказал  я.
 —  Я  тоже  вспоминала,  —  сказала  она.  —  Разве  здесь  есть
кто-то  другой?
 —  Здесь  есть  память,  —  ответил  я.
 —  Почему  же  я  не  слышу  ее  голоса?  —  удивилась  она.
 —  Что  она  говорит?  —  приставал  из  кресла  Володя.  —  Я  ее
не  слышу.  Рот  раскрывается,  но  звука  нет,  весьма  странно
с  физической  точки  зрения,  такое  может  быть  лишь  в  безвоз¬
душном  пространстве.
 —  Она  тоже  говорит,  что  не  слышит  тебя,  —  я  старался
изо  всех  сил,  пытаясь  наладить  контакты.  —  Если  вы  оба  слы¬
шите  меня,  я  могу  быть  посредником.
 —  Я  понял,  Иван,  —  отозвался  он  из  своего  угла.  —  Это
оттого,  что  разные  поля  напряжений,  поэтому  разность  потенци¬
алов  возникнуть  не  может,  хотя  такое  объяснение,  строго  гово¬
ря,  лишено  физического  смысла.  Отпусти,  Иван,  меня,  здесь
слишком  высоко,  я  не  привык.  И  этот  город  в  окне  мне  незна¬
ком.  Отпусти  меня  к  земле,  на  свой  этаж.
 —  Ты  не  ответил  на  мой  главный  вопрос.
 —  Ах,  Иван,  ты  всегда  хотел  быть  добреньким,  но  тебя  каж¬
дый  раз  разоблачали.
 —  Не  понимаю,  о  чем  ты  говоришь?
 —  Поймешь  сегодня  вечером.  Тебя  опять  разоблачат  —  за
твои  же  добрые  дела.
 —  Я  не  о  том  тебя  спрашивал,  о  главном.
 —  Я  ответил  тебе:  не  знаю.
 —  Это  не  ответ,  а  уход  от  него.  В  сущности,  ты  всегда  ухо¬
дил  от  ответа.
 —  Не  думаю.  Ведь  существуют  и  неопределенные  ответы,  од¬
но  время  я  даже  занимался  принципами  неопределенности.  И  во¬
обще,  вопрос  задан  не  по  адресу.  Не  я  должен  давать  ответ.
 —  Кто  же?
 —  Ты  сам.  И  еще  в  большей  степени  твоя  дочь.  Довольна  ли
она  тем,  как  ты  живешь?
 183

—  Отчего  бы  ёй  быть  недовольной?  Она  имеет  все,  в  том
числе  и  то,  чего  мы  не  имели.
 —  Ты  за  нее  не  отвечай,  Иван.  Ты  сам  у  нее  спроси.
 —  И  не  подумаю.  Она  для  меня  не  авторитет.  И  не  может
быть  таковым.
 —  Тогда  спроси  у  себя:  доволен  ли  ты  той  жизнью,  кото¬
рой  ты  живешь?
 —  Не  совсем,  Володя.  Наша  жизнь,  разумеется,  прекрасна,
но  это,  так  сказать,  с  высоты  птичьего  полета.  А  если  взять  ее
конкретные  черты,  то,  несмотря  на  ее  прекрасность,  хочется,
чтобы  она  была  еще  немножечко  получше,  ну  хотя  бы  на  самую
малую  малость,  ведь  иногда  можно  увидеть  нежелательные  мор¬
щинки  на  лике  действительности,  которые  невольно  хочется  по¬
править,  подпудрить,  что  ли.  Тогда  ничто  не  может  помешать
нашей  и  без  того  прекрасной  действительности  стать  еще  на
одну  толику  лучше,  ты  не  подумай,  я  не  только  перед  тобой,
иной  раз  критикну  и  с  общественной  трибуны,  ворчлив,  быть
может,  стал,  старею.
 —  В  чем  же  ты  хочешь  улучшения?
 —  Ну,  меньше  суеты,  больше  взаимного  понимания,  чутко¬
сти,  теплоты  —  что  еще?  Наскоро  об  этом  не  расскажешь.
 —  Вот.  Снова  начинается  игра  в  слова.  Скорлупа  слов,  как
твоя  Марина  сказала.  Ты  одно  у  себя  спроси.
 —  Подскажи.
 —  Вы  живы?
 —  Мне  и  спрашивать  нечего,  я  знаю:  мы  живы...
 —  А  еще  лезешь  с  расспросами  ко  мне.  Не  сердись,  я  пой¬
ду,  устал  от  высоты.
 —  Одна  секунда.  Последний  вопрос,  Володя.  Насчет  той
разведки,  помнишь?.,  когда  Родионов...  Вот  сейчас  ты  мог  бы
отдать  приказ  о  нем?  Ответь.
 —  А  сам  ты  ответить  не  можешь?  Почему  ты  все  время  хо¬
чешь,  чтобы  за  тебя  отвечали  другие.  Покопайся  в  себе  поглуб¬
же  —  и  найдешь  все  ответы.  Прощай,  мне  некогда.
 Протопали  по  паркету  кеды,  и  снова  я  остался  один,  даже
не  заметив,  когда  испарилась  Марина.
 41
 —  Так  мы  движемся?  —  Она  предстала  перед  ним  в  мали¬
новом  просверке  свитера  с  широким  отложным  воротом  и  ни¬
спадающими  вдоль  талии  складками,  в  разливе  ярко-бежевой
юбки,  сотканной  из  тугих  абстрактных  пятен,  но  вместе  с  тем
ничуть  не  лишенной  материальности.
 Слова  послушно  соскальзывали  с  языка.
 —  Похоже,  это  будет  ваш  вернисаж,  Маргарита  Александ¬
ровна,  —  машинально  тарабанил  Сухарев,  оглядывая  канди¬
датку  в  спутницы  и  тем  самым  окунаясь  в  прежнюю  реаль¬
ность.  Отважный  вид  Маргариты  Александровны  несколько
взбодрил  его,  но  он  еще  медлил.  Ох,  как  ему  не  хотелось  ехать
184

на  это  организованное  сборище  интеллектуалов  —  теперь  и  ин¬
теллектуалы  ему  стали  нехороши,  ибо  Иван  Данилович  до  на¬
стоящей  минуты  не  мог  решить,  что  же  он  ответит  Харитоно¬
ву,  и  потому  страшился  встречи  с  ним,  но  тем  не  менее  всяче¬
ски  оттягивал  это  решение.  На  что  он  надеялся?  Разве,  уверо¬
вав  в  нынешний  день,  на  некое  внеплановое  чудо?
 Наконец  он  придумал  спасительную,  как  ему  казалось,  фор¬
мулу.
 —  Великая  просьба,  Маргарита  Александровна,  не  остав¬
ляйте  там  меня  одного  ни  на  минуту.  И  не  давайте  говорить
о  делах,  кто  бы  это  ни  был.
 —  Я  решу  ваши  дела,  я  еще  раньше  загадала,  сегодня  день
удач.  —  Она  уже  предвкушала  предстоящее  коловращение  в  го¬
ворливой  толпе  и  все  более  наполнялась  своими  ожиданиями.
Она  остановилась,  глядя  на  него.  —  Стойте!  Вы  с  кем-то  тут
разговаривали?  Мне  слышались  голоса...
 Сухарев  промедлил  с  ответом,  которого  не  знал.  В  прихожей
пропел  мелодичный  звонок.  Новые  гости  давали  знать  о  себе,
испрашивая  предварительного  разрешения  перед  явлением.
 «Это  судьба»,  —  мгновенно  решил  Сухарев  и  тут  же  успо-
коенно  присел  у  стола,  тогда  как  Маргарита  Александровна,  не¬
доуменно  пожав  плечами,  пошла  открывать.
 У  судьбы  оказался  писклявый  голос  и  звонкая  россыпь  вес¬
нушек  на  упругих  щеках.
 —  Распишитесь  в  получении,  —  пискнула  судьба,  посчитав
свою  роль  на  том  исполненной.  Дверь  за  нею  захлопнулась.
 Маргарита  Александровна  показалась  в  комнате  с  телеграф¬
ным  бланком  в  руках,  ломая  пальцами  стандартную  укладку
бумаги.
 —  Из  Москвы,  —  сказала  она.  —  Так  вот  и  общаюсь  с  внеш¬
ним  миром.  И  всякий  раз  пугаюсь:  вдруг  тревожная  весть?
Впрочем,  и  того  теперь  лишена,  все  позади.
 Все  же  в  ее  скороговорке  Сухарев  уловил  некоторую  если
не  тревогу,  то  надежду  на  нее.  Маргарита  Александровна  про¬
должала  стоять  у  дивана,  выбирая  место,  где  бы  поудобнее
обручиться  с  доставленной  на  дом  вестью,  но  так  и  не  опреде¬
лила  ничего  подходящего,  порешив  читать  стоя,  что  лучше  все¬
го  сохраняло  силуэт  юбки.
 Ломко  хрустнул  сгиб  бумаги,  глаза  побежали  по  строчкам,  и
Сухарев  вдруг  увидел,  как  белый  листок  отделился  от  пальцев
и  с  легким  порханием  планирует  к  книжным  полкам,  а  сама
Маргарита  Александровна  беззвучно  и  плавно,  с  прямой  спиной
опускается  на  диван.
 Сухарев  уже  летел  на  выручку.  Маргарита  Александров¬
на  по-прежнему  сидела  прямо,  устремив  в  себя  застывший
взгляд.
 —  У  вас  неприятная  весть?  —  спросил  он,  пытаясь  подо¬
брать  опустившуюся  руку,  но  Маргарита  Александровна  сама  пе¬
реместила  руки,  опершись  ими  в  колени.
 —  Пожалуйста,  дайте  мне  воды,  —  сказала  она  довольно
185

устойчивым,  хотя  и  несколько  одеревеневшим  голосом.  —  Сей¬
час  это  пройдет.
 Он  бросился  к  стакану.  Вихрь  от  его  ноги  перенес  телеграм¬
му  к  торшеру.  Иван  Данилович  плеснул  в  стакан  тоника  и  сно¬
ва  прибыл  к  дивану.  Маргарита  Александровна  небрежно  отстра¬
нила  дающую  руку.
 —  Что-нибудь  покрепче!  —  повелела  она.
 Иван  Данилович  и  тут  оказался  на  высоте,  моментально  из¬
готовив  дозу,  вполне  пригодную  для  данной  обстановки.  Марга¬
рита  Александровна  осушила  залпом,  глотнула  на  закуску  пор¬
цию  кислорода  и  объявила  тем  же  деревянным  голосом:
 —  Все.  Я  в  полном  порядке.
 —  Что-нибудь  серьезное,  если  не  секрет?  —  допытывался  Су¬
харев,  не  впадая  вместе  с  тем  в  назойливость.  —  Не  могу  ли  я?..
 —  Ах,  Иван  Данилович,  —  с  чувством  сказала  она,  переме¬
щаясь  к  столу.  —  Я  человек  из  прошлого.  Всем  моим  болячкам
не  менее  четверти  века.  А  тут,  можно  сказать,  радость,  достав¬
ленная  прямо  с  того  света,  хотя  и  с  некоторым  опозданием,  —
голос  ее  постепенно  обретал  прежнюю  упругость,  и  кончила  она
уж  вовсе  на  мягкой  ноте.  —  Впрочем,  прочтите  сами.  Я  вас  про¬
шу,  —  добавила  она,  заметив  его  смущение.
 Сухарев  послушно  склонился  к  торшеру.  Листок  упрямо  при¬
нимал  форму  кулька,  способного  вместить  в  себя  все  горести
мира.  Иван  Данилович,  преодолев  угловатость  бумаги,  побежал
глазами  по  стрючкам.
 —  Читайте  вслух,  —  потребовала  Маргарита  Александров¬
на.  —  Мне  важно  знать,  как  это  звучит  со  стороны.
 Перед  ним  было  довольно  длинное  послание,  лишенное  пред¬
логов,  отчего  текст  коробился,  как  ржавое  железо  на  ветру.
 Сон  руку  Игорек  воскрес  телефонным  звонком  Евгения  похо¬
ронен  сорок  пятом  году  Плутцензее  Берлин  доставлены  найден¬
ные  протоколы  дела  приговор  звони  понедельник  буду  знать  по¬
дробности  лечу  дачу  обнимаю  —  Валентина.
 Нечто  тепленькое  пощекотало  и  даже  остро  кольнуло  Ивана
Даниловича  в  пятку.  Он  чувствовал,  что  приобщается  к  велико¬
му  круговороту  природы  и  ее  метаморфозам.  Разве  не  мог  он,
читая  вслух,  сознавать  себя  полноправным  соавтором  этого  по¬
коробленного,  грохочущего  на  ветру  текста?  Все  же  добросовест¬
ности  научной  ради  следовало  задать  по  меньшей  мере  два  кон¬
трольных  вопроса.
 —  Кто  такой  Игорек?  —  так  прозвучал  вопрос  номер  один.
 —  Игорь  Александрович  Пашков,  мой  старший  брат,  пропав¬
ший  без  вести  в  сорок  третьем  году,  —  таким  был  ответ,  по¬
корный  и  столь  же  безрадостный.
 —  Он  погиб  в  Берлине  в  сорок  пятом  году,  наших  войск  то¬
гда  еще  могло  не  быть,  значит,  он  был  разведчиком,  да?  —
вопрос  звучал  явно  перестраховочно,  тем  не  менее  его  следовало
задать  для  чистоты  научного  эксперимента,
 186

Маргарита  Александровна  кивнула.  Сухарев  с  опозданием
на  четверть  века  спохватился:  ах,  ведь  еще  тогда,  в  сорок  пя¬
том,  шел  разговор:  старший  брат,  полиглот,  был  в  Испании...
Он-то  всегда  ее  Коркиной  про  себя  считал,  а  это  лишь  среднее
имя,  до  того  была  Пашкова,  после  Маргарита  Вольская.
 Иван  Сухарев  захлебывался  в  отвлекающих  словах,  лихора¬
дочно  пытаясь  сообразить,  как  бы  ему  поблагороднее  шмыгнуть
в  кусты.
 Ему  суждена  в  этом  доме  скудная  вторичная  роль  —  быть
вечным  вестником.  Снова  он  несет  сюда  беду,  во  всяком  случае,
осколки  старых  бед,  все  еще  способных  впиваться  в  сердце.
 —  Игорек,  мой  Игорек,  —  начала  безрадостный  плач  Мар¬
гарита.  —  Ты  сегодня  воскрес,  словно  в  дом  пришел.  Где  же
ты  пропадал,  под  каким  камнем?  Кто  же  камень  твой  припод¬
нял,  Игорек  ты  мой,  старший  брат,  как  тебя  ревновала,  а  до¬
тронешься,  вся  дрожу.  —  Маргарита  Александровна  с  высот
плача  кругами  спускалась  к  обыденной  звуковой  прозе.  —  Ты
же  умным  был,  богатырским,  все  на  свете  знал,  а  стихи  писал
даже  на  испанском.  Ему  так  легко  все  давалось,  словно  он  жил
играючи  и  получал  от  жизни  одни  радости.  С  тридцать  восьмого
года  после  Испании  никаких  вестей,  пока  не  пришло  извещение:
без  вести  пропал.  Простите,  Иван  Данилович,  вы  от  этого  дале¬
ки,  я  понимаю,  но  нынче  действительно  его  воскресение,  да¬
вайте  выпьем  за  нашего  Игорька.
 —  С  удовольствием,  —  ответил  он  быстрее,  чем  следовало,
подивившись  ее  проницательности,  и  при  этом  покосился  на  гра¬
ни  черного  своего  «дипломата»,  мирно  выглядывающего  за  кося¬
ком  и  не  ведающего,  что  именно  ему  на  сегодня  уготована  роль
могильной  плиты  —  стоит  щелкнуть  замками  и  крышку  распах¬
нуть...
 Иван  Данилович  мгновенно  произвел  в  уме  несколько  гео¬
метрических  построений.  Первая  линия  протянулась  от  него
к  полковнику  Куницыну:  первичный  источник  информации.
Вторая  линия  шла  по  телеграфным  проводам  от  некой  Вален¬
тины  к  Маргарите  Александровне  Вольской:  завершающий  ин¬
формацию  адресат.  Недостающее  звено  —  Куницын  —  Вален¬
тина.  Помнится,  он  нынче  же  собирался  обрадовать  вдову,  это
и  есть  она.  Пробелов  в  построениях  не  осталось,  тем  больше
шансов  быть  разоблаченным.
 Но,  черт  возьми,  проще  простого  перекрыть  источник  инфор¬
мации.  Договориться  с  полковником  Куницыным!  И  концы
в  воду!
 «Потом  я  скажу  ей,  —  великодушно  решил  он,  —  но  сего¬
дня  нет.  Сегодня  я  не  имею  права.  Она  ни  о  чем  не  догадывается,
тем  лучше.  Я  не  хочу,  чтобы  ее  благодарность  была  вынужден¬
ной,  будто  я  сам  на  нее  напросился,  придя  в  ее  дом.  Не  все  ли
равно,  кто  привез  эти  протоколы:  Иванов,  Петров,  Сухарев?»
 А  острый  укольчик  не  уходил  из  пятки  и  повторился  вновь.
Вот  оно!  30  марта  —  с  самого  утра  он  думал  об  этом  дне.  Тут
и  там  30  марта,  в  один  день  она  потеряла  мужа  и  брата.  Разле¬
187

таются  осколки,  впиваясь  в  память,  я  правильно  решил,
остаюсь  в  стороне.  Может  быть,  когда-нибудь  потом,  где-то
в  другом  месте,  да  и  то  лишь  в  том  случае,  если  она  сама  за¬
хочет  узнать,  кто  тот  человек,  приподнявший  плиту  забвения.
 Под  эти  гармоничные  мысли  Сухарев  переглянулся  с  Марга¬
ритой  Александровной,  пригубил,  закусил  наскоро  бутербродом,
приготовленным  им  же  для  сбежавшей  Марины.
 Но  вот  гармония  подошла  к  финалу.  Сухарев  поднялся  с
устремленным  видом.
 —  Едем  на  вернисаж!
 —  Какой  вернисаж?  —  Маргарита  Александровна  удивлен¬
но  огладила  руками  сверкающий  свитер.  —  В  самом  деле  мы
куда-то  собирались  суетиться.  А  ведь  надо  искать  себя  в  себе.
Я  откроюсь  вам,  Иван  Данилович.  Сегодня  ночью  мне  был  сон,
тот  самый,  который  в  телеграмме  и  который  в  руку.  Я  вскочи¬
ла  и  тут  же  побежала  на  угол  звонить  Валентине,  но  она  мне
не  поверила  и  даже  насмеялась,  а  теперь,  как  видите,  кается.
 —  Сон-то  о  чем?  —  взволнованно  перебил  Сухарев,  пробегая
памятливым  глазом  по  собственному  утреннему  сновидению.
 —  Об  Игоре,  —  отозвалась  она  нетерпеливо.  —  Что  будет  ве¬
сточка  о  нем.  Игорь  и  Володя  вместе  снились,  вместе  бежали  по
полю.  И  когда  вы  пришли,  я  первым  делом  подумала:  это  и
есть  мой  сон.  Но  теперь  телеграмма!  Это  был  Игорек.  А  может,
вы  вместе,  потому  что  я  еще  что-то  чувствую,  это  еще  не  ко¬
нец.  Не  могу  я  в  такой  день  уходить  из  дома  за  суетой.  Наряди¬
лась:  пусть  останется  для  вас.
 —  Тебя  опять  разоблачат,  —  сказал  Володя,  —  за  твои  же
добрые  дела.
 —  Вполне  понимаю  ваши  чувства,  —  торжественно  начал
Сухарев,  готовясь  удрать  от  расплаты  благодарностью.  —  У  вас
сегодня  возвышенный  день.  Но  если  вам  хочется  побыть  одной,
я  не  смею  настаивать...
 —  Я  вас  не  отпущу,  —  начала  Маргарита  Александровна  и
тут  же  осеклась:  —  Впрочем,  простите,  я  не  располагаю  таки¬
ми  правами,  в  самом  деле,  вам  так  хотелось  на  вернисаж,  умо¬
ляю  вас...
 Сухарев  облегченно  понял,  что  он  приговорен  остаться.
 42
 Константин  Соловьев  умирал  от  старых  ран.  Я  прилетел  к
нему,  когда  не  оставалось  никакой  надежды;  его  уже  выписа¬
ли  из  больницы  для  домашней  кончины  в  кругу  близких.
Он  лежал  в  кабинете  на  старом  диване,  голова  сохраняла  яс¬
ность,  только  худой  и  белый  как  мумия:  опухоль  источила  его.
 —  Ты  слышал?  —  спросил  он.
 —  О  чем?
 —  Меня  разрезали  для  того,  чтобы  взглянуть  на  мои  необык¬
новенные  внутренности,  и  тут  же  зашили.  Я  открыл:  индивиду¬
альность  человека  состоит  из  кишок.  Успеть  бы  написать  об
этом.
 188

—  Это  еще  ничего  не  значит,  —  сказал  я,  ибо  общепринято
лгать  умирающим.  —  Ты  еще  напишешь.
 —  Я  все  знаю,  —  спокойно  ответил  он.  —  И  ночами  уже
подпирает.  Пора.
 —  Что  подпирает?  —  не  понял  я.  —  Ты  все  придумываешь.
 —  Боль  подпирает.  А  боль  придумать  трудно,  она  или  есть,
или  ее  нет.  И  потому  мне  пора.
 —  Как  ты  это  сделаешь?  —  спросил  я,  потому  что  мне  надое¬
ло  лгать  и  притворяться.
 —  Смотри.  —  Он  вытащил  из-под  подушки  трофейный  па¬
рабеллум  и  привычным  движением  выбросил  магазин  на  ла¬
донь,  верхняя  пуля  поблескивала  тускло  и  отрешенно.  —  Два¬
дцать  три  года  это  трофейное  барахло  валялось  в  диване,  три  ра¬
за  переезжало  со  мной  на  новое  жительство.  Не  зря  берег.
 —  Не  делай  этого,  —  сказал  я,  —  ты  не  имеешь  на  это
право.
 —  Как  можешь  ты  знать,  имею  я  право  или  нет?  Лишь  тот,
кто  пережил  мои  мучения,  может  определить:  имеет  ли  он  пра¬
во?  Я  приговорен.  Неделя  раньше,  неделя  позже...  А  я  ведь  не
один  мучаюсь.  Со  мной  и  они  страдают,  Вера,  Пит...  —  Он  имел
в  виду  жену  и  сына.
 —  Я  понимаю  тебя.  И  прошу  —  не  делай.
 —  Мы  с  тобой  старые  солдаты,  —  сказал  он,  —  и  должны
встретить  смерть  достойно.
 —  Именно  этот  способ  ты  считаешь  достойным?
 —  Не  знаю,  —  ответил  он.  —  Я,  верно,  тоже  отговаривал
бы  тебя,  если  бы  был  на  твоем  месте.  Но  это  очень  больно,
даю  солдатское  слово.
 Три  года  мы  провели  с  ним  в  окопах,  я  знал  его  как  самого
себя  и  понимал,  что  уговаривать  его  бессмысленно,  но  продол¬
жал  твердить:  «Не  делай,  не  делай».
 Наконец  он  сказал:
 —  Я  буду  терпеть  до  последнего.  Обещаю  тебе.
 Я  переночевал  в  гостинице  и  наутро  снова  пришел  к  нему.
Он  был  в  забытьи.  Начиналась  агония.  Мы  долго  хлопотали
вокруг  него,  делали  облегчающие  уколы,  как  будто  есть  на  све¬
те  облегчение  от  смерти.  Я  смотрел  на  эту  агонию  и  неотвязно
думал:  нет  двух  одинаковых  смертей.  Все  мы  рождаемся  на
свет  более  или  менее  одним  и  тем  же  способом,  а  уходим  отсю¬
да  каждый  по-своему.  Одно  лишь  общее  нам  дано  на  смерть  —
муки  наши.  Хотя  если  ты,  молодой  двадцатилетний,  на  бегу
налетаешь  на  пулю,  тебе  в  подарок  дается  мгновенный  уход,  но
за  него  приходится  дорого  платить:  еще  тремя  такими  же  жиз¬
нями,  которые  ты  мог  бы  прожить,  не  будь  этой  пули.
 Костя  пришел  в  себя  лишь  к  вечеру.  Взял  мою  руку  в  свою.
 —  Это  ты?  —  спросил  он.
 —  Это  я,  —  ответил  я.
 Кажется,  он  уже  не  видел  меня,  а  чувствовал  голосом  и  ко¬
жей.
 189

—  Еще  живой,  —  сказал  он,  ускользая  от  меня  рукой.
 —  Вот  и  молодец,  —  сказал  я,  лишь  бы  не  молчать.  —
Я  Понимаю  тебя,  ты  не  смог  сделать  это.  Я  бы  тоже  не  смог.
 —  Я  смог.  Она  не  смогла,  она  не  смогла,  —  затвердил  он,
и  голос  его  начал  истаивать.
 Я  понял,  что  он  бредит.  С  этой  минуты  он  уже  не  прихо¬
дил  в  сознание...
 После  крематория  я  снова  вернулся  в  его  комнату,  мне  по¬
чему-то  не  давали  покоя  его  сказанные  в  бреду  слова:  «Она  не
смогла».
 Сунул  руку  под  подушку.  Парабеллум  на  месте.  Почти  ма¬
шинально  выбросил  обойму  на  ладонь,  повторив  его  жест,  и
вдруг  увидел,  что  пистон  верхней  пули  пробит  бойком:  этакая
округлая  вмятинка  в  желтом  донышке  смерти  —  сигнал  ее
старта.
 Неужели?  Я  быстро  освободил  магазин,  все  остальные  пули
были  нетронутыми,  но  одной  не  хватало.  И  ствол  был  пуст!
Я  устроил  поиск  и  скоро,  рассчитав  воображаемую  траекторию
выбрасываемой  гильзы,  нашел  недостающую  пулю  под  тумбой
письменного  стола.  Так  и  есть:  пробита!
 Он  стрелял  в  себя  два  раза.
 Приставил  дуло  к  виску,  закрыл  глаза,  расчетливо  нажал
спусковой  крючок,  ожидая  вспышки  смерти,  —  осечка!  Полча¬
са  приходил  в  себя,  воскресая  и  преодолевая  новую  боль,  от
которой  хотел  исчезнуть.  Потом  дослал  в  ствол  вторую  пулю,
и  все  повторилось  —  осечка.
 Старый  солдат  смог.
 А  вот  старая  пуля  не  смогла.  Два  раза  он  умирал  и  воскре¬
сал  с  чувством  отчаянного  бессилия,  и  лишь  боль  была  его
спасением.
 23  года  —  большая  дорога.  На  таком  расстоянии  и  пуля  мо¬
жет  выйти  из  строя.  Три  года  он  провел  под  пулями,  презирая
их,  и  потому  уцелел.  И  у  последней  черты  пуля  снова  пощадила
его.
 Она  не  смогла.
 Я  умираю  —  и  я  воскресаю.  Намертво  заперт  в  каменном
склепе  —  завтра  в  десять  меня  казнят.  Нож  гильотины  при¬
жмется  к  шее  между  третьим  и  четвертым  позвонком,  чтобы
рассечь  мою  плоть,  единственную  и  неповторимую.  Осталось  де¬
сять  часов.  Ах,  если  бы  под  рукой  был  пистолет...  Они  прихо¬
дят  за  мной,  а  меня  уже  нет.  Они  растеряны,  а  я  торжествую,
хоть  меня  уже  нет.
 Но  отчего  я  должен  отнимать  у  себя  десять  часов  жизни?
Имею  ли  я  право?  Я  молод,  я  отчаянно  и  безнадежно  здоров,
со  мной  моя  память,  и  у  меня  есть,  о  чем  вспомнить.  Я  в  камен¬
ном  мешке,  но  память  моя  со  мной.  Внимание,  мы  отправляем¬
ся  в  поход  по  городу  моего  детства...  А  ведь  надо  еще  оставить
время  и  для  того,  чтобы  самого  себя  пожалеть.
 Кто  заплачет  обо  мне.  й&гда  меня  не  станет?
 190

43
 Куда  я  лечу?  Из  точки  П.  в  точку  Б.  Или  наоборот:  из  Бу¬
дущего  в  Прошлое?  Я  знаю,  что  ждет  меня  в  конце  пути.  А  что
было  вначале?  Пусть  не  будет  моя  память  утопать  в  запахе  си¬
рени.  У  памяти  одно  мерило  —  наша  совесть.  Тут  даже  само¬
внушение  не  поможет,  ну  разве  что  на  пять  минут.  Совесть  сто¬
ит  на  страже  памяти.  И  просыпается  она  не  по  нашей  воле,
это  же  инстинкт,  обеспечивший  выживание  вида.  Совесть  может
затеряться,  забыться,  заснуть,  но  сон  ее  чуток,  она  пробуждает¬
ся  при  малейшем  шорохе  памяти.  Гены  памяти  хранят  нас.
Представьте,  что  случилось  бы  с  человечеством,  если  бы  опыт
прошлого  кодировался  для  последующих  поколений  и  переда¬
вался  им  в  наследство  генетической  памятью  не  объективно,  а
искаженно,  пусть  даже  с  улучшением,  в  розовом  свете  —  выжили
бы  мы  с  вами,  а?  Так  бы  и  сидели  до  сих  пор  в  пещерах,  тря¬
сясь  от  страха,  но  зато  генетические  оптимисты,  неистребимо
верящие  в  то,  что  в  следующем  поколении  все  наладится.  А  за
пределами  пещеры  разгуливали  бы  на  свободе  говорящие  свиньи,
чья  генетическая  информация  оказалась  более  объективной.
 Сама  природа  учит  нас  правде.  А  каковы  ученики?
 Куда  я  лечу?  От  себя  к  истокам  своим.  Детдомовское  дитя,
не  помню  ни  отца,  ни  матери,  но  они  же  были.  Сколько  поко¬
лений  выстроилось  за  моей  спиной:  тысяча?  десять  тысяч?
Страшно  подумать  —  сто  тысяч  раз  прапрадед!  И  я  от  них  про¬
изошедший  —  сто  тысяч  раз  праправнук!  И  вся  их  память  пе¬
редана  мне  в  наследство,  она  и  есть  главное  мое  «я».
 Недавно  высказана  гипотеза,  и  будто  бы  получены  первые
экспериментальные  подтверждения,  что  эмоции  первобытного
человека  были  ничуть  не  беднее  наших:  радость,  смех  и  слезы,
зубная  боль  в  сердце,  надежда,  гнев,  страх,  долг,  любовь  —  ведь
они  были  уже  люди,  хоть  и  первобытные,  и  все  у  них  было
как  у  нас  с  вами,  материализовавшихся  во  времени  в  XX  веке.
И  тем  не  менее  они  оставались  дикарями,  не  имея  в  отличие
от  нас  лишь  одного  —  памяти  предков  своих.
 От  Гомера  до  Толстого,  от  Архимеда  до  Эйнштейна  череда
великих  стала  за  моей  спиной,  все  они  мои  деды  и  прадеды,  и
мне  лишь  постараться  стать  прилежным  учеником  —  и  самому
в  кого-то  заронить  неиссякающую  искорку  памяти.
 Нет  во  мне  памяти,  и  я  становлюсь  дикарем,  хватающимся  за
пистолет.  Но  память  живет,  я  даже  помню  о  своей  первобытно¬
сти,  помню  о  долгой  той  дороге,  по  какой  выкарабкивался  из
нее.
 Черт  возьми,  опять  забыл.  О  чем  это  я  хотел?  О  верности?
Нет,  кажется,  о  Рите,  опять  не  то,  но  что-то  другое,  важное  и
ускользающее:  а  вдруг  не  вспомню?  Так  о  чем  же?  Про  Во¬
лодю?  Да,  да,  что-то  близко  от  него,  вот  оно!  —  ведь  и  я  мог
вместо  него  на  снегу  распластаться,  чувствуешь,  как  шею  обо¬
жгло?  И  все-таки  нет,  еще  не  то,  не  передавайте  искаженную
информацию  в  будущее,  даже  если  у  нее  запах  сирени,  она  все
191

равно  искажена  и  приведет  к  вымиранию  вида,  нет,  и  это  уже
было...
 Я  другое  забыл!  Ну  как  я  мог  забыть?  Вот  оно!  Я  обязан
докопаться  до  истоков.  Коль  нашел  на  меня  такой  стих,  я
вспомню  все,  что  было,  вспомню  до  последнего  знака  и  шороха.
А  когда  не  останется  в  памяти  света,  зажгу  последнюю  свечу
и  пойду  с  ней  в  самый  глухой  закоулок.
 Но  разве  можно  помнить  по  заказу?  Что  знаем  мы  о  том,
что  есть  наша  память?
 44
 Иван  Данилович  подскочил  к  столу,  наполнил  стакан  ши¬
пучкой,  в  себя  перелил.  Он  был  нынче  в  ударе,  оттого  еще  сла¬
ще  ему  балансировать  на  краю  пропасти.
 —  Я  вам  уже  говорил,  —  начал  он,  перенесясь  обратно  к
дивану,  на  котором  по-прежнему  сидела  Маргарита  Александров¬
на,  —  как  работал  в  мюнхенском  архиве  всего  три  дня  назад.
Был  у  меня  разговор  с  архивариусом,  типичный  бюргер,  мелкий
накопитель.  И  тот  требовал  закрыть  архив,  ибо  мы  слишком
пристрастны  к  нашему  прошлому  и  потому  не  можем  разобрать¬
ся  в  истине,  которая  станет  доступной  нашим  внукам  лишь  че¬
рез  сто  лет.
 —  День  поисков  и  знаков,  —  отозвалась  Маргарита  Алек¬
сандровна,  вставая  с  дивана  и  направляясь  к  столу.  Иван  Дани¬
лович  с  готовностью  повернулся  за  нею,  но  увидел,  что  не  стол
был  ее  целью,  а  телеграмма,  лежавшая  на  уголке...  —  Мне  ино¬
гда  кажется,  что  мы  уже  запутались  в  нашей  памяти.
 —  Так  что  же  —  забывать?  —  с  жаром  вопрошал  Суха¬
рев.  —  Между  прочим,  призыв  не  новый.  Один  гегельянец  напи¬
сал,  что  забвение-де  лучший  подарок,  который  живые  могут
преподнести  мертвым.  Чего  не  скажешь  ради  того,  чтобы  про¬
слыть  оригинальным.
 —  Между  прочим,  я  его  понимаю,  —  печально  молвила  Мар¬
гарита  Александровна,  присаживаясь  с  телеграммой  в  руке  у
стола.  —  Память  —  это  не  только  радость  и  долг,  но  и  боль,
но  и  страдание.  Кстати,  зубная  боль  в  сердце  —  это  тоже  от
ушибленной  памяти.  А  что  такое  патология  памяти,  вы  знаете?
Когда  просыпаешься  утром  и  тебя  тотчас  режет  на  части  твоя
же  память:  «Он  убит,  он  убит».  Я  знаю  эту  навязчивость  мысли
и  помню  ее.  С  утра  до  вечера,  не  прерываясь  ни  на  минуту,  сту¬
чит  в  голове,  в  сердце,  по  всему  телу:  «Он  убит,  он  убит...»  —
вот  как  у  меня  было  утром,  вечером,  во  сне,  на  работе,  на  земле,
под  землею:  «Убит,  убит!»  Я  была  полна  черной  неблагодарно¬
сти  к  тем,  кто  остался  в  живых,  мне  мерещилось:  каждый  из
них  отнял  у  меня  частицу  его  жизни,  а  он  убит,  убит,  и  вчера
убит,  и  три  года  убит,  и  сегодня  убит,  и  всегда  убит.  Это  такая
память,  от  которой  хоть  в  петлю.  Я  приказала  себе  забыть  —
и  тем  излечилась.  Моим  единственным  лекарством  было  забвение.
 —  Простите,  —  растерянно  молвил  Сухарев,  —  я  не  хотел...
 192

—  Отчего  же?  —  отчаянно  улыбнулась  Маргарита  Алексан¬
дровна.  —  Сейчас  можно.  Сейчас  мы  вспоминаем  с  комфортом,
сотворили  себе  уютное  прошлое,  забрались  в  свою  память  с  но¬
гами,  как  на  диван,  завернулись  в  плед  и  давай  перебирать  кар¬
тинки,  жаль  что  не  цветные.  Мы  научились  управлять  нашей
памятью.  Что  такое  мудрость?  Это  регулятор  памяти...
 «Она  необыкновенная  женщина»,  —  с  упоением  подумал
Иван  Данилович,  не  уставая  крутить  заезженную  пластинку,
мелодия  которой  засасывала  его  все  сильнее.
 А  вслух  сказал:
 —  Лекарство  страшнее  болезни,  это  как  раз  о  забвении  ска¬
зано.  Если  мы  забудем  о  том,  что  стоит  за  нашей  спиной,  то
обратимся  в  дикарей.
 —  Не  увлекайтесь,  дорогой  Иван  Данилович,  —  уверенно  пе¬
ребила  она.  —  Я  всегда  отличала  память  индивидуума  от  па¬
мяти  народной.  Впрочем,  и  в  последнем  случае  возможна  гипер¬
трофия,  злокачественная  опухоль  памяти,  иначе  откуда  рождает¬
ся  национализм?  В  то  же  время  я  понимаю  и  того  немецкого
архивариуса,  о  котором  вы  говорили.  Он  хочет  забыть,  что  про¬
играл  свою  игру.  Поражение  в  войне  как  бы  лишает  нацию  па¬
мяти.  Куда  радостнее  отмечать  час  победы,  нежели  миг  пораже¬
ния,  —  тут  уж  не  до  салютов,  хотя  поверженный  фашизм  по¬
старался  изо  всех  сил,  чтобы  оставить  по  себе  неистребимую
память  на  много  веков  во  многих  народах.  Память  поражения
тягостна,  и  потому  она  нуждается  в  компенсации  —  вот  вам!
 —  Выходит,  вы  оправдываете  реваншизм?  —  уязвленно
спросил  Сухарев.
 —  Я  ничего  не  оправдываю,  но  стараюсь  понять,  —  отвеча¬
ла  Маргарита  Александровна,  шелестя  телеграммой.  —  Что  мне
до  реваншизма.  У  меня  теперь  новая  тревога  и  радость.  Игорек
четверть  века  считался  пропавшим  без  вести.  И  вдруг  эта  весть,
переворачивающая  сложившуюся  концепцию.  —  Она  подняла
телеграмму,  держа  ее  как  пропуск  в  прошлое.  —  Как  это  было?
Кто  его  казнил?  И  что  это  такое,  как  его:  Плутцензее?  —  про¬
читала  она,  заглянув  в  листок.
 — 	Плетцензее,  —  машинально  поправил  Сухарев.
 — 	Тут  Плутцензее,  —  удивилась  Маргарита  Александров¬
на,  —  вы  и  в  первый  раз  не  по  тексту  прочитали.
 —  В  телеграмме  опечатка.  Это  Плетцензее,  берлинская  уго¬
ловная  тюрьма  на  берегу  Шпрее.
 —  Вы  говорите  так,  словно  сами  бывали  там,  —  допытыва¬
лась  она.
 —  Лично  нет,  зато  мысленно  неоднократно.  В  этой  тюрьме
содержались  многие  противники  фашистского  режима,  о  кото¬
рых  мне  доводилось  писать.  Я  даже  знаю  план  тюрьмы.
 —  А  имя  Игоря  вам  не  попадалось?  —  в  упор  спросила
она.  —  Или  тогда  он  выступал  под  чужим  именем?
 ♦Зачем  я  не  сказал  сразу,  что  это  от  меня?  —  запоздало
раскаялся  Иван  Данилович.  —  Нет,  я  правильно  сделал,  она
никогда  не  узнает.  Я  передам  документы  и  улечу».
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2
 193

Маргарита  Александровна  продолжала  терзать  его,  не  ведая
о  том,  кого  она  терзает.
 —  Теперь  я  стану  болеть  новой  памятью,  —  говорила  она
с  надломом.  —  Я  чувствую,  тут  сказано  далеко  не  все,  хотя
что  можно  узнать  по  прошествии  четверти  века,  лишь  сам  факт,
и  на  том  спасибо.  Кого  должна  благодарить?  —  причитала
она.  —  Кому  вскричать  спасибо  из  черной  немоты?
 —  Я  каюсь  перед  вами,  Маргарита,  —  с  чувством  ответство¬
вал  Иван  Данилович,  принимая  позу  грешника.  Не  стоит
благодарности,  ибо  я  на  всю  грядущую  жизнь  виноват  перед
вами,  а  тут  всего  лишь  слепой  случай,  не  искупающий  и  сотой
доли  моей  вины.  Раскрываю  перед  вами  мой  «дипломат»,  как
распахивают  сердце.  Смотрите,  вот  они,  документы  мюнхенско¬
го  архива,  от  протоколов  допросов  до  акта  казни.  Ваш  брат
был  героической  личностью.  Он  действовал  в  Брюсселе  в  полном
одиночестве,  когда  провалились  явки,  уходил  от  погони,  искал
новую  явку...  Я  много  раз  пытался  влезть  в  его  шкуру,  метался
с  ним  по  чужому  городу,  но  мне  с  трудом  удавалось,  потому  что
у  него  была  совсем  другая  война,  без  пуль  и  пулеметов...  —
мысленный  монолог  обладал  всеми  свойствами  резины,  его
можно  было  растягивать  до  бесконечности,  не  утруждая  себя
сочинением  ответной  благодарственной  реплики,  впрочем,  и  без
того  очевидной.
 Пауза  затягивалась.  Тогда  он  решил  заполнить  ее  шагами,
решительно  подошел  к  столу,  но  вместо  упругости  строевого
шага  послышалось  шарканье  тапочек.  Не  теряя  достоинства,
Иван  Данилович  поднял  бокал.
 —  Вы  предложили  тост,  присоединяюсь  к  нему  целиком  и
безраздельно.  За  воскресение  вашего  брата  Игоря  Александро¬
вича,  —  с  чувством  сказал  Сухарев,  сам  собой  любуясь:  и  всей
правды  не  сказал,  но  и  не  отрекся.  И  рукой  к  ней  потянулся
от  отчаянной  радости.
 Маргарита  Александровна  отвела  руку.
 —  Спасибо  вам,  Иван  Данилович,  —  мягко  сказала  она.  —
Но  при  воскресении  мертвых  чокаться  не  полагается,  как  на
поминках.  Я  лишь  прошу  простить  меня,  что  втягиваю  вас  в
свои  проблемы,  от  которых  вы  так  далеки.
 ♦  Почему  она  ни  о  чем  не  знает?  —  растерянно  думал  Суха¬
рев.  —  Неужто  я  до  сих  пор  не  признался  ей?  Если  бы  мы
были  на  вернисаже,  она  уже  знала  бы:  тихий  шепот  в  загадоч¬
ной  толпе:  это  он,  это  он...»
 —  Маргарита  Александровна,  —  взволнованно  начал  он,  —
я  должен  сказать  вам  всю  правду.  Этот  день  будет  долго  дорог
мне.  Нет,  нет,  не  возражайте,  —  резко  потребовал  он,  хотя  она
и  не  думала  возражать,  а  сидела  покойно  против  него,  устре¬
мив  взгляд  в  окно  своего  прошлого.  —  Я  согласен  с  вами,  мы
еще  мало  знаем  друг  друга,  между  нами  даже  могут  возник¬
нуть  недомолвки,  за  которые  я  умоляю  заранее  простить  меня.
 —  Прекрасно,  —  сказала  она,  пряча  свое  разочарование
за  улыбкой:  кто  знает,  каких  слов  она  ждала.  —  Я  выдам  вам
194

индульгенцию  на  три  года  вперед,  а  если  хотите,  можно  и  на
всю  пятилетку,  у  меня  имеются  специальные  бланки.  А  лучше
всего  сменить  пластинку.  Пора  варить  кофе.  А  вам  для  раз¬
мышления  вопрос:  что  есть  проблема  номер  один?
 —  Вообще  или  для  вас?  —  возрадовался  Иван  Данилович,
давно  уже  потерявший  надежду  прорвать  оборону  собеседницы  и
вырваться  на  оперативный  простор  мысли.  Но  сейчас  все  было
готово  для  нанесения  удара,  разумеется,  отвлекающего.  —
Для  вас?  Конечно,  для  вас:  проблема  номер  один?..  —  Он  за¬
думчиво  пожевал  губами,  извлекая  на  свет  незримые  сундуки
памяти.  —  Для  начала  сотворим  некий  трактат  о  проблемах.
Преамбула:  проблема  или  чувство?  Параграф  первый:  чувство
проблемы.  Параграф  второй:  проблема  чувства.  Нет,  это  вам
не  идет,  вам  необходимо  что-либо  более  возвышенное,  утончен¬
ное.
 45
 У  благодарности,  даже  если  она  выдается  авансом,  должен
быть  конкретный  адрес,  отнюдь  не  небесный,  а  планетарный,  то
бишь  почтовый  —  это  раз.  Право  на  благодарность  надо  зара¬
ботать  —  это  два.
 А  в-третьих,  женщины  в  жизни  Сухарева  сыграли  роль  если
не  определяющую,  то  явно  опережающую.  Когда  бы  Иван  Да¬
нилович  задумался  над  собственным  прошлым  с  этой  точки
зрения,  то  вполне  мог  вывести  итоговый  лозунг:  через  жен¬
щину  к  свету!  Характер  Сухарева  возмужал  именно  под  жен¬
ским  влиянием.  К  чести  самого  носителя  этого  мужающего  на
глазах  характера,  он  не  делал  ни  малейших  попыток,  чтобы  за¬
воевать  знамена,  ведущие  его  в  светлые  дали.
 Он  набросился  на  науку  с  истовостью  крестьянина,  какой
сам  в  себе  не  ведал.  При  этом  следует  учитывать,  что,  ступив
на  путь  образования,  Иван  Данилович  оказался  словно  бы  чи¬
стым  листом,  на  котором  можно  было  начертать  все  что  угодно.
 Первой  женщиной,  открывшей  это,  была  Виктория.  Они
учились  на  одном  курсе  и  оба  получили  задание  выступить  с  ре¬
фератами  на  специальном  семинаре  по  средним  векам.  Сухарев
всего  год  назад  приехал  из  Нюрнберга  в  свой  сибирский  город,
откуда  уходил  на  войну.  Он  еще  донашивал  старые  офицерские
кителя  и  сапоги,  могучий  деревенский  увалень,  топающий  по
лестницам,  грохочущий  стульями,  не  признающий  перекрест¬
ков.  Без  женской  указующей  руки,  уверенно  и  мягко  направ¬
ляющей  его,  он  наверняка  запутался  бы  в  дебрях  урбанизма.
И  Виктория  особым  цивилизованным  чутьем  осознала  это.
 Она  была  дочерью  профессора,  правда,  из  смежной  отрасли
знаний,  тем  более  она  нуждалась  в  массах,  которыми  могла  бы
руководить.  И  такой  массой  стал  для  нее  Иван  Сухарев,  сам
тоскующий  по  руководящей  руке,  довольно  он  командовал  сол¬
датами.
 Виктория  Мурасова  носила  кофты  с  высокими  воротничками,
13*
 195

из  которых  выступал  тонкий  стебель  шеи,  завершающийся  ма¬
ленькой  головкой  с  насмешливыми  близорукими  глазами  за
стеклами  очков.  Если  к  этому  прибавить  хрупкость  тела  и  го¬
лоса,  осиную  талию,  спину  с  прогибом,  матовую  белизну  рук,  то
из  пространства  возникнет  готовая  Виктория,  вознесясь  над  уров¬
нем  паркета  на  153  сантиметра.  Из  одного  Ивана  могло  бы  по¬
лучиться  полторы  Виктории,  что,  собственно,  и  способствовало
зарождению  спасительного  неравенства,  когда  сила  и  слабость
великодушно  меняются  знаками.
 Увы,  не  сразу  Сухарев  пришел  к  пониманию  этого  простей¬
шего  постулата.  До  сих  пор  он  предпочитал  действовать  с  пози¬
ции  силы.  И  тут  решился,  едва  они  остались  после  семинара
вдвоем  в  аудитории.  Сгреб  хрупкую  Викторию  в  охапку  и  при¬
ложился  к  ее  устам.
 Губы  Виктории  податливо  смялись,  и  наш  отважный  герой  в
тот  же  миг  ощутил  на  левой  щеке  пряный  вкус  пощечины,  впив¬
шейся  в  него  по  всем  правилам  средневекового  искусства.  Боли
он  не  почувствовал,  пощечина  была  сугубо  нравственной.  Суха¬
рев  ослабил  руки,  расцепляя  объятия,  и  Виктория  горделиво
ускользнула  в  образовавшийся  проход,  постукивая  каблучками
по  паркету.
 Все  же  малая  частица  Виктории  осталась  на  его  губах,  и
этой  сладостной  малости  вполне  хватило  для  того,  чтобы  он
пустился  вслед  за  беглянкой.  Она  уже  перебирала  каблучками
этажом  ниже,  он  догонял  ее  на  слух,  настиг  у  главного  входа,
сумев  ухватить  за  руку.  Виктория  пылала  презрением,  и  этот
праведный  пламень  ожег  его  еще  больнее.
 —  Не  прикасайся  ко  мне,  —  сказала  она,  а  на  губах  ее  зия¬
ла  рана,  которую  он  нанес  своим  бессмысленным  прикоснове¬
нием.
 Он  остался  в  одиночестве  меж  высокомерных  колонн  фасада,
не  догадываясь  о  том,  что  уже  вступил  в  эпоху  замаливания.
 Сухарев  возникал  перед  Викторией  на  перекрестках  город¬
ских  тропинок:  перед  подъездом,  из-за  угла,  в  подворотне,  у
входа  в  парк.
 Начинался  очередной  детский  сад.
 —  Я  больше  не  буду,  —  бубнил  Иван,  возвышаясь  над  сво¬
ей  мучительницей  на  32,5  сантиметра.
 —  Оставь  меня,  —  произносила  другая  сторона  железным
голосом.
 Северо-западнее  шестьсот  метров  у  входа  в  кондитерскую:
 —  Прости  меня,  я  погорячился.
 —  Не  загораживай  проход,  я  спешу.
 На  следующий  день  в  белой  аудитории:
 —  Вика,  умоляю  тебя,  перестань  меня  презирать,  я  больше
не  буду.
 —  Как?  Ты  еще  здесь?  А  мне  сказали,  что  ты  уехал  на
Диксон.
 —  Ты  этого  хочешь?  —  вопросил  он,  радуясь,  что  диалог
начинает  налаживаться.
 196

—  Это  твое  личное  дело,  пропусти  меня.
 Он  начал  возникать  по  телефону:
 —  Вика,  нам  надо  срочно  поговорить,  я  тебе  все  объясню.
 —  Извини,  пожалуйста,  мне  сейчас  некогда,  у  меня  гости.
Спустя  два  часа  тот  же  номер:  6-22-43.
 —  Будьте  добры,  если  можно,  пожалуйста,  попросите  к  ап¬
парату  Вику.
 —  Виктории  нет  дома.
 В  самом  деле,  к  чему  тянуть  резину,  —  на  Диксон!  Иван  Су¬
харев  произвел  разведочный  рейс  в  вербовочное  бюро  и  уже  со¬
бирался  запастись  медицинскими  справками,  но  тут  закрылась
навигация,  на  носу  Новый  год,  а  с  ним  срок  сдачи  курсовой
работы.  Сухарев  с  головой  погрузился  в  средние  века  и  выныр¬
нул  обратно  в  двадцатый  век  ровно  за  сорок  минут  до  Нового
года.
 Он  вскочил,  пытаясь  сообразить,  где  бритва.  Новый  год  он
встретил  в  обнимку  с  уличным  фонарем,  пронзая  взором  потух¬
шие  окна  Викторииной  квартиры.
 Часы  на  углу  показывали  четверть  первого.  Начиналась
вторая  половина  века.  Сухарев  блуждал  по  знакомым  домам,  на¬
правляемый  зовом  крови.  В  третьем,  кажется,  доме,  наиболее
оснащенном  музыкальными  шумами,  из  столовой  выплыла  на¬
встречу  Виктория,  раскачиваемая  хмельным  новогодним  ветер¬
ком.
 —  О-о,  Иван,  —  молвила  она,  растягивая  гласные.  —  Где
ты  был?  Я  тебя  ждала.
 —  Я  только  что  с  Диксона.  Там  пурга.
 —  Что  же  ты  не  поздравишь  меня  с  Новым  годом?
 Он  тупо  поздравил,  будучи  не  в  силах  оторваться  взглядом
от  ее  звучащих  губ.
 —  С  новым  счастьем,  Вика.  Уверен,  что  ты  его  заслужила.
 —  Можешь  поцеловать  меня  в  щечку,  —  объявила  Викто¬
рия,  показывая  пальцем  доступное  место.
 —  Спасибо,  я  сыт,  —  бодро  отвечал  он.
 —  В  таком  случае  проводи  меня,  —  приказала  она.  —  Я
опьянела  от  шума,  тут  какая-то  музыкальная  клоака.
 Они  очутились  в  безлюдном  городском  парке.  Между  деревья-
ев  многозначительно  завивались  снежинки.  Виктория  долго  ка¬
рабкалась  пальчиками  по  могучему  Иванову  торсу,  пока  ее  ру¬
ки  не  сцепились  за  его  шеей.
 —  Я  решила,  Иван,  —  сказала  она.  —  Карантин  кончился.
Ну?  Что  же  ты?
 Иван  Сухарев  был  допущен  к  губам  и  не  покидал  их  до  рас¬
света.
 —  Я  буду  тебя  цивилизовывать,  —  объявила  Виктория  в
короткой  паузе  расцепившихся  губ.
 Так  Иван  Сухарев  вступил  в  викторианскую  эпоху  своей
жизни.  Он  был  введен  в  профессорский  дом  в  качестве  жениха,
нуждающегося  в  культурной  и  интеллектуальной  помощи  со
стороны  высокоразвитых  стран.  Профессор  Мурасов  самолично
197

показал  ему  библиотеку,  как  бы  служившую  многотомным  ин¬
теллектуальным  приложением  к  Викторииным  губам.
 Отныне  к  сияющим  высотам  науки  они  продвигались,  взяв¬
шись  за  руки.  Виктория  твердо  знала,  что  будет  заниматься  рус¬
скими  летописями.  Иван  же  Данилович  тяготел  к  современности,
желая  заняться  систематизацией  и  разоблачением  новейших
форм  зла.  Таким  образом,  путь  был  определен  загодя,  однако
перед  дальней  дорогой  полагалось  запастись  предшествующими
знаниями.
 Под  чутким  руководством  Виктории  Иван  Сухарев  окончил
начальную  школу  —  классы  XT,  Хорошего  Тона.  Иван  Данило¬
вич  столь  успешно  завершил  их,  что  оказался  в  состоянии  со¬
ставить  сам  несколько  правил  XT,  среди  которых  наибольшее
признание  получило  такое:
 —  Если  вам  предстоят  большие  расходы  и  у  вас  нет  при
себе  наличных  денег,  следует  поехать  в  сберегательную  кассу
и  снять  деньги  со  своего  текущего  счета.
 (Справедливости  ради  заметим,  что  данное  правило  так  и
осталось  произведенным  на  бумаге,  ибо  наш  герой  и  поныне
продолжает  пребывать  бессребреником.)
 Вот  уже  без  задержки  Иван  Сухарев  переведен  в  среднюю
школу  —  классы  ХВ,  Хорошего  Вкуса  (живопись,  музыка,  архи¬
тектура,  история  костюма),  которые  и  закончил  экстерном,  что¬
бы  взойти  на  высшую  ступень  знания  —  ФСМ,  Факультет
Собственного  Мнения.
 Его  наставница  обладала  редчайшим  в  нашем  веке  даром
универсализма,  она  была  едина  в  трех  лицах.
 —  Запомни  раз  и  навсегда:  Ватерлоо  —  это  не  битва,  а  де¬
ревня.  А  битва  была  при  Ватерлоо  в  1815  году.  Кто  так  ест?
Как  ты  держишь  вилку?  Левой  рукой,  только  левой.  Теперь  эта
деревушка  в  Бельгии,  там  в  поле  стоят  восковые  фигуры  обря¬
женных  солдат.  Коричневый  галстук  не  годится  под  цветную
рубаху,  учти,  пожалуйста,  на  будущее.  После  Ватерлоо  Наполео¬
ну  пришлось  отречься  от  престола.
 Ученик  прилагал  все  силы,  чтобы  оказаться  достойным.  Не
делая  попыток  различить  плоды  и  итоги  (это  придет  потом),  он
мог  по  двадцать  часов  кряду  сидеть  за  чужими  книгами  или
сочинять  свои.  Он  обладал  идеальной  акустикой  памяти:  всякий
факт,  попадавший  в  нее,  не  глох  от  времени  и  мог  быть  озвучен
по  заказу.  Если  же  Иван  Данилович  два  раза  прочитывал  один
и  тот  же  текст,  это  запечатлевалось  уже  на  всю  жизнь,  абзац
ли,  страница,  трактат.
 Столь  редкостная  память  нуждалась  в  особых  хранилищах.
И  Сухарев  еще  в  средних  классах  ХВ  завел  три  сундука  памяти.
Первый  сундук  назывался  «Заруби  на  носу»,  здесь  складирова¬
лось  все  потребное  для  работы,  текущей  и  будущей.
 «Для  души  и  тела»  —  не  губы  ли  Вики  слились  здесь  с
библиотекой?  Как  сочетать  цвета  в  одежде?  —  для  тела.  Когда
написан  «Вид  Толедо»?  —  для  души.  Где  было  открыто  коле¬
со?  для  эстетической  услады.  Сундук  №  2  обширен,  со  мно¬
198

жеством  добавочных  полок,  прихотливых  уголков  и  даже  тай¬
ников.
 Третий  сундук  именовался  «На  всякий  случай»  —  сюда  все
попутное  и  несрочное.  Нельзя  же  все  время  быть  потребителем
мысли,  можно  позволить  себе  и  некоторую  интеллектуальную
вольницу.  Разве  память  не  имеет  законного  права  устремиться  в
свободный  полет?  Как  начинается  «Метафизика»  Аристотеля?
О,  это  стоит  послушать.
 —  Все  люди  от  природы  стремятся  к  знаниям.
 Вот,  оказывается,  когда  было  открыто.
 Праздник  памяти  начинался  с  парада  первых  фраз,  в  ко¬
тором  принимали  участие  все  роды  и  жанры  письменности  не¬
зависимо  от  их  принадлежности  к  пространству  и  времени.
 —  Вострубим,  как  в  златокованые  трубы,  во  все  силы  ума
своего  и  заиграем  в  серебряные  органы  гордости  своею  мудро¬
стью.  —  Слово  Даниила  Заточника.
 —  Философия  лишена  того  преимущества,  которым  облада¬
ют  другие  науки.  —  Георг  Вильгельм  Фридрих  Гегель.  Энцикло¬
педия  философских  наук.
 —  Что  бы  разум  и  сердце  произвести  ни  захотели,  тебе  оно,
о!  сочувственник  мой,  посвящено  да  будет.  —  Александр  Ра¬
дищев.  Путешествие  из  Петербурга  в  Москву.
 Звонок  на  лекцию  разгонял  этот  звонкоголосый  парад,  при¬
зывая  к  краткому  курсу.
 Основное  достоинство  сокровищ  памяти  состоит  в  том,  что
они  ничего  не  стоят.  Они  наживаются  горбом  и  потом,  а  про¬
дать  их  невозможно  даже  при  наличии  покупателя.  В  лучшем
случае  вам  выставят  за  них  пятерку,  отнюдь  не  материализо¬
ванную.
 Разве  что  под  старость  нарастут  проценты  на  капитал?..
 Сундуки  ломились  от  избытка.  Уже  на  втором  курсе  Фа¬
культета  Собственного  Мнения  пришлось  заводить  сундук
№4  —  Сноски  и  примечания,  куда  можно  было  валить  му¬
сор  сомнений,  колкость  поправок,  а  также  все  то,  что  само  про¬
изводилось  на  свет.
 У  науки  имелось  и  другое  неоценимое  преимущество:  она
способствовала  умерщвлению  плоти.  Прошло  полгода  Сухарев¬
ского  жениховства,  однако  наш  герой  дальше  губ  не  допускался.
Вот  когда  Иван  Данилович  понял  монахов  средневековья,  о  ко¬
торых  написал  реферат,  ибо  и  сам  недалеко  от  них  ушел.
 Как  ни  старался  Иван  Сухарев  схватить  свой  кусок  до  сро¬
ка,  номер  не  прошел.  Виктория  не  теряла  головы,  ее  мать  —
бдительности.
 Свадьбу  сыграли  весной.  Сухарев  перебрался  из  общежития
в  профессорскую  квартиру,  где  молодым  была  отведена  дальняя
комната  с  надежной  звуковой  изоляцией,  последняя  дверь  на¬
лево.
 Воздержание  пошло  на  пользу  их  любви,  в  которой  они  сли¬
лись  созвучно  и  ненасытно.  Теоретическая  подкованность  Викто¬
рии  оказалась  настолько  фундаментальной,  что  была  способна
199

вызывать  приступы  ревности  у  законного  супруга.  В  некоем
древнем  сундуке  Виктория  выкопала,  что  человек  отмечен  выс¬
шей  печатью  говорящей  любви  и  требовала  ответных  слов  от
партнера.  Любовные  диалоги  переходили  в  постельные  допросы:
какая  я  у  тебя?  А  что  ты  чувствовал,  когда?..  Неужто  и  пять
тысяч  лет  назад  это  было  так  же?
 Год  защиты  диссертации  совпал  с  рождением  Маринки.  Оба
события  были  достойно  отмечены.
 Нет,  нет  и  нет,  они  прекрасно  жили.  И  до  и  после.  Несмотря
ни  на  что.  Даже  когда  повис  на  плечах  этот  тяжкий  карпат¬
ский  мешок  с  неведомого  перевала.
 В  тот  год  было  решено  —  опрощаться!  Купили  туристские
путевки,  оставили  Маринку  с  бабушкой,  долго  летели  в  самоле¬
те,  еще  дольше  тряслись  в  разбитом  автобусе,  потом  шагали
пешком  по  наклонной  плоскости.  На  турбазе  их  встретили  при¬
чудливой  песней:
 Тренируйся,  бабка,  тренируйся,  Любка.
Тренируйся  ты,  моя  сизая  голубка.
 Ухабистая  дорога,  теплый  дождик,  шумная  встреча  —  все
нравилось  Сухареву  до  рези  в  глазах.  Вот  оно,  начало  опро¬
щения,  с  умилением  думал  он.
 Тиса  —  романтическая  река  нашей  юности.  Пять  турбаз
за  один  присест,  десять  вершин,  двадцать  дней  слияния  с  род¬
ной  землей.  Долой  цивилизацию!
 Их  разъединили.  Виктория  попала  этажом  выше,  он  в  ком¬
панию  трех  одиноких  дикарей,  озабоченных  поиском  самок.
 Тем  лучше,  думал  Сухарев,  опрощаться,  так  до  предела.
 Утром  он  проснулся  от  петухов,  долго  слушал  их  у  окна,
вздрагивая  при  каждом  новом  запеве.  Ностальгия  по  петухам  не¬
избывна  в  нас.  Все-таки  я  мужик  по  истокам.  Все  мы  из  мужи¬
ков.  Пять  поколений  назад,  кроме  русского  мужика,  в  России
вообще  никого  не  было.
 Мужики  и  петухи  —  вот  исконная  основа  России,  ее  муд¬
рость  и  скорбь.
 Чу!  Опять  я  умствую,  а  ведь  прилетел  опрощаться.
 Труба  поет  подъем.  Бегом  к  вершинам.
 Первую  вершину  пропустили,  так  как  Виктория  отрави¬
лась  кислородом  и  слегла  с  мигренью,  приступы  которой  ее
иногда  посещали.  Потом  она  задремала,  а  я  побрел  куда  глаза
глядят,  лишь  бы  в  горы.
 Что  такое  Карпаты?  Многослойность  пространства.  Заступая
одна  за  другую,  линии  косо  устремляются  в  небо,  каждая  к  сво¬
ей  вершине.  Но  вдруг  раскрывается  долина,  скомпонованная  по
принципу  минимального  использования  линий,  необходимых  для
изображения  карпатского  силуэта.
 Горы  существуют  для  того,  чтобы  увеличивать  количество
квадратных  километров  земной  поверхности.  Долины  —  для
привалов  и  жилищ.  Трехмерность  гор  неизменно  выше  двухмер¬
200

ности  долины.  Мы  покидаем  долину  ради  восхождений,  возвра¬
щаемся  к  ней,  чтобы  жить.
 —  Сча-стли-во-го  пу-тю!  —  скандировала  горстка  остаю¬
щихся.
 —  Сча-стли-во  ос-та-вать-ся!  —  отвечала  уходящая  масса.
 Все  упрощается,  когда  люди  начинают  скандировать  хором
под  палочку  дирижера.  За  тем  мы  и  приехали  сюда.
 Утром  вышли  к  приюту  Драгобрат,  чтобы  оттуда  начать
штурм  Близнецов.  Нас  вел  инструктор  Василий.  С  тропы  скаты¬
вались  под  откос  истерзанные  рифмы:
 Где  же  тренироваться,  милый  мой  дружочек?
 Где  же  тренироваться,  сизый  голубочек?
 Песня  была  бесконечной,  как  восхождение,  и  выносливой,  как
гуцул-инструктор.
 В  турпоходе,  бабка,  в  турпоходе,  Любка.
 В  турпоходе  ты,  моя  сизая  голубка.
 Когда  в  легких  не  хватает  кислорода,  все  становится  проще:
хочется  одного  —  заглотнуть  глубже.  Всего  один  глоток.  Я  мно¬
го  не  прошу,  дайте  глотнуть  кусок  родного  пространства.
 Однако  прощение  не  приходит  само.  Учтите,  оно  нуждается
в  веских  доказательствах.
 На  промежуточном  привале  Виктория  лежала  высунув  язык.
 —  Мы  втянемся,  —  говорила  она,  —  вторая  вершина  будет
легче,  вот  увидишь,  а  третья  еще  легче,  чем  вторая.
 Подошел  гуцул  Василий,  мастер  по  восхождению.
 —  Это  твой?  —  спросил  он,  указывая  на  мешок.
 —  Мой.  А  что?  —  удивилась  она.
 —  Мешок  почти  свободный.  Дай-ка  сюда.
 И  принялся  наваливать  в  ее  мешок  кирпичеподобные  бухан¬
ки.  Сухарев  не  успел  набрать  воздуха  в  пустующую  грудь,  как
Василий  с  кряканьем  перебросил  мешок  себе  на  спину.  Викто¬
рия  молча  наблюдала.
 —  Ты  хилая,  —  сказал  он  ей.  —  Иди  так.
 Виктория  мечтательно  смотрела  ему  вслед.
 —  Какой  прекрасный  экземпляр  дикаря,  —  заметила  она.  —
Правда,  Ванюша?
 —  Здесь  все  правда,  —  с  чувством  отвечал  Иван  Данило¬
вич.  —  И  мы  на  верном  пути.
 —  Товарищи  туристы!  Приют  Драгобрат  находится  на  высо¬
те  1240  метров  над  уровнем  моря.  Кто  будет  спать  на  верхних
нарах,  тот  поднимется  на  два  метра  выше,  рекомендую.  А  сей¬
час  женщинам  шагом  марш  чистить  картошку,  мужчинам  но¬
сить  воду  и  одеяла.  Завтра  подъем  в  восемь  ноль-ноль.
 —  Тысяча  двести  сорок  метров  над  уровнем  асфальта,  —
задумчиво  сказал  Сухарев.  —  Чем  выше  в  горы,  тем  проще
жизнь.  На  вершине  жизнь  вообще  упростится  до  одноклеточного
 201

существования:  хватать  воздух.  —  Обобщающая  тирада  осталась
непроизнесенной  и  до  лучших  времен  откладывалась  в  сундук
«для  души  и  тела».
 —  Как  твоя  голова?  •—  спросил  он  вслух.  —  Сказывается
нехватка  кислорода?
 •—  Все  чудесно,  милый,  я  отправляюсь  мыть  котелки.
 Приют  Драгобрат  срублен  в  виде  двухэтажной  избы.  На  пер¬
вом  этаже  четыре  комнаты,  в  каждой  из  них  двухэтажные
нары  на  сорок  человек,  как  в  самом  распрекрасном  солдатском
блиндаже  на  шесть  накатов.
 Я  проснулся  в  абсолютной  темноте  —  такая  темнота  бывает
лишь  в  старом  окопном  сне,  который  снится  нам  по  военным
праздникам.
 В  этой  кромешной  тьме  начинаются  завершающие  аккорды
карпатского  абзаца  моей  жизни.
 Я  протянул  руку  и  провалился  в  пустоту.
 Виктории  не  было  на  месте.  Я  лежал  успокоенный,  просвет¬
ленный.  Как  хорошо,  что  мы  сюда  приехали!  То  ли  чистота  воз¬
духа  была  тому  причиной,  то  ли  окружающий  простор,  угады¬
ваемый  даже  сквозь  темноту,  но  я  чувствовал  себя  абсолютно
выспавшимся,  мысль  работала  пронзительно  и  четко.  Впрочем,
темнота  уже  начинала  отсвечивать  всполохами  сна  в  солдат¬
ском  блиндаже,  за  окном  струилась  ущербная  луна,  а  может,  то
светилось  реликтовое  излучение  Млечного  Пути,  обращенного
острием  стрелки  к  вершине,  которой  мне  уже  не  суждено  до¬
стигнуть.
 Постепенно  стала  просматриваться  пустота,  оставшаяся  от
Виктории:  вмятина  на  подушке,  пролежни  в  матрасе.  По-моему,
я  заснул  на  ее  руке.  Сейчас  она  придет  и  заполнит  собой  обра¬
зовавшуюся  пустоту  на  матрасе  и  в  душе.  Она  такая  хрупкая,
а  занимает  так  много  места  в  моей  жизни.
 Почему  она  не  идет?  Пора.
 Досадуя  на  обрыв  мысли,  я  принялся  шнуровать  башмаки,
чтобы  отправиться  на  поиск  заблудившейся  жены,  спасти  ее  от
волка  и  снежной  лавины.  Чиркнул  спичкой  и  в  ее  ускользаю¬
щем  свете  увидел  еще  одно  зияющее  место  на  нарах,  где  спал
гуцул  Василий,  взявший  на  себя  обязательство  доставить  нас  к
вершине.
 Но  отчего  так  вольно  дышится  и  мысль  устремляется  в  бес¬
предельность?  Зачем  Виктория  отвлекла  меня  от  главной  мысли?
Сейчас  она  покажется  от  крайнего  сарайчика,  и  все  займет
прежние  места  во  вселенной.
 Я  обошел  вокруг  дома,  вглядываясь  в  очертания  ночи.  Луна
предательски  выскользнула  из-за  облака,  и  в  ее  безмятежном
свете  стал  виден  мокрый  росистый  след  —  перпендикуляр  стра¬
сти,  вонзающийся  в  черноту  леса.  Почти  машинально  я  шагнул
по  этому  следу  неверности,  он  был  совсем  свежим,  трава  рас¬
прямлялась  за  мной  с  легким  шорохом.
 Зачем  я  иду?  Я  остановился  —  ведь  это  не  моя  тропа.  Не  мой
там  след,  я  не  имею  права.  И  вообще:  должен  ли  я  видеть  то,
202

что  желает  сокрыться  от  меня  на  конце  росистого  перпендику¬
ляра?
 Я  осторожно  попятился  назад,  чтобы  не  разрушать  следа  в
траве  и  гармонии  звезд  над  головой.
 Мне  хватило  на  сборы  двух  спичек.  Уложил  рюкзак  и  вы¬
брался  в  коридор  с  тусклым  ночником.  Сейчас  я  боялся  лишь
того,  что  меня  застанут  на  месте  преступления.
 Но  все  обошлось.  Я  никого  не  встретил  и  скоро  шагал  по
низовой  дороге,  оттягивая  носок  ступни  как  при  строевом  шаге.
 На  повороте  я  лег  навзничь,  упершись  головой  в  камень,  и
долго  смотрел  ввысь.  Небо  очистилось.  Я  всматривался  в  начер¬
тания  звезд  и  узнавал  в  них  самого  себя.  Никогда  не  видел
столько  звезд  и  таких  ярких.  Звезды  струились,  переливались  —
они  смотрели  в  мои  глаза.  Мы  стремимся  к  неведомой  вершине,
тогда  как  она  вот,  прямо  перед  нами,  в  нас  самих.  В  каждом
человеке  заключена  его  вершина,  надо  лишь  открыть  ее  в  себе
самом.
 Это  была  удивительная  ночь  с  проблесками  дальних  молний
и  озарениями  мысли.  Звезды  переливались  в  меня,  и  я  перели¬
вался  в  звезды.  Я  разговаривал  с  мирозданием.  Что  случилось
в  избе  на  росистом  следу?  Случилось  одно  —  свобода.  Как  зве¬
здам  дана  свобода  вечного  горения,  так  и  я  свободен  душой  и  не
имею  права  претендовать  на  чужую  свободу.
 Ночь  чиста  и  терпелива.  Свобода  звезды  и  свобода  росистого
следа.  Свобода  моей  тропы.  Я  спускался  в  долину  и  на  каждом
удобном  повороте  опрокидывался  навзничь,  глядя  на  звезды,
пока  они  не  иссякли,  а  вместо  них  проступили  горы.  Тогда  я
пошел  вниз,  не  оглядываясь  больше  на  небо.  Я  видел  вперед,
назад,  во  все  стороны,  я  слышал  зов  вечных  гор.
 Снова  пели  петухи.  Я  вздрогнул  от  первого  крика,  от  второг
умилился,  от  третьего  впал  в  священный  трепет.
 Чему  я  радуюсь?  Ведь  я  обманут,  унижен,  растоптан.  Но  я
был  счастлив,  ибо  в  эту  звездную  ночь  я  открыл  истину,  а  от¬
крывший  истину  обманутым  быть  не  может.
 Ночь  прозрения  продолжалась  под  шуршание  камней,  ус¬
кользающих  из-под  ноги.  В  эту  ночь  я  открыл  вершину,  которая
во  мне,  она  состоит  в  самопожертвовании,  это  просто,  как  на
войне.  И  счастье  мое  было  от  жертвы,  которую  я  принес  в  эту
ночь  звездам.
 Тропа  привела  меня  к  шоссе,  и  я  припал  подошвой  к  родно¬
му  асфальту.  Скоро  сходящиеся  линии  гор  раздвинулись,  пока¬
зался  поселок,  уже  пробудившийся  к  жизни,  а  может,  и  не
прерывавший  ее.
 Удивительная  ночь  перешла  в  удивительное  утро.  Катилась
телега  с  молочными  бидонами,  чисто  умытые  старики  сидели
на  завалинках.  На  двери  магазина  белела  бумажка,  я  подошел
ближе.  Некая  тряская  рука  сообщала,  что  она  «ушла  на  базу».
 Под  древним  буком  лежала  серая  плита:  417  радяньских
солдат  и  офицеров  загинуло  за  освобождение  этого  селища.
Я  не  спешил,  читая  имена,  пока  не  добрался  до  своей  фамилии:
203

старший  сержант  Василий  Сухарев...  Мы  оказались  в  разных  зва¬
ниях,  и  оттого  разошлись  наши  земные  круги.
 Из  костела  доносились  приглушенные  стенами  звуки  органа.
Я  вошел  внутрь.  Прихожане  сидели  на  деревянных  лавках  ли¬
цом  к  богу.  Звучала  проповедь.  Потом  они  молились  на  чужом
языке.  Я  не  воспринимал  слов,  но  сразу  проникся  ритмом,  это
был  ритм  моей  молитвы.
 —  Это  «Отче  наш»?  —  спросил  я  у  соседа  старичка.
 Он  ответил:
 -  Да.
 Я  влился  в  этот  ритм  и  зашагал  дальше.  Встречные  здоро¬
вались  со  мной,  я  благодарно  отвечал  им.  В  автобусе  вкусно
пахло  хлебом.
 В  самолете  он  заснул  сном  праведника  и  спал  до  самой
посадки.
 Гуцул  же  Василий  записал  в  суточном  рапорте:  «Турист
И.  Сухарев  не  выдержал  трудностей  восхождения,  на  базу  не
вернулся.  Прошу  считать  выбывшим  с  маршрута,  а  также  снять
с  довольствия».
 Дома  его  ждала  телеграмма,  искусно  сбитый  коктейль  из
восторгов,  вины  и  нахальства:  покорила  третью  вершину  обес¬
покоена  твоим  отсутствием  следую  маршруту  позор  дезертирам
телеграфируй  прибытие  домой  здоровье  Маринки  обнимаю  тоскую
твоя  Виктория.
 Первый  обед  прошел  в  чинном  молчании.  Обедали  втроем:
профессор  Мурасов,  его  жена,  его  зять,  молодой  кандидат  Суха¬
рев  Иван.  За  все  время  была  сказана,  кажется,  одна  фраза:
какое  нынче  число?  —  оставшаяся,  впрочем,  без  ответа.  От  это¬
го  обеда  пахло  валидолом  и  несколько  недель  потом  ныли  зубы.
 Профессорша  зачастила  на  телеграф.  Шла  проработка  версии.
 Он  встречал  Викторию  на  аэродроме.  Стороны  обменялись
дипломатическими  поцелуями,  отправились  в  резиденцию,  по¬
следняя  дверь  налево.  На  этот  раз  состоялся  ужин,  и  довольно
речистый.
 —  Иван  Данилович,  как  же  вы  бросили  Викторию?  —  спро¬
сила  профессорша,  по-видимому,  версия  нуждалась  в  обнародо¬
вании.
 Сухарев  не  успел  ответить.
 —  Он  меня  не  бросал,  мама,  —  поспешно  заявила  Виктория,
заявляя  право  на  собственное  мнение.  —  Просто  у  него  от  гор
закружилась  голова,  и  врач  сделал  соответствующие  рекоменда¬
ции.  Я  понимаю  Ивана,  там  действительно  очень  круто.
 Право  на  окончательное  утверждение  версии  оставалось  все
же  за  Сухаревым,  и  договаривающиеся  стороны  понимали  это.
 —  Наверное,  это  фронтовая  контузия,  —  виновато  отозвался
Сухарев,  лишь  бы  не  молчать  болваном.
 —  Так  вы  еще  и  контуженный?  —  интеллигентно  удивилась
профессорша.  —  Вам  необходимо  лечение.
 Вечером  в  резиденции  Виктория  объявила,  повернувшись  к
нему  спиной:
 204

—  Я  тебя  брошу.  Ты  стал  слишком  цивилизованным.
 —  Разумеется,  —  отвечал  Сухарев,  наполняясь  благородным
сарказмом.  —  Ты  предпочла  бы  примитивные  кулаки.
 Виктория  повернулась  к  нему  с  перекошенным  лицом:
 —  Ты  генетический  эгоист.  Ты  думал  лишь  о  себе,  трусливо
бежал,  бросил  меня  в  трудную  минуту.  А  если  бы  я  оступи¬
лась?  Упала?
 —  Но  ведь  ты  не  оступилась,  не  так  ли?
 —  Оступился  ты.  А  теперь  играешь  в  благородного...
 Она  была  столь  желанна  в  искреннем  своем  гневе,  что  Суха¬
рев  пробовал  закрыть  ей  рот  губами,  но  заработал  новую  оплеу¬
ху  —  это  был  сигнал  о  том,  что  начинается  второй  виток  спи¬
рали.  Впрочем,  на  этот  раз  эпоха  замаливания  не  оказалась
столь  длительной.  Ведь  теперь  за  его  плечами  опыт  подкаблуч¬
ника,  и  он  почти  мгновенно  осознал,  что  в  самом  деле  бросил
свою  жену  во  время  ее  опасного  перехода  по  шаткому  висячему
мостику  судьбы,  повисшему  над  бурной  рекой.  Он  замаливал
грехи  с  помощью  цитат:  эрудиция  годна  на  все  случаи  жизни,
в  том  числе  и  для  самобичевания.
 Он  был  прощен  задолго  до  рассвета  и  получил  в  награду
сладостные  причитания  на  тему:  ты  самый-самый.
 Она  его  не  прогнала.  И  он  не  ушел.  Кого  прогонять?  Куда
уходить?  Они  благополучно  спустились  с  диких  вершин  в  доли¬
ну  цивилизации.  Разве  там  что-то  было?  Василий?  Какой  Ва¬
силий?  Росистый  след?  Отблеск  луны  —  нет,  нет  и  нет,  все
привиделось,  нагрезилось,  нашепталось.  Даже  удивительная
ночь  спуска  спешила  выветриться  из  памяти.  Как  можно  быть
счастливым  за  чей-то  счет?
 Виктория  разбилась  на  самолете  восемь  лет  спустя,  возвра¬
щаясь  домой  из  служебной  командировки,  и  Сухарев  остался
ее  первой  и  последней  любовью.
 46
 —  Цивилизация  ускоряется.  На  планете  четыре  миллиарда
посадочных  мест,  а  укрыться  негде.  Прежде  были  народы,  ко¬
торые  могли  существовать  изолированно  один  от  другого,  ничем
не  соприкасаясь.  Можно  было  даже  исчезнуть  с  лица  Земли  так,
что  соседние  цивилизации  оставались  в  полном  неведении  о  слу¬
чившемся.  Ныне  мы  впервые  стали  единой  цивилизацией.  На  Зем¬
ле  не  осталось  места,  где  бы  одна  цивилизация  могла  укрыться
от  другой  или  где  бы  могла  возникнуть  новая  цивилизация  в
случае  гибели  предыдущей.  Были  племена,  из  них  сложились
страны,  народы.  Были  страны,  стали  материки.  Были  материки,
сделалась  планета.  У  нас  осталась  в  запасе  одна  планета,  одна
на  всех.  Она  нас  долго  на  себе  вынянчивала,  и  если  мы  живем,
продолжая  слагать  историю,  то  благодаря  нашей  памяти.  И  пла¬
нета  у  нас  одна,  и  мы,  разумные,  одни  на  ней.  Разве  что  под
землей  можно  спрятаться,  опять  в  пещеру?  Надолго  ли?  Четыре
с  половиной  миллиарда  лет  длилась  эволюция,  а  покончить  с
205

ней  мы  можем  за  ничтожную  долю  реального  времени,  какие-
нибудь  секунды,  стоит  лишь  дружно  нажать  на  все  кнопки...
 —  Мрачный  пессимист!  Я  не  дам  вам  больше  кофе.  Где  ва¬
ша  вера  в  разум?  Ограничение  страха  или  ограничение  надеж¬
ды?  Все  эти  бомбы,  ракеты,  равновесие  ужаса,  кнопки.  Значит,
это  от  вас  зависит  теперь  спасти  человечество  и  дать  ему  еще
несколько  геологических  минут  безмятежной  жизни?  Вот  как!
Здорово  вам  вмазала?
 «Зачем  я  подсмеиваюсь  над  ним?  —  не  понимала  Маргари¬
та  Александровна,  однако  и  остановиться  была  не  в  силах.  —
Ведь  он  добр  и  умен,  почти  мудр.  Он  нашел  меня,  он  пришел
с  добром,  а  мне  хочется  его  уколоть  и  унизить,  отчего  мы  так
неблагодарны...»
 Сухарев  ответил  в  тон,  шлепая  тапочками  по  комнате:
 Проблема  номер  один  состоит  в  том,  чтобы  правильно  ре¬
шить  проблему  номер  два,  три  и  так  далее.  —  Иван  Данилович
резко  замолчал,  ибо  лишь  в  этот  момент  наконец-то  догадался
прд  себя,  отчего  он  таким  соловьем  заливается  в  этом  доме.
Будто  вдруг  он  увидел  вторым  зрением,  как  прекрасна  его  оп¬
понентка.  Она  сидела  на  стуле,  откинувшись  к  его  спинке.  Голо¬
ва  гордо  вскинута,  волосы  разметались,  губы  переменчиво  раз¬
двигаются  в  смехе,  а  глаза  —  ее  прежние  глаза!  —  светятся
счастьем  бытия,  самым  заурядным  и  самым  высоким,  нет  его
выше,  человеческим  счастьем.  А  торчливые  из-под  натянувшей¬
ся  шерсти  бугорки  ее  маленьких  некормивших  грудей,  вздраги¬
вающих  в  такт  ее  смешинок,  поднимающихся  от  дыхания,  бес¬
поворотно  доконали  его:  до  цивилизаций  ли  тут,  когда  перед
ним  такое  живое...
 Сухарев  виновато  опустился  на  стул:
 —  Пожалуй,  хватит,  —  голова  у  него  кружилась,  но  не  от
напитков.  Подбородок  опал:  фонемы  в  нем  иссякли.
 Маргарита  Александровна  продолжала  улыбаться:
 *—  Отчего  же?  Эрудиция  вполне  на  уровне  НТР,  стилем  вла¬
деете,  даже  камюзацию  освоили.  Словом,  вполне  можете  мозги
вкручивать,  глядишь,  какая-нибудь  кандидатка  и  развесит
уши,  —  за  неумелой  развязностью  она  тоже  пыталась  уйти  от
своего  внезапного  смущения  перед  ним.
 Иван  Данилович  спросил  настороженно:
 —  Что  такое  камюзация?  От  этого,  да?
 —  Именно  так.  Я  сама  и  придумала.  Альбер  Камю,  тот  са¬
мый,  мой  любимый  автор...  Вот  сижу  дома  одна,  перелистываю
его  страницы  и  камюзируюсь  ну  хотя  бы  так.  Дается,  скажем,
модель:  «раз  мы  не  можем  обойтись  без  тирании,  то  не  лучше
ли  называть  ее  демократией».  По  модели  строится  аналогия,  на¬
пример:  «Обороняющаяся  сторона  должна  быть  снисходитель¬
ной».  Похоже,  правда?  У  меня  даже  короче.  И  не  так  ло-
бово.  Я  это  давно  составила,  эта  формула  много  помогала  мне
в  жизни.
 Он  нехотя  остывал:
 —  Отчего  же  вы  теперь  ко  мне  не  снисходительны?
 206

—  Так  ведь  еще  неизвестно,  какая  из  сторон  обороняется,  —»
отвечала  она  со  смехом.
 —  Маргарита  Александровна,  —  издалека  и  с  чувством  на¬
чал  Сухарев,  подогревая  себя  огоньком  зажигалки.  —  Это  же
невообразимо:  мы,  можно  сказать,  впервые  встретились,  а  как
мне  легко  с  вами,  будто  мы  не  двадцать  пять  лет  назад,  а  вче*
ра  расстались.
 Она  подхватила:
 —  Однако  же  с  учетом  того  опыта,  который  мы  приобрели  за
эти  годы,  совершили  весьма  впечатляющий  экскурс  по  глобаль¬
ным  проблемам,  окинули  все  мировые  горизонты  и  плюс  нашли
решение  проблемы  номер  один,  даже  не  обозначив  ее.  Однако
же  мы  отвлеклись  от  Володи...
 47
 Иван  Данилович  снова  увидел  ее  страдальчески  надломлен¬
ную  улыбку,  сколько  бы  он  отдал  за  то,  чтобы  такой  улыбки
не  являлось  на  ее  лице.  Но  он  уже  не  прятал  глаз,  скорее  на¬
оборот:  лицо  ее  сделалось  близким  ему,  он  мог  смотреть  на
него,  не  уставая,  а  находя  в  нем  все  новые  качества  и  значения,
все  более  притягиваясь  к  нему  взглядами  и  помыслами  (особен¬
но  этот  страдательный  рот  его  притягивал),  и  вот  уже  ему  ме¬
рещилось,  будто  он  век  тут  сидит  и  перед  ним  задушевный  друг
(можно  ли  рассчитывать  на  большее?),  который  понимает  его  и
намеком  и  взглядом,  даже  молча  и  на  расстоянии.  После  давней
(и  единственной)  встречи  их  жизненные  пути  не  соприкасались,
а  все  же  оказались  созвучными.  Не  ведая  о  том,  они  всегда
оставались  близки  друг  другу.  Эта  мысль  о  близости  головокру¬
жительного  уколола  его,  но  ловкости  не  прибавила,  лишь  поду¬
малось  мимолетно:  не  слишком  ли  он  робостей?
 —  Маргарита  Александровна,  —  снова  начал  он,  наполня¬
ясь  благонадежной  решимостью,  —  отныне  вы  навсегда  станете
моей  совестью.  Собственно,  вы  были  ею  всегда,  но  лишь  сейчас
я  до  конца  осознал  это.  Раньше  я  мог  лишь  мысленно  виниться
перед  вами,  теперь  же  мне  и  вслух  не  стыдно.
 —  И  мою  совесть  вы  разбередили,  —  отвечала  она,  делая
предостерегающий  жест.  —  Что  вы?  Разве  я  вас  корю?  Вам  на
©то  можно  ответить  единственно  взаимностью  нашей  общей  па¬
мяти,  явившейся  в  этот  дом  вместе  с  вами.  Память  двух  о  треть¬
ем.  И  нет  тут  виноватых.  Сорок  дней  не  дожил.  А  если  погиб
пятого  мая,  восьмого...  это  еще  отчаянней.  Его  часы  остано¬
вились,  —  воскликнула  она,  —  но,  боже,  снова  без  конца:  как
я  виновата  перед  ним!
 —  Как  вам  не  стыдно?  Решение,  принятое  вами,  я  уверен,
было  единственным  в  том  вашем  положении.
 —  О-о,  разве  только  в  моем  замужестве  дело?  Я  не  поехала
в  Визендорф,  плохо  память  берегла,  больше  того,  заставляла
себя  забыть..«
 207

—  За  что  же  вы  так?  По  себе-то?  —  опрометчиво  вопрошал
Сухарев.
 —  Да,  —  неудержимо  продолжала  она.  —  Считается:  они
погибли  ради  будущего.  А  что,  если  их  смерть  нанесла  урон
будущему  —  разве  не  может  быть  так?  Победа  пришла  без  них,
как  раз  об  этом  он  писал  в  последнем  письме.  Может  ли  быть
большая  несправедливость  в  мире?  Только  та,  что  мы  забыли
эту  смерть.  —  Маргарита  Александровна  внезапно  выбежала  из
за  стола,  порывисто  вскинула  руку  к  книжной  полке.  —  Смот¬
рите!  —  воскликнула  она.  —  Эразм  Роттердамский,  да?  А  там
его  фотография,  шесть  лет  книжку  не  раскрывала.  —  Бросилась
в  угол  комнаты  к  торшеру.  —  Тут  его  этажерка  стояла,  Вера
Федоровна  по  завещанию  мне  отказала,  так  я  ее  на  свалку  вы¬
швырнула,  чтобы  она  не  контрастировала  с  новым  гарнитуром.
А  где-то  лежит  его  программа-минимум,  в  которой  он  составил
расписание  на  весь  двадцатый  век,  в  каком  же  это  томе?  Нет,
не  здесь,  где  это,  где?  —  Она  смотрела  на  Сухарева  бегающими
глазами,  но  не  видела  его.  И  говорила  сбивчиво,  поспешно,
словно  не  к  нему  обращаясь.  —  Это  ужасно!  Как  могло  так
случиться?  Мы  забываем  их  оттого,  что  погрязаем  все  более  в
суете.
 —  Вы  же  сами  ратовали  в  пользу  забвения?  —  запоздало
вспомнил  Сухарев,  тут  же,  впрочем,  отступив  на  исходные  по¬
зиции.  —  Я  понимаю  вас...
 —  Забыть  можно  по-разному.  Ради  суеты,  ради  спасения  соб¬
ственной  шкуры.  А  можно  забыть,  чтобы  вспомнить,  как  при¬
зывает  мой  знакомый  с  седьмого  этажа.  Нам  же  некогда  оста¬
новиться,  сосредоточиться.  Вместо  того  мы  интригуем,  подси¬
живаем  ближнего  в  надежде  сесть  на  его  место.  Сколько  я  энер¬
гии  ухлопала,  чтобы  заполучить  договор  на  японский  перевод,
на  самую  работу  уже  сил  не  осталось.  Мы  распыляемся  в  про¬
странстве  —  да!  Мы  отдаляемся,  да,  да...  Людей  вокруг  стало
больше,  в  газетах,  по  радио  кричат  о  демографическом  взрыве,
который  то  ли  начинается,  то  ли  уже  состоялся,  никто  толком
не  знает,  а  вместе  с  тем  между  индивидуумами  стало  больше
пустого  пространства,  больше  стен,  перегородок,  ворот,  экранов,
это  ужасно...  Мы  замыкаемся,  даже  влюбленные  парочки,  я  не
раз  замечала,  бредут,  захлопнувшись  в  самих  себя,  а  ведь  мы
в  их  годы  гуляли  шеренгой  во  всю  ширину  улицы  и  пели  «Ши¬
рока  страна  моя  родная».  И  он  пел...  А  теперь  мне  иногда  ка¬
жется,  что  людям  стало  не  о  чем  говорить,  оттого  они  и  игра¬
ют  в  молчанку,  и  растет  расстояние,  ах,  этого  не  выразить  сло¬
вами!  И  не  облегчить  этим  вины  своей...
 Все  это  время  Сухарев  пытался  остановить  Маргариту  Алек¬
сандровну,  привлечь  ее  внимание,  переключить.
 —  Если  кто  виноват  перед  Володей,  так  это  я,  —  находчиво
подхватил  он,  с  готовностью  наполнил  ее  стакан,  подпустил  туда
шипучки.  Нехитрый  маневр  удался.  Маргарита  Александровна
оставила  на  полпути  книгу,  вернулась  к  столу,  облизывая  на
ходу  пересохшие  губы.  Порыв  ее  был  непроизвольным,  но,  вид-
 208

но,  давно  в  ней  таился  и  требовал  выхода.  И  вот  уже  снова  она
прежняя,  возвышенная,  слегка  насмешливая,  гармоничная,  стоит
перед  ним  в  отработанной  позе  из  журнала  «Вог»:  ладонь  сво¬
бодно  положена  на  бедро  и  все  это  вместе  с  ладонью  как  бы
развернуто  в  профиль,  предвещая  вечерний  вернисаж.
 —  Опять  будете  каяться  за  старую  записку?  —  язвительно
ответила  она,  но  теперь  ему  в  этих  словах  чудилась  надежда.
Эх,  была  не  была,  отважно  подумал  он,  сейчас  или  никогда!
И  он  устремился.
 —  Вы  не  знаете  всего,  я  сейчас  скажу.  Ведь  я  пришел  к
вам  в  его  сапогах.
 Она  оторопело  уставилась  на  него:
 —  Ну  и  что  же?  Или  сапоги  были  плохи?  Разве  тогда  вы
стыдились  этого?
 —  Тогда  нет.  Но  я  же  не  понимал  тогда,  что  это  без...
 Маргарита  Александровна  посмотрела  на  него  с  наигранным
состраданием:
 —  А  теперь  стали  нравственным?  Или  ударились  в  сантимен¬
ты?  Ах,  понимаю,  сапоги  жали,  оттого  и  мозоль  в  памяти...
 Сухарев  улыбнулся  потерянной  улыбкой:
 —  Сапоги  хороши  были.  Всю  Германию  в  них  протопал,  в
Нюрнберге  донашивал.
 А  она  продолжала  его  пригвождать:
 —  Сейчас-то  вам  не  сапоги  уже,  сейчас  вам  подавай  послед¬
нюю  модель  с  тупым  носком.  И  костюм  от  Кардена...
 Она  препарировала  его  безжалостно  и  целительно,  рассекала
его  на  части  и  складывала  по-новому,  как  ей  только  пожелается,
она  уже  владела  им,  и  он  с  блаженством  отдавался  этой  неж¬
данной  власти,  благодарно  чувствуя,  как  ее  слова  облегчают  его,
снимают  боль  давней  вины.  «Каким  мелким  я  был  еще  утром,  —
думал  он  о  себе  и  уже  не  стыдился  своих  мыслей,  —  но  как
она  меня  поняла,  не  только  поняла,  но  и  простила,  не  только
простила,  но  и  возвысила,  я  буду  беречь  ее...»
 —  Такая  се  ля  ви,  —  говорила  меж  тем  Маргарита  Алек¬
сандровна,  словно  угадывая  его  возвышенные  мысли.  —  Так
отвечают  нынче  на  все  неразрешимые  дилеммы,  все  мы  сдела¬
лись  достаточными  циниками,  ежеминутно  готовыми  к  покая¬
нию.  —  Ведь  и  она  облегчалась  с  помощью  тех  же  слов.  Рань¬
ше,  бывало,  она  могла  произносить  те  же  слова  про  себя,  но
не  открывалось  в  них  той  очистительной  силы.  Зато  сейчас  пе¬
ред  ней  собеседник  и  друг,  чуткий,  мудрый.  Он  лишь  внимал,
отвечая  ей  согласием,  и  этого  вполне  доставало  для  того,  чтобы
прежние  затасканные  слова  зазвучали  по-новому.
 —  Для  покаяния  в  первую  очередь  необходимо...
 —  Вот,  вот,  —  подхватила  она.  —  О  том  же  и  я.  Теперь
мы  знаем  о  войне  больше,  чем  знали  о  ней,  когда  она  шла.
Вот  мне  стихи  вспомнились,  ради  вас,  верно,  чтобы  ублажить
нечистую  вашу  совесть.  —  Подняла  было  стакан  с  шипучкой,
но  тут  же,  забывшись,  опустила  его  на  место,  начала  читать
негромко  й  даже  спокойно,  а  кончила  еще  тише,  угасая,  почти
 14  Пр  вложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,!. 	209

шепотом,  но  с  тем  большей  энергией,  незримо  клокотавшей  внут¬
ри  ее:
 Мой  товарищ,  в  предсмертной  агонии
 Не  зови  ты  на  помощь  друзей,
Дай-ка  лучше  погрею  ладони  я
Над  дымящейся  кровью  твоей.
 И  не  плачь  ты  от  страха  как  маленький,
 Ты  не  ранен,  ты  только  убит.
 Дай-ка  лучше  сниму  с  тебя  валенки,
Мне  еще  воевать  предстоит.
 48
 —  Кто  это  написал?  —  не  сразу  спросил  он,  когда  она
умолкла.
 —  По-моему,  это  стало  уже  фольклором.
 —  Написано  по  горячим  следам,  это  чувствуется,  тут  без
обмана.
 —  Вот  она,  ваша  окопная  правда,  как  пишут  в  разных  умных
журналах.
 —  А  что?  —  подхватил  он.  —  Теперь  и  они  про  войну  зна¬
ют  больше,  чем  мы  тогда.  Честное  слово,  в  окопах  было  проще.
Там  не  существовало  проблемы  выбора.
 —  Разве?  Кто  же  делал  выбор  между  живыми  и  мертвыми?
Только  пуля?  Покопайтесь  в  себе...
 —  Да  я  же  наравне,  —  засуетился  Иван  Данилович.  —  Мы  с
ним  в  тот  день  оба  были  дежурными  по  очереди...  Это  был
бой...  У  бездны  на  краю...
 —  Сейчас  вы  еще  объявите,  —  она  пригрозила  ему  паль¬
цем,  —  что  война  была  самым  прекрасным,  самым  святым  в
вашей  жизни.  Не  прибедняйтесь.  Добились  полного  душевного
комфорта.  Разбогатели  на  послевоенных  разоблачениях  фашиз¬
ма.  И  смеете  теперь  жаловаться,  неблагодарная  вы  душа.
 Иван  Данилович  засмеялся  облегчающим  душу  смехом:
 —  Беру  реванш  на  реваншизме  согласно  вашему  Камю.  Но  я
хотел  о  другом.  Тогда  мы  твердо  знали,  кто  твой  враг  и  где
он  находится.  Теперь-то  все  усложнилось  вместе  с  цивилиза¬
цией...  —  перескочил  мыслью  через  невидимый  барьер,  воскли¬
цая:  —  Маргарита  Александровна,  да  я...
 Она  остановила  его  размашистым  движением  руки:
 —  Это  двадцать  пять  лет  назад  я  была  Александровной,  а
нынче  мне  приятнее,  когда  меня  зовут  просто  Ритой.  Зовите
меня  Ритой  и  сочувствуйте  мне,  ведь  я  едина  в  двух  лицах:
и  вдова,  и  осиротевшая  мать,  я  дважды  обездолена...
 —  Как  я  казню  себя:  так  грубо  все  сделал...
 —  Возвращаю  вам:  за  что  же  вы  так  по  себе-то?  Я  сама
в  том  виновата,  я  была  эгоистично  углублена  в  себя,  только
собой  и  жила  и  той  нарождающейся  жизнью...  ничего  другого
не  видела.  Мне  сразу  следовало  понять,  что  привело  вас  ко  мне...
 —  Боже,  каким  солдафоном  я  был  тогда...  —  поспешно  пе¬
ребил  он,  стремясь  излиться,
 210

—  А  я?  —  тут  же  подхватывала  она.  —  Ничтожная  эго¬
истка...
 —  Нет,  это  не  вы,  это  я...
 Ах,  недаром  они  столь  самозабвенно  продолжают  себя  истя¬
зать,  видно,  есть  в  том  своя  невысказанная  сладость,  о  которой
другим,  может,  и  знать  не  дано.
 Маргарита  подняла  стакан  и  глядела  на  Ивана  Сухарева  с
ожиданием.
 —  Это  я  не  имела  права  распускаться,  —  продолжала  она,
уступчиво  улыбаясь.  —  Но  это  выше  нас.  Мы  бабы  и  оттого
не  можем  подняться  выше  собственного  крика.  Так  что  же,
сочувствуете  или  нет?
 —  Рита,  —  ответил  он  размягченно.  —  Если  уж  каяться,
то  до  конца.  И  я  скажу  все!  Да,  на  другой  день  я  осуждал  вас
за  этот  крик.  А  сейчас  я  полжизни  бы  отдал,  чтобы  не  было
того  вашего  крика.
 Откинув  голову,  она  расслабленно  засмеялась:
 —  Видите,  как  нам  хорошо  теперь.  Попиваем  кофеек  и  каем¬
ся.  Весьма  удобная  позиция.  Это  называется  бунтующий  кон¬
формизм,  как  сказал  бы  наш  с  вами  любимый  Камю.
 —  Да,  да,  я  давно  хотел,  можно  сказать,  решающий  вопрос,
моя  проблема  номер  один,  вот  она!  Так  ли  мы  живем?
 —  Разумеется,  не  так,  —  бесшабашно  ответила  она,  продол¬
жая  смеяться  податливым  смехом.  —  Вот  покаемся  еще  не¬
множко,  очистимся  и  снова  будем  продолжать  жить  не  так.
 Он  не  поддержал  ее  смеха,  да  и  она  смеялась  не  очень  убе¬
дительно,  а  под  конец  своих  слов  и  вовсе  сделалась  серьезной.
Маргарите  Александровне  в  этот  момент  казалось,  что  на  нее
снизошла  минута  просветления  и  высшего  понимания  и  что  с
этой  минуты  она  станет  чище,  светлее,  и  отныне  минута  эта
навсегда  останется  с  нею.  И  Сухарев  чувствовал  нечто  похожее,
во  всяком  случае,  очень  близкое  к  чувствам  Риты.  Прямо  ска¬
жем,  оба  благополучно  преодолели  первую  стадию  —  бичева¬
ния  и  уже  приготавливались  вступить  в  следующую  стадию  —
гармонического  улучшения.
 —  Неужто  в  нас  в  самом  деле  не  осталось  ничего  свято¬
го?  —  кротко  воскликнула  Маргарита  Александровна,  и  руки
ее  взметнулись,  как  две  горестные  птицы.
 Сухарев  отвечал  печально  и  тихо:
 —  С  нами  наше  прошлое.  Разве  оно  не  свято  для  нас?  Я  жил
с  сознанием  вины.  А  нынче  день  моего  освобождения.  А  Воло¬
дя?  Разве  он  не  святое  для  нас?  Он  ничего  не  успел.  Не  открыл
закона,  не  написал  великого  стихотворения.
 —  Он  успел  только  умереть,  —  завершила  она,  тревожно  ози¬
раясь  по  сторонам.  —  Где  же  закон?  Где  его  закон?
 —  И  потому  не  осквернил  свое  будущее,  —  глухо  отозвался
Сухарев,  но  ведь  и  это  было  правдой,  пусть  даже  ее  частицей.
 Вот  и  добрались  они  до  решающих  выводов,  слишком  обя¬
зывающим  сделался  разговор.  Только  Сухарев  все  более  уми¬
14* 	211

ротворялся,  Маргарита  же  Александровна  взвинчивалась,  не  за¬
мечая  того.
 —  Он  умер  человеком,  —  настойчиво  повторила  она.  —  Они
все  были  людьми.
 49
 —  А  ты  кого  хочешь,  мальчика  или  девочку?
 —  Я  хочу  девочку,  такую,  как  ты.  И  чтобы  она  так  же
крепко  целовала  меня.
 —  Нет,  я  серьезно:  ты  кого  хочешь?
 —  Честно?  Я  спать  хочу.  Давай  поспим  еще  хоть  сто  ми¬
нут,  потом  снова  проснемся.  И  снова  вместе.
 —  Бедненький,  я  никак  не  даю  тебе  выспаться...  Ты  сам
меня  заговорил,  сказал,  что  будешь  открывать  закон.  Я  и  раз¬
весила  уши.  Хорошо  бы  не  расставаться.  Знаешь,  о  чем  я
мечтаю?
 —  Не  имею  ни  малейшего...
 —  Мечтаю,  чтобы  нам  завернуться  друг  в  друга.
 —  Внимание,  ты  открыла  закон  заворачивания,  я  выведу
формулу.  Сколько  там  времени?
 —  Не  скажу.  Еще  темно.  Так  где  же  твои  законы?  Покажи
мне  их.
 —  Кому  они  нужны?  Я  открою  свой  закон  по  дороге  в
родной  блиндаж.  Это  будет  обратный  закон.  Накрой  меня  ши¬
нелью,  холодновато.
 —  Не  накрою,  я  ищу  твой  закон.  Ага,  вот  он!  Попался!
Если  бы  знал,  как  я  всегда  тебя  жду.  Верно,  оттого  и  такая
жадная  с  тобой,  чтобы  ты  был  только  моим,  всегда  моим,  вот
тут  моим  и  тут  моим.  Хочу  завернуться  в  тебя,  хочешь?
 —  Слушай,  ну  давай  покемарим  немножко,  ну  хоть  десять
минуток,  дай  мне  кусочек  шинели.
 —  А  вот  и  не  дам,  ни  даже  ни  одной  минуточки.  Как  ты
можешь  спать,  когда  кончается  наш  подарок?
 —  У  нас  еще  вагон  времени...
 —  Ну  разумеется.  Время  всегда  есть,  пока  оно  не  кончилось.
Просто  я  тебя  перебила.  Ждала  и  видела.
 —  Что  ты  там  видела?
 —  Вот  что  я  видела.  Вот  как  я  ждала.  Поверни  голову.
 —  Я  сплю.
 —  Ах  так!  Нахал!  Ну  тогда  берегись.  А  еще  вот  так!  Хо¬
рошо  я  тебя  жду?  Ну  хорошо?
 —  Терпимо.
 —  А  если  вот  так?  Ну  что?
 —  Можно  повторить.
 —  Ха-ха,  очнулся.  Прижмись  ко  мне.  Крепче.
 —  Бесстыжая...
 —  Так,  значит,  я  бесстыжая,  для  тебя  бесстыжая?
 —  Конечно:  разбудила.  А  ну  скидывай  свое  кимоно.  Иди
сюда.
 212

—  Что  это?  Где  я?  Что  со  мною?
 —  Ты  со  мною.  Разве  ты  не  мечтала?
 —  А  ты?
 —  И  я  с  тобой.  Мы  оба  вместе,  теперь  уж  навсегда  вместе.
 —  Молчи,  молчи.  Я  сама  скажу...
 —  Слушай,  на  каком  мы  свете?  Где  мой  кисет?  Сейчас  свер¬
ну.  Ты  говорила:  еще  темно.  А  может  быть,  уже  темно?
 —  Не  придирайся  к  словам.  Сама  скажу,  когда  тебе  будет
пора.  Не  думай  об  этом.
 —  Дай  часы,  я  посвечу.
 —  Пожалуйста,  мне  не  жалко.  Только  Тамару  не  разбуди.
Сколько  же  там?
 —  Без  двенадцати  минут.  У  нас  в  резерве  целые  сутки,  жить
можно.
 —  А  число  твои  часы  не  показывают?  Посмотри  внима¬
тельнее.
 —  О  чем  ты  говоришь?
 —  Не  сердись,  дорогой,  я  не  хотела  беспокоить  тебя.  Нам
было  так  хорошо.  Наши  первые  сорок  восемь  часов.
 —  О  чем  ты?  Не  понимаю  тебя.
 —  Нам  осталось  двенадцать  минут  или  уже  десять,  сколько
там  на  твоих?
 —  Ты  уверена?  Неужели  я?..
 —  Вот  именно.  Ты  спал  ровно  двадцать  четыре  часа,  я  не
хотела  тебя  будить.
 —  А  что  ты  мне  сказала,  когда  я  проснулся?
 —  Я  сказала  тебе  правду:  ты  спал  всего  ничего.  Но  фигу¬
рально.
 —  Ия  поверил!  Послушай,  но  ведь  потом  я  еще  спал.
 —  Разумеется,  на  этот  раз  всего  шестьсот  минут,  как  лю¬
бишь  ты  говорить.
 —  Интересное  кино,  выходит,  из  сорока  восьми  наших  ча¬
сов  я  проспал  тридцать  четыре.  А  потом  еще  три  часика.
 —  Ты,  кажется,  расстроен?
 —  Идиот,  какой  я  идиот!
 —  Милый,  не  расстраивайся,  ведь  главное,  что  ты  отдохнул
и  побыл  без  войны.
 —  Все  равно  она  снилась,  от  нее  никуда  не  денешься.  Ни¬
когда  не  прощу  себе,  я  же  у  тебя  украл  эти  часы  тоже.
 —  Нисколько.  Я  ведь  была  рядом.  Смотрела  на  тебя  и
ждала.
 —  А  теперь  я  опаздываю.  Меня  же  под  трибунал...
 —  Вот  и  прекрасно.  Я  судьям  скажу:  за  любовь  под  трибу¬
нал  не  отправляют.
 —  Так  они  тебя  и  послушают.  Я  бегу.
 —  Ты  же  сам  говорил:  дорога  не  считается.  Давай  догово¬
римся,  что  будем  всегда  помнить  эти  сорок  восемь  часов.
 —  На  мою  долю  не  достанется  и  четверти  воспоминании^
Какой  же  я  кретин!
 213

—  Подожди,  не  беги,  я  с  тобой.  Как  ты  легко  взбежал  по
ступенькам,  я  провожу  тебя  до  опушки.
 —  Ты  простудишься.
 —  Я  всегда  с  тобой.
 50
 Передо  мной  сидела  женщина,  уже  немолодая,  с  заострив¬
шимся  лицом  и  координатной  сеткой  морщин  и  складок,  точно
указывающих  возраст.  Поднялась  из-за  стола,  прошла  по  ком¬
нате,  отдалясь  от  меня  и  молодея  на  глазах.  Руки  суетно  шарят
по  полкам.  Ее  ускоряющиеся  движения  опережают  взгляд.  Лицо
кажется  потерянным.
 Что  она  ищет?  Кого  потеряла?
 Не  отвечает.  Беззвучно  шелестит  губами,  и  я  не  слышу.  Ме¬
ня  охватывает  волна  нежности  к  этому  заострившемуся,  ищу¬
щему  лицу,  я  должен  спасти  ее,  ведь  я  свободен  для  спасенья.
Но  я  ее  недостоин,  она  не  согласится,  потому  что  верна  своей
памяти,  которую  ищет  на  полках.
 Когда  она  успела  состариться?  Как  жаль.  Ах  да,  мы  уже
в  том  возрасте,  когда  состариться  можно  за  пять  минут.  Она
просто  устала,  ей  надо  отдохнуть,  поехать  к  морю,  поваляться
на  песке,  забыв  о  возрасте  и  всем  остальном.
 Хочу  поехать  к  морю  вместе.  Хочу  состариться  с  тобой,  что¬
бы  вглядываться  в  родные  морщины,  нажитые  общим  горем.
Хочу  видеть  твое  лицо,  узнавая  в  нем  мудрость  прожитых  лет.
Сколько  нам  может  быть  еще  дано?  Двадцать  лет?  Тридцать?
До  скончания  нашего  века.
 Зачем  она  все  время  ходит?  Зачем  она  пришла  ко  мне?
Даю  поправку:  зачем  я  приперся  к  ней?  Поправка:  я  пришел
за  искуплением,  а  получил  в  придачу  осетрину.  Она  добра  и
гармонична,  доверчива  и  неисчерпаема,  она  нежна  и  светится
верностью.  Отчего  я  не  пришел  сюда  раньше?  Но  ждали  ли
здесь  меня?
 Волна  нежности,  уже  вторая  (я  повторяюсь  чувством  и  сло¬
вом),  подхватывает  меня,  едва  не  швырнув  через  стол,  я  с  тру¬
дом  удержался  на  стуле.  Преждевременный  шторм  не  входил  в
мои  планы.  Она  так  нежна,  что  ничего  не  стоит  погубить  ее
назойливым  прикосновением  поспешного  слова,  тем  более  жеста.
 Я  стану  служить  ей.  Где  же  она?  Ускользнула  от  взгляда,
шарит  на  кухонных  полках  —  разве  там  прячем  мы  наше  про¬
шлое?
 В  нише  мебельного  агрегата  затаился  телефонный  аппарат,
салатно-перламутровый  и  безгласный.  Ага,  сейчас  я  решу  проб¬
лему  номер  один...
 —  Алло,  прошу  к  телефону  Аркадия  Львовича.  Кто  гово¬
рит?  Профессор  Сухарев  говорит...  Где  же  он?  Ах,  на  верниса¬
же,  я  и  забыл...  Алло,  дайте  вернисаж.  Какой  вернисаж?  Са¬
мый  наипоследнейший.  Вернисаж?  Как  у  вас?  Надеюсь,  все
идет  по  графику:  публика  шушукается  и  делает  вид,  что  все
понимает.  Совершенно  верно,  мне  нужен  профессор  Харито¬
214

нов  Аркадий  Львович.  Маленький  такой,  лысоватый,  непременно
найдете  его  у  самой  большой  картины,  где  кипят  споры.  Разу¬
меется,  это  он.  Будьте  добры,  дайте  ему  трубочку.  Аркадий
Львович?  Извините,  дорогой  Аркадий  Львович,  прибыть  лично
не  сумел.  Не  мы  располагаем  своей  судьбой  —  она  нами.  Имен¬
но  по  этому  вопросу  и  звоню,  Аркадий  Львович.  Я  ведь  человек
неожиданный,  сам  не  знаю,  что  сделаю,  могу  и  во  вред  себе,
это  уж  точно.  А  вдруг  напишу  отрицательное  заключение,  что
тогда?  Аркадий  Львович,  отчего  вы  так  не  верите  в  человека?
Я  честно  предупредил  вас,  а  далее  вы  вправе  действовать  по
своему  усмотрению:  бросить  мою  статью  в  мусорную  корзину,
забаллотировать  меня  на  очередных  выборах  и  так  далее.  Вот
видите,  как  мы  прекрасно  понимаем  друг  друга.  Постарайтесь
подобрать  другого  оппонента,  более  устойчивого,  эти  вернисажи
способствуют  развитию  контактов,  тут  вы  совершенно...
 —  Зачем  вы  крутите  телефон?  Он  же  не  работает.
 —  Дорогая  Маргарита  Александровна,  простите.  Мне  показа¬
лось,  при  известной  настойчивости...  А  вдруг  он  заговорит?
 —  Мне  подарили  на  новоселье  в  расчете  на  светлое  будущее.
До  сих  пор  не  включен,  обещают  в  этой  пятилетке.
 —  Тогда  я  специально  приду  к  вам,  чтобы  позвонить.
 —  Я  нашла,  Иван  Данилович.
 —  Что?
 —  То,  что  искала.  Я  все  растеряла,  я  все  забыла,  это  ста¬
новится  невыносимо.
 —  Вы  и  меня  забудете,  —  с  надеждой  на  опровержение  ото¬
звался  он,  —  едва  я  уйду  из  вашего  дома.
 —  Не  рассчитывайте,  дружок.  Я  вступила  в  такой  возраст,
когда  начинаешь  цепляться  за  свои  воспоминания.
 —г  Спасибо.  Я  всегда  предчувствовал,  что  не  опоздаю  к  вам.
Подоспел  в  срок.  Однако  что  вы  там  нашли?  Выкладывайте  на
закуску!
 51
 Программа-минимум,
или
 Хроника  одной  жизни
 1944  —  Конец  войны.  Два  раза  ранен,  в  ногу  и  шею.  Наша
свадьба.
 1945—1947  —  Изучение  предшественников.
 1947—1949  —  Накопление.  Первые  прикидки.
 1949 	—  Диплом.  Принят  в  аспирантуру.
 1950 	—  Сын  Олег.
 1950—1954  —  Поиск  (не  заработка!).
 1953  —  Дочь  Софья.  Завершение  аспирантуры.  30  лет,  а
сделано  так  мало.
 1955—1964  —  Физическая  картина  мира.  На  лезвии  от¬
крытия.
 1965—1969  —  Систематизация.  Лучи.  Серебряная  свадьба.
Рита  в  серебряном.
 215

1970—1973  —  Второй  виток  поиска.  Необозримость.  На  по¬
роге  выбора.  Рождение  первого  внука  —  Ярослав.
 1973  —  Первые  50  лет.  Дед,  борода,  очки.  В  тесном  кругу.
 1974—1979  —  Обзоры.  Ученики.  Монография.
 1980—1983  —  Человек  слаб.  Подача  в  виде  юбилея.
 1984—1988  —  Поля  сопричастности.  Школа.
 1986 	—  Пятое  поле.  Сосредоточенность.  Наконец-то!
 1987 	—  Трижды  дед.  Бороду  не  крашу.  Не  курю.
 1988 	—  Монография  полей.
 1989 	—  Открываю  конгресс  сопричастности  во  славном  граде
Новгороде.
 1989—1992  —  Третий  виток  поиска.  Сужающийся  конус.
 1993—1996  —  Элементарные  частицы.  Прадед.
 1994  —  Золотая  свадьба  в  окружении  внуков  и  правнуков
(4  внука  +  3  правнука  —  желательно).  Рита  в  золотом.
 1998  т—  Стукнуло  3А.  Сбежали  с  тобой  от  юбилея.
 1997—2000  —  Итоги  тысячелетия  —  физическая  картина.
Монография.
 2001 	—  Постановка  задачи  (попытка  прогноза).
 2002 	—  Устал...  Ничто  не  вечно  под  луной.
 К  сему  В.  К.  —  подпись  неразборчива.
22.VI.41
 «Боже  мой,  как  это  просто!  —  думал  Сухарев,  держа  в  ру¬
ках  плотный  листок  с  одним  поперечным  сгибом,  легко  раздаю¬
щимся  под  рукой.  —  В  сущности,  это  просто  до  степени  абсо¬
лютного  непонимания.  Что  такое  экстракт  жизни?  Зачем  писать
десятки  томов,  если  можно  уложиться  в  одну  строку?  Писатель
мечтает  об  одном  абзаце,  учоныЙ  —  об  одной  задаче,  худож¬
ник  —  об  одном  полотне,  я  согласен  на  одно  слово,  но  где
взять  его?  Недостоин  я  единого  слова,  я  навек  приговорен  к
словесному  выхлопу.  Легче  всего  быть  пророком,  не  несущим
никакой  административной  ответственности  за  свои  пророчества.
А  он  за  свою  программу-минимум  заплатил  жизнью.  И  пуля
угодила  в  предсказанное  место.  Зачем  бывает  так?  И  сколько
теперь  потребуется  парней,  чтобы  выполнить  эту  программу  за
него?  Ах,  как  легко  задавать  такие  вопросы.  Они  ведь  безот¬
ветные...»
 —  Представляете,  —  оживленно  говорила  между  тем  Ри¬
та,  —  ищу  ее  по  всей  квартире,  а  она  лежит  себе  на  означенной
букве.  «Программа-минимум»  —  где  ей  лежать?  Конечно  же,
в  энциклопедии  на  букву  «П»,  том  сорок  семь,  от  «Признака»
до  «Реминисценции»...  Вот  и  вся  его  жизнь,  уложившаяся  в
одну  страничку,  —  отвечала  она  в  ритм  сухаревским  мыслям,
но  тут  же  пресекла  себя,  выбираясь  на  собственную  дорогу.  —
Впрочем,  это  верхний  слой,  наскальная  живопись,  прилипла  нын¬
че  ко  мне  эта  пещерная  метафора,  ох  как  тяжко  по  скале  ца¬
рапать,  но  мы  обязаны  снять  все  поздние  слои  и  добраться  до
первоосновы,  —  она  говорила  все  лихорадочнее,  руки  беспомощ¬
но  теребили  салфетку,  взгляд  перебегал  по  комнате  и  всякий
раз  завороженно  возвращался  к  листку,  с  недоумением  натал¬
216

киваясь  на  него.  Раза  два  она  даже  поднесла  руку  к  глазам,
словно  защищаясь  от  яркого  света,  но  Сухарев  и  тут  не  обра¬
тил  внимания,  продолжая  с  ученой  дотошностью  изучать  текст
в  надежде  выжать  из  него  еще  две-три  благоухающие  мысли.
 —  Он  мечтал  дожить  до  глубокой  старости,  —  говорила  она,
будучи  не  в  силах  остановиться.  —  Семьдесят  девять  лет,  тогда
это  казалось  глубокой  дряхлостью,  и  я  смеялась  над  ним  за
это,  а  сейчас  почти  нормальный  возраст,  мы  же  научились  про¬
длевать  —  научное  питание,  транквилизаторы,  но  я  же  не  рас¬
сказала  о  том,  как  это  было  написано,  я  услышала  по  радио
про  войну  и  помчалась  к  нему,  он  стоял  перед  зеркалом  и  за¬
вязывал  галстук,  собираясь  идти  в  военкомат.  Я  испугалась.
Он  отвечал:  «Не  бойся.  Ты  же  знаешь,  я  бессмертный.  Сейчас
я  докажу».  Взял  отцовскую  машинку  и  написал  этот  листок,
вручив  его  мне.  «Береги,  все  сбудется».  Но  в  мире  совершается
убыль  памяти.  История  умеет  творить  комиксы,  но  тогда  ее  лу¬
чи,  посылаемые  в  будущее,  становятся  черными.  Так  и  я.  Он  то
и  дело  попадает  в  мертвую  зону  памяти  —  как  я  смела  за¬
быть  про  его  программу?  Моя  совесть  —  это  самолет,  которому
не  суждено  взлететь,  ибо  он  перегружен  отягчающими  обстоя¬
тельствами,  а  программа  лежит  на  слове  «программа»  —  что
же  там  запрограммировано  мне  на  этот  год?  Подскажите  мне.
 Иван  Данилович  сверился  по  листку  и  бодро  прочел:
 —  «Второй  виток  поиска.  Необозримость.  На  пороге  выбора.
Рождение  первого  внука  —  Ярослав».
 —  Что  я  вам  говорила!  —  вскричала  она,  шаря  руками  по
столу.  —  Я  заделалась  бабушкой.  И  передо  мной  встает  необо¬
зримость  пеленок.  Он  был  велик,  однако  лишь  гений  имеет  право
на  заблуждения,  все  прочие  смертные  обязаны  быть  праведными,
хотя  бы  для  того,  чтобы  потом  поправить  гения.  И  это  уже  не¬
поправимо.
 —  Ах,  что  теперь  скажешь,  —  безлико  заметил  Сухарев  и
все  же  нашел,  что  сказать,  в  подобных  случаях  услужливая
память  тотчас  подает  на  язык  хорошо  процеженную  словесную
микстуру,  всегда  готовую  к  действию  так,  что  ее  даже  не  надо
взбалтывать  перед  употреблением.  И  вот  что  он  сказал:  —  Ведь
и  я  мог  бы  вместо  него...
 Однако  на  этот  раз  не  помогла  и  спасительная  микстура,  со¬
ставленная  едва  ли  не  на  поле  боя,  более  того,  она  произвела
действие  почти  обратное.  Маргарита  Александровна  встала  из-
за  стола,  собираясь  пройти  к  книжной  полке,  но  не  дошла,  всплес¬
нув  руками,  будто  услышала  за  спиной  пулеметную  очередь.
И  беззвучно  опустилась  плашмя  на  диван.  Руки  ее  продолжали
взметываться,  но  были  не  в  силах  взлететь  и  потому  судорожно
скребли  обивку,  натыкаясь  на  чужие  предметы.
 —  Уберите,  это  ужасно!  Он  на  меня  глядит...  —  закрыла
лицо  руками  и  тут  же  снова  раскинула  их.  —  Черный  блеск,
это  подло...  он  режет,  уберите,  зачем  вы  зарезали  шею?  —  Руки
наткнулись  на  шкатулку,  смахнули  ее  на  пол.  Портсигар  и  би¬
нокль  при  этом  шумно  вывалились  на  пол.
 217

Иван  Данилович,  не  ожидавший  ничего  подобного,  обронил
листок,  но  все  же  успел  подхватить  Маргариту  Александровну,
недоуменно  вопрошая:
 —  Рита,  что  с  вами?  Вы  меня  слышите?  Я  не  хотел...  Очни¬
тесь,  вы  не  имеете  права...
 Она,  похоже,  не  слышала  и  продолжала  выкрикивать:
 —  Это  подло,  так  не  должно  быть,  черный  блеск,  уберите
скорее...
 Сухарев  решительно  перевернул  ее  лицом  вверх,  взволнован¬
но  ощущая  при  этом  трепетную  напряженность  тела,  увидел  блед¬
ность  щек,  пугающие  белки  зашедшихся  глаз.  Но  теперь-то  он
ученый,  раз-два,  не  раздумывая,  шлепнул  ее  по  щекам,  потряс
за  плечи.
 —  Рита,  очнитесь.  Не  распускайте  себя.  Перестаньте  сейчас
же,  я  приказываю.
 И  ведь  помогло:  что  значит  опыт.
 —  Голова...  —  отвечала  Рита  опавшим  голосом,  но  глаза
ее  раскрылись  и  тело  доверчиво  расслабилось.  —  Что  со  мной?
Где  я?  Меня  что-то  ударило,  да?  Голова...  положите  мне  руку
на  лоб  вот  так,  теперь  уже  лучше...  сейчас,  сейчас,  вдруг  все
закружилось  и  померкло,  сама  не  пойму,  подайте  мне  компресс.
 Сухарев  припустился  на  кухню,  схватил  мохнатое  полотенце.
Никелированный  чайник  стоял  на  плите,  но  вода  в  нем  оказа¬
лась  тепловатой.  Он  трусцой  перебежал  к  мойке,  открыл  кран,
чутко  слушая,  что  происходит  в  комнате,  но  там  было  тихо.
Дурак,  последний  дурак,  ругал  он  себя,  разве  можно  было  обру¬
шивать  на  нее  столько  воспоминаний?  А  еще  вызвался  беречь.
И  эти  последние  слова,  как  это  эгоистично  с  его  стороны...
 Намочив  полотенце,  он  поспешил  обратно.  Маргарита  сиде¬
ла  на  диване,  растирая  виски  ладонями,  и  выжидающе  смотре¬
ла  на  него.  Сухарев  вздохнул  с  невольным  облегчением.
 —  Зачем  вы  сели?  —  по-хозяйски  прикрикнул  он.  —  Не¬
медленно  ложитесь!
 —  Спасибо,  Иван  Данилович,  —  молвила  она  виновато  и
прилегла.  —  Уже  ничего,  если  бы  не  вы...  а  теперь  я  просто
лоб  оботру  и  все,  сама  не  знаю,  что  на  меня  накатилось,  затме¬
ние  какое-то,  нет,  воды  не  надо,  дайте  лучше  седуксен,  вон  там
сумочка  черненькая,  я  всегда  его  при  себе  держу,  нет,  хватит
одной  таблетки,  он  на  меня  благотворно  действует,  тотчас  сни¬
мает  все  тревоги...
 —  Я  не  должен  был,  —  начал  было  Сухарев,  но  она  пере¬
била.
 —  Зачем  вы?  Во  всем  виновата  память.  Только  забвением
можно  освободиться  от  этой  боли.
 —  Это  я  так  бестактно  разбередил  вас...  Но  вам  в  самом
деле  лучше?
 —  Все  хорошо,  это  пройдет.  Долго  это  было?
 —  Ну  минуту,  не  больше.
 —  Спасибо  вам.  И  простите  меня,  если  сможете,  верно,  я
произвела  на  вас  самое  отталкивающее  впечатление.  Я  вдруг
218

увидела...  о  чем  это  я?  Что  я  увидела?  —  Она  торопилась,  пе¬
рескакивала,  возвращалась,  желая  излиться,  странная  для  Су¬
харева  болтливость  вдруг  снова  обнаружилась  в  ней,  он  предло¬
жил  было  еще  таблетку,  но  Рита  и  слушать  не  хотела.  —  Так
о  чем  же  я?  —  продолжала  она.  —  Это  так  нахлынуло...  ах  да,
о  памяти.  Мы  предаем  их  забвением.  Я  измельчала,  мы  измель¬
чали,  они  измельчали,  мы  предаем  их  ради  квартир,  гарниту¬
ров...  А  ведь  я  лишь  тогда  и  жила,  те  три  сандомирских  месяца,
под  бомбежками,  но  с  ним,  в  сыром  блиндаже,  но  с  ним,  на
соломе,  под  мокрой  шинелью,  но  с  ним.  Я,  кажется,  рассказы¬
вала  или  вспоминала:  сорок  восемь  часов,  когда  он  получил
отпуск.  Вот  и  вся  моя  жизнь  размером  с  эти  сорок  восемь  ча¬
сов,  все  остальное  —  сожаление  о  них.  И  не  было  иного  счастья.
Теперь  у  меня  поролон,  верблюжье  одеяло,  балкон,  гарнитур  —
неужто  ради  этого  и  прожита  жизнь?..
 —  Рита,  не  надо,  умоляю  вас,  —  говорил  Иван  Сухарев,  бе¬
ря  ее  за  руку.  —  Не  надо  больше  вспоминать  и  волноваться,
вам  будет  вред  от  этого.
 —  Мне?  Что  вы  там  бормочете?  —  Она  лихорадочно  засмея¬
лась.  —  Да  мы  сейчас  еще  сообразим  на  двоих.  Ведь  вы  мой
друг,  правда?  Просто  я  вам  еще  не  все  объяснила,  а  должна.
Как  о  чем?  Обо  всем.  Мы  больны  нашей  памятью.  Я  вдруг  уви¬
дела  его  лицо,  это  был  он,  Володя,  и  он  смотрел  на  меня  с
укоризной.  Я  видела  его  отчетливо  и  близко,  как  вижу  вас  сей¬
час,  и  он  укоряет,  я  испугалась,  за  что?  Разве  я  оказалась
недостойной?  Нет,  нет,  —  задвигалась  она  на  диване,  видя,  что
он  порывается  ее  остановить.  —  Дайте  мне  высказать,  так  надо,
у  меня  сейчас  прозрение,  я  все  так  отчетливо  вижу  и  во  все
проникаю.  Вам  не  ярок  этот  свет?  Можно  задернуть  портьеру,
к  нам  уже  никто  не  придет.  Но  как  бы  вам  лучше...  У  нас  по¬
лучился  день  поминовения,  сколько  нового  мы  узнали,  я  понят¬
но  говорю?  Но  я  скажу,  все-таки  больше  всех  знают  о  войне
вдовы  и  сироты  матери.  Они  и  пороха  не  нюхали,  а  война  силь¬
нее  всего  по  ним  ударила.  С  нами  боль  и  наша  и  их,  потому
что  они  уже  не  чувствуют  своей  боли,  передав  ее  нам.  При¬
летела  черная  пуля,  прямо  в  шею,  кожа  синюшного  цвета.  Эта
пуля  все  время  летела  вдоль  моей  жизни,  и  она  убила  мои  вос¬
поминания,  вам  это  понятно?  Не  надо  пояснять?  А  теперь  он
отдалился  от  меня  на  двадцать  пять  световых  лет,  но  светится
все  ярче,  мне  страшно  подумать,  неужто  он  погаснет,  как  толь¬
ко  меня  не  станет?  И  наша  боль  только  с  нами.  Кто  помнит
теперь  Володю?  Верно,  вы  есть  единственный  человек,  кто  еще
не  забыл  его.  Кто  знает  о  том,  что  он  был,  хотел  сына,  мечтал
открыть  закон  —  кто  страждет  знать  о  том?  Выведена  форму¬
ла:  мы  их  не  забудем!  Но  отчего  же  она  так  безлична,  суха...
 Их  роли  переменились.  Теперь  уже  он  должен  был  передать
ей  свою  силу  и  мудрость.  И  Сухарев  перебил  воодушевленно:
 —  Вы  не  правы,  Рита,  нет!  У  каждого  живого  своя  память,
она  нетленна.  Каждый  помнит  своего  Володю,  из  этого  и  скла¬
дывается  формула:  мы  не  забудем...  формулы  обязаны  быть
219

лаконичными,  им  не  дана  способность  детализации.  Вы  очень
точно  сказали  о  пуле,  которая  летит.  Пуля  в  нашей  памяти  у
каждого  своя.  Но  есть  и  общая  пуля  у  всего  народа,  это  наша
народная  память.  И  эта  память,  память  о  войне,  навсегда  оста¬
нется  в  народе,  как  шестьсот  лет  спустя  мы  помним  Куликов¬
скую  битву  или  сто  шестьдесят  лет  ни  на  день  не  забывали  о
войне  двенадцатого  года.  И  после  нас  Володя  не  сгинет  в  дыре
забвения,  он  сделается  крупинкой  народной  памяти.  Их  пало
двадцать  миллионов,  и  он  всего-навсего  одна  двадцатимиллион¬
ная  крупинка,  но  он  есть  и  будет  всегда.  Его  воскресит  наша
память,  —  Сухарев  говорил,  и  мысль  его  сияла,  он  был  готов
продолжать  еще  и  еще,  но  Рита  прервала  его.
 —  Лучи  памяти,  —  молвила  она  с  болью.  —  Сколь  же
ярок  их  проблеск.  Но  скажите  мне:  кто  знает  о  том,  что  зна¬
ли  мы?
 —  Нет,  Рита,  нет,  нет  и  четвертый  раз  нет!  —  строевым  го¬
лосом  отвечал  он,  прикасаясь  к  ней  рукой.  —  Нашего  с  вами
Володю,  уверен,  многие  помнят:  майор  Петров,  капитан  Лопа¬
тин,  Апасов,  лейтенант  Батюшков,  Дима  Ромашов,  сержант  Вась-
ковский,  Абраменко,  Чехонин.  Их  не  надо  понуждать  к  воспо¬
минаниям,  они  сами  вспомнят.  Готов  ответить  за  то  правой  ру¬
кой,  ведь  мы  иногда  встречаемся  на  перепутьях  жизни.  Что  де¬
лать:  смертность  на  земле  стопроцентная.  В  мире  много  шикар¬
ных  могил,  золото  по  мрамору,  пантеоны,  саркофаги.  Возносятся
медные  монументы,  впрочем,  иногда  их  ниспровергают.  И  есть
простые  солдатские  обелиски.  Но  выше  всего  энергия  памяти.
Одному  для  остроты  печали  потребен  величественный  мемориал
на  сто  метров  да  еще  чтобы  печаль  его  возникала  под  музыку,
другому  достанет  единой  палочки  с  безымянной  дощечкой  на
затерянном  косогоре.  Чья  смерть  славнее?  Под  золотым  мра¬
мором  или  фанерным  обелиском?  Моя  память  не  нуждается  в
допингах.  Пусть  даже  кто-то  забудет.  Но  не  мы!  Я  скажу  вам:
есть  память  двух  и  есть  память  всех,  —  заключил  он  сияющей
мыслью.
 Она  благодарно  улыбнулась:
 —  Спасибо  вам,  я  вам  верю.  Но  в  самом  деле,  довольно
об  этом,  мы  начинаем  погрязать  в  наших  погружениях.  Сейчас
я  приведу  себя  в  порядок,  а  вам  сварю  свежий  кофе...  Но  вы
точно  не  сердитесь  на  меня?
 52
 Таблетка,  по-видимому,  начала  свое  благотворное  действие.
Рита  говорила  гораздо  спокойнее  и  уже  не  скакала  мыслями.
Решительно  привела  в  порядок  раскиданные  предметы,  скрылась
в  ванной,  предварительно  испросив  разрешения  у  гостя,  и  скоро
вновь  явилась  перед  ним  в  малиново-абстрактном  кимоно,  пере¬
тянутом  широким  поясом.  Иван  Данилович  прямо  руками  всплес¬
нул,  внутренне,  разумеется,  увидев  перед  собой  такое  велико¬
лепие.
 220

Подушка  тоже  была  с  японским  орнаментом.  Маргарита  Алек¬
сандровна  красиво  расположилась  на  диване,  вдавив  локоток  в
абстрактный  квадрат  орнамента,  улыбнулась  Сухареву.
 —  Продолжим  наши  интеллектуальные  диалоги?  —  спроси¬
ла  она,  зазывая  его  улыбкой.
 —  Чертова  пуля,  —  с  готовностью  отозвался  Иван  Данило¬
вич,  поддаваясь  на  эту  уловку,  ибо  не  знал  наш  герой  иного
способа.  —  Мушкет  появился  в  пятнадцатом  веке,  пять  секунд
назад  по  геологическим  часам.  Пулемет  «максим»  —  в  девять¬
сот  втором  году,  по  сути,  он  наш  современник.  Но  они  продол¬
жают  стрелять,  они  никак  не  могут  остановиться.  Пишут  трак¬
таты,  провозглашают  доктрины:  дайте  им  право  на  выстрел...
Смотрите,  встретились  два  человека,  и  оба  занимаются  побеж¬
денными.  Да,  своей  Победой  мы  доказали,  что  зло  не  всесильно,
но  иногда  мне  кажется,  что  побежденные  извлекли  более  важ¬
ные  уроки  из  своего  поражения.  Тезис  о  неизбежности  войн
опровергнут,  но  мира  нет.  Уголек  все  время  тлеет  по  планете,
вспыхивая  то  тут,  то  там  прямым  огнем.  Все  говорят  о  мире,
а  ядерный  потенциал  растет  как  на  дрожжах.  Я  где-то  читал:
число  целей,  достигаемых  ракетами,  через  два  года  увеличится
в  три  раза,  это  уже  геометрическая  прогрессия.  Болезнь  опере¬
жает  диагноз.  А  ведь  решать  проблему  все  равно  придется.
И  теперь  решать,  пока  живо  поколение  участников  войны,  знаю¬
щих  ее  ужасы.  Если  придут  к  власти  не  нюхавшие  пороха,  им
будет  труднее  договориться.  Чего  доброго,  еще  захотят  попробо¬
вать:  а  как  это  будет  выглядеть?  Человечество  живет  не  по  кар¬
ману,  транжиря  свой  труд  на  производство  смерти.  От  обороны
к  самоубийству.  Разрядка  необходима  всем:  молодым  и  старым,
мужчинам  и  женщинам,  министрам  и  студентам,  солдатам  и  де¬
тям,  мир  устает  от  того  напряжения,  в  котором  он  существует.
И  все  это  настолько  очевидно  —  до  удивления.  Зато  защитники
этой  морали  утверждают:  наука  уничтожила  войну...  —  Иван
Данилович  увлекся  планетарным  монологом,  выставив  перед
собой  руку,  словно  в  той  руке  был  зажат  микрофон,  озвучи¬
вающий  землю.
 Но  информационные  каналы  в  этот  час  не  работали.  Да  и
день  был  неприсутственный.  Одна  Маргарита  прилежно  слушала
своего  собеседника,  но  мысль  ее  скользила  по  касательной.
 —  Я  слабая,  одинокая  женщина,  —  откликнулась  она  пе¬
чально,  —  и  ничего  не  понимаю  в  ваших  войнах,  я  способна
лишь  страдать  от  них.  Но  я  знаю  одно:  война  возникает  из
пещерной  морали,  разве  это  не  ясно.  Вот  вы  поминали  о  дубин¬
ке.  Пещера  на  пещеру  —  с  той  поры  и  пошло.  Это  же  котел
кипящий...
 Он  удивился  непроизвольно:
 —  Какая  мораль  может  быть  в  пещере?
 —  Пещерная,  разумеется,  —  она  пожала  плечами,  дивясь
его  неразумению.
 Иван  Данилович  был  искренне  заинтригован.
 —  А  что  в  котле  кипит?  —  продолжал  допытываться  он.
 221

—  Разве  вам  неведомо?  Смола.  Это  уж  потом  все  эти  трак¬
таты  и  тезисы,  доктрины  и  постулаты.  Надо  же  прикрыть  эту
пещеру,  эту  вонючую  смолокурню,  вот  оно  и  пошло,  но  суть
осталась  той  же.  Память  пещеры  оказалась  не  менее  устойчивой,
чем  память  добра,  и  еще  неизвестно,  какая  память  окажется
крепче,  человечество  еще  не  сделало  окончательного  выбора,  ведь
это  так  сладостно  —  дубинкой  махать!  Для  этого  ума  не  надо.
«Если  бы  народы  знали,  из-за  чего  мы  воюем,  никогда  не  уда¬
лось  бы  устроить  хоть  одну  приличную  войну».  Это  не  я  при¬
думала,  а  Фридрих  II,  он-то  разбирался  в  этой  кухне  получше
нас  с  вами.  У  каждой  нации  обнаруживается  враг  номер  один,
мы  с  завидным  постоянством  меняем  лишь  врагов,  но  не  номер.
Точно  так  же  и  с  фашизмом,  до  корней  которого  вы  мечтаете
докопаться:  трусость,  агрессивность,  классовый  империализм,  ду¬
шевная  апатия  народа  —  все  высокие  слова,  а  на  деле-то  это
пещера,  пещера.  Тут  уж  точно  в  любой  системе  координат  —
везде  пещера...  Таков  мой  иск  к  войне.
 Сухарев  поймал  себя  на  том,  что  он  морщится,  негодует,  лю¬
буется,  и  все  это  одновременно.  Любуется  ее  вновь  порозовев¬
шим  лицом,  переменчивостью  глаз  и  губ.  А  морщился  и  него¬
довал  он  от  ее  слов:  это  же  все  ненаучно,  доморощенно.  «И  во¬
обще  ради  чего  это  мы  все  о  высоких  материях?»  —  радостно
удивился  он.
 А  вслух  неожиданно  для  себя  самого  сказал:
 —  Непременно  включу  ваш  тезис  в  новое  издание  со  ссыл¬
кой...
 Она  улыбнулась  ему  поощряюще:
 —  Дарю  без  ссылки.  Разверните  его  на  сто  страниц  ученого
текста,  а  мне  за  них...
 —  По  рукам.  А  пока  до  гонорара  не  дошло,  разрешите  пре¬
зентовать  вам  первое  издание.  Оно  в  чемоданчике,  специально
держу  рядом  с  виски.
 —  Да  она  же  у  меня  есть!  —  с  оживлением  воскликнула
Маргарита  Александровна,  когда  он,  прикрыв  «дипломат»  своим
телом,  достал  книгу  и  она  увидела  обложку:  «Преступник  но¬
мер  один»  и  прочитала  подзаголовок  на  титульном  листе:  «Адольф
Гитлер,  его  жизнь  и  преступления».  —  Я  же  читала!  Так,  зна¬
чит,  вы  и  есть  тот  самый  Иван  Сухарев,  член-заседатель  меж¬
дународной  организации  историков  и  вице-президент  нашего  на¬
ционального  комитета?  Как  же  я  сразу  не  сообразила  Что  же
вы  темнили?  Наконец-то  я  вас  разоблачила,  надеюсь,  не  в  по¬
следний  раз...
 —  В  другой  раз  не  буду,  —  покаялся  он  и  спросил  недовер¬
чиво:  —  В  самом  деле  читали?
 —  Еще  бы.  И  точно  знаю,  что  книжка  не  прошла  незаме¬
ченной,  я  слышала  отзывы...
 —  Спасибо,  —  отозвался  польщенный  автор.  —  В  таком  слу¬
чае  придется  сделать  повинную  надпись.  Что  же  вам  напи¬
сать?  —  Иван  Данилович  подвинул  раскрытую  книгу  и  заду¬
мался.
 222

Рита  засмеялась!
 —  Теперь  я  раскусила  вашу  сущность  до  конца:  вы  често¬
любец,  вас  интересует  все  только  первое  —  преступник  номер
один,  проблема  номер  один.  И  сами-то  небось  мечтаете  стать
первым  номером.
 —  Но  вам  я  напишу  что-нибудь  из  последнего,  —  парировал
он.  —  Из  последних  моих  желаний.  А  все  же  что?  Подска¬
жите.
 Она  продолжала  смеяться  игриво:
 —  Над  чем  же  тут  голову  ломать?  Шпарьте  наипоследней¬
шее,  однако  же  не  забудьте  и  того,  что  писали  мне  двадцать
пять  лет  назад.  Я  же  до  сих  пор  не  получила...
 —  Попробую,  —  Сухарев  достал  цветной  карандаш,  принял¬
ся  строчить,  и,  как  видно,  не  коротко.
 Рита  затаенно  наблюдала  за  ним.
 —  Прекрасно,  —  продолжала  она.  —  Отныне  я  нарекаю
вас  своим  другом  номер  один.  И  пью  за  вас.  За  моего  несосто-
явшегося  поклонника,  с  которым  мне  все  равно  хорошо.  Че¬
стное  слово,  мне  давно  не  было  так  хорошо.  С  вами  все  так  легко
и  доступно,  даже  боль.  Вы  мне  как  старый-престарый  друг,  хотя
еще  утром  не  занимали  моих  мыслей.  А  теперь  близки  до  ро-
димости,  теперь,  рядом  с  вами,  я  словно  помолодела  на  два¬
дцать  пять  лет  и  можно  начинать  жизнь  сначала.  Поэтому  мой
тост  за  неразгаданность!  Теперь  я  только  и  буду  думать  о  на¬
шей  встрече.  Мой  дом  всегда  открыт  для  вас,  вы  ведь  часто  в
Москве...  я  буду  счастлива.  Вот  и  объяснилась.
 И  сама  смутившись,  принялась  подушку  мять.
 Сухарев  тоже  не  ожидал,  что  будет  так  растроган  от  столь
пылкого  признания,  пришедшего  к  нему  с  опозданием  на  пол¬
жизни.  И  впрямь!
 —  Рита,  у  меня  нет  слов,  —  так  начал  наш  герой.  —  Все,
что  я  сейчас  смогу  сказать  вам,  будет  банально  и  скудно,  поэто¬
му  я  умолкаю.  Нет,  нет,  я  надписал,  но  с  одним  уговором:  вы
прочтете,  когда  я  уйду.  —  Иван  Данилович  протянул  ей  книгу.
Она  хотела  все  же  раскрыть  обложку,  но  он  долгожданно  кос¬
нулся  ее  руки:  —  Умоляю  вас.
 Она  ответила  робким  пожатием.  Их  руки  соединились.  Вот
и  губы  пошли  на  сближение.  «Боже  мой»,  —  сказала  она,  и
страдальческий  рот  ее  сделался  полураскрытым,  а  герой  наш
уже  ощутил  предварительный  трепет...
 Кто  знает,  как  далеко  завели  бы  наших  героев  эти  отрадные
прикосновения,  но  Рита  опомнилась  первой.  Из  полураскрытых
губ  вылетел  шепот:  «Прошу  вас,  это  нельзя,  умоляю»,  —  и
встречные  волны  расшвырнули  их  по  разным  берегам.
 На  всякий  случай,  не  будучи  до  конца  уверенной  в  их  добро¬
детели,  судьба  решила  подстраховаться.  В  третий  раз  пропел  зво¬
нок  над  дверью,  являя  весть,  что  близок  час  расплаты.  Еще  про¬
должая  держать  Сухарева  за  руку,  Рита  с  сомнением  посмотрела
туда:  открывать  или  не  открывать?  И  молчаливым  сговором
решено  было  открыть:  все  равно  за  дверью  не  угомонятся.
 223

53
 Мгновенно  взбита  подушка,  чтоб  не  осталось  следа  от  локот¬
ка.  Прошуршало  кимоно.  Щелкнул  замок,  и  тотчас  размножился
эхом  невнятный  звук,  в  котором  оторопевший  Иван  Данилович
не  сразу  разгадал  чмоканье  затянувшегося  поцелуя,  мало  того,
следом  раздался  радостный  клич:
 —  Эжен!  Вот  не  ждала!
 Иван  Данилович  покрылся  жаркой  краской  —  что  это  бы¬
ло:  запоздалое  раскаяние  в  собственном  благородстве  или  преж¬
девременная  ревность  к  незнакомцу?
 А  вот  и  ответ  на  сей  вечный  вопрос.
 —  Где  же  тапочки?  —  по-свойски  выскочил  жизнерадост¬
ный  баритон,  показавшийся  к  тому  же  знакомым.
 «Так  я  тебе  и  сказал»,  —  мстительно  отозвался  Иван  Дани¬
лович,  ох,  не  повезло  ему  с  ногами,  то  и  дело  в  чужую  обувь
лезут.
 —  Ваши  тапочки  в  расходе,  Эжен,  сейчас  я  что-нибудь  со¬
ображу,  —  деловито  вскрикивала  Маргарита  Вольская,  громко
шаря  руками  по  прихожей.  —  Прошу  пока  знакомиться.
 В  комнате  возник  великолепный  хлыщ  (как  с  той  же  мгно¬
венностью  окрестил  его  Сухарев):  седовласый,  серокостюмный
да  еще  с  букетиком  мимозы  в  руке,  неизвестно  где  выхваченным
из  темноты,  уже  сгустившейся  над  городом.
 Что  наша  жизнь?  Висим  на  волоске.  Всего  тридцать  се¬
кунд  —  и  полная  смена  декораций,  будто  неведомая  рука  на¬
жала  неведомую  кнопку  на  неведомом  пульте.
 —  Евгений  Петрович,  —  церемонно  представился  хлыщ,  и
голос  его  снова  показался  Сухареву  знакомым.
 —  Весьма  приятно,  —  ответствовал  Иван  Данилович  с  важ¬
ным  поклоном  издалека,  но  назваться  не  успел,  ибо  тут  же  за
спиной  Хлыща  возникла  Рита,  отбирая  у  него  мимозы.
 —  Обойдетесь  без  тапочек,  Эжен,  —  решила  она.  —  Вам
ведь  по  грязи  не  топать,  до  подъезда  доставляют.  Значит,  грех
вас  ко  мне  привел,  цветами  искупить  хотите.  Сейчас  я  вас  разо¬
блачу.  Какая  прелесть...  —  Маргарита  Александровна  окунула
лицо  в  букет,  прокрутилась  по  комнате,  отыскивая  вазу.
 —  Искупление  греха,  исключительное  и  постоянное  искупле¬
ние.  Я  человек  действия,  мое  искупление  идет  впереди  греха,  —
Хлыщ  смотался  в  прихожую  и  тут  же  вынырнул  обратно,  держа
в  руках  два  пижонистых  футляра.
 —  Евгений  Петрович,  мой  партнер  по  корту,  —  пояснила
Маргарита  Александровна.  —  Но  я  не  даю  ему  спуску.
 —  Ритуля,  проигрывать  вам  истинное  наслаждение,  —  за¬
ливался  Хлыщ,  вспарывая  застежку  чехла  и  извлекая  ракет¬
ку.  —  Каково?  Струны  из  бычьих  жил,  лучший  племенной  бык,
медалист,  уверяю.  Подлинный  «Данлоп»,  сам  Метревели  привез
из  города  Сиднея,  а  я  выпросил  у  него  на  таможне.
 Маргарита  воодушевленно  постучала  ракеткой  по  распахну¬
тым  пальцам,  пробуя  упругость  струн.
 224

—  Эженчик,  я  всегда  утверждала,  что  вы  гений.  Огромное
спасибо.  «Данлоп!»  —  И  сделала  отважный  замах  для  смертель¬
ной  подачи.  —  Да  я  теперь  с  вами  так  разделаюсь...
 «Смотри-ка,  —  уязвленно  думал  Сухарев,  но  все  равно  его
мысль  не  поспевала  за  стремительностью  действия.  —  Уже  Эжен-
чика  придумали.  Я  к  ней  с  ракетами,  а  надо  бы  с  ракетка¬
ми»,  —  и  тут  же  сдул  с  себя  пену:  ведь  пришел  лишь  тот,  кого
тут  ждали.
 —  К  барьеру!  —  призывала  меж  тем  прекрасная  Маргари¬
та.  —  Признавайтесь,  Эжен,  ваша  работа?  Недаром  мне  нынче
сон  был.  —  Она  требовательно  указала  ракеткой  на  телеграмму,
лежавшую  теперь  на  полочке  торшера.
 —  От  Валентины  Сергеевны?  —  прозорливо  осведомился  се¬
довласый  Хлыщ,  и  на  плечах  его  уже  начинали  прорастать  некие
ангельские  крылышки  с  двумя  просветами,  так  что  Сухарев  по¬
ежился  и  пятки  у  него  зачесались,  сделавшись  горячими.  —
Беспроволчный  телеграф  работает,  —  продолжал  Хлыщ.  —  Пред¬
ставляю,  что  она  могла  там  настрочить.
 —  Евгений,  дорогой  Евгений,  ну  объявите  же  наконец,  что
все  это  значит,  —  сказала  Маргарита  надломленным  голосом  и,
не  выдержав,  первой  наклонилась  за  телеграммой.  Сухарев  стоял
ближе,  он  успел  подскочить  раньше,  выполняя  роль  отвлекаю¬
щей  стрелы  на  оперативной  карте.
 —  Маргарита  Александровна,  извольте.  Может,  вам  воды...
 —  Спасибо,  мне  совсем  не  плохо,  я  прекрасно  держусь,  я
уже  все  пережила,  все  выдержала.  Осталось  всего  ничего,  две-
три  уточняющие  мою  муку  детали,  не  более  того.  Читайте,  Ев¬
гений,  читайте,  ведь  вам  лучше  ведомо,  что  там.
 Евгений  Петрович  действовал  на  направлении  главного  удара.
Он  бегло  пробежал  текст  глазами  и  дал  свое  заключение:
 —  Все  правильно.  Ни  слова  лишнего.  Я  тоже  считаю,  что
Игорь  воскрес.  Сейчас  она  на  даче...
 —  И  это  все?  —  спросила  Маргарита  Александровна  с  явным
разочарованием.
 —  Практически  все.  Во  всяком  случае,  до  понедельника.  Тог¬
да  должны  подоспеть  материалы,  а  нынче  был  лишь  телефон¬
ный  разговор  с  товарищем,  который  утром  приехал  из  Мюнхена.
Но  ведь  суббота,  день  неприсутственный,  в  такие  дни  полагает¬
ся  ходить  на  вернисажи.  Мы  так  и  договорились:  до  понедель¬
ника.  Однако  сам  не  удержался,  позвонил  Валентине  Сергеевне.
Дополнительно  могу  сказать,  что  Игорь  был  арестован  с  октяб¬
ря  сорок  третьего  в  Брюсселе...
 Перегревшиеся  Сухаревские  пятки  чесались  все  сильнее.
Он  живо  привскочил  с  дивана,  перебивая  голос  собеседника  рез¬
ким  движением.
 —  Простите,  Маргарита  Александровна.  Не  смею  мешать  ва¬
шему  семейному  разговору,  мне  пора  на  вернисаж,  я  и  без  того
задержался.
 —  За  что  же  вы  нас  покидаете?  —  Маргарита  проница¬
тельно  посмотрела  на  него,  и  Сухарев  поежился  под  этим  чутким
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  т,  2
225

взглядом:  сейчас  она  назовет  его  по  имени,  и  все  будет  кон¬
чено.  —  Постойте,  постойте,  —  продолжала  она,  зажимая  палец
губами.  —  Ведь  вы  из  Мюнхена  приехали?  И  тоже  нынче?
 Положение  было  отчаянное,  почти  безнадежное.
 Я  опомнился  в  лифте,  нажав  кнопку  первого  этажа  и  с  об¬
легчением  думая  о  том,  что  и  падение  порой  бывает  спаситель¬
ным.  Зато  теперь  они  меня  не  догонят.  Я  вовремя  исчез,  пропал
без  вести.  Лишь  в  тесной  клети  лифта  я  свободен.  Пружини¬
стый  толчок  —  меня  земля  встречает,  теперь  шмыгнуть  из  подъ¬
езда,  вот  и  дверца  раздвинулась,  створки  свободны,  там  стоят
двое  штатских  с  дежурными  улыбками  на  дежурных  лицах,  и
один  уже  делает  знак  рукой,  указывая  на  тапочки,  оставшиеся
на  ногах.
 Куда  меня  приглашают?  За  что?  Не  уноси  из  дома  чужое...
 Сухарев  скорее  услышал,  нежели  почувствовал,  как  его  го¬
рящие  пятки  сделали  поворот  налево  с  прищелком  безразмер¬
ных  каблуков,  следом  повернулся  и  корпус,  заработали  голосо¬
вые  связки:
 —  Товарищ  полковник,  —  доложил  он  по-молодому  четко.  —
Я  не  успел  представиться.  Сухарев  Иван  Данилович  собственной
персоной  перед  вами.  Я  только  что  из  Намюра,  там  живет  моя
бабушка  Жюли,  я  хотел  бы  увеличить  ее  портрет...
 —  Ну  и  конспирация,  —  Куницын  оглушительно  рассмеялся,
уходя  от  прямого  ответа.  —  Недаром  говорят:  мир  тесен.  Все
мы  из  одной  большой  деревни.  Разрешите  еще  раз  приветство¬
вать  вас  на  московской  земле,  Иван  Данилович,  —  и  первым
руку  протянул,  принятую  Сухаревым  с  явным  облегчением.
 Маргарита  Александровна  непонятливо  наблюдала  за  этим
церемонным  рукопожатием,  пока  в  глазах  не  вспыхнул  блеск
догадки.
 —  Так  это  вы?  —  спросила  она.  —  И  сразу  не  пожелали
признаваться...
 Сухарев  не  был  подготовлен  к  такому  упреку,  хотя  сделал
все  для  того,  чтобы  заслужить  его.  Однако  пятки  знали  свое
дело,  с  прихлопом  развернувшись  в  сторону  прекрасной  Марга¬
риты.
 —  Я  первым  начал  свой  высокопарный  монолог,  в  котором
слово  «вина»  рифмовалось  со  словом  «непреднамеренность»,  а
Поль  с  Игорем.  Куда  ж  теперь  деваться?
 Маргарита  Александровна  пыталась  остановить  его  прощаю¬
щим  движением  пальцев.
 —  Вам  не  надо  оправдываться,  но  ради  бога:  кто  такой
Поль?  Где  же  вы,  Иван  Данилович?
 Пятки  жили  самостоятельной  жизнью,  они  уже  выводили  ме¬
ня  из  прихожей,  а  в  руках  был  черный  «дипломат»,  который  и
был  доставлен  к  ногам  Маргариты.
 —  Вот!  —  сказал  Иван  Сухарев,  стараясь  оставаться  нейтраль¬
ным.  —  Это  ваше.
 —  Но  кто  такой  Поль?  —  вопрошала  она.  —  Это  он?
 —  Типичный  случай,  —  заметил  полковник  Куницын  с  не¬
которой  усмешкой,  —  когда  добро  желает  оставаться  анонимным.
 226

54
 Лист  дела  сорок  четыре
 6  декабря  1944  года.
 Плетцензее.
 Вопрос:  Как  тебе  удалось  ускользнуть  из  каменного  двора?
Надеялся,  что  удастся  без  вести  пропасть?  Ха-ха!
 Ответ:  Я  не  стану  отвечать  на  ваши  вопросы.  Можете  пытать
меня  снова,  я  вам  ничего  не  скажу,  потому  что  ничего  не  знаю.
Снова  повторяю:  я  не  тот,  за  кого  вы  меня  принимаете.
 Вопрос:  Следовательно,  и  бутылки  с  оранжадом  не  было?
 Ответ:  Я  уже  говорил,  бутылки  не  было.
 Свидетель,  полицейский  инспектор  Лакри  показывает,  что
опознает  Поля  Дешана,  задержанного  9  сентября  1943  года  во
время  облавы  с  пестрым  саком  в  руках,  в  котором  содержались
спиртные  напитки  и  бутылка  оранжада  общим  количеством  семь
бутылок.
 Вопрос:  Включая  бутылку  оранжада?
 Ответ  свидетеля:  Да,  всего  семь  бутылок.
 Вопрос:  И  что  же  вы  сделали  с  этими  бутылками?
 Ответ:  Мы  конфисковали  их,  герр  следователь,  но  только  со
спиртными  напитками.
 Вопрос:  Об  этом  была  сделана  соответствующая  запись  в  про¬
токоле,  да?
 Ответ:  Никак  нет.  Конфискация  была  произведена  по  устному
распоряжению  господина  инспектора.
 Вопрос:  А  бутылку  оранжада  вы  отдали  ему  обратно,  без¬
мозглый  червяк?
 Ответ:  Да.  А  что?
 Вопрос:  И  об  этом  тоже  сделана  запись  в  протоколе?  Я  что-
то  не  вижу.
 Ответ:  Я  забыл  сделать  эти  записи,  герр  следователь.  Вернее,
я  сделал  их  мысленно.  Это  же  оранжад.  Неужели  он  кому-либо
нужен?
 Вопрос:  Пошел  вон.  Тобой  займутся  твои  начальники.  Так
где  же  бутылка?
 Ответ:  Кого  вы  спрашиваете?  Меня?
 Вопрос:  Да,  да,  того  самого,  который  называет  себя  Полем
Дешаном.
 Ответ:  Оранжад  был  совсем  неплох.  Я  его  выпил.
 Вопрос:  Где  бутылка,  я  спрашиваю?
 Ответ:  Пустая?  Я  ее  выбросил  в  урну  на  углу  бульвара  Ва¬
терлоо.  Кажется,  оно  уже  не  за  горами,  герр  следователь.
 Вопрос:  Ты  у  меня  сейчас  заговоришь...
 Сухарев  бегло  переводил  с  листа,  но  при  этом  говорил  моно¬
тонно,  даже  тягостно,  проглатывая  гласные  и  будто  спеша  про¬
рваться  к  недосказанному  смыслу.  Он  и  Маргарита  Александ¬
ровна  сидели  на  диване.  Иван  Данилович  сидел  прямо,  выставив
перед  собой  лист  протокола  и  лишь  на  нем  сосредоточившись.
Маргарита  Александровна  откинулась  назад  в  напряженной  не¬
15*
 227

ловкой  позе,  выбросив  руки  за  спину  и  опираясь  на  эту  хрупкую
опору.  Глаза  устремлены  на  губы  Ивана  Даниловича,  от  которых
отлетают  заглотанные  историей  слова.  Полковник  Куницын  взял
от  стола  стул,  придвинув  его  к  дивану.  Он  сидел,  установив  лок¬
ти  на  коленях,  подавшись  вперед,  не  забывая  при  этом  при¬
стально  наблюдать  за  реакцией  Маргариты.
 В  центре  этого  непредвиденного  треугольника  лежал  разва¬
ленный  на  две  половинки  «дипломат»,  и  белые  листы  выхлесты¬
вались  из  него  через  край  —  освобожденный  тоскующий  голос
истекал  из  черного  ящика:  «Кто  заплачет  обо  мне,  когда  меня
не  станет?»
 Современные  голоса  звучали  приглушенно,  как  обычно  го¬
ворят  в  присутствии  покойника:
 —  Это  он!  Я  узнаю  его  слова.
 —  Протоколы  они  умели  вести,  ничего  не  скажешь.
 —  Тут  листы  из  двух  дел.  Я  искал  по  аналогии.
 —  Значит,  он  все-таки  достал  эту  бутылку,  —  задумчиво
проговорил  Куницын.
 Маргарита  Александровна  удивилась  было:
 —  Он  же  говорит,  что  бутылки  у  него  нет.  Ах  да!
 —  Разумеется:  кому  он  это  говорит?!  Пусть  он  знает,  что
приговорен,  они  припирают  его  к  стене  очными  ставками,  но
важно  тянуть  следствие,  сбить  его  со  следа,  а  вести  и  в  тюрьму
доходят:  декабрь  сорок  четвертого,  Германия  обложена  со  всех
сторон,  выиграешь  месяц-другой,  выиграешь  жизнь.
 —  И  вот  нам  понадобилось  двадцать  пять  лет,  чтобы  узнать
про  бутылку,  которую  он  достал.  Почему  они  говорят  «он»?
И  кто  этот  он:  сам  Игорь  Пашков  или  нечто  отделившееся  от
него  —  его  голос,  прорвавшийся  сквозь  немоту  лет?
 Замок  камеры  клацает,  как  затвор  винтовки.  Захлопывается
глазок.  Снова  он  один  на  один  со  своим  искусителем.
 Лист  дела  сорок  семь
 Вопрос:  Вы  Поль  Дешан?
 Ответ:  Именно  Поль  Дешан,  а  не  иначе.
 Вопрос:  Вам  нечего  опасаться.  С  вами  обращались  жестоко  и
несправедливо,  отныне  этого  не  будет.  Ваш  прежний  следова¬
тель  отстранен  от  работы.  Вы,  наверное,  знаете,  наши  доблест¬
ные  войска  ведут  героические  бои  на  два  фронта.  Вы  наш  тре¬
тий  фронт,  но  мы  и  тут  не  дадим  вам  прорваться.  Поверьте
мне,  я  искренне  хочу  облегчить  вашу  участь.  Я  знаю,  вы  ра¬
ботаете  не  на  англичан,  как  ошибочно  полагал  предыдущий  сле¬
дователь,  я  знаю,  на  кого  вы  работаете.
 Ответ:  Это  ошибка.  Я  работаю  только  на  себя.
 Вопрос:  Вы  работаете  на  русских,  но  в  данном  случае  это
не  имеет  значения.
 Ответ:  Русские  наступают,  я  не  прочь  бы  работать  на  них,
но,  увы,  я  на  них  не  работаю.
 Вопрос:  Повторяю,  это  не  столь  существенно.  Ситуация  и
228

без  того  достаточно  напряжена,  сейчас  очень  важно  быть  даль¬
новидным,  проявить  мобильность.  Советую  и  вам  действовать  так
же.  В  этой  связи  возникает  вопрос:  не  заинтересуется  ли  ваше
командование  некоторыми  материалами  о  нашей  работе,  кото¬
рые  мы  могли  бы  предоставить  в  ваше  распоряжение?
 Ответ:  Уверяю  вас,  герр  следователь,  вы  ошибаетесь.  Пони¬
маю  ваше  благородное  желание  спасти  свою  шкуру,  но  ничем
не  могу  помочь...
 —  Следующий  лист,  очевидно,  изъят  или  утерян,  —  про¬
должал  тем  же  монотонным  голосом  Иван  Данилович.  —  Но  я
тут  одного  не  понимаю:  как  гестаповский  следователь  мог  про¬
токолировать  слова  о  собственном  предательстве?
 —  Так  это  же  игра,  разве  не  ясно?  —  отвечал  Куницын.  —
Ему  закидывают  удочку  в  расчете,  что  он  проглотит  наживу.
 —  Прямолинейность  его  всегда  подводила,  —  заметила  Рита.
 —  Так  война  же.  На  войне  мы  обязаны  быть  прямолиней¬
ными.
 —  Не  всегда,  —  печально  возразил  Куницын.  —  Он  же  не
с  автоматом  воюет.  Прямолинейность  пули  не  годится  для  раз¬
ведчика.  Игорь  велик  в  каждом  слове  своем,  ибо  и  цель  у  неге
великая.
 —  Прорваться  в  будущее,  так  вы  хотите  сказать,  Евгений?
 —  Смерть  для  стенограммы?  —  сказал  Куницын,  пробуя
слова  на  слух.  —  Вряд  ли  он  думал  об  этом.  Он  думал  о  долге,
исполнял  лишь  долг.  Исполнил  его  до  конца.  А  этого  уже  впол¬
не  достаточно  для  бессмертия.
 —  Они  все  были  герои,  —  с  болью  отчаяния  сказала  Мар¬
гарита  Александровна.  —  Погиб  героической  смертью,  во  время
исполнения  действия  эти  слова  казались  высокопарными  до  ба¬
нальности,  а  теперь  их  истинный  смысл  очищается  от  самого
ядра.
 —  Рита!  —  Куницын  вскочил  со  стула.  —  Золотые  слова!
Вы  как  синхрофазотрон  умеете  расщеплять  мысль.  Согласны  со
мной,  Иван  Данилович?
 —  Я  нынче  хожу  в  статистах,  —  ответствовал  тот,  наслаж¬
даясь  ролью  страдальца.
 —  Вы  главный  нынче  человек,  хоть  и  пытались  скрыться,  —■
Рита  также  вскочила  с  дивана,  перемещаясь  к  столу.
 Они  заговорили  возбужденно,  мешая  друг  другу,  пытаясь  за
громкостью  тона  скрыть  истинное  состояние  души.
 —  На  столе  пир  горой,  а  гостей  не  кличут.
 —  В  самом  деле,  горло  пересохло...  Сейчас  я  сделаю
новой  шипучки.
 Но  едва  дошло  до  дела,  Маргарита  Александровна  пригубила
и  с  недоумением  уставилась  на  рюмку.
 —  Из  той  ли  бутылки  мы  пьем?  Какая  там  вода?
 —  Кого  вы  спрашиваете,  Маргарита?  —  поинтересовался  Ку¬
ницын.
 —  Я  спрашиваю  того,  кто  знает  истину.
 229

за  спиной  руками  был  введен  в  помещение  двумя  старшими  тю¬
ремными  охранниками  и  предъявлен  старшему  советнику  воен¬
ного  суда,  подписавшему  настоящий  протокол.
 Вышепоименованный  старший  советник  военного  суда  преж¬
де  всего  установил  идентичность  личности  введенного  с  лично¬
стью  приговоренного  и  затем  дал  приказ  привести  в  исполнение
приговор  Имперского  военного  суда  в  Берлине  от  16  февраля
1945  года.
 С  этого  момента  помощники  палача  сменили  старших  тю¬
ремных  охранников.
 Был  откинут  занавес  помещения  для  казни.  Предводитель¬
ствуемый  палачом,  приговоренный  был  немедленно  подведен  к
гильотине.
 Поведение  приговоренного  было  спокойным.
 После  предварительного  оголения  плеч  он  без  сопротивления
был  уложен  на  стол  гильотины.  Сразу  же  вслед  за  тем  ножом
гильотины  голова  была  отделена  от  тела.  Палач  Ритгер  немед¬
ленно  доложил  о  приведении  смертного  приговора  в  исполнение.
Труп  был  уложен  помощниками  палача  в  находившийся  в  со¬
седнем  помещении  гроб  и  передан  представителям  Анатомо-био¬
логического  института  Берлинского  университета.
 Приведение  приговора  в  исполнение  продолжалось:
 а) 	от  момента  ввода  до  передачи  палачу  —  0  минут  4  се¬
кунды  ;
 б) 	от  передачи  палачу  до  совершения  казни  —  10  секунд.
 В  10  часов  02  минуты  14  секунд  приведение  приговора  в
исполнение  было  закончено.
 Подписи:  старший  советник  военного  суда:
инспектор  военной  юстиции:
 —  Он  получил  свое,  —  сказал  справедливый  дурак.
 —  Он  без  вести  пропал,  —  сказал  наблюдательный.
 —  Он  исчез,  не  оставив  адреса,  —  сказал  философ.
 —  Аминь!  —  сказал  последний,  самый  набожный.
 Боже,  пошли  мне  мгновенную  легкую  смерть,  но  лишь  не
на  плахе,  но  только  от  пули.  А  если  не  дал  ты  мне  легкой
смерти  на  войне,  пошли  ее  во  время  мирного  труда  за  письмен¬
ным  столом,  у  станка,  со  скальпелем  в  руках,  в  чистом  поле  за
штурвалом,  а  если  не  дал  мне  легкой  смерти  за  трудом,  допу¬
стил  меня  к  старости,  дай  мне  умереть  во  сне,  чтобы  я  заснул
и  не  проснулся,  чтобы  я  вообще  не  знал,  что  я  умер,  будто  это
и  есть  тот  самый  вечный  сон,  обещанный  нам.  Зачем  мы  не
бессмертны?  Мы  являемся  в  этот  мир  с  криком  боли,  немые,
бессловесные,  и  с  мукой  отходим  в  бессловесность  и  немоту.
Миллионы  лет  экономная  природа  устанавливала  именно  такой
порядок  —  отчего?  О  чем  возвещает  перворожденный  крик?  Ведь
есть  же  в  том  высший  смысл,  не  только  воздуха  в  легкие  на¬
брать?  Или  боль  нашего  рождения  есть  лишь  устное  предуведом¬
ление  природы  об  уготованной  смерти?
 Если  бы  люди  были  бессмертны,  они  не  смогли  бы  рождаться
в  муках,  это  был  бы  генетический  нонсенс.  Там  при  неведомой
 233

Мужчины  переглянулись.  Куницын  сделал  приглашающий
жест  Сухареву:
 —  Что  скажет  наука?  Две  пинты  оранжада,  не  так  ли?
 —  История  довольно  общеизвестная,  —  отвечал  Иван  Да¬
нилович,  запуская  руку  в  сундуки  памяти.  —  Там  была  тяже¬
лая  вода,  для  меня  это  несомненно.
 —  Тяжелая?  —  удивилась  Маргарита.  —  Выходит,
связано  с  атомной  бомбой?
 —  Скорее  с  ее  историей,  —  поправил  Иван  Данилович.  —
Если  вы  не  возражаете,  я  могу  вкратце...
 —  С  удовольствием  послушаем,  —  предложил  Куницын.
 Маргарита  Александровна  промолчала,  выразив  абсолютное
внимание  всей  своей  позой.
 —  Принято  считать,  —  начал  Сухарев,  —  что  немецкие  уче¬
ные  всячески  саботировали  работы  по  проекту  атомной  бомбы.
Оттого,  дескать,  Гитлер  и  не  поспел  с  нею.  Это  верно,  но  это
еще  не  все.  Разведки  стран  антигитлеровской  коалиции  знали
о  том,  что  ведутся  работы  над  созданием  нового  оружия  огром¬
ной  разрушительной  силы...  Короче  говоря,  в  бутылке  из-под
оранжада  была  тяжелая  вода,  используемая  в  качестве  замед¬
лителя  ядер  урана  при  цепной  реакции.  Игорь  достал  тяжелую
воду,  видимо,  в  Норвегии,  где  она  и  производилась.  За  тяжелую
воду  шла  битва,  не  менее  великая,  но  зачастую  незримая.  Немцы
построили  завод  по  производству  тяжелой  воды  в  одном  из  са¬
мых  глухих  уголков  Норвегии,  в  Веморке.  А  сам  завод  назы¬
вался  «Норск  Гидро».  Немцы  рассчитывали:  уж  в  такой-то
глухомани  никто  не  найдет.  Но  английская  разведка  дозналась
о  заводе  с  помощью  норвежских  патриотов,  я  же  говорю:  на
земном  шаре  нынче  спрятаться  негде.  Англичане  послали  дивер¬
сионную  группу  и  смогли  без  потерь  устроить  взрыв  завода,
уничтожив  при  этом  3600  галлонов  тяжелой  воды.  Завод  был
основательно  выведен  из  строя.  Это  случилось  27  февраля
1943  года.  А  спустя  полгода  Игорь  был  арестован.  Гестаповцы,
видимо,  предполагали,  что  он  работает  на  англичан,  они  хотели
бы  видеть  в  нем  одного  из  организаторов  взрыва  в  Веморке,  ко¬
торых  им  не  удалось  поймать.  Тем  временем  немцы  восстанови¬
ли  «Норск  Гидро»,  он  заработал  опять.  Охрана  была  усилена,
диверсантам  теперь  не  прорваться.  Тогда  английская  авиация
обрушивает  на  «Норск  Гидро»  бомбовый  удар.  Результаты  более
чем  скромные,  но  немцы  теперь  понимают,  что  они  разоблачены,
и  пытаются  спасти  остатки  тяжелой  воды.  20  февраля  1944  года
из  гавани  озера  Тинто  вышел  самоходный  паром  «Гидро»,  дер¬
жа  курс  на  Гамбург.  Рейс  строго  секретный.  Но  немцы  не  ве¬
дают  одного.  В  трюме  «Гидро»  заложена  мина.  Паром  взрывает¬
ся  и  идет  на  дно  морское.  Так  немецкая  тяжелая  вода  раство¬
рилась  в  Северном  море,  и  немцы  уже  не  делали  попыток  на¬
ладить  ее  производство.  По-моему,  это  и  есть  истинная  причина
того,  что  проект  создания  немецкой  атомной  бомбы  был  сорван.
 Маргарита  обратила  взор  на  Куницына.
 —  Это  так,  Эжен?  —  спросила  она.
 230

—  Не  мне  судить,  —  отвечал  тот  с  застенчивой  улыбкой.  —
Историки  знают  войну  лучше,  нежели  те,  кто  делал  ее.  У  каж¬
дого  из  нас  был  свой  узкий  участок,  историк  же  охватывает
сразу  все  своим  глобальным  оком.
 —  Имеются  поправки,  замечания,  предложения?  —  само¬
любиво  спросил  Сухарев.
 —  Представьте,  Иван  Данилович,  все  абсолютно  точно.  Мо¬
гут  быть  лишь  дополнения  про  Игоря.  Он  получил  приказ  из
нашего  Центра  найти  тяжелую  воду  еще  в  конце  сорок  второго
года...
 —  Простите,  что  встреваю  в  ваш  сугубо  профессиональный
разговор,  —  заговорила  Маргарита  Александровна,  не  желая  от¬
ставать  от  современных  воззрений.  —  Насколько  я  знаю,  тя¬
желая  вода  не  пригодилась  ни  союзникам,  ни  нам.
 —  Возражений  нет,  дорогая  всеведущая  Маргарита,  —  с  га¬
лантным  поклоном  отозвался  Куницын.  —  Американские  уче¬
ные,  равно  как  и  наши,  использовали  графитовые  замедлители.
Но  на  войне  всегда  приходится  рассчитывать  запасные  вариан¬
ты.  И  получить  две  пинты  тяжелой  воды  было  крайне  важно
хотя  бы  в  качестве  вещественного  доказательства  немецкой  вер¬
сии.  Игорь  провез  ее  через  все  кордоны  аж  из  самой  Норвегии,
но  на  последнем  этапе,  как  видите...
 —  Эжен,  откуда  вы  все  это  знаете?  —  вопрошала  Маргарита
себе  на  беду.  —  Словно  вы  эту  воду  и  взрывали  своей  недрог¬
нувшей  рукой.
 —  Хотел  бы,  да  не  получилось,  —  отшучивался  Евгений
Петрович,  наполняя  бокалы.  —  Пороха  не  хватило,  снабженцы
подвели.
 Маргарита  Александровна  пересела  на  край  стола,  взгляд  ее
притягивался  к  черному  «дипломату»,  оставшемуся  лежать  на
полу  в  небрежно  прихлопнутом  виде,  и  белые  листки,  зажатые
тисками  бортов,  свешивались  оттуда,  дразня  ее.  Она  склонилась
над  чемоданчиком,  пытаясь  выдернуть  хотя  бы  один  верхний
листок,  но  тот  намертво  врос  в  прошлое  и  не  желал  отделяться.
Потребовалось  вмешательство  мужской  руки.  Сухарев  безбоязнен¬
но  ухватил  «дипломат»  за  шкирку,  выпуская  листки  на  свободу.
 —  Еще  один  разик  наугад,  —  просила  Маргарита  Александ¬
ровна,  вглядываясь  в  немые  строчки  текста.
 Чувствуя  себя  хозяином  положения,  Сухарев  небрежно  пере¬
бросил  листки  на  другой  край  стола.
 —  Может,  в  другой  раз,  Маргарита  Александровна?  Время
позднее,  работа  безрадостная.  Мы  и  без  того  перегружены  на¬
шим  прошлым.
 —  Что  там?  Прошу  вас,  —  допытывалась  она.
 —  Уверяю  вас,  ничего  занимательного.
 Полковник  Куницын  взял  листки,  бегло  пробежал  заголовки
и  перебросил  дальше,  на  крышку  магнитофона.
 —  Ритуля,  вы  становитесь  педантом.  Кому  интересны  эти
бюрократические  каракули?  Кроме  очередной  гадости,  ничего
там  не  может  быть,  уверяю  вас.
 231

—  Это  там,  да!  Вы  нарочно  не  хотите,  я  знаю,  —  Маргари¬
та  Александровна  пустилась  вслед  за  отдаляющимся  прошлым,
догнав  листки  у  самого  среза.  От  ее  прикосновения  они  упали
на  пол,  разлетевшись  в  стороны.  Она  подняла  наугад.  —  Тогда
я  сама...  Нидершрифт...  Что  это?  Что-то  знакомое.  Сейчас  поищу
в  словаре...
 Я  помню  все  до  последнего  вздоха.  Теперь  они  были  добры
и  внимательны,  они  не  хотят  причинять  мне  раздражение  из¬
лишним  шумом  и  потому  дверь  приоткрыта,  чтоб  не  лязгать.
Руки  скованы  за  спиной,  а  это  значит,  что  у  меня  в  запасе  не¬
сколько  минут,  потом  счет  пойдет  на  секунды,  потом  на  доли
секунд  и  уж  после  этого  на  вечность,  но  я  должен  остаться
верным  себе  до  конца,  и  никто  не  отнимет  у  меня  моих  послед¬
них  секунд.  Ведь  даже  если  есть  одна-единственная  секунда,  все
равно  это  очень  много,  почти  беспредельно,  и  даже  за  одно  са¬
мое  малое  мгновение  можно  успеть  обдумать  все.
 Остановись,  мгновенье,  ты  неотвратимо.
 Лист  дела  шестьдесят  три
 Протокол  казни  Поля  Дешана
 Каторжная  тюрьма  Плетцензее
 30.03.1945
 Имперский  военный  суд
Государственная  полиция
Имперское  криминальное
управление  II  548/45
 Присутствовали:
 1) 	старший  советник  военного  суда: 	НОАК
 2) 	инспектор  военной  юстиции  в  качестве
 чиновника  тюремной  канцелярии: 	ЛЮДВИГ
 По  уголовному  делу
 коммивояжера  Поля  Дешана
 Дело  №  18/441
 Нижеперечисленные  лица  явились  в  каторжную  тюрьму  Плет-
цензее  для  приведения  в  исполнение  над  Полем  Дешаном  смерт¬
ного  приговора,  вынесенного  ему  Имперским  военным  судом
16  февраля  1945  года.
 Вошли  в  помещение  для  казни  в  каторжной  тюрьме  в  9  ча¬
сов  50  минут.
 В  помещении  для  ввода  приговоренного  палач  Ритгер  доло¬
жил  вышепоименованному  старшему  советнику  военного  суда
о  своем  присутствии  и  сразу  же  вместе  с  3  своими  помощника¬
ми  занял  место  непосредственно  у  стола.
 При  исполнении  своих  служебных  обязанностей  присутство¬
вали  :
 1) 	в  качестве  представителя  тюремной  администрации:  (фа*
м  и  л  и  я)
 2) 	в  качестве  тюремного  врача: 	(фамилия)
 Ровно  в  10  часов  02  минуты  приговоренный  со  скованными
232

звезде  живет  неведомое  племя  бессмертных  —  рождение  каж¬
дого  из  них  есть  акт  торжества  и  радости  природы.  А  мы  кри¬
чим,  извиваемся  в  корчах,  и  нет  тут  цели  иной,  кроме  цели
памяти,  чтоб  мы  не  расслаблялись,  не  забыли  донести  крик  боли
нашего  явления  до  смертного  часа.  О  боже,  пошли  мне  мгновен¬
ную  легкую  смерть,  но  лишь  не  распластанным  на  плахе,  но
только  на  лету,  как  птица,  сбитая  в  полете.
 А  откажет  пуля,  получишь  муку.  Зато  плаха  никогда  не  от¬
кажет.
 Зачем  он  умер  так  мгновенно  и  так  прекрасно,  опередив  свою
смерть  на  полвека?!
 Так  умирают  бессмертные.
 Над  его  шеей  оглушительно  хлопнуло.  Сухарев  вздрогнул.
К  левому  тапочку  подкатился  нож,  оброненный  со  стола  при
переводе.  Маргарита  Александровна  судорожно  копалась  в  сло¬
варе.
 —  Хенкер,  дер  Хенкер,  ага!  Палач!  Так  это  протокол  его
казни!  Отдайте,  —  отчаянно  вскричала  она,  видя,  что  Куницын
подступает  к  ней  и  вытягивает  листок  из  ее  руки.  —  Не  отни¬
майте  у  меня  моего  Иго...
 Но  Евгений  Петрович  Куницын  умел  управляться  с  женщи¬
нами.  Не  успела  Маргарита  Александровна  удивиться  и  прокри¬
чать,  как  белые  листки  слетелись  в  руки  Куницына  и  оказались
за  его  спиной,  оттуда  перепорхнули  к  Сухареву  и  тотчас  в  чер¬
ную  щель  «дипломата».
 Лишь  замок  прищелкнул  вставной  своей  челюстью.
 —  Кто  палач?  Кто  палач?  —  кричала  она  вдогон  в  безро¬
потном  страхе,  не  делая  попыток  вернуть  утраченное.
 —  Предположим,  Ритгер,  —  бросил  Сухарев  через  плечо,
оттаскивая  «дипломат»  на  исходные  позиции,  которые  тот  зани¬
мал  в  прихожей.
 —  Рита,  не  следует  волноваться,  —  увещевал  Куницын,  при¬
хватив  ускользающую  руку  собеседницы.  —  Будут  сделаны
полные  переводы,  литературно  обработанные,  тогда  и  вручим
вам,  тут  скрывать  нечего.
 —  Что  вы  сделаете  с  палачом?  Когда  это  было?  —  продол¬
жала  выкрикивать  она,  вопрошая  неизвестно  кого.  —  Это  было
тридцатого  марта,  в  тот  же  год,  я  прочла,  я  успела.  И  они  бегут
вместе  и  кричат,  я  вспомнила,  он  кричал  на  бегу:  «Помни
о  палаче!»  —  голос  ее  то  ниспадал,  то  возвышался,  и  она  брела
по  комнате  вслед  за  своим  тоскующим  голосом,  не  натыкаясь,
однако,  на  предметы,  как  звук  не  натыкается  на  них,  а  обте¬
кает  или  отражается,  создавая  эхо.  —  Впрочем,  это  уже  про¬
шло,  —  говорила  она,  не  зная  о  чем,  а  руки  вдруг  наткнулись
на  диванную  подушку  и  проворно  взбили  ее.  —  Это  было  так
давно,  что  кажется,  никогда  не  было,  но  вам  не  отнять  их  у  ме¬
ня,  я  знаю,  где  они  и  как  их  найти,  пусть  они  снова  придут  ко
мне,  я  знаю,  они  притаились  тут,  в  моей  подушке,  тут  им  тепло
и  мягко,  я  согрею  их  и  не  смею  желать  иного...
 234

55
 Выход  из  лифта  был  свободен.  Парень  с  гитарой  делал  раз¬
машистые  круги  ладонью,  отчего  возникали  засасывающие  зву¬
ки,  сопровождаемые  напряженным  придыханием:
 И  это  моя  свобода,
 Нужны  ли  слова  ясней?
И  это  моя  забота,
Что  мне  поделать  с  ней.
 Куницын  открыл  дверцу  машины,  приглашая  Сухарева  са¬
диться  с  другой  стороны.  Молодые  люди  оборвали  песню  и  смот¬
рели,  как  идет  усадка  в  черную  «Волгу».
 —  Клевый  лабух,  —  сказал  один,  однако  не  столь  громко,
чтобы  его  реплика  нуждалась  в  осудительном  ответе.
 —  Ветеран  войны  двенадцатого  года,  —  одобрительно  заме¬
тил  второй.
 —  Усаживайтесь  крепче,  ветеран,  —  сказал  Куницын,  вклю¬
чая  мотор.  —  Скоро  мы  с  вами  станем  ветеранами  Полтавской
битвы.  Подождите  меня,  я  сейчас  побеседую  с  этими  филосо¬
фами.
 —  Стоит  ли?  —  стоически  усомнился  Иван  Данилович.  —
С  точки  зрения  историка,  они  более  чем  правы:  для  них  что
вторая  мировая,  что  первая  отечественная  —  все  в  одном  и  том
же  прошлом.
 И  они  поехали.
 —  Куда  прикажете  вас  доставить?  —  с  дежурной  любез¬
ностью  спросил  Куницын.  По  тому,  с  какой  уверенностью  раз¬
бирался  он  во  внутренних  дорожках  Ритиного  двора,  Сухарев
мог  судить  о  частоте  его  визитов  во  внутренние  покои  Ритиного
сердца.
 —  Куда-нибудь  в  центр,  если  вам  по  пути,  —  отвечал  Иван
Данилович  сопернику,  неизменно  возвращаясь  мыслью  на  две¬
надцатый  этаж.  —  Страшно  волнуюсь  за  Маргариту  Александ¬
ровну,  —  продолжал  он.  —  Все  получилось  как-то  неожиданно,
вне  расписания.  И  я  же  первый  в  том  виноват,  мне  надо  было
сразу  сказать,  как  только  телеграмма...
 —  Как  тесен  мир,  —  вставил  Куницын,  уловив  паузу,  но
в  то  же  время  не  отвечая  на  назойливый  вопрос  или  же  предва¬
ряя  ответ,  пока  пробегали  по  обе  стороны  дороги  московские
дома.  —  Я  утром  вам  звонил,  а  вы  оказываетесь  фронтовым
другом  ее  мужа.  Далее.  Телеграмма  исходит  от  вас.  И  вы  же
ее  читаете  вслух.  Не  слишком  ли  много  совпадений,  как  спросил
бы  великий  сыщик  Мегрэ.  Дело  в  том,  что  мы  живем  на  сужаю¬
щейся  планете:  за  полтора  часа  вокруг  шарика,  в  то  время  как
диапазон  эмоций  расширяется.  Потому  я  спокоен  за  Маргариту
Александровну.  Она  не  проснется,  я  ее  знаю.  Она  необыкновен¬
ная  женщина,  ей  хочется  поймать  вчерашний  сон.
 Сухарев  ревниво  следил  за  Куницыным,  с  изяществом  управ¬
235

ляющимся  с  машиной.  Он  предпочел  бы  сам  провозглашать  эпи¬
теты,  нежели  слушать  их  от  другого,  но  не  слушать  не  мог.
 —  Мы  познакомились  в  сорок  пятом,  —  начал  он  издалека,
желая  утвердить  свой  приоритет,  пусть  чисто  формально.  —  Тог¬
да  я  вообще  первый  раз  приехал  в  Москву.  Однако  вы  меня  не
успокоили,  Евгений  Петрович,  а  завтра  и  не  позвонить...
 Куницын  засмеялся:
 —  Ищете  предлога  для  возвращения?  Придется  пойти  на¬
встречу.  Можем  заказать  вам  переводы  ваших  документов.  Да
не  тревожьтесь  вы,  мой  стаж  постарше,  я  знаю  Риту  с  тридцать
восьмого  года,  помню  еще  с  косичками.  Все  будет  хорошо,  теле¬
фонный  звонок  я  беру  на  себя.  Так  как  же  с  документами?
 Иван  Данилович  остывал  словно  нехотя,  в  словах  Куницына
ему  чудились  благоприятные  намеки,  и  он  с  готовностью  пере¬
ключился.
 —  Я  их  помню  почти  наизусть.  Сколько  раз  проигрывал
в  голове  те  головоломные  ситуации,  в  которые  попадал  Игорь.
Ну  хоть  эта  явка  в  «Меркурии».
 —  Там  и  «Меркурий»  есть?  —  удивился  Куницын,  с  трудом,
но  вполне  вовремя  увернувшись  от  резко  затормозившего  ве¬
чернего  автобуса.
 Лист  дела  сорок  один
 Вопрос:  Ваше  имя?
 Ответ:  Эжен  Лассаль.
 Вопрос:  Вы  владелец  фотографического  салона  «Меркурий»?
 Ответ:  Да.
 Вопрос:  Итак,  ваша  личность  установлена.  Теперь  скажите:
кто  этот  человек,  сидящий  перед  вами?
 Ответ:  Я  не  знаю  этого  человека.
 Вопрос:  Вот  как.  Вы  не  встречались  с  ним?
 Ответ:  Возможно.  За  день  через  салон  проходят  десятки  лю¬
дей,  разве  всех  упомнишь.
 Вопрос:  Хорошо,  пойдем  дальше.  Ваше  имя  Поль  Дешан,  не
так  ли?  А  вы  встречались  с  этим  мсье,  который  называет  себя
Эженом  Лассалем?
 Ответ:  Разве  его  так  зовут?  Впервые  слышу  это  имя.  Прав¬
да,  я  как-то  заходил  в  салон  и  делал  заказ,  но  с  хозяином  не
разговаривал,  это  точно,  тот  был  лысый  и  гораздо  старше.
 Вопрос:  Следовательно,  вы  оба  подтверждаете,  что  не  знаете
ДРУГ  друга?
 Ответ:  Не  знаю.
 Ответ:  Нет,  герр  следователь.  Откуда  мне  знать  его?
 Вопрос:  Теперь  скажите  мне,  Эжен  Лассаль,  что  вы  делали
6  июля  сего  года  в  три  часа  пополудни  в  Лувене?  С  какой
целью  вы  встречались  там  с  Полем  Дешаном?
 Ответ:  Я  не  встречался  с  ним.
 Вопрос:  А  вы?
 Ответ:  Мы  не  встречались,  вы  заблуждаетесь,  герр  следова¬
тель.
 236

Вопрос:  Хорошо,  сейчас  мы  побеседуем  с  вами  по  отдельно¬
сти  и  выясним,  кто  из  нас  заблуждается.
 Зажмурив  глаза,  Сухарев  отчеканил:
 —  Лист  дела  сорок  первый:  очная  ставка  между  Полем  Де¬
шаном  и  Эженом  Лассалем.  Оба  отрицают  факт  знакомства.
 —  А  что  же  прикажете  делать?  —  спросил  Куницын  с  не¬
которой  ухмылкой,  но  Сухарев  ни  о  чем  не  догадывался.  —
Чего  ради  я  стану  докладывать  группенфюреру  Миллеру,  что
Поль  Дешан  и  Игорь  Пашков  с  Потылихи  одно  и  то  же  лицо.
 Лишь  теперь  Сухарев  насторожился,  но  и  то  слегка,  так
сказать,  в  гипотетическом  порядке,  размягчаемом  быстрой  ез¬
дой  в  тепле.
 —  Группенфюрер  Миллер?  Вы  его  знаете?  —  вопрошал  Иван
Данилович.  —  В  протоколах  это  имя  не  указано,  оно  на  полях
мелькает...
 —  А  я  ваших  протоколов  и  знать  не  знаю,  —  с  прежней
беспечностью  отозвался  Куницын.
 —  Тогда  откуда  же?..  —  Лишь  теперь  его  озарило.  —  Не¬
ужели  вы?..
 —  Вот  именно:  я  и  был  Эжен  Лассаль,  пишется  через  два
♦  с»,  учтите.
 —  И  вы  не  погибли?  —  нелепо  воскликнул  Иван  Данило¬
вич,  ибо  ответ  был  очевидным.
 —  Более  того,  мчусь  со  скоростью  восемьдесят  километров
в  час.
 Резко  провизжали  тормоза.  Напрягшееся  тело  не  желало  ли¬
шаться  скорости,  а  его  выбрасывало  вперед,  прямо  под  колеса
скалообразного  фургона,  надвинувшегося  поперек  пути.  В  по¬
следний  момент  Куницын  успел  отчаянно  вывернуться  и  затор¬
мозить.  Международный  фургон  с  продольной  полосой  иностран¬
ного  слова  величественно  удалился,  даже  не  заметив  случивше¬
гося,  а  они  остались  выброшенными  на  обочину,  правым  пе¬
редним  колесом  на  тротуаре,  растерянные,  задыхающиеся  и  вро¬
де  бы  нехотя  приходящие  в  себя.
 Иван  Данилович  опомнился  первым:
 —  Все  же  остается  неясным,  к  какой  именно  цели  мы  мчим¬
ся  со  скоростью  восемьдесят  километров  в  час?
 Куницын  горестно  вздохнул:
 —  Стар  становлюсь.  Реакция  не  та.  А  сентиментальности
прибавляется.  Мне  вдруг  представилась  его  голова,  скатываю¬
щаяся  с  плахи.  Ведь  и  я  мог  бы  вместо  него.
 Сухарев  вздрогнул.  Его  собственные  слова  вернулись  к  нему
в  чужом  исполнении,  и  тогда  в  них  послышалось  ему  некоторое
искажение.  Что  было  искажено?  То  ли  сама  мысль,  то  ли  ин¬
тонация,  возникшая  при  ее  озвучании,  то  ли  малая  инверсия,
почти  неуловимая  на  слух,  но  все  меняющая?  Свои  мысли  обя¬
заны  вылетать  из  своего  же  рта.
 «Вот  оно  что,  —  подумал  Иван  Данилович,  —  у  каждого  из
нас  свой  Игорь,  Володя,  Юра,  оставшийся  там,  откуда  выбрались
мы  сами.  Правильно,  это  и  есть»,  —  думал  Сухарев,  не  заме¬
237

чая  того,  что  это  объяснение  мало  что  объясняло,  снова  он  впа¬
дает  в  общие  места.
 —  Я  вам  отвечу,  как  было  дело.  Фотографию  «Меркурий»
гестапо  засекло  примерно  в  июле  сорок  третьего  года.  Засекли
по  радиопередатчику,  который  работал  в  другом  месте,  но  это
особый  рассказ.  В  сентябре  я  ждал  прихода  Игоря,  но  он  не
пришел  и  не  мог  прийти,  потому  что  я  понимал,  что  работаю
под  контролем  и  явочные  знаки  были  спутаны.  Бежать  я  не
мог,  это  означало  бы  предать  товарищей,  не  только  Игоря.
 —  И  он  не  заходил  к  вам  в  «Меркурий»?  —  с  явным  разоча¬
рованием  спросил  Сухарев.
 —  Не  мог  прийти.  Хотя  я  видел  его  два  раза  сквозь  витри¬
ну,  он  проходил  мимо.
 Иван  Данилович  продолжал  допытываться,  спасая  выношен¬
ную  версию:
 —  В  таком  случае,  где  же  он  заработал  хвост?  Ведь  в  про¬
тивном  случае...
 —  Разумеется,  коль  его  арестовали,  значит,  хвост  имелся.
Он  мог  заполучить  его  на  границе,  мог  от  меня...  Там  рядом
был  бар  «Аполлон»,  у  меня  есть  основания  считать,  что  бармен
работал  на  англичан.  Игорь  зашел  к  нему  на  глоток  мартини  и...
В  нашем  деле  заработать  хвост  ничего  не  стоит.  Я  представляю:
он  мотался  в  отчаянии  по  огромному  городу,  который  был  для
него  пустым.  Он  уходил  от  погони.  Но  его  взяли.
 —  В  протоколах  об  этом  преследовании  много  говорится,  вы
потом  прочтете,  однако  нет  никаких  указаний,  как  Игорь  был
арестован?
 —  Возможно,  как  и  я.  Был  у  них  в  ходу  такой  прием.
Я  копаюсь  на  улице  в  машине,  обозревая  местность.  Мимо  про¬
ходит  нейтральный  вроде  бы  малый  и  носком  сапога  бьет
меня  по  икре.  Я  тут  же  падаю:  там  шприц  с  мгновенно
усыпляющим  раствором.  Очнулся  в  отдельном  номере  за  семью
замками.
 —  Мотор  в  порядке?  —  спросил  Сухарев  невзначай.  Они  все
еще  стояли  на  обочине,  зацепившись  колесом  за  тротуар.  Куни¬
цын  вывернул  колесо,  и,  ускоряя  ход,  они  оставили  за  спиной
злополучный  перекресток.
 —  А  дальше  все  как  у  Игоря,  —  продолжал  Куницын.  —
Где-то  на  тех  же  полках  и  мое  дело  томится.  Я  разрабатывал
легенду  о  связях  с  Гамбургом,  и  это  меня  спасло.  Тюремный
фургон  во  время  переезда  попал  под  бомбежку  американских  ле¬
тающих  крепостей.  Машина  перевернулась,  охрана  перетрусила,
а  я  уполз  сквозь  развалины,  прятался  в  рабочем  доме,  а  после
прихода  союзников  перебрался  к  своим.
 Сухарев  засмеялся:
 —  Я  приехал  из  Гамбурга,  там  живет  моя  бабушка  Жюли...
 —  А  мой  дедушка  в  Готингене...  Слишком  элементарный  па¬
роль,  способный  больше  исполнять  роль  отвлекающего  приема.
Игорь  держался  молодцом.  А  мне  сегодня  ночь  не  спать,  —  за¬
метил  Куницын  без  видимой  связи.  —  Буду  читать  протоколы.
238

Мы  с  вами  нынче  оба  нашли  наших  боевых  друзей.  Маргарита
права:  они  все  герои.
 «А  был  бы  я  героем,  если  бы  вместо  него?»  —  повторил  мыс¬
ленно  Сухарев,  но  не  было  той  головокружительной  высоты
в  тех  словах,  какая  являлась  в  них  прежде.  Исчезла  высота.  Но
еще  оставалась  скорость,  с  какой  они  неслись  по  вечерним
улицам.
 Не  смея  заглядывать  в  будущее,  Иван  Данилович  по  ученой
привычке  углубился  в  итоги  прожитого  дня.  Он  входил  в  этот
дом  взволнованный,  а  вышел  умиротворенный.  Он  ждал  неиз¬
меримо  меньше,  чем  получил,  он  развеял  тревогу  свою  в  этом
доме.  А  если  та  тревога  и  продолжала  таиться  в  нем,  то  он  ни¬
как  не  ощущал  ее,  несясь  по  торжественно  прибранным  улицам.
На  фасадах  одноцветно  светились  лозунги,  мигали  транспаранты,
гирлянды  цветных  огней  бежали  вдоль  этажей,  подтверждая  ре¬
альную  ощутимость  праздника,  до  которого  можно  дотянуться
рукой.
 «Какой  длинный  был  день!»  —  думал  Сухарев,  пытаясь  со¬
средоточиться  на  выводах,  но  они  еще  не  складывались,  чего-то
предельно  простого  не  хватало  ему,  чтобы  заполнить  пустующее
звено.  Он  вспомнил  Риту,  так  она  величалась  теперь  в  его  мыс¬
лях,  и  все,  чем  она  одарила  его  сегодня,  но  все  равно  чего-то
недоставало  и  в  этом  прекрасном  озарении.  «Мы  так  мало  по¬
говорили  о  самом  Володе.  Разве  мы  до  конца  поделились  сво¬
ими  знаниями  о  нем,  а  ведь  это  важно.  Но  я  в  сторону  ухожу,
Володя  не  может  ответить  на  наши  проблемы,  их  живым  ре¬
шать».  Но  они  еще  увидятся,  тогда  они  договорят,  теперь  у  не¬
го  в  Москве  есть  друг,  а  может,  и  больше,  чем  друг,  но  все
равно  не  этого  не  хватает  сейчас.
 —  Может,  заглянем  к  нам?  —  услышал  он  голос  со  сторо¬
ны.  —  Елизавета  Петровна  будет  рада,  мигом  что-нибудь  сооб¬
разит.  Но  только  нам  может  влететь,  что  мы  Маргариту  с  собой
не  привезли,  так  что  я  разработаю  легенду,  чисто  мужскую  и
героическую...
 —  Спасибо,  —  машинально  отозвался  Сухарев,  не  сразу  со¬
образив,  что  желанный  дом  свободен  от  постоя,  но  и  это  знание
не  утешило  его  на  данном  километре.  —  Как-нибудь  в  другой
раз  непременно.  У  нас  еще  будет  повод  посидеть  вместе,  так
я  полагаю.
 Куницын  не  настаивал,  видимо,  и  в  нем  была  та  же  потреб¬
ность  сосредоточиться  и  помолчать.  У  каждого  был  обретенный
сызнова  боевой  друг,  с  которым  хотелось  побыть  наедине.
 Сухарев  машинально  смотрел  на  мелькающие  огни.  Он  при¬
нялся  перебирать  события  дня:  началось  с  приснившейся  бом¬
бежки,  а  кончилось  визгом  тормозов,  но  ведь  еще  не  кончи¬
лось,  еще  что-то  будет.  С  этого  сна  и  началось.  Он  примитивно
разложил  свои  ощущения  по  полочкам  ассоциаций,  а  надо  было
разбирать  по  контрасту:  не  замкнутое  пространство,  а  безгра¬
ничность  полей  сражений,  по  которым  он  промчался  со  ско¬
ростью  сто  километров  в  час,  и  все  равно  ушло  больше  двадцати
239

ходовых  часов,  чтобы  промчаться  по  этим  былым  полям.  А  сол¬
даты  мерили  их  четыре  года  и  падали  на  каждом  метре,  и
земля  принимала  всех,  она  была  такой  же  щедрой,  как  солда¬
ты,  погружавшиеся  в  нее.  Вот  что  означал  сон.  Он  пытался  ото¬
гнать  его,  а  надо  было  поддаться  ему.  Он  вспомнил  о  смерти
боевого  друга,  но  переживал  не  эту  смерть,  а  лишь  свои  воспо¬
минания  о  ней,  оттого  и  умилялся.  И  тогда  женщина  доверилась
ему  в  самом  святом:  он  убит,  он  убит,  он  убит  —  это  и  есть
слияние  собственной  жизни  с  другой  смертью,  растворение
в  другой  смерти,  потому  что,  кроме  этой  смерти,  в  ее  жизни  ни¬
чего  не  совершилось.  Она  же  клевещет  на  себя,  когда  говорит,
что  искала  забвенья.  Со  смертью  памяти  кончается  жизнь,  а
Рита  была  хранительницей  памяти,  в  этом  и  есть  высший  знак
верности.  Но  как  она  прекрасна,  и  рот  ее,  и  глаза  ее...
 —  К  Пушкинской  подъезжаем.
 И  правда,  тут  же  въехали  в  огни.  Улица  Горького  залита
мелькающим  светом.  Сухарев  забросил  свои  мысли,  не  отрывался
от  окна,  ловя  завистливым  взглядом  уличные  сценки:  молодая
обнаряженная  мать  катит  коляску,  следом  бдительно  вышаги¬
вает  отец;  молчаливо  алчущая  очередь  у  лотка  мороженщицы;
теплая  компания  молодых  пареньков;  счастливая  девочка  с  го¬
лубым  шаром  на  привязи;  одинокие  застывшие  фигурки  среди
всеобщего  оживления  на  полукруглой  паперти  телеграфа.  Све¬
товые  часы  над  входом  показывали:  21.14  —  четверка  на  глазах
перепрыгнула  с  тройки.
 «Длинный  день»,  —  снова  подумал  Сухарев  и  снова  ощутил
неуловимо,  что  основного  вывода  еще  не  вывел.  Верность  жи¬
вых  —  лишь  очередная  посылка.  Но  что  дальше?  Его  влюблен¬
ность  и  несостоявшийся  поцелуй?  Нет,  это  не  то,  сейчас  не  то!
 —  Где  вы  хотите?  —  спросил  Куницын.
 -  Да  все  равно,  —  отмахнулся  Сухарев,  —  повернем  к  Ма¬
нежу.
 А  машина  разворачивалась  у  «Националя».  Раскрылась  за¬
плывшая  светом  площадь.  Иван  Данилович  машинально  глянул
налево  и  тут  же  увидел  за  оградой,  за  стволами  деревьев  шеве¬
ление  мощного  огня,  как  бывает,  когда  видишь  ночью  далекий
костер  в  лесу.  Огонь  тот  колебался,  меркнул  на  мгновение  за
движущимися  силуэтами  и  снова  рвался  из  земли  —  ни  прожек¬
торы,  бьющие  в  стену,  ни  световой  ливень  праздничного  вечера
не  могли  пересилить  его.
 —  Стойте!  —  лихорадочно  выкрикнул  Сухарев,  весь  день
он  совершает  незапланированные  поступки,  но,  значит,  есть
в  них  своя  логика.  —  Я  тут!  Мы  с  вами  завтра,  да?..
 Он  пошел  по  земле,  чтобы  не  терять  из  виду  огня.  Он  спе¬
шил,  устремлялся,  обгонял  короткими  перебежками,  ловко
устраняясь  от  встречных,  и  все  время  оглядывался  влево:  Веч¬
ный  огонь  то  исчезал  за  пробегавшими  машинами,  стволами
деревьев,  фонарями,  но  каждый  раз  возникал  снова,  не  пере¬
ставая  светиться  и  звать.
 Не  заметив  возникшего  на  пути  красного  света,  Сухарев  рва-
 240

нулся  через  проезд  одновременно  с  машинами,  одна  сердито
гуднула,  «вторая  едва  не  лизнула  крылом,  но  он  увернулся,  про¬
скочил,  не  отрываясь  взглядом  от  зовущего  огня.
 Черная  «Волга»  догнала  его  у  Александровского  сада.  При¬
открылась  дверца.
 —  Это  вы?  —  удивился  Сухарев,  притормаживая  и  отвле¬
каясь  взглядом  от  огня.
 —  Извините,  решил  догнать  вас,  —  отвечал  из  кабины  пол¬
ковник  Куницын.  —  Мне  мысль  пришла...  а  вас  след  простыл...
я  вдогонку...
 —  Про  Игоря,  да?  —  взволнованно  догадался  Сухарев,  по¬
чувствовав  в  словах  Куницына  нечто  неожиданное  и  срочное.
 —  Ведь  они  в  один  день,  да?  —  быстро  спросил  Куницын.
 —  В  один,  —  в  тон  ему  ответил  Сухарев.
 —  Но  как?  Как?  —  Полковник  Куницын  спешил  высказать¬
ся,  однако  не  находил  иных  слов.  —  Они  ведь  неодинаково!
А  как?
 —  Как?  —  с  нетерпением  спросил  Сухарев,  еще  больше  за¬
гораясь  волнением  собеседника.  —  В  самом  деле:  как?
 —  Хотите  знать,  как?
 —  Как?  Я  должен  знать.  Не  томите.  Как?
 —  А  вот  так!  —  Куницын  наконец-то  соскочил  со  звуковой
зацепки.  —  Моему-то  и  пули  не  потребовалось.  —  Хлопнула
дверца,  машина  рванулась  вперед,  словно  ее  и  не  было.
 56
 Там  лежала  распластанная  черная  звезда,  огонь  бесшумно
вырывался  из  ее  сердцевины.  Жаркий  воздух  размывался  над
звездой.  Пространство  около  нее  углублено,  но  сырости  не  дер¬
жалось  там:  огонь  высушил  нетленным  жаром  широкий  круг
на  камне.  Несильный  ветерок  трепал  огонь,  стараясь  сбить  его
с  горелки,  но  пламя  было  плотным  и  стойким  —  и  высоко  взды¬
малось,  разметываясь  причудливыми  языками  и  отражаясь
в  красном  мраморе  пристенка.
 Прилетела  черная  пуля.  Протянулась  черная  плаха...
 Люди  стояли  у  огня  безмолвной  цепочкой,  лица  замкнуты,
истомлены  болью,  но  Сухарев  не  смотрел  на  других,  ему  доста¬
вало  огня.  Был  хаос  и  мрак  —  и  долго,  ох  как  долго,  материя
сгущалась  в  пузыри.  И  вспыхнули  звезды  —  вечный  огонь  ми¬
роздания,  то  было  двадцать  миллиардов  лет  назад,  а  может,
еще  больше,  все  равно  не  сосчитать,  не  представить  —  ни  на
каких  часах  не  измерить:  у  мироздания  иной  счет  времени.
Солнце  светит  всего  четыре  с  половиной  миллиарда  лет  —  но
разве  не  вечно!  Человеку  всего  четыре  миллиона  лет  —  но  раз¬
ве  он  не  вечен!  России  всего  тысяча  лет  —  но  разве  не  вечна
она!  Что  есть  вечность?  Все,  что  дольше  жизни  одного  человека.
1)  сам  человек  есть  вечный  огонь  жизни,  возникший  из  огня
мироздания.  Люди  получили  огонь  с  неба  и  верно  хранили  его.
 1G  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2
241

Не  погаси!  —  кто  знает,  может,  то  и  было  первой  пещерной
заповедью.  И  первой  агрессией  —  захват  чужого  огня.
 Что  важнее  для  человека:  огонь  или  палка?  Что  стоит  вна¬
чале?  Вначале  был  огонь.  И  палку-то  в  руки  пришлось  взять
для  того,  чтобы  разворошить  угли,  желанные,  но  обжигающие.
Вот  он  светится,  трепетный  уголек,  —  как  перенести  его  в  со¬
седнюю  пещеру?  Без  палки  не  получится.
 Два  конца  у  палки,  два  начала  у  огня.
 Из  палки  —  рычаг.  Из  палки  же  —  дубина.  От  огня  —  теп¬
ло.  От  огня  же  —  смерть.  Деять  и  бить.  Греть  и  жечь.
 Человек  —  единственное  животное  на  Земле,  сумевшее  при¬
ручить  огонь.  Вот  где  вспыхнул  первый  вечный  огонь  —  в  пе¬
щере.  С  тех  пор  вечные  огни  горели,  не  затухая.  Они  пробились
к  нам  сквозь  толщу  веков  через  безмолвных  с  белыми  колпака¬
ми  на  голове  жрецов  Зороастры,  через  храмы  непорочных  веста¬
лок,  требующих  приношения  своему  непорочному  огню,  через
факел  бегуна,  несущего  в  поднятой  руке  огонь  мира  к  подножию
олимпийского  стадиона,  через  скорбное  мерцание  лампады  в  рус¬
ской  избе  под  образами,  через  культовые  костры,  в  которых
сгорали  еретики  —  они  пробивались,  освещая  мглу  далеких
веков,  и  сделались  Вечным  огнем  на  могиле  павшего  солдата.
 Жизнь  начиналась  у  огня.  А  после  родилась  дрожащая
вспышка  пламени  на  кончике  ствола  пулемета.
 Человек  приручил  огонь  —  и  лишь  потому  стал  человеком.
А  теперь  расщепил  огонь  до  последнего  предела  —  и  вот  уж
затаился  дикий  огонь  в  боеголовке  ракеты.
 Как  и  человек,  огонь  может  быть  первобытным.  Как  и
сверхчеловек  —  сверхогнем.  Удержим  ли  его  в  узде  нашего
разума?  Жечь  или  греть?  Бить  или  деять?
 Жарко  пылает  Вечный  огонь.
 Выстрел  —  и  юное  тело  валится  в  чужую  борозду.  Солдат
кусает  краюху  хлеба,  но  выстрел  —  и  кусок  застревает  в  гор¬
ле.  Он  крадется  вдоль  фасада,  но  выстрел  —  и  разверзается
черный  колодец.  Он  гордо  вскидывает  подбородок,  готовясь
бросить  клич,  но  выстрел  —  и  валится  на  камни  мостовой.  Вы¬
стрел  —  и  скатывается  на  дно  оврага  —  и  сползает  в  реку
с  плота  —  тыкается  в  бруствер  —  шмякается  о  скалу  —  в  по¬
датливую  мягкую  траву  —  и  темный  лес  —  и  глухое  болото  —
и  валятся  как  снопы:  пронзенные,  разорванные,  пробитые,  оска¬
ленные,  —  всех  раскидало  по  своим  и  чужим  землям,  кто  они?
где  родились?  какого  звания?  —  всех  уравнял  выстрел.
 Выстрел  —  и  вспыхнул  вечный  огонь  памяти.
 Выстрел  —  огонь  —  молчание  —  истомленные  лица.
 Одному  из  них  все-таки  повезло  больше,  чем  остальным,  и
он  лег  у  подножия  стены  под  распластанной  черной  звездой,  не
помня  о  том,  где  упал.
 «Имя  твое  неизвестно,  подвиг  твой  бессмертен»,  —  красивые
слова,  гордые  слова  и  безрадостные  слова.
 Кто  я?  где  я?  зачем  я  здесь?  Я  без  вести  пропал,  но  меня
нашли.  Я  по  снегу  бежал  под  палящим  солнцем,  через  лес  по
242

полю,  по  мосту  вброд,  я  в  танке  взорвался,  в  самолете  сгорел,
я  замерз,  я  утонул,  на  куски  меня  разнесло  снарядом,  я  в  воде
задохнулся,  не  помню,  где  упал,  не  знаю,  как  убит,  не  ведаю,
как  меня  зовут  и  откуда  родом.  Так  и  бухнулся  в  землю  род¬
ную  неизвестно  где.  Ну,  думаю,  теперь  отдохну.  Долг  свой  ис¬
полнил,  полежу  в  земле  покойно,  все  про  себя  вспомню  и  во
всем  разберусь.  А  мне  и  после  смерти  отдохнуть  не  дали.  Бое¬
вой  приказ:  надо,  говорят,  иди  трудись.  Родина  велит  стать
Неизвестным  солдатом.  Конечно,  было  бы  лучше  с  табличкой
лежать:  тут  тебе  имя,  тут  тебе  даты.  Но  я  солдат.  Приказ  Ро¬
дины  свят.  Раскопали  меня,  растревожили  —  и  к  этой  стене.
Ох,  тяжко.  Ох,  больно.  Знал  бы,  проявил  солдатскую  находчи¬
вость,  притворился  бы  известным  солдатом.  А  теперь  на  мне  не
одна  плита  мраморная,  не  только  огонь  меня  жжет.  Горе  народ¬
ное  на  себя  принимаю.  Но  терплю,  ничего,  я  выдюжу,  я  же  не¬
известный...  я  себя  не  знаю,  откуда  я?  где  я?..
 Женщина  всхлипнула  рядом  с  Сухаревым  и  судорожно  за¬
крыла  рот  белым  платком.  Печальная  цепочка  у  огня  не  ше¬
лохнулась  при  этом  вскрике,  она  все  время  менялась,  но  не
убывала.  Живые  не  смотрели  на  всхлипывающую  женщину,  их
крик  безмолвен.
 «Игорек  ты  мой  ненасытный,  как  пропала  твоя  буйная  голо¬
вушка,  и  словца  не  успел  сказать.  Вспоминал  ли  меня?  Я-то
тебя  всегда  помню  и  вижу.  Откатилась  твоя  головушка  —  и
пропал  ты  без  вести,  а  потом  под  плиту  прилег,  Игорек  ты
мой...»
 «Ах,  зачем  я  тебя  на  свет  народила,  Розочка  моя  ненагляд¬
ная,  лучше  бы  мои  навек  закрылись  оченьки,  а  твои  бы  смот¬
рели  на  ясный  свет,  лучше  бы  он  меня  схватил  и  грохнул,  до¬
ченька  моя  ясноглазая,  лепетунья  моя  улыбчивая,  Розик  мой
распрекрасный,  только  и  пискнула:  «мама»,  схватил  проклятый
эсман,  дернул  за  ноги  и  остался  на  дороге  мокренький  куле¬
чек,  а  он  пулей  еще  припечатал,  а  мы  побрели,  лучше  бы  мне
на  ту  дорогу  проклятую  лечь,  и  зачем  я  тебя  народила?»
 «Эх,  Витюха,  товарищ  мой,  старшина  суровый,  семь  раз  тебя
смерть  целовала,  две  тысячи  километров  вместе  протопали,  все
вровень,  махра  и  кровь,  пуля  и  хлеб,  и  надо  же,  сто  шагов  не
хватило  до  рейхстага,  шмякнулся,  Витюха,  и  я  подхватить  не
успел,  и  меня  тем  же  фаустом,  чтобы  вровень  с  тобой  до  конца,
так  нет,  остался  небо  коптить,  хоть  и  без  ноги,  но  я  бы  и  без
двух  сюда  приполз,  к  тебе  бы  приполз,  друг  мой  безвременный,
старшина  в  тельняшке,  эх,  Витюха,  Витюха».
 «Папочка,  родненький  мой,  где  ты  сгинул?  Как  попал  в  не¬
известные?  Никогда  тебя  не  видела,  не  слышала,  и  ты  на  меня
не  глянул  ни  разика,  ушел  и  сгинул,  а  тут  и  я  народилась,  но
ты  не  горюй,  холодно  тебе,  знаю,  пусто  там  тебе,  знаю,  хоть
и  светится  огонь  над  тобой,  да  тебе  не  видать,  но  ты  не  горюй,
чует  мое  сердечко,  это  ты  лежишь  под  звездой,  знаешь,  сколько
народу  ходит  тебе  поклониться,  так  что  не  горюй  и  радуйся,
вот  и  я  снова  пришла,  я-то  выросла,  не  узнал  бы,  я  теперь  боль¬
1G*
 243

шая,  за  тебя  на  земле  стою,  а  фотография  твоя  всегда  со  мной,
в  новом  паспорте  спрятанная,  и  думаю  всегда,  когда  подопрет:
как  бы  мой  папка  тут  поступил?  По  тебе  живу  и  решаю,  хоть
не  встретились  мы  на  этом  свете,  и  внучек  у  тебя  уже  растет,
Андреем  назвали,  чтобы  он  тоже  помнил  и  знал,  слышишь,
папочка,  он  тоже  Андрей,  я  ему  о  тебе  расскажу,  ты  не
горюй».
 ♦  Господи,  упокой  души  усопших  на  поле  брани  рабов  твоих:
раба  твоего  Василия,  а  еще  раба  твоего  Федора,  а  еще  раба
твоего  Никифора,  а  еще  раба  твоего  Максима,  а  еще  раба  твоего
Прокофия,  а  еще  сестру  их  родную,  рабу  твою  Анну,  а  еще
отца  их  родного,  раба  твоего  Ивана,  упокой,  господи,  души  их
в  месте  светлом,  в  месте  щедром,  в  месте  покойном,  где  нет  ни
болезни,  ни  печали,  ни  воздыхания,  но  жизнь  бесконечная,  все
ангелово  воинство  отдала  тебе,  господи,  супротив  черного  супо¬
стата,  полегли  они,  смертью  своей  поправ  смерть,  ничего  не
осталось  у  меня  для  тебя,  господи,  кроме  молитвы  сей,  и  пото¬
му  молю  тебя  о  мире  всего  мира  и  соединении  всех,  и  слово
твое  истина,  молю  тебя,  господи...»
 «Сынку  мой,  Гришенька,  слышишь  ли  ты  меня?  Из  Тагила
приехал,  чтоб  тебе  поклониться.  Сергей-то  вернулся  да  скурвился
с  блатными,  срок  получил,  а  теперь  и  вовсе  не  пишет,  и  я  его
знать  не  желаю,  ты  один  был  у  меня  самый  умный  и  обстоя¬
тельный,  а  заместо  тебя  бумажка  пришла,  а  потом  вот  сюда  пе¬
реехал  на  вечную  славу,  мы  тебя  с  матерью  все  поминаем,  оба
еще  скрипим,  не  на  кого  только  порадоваться,  ни  внуков,  ни
внучек,  тихость  в  доме,  я-то  сталь  теперь  не  варю,  на  заслу¬
женном  отдыхе,  сидим  со  старухой,  газеты  читаем  или  у  голу¬
бого  экрана  и  все  тебя  поминаем,  а  еще  мне  голос  твой  по  но¬
чам  слышится,  видно,  совсем  стар  стал,  сынку  мой,  Гришенька,
слышишь  ли  меня?»
 Выстрел,  выстрел,  выстрел.  Я  от  пули  убит.  Я  на  плахе  каз¬
нен,  я  в  огне  сгорел,  я  в  небе  высоком  подбит,  я  на  мину  на¬
скочил  и  пошел  на  дно,  меня  пулей  в  грудь,  меня  пулей  в  ви¬
сок,  меня  пулей  в  живот,  меня  пулей  в  глаз...  Безмолвен  тос¬
кующий  строй  у  огня,  онемело  и  тяжко  ворочаются  слова  в  гру¬
ди,  не  прорваться  сквозь  их  бессилье.
 Женщина  с  белым  платком  перестала  всхлипывать  и  не¬
утешно  побрела  прочь.  Ее  место  занял  мужчина  на  протезе...
 Теперь  и  он  мог  разглядеть  некоторые  подробности  вокруг
огня:  недавний  венок  с  трехцветной  лентой:  «Цум  евиге  Геден-
кен»  —  «на  вечную  память»,  другой  венок  по  цветам  вровень
с  первым:  от  горняков  Польши,  а  промеж  них  множество  безы¬
мянных  букетов,  они  лежали  словно  бы  шеренгой  по  всему
окоему  вокруг  огня,  иные  аж  выброшены  к  звезде,  жар  пламени
опаляет  их,  ветка  мимозы,  корзина  тюльпанов,  охапка  сирени,
горшок  с  геранью,  крокусы,  подснежники,  гладиолусы  —  все
пожирает  Вечный  огонь.
 Средь  цветов  солдатская  каска,  без  единой  царапины,  не  це¬
лованная  пулей.  К  корзине  привязан  зеленый  детский  шарик.
244

Краюха  хлеба  обочь  букета.  В  герань  воткнута  записка,  сложен¬
ная  солдатским  треугольником.  Все  пожирает  Вечный  огонь.
 Жизнь  начиналась  с  термоядерного  огня,  неужто  она  и  за¬
вершится  от  него?  Протяжка:  пять,  четыре,  три,  два,  один,
ноль  —  кнопка.  Встанут  над  землей  черные  грибы,  поглотят
мирные  города,  и  тогда  содрогнутся  живые,  отчаянный  крик
рванется  из  груди,  но  долог  ли  он  будет?  Мы  даже  не  успеем
докричать  его  —  горло  захлебнется  огнем.
 Так  почему  же  мы  молчим?
 Не  докричаться  в  черную  дыру,  из  которой  стремится  пламя,
а  мертвые  не  могут  ответить  нам  из  дыры,  чтобы  поведать  о  том,
что  узнали  они,  умерев.
 Не  докричаться  в  эту  дыру,  а  ведь  она  совсем  рядом  с  нами,
вот  она,  рукой  подать,  но  дыра  бездонна  и  ненасытна,  и  вместо
ответа  вырывается  жаркий  огонь.  Мы  бродим  вокруг  да  около,
запутываемся  в  значениях,  а  главное  проще  простого:  чтобы  го¬
рел  Вечный  огонь  теперь,  потом  и  вовеки,  ибо  если  Вечный
огонь  потухнет,  то  не  останется  на  земле  ничего,  ни  созидания,
ни  памяти.
 Сухарев  был  взволнован  открывшейся  ему  мыслью.  Ведь  это
так  просто:  чтоб  вечно  горел  Вечный  огонь.  Только  это.  И  раз¬
ве  трудно  сделать  так?
 Он  вытащил  сигарету,  чиркнул  зажигалкой,  прикрыв  ее  ла¬
донью.
 Огонь  горел  ровно  и  мощно.  А  Сухарев  все  всматривался
в  дыру  горелки,  пытаясь  высмотреть,  что  же  там  есть,  в  той
дыре,  из  которой  рвется  огонь?  Горелка  была  большой,  ребрис¬
той,  из  белого  тугоплавкого  металла,  насажена  крепко  и  глубо¬
ко,  накаленность  металла  чувствуется  и  отсюда,  но  не  видать
в  дыре  ничего,  кроме  закругленности  ребер  и  жаркой  густоты
огневого  корневища,  казалось  даже,  будто  дыра  смыкается  там
на  некоторой  глубине,  но  дыра-то  была,  иначе  откуда  огонь?
 Сухарев  на  цыпочки  привстал,  пытаясь  разглядеть  дыру  —
не  видать.  Он  вышел  из  безмолвной  цепочки,  обогнул  ее  и  дви¬
нулся  мелкими  шажками  к  стене,  чтобы  рассмотреть  поближе
и  сбоку.  У  стены,  прислоненные  к  елям  и  камню,  тоже  стояли
венки.  Дуновение  ветра  донесло  к  лицу  дыхание  огня.
 57
 —  Одну  минуту,  гражданин,  —  донеслось  до  него.  —  Вы  за¬
чем  туда?
 Обращались  явно  к  нему.  Сухарев  обернулся.  Перед  ним,
бдительно  косясь  на  черный  «дипломат»,  стоял  рослый  сержант.
Он  был  юн  и  румян,  хоть  и  не  первогодок;  удлиненное  лицо
с  обтянутыми  скулами,  взгляд  непроницаем.
 —  Мне  нужно,  сержант,  очень  нужно,  —  убежденно  ответил
Сухарев.
 Сержант  молвил  требовательно  и  тихо:
 —  Прошу  за  мной!
 245

Сухарев  удивился  —  и  тоже  тихо:
 —  Зачем?
 —  Пройдемте,  здесь  не  положено  разговаривать,
 —  Пожалуйста,  только  я  не  понимаю...
 Они  спустились  со  ступенек,  прошли  несколько  метров  по  на¬
правлению  к  воротам.
 Сержант  резко  повернулся:
 —  Почему  курите  у  огня?
 —  Разве  нельзя?  —  машинально  ответил  Сухарев  и  тут  же
подумал:  в  самом  деле,  лучше  бы  не  курить,  хоть  и  не  заказа¬
но,  кто  как  понимает.  Он  поискал  глазами,  куда  бы  бросить
сигарету,  но  та  уже  потухла.
 —  Вы  куда  пришли,  гражданин?  Вы  же  к  Вечному  огню
подошли.  Разве  это  не  ясно?  Что  вы  там  делали  у  стены?  —  сер¬
жант  выговаривал  ему  с  полным  сознанием  своей  правоты.
 —  Хотел  в  дыру  посмотреть,  мне  было  нужно.
 —  Это  не  дыра,  гражданин,  а  горелка,  и  заглядывать  в  нее
не  положено.  Все  знают,  что  там  газ  горит,  Вечный  огонь  —
это  символ.
 —  Нет,  там  дыра,  —  твердо  заявил  Иван  Сухарев,  досадуя
на  то,  что  прервались  его  мысли.  —  Я  вам  объясню,  понимаете,
это  не  обычная  дыра,  она,  как  бы  это  получше  объяснить...  —
Сухарев  остановился  в  поиске  нужного  слова.
 Мимо  проходили  люди,  спеша  к  огню  или  с  медленным  раз¬
думьем  отходя  от  него.  Некоторые  косились  в  сторону  Сухарева
и  сержанта.  Иван  Данилович  наконец-то  заметил  поблизости
урну,  выбросил  потухшую  сигарету,  прикурил  от  зажигалки
новую.
 Старшина  вразвалочку  подошел  к  ним,  оценивая  Сухарева
наметанным  взглядом.
 —  Вы  что  там  делали,  товарищ?  —  спросил  он  без  стро¬
гости.
 —  Я  в  дыру  смотрел,  понимаете...  Это  же  дыра,  дыра.  —  Су¬
харев  пытался  пробиться  сквозь  сбившуюся  мысль  и  никак  не
выходило  у  него.  —  Ведь  там  мой  фронтовой  друг  лежит,  вот
я  и  пришел.
 —  У  меня  тоже  старший  братан  погиб,  —  сказал  старшина,
смягчаясь.  —  И  мне  тоже  иногда  кажется,  что  это  он  там  и
лежит,  мой  братан.  Сколько  лет  прошло,  а  я  все  чувствую,  что
нет  его  рядом  со  мной,  пусто  без  него,  а  ведь  я  тогда  под  стол
ходил...
 —  Правда?  —  обрадовался  Сухарев.  —  Вы  тоже  чувствуете
эту  пустоту?  Верно  вы  сказали:  без  него  пусто.  Как  это  точно!
Нам  всем  без  них  пусто,  мы  все  время  ее  ощущаем,  эту  пусто¬
ту.  Где  наши  друзья?  Я  двадцать  пять  лет  зову:  Володя,  Во¬
лодя!  И  не  могу  докричаться,  словно  в  пустоту  кричу,  в  дыру...  —
Сухарев  оглянулся  и  посмотрел  на  огонь.  —  Да,  да,  именно
в  дыру,  —  продолжал  он,  спеша  и  сбиваясь.  —  Теперь  я  точно
определил,  это  есть  дыра!  Вот  почему  мы  не  можем  до  них  до¬
кричаться.  Это  же  дыра!  —  самоотверженно  твердил  он.  —  Она
246

же  вокруг  нас,  под  ногами,  над  головой,  дыра  в  нашем  про¬
шлом,  дыра  в  нас  самих.  Мы  все  время,  каждоминутно  ходим
по  краю  этой  дыры,  ходим  и  не  видим  ее,  ибо  эта  дыра  в  каж¬
дом,  дыра  среди  нас.  —  Он  растерянно  оглянулся  вокруг  и  вниз,
как  бы  ища  ту  дыру,  и  заключил  торжествующе.  —  Дыра  в  бу¬
дущем!  Вот  какая  это  дыра.
 —  Разобраться  надо  с  этим  вопросом,  —  заметил  старшина
задумчиво.  —  По  душе  я  вас  вроде  понимаю,  а  по  инструкции...
 —  Вы  же  сами  сказали:  пусто,  —  горячился  Сухарев.  —  Вы
и  навели  меня,  я  все  время  чувствовал,  а  ухватить  не  мог.  Пра¬
во  же,  это  дыра  в  будущем,  —  повторил  он,  радуясь  найденной
мысли.
 —  Какая  же  это  дыра,  если  мы  в  нее  не  проваливаемся?  —
объявил  свое  веское  слово  и  сержант,  до  того  он  прилежно  слу¬
шал,  пытаясь  вникнуть,  а  теперь,  видимо,  разобрался.
 —  Оттого  что  та  дыра  битком  набита,  вот  и  не  проваливаем¬
ся,  —  раздраженно  бросил  Сухарев.
 —  Кто  же  это  сказал:  дыра  в  будущем?  —  продолжал  допы¬
тываться  бравый  сержант.
 —  Никто  не  сказал.  Я  сам  и  открыл  ее  только  что,  неужто
не  ясно?
 Сержант  засмеялся:
 —  Тогда  мы  ее  закроем.  Раз  вашей  дыры  не  было,  то  и  не
будет.
 —  Болтаешь,  Приходько,  —  прикрикнул  старшина.
 —  Нет,  это  надо  разъяснить,  —  заволновался  Сухарев.  —
Тут  следует  быть  терпеливым,  чтобы  люди  усвоили.  Если  хоти¬
те,  дыра  тоже  символ.  Закрыть  ее  нельзя,  ведь  она  существует
вне  нас...  Символ,  понимаете?..  Как  и  огонь  из  плиты.  Ведь  он
не  только  Вечный  огонь,  он...
 —  Он  еще  священный,  —  закончил  бравый  сержант.
 —  Конечно,  конечно,  —  живо  подхватил  Сухарев,  снова  ме¬
няясь  с  настроением  и  снова  оглядываясь  на  огонь.  —  Он  не
только  священный,  я  понимаю,  что  не  по  инструкции...  Это
гордый  огонь,  но  он  и  треклятый  огонь,  оттого  что  в  нем  сгорело
двадцать  миллионов,  лучше  бы  его  на  свете  не  было,  не  при¬
шлось  бы  зажигать,  треклятого,  от  черной  пули...  И  встали  бы
наши  братья,  друзья  рядом  с  нами...
 —  Чего  уж  теперь,  —  с  грустью  выговорил  старшина.  —  За¬
жгли  уж...
 —  Так  храните!  —  Теперь  уже  он  поучал  их,  ибо  чувство¬
вал  в  себе  такое  право.  И  засмеялся  напоследок.  —  А  я  буду
к  вам  похаживать,  мне  ведь  доклад  на  юбилее  читать...
 —  Милости  просим,  —  сказал  старшина.  —  У  нас  пусто  не
бывает.  Тяжело  вам  жить  теперь  с  вашей  дырой-то  будет.
 —  Так  мы  же  всегда  жили  с  нею,  —  лихорадочно  отозвался
Сухарев.  —  Она  же  всегда  была  вокруг  нас,  только  я  не  знал,
как  сформулировать.  Дыра  в  будущем  —  это  боль  в  нашем
сердце,  —  тревожно  заключил  он,  ощутив  легкое  кружение
в  голове.
 £47

И  зашагал  к  воротам,  ибо  больше  ничто  не  тревожило  его:
теперь  он  не  только  чувствовал,  но  и  знал.  Донеслись  удары  ку¬
рантов  со  Спасской,  сначала  вступительные,  потом  с  отсчетом.
Сухарев  вышел  за  ограду,  машинально  считая:  три,  четыре...
Утром  он  тоже  считал  удары,  возможно,  они  совпадут?..
 На  подходе  к  Тайницкой  башне  он  последний  раз  оглянулся
на  огонь.  Он  горит  у  древней  стены,  он  горит  у  скорбного  под¬
ножия  монументов,  горит  на  площадях  и  скверах,  горит  в  чистом
поле,  он  горит  в  каждом  доме,  в  миллионах  домов,  на  двена¬
дцатом  этаже  и  в  избе,  в  красном  углу,  где  когда-то  мерцала
лампада,  на  стене,  у  притолоки,  в  окне  горит  Вечный  огонь  нашей
памяти  и  боли,  Вечный  огонь  надежды,  он  горит  в  каждом
живом  сердце,  пока  они  живы  для  жизни.  Черная  пуля  зажгла
Вечный  огонь,  но  поразить  его  она  уже  не  в  силах.  Ей  не  дано.
И  будет  вечен  Вечный  огонь  у  вечной  стены,  он  не  угаснет,  нет,
не  угаснет...
 58
 Сухаре®  шагал  по  крепкой  брусчатке  и  продолжал  отсчиты¬
вать  удары:  пять,  шесть...  На  десятом  ударе  звон  затих,  неощу¬
тимо  растворившись  в  воздухе  и  напомнив  ему  о  вечности.  Бо¬
же  мой,  думал  он  неотрывно,  дыра,  дыра...  Вечный  огонь  и
вечная  дыра.  И  я  открыл  эту  дыру.  Я  четыре  года  ходил  под
пулями  по  краю  этой  дыры,  но  не  провалился  в  нее.  А  теперь
и  открыл  оттого,  что  не  провалился.  Что  же  теперь?  Как  жить
рядом  с  этой  дырой,  жить  и  знать,  что  она  ширится  и  так  будет
вечно?  В  эту  дыру  провалился  Мегалополис,  великие  творения,
мудрые  мысли,  добрые  поступки.  Они  даже  не  представляют,
сколько  всего  провалилось  в  черную  дыру.  Зато  я  теперь  знаю
и  открою  другим.  Но  можно  ли  теперь  продолжать  жить  так,
как  я  жил  до  сих  пор,  как  все  мы  жили?  Наконец-то,  вот  оно,
надо  жить  по-другому,  надо  быть  чище,  добрее,  да,  да,  только
добром  можно  заслонить  эту  дыру,  надо  быть  достойным  их  па¬
мяти,  а  для  этого  надо  освобождаться  от  мелочей,  от  суеты,
она  правильно  говорила  об  этом...  Перед  ним  возникли  испуган¬
ные  глаза  Риты,  ее  бледное,  опрокинутое  лицо,  и  Иван  Данило¬
вич  почувствовал,  как  ему  становится  душно  и  не  хватает  воз¬
духа  на  площади.  Он  остановился  и  начал  рвать  галстук.  Лицу
сделалось  жарко,  будто  огнем  нажгло.  Я  много  выпил,  подумал
он,  невольно  опускаясь  до  бытовых  подробностей  и  обегая  взгля¬
дом  в  поисках  опоры,  где  можно  было  бы  притулиться,  я
много  выпил  и  открыл  черную  дыру,  все  это  очень  важно,
но  сейчас  мне  стало  худо,  надо  спасаться,  скорей  добраться
до  номера...
 А  площадь  уже  раскрывалась  перед  ним,  залитая  огнями,  за¬
полненная  пестрым  движением  толпы,  разноголосым  юным  гу¬
лом;  справа  шла  глухая  стена,  вырастающая  из  тверди  земля¬
ного  откоса.  Он  увидел  там  столб  и  поспешил  к  нему,  преры¬
висто  дыша  и  продолжая  рвать  галстук,  чтобы  облегчить  горя¬
248

щую  шею.  У  основания  столба  прямо  в  брусчатке  чернел  пря¬
моугольник  колодца,  прикрытого  решеткой.  Он  склонился  над
ним,  пытаясь  заглянуть  в  ту  беспросветную  дыру,  но  ничего  не
просвечивалось  в  земной  глубине,  только  шипело  и  ухало,  уха¬
ло...  И  он  ничего  не  мог  исторгнуть  из  себя,  чтобы  освободиться
от  давившей  шею  тяжести.  Прижался  щекой  к  холодной  шерша¬
вости  столба,  чуть  полегчало.  Почувствовав  это  облегчение,  он
еще  крепче  породнился  со  столбом.  Это  же  Кремль,  благодарно
думал  он,  заглавный  знак  земли  русской,  он  парит,  он  взлетает
и  стелется,  с  него  все  началось  и  будет  вечно  пребывать,  пока
стоит  он  сам  как  запевная  строка  державной  песни...
 Мимо  все  время  проходили  молодые  люди,  спускаясь  по  про¬
езду  от  площади.  Высокий  парень  в  полосатом  свитере,  отделив¬
шись  от  компании,  приблизился  к  Сухареву,  участливо  заглянул
в  его  лицо.  «Вам  плохо,  сэр?»  —  спросил  паренек  по-английски.
Сухарев  лениво  отругнулся  на  русском.  Паренек  повернулся
к  своим,  радостно  захлопав  в  ладоши:  «Наш,  наш,  я  же  говорил,
а  Славка  проиграл...»
 Снова  перед  ним  возникло  лицо  Риты,  ее  полураскрытые  губы
улыбались  и  пугливо  призывали,  ему  даже  почудилось  (вот  ка¬
кая  оказия),  будто  ее  прохладная  рука  прикоснулась  к  нему,  да¬
вая  облегчение.  Она  почесала  ему  шею  —  и  там  полегчало.
Сейчас,  Риточка,  сейчас,  —  не  то  думал,  не  то  бормотал  он,  бу¬
дучи  не  в  силах  отделиться  от  столба,  —  ничего  страшного,  это
пройдет,  сейчас  я  отдохну  и  тогда  объявлю  им  о  дыре,  а  мы
с  тобой,  Ритуля,  будем  слушать  музыку.
 Рослые  парни,  акселерированные  длинноногие  девчонки
с  модными  прическами  из  глубины  проезда  подтягивались
к  столбу,  обступая  Сухарева.  Взявшись  за  руки,  они  закружились
в  хороводе.  «В  лесу  родилась  елочка»,  —  запел  тот  самый  пер¬
вый  парень  в  свитере.  Промелькивали  вскинутые  руки,  озорные
глаза,  разметанные  волосы,  пестрые  куртки  и  кофты,  мелькало
в  глазах  то  синее,  то  оранжевое,  то  полосатое,  то  яркое.  «Как
на  Славины  именины...»  —  подхватил  другой  голос.
 Потускнелым  взглядом  Сухарев  следил  за  ними,  продолжая
стоять  в  обнимку  со  столбом,  но  тренированная  мысль  его  поне¬
многу  яснела  и  возвращалась.  Я  все  узнал,  облегченно  думал  он,
раньше  мне  только  казалось,  будто  я  знаю,  но  теперь  я  знаю
точно,  знаю  главное.  Но  надо,  чтобы  они  остановились  мелькать,
они  мне  мешают,  но  теперь  я  знаю...  А  главное  то,  что  надо
задержать  дыру!  Да,  как  это  верно,  задержать  ее  нашей  па¬
мятью!..  Новая  мысль  перебила  эту,  и  он  послушно  повернул  за
нею  по  шатким  мостикам  ассоциаций  —  и  другое  главное,  еще
главнее,  чем  первое:  надо  узнавать  дальше!  Да,  да,  дальше  и
вперед...
 Последняя  идея  словно  бы  придала  ему  свежести.  Он  отпих¬
нулся  от  столба  и,  не  замечая  пестрого  суетливого  мелькания,
прошел  сквозь  хоровод  быстрых  ног.  Приветственные  возгласы
сопровождали  его  проход.  Но  он  не  остановился  и  шел  вперед.
В  голове  перестало  ухать,  а  вместо  того  за  спиной  послышалось
249

ровное  уверенное  гуденье,  обволакивающее  его  и  подталкиваю¬
щее  в  спину,  как  бывает  при  быстром  движении.
 Я  взлетаю.  Я  лечу.  Но  сколько  раз  ни  выворачивал  шею
в  окошко,  ни  разу  не  мог  уследить  момента  отрыва  от  земли.
Так  бывает  лишь  при  взлете...
 59
 Любимая.
 Не  пугайся  этого  письма,  прошу  тебя,  потом  ты  поймешь  мою
правоту.  Прими  случившееся  как  должное,  я  многое  хочу  ска¬
зать  тебе,  а  времени  в  обрез,  равно  как  и  бумаги,  иначе  письмо
не  сложится.  Сейчас  три  часа  ночи,  в  полдень  меня  убьют,  вот
сколь  мало  мне  осталось,  и  потому  я  спешу.  Родная,  буду  по¬
мнить  тебя  до  последней  минуты,  и  о  себе  должен  успеть  до¬
сказать  хотя  бы  некоторое  главное.  Наверное,  это  было  ошибкой,
что  я  посвятил  себя  физике.  Если  бы  это  не  было  ошибкой,  то
уже,  наверное,  я  открыл  бы  закон,  над  которым  бился  с  такой
бесполезностью.  Это  очень  важный  закон,  и  я  несколько  раз
чувствовал,  что  близок  к  нему,  рукой  подать,  но  мне  всякий  раз
мешали  сосредоточиться  пули.  Вроде  и  жужжат  не  так  громко
и  почти  мгновенно,  ибо  скорость  пули  почти  0,5  скорости  зву¬
ка,  все  же  этих  пуль  кругом  довольно  много,  и  потому  отвлекаю¬
щий  (в  данном  случае:  жужжащий)  фактор  становится  посто¬
янным.
 Раньше  я  не  писал  тебе  про  пули  —  а  нынче  ночь  правды.
Не  думай,  что  я  жалею  тебя  или  себя,  я  уже  не  способен  на  это.
На  войне  я  разучился  мечтать.  И  все  же  одна  мечта  у  меня  оста¬
лась.  Знаешь  о  чем?  О  тишине.  Если  бы  я  мог  все  пушки  и
пулеметы  мира  заставить  замолчать  хотя  бы  на  две  недели,  мне
бы  хватило.  Я  успел  бы  сосредоточиться  в  наступившей  тишине
и  открыл  бы  свой  закон,  чтобы  он  стал  законом  для  всех.
 А  под  пули  я  домечтался  до  того,  что  открыл  формулу  вой¬
ны.  Оказывается,  что  и  она,  отвергающая  все  правила,  имеет
свой  порядок.  Формула  войны:  в  =  б,  война  это  беспощадность.  |
В  большом  и  малом,  коллективная  и  индивидуальная.  Помнишь,
мы  ходили  в  разведку  за  языком,  ну  в  октябре,  я  еще  тогда
премию  заработал  —  и  проспал  ее.  В  этой  разведке  я  отдал  при¬
каз:  выкопать  могилу  для  раненого  солдата,  который  был  еще
жив,  его  фамилия  Родионов.  Это  было  в  тылу  врага,  в  чужом
лесу  и  кругом  нас  война,  та  самая:  беспощадная.  А  беспощад¬
ность  войны  —  это  в  первую  очередь  беспощадность  к  самому
себе,  собственной  жизни  и  чести.  До  этого  случая  я  не  думал,  что
смогу  быть  столь  беспощадным,  чтобы  отдать  такой  приказ.  Но
смог,  ибо  себя  не  жалел.  Я  и  теперь  столь  же  беспощаден  с  этим
письмом,  ведь  можно  попробовать  укрыться  от  завтрашней  пули,
но  как  бы  я  смог  жить  дальше?  Я  знаю,  ты  поймешь  меня.
И  все  равно,  если  бы  я  остался  жить,  я  постарался  бы  сохра¬
нить  в  себе  эту  взращенную  войной  черту.  Ученому  это  особенно
полезно:  беспощадность  к  самому  себе.  Никакой  поблажки  на
будущее.  Боевой  приказ  подписан  и  разослан  в  роты,  отсрочки
не  будет,  мы  наступаем  на  Визендорф.
 Никогда  не  был  беспощадным  к  тебе,  разве  что  в  эту  по¬
250

следнюю  ночь.  Успею  ли  сказать,  что  хочется,  скоро  четыре
часа.
 На  столе  горит  коптилка,  сработанная  из  трофейной  гильзы.
Много  копоти,  треска,  смрада  и  при  этом  немного  света.  Наша
война,  на  которую  меня  угораздило  попасть,  есть  именно  такая
коптилка.  Полагаю,  что  последующие  войны  будут  более  циви¬
лизованными,  но  это,  слава  богу,  уже  без  меня.
 Сегодня  я  не  лягу  спать.  Глупо  отсыпаться  перед  собственной
смертью,  буду  писать  тебе  до  победного,  а  за  возможность  си¬
деть  у  света  вызвался  бодрствовать  вместо  другого:  «Иди-ка  ты
спать,  Иван,  говорю,  все  равно  я  не  сплю».  Уговаривать  не  при¬
шлось.  Тот  мигом  отправился  на  боковую,  а  меня  то  и  дело  от¬
влекают  от  смрадной  коптилки  зуммером  телефона,  записью  до¬
несений  о  том,  что  на  передовой  все  спокойно,  проверкой  и  раз¬
водом  постов.
 Возникает  вопрос:  почему  я  решил,  что  меня  убьют  завтра
в  полдень  или  близко  к  нему?  Я  не  решал  этого,  но  почувство¬
вал.  Я  не  верю  ни  в  какие  внутренние  голоса  и  шепоты,  тут
было  нечто  другое.  Ты  ведь  знаешь,  я  был  бессмертным,  мы  с  то¬
бой  не  раз  об  этом  говорили,  хотя  ты  и  подсмеивалась,  но  было
именно  так  —  я  внутри  себя  чувствовал,  что  бессмертен,  спо¬
собным  разве  что  на  рану.  И  пуля  меня  не  брала,  ибо  пули
тоже  знают:  нельзя  прикасаться  к  бессмертным.  А  вчера  ве¬
чером  вышел  из  блиндажа,  увидел  звезды,  сразу  очень  много
звезд  —  и  что-то  выпало  из  меня,  я  физически  почувствовал
это,  а  чтоб  не  оставалось  в  том  сомнений,  выпавший  предмет
звякнул  о  камень,  и  тогда  я  понял,  что  я  не  бессмертен,  более
того,  стою  на  пороге  небытия.  Любимая,  меня  убьют  в  полдень
30  марта,  но  ты  же  видишь,  я  спокоен.  Мне  было  даже  любо¬
пытно:  что  такое  из  меня  выпало?  —  крайне  важное,  стоящее
всей  жизни?  Я  нагнулся,  долго  шарил  рукой  в  темноте  —  и
нашел.  Это  был  ключ  от  моего  дома  на  Басманке,  который  я  все
эти  годы  хранил  при  себе  и  не  терял  ни  разу.  Когда  я  уходил
в  армию,  мать  дала  этот  ключ,  сказав  что-то  соответствующее.
И  вот  ночью,  при  мерцании  звезд  мой  дом  из  меня  вывалился,
я  уже  никогда  не  вернусь  в  свою  комнату,  потому  что  прохудил¬
ся  карман  галифе  —  дыра  образовалась.
 Опять  зовут  на  проверку  постов.  Ночь  нынче  тишайшая.
В  такую  ночь  хорошо  размышлять  о  проблемах  мироздания,  но
я  уже  не  успею,  ибо  перестал  быть  бессмертным.  Мне  помешали
пули,  а  одна  из  них  и  вовсе  прервет  мысль.  Я  буду  убит,  но  не
умру,  потому  что  получу  продолжение.  Можно  обрести  бессмер¬
тие  посредством  мысли,  а  можно  —  через  продолжающуюся
плоть.  Что  выше?  Вопрос  риторический,  ибо  без  физического  про¬
должения  вообще  не  стало  бы  мысли.
 Ощущение  такое,  будто  я  встал  у  собственного  изголовья
и  обязан  не  только  слушать  и  запоминать  последние  слова  ухо¬
дящего  из  жизни,  но  к  тому  же  и  сам  произносить  их,  оставляя
в  назидание  потомкам.
 А  что  сказать?  Слова  переполняют  меня  —  но  как  их  сло¬
жить?  Нет,  я  ни  о  чем  не  жалею  и  не  прошу  возврата.  Жизнь  —
не  тросточка,  забытая  в  метро  и  попавшая  в  бюро  находок.  По¬
ложили  там  на  полку,  а  за  ней  никто  не  явился...
 261

60
 Почерк  был  убористым  и  неторопливым.  Оперативные  доне¬
сения,  которые  он  писал,  были  куда  размашистей.  Но  вот  что
самое  удивительное:  написано  чернилами.  Откуда  он  чернила
взял?  Я  же  прекрасно  помню:  чернил  на  столе  не  было.  Значит,
у  него  имелась  своя  невыливайка,  которую  он  прятал  от  других?
Ведь  он  всегда  был  скрытным...
 Какая  чепуха  лезет  в  голову.  Человек  говорит  с  мирозданием
на  последнем  пороге,  а  я  к  нему  в  карман  лезу:  куда  чернила
спрятал?  Он  всегда  подавлял  меня  —  даже  своим  молчанием.
Я  завалился  спать,  а  он  заступил  на  бессмертную  вахту,  предва¬
рительно  слазив  в  сумку  за  тайной  невыливайкой.
 Но  разве  есть  нам  в  чем  сводить  счеты?  Мы  шли  по  войне
на  равных,  а  я  всегда  завидовал  ему,  даже  в  смерти.  Теперь-то,
на  своем  пороге,  я  могу  признаться  в  этом.
 Строчки  ровные,  густые.  Слова  чуть  выцвели,  но  тем  не  ме¬
нее  читаются  вполне  отчетливо.  Четыре  листа,  восемь  страниц  —
и  оставлено  место  для  обложки  треугольника.
 Солдатский  треугольник  без  марки  с  ядовитым  штемпелем:
«проверено  цензурой»  —  разминировано.  За  это  одно  он  достоин
быть  зачисленным  в  реликвию.  Она  доверила  мне  его  последние
мысли.  По  идее,  я  должен  читать  с  трепетом,  но  вместо  того
опустошен.
 Не  верю  я  в  потусторонние  голоса,  но  лишь  потому,  верно,
что  сам  остался  в  живых  —  и  голос  не  являлся  мне.  А  те,  ко¬
торые  полегли,  может,  они  слышали?  Кто  знает?  Ведь  и  Андрей
Мякинин  написал  мне:  «На  рассвете  идем  в  бой,  меня  убьют».
Я  ответил  ему:  «Не  верь  голосам  своим»,  —  но  было  уже  поздно.
 Во  мне  все  время  шныряет  исследователь.  Как  я  низок!  Ведь
это  же  друг  боевой,  за  которого  в  огонь  и  воду,  как  и  он  за
меня.  Его  голос  дошел  до  меня  сквозь  надсадный  гул  десяти¬
летий  и  толщу  могильного  камня.
 Неистребимый  зов  двигателей  толкает  меня  вперед.
 ...Пока  я  шарил  в  темноте  в  поисках  выпавшего  из  меня
ключа,  во  мне  случился  некоторый  внутренний  сдвиг:  в  одно
мгновение,  я  задал  себе  тысячу  вопросов  и  получил  столько  же
ответов.  «Значит,  ты  смертен?»  —  «Я  смертен».  —  «Во  что  же
ты  ценишь  победу?»  —  «Еще  не  знаю».  —  «Готов  ли  отдать  за
нее  жизнь?»  —  «Это  такая  победа,  что  за  нее  одной  жизни  мало.
Это  победа  света  над  мировым  злом,  за  нее  цена  —  миллионы
жизней».  —  «В  том  числе  и  твоя?»  —  «Да».  —  «Хорошо,  я  со¬
храню  тебе  жизнь,  но  победы  не  будет.  Ты  согласен?»  —  «Это
невозможно».  —  «Объясни».  —  «Если  не  будет  победы,  следова¬
тельно,  нет  и  меня,  я  погиб».  —  «Нет,  ты  уцелел,  ты  никого  не
предавал,  уцелел  сам  по  себе.  И  можешь  даже  заниматься  лю¬
бимой  физикой,  тебе  разрешат».  —  «Никогда!  Не  согласен!»  —
«Примерно  так  мы  и  думали.  В  таком  случае  сохраняем  тебе
жизнь».  —  «А  победа?»  —  «Будет  тебе  и  победа  над  мировым
злом.  Но  поскольку  ты  не  погиб,  победа  наступит  позже».  —
«На  сколько  же  позже?»  —  «Ты  вправе  решать  это  сам.  Скажем,
на  полгода».  —  «Нет,  не  согласен».  —  «А  на  день  согласен?  Все¬
252

го  на  один  день».  —  «И  на  день  не  согласен».  —  «Если  не  сек¬
рет,  объясни  свои  мотивы,  нам  интересно».  —  «Извольте.  Все
просто.  Вы,  вероятно,  не  учли,  что  я  умею  считать.  День  войны,
это  тысяча  жизней,  если  не  больше.  Как  же  я  могу  купить  свою
жизнь  за  счет  жизни  других?»  —  «Предположим,  что  ты  прав.
Давай  еще  снизим  цену  твоей  победы.  Уж  на  одну  минуту-то  ты,
верно,  согласишься?»  —  «Значит,  так.  Я  останусь  жить,  но  куп¬
лю  жизнь  такой  ценой,  что  победа  придет  на  одну  минуту  поз¬
же!»  —  «Совершенно  верно».  —  «А  сколько  человек  может  по¬
гибнуть  в  одну  минуту  от  Белого  моря  до  Черного?»  —  «Ду¬
маю,  примерно  (тут  зачеркнуто  черной  краской,  означающей
цензурный  вычерк  мысли)  человек».  —  «В  таком  случае  тоже  не
согласен».  —  «Черт  возьми,  на  сколько  же  ты  согласен?»  —
«Ровно  на  десять  секунд».  —  «Дешево  же  ты  ценишь  свою
жизнь».  —  «Это  не  моя  жизнь  такая  дешевая,  а  победа  такая
дорогая,  тут  уж  никто  не  виноват».  —  «А  ведь,  наверное,  есть
такие  герои,  чьи  подвиги  приближают  победу  куда  как  ско¬
рее».  —  «Я  не  принадлежу  к  их  числу.  Мне  не  дано  обрести
бессмертие  в  смерти.  И  вообще,  победа  не  есть  сумма  трупов,
развалин,  воронок.  В  ней  воля  и  усилия  тех,  кто  остался  в  жи¬
вых».  —  «Сейчас  мы  говорим  только  о  тебе».  —  «Это  нена¬
учная  постановка  вопроса,  ибо  статистика  оперирует  обобщен¬
ными  данными,  и  я  обязан  быть  со  всеми  наравне».  —  «Или  ты
уже  раздумал  умирать?»  —  «Я  готов».  —  «Что  же  ты  тогда
споришь?»  —  «Я  за  справедливость  смерти.  Ведь  не  все  же  по¬
гибают  на  войне.  Если  все  погибнут,  то  и  победа  не  нужна».  —
«Ты  прав,  победа  нужна  живым.  Не  может  быть  победы  без  по¬
бедителей.  Вот  и  оставайся  в  живых».  —  «Начинаем  все  сна¬
чала:  какой  ценой?»  —  «Упрямый  вол,  пусть  будет  по-твоему.
Ты  отдаешь  свою  жизнь,  и  победа  придет  на  десять  секунд  рань¬
ше».  —  «Повторяю:  я  готов!»  —  «Вот  уж  не  ожидал  от  тебя.
Отдавать  свою  жизнь  за  десять  секунд  победы?  Пусть  побе¬
да  придет  на  десять  секунд  позже,  никто  и  не  заметит  этого.
Но  ты  будешь  жить.  Ну  еще  раз:  соглашайся».  —  «Никогда!
Сейчас  ты  пытаешься  соблазнить  меня  одного.  А  следом  и  дру¬
гие  захотят  за  такую  же  малую  цену  получить  обратно  свои
жизни,  это  будет  уже  (зачеркнуто  той  же  краской)  раз  по  де¬
сять  секунд.  Я  не  согласен.  И  они  не  согласны.  Мы  все  не  со¬
гласны  на  это.  Пусть  каждому  будет  ровно  столько,  сколько  ему
полагается».
 Очень  мило  поговорили.  В  связи  с  этим  отменяются  некото¬
рые  запланированные  мероприятия.  Помнишь,  я  написал  в  пер¬
вый  день  войны  программу-минимум,  рассчитав  свою  жизнь  до
конца  столетия.  Однако  не  получилось,  справитесь  без  меня.
Сыну  будет  55  лет,  не  так  уж  много,  ровно  две  с  половиной
моих  жизни.  Поэтому  я  прошу  тебя  о  самом  главном:  воспитай
его  в  духе  беспощадности  к  самому  себе,  тогда  будет  оправдана
моя  смерть  на  войне.
 Скоро  шесть  часов.  Голова  у  меня  ясная-ясная,  будто  я  про*
вижу  годы.  Вы  будете  счастливы  в  вашей  жизни.
 И  еще  одно.  Почему  я  все-таки  решил  написать  такое  пись¬
мо?  Будет  лучше,  если  о  моей  смерти  сообщу  тебе  я  сам.  Я  все
рассчитал:  официальное  извещение  из  части  отправляется  да¬
леко  не  сразу,  а  это  письмо  уйдет  сегодня  же.  Ты  его  получишь
раньше  —  и  узнаешь  обо  мне  из  первых  рук.  И  к  тому  же  с  мо¬
тивировкой  и  попыткой  заглянуть  в  корень  (шучу,  разумеется,
253

ибо  живым  не  дано  заглянуть  в  корень  смерти).  Во  всяком  слу¬
чае,  тебе  будет  легче  узнать  от  меня.  Ну  а  если  я  ошибся,  тем
лучше,  мы  же  первые  с  тобой  посмеемся  над  этим  письмом,  а
после  войны  повесим  его  на  стене  в  розовой  рамочке.
 Солдаты  уже  просыпаются.  Светает.  Скоро  начнется  артпод¬
готовка.  А  я  в  оставшееся  время  буду  вспоминать  нашу  по¬
следнюю  встречу,  когда  провожал  тебя  домой,  буду  вспоминать
не  торопясь,  в  соотношении  минута  к  минуте.  До  нашей  разлуки
еще  шесть  часов.  Вот  я  вхожу  к  тебе  в  блиндаж,  спускаюсь  ио
ступенькам:  одна,  вторая,  третья...  Сейчас  я  тебя  обниму...
 Я  твой  всегда. 	Володя.  30  марта  1945  года.
 61
 —  Старшой,  как  ночь  прошла?  Ты  что,  заснул?  А  то  погром¬
че  могу,  фрицевскую  артиллерию  сейчас  включу.
 —  Прости,  Иван,  задумался.
 —  Думай,  мне  не  жалко.  Только  скажи  сначала,  как  ночь
прошла?
 —  Ночь  прошла  —  больше  она  не  повторится...
 —  Я  серьезно  спрашиваю,  меня  сейчас  майор  вызовет:  что
ему  докладывать?
 —  Можешь  со  спокойной  совестью  доложить:  Визендорф
взяли.
 —  Как  взяли?  Не  брешешь?
 —  Очень  просто,  голыми  руками  взяли,  без  единого  выстре¬
ла  и  царапины.
 —  Хорошо  бы.  Вот  так  просыпаешься  утром,  а  тебе  опера¬
тивный  докладывает:  война  кончилась,  противник  растворился
в  пространстве.
 —  А  может,  во  времени,  Иван,  как  ты  думаешь?
 —  Главное,  чтобы  он  растворился,  Старшой,  а  в  чем,  не  так
существенно.
 —  Не  скажи.  Раствор,  если  он  во  времени,  может  внезапно
выпасть  в  виде  осадков.
 —  Сам  придумал?  Долго  сочинял?
 —  Черная  неблагодарность.  Человек  вместо  него  всю  ночь
службу  нес,  а  он  хоть  бы  спасибо  сказал.
 —  Какой  разговор,  Старшой.  Я  твой  должник.  За  мной  пять
часов.  Возвращу  по  первому  требованию.  Между  прочим,  я  смот¬
рю,  ты  времени  зря  не  терял,  вон  какой  конспект  на  родину  со¬
ставил.
 —  Матери  написал...
 —  Предположим.  Матерям  таких  длинных  посланий  не  пи¬
шут.  «Ты  жива  еще,  моя  старушка»,  —  в  одну  строку  уклады¬
вается.
 —  Иван,  ты  наблюдателен,  как  и  полагается  старому  развед¬
чику.  Я  жене  писал.
 —  Так  ты  женат?  Фотография  есть?  Покажи.
 254

—  Мне  фотография  не  нужна.  Я  вообще  против  фотографий,
это  фальшивые  билеты  памяти.
 —  Так  что  же  майору  докладывать?
 —  Выйди  на  улицу.  Что  там  увидишь,  то  и  доложишь.
 —  Давай  часы  сверим.  На  твоих  сколько?
 —  А  на  твоих?  Вот:  двадцать  шесть,  мои  точные.
 —  У  меня  двадцать  две,  мои  точнее.
 —  Видишь,  Иван.  Четыре  минуты  жизни  из  своего  долга
ты  мне  уже  возвратил.  Спасибо,  Иван.
 —  О  чем  говорить!  Дарю  тебе  еще  полтора  часа,  которые
остались  до  артподготовки.  Можешь  на  боковую.
 —  Какой  смысл.  Вот  если  бы  ты  мне  на  весь  день  отпуск
дал.  На  двенадцать  часов,  до  вечера...
 —  Этим  майор  распоряжается.  Один  раз  нам  подфартило,
а  больше  вряд  ли...
 —  Ты  прав,  Иван.  В  таком  случае  я  буду  писать  адрес  на
конверте.
 —  А  помнишь,  Старшой,  ведь  мы  когда-то  заклеивали  пись¬
ма.  И  чтобы  марка  непременно...  Вот  жизнь  была...
 —  Вредная  привычка.  От  нее  перерасход  слюны.
 —  Мне-то  что.  Я  вообще  никому  не  пишу,  не  в  пример  неко¬
торым.  Так,  два  школьных  товарища.  Один  погиб,  второй  от¬
вечает  редко,  он  на  Севере.
 —  Напиши  в  Москву.  Институт  иностранных  языков,  девуш¬
ке,  не  получающей  писем  с  фронта.  Вмиг  получишь  ответ  с  фо¬
тографией  три  на  четыре.
 —  Несерьезно  все  это.  Я  хочу  по-настоящему.  Решил:  до¬
ждусь  победы,  поеду  в  родной  город.
 —  Я  всегда  говорил,  Иван,  что  ты  основательный  мужчина,
на  тебя  всякая  женщина  может  положиться.
 —  Капитан  Сухарев,  к  майору!  —  крикнул  от  двери  дне¬
вальный.
 —  Иди,  Иван,  тебя  зовут.
 О  каких  же  пустяках  мы  тогда  говорили!  Но  видно,  был  и
в  тех  словах  свой  подтекст,  если  они  возвращаются  теперь  из
запасников  памяти.  Нам  полтора  часа  оставалось  до  смертель¬
ного  боя  —  так  о  чем  же  говорить?  О  вечности,  что  ли?..
 Потолок  навис  над  головой,  уже  не  потолок,  а  перекрытие,
из  бревен  сыплется  труха,  набивается  за  ворот.  Бревна  давят
так,  что  приходится  все  время  раболепно  клонить  голову.  Во¬
круг  меня  темное  густое  пространство,  постепенно  светлеющее,
однако  же  не  до  самой  ясности,  потому  что  свет  слаб  и  хил,  он
с  самого  начала  был  задуман  непроясненным,  и  в  этом  невер¬
ном,  трофейном  мерцании,  возникающем  на  сплющенном  срезе
гильзы,  начинают  проступать  грани  пространства,  освещаемые
светом  внезапно  включенной  памяти:  самодовлеющая  линия  нар
со  спящими  в  позах  мертвецов  солдатами,  скособоченная,  насиль¬
но  сбитая  и  втиснутая  в  землю  стена  и  тот  ясе  давящий  пото¬
лок  из  плохо  пригнанного  кругляка.
 Это  грани  моей  тогдашней  вселенной.  После  того  как  они
255

прочерчиваются  в  пределах  сознания,  я  начинаю  погружаться
более  уверенно,  причем  это  погружение  совершается  не  равно¬
мерно  и  не  отвесно  вниз,  а  плавными  кругами,  я  планирую
в  собственное  прошлое,  виток  за  витком.
 В  этом  месте  Иван  Сухарев  испытал  восторг  погружения,  од¬
нако  сам  не  знал,  во  что  погружается,  его  засасывал  сам  про¬
цесс.
 Как  только  явился  источник  света,  обозначивший  границы
пространства,  в  нем  на  следующем  витке  возникают  звуки:  тупо
ухающее  далекое  орудие,  в  тон  ему  зуммерящий  телефон,  пред¬
вещающий  сообщение  с  передней  линии,  дохрапывающие  оста¬
точные  видения  солдаты,  потому  что  старшина  уже  вломился
в  блиндаж  и  трубоподобно  командует  подъем.
 На  новом  витке  погружения  из  небытия  возвращаются  запа¬
хи.  Первой,  Kaic  наиболее  современная,  является  бензиновая
гарь,  рожденная  из  треска  фитиля,  новейшие  методы  очистки
приглушили  этот  запах,  однако  углеродистая  суть  его,  по-види¬
мому,  никогда  не  выветрится  из  памяти.  Столь  же  вечен  и  запах
солдатского  тела,  приобщившегося  к  войне,  этот  запах  уводит
меня  на  новый  виток,  ибо  в  предначертанном  пространстве  на¬
чинают  выстраиваться  сапоги,  только  что  они  горизонтально  и
вразброд  помещались  на  нарах,  но  вот  старшина  запустил  оче¬
редь  команд,  придавая  сапогам  вертикальное  положение  и  пы¬
таясь  создать  из  них  подобие  строя,  что  для  всех  старшин  мира
есть  главное  в  мире.
 Я  оглянулся  в  поисках  столика,  должен  же  он  быть.  Столик,
на  нем  ящик  телефона,  чадящая  коптилка.  И  чернильница-невы¬
ливайка,  конечно  же,  она  была,  коль  хватило  чернил  на  все
восемь  страниц  и  заключающий  адрес...  Столик  обнаружился
у  торцевой  стенки,  но  пятно  чернильницы  начисто  выцвело  под
воздействием  времени,  как  Сухарев  ни  силился  установить  его
перед  листками  бумаги,  которые  все  еще  продолжали  лежать
там,  и  уголок  верхнего  листа  подоткнут  под  телефон.  У  другой
стены  потрескивала  печка,  поленья  разгорались  лениво,  но  верно.
 Свет,  звуки,  запахи  постепенно  сливались  вместе.  Чадила
коптилка,  топали,  излучая  извечный  свой  запах,  солдатские  са¬
поги,  все  труднее  становилось  дышать  в  перенасыщенном  блин¬
даже,  потому  что  только  теперь  из  этого  аромата  коктейлей  вы¬
делился  запах  наиболее  крепкий  и  настоянный,  запах  давно
умерший  и  ни  разу  не  вспоминаемый  —  но  как  же  можно  за¬
быть  его,  это  был  запах  пороха.  Нанюхался  так,  что  необходимо
сглотнуть.  Порохом  пахло  само  пространство  и  все  находящее¬
ся  в  нем:  гильза  с  коптящим  огнем,  солдатские  шинели,  сапоги
и  сами  солдатские  тела,  а  с  ними  и  поленница  у  печки,  и  состав¬
ленные  перед  дверью  автоматы,  патронташи,  бревна  наката,
планшет  на  нарах  и  даже  алюминиевый  котелок,  аккуратно  очи¬
щенный  от  остатков  пищи.  Но  сами  солдаты,  бывшие  много  лет
в  центре  этого  запаха,  давно  перестали  ощущать  его.
 Вот  и  Сухарев  притерпелся  к  запаху  пороха,  ибо  погружался
все  глубже.  Бухнула  очередная  пушка,  и  он  отчетливо  услышал
 256

голос  Владимира  Коркина,  легко  узнавая  его  привычную  инто¬
нацию,  протяжно  ироническую,  прерываемую  низкой  хрипотцой
от  недавней  простуды.  Вот  почему  он  приходил  простуженным
на  двенадцатый  этаж.
 Голос  двигался  в  сопровождении  жеста.  Два  полусогнутых
пальца,  указательный  и  средний,  деловито  отмеривали  ритм
слов,  на  следующей  фразе  он  дотронулся  рукой  до  лба,  погла¬
дил  бровь,  потом  обе  руки  сошлись  над  письмом  и  пальцы  тре¬
нированно  начали  мять  бумагу,  складывая  солдатский  треуголь¬
ник.  Его  лицо  сделалось  глубокомысленным,  словно  он  обдумы¬
вал  важную  мысль,  составляя  закон  мироздания.  И  этим  паль¬
цем,  этому  голосу,  этим  мыслям  оставалось  несколько  часов
жизни.
 —  У  тебя  еще  листка  не  найдется?  Я  все  употребил.
 Сухарев  не  ответил,  потому  что  блиндаж  опустел,  сделалось
тихо,  растаяли  запахи,  смазались  линии,  и  Сухарев  нетерпели¬
во  понял,  что  он  погрузился  на  самое  дно,  где  нет  и  не  может
быть  ничего  отвлекающего,  а  только  суть.
 Тут  было  безлюдно.  Надо  осмотреться,  привыкнуть  к  полу¬
мраку  совести,  царившему  на  глубине.  Не  часто  он  добирался
сюда,  во  всяком  случае,  незаметно  прямых  следов  предыдущего
пребывания,  тем  более  помарок  или  поправок.  Тут  был  необи¬
таемый  угол  памяти,  в  сокровищах  которого  предстояло  теперь
разобраться.
 Он  осматривался  с  некоторой  опаской.  В  углу  белела  кучка
обглоданных  костей,  он  подошел  ближе:  неужто  на  мне  такой
грех?  Но  тут  же  успокоился  —  о  чем  могут  поведать  обглодан¬
ные  останки  цыплят-табака,  попавших  явно  не  по  адресу  и  не
ко  времени?  Рядом  стоял  на  полу  зеленый  рюкзак  с  нашивкой
«Карпаты».  Зачем  ворошить  этот  хлам?  Тут  он  чист  как  скупая
мужская  слеза,  не  восполняющая  утрату  и  не  утишающая  давней
боли.  В  другом  углу  валялись  обрывки  рукописи,  скорее  всего
черновики,  не  попавшие  в  набор  и  не  заслужившие  архивных
почестей.  Покраснев,  Сухарев  по  забывчивости  вспомнил,  как
трусливо  прятался  все  эти  дни  от  звонков  Харитонова,  так  и
улетел  с  обломками  истерзанных  мыслей  в  разорванных  черно¬
виках.
 При  чем  тут  Харитонов?  —  удивился  Сухарев.  —  Я  же  сей¬
час  о  другом  вспоминаю.
 И  увидел  слабую  искорку  света  на  противоположной  стене,
на  уровне  плеча.  Он  подошел,  это  светилась  кнопка  от  лифта.
Бесшумно  раздвинулись  створки  памяти,  и,  подталкиваемый
в  спину  собственной  совестью,  он  безропотно  шагнул  внутрь.
Лифт  пришел  в  движение,  однако  не  разобрать,  вверх  или  вниз?
 Нет,  все-таки  вниз  —  туда  вели  три  ступеньки,  сбитые  каб¬
луками  до  такой  степени,  что  их  пришлось  срочно  укреплять
досками  от  разваленного  снарядами  сарая,  черневшего  на  краю
поля.
 На  первой  же  ступеньке  мы  и  столкнулись,  подбегая  с  раз¬
ных  сторон  траншеи.
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2 	257

—  Как  там?  —  спросил  я,  стаскивая  с  груди  автомат.
 —  Опять  залегли,  никак  сараев  не  прошибить,  —  отвечал  он
и  тоже  стянул  автомат,  отдыхая  от  его  тяжести.  —  Если  пой¬
дешь  туда,  —  добавил  он,  —  учти,  там  бугор  лысый  насквозь
простреливается,  на  брюхе  пришлось.
 Нам  обоим  не  терпелось  очутиться  под  бревенчатыми  сводами,
ибо  тут,  в  раскисшем  ходе  сообщения,  тоже  изрядно  потрески¬
вало,  и  я,  помня  о  его  словах,  пропустил  его  вперед:  как-никак
он  возвращался  с  передовой,  к  тому  же  на  брюхе.
 Однако  же  и  он  галантно  уперся,  приглашая  меня  вперед
дулом  автомата.  На  улице  зябко,  сыро,  скорей  бы  руки  к  печке
протянуть,  а  мы  вместо  того  пританцовываем  друг  перед  дру¬
гом  на  ступеньках.  Ординарцы  присели  на  корточках,  наблю¬
дая  за  нами,  причем  мой  ординарец  глядел  на  меня  с  ожида¬
нием,  а  его  —  с  укоризной,  я  не  понял  этих  взглядов,  мне
всегда  казалось,  что  в  этой  сцене  мы  изображали  собой  двух
обстрелянных  волков,  не  спешащих  бежать  от  пуль  в  укрытие.
 Я  был  готов  уступить  и  уже  шагнул  к  ступеньке,  но  тут
вполне  вовремя  мой  планшет  зацепился  за  угол  и  вовсе  соско¬
чил  с  плеча.  Пока  я  возился  с  ним,  нагибаясь,  подбирая  из  рас¬
кисшей  земли,  вытирая  наспех,  он  уже  прошел  вперед,  спускаясь
по  ступенькам.  Я  накрутил  планшет  на  оборвавшийся  ремешок
и  вошел  следом.
 Это  был  другой  блиндаж,  на  последнем  витке  погружения.
Тут  уже  не  спасут  никакие  отвлекающие  детали.  Однако  потре¬
бовалось  некоторое  время,  прежде  чем  до  меня  дошла  голая
суть.  Коркин  докладывал  майору  обстановку,  а  я  переминался
с  ноги  на  ногу  за  его  спиной,  дожидаясь  своей  очереди  на  док¬
лад.  Мы  вошли  в  блиндаж  с  интервалом  в  какие-нибудь  три
секунды,  однако  доклад  все  тянулся,  майор  задавал  уточняющие
вопросы,  и  я,  толчась  у  дверей,  вроде  бы  еще  продолжал  оста¬
ваться  снаружи,  разрыв  между  нами  составлял  уже  несколько
минут.
 А  нынешнему  незадачливому  бою  конца  не  видать,  и  мы
в  том  бою  утверждены  офицерами  связи.
 Тут  майор  говорит:
 —  Ладно,  Коркин,  отдыхай  пока.
 Эти  слова,  особенно  последнее  из  них,  озаряют  слепящим
светом  необитаемый  угол  памяти.  Свет  так  ярок,  что  невольно
тянет  зажмуриться.  Но  и  при  закрытых  глазах  в  ярко  вспых¬
нувшем  углу,  вползая  в  душу,  вьется  змеей  ремешок  от  план¬
шета,  перебитый  пулей  как  раз  на  уровне  позвоночника  и  невесть
на  чем  державшийся  до  самых  дверей,  и  под  эти  змеиные  из¬
вивы  возникает  голос  майора,  как  бы  завершающий  тираду:
коль  ты  вернулся  с  задания  первым,  то  и  твоя  очередь  идти
первая,  отдыхай  пока...
 Вот  отчего  мы  деликатничали  на  ступеньке:  кто  первым
войдет,  тот  первым  и  выйдет.  Ах,  он  тоже  деликатничал?  Но
ведь  первым-то  он  вошел.  Да  у  меня  в  голове  ничего  похожего
не  было,  пока  майор  сам  не  сказал...  Ах,  пока!  Значит,  ты  под¬
258

сознательно  сделал  это?  У  меня  ремешок  оборвался.  Велико  ли
оправдание?  Почему  же  ты  первым  не  вошел  до  ремешка?  По¬
чему  не  сумел  подхватить  ремешок  и  дал  упасть  планшету?
 Посылаю  тебе  счет  твоей  же  памяти!
 Ослепительный  свет  в  необитаемом  углу  несколько  поослаб,
там  появился  маленький  рыжий  человечек,  размахивающий  пе¬
ребитыми  руками.
 —  Не  спешите  рядить.  У  меня  имеется  алиби,  —  и  шмыг¬
нул  обратно  в  черноту  забвения.
 А  перебитый  ремешок  уже  ходит  по  рукам,  давая  повод  по¬
философствовать  о  жизни  и  смерти  или  вспомнить  подходящую
к  месту  притчу:  а  вот  у  нас  было...  Даже  майор  осчастливил
ремешок  своим  прикосновением  и  покачиванием  головы.
 Вещественное  доказательство  подкрепляется  чужим  выигры¬
шем  в  лотерею.  Затеяна  очередная  артподготовка,  и  майор  Пет¬
ров  шлет  Коркина  к  артиллеристам,  это  почти  в  соседнем  блин¬
даже  у  разбитого  сарая,  и  все  время  по  ходу  сообщения.  Такие
задания  как  премия  за  сверхурочную  работу.  Коркин  обернулся
за  десять  минут,  снова  сидит  рядом  со  мной  на  нарах,  покури¬
вает.
 Зато  теперь  моя  очередь.
 Судьба  нынче  щедра  к  нам  обоим.  До  артподготовки  остается
восемь  минут,  перебита  телефонная  нитка  с  теми  же  артилле¬
ристами,  и  теперь  я  бегу  туда  для  последних  согласований  —  и
тем  же  ходом  сообщения  обратно.  Нырк  —  и  снова  рядом  с  ним
на  нарах.
 —  Старшой,  закурить  найдется?
 —  Держи,  Иван.  Бери  все.
 —  А  ты?
 —  Бросаю  курить.  Загадал:  если  до  вечера  возьмем  Визен-
дорф,  обязательно  брошу.
 —  На  войне  без  курева  трудно.
 —  С  куревом  ненамного  легче.  Который  час?
 —  Где  же  твои?  Мы  ведь  утром  сверяли.
 —  Сломались  что-то.  Остановилась  моя  жизнь.  Уже  четвертый
час?  Смотри-ка,  уже  четвертый,  я  весь  день  на  передок  бе¬
гаю  —  и  до  сих  пор  живой.  В  таком  случае  посплю  хоть,  пока
артподготовка  будет.
 Снова  возник  в  углу  рыжий  человечек,  руки  и  ноги  у  него
нелепо  пританцовывали,  словно  его  за  ниточки  дергали.
 —  Я  требую,  чтобы  мне  дали  защитника,  есть  же  процессу¬
альные  нормы...
 Но  рыжего  никто  не  слушал,  а  меньше  всего  тот  генерал,  ко¬
торый  командовал  армией  и  вел  этот  бой  на  прорыв  фронта.
Ждать  значило  отодвигать  победу  —  и  не  на  десять  секунд,  на
часы...  Накал  боя  постепенно  нарастал,  требуя  разрядки,  война
нуждалась  в  жертвоприношении.  Снова  поднимались  в  атаку
роты,  снова  ложились  под  огнем  пулемета.
 И  многие  уже  не  двигались.
 Невидимый  отсюда  генерал  отдал  неслышную  отсюда  коман¬
17*
 259

ду.  До  нас  докатились  лишь  некие  отголоски,  о  чем  свидетель¬
ствовала  струноподобная  поза  вскочившего  с  трубкой  в  руках
майора.
 Я  его  не  будил,  он  сам  вскочил,  заслышав  нетерпеливый  ко¬
мандирский  речитатив.  Его  плечо  прошелестело  по  моему  лок¬
тю  —  и  ушло  вперед,  он  отдал  честь,  взбежал  по  лесенке,  не¬
ловко  споткнувшись  на  второй  ступеньке.  Дверь  захлопнулась,
но  тут  же  открылась  снова  и  осталась  распахнутой.
 То  была  лишь  репетиция  ухода.  Он  стоял  передо  мной  с  про¬
тянутой  рукой,  и  в  руке  письмо,  какое  он  писал  ночью  при
свете  коптилки.  Теперь  он  взваливал  на  мою  совесть  еще  и  этот
груз.  Но  каково-то  было  ему  весь  день  ходить  с  этим  письмом,
непомерный  груз  строк  вжимал  его  в  землю,  и  земля  подарила
за  это  еще  несколько  часов  бытия.  Он  берег  письмо  до  послед¬
ней  минуты,  не  отправляя  его,  чтоб  не  совершалось  лишней
жестокости.
 —  Вот,  возьми,  забыл  отослать,  —  просил  он,  требовательно
глядя  мне  в  глаза.
 В  пору  ли  волноваться  перед  столь  малой  просьбой?  Так  от¬
чего  же  пробегает  дрожь  по  моим  рукам,  когда  письмо  возвра¬
тилось  ко  мне,  завершив  свой  четвертьвековой  путь  по  орбите?
А  тогда  я  спокойно  протянул  руку  навстречу  его  руке.
 Тут  и  майор  поднял  голос,  будучи  не  в  силах  терпеть  не¬
предвиденную  задержку,  в  равном  соотношении  с  которой  ото¬
двигалась  вдаль  наша  победа,  но  уже  мои  пальцы  ухватили  ближ¬
ний  кончик  треугольника,  он  отделился  от  письма  —  и  от
всех  нас.
 —  Я  быстро,  товарищ  майор,  я  все  сделаю,  —  крикнул  он
скороговоркой,  потому  что  лучше  всех  нас  знал,  сколь  мало
ему  оставалось  времени  на  свершение  дел.
 Вскидывая  колени,  он  пружинисто  взбегал  по  ступенькам.
Полы  шинели  разметались,  из-под  шапки  выбилась  шелковистая
прядь  волос,  автомат  прижат  к  бедру.  Его  силуэт  чеканно,  до
рези  в  глазах  проступил  на  фоне  неба,  с  каждой  ступенькой,
спиной  к  нам,  он  уходил  в  высоту,  как  уходят  в  вечность.
На  той  ступеньке,  где  мы  пританцовывали  час  назад,  он  ловко
повернулся,  одновременно  отталкиваясь  от  нее,  и  на  секунду  по¬
казал  мне  порозовевшую  от  напряжения  щеку  и  ту  полоску
шеи  под  воротом  шинели,  до  которой  достанет  чужая  пуля.  Не¬
вольный  комок  подкатил  мне  к  горлу,  пытаюсь  сглотнуть,  а  он
застрял.  Остановись,  Володя,  куда  ты?  Он  уходил  так  красиво
и  достойно,  что  я  зажмурился,  но  при  закрытых  глазах  изо¬
бражение  сделалось  еще  более  четким  и  контрастным:  вскинутая
нога,  застывшая  на  полувзмахе  рука.  И  это  уже  навечно  запек¬
лось  в  крови  моей.  Еще  полшага,  четверть  шага,  и  он  уйдет  за
срез  дверного  проема,  за  срез  горизонта.
 Всего  и  осталось  ему,  что  это  чужое  поле,  невзрачное  и  рас¬
кисшее,  по  которому  он  бежит,  не  догадываясь  о  том,  что  ушел
на  дистанцию  под  чужим  номером.
 260

62
 Я  улетаю,  но  я  возвращаюсь.  Рука  взметнулась  на  полувзма¬
хе  —  и  замерла:  прощального  жеста  не  состоялось.  Я  творил
зло,  не  ведая  о  нем.
 Иван  Данилович  подвигался  в  мягком  кресле,  в  котором  он
полулежал  и  странным  образом  с  огромной  скоростью  летел  впе¬
ред  и  одновременно  продолжал  оставаться  там,  за  собственной
спиной,  в  старом  блиндаже,  из  которого  только  что  выбежал  его
бывший  однополчанин  Владимир  Коркин.
 Раскрытое  письмо  Володи  все  еще  лежало  на  его  коленях.
Иван  Данилович  думал  с  ленивым  умилением:  зачем  я  прочи¬
тал  его?  Зачем  она  дала  мне  прочитать?  Он  выбежал  из  блин¬
дажа,  а  я  остался,  он  ушел,  а  я  остался,  теперь  же  все  наобо¬
рот:  он  остался,  а  я  ушел  дальше.  И  все-таки  я  должен  был
прочитать  это  письмо,  прекрасно,  что  прочитал,  хоть  и  с  опозда¬
нием  на  четверть  века,  ведь  я  уже  держал  его  в  руках  однаж¬
ды.  Володе  вручена  вечность,  а  мне  достался  солдатский  тре¬
угольник,  последнее  его  напутствие  тем,  кто  остается  жить,  ко¬
торое  я  в  тот  же  вечер  передал  писарю,  уже  зная  о  его  гибели
и  потому  наказав  особо  бдительно  следить  за  письмом.  «Оно
особо  важное»,  —  сказал  я  и  как  в  воду  глядел.
 Визендорф  мы  взяли  утром  следующего  дня,  причем  без  еди¬
ного  выстрела,  как  во  сне  голубом.  Севернее  нас  прорыв  удался,
и  противник  выравнивал  фронт,  чтобы  не  попасть  в  окружение.
 Мы  похоронили  их  в  центре  деревни,  шел  мокрый  снег  с
дождем,  кладбищенская  погода,  а  вечером  меня  вызвал  майор
Петров.  «Комдив  подписал  командировку  в  Москву,  поедешь  за
пишущей  машинкой.  А  это  возьми,  отнесешь  по  адресу,  извеще¬
ние  жене  и  матери,  —  говорил  майор,  и  я  никогда  не  слышал
у  него  такого  тихого,  больше  того,  виноватого  голоса.  —  Мо¬
жет,  я  зря  накричал  на  него,  а?»  —  закончил  майор  на  вздохе.
 Я  не  ответил,  опьяненный  лишь  самой  возможностью  пред¬
стоящего  путешествия  туда,  где  взметаются  в  небо  салюты.
Я  мчался  на  скором  поезде,  чтобы  срастить  начало  и  конец.
 И  обогнал  письмо  Володи.  Зачем  же  я  сделал  это?
 Не  омрачайте  путешествия.  Оно  еще  не  завершено.  И  если
вы  желаете  взвесить  мою  исповедь  на  иных  весах,  извольте.
К  зову  памяти  никогда  нелишне  прибавить  голос  разума.  На  аван¬
сцену  вспрыгивает  рыжий  человечек  с  дергающимися  деревянны¬
ми  конечностями.
 Рыжий.  Я  требую  слова.  Процесс  не  закончен.  Почему  вы
не  даете  мне  слова?  Я  требую!
 Секретарь.  Кто  вы  такой?  Какой  процесс  имеете  в  виду?
 Рыжий.  Я  командир  первого  батальона  майор  Кугель-Фогель
и  говорю  о  Визендорфском  процессе.
 Обвинитель.  Однажды  вы  уже  вызывались  в  качестве  обви¬
няемого,  однако  отказались  явиться  на  судебное  разбирательство
и  потому  были  осуждены  заочно.  Ваши  показания  отсутствуют  в
стенограмме.
 261

Кугель-Фогель.  Зато  теперь  в  моем  распоряжении  имеются
свежие  материалы.
 Обвинитель.  О  чем  же  они?  Суд  готов  выслушать  вас.
 Кугель-Фогель.  О  смерти  старшего  лейтенанта  Владимира
Коркина,  служившего  в  русских  войсках.  Я  знаю,  кто  его  убил.
 Обвинитель.  Визендорфским  процессом  еще  много  лет  назад
установлено,  что  виновником  смерти  старшего  лейтенанта  Кор¬
кина  является  вся  фашистская  военная  машина,  начиная  от
Отто  Шумахера,  включая  вас,  майор,  и  кончая  вашим  давно
покойным  фюрером  и  иже  с  ним.
 Кугель-Фогель.  Я  могу  доказать  обратное.  Виновником  смер¬
ти  Владимира  Коркина  является  русский  Иван,  он  же  капитан
Сухарев,  пославший  Коркина  вместо  себя.
 Обвинитель.  Весьма  занятно.  И  это  все?
 Кугель-Фогель.  Нет,  не  все.  Разве  исключена  версия,  что
Коркина  просто-напросто  послали  на  убой?  Вторым  виновником
его  смерти  является  мой  коллега  русский  майор  Петров.  Посы¬
лая  своего  подчиненного  на  боевое  задание,  майор  Петров  на¬
кричал  на  него,  чем  привел  в  состояние  стресса.  Поэтому  Кор¬
кин  не  хотел  жить  и  сознательно  наскочил  на  пулю.
 Защитник.  Целиком  и  полностью  поддерживаю  встречный
иск  моего  подзащитного,  который  в  данный  момент  является
профессором  парапсихологии  в  городе  Мюнхене  и,  следователь¬
но,  знает,  о  чем  говорит.
 Обвинитель  (нейтрально).  Свидетель  Иван  Сухарев,  что
можете  сказать  вы  по  данному  вопросу.  Не  нуждаетесь  ли  вы
в  защитнике?
 Иван  Сухарев  (с  ленцой).  Мне  защитник  не  нужен.  Сам  с
ними  расправлюсь,  как  повар  с  картошкой.  Я  вспомнил  все,  что
мог.  Я  добрался  до  предела  памяти,  глубже  некуда.  Очередность
действительно  была  нарушена.  Но  почему  это  произошло?  Толь¬
ко  благодаря  упавшему  планшету.  А  ремешок  планшета  обор¬
вался,  ибо  он  был  пробит  немецкой  пулей,  я  подчеркиваю  имен¬
но  это  обстоятельство,  немецкой  пулей,  прилетевшей  из  распо¬
ложения  того  самого  батальона,  которым  командовал  Кугель-
Фогель.  Если  вы  признаете  меня  на  этом  основании  виноватым,
я  готов  пойти  и  умереть  вместо  Коркина,  но  тогда  позвольте
спросить  уважаемого  парапсихолога:  кто  станет  отвечать  за
смерть  русского  Ивана?  Уж  не  Коркин  ли?  Весьма  удобная  по¬
зиция:  за  смерть  одного  русского  должен  ответить  другой  рус¬
ский.
 Кугель-Фогель.  Я  требую  вызвать  на  суд  русского  майора.
 Обвинитель.  Майор  Петров,  мы  знаем,  что  вы  сейчас  нахо¬
дитесь  на  пенсии  под  городом  Новосибирском,  но  тем  не  менее
все-таки  осмелились  побеспокоить  вас,  оторвав  от  заслуженного
отдыха,  чтобы  выслушать  ваше  мнение  по  затронутому  вопросу.
 Майор  Петров.  Я  кричал  на  моих  орлов,  и  в  том  числе  на
Коркина?  Убей  бог,  не  помню.  А  если  и  накричал?  Кругом  сна¬
ряды  рвутся,  пули  свистят,  сам  себя  не  слышишь.  Так  что  же,
мне  шепотом  командовать?  Хорош  командир!  И  вообще,  они
262

так  любили,  когда  я  на  них  кричал.  Это  их  воодушевляло.  Я  же
полком  командовал,  это  вам  не  батальон,  как  у  этого  Гегеля-
Могеля.  Его  счастье,  что  он  ушел  от  меня.  Драпал  так,  что  мы
едва  за  ним  поспевали.  А  теперь  кафедру  получил.  Знаем  мы
этих  реваншистов.
 Голос  из  темноты.  Капитан  Сухарев  не  виновен,  майор  Пет¬
ров  также  не  виновен.
 Председатель  суда.  Кто  подает  голос  без  приглашения?
 Голос.  Я  сам  не  знаю,  кто  я.  Меня  давно  нет.  Однако  я  хочу
сделать  заявление:  одни  погибали  ради  того,  чтобы  приблизить
желанный  час  победы,  другие  же  погибали,  чтобы  отдалить  миг
поражения.
 Председатель.  Кто  же  вы?
 Голос.  Один  из  тех,  кто  отдал  жизнь  за  победу,  хотя  не  уве¬
рен,  что  приблизил  ее  больше,  чем  на  десять  секунд,  потому  что
моя  бутылка  с  тяжелой  водой  пропала.
 Председатель  (торжественно).  Могу  объявить  вам  ваше
имя.  Вы  Игорь  Александрович  Пашков,  заброшенный  в  тыл  вра¬
га  под  именем  Поля  Дешана  и  считавшийся  пропавшим  без  вести.
 Голос.  Меня  возвратил  из  небытия  Иван  Сухарев.
 Председатель.  Мы  знаем  об  этом.  И  потому  заседание  времен¬
но  прерывается.  Встречный  иск  майора  Кугеля-Фогеля  считается
отвергнутым.  Иван  Сухарев,  находите  ли  вы  возможным  при¬
влечь  профессора  Кугеля-Фогеля  к  ответственности  за  диффама¬
цию?
 Я.  Пусть  себе  живет.  Значит,  это  тот  самый  Кугель-Фогель?
Встречались  с  ним  три  года  назад.  Он  и  тогда  жаловался  на
плохой  сон.  Видно,  его  совесть  по  ночам  мучает.  А  я  сплю  хо¬
рошо.  И  в  будущем  надеюсь.
 Председатель  (с  благодарственной  дрожью  в  го¬
лосе).  Спасибо,  Иван  Данилович.  Мы  знаем  о  том,  что  никто
так  строго  не  относится  к  вам,  как  вы  сами.  Вы  просветили  свою
совесть  лучами  памяти:  пятен  не  обнаружено.  В  заседании  объ¬
является  перерыв.
 Он  бежит  по  раскисшему  полю.  Падает,  зацепившись  за  стол¬
бик  судьбы.  Он  лежит  навзничь  на  распластанной  шинели,  гла¬
за  слепо  устремлены  ввысь,  на  которую  он  взбегал  по  ступень¬
кам.  Их  кладут  рядком,  лицом  к  небу,  он  лежит  с  краю,  при¬
нимая  на  себя  долг  правофлангового.  Солдаты  уходят  вперед,
где  светятся  зарницы  победы,  а  он  остается  в  темной  земле,  и  та
земля,  пропитанная  кровью,  начинает  спекаться  в  камень  для
всех  последующих  монументов.
 А  ведь  и  я  мог  бы  вместо  него...  И  тогда  он  пошел  бы  моей
дорогой.  Нет,  не  так!  Ошибка  таится  в  самой  посылке.  Как  сла¬
достно  пребывать  в  центре  вселенной,  сам  возвеличиваешься.
Поэтому  я  всегда  начинаю  с  «я»,  отбрасывая  прочие  местоиме¬
ния  на  периферию  вспомогательных  падежей:  «вместо  него...»
 Теперь  давайте  переименуем  звуковую  столицу,  поставив  в
центр  вселенной  другого.
 Я  мог  бы  вместо  него  —  сколь  скорбно  и  благостно  замирает
263

сердце,  едва  оказавшись  на  подступах  к  этой  мысли.  Я  смакую
ее,  готов  без  конца  проигрывать  ее  прозрачный  и  строгий  смысл.
 Но  звучит  набат!  Грохочут  сместившиеся  вселенные.
 Он  вместо  меня  —  как  горько  и  безвозвратно  слышать  это!
Тут  же  не  рождается  никакой  благости,  но  лишь  тоска  и  стыд,
никуда  теперь  от  них  не  деться.  Он  становится  центром,  хотя
самого  его  давно  нет.  Ах,  ради  чего  я  открыл  это?
 Я  мог  бы  вместо  него...  —  вот  в  чем  тут  услада:  в  условности
состояния,  в  предположительности  посылки  —  «мог  бы»...  да  не
случилось,  моя  ли  в  том  вина?  Я  ничуть  не  прятался,  я  мог
бы,  мне  стыдиться  нечего,  умирают  всегда  другие,  она  сама
сказала  мне  это.
 Он  вместо  меня!  Никакой  убаюкивающей  предположительно¬
сти,  все  обнажено  и  беспрекословно,  как  сама  смерть.  Я  толь¬
ко  мог  бы  —  а  он  исполнил!  Какая  боль!  Какой  позор!  Сколь¬
ко  лет  я  баюкал  себя  в  мягкой  фонетической  колыбели,  подве¬
шенной  на  тонком  ремешке  моего  эгоцентризма.  Но  теперь  мне
никуда  не  деться.
 Ах,  зачем  я  обогнал  письмо  на  скором  поезде?  Все  было  бы
по-другому.  Но  разве  обгонишь  пулю?  Опять  начинается  толчея
вопросов,  и  незаметно  для  самого  себя  горечь  начинает  ме¬
шаться  со  сладостью.  Я  добр,  я  щедр,  я  исполню  свой  долг  пе¬
ред  ним  —  разве  еще  не  исполнил?  Не  я  вместо  него,  а  он
вместо  меня,  он,  он,  он...  вместо  меня...  разве  я  —  это  не  он,  но
только  оставшийся  в  живых.  Но  пуля  летит  и  пробивает  дыру,
ничто  ее  не  остановит.
 Что-то  шея  опять  заныла,  натрудил  ее.  Расклеился  я,  расша¬
тал  себя  словесными  вольностями,  непредусмотренными  програм¬
мой  полета.
 Он  вместо  меня.  Сердце  кольнуло!  Тонкая  такая  иголочка  па¬
мяти,  вонзающаяся  в  самое  чувствительное  место.  Как  хорошо
умереть  на  лету.  А  ведь  я  лечу...  Самое  время  откинуть  голову
на  лежак  прожитой  жизни,  сердце  остановится  беззвучно,  лишь
игла  тело  пронзит,  от  шеи  до  пятки.  Судьба  висит  на  ремешке,
а  ремешок  истончается,  уже  не  ремешок,  а  хрупкая  веревочка,
уже  тончайшая  нить,  но  еще  держит  на  себе,  и  не  дано  нам
знать,  когда  прервется...
 Он  сунул  руку  под  пиджак,  чтобы  помассировать  свое  на¬
трудившееся  сердце,  ну  хоть  бы  погладить  его,  потому  что  боль
в  это  время  успела  отступить  столь  же  незаметно,  как  явилась.
Тыльной  стороной  ладони  он  ощутил  шероховатость  бумаги  и
на  всякий  случай,  торопливо  оглянувшись,  переложил  письмо  в
правый  карман.
 Салон  самолета  напомнил  ему  блиндаж:  так  же  набито  людь¬
ми,  такими  же  отрешенными  от  бытия.  Летающий  блиндаж  с
индивидуальными  нарами  и  свежей  струей  воздуха,  спрессован¬
ного  скоростью.  А  лица  отрешены,  откинуты  назад,  глаза  за¬
мкнуты  —  каждый  в  скорлупе  своего  кресла.  Но  слава  богу,  тут
мы  не  солдаты,  а  пассажиры.  Нам  не  придется  захватывать  аэро¬
дром:  приказа  не  было.
 264

Опять  явилась  острая  иголочка.  Откуда  бы  это?  Никогда
не  бывало  такого  со  мной.  Умереть  на  лету?  Нет,  я  не  доставлю
автору  такой  радости.  Я  еще  поскриплю.  Со  мной  моя  память  —
она  мой  крест  и  надежда.
 Только  память  может  остановить  черную  пулю.  Но  я  не  дол¬
жен  был  обгонять  письма...
 —  Вы  не  желаете?  Прошу.
 —  Что  у  вас?
 —  Свежие  журналы,  мятные  конфетки,  выбирайте  на  вкус
и  цвет.
 —  Простите,  сейчас  я  переложу  письмо,  видите,  какое  оно
старое  и  тем  дорогое...  Пусть  лежит  ближе  к  сердцу.  Надеюсь,
мы  летим  в  графике?
 —  Даже  с  опережением.
 —  Где  мы  сейчас?
 —  Начали  снижение.
 —  Разве?  А  мне  показалось:  только  что  взлетели.  Спасибо
за  внимание.
 С  привычкой  знатока  Иван  Данилович  копался  находчивой
рукой  в  цветистой  стопе,  протягиваемой  ему  с  дежурной  воз¬
душной  улыбкой,  и  почти  сразу  выбрал  «Студенческий  мериди¬
ан»,  несмотря  на  то,  что  сам  он  сейчас  перемещался  вдоль  па¬
раллели.
 ЭПИЛОГ
 Я  провожаю  и  начинаю  жить  ожиданием  встречи.  Куда  мы
спешим?  Зачем  расстаемся?  Мысль  не  в  силах  топтаться  на  ме¬
сте,  она  устремляется  следом,  догоняет  его,  возвращается  обрат¬
но  в  обновленном  виде.  Она  курсирует  между  прошлым  и  на¬
стоящим,  моя  неослабная  мысль,  челнок  моей  памяти,  свиваю¬
щий  нить  воспоминаний.
 Что  будет  со  мною?  Когда-то  я  твердо  знала  об  этом  —
и  напрочь  забыла:  у  меня  не  стало  памяти  будущего.
 Каждой  клеточкой  помню,  каждой  клеточкой  вижу  —  но
лишь  то,  что  невозможно  поправить.  Улетела  моя  надежда,  и  я
вслед  за  нею.  Там  время  проносится  со  скоростью  звука,  там
подают  фруктовую  воду,  а  я  остаюсь  на  земле:  мне  уже  не  взле¬
теть.  И  еще  потому,  что  провожающим  на  летное  поле  вход  вос¬
прещен,  уже  не  помню,  когда  провожала,  отучилась  от  дальних
дорог.  Шаткая  оградка  из  тонких  плетеных  трубок  самодовольно
преградила  мне  путь  —  не  преступить!  И  я  остаюсь  на  месте,
чтоб  до  конца  насладиться  разлукой.
 Боже,  зачем  я  стою?  Он  же  простился,  мне  же  некогда,  мне
за  дела,  я  последняя  неряха,  сколько  времени  не  была  на  мо¬
гиле  Веры  Федоровны,  в  прошлом  году  безбожно  пропустила,  но
теперь  непременно,  да  хоть  сейчас,  прямо  с  аэродрома,  ах  нет,
нынче  ученый  совет,  тогда  непременно  завтра,  а  если  и  завтра
не  уложусь,  то  на  праздник  уж  окончательно.
 265

Чу!  Я  что-то  забыла.  Память  пересыхает.  Непременно  вспом¬
нить,  это  наказ  будущего.
 —  Он  улетел.
 —  Это  другой  пошел.  А  наш  еще  турбины  греет.
 —  Как  круто  они  берут.  Когда  ты  внутри,  вовсе  не  чувству¬
ешь  этой  крутизны.
 —  Взлететь  —  не  проблема.  Главное  приземлиться.  Вы  знае¬
те,  какой  план  у  Аэрофлота:  чтобы  число  посадок  равнялось  ко¬
личеству  взлетов.  Вот  он,  пошел,  пошел...
 —  Что  же  мы  стоим?  Трогаемся?
 И  продолжаем  стоять  у  зыбкой  оградки.  В  самом  деле  в
этих  птицах  есть  что-то  сверхъестественное  и  вечное.  Птица,  клю¬
ющая  небо,  птеродактиль,  сотворенный  разумом.
 Надвигается  звук,  уже  гул,  уже  рев  и  вой.  Заложило  уши,
залило  до  краев  все  поле.  Если  он  не  взревет  от  натуги  и  боли,
ему  не  взлететь.  Его  рев  возвещает  тоску  по  покинутой  им  земле.
 —  Улетел,  —  сказал  Евгений,  он  стоял  в  центре,  а  мы  с  Ва¬
лентиной  по  обе  стороны  как  верные  стражи  памяти,  запрятан¬
ной  в  его  портфеле.
 —  Я  видела  его  всего  два  раза,  —  сказала  Валентина,  —
а  он  стал  своим,  так  грустно  было  прощаться...
 —  Добротный  человек,  —  сказал  тот  же  Евгений  Куницын,
он  же  Эжен  Лассаль,  как  выяснилось.  —  У  него  всего  один
недостаток:  он  воевал  в  пехоте.
 —  Он  при  семье  или  вдовец?  —  спросила  Валентина  и  по¬
смотрела  на  меня  со  всей  строгостью,  словно  я  и  есть  тот  са¬
мый  отдел  кадров.
 —  Не  знаю,  Валюша,  —  отвечала  я  покорно.
 —  Ой,  мне  на  депутатскую,  я  же  опаздываю.
 —  А  мне  на  ученый  совет...
 Евгений  Петрович  подхватил  верных  спутниц  под  руки,  и
они  пошли  к  зданию  вокзала,  скользнули  вдоль  вращающихся
дверей.  Некоторое  время  я  еще  продолжал  видеть  их  сквозь
стекло,  пока  они  не  смешались  с  толпою.
 Окидываю  взглядом  подведомственную  территорию.  Самолет
улетел,  крылья  его  истончились,  неощутимо  сжались  в  точку.
Но  ведь  в  этой  точке  люди  сидят,  двигаются,  смотрят  сны,  вспо¬
минают  —  неужто  через  минуту  они  вовсе  скроются  и  я  их  не
достигну  мыслью?
 И  машина  сейчас  отъедет  от  вокзала.  Разбрелись  мои  герои
во  все  стороны  света,  так  и  не  сказав  последнего  слова.  Но  разве
вправе  мы  стремиться  лишь  к  однословью?..  Эх,  Володька,  Во¬
лодька,  почему  же  тебя  не  стало,  неправда,  это  лишь  сон,  кош¬
марный  и  долгий,  вот  сейчас  открою  глаза,  и  ты  встанешь  из
борозды,  это  только  приснилось,  сейчас  открою  глаза,  и  ты  вста¬
нешь  из  борозды,  это  только  приснилось,  сейчас  открою,  и  ты
живой  идешь  под  древней  стеной,  а  всюду  гирлянды  и  флаги  в
честь  твоего  воскрешения,  посмотри,  как  красиво,  это  же  вокзал
победы,  разве  не  помнишь,  паровозы  утопают  в  цветах,  разве  не
видишь,  но  это  сон,  сон,  и  ты  бежишь  по  раскисшему  полю  та¬
266

кой  же  молодой  и  кареглазый,  а  столбика-то  нет,  посмотри  по¬
лучше,  чья-то  добрая  рука  столбик  отодвинула,  сверкает  салют,
и  это  уже  не  сон,  что  ты  за  столбик  зацепился,  прилетела  и
впилась  в  родное  тело  чужая  пуля  на  чужом  поле  у  чужой  де¬
ревушки,  и  в  мире  ничего  не  изменилось,  Кремль  парит  и  взле¬
тает,  он  парит  и  взлетает  и  стелется  сквозь  дымку  веков,  ведь
эти  стены  для  защиты,  а  ты  не  сберегся  и  лег  в  борозду  у
подножия,  не  горюйте,  это  пройдет,  честное  офицерское,  за  на¬
шу  победу,  мамаша,  сапоги-то  дотопают,  ребенок  задыхается,
кожа  синюшного  цвета,  а  я  и  с  хвостом  согласен,  это  пройдет,
он  погиб  беззвонной  смертью,  вечером  будет  салют,  выстрел,
вскрик,  молчание,  но  и  это  пройдет,  а  пуля  летит,  летит,  восемь¬
сот  шестьдесят  пять  метров  в  секунду,  летит,  летит,  долетит  до
самых  дальних  миров,  коль  ты  не  ранен,  а  только  убит,  он  убит,
все  равно  убит,  и  утром  убит,  и  вчера  убит,  навсегда  убит,  это
точно,  бесповоротно  и  вовеки,  нет  и  нет,  никогда  не  пройдет,  как
может  это  пройти,  ибо  все  мы  легко  ранимы,  но  чувствуем
лишь  собственные  раны,  а  пуля  летит,  разрядка  напряженности
необходима  всем:  женщинам,  вождям,  природе,  вспыхнул  Веч¬
ный  огонь,  вот  и  тебе  осталась  от  него  капелька,  одна  только
капелька,  у  меня  тост,  Володя,  за  тебя,  Володя,  ты  сохранил
свою  сущность  и  открыл  закон,  что  у  нас  всего  одна  планета,
одна  на  всех,  положите  мне  руку  на  лоб,  а  пуля  летит  и  про¬
бивает  дыру  в  будущем,  а  если  взлетит  ракета,  протяжка,  пять,
четыре,  три,  два,  один,  кнопка,  черный  гриб,  это  было  всего  се¬
кунду  назад,  черный  гриб,  вскрик,  молчание,  не  секунда,  а  веч¬
ность  молчания,  пусть  вечно  горит  огонь  человеческой  мудрости,
я  без  этого  слова  нем,  обороняющаяся  сторона  должна  быть
снисходительной,  я  мечтаю  о  том,  чтобы  завернуться  друг  в  дру¬
га,  я  обмельчал,  он  обмельчал,  мы  обмельчали,  союзники  по
памяти,  ибо  наша  память  не  угаснет,  сотворив  себе  уютное
прошлое,  а  курок  уже  взведен,  но  пуля  не  смогла,  а  помнишь,
Володька,  как  вместе  ходили  в  шестьсот  восемнадцатую  на  пя¬
тый  этаж,  вторая  дверь  по  коридору  наша,  а  потом  пошли  по
военным  полям,  спрятав  дома  аттестаты,  на  том  все  и  кончи¬
лось  для  тебя,  ведь  на  войне  солдат  не  живет,  а  только  бьется
за  будущую  жизнь,  а  дальше  как  кому  повезет  у  этого  самого
столбика,  я  хочу  умереть  на  лету,  чтобы  состариться  вместе  с
тобой,  поведение  приговоренного  было  спокойным,  кто  заплачет
обо  мне,  когда  меня  не  станет,  ибо  это  нужно  живым,  пусть
будет  вечной  та  борозда,  а  я  должен  написать  о  тебе,  Володька
из  шестьсот  восемнадцатой,  потому  что  и  мне  нужно  это,  я  уле¬
таю,  но  я  возвращаюсь,  и  скажу  ей,  горло  захлебнется,  во  имя
нашего  Володи,  ради  нашего  Володи,  хоть  немного  мне  любви
от  той  беспредельной,  эх,  Володя,  распались  молекулы  вечности,
не  отодвинулся  столбик...
 Мимо  прошуршал  бежевый  кожаный  реглан.  Высокая  жен¬
щина  в  шляпке  с  полями  растерянно  остановилась  у  оградки,
шарит  глазами  вокруг.  Горе  мне  с  нею.  Что  она  опять  потеряла?
 —  Пм  остите,  вы  не  видели  здесь  такой  желтой  сумочки?
 267

—  Вот  же  она,  Маргарита  Александровна,  на  столбике  ви¬
сит.  Я  специально  стою  и  караулю.
 —  Откуда  вы  меня  знаете?  —  удйвилась  было  она,  впрочем,
не  особенно  сильно,  и  сумочку  проворно  отцепила  от  столба.
 —  Я  все  о  вас  знаю,  даже  помыслы.  И  потому  прошу  вас,
пойдемте  за  мной.
 —  На  летное  поле?  Туда  же  вход  воспрещен.
 —  Мы  пойдем  на  другое  поле,  —  чистосердечно  предупредил
я.
 —  Хорошо,  —  твердо  отвечала  она,  прижимая  сумочку  к
груди.  —  Я  знаю,  мне  будет  нелегко.  Но  пусть.  Я  согласна.
 Я  увлек  ее  за  собой.  Летное  поле  скоро  кончилось,  пошла
рожь,  и  во  ржи  тропинка,  натоптанная  до  матового  лоска.
 Поле  шло  под  уклон,  ниспадая  к  небольшой  деревушке,  уют¬
но  пристроившейся  на  косогоре.
 —  Одну  минуту,  —  сказала  она,  приостанавливаясь  и  до¬
ставая  из  сумочки  книгу.  —  Я  забыла  прочесть.  Я  сейчас,  я
вас  догоню...
 Маргарита  Александровна  явно  хитрила,  не  заботясь  о  воз¬
можности  разоблачения.  Сколько  раз  она  уже  читала  эту  над¬
пись  и  опять  не  вытерпела.
 Она  торопливо  глотала,  раскрыв  с  первого  касания  книгу
на  титульном  листе:  «Маргарите  Александровне  Пашковой  —
не  ради  давней  памяти,  а  для  новой  надежды,  ибо  все  возвра¬
щается  на  круги  своя,  а  теперь  я  с  хвостом.  И.  Сухарев.  27  ап¬
реля  1970  года».
 Автор  скромно  отошел  в  сторонку,  давая  простор  мыслям  ге¬
роини,  но  все  равно  светившиеся  ее  глаза  говорили  мне  больше,
я  слышал  мольбу  ее  глаз.
 Неужто,  неужто,  думала  она,  стоя  на  тропинке  и  вздрагивая
от  теплоты  почти  навеки  забытого  ею  чувства  волнения,  как  же
она  сразу  не  сообразила,  он  же  вдовец,  недаром  он  всякий  раз
уклонялся  в  разговоре.  Мысли  ее  лихорадочно  спешили,  она
как  бы  сразу  с  ним  говорила  и  сама  с  собой:  зачем  же  вы  не
доверились  до  конца,  неужто  я  не  заслужила,  но  как  это  ужас¬
но,  ах,  я  опять  не  о  том,  он  же  сказал,  он  уже  пережил,  и  он
написал,  что  свободен,  свободен,  хоть  и  с  хвостом,  но  Володя,
что  же  нам  делать,  и  он  понимает  это,  сам  Володя  и  привел  его
ко  мне,  разве  нас  не  трое  было  за  столом,  вот  и  сейчас  он  не  обо
мне  думает,  а  о  нем,  о  нем,  он  читает  его  письмо,  я  чувствую
это  точно,  а  он  свободен  и  свободу  он  вверяет  мне,  неужто  это
правда,  господи,  если  ты  есть,  сделай  так,  чтобы  все,  что  го¬
ворилось  и  чувствовалось,  было  правдой,  только  правдой,  одной
только  правдой,  ты  же  знаешь,  господи,  чего  хочу,  совсем  не¬
много,  хоть  немножечко  счастья,  хоть  самый  малый  кусочек,
лишь  бы  не  поддельного,  а  того,  что  бывает  в  сказках,  ибо
меньшего  не  хочу,  хоть  под  самый  конец,  под  занавес,  но  все-
таки  счастья,  а  не  только  памяти  о  нем,  ну  самую  малость,  мо¬
лю  тебя,  если  уж  не  кусочек,  то  кроху  хотя  бы,  одну  лишь  кро¬
ху,  ведь  он  хороший,  он  добрый,  он  сильный...
 268

Рита  аж  всхлипнула  от  жаркого  волнения,  готовая  пустить
просветленную  слезу,  и  мысли  ее  становились  все  более  отваж¬
ными  и  интимными,  но  тут  она  заметила  меня  —  и  просветлен¬
ная  слеза  высохла,  не  успев  скатиться  по  щеке.
 —  Это  финальная  тропинка?  —  воскликнула  она,  подбегая
ко  мне.  —  Как  хорошо!  Какой  тут  простор!  Вы  мой  автор?
Я  сразу  догадалась.  Вы  решили  вывести  меня  на  природу,  чтобы
прорваться  сквозь  замкнутость  стен  нашей  крупнопанельной  ци¬
вилизации?  Как  легко  дышится,  —  щебетала  она.  —  Всего  один
вопрос:  что  меня  ждет?  Он  приедет?  Когда  он  приедет?  Ну  хоть
намеком  скажите...
 —  Коль  вы  определили  во  мне  автора,  —  отвечал  я,  —  то
во  избежание  всяческих  недоразумений  должен  объявить,  что  не
я  диктую  героям  свою  волю.  Все  совершается  наоборот...
 —  Фи,  какой  вы  строгий,  —  игриво  говорила  она,  надеясь
вымолить  хоть  малую  поблажку  на  будущее,  но  я  хранил  вер¬
ность  законам  избранного  жанра.
 —  Я  могу  привести  вас  лишь  в  прошлое,  —  сказал  я.  —
Что  и  сделал.
 —  Где  же  мы?  —  спросила  она,  растерянно  глядя  под  но¬
ги.  —  Куда  ведет  эта  тропинка?  И  вообще  —  что  она?
 —  Возможно,  это  народная  тропа.  Смотрите  сами,  куда  она
ведет.
 Мы  остановились  перед  братской  могилой.
 Во  время  войны  Визендорф  был  основательно  разрушен:  он
горел,  содрогался  под  бомбами,  пушки  его  кромсали.  Теперь
же  деревушка  Лонка-весь,  что  означало  то  же  самое,  отстрои¬
лась  и  разрослась.  Мосты  восстановлены,  автострада  поднови¬
лась.  Старые  окопы  давно  перепаханы,  из  них  произрастают  зла¬
ки.  Фанерный  обелиск  на  могиле  Коркина  и  семи  его  товари¬
щей,  погибших  в  том  же  бою,  заменен  большим  темно-серым
камнем  в  коричневой  шубе,  и  все  имена  приведены  на  том  кам¬
не  явственно,  и  Коркин,  как  и  прежде,  открывает  тот  горестный
список.
 Вырезано  в  сером  камне:  «Старший  лейтенант  В.  П.  Коркин,
5.07.1923  —  31.03.1945».  Постойте,  отчего  же  31  марта?  Всего
один  день  жизни  подарил  ему  расчетливый  штабной  писарь,  ви¬
димо,  заканчивался  квартал  и  требовалось  срочно  закрыть  отчет¬
ность.  К  сожалению,  сам  Владимир  Коркин,  лежащий  под  серым
камнем,  так  и  не  узнал  о  нежданном  писарском  даре  —  как  бы
он  распорядился  им  в  случае  удачи?
 Маргарита  Александровна  застыла  перед  могилой,  судорож¬
но  зажав  рот  ладонью.
 (Серый  камень  ладно,  без  зазоров,  врос  в  землю,  сроднился
с  нею,  лет  сто,  а  то  и  двести  простоит  без  капремонта,  в  наше
скорое  неверное  время  вправе  ли  мы  рассчитывать  на  более
длительное  бессмертие?)
 У  братской  могилы  иногда  происходят  церемонии,  как  раз
в  такой  день  мы  и  попали  сюда.  От  школы  строем  шагали  ребя¬
та,  предводительствуемые  директором  паном  Костецким.
 269

Запели  горны.  Возможно,  следовало  бы  представить  вдову
погибшего  героя,  сколько  было  бы  восторгов  со  стороны  юных
следопытов,  поэтому  мы  благоразумно  отошли  поодаль,  дабы
не  нарушать  заведомого  хода  церемонии.
 Не  жестоко  ли  я  поступил  с  нею,  призвав  сюда?  Маргарита
Александровна  посмотрела  на  меня  с  немым  укором.
 —  Здесь  так  красиво,  —  сказала  она.  —  Это  же  мрачное
место  земли,  никогда  не  думала,  что  тут  могут  быть  свет  и  ра¬
дость.
 И  земля  отвечала  глухо:
 —  За  это  он  упал.
 —  Но  как  же  Игорь?  —  суетливо  спохватилась  Маргарита
Вольская,  уверовав  в  авторские  чудеса.  —  Что  я  передам  Ва¬
лентине?
 Увы,  автор  не  всесилен.  Могила  Игоря  Пашкова  не  сохрани¬
лась,  возможно,  ее  вообще  не  было.  Лишь  2-го  апреля  обезглав¬
ленное  тело  Пашкова  было  перевезено  в  анатомический  инсти¬
тут,  где  оно  пролежало  еще  несколько  дней.  Тело  хотели  сжечь:
не  горела  печь,  уже  отключенная  от  газового  снабжения.  Хотели
вывезти:  не  оказалось  машины.  Где  же  оно?  Не  до  него  было
тогда  берлинцам...  Так  что  официальная  бумага  с  гербовой  пе¬
чатью  сообщила  истинную  правду:  И.  А.  Пашков  пропал  без
вести,  не  оставив  после  себя  хотя  бы  могильного  адреса.
 И  вспыхнул  вечный  огонь  памяти.
 А  земля  притягивала  к  себе,  как  легко  зарыться  в  нее,  пере¬
ждать  в  норе.  Но  они  поднимались  и  бежали  вперед,  и  падали
сраженными,  чтобы  не  нарушалась  красота  этой  земли.
 Выстрел  —  вскрик  —  молчание.  И  падают,  падают  за  эту
землю.  На  всех  фронтах  второй  мировой  от  Волги  до  Ла-Манша
каждые  три  секунды  войне  приносилась  ее  очередная  жертва.
Владимир  Коркин  заметно  ошибся,  ибо  не  мог  он  знать  того,  что
знаем  мы  сейчас.
 Много  лет  прошло.  Заросли  окопы,  засыпаны  рвы.  Танки  и
пушки  угомонились  на  пьедесталах.
 Медные  люди  вознеслись  над  землею.
 Гранитные  люди  преклонились  к  земле.
 Бронзовые  люди  воспрянули  из  земли.
 Поднялись  обелиски,  кресты,  созвездия,  мемориалы,  мону¬
менты,  скорбные  и  гордые,  шикарные  и  кричащие,  незаметные  и
безгласные,  великие  и  заурядные  —  но  все  из  тоски  и  боли,
поднялись  по  всей  Европе  десятками  тысяч,  их  числа  не  счесть,
ибо  поднялись  они  не  для  счета,  а  для  того,  чтобы  преградить
дорогу  пуле.
 Звуки  горна  отдалились.  Мы  снова  продвигались  вперед  по
тропинке,  вьющейся  во  ржи.
 —  Спасибо  вам,  что  вы  привели  меня  сюда.  Без  вас  я  ни¬
когда  не  выбралась  бы,  ведь  я  помню  о  своей  недостойности  —
и  без  подсказок.  Почему  она  так  круто  вьется?  —  спросила
Маргарита  Александровна,  недоуменно  озираясь,  и  тут  ее  осени¬
ло.  —  Это  что?  Его  тропинка?
 270

Я  молча  кивнул.
 —  Тут  он  бежал?  Как  раз  по  этой  тропе?  —  настаивала  она,
ибо  ей  тоже  было  необходимо  добраться  до  истоков.
 —  Тогда  тропы  не  было,  —  осторожно  поправил  я,  не  реша¬
ясь  вмешиваться  в  эволюцию  героини  с  большей  степенью  на¬
стойчивости.
 —  Я  вас  поняла,  —  воскликнула  она,  сжимая  правой  рукой
свою  шею.  —  Теперь  я  знаю,  это  здесь!  Вон  те  каменные  сараи,
я  вижу  их,  оттуда  били  пулеметы.  И  он  бежит  по  полю,  прокла¬
дывая  последнюю  тропинку  своей  судьбы.  Вот  почему  тропинка
вьется  вслед  его  бегу.  Вот  его  борозда,  где  он  упал...  Пуля!  Одна
пуля!  Только  одна  пуля!  —  Маргарита  Александровна  замерла
в  ожидании,  и  облик  ее  начал  постепенно  редеть,  истончаться,
чтобы  обернуться  словом,  строкой,  абзацем,  прозвучать  моноло¬
гом,  жестом,  обозначиться  поступком,  голосом,  мольбой.  Я  сам
впервые  наблюдал  столь  вихревые  метаморфозы  и  потому  тре¬
вожился  за  героиню.  Но  все  протекало  согласно  моменту.  Снача¬
ла  клятвенно  вскинулась  вверх  правая  рука,  застыв  восклица¬
тельным  знаком  после  «я».  А  левая  рука  в  то  же  время  пружи¬
нисто  подогнулась  в  дужку,  изобразив  знак  вопроса.  О  чем  она
вопрошает,  с  трудом  вмещаясь  между  двумя  знаками  препина
ния?  Ее  оставалось  все  меньше,  теребящие  пространство  пальцы
высекли  нерасторжимые  завитки  и  палочки,  по  телу  проскальзы¬
вали  исходные  знаки,  и  вот  просветилось  насквозь  сердце,  про¬
должая  пульсировать,  и  от  него  в  ритме  пульса,  толчками  по¬
бежали  во  все  стороны  звуковые  круги  и  дорожки.
 —  ...одна...  дна...  на...  а-а-а...  —  голос  уносился  все  дальше,
на  одной  скорбной  ноте,  не  угасая  и  не  кончаясь.
 Влажная  спазма  волнения  сжала  горло  мое.  Уход  героини
был  кроток  и  бескорыстен.  Не  себя  выкликала  она  с  последней
строки.
 Пуля  вырвалась  из  смрадного  ствола,  она  все  летит  —  одна
только  пуля.
 А  сколько  же  всего  на  всех  фронтах  второй  мировой  войны
от  Волги  до  Ла-Манша  было  выпущено  пуль?  По  ускользающе¬
му  облику  Маргариты  потянулся  рой  нескончаемых  цифр  —
27341856120233847305,  или  двадцать  семь  квантилионов  триста
сорок  один  квадрилион  восемьсот  пятьдесят  шесть  триллионов
сто  двадцать  миллиардов  двести  тридцать  три  миллиона  восемь¬
сот  сорок  семь  тысяч  триста  пять  пуль.
 Я  хотел  было  устремиться  вслед  за  Маргаритой,  чтобы  разде¬
лить  ее  отважную  долю,  но  вовремя  одернул  себя,  вспомнив  о
завершающей  точке,  столь  необходимой  истерзанному  листу.
А  может,  это  будет  иной,  вопрошающий  знак  —  разве  все  вопро¬
сы  уже  разрешены.  Ну  хотя  бы  так:  откуда  Маргарита  узнала
это?  Кто  даст  ответ?
 Но  вопрошать  было  уже  некого.  Над  полем  воцарилась  ти¬
шина.
 Куда  же  выведет  тропинка  во  ржи?
 271

ЧЕРНОГО  ЖУНД
 18  Приложение  к  журнал)'  «Сельская  молодежь»,  т.

Часть  первая
 Мы  не  можем  отказать  русскому
народу  в  любви  и  братской  помощи.
Из  воззвания  папы  Пия  X
 «Приказываю  явиться  немедлен¬
но».  Далее  следовала  подпись:  «ПР.
Воробьев».
 А  что  такое  ПР?  Смешное,  на¬
пыщенное  ПР.  А  главное,  каж¬
дой  собаке  известно  это  «совершен¬
но  секретное»  учреждение.
 Недавно  я  разговаривал  с  русс¬
ким  железнодорожником.  В  форме
злой  шутки  я  предрекал  скорую  ги¬
бель  большевиков  и,  вглядываясь  в
него,  намекнул:
 —  Вас  взорвут  изнутри  наши.
 Он  снял  треух,  почесал  одним
пальцем  у  себя  за  ухом  и,  снисхо¬
дительно  улыбаясь,  отпарировал:
 —  Уж  не  «Ры-Ры»  ли  ваша  нас
взорвет?
 И  спокойная  уверенность  желез¬
нодорожника  снова  вызвала  во  мне
знакомый  холодок  страха  и  чувства
обреченности.  Теперь,  когда  я
смотрю  на  подпись  на  телеграмме,
невольная  злоба  зарождается  во
мне.  Злоба  на  беспомощность,  на
эфемерность  этого  несчастного
ПР.
 —  «Приказываю...  ПР...  Воробь¬
ев»,  —  выпячивая  губу,  произно¬
шу  я.  —  «Приказываю...  немедлен¬
но...  П...  Р...  Воробьев».
 Потом  озлобленно  рву  телеграм¬
му.  Я  не  признаю  никаких  ПР...
ПР  и  хотя  бы  даже  РПР.  Боль¬
ше  я  не  повинуюсь  никому.
 Теперь  в  каждом  государстве
есть  какое-нибудь  «всероссийское
ПР»...  РПР...  или  вообще  какая-
нибудь  чертовщина  из  трех-четырех
заглавных  букв.
 274

Каждая  страна  держит  и  содержит  нас,  «обиженных  больше¬
виками».  Даже  Китай.  Нам  уже  нет  почета.  В  каждой  ноте
Советскому  правительству  от  нас  открещиваются,  но,  ссылаясь
на  что-то  «международное»,  держат  нас.  Держат  и  содержат.
 Я  изорвал  телеграмму  и  сказал,  что  я  не  повинуюсь,  когда
мне  приказывают.  Но  все-таки  я  приехал  в  Харбин  и  остановился
на  Сквозной  улице  около  почтового  отделения  у  своего  верного
«личардо»,  у  Андрея-Фиалки.
 Андрей-Фиалка  туляк,  бывший  мастеровой.  Настоящая  фами¬
лия  его  Бровкин,  но  никто  его  так  не  зовет.
 Высокий  и  хмурый,  он  всю  жизнь  мечтает  насадить  по  всей
земле  «вчистую»  вишневые  сады  и  при  помощи  этих  садов  «ис¬
коренить  зло  на  миру».  Он  большой  воряга,  к  воровству  относит¬
ся  с  презрением  и  радуется  лишь  тогда,  когда  уведет  хорошую
лошадь.  Но  верней  его  нет  человека.
 С  ним  в  пару  часто  работает  цыган  Алаверды,  или  полно¬
стью  дядя  Паша  Алаверды.
 Дядю  Пашу  Алаверды  я  встретил  во  дворе  Андрея-Фиалки
на  «мезомиме».  Он  был  пьян,  сидел  среди  двора,  плакал  и,
беспрестанно  ударяя  себя  в  грудь,  твердил  одно  и  то  же:
 —  Крест  несу...  Крест  несу...  Ой,  тяжкий  крест  несу!
 Андрей-Фиалка  сидел  в  стороне  на  лавочке  и,  опустив  между
коленками  свои  длинные  обезьяньи  руки,  так  что  пальцы  каса¬
лись  земли,  приговаривал,  исподлобья  глядя  на  цыгана:
 —  А  и  дура-мама,  дура...  А  и  дура.
 Заметив  меня,  он  степенно  поднялся,  одернул  гимнастерку
и  сумрачно  произнес:
 —  Здравье  желаем,  ваше  скородье.
 Я  говорю  ему:
 —  Андрей,  теперь  я  не  «скородье»,  а  просто  так...  «хозяин».
Настоящий  хозяин.  —  И  со  злой  печалью  добавляю:  —  Настоя¬
щий  русский  хозяин  на  китайской  земле.
 —  А  и  дура-мама...  третий  час  подряд  ревет,  —  поворачи¬
ваясь  в  сторону  цыгана,  говорит  Андрей.
 Мы  проходим  к  нему.  Андрей  холостяк,  потому  что  «с  баба¬
ми  никакого  сладу».
 —  Вызвали,  —  сообщаю  я  ему,  так  и  не  дождавшись  вопро¬
са.  —  ПР  Воробьев  приказывает  немедленно  явиться.
 —  Какая  болячка  приспела?  —  спрашивает  он.  Спрашивает
лениво,  нехотя.  Видно,  что  ему  совсем  неинтересно,  какая  имен¬
но  «болячка  приспела».
 —  Видно,  за‘зимнее...  Тебя  не  трогают?
 —  Зимнее?  —  не  спеша  тянет  он  и  изумленно  вскрикивает:  —
Дык  кому  же  ж  нужно  это  зимнее?  Вша,  дура-мама,  а  не  дело.
 Мне  становится  страшно  оттого,  что  на  это  «зимнее»  он  ре¬
агирует  с  такой  легкостью.
 Случилось  это  в  январе.  За  месяц  до  этого  мы  угнали  на  ки¬
тайскую  территорию  две  тысячи  овец  у  советского  погранич¬
ного  совхоза.
 18*
 275

Мы  —  это  я,  Андрей-Фиалка,  дядя  Паша  Алаверды  и  два  па¬
стуха-монгола.
 Кража  прошла  благополучно,  потому  что  ей  покровительство¬
вала  не  только  ПР,  но  кто-то  более  могущественный.  Овец
продали  английской  «Хладобойне»,  и  мы  получили  от  ПР  рус¬
скими  деньгами  по  50  копеек  за  голову.  Мы  выполнили  это  как
«задание»  в  счет  гарантии,  обеспечивающей  наше  «право  на
жизнь»  на  чужой  территории.
 Деньги  мы  пропили.  Пропили  бесшабашно,  буйно,  вовсе  не
думая  о  завтрашнем  дне.
 Тогда  же  я  заметил,  что  за  нами  следит  шпик  от  «ПР».
 Мы  пили  у  моего  знакомца  в  деревне  Ла-О-Хан,  у  беглого
семиреченского  казака.  Его  припадочная  жена  жалась  ко  мне
плечом.  Она  до  крови  искусала  себе  губу  и,  часто  сплевывая
окровавленную  слюну,  страстно  пела:
 —  Ды-алико  в  страни  иркуты-ский...
 Я  пил  и  все  время  прислушивался.  Потом  внезапно  встал  и
выбежал  в  сени.  От  двери  поспешно  отскочил  человек  в  кожаной
куртке  и  в  нагольных  сапогах,  прыгнул  в  хлев.
 Я  запер  за  ним  тяжелую  дверь  на  засов.  Потом  вернулся  в
избу  и  сказал  казаку:
 —  Передний  хлев  ты,  Артемий,  денька  два  не  открывай.
 Он  понял  и  смолчал.  И  когда  я  сел,  его  жена  достигла  своего.
Я  не  сопротивлялся,  и  она,  лихорадочно  вздрагивая,  закатила
глаза,  облокотилась  и  забормотала:
 —  Не  откроим,  голыбь,  не  откроо-им.  —  И  опять  запела:  —
...Ды-да-лико  в  страни  ирку-тыский.
 Утром,  когда  мы  уезжали,  в  кровавом  тумане  всходило  три
солнца.  Спиртовой  градусник  показывал  —43°.  В  тяжелой  дохе
мерзли  ноги.
 Там,  в  хлеву  у  Артемия,  замерзал  человек.  Впрочем,  он,  мо¬
жет  быть,  уже  замерз,  когда  мы  уезжали.  Мне  несколько  раз
приходилось  замерзать  —  ни  с  чем  не  сравнимые  муки.  Кажет¬
ся,  что  кости  высверливают  тупым,  угловатым  сверлом.  Снача¬
ла  в  ногах,  потом  в  бедрах.  А  когда  на  несколько  минут  немило¬
сердно  заноет  нижняя  челюсть,  тогда  в  теле  начнется  огненный
зуд.  Теряешь  сознание.  Близок  конец.
 Выезжая,  я  подумал:  «Ноет  у  него  нижняя  челюсть  или  еще
нет?»  Потом  представился  седой,  покрытый  инеем  угол  хлева.
 Чужие  муки  меня  давно  уже  не  трогают.
 Очень  много  сигнальных  кнопок  в  кабинете  у  Воробьева.
 По  две,  по  три  и  даже  по  пять  штук  в  коротеньких  черных
или  коричневых  брусочках,  от  которых  тянутся  в  разные  сторо¬
ны  тонкие  зеленые  жилки  проводов.  Я  знаю,  что  это  уловка.
 Все  это  декорации,  ставка  на  то,  чтобы  ошеломить  посетите¬
ля  таинственностью.  И  к  чему  эта  огромная  разноцветная  ваза,
похожая  и  на  китайского  дракона,  и  на  русского  петуха?
 В  углу,  на  диване,  сидит  английский  морской  офицер.  Нас
276

знакомит  Воробьев.  Я  не  разобрал  фамилии  офицера.  Но  я  знаю:
в  этих  учреждениях  фамилии  всегда  называют  так,  чтобы  их
не  расслышать  и  не  понять.
 Воробьев  говорит  отрывисто:  опять-таки  хочет  показать,  что
он  ни  одну  лишнюю  секунду  не  может  отпустить  даром.
 —  Садитесь.
 Меня  злит  чопорность  офицера  и  надутая  официальность
Воробьева.  Я  отвечаю  грубо,  на  «ты»:
 —  Если  ты  спешишь,  я  уйду.
 Воробьев  смущен,  исподтишка  глянул  на  офицера.  Англича¬
нин  притворяется,  что  не  заметил.
 О,  выстуканная,  сухая  подошва!  С  мучительным  наслажде¬
нием  я  бы  дал  ему  в  морду.  За  что?
 За  все.  За  то,  что  я  не  в  России,  а  в  Китае,  за  то,  что  я  не
хочу  сидеть  тут  и  разговаривать  с  Воробьевым,  а  вот  сижу  и
разговариваю.
 Разговариваю  при  ненавистном  свидетеле.
 Воробьев  нажимает  одну  за  одной  несколько  кнопок.  Никто,
конечно,  не  вошел.  Он  сразу  меняет  тон  и  говорит  так,  будто
бы  он  мне  очень  друг:
 —  Игнаша,  нуркен  конный  рейд...  В  Россию.
 —  Конный?  —  насмешливо  спрашиваю  я.  —  В  Советский
Союз?
 Воробьев  смущенно  смотрит  на  англичанина,  снова  нажимает
на  кнопки.  Поднимает  глаза  на  меня.  Во  взгляде  ненависть  и
мольба.  Он  говорит  мне  глупую  лесть,  обращаясь  к  англичанину:
 —  Этот  офицер  принимал  очень  близкое  участие  в  Мамонтов¬
ском  рейде.
 Англичанин  хочет  казаться  презрительным,  но  я  вижу  его
жадное  и  завистливое  любопытство.  Он  топорщит  губу  —  это
глупое,  ограниченное,  всему  миру  наскучившее  выпячивание
нижней  губы.
 Я  делаю  три  шага  в  сторону,  вытягиваюсь  перед  Воробьевым
и  закрываю  от  его  глаз  англичанина  спиной.
 Решил  я  в  одно  мгновение.  Ненавистная  мне  самому  черта
в  моем  характере:  все  решать  в  одну  секунду.
 —  Сколько  предположено  сабель?  —  почтительно  и  делови¬
то  спрашиваю  я.
 —  Сто—сто  двадцать,  —  отрезает  Воробьев.
 —  Люди  набраны?
 ~  Да.
 —  Кто  они?
 —  Как  сказать?..  Больше  офицеры...  Люди,  во  всяком  случае,
убежденные  и...
 Я  соглашаюсь  только  при  одном  условии:  все  сто  двадцать
я  наберу  сам.
 Воробьев  пожимает  плечами  и  откидывается  на  спинку  крес¬
ла,  чтобы  взглянуть  на  англичанина.
 Я  наклоняюсь  вправо  и  вновь  загораживаю  офицера.  Тогда
Воробьев  решительно  говорит:
 277

—  Дело  твое,  Игнаша.  Но...  —  Он  снова  пытается  глянуть
на  англичанина.  Снова  я  подвигаюсь  вправо  и  перевожу  разго¬
вор  на  другое.
 —  Мне  нужно  полтораста  коней.
 Воробьев  опускает  голову.  Отвечает  он  не  сразу.
 —  Лошадей,  Игнаша,  нет...  Нету  коней,  Игнаша.
 —  Хорошо,  —  говорю  я,  —  лошадей  я  пригоню.  —  И  круто
поворачиваюсь  к  англичанину.  Он  не  успел  принять  позу,  выра¬
жающую  пренебрежительную  рассеянность.
 Я  говорю  церемонно:
 —  Извините,  сэр,  я  очень  сожалею,  но  прошу  вас  удалиться.
У  нас  предстоит  военная  беседа.  Вы,  как  офицер,  понимаете
меня.
 Он  быстро  вышел.  Воробьев  растерялся  вконец  и  воскликнул
тихо:
 —  Зачем  ты?..  Ведь  это...
 —  Могу  вернуть...  —  намекающе  срезаю  я  его.
 Молчим.  Я  сажусь  и  говорю:
 —  Знаешь,  Воробьев,  какой  случай:  зимой  к  Артемию  залез
вор  в  сенцы.  Я  вышел,  а  он  в  хлев.  Я  его  запер  там,  он  и  смерз
начисто.
 Воробьев  не  хуже  меня  знает  печальную  карьеру  своего
шпика.  Он  говорит  мне:
 —  И  сволочь  ты,  Багровский.
 —  Но  и  ты  сволочь  неплохая,  —  улыбаясь,  отвечаю  я.
 От  Воробьева  я  ушел  затемно.  Недалеко  станция.  Большая
площадь  перед  вокзалом  сплошь  залита  бледно-красными  движу¬
щимися  огоньками.  Это  фонарики  на  колясочках  джени-рикши.
Ни  людей,  ни  колясочек  не  видно  в  темноте.
 Огоньки  похожи  на  паучков,  бегающих  на  очень  высоких,
тоже  невидимых  ножках.
 Прихожу  на  площадь.  Меня  окружают  босые,  рваные  джени-
рикши.  Их  худые  лица  почти  не  различить  в  полумраке.
 Они  наперебой  предлагают  себя  в  качестве  лошади.  Страшная
конкуренция:  я  подхожу  к  одной  из  колясочек,  мне  кричит  кто-
то:
 —  Капитана,  нет  садися.  Он  нога  ломайла,  шибыка  нету
бегать.
 Иду  к  другой  —  тот  же  голос:
 —  Нет  садися,  капитана,  гылаза  нету  видеть.  Мала-мала
падай.
 Я  заметил  кричащего  и  подошел  к  нему.
 —  Капитана,  мадама  хотит?  Русека  мадама,  китайска,  япо-
ныска.  Шибыка  красивый  мадама.
 Беру  его.  Он  мчит  меня.  Я  бесцельно  смотрю  на  его  мелькаю¬
щие  в  полумраке  голые  икры  и  думаю  о  рейде.
 Что  мне  дал  Воробьев  со  своим  англичанином?  Ничего,  кро¬
ме  задания:  «Проникнуть  в  пограничную  область,  деморализовать
278

население,  используя  «антисплошноколхозные»,  как  у  нас  гово¬
рят,  настроения,  —  поднять  крестьянское  восстание  и  направить
их  на  разгром  военных  городков».  Безотказно  дают  оружие,  но¬
венькое,  с  иголочки.  Этого  добра  хоть  завались.
 Вот  и  все.  Впрочем,  не  все.  Еще  кличку  Черный  Жук.  Видите
ли,  какая  у  нас  постановка  дела:  «по  внутренним  законам  _Р»
каждый  сотрудник  носит  кличку».
 Мне  давали  людей.  Людей,  идущих  по  убеждению.  К  черту
эту  сволочь!  Я  наберу  людей,  идущих  только  «ради  заработать».
Вот  «убеждение»,  выше  которого  ничего  нет.  Чем  я  не  марксист-
материалист?  Не  правда  ли:  материя,  а  не  дух.  Нажива,  а  не
идейность.  Андрей-Фиалка  этот  вопрос  решает  так:  «добудешь  —
возьмешь,  убьют  —  помрешь».
 Мою  лично  «идею»  я  знаю  отлично.
 Во-первых,  я  иду  бороться  за  «право  на  леность».  Овцы,  ко¬
торых  мы  угнали  из  совхоза,  дали  мне  «право»  ничего  не  делать
в  течение  восьми  месяцев,  а  главное  —  дали  мне  право  грубить
Воробьеву  и  —  невыразимое  наслаждение!  —  выгонять  вон  ан¬
глийского  офицера.
 Во-вторых:  я  хочу  истязать  Россию.  Из-за  ревности  однажды
острой  плетью  для  гончих  собак  я  бил  любимую  женщину.
 Бил  я  ее  редкими,  «выбирающими»  ударами.  У  нее  началась
рвота.  Мне  стало  противно  стегать  ее  дольше.
 Так  же  хочу  я  истязать  Россию.
 Я  ее  люблю  самой  большой  любовью  и  ревную  самой  страш¬
ной  ревностью.
 В  одном  из  переулков  джени  внезапно  остановился  и  упал
передо  мной  на  колени.
 Я  не  понимал,  в  чем  дело.
 —  Капитана...  капитана...  твоя  говори:  моя  твоя  фысегда  во¬
зи...  капитана,  моя  тибе  деньги  мала-мала  давай...  капитана.  —
Он  сорвал  с  оглобельки  коляски  ящичек  с  деньгами,  достал
несколько  монет  и  сует  их  мне.
 Я  понял:  впереди  шла  орава  китайских  солдат.  В  большин¬
стве  плюгавые  мальчишки-добровольцы.  Они  орали  песню  о
том,  что  «родителей  надо  почитать,  как  почитают  великих».
Джени  просил  меня  сказать  им,  что  он  мой  постоянный  слуга,
иначе  его  ограбят  и  изобьют.
 Орава  поравнялась  с  нами.  Кто-то  крикнул  по-китайски:
 —  Остановись,  ты,  питающийся  червями  и  падалью.
 Джени,  пользуясь  моей  защитой,  смело  закричал  им:
 —  Я  каждый  день  досыта  ем.  Меня  кормит  вот  этот  мой
божественный  господин,  у  которого  я  служу.
 Несколько  часов  спустя  за  эту  мою  «услугу»  джени  изба¬
вил  меня  от  больших  неприятностей.  Наверное,  он  спас  мне
жизнь.
 Я  сидел  в  заведении,  куда  привез  меня  джени,  полупьяный,
с  маленькой,  похожей  на  ребенка  японкой.
 279

Я  учил  ее  матерно  ругаться  по-русски.  Она  повторяла.  Вы¬
ходило  у  нее  ужасно  нелепо  и  смешно,  так  как  по  содержанию
брани  на  нее  падала  роль  мужчины.  Я  хохотал.  Она  сжимала
кулачок  и,  смеясь,  пыталась  меня  ударить.  Я  ловил  ее  кулачок
и  запихивал  себе  в  рот  до  самой  кисти.
 Неслышно,  как  тень,  ко  мне  скользнул  мой  джени.
 —  Капитана,  —  торопливо  зашептал  он,  —  моя  тибя  вези
скоро,  скоро...  Твоя  кради  буди...
 Я  потребовал,  чтоб  он  сказал  по-китайски.  Оказалось,  он
пронюхал  откуда-то  —  о,  эти  джени,  кажется,  они  все  разнюха¬
ют!  —  что  меня  хотят  «украсть»  и  что  уж  приготовлен  зеле¬
ный  закрытый  автомобиль.
 Я  не  понял,  кто  именно  хочет  меня  «украсть».  Но  сам  я  не¬
сколько  раз  «воровал»  людей  по  заданиям  Воробьева.  Это  страш¬
но  просто:  приходишь  под  видом  правительственного  лица,  веж¬
ливо  зовешь  для  сверки  паспорта,  а  в  закрытом  авто  наставля¬
ешь  дуло  браунинга  и  говоришь:  «Вы,  конечно,  понимаете,  что
выстрел  и  звук  газующей  машины  различить  невозможно».  Вот
и  все.
 Я  быстро  скрылся.  Джени  повез  меня  галопом.  Я  видел:  ко¬
гда  мы  сворачивали  из  переулка,  к  заведению  подъехал  закры¬
тый  зеленый  авто.
 Джени  отвез  меня  к  Андрею-Фиалке  и  не  хотел  брать  денег.
 —  Твоя,  капитана,  шибыко  хоросо.  Шанго  шибако,  твоя  русс¬
ки  шанго.
 Я  говорю  ему  озорно:
 —  Я  самый  настоящий  русский,  большевик.
 —  Большевик?  Капитана,  моя  зовут  Люи  Санфан,  тибе  ши-
быка  шанго,  капитана.
 Люи  Санфан  в  переводе  на  русский  язык  означает  «большое
душистое  дерево».  Я  называю  его  по-своему:
 —  Вонючая  Стоеросовая  Дубина,  я  такой  агромаднейший
большевик.  Понял,  Дубина  Стоеросовая  Вонючая?
 Он  ухмыляется  и  делает  вид,  что  поверил  мне.
 —  Хе-хе,  —  смеется  он.
 —  Хочешь  поехать  со  мной  в  Россию?  —  спрашиваю  я.
 Он  по-прежнему  ухмыляется  и  так  же  смеется:
 —  Хе-хе...
 Андрей-Фиалка  ожил.  Радует  ли  его  нажива,  или  же  страш¬
ная  душа  его  тоскует  о  вишневых  садах,  ради  которых  он  всег¬
да  готов  идти  куда  угодно  и  чего-то  искать.  Его  страшно  забав¬
ляет  то  обстоятельство,  что  мы  поедем  под  видом  красноармей¬
ского  отряда  по  китайскому  Трехречью.  Для  этого  мы  будем  дви¬
гаться  с  русской  стороны  и  представлять  «большевистский»  от¬
ряд,  «нагло  ворвавшийся  на  чужую  территорию»,  грабить  и  жечь
мирное  население,  то  есть  учинять  те  самые  «большевистские
зверства»,  о  которых  будут  кричать  газеты  всего  мира:  «Вот,  де¬
скать,  какова  практика  большевистской  проповеди  о  том,  чтобы
перековать  мечи  на  плуги  и  учинить  на  земле  мир».
 280

Потом  в  Трехречье  мы  должны  «сгинуть»,  под  абсолютным
секретом  уйти  на  восток  и  уж  здесь  перейти  границу.
 Вчера  я  согласовал  с  Воробьевым  проект  структуры  отряда.
Не  потому,  конечно,  что  от  меня  этого  требовали,  а  потому,  что
самому  мне  хотелось  щегольнуть  своим  «военным  талантом».
Сто  человек  я  разбил  на  двадцать  пятерок.  Каждая  пятерка  зна¬
ет  только  свою  обязанность:  пятерка  кашеваров,  пятерка  коново¬
дов,  пятерка  поджигателей  и  т.  д.
 В  отряде  будет  четыре  «томсона»,  четыре  этих  окаянных  руч¬
ных  пулемета,  выпускающих  по  875  кольтовых  пуль  в  минуту.
 Пулеметы  будут:  у  меня,  у  Андрея,  у  дяди  Паши  Алаверды,
на  четвертый  я  отыщу  тоже  «абсолютно  верного».  Наверно,
Артемия.  В  случае  бунта  мы  в  одну  минуту  уничтожим  весь
отряд.
 Сегодня  я  работаю  над  картой.  На  столе  у  меня  справа  —
молоко,  сыр,  масло  и  бутылка  с  коньяком.  Я  выпиваю  коньяк
с  молоком  и  без  хлеба  ем  сыр,  густо  намазанный  маслом.  Это
мой  «божественный  нектар».  Ничто  так  сильно  не  возбуждает
мой  мозг,  как  эта  странная  смесь.
 На  дворе  у  нас  стоит  грузовик,  присланный  специально  для
того,  чтобы  своей  газировкой  глушить  учебную  стрельбу  из
«ТОМСОНОВ».
 Цыган  стреляет  с  поразительной  меткостью.  Он  еще  ничего
не  знает  о  рейде,  но  готовиться  ему  велел  Андрей.  Они  приходят
ко  мне.  Цыган  приносит  мишень.  Мишень  у  него  разбита  в  щепки
и  похожа  на  лучистую  звезду.
 —  Вот  машинка,  вот  машинка!  —  восторженно  кричит  он.
Андрей-Фиалка  сконфужен:  он  стреляет  из  рук  вон  скверно.
Он  садится  закуривать,  но  внезапно  мрачнеет,  не  закурив,
снова  поднимается,  подходит  к  сундучку  и  вынимает  оттуда
свой  «гвоздик»  —  так  он  называет  прямой  германский  тесак.
 Дядя  Паша  Алаверды  мгновенно  бледнеет:  роняет  раздроб¬
ленную  мишень  и  вылетает  вон  из  комнаты.
 Андрей-Фиалка  мрачно  смотрит  ему  вслед  и  через  минуту
мычит:
 —  А  и  дура-мама.  А  и  дура.
 Вернулся  Артемий.  Я  его  посылал  «пошукать».  Он  переходил
границу  и  теперь  докладывает:
 —  Кони,  я  прямо  скажу,  отменные.  Селезни,  прямо  скажу,  а
не  кони.  У  Монголии  скупают  и  все  под  казенным  тавром.
 Он  приехал  с  женой.  Здесь  она  держится  со  мной  робко.  Ка¬
жется,  что  ей  не  верится,  что  это  она  была  там,  у  себя  дома,
так  близка  со  мной  и  ластилась  ко  мне  в  своей  наглой  страсти.
 Артемий  отвечает  мне:
 —  Охрана?..  Что  охрана?  Охрана  она  и  есть  охрана.
Я  прямо  скажу:  хреновая  охрана.
 Она  очень  низко  и  покорно  кланяется  и  вторит  ему  тороп¬
ливым  шепотом:
 281

—  Никакой  охраны...  никакой...  —  Ей  хочется  сказать  боль¬
ше,  но  она  робеет  и  умолкает.
 Здесь,  в  городе,  она  какая-то  жалкая  и  холодная.  Я  хочу  уз¬
нать,  не  была  ли  уж  она  и  с  Артемием,  но  вспоминаю  о  кутеже
с  ней.  Мне  становится  противно  оттого,  что  я  в  пьяном  буйстве
ласкал  ее,  кусал  ее  горячее,  до  липкого  влажное  тело,  и  она
с  тихим  стоном  покорно  переносила  эти  побои  и  ждала.
 Я  отхожу  к  столу  и  говорю:
 —  Хорошо,  Артемий,  готовься.  —  Потом  нагибаюсь  над
«Правдой»  и  синим  карандашом  обвожу  сообщение  о  беспорядках
на  Китайско-Восточной  железной  дороге.
 Оба  бесшумно  уходят.  Я  слышу,  как  они  шепчутся  за  дверью.
Меня  раздражает  их  шепот,  а  главное  то,  что  они  так  долго  не
уходят.
 Потом  полураскрылась  дверь,  и  Артемий  спросил:
 —  Ходок  прикажете  или  верхами?
 —  Ходок!  —  почти  кричу  я,  не  глядя  на  него,  и  опять  бес¬
цельно  обвожу  вдоль  синей  черты  новую,  красную.
 —  Ходок,  ходок!  Я  прямо  скажу  —  ходок  обстоятельней.
 Когда  он  закрывал  двери,  я  поднял  голову.  Через  плечо  Ар¬
темия  смотрела  Маринка.  Взглядом  благодарила  меня.  Я  понял,
что  Артемий  не  хотел  ехать  на  полке,  но  настояла  она  и  теперь
увяжется  с  нами.
 Нервничая,  я  в  третий  раз  очерчиваю  в  «Правде»  заметку  о
беспорядках  на  КВЖД.
 Сегодня  и  в  наших  газетах  —  а  впрочем,  где  мои  газеты:
там,  в  России,  или  здесь?  —  появились  заметки  о  большевист¬
ских  бесчинствах  на  КВЖД.
 Кому  же  верит  читатель?  «Правде»  или  нашим  газетам?  Со¬
общения  в  «Правде»  носят  характер  спокойной  уверенности.  На¬
ши  газеты  выдают  себя  чрезмерным  криком  «караул».
 А  может  быть,  мне  так  кажется  потому,  что  я  знаю,  где
фальшь.
 Иностранные  газеты  молчат.  Немудрено.  Большевики  нау¬
чили  их  некоторой  осторожности.
 Эти  тришки  в  чудных  кафтанах  ждут  чьего-то  знака.  По¬
том  завоют  хором:  «Вот  подлинная  маска  большевистского  ми¬
ролюбия».
 Меня  часто  тревожит  безумная  идея:  миру  нужен  Батый.
Нужно,  чтобы  Батый  повел  дикие  полчища  на  Европу  и  сжег  бы
города.  Тогда  люди  начнут  новую  культуру,  «новый  золотой
век».
 Какой  он  будет,  этот  «новый  век»,  —  все  равно.  Но  миру  ну¬
жен  огонь  и  кровь,  иначе  люди  задушат  друг  друга  своей  мудро¬
стью.  Почем  я  знаю,  что  сейчас  где-нибудь  в  Англии  или  во
Франции  не  изобретен  удушливый  газ,  пахнущий  розами  или
282

ландышами?  И  кто  уверит  меня,  что  сейчас  я  не  услышу  вдруг
этот  сладкий,  нежный  запах  смерти?
 Тем  более  что  сейчас  миром  управляют  «две  кнопки»,  смер¬
тельно  ненавидящие  друг  друга.  Одна  кнопка  в  Москве  и  дру¬
гая  «где-то».
 Порой  эта  идея  так  мучает  меня,  что  я  мысленно  восклицаю:
«Где  есть  эти  дикие,  всесокрушающие  орды?»
 И  отвечаю  себе:  «Их  нет».  Люди  везде  поклоняются  лести
и  исповедуют  торговый  обман.  Это  они  называют  «культурой».
И  тогда  в  бессилии  я  низвожу  мою  большую,  страшную  идею  до
маленькой,  и  горделивый  гнев  удесятеряет  мои  силы:  это  луч¬
шие  минуты,  в  которые  я  предугадываю  все  «возможности  рей¬
да»  в  Россию.
 Вчера  получили  телеграмму  Артемия.  Вчера  же  туда  уехали
Андрей-Фиалка  и  дядя  Паша  Алаверды.
 А  сегодня,  когда  я  вышел  из  дому,  чтобы  ехать  на  станцию,
ко  мне  подкатил  Люи  Санфан.
 Он,  видимо,  несколько  часов  ждал  меня  у  дома.  Беспрестанно
улыбаясь  и  скаля  свои  кривые  белые  зубы  —  в  улыбке  порази¬
тельно  однообразной,  не  изменяющей  тоскливое  выражение  ли¬
ца,  —  он  подошел  ко  мне  и  сунул  в  руки  белую,  слоновой  ко¬
сти  расческу  в  блестящем  разноцветном  и  очень  дорогом  футля¬
ре.
 Он,  видимо,  украл  или  нашел  ее.
 —  Капитана,  моя  тибе  дарин.
 Я  вижу,  что  он  хочет  со  мной  о  чем-то  говорить,  но  у  него
нет  повода  к  началу.
 Мне  некогда,  я  говорю  ему  «спасибо»  и  иду.  Но  он  забегает
вперед  и,  внезапно  посерьезнев,  начинает  мне  объяснять,  что  рас¬
ческа  эта  очень  дорогая.
 —  Шибыко  дорог,  —  восклицает  он.
 Я  улыбнулся,  и  тогда  он  сразу  заговорил,  стараясь  скрыть
свое  желание  под  неизменной  улыбкой:
 —  Капитана,  твоя  Москва  един?
 Я  понял,  о  чем  хочет  он  говорить.  Он  в  своей  жестокой  безыс¬
ходности  мечтает  о  большевистской  Москве.  Всем  им  вскружи¬
ли  голову  легендами  о  Ленине.  У  меня  мелькает  забавная  мысль,
и  я  говорю  китайцу:
 —  Слушай,  Стоеросовая  Дубина,  хочешь  со  мной  в  Россию?
 Он  молча  улыбается.  Я  знаю,  что  он  не  скажет  мне  «да».
Он  очень  осторожен,  поэтому  я  ему  говорю:
 —  Люи,  когда  я  опять  приеду  сюда,  ты  приходи  ко  мне.
Тогда  поедем  в  Россию.
 —  Хе-хе,  —  хрюкает  он  и  улыбается.  Ни  за  что  он  не  осме¬
лится  ответить  согласием,  но  я  знаю,  что  он  придет.
 Холодный  сухой  ветер  вздымает  песок.  Лошади  беспокойны
и  подвижны.  Сегодня  их  легко  гнать.  Дядя  Паша  Алаверды  уве¬
ряет,  что  в  такую  погоду  он  «всю  Рассею  может  обезлошадить».
 283

Мы  сидим  с  пастухами.  Их  четверо  взрослых  и  один  маль¬
чишка  лет  четырнадцати.  Для  них  мы  —  проезжие  рабочие
с  круменского  маслосовхоза.
 Но  пастушонок  сразу  что-то  заподозрил.  Он  внимательно  и
вдумчиво  рассматривал  наш  ходок.  Покуда  мы  ехали,  колючие
песчинки  иссекли  нам  лица  в  кровь.  Особенно  у  Маринки.  То
и  дело  кутаясь  в  платок,  она  тщательно  скрывает  от  меня  свои
кровоточащие  щеки.
 По-моему,  мальчика  встревожило  именно  это  ее  беспрестан¬
ное  беспокойство  и  то,  что  она  скрывает  лицо.
 В  чем-то  убедившись,  он,  стараясь  быть  незаметным,  отходит
в  сторону  и  оттуда  кличет  старшего  пастуха.
 Но  «старшой»  —  сонливый  высокий  мужик,  с  воспаленны¬
ми,  истрескавшимися  губами  —  отмахивается  от  него.  В  этой
пустынной  степи  он  истосковался  по  свежему  человеку.  Види¬
мо,  ему  не  с  кем  отвести  душу  разговорами  и  некому  попе¬
нять  на  скуку.
 Он  крепко  и  воодушевленно  ругает  мужиков  за  неподатли¬
вость.  Сплевывая  песчинки,  попадающие  ему  в  рот,  он  воскли¬
цает:
 —  Эт  какие  беспонталыки,  эт  какие.  Уж  раз  затеяли  сплош¬
ное  государство,  стало,  берись  все  разом.  То  не  соображает
каждый,  что  отступленья...  быть...  не  должно.  Эт  мы  при  общей
дружноте  со  всеми  этими  пятилетними  делами  в  три  года  упра¬
вимся.  И  нам  тогда,  я  скажу,  товарищи,  ни  одна  Америка
в  задницу  плюнуть  не  достанет.
 Мальчишка  выходит  из  себя.
 —  Дядь  Гриш,  дядь  Гриш,  поди,  тебе  говорят,  сюда!  —  кри¬
чит  он.
 Старшой  поворачивает  голову,  с  минуту  озлобленно  смотрит
на  него  и  потом  орет:
 —  Отвяжись,  тудыть  твою,  приспичило  тебе!
 Мальчишка  подбегает  и,  стараясь  не  вызвать  у  нас  никакого
подозрения,  берет  огромную  берданку,  которыми  вооружены  па¬
стухи,  и  вновь  отдаляется  от  нас.  Это  беспокоит  цыгана  и  осо¬
бенно  Артемия.  Артемий,  сидя  на  ходке,  вдруг  принимается
остервенело  хлестать  ни  в  чем  не  повинных  лошадей.
 Я  подхожу  к  нему  и  беру  с  тележки  «томсон».  Андрей-Фи¬
алка  в  одно  мгновение  выхватил  из  штанины  германский  тесак
и  в  пах  ударяет  старшого  и  на  четвереньках,  высоко  задирая
зад,  отскакивает  от  него.
 Рассказчик  обрывает  на  полуслове.  Он  медленно  раскрывает
рот  и  ворочает  языком.  Точно  бы  под  языком  у  него  песчинка
и  он  хочет  и  никак  не  может  выплюнуть.
 Глаза  у  него  уже  синие  и  неподвижные.  Но,  мертвый,  он
продолжает  сидеть.  Я  вижу,  как  он  сухим  языком  облизывает
сначала  нижнюю,  потом  верхнюю  губу,  и  одно  мгновение  мне
кажется,  что  он  снова  заговорит.  Но  он  откидывается  навзничь.
 Низкорослый  пастух,  сидевший  против  него,  подпрыгивает,
смотрит  на  нас  и  тихо,  испуганно  кричит:
 284

—  Ай,  а-ай!
 Я  нажимаю  гашет  «томсона»  и  выпускаю  по  пастухам  пять
очередей.  Андрей-Фиалка  все  так  же,  на  четвереньках,  подска¬
кивает  к  ним  и  «проверяет»:  в  каждого  он  вонзает  тесак  и
смотрит  в  глаза.  Потом  поднимается  и  сообщает:
 —  Этого,  который  вскочил,  почитай  пересекло  пулями  в  по¬
яснице.  Штук  семь  влилось.  А  и  дура-мама,  вскочил.
 Внезапно  раздается  еще  один  выстрел,  трескучий  и  оглуши¬
тельный.
 Маринка  вскрикивает,  хватается  за  живот.  Задирая  кверху
лицо,  она  смотрит  на  Артемия  и  часто-часто  моргает.
 В  нее  попал  парнишка.  После  выстрела  он  бросил  берданку
и  пустился  бежать.
 —  Бей,  чертова  борода!  —  закричал  Андрей  и  изо  всей  силы
огрел  цыгана  между  лопатками.
 Цыган  припадает  к  карабину  и,  целясь,  бледнеет.  Я  внима¬
тельно  смотрю  на  конец  ствола:  странное  желание  увидеть  пу¬
лю.  Я  отлично  знаю  закон  «начальной  скорости»  и  все  же  каж¬
дый  раз  пытаюсь  увидеть  вылетающую  пулю.
 Звучит  выстрел.  Парнишка  упал.  Мы  бежим  к  табуну.  Арте¬
мий,  грубо  толкнув  раненую  жену,  укладывает  ее  и  тоже  под¬
бегает  к  нам.  Он  хочет  чем-то  помочь  мне,  но  растерянно  топ¬
чется  и  снова  бежит  к  тележке.
 Мы  завертываем  лошадей  и  галопом  гоним  их  к  границе.
Впереди  скачет  Андрей-Фиалка:  в  одно  мгновение  он  выбрал
лучшую  лошадь.  Настигая  его,  несется  короткий  и  крутой  бу¬
ланый  жеребец;  он  прижал  уши,  завистливо  и  злобно  визжит
и  заворачивает  оскаленную  морду  в  сторону,  готовясь  впиться
зубами  в  круп  Андреева  коня.
 Несколько  минут  косяк  идет  быстро  и  послушно.  Но  вот  из
табуна  выдвигается  вперед  гнедой  вытянутый  жеребец,  вскиды¬
вает  передом  и  впивается  буланому  в  холку.  Буланый  вздыбил,
вырвался  и  стегнул  соперника  задом.  Потом  вздыбили  оба.  Под¬
нявшись  на  задних  ногах,  они,  подобно  собакам,  вцепились  друг
в  друга.  Табун  встал.  Лошади  встревоженно  и  строго  глядят
на  бойцов:  видимо,  у  жеребцов  это  не  первая  схватка  за  власть
над  косяком,  только  что  согнанным.
 Цыган  подскакивает  к  ним  и  вскидывает  карабин.
 —  Буланого  не  трожь!  —  оглядываясь,  вопит  Андрей-Фи¬
алка.  Но  он  опоздал.  Раздается  выстрел.  Буланый  взвился,  и,
когда  опустился,  передние  ноги  не  сдержали  его,  и  он  рухнул:
голова  у  него  подвернулась,  и  туловищем  он  придавил  ее.
 Гнедой  замахал  вперед,  увлекая  за  собой  косяк.
 Дядя  Паша  Алаверды  подъехал  ко  мне  и,  содрогаясь  от  ужа¬
са,  забормотал:
 —  Начальник,  заколит...  начальник,  заколит...  ой,  зарежет,
начальник.
 Дядя  Паша  Алаверды  серьезно  опасался,  что  Андрей-Фиалка
убьет  его.  Чтоб  задобрить  Андрея,  он  выкинул  безумный  по¬
ступок:  гнедой  жеребец,  видимо,  хорошо  знал  холодную  стрем¬
285

нину  Аргуни.  Не  добегая  реки,  он  сразу  остановился  и  испуган¬
но  захрапел.  Лошади  стеснились,  задние  своим  разбегом  под¬
толкнули  передних  к  обрывистому  берегу.  Прыгни  в  воду  хоть
одна  лошадь,  и  весь  косяк  последовал  бы  за  ней.
 Гнедой  вожак  мгновенно  оправился.  Взвизгивая,  он  грызет
лошадей  направо  и  налево  и  грудью  пробивается  из  середины,
чтоб  умчаться  снова  в  степь.  За  ним  последует  весь  косяк.  Вот
он  уж  недалеко  от  края.
 Андрей-Фиалка  испуганно  отскакивает  с  его  пути.  Нет  зве¬
ря  страшней  и  опасней  взбесившегося  косячьего  жеребца.
 Нет  силы,  могущей  остановить  сокрушительный  бег  табуна.
 Еще  несколько  секунд  —  и  косяк  снова  умчится.  Навстречу
гнедому  жеребцу  подскакивает  цыган.  Прямо  с  лошади  он  пры¬
гает  в  табун,  на  несколько  мгновений  исчезает  среди  столпив¬
шихся  лошадей.  Но  вот  он  очутился  верхом  на  гнедом  жеребце,
визжит,  взмахивает  маузером  и  изо  всех  сил  бьет  косячьего
в  левую  скулу.  Гнедой  вскидывается  направо  и  почти  висит  над
обрывом.  Дядя  Паша  Алаверды  дважды  стреляет  ему  в  затылок.
Жеребец  взвивается  и  в  конвульсиях  летит  под  кручу  вместе
с  цыганом.
 Лошади  лавой  прыгают  в  воду  и,  борясь  с  яростным  течени¬
ем,  плывут  на  китайский  берег.
 Я  вижу,  как  одну  жеребую  кобылку  закрутило  течением  и
отнесло.  Она  растерялась  вовсе.  Выбиваясь  из  сил,  она  пытается
плыть  против  течения.  В  лихорадочном  напряжении  она  выбра¬
сывает  передние  ноги  из  воды,  точно  пытается  «взять  галопом».
Но  вскоре  она  обессилела,  и  голова  ее  медленно  погружается
в  воду.  Она  выныривает,  и  скрывается  вновь,  и  вновь  показы¬
вается,  и  опять  исчезает.
 Я  вижу  ее  огромные  оскаленные  зубы.  Она  ни  за  что  «не
сообразит»,  что  ее  спасение  —  плыть  по  течению  и  пристать
к  берегу.  Ее  губит  «власть  стада».
 Когда  она  исчезла  совсем,  я  оглянулся.  Андрей-Фиалка  сто¬
ит  рядом  и  понуро  сопит.  Потом  поднимает  на  меня  глаза  и
мычит  злобно:
 —  А  и  дура-мама...
 Я  спрашиваю:
 —  Пропал  цыган?
 Не  отвечая,  Андрей-Фиалка  стегает  лошадь  и  с  кручи  пры¬
гает  в  воду.  Цыган  остался  невредим.  Оказалось,  он  прыгнул
раньше,  чем  рухнул  жеребец,  и  заполз  под  обрыв.
 Андрей-Фиалка  злится  на  него  за  то,  что  цыган  с  ним  се¬
годня  необычайно  предупредителен  и  услужлив.
 Я  снова  в  Харбине.  Власти  «оказывают  активное  содей¬
ствие»  советской  комиссии,  разыскивающей  угнанный  мною  та¬
бун:  это  теперь.  А  два  дня  тому  назад,  когда  лошадей  еще  не
погрузили  на  английский  пароход,  они,  власти,  «любезно»  до¬
казывали  Советскому  правительству,  что  кража  лошадей  «со¬
всем  невероятный  факт».
 286

Вечером  приехал  Артемий  и  притащил  с  собой  «поэта»  —
высокого  серенького  гимназиста  из  харбинской  гимназии.  За¬
вербовал  в  отряд.
 — 	Человек  энтиресный.  Душевный,  —  рекомендует  он.
 Я  молча  вглядываюсь  в  «поэта».  Гимназист  смущен,  но  за¬
ставляет  себя  быть  развязным.
 — 	Господин  начальник,  —  хриповато  философствует  он,  —
религия  есть  единственное  спасение  тонкости  человеческой  ду¬
ши.  Пусть  бога  нет,  но  без  религии  душа  костенеет.  Как  люди
могут  управляться  без  религии?  Во  имя  спасения  религии...
 Я  перебиваю  его:
 —  Вас  мне  не  нужно.
 Артемий  вступается  за  него.
 —  Стишки  составляет  из  своей  головы,  —  добавляет  он.
Гимназист  высказывает  новый  мотив:
 — 	Вы  делаете  преступление  перед  русской  литературой.
 —  Гм?
 —  Одного  из  представителей  ее  вы  лишаете  возможности  по¬
бывать  на  «большом  деле»  и  описать  потом  свои  ощущения.
 —  А  вы  разве  знаете,  зачем  вы  мне  нужны?
 Артемий  решительно  трясет  головой.  Гимназист  в  недоуме¬
нии.  Я  объясняю:
 —  Мы  идем  воровать.
 —  Так  вот  я!  —  восклицает  гимназист.
 —  А  убить  вы  согласны?  —  из  любопытства  пытаю  я  его.
Гимназист  делает  обиженное  лицо  и  высокопарно  заявляет:
 —  Животное  я  не  могу  убить.  А  человека...  ге...  Вот  курицу
зарезать  не  могу.  А  человека...  ге-ге...
 —  Я,  в  общем,  прямо  скажу,  объясняю  всем  одинаково.
Мол,  «за  веру  поработать  придется»,  —  оправдывается  Арте¬
мий.
 Гимназист  вызывает  во  мне  какое-то  любопытство,  и  я,  при¬
творяясь,  что  поверил  ему,  одобрительно  соглашаюсь:
 —  А  человека,  значит,  ге-ге?  Это  вы  молодец.  Курицу  вы
никак,  а  человека,  значит,  ге-ге.  Ловко,  ловко!  Мне  такие  очень
нужны.
 Гимназист  протягивает  мне  руку,  но  я  не  замечаю.
 Они  выходят.  Артемий  задерживается  у  дверей,  мнется  и
сообщает  степенным,  верующим  голоском:
 —  Отказала  долго  жить  вам,  —  и  добавляет:  —  Марина  Фе¬
доровна.
 —  Разве?  —  невольно  вскрикиваю  я.
 Меня  почему-то  испугала  ее  смерть,  хотя  я  и  знал,  что  она
обречена.
 Когда  Артемий  переплыл  с  ней  через  Аргунь  на  лодке,  я  из¬
дали  посмотрел  на  ее  меловое  лицо.  Я  не  могу  ошибиться:  на
это  у  меня  очень  наметался  глаз.
 Артемий  выходит  на  цыпочках,  мгновенно  потеряв  мужиц¬
кую  тяжесть  своей  походки.
 Дверь  он  закрывает  медленно  и  бесшумно.
 287

Вчера  встретил  того  английского  морского  офицера.  Равня¬
ясь  со  мной,  он  берет  под  козырек,  желая  показать,  что  он  счи¬
тает  меня  равным  себе.
 Какая  честь!  Я,  славянский  офицер,  могу  поздравить  себя
с  тем,  что  этот  «сын  Альбиона»,  эта  выстуканная  подошва,  сни¬
зошел  до  меня.
 Великодушно  он  говорит  мне:
 —  Я  очень  люблю  Россию.  До  войны  мой  отец  вложил  в  рус¬
скую  промышленность  три  четверти  своего  капитала.  Я  беско¬
нечно  люблю  Россию,  но  вам  надо  было  родиться  англичанином.
 Улыбаясь,  я  отвечаю  дерзостью:
 —  Охотно  верю,  что  ловкие  конокрады  составят  честь  ва¬
шей  нации.
 Он  покорно  глотает  эту  пилюлю  и  хочет  узнать,  как  идет
подготовка  к  рейду.
 —  Как  обстоят  ваши  дела?
 Я  уклоняюсь  от  разговора  и  отвечаю,  как  истый  славянин:
 —  Дела  —  слава  богу.
 Он  отчаливает  несолоно  хлебавши.
 Все  готово  к  началу.  Сегодня  Артемий  и  Андрей-Фиалка
отправили  на  пограничные  бакалейки  весь  наш  шанцевый  ин¬
струмент.  Люди  и  лошади  отобраны  мной  самим.  И  то  и  дру¬
гое  —  «цвет»,  «сливки».  Люди  —  контрабандисты,  воры  и
убийцы,  те,  кого  выхаркнула  большевистская  Россия.  Кони  —
полудикие,  монгольские  звери,  затавренные  советским  клеймом.
 И  я  начальник.
 Вечером  я  уеду  в  «Колодцы»,  а  потом  на  бакалейки.
 Все  готово.  К  чему?  Может  быть,  да  и  наверное,  к  моей
смерти.  Пусть  будет  так.  Я  не  верю  в  бога,  но  у  меня  молитвен¬
ное  настроение.  Я  шепчу:  «Да  будет  воля  твоя!»  Я  предчув¬
ствую  смерть  и  вижу  ее  темно-зеленые,  бездонные  глаза,  Я  ощу¬
щаю  сладчайший  запах  гниения.  Я  сам  приготовляю  себе  тор¬
жество  похорон.  Порой  мне  кажется  —  о  проклятая  живучесть
человеческой  мечты!  —  что  в  ознаменование  смерти  моей
вспыхнет  огонь  и  прольется  кровь.
 У  меня  «личные  дела»  всех  моих  людей:  о  каждом  самые
подробные  сведения  дал  мне  Воробьев.  Больше  мне  не  нужны
эти  «секретные»  документы.  Я  жгу  всю  пачку  прямо  на  полу,
около  печки,  и  шевелю  горящую  бумагу  носком  сапога.  Кожа
на  сапоге  трескается,  но  мне  уж  не  жаль  сапог.  Мое  бешенство
стихает,  приходит  печаль  о  чем-то  главном,  несбывшемся.
Жизнь  обманула  меня.  Меня  обманывает  каждый  миг,  каж¬
дый  час,  каждый  день.  Меня  обманывает  золотой  закат  дня  —
я  не  могу  от  него  получить  это  мое  «главное»  —  несбыточное.
Меня  обманывает  гроза,  от  которой  содрогаются  горы:  как
блеск  зарниц,  неуловимы  мои  желания.
 Меня  обманывает  струна,  рыдающая  в  темноте,  своей  пе¬
чалью  она  бередит  мою  тоску  о  чем-то.
 288

Проклятая  доля  —  беззаветно  любить  родину,  а  под  собой
всегда  чувствовать  чужую  землю,  чужую  траву,  чужой  песок.
 Отвергнувшей  меня  этого  я  не  прощу.
 Я  задержался  до  вечера  лишь  потому,  что  не  совладал
со  своим  желанием  умышленно  нагрубить  английскому  офи¬
церу,  поссориться  и  по-русски,  по-нашему,  по-расейски  свистнуть
ему  в  сухую  морду.
 Я  думал  встретить  его  у  Воробьева,  но  узнал,  что  он  «куда-
то»  уехал.  Мне  не  нравится  это  «куда-то».  У  английского  офи¬
цера  много  дорог,  но  мне  кажется,  что  на  этот  раз  у  него  одна
дорога,  определенная  дорога.  Я  уверен,  что  он  послан  в  каче¬
стве  «глаза  наблюдающего».
 Тем  хуже  для  него.  Если  он  встретится  мне  там,  я  пошлю
Андрея-Фиалку  «поговорить  с  ним».  Он  думает,  что  я  «най¬
мит».
 Он  и  пославшие  его  думают  моими  руками  испробовать  кре¬
пость  и  силу  советского  огня.  Но  это  им  не  удастся.
 «Наймитом»  я  не  был  и  не  буду.  Марионеткой  в  руках  лю¬
дей,  затевающих  войну,  не  буду.
 Отвергнувшей  меня  я  буду  мстить  один  и  сладость  мук  ее
не  разделю  ни  с  кем.
 Когда  я  вышел  от  Воробьева,  ко  мне  снова  привязался  Люи
Санфан.
 —  Капитана,  твоя  Москва  бери  Люи?
 А  я  злюсь  на  то,  что  на  мой  «военный  талант»,  на  меня  эта
выстуканная  английская  подошва  поставил  грошовую  ставку,
а  хочет  получить  миллионы.  Он  даже  не  рискнул  снабдить  ме¬
ня  лошадьми  для  отряда,  а  собирается  получить  и  «получит».
 В  бешенстве  я  маню  китайца  ближе  к  себе.  Мгновение  —  и
он  летит  на  мостовую.  Он  грохнулся  хлыстом  и  опрокинул  свою
колясочку.  Ящичек  с  деньгами  упал,  и  монеты  рассыпались.
 Я  крепко  смазал  ему  в  самую  переносицу.  Так  же  смазал
бы  я  английского  морского  офицера.
 Я  пошел  прочь,  но  вернулся  к  Воробьеву  и  сказал,  чтоб
китайца  немедленно  «убрали».
 По-моему,  эта  вонючая  сволочь  знает  больше,  чем  ему  сле¬
дует  знать.
 Когда  я  снова  выходил,  китаец  ползал  по  мостовой  и  шарил
руками,  разыскивая  в  темноте  разлетевшиеся  монеты.
 От  Воробьева  я  поехал  к  дяде  Паше  Алаверды:  он  проводит
меня  до  пограничных  бакалеек.
 Приехав,  я  даю  ему  деньги  —  «премия»  за  угнанных  ло¬
шадей.  Цыган  крестится  и  кричит  жене:
 —  Вот  и  добрый  человек  нашелся.  Есть  добрые  на  свете
люди.
 Я  тихо  говорю  ему,  что  мы  задержимся  до  следующего  по¬
езда.  Я  хочу,  чтобы  он  сам  «убрал»  китайца.
 19  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2 	289

Цыган  одевается  и  уходит.  Через  два  часа  он  вернулся,  ра¬
стерянно  и  виновато  оправдываясь.
 —  Сгинул...  сгинул...  сквозь  землю  провалился.  Начальник,
как  же  быть?
 Я  отвечаю:
 —  Собирайся  мгновенно.
 Впоследствии  я  узнал,  что  китайца  он  выследил  в  районе
станции,  на  глухих  путях,  подходил  к  нему,  но,  боясь  тревоги,
не  стрелял,  а  ножом  у  него  «рука  не  поднялась».
 На  бакалейку  мы  с  цыганом  приехали  утром.  Сырой,  осен¬
ний  холод  всю  дорогу  грыз  мою  душу  голодной  тоской.  Но  сей¬
час  белое  небо  потеплело,  и  в  застрехах,  где  нет  дуновений  вет¬
ра,  бледное  солнце  греет  ласково.  Вспоминается  весна,  хочется
что-то  угадать  в  поблекшей  песчаной  дали.
 Три  низенькие  фанзы  постепенно  наполняются  людьми:
с  соседних  отдаленных  бакалеек  группами  и  в  одиночку  при¬
бывают  мои  люди.  Я  вглядываюсь  в  каждого.  Как  они  все  не¬
похожи  на  «тех  людей»,  о  каких  говорится  в  «личных  докумен¬
тах»,  переданных  мне  Воробьевым.  Кажется,  что  собрались  му¬
жики  —  раскуривают,  мирно  беседуют  и  вот-вот  дружно  при¬
мутся  за  какую-то  общую  работу.  Больше  всего  думается,  что
они  собрались  рыть  общественную  канаву.
 Каждого  из  них  от  настоящего  мужика  отличает  только  ка¬
кая-нибудь  особенность  в  одежде:  у  молодого  парня  с  жидень¬
кой  бородкой  короткий  зипун  опоясан  кавказским  поясом
с  серебряными  бляхами;  угрюмый,  суровый  старик,  известный
по  всей  границе  контрабандист  по  прозвищу  Киряк,  носит
темно-зеленую  тирольскую  шляпу.  Плотно  сидя  на  нарах,  он
внимательно  осматривает  всех  и  как  бы  расценивает  каждого
в  отдельности.
 Пока  никто  из  них  не  знает,  что  именно  им  предстоит.  Но
все  они  приготовились  «к  чему  угодно».  Они  понимают  одно:
своим  участием  они  уплатят  дань  «кому-то»  и  этот  «кто-то»
обеспечит  им  «право  на  жительство».
 С  жадной  радостью  они  уничтожили  бы  друг  друга,  но  у  них
нет  выбора.  Они  это  знают  слишком  хорошо.  Над  ними  висит
постоянная  угроза  —  «выслать  на  родину».
 Хозяин  бакалейки  —  пухлый  кривоногий  китаец  —  насто¬
рожен  таким  небывалым  скоплением  людей.  Но  не  подает  виду
и  притворяется  спокойным.  Зато  он  чаще,  чем  следует,  пускает
в  ход  свою  короткую  бамбуковую  палку  и  бьет  своих  людей
без  причин.
 У  него  по  китайскому  берегу  Аргуни  разбросано  около  три¬
дцати  мелких  бакалеек,  по  нескольку  штук  против  каждого  из
больших  советских  сел  —  Олечье,  Церухайтуй,  Обегайтуй.
 Эти  лавочки  —  его  щупальца,  через  них  он  ведет  крупные
контрабандные  дела.
 Мы  строго  следим,  чтоб  он  не  дал  знать  туда  о  своем  подо¬
290

зрении.  Здесь  через  несколько  часов  родится  «красноармейский
отряд»  и  двинется  через  разлившиеся  в  осеннем  разливе  Ган  и
Чинкар,  «вторгнется  самолично»  в  китайское  Трехречье  и  там
начнет  свои  «большевистские  зверства».  Поэтому  так  важен  сек¬
рет  рождения  «красноармейского  отряда».  Поэтому  все  живые,
не  имеющие  отношения  к  моему  отряду,  обречены.
 Через  час  собрались  все.  Потом  внезапно  точно  бы  из-под
земли  появился  Люи  Санфан.  Оказалось,  он  проехал  в  собач¬
нике  на  том  же  поездке,  на  котором  ехали  мы  с  цыганом,  а  сю¬
да  примчал  пешком.  Он  издалека  робко  посматривал  в  мою  сто¬
рону,  и  глаза  его  умоляли  меня.  Цыган  шепнул  что-то  Андрею-
Фиалке.  Андрей  подошел  ко  мне  и  тихо  спросил:
 —  Мне  с  ним  «поговорить»?
 Но  меня  сломило  упорство  китайца.  Отчасти  же  меня  забав¬
ляло  то  обстоятельство,  что  китаец,  мечтающий  о  Ленине,
о  большевиках,  будет  послушной  игрушкой  в  моих  руках.
 Вместо  ответа  я  громко  заявляю:
 —  Пора,  Андрей!
 И  возглас  этот  точно  стегнул  всех  людей.  Все  встали,  засуе¬
тились.  Все  с  покорным  любопытством,  однако  украдкой,  смот¬
рят  на  меня.  Они  сразу  поняли  и  почувствовали,  что  их  началь¬
ник  —  я.
 Артемий  подошел  к  стогу  сена,  стоявшему  близ  самой  ни¬
зенькой  фанзы,  и  принялся  раскидывать  сено.  К  нему  молча
подошли  пятеро.  Я  понял,  что  это  пятерка  коноводов.
 Доброе  начало.  Четкость  в  таком  отряде,  как  этот,  —  глав¬
нейшее.  Эту  четкость  установили  Артемий  и  Андрей-Фиалка:
Артемий  —  толков  и  распорядителен,  Андрей  —  беспощаден.
 Через  минуту  под  сеном  раскрылся  люк,  обнаруживая  поло¬
гий  спуск  в  огромный  склад,  похожий  на  погреб.  Коноводы  спу¬
стились  туда,  п  еще  через  пару  минут  показалась  первая  трой¬
ка  коней,  потом  вторая,  третья...
 Кое-кто  из  людей  бросился  было  в  склад  помогать,  но  на  них
зарычал  Андрей-Фиалка,  и  они  успокоились.
 —  А  и  дуры-мамы,  —  ворчит  Андрей,  —  учи,  учи  их,  и  все
без  толку.
 Вскоре  были  раскрыты  еще  два  стога,  и  склады  быстро  раз¬
грузили.
 Лошади  настороженно  обнюхивались,  как  бы  узнавали  друг
друга  и  тихо  взвизгивали.  Люди  быстро  переодеваются  во  все
красноармейское,  а  свое  все  складывают  в  кучу  около  стога.
 Я  осматриваю  шанцевый  инструмент:  меня  беспокоят  под¬
рывные  средства.  Я  подзываю  Андрея,  и  мы  заново  переклады¬
ваем  пироксилин  и  ртуть.  Кроме  сухих  батарей,  я  приказал
взять  полевой  телефонный  аппарат.  Это  вернее.  Я  прикладываю
два  пальца  к  пуговкам  и  быстро  верчу  ручку  —  пальцы  обо¬
жгло  током.
 —  Кто?  —  спрашиваю  я  у  Андрея.
 Андрей-Фиалка  берет  у  меня  аппарат  и  кричит:
 —  Ананий,  бери,  дура-мама,  адскую  машину.
 19*
 291

Из  толпы,  мягко  приседая  в  походке,  выдвигается  угрю¬
мый  Киряк  и  берет  телефон.
 —  Соображаешь?  —  спрашиваю  я.
 —  Как  не  соображать,  —  отвечает  Ананий  и  вновь  скры¬
вается  в  толпе.
 —  Ананий  —  адская  машина!  —  весело  кричит  ему
вслед  дядя  Паша  Алаверды.  Люди  натянуто  и  нерешительно
смеются.
 Хозяин  и  его  люди  смотрят  на  нас  с  напуганным  изумлени¬
ем.  Несколько  дней  назад  Артемий  договорился  с  ним,  что  все
это  спрятанное  есть  контрабанда,  в  которой  якобы  принимают
участие  «видные  люди».  Артемий  и  сам  простодушно  верит,  что
он  обманул  хозяина.  Но  я  знаю  другое.  Китайца,  хозяина  три¬
дцати  бакалеек,  Артемию  не  обмануть.  Тем  не  менее  Артемий
кричит  хозяину:
 —  Говорил  тебе,  загогулина  кривая,  что  купеза  шанговый
приедет  за  товаром.
 День  приходит  к  концу.  В  багровой  натуге  солнце  уходит
за  сопки.  Я  слышу,  вернее  я  чувствую,  далекие  и  холодные
всплески  Гана.
 Все  окружающее  человек  воспринимает  в  зависимости  от  сво¬
его  настроения.  Мне  чудится,  что  темные  воды  Гана  неслышно
плачут  и  лишь  изредка,  не  сдержав  своей  лютой  тоски,  всхли¬
пывают.
 И  кажется,  никто  больше,  кроме  мутного  разлива  печальной
реки,  не  плачет  обо  мне,  о  нас.
 Ко  мне  подходит  харбинский  гимназист-поэт:  этот  глиста
понял  мое  настроение.  Обращаясь  ко  мне,  он  говорит  деклама¬
торски  :
 —  А  вдали,  чуть  слышно,  молится  река...
 Я  не  замечаю  его  и  говорю  Артемию:
 —  Возьми  в  передке  «томсон»  и  диски.
 Потом  прыгаю  на  лошадь.
 Андрей-Фиалка  понял  это  как  сигнал.
 Он  собирает  всех  людей  с  бакалейки  и  усаживает  их  на  на¬
ры.  С  лошади  я  вижу  в  окно,  как  хозяин  пытается  что-то  ска¬
зать  на  ухо,  но  Андрей  неумолим.
 Я  выстраиваю  людей  и  командую:
 —  По  коням!
 Звук  команды  будит  во  мне  боевую  бодрость.
 Я  кричу  цыгану:
 —  Иди  к  Андрею!
 Цыган  понял  меня.  Он  уходит  в  фанзу  и  на  ходу  вклады¬
вает  в  «томсон»  диск  с  патронами.  Там  раздается  какой-то  визг,
потом  плач  ребенка,  и  затем  я  слышу,  как  цыган  говорит  Анд¬
рею-Фиалке  :
 —  Ребеночка  зачем?..  А?  Ребеночка  зачем?
 Потом  затрещали  сливающиеся  выстрелы.  Снова  я  тихо
подъезжаю  к  окну.  В  нем  темно.  Слышится  только  плач  ребен¬
ка.  Цыган  зажег  лампу,  поднял  с  полу  ребенка  и,  неумело  за-
292

кутав  его  в  какое-то  тряпье,  зажал  этот  живой  сверток  под
мышкой.
 Андрей-Фиалка  «проверяет».  Толстый  хозяин  в  предсмертной
судороге  дрыгает  кривыми  ногами.  Андрей  наносит  ему  не¬
сколько  ударов  в  живот,  под  ложечку.
 Андрей  смотрит  китайцу  в  лицо,  потом  слюнит  указатель¬
ный  палец  и  тычет  китайцу  в  глаз.  Я  знаю  это  вернейшее
средство  «убедиться».  Если  глаз  под  сырым  пальцем  не  дает  ре¬
акции,  не  моргнет,  значит  —  кончено.
 Андрей  снимает  толстое  золотое  кольцо  в  руки  хозяина,  по¬
вертывается  к  цыгану  и,  глядя  на  ребенка,  нерешительно  гудит:
 —  А  и  дура-мама,  ну  куда  его  теперь?
 Я  отъезжаю  и  говорю  Артемию:
 —  Зажигай.
 Артемий  проворно  подбегает  к  отряду  и  кричит:
 —  Огневики,  выходи!
 Пятеро  спешились.  Быстро  растаскивают  сено.  Цыган  и  Анд¬
рей  выходят  из  фанзы.  Андрей  подходит  ко  мне  и  дарит  мне
бамбуковую  палку  хозяина.
 —  С  началом,  скородье!  —  оживленно  и  даже  радостно
кричит  он.
 С  ременным  наручником  палка  очень  увесиста  и  удобна.
Я  ощущаю  неодолимое  желание  стукнуть  ею  кого-нибудь  по  го¬
лове,  испробовать.
 Весьма  кстати  зарекомендовать  себя  сразу  же.
 Вспыхивает  пламя.  Вглядываясь  в  лица  людей,  я  разыс¬
киваю  гимназиста-поэта.  Сейчас  я  придерусь  к  нему  и  огрею
его  бамбуковым  шатуром.
 Но  на  глаза  мне  попадается  китаец.  Он  приветливо  улыбает¬
ся.  Он  страшно  смешон  в  красноармейском  шлеме.  Я  подъез¬
жаю  к  нему  ближе,  и  он  сам  высовывается  вперед  и  бормочет:
 —  Капитана,  моя  шибыка  большевик...
 —  В  строй!  —  гаркнул  я  и  наотмашь  огрел  его  по  голове.
 Самое  приятное  в  бамбуковой  палке  —  это  двойной  удар.
Стукаясь  о  голову,  она  как  бы  сама  подпрыгивает  и  уж  сама
ударяет  еще  раз.
 Потом  я  говорю  людям:
 —  В  случае  тяжкого  ранения  придется  добить.
 Все  поняли,  что  слово  «тяжкое»  тут  совсем  лишнее.  Захватим
мы  лишь  легкораненых.
 Несколько  голосов  повторяют,  подобно  суровому  эху:
 —  Придется  добить.
 —  Я  прямо  скажу  —  приходится  добить,  —  решительно
подтвердил  Артемий.
 Пламя  охватывает  бакалейки.  Становится  жарко.  У  нас  еще
есть  время,  и  я  приношу  первую  жертву  отряду:  люди  спеши¬
лись  и  разбрелись  подбирать  «кто  что».  Это  очень  щедрый,  бо¬
гатый  подарок.
 Мы  закусываем  советскими  консервами  и  вытираем  руки
о  советские  газеты.  Банки  из-под  консервов  и  газеты  мы  броса¬
293

ем  так,  чтоб  они  не  попали  в  огонь.  По  нашим  следам  поедет
«следственная  комиссия»  с  иностранными  «нейтральными»  сви¬
детелями.
 И  советские  газеты,  и  банки  из-под  советских  консервов  или
красноармейская  пуговица  —  лучшие  улики  тому,  что  здесь
бесчинствовал  не  кто  иной,  как  большевики,  всюду  кричащие
о  мире  на  земле.
 Часа  через  два  мы  уезжаем,  выстроившись  гуськом  по  два.
Ведет  Артемий.  Его  «родные  места».
 Пламя  стихло.  Оно  никогда  не  выдает  тайн.  Мертвый  сви¬
детель.
 Когда  мы  отъезжали,  слышался  пискливый  и  гнусавый  плач
ребенка,  которого  «определил  куда-то»  дядя  Паша  Алаверды.
 Люди  беспокойно  оглядываются,  но  стараются  скрыть  свое
беспокойство  друг  от  друга.
 Плач  особенно  растревожил  Артемия.  Он  поджидает  нас
с  Андреем  и  совсем  без  видимого  повода  начинает  рассказывать
то,  что  он  никогда  никому  не  говорил,  —  о  себе.
 Оказывается,  у  них  с  Маринкой  был  ребенок,  там,  в  Семи¬
речье.  Артемий  только  что  вернулся  с  войны.  Играя  с  сыном,
он  подбрасывал  его  вверх  и  ловил.  Случилось  так,  что  ребенок
выскользнул  у  него  из  рук,  упал,  захирел  и  помер.  Нелепо  зву¬
чит  эта  ненужная  исповедь  Артемия.  Но  он  входит  в  раж  и
с  неисповедимой  горечью  восклицает:
 —  И  какое  же,  я  прямо  скажу,  удовольствие  душе.  Ты  его
кверху  кинешь  и  ловишь.  А  он  закатится  да  э-так  оттуда  тебе
в  ладошки  горячей  жопенкой  —  шлеп.  Никакое  угодье  душе
не  надо.
 Цыган  отстает,  часто  оглядывается  и  прислушивается.  Я  слы¬
шу,  как  вдали,  над  рекой,  тревожно  и  гневно  гудят  в  темноте
гуси.  Глухо  и  настороженно  стучат  копыта  коней.
 Андрей-Фиалка  склоняется  ко  мне  и  глухо  спрашивает:
 —  Мне  вернуться?
 Я  молчал.  Я  не  хочу  приказать  ему  «вернуться»,  но  меня
беспокоит  дикое  положение  брошенного  ребенка.  Я  хочу  остать¬
ся  непричастным  к  его  насильственной  смерти.  Пусть  Андрей
это  сделает  сам,  без  моего  согласия.
 Но  он  не  понимает  меня.  Через  сотню  шагов  он  дарит  мне
кольцо,  снятое  с  жирного  китайца.  Я  машинально  беру  его  и
надеваю  на  большой  палец.  Подарок  свой  Андрей-Фиалка  пони¬
мает  как  повод,  чтобы  вновь  заговорить  о  покинутом  ребенке.
 —  Вернуться?..  «Поговорить»?  Скородье?  —  тихо  гудит  он.
 Слово  «поговорить»,  когда  оно  у  него  обозначает  «опреде¬
ленное»,  он  всегда  произносит  певучим  альтом.
 Артемий  услышал  его,  понял  и  круто  смолк.  Видимо,  и  цы¬
ган  догадался.  Он  быстро  подтянулся  к  нам  и  насторожен.  Сот¬
ню  шагов  мы  едем  молча.  Все  четверо  мы  знаем,  о  чем  думает
каждый  из  нас.
 Внезапно  Андрей  натянул  поводья  и  повернул  обратно.  Цы¬
294

ган  вздрогнул  и  хочет  что-то  сказать.  Андрей-Фиалка  заметил
это  его  намерение,  нагнулся  к  нему  и  зарычал:
 —  А  и  дура  —  чертова  мама.
 Дядя  Паша  Алаверды  согнулся  и  беспричинно  задергал  по¬
водьями.  Андрей-Фиалка  ускакал.
 Втайне  я  вздыхаю  облегченно.  Видимо,  оттого,  что  я  уже  не¬
сколько  отвык  от  подобных  «издержек»  на  войну.
 Мысленно  я  восклицаю  вслед  Андрею:
 «Умница...  умница!»
 Андрей  нас  догнал  у  переправы.  Он  взволнован.  Это  с  ним
никогда  или,  вернее,  почти  никогда,  не  бывало.  Цыган  все
время  косится  в  его  сторону  и  украдкой  всматривается  в  правое
его  бедро,  где  Андрей  прячет  свой  тесак,  «гвоздик»,  как  он  его
зовет.
 Начинается  переправа.  Несколько  километров  Артемий  ведет
нас  через  разлив:  кони  бредут  по  брюхо  в  воде,  но  почва  твер¬
дая,  песчаная,  слышно,  как  в  воде  под  копытами  скрипит
галька.  В  темноте  кажется,  что  нет  конца  этому  черному,  как
деготь,  разливу.
 Андрей  ощущает  неодолимую  потребность  что-то  сказать.  Он
несколько  раз  пытается  что-то  произнести,  но  не  может  начать:
рассказать  что-либо  волнующее  он  может  только  лишь  «с  раз¬
бегу».
 Наконец  он  решился  и  промолвил:
 —Скородье,  я  плакат  там  прилепил.  Накрыл,  то  исть,  пла¬
катом  его.
 Я  догадался  о  своем  упущении:  у  нас  в  повозке  есть  боль¬
шевистские  плакаты  —  на  фоне  кровавого  пламени  изображены
крупные  фигуры  китайцев,  идущих  в  битву.  Надпись:  «За
власть  Советов».  Умертвив  ребенка,  Андрей-Фиалка  накрыл  его
этим  плакатом.
 Но  о  плакате  —  только  «разбег»  для  Андрея.  Теперь  он  из¬
умленно  вопрошает  меня:
 —  Скородье,  отчего  такая  живучесть  в  этом  народе,  в  ки¬
тайцах?  Ить  всего  с  огурец  дите.  Сквозь  него  одной  ширины,
почитай,  два  пальца  прошло,  а  ить  все  жив.
 Я  ласково  говорю  ему:
 —  Андрей,  посмотри  сам  за  шанцевым  инструментом.  Не
подмочило  бы.
 Отъезжая,  он  тихо  спрашивает  самого  себя:
 —  Кажись  бы,  с  одного  разу?..  Огурец  —  дите?..
 Четвертый  день  мы  стоим  в  пади  Тар-Бал-Жей.  Наше  убежи¬
ще  —  узкая  долина,  замкнутая  высокими  сопками.  Кривой,  чер¬
ный  березняк  оголился  вовсе.  По  ночам  в  ущелье  ветер  сви¬
стит  в  безжизненных  ветках,  тревожит  мои  кострь!,  тревожит
мою  душу.  Я  закончил  свои  операции  в  Трехречье...  Мы  раз¬
295

грабили  и  сожгли  Щучье,  до  основания  уничтожили  большин¬
ство  крупных  заимок  в  районе  теченья  речки  Чинкар,  и  отту¬
да  я  стремительно  ушел  сюда,  в  падь.  Мы  оставили  полное  впе¬
чатление,  что  мы  «красноармейский  отряд»  и  снова  «вернулись
домой»,  то  есть  в  Россию.
 Нас  «ловили»  китайские  отряды  и,  конечно,  «не  видали»
нас.  Черный  Жук  —  неуловим.
 Теперь  по  нашим  следам  едет  «авторитетная  комиссия»
с  иностранцами  и  устанавливает  улики,  доказующие  «зверства
большевистские  ».
 Мои  люди  от  скуки  торгуют  друг  с  другом  награбленным.
Иногда  одна  и  та  же  вещь  по  нескольку  раз  побывает  в  руках
одного  и  того  же  владельца.
 В  торговле  не  принимают  участия  Артемий  и  Андрей-Фиал¬
ка.  Артемий  потому,  что  он  —  «я  прямо  скажу,  что  мне  чужого
добра  не  надо»;  мне  не  нравится  эта  его  необычная  «честность».
А  Андрей-Фиалка  не  торгует  потому,  что  он  «сподымает  лишь
то,  что  потребоваться  может  только  ему  одному».
 Я  читаю  газеты.  Каждое  утро  цыган  приносит  их  из  «пун¬
кта».  Мне  доставляет  большое  наслаждение  то,  что  я  с  моим  от¬
рядом  в  пару  дней  стал  центром  мировой  печати.  От  меня  за¬
висит  мировой  скандал.  В  пару  дней  я  могу  стать  «центром  ми¬
ра»,  ибо  конфликт  России  с  Китаем  —  несомненно  начало  ми¬
ровой  войны.  На  Востоке  вспыхнет  пожар.
 Лишь  теперь  я  почувствовал,  какие  нити  держу  в  руках.
Пусть  эта  сухая  английская  подошва  думает,  что  я  марионетка
в  его  руках.
 Он  жестоко  ошибается.  Иначе  я  непроходимый  осел.
 Он  очень  осторожен.  Теперь  мне  понятно,  почему  ни  он,  ни
кто-либо  «другой»  не  мог  дать  мне  своих  лошадей.  Однако  ни
ему,  ни  кому-либо  «другому»  не  удастся  омыть  руки.  Я  их  за¬
пачкаю  пеплом  и  кровью.
 Сегодня  во  всех  наших  газетах  опубликованы  «подробности
налета  красной  банды  на  с.  Щучье».  Меня  взволновало  и  насто¬
рожило  одно  обстоятельство  —  откуда  узнали  газеты  подробно¬
сти  расстрела  генерала  Аникина?  В  статейке  «Смерть  старого
воина»  это  описано  так,  как  было  на  самом  деле.  Мы,  выпол¬
няя  роль  «большевиков»,  естественно  должны  были  расправить¬
ся  с  богатеями  села.
 При  налете  генерал,  доживающий  в  этом  селе,  был  ранен
в  бок  пулей  из  «томсона».  И,  когда  его  вместе  с  другими  при¬
вели  ко  мне,  он  потребовал  у  меня:
 —  Большевик,  прикажите  сделать  мне  перевязку.
 Я  ответил,  что  «не  из-за  чего  хлопотать,  сейчас  вас  расстре¬
ляют».
 И  тогда  он  мне  саркастически  бросил,  кивнул  голо¬
вой:
 —  Ну  а  я  полагал,  что  вам  доступна  эстетика  казни.
 296

—  То  есть,  генерал?  —  изумился  я.
 —  Мерзко  расстреливать  окровавленного  человека.
 Этих  слов  никто  не  мог  передать  в  газету,  кроме  моих
людей.
 Несомненно  одно  —  кто-то  осведомляет.
 Я  думаю  —  кто?  Так  или  иначе  узнаю.  А  если  не  узнаю,
поступлю  так,  как  обычно  и  следует:  уничтожу  того,  кого  за¬
подозрю.  Троих,  четверых.  Это  гарантия.  Правда,  не  стопро¬
центная,  но  верных  восемьдесят  процентов.  Если  же  и  после  по¬
вторится  —  я  тоже  повторю  опыт.
 Сегодня  утром,  кроме  газет,  цыган  привез  из  «пункта»  объ¬
емистый  пакет  от  Воробьева.  Все  готово  к  переходу  через  гра¬
ницу.  Сегодня  ночью  мы  двинемся  и  восточней  русского  села
Олечье  перейдем  на  советскую  территорию.  Внимание  больше¬
вистских  частей  отвлекут  обстрелом  русской  территории  с  китай¬
ского  берега.
 Дальнейшая  моя  деятельность  будет  распространена  на
крупные  пограничные  села  Олечье,  Церухайтуй  и  Обегайтуй.
В  этом  районе  постоянно  действовали  банды  Ивана  Алексеевича
Пешкова.  Воробьев  высказывает  полную  уверенность  в  восста¬
нии  этих  сел  против  Советской  власти.  Беспорядки  в  погранич¬
ной  полосе  —  лучшая  гарантия  победы.
 Чьей?  И  над  кем?
 Мне  хочется  думать  —  нашей,  то  есть  моей.  Моей  над  моим
изгнанием.
 В  Олечье  «работает»  наш  человек.  Завтра  мне  передадут  от
него  письмо.
 Удивительно  в  тон  Воробьеву  берут  китайские  газеты,  да  и
иностранные  тоже.
 Китайские  чиновники  открыто  доказывают,  что  боеспособ¬
ность  Красной  Армии  незначительна  и  что  «преобладающие
в  армии  крестьянские  настроения»,  несомненно,  скажутся  в  са¬
мом  начале  новой  гражданской  войны,  которая  якобы  в  Рос¬
сии  неизбежна.
 Иностранные  газеты  пестрят  статьями,  «беспристрастно»  оце¬
нивающими  боеспособность  Красной  Армии  с  точки  зрения  объ¬
ективной  военной  доктрины.
 Ребенку  понятно,  зачем  все  это.
 Что  же,  мир  отдохнул  от  германской  войны.  Десять  миллио¬
нов  человеческих  жертв  увеличатся  по  крайней  мере  вдвое.
Римский  папа  открыто  призывает  к  «крестовому  походу»  про¬
тив  большевиков.
 Если  ворон  каркнет  —  близко  смерть.  Если  церковь  подни¬
мет  крест  —  близка  война.
 Я  радуюсь  одному:  вновь  начинается  дьявольский  шабаш,
и  я  в  этом  шабаше  танцую  первым.  Я  первый  стегну  отвергнув¬
шую  меня.
 297

Близко  сумерки.  Голые  вершины  скал  становятся  фиалковы¬
ми.  Над  падью  быстро,  со  свистом  пролетает  стайка  чирят.
И  оттого,  что  они  быстро  пронеслись,  на  душе  становится  холод¬
но.  Быстрый  полет  их  для  меня  всегда  был  предвестником  сту¬
жи.  А  еще  —  маленькие  пичужки,  похожие  на  синиц.  Поблек¬
шая,  обожженная  морозом  трава.  По  застывшим  стволам  чер¬
ных  березок  ползает  множество  этих  синичек.  Цыкают  они  ти¬
хо,  как  сверчки  днем.  Я  затаился  —  гляжу  на  них.  Одиноче¬
ство  подкатывает  к  сердцу.
 Слышу  чей-то  голос:
 —  Может,  по  домам  разойтись?  Что  же  ветры  перемывать?
 —  Сиди.  Объявят,  и  домой  попадешь,  —  отрезают  ему.
 В  другой  группе  вполголоса  запевают  песню.  Но  она  не  сла¬
живается  и  умолкает.  К  ним  подходит  Киряк,  или,  как  его  те¬
перь  прозвали,  Ананий  Адская  Машина.  Оказалось,  он  утаил
свою  тирольскую  шляпу  и,  когда  мы  без  дела,  носит  ее  вместо
шлема.
 —  Это  я  обучу  вас  нашенской,  тамбовской,  —  заявляет  он.
Ананий  бывший  антоновец.  Но  с  Антоновым  он  разошелся  «по-
идейному»,  имел  свой  отряд,  действовавший  «сапаратно».
 Ананий  садится  на  корточки,  упирается  локтями  в  колен¬
ки,  обхватывает  ладонями  щеки.  Поет  он  безголосо,  скверно,
но  мне  нравится.  Антоновская  песня.  Мотив  ее  —  что-то  сред¬
нее  между  «Бродягой  забайкальским»  и  старинной  песней
«Уж  ты  воля,  моя  воля».
 То  ли  солнышко  не  светит,
 Над  головушкой  туман.
 То  ли  пуля  в  сердце  метит,
То  ли  близок  трибунал.
 Незаметно  я  придвигаюсь  ближе  к  ним.  Я  хочу  дослушать
песню.  Печально  глядя  вдаль,  Ананий  тянет.  Голос  у  него  тон-
кий-тонкий,  бабий  голос,  и  дрожит.
 Не  к  лицу  нам  покаянье,  —
Коммунист  —  огонь,  огонь.
Мы  бессмертны,  до  свиданья!
Трупом  пахнет  самогон.
 Позади  я  слышал,  как  философствует  Андрей-Фиалка.
С  ним  редко  бывает  приступ  такого  словоизлияния.  Но  раз  он
«разбежался»,  то  уже  не  остановится.
 —  ...и  вот,  дура-мама,  весна.  По  всей-то  землешеньке  цвету  г
вишневые  сады,  грядами,  а  между  ними  зеленая  трава  по  ко¬
лено.  И  шабаш.  Весь,  дура-мама,  мир  стихнет.  Мечи  перекуют
на  оралы.  Я  объявляю:  ни  у  какой  дуры-мамы  не  удержится
злоба  на  душе  перед  такой  красой.
 Ему  возражает  парень  с  жиденькой  бородкой.  Этот  действи¬
тельно  был  монашком  в  Раненбургском  монастыре.  За  воровство
он  был  сослан  большевиками  в  Казахстан,  но  оттуда  пешком
298

пришел  в  Китай  через  Монголию.  Все  знают,  что  он  вор,  и  он
этого  не  таит.  Это  его  «честная  профессия».
 —  А  я,  братцы,  —  гнусавым  голосом  поет  он,  —  одной  зри-
тельности  держусь:  социализма,  отменная,  скажу,  социализ¬
ма,  на  земле  утвердится  через  воровство.  Зрительность  моей
точки  такая:  собственностей  на  земле  не  будет,  вот  и  мир  во¬
царится,  благословенность  в  человецах  утвердится.  А,  братцы,
ворами  собственность  как  раз  не  допускается.
 Китаец  восхищенно  смотрит  на  них.  Из  всего  их  разговора
он  понимает  только  одно  слово  —  социализм.
 Я  замечаю:  харбинский  гимназист,  оглядываясь  в  мою  сто¬
рону,  быстро  перебегая  к  ним,  нагнулся  и,  вытягивая  шею,  жад¬
но  и  громко  шепчет:
 —  Господа,  вы  о  чем,  о  женщинах?  —  Он  сладострастно
жмурится  и  еще  тише  добавляет:  —  Я  люблю  о  женщинах...
 Меня  осеняет  догадка:  осведомляет  он.  Я  думаю:  сейчас  или
обождать?
 Ананий  закрывает  глаза,  как  бы  хочет  показать,  что  засы¬
пает  в  смертном  сне,  и  со  свирепой  тоской  кончает  припев:
 Э-эх,  доля,  недоля,
Глухая  тюрьма,  —
Долина,  осина,
Могила  темна.
 Гаснут  костры,  близится  полночь...
 Письмо  от  Павлика  —  это  тот,  кто  работает  по  заданию
Воробьева  в  Олечье,  —  мне  доставил  английский  офицер.
 В  болотистом  местечке  Ю-Куй-Хо  мы  ждали  темноты,  чтоб
начать  переправу  через  Аргунь.  Влево  от  нас  вдали  слышалась
ленивая,  однако  непрерывная  стрельба.  К  выстрелам  очень  тре¬
вожно  прислушивался  китаец  Люи  Сан.  Видимо,  он  чему-то  не¬
доумевал  и  все  время  порывался  заговорить  со  мной:  никто,
кроме  меня,  не  знал  значения  этой  стрельбы.
 Англичанин  проник  к  нам  под  видом  охотника.
 —  Наш  общий  друг  просил  меня  —  разумеется,  если  я  вас
случайно  увижу,  —  вручить  вам  это,  —  сказал  мне  англича¬
нин,  передавая  пакет.
 Тон,  каким  он  это  произнес,  а  особенно  слово  «случайно»,
мгновенно  вывели  меня  из  равновесия.
 С  наглой  вежливостью  он  намекнул  мне  на  мою  зависимость
от  него.
 Я  внезапно  почувствовал  себя  так,  как  ровно  бы  я  к  моей
возлюбленной,  возлюбленной  до  тоски  до  муки,  бегаю  на  побе¬
гушках  с  записками  и  с  букетами  от  этого  нахального  проще¬
лыги.
 Злоба  подкатывается  к  сердцу.  Я  медленно  оглядываю  мест¬
ность,  в  которой  мы  расположились.  Болото  и  глушь.  Холодный
ветер  топчет  камыш,  сухие  тростинки  ломаются  со  звоном,  как
стеклянные  палочки.
 И  офицер  и  люди  мои  следят  за  моим  взглядом.  Я  чувствую,
299

что  каждое  движение  жилки  на  моем  лице,  движение  пальца
не  ускользают  от  внимания  моих  людей.  Все  они  поняли  мою
ненависть  к  англичанину  и  напряженно  ждут  знака.
 Я  говорю  офицеру:
 —  Нравятся  вам  мои  люди?
 Несколько  секунд  он  испытывает  явный  приступ  смертного
страха,  но  внезапно  теряет  в  моих  глазах  свою  значимость  ино¬
странца  и  становится  похожим  на  одного  из  моих  людей,  тяжко
провинившегося  перед  всем  отрядом.
 Потом  он  оправляется  и  отвечает:
 —  Я  офицер  и  людей  оцениваю  только  в  бою.
 Я  вновь  чувствую  его  силу.  Я  не  трушу,  но  какая-то  нере¬
шительность  обуяла  меня.  Я  зачем-то  подзываю  Андрея-Фиалку...
 Андрей  возится  со  своим  делом.  Вчера  мы  случайно  встрети¬
ли  какого-то  проезжего  китайца,  и,  так  как  тот  видел  нас  и  мог
рассказать  об  этом  где-нибудь,  Андрей  «поговорил»  с  ним.  В  по¬
возке  у  убитого  он  нашел  прямой  длинный  палаш  в  никелиро¬
ванных  ножнах.  Палаш  Андрей  подарил  гимназисту-поэту,  а
ножны  переломил  пополам  и  сегодня  весь  день  возился  с  об¬
ломком:  из  верхней  части  он  хочет  сделать  ножны  для  прямого
тесака.
 Я  запретил  ему  распаковывать  шанцевый  инструмент,  и
ножны  он  расплющивает  при  помощи  двух  больших  кремней.
Злясь  на  меня,  он  стучал  камнями  весь  день,  избил  и  ссадил
себе  руки,  но  не  отказался  от  затеи.
 К  нам  он  подходит  лениво,  как  бы  нехотя.  В  одной  руке
у  него  острый  кремень,  в  другой  —  ножны.  Мрачно  глядя  мне
в  грудь,  он  надвигается-  на  меня.  Глаза  его  чуть  затягиваются
нижними  веками,  лицо  синеет.
 На  секунду  мне  становится  страшно.  Едва  осилив  себя,  я  пе¬
ревожу  взгляд  на  офицера.  Андрей-Фиалка  повернулся  к  нему
же.  Я  чувствую,  как  мое  сердце  снова  стучит  четко  и  легко:
злоба  Андрея  нашла  «точку».
 —  Мне  с  ним  «поговорить»?  —  тихо  и  терпеливо  спросил
он  и,  не  ожидая,  повернулся  туда,  где  он  оставил  свой  тесак.
Люди  молча  следят  за  ним.
 Дикое  злорадство  овладевает  мной.  Я  усмехаюсь  англичани¬
ну  в  лицо:
 —  Он  работает  только  тесаком.  Острым,  германским,  пони¬
маете,  сэр,  германским  тесаком.
 Англичанин  понял  меня.  Но  страх  уж  не  вернулся  к  нему.
И  я  вновь  растерялся  перед  его  спокойной  небрежностью.  Встре¬
тив  мой  насмешливый  взгляд,  он  усмехнулся.
 —  Господин  Багровский,  —  заговорил  он,  —  я  хочу  вас  за¬
бавить  чудесной  историей.  В  одном  из  портовых  городов  Сирии
вспыхнуло  восстание  туземцев.  Я  был  в  плаванье,  милях  в  три¬
дцати  от  этого  порта.  В  полдень  я  получил  по  радио  сообщение,
что  европейскому  кварталу  в  этом  городе  угрожает  резня.  Я  из¬
менил  курс.  В  порт  я  прибыл,  естественно,  не  один:  почти  одно¬
временно  со  мной  там  же  отдали  якоря  два  французских  мино¬
300

носца,  один  полулинейный  и  три  американских  военных  кораб¬
ля.  Два  из  них  типа  ОК-207  и  один  легкий,  корветского  типа.
В  порту  все  стихло.  Разумеется,  мы  соблюдали  все  правила
культурности  и  морских  законов.  Мы  обменялись  приветствия¬
ми,  и  общее  командование  над  нами  принял  французский  линей¬
ный  корабль.  Мы  сделали  по  шести  залпов  в  туземную  часть  го¬
рода,  вновь  отсалютовали  друг  другу  и,  не  справляясь  о  резуль¬
татах  стрельбы  —  о,  мы  не  сомневались  в  нашей  меткости!  —
вновь  взяли  каждый  свой  курс.  Вы  понимаете,  господин  Баг-
ровский?  Я  вам  хочу  сказать,  как  охраняется  неприкосновен¬
ность  культурных  наций.
 Окончив  повествование,  он  спокойным,  но  очень-очень  быст¬
рым  движением  руки  выдернул  из  ягдташа  толстый  продолгова¬
тый  пакет  и  передал  мне.
 Пакет  был  сделан  из  коленкора  и  туго  накрахмален.
 На  бледно-голубом  поле  стоял  черный  выпуклый  знак  —
французская  буква,  пересеченная  снизу  вверх  двумя  тоненькими
черточками.
 Могущественный  знак!
 Что-то  оторвалось  у  меня  внутри.  Я  сжимаю  пакет.  Перед
глазами  вспыхивает  видение:  множество  бледно-зеленых  долла¬
ров.
 Я  чувствую  «твердую  почву»  под  своими  ногами.
 Доллары  —  лучшее  право  на  лень.  Они  всегда  пригодятся.
Андрей-Фиалка  подошел  к  нам  со  своим  тесаком  и  с  камнем
в  другой  руке.  Минуту  он  стоял  в  нерешительности,  пытаясь
что-то  прочитать  в  моем  взгляде.  Потом  внезапно  отбежал  ту¬
да,  где  у  него  лежал  второй  камень  —  наковальня.  Положив
свой  тесак  на  этот  камень,  он  принялся  острием  второго  камня
остервенело  колотить  по  лезвию.
 Но  тесак  не  поддавался.  Тогда  Андрей-Фиалка  разогнулся,
швырнул  тесак  далеко  в  болото.  Потом  медленно  и  мрачно
оглядел  нас  всех  и  отошел  к  повозкам.
 Когда  англичанин  уходил  от  нас,  ко  мне  подошел  дядя  Паша
Алаверды  с  карабином  и  стоял  рядом  со  мной,  показывая,  что,
мол,  стою  я  тут  совсем  случайно,  просто  так  вышло,  что  я  тут,
рядом  с  тобой,  очутился,  и  карабин  тоже  случайный.
 Но  офицер  ушел  «неприкосновенно».
 Теперь  я  уж  несколько  успокоился.  Я  пощадил  моего  врага
и  радуюсь,  что  этот  «сухая  подошва»  ушел  «неприкосновенно».
 Радуюсь,  ибо  я  делаю  такой  вывод:  если  я  не  подал  знак
цыгану,  —  о,  мы  тоже  не  сомневаемся  в  нашей  меткости!  —
значит,  мне  еще  «не  все  равно»,  значит,  я  еще  «не  обречен».
И  если  бы  мне  было  «все  равно»  и  я  был  бы  «обречен»,  я  бы
подал  знак  цыгану.
 Я  успокоился  теперь,  внимательно  перечитываю  письма  Пав¬
лика  и  еще  раз  вдумываюсь  в  план  рейда.  Верность  моих  пред¬
положений  как  бы  подтверждается  картиной,  которую  нарисо¬
вал  Павлик  в  своих  отчетах  Воробьеву.
 Вот  его  письма.
 301

Записка  первая
 «...приехал  в  Олечье  уполномоченным  по  проведению  сплош¬
ной  коллективизации.  Документами  снабдил  Пешков  —  они  «об¬
работали»  какого-то  рабочего  «ударника»  Максимова,  послан¬
ного  сюда  из  Москвы  через  Читу.
 Знакомлюсь  с  настроением  крестьян.  В  большинстве  своем
мужики  очень  увлечены  колхозным  настроением.  В  первый  же
вечер  ко  мне  на  квартиру  набилось  битком  народу.  Спрашивают
о  Москве,  о  тракторах,  о  налоге  «на  тех,  которые  в  сплошной
колхоз  вступят».
 Хорошо,  что  поехал  я  сам.  Уверен,  что  Соколок,  которого
ты  хотел  послать,  растерялся  бы  перед  таким  «энтузиазмом»
мужиков.  Я  же  дело  объясняю  исключительно  тем,  что  мужики
спешат,  как  бы  скорее,  выделившись  в  колхоз,  занять  лучшие
угодья.
 Уверен,  что  в  течение  недели-двух  я  собью  им  этот  пыл.  Я  хо¬
рошо  знаю  этого  медведя-мужика.  Знаю:  буду  дразнить,  и  он
рассвирепеет.  Тогда  держись.
 Ячейка  коммунистов  пять  человек.  Опасен  только  один  па¬
рень  —  Оглоблин.  Остальные  дрянь  —  хвастаются  своим  стажем
и  ревзаслугами,  только  и  делают».
 Записка  вторая
 «...митинговали  за  «сплошную  коллективизацию».  Все  шло
отлично.  Не  испугались  даже  обобществления  лошадей  и  инвен¬
таря.  Тогда  я  бросил  первый  камешек  в  «медведя».  Я  сказал
примерно  так:
 —  Итак,  товарищи,  Советская  власть  —  это  сплошная  кол¬
лективизация.  Я  голосую.  Кто  против  немедленного  объявления
села  Олечья  сплошным  колхозом  и,  стало  быть,  против  Совет¬
ской  власти  —  поднимите  руки.
 Ясно,  что  никто  руки  не  поднял.  Оглоблин  хотел  было  что-
то  возразить,  но  я  зааплодировал,  и  коммунисты  по  «фракцион¬
ной  традиции»  —  мол,  после  разберемся  —  поддержали  меня.
Кое-кто  пошлепал  в  ладоши.
 Потом  я  объявил:
 —  Итак,  с  сегодняшнего  числа  все  вы,  за  исключением  ку¬
лаков,  конечно,  считаетесь  колхозниками.  Завтра  мы  с  общим
энтузиазмом  приступим  к  обобществлению  имущества,  к  выяв¬
лению  кулаков...
 Коммунист  Оглоблин  опять  было  заговорил,  но  я  снова  за¬
аплодировал  и  закрыл  собрание.
 Кроме  коммунистов,  уже  не  аплодировал  никто.  Камень  по¬
пал  в  цель.  «Медведь»  заурчал.
 В  газеты  посылаю  статейки  о  своем  успехе  за  «своей»  подпи¬
сью  —  «ударник  Максимов».  А  об  Оглоблине  я  написал  «секрет¬
но»,  что  у  него  «ярко  выраженный  правый  оппортунизм».  В  ус¬
пехе  не  сомневаюсь».
 Записка  третья
 «Оглоблина  осадили.  Перевели  от  меня  в  соседний  небольшой
поселок,  и  мне  же  поручено  наблюдать  за  ним.  Надо  отдать
302

должное  ему:  в  два  дня  создал  очень  дружественное  располо¬
жение  к  себе.
 Я  то  и  дело  созываю  бедноту  на  собрания  и  за  каждое  опо¬
здание  угрожаю  штрафом  —  мол,  беднота,  а  своей  халатностью
содействуете  кулакам.
 На  собрании  —  никаких  обсуждений.  Я  им  просто  —  «от
имени  фракции»,  и  крышка.  Сегодня  один  мужичонка  было  за¬
артачился  —  «постепеннее  б,  товарищ  Максимов,  нельзя  ли.  Уж
больно  как  на  пожаре...»  Я  обвинил  его  в  уклоне  и  удалил  с  со¬
брания.
 «Классовую  борьбу»  развернул  вовсю.  Сейчас  ловим  поросят,
гусей,  кур  —  «обобществляем».
 В  селе  стон.  Обобществленные  лошади  и  коровы  стоят  в  хо¬
лодных  сараях,  без  воды  и  без  корма.  Мы  «выявили»  и  сорок
два  процента  хозяйств  объявили  кулаками,  «подлежащими  унич¬
тожению,  как  класс».  Мы  у  них  забили  колодцы,  не  даем  воды,
взрослых  держим  в  амбарах  арестованными  и  пачками  отсылаем
в  округ  как  «активных»  врагов  коллективизации.  Настроение
напряжено.  Ускоряй  продвижение  Багровского».
 Записка  четвертая
 «Коммунист  Оглоблин  определенно  понял  мою  тактику.  Есть
сведения,  что  он  посылает  обо  мне  письма  куда-то  в  центр,  поми¬
мо  окружных  властей.  Перехватить  не  успел.  Боюсь,  что  письмо
его  дойдет  по  назначению.  Окружным  властям  я  пишу  о  «кре¬
стьянском  единодушии»,  и  они  доверяют  моему  «московскому
авторитету».  Но  все  же  письмо  может  попасть  в  руки.  К  Оглоб¬
лину  круто  меняю  отношение:  ставлю  его  в  пример,  пользуясь
тем,  что  организованное  им  в  поселке  «товарищество  по  совмест¬
ной  обработке»  действительно  сколочено  крепко.  Сегодня  посы¬
лаю  о  нем  письмо  в  округ,  что,  мол  «идейно  выправляется»,
а  в  газету  заметку  как  о  «примерном».  Создал  ему  славу  «пе¬
редовика».  Одновременно  поручу  Пешкову  шлепнуть  этого
Оглоблина  из  обреза.  Тогда  подниму  вой  о  вооруженном  «ку¬
лацком»  выступлении  и  объявлю  «террор».  Это  пройдет,  потому
что  в  поселке  есть  действительно  три-четыре  кулака,  которые  на
него  имеют  зуб.  От  Пешкова  я  узнал,  что  один  из  этих  кулаков,
знакомец  Пешкова,  по  прозвищу  Царь,  сам  намекал  на  убий¬
ство  Оглоблина.  Все  это  займет,  стало  быть,  четыре-пять  дней.
Необходимо,  чтобы  через  четыре-пять  дней  Багровский  был  здесь,
поблизости».
 Пятая  записка  Павлика  была  изрезана  Воробьевым,  и  мне
он  прислал  только  узенькую  полоску.  Одна  сторона  была  тща¬
тельно  зачеркнута  синими  чернилами,  а  на  другой  сообщалось,
что  Павлик  проводил  «день  сбора  утильсырья».
 Эта  узенькая  полоска  бумаги,  изрезанная  Воробьевым,  злит
меня.  Мне  не  доверяют  письма,  непосредственно  меня  касающи¬
еся.  Этот  Воробьев  сидит  там  в  кабинете,  у  своих  многочислен¬
ных  дурацких  кнопок,  и  оттуда  «указует»  мне.
 Никакой  опасности  не  подвергается  он,  а  мне  на  каждом
шагу  грозит  гибель.  Впрочем,  я  уже  давно  понял  заячью  муд¬
рость  этих  воробьевых,  этих  «командующих  свыше»  —  подоб¬
303

но  шакалам,  они  сидят  в  норах  во  время  боя  и  обжираются,  ко¬
гда  стихает  последний  отзвук  смерти.
 Он,  Воробьев,  посылает  своих  соглядатаев  за  мной,  но  он  их
получит  обратно.  При  следующей  встрече  с  английским  офи¬
цером  я  убью  его,  хотя  бы  это  мне  стоило  жизни.  А  сейчас  я
пошлю  тебе  подарок  номер  первый...
 Я  встаю  и  направляюсь  к  людям.  У  меня  созрело  решение
убить  харбинского  гимназиста-поэта  —  соглядатая.  Его  труп  я
стяну  ремнями,  упакую  и  пошлю  Воробьеву  на  квартиру.  Я  по¬
ступлю  так  же  решительно,  как  поступил  с  его  соглядатаем  то¬
гда  у  Артемия.
 Я  вновь  пощадил  своего  врага,  и,  значит,  я  не  обречен.  Толь¬
ко  обреченные  не  щадят  искусства.  А  гимназиста  я  пощадил
за  его  искусство.
 Когда  я  подошел  к  людям,  то  застал  их  в  тот  момент,  когда
они  слушали  декламацию  поэта.  Они  окружили  гимназиста
плотным  кольцом  и  «внимали»  ему.  Гимназист  стоял  без  шап¬
ки,  запрокинув  голову  и  слегка  встряхивая  волосами,  он  не
окрепшим  еще,  но  спокойным  баском  читал  «Лебедь  умира¬
ющий».
 На  одно  мгновение  все  они  посмотрели  на  меня.  Но  взгляды
их  были  полны  предупреждающей  угрозы.
 Я  не  испугался,  но  отошел.  Отошел  я  достаточно  далеко,
но  так,  чтобы  слышать  декламацию  гимназиста.
 И  здесь  со  мной  случился  страшный  припадок.  Не  слова
«Умирающего  лебедя»,  а  волнующий  голос  гимназиста  подей¬
ствовал  на  меня.  Я  вдруг  почувствовал,  что  лишился  тонкости
восприятия  окружающей  меня  природы,  лишился  сладости
опосредствования  действительности.
 Из  поры  юношества  я  помню  одну  ночь,  вернее  ранний  рас¬
свет.  В  гимназии  у  нас  был  вечер-спектакль.  Ставили  «Майскую
ночь».  Девушки-русалки,  все  в  бледно-голубой  фате,  отчего  они
казались  прозрачными,  двигались  по  сцене  в  неслышном  хоро¬
воде.  И  как  бы  издалека  слышалось  заглушенное  —  унылая
свирель.  У  меня  захватило  дух  от  потрясающего  сочетания  чуть
слышной  печальной  музыки  и  бесшумного  хоровода  прозрач¬
ных  девушек.  Задыхаясь,  я  выбежал  на  улицу.  Был  или  конец
марта,  или  начало  апреля.  Звонкий  утренник  тихо  пощелкивал,
вымораживая  лужицы.  Даль  бледнела.
 У  меня,  видимо,  кружилась  голова.  Но  тогда  я  отчетливо
чувствовал,  слышал,  воспринимал  и  видел,  как  весь  этот  голу¬
бой  прозрачный  хоровод  вместе  с  музыкой  спустился  ко  мне,
окружил  меня  в  своем  неслышном  танце.  Музыка  стала  еще
глуше,  а  девушек  внезапно  появилось  множество,  как  снежинок.
 Вот  это  видение  всю  жизнь  для  меня  служило  каким-то  спа¬
сательным  якорем.  Казалось,  вот-вот  пройдет  буря,  прорвется
какая-то  временная  пленка,  заслоняющая  от  меня  мою  настоя¬
щую  жизнь,  и  я  вновь  услышу  тихую  радость  свирели  и  увижу
бледно-голубой  хоровод  девушек-снежинок.
 304

Но  сейчас  вдруг  чувства  мои  стали  плоскими,  невосприни¬
мающими,  засаленными,  подобно  клеенке  с  трактирного  стола.
И  уже  не  радость,  а  злобу  и  тоску  вызывает  у  меня  наивный  ба¬
сок  гимназиста-поэта,  декламирующего  о  камышах,  о  песне,
о  сильном  царственном  лебеде.  И  уж  не  волнует  меня  ветер,  сви¬
стящий  в  куге,  и  далекий  стон  ломающихся  камышинок.
 Я  вспоминаю  чье-то  изречение:  «Если  у  человека  атрофиро¬
ваны  чувства,  ему  уж  нечего  делать  на  земле».
 Эта  вздорная  мудрость  напугала  меня.  Я  пытаюсь  убедить
себя  в  обратном.  Есть  слова,  которые  всегда  ранят  меня  в  са¬
мое  сердце.  Я  произношу  их:
 ...С  плачем  деревья  качаются  голые...
 Но  они  уж  стерлись  для  меня.  И  им  уж  недоступно  мое  вос¬
приятие.  Я  навеки  обернут  непроницаемой,  липкой  клеенкой
с  трактирного  стола.
 ...С  плачем  деревья...  качаются  голые...
 Внезапно  мне  кажется,  что  со  всех  сторон  я  окружен  тем¬
ным  девственным  лесом.  Люди  —  существа,  подобные  мне,  —
исчезли  вовсе,  а  может  быть,  их  никогда  и  не  было,  и  я  обречен
долго  жить  среди  незнакомых  мне,  прячущихся  от  меня  су¬
ществ  и  умереть,  так  и  не  увидев  ни  одного  человека.
 Я  проваливаюсь  в  узенькую  бездонную  щель  первобытной
тоски.
 Я  задыхаюсь,  задираю  к  небу  голову,  вскидываю  руки  и
вновь  кричу:
 ...С  плачем...  деревья...  качаются...  голые...
 Что-то  легко  упирается  мне  в  грудь  с  правой  стороны.  Я  гля¬
жу  на  это  «что-то»  и  лишь  через  несколько  секунд  соображаю:
это  бамбуковый  шатур,  который  мне  подарил  Андрей-Фиалка.
Он  висит  у  меня  на  поднятой  руке,  упираясь  нижним  концом
мне  в  грудь.  Прикосновение  постороннего  предмета  пугает  меня.
Я  опускаю  руки  и  хочу  снять  с  руки  наручник  палки.  Меня
окликнул  китаец,  и  я  прихожу  в  себя.
 Китаец  кривит  свою  желтую  рожу.  Он  хочет  выразить  мна
свое  сочувствие.  Молиться  на  меня  он  готов  за  то,  что  я  веду
его  к  большевикам,  в  легендарную  страну  Россию  —  страну
Ленина.
 —  Капитана,  твоя  шибыка  скушна,  —  восклицает  он  и  по-
торяет:  —  Шибыка,  шибыка  скушна...
 Наотмашь  я  ударяю  его  по  лицу.  Китаец  падает  и  визжит.
Нас  окружают  люди.  Мне  становится  страшно  от  их  молчаливо¬
го  ожидания.  Я  чувствую  неотвратимую  потребность  оправдать¬
ся  перед  ними  и  говорю,  указывая  на  корчащегося  китайца:
 —  Андрей,  надо  покончить  с  ним.
 —  А  за  што?  —  спрашивает  Андрей.
 Я  достаю  письма  Павлика  и  многозначительно  потрясаю  ими.
2  хочу  сказать,  что  мне  сообщают  о  китайце  как  о  больше¬
вистском  шпионе,  но  вовремя  вспоминаю,  что  такой  отчет  подо¬
рвет  мой  авторитет  начальника.
 2J  Приложение  к  журналу  «Сельская  мо; 	т.  2 	305

—  Не  твое  дело  спрашивать!  —  кричу  я.
 Это  мгновенно  приводит  моих  людей  в  повиновение.  Даже
Андрея-Фиалку.
 —  Нечем,  скородье,  —  оправдывается  он,  беря  под  козырек.
 Несколько  голосов  поддерживает  его:
 —  Фиалке  теперь  нечем.  Чем  же  ему,  Фиалке,  теперь?..
Инструментину  он  свою  даве  обронил.
 Оглядывая  людей,  я  разыскиваю  цыгана.  Я  хочу  показать
Андрею-Фиалке,  что  не  нуждаюсь  больше  в  нем.  Сейчас  он  пой¬
мет  мое  намерение  и  тогда  сразу  найдет  «чем».
 Своего  страшного  «первенства»  Андрей-Фиалка  не  уступит
никому.
 Но  дядя  Паша  Алаверды  спрятался  от  меня.  На  глаза  мне
попадается  гимназист-поэт.  Я  подзываю  его  и,  указывая  на  ки¬
тайца,  говорю:
 —  А  ну...
 Гимназист  догадался,  но  как  бы  хочет  убедить  себя,  что  он
неправильно  понял  мой  приказ.
 Он  сдвинул  назад  свой  прямой  палаш,  торчащий  у  него  за
поясом,  нагнулся  и  помог  китайцу  встать.
 Китаец  поднялся  и  трет  обеими  ладонями  верхнюю  губу  и
ноздри.  Меня  поразило  одно:  у  него  не  было  слез.  Глаза  были
сухие  и  как-то  сразу  глубоко  ввалились.
 Гимназист-поэт  робко  и  вопросительно  посмотрел  на  меня.
Издеваясь,  я  спрашиваю:
 —  Ты  разве  не  можешь?  Ведь  ты  курицу  не  можешь,  а  че¬
ловека  —  ге?
 Он  онемел  вовсе.  Рука  застыла  на  широком  узорном  эфесе
палаша.  Он  чего-то  ждет.
 —  А  ну!  —  вскрикиваю  я.
 Он  машинально  повертывается  к  китайцу  и  медленно  вытя¬
гивает  из-за  пояса  длинный  обнаженный  клинок  палаша.  Но  он
не  знает,  как  надо  действовать  прямым  клинком.
 Сначала  он  замахивается  и  хочет  рубануть,  но  от  неудоб-
ности  и  страха  рука  у  него  завяла.
 Высокий  джени-китаец  парализован.  Кровь  из  носу  мгновен¬
но  перестала  течь,  казалось,  засохла  и  потеряла  свою  яркость
на  его  побледневшем,  сером  лице.  Вокруг  глаз  лежат  большие
темно-синие  кольца.
 Гимназист  не  в  силах  оторваться  от  его  лица.  Я  опять  под¬
стегиваю  гимназиста  окриком:
 —  А  ну!..
 Он,  уже  не  оглядываясь,  сгибает  руку  в  локте  и  замахивает¬
ся  удивительно  ловким  прямым  ударом.  Таким  ударом  даже
при  средней  стремительности  нанесения  палашом  можно  про¬
низать  насквозь  и  раздробить  позвоночник.  Но,  замахнувшись,
гимназист  опять  вдруг  ослабел  и  тихо  подвел  конец  палаша
к  горлу  джени-китайца.
 И  оба  они  —  и  гимнаст  и  китаец  —  одновременно  вздрогну¬
206

ли.  Точно  бы  палаш,  коснувшись  шеи  джени-китайца,  соединил
их  каким-то  мгновенным  током.
 —  А  ну!  —  в  третий  раз  крикнул  я  и  стукнул  его  бамбу¬
ком.  Я  знаю,  что  боль  вызывает  бешенство  и  в  приступе  этого
бешенства  сейчас  все  кончится.
 Я  угадал.  Гимназист-поэт  не  оглянулся  на  меня.  После  уда¬
ра  он  заурчал  и  как-то  странно,  по-заячьи,  зафыркал.  Я  стук¬
нул  его  еще  раз  по  шее  сзади.  Я  видел,  как  кожа  на  его  щеках
задергалась  в  судорожном  приступе  злобы.  Отвернувшись  от
джени-китайца  полубоком,  но  не  сводя  с  него  глаз,  а  лишь  вы¬
ставив  вперед  левое  плечо  и  как  бы  закрывая  им  китайца,  гим-
назист-поэт  стал  медленно  пятиться  назад,  занося  для  прямого
удара  руку  и  не  переставая  урчать  и  фыркать.
 Отступив  шагов  на  пятнадцать,  гимназист  на  мгновение
встал,  умолк  и  внезапно  ринулся  на  джени-китайца,  наклоняясь
вперед  всем  корпусом.  Точно  бы  тяжесть  его  растянутого  корпу¬
са  валила  с  ног  и  заставляла  бежать  как  можно  быстрей,  чтоб
сохранить  равновесие  и  выпрямиться.
 Джени-китаец  не  выдержал  и  упал.  Гимназист-поэт  выронил
палаш  и  тоже  рухнул  на  землю.  Корчась  в  нервной  судо¬
роге,  он  шарит  по  земле  руками,  точно  бы  ищет  свой  палаш,
и  бормочет:
 —  Боженьки,  боженьки,  вот  и  моя  жизнь...
 Я  гляжу  на  лица  моих  людей.  Такая  слабость  гимназиста  вы¬
зывает  у  них  презрение  и  дикую  ненависть.  Никто  из  них  не
простит  ему  этой  мягкотелости.  И  уж  никто  из  них  не  пощадит
его.
 Моя  ненависть  к  гимназисту  теперь  стала  ненавистью  всего
отряда.
 Андрей-Фиалка  подходит  к  нему,  поднимает  палаш  и,  насту¬
пив  на  середину  клинка,  ломает  его  пополам:  он  не  может  ра¬
ботать  длинным  клинком.
 Отходя  в  сторону,  он  сумрачно  произносит:
 —  Не  убегет,  скородье,  китаеза,  мама-дура,  никуды.
 Сейчас  же  откуда-то  выныривает  цыган  и  тоже  вторит  по¬
спешно  и  складно:
 —  Не  убежот,  не  убежот...  Куда  ж  он  убежот,  начальник?
 Андрей-Фиалка  берет  свои  кремни,  сбивает  с  обломка  пала¬
ша  эфес  и  вставляет  сломанный  клинок  в  ножны,  которые  он
хотел  приспособить  для  своего  заброшенного  германского  теса¬
ка.  Чуточку  пораздумав,  он  садится  на  корточки,  вбивает  камень
в  землю  и,  обнажая  обломок  клинка,  начинает  другим  камнем
«оттягивать»  и  заострять  конец.
 Ему  неспособно,  и  камень  ссаднит  ему  руку.
 Андрей-Фиалка  свирепеет.
 Темнеет.  Слышны  частые  и  злые  удары  камня  о  сталь,  Анд¬
рей-Фиалка  «кует  мечи».  Летят  мелкие  искры.  Я  подхожу  к  Ан¬
дрею  и  говорю:
 23*
 307

—  Взял  бы  инструмент  из  повозки.
 Но  Андрей-Фиалка  не  хочет  замечать  меня.  Я  отошел  в  сто¬
рону.  Меня  нагоняет  Ананий  Адская  Машина.  Он  по-мужиц¬
ки  снимает  передо  мной  свою  тирольскую  шляпу  и  спрашивает:
 —  Как  с  этим  прикажешь  быть,  с  песнопевцем?
 Так  он  называет  гимназиста-поэта.  К  нам  подходят  еще  не¬
сколько  человек.  Видимо,  они  уж  обсуждали  меж  собой  судьбу
гимназиста.
 Я  решаю  оттянуть  им  это  удовольствие.
 —  Сейчас  уж  некогда  возиться,  скоро  тронемся.
 —  То-то,  —  соглашается  он,  —  и  я  говорю,  что  некогда  сей¬
час.  Это  дело  исподвольки  нужно.  —  Но,  помедлив,  он  снова
намекает:  —  А  то,  конешно,  и  развязаться  с  ним  недолго.  Один
минут.  По-тамбовски,  по-нашему,  мы,  бывало,  тоже  вече¬
рами  вот  этак  же,  —  бросает  он,  вглядываясь  в  небо.
 Но  я  молча  ухожу  к  берегу  Аргуни.  Скоро  переправа.  До  се¬
редины  реки  вода  китайская,  а  там  большевистская.  Невидимая,
несуществующая  и  вместе  с  тем  неминуемая  линия  лежит  по¬
средине  реки.  Граница.
 От  малейшего  искривления,  колебания  этой  несуществующей
линии  загораются  войны,  гибнут  тысячи  и  сотни  тысяч  жизней.
Этому  чудищу  ихтиозавру  —  границе  —  человечество  на  протя¬
жении  всей  своей  истории  приносит  миллионы  кровавых  жертв.
 Я  задаю  себе  вопрос:  есть  ли  у  человечества  выход?  Неуже¬
ли  на  протяжении  тысячелетий  люди  еще  не  смогли  ответить  на
вопрос:  что  есть  причина  войны?  Где  ж  выход?  Неужели  вон
там,  за  Аргунью,  там,  в  широкой  темной  степи,  имя  которой
Россия  —  Ленин?
 Но  я  не  хочу  отвечать  на  эти  вопросы.  Мне  «уж  все  равно».
Я  —  «сокол»,  о  котором  писал  Максим  Горький:
 Безумству  храбрых  поем  мы  славу...
 ...Безумству  храбрых  —  вот  смысл  жизни  сей.  Пусть  хоть
кто-нибудь  усомнится,  что  я  «сокол»,  что  я  не  «безумство
храбрых»...
 О  нет.  Я  не  обречен.  Ибо  «безумство  храбрых  —  вот  смысл
жизни  сей».
 Моя  жизнь,  мой  смелый  кровавый  рейд  в  страну  большеви¬
ков  —  «вот  смысл  жизни  сей».
 Я  —  «сокол».  «Безумству  храбрых  поем  мы  славу...»
 Вернулся  Артемий  и  доложил,  что  на  противоположном  бе¬
регу  «все,  я  прямо  скажу,  спокойно».  Я  приказываю  начать  пе¬
реправу.  Люди  тихо,  гуськом  по  два  спускаются  к  воде.  Лошади,
обнюхивая  воду,  тихо  храпят,  но  теперь  они  послушны.
 Артемий  держит  веревку  лодки-оморочки  в  руках  и  тихо
растолковывает  своим  помощникам,  как  надо  укладывать  шан¬
цевый  инструмент.
 Потом  умолкает  и  надолго  задумывается,  глядя  в  сторону
России.
 308

Шанцевый  инструмент  уложен.  Кто-то  из  людей  приносит  ла
руках  цинковый  ящик.  Идет  он  осторожно,  боясь  оступиться.
Лодку  придерживают  —  он  садится  и  ставит  ящик  себе  на  коле¬
ни  :  в  этом  ящике  шестнадцать  килограммов  пироксилина.
 Артемий,  глядя  на  этого  парня,  тихо  говорит  мне  тоном
оправдывающегося:
 —  Трудна  ей  смертушка  досталась.  Я  прямо  скажу,  на  диво
туго  с  жизнью  прощалась.  Ой-ой  как  не  хотелось  расставаться
ей.  Ведь,  почитай,  до  самой  кончины  в  памяти  находилась,  упо-
койница.
 Это  он  про  жену,  про  Маринку.  Я  делаю  вид,  что  не  слышу,
но  он  безотвязен.
 —  Все  тебя,  то  есть  вас,  кликала.  Прямо  скажу,  повидать
хотелось  ей  вас  перед  смертушкой.  Ок-ка  меня  она  молила  тебя,
то  есть  вас,  позвать...
 Он  хочет  сказать  что-то  еще,  но  веревка  выскальзывает  у  не¬
го  из  рук,  лодку  относит  течением.  На  мгновение  я  вижу,  как
человек,  держащий  ящик  с  динамитом,  встает  в  лодку,  но  тут
же  и  он  и  лодка  исчезают  в  темноте.
 Артемий  с  невероятной  быстротой  сбросил  с  себя  сапоги  VI
брюки  и  в  одной  гимнастерке  и  нижнем  белье  неслышно  скольз¬
нул  в  ледяную  воду.
 Через  две-три  минуты  он  протянул  лодку  ко  мне  и,  вздраги¬
вая  от  холода,  забормотал  почему-то  очень  бодро  и  даже  ра¬
достно  :
 —  Кто  сапоги,  кто  штаны  намочит,  а  я,  прямо  скажу,  с  го¬
ловкой  окунулся.  Окстился  и  сызнова  в  веру  русскую  перехо*
жу.  Сызнова  на  родную  сторонку.  Окстился  в  чистой  ледяной
воде.  —  И  уж  серьезно  и  даже  сурово,  но  тихо  промолвил:  —
Очийсти  мя,  боже,  по  велици  милости  твоея.
 Часть  вторая
 Я  не  суеверен,  но  на  первой  же  пяди  большевистской  земли
я  потерял  кольцо,  которое  мне  подарил  Андрей-Фиалка.
 Каркнул  ворон:  невеста,  потерявшая  обручальное  кольцо,
ждет  несчастья.  Андрей-Фиалка  обручил  меня  этим  утерянным
кольцом.
 Каркнул  ворон.
 Я  не  хочу  думать  об  этом  пустяке.  Не  хочу  придавать  ка¬
кое-либо  мистическое  значение  бредням.  Но  невольно  думаю  •
кольце  и  невольно  придаю  этому  факту  таинственный  смысл.
 Почему  именно  здесь,  на  большевистской  земле,  а  не  вчера
потерял  я  кольцо?
 Эх,  потеряла  я  колечко...
 Андрей-Фиалка  обручил  меня  этим  кольцом,  и  вот  что  еще
странно  в  этом  факте:  волосы,  причиной  утери  служили  волосы.
Два  раза  волосы.  Волосы  и  еще  раз  волосы.
 309

Вчера  после  переправы  мы  быстро  двинулись  в  глубь  Рос¬
си*.  Шли  мы  по  пустынной  равнине,  покрытой  низенькими  пес¬
чаными  взгорьями.  Перед  нами  неожиданно  вынырнул  на
взгорье  всадник-красноармеец.  Но  нас  он,  видимо,  не  заметил
во  мгле.
 Я  остановил  отряд  и  выслал  вперед  Андрея-Фиалку  и  цыгана.
Цыган  вернулся  тут  же.  Мы  двинулись  опять.  Андрей  догнал
нас  потом.  Я  спросил  у  него,  «чем  кончилось».  Собственно,
я  знал,  «чем  кончилось»,  но  меня  интересовало  то  обстоятель¬
ство,  чем  именно  действовал  Андрей?  Отточил  ли  он  свой  об¬
ломок  палаша?  Доволен  ли  он  им?  О,  я  хорошо  понимаю,  что
Андрей-Фиалка  может  долго  и  болезненно  тосковать  о  тесаке,
к  которому  он  так  привык.
 Андрей-Фиалка  ничего  не  ответил  мне.  Промычал  только.
 Неужели  Андрей  разделался  с  красноармейцем  первобытным
способом?  Значит,  он  еще  не  кончил  свою  «работу»  над  пала¬
шом  и  с  двумя  кремнями  переправился  сюда,  в  Россию?
 Что  за  странная  склонность  у  Андрея-Фиалки  расправляться
молча?  С  одной  стороны,  это  хорошая  примета:  против  боль¬
шевиков  идет  первобытная  сила.
 Но  этот  способ  его,  а  главное  —  пряди  волос  в  запекшейся
крови  у  него  на  одежде  почему-то  заставили  меня  долгое  время
думать  о  них  и  быть  рассеянным.
 Это  волосы  —  раз.
 А  два:  с  пальца  у  меня  кольцо  сдернули  тоже  волосы.  В  этой
рассеянности  я  как-то  машинально  поймал  коня  за  гриву.  Рука
сорвалась,  и  кольцо  сдернуло  гривой.  В  рассеянности  я  не  обра¬
тил  на  это  внимания.  А  теперь  я  хорошо  припоминаю,  что  имен¬
но  гривой  сдернуло  кольцо  у  меня  с  большого  пальца.
 Это  волосы  —  два.  Ворон  каркнул.  Чертовщина  неотвязная.
 Лезет  в  голову  дурная  блажь.  Надо  плюнуть  на  эту  чушь.
 Черт  знает  какое  слюнтяйство!  Подумашь  —  ну  и  потерял
кольцо,  ну  и  черт  с  ним!
 А  все  же:  почему  именно  здесь,  а  не  в  Китае?
 И  почему  —  волосы  и  опять  волосы?
 На  глухой  заимке  мы  пережидаем  вечер.  За  ночь  мы  уйдем
в  сопки,  за  Олечье,  и  оттуда  начнем  свои  вылазки.
 Заметил  я  одно  обстоятельство:  все  люди  стали  вдруг  здесь,
в  России,  молчаливей  и  солиднее.  Как-то  дисциплинирующе  дей¬
ствуют  на  всех  даже  эти  песчаные  холмы,  эти  редкие,  как  боро¬
да  у  прокаженного,  низкорослые  кусты.
 Люди  с  опасливым  любопытством  присматриваются  к  чему-
то  и  с  глубокой  вдумчивостью  к  чему-то  прислушиваются.
 Неужели  железная  сила  большевистской  воли  невидимо  реет
даже  здесь,  над  пустыней  этой?
 На  заимке  один  старик.  С  ним  живут  еще  трое  —  его  сын
и  двое  чужих.  Они  пасут  овец  от  Карачаевского  совхоза  и
сейчас  угнали  их  в  сопки;  каждый  день  перед  вечером  кто-ни¬
будь  из  них  приходит  к  деду  «за  харчей».
 310

Старик  нас  очень  радушно  принимает  за  красноармейцев.
Он  называет  нас  «орлы  удалые»  и  ждет  не  дождется,  когда  при¬
дет  кто-нибудь  «за  харчей»,  тогда  он  «распорядится»,  чтоб
пригнали  «парочку  баранчиков  для  дорогих  гостечков».
 —  Овцы  ведь  считаны  у  тебя,  папаша,  —  говорю  ему.
 Старик  изумленно  смотрит  на  меня,  ударяет  себя  по  бедрам
и  укоризненно  качает  головой.
 И  уж  потом  объявляет:
 —  Поверишь,  сынок,  грешить  не  буду:  на  луку  да  на  воде
подчас  —  маемся,  но  для  себя  совецким  добром  гнушать  не
позволю.  А  для  дорогих  гостечков  какая  болячка  подеется
с  двух  баранчиков?  Схвастну,  схвастну  на  старости  годов.  Ска¬
жу  —  упали.
 Старик  входит  в  раж.
 —  Эдь,  сынок,  —  кричит  он  восторженно,  —  эдь  в  кои-то
веки  довелось  в  гостях  у  себя  принимать  вас,  орлы  удалые.
Эдь  в  кои  века.  Да  меня  за  это  сам  Сталин  похвалит.  Похвалит.
Молодец,  скажет,  Епифан  Семеныч,  хоть  стар,  а  молодец.
Не  обесчестил  смычку  мирного  населения.
 Дед  Епифан  донельзя  словоохотлив.  Он  у  каждого  расспра¬
шивает  о  семье,  о  родне,  о  «губернии».  Сторонится  только  Анд¬
рея-Фиалки.  О  нем  он  сразу  мне  сказал:  «Эко,  темный  бор
насупился».  Может,  он  уже  предчувствует  свою  судьбу?
 А  ко  мне  он  то  и  дело  пристает,  чтоб  я  говорил  ему  о  боге.
«Есть  бог  или  как,  сынок?»  —  твердит  он.
 Большевики  своей  пропагандой  о  безбожии  расклинили  ему
душу.  Он  признался  мне,  что  порой  его  «обуяет  робость»,  и  тог¬
да  он  молится.  Но  робость  проходит,  и  он  снова  «воинствует
с  богом»,  или,  как  он  выражается,  «светлость  в  жизни  прояв¬
ляется».
 Заведующий  совхозом  обещал  ему  после  смерти  сжечь  его
в  крематории,  или  в  «киматориях»,  как  он  называет,  и  прах
похоронить  с  оркестром.
 У  деда,  наполовину  сомневающегося  в  загробной  жизни,  сло¬
жилось  твердое  убеждение,  что  если  тело  его  будет  сожжено,
то,  стало  быть,  он  уж  будет  недоступен  «каре  божьей  на  том
свете».
 Сожжение  —  это  мера  на  случай,  если  вдруг  загробная
жизнь  окажется  налицо:  из  пепла  снова  «склеить»  тело  для  ад¬
ских  поджариваний  деду  кажется  невозможным.  Это  и  утешает
старика.
 Но  в  обещание  заведующего  он  верит  мало.
 —  Может,  ище  с  духовными  трубами  сподоблюсь,  а  уж  на¬
счет  киматориев  хлопотать  вряд  ли  будут.  Разве  вот  по  пятиле-
тошным  планам  у  нас  тут  поблизости  где  свои  киматории  по¬
строят.  Ну  тогда...  А  то  вряд  ли,  сынок,  будут  охлопачивать.
 Люди  мои  жадно  слушают  стариковы  бредни.  Особенно  Ар¬
темий.
 Я  смотрю  на  деда  и  думаю  о  России,  и  люди  мои  думают
о  том  же  —  о  смертельной  схватке  двух  идей:  идеи  деда  Епи-
311

фана,  дерзнувшего  на  похороны  с  духовыми  трубами,  и  идеи
папы  римского,  поднявшего  крест  и  именем  Христа  благослов¬
ляющего  танки,  свинцовый  ливень  пулеметов  и  газ,  выжигаю¬
щий  у  людей  глаза.
 Мы  прощаемся  с  дедом  Епифаном.  За  харчем  еще  не  пришли.
Старик  «ахает  и  охает»,  что  не  угостил  нас  бараниной.
 —  Я  уже  проберу.  Я  их  проберу,  —  грозит  он  своим  помощ¬
никам.  —  Ах  вы,  орлы  удалые!  А...  Ведь  што  ж  вышло?  Я,  по¬
читай,  у  вас  целую  банку  консервы  пожрал,  а  вас  несолоно
емши  выпроваживаю.
 Мы  отъезжаем.  Дед  подбегает  ко  мне.  Он  наскоро  сует  мне
в  подсумок  комок  овечьего  сыру.  Сыр  слоями  разваливается
у  него  в  руке,  ошметок  падает  на  землю,  дед  поднимает  и
быстренько  обтирает  с  него  пыль  и  вновь  сует  мне.
 —  Не  потребуйте,  орлы  удалые.  Чем  богаты,  то  и  ото  всей
души.
 Он  бежит  несколько  шагов  рядом  со  мной  и  скороговоркой
просит:
 —  Сынок,  в  совхозе  нашем  будешь  —  заведущева,  Егор  Ти¬
мофеича,  уговори  похлопотать  нащет  чего  говорил  даве  тебе...
А,  сынок?
 Мы  отъехали.  Дед  долго  стоял  неподвижно  и,  загораживая
ладонью  глаза  от  ветра,  изредка  кричал:
 —  Орлы  удалые-е-о...
 Я  выбросил  из  подсумка  сыр.  Тогда  Андрей-Фиалка  прибли¬
зился  ко  мне  и  спросил:
 —  Мне  вернуться,  «поговорить»  с  ним,  скородье?
 Я  как  раз  думал,  может  ли  дед  Епифан  указать  наш  путь.
Дед  чем-то  растрогал  меня.  Но  так  «обычно»  и  тепло  спросил
у  меня  Андрей-Фиалка:  «мне  вернуться»,  «поговорить»,  «ско¬
родье».
 Меня  радует  то  обстоятельство,  что  Андрей-Фиалка  наконец
помирился  со  мной.
 —  Только  знаешь,  Андрей,  его  куда-нибудь  в  сторонку,  что¬
бы  не  сразу  нашли.
 —  Соображаю,  скородье,  —  понятливо  ответил  Андрей.
 Артемий,  очутившийся  почему-то  рядом  с  нами,  подтвердил
со  скрытой  неприязнью:
 —  Соображает...  я  прямо  скажу,  Андрей  сообразительный
человек.
 Артемия,  видимо,  тоже  заинтересовала  судьба  деда  Епи-
фана.
 Андрей  повернул  зада.  Монашек  с  черкесским  поясом  пропел
ему  вслед:
 —  Вот  тебе  и  прожарился  в  крематориях.
 Артемий  сотни  две  шагов  молча  едет  со  мной  плечо  в  плечо.
Потом  притворно  вздыхает  и  говорит:
 —  Послала  она  меня  за  вами,  упокойница.  Я  из  больницы
вышел,  повертелся  с  часок.  К  вам,  прямо  скажу,  не  пошел.
С  чего,  думаю,  занятого  человека  для  ради  пустяка  тревожить.
312

Прямо  скажу,  не  из-за  чего.  Какое  дело  —  бабэ  при  смертушке
захотелось  на  человека  облюбимого  глянуть...
 Незаметно  я  нажимаю  коня  шпорами.  Лошадь  вздрагивает
и  трусит  быстрее.  Но  Артемий  не  хочет  отставать.
 —  Вернулся  к  ней.  Не  нашел,  говорю.  А  она  мне  шепотом,
голосу,  я  прямо  скажу,  уж  лишилась:  *  Артемий,  —  шепчет,  —
ты  не  обманываешь?  Может,  он  не  хочет  на  меня  взглянуть?..
Упроси,  умоли  его  —  смертушку  он  мне  облегчит...»  А  я  так
думаю,  вы  все  равно  не  пошли  бы,  как?  —  пытает  он.
 Я  отрезаю:
 —  Нет.
 —  Не  пошли  бы?  —  удивленно  восклицает  он.
 —  Нет,  —  снова  отрубил  я.
 Артемий,  скрывая  зло  и  странную  ревность,  поспешно  со¬
глашается.
 —  Я  прямо  скажу,  поэтому  большей  частью  я  и  не  пошел.
На  кой,  думаю,  от  дела  человека  отрывать.
 Я  знаю:  Артемий,  догадываясь  о  моей  связи  с  покойной  Ма¬
ринкой,  *  отомстил»  и  ей  и  мне  тем,  что  не  позвал  меня  к  ней
в  больницу.
 Кончилось  мое  скверное  настроение.
 Я  чуть  было  не  распустил  нюни  перед  большевиками:  «этак,
мол,  вы  на  меня  и  на  моих  людей  подействовали  отрезвляюще,
что  мы  чуть  не  расшаркаться  готовы,  и  перед  вашей  стальной
напряженностью  встаем  «смирно»,  руки  по  швам».
 Все  это  чушь.  Доля,  искорка  подленькой  робости  моей  и  ра¬
стерянности.
 Отрезвила  меня  общая  ненависть  к  большевикам,  которая  ца¬
рит  в  России.
 А  эту  общую  ненависть  к  большевикам  я  узнал  из  тех  пи¬
сем,  что  отобрал  у  кольцевого  почтальона,  захваченного  цы¬
ганом.
 Несколько  писем  людей,  явно  настроенных  по-большевистски,
я  отбрасываю.  Беру  только  отменно  интересных  три  письма.
Я  записываю  себе  адресатов.  Это  письма  настоящих  русских
людей,  которые  жили  всегда  с  одной  психологией:  «Чужое  именье
уважай,  своего  не  давай».
 По  таким  людям  всегда  мерили  и  будут  мерить  Россию.  Боль¬
шевикам  никогда  не  сломить  их.
 Письмо  первое
 «Любезная  супруга  Арина  Федоровна.  Ты  сейчас  приезжать
повремени,  потому  что  мы  свергаем  совецкую  власть.  Арина,  ты
энтим  временем  закупи  лучше  еще  дюжину  фланельных  одея-
лов.  Арина  —  из  энтих,  что  привезла  в  энтот  раз,  у  меня  рас¬
хватили  по  тройной  цене  и  делают  пошивку  пинжаков.  Арина,
а  как  сверженье  совецкой  власти  произойдет,  так  ты  не  волынь¬
ся  там,  а  вези  больше  фланельных  одеял.  Арина,  мыла  много
не  бери,  его  привезли  в  потребиловку.
 Арина,  меня  было  тут  собирались  ссадить  с  председателей
наши  коммунисты.  Арина,  особо  шнырит  за  мной  энтот  сопли¬
313

вый  Колька  Бугорков  и  подзуживает  всей  бедноте  захребетной,
что  я  кулаковский  агинт.  Арина,  особо  акрысился  он  на  меня
за  Барбулину  рушалку  —  зачем  сельский  совет  вернул  ее  Бар-
булину,  у  которого  было  семьдесят  десятин  купчей  земли.  Ну,
Арина,  энтот  Колька  дошебаршится,  так,  что  Барбулины  ребята
не  промашки.  Арина,  ты  не  опасайся  за  меня,  я  тебе  скажу,
как  приедешь,  такую  новность  услышишь  про  Кольку  Бугоркова,
что  диву  дашься.  Арина,  за  меня  все  хоховские  стеной  стоят,
одноважди  на  этих  днях  у  Барбулина  было  сборище,  потайное
от  коммунистов,  и  меня  призывали  туда.  Арина,  все  они  решают
меня,  как  бог  даст  сверзим  совецкую  власть,  выбрать  старо¬
стой.
 Арина,  уж  теперь  у  нас  все  про  сверженье  власти  говорят
без  опаски  и  ждут  не  дождутся,  когда  начнет  наступать  Китай
с  войной,  и  тогда  поднимутся  на  коммунистов  все  народы.  Ари¬
на,  наш  батюшка  отец  Владимир  самолично  объяснял  мне,  что
за  границей  готовятся  в  хрестовые  походы  за  веру  на  больше¬
виков.  Арина,  а  все  войска  поведет  римский,  самый  набольший
архирей,  которые  одной  веры  с  нами,  только  крестится  всей
пятерней.  Арина,  батюшка  отец  Владимир  растолковывал,  что
поруганья  на  веру  от  них  не  будет,  а  совсем  обратно,  они  по¬
степенно  сами  начнут  креститься  в  нашу  веру,  а  главным  ма¬
нером  утвердят  у  нас  сходную  какую-нибудь  власть,  нам  на
руку.
 Арина,  так  что  ты  хлебала  там  не  раскрывай,  а  фланельных
одеял  закупай  больше.
 Арина,  да  у  меня  смотри,  чтоб  сраму  там  не  набраться...
Арина,  я  все  равно  по  запаху  догадаюсь,  если  тебя  там  какой-
нибудь  потопчет.  Арина,  так  и  знай,  я  догадаюсь  миментом,
потому  что  если  бабу  чужой  мужик  потопчет,  то  с  энтого  разу
от  нее  на  всю  жизнь  запах  будет  отменный  и  когда  с  мужем  —
пот  на  ней  будет  образовываться  особого  запаху.
 Арина,  ну  оправляйся  поваровей  и  как  узнаешь,  что  мы  со¬
вецкую  власть  сверзили  —  дуй,  дуй  миментом.
 Арина,  на  прощанье,  не  забудь  энтих  штук  достать,  что  при¬
возила,  чтоб  не  брюхатить.
 Арина,  низко  кланиюсь  тебе  и  мыслимо  цалую  тибя.
Твой  любезный  супруг  Федор  Селифанович  Бруйкин».
 Письмо  второе
 «Дорогой  брат!
 За  два  года  ты  написал  мне  всего  два  письма.  По  письму
в  год.  Я  же  закатываю  письмо  за  письмом.  И  все  о  том  же.
 Брось  свой  Дальний  Восток,  эту  каторгу,  и  переводись  сюда,
в  центр.  Сейчас,  когда  вот-вот  грянет  мировая  война  —  жить
на  окраине  просто  безумье.  Ведь  ты  с  семьей  не  сегодня-завтра
станете  беженцами,  если  останетесь  живы.
 Ты  спрашиваешь,  как  перевестись.  Очень  просто.  Сделай  по-
моему.  Используй  модную  теперь  идею  —  «борьба  за  научные
кадры».  На  это  дело  большевики  бросают  все,  что  можно.  Я  свое¬
временно  учел  эту  обстановку  и  сразу  же  смекнул.  А  ты  знаешь,
что  славу  «советского  ученого»  мне  создали  мои  «бесхвостые
мыши».  Честное  слово,  Федя,  —  «бесхвостые  мыши».  Началось
со  случайного.  Узнал  я,  что  в  Сибири  один  ученый  под  большим
секретом  проводит'  опыты  над  крысами  и  собирается  доказать
314

возможность  перенесения  частных  признаков  в  наследство.  И  буд¬
то  уж  добился  он  поразительных  успехов.  Но  молчит  покамест
об  этом  и  все  проверяет.  Меня  и  осенило.  А  тут  как  раз  у  меня
в  техникумовской  вольере  мышь  родила  шесть  мышат.  Случайно
я  одному  из  них  отморозил  эфиром  хвостик.  Хвостик  через  три
дня  зажил  так,  словно  бы  и  не  было.  Это  и  навело  меня  на
мысль  о  перенесении  «частных  признаков  в  наследство».  Тогда
я  отобрал  две  взрослые  мыши,  самца  и  самку,  и  отморозил  у
них  хвосты  и  спарил  их.  И  когда  у  этой  мыши  родились  дети,
я  у  всего  потомства  отморозил  хвостики.
 Потом  поймал  как-то  заведующего  и,  «краснея  из-за  скром¬
ности»  и  «смущаясь»,  рассказал  ему  о  том,  что,  мол,  я  «дерзнул»
внести  поправку  в  «закон  Менделя»  о  наследственности.
 Рассказав,  я  принялся  «умолять»  его,  чтобы  он  никому  и
нигде  покамест  не  рассказывал,  и  восхищенно  воскликнул:
 —  Ах,  Иван  Яклич,  если  нам  —  главное  нам,  а  не  мне,
большевики  против  единоличников  —  удалось,  то  «заграница»
лопнет  от  зависти  за  советскую  науку.
 Разве  мог  коммунист  заведующий  удержать  эту  тайну?  Он
подослал  ко  мне  Евгения  Ивановича  Яблокова  —  ученого-бота¬
ника.  Я  учел  это  и  сразу  же  пошел  в  контратаку.
 Пустив  заведующему  «ученую»  пыль  в  глаза,  и  скромнехонь¬
ко  намекнул,  показывая,  что,  мол,  я  не  догадываюсь,  что  Ябло¬
ков  следит  за  мной.
 —  Видите  ли,  Иван  Яклич,  не  знаю,  как  мне  быть.  Хотел
пригласить  Яблокова  посоветоваться,  но...  Евгений  Иванович,  ко¬
нечно,  консервативный  человек.  В  выдвижение  советской  науки
он  верит  мало.  Поэтому  вы  мне  позвольте  уж  обойтись  без
него.  Метафизика,  знаете  ли,  идеализм.  Диалектикой  он,  видите
ли,  не  вооружен,  в  этом  его  и  недостаток.
 Неделя-две  —  и  Яблокова  я  скомпрометировал  с  ног  до  го¬
ловы.  А  тем  временем  дую  заву  и  о  своем  «пролетарском»  про¬
исхождении,  и  о  горькой  жизни  в  прошлом,  и  о  способности
сохранять  бодрость  в  минуты  «строительных  трудностей».
 Тут,  Федя,  нужна  очень  тонкая  игра.  Главное  «искусство
скромности».  Да  так,  чтоб  тебя  не  заподозрили  в  «выскочках».
«Скромность»  до  конца.  Когда  заведующий  написал  обо  мне
статью  под  заголовком  «Пролетариат  —  в  ряды  ученых»,  я  це¬
лую  неделю  не  приходил  в  техникум  и  Ивану  Якличу  написал
резкое  письмо,  упрекая  его  за  «преждевременное  оглашение»
моей  скромной  тайны.
 Федя,  если  бы  ты  видел,  сколько  и  как  извинялся  зав  и
ухаживал  за  мной.
 Это  был  мой  «первый  ход».  Я  даже  сам,  кажется,  верю  в
возможность  «поправки  к  Менделю».  А  дальше  меня  посылают
в  Москву,  и  я  отказываюсь.  Мол,  старые  ученые-консерваторы,
метафизики  съедят  меня.  И  когда  было  меня  «затронули»  эти
ежи,  я  «скромненько»  завопил:  «Что  я  говорил?  Съедят.  Съедят
эти  реакционеры,  идеалисты.  Съедят.  Уж  начинают  придираться».
И  опять  саботаж  —  две  недели  из  дому  никуда.  Опять  ухажи¬
вания,  да  комиссия  для  проверки  тормоза  в  продвижении  «совет¬
ского  ученого».  Ну  кому  из  ежей-ученых  припадет  после  этого
охота  со  мной  связываться?  «Не  тронь  навоз  —  не  завоняет»,  —
решили  они.
 Тогда  я  и  опубликовал  свое  первое  интервью  о  «перенесении
частных  признаков  в  наследство»  со  снимками  куцых  родителей
315

и  куцего  потомства.  А  кстати,  и  портрет  свой.  Ну-ка,  пусть  бы
попробовали  выступить  против  меня  эти  метафизики-идеалисты.
 Ведь,  Федя  дорогой,  ведь  руки  греют,  пока  дом  горит.  В  чем
тут  секрет?  Пока  советская  наука  —  очень  молодые  всходы.
А  всходы  не  полют  из-за  боязни  потревожить  молодые  корешки,
выдергивая  «плевелы».  Ведь  пока  подрастут  советские  ученые  и
большевики  начнут  «полоть»,  «очищать  поле  от  плевелов»,  я
уйду  далеко  —  не  догонишь.
 Ведь  в  своей  безумной  радости  бытия  большевики  готовы
каждую  былинку  научную  лобызать.  Ведь,  как  ты  знаешь,  про¬
шлый  год  в  крупнейших  советских  газетах  было  опубликовано,
что  некто  «инженер»  Федоров  14  ноября  полетит  на  Луну  на
изобретенном  им  аппарате.  А  чем  я  виноват,  что  из-за  своего
бескультурья  большевики  не  могут  плевелы  отличить  от  пшени¬
цы?  Мне  наплевать  на  их  «исторически  гнетом  самодержавия
обусловленное  бескультурье».  Пока  подрастут  советские  уче¬
ные  —  уйду  далеко.  Я  никому  не  давал  право  отрывать  у  меня
на  «революционные  издержки»  куски  с  моего  вкусного  и  пита¬
тельного  стола.
 Я  хочу  жить  хорошо  и  чхать  мне  на  то,  что  рабочие  во
всем  посадили  себя  на  «жесткую  норму  питания».  Я  узрел  их
безумье  и  не  хочу  ему  служить.
 Какое  мне  дело  до  того,  что  проведут  они  пятилетку  или
не  проведут?  Если  не  проведут,  я  голодать  все  равно  не  буду.
Своих  ученых  советская  власть  кормит  не  худо  за  счет  отчис¬
лений  от  своего  пайка.  Ну  и  пусть  какой-нибудь  энтузиаст
Сидорин  еще  хоть  на  дециметр  стянет  поясок  у  своего  Колечки
или  у  своей  дочурочки  и  обойдется  без  мяса,  без  масла,  уступив
его  мне.  А  если  большевики  проведут  пятилетку  —  па-а-жа-луй-
ста.  Я  вместе  с  ними  «гордо  вступлю»  в  социализм.  Па-ажа-
пажа...
 В  своей  работе,  Федя,  у  меня  немало  искусства.  Не  шути
делом.  От  множества  куцых  родителей  у  меня  все  потомства
родятся  с  хвостиками,  но  я  подкладываю  в  гнезда  желатиновые
капсульки,  под  животиками  мышей,  с  отмораживающими  сред¬
ствами.  От  теплоты  желатин  тает,  в  жидкости,  естественно,  мы¬
шатки  мажутся  больше  всего  конечностями,  а  уж  через  пару
дней  в  каждом  потомстве  у  некоторых  начинают  «отмирать»  хво¬
сты.  Выбраковываем.  Хоть  день  и  ночь  следи  за  мной.  Это  я
уже  практикую  и  довожу  этот  прием  до  совершенства.  А  когда
дойду  до  совершенства,  тогда  я  назначу  аспирантов  на  непре¬
рывное  дежурство  следить  за  процессом  «отмирания  хвостов»
и  измерять  их  миллиметрами.
 Милый  Федя,  ну  чем  я  рискую?  Пока  большевики  предостав¬
ляют  науке  «широкое  поле»,  а  когда  «всходы  окрепнут»  и  за  ме¬
ня  в  конце  концов  примутся,  я  воскликну:  «Как  вы,  большевики,
наступаете  на  горло  науке?  Разве  я  не  имею  права  делать  науч¬
ные  опыты?  Ну,  пусть  я  ошибался,  пока  не  удалось,  но  потом,
потом  удастся».  Да  полегонечку  за  границу  об  этом  шукну  —
мол,  вот  образец  травли  большевиками  своих  ученых.
 Федя,  мой  решительный  братский  совет:  я  тебе  рекомендую
попробовать  «изобрести»  что-нибудь.
 Послушай  же  моего  совета  и  действуй  быстро,  напором.
 Возьми  за  руководство  «большевистские  темпы».
 Послушаешь  меня  —  благословишь  жизнь.  Еще  раз  говорю:
брось  свой  отроческий  идеализм.  Помни  —  «все  на  благо  чело¬
316

века».  Знай,  Федя,  что  «чистота  души»  и  так  называемая  по¬
рядочность  сданы  человечеством  в  музей  еще  в  прошлом  сто¬
летии.  И,  наконец,  пиши,  или  и  я  прекращу  переписку  с  тобой.
 Обнимаю  тебя,  родной,  твой  брат  Л.  Клягин».
 Письмо  третье
 «Наиглубочайшеуважаемый  Егорий  Ксенофонович!
 Спешим  вас  поздравить  с  успехом  в  делах  рук  ваших.  От  на¬
шей  супруги  твоей  супруге  тоже  поклон  ниский.
 Наиглубочайшеуважаемый  Егорий  Ксенофонович,  наипаче  бла¬
годарим  вас,  что  ты  выручил  меня  енотами.  Все  шкуры  довез
я  в  наилучшем  виде  и  в  сохранности  упаковал  про  черный  день.
Ждите  от  меня  гостинец  в  отблагодарность  за  твою  заботу,  что
не  забываете  вы  как  своего  друга  и  бывшего  ротного  фершала,
которого  вы  по  моей  товарищеской  службе  в  кличке  «царем»
прозвали.
 А  еще  наинижайше  прошу  вас,  если  у  тебя  на  охотничьем
складу  соберется  партия  соболей,  то  я  по  уведомлению  наиспеш-
но  прикачу  и  тоже  в  убытке  не  оставлю,  как  на  жалованьи  вам
наипаче  не  сладко.
 Наиглубочайшеуважаемый  Егорий  Ксенофонович,  опишу  я
вам  свои  новости.
 По  приезде  от  вас  застал  я  у  себя  в  селе  уполномоченного
по  сплошным  колхозам  и  хлебозаготовкам,  коммуниста  Оглоб¬
лина  из  села  Олечье.
 Понюхал,  пошукал  —  слышу,  «нажимают»  на  нашего  брата
трудовика  крестьянина.
 Не  крестясь,  не  молясь,  я  вечерком  заваливаюсь  к  уполно¬
моченному.
 —  Здрасте-пожалста  —  такой-то  и  такой-то.
 —  Знаем,  —  говорит,  —  слышал  про  вас.
 Парень  молоденький  вовсе.  Но  отменно  наиопаснейше  нынче
молоденькие.  Ну  в  разговорец  с  ним.  Вижу,  парень  не  дурак.
 Хорек  парень.  Ну  да  и  мне  не  привыкать  объезжать  ихнего
брата.  Не  в  первый  год  болячка  присучилась.
 Я  ему  напрямик  —  бах  —  улыбочкой.
 —  Нажимать,  —  говорю,  —  прибыли  на  трудовое  крестьян¬
ство?
 —  На  трудовое  —  не  ахти,  на  кулаков,  —  говорит,  —  да.
 —  На  кулаков,  —  говорю,  —  непременнейше  надо,  некото¬
рые  без  пользу  для  совецкого  сплошного  социализма  безактив-
ничают.  Ну,  а  как,  —  говорю,  —  вы  как  наисоображающий
человек  ответите:  что  кобылу,  которая  наиохотнейше  сама  ве¬
зет  воз,  следует  кнутом  стегать?
 И  что  же  вы  думаете,  Егорий  Ксенофонович?  Догадался.
Наимгновеннейше  догадался.
 —  Умный,  —  ответствует,  —  хозяин  такую  кобылу  не  бьет.
 —  Ну  а  бьют  дураки?  —  спрашиваю.
 —  Дураки  бьют.
 Тогда  я  прямым  ходом  ему.
 —  На  сколько,  —  говорю,  —  вы  мне  посоветуете  хлебоза¬
готовки  отвести?
 —  Две  тысячи,  —  говорит.
 •—  Пудов  две  тысячи?  —  спрашиваю.
 317

—  Нет,  —  говорит,  —  вешать  на  килограммы  будем  твои
пуды,  на  тонны.
 —  Многовато,  —  заявляю,  —  выдающе  много.  Ведь  заметь¬
те,  что  весь  хлебец  этот  скупать  надо.  Своего  —  пудов  сто.
 —  Много,  можно  надбавить  еще,  —  с  усмешечкой  прибавля¬
ет  тихонечко.
 —  Ну  а  если  кто  упрется  да  не  вывезет?
 Опять  уполномоченный  в  усмешечку:
 —  Так  что  ж  с  такими  несознательными  поделаешь.  Не  ве¬
зет  кобыла  —  погоняют  ее.  Не  вывезет  сам,  так  мы  сами-то
как-нибудь  управимся.  Мужик  ты,  —  прибавляет  он,  —  не  глу¬
пый,  смекай  сам.  Смекнул?
 На  хоря,  на  хоря  наскочил.  Жаден.  На  вот,  накормишь  та¬
кого.  Поладили  на  двух  тысячах.
 Наиглубочайшеуважаемый  Егорий  Ксенофонович,  как  уж  вам
известно  и  как  тебе  я  советовал,  в  наши  дни  никакого  имуще¬
ства  не  держи  у  себя  дома.  Наипаче  не  прячь  и  не  зарывай.  Ко¬
миссары  в  этом  деле  так  набили  себе  руку,  что  от  них  уж  не
прихоронишь.  На  погостах  в  могилы  зарывали  хлеб,  и  тот  наиско-
рейше  разнюхивали.  Поэтому  все,  да  и  хлебец  и  тот  весь  держу
на  стороне,  даже  не  в  своем  селе.  Снимаю  я  у  бедняка,  какого
почесней,  амбар,  а  нет,  так  построю  ему  —  вот,  мол,  годик  по-
тежит  зерно  у  тебя,  а  там  ты  себе  на  избу  амбар  переделаешь.
Самое  наивернейшее  дело.  Наипаче  бедняку  при  любой  предан¬
ности  совецкой  власти,  одначе  детишек  греть  где  ни  на  есть  при¬
ходится.  А  тут  тебе  изба  новая,  и  на  выделку  посулено.  А  еще
наиотменнейшее  желание  есть  у  бедняка  —  побыть  рядом  с  бо¬
гатством.  Хоть,  мол,  чужим  хлебом,  а  все-таки  полон  амбар.
Пройдешь  мимо,  и  помечтается  бедняку,  наисладчайше  помеч-
тается  —  «мой  этот  амбар,  до  потолка  с  моим  зерном».
 Да  и  веселей  жить  ему  рядом  с  таким  закромом:  «хоть,  мол,
и  чужой,  а  с  голоду  все  не  сдохну».  И  на  деле  так  оно  и  есть.
 Придет  иной  —  в  ножки  мне  брякнется  рыбкой,  а  ты  и
отсыпешь  пудик  ему.
 Отвез  я  уполномоченному  на  ссыпной  пункт  тысячу  восемь¬
сот  пудиков.  Да  все  из  другого  села,  в  своем  ни  одного  амбара
не  тронул.  Наиопаснейше  в  своем,  подследить  хорек  этот  мог.
Отвез  и  думаю:  «Задержу-кось  я  на  пробу  двести  пудов,  как
на  это  реагировать  будет  хорек?»
 Просрочил  денек.  Гляжу,  вызывает  меня  уж  сам.
 —  Вывез  все?  —  спрашивает.
 —  Две  сотни  не  довез,  —  отвечаю.  —  Наизатруднительней-
шее  положение  в  деньгах,  да  и  купить  негде.  Не  отказываюсь,
говорю,  наипаче  из-за  такой  мелочи.  Но  повремените  денек.
Третью  ночь  не  сплю,  из  конца  в  конец  катаюсь,  взаймы  со¬
бираю.
 А  он,  хорек  вонючий,  опять  тихонечко  с  усмешкой:
 —  Ну  и  что  ж  делать.  Сочувствую.  Денек  обожду,  да  уж
с  мелочью,  правда,  не  стоит  возиться.  Вези  уж,  кстати,  еще
восемьсот.  Ровно  тысяча  будет.  Да  не  опоздай,  а  то  опять  из-за
мелочи  возиться  не  стоит  будет.
 Глянул  я  на  его  усмешечку  —  ни  спорить,  ни  ладиться  не
стал.  Наипоспешнейше  домой  укатил.  Ну,  думаю,  и  хорек.  Ну  и
хорек.  Наиотменнейший  гнус.
 Чувствую  —  доказывает  на  меня  кто-то.  Перебрал  всех  по
пальцам  —  кто  бы  это  мог  наиподлейше  доказать  на  меня.
 318

Наиобстоятельнейше  обмыслил  —  вроде  и  догадался.  Не  иначе,
думаю,  сосед  мой,  Демитрий  Гусенков,  который  мне  товар  возит
в  лавочку  со  станции.  А  с  тем  Демитрием  наилюбопытнейшее
у  меня  осложнение  произошло.  Зимой  на  него  две  беды  наизлей¬
ших  упало.  Перед  самой  масляной  двое  детишек  сгорело.  И  еще
как,  объясню  тебе  наиглубочайшеуважаемый  Егорий  Ксенофоно-
вич,  наипаче  странно  сгорели.
 Выстроил  он  себе  за  лето  хибарку-полуземлянку.  Только  все,
почитай,  своими  руками  сбил.  По  нужде  и  это  дворец.  Переко¬
сил,  понятно,  все.  Наиотменно  дверь  перекосил:  так  ее  пере¬
коробило,  что  в  мороз  только  пинком  закрывать  можно.  Зато
уж  открыть  того  трудней.  Пятку  обобьешь,  прежде  чем  откро¬
ешь.  А  тут  потеплело.  Наизвестнейше,  что  набухла  дверь.  Сам-
тс  Демитрий  в  этот  день  у  меня  возились  с  женой  своей,  кар¬
тофель  в  подполе  перебирали,  посулил-то  я  им  весь  поврежден¬
ный  отдать.  А  дома  сынишка  семилетний  да  девчурка  пяти  лет.
 Вот  ведь,  наиглубочайшеуважаемый  Егорий  Ксенофонович,
где  она  бесхозяйственная  нерачительность  этих  захребетников
сказывается  —  печь  затопили,  а  сами  из  дому  вон.  Хоть  и  ря¬
дом  на  соседнем  деле,  а  все  же  наибезумно  оставлять  домосе¬
дами  детей.  А  все  жадность  —  побольше  двоем  картофелю  чу¬
жого  набрать.  И  ведь  на  что  польстились?  На  попорченный  кар¬
тофель,  наиглубочайше  польстились.
 У  девочки  и  вспыхни  сарпинковое  платьишко.  Мальчонок,  ее
братишка  —  Ленька,  бросился  было  к  двери,  бился-бился,  не
открыть.  Кричит,  а  с  улицы,  понятно,  ни  звука  не  слышно.  Наи¬
глубочайше  засугробило  за  зиму  всю  Демитриеву  палату.  А  на
девчонке  уж  нижняя  рубашонка  занялася,  волосенки.  Мальчо¬
нок  к  ней.  Принялся  было  расстегивать  ее,  ан  у  самого  руба¬
шонка  вспыхнула,
 Так  и  облупились  все.  Особенно  девчонка.  Двое  суток  не  про¬
маялась.  Мальчонок,  однако,  с  неделю  стонал  —  ну  господь
наимилосерднейше  сжалился,  прибрал.
 Не  успел  Демитрий  от  этого  оправиться  —  опять  беда.  В  са¬
мую  наирасторопицу  весеннюю  он  мне  за  товаром  поехал  на
станцию.  Туда-то  еще  спозаранок  по  морозцу  докатил,  а  отту¬
да  —  дорогу  за  день  перегрело,  лоска  набухли  водой.  Крутил
Демитрий,  крутил  около  Семгиной  лощины,  в  поле  свернул,  по¬
читай  к  Горохову  лесу,  где  мы  с  вами,  наиглубочайшеува¬
жаемый  Егорий  Ксенофонович,  летось  пенниками  угощались.
 И  не  сообразил  того  наитупеище,  стервец,  что  сверху  лишь
в  лощине  снег,  а  под  снегом  уж  поток.  Ведь  на  наипаче  глу¬
бокое  место,  обрывистое  принес  нечистый.
 Тронул  было,  лошадь-то  сразу  и  ухнула.  А  из-под  снега
вода  фонтаном  закрутила.  Наибездоннейше  глубоко  в  этом  ме¬
сте.  Того  не  сообразил,  стервец,  что  люди  умней  его,  на  самом
мелком  месте  дорогу  проложили.  Каждый  спокон  веков  лоша¬
дей  имел,  а  он  впервой  обзавелся  какой-то  клячонкой  мухортой
и  уж  «наипаче  свою  дорогу  проложу».
 Вот  и  проложил.  Захлебалась  его  кобыленка  с  моим  товаром,
и  он  гужи  отрезал,  полагая,  что  распряженная  кобылица  выбе¬
рется.  Наиотменнейшее  благодарение  господу,  что  сани  не  про¬
валились.  И  опять  наисправедливейше  скажу,  жадность  —  не
черт  его  нес.  Сам  ехал,  а  все  потому,  чтоб  семь  целковых  —
вдвое  больше  обычного  загрести.  Небось  по  селу,  кроме  его,  ду¬
раков  не  нашлось  в  такую  расторопицу  выехать.
 319

И  вот  этот  же  Демитрий  Гусенков  от  своей  же  глупости  наи-
подлейше  на  меня  же  с  претензиями  в  сельсовет  —  лошадь  ему
купи.
 Ведь  наисугубейшее  обратите  внимание,  глубокоуважаемый
Егорий  Ксенофонович,  до  чего  обнаглели  эти  захребетники  —
Демитрий  при  большевиках  —  лошадь  купи  ему.
 И  не  то  чтоб  по  чести.  Приди  он  ко  мне,  припади  рыбкой,
помогу.  Перед  наистинным  богом  —  помогу.  Так  нет  же.  Наи-
наглейше  в  совет  с  жалобой.
 Хорошо,  что  в  совете  у  меня  все  свои  были.  Цыкнули  там
на  него,  наисправедливейше  цыкнули:  «Ты  же,  —  говорят,  —
товару  у  него  подмочил  на  верных  две  сотни  и  ты  же  с  жа¬
лобой».
 Оттяпнули  его  в  тот  раз,  но  по  моему  рассудку  не  иначе,  как
он  теперь  доносит  на  меня  полномоченному  хорьку.
 Учел  я  и  этот  шанц.  Что,  думаю,  может  знать  Демитрий,
кроме  пустяков.  Однако  бережно  —  не  денежно.
 Наисправедливейше  обдуманы  пословицы  старыми  людьми,
наиглубочайшеуважаемый  Егорий  Ксенофонович.  На  другой  день
всю  до  зернышка  тысячу  вывез  я  на  ссыпной  пункт,  хорьку.
 А  тут  в  Олечье  базар  назавтра  как  раз.  Вали,  думаю,  хорек.
Наираненько  еще  дураков  подсчитывать.  Я  ж,  думаю,  твое  наи¬
сугубейшее  ко  мне  вниманье  отведу  в  сторонку.
 И  вот  выкинул  я,  наиглубочайшеуважаемый  Егорий  Ксенофо¬
нович,  номерок  ему  отменный,  хорьку.
 Выезжаю  я  на  базар,  распрягаю,  поднимаю  кверху  оглобли,
а  на  оглобли  красный  плакат:  «Добровольно  вывез  две  тысячи
восемьсот  пудов  хлеба  и  вызываю  на  социалистическое  сорев¬
нование  нижеследующих  зажиточных  граждан».
 И  перечислил  лиц  с  десяток.  Да  напоследок  еще  примазал:
«Позор  укрывателям».  А  наиотменно  конкурента  моего  олечен-
ского  мельника  Лысанушку  наижаднейшего.  Искарьет,  дьявол
Лысанушка.  Одиннадцать  коров,  а  семью  свою  снятым  молоком
кормит,  и  на  всех  двое  валенок.
 Так  я  предвидел,  что  намек  мой  поймет  полномоченный  хо¬
рек,  вызовет  меня  и  опросит  об  имуществе  перечисленных  мною
лиц.
 Вечером  вызывает  хорек.  На  бумаге  у  него  все  мои  лица
переписаны.
 —  Как,  —  спрашивает,  —  они  по  имуществу?
 —  Как,  —  говорю,  —  сами  видите  как.  Не  везут  кобылки  —
погонять  надо.  А  наиотменнейше  Лысанушка.
 Наутро  Лысанушка  ко  мне.
 —  Три,  —  докладывает,  —  тысячи  наложили.
 А  я  ему  на  ушко:
 —  Побожишься,  что  смолчишь,  —  штуку  шукну  тебе.
 —  Побожусь...  через  детей  поклянусь.
 —  Не  вези,  —  шепчу.  —  Аль  не  сообразил  с  башкой,  что
полномоченный  меня  нарочно  выставил,  чтоб  вас  подзадорить.
Да  смотри  у  меня,  чтоб  ни-ни...
 Лысанушка  мой  и  уперся.  Его  и  добром,  его  и  страхом.
 —  Не  повезу,  да  и  только.
 А  кроме  того,  и  секрета  не  удержал.  Потому-де  робко  одно¬
му-то  отказаться,  а  уж  со  всеми-то  веселей.  И  другие  перечис¬
ленные  в  моем  плакате  лица  уперлись.  Хорек,  однако,  наимгно-
320

веннейше  выездную  сессию  призвал.  И  все  мои  нижеперечислен¬
ные,  как  орешки,  защелкали  у  него  на  зубах.
 И  мне  вроде  отменнейше  легче  без  Лысанушкиной  мельницы.
 Опять,  думаю,  слава  наимилосерднейшему,  сквитал  в  своем
хозяйстве.
 Так  не  тут-то  было,  наиглубочайшеуважаемый  Егорий  Ксе-
нофонович.  Затеял  на  днях  этот  хорь  Оглоблин  «коммунию  ар¬
тельную».  Пол  сел  а  наибезумейше  записалось.  Я  уж  наидушев-
нейше  предупреждал  их.
 —  Пожалейте,  —  говорю,  —  рассийское  отечество,  если  уж
на  себя  рукой  махнули.  Ведь  вы  одними  веревками  да  мылом,
как  вешать  вас  наиближайше  будут,  в  разор  отечество  вгоните.
 Так  видите  ли,  наиглубочайшеуважаемый  Егорий  Ксенофо-
нович,  неймется  им.  Каждодневно  вступают  в.  «сплошную  ком¬
мунию».
 —  Все  равно,  —  говорят,  —  еще  раз  надуемся  до  горы,  а
там,  глядишь,  и  пятилетка  подможет.
 А  того  каждый  наиглупейше  не  смыслит,  что  через  пятилет¬
ку  через  эту  нам,  трудовикам,  хана  смертная.
 А  наипаче  трудовому  человеку  плечи  развернуть  не  дает
через  них  хорек  Оглоблин.
 Уж  наивернейше  не  кто  иной,  как  Демитрий  Гусенков,  шук-
нул  Оглоблину,  что  у  меня  в  работницах  живет  чужая,  не  моя
баба,  и  не  родная.  Доказал-таки.
 Опять  на  меня  насел.  Наипаче  эксплоатацию  приписали  мне
этой  немтырки.  И  меня  под  сессию  подвалил  сукин  сын  хорек.
 Ведь  вы,  наиглубочайшеуважаемый  Егорий  Ксенофонович,  ах¬
нете.  Ведь  на  меня  за  эту  немтырку  сорок  тысяч  рублей  при¬
судили.  Чуть  было  в  тюрьму  не  запрятали.  Да  спасибо  из  Олечье
приехал  московский  уполномоченный  Максимов  —  поддержал,
спасибо  наинижайшее  ему  от  меня.
 Эх,  и  взыграло  тут  мое  сердце.
 Ну,  думаю,  размажу  я  вам  номерок.  Наизанятнейше  раз¬
мажу.
 Проходит  срок  платежа.  Слышу,  Оглоблин  меня  уж  со  все¬
ми  потрохами  в  колхозе  распределил.  Уж  смету  доходную  на
мое  имущество  составили.
 И  вот  позавчера  вваливаются  они  ко  мне  с  судебным  испол¬
нителем  и  со  свитой  целой  колхозной  гольтепы.  Вижу,  прода¬
вать  меня  с  молотка  пришли.
 Я,  поджидаючи  их,  наиаппетитнейше  чаю  пью  с  супругой.
На  столе,  как  у  князя,  серебро,  хрусталевые,  наичистейшие  ва¬
зы  с  вареньем,  со  сливками,  с  маслами.  Кофейник  первосорт-
нейший  на  спиртовочке  поет.  Яблоки,  печеньица,  сласти  наи¬
возможнейшие.
 Вошли.
 Слюной,  думаю,  изведу  вас.  Это  вам  не  просяной  кулеш,  ко¬
торым  вы  себе  кишечки  закупориваете  наикрепчайше,  до  кро¬
вяных  течений  из  заднего  прохода.  Я  вам  покажу,  какая  на
самом  деле  наикрасивейшая  бывает  жизнь  в  единоличном  хо¬
зяйстве.  Вы  и  спать  и  видеть  будете,  где  рай-то  наивернейший.
Вам  кулеш-то  ваш  просяной  теперь  всю  глотку,  как  рашпилем,
издерет.
 Уж  наперед  я  наиотличнейше  предвидел,  что  от  одного  взгля¬
да  на  мое  блаженство  у  них  теперь  руки  отвалятся  от  своего
«сплошного  кулеша».
 21  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2 	321

А  я  нарочно  им  еще  уголек  под  голую  задницу.
 —  Пашенька,  —  говорю  жене,  —  Пашенька,  пирожки  у  тебя
сегодня  не  особенно  вкусны,  начинка  груба.  Начинку  в  пирож¬
ки  надо  наинежнейшую,  Пашенька.  Накось  их  отложи.  Собакам
все  равно  хлеб  приходится  резать.  —  Да  и  отдал  тарелку  с  пи¬
рожками  жене.  А  она  у  меня  —  золото.  Догадалась  и  сейчас
тарелочку  с  этими  пирожками  мимо  их.  Да  нарочно  медленно
проталкивается  сквозь  гостей-то  непрошеных.  Да  почитай  каж¬
дому  гостю  к  носу  подняла  пирожки.  А  пирожки-то  эти  горячие,
душистые,  наирумянейшие  пирожки.
 Вынесла  Пашенька  пирожки  в  сенцы,  да  и  собак  скликать
начала.  Однако  виду  никто  не  подал.  Окремнели,  дьяволы,  от
злобы  на  меня.
 —  В  чем  дело,  господа  уполномоченные?  —  спрашиваю.
 —  Уплатите  по  исполнительному  листу.
 —  Сколько?
 Сорок  тысяч  рублей  и  три  процента  издержек.
 —  А-а,  —  говорю,  —  знаю,  знаю.  Суд  присудил.  Наиспра-
ведливейше  присудил  суд.  —  И  жену  кличу:  —  Пашенька...
Пашенька...
 Входит  Паша  с  пустой  тарелочкой.
 —  Собак,  Пашенька,  накормила?  —  спрашиваю.
 —  Поели,  —  ответствует  она  мне.
 —  Пашенька,  будь  наилюбезнейша,  подай  там  из  горницы
шкатулочку  резную,  крашеную.  —  Открываю  я  ее  и  оттуда
сорок  пачечек  сотенками.  —  Сосчитайте,  —  говорю,  —  пожа¬
луйста.  Не  ошибся  ли.  Ну  а  если  в  пачках  неверно,  так  уж
не  обессудьте  меня.  На  пачках  бандеролики  из  советского  банка.
 Сосчитали.  Я  им  наибыстрейше  и  процентик  откинул.
 —  Расписочку,  —  говорю,  —  дадите  или  не  соблаговолите?
Может,  по  новым  законам  без  расписок  наиузаконено?
 Дали  и  расписочку.  А  уж  тут  я  их  жалкнул:
 —  Ну,  —  говорю,  —  а  теперь  выметайтесь,  не  сорите  тут
у  меня.  Валите,  валите.  Воздух  мне  не  загрязняйте.  Наиотмен-
нейший  аппетит  мой  не  расстраивайте.
 Так  им  и  отрубил,  наиглубочайшеуважаемый  Егорий  Ксено-
фонович.  Э-э-э,  как  они  загремели  у  меня  по  порожкам,  что  твой
горох  посыпались.
 Испугали  они  меня,  да  не  очень  робки  отрепки,  не  боятся
лоскутов.  Наимудрейшая  пословица.  Пока  они  теперь  снова  под¬
берут  ко  мне  ключи,  я  тем  временем  тридцать  раз  успею  обер¬
нуться.
 Опять  наиразумнейшая  поговорка  есть:  «По  бездорожью  не
ездят».  Запродам  я  весь  свой  оборот,  закуплю,  что  наиценнейше
есть,  поудобнее  да  и  пережду  с  моим  запасцем  годок,  другой,
как  в  гражданскую  войну.
 А  там,  глядишь,  и  путек  кто-нибудь  продернет.  По  газетам
да  по  слухам  Римский  папа  мобилизует  все  государства  на  боль¬
шевиков.  Мы,  трудовое  крестьянство,  ждем  не  дождемся.  Будем
уповать  на  милосерднейшего  господа.
 Но,  между  прочим,  наипаче  хорю  Оглоблину  я  прическу  сде¬
лаю.  Вторично  заявляю:  наираненько  еще  дураков  подсчиты¬
вать.
 Наиглубочайшеуважаемый  Егорий  Ксенофонович,  как  можно
скорее  подберите  мне  партию  собольков  и  наибыстрейше  теле¬
322

графируй  мне.  Я  приеду  немедленнейше  и  привезу  тебе  наиот-
меннейший  подарок.
 Нижайше  кланяемся  вам,  наиглубочайшеуважаемый  Егорий
Ксенофонович,  и  желаем  вместе  с  супругой  тебе  успеха  в  делах
рук  ваших.
 Наипокорнейший  слуга  ваш  Алексей  Васильевич  Волжин
с  супругой  Парасковьей  Степановной».
 Ночью  сегодня  исчез  китаец.  За  ним  поручено  было  следить
Артемию.  Я  подзываю  Артемия  и  спрашиваю:
 —  Где  он?
 Артемий  покорно  отвечает:
 —  Я  прямо  скажу,  казни  с  любого  боку  меня.
 С  полночи  хватившись  китайца,  он  неподвижно  просидел  на
земле.  Лицо  у  него  совершенно  серое,  с  каким-то  мучнистым
налетом.  Взгляд  устойчивый,  неподвижный.  Кажется,  что  зрачки
его  глаз  подернулись  тончайшей  стеклянной  оболочкой,  они  уже
потусторонние:  Артемий  хорошо  знает,  что  ожидает  его.  Он  при¬
готовил  себя  к  смерти.
 —  Где  он?  —  спрашиваю  я  снова.
 Артемий  поднимает  голову,  несколько  мгновений  смотрит
вдаль,  потом  веки  его  медленно  смыкаются.  Он  молчит.
 Подходит  Андрей-Фиалка.  Видимо,  он  по  моему  какому-то
незаметному  для  меня  самого  движению  или  жесту  угадывает
мое  решение.
 Артемий,  почувствовав  Андрея-Фиалку  рядом  с  собой,  едва
заметно  вздрагивает  и  еще  крепче  жмурит  глаза.  Он  похож  на
мужика,  заживо  распятого  на  кресте.
 Люди  тесно  окружили  нас  и  ждут  конца.  Они  затаили  ды¬
хание.  Я  чувствую,  что  Артемий  для  них  сейчас  —  кто-то  чу¬
жой,  далекий,  но  вместе  с  тем  каждый  из  людей  испытывает
долю  его  томления  и  находит  в  нем  частицу  своего.
 В  его  муке  —  страдания  их  всех,  их  приговор.
 Сейчас  нельзя  трогать  Артемия.  Укрощенного  зверя  надо  лас¬
кать  тогда,  когда  злоба  его  достигла  предела  и  уж  капля  может
вызвать  в  нем  бешенство.  Но  и  уступить  ему  нельзя  —  в  другой
раз  бешенство  придет  значительно  раньше.
 Я  знаю  желание  моих  людей,  но  никто  из  них  не  знает,  по
каким  причинам  можно  простить  Артемия.  Каждый  из  них  хо¬
чет  простить  Артемию,  но  простить  так,  без  какой-то  неопровер¬
жимой  причины,  никто  из  них  не  согласится.
 Я  говорю:
 —  Артемий  нужен  отряду.
 Люди  дышат  еще  тише,  но  легче  и  ровнее.  Потом  общим
хором  гудят.
 —  Необходим...  Артемий  необходим...  Не  обойтись...
 Ананий  Адская  Машина  поправляет  свою  тирольскую  шля¬
пу.  Он  долго  не  может  найти  ей  какого-то  нужного  и  даже  обя¬
зательного  положения  на  голове:  то  он  ее  сдвигает  набок,  тэ
натягивает  на  глаза  и  наконец  забрасывает  набекрень.
 21*
 323

—  Только  вот  не  минучая  в  нем,  а  так  —  поразит,  —
заключает  он  и  опять  сдергивает  короткое  поле  шляпы  на
лиаза.
 Андрей-Фиалка  тоже  не  охотится  «поговорить».  Этому  не
жаль  Артемия.
 Я  ухожу  от  Артемия.  Люди  разбредаются.  Через  несколько
дней  они  все  будут  ненавидеть  Артемия  за  то,  что  он  живой.
 Исчезновение  китайца  несколько  смутило  меня.  Но  я  опра¬
вился.
 Самый  сильный  враг  —  внутренний,  и  теперь  в  стране  боль¬
шевиков  неисчислимо  много  тех,  кто  готовит  им  удар  в  спину.
И  каждого  из  них,  готовящих  удар  в  спину,  чутко  и  неуклонно
опекает  заграница:  за  нас  даже  вожди  демократические  теле¬
графно  умоляют  Калинина:  «прекратить  казни».
 Вновь  передо  мной  открылась  железная  дверь  в  настоящую
жизнь.  В  рамке  заржавленных  притолок  я  уже  вижу  зелень,
сады,  слышу  приглушенную  музыку  радости.
 Теперь  надо  действовать  быстро,  натиском.  Китаец  может  на¬
вредить.  Я  изменяю  направление.  Ночью  мы  двинемся  в  Олечье.
 У  меня  опять  был  припадок  «бездушья».  Опять  я  на  несколь¬
ко  секунд  проваливался  в  бездну.  Темную,  узкую,  бездонную
щель  первобытной  тоски.
 Вечером  я  вник  в  споры  моих  людей.  Меня  поразило  это
обстоятельство.  Они,  эти  люди,  которым  решительно  на  все  на¬
плевать,  кроме  «права  на  жительство»,  люди,  схватившиеся  с
жизнью  только  в  единоборстве,  не  признающие  ничего  и  ничьего
другого,  кроме  своего,  —  и  вдруг  заспорили  о  политике.
 Ананий  Адская  Машина  сумрачно  пересчитывал,  кого  он
будет  вешать,  вернувшись  к  себе  в  Тамбовку.  На  несколько  се¬
кунд  громкий  спор  умолк.  Монашек  с  кавказским  поясом  гнусит:
 —  Эх,  братцы,  и  добра  тогда  можно  пособрать  будет  у  ко¬
торых  повешают...  Мильены.
 И  опять  затихло.  Тогда  Артемий,  молчавший  до  сих  пор,
вдруг  каркнул  глухо,  как-то  особенно  выделяюще:
 —  Я  прямо  скажу:  выждут  и  жамкнут  врраз.  —  И  он  ука¬
зал  рукой  в  сторону,  в  которой,  по  его  мнению,  «выждут  в
жамкнут».
 Почувствовалось,  что  он  отрубил  спор.  Люди  онемели  и  вновь
разобщились  для  своих  дум  и  желаний.
 Давили  холодные  сумерки.  Какая-то  тонкая  и  пронзительная
свистушка  ныла  в  вершинах  сосен.  Мне  показалось,  что  сосны
туго  нагнулись  над  нами  и  образовали  черную,  непроницаемую
крышку  сырого,  чудовищного  гроба.
 Подкатило  к  сердцу.  Начался  припадок.  С  поразительной  яр¬
костью  мне  примерещилось  лицо  китайца,  подошедшего  тогда,
в  первый  припадок,  ко  мне,  чтоб  сказать:  «Капитана,  твоя  ши-
быка  скушна».
 Не  знаю,  сколько  времени  длилось  это  состояние  бычьей  тоо
824

ки.  Мне  кажется,  несколько  секунд,  а  может  быть,  долго,  много,
потому  что,  когда  я  опомнился,  гимназист-поэт  уже  читал  лю¬
дям  какие-то  стихи.
 Несколько  минут  я  слушаю  его  и  убеждаюсь,  что  я  вновь
воспринимаю  смысл  слов  постороннего  человека.  Я  пробую  даль¬
ше  свою  чувствительность.  Я  шепчу  слова,  ранящие  меня  в  самое
сердце:
 С  плачем  деревья  качаются  голые...
 Но  они  не  доходят,  не  волнуют,  не  ранят.
 Свинцовое  давление  в  голове.  Кажется,  что  она  онемела,  вме¬
сто  мозга  жидкая  и  клейкая  болтушка,  и  кожа,  и  волосы,  и  че¬
реп  —  все  это  что-то  чуждое,  постороннее.  И  буДто  фуражка
надета  прямо  на  шею.  Она  давит  тяжко,  душит.
 Я  отчаянно  кричу:
 —  По  ко-о-ооням!..
 И  вновь  шепчу  самому  себе:
 С  плачем  деревья  качаются  голые...
 Пронзительная  свистушка  в  соснах  смолкает,  но  тут  же  тя¬
нет  вновь,  но  уже  понизу,  но  уж  басисто  и  свирепо...
 Мы  выехали  из  тайги.  В  степи  светлее,  а  главное  —  не
давит  сырая  тяжесть  густых  и  черных  сосен  над  головой.
 Глухая  и  частая  дробь  копыт  успокаивает  меня.
 Мне  хочется  стать  черным  вороном  и  в  сумерки  облететь
всю  России  широким  кругом,  потом  взвиться  в  бледное  оловян¬
ное  небо  и  пророчески  каркнуть  над  Кремлем.
 Но  я  не  черный  ворон,  а  Черный  Жук.
 Я  должен  подкопаться  под  землей.
 Действительность  всегда  противоположна  воображению.
 Пусть  будет  так.
 Настанет  день,  когда  ворон  упадет  на  труп  моего  врага  и
до  донышка  выпьет  его  глаза.
 Сегодня  я  ночую  в  поселке  у  коммуниста  Оглоблина.  Брёв-
нистый  и  неповоротливый  человек,  этот  малый,  несмотря  на  свою
сухость,  —  тонкая  бестия.  Он  учился  в  партийной  школе.
 Я  ему  говорю:
 —  Начальник  особого  отряда  Багровский.
 —  Вы  партийный?  —  спрашивает  он.
 Я  делаю  изумленное  лицо  и  намекающе  повторяю:
 —  Я  —  начальник  особого  отряда.
 Я  ударяю  на  слове  «особого»  —  начальник  «особого»  уж
наверное  партийный.
 Оглоблин  сразу  переходит  на  «ты».  Я  тоже.  Он  интересуется
и  застает  меня  врасплох.
 —  Случайно  к  нам  или  по  делам?
 325

Я  едва  даю  ему  окончить  и  тоже  спрашиваю  о  Павлике.
 —  Ты  о  Медведеве,  что  работает  в  Олечье,  уведомлял?
 —  Да.  Мне,  товарищ  Багровский,  не  нравится  его  линия.
 —  По-твоему,  чрезмерно  «нажимает»?
 —  Я  и  сам  жму.  Но  как  и  на  кого.  А  ведь  он,  выходит,
измеряет  имущественное  положение  мужиков  на  сантиметры:
девять  сантиметров  —  середняк,  а  десять  уж  кулак.
 —  По-твоему,  как  же?  —  спрашиваю  я.
 Оглоблин  решает,  что  я  прислан  испытать  его  «кредо».
Он  оживляется  и  излагает  свой  взгляд.
 Оглоблин  до  полночи  развивал  мне  свою  теорию.
 С  задачи  «перерождения  крестьянства»  он  перешел  на  задачу
«перерождения  мира».  Я  попытался  узнать  его  мнение  о  «воен¬
ной  опасности».
 Подумав,  он  отрубил:
 —  Несомненная.  Ты  разве  не  видишь,  что  на  нас  натрав¬
ливают  всякую  сволочь,  чтоб  найти  повод  к  войне.  Ведь  ты
подумай,  товарищ  Багровский,  когда  мы  у  себя  иной  раз  тяпнем
голову  какому-нибудь  контрреволюционеру,  вся  сволочевая  «куль¬
турная  Европа»  вопит,  топает  ногами,  свистит,  грозит  нам.  За  вся¬
кую  сволочь  грозит.  А  сама  она,  «культурная  Европа»,  наши
полпредства  грабит.  А  сама  эта  «культурная  Европа»  наших
послов  убивает  да  благочестиво  сваливает  на  «частное  лицо».
Да,  впрочем,  это  что.  Это  еще  все  же  крупное  дело.
А  вот  ведь  «культурная  Европа»  докатилась  теперь  до  ре¬
месла  фальшивомонетчиков  и  подделывает  червонцы,  докумен¬
ты  и  прочее.
 Он  на  минуту  умолк,  внимательно  оглядел  меня  в  моем
красноармейском  одеянии  и  уж  спокойно  заключил:
 —  Война  будет.  Всю  их  подлость  мы  будем  терпеть  твердо.
Н...  но  —  тяпнем.  Ох  и  тяпнем...  Не  то  руки  —  голова  к  чер¬
товой  матери  отскочит...
 В  одиннадцать  у  меня  свидание  с  Павликом.  В  запасе  —  час.
Я  хочу  посмотреть  Царя  —  Волжина.  У  меня  есть  кое-какие
виды  на  него.
 Мы  кончаем  ужинать.  Оглоблин  ест  мои  консервы,  мое  сало,
мое  консервированное  молоко.  Хвалит:
 —  Вам  сытнее.  У  нас  подчас  живот  режет  от  проса.  Ну,  да
годок-другой,  а  там  откормимся.
 Он  ложится  отдохнуть:  помещается  он  на  квартире  у  сто¬
ляра  и  спит  на  верстаке.
 —  Ну,  мол,  и  нажрался  я  сегодня,  Пелагея  Федоровна,  —
кричит  он  хозяйке,  —  ты  приготовь  бечевку,  а  то  как  пупок
расстегнется...
 Прибегает  какой-то  обтрепанный  мальчишка  лет  десяти  и
орет  из  двери.  Орет  по-взрослому:
 —  Оглоблин,  ждут.  Чего  околачиваешься?
 —  Брысь.  Ах  ты,  кацап,  —  с  притворной  угрозой  рычит  на
него  Оглоблин.  Потом  одевается  и  уходит,  бросив  напоследок:
 —  Теперь,  товарищ  Багровский,  тебе  понятно,  почему  я  с
326

Медведевым  в  контрах?  Его  политика  похожа  на  политику  пар¬
тии  так  же,  как  и  чемберленовская.
 Мысленно  я  восклицаю:
 «Мне-то  понятно.  Поймешь  ли  ты?»
 Должное  —  должному:  Оглоблин  сильный  и  умный  парень.
Меня  поражает  огненность  их  энергии.  Раньше  когда-то  я  ду¬
мал  —  большевики  будут  гореть  огнем  революции  год-два.  По¬
том  затухнут.  Жизнь  сама  собой  станет  на  прежнюю  тропку.
Что-то  нечеловеческое  —  «гореть»  двенадцать  лет  во  имя  того,
чего  еще  не  было  и  нет,  во  имя  какого-то  далекого,  призрачного
«рая  на  земле».
 Как  бы  то  ни  было  —  я  оцениваю  моего  врага  «ценою  пол¬
ной».  Кто  хочет  победить,  тот  должен  оценить  противника  по
достоинству,  его  отрицательные  и  положительные  стороны.
 Оглоблин  строит  «рай  на  земле».  Уже  давно  я  верю  во  все¬
возможные  коренные  перемены.  Но  что  мне  до  того,  что  потом¬
ство  будет,  смеясь,  лакомиться  румяными  плодами,  взращен¬
ными  землей,  которую  я  удобряю  своей  кровью,  телом  и  ко¬
стями?..
 «Рай  земной».  Оглоблин  исключает  мою  возможность,  мое
право  использовать  в  «бесконечном  течении  веков»  свои  сорок-
шестьдесят  лет  жизни.
 Имеющий  закон  лишить  меня  этого  права,  назови  свое  имя!
 С  моим  мечом  я  встану  против  тебя.
 Встреча  с  Павликом  особенно  ободрила  меня.  У  него  в  руках
целая  сеть  нашей  агентуры.  Он  получил  сведения  о  передвиже¬
нии  советских  войск  и  отослал  их  Воробьеву.
 Каждому  из  агентов  он  дал  задание,  и,  по  его  расчетам,  за
день  до  военного  выступления  весь  Дальневосточный  край  будет
отрезан  от  Москвы  и  телеграфная  и  железнодорожная  связь  бу¬
дет  совершенно  разрушена.  Особая  Дальневосточная  армия  будет
истреблена  в  два-три  дня.
 Павлик  знает,  что  сейчас  спешно  готовится  взрыв  железно¬
дорожных  мостов  через  Обь,  Енисей  и  Амур.
 С  ним  ведет  переписку  некто  Рюрик  из  Москвы.  По  пла¬
нам  этого  Рюрика  ко  дню  выступления  в  России  предполо¬
жено  взорвать  главнейшие  электростанции,  чтобы  остановить
центральную  промышленность  и  в  темноту  холодных,  осенних  но¬
чей  погрузить  города.  Мне  он  поручил  немедленно  продвинуться
к  линии  окружной  железной  дороги.  Послезавтра  я  должен  быть
на  месте.
 В  десять  часов  тридцать  семь  минут  утра  по  расписанию
в  местечке  Каляш  через  бетонный  мост  пройдет  поезд  с  эше¬
лоном  красноармейцев.
 Я  должен  взорвать  мост  и  уничтожить  эшелон.
 Встретились  мы  с  Павликом  на  конце  поселка  —  его  при¬
вел  дядя  Паша  Алаверды.
 Странно  разговаривать  о  таких  вещах  с  человеком,  которого
совсем  не  знаешь  и  теперь  из-за  темноты  не  видишь  даже  его
лица.  Но  голос  его  мне  показался  знакомым.
 327

Часто  я  думаю:  где  я  слышал  этот  голос,  эту  привычку  то
и  дело  произносить  вопросительное  «а?.,  а?..»  Даже  тогда,  когда
я  молчу?  Кажется,  что  Павлику  совсем  неинтересно,  что  гово¬
рит  его  собеседник.
 Я  спрашиваю:
 —  Оглоблина  я  возьму  с  собой?
 —  А?.,  а?..  —  как  бы  не  слушая,  твердит  Павлик.  —  Пря¬
мым  путем  вас  проводит  Волжин.  Спросите  Царя.  Все  знают
в  поселке...  А?.,  а?..
 Я  хочу  заставить  Павлика  ответить  мне  про  Оглоблина.
 —  Оглоблина  мне  взять  с  собой?  —  вновь  повторяю  я.
 —  А?.,  а?..  Скажите  Волжину,  что  вы  от  Александра  Ива¬
новича  Пешкова...  А?.,  а?..
 Я  в  третий  раз  спрашиваю:
 —  Оглоблина  взять  мне?
 —  А?.,  а?..  Вы  не  говорите  так  громко.  Все-таки  могут  услы¬
шать.  А?.,  а?..
 Возвратясь,  я  застал  Оглоблина  дома.  Люди  мои  уж  собра¬
лись  у  «пункта»  и  ждут  меня.  Я  отзываю  Оглоблина  в  сторону,
говорю  ему:
 —  Собирайся,  мы  выступаем  в  Олечье.
 —  Почему  ночью?  —  спрашивает  он.
 —  Сегодня  там  ожидают  восстание  крестьян.
 —  Крестьян?..  Против  кого?  —  изумленно  вскрикивает  он.
 —  Против  Советской  власти.
 —  Крестьян?..  Против  Советской  власти?  Уж  не  Медведев
ли  такую  чушь  тебе  напел?
 Я  отвожу  его  дальше  в  сторону,  почти  к  дверям.  Если  он
будет  сопротивляться,  я  выведу  его  в  сенцы.  А  там  достану
браунинг.
 —  Меня  послали  из  округа  со  специальным  назначением
усмирить  восстание,  —  говорю  я.
 —  Дико...  дико...  товарищ  Багровский!  —  восклицает  он.  —
Кулаки  —  так  им  хребет  перебить.  Но  присылать  отряд?  Да  в
центре  за  это  шкуру  спустят  с  нас  со  всех.  Так  ведь,  поговорить
просто...  разъяснить.  От  темноты  все  это.  Кулаки  подъеферива-
ют...  сволочи,  хребет  перебить.  Ведь  разъяснять  надо,  а  он?..
 И  так  все  время  приговаривая  «сволочи»,  «шкуру  спустить»,
«от  темноты»,  он  быстро  оделся,  и  мы  вышли  к  людям.
 Оглоблина  я  усадил  на  повозку.  Рядом  с  ним  сел  Андрей*
Фиалка.
 Потом  мы  взяли  Царя  —  Волжина.  Он  действительно  по¬
хож  на  покойного  государя.  Такая  же  рыжая  бороденка  и  бес¬
покойная  юркость.
 Любопытен  у  этого  Царя  его  постоянный  жест  вскидывать
руку,  согнутую  в  локте,  перед  тем  как  что-нибудь  произнести.
Точно  бы  он  школьник  и  всякий  раз  поднимает  руку,  чтоб  ему
позволили  высказаться.
 —  Беспрекословнейше  повинуюсь,  —  ответил  он  мне,  когда
я  объявил  ему  об  аресте.
 328

Жена  его  плакала,  но  он  остановил  ее.
 —  Пашенька,  Пашенька,  плакать  нам  нечего,  —  заговорил
он.  —  Наирешительнейше  плакать  запрещаю.  Не  неволься  тут
без  меня.  Не  неволься,  Пашенька.  Что  где  взять,  сама  знаешь.
 Потом  он  обращается  ко  мне:
 —  Товарищ  комиссар,  позвольте  проститься  с  супругой.  Или,
может.  Советская  власть  наипаче  не  разрешает  прощаться  с
супругами?
 —  Прощайтесь,  —  говорю  я.
 —  При  ваших  очах  позволяете  или  можно  удалиться  в  гор¬
ницу  нам  с  супругой  Пашенькой?
 —  Удалитесь  в  горницу,  —  едва  сдерживая  смех,  отвечаю  я.
 Впоследствии  я  раскаялся,  что  позволил  ему  «удалиться  с
супругой  Пашенькой  в  горницу».  Забрав  Волжина,  я  уехал  с  по¬
ловиной  отряда.  Другая  часть  под  начальством  дяди  Паши
Алаверды  осталась  «заработать».  Я  позволил  им  задержать¬
ся  только  на  час.  Но  прошло  уже  полтора  часа,  а  людей
все  не  было.
 Я  взял  Артемия  и  вернулся  в  поселок.  Люди  мои  уж  начисто
размели  все  пожитки  Царя.  В  двух  местах  они  проломили  пол,
но  нигде  не  нашли  что-либо  ценное.  Видимо,  Пашенька  успела
крепко  спрятать.
 Тогда  они  устроили  Пашеньке  «очередь».  Она  умерла.  Застал
ее  лежащей  на  большом  сундуке,  покрытом  ковром  из  разно¬
цветных  тряпочек.
 —  Начальник,  ее  пальцем  никто  не  тронул.  Перед  истинным
богом  никто,  —  отрапортовал  мне  цыган.
 Я  верю,  что  никто  не  бил  Пашеньку  и  что  она  задохлась
от  непрерывной  ласки.
 Меня  разжигает  любопытство.  Я  спрашиваю  цыгана.
 —  Ну  а  ты?
 —  Ни-ни-ни,  начальник.  Перед  истинным  богом  до  своей  тер¬
петь  буду.
 Шинель  на  нем  расстегнута.  Я  нарочно  смотрю  ему  на  пояс,
он  смущен  и  поспешно  задергивает  полы  и  застегивается.
 Я  командую:
 —  По  коням!
 Люди  необычайно  послушны  и  исполнительны.  Многие  остав¬
ляют  то,  что  они  «заработали»  у  Волжина.
 Волжин  ничего  не  знает  о  судьбе  Пашеньки.  Я  ему  сказал  —
кто  мы.  Понятно,  он  не  поверил,  но  провести  нас  к  местечку
Каляш  согласился.
 —  Наипокорнейше  повинуюсь  всякому  приказанию  власть
имущих,  —  ответил  он.  За  ним  следят  дядя  Паша  Алаверды  и
Ананий  Адская  Машина.
 Мы  сворачиваем  вправо  от  олеченской  дороги.  Я  слышу,  как
на  повозке  беспокоится  Оглоблин.
 —  Сиди,  сиди,  тебе  говорят,  мама-дура,  —  осаживает  его
Андрей-Фиалка.  —  Знают,  куда  ехать.
 Но  через  полчаса  Андрей-Фиалка  уж  дружелюбно  философ¬
329

ствует  с  Оглоблиным.  Он  ему  уж  рассказал  свою  теорию  «иско¬
рененья  зла»  при  помощи  сплошных  вишневых  садов.
 Оглоблин  смеется:
 —  А  кто  же  их  сажать  будет,  сады?
 —  Кто...  —  мычит  Андрей-Фиалка.
 —  Я  спрашиваю,  кто?
 —  Люди,  мама-дура,  и  насадят.
 —  А  как  их  заставят?  —  Оглоблин  хохочет.
 —  А  кто  твои  колхозы  сажать  будет?
 —  Голова,  колхозы  сами  мужики  создают,  под  руководством
нашей  партии,  а  пролетариат  машин  даст.  А  вишни?..  А  вишни?..
 Андрей-Фиалка  долго  молчит.  Потом  глухо  и  сердито  спра¬
шивает:
 —  Вишневые  сады,  дура-мама,  не  надо?
 Я  понял  его,  тронул  лошадь  и  незаметно  подъехал  к  по¬
возке.
 —  Вздор...  товарищ  милый,  чепуха,  дикость...  И  кто  только
у  вас  политрук?
 Андрей  хватает  его  сзади  за  шею,  опрокидывает  на  повозке
и  заносит  над  ним  тесак.  Оглоблин  неподвижен.  Его  парализо¬
вало  неожиданностью.
 —  Андрей!  —  кричу  я.
 Андрей-Фиалка  прячет  нож  и  гудит:
 —  Дура-мама,  вишневые  сады  —  чепуха?
 Оглоблин  опомнился  и  вскрикивает:
 —  Товарищ  Багровский,  что  за  шутки,  в  чем  дело?
 Я  говорю  спокойно:
 —  Дело  в  том,  что  мы  вовсе  не  красноармейцы.
 —  Товарищ  Багровский,  я  спрашиваю,  что  за  шутки?
 Я  смеюсь  и  объясняю:
 —  Товарищ  Андрей  был  контужен  в  бою  с  белыми.  Конту¬
зило  его  как  раз  в  то  время,  когда  их  цепь  вбежала  в  цветущий
вишневый  сад.  Это  было  на  Украине,  весной.  С  этого  времени
у  него  постоянные  припадки,  когда  кто-нибудь  не  соглашается
с  ним  насчет  вишневых  садов.
 Оглоблин  успокаивается.
 —  Товарищ  Андрей,  —  ласково  говорит  он,  —  ты  меня  уж
прости.  Простишь?..  Идет?..  Ну  давай  лапу.  Шлепай  крепче...
Идет?..  Э...  ведь  я  не  знал,  брат...
 Я  оставляю  их.
 Впереди  Волжин  объясняет  громко:
 —  Наиближайший  тут  до  Коляша  путь  пролегает.
 Мы  едем  через  какую-то  мочажину.  Впереди  и  справа  и  слева
блестят  небольшие  заводи,  обросшие  кугой.  При  нашем  при¬
ближении  из  заводей  с  громким  шумом  срываются  утки.  Их  чер¬
ные  силуэты  мелькают  и  исчезают  в  небе.  Некоторые  из  них
долго  и  с  тревожным  криком  уносятся  вдаль.  Невольно  вздра¬
гиваешь,  когда  они  взлетают  из  камышей.  Кажется,  что  это  не
утка,  а  кто-то  огромный  и  черный.
 Мы  у  полотна  железной  дороги.  Ждать  нам  еще  около  двух
330

часов.  Мы  расположились  в  разрушенной  и  покинутой  экономии
с  большим  парком,  наполовину  вырубленным.  Парк  прилегает  к
высокой  железнодорожной  насыпи.
 Поток,  через  который  перекинут  бетонный  мост,  вытекает  из
большого  пруда  в  парке.
 Огромные  дуплистые  деревья  окружают  пруд  сплошной  сте¬
ной.  Некоторые  из  них  подгнили  и  рухнули  прямо  в  воду.
 От  этого  пруд  кажется  еще  более  мрачным  и  бездонным.  Из¬
дали  слышится  запах  гнилой  воды.  Листья  свернулись  от  хо¬
лода,  упали  и  чуть  слышно  шипят  на  аллеях.
 Кажется,  что  деревья  парка  обняли  друг  друга  черными  ла¬
пами  и  ждут  последней  стужи.
 Мне  чудится,  что  по  ночам  в  парке  по  заросшим  крапивой
дорожкам  бродит  кто-то  бледный  в  белом.
 Все  это  мистика,  чушь,  но  мне  так  кажется.  В  этом  само¬
обмане  я  нахожу  великий  и  тайный  смысл.
 Жизнь,  как  голая  женщина,  —  ее  всегда  надо  закрывать
дымкой.
 Мне  вспоминается  мой  родной  парк  в  Васильковском.  И  там
бродит  ночью  бледная  тень  моей  тоски.  Тоски  потому,  что  рабов
своих  я  наказывал  не  скорпионами,  а  жалкой  плетью.  Тоски
потому,  что:
 Все  растоптано,  продано,  предано...
 Черной  смерти  витает  крыло...
 Ненависть  душит  меня.  Дыхание  делается  сиплым.  Я  быстро
возвращаюсь  к  людям.
 Сейчас  коммунист  Оглоблин  поверит  мне.
 Оглоблин  сидит  на  повозке.  Он  держит  большой  рыжий  кле¬
новый  лист  и  что-то  тихо  рассказывает  моим  людям.  Я  вслу¬
шиваюсь.  Он  объясняет  им,  как  дерево  дышит  и  почему  верхняя
сторона  у  листьев  глянцевая,  а  нижняя  —  матовая.
 Увидя  меня,  он  умолкает,  смотрит  мне  в  глаза  и  внезапно
настораживается.
 Я  подхожу  вплотную.  Он  опускает  голову  и  зажимает  лист
между  ладонями,  как  делают  свистульку.
 Я  спрашиваю:
 —  Оглоблин,  верите?
 Он  поднимает  голову,  снова  смотрит  мне  в  глаза,  лотом  от¬
ворачивается  и,  поднеся  большие  плотные  пальцы  сложенных
вместе  ладоней,  сильно  дует  в  них.
 Кленовый  листок  тонко  и  отвратительно  пищит.  Оглоблин
поверил,  но  не  хочет  отвечать  мне.
 Меня  взбесило,  что  он  отказался  отвечать  мне,  не  как-нибудь
иначе,  а  вот  именно  так.  Просто.  Он  даже  ничем  не  показал
мне,  что  не  хочет  отвечать.
 Он  и  в  пищик  засвистел  не  потому,  что  «вот,  дескать,  ты
меня  спрашиваешь,  а  я  насвистываю»,  а  потому,  что  раз  уж
331

зажал  листок  между  ладонями,  то  надо  и  свистнуть  от  «нечего
делать».  Точно  бы  меня  уж  для  него  не  существует.
 Я  спрашиваю  вновь:
 —  Верите?
 Он  опустил  голову  и,  вглядываясь  в  ступицу  тележки,  ра¬
стирает  в  ладонях  лист.  Руки  дрожат.  Меня  еще  больше  злит
и  то,  что  он  вовсе  не  пытается  скрыть  того,  что  ему  страшно  и
что  руки  у  него  дрожат.
 Наотмашь  я  ударяю  его  бамбуком.
 Оглоблин  вскидывается,  секунду  смотрит  на  меня.  Я  не  понял
его  намерения.  Мгновение,  и  он  прямо  с  ходка  прыгает  на  меня,
сваливает  и,  схватив  за  волосы,  запрокидывает  мне  голову  назад,
затылком  к  самой  спине.
 Мои  люди  нагло  смеются.
 Еще  секунда  —  и  у  меня  лопнет  горло.  Но  я  уже  свободен.
На  Оглоблине  сидит  Волжин.  Он  схватил  его  тоже  за  волосы
и  так  же  запрокинул  его  голову  к  лопаткам.
 Волжин  исступленно  верещит,  и  бороденка  его  трясется.  Ве¬
рещание  его  переходит  в  слова.
 —  Ваше  благородье...  Ваше  благородье,  —  остервенело  хри¬
пит  он,  тиская  Оглоблина...  —  ва-ше  была-аггг...
 Я  вскакиваю  и  кричу:
 —  Разнять.
 Волжина  отрывают.  Но  он  судорожно  вцепился  Оглоблину
в  ворот  одежды.  Ветхая  одежда  треснула.  Волжина  поднимают
на  воздух  и  отрывают.
 Он  трясется  от  бешенства  и  хрипло  бормочет:
 —  Ва-ше  благородь,  что  ж  вы  мне  не  объяснили...  Я  ведь
думал,  вы  меня  на  удочку  ловите.  Ва-аше  благородье...
 Он  взвизгивает,  снова  бросается  на  Оглоблина  и  впивается  р
горло.  Его  вновь  оттаскивают.  Нижняя  рубаха  на  Оглоблине  ле¬
тит  в  клочья.  На  груди  кровавые  следы  когтей.
 Подходит  Ананий  Адская  Машина  и  цыган.  Ананий  до¬
кладывает  :
 —  В  самом  стыке  уложили.  Плиту  выщербили...  Проводок
протянули  к  э-э-вон  тому  ясеню.  На  полянке.  Оттэда  видней
приближенье.
 Я  смотрю  на  часы.  Скоро.
 Цыгану  я  приказываю  увести  людей  и  рассыпать  вдоль  линии
цепью  с  обеих  сторон.
 Андрей-Фиалка  и  Ананий  уводят  Оглоблина  к  ясеню,  где
электробатарея  и  телефонный  аппарат.
 Волжин  прыгает  под  ногами  моей  лошади.  Он  немного  успо¬
коился  и  беспрестанно  твердит:
 —  Ужель  вы  его  отпустите?  Ваше  благородье,  наиглупейше
будет  отпускать.
 Половина  одиннадцатого.  Спустя  семь  минут  через  мост
пройдет  поезд.  Мне  кажется,  я  уж  слышу  далекий  тяжелый
шелест.
 332

Мне  становится  страшно  оттого,  что  поезда  у  большевиков
движутся  с  дьявольской  точностью.
 В  России  этого  никогда  не  было,  потому  что  к  поезду  отно¬
сились  как  к  почтовой  тройке.
 Я  трогаю  рысью  к  Ананию  и  к  Андрею-Фиалке.  За  мной
пешком  бежит  во  всю  мочь  Волжин.  Он  умоляет  меня  допустить
его  к  Оглоблину.
 Я  допущу  его.  Мне  хочется  изведать  злобу  его  до  дна.
 Когда  я  подъехал  и  спешился,  Оглоблин  посмотрел-таки  на
меня.
 Потом  отвернулся  к  Андрею-Фиалке,  уж  «деланно»,  показно
выражая  свое  презрение.
 —  Товарищ  Андрей,  —  сказал  он,  —  давай,  милейший,  за¬
курим...  Нам,  брат,  с  тобой  только  и  осталось,  что  закуривать.
 Я  вспомнил:  когда  я  сидел  у  Оглоблина  на  квартире,  он
отказался  курить  и  заявил,  что  не  курит  вовсе.
 Андрей-Фиалка  прячет  от  него  глаза,  но  закурить  подает.
 —  Эх,  и  спутали  у  тебя  мозги,  парень,  эх  и  спутали,  —  пе¬
вуче  тянет  Оглоблин.
 Вдали  ритмично  стучит  поезд.  От  его  шума  как  будто  чем-
то  наполняется  пустынная  даль  и  оживает.
 Я  сажусь  у  батареи,  Ананий  —  у  телефонного  аппарата.
 То,  что  случилось,  можно  назвать...  Нет,  никак  нельзя  на¬
звать.  Нет,  этого  не  могло  быть.  Этого  не  было.  Произошло  все
так,  как  я  хотел.
 Не  было  так,  как  было.
 Я  стал  жертвой  своей  глупости,  а  главное  —  жертвой  своей
склонности  к  утонченному  наслаждению.
 Из  за  этой  склонности  я  взял  с  собой  китайца,  мечтающего
о  большевиках,  и  повел  его  на  «его  идеал».
 Эта  же  склонность  побудила  меня  тащить  с  собой  Оглобли¬
на,  вместо  того  чтоб  покончить  с  ним  вчера  же,  в  болоте.
 Но  с  чем  сравнить  наслаждение,  которое  я  испытывал,  когда
со  смехом  принимался  доказывать  Оглоблину,  что  мы  не  крас¬
ноармейцы?
 С  чем  сравнить  ту  неизъяснимую  радость,  когда  вдруг,  под
моим  упорным  взглядом,  стыла  в  его  жилах  кровь?..
 Или,  быть  может,  все  это  мне  показалось?
 Нет,  все  произошло  так,  как  я  хотел.
 Не  было  так,  как  было.
 Нет.  Нет.  Нет...
 Не  было  так,  как  было.
 Наглый  факт  смеется  мне  в  глаза  окровавленным  ртом  Ог¬
лоблина.
 Наглый  факт  упрямо  смотрит  на  меня  мертвыми  и  синими
глазами  Оглоблина.
 Наглый  факт  тянет  к  моим  ногам  окровавленную  полу  бе¬
лой  рубахи,  зажатую  в  холодном  уже  кулаке  Оглоблина.
 Нет.
 Я  не  хочу.
 333

Не  было  так,  как  было.
 Но  всему,  что  было  до  этого,  я  не  хочу  верить.  Иначе  что-то
лопнет  у  меня  в  мозгу  и  я  сойду  с  ума.
 Больше  ничего  не  было.  Я  ничего  не  хочу  помнить  и  знать.
 Все  было  так,  как  мы  приготовили.  Как  я  задумал.
 И  наперед  все  будет  удачно  и  спокойно.
 Главное  —  все  будет  так  же  спокойно...  спокойно...  сто...
тысячу...  миллион  раз  спокойно...
 И  еще  миллион  миллионов  раз  спокойно...
 Я  спокоен...  Все  спокойно  и  гладко  по-прежнему.
 Главное  то,  что  я  верю,  будто  там,  у  моста,  все  произошло
так,  как  я  наметил.
 Нет,  не  верю.
 Верю  или  нет?  Сосчитаю  до  десяти:  раз...  два...  три...  че...
 А  ну  к  черту.  Неважно.
 Все  спокойно.  И  все  по-прежнему.
 А  главное,  все,  все,  что  происходит  вокруг  меня,  все  это
постороннее,  ненужное,  неважное.
 Сегодня  ночью  зарезался  Андрей-Фиалка.  Нашли  его  утром.
Он  сидел  в  кусту,  развалившись  на  упругих  сучьях.
 Гимназист-поэт  вытянул  из  его  тела  тесак  и  подошел  ко  мне.
 —  Теперь  я  могу...  человека...  —  твердо  сказал  он.
 Я  посмотрел  ему  в  глаза.  Да.  Теперь  он  может.
 По  глазам  я  сразу  узнаю  людей,  которые  «могут».
 Я  говорю  гимназисту:
 —  Ты  возьмешь  пулемет  Андрея.  Цыган  обучит.
 Он  сухо  и  почтительно  благодарит.
 Но  это  неважно.  Важно  и  интересно  вот  что:  когда  сел
Андрей-Фиалка  в  куст?
 Сел  ли  он  сначала  и  ударил  себя,  или  он  так  удачно  сел
уж  после  удара?
 По  предложению  дяди  Паши  Алаверды  Андрея  решили  по¬
хоронить  так,  как  есть,  «в  кусточке  сидямши».  То  есть  оста¬
вить  его.
 Цыган  сидит  перед  ним  на  земле,  никого  не  стесняясь,  пла¬
чет  и,  как  некогда  на  дворе  у  Андрея,  твердит,  ударяя  себя
в  грудь:
 —  Ой,  крест  несу...  Ой,  тяжкий.
 Гимназист-поэт  собрал  вокруг  себя  людей.  Он  хочет  прочесть
стихотворение  в  память  Андрея-Фиалки.
 —  Господа,  написано  белым  стихом,  —  объявляет  он.  —
Стихотворенье  не  мое,  но  весьма  к  моменту,  траурное.  Помните,
господа,  деда  Епифана,  который  все  про  крематорий  твердил?
У  него  журнальчик  я  тогда  взял.  Вот...  Позвольте  начать.
 Он  читает  что-то  погребальное  о  военном  кладбище,  на  ко¬
тором  в  темные  ночи  с  хрустом  падают  гнилые  кресты.
 Гимназист  окончил.  Гнусит  голос  монашка:
 —  По  белому,  братцы,  стихотворенью  вышло  —  весь  мир
кладбище  да  кабак.  Рестарант  и  есть  кабак.
 —  А  люди  —  дяди,  —  добавил  еще  кто-то.
 334

— 	Все,  —  утвердил  второй.
 — 	А  бог  бандит,  —  весело  прогнусавил  опять  монашек.
 — 	Тоже  весь,  —  опять  выкрикнул  второй  голос.
 Стонет  цыган:
 —  Ой,  крест  несу!..  Ой,  крест...
 Я  знаю,  отчего  умер  Андрей-Фиалка.
 Его  напоил  Оглоблин  ядом.  Самым  страшным  ядом.  Ядом
сомнения  в  самом  себе.
 Этим  ядом  большевики  напоили  меня,  моих  людей,  всю  Ев¬
ропу,  весь  мир.
 Ядом  сомнения  в  порядке,  законах,  которыми  веками  жи¬
ло  человечество.
 Всему  миру  они  крикнули:
 —  Все  не  так,  как  вы  думаете.
 Потом  они  подняли  на  руки  Россию,  истерзанную  войной,
голодом,  вшами,  и,  показав  ее  миру,  объявили:
 —  Внимание.
 Весь  мир  затаил  дыхание  и  ждет.
 Теперь  в  России  поезда  идут  точно,  по  расписанию.
 И  теперь  поздно,  потому  что  яд  уже  сделал  свое  дело.
 О  выстуканная  сухая  подошва,  за  твоей  спиной  я  вижу
страшный  призрак.
 Он  занес  свою  стальную  булаву  над  твоим  прокаженным  за¬
тылком.
 Мы  в  колхозе.  В  настоящем,  живом  колхозе:  в  одном  из
тех,  о  которых  так  много  говорят  чего-то  необычайного.
 И  вот  странно:  колхоз  этот  —  самый  обычный,  все  в  нем  на¬
стоящее,  такое,  как  сама  жизнь.
 На  двух  косятчатых  машинах  молотили  хлеб  прямо  под
открытым  небом.
 Барабаны  были  установлены  на  одном  большом  току  так,  что
зерна  было  два  вороха,  параллельно  друг  другу.
 На  приводах,  погоняя  лошадей,  весело  и  озорно  кричали  два
парнишки.  Один  из  них  мне  напоминал  пастушонка,  которого
пристрелил  дядя  Паша  Алаверды.
 Наш  приезд  повлиял  на  этого  парнишку  возбуждающе,  и
он,  желая  показать  нам  свою  удаль,  принялся  погонять  еще
бодрее,  то  и  дело  щелкая  кнутом.  Глазенки  у  него  загорелись,
и  вся  его  фигурка  как  бы  выговаривала:  «Вот-де  какой  я  ста¬
рательный  и  какой  с  бичом  ловкий».
 Обеспокоенные  лошади  в  его  приводе  тронули  мелкой  рыс¬
цой.  Барабан  пронзительно  завизжал.
 —  Легче,  легче!  —  закричал  высокий,  прямой  мужик,  «пус¬
кающий».
 Он  затормозил  барабан  неразвязанным  снопом.  Но  сноп  за¬
335

ело.  Глухой  выстрел,  и  тут  же  на  ворох  выкинуло  целую  вя¬
занку  соломы.
 —  Легче,  говорят,  зубья  посшибаешь!  —  вновь  крикнул
мужик.
 К  нему  подошел  Артемий,  расстегнулся  и  чего-то  крикнул
ему  над  ухом.  Мужик  ухмыльнулся.  На  запыленном  лице  его
зубы  показались  необычайно  блестящими.  Он  уступил  Артемию
свое  место.
 Артемий  схватил  развязанный  сноп:  придерживая  левой  ру¬
кой  сноп  за  гузовку,  правой  он  очень  ловко  отделял  большую
прядь,  мгновенно  расстилал  ее  на  платформе  барабана  и  тут  же
толкал  ее  колосьями  в  зубья.
 Мужик  шлепнул  его  по  спине.
 Артемий  оглянулся,  улыбаясь  широко  и  счастливо.
 Мужик  подошел  к  нам:
 —  Черного  Жука  ловите,  товарищи?  —  спросил  он.
 —  Не  брезгуем  и  козявкой,  —  откликнулся  цыган.
 —  Спешите  аль  поможете  нам?  —  допрашивает  мужик.
 Я  подъезжаю  к  нему  и  хочу  у  него  выведать,  но  он  пред¬
упреждает:
 —  А  вечор  отряд  товарища  Макара  с  нами  убирался.  Эвон
какой  омет  вывершили.  Да  как,  объясню,  вывершили.  Ни  дож¬
динку  не  пропустит!  Они  тоже  по  Жуку  едут.
 Мужик  и  нас  хочет  подзадорить  помочь  им  помолотить.
Я  говорю  ему:
 —  Некогда  нам...  Куда  отряд  товарища  Макара  тронулся?
 Мужик  ответил  не  сразу.  Сначала  он  обратился  к  моим
людям:
 —  Товарищи,  вали,  пока  мы  объясняемся,  по  нацепинку  со¬
ломки  стащи  кажный.  Наши  пока  передохнут.
 Люди  вопросительно  смотрят  на  меня,  нерешительно  спеши¬
ваются  и  идут  таскать  «нацепинки»:  бабы  наваливают  им  со¬
ломы  вдвое  больше,  чем  следует,  нарочно  задерживают  им  вя¬
занки  грабельником,  и,  когда  кто-нибудь  из  моих  людей  не
осиливает  тяжести,  бабы  хохочут.
 —  Кишка  тонка...  Кишка  тонка!  А  на  белого  гвардейца
идет  тож...
 Парень  напрягает  все  силы,  стремясь  вскинуть  вязанку  че¬
рез  плечо.  Бабы  разом  отпускают  и  снизу  подбрасывают  вязанку
грабельниками.  Вязанка  летит  через  голову  парня,  и  парень
падает  на  нее.
 Опять  хохот.
 Дикая,  дьявольская  живучесть!
 Мужик  говорит:
 —  Товарищ  Макар,  по  видам,  поехал  в  Круменский  совхоз,
охранять.  Там,  братцы,  фабрика  така-ая...
 Меня  забирает  любопытство  спросить  у  него  о  жизни  в  кол¬
хозе.  Но  вопрос  у  меня  получился  какой-то  неуклюжий.
 336

—  Как,  —  говорю,  —  жизнь  в  колхозе?
 —  Как?  —  удивился  он.  —  Видал  сам...  Давай,  давай,  Тиш¬
ка,  рви.
 Я  не  нахожу  каких-то  нужных  в  этом  случае  слов  и  при¬
казываю  собрать  людей.
 —  Мало,  мало  погостили,  —  кричит  на  прощание  мужик,
сменяя  Артемия.
 Мы  трогаемся,  но  Артемий  все  крутится  у  барабана  и  чего-
то  объясняет  мужику,  указывая  на  шкив  и  ремень.
 Посылаю  за  ним  цыгана.  Артемий  возвращается  и  озлоб¬
ленно  косится  в  мою  сторону.  Я  понимаю  его:  в  нем  сказалась
мужицкая  страсть  к  работе...  и  я  хочу  вытравить  в  нем  этого
«зверя».
 —  Артемий,  —  командую  я,  —  возьми  огневиков  и  вернись
туда.
 Он  понял  и  испуганно  взметнулся:
 —  На  что  их?..  Пускай  молотят.
 Я  повторяю,  отчеканивая  каждое  слово:
 —  Артемий,  возьми  огневиков  и  вернись  туда.
 —  Ведь  хлеб,  боже  ж  ты  мой,  хлеб!..  —  восклицает  он.
 Я  медленно  подъезжаю  к  нему.  Он  осекается  и  сухим,  хрип¬
лым  голосом  вызывает:
 —  Огневики,  наперед!
 Пятеро  скачут  следом  за  ним  в  колхоз.
 Через  четверть  часа  мы  слышим  крики,  визг  и  выстрелы.
Наконец  в  безветренном  небе  свивается  огромный  багровый
смерч  дыма.  Потом  вымахивает  кровавое  крыло  огня.
 Наши  скачут  назад,  Артемий  повернулся  в  седле  и  все
время  хлещет  лошадь,  оглядывается  назад,  на  дым,  на
пламя.
 Лошадь  Артемия  обезумела  и  наскочила  прямо  на  нас  с  цы¬
ганом.
 —  Задавишь,  Артемий,  задавишь!  —  кричит  ему  дядя  Паша
Алаверды.
 Артемий  осадил  коня,  блуждающим  взглядом  осмотрел  нас,
выхватил  маузер,  навел  его  сначала  на  меня,  потом  на  цыгана,
потом  снова  на  меня  и  опять  на  цыгана.  Он  точно  бы  забыл,
в  кого  из  нас  двоих  он  хочет  выстрелить.
 Я  ударяю  его  бамбуком  по  руке.  Артемий  падает  с  лошади,
и  тут  же  звучит  его  бесплодный,  но  страшный  выстрел.
 Я  говорю  цыгану:
 —  Возьми  у  него  маузер.
 Люди  мои  столпились  и  чего-то  ждут.  Гимназист-поэт  подъ¬
езжает  ко  мне  и  тихо  говорит:
 —  Хотите  узнать,  что  я  теперь  «могу»?
 Я  кричу  Артемию:
 —  На  коня!..
 Он  покорно  встает  и  лезет  в  седло.
 —  Веди  на  Круменский  совхоз,  —  приказываю  я.
 Артемий  широко  крестится  и  заезжает  в  голову  отряда.
 22  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2 	337

По  дороге  к  совхозу  я  обнаружил,  что  нас  преследует  еще
два  отряда.
 То  обстоятельство,  что  нас  принимают  за  красноармейцев,
помогло  мне  установить  численность  противника.
 Что  мне  оставалось?  Первое  —  пробираться  ночами,  и  тогда
я  буду  связан  по  рукам  и  ногам,  ничего  не  сделаю,  и,  кроме
того,  я  не  гарантирован  от  неожиданного  нападения.  Второе  —
немедленно  направиться  к  границе  и  принять  бой  только  по  не¬
обходимости.  Но  в  этом  случае  —  что  меня  ждет,  когда  я  вер¬
нусь?  Воробьев  и  английский  офицер  устроят  мне  торжествен¬
ный  ужин,  будут  кричать  «ура  герою»  и  за  ужином  отравят
меня,  как  это  было  в  прошлый  год  с  одним  полковником,  узнав¬
шим  слишком  много  секретного.
 У  меня  остается  одно  —  перейти  в  наступление.  Тем  более
что  моей  силы,  как  видно,  большевики  недооценивают,  не  при¬
дают  большого  значения,  а  быть  может,  и  не  верят  в  «леген¬
дарного  Черного  Жука»,  иначе  красноармейцы,  «товарищи»  Ма¬
кара  не  стали  бы  так  долго  возиться  в  колхозе.
 Так  я  поступлю.  Возьму  совхоз,  и  это  будет  моя  «база».
 Потом  я  зажгу  его.  На  зарево  явятся  мои  преследователи,
предполагая,  что  мы  его  покинули,  а  я  устрою  им  засаду.
 От  совхоза  нас  отделяет  овраг.  На  дне  оврага  узенький  ру¬
чей.  Мы  открыто  едем  вдоль  оврага  к  мостику.  Нас  половина,
другую  часть  людей  я  оставил.  Нам  видны  только  крыши  по¬
строек.  На  противоположном  берегу  группа  красноармейцев
складывает  какие-то  тюки  в  скирды.  Поют  какую-то  озорную
чепуху.
 Они  нас  заметили,  но  не  придают  никакого  значения  и  про¬
должают  петь.
 Поравнявшись  с  ними,  я  кричу:
 —  Товарищ  Макар  где?
 Несколько  голосов  со  смехом  отвечают:
 —  Здесь  —  туточка...  Его  в  шерстобитку  запрягли.  Подвали¬
вай  скорей,  дошибем.  —  И  запевают:
 Тетя  Мотя,  голова  в  омете...
 А  задница  кли-инушком  у  ей.
 Мы  переходим  мост  и  поднимаемся  наверх.  Совхоз  как  на
ладоньке.  Низенькие  растянутые  постройки,  большей  частью  но¬
венькие,  бревенчатые.  Нас  приветствует  огромная  безграмотная
надпись:
 За  курево  блись  построик  штрафу  один  рупь.
 Всюду  вперемежку  с  рабочими  пестрят  красноармейцы.
 Что  за  дикая  идея  у  большевиков?  Кого  они  готовят  в  ар¬
мии?  Бойца  или  батрака?
 Я  знаю  только  один  принцип  для  солдата  каждой  армии
культурной  страны:  солдат  должен  быть  максимально  разобщен
с  населением.  Иначе  как  же  он  будет  в  случае  восстания  стре¬
338

лять  в  это  население,  если  он,  подобно  красноармейцам,  посто¬
янно  общается  с  населением  в  трудовых  процессах?
 Сейчас  я  докажу  большевикам  непригодность  их  «прин¬
ципа».
 Откуда-то  вывертывается  цыган.  Он  был  в  разведке  и  уж
облазил  все  закоулки.
 —  Начальник,  вон  там,  у  расклепистой  башенки,  началь¬
ник,  один-одинешенек  часовой.
 Четверо  красноармейцев  тянут  огромный  моток  колючей  про¬
волоки  и  прибивают  ее  к  кольям  —  огораживают  какой-то  по¬
сев.  Я  кричу  им  нарочно  громко:
 —  Где  сам  товарищ  Макар?
 —  Поезжай  туда...  Какая  часть?
 Мы  трогаем  рысью  —  и  через  минуту  у  цели.
 Винтовки  и  пулемет  Кольта  стоят  под  навесом  для  сепара¬
торов.
 Третья  часть  людей  спешивается  и  привязывает  коней:  сей¬
час  они  рассыплются  в  цепь.  Я  останусь  с  ними.  Гимназист-поэт
тоже.  Отсюда  встретим  бегущих  огнем  из  «томсона»  и  ружей¬
ным.  Верховые  мгновенно  оцепят  совхоз  «внутренним  кольцом»,
если  кто  прорвется  —  он  наскочит  на  остальных  моих  людей,
оцепивших  совхоз  более  широким  кольцом.
 Чтоб  не  насторожить  часового,  я  снова  кричу:
 —  Где  же  товарищ  Макар?  —  И  шепчу  гимназисту:  —  Сни¬
ми  его  тесаком.
 Гимназист  подходит  к  часовому.  Красноармеец  сурово  окри¬
кивает:
 —  Куда  прешь?  Службы  не  знаешь!
 Гимназист  нерешительно  встал.
 Нет  Андрея-Фиалки,  нет...
 Я  командую  конным:
 —  Рысью  аррш!..
 Цыган  поспешно  вкладывает  в  «томсон»  диск  и  по-разбой¬
ничьи  вопит:
 —  За  мной...  окружай!..
 Мгновенно  все  смолкает,  слышен  только  стук  копыт.
 В  часового  я  пускаю  очередь  из  пулемета.  Пулями  его  пе¬
ресекло  в  области  живота,  и,  прежде  чем  упасть,  он  перело¬
мился.
 Гимназист-поэт  подбежал  к  нему  и,  испуганно  вскрикнув,
вонзил  в  него  тесак.
 Потом  встал  и  победно  оглянулся.
 Он  «испробовал»,  и  теперь  у  него  пойдет.
 Тревога.  Красноармейцы  бегут  к  винтовкам.
 Нам  остается  только  одно  —  расчетливая  и  меткая  стрельба.
 Минут  через  десять  выстрелы  прекратились.  Все  кончено.
Совхоз  в  моих  руках.  Люди  «шуруют  барахлишко»:  Ананий  Ад¬
ская  Машина  степенно,  не  торопясь  осматривает  сепараторы,
крутит  головой  и  замечает:
 —  Ка-а-кое  устройство...  умственное.
 22*
 339

Монашек  раздобыл  где-то  толстое  зеркало  для  бритья  и  гля¬
дится  в  него,  задрав  бороденку  и  почесывая  ее.
 Внезапно  из-за  угла  к  группе  моих  людей  подходит  крас¬
ноармеец  в  длинной  кавалерийской  шинели.
 Шинель  не  застегнута,  на  нем  нет  головного  убора.
 По  полевой  сумке  и  по  нашивкам,  а  еще  больше  по  длинной,
странно  сшитой  шинели  я  догадываюсь,  что  это  командир.
 Он  идет  спокойно,  высокий  и  печальный.  Лицо  у  него  запы¬
лено,  видимо  на  работе,  но  видна  его  смертельная  бледность.
 Он  уже  понял,  что  случилось.
 Мои  люди  поражены  его  появлением.
 —  Кто  начальник?  —  спрашивает  он.
 Люди  указывают  в  мою  сторону.  Командир  идет  на  меня.
 Я  кричу:
 —  Стойте!..
 Он  останавливается  и  опускает  голову.  Меня  восторгает  его
надменная  решительность  и  выдержка,  подкупающая  своей
простотой.
 Я  решаю  сохранить  ему  жизнь.
 —  Офицер,  снимите  полевую  сумку  и  оружие,  —  приказы¬
ваю  я.
 Он  отвечает:
 —  Сумка  уже  пустая,  а  оружие  вот...
 Он  вытягивает  руку  с  наганом  и  мгновение  целит  в  меня.
Я  улавливаю  его  движение  и  падаю  невредимым.  Он  выпускает
еще  четыре  заряда  в  Анания,  в  моих  людей.  Потом  распахивает
левый  борт  шинели,  кладет  ладонь  на  грудь  и,  воткнув  дуло
между  указательным  и  средним  пальцами,  нажимает  гашет.
 Я  вижу,  как  он  вздрогнул  и  съежился,  прежде  чем  раздал¬
ся  выстрел.
 Мы  окружаем  его.  Он  еще  жив  и  тихо  стонет,  но  лежит  не¬
подвижно.
 Гимназист  бросается  на  него  с  тесаком.  Мне  противно,  что
гимназист  так  рабски  усвоил  привычку  Андрея-Фиалки,  и
останавливаю  его:
 —  Прочь...
 Нагибаюсь  над  командиром,  поднимаю  кверху  его  левую
руку  и  под  мышкой  сбоку  из  крошечного  кольта  выпускаю  две
пули  в  стальной  оболочке.
 Решимость  командира  напоминает  мне  Оглоблина.  Весь  мой
самообман  разбивается  вдребезги  о  хладнокровие  этих  людей.
Там,  у  насыпи,  произошло  так:  поезд  с  грохотом  выскочил  из-
за  леска.  Вот  он  уже  в  пятидесяти  метрах  от  моста.  Я  нагиба¬
юсь  над  батарейкой,  Ананий  над  телефонным  аппаратом  —
для  полной  верности  мы  хотим  «послать»  две  искры.  Оглоблин,
куривший  доселе  с  Андреем-Фиалкой,  внезапно  прыгает  к  про¬
водам  и  в  мгновение  ока  перекусывает  жилку.  Какая-то  судо¬
рога  помогла  ему.  Схватив  другой  провод,  он  бежит  к  насыпи.
За  ним,  подпрыгивая,  волочатся  аппарат  и  батарейка.  Я  без¬
результатно  стреляю  в  него.  Проклятое  волнение!  Я  вижу,  как
340

он  перекусывает  и  этот  провод.  У  ручья  он  бросает  батарейку
и  аппарат  в  воду.
 Волжин  настигает  его.
 Сумерки.  Такое  же  безветрие,  как  и  днем.  Я  приказываю
зажечь  совхоз.  Вспыхивает  маслобойка.
 Белое,  как  молоко,  пламя  жутко  гудит  —  горят  огромные
ящики  сливочного  масла.  Огонь  охватывает  весь  совхоз.  Небо
мгновенно  чернеет.  Потом  прозрачную  темноту  прорезают  огром¬
ные  космы  зарева.
 Я  собираю  людей  и  готовлюсь  к  засаде.
 Внезапно  раздается  невыносимый  запах.  Узнаю.  Артемий
поджег  два  огромных  стога  шерсти.
 Опять  волосы.
 Это  пугает  меня.  Я  изменяю  своему  решению  и  поспешно
покидаю  совхоз.
 Люди  рады  этому  отъезду.
 Мы  спускаемся  в  овраг,  на  мостик.
 Шерсть  горит  желтым  вспыхивающим*  пламенем.
 Внизу  невозможно  дышать.  Мне  ярко  представляется  ужас
людей,  окутанных  удушливым  газом.
 Мы  берем  в  галоп.
 Утро  мы  встречаем  в  лесистых  сопках,  недалеко  от  того
места,  где  нас  забавлял  дед  Епифан  своими  бреднями  о  боге,  о
крематории.
 Меня  разбудило  упорное  жужжание  пропеллера,  то  удаляю¬
щееся,  то  приближающееся.
 (Поразительно  —  я  совсем  не  вижу  снов;  может  быть,  я  и
вижу,  но  ни  одного  из  них,  даже  ни  малейшего  события  из  сно¬
видений  я  не  помню.)
 Некоторые  из  моих  людей  тоже  проснулись  и  вслушиваются
в  рычание  пропеллера.
 Но  отсюда  мы  не  видим  аэроплана.
 Я  приказываю  разбудить  людей  и  приготовиться.  Падь,  в  ко¬
торой  мы  на  рассвете  остановились,  довольно  открытая  для  на¬
блюдения  с  аэроплана.
 Проходит  несколько  минут.  Люди  садятся  на  лошадей.  Лоша¬
ди  беспокойно  крутят  головами,  тихо  храпят,  они  слишком
дики  и  не  знают  еще,  откуда  это  странное  и  страшное  жуж¬
жание.
 Внезапно  звук  пропеллера  летит  на  нас,  минута  —  и  машина
над  нами.  Я  отчетливо  вижу  летчика  и  наблюдателя.
 Машина  вздымает  вверх,  делает  круг,  снижается  над  нами
и  делает  несколько  маленьких  кругов.
 Мы  обнаружены.
 Внезапно  я  замечаю  ошеломляющее  обстоятельство:  на  крыле
аэроплана,  там,  где  нарисована  красная  звезда,  висит  какое-то
полотно.  Его  замахивает  ветром  и  под  ним  виднеется  трехцвет¬
ное  кольцо.
 341

Это  открытие  ошеломляет  меня.  Я  вспоминаю:  не  однажды
мы  закладывали  такие  же  трехцветные  кольца  полотном,  на  ко¬
тором  нарисована  красная  звезда,  и  делали  «заграничную  раз¬
ведку»  к  большевикам.
 Снимаю  шлем  и  начинаю  подбрасывать  его.
 Аэроплан,  поравнявшись  с  нами,  круто  вздымает  вверх,  и
к  нам  летит  длинный  зеленый  предмет  —  картонная  трубка
с  посланием.
 Машина  снова  спускается  —  они  хотят  узнать,  «получено
ли».  Несколько  раз  я  подбрасываю  трубку  вверх.
 Я  вижу  —  из  наблюдательной  кабинки  два  круглых  глаза
бинокля.
 Мне  кажется,  я  узнал  «наблюдателя».
 По-моему,  это  английский  морской  офицер.
 Кто  бы  то  ни  был,  но  он  вдохнул  в  меня  какую-то  радость,
какую-то  надежду.
 Машина  берет  высоту,  становится  маленькой  и  идет  «прямой».
Она  уже  далеко.  Я  беру  бинокль  и  провожаю  ее  благословен¬
ным  взглядом.
 Но  у  меня  «черный  глаз»:  внезапно  впереди  машины  три
белых  продолговатых  клуба  дыма.
 Я  слышу  далекий  тройной  гул  внизу  и  тоже  тройной,  но
более  тихий  и  трескучий  сверху.
 Оплошность  моих  друзей  заметил  противник  и  жарит  из
тройной  зенитки.
 Снова  вспыхивают  три  белых  клуба,  так  сразу,  точно  бы  на
чистом  небе  мгновенно  появились  три  маленьких  облачка.
 Машина,  беспомощно  кувыркаясь,  идет  вниз.  Стрельбы  боль¬
ше  нет.
 Но  я  так  и  знал,  что  это  маневр:  плохого  летчика  не  по¬
шлют.  Изобразив  беспомощность,  машина  вдруг  устремляется
понизу.
 Снова  три  дымка  впереди  нее  —  еще  три.  Аэроплан  берет
вверх.  Опять  заминка  в  стрельбе.  Потом  сразу  шесть  дымков
и  более  мощный  гул.  Машина  оставляет  позади  себя  эти  об¬
лачка  и  забирает  выше.  Но  внезапно  она  исчезает  в  небе,  а  че¬
рез  секунду  я  вижу  только  сплошной  большой  клуб  белого
дыма.
 Нелепыми,  неосмысленными  зигзагами  аэроплан  снижается.
 Я  жду.  Какая-то  надежда  есть  у  меня,  что  летчик  опять  ма¬
неврирует.
 Но  машина  опускается  так,  что  мне  уж  не  видно  ее  за
верхушками  деревьев.
 Я  внушаю  себе:  «Нет,  не  упала,  они  пошли  понизу,  над  са¬
мой  землей».
 Я  закрываю  глаза  и  хочу  представить  себе,  как  произошел
последний  взрыв.  Почему  вдруг  не  стало  видно  аэроплана?
 И  безнадежно  восклицаю  мысленно:  «Может  быть,  взрыв  быд
позади  машины,  а  не  около  нее».
 342

Я  вспоминаю  про  картонную  трубку.  Это  отвлекает  меня  от
мысли  о  судьбе  моих  воздушных  вестников.
 Трубка  обернута  прорезиненным  шелком  и  залита  стеа¬
рином.  К  ней  прикреплены  два  свинцовых  шарика  на  шну¬
рах  —  это  груз,  позволяющий  падать  почти  перпендикулярно
земле.
 Люди  окружили  меня  и  с  жадностью  ждут  новостей.
 Послание  разочаровывает  меня.  Мне  хотелось  чего-то  боль¬
шого,  подробного  или  по  крайней  мере  хотя  бы  простого,  не
касающегося  дел  письма  от  кого-то.
 Но  от  кого?
 Кто  напишет  мне  письмо,  «не  касающееся  дел»?
 Разве  есть  у  меня  люди  или  хоть  один  человек,  который  бы
написал  мне  такое  письмо?
 Эх,  кабы  письмо,  хотя  бы  записочку  такую  получить!  От¬
куда  угодно,  от  кого  угодно.  Хоть  бы  от  врага.  Хоть  бы  этот,
сухая  английская  подошва,  хоть  бы  и  с  проклятиями  от  той
женщины,  которую  я  изувечил  плетью  для  гончих  собак.
 Короткое  распоряжение:
 По  сообщению  Павлика,  семнадцатого  будет  восстание  кре¬
стьян.  «Восставших  немедленно  ведите  в  юго-западном  направ¬
лении,  в  сторону  Даурии.  К  вам  присоединятся  села,  лежащие
на  вашем  пути.  Шестнадцатого-семнадцатого  в  Олечье  будут  до¬
ставлены  ящики  с  оружием.  Дальнейшее  снабжение  оружием
обеспечено.  Сопротивляющиеся  селения  берите  с  бою  и  вооружай¬
те  только  добровольцев.  Около  Обегайтуя  к  вам  присоединятся
значительные  силы  регулярных  войск.  Командование  возла¬
гается  на  вас».
 Меня  сбивает  с  толку  подпись.
 Как  понять  эти  крючки  знаков?  Их  даже  не  разберешь  —
наши  это  знаки  или  латинские?
 Почему  эта  трусливая  попытка  «утаить  шило  в  мешке»?
 Если  этот  английская  выстуканная  подошва  знает,  что  де¬
вятнадцатого,  двадцатого  или  двадцать  пятого  вспыхнет  откры¬
тая  война  всего  мира  с  большевиками,  то  что  же  заставляет  его,
подобно  собаке,  трусливо  прятать  хвост  между  ногами?
 Что,  я  спрашиваю,  что?
 Вот  оно,  подленькое  «рыцарство»  сынов  Альбиона  и  прочих
сукиных  сынов!
 Что  противопоставят  эти  мелкие  воришки  поистине  рыцар¬
ской  смерти  «товарища»  Макара,  спокойно  подошедшего  ко  мне,
чтобы  казнить  меня,  командира,  на  глазах  всего  моего  отряда?
 Это  воистину  славянское,  богатырское  мужество  моего  врага.
 Днем  цыган  ходил  на  разведку  в  поселок,  откуда  мы  взяли
Оглоблина,  и  в  Олечье.
 В  сумерки  он  вернулся  и  докладывает:
 —  Частей  нигде  нет,  начальник.  Но  поселок  надо  обойти,
начальник.
 Он  мнется.  Он  чем-то  напуган.
 Я  догадываюсь:  дядя  Паша  Алаверды  что-то  хочет  утаить
343

от  меня,  что-то,  по  его  мнению,  очень  неприятное  для  меня.
Но  я  вынудил  его  рассказать  все.  Он  сухо  отчеканил:
 —  Медведева  увезли.
 —  Как  увезли?
 —  Приехали  и  забрали,  начальник.
 —  Увезли?  —  вновь  восклицаю  я.  Цыган  понял  мой  испуг.
Но  он  не  хочет,  чтоб  мою  растерянность  заметили.  Говорит
о  другом:
 —  Обойти  надо,  начальник.  Им  оружие  роздали.  Обойти
надо  поселок.
 Я  подавляю  свой  страх  и  пробую  смеяться  над  ним.
 —  Что  ж  ты  испугался?  Полсотни  сброда  с  винтовкой.
 —  Злы  больно,  ой,  злы,  начальник,  —  отрезает  он.  —  Один,
сурьезный  такой,  грозил  все.  Как,  говорит,  поймаем,  так  снача¬
ла  суставчики  будем  каждому  ломать  за  Ивана  Сергеича  —  так
звали  Оглоблина.  Вот  так,  начальник,  —  по  отдельному  сустав¬
чику...  хруп,  —  цыган  показал  как.  Потом  отошел  и  долго  за¬
ламывал  назад  свои  пальцы  с  видимой  болью,  пробуя,  как  да¬
леко  они  могут  загибаться  в  обратную  сторону.
 И  люди  мои,  притихшие  вдруг,  с  тревожным  молчанием  сле¬
дят  за  ним.
 Меня  тревожат  не  эти  бредни,  меня  поражает  одно  —  все
иностранные  газеты  вопят  о  крестьянском  восстании  в  России
против  большевиков,  а  большевики,  не  задумываясь,  раздают
колхозникам  оружие,  да  еще  в  тех  районах,  которые  подвер¬
жены  налетам  банд.  Как  это  понять?  Иль  большевики  безумцы?
Иль  все  эти  вопли  о  новой  гражданской  войне  в  России  не  что
иное,  как  бешенство  писак?
 Мне  осталось  одно:  показать  моим  людям,  что  «черт  не  так
страшен,  как  его  малюют».
 Иначе  весь  отряд  будет  морально  скован  страхом  перед  этим
«намалеванным  чертом».
 Я  объявляю,  что  мы  сейчас  же  выступаем  на  поселок.
 Люди  покорны,  но  собираются  очень  медленно  —  у  каждого
видно  страшное  желание  обойти  поселок.
 Я  пробую  ободрить  их  шуткой:
 —  Мы  засветло  поужинаем  у  них,  а  к  темноте  Артемий
с  огневиками  согреет  их.  А  то  холодно,  а  у  колхозников  шубе¬
нок  нет...
 Но  эта  шутка  моя  не  ободрила  их,  а,  напротив,  усугубила
их  молчаливость.
 Я  сторонник  ночных  операций.  Ночью,  а  еще  лучше  в  сквер¬
ную  погоду  я  ни  разу  не  знал  поражений.
 Я  уж  хотел  было  задержаться  до  темноты,  но  внезапно  по¬
думал,  что  люди  мои  истолкуют  это  так,  будто  и  я  струсил
вместе  с  ними  перед  сбродом  вооруженных  мужиков.
 И,  если  они  так  истолкуют,  тогда  скверно  совсем.
 Я  прыгаю  в  седло  и  кричу:
 —  Заснули?  Живо!..
 844

Поздние  сумерки.  Но  небо  белое,  и  от  этого  светло.  Должно
быть,  ночью  выпадет  снег.  Порой  мне  кажется,  что  уж  летят
снежинки  и  изредка  холодным  уколом  обжигают  лицо.
 Мы  едем  прямо  по  дороге,  открыто.  В  ста  шагах  от  поселка
из  канавы  вылезает  парень  и  шагов  двадцать  бежит  нам  навстре¬
чу.  Он  в  тулупе,  под  которым  у  него  спрятана  винтовка:  одной
рукой  он  все  время  придерживает  полу  и  хочет,  чтобы  мы  не
увидели  его  оружия  и  приняли  за  «мирного  жителя».
 Парень  озадачен  нашим  открытым  походом.
 —  Э-ей!  —  кричит  он  растерянно.
 —  Э-ей,  —  дразнит  его  кто-то  из  моих  людей.
 Парню,  видимо,  было  тяжко  оттого,  что  мы  едем  так  откры¬
то  и  совсем  молча.  Наш  ответный  звук  обрадовал  его.
 —  Вы  не  Черные  Жуки?  —  вновь  орет  парень  растерянно.
 Теперь  я  открыл,  что  засада  в  канаве.  Я  понимаю  их  поло¬
жение  —  они  боятся,  что  вместо  Черных  Жуков  откроют
стрельбу  по  красноармейцам.
 Мне  нужно  выиграть  еще  пятьдесят-семьдесят  шагов,  тогда
мои  люди  в  одно  мгновение  рассыплются  лавой,  и  я  без  малей¬
шего  урона  сомну  и  уничтожу  эту  первобытную  засаду.
 Я  кричу  парню:
 —  Дурак,  ослеп?
 Но  в  этом  и  заключалась  моя  ошибка.  Я  упустил  из  виду,
что  голос  мой  узнают.  Тут  же  из  канавы  показалось  несколько
голов.
 —  Егорша,  —  закричали  оттуда.  —  Егорша,  они,  они...
 Парень  согнулся  и,  путаясь  в  тулупе,  помчался  назад.  Кто-
то  из  моих  людей  выстрелил  в  него,  но  промахнулся.  Этот
довременный  выстрел  —  самый  пагубный  выстрел  довремен¬
ный  —  как  бы  разбудил  мужиков,  и  одновременно  с  моей  коман¬
дой  из  канавы  затрещали  поразительно  дружные  и,  как  всегда
на  этом  расстоянии,  безвредные  выстрелы.
 Однако  эти  люди  —  оттого  ли,  что  не  расслышали  мою
команду,  или  оттого,  что  «черт»  внезапно  предстал  пред  ними
во  всем  «размалеванном  ужасе»,  —  столпились,  лошади  взвива¬
лись,  визжа,  кусая  друг  друга.  Невозможно  было  понять  —  от
внезапной  ли  тревоги  взвиваются  и  визжат  они  или  от  ран?
 В  тех  случаях,  когда  по  кавалерии  открыта  дружная  стрель¬
ба  на  довольно  широком  пространстве,  исход  один:  как  можно
скорее  увести  ее  из  боя.
 Галопом  мы  взяли  влево  и  скрылись  за  линию  построек.
 Но  и  тут,  я  сам  не  знаю  почему,  какое-то  общее  смятение
овладело  всеми  людьми  и  парализовало  общую  волю  отряда.
 Я  не  раз  испытал  себя  как  бойца.  Я  никогда  не  считал  чув¬
ство  страха  позором.  Пресловутую  «храбрость»  я  называл  ту¬
поумием  и  настоящей  храбростью  считаю  лишь  «умение  пора¬
зить  противника  с  наименьшим  риском»,  —  уверенность  в  бою
никогда  еще  не  покидала  меня.
 Но  здесь  сам  я,  испытывая  какое-то  странное,  неведомое
345

чувство,  скакал  вслед  за  ними,  но  я  знаю:  не  чувство  страха,
а  растерянность  перед  необыкновенным  противником.
 Если  бы  моим  противником  был  отряд  красноармейцев,  тогда
все  было  бы  иначе  с  самого  начала  и  я  бы  разбил  его.
 Но  этот  противник  обратил  меня  в  бегство  лишь  тем,  что
он  необычен.
 Подобно  льву,  я  растерялся  перед  ощетинившимся  щенком.
 Выстрелы  продолжали  щелкать,  но  уж  не  так  густо.
 Оглянувшись,  я  заметил,  что  там,  где  нас  останавливал  па¬
рень  в  тулупе,  осталась  какая-то  темная  группа  чего-то  живого,
копошащегося.
 Но  тогда  мне  почему-то  не  пришло  в  голову,  что  это  оста¬
лись  мои  люди,  под  которыми,  вероятно,  были  убиты  лошади.
 Об  этом  обстоятельстве  мы  и  не  подумали.
 Лишь  час  спустя  все  мы  сразу  вернулись  к  этому  вопросу:
«Кто  же  остался  там?»
 Вернул  нас  к  этому  вопросу  случай  с  монашком  в  кавказ¬
ском  поясе.
 Когда  мы  остановились,  заметили,  что  монашек  как-то  не¬
обычайно  молчалив  и  неподвижен.  Его  окружили,  и  он,  почув¬
ствовав  на  себе  общее  внимание,  изумленно  оглядел  нас,  но  ни¬
чего  не  говорил.  Кое-кто  слез  с  лошади.  Монашек,  видимо,  тоже
хотел  слезть.  Он  закинул  ногу,  но  внезапно  потерял  равновесие
и  грохнулся  оземь,  вытянув  вперед  руки.
 Когда  к  нему  подошли,  он  был  мертв.
 Видимо,  он  не  сказал  о  своем  ранении  из-за  боязни,  что  его
добьют.
 —  Кто-то  там...  на  месте,  —  вскинулся  одинокий  голос.
 Но  мы  не  знали  кто.  И  даже  не  знали  точно  сколько.
 Как-то  совсем  случайно  к  полночи  мы  остановились  в  той
лесистой  пади,  где  нас  разыскал  аэроплан.
 Мне  докладывает  цыган.  По  его  голосу  я  чувствую,  что  слу¬
чилось  что-то  непоправимое.
 Он  сообщает,  что  нас  догнал  один  из  моих  людей.  Под  ним
убили  лошадь,  и  он  приехал  на  лошади  Артемия,  захватив  его
шинель.
 Я  подзываю  этого  человека.  Из-за  темноты  трудно  разгля¬
деть  его  лицо.  Меня  поражает  его  голос  —  совсем  чужой.  Мне
почему-то  кажется,  что  не  могло  быть  у  меня  в  отряде  челове¬
ка  с  таким  странным,  «чужим»  голосом.
 Человек  степенно  рассказывает  про  Артемия.
 Оказалось,  что  при  первых  выстрелах  Артемий  спешился  и
лег  за  убитой  лошадью  этого  человека.  А  когда  мы  ускакали,
Артемий  сбросил  с  себя  шинель,  вскочил,  поднял  кверху  руки
и  так,  без  шапки,  в  одной  гимнастерке  побежал  к  канаве,  не  пе¬
реставая  кричать:
 —  Родные!..  Родные...  Убейте,  родные!..
 Человек  кончил  рассказывать.  Я  говорю  ему:
 846

— 	Ступай.
 А  он  все  тем  же  «чужим»,  не  нашим  голосом  спрашивает:
 — 	Куда  же  идти  теперь?
 Падает  снег.  В  пади  тихо,  и  белые  хлопья  вьются  в  воздухе
медленно  и  торжественно.  Завтра  будет  след.  Надо  немедленно
идти  к  границе  и  пробиться.
 Я  твердо  знаю,  что  надо  поступить  именно  так.
 Но  иная  мысль  родилась  у  меня  —  тайно  покинуть  отряд
и  остаться  в  России.
 У  меня  осталось  лишь  одно  это  желание:  спрятавшись,  под¬
смотреть,  что  делает  моя  «возлюбленная»  со  своим  новым  лю¬
бовником.  Я  вспоминаю  о  пакете  с  долларами,  который  дал  мне
англичанин,  и  решаюсь:  завтра  я  открыто  поведу  своих  людей
на  Олечье,  приму  бой  и  покину  их.
 Идет  густой  снег.
 Все  так  же  ровно,  неслышно  и  торжественно.
 Цыган  подает  мне  записку,  грязную  и  истрепанную.
 —  Начальник,  у  Артемия  в  рукаве  нашли.
 Я  зажигаю  фонарик  и  смотрю  записку.
 Все  смазано,  стерлось.  Но  по  отдельным  словам  я  понял:
это  осведомительная  записка  Артемия  к  Воробьеву.
 Но  мне  все  равно.  У  меня  даже  нет  уж  больше  злобы  на
английского  морского  офицера.
 Идет  снег.  Белой  сеткой  мельтешит  перед  глазами  и  кружит
голову.
 Внезапно  далекий  окрик:
 —  Сто-ой,  кто  идет?
 Все  вскочили.  Замерли.  По-прежнему  все  тихо.
 Через  несколько  минут  выясняется.
 Двое  моих  часовых  решили  убежать.  Они  отошли  всего  шагов
на  сто,  как  кто-то  чужой  окликнул  их:
 —  Сто-ой,  кто  идет?
 Мы  поняли,  что  к  нам  очень  близко  подошел  отряд.
 Эта  неожиданность  меняет  мое  решение.
 Я  отзываю  часовых,  посылаю  цыгана  в  разведку.
 Мы  ждем.  Проходят  томительные  минуты.  Мы  жадно  вслу¬
шиваемся.  Кажется,  что  ветер  вдруг  стал  очень  громко  шипеть
и  мешает  нам.
 Опять  окрик:
 —  Кто?..  Стой!
 Окрик  близок,  кажется,  совсем  рядом.
 Прибегает  запыхавшийся  цыган.
 —  Начальник,  во  как  подполз.  Рукой  достать,  начальник.
Рукой  достать.
 Через  пять  минут  цыган  уходит  снова  уж  в  другом  направ¬
лении,  и  опять  бесстрастный  окрик:
 —  Сто-ой,  кто  идет?
 347

Люди  сбились  ко  мне  и  растерянно  ждут  чего-то  от  меня.
Именно  от  меня,  и  только  от  меня.
 Мне  хочется,  чтоб  выросли  у  меня  вдруг  крылья,  большие,
бесшумные.
 Я  готов  к  чему  угодно,  но  только  бы  избавиться  от  этого
растерянного  ожидания  моих  людей.  Я  слезаю  с  лошади  и  са¬
жусь  прямо  на  землю.
 Внезапно  выходит  Ананий  Адская  Машина  и  заявляет,  что
«пойдет  он  сам».
 Какая-то  надежда.  Надежда  потому,  что  Ананий,  может  быть,
счастливее  дяди  Паши  Алаверды.
 Мы  ждем.
 Вот  секунды,  в  которые  всем  кажется,  кто-то  окликает  Ана¬
ния.  Напряжение  становится  болезненным.
 Но  проходят  тяжелые  мгновения,  в  которые,  как  всем  ка¬
жется,  Ананию  непременно  крикнут:  «Кто  идет?»
 Люди  вышли  из  неподвижности.
 Кто-то  шепчет,  кто-то  поправляет  сумки,  готовясь  тронуться
в  ту  сторону,  куда  ушел  Ананий.
 Я  чувствую,  что  Ананий  нашел  норку.
 Я  встаю.  Это  еще  больше  оживляет  людей.
 Внезапно  далекий,  какой-то  испуганный  окрик,  пронизываю¬
щий  всю  душу  вопль.
 —  Сто-ой!..
 Но  все  ждут  Анания.  Никто  не  хочет  признать,  что  и  в  эту
сторону  нет  прохода.
 Словно  бы  вопль  этот  совсем  случайный,  ничего  не  обо¬
значающий.
 И  все  потому,  что  в  те  мгновения,  в  которые  все  мы  ожида¬
ли,  что  Анания  окликнут,  его  не  окликнули.
 Вернулся  Ананий  и  без  звука  лег  животом  прямо  на  снег,
положив  голову  на  руки.
 Что-то  решающее  было  в  этом  его  поступке.
 Люди  вдруг  перестали  опасаться,  задвигались,  заговорили  и
стали  спешиваться.
 Словно  бы  все  сразу  решили,  что  нечего  дальше  таиться.
 Вскоре  запылал  костер,  потом  другой...  третий...
 Никто  не  готовился  к  сопротивлению.
 Конец  свой  они  принимают  безропотно  и  покорно,  как  жи¬
вотные.
 Я  тихо  подзываю  цыгана  и  говорю:
 —  Натрави  Анания  на  гимназиста.  Они  все  увлекутся,
мы  вдвоем  прорвемся  с  «томсонами».
 И  думаю:  «А  с  тобой  покончу  потом.  Мне  не  нужен  сви¬
детель».
 Цыган  недоумевающе  смотрит  на  меня.  Потом  соображает,
скверной  улыбкой  оскаливает  рот  и  отходит.  Через  минуту  он
подводит  к  лежащему  Ананию  гимназиста-поэта.
 Я  отхожу  к  лошади  и  делаю  вид,  что  хочу  расседлать.  Я  под¬
тягиваю  подпругу.
 348

Внезапно  встает  Ананий  и  как-то  подкатывается  ко  мне.
 —  Куда?  Ваше  благородье?  —  четко  выговаривает  он.
 Я  гляжу  на  него  через  плечо  и  незаметно  расстегиваю  под¬
пругу,  молча  показываю  ему  отстегнутую  пряжку  ремня.
 Он  отстраняет  меня  от  седла  и  с  фальшивой  готовностью
поет:
 —  Напрасно  трудитесь.  Приказали  бы.
 В  одно  мгновение  он  расседлал  мою  лошадь  и  столкнул  с  нее
седло  прямо  на  землю.
 Пушистый  снег  мгновенно  растаял  под  горячим  потником.
 Потом  рассказывает:
 —  Вот  этак,  одноважды,  там  у  себя,  в  Тамбовьи.  Запримети¬
ли  мы  за  ним.
 Я  не  знаю,  о  чем  он  говорит,  но  догадываюсь  и  грубо,  вызы¬
вающе  спрашиваю:
 —  Ну?
 —  Вот  и  ну...  Осинку  небольшую  пригнули  к  земле,  да  и
петельку  ему  на  шею...  и  отпустили.  Так  и  подбросило  вверх.
Ажно  волосенками  затряс...
 Я  знаю  —  на  рассвете,  только  на  рассвете,  не  иначе...  крас¬
ноармейцы  пойдут  в  наступление.
 Холодный  белый  рассвет.  Но  наступления  все  нет  и  нет.
А  это  парализует  и  меня,  и  моих  людей.
 С  крутого  ската  пади  я  гляжу  в  бинокль  и  никак  не  могу
открыть  противника.  Рядом  лежат  цыган  и  Ананий  Адская  Ма¬
шина.  Он  неотступно  следит  за  мной.
 Поле  совсем  пустое.  Чувство  военного  любопытства  закрады¬
вается  во  мне:  как  могли  так  идеально  замаскироваться  крас¬
ноармейцы?
 Внезапно  слева,  шагах  в  двухстах  от  нас,  точно  из-под  земли
выныривают  два  всадника.
 Одного  я  узнаю:  это  джени-китаец,  убежавший  от  нас.  Он
в  той  же,  в  «нашей»  одежде  и  все  время  смеется.
 Меня  поражает,  что  прежняя  улыбка,  которая  не  изменяла
неподвижности  его  лица,  похожего  на  маску,  исчезла  и  теперь
на  лице  у  него  одухотворенность.
 Но  еще  больше  меня  поразил  и  напугал  второй  всадник.
 В  первое  мгновение  мне  показалось,  что  это  выехал  воскрес¬
ший  «товарищ»  Макар.
 Этот  всадник  ехал  тихо  и  открыто.  Потом  остановился,  под¬
нял  руку  с  биноклем  и  стал  всматриваться  в  нашу  сторону.
 Сидел  он  совершенно  прямо.
 На  нем  была  такая  же,  как  на  Макаре,  длинная  шинель,  и
от  этого  казалась  совсем  незыблемой  его  посадка.
 Казалось,  что  и  лошадь  под  ним  тоже  внимательно  и  осмыс¬
ленно  всматривается  и  что-то  раздумывает.
 Китаец  чуть  отъезжает  в  сторону.  Так  ему  удобнее  любо¬
ваться  красноармейцем.
 У  меня  почему-то  неожиданно  возникает  «заглавие»  тому,
349

что  я  вижу  перед  собой.  Точно  бы  передо  мной  картина:  бело¬
снежное  поле  и  два  всадника.
 И  мысленно  восклицаю:  «Два  русских  всадника...»
 Но  тут  же  вспоминаю,  что  один  из  них  китаец,  мой  во¬
нючий  предатель.
 Я  говорю  цыгану:
 —  Сними  китайца.
 Цыган  стреляет.  Китаец  падает  с  лошади  и,  обеими  руками
схватив  себя  за  плечо,  юлой  вертится  около  красноармейца.  Ло¬
шадь  его  испуганно  скачет  по  полю,  вскидывая  стременами.
 Красноармеец  нагнулся,  вздернул  на  седло  китайца  и,  по¬
садив  его  перед  собой,  неторопливой  рысью  скрывается  от  нас.
 Цыган  вопросительно  смотрит  на  меня.
 Я  склоняю  голову  и  дую  на  снег.
 Легкие  узорные  снежинки  взлетают  вверх  и  бесследно  исче¬
зают.
 Примечание  автора.  Книгу  с  этими  записками  мне  передал
красноармеец  В...  полка  ОДВА.
 Больше  о  судьбе  этой  банды  мне  ничего  не  удалось  узнать.
 Вскоре  мне  случилось  быть  в  Харбине,  и  там  в  одной  из
французских  газет  я  прочитал  статью  большого  военного  спе¬
циалиста,  оценивающего  боеспособность  Красной  Армии  с  «точ¬
ки  зрения  объективной  военной  доктрины»  уже  после  этой  неви¬
данной  победы  ОДВА.
 Ильинское,  1931  14

If  «Silis
 Мост  из  прошлого  в  настоящее
 Родившийся  в  1923  году,  Г.  Бак¬
ланов  относится  к  тому  поколению,
у  которого  юношеская  биография
проста  до  чрезвычайности  —  ушел
на  фронт  со  школьной  скамьи,  а
отвоевав,  сел  на  скамью  институт¬
скую.
 Можно  назвать  его  счастливчи¬
ком.  Из  двадцати  ребят-однокласс-
ников  остались  в  живых  после  вой¬
ны  всего  трое,  но  двое  не  воевали,
а  из  тех,  кто  был  на  фронте,  он
единственный  отделался  ранением.
Вернувшись,  он  смог  поступить
учиться,  свободный  от  доставшейся
многим  заботы  содержать  семью  —
стариков  родителей  или  младших
братьев  и  сестер.  А  окончив  Лите¬
ратурный  институт,  стал  известным
у  нас  в  стране  и  за  границей  про¬
заиком.
 Но  за  этим  счастливым  пункти¬
ром  биографии  —  и  ранняя  смерть
родителей  (подросток  воспитывался
в  семье  своей  тети),  и  страдный
путь  в  должности  командира  взво¬
да  артиллерийской  разведки,  и  не¬
сытая  студенческая  жизнь  в  скуд¬
ное  послевоенное  время,  и  тяжесть
поисков  своего  писательского  места,
писательского  призвания  —  ведь
только  спустя  почти  десять  лет
после  окончания  института  принес¬
ла  ему  прочную  популярность
«Пядь  земли*.  И,  может  быть,
именно  потому  и  далось  ему  «сча¬
стье»,  что  оно  неизменно  было
трудным.  Бакланова  нельзя  счесть
пасынком  судьбы,  но  еще  меньше
он  похож  на  ее  баловня.  Он  делал
свою  судьбу  сам  —  трудно,  упорно,
честно.  «Талант  мужает  и  крепнет,
когда  он  служит  своему  назначе¬
нию,  —  можно  вспомнить  его  соб¬
351

ственные  слова.  —  Талант  изменяет  писателю,  когда  писатель
изменяет  своему  призванию».
 Сохранилась  фотография  1945  года,  где  группа  офицеров
дивизиона  снята  на  фоне  майского  весеннего  простора.  У  полу¬
лежащего  —  чтобы  все  поместились  в  кадре  —  лейтенанта  Бак¬
ланова  несколько  картинно  выставлен  на  передний  план  тро¬
фейный  кинжал.  Эта  простительная  юношеская  гордость  все  же
заслуживает  быть  отмеченной.  Ибо  здесь  в  какой-то  мере  разгад¬
ка  того,  почему  произведения  лейтенанта-артиллериста  появи¬
лись  не  сразу  после  войны,  а  значительно  позже:  его  таланту
нужно  было  еще  созреть,  чтобы  поведать  о  войне  мудро,  весомо,
без  картинности.
 Как  всякий  профессиональный  литератор,  Г.  Бакланов  обра¬
щается  в  своих  произведениях  к  самому  разному  жизненному
материалу:  здесь  и  написанная  им  в  1954  году,  вскоре  после
окончания  Литературного  института,  «деревенская»  повесть
«В  Снегирях»,  и  остросюжетная  повесть  о  шофере  «Карпухин»,
и  роман  из  жизни  архитекторов  «Друзья»,  и  эпическая  кино¬
драма  «Салют,  Мария!».
 И  все-таки  с  наибольшим  основанием  его  можно  именовать
военным  прозаиком.  Итогом  более  чем  десяти  лет  напряженней¬
шего  труда  стали  появившиеся  одна  за  другой  в  1957—1965  го¬
дах  повести  «Южнее  главного  удара»,  «Пядь  земли»,  «Мертвые
сраму  не  имут»,  роман  «Июль  41  года»,  рассказ  «Почем  фунт
лиха»  (1962),  по  которому  М.  Хуциев  поставил  известный  теле¬
фильм  «Был  месяц  май».  А  совсем  недавно,  в  1979  году,  была
написана  повесть  «Навеки  —  девятнадцатилетние».
 Почему  после  почти  пятнадцатилетнего  перерыва  Бакланов,
казалось  бы,  окончательно  перешедший  «на  мирные  рельсы»,  вер¬
нулся  к  военной  теме?
 Можно  понять  импульс,  эмоциональный  толчок,  испытанный
им  много  лет  назад,  когда  во  время  съемки  фильма  по  повести
«Пядь  земли»  съемочная  группа  натолкнулась  у  Днестра  на
останки  засыпанного  в  окопе  советского  воина  —  судя  по  пряж¬
ке  со  звездой,  офицера.  И  с  тех  пор  томила  писателя  подспуд¬
ная  мысль:  кто  был  он,  этот  безвестный  офицер,  на  месте  кото¬
рого  мог  оказаться  и  Бакланов,  воевавший  в  тех  местах?
 Но  была,  на  мой  взгляд,  и  более  веская  причина,  почему  он
снова  обратился  к  образу  девятнадцатилетнего  офицера,  чья  во¬
инская  судьба  была  предельно  простой  и  типичной.  После  ра¬
нения  краткосрочное  военное  училище,  затем  прибытие  на
фронт,  где  он  в  ближайшем  бою  был  ранен,  снова  госпиталь,  сно¬
ва  возвращение  на  фронт,  в  свою  артиллерийскую  батарею.  И  сно¬
ва  бой,  и  снова  ранение.  Уже  направляясь  в  госпиталь,  Володя
Третьяков  принял  бой  с  группой  гитлеровцев,  оказавшихся  в  ты¬
лу  наших  наступающих  войск.  Дав  возможность  спастись  дру¬
гим  раненым,  сам  Третьяков  погиб.  Финальные  фразы  повести
гласят:  «Когда  санинструктор,  остановив  коней,  оглянулась,  на
том  месте,  где  их  обстреляли  и  он  упал,  ничего  не  было.  Только
подымалось  отлетевшее  от  земли  облако  взрыва.  И  строй  за  стро¬
ем  плыли  в  небесной  выси  ослепительно  белые  облака,  окрылен¬
ные  ветром».
 Облако  взрыва,  будто  поднявшее  к  ослепительно  белым  об¬
лакам  бессмертную  память  о  герое  —  в  этом  образе  и  трагиче¬
ская  суть,  и  светлое  настроение  повести  «Навеки  —  девятнадца¬
тилетние».
 352

И  мне  припомнился  эпизод  из  повести  «Южнее  главного  уда¬
ра».  Ваня  Горошко,  у  которого  были  грустные,  добрые  глаза  и
который  доверительно  признавался,  что  страх  за  пятки  хватает,
ценой  своей  жизни  на  виду  у  немцев  поджигает  стог  сена,  что¬
бы  осветить  артиллеристам  подползающие  в  темноте  фашистские
танки.  И  до  романтического  взлета  поднимался  голос  автора:
«Этот  свет,  ярко  вспыхнувший  и  осветивший  всю  его  девятнадца¬
тилетнюю  жизнь,  был  увиден  на  батарее».  И  подвиг  самопожерт¬
вования,  и  возраст  героев,  и  символическое  возвышение  подви¬
га  необычайно  сходны.
 Конечно,  только  дотошный  критик  может  заметить  такую
перекличку  через  двадцать  лет.  У  писателя  это  произошло  непро¬
извольно.  Непроизвольно,  но  не  случайно:  как  и  в  дни  писатель¬
ской  молодости,  он  по-прежнему  верен  своей  памяти,  своему
долгу  рассказать  правду  о  своем  поколении  —  поколении  юно¬
шей,  для  которых  война  стала  первым  жизненным  испытанием  и
которые  вышли  из  нее  нравственно  возмужавшими,  сохранив  о
ней  и  тяжелую  и  гордую  память.  «В  сущности,  все,  что  я  пишу,
и  что  еще  надеюсь  написать,  —  это  одна  большая  книга  о  моем
поколении  и  о  времени,  в  котором  оно  жило  и  живет  теперь»,  —
сказал  недавно  писатель  в  газетном  интервью.
 Страстно  выступая  против  приукрашивания,  надуманности,
облегченности  в  изображении  воинского  подвига,  Григорий  Бак¬
ланов  любит,  ценит,  поэтизирует  настоящий,  естественный,  непо¬
казной  героизм,  явленный  на  фронте  миллионами  людей.  В  каж¬
дой  его  книге  мы  встречаем  все  новые  и  новые  картины  геро¬
изма,  словно  исторгаемые  из  его  неистощимой,  переполненной
такими  случаями  памяти.
 Вспомним  описание  смерти  Ушакова.  Смелый,  хладнокров¬
ный,  умелый  командир,  он  организует  оборону  дивизиона  против
неожиданно  прорвавшихся  немецких  танков.  Во  время  отчаянно¬
отважной  перебежки  к  подбитому  бронетранспортеру,  где  был  зе¬
нитный  пулемет,  из  которого  можно  вести  огонь  по  танкам,  Уша¬
ков  погибает.  В  предсмертные  секунды  он  услышал,  как  закло¬
котал  пулемет  и  там,  куда  потянулись  огненные  трассы,  что-то
вспыхнуло  и  загорелось.
 «Горел  немецкий  танк.  Это  было  последнее,  что  видел  Уша¬
ков,  и  умер  он  счастливый.
 Он  не  знал,  что  горит  наш  трактор,  подожженный  немецким
снарядом».
 В  немногих,  плотно  спрессованных,  внутренне  напряженных
строках  и  драматизм  сражения,  и  исступленная  вера  в  побе¬
ду,  и  азарт  боя  до  крайнего  мига,  и  последнее  утешение,  даро¬
ванное  воину,  —  увидеть  сраженного  врага!
 Самолично  изведавший  на  фронте  подлинную  цену  и  внешне
эффектным,  ухарским  поступкам,  и  тихому,  неброскому  муже¬
ству,  писатель  приемлет,  поэтизирует  не  всякое  отважное  дей¬
ствие.  Мерой  разумного  мужества  оценивает  он  своих  героев.
Можно,  пожалуй,  сказать,  что  высшим  проявлением  отваги
в  бою  служит  для  него  инициатива,  когда  человек  в  опасной,
ошеломляющей,  зовущей  к  самосохранению  обстановке  боя  нахо¬
дит  в  себе  душевную  силу  проявить  находчивость,  воинскую
сметку,  остроту  ума  —  то,  что  продиктовано  не  отчаянием,  а
жизнестойкостью,  желанием  перехитрить  врага.  Ведь  это  Ушаков
в  момент  первой  растерянности  бойцов  при  неожиданной  встрече
с  врагом  не  утратил  выдержки.  «Среди  тех,  кто  бежал  от  пуш-
 23  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2 	353
ки,  и  тех,  кто  бежал  навстречу  им,  чтобы  остановить,  он  один
шел  своим  обычным  шагом.  И  по  мере  того,  как  он  проходил,
люди  поднимались  из  снега,  облепляли  пушку,  которую  до  этого
момента  толкал  один  командир  батареи».
 Почти  всегда  повести  Г.  Бакланова  содержат  дополнитель¬
ный,  внутренний  конфликт.  Произведения  многих  прозаиков
имеют,  условно  говоря,  лишь  надличностный  конфликт  —  такой,
где  изображаются  действия  двух  станов,  двух  армий,  и  герой
озабочен  лишь  тем,  как  лучше  делать  свое  дело  в  общем  строю;
конфликты  внутри  самого  стана  или  в  душе  героя  отсутствуют.
У  Г.  Бакланова  же  повествование  всегда  пронизано  системой
конфликтов  внутренних,  раскрывающих  разное  отношение  людей
к  своему  долгу,  своей  жизни,  своей  чести.  Таково  столкновение
Щербатова  и  Лапшина  в  «Июле  41  года»,  таково  нравственное
противостояние  Мотовилова  и  Мезенцева  в  «Пяди  земли».  Но
наиболее  развернуто  предстала  эта  внутренняя  конфликтность
в  повести  «Мертвые  сраму  не  имут».
 На  первых  же  страницах  повести  появляются  три  офицера:
командир  дивизиона  Ушаков,  замполит  Васич  и  начальник
штаба  Ищенко.  Все  они  на  первый  взгляд  хорошие  люди,  когда
сидят  на  отдыхе  в  избе  после  бани  и  ведут  неторопливый  раз¬
говор  с  симпатичной  женщиной-военврачом.  Но  двое  вскоре  по¬
гибнут  смертью  храбрых,  спасая  неожиданно  атакованный  не¬
мецкими  танками  дивизион.  А  третий  —  Ищенко  —  спасал
только  свою  шкуру:  почти  инстинктивно  осознав,  что  сейчас
легче  уцелеть  одному,  он  убежал  с  поля  боя,  предав  бойцов,  ко¬
торых  он  обязан  был  вывести  или  с  ними  умереть.  В  короткое
мгновение  «уложилась»  геройская  смерть  Ушакова,  в  короткое
мгновение  произошла  нравственная  гибель  Ищенко.  И  как  писа¬
тель  раскрыл  нам,  что  стояло  за  мгновением  Ушакова,  так  рас¬
крывает  он,  что  таилось  за  мгновением  Ищенко.
 Вполне  логично  последняя  глава  повести  не  является  ни  пря¬
мым  апофеозом  героям,  ни  описанием  победного  разгрома  врага.
Автор  наблюдает  за  Ищенко:  как  тот  отвечает  в  штабе  полка
на  вопросы  о  подробностях  гибели  дивизиона,  как  при  взгляде
на  труп  Васича  с  особенной  животной  силой  почувствовал,  что
сам  он  жив,  как  подходит  к  сидящим  у  костра  бойцам  дивизиб-
на,  которые  —  чудом  уцелев  —  все  же,  в  отличие  от  Ищенко,
чувствовали  смутную  вину  оттого,  что  только  они  вырвались
и  живы.
 Это  не  никчемное  ковыряние  в  душе  труса,  а  ее  обнажение.
Обнажение,  при  котором  особое  значение  приобретает  та  жесто¬
кая  моральная  кара,  которой  писатель  подвергает  труса  всей
структурой,  интонацией,  образной  тканью  повествования.  Вроде
и  жив  остался  человек,  а  никому  из  прочитавших  книгу  не  за¬
хочется  ни  выжить  такой  ценой,  ни  завидовать  такой  участи.
Презрение  к  человеку,  спасающему  только  свою  шкуру,  позво¬
ляет  сильнее  ощутить  величие  тех,  кто  честно  исполнил  свой
долг,  свою  воинскую  задачу:  задержать  врага,  выиграть  время,
пока  не  подойдут  главные  силы.
 Очень  часто  в  наших  книгах  погибают  трусы,  изменники,
дезертиры  —  плохие  люди,  те,  кого  не  жаль,  кого  настигает  спра¬
ведливая  кара.  У  Г.  Бакланова  умирают  самые  честные,  самые
отважные,  самые  благородные,  но  это  вызывает  не  -страх  перед
смертью,  не  отрицание  подвига,  а  желание  быть  такими  же  —
ведь  «слава  живет  и  посмертно.  С  труса  даже  смерть  не  смы-
354

вает  позора.  И  небезразлично,  как  люди  будут  вспоминать  твое
имя,  люди,  ради  которых  ты  жил  и  погиб».  И  тогда  постигаешь
смысл  торжественного  заголовка,  обращенного  как  напомина¬
ние  к  живущим:  павшие  не  имели  сраму,  будьте  достойны  их,
живущие.
 И  в  этом  открывается  героическая  суть  повестей  Бакланова.
Тяжело  досталась  эта  лихая  година  нашему  народу  —  и  это
отчетливо  сознает  писатель.  Но  в  эту  лихую  годину  его  сверст¬
ники  —  и  герои  его  повестей  —  смогли  проявить  лучшие  граж¬
данские  и  личные  качества  в  немыслимых  нравственных  и  фи¬
зических  перегрузках  фронтовой  жизни,  изведать  на  зависть  дру¬
гим  поколениям  счастье  победы  над  самым  страшным  врагом
человечества,  обрести  «чудесное,  возникшее  в  бою  чувство  то¬
варищества».
 Эта  гордость  участника,  слившись  с  его  потрясенностью,  не
только  рождает  нравственную  атмосферу  его  повестей,  но  и  со¬
здает  особое  обаяние,  неповторимость  стиля.
 Одна  из  примет  такого  стиля  —  контрастное  расщепление
образа.  Суть  его  постигается  хотя  бы  в  описании  лица  Мосто¬
вого,  одного  из  героев  повести  «Мертвые  сраму  не  имут».
Из-за  шрама  после  ранения  казалось,  что  у  разведчика  было
два  лица:  «одно  веселое,  бесстрашное,  молодое  и  другое  —
изуродованное  лицо  войны».  Когда  Мостовой  хохотал,  это  лицо
с  оголенным  глазом  только  морщилось,  горько  и  умудренно.  Лицо
жизни  и  лицо  войны,  «расщепленные»  здесь,  сливаются  затем
в  подвиге  Мостового,  вобравшем  и  веселое  бесстрашие,  и  горест¬
ную  необходимость.  Таким  же  расщеплением  образа  рождены
«противоестественные»  словосочетания  «недобро  повеселел»,
«горькое  торжество»  и  т.  п.,  в  которых  сливаются  и  потрясен-
ность  и  гордость.
 Такая  интонация,  такой  стиль  позволяют  резче,  контрастнее
высветлить  драматичные  переживания  человека,  психологическую
правду  его  поведения  в  критической  ситуации.
 Отчетливо  сознавая,  что  бой  —  решающая  минута  войны,  а
человек  —  решающая  сила  боя,  писатель  намеренно  избирает
наиболее  драматичные  батальные  эпизоды:  бой  дивизиона,  по¬
павшего  на  марше  под  массированный  удар  немецкой  танковой
колонны  в  «Мертвые  сраму  не  имут»;  отражение  немецкого
контрнаступления  в  повести  «Южнее  главного  удара»;  яростный
и  неравный  бой  на  плацдарме,  отвлекающий  силы  врага  от  со¬
седнего  участка,  где  происходит  сосредоточение  наших  войск  для
решительной  атаки,  в  «Пяди  земли»;  трагически  окончившийся
удар  корпуса  Щербатова  по  тылам  наступающей  немецкой  груп¬
пировки  в  «Июле  41  года».  Будучи  писателем-психологом,  он
ищет  не  главное  направление  наших  стратегических  ударов  —
судьба  войны,  по  его  убеждению,  решалась  на  любом  участке,
в  боях  за  любую  пядь  земли,  будь  то  огромный  город  или  безы¬
мянная  высота,  —  а  главный  день,  определяющий  для  героя
остальные.  И,  ставя  своих  героев  в  тяжелые,  очень  тяжелые,  не¬
имоверно  тяжелые  положения,  писатель  на  этом  изломе  выяв¬
ляет  такие  духовные  качества  героя,  такие  глубины  характера,
которые  в  обычных  условиях  трудно  или  невозможно  проме¬
рить.
 Да  и  впрямь:  легче  быть  сильным,  храбрым,  упорным  во
время  подъема,  вызванного  успешным  наступлением,  чем  сохра¬
нить  эти  качества  в  критической  ситуации  оборонительного  боя.
23*
 355

Человек  перед  лицом  смертельной  опасности,  нравственная  стой¬
кость  перед  лицом  возможного  поражения  —  здесь  проверяет
писатель,  подобно  А.  Фадееву  в  «Разгроме»,  своих  героев.  И  его
отношение  к  ним  определяется  их  способностью  сохранить  ду¬
шевную  силу  в  самых  невозможных,  казалось  бы,  условиях,  со¬
вершить  то,  что  превосходит  «обычные»  человеческие  силы  и
представления.
 Этим  сверхнапряжением  рождена  в  книгах  Г.  Бакланова  рез¬
кая  смена  ритмов  повествования:  короткие,  как  свист  снаряда,
фразы  в  описании  отражаемой  атаки  —  и  неспешная,  как  вздох
облегчения,  беседа  в  вечерних  сумерках;  трогательные  любовные
«паузы»  —  и  вжимающая  в  землю  бомбежка;  быстрый  взгляд
на  все  поле  боя  —  и  разглядывание  в  упор  соседа  по  окопу;  то¬
мительная  тоска  по  убитым  друзьям  —  и  откровенная  радость
выстоявшего  на  рубеже  и  уцелевшего  воина.
 Его  повести  насыщены  деталями,  доступными  только  тем,  кто
сам  воевал,  кто  на  себе  изведал  вжимающий  в  землю  обвал
внезапного  артобстрела,  свинцовый  груз  ночного  форсированного
марша,  холодящую  свежесть  выжаренного  белья.  Только  участ¬
ник  войны  мог  заметить,  что  пули  чиркали  по  броне,  как  спички
о  коробку,  что  офицер-артиллерист  отдает  команду  «тихим  голо¬
сом,  словно  боясь  спугнуть  танки»,  а  солдат,  поднятый  после  ко¬
роткого,  не  облегчившего  сна,  ощупью  ищет  варежки  и  лишь
затем  открывает  глаза.  Наконец,  только  ветеран  мог  умудренно
сказать:  «Ушаков  не  был  суеверен.  Но  когда  он  увидел  подби¬
тый  бронетранспортер,  место  его  показалось  ему  дурным».  Бла¬
годаря  такой  фактической  и  психологической  достоверности  со¬
здается  неповторимый  эстетический  эффект  участия,  эффект  при¬
сутствия.
 Но  было  бы  непростительным  заблуждением  видеть  в  воен¬
ных  произведениях  Бакланова  только  дань  прошлому,  сколь  бы
широко  или  узко  ни  оценивать  ее  —  как  память  о  фронтовой
юности,  как  гордость  победителя,  как  летопись  эпохи.  Для  Бак¬
ланова  в  военных  коллизиях  открывается  великий  вопрос  эпо¬
хи  —  об  ответственности  человека.
 Сознание  честно  исполненного  долга  в  ситуации,  когда  над
человеком  остается  один  приказ  —  его  совесть,  давало
сверстникам  Бакланова  право  на  оправданный  фронтовой  макси¬
мализм:  они  знали,  что  за  тех,  кто  жалеет  себя  в  бою,  другие
расплачиваются  кровью.  Таков  закон  войны.
 Но  таков  и  закон  мирной  жизни:  не  сделанное  тобой  должны
будут  делать  другие.  И  эта  твердая  убежденность  писателя  пере¬
кидывает  мост  от  его  военных  произведений  к  «мирным».
Не  только  в  исторических  свершениях,  не  только  в  великих  со¬
бытиях  каждому  из  нас  надлежит  помнить:  «человек  не  бывает
свободен»  —  свободен  от  ответственности  и  перед  живущими  ря¬
дом  с  ним,  и  перед  теми,  кто  дал  ему  жизнь,  и  перед  теми,
кому  он  ее  передаст.
 Неразрывная  связь  между  воинским  мужеством  и  граждан¬
ской  ответственностью,  самоотдачей  не  случайна  для  Бакланова,
как  не  случайно  и  то,  что  во  всех  его  «мирных»  произведениях
неизменно  присутствует  война  —  в  виде  ли  эпизодов,  фактов
биографии  или  просто  в  воспоминаниях.
 Сюжетом  повести  «Карпухин»  стала  история  несправедливого
осуждения  шофера  Карпухина,  человека  с  фронтовым  прошлым,
бывшего  командира  взвода.  «Душа  у  парня  настоящая,  через
356

все  прошел,  а  человек  жив  в  нем»,  —  оценивает  Карпухина  ме¬
ханик  Бобков.
 А  в  романе  «Друзья»  два  друга,  два  бывших  фронтовика,  ар¬
хитекторы  Андрей  и  Виктор,  поставлены  перед  нешуточным  вы¬
бором:  отстаивать  свой  перспективный  план  застройки  микро¬
района  или,  поскольку  его  отвергли  соответствующие  инстанции,
угомониться,  смириться,  начать  равнодушно  «служить».  Виктор
отступился,  погнавшись  за  служебным  благополучием;  Андрей
остался  верен  себе,  своей  вере  в  непременное  торжество  истин¬
ного  призвания  и  получил  в  конце  концов  заказ  на  интересный
творческий  проект.  Бывшие  друзья  еще  не  стали  противниками,
вступившими  в  конфликт  между  собой,  но  уже  стали  нравствен¬
ными  антагонистами  —  людьми,  которых  разделяют  разные
взгляды  на  жизнь.
 Впрочем,  дело  здесь  не  только  в  психологии  контрастных  фи¬
гур,  айв  самой  первопричине  конфликта:  прожить  поудобнее
сегодня  или  неуступчиво  помнить  о  своем  предназначении,  сво¬
ей  ответственности  перед  временем  и  перед  людьми.
 И  тогда  становится  ясным,  насколько  близки  друг  другу
его  «военные»  и  «мирные»  произведения,  пронизанные  единым
чувством  ответственности:  друзья-офицеры  в  повести  «Мертвые
сраму  не  имут»  и  друзья-архитекторы  в  романе  «Друзья»  в  раз¬
ных  жизненных  ситуациях  проходят  все  ту  же  жизненную  про¬
верку  на  чувство  долга,  чувство  ответственности.  Так  утвер¬
ждается  в  творчестве  писателя  неизменность  коренных  нрав¬
ственных  принципов  —  в  военной,  в  мирной,  в  любой  жизни.
 Постоянное  возвращение  Бакланова  к  годам  войны,  к  памяти
о  войне,  к  максималистским  критериям  фронтовой  жизни  не
навязчивая  идея,  не  психическая  травма,  а  глубинный  душев¬
ный  настрой:  ощущение  жизни  и  цены  этой  жизни,  острое  чув
ство  ответственности  за  все,  что  происходит  и  будет  происходить
на  земле.
 А.  Бочаров
 Монолог  памяти
 Творческий  портрет  писателя  не  фотография  его  деяний
в  русле  личной  судьбы.  Это  и  не  картина,  созданная  вольной
рукой  живописца,  чей  собственный  талант  наверняка  привнесет
в  полотно  пусть  невольное,  но  все  же  искажение  твердой  исто¬
рической  реальности.
 С  другой  стороны,  писатель  —  летописец  своей  эпохи,  ее  вы¬
разитель  и  комментатор,  поэтому  рассматривать  его  творчество,
исходя  из  оценки  одних  лишь  художественных  достоинств,  не¬
мыслимо.  Писатель  и  время  —  понятия  хоть  и  разные,  но,  без¬
условно,  нерасторжимые...
 Обращаясь  к  творчеству  Анатолия  Злобина,  сразу  же  стал¬
киваешься  с  тем  немаловажным  обстоятельством,  где  перо  и
время  находятся  в  прямо  пропорциональной  зависимости  друг
от  друга.  И  это,  несмотря  на  довольно  широкий  жанровый  диа¬
пазон:  от  совершенно  конкретного  «крупногабаритного»  очерка
новейшего  времени  до  ретроспективного  романа  о  войне.  Время
остро  присутствует  в  любом  злобинском  произведении.  Оно  точ¬
но  координируется  в  пространстве,  образуемом  тканью  прозы,
имеет  свой  цвет  и  аромат.  Искать  истоки  этого  почти  лабора¬
357

торного  явления,  вероятно,  ни  к  чему,  однако  следует  заметить,
что  пристрастие  писателя  к  реальному  во  времени  либо  к  аб¬
страгированному  и  существующему  вне  последнего  уже  не
столько  характеристика  вкуса,  сколько  черта  характера  инди¬
видуальной  творческой  личности.  Характер  же  лежит  в  плос¬
кости  биографии...
 Анатолий  Павлович  Злобин  родился  10  ноября  1923  года
в  Москве.  В  Москве  и  прошли  его  детские  и  юношеские  годы.
Биография  как  биография:  учился  в  школе,  ходил  в  кружки,
занимался  спортом.  Особенными  талантами,  в  частности,  писа¬
тельским,  не  блистал.  Началом  гражданской  зрелости  во  многих
странах,  в  том  числе  и  в  нашей,  принято  считать  восемнадцати¬
летие.  Так  вот,  если  к  году  рождения  Анатолия  Злобина  приба¬
вить  восемнадцать,  то  в  итоге  мы  будем  иметь  цифру  —  1941.
Что  ж,  печальное  и  зловещее  совпадение...
 Сейчас  по  многим  фильмам  недавнего  прошлого  нам  хорошо
знаком  этот  стереотип:  последний  школьный  вечер,  выпускной
бал,  счастливые  лица,  короткая  июньская  ночь  в  гроздьях  бе¬
лых  рубашек  и  специально  сшитых  для  этого  случая  платьев,
предрассветная  брусчатка  Красной  площади  и...  наутро  страш¬
ная  весть  —  война.
 Все  это  юноша  Толя  Злобин  пережил  лично:  он  из  тех  школь¬
ных  выпускников,  на  чьи  плечи  тяготы  войны  легли  с  первых
ее  дней.  В  июле  и  августе  он  вместе  с  другими  москвичами  воз¬
водит  оборонительные  сооружения  под  Смоленском,  затем  —  при¬
зыв  в  ряды  Красной  Армии,  и  вот  он  уже  курсант  Камышлов-
ского  военно-пехотного  училища.  Спустя  полгода  необстрелян¬
ный  и  все  еще  восемнадцатилетний,  но  уже  лейтенант,  Анатолий
Злобин  вступает  в  должность  отца-командира  огневого  взвода
120-миллиметровых  минометов  в  составе  137-й  отдельной  стрел¬
ковой  бригады.  Отсюда,  с  Северо-Западного  фронта,  и  начинается
его  боевой  путь  —  путь  через  многие  города  и  села,  через  пе¬
пелища  и  руины,  через  сожженные  поля  и  веси  —  путь  к  побе¬
де,  славный  и  печальный  путь  многих,  вехи  которого  —  обелис¬
ки.  Вот  он,  этот  путь:  Старая  Русса  —  Дно  —  Порхов  —
Пушкинские  горы  —  Алуксне  —  Тарту  —  Нарев  —  Пултуск  —
Восточная  Пруссия  —  Данциг  —  устье  Одера.  Начало  этого
пути  отмечено  вступлением  в  партию,  конец  —  победой.  Между
ними  два  ранения,  орден  Красной  Звезды,  медали.
 Сразу  же  после  окончания  войны  демобилизованный  двадца¬
тидвухлетний  боевой  офицер  возвращается  в  Москву  с  твердым
намерением  поступить  в  Литературный  институт  имени  Горького.
Война  украла  четыре  года,  и  вместе  со  многими  своими  сверст¬
никами  и  фронтовыми  друзьями  Анатолий  Злобин  старается  на¬
верстать  упущенное  время.
 Война  украла...  но  она  и  дала.  Дала  горький,  но  бесценный
опыт,  дала  раннее  мужество  и  твердость  духа.  Аудитории  Лите¬
ратурного  института  (да  и  других  вузов)  помнят  студентов  той
послевоенной  поры  —  в  продымленных  гимнастерках  и  кителях,
в  шинелях  и  бушлатах,  в  сапогах,  сбитых  на  дорогах  Европы.
Это  были  студенты,  уже  успевшие  сказать  миру  свое  суровое
победное  слово,  покрывшие  неувядаемой  славой  оружие  своей
Родины.  И  теперь  они  хотели  учиться  —  учиться  иному  слову,
обрести  иное  оружие.
 Случилось  так,  что  Анатолий  Злобин  становится  участником
семинара  известного  мастера  прозы  К.  Г.  Паустовского.  Констан¬
358

тин  Георгиевич,  писатель,  снискавший  славу  своим  особым
отношением  к  построению  фразы,  к  емкой  глубине  и  скромн
ненавязчивости  литературного  образа,  учит  молодого  писателя
бережному  обращению  со  словом,  корит  за  неудачи,  щедро  под¬
держивает  в  успехе.  С  той  поры  Злобин  считает  себя  учеником
Паустовского.
 Начало  литературной  деятельности  писателя  Анатолия  Зло¬
бина  можно  датировать  1948  годом,  когда  он,  еще  будучи  сту¬
дентом,  стал  сотрудничать  в  газете  «Московская  правда»  и  в  со¬
авторстве  с  Ю.  Грачевским  издал  первую  книгу  очерков  «Моло¬
дые  сердца».
 Так  начался  «документальный»  период  в  творчестве  писателя.
Надо  сказать,  что  этому  пристрастию  к  фактографической  лите¬
ратуре  Злобин  не  изменил  и  по  сей  день.  Имея  за  спиной  со¬
лидный  багаж  из  написанных  и  изданных  повестей  и  романов,  он
постоянно  сотрудничает  со  многими  периодическими  изданиями
и  книжными  издательствами,  где  его  заслуженно  ценят  как
крупного  очеркиста.  В  свои  57  лет  он  по-юношески  неутомим,
много  ездит  по  стране,  и  адресом  каждой  новой  поездки  бывает,
как  правило,  «горячая»  точка  на  карте  нашей  страны.  Это
заглавные  стройки  Сибири,  это  КамАЗ,  это  «Атоммаш».
 Однако  первый  серьезный  успех  и  известность  пришли  к  Ана¬
толию  Злобину  в  1951  году,  когда  в  «Новом  мире»  появился
его  большой  очерк  «Шагающий  гигант».  Очерк  заметила  кри¬
тика  и  встретила  его  появление  десятками  похвальных  откликов.
Уже  само  по  себе  такое  щедрое  внимание  прессы  к  предмету
документальной  прозы  нечастое  явление.  И  конечно,  молодой
писатель  рад  этому  успеху,  хотя  считает,  что  может  писать  луч¬
ше  и  интересней,  а  главное  —  глубже.
 Злобин  становится  «въедливым»  документалистом:  о  событи¬
ях  и  людях,  попадающих  на  страницы  его  книг,  он  знает  все.
Из  десяти  записных  книжек  практически  используется  лишь
одна,  остальные  записи  —  активный  багаж  памяти  и  ждут  сво¬
его  часа.  Злобин  не  брезгует  «черной»  журналистской  работой,
но  она  оптимальный  путь  к  вершинам  документальной  про¬
зы,  где  понятия  «журналист»  и  «писатель»  не  просто  соприка¬
саются  своими  гранями,  но  сливаются  воедино  под  знаком  Вре¬
мени.
 Так  появляются  очерковые  книги  «Большой  шагающий»,
«Рождение  будущего»,  «Дом  среди  сосен»,  «Байкальский  мери¬
диан»,  «Дорога  в  один  конец»  и  другие.  Сейчас  Анатолием  Зло¬
биным  написано  и  издано  свыше  25  книг.
 Но...  пришло  время  сказать  и  о  самом  главном  в  биографии
творчества  писателя.  Это  два  романа.  Один  из  них  о  войне.
Второй  —  память  о  войне.
 К  роману  «Самый  далекий  берег»  Злобин  шел  двадцать  лет,
и  это  не  считая  времени,  ушедшего  на  фронтовые  дороги.  Ро¬
ман  вышел  в  1965  году  в  издательстве  «Советская  Россия»  и
сразу  же  обратил  на  себя  внимание  и  читателей  и  прессы.  Этот
роман  —  страничка  из  большой  общей  летописи  войны,  стра¬
ничка,  которую  написал  писатель  Злобин.  И  все  же  это  —  Стра¬
ница.  И  неважно,  что  в  романе  описан  небольшой,  незначитель¬
ный  эпизод,  имевший  место  на  одном  из  участков  одного  из
фронтов.  Важно  другое  —  люди  и  их  роли  в  самом  из  жесто¬
чайших  театров  —  в  театре  военных  действий.
 Нет  надобности  возвращаться  к  анализу  романа,  о  нем  было
359

много  написано.  Но  хочется  еще  раз  процитировать  критика
А.  Бочарова,  который  сразу  же  после  выхода  романа  отклик¬
нулся  на  него  статьей  «Истоки  победы»  (журнал  «Знамя»,
1965,  №  5).
 «...Сознательный  героизм  —  это  очень  важно  для  А.  Злоби¬
на  в  том  вопросе,  который  волнует,  как  мы  видим,  и  К.  Симо¬
нова:  бесценна  жизнь  человека,  и  все-таки  бывает  час,  когда
приходится,  нужно  ею  жертвовать.  А.  Злобин  пишет  как  бы
с  позиций  тех,  кому  приходилось  жертвовать,  с  позиций  коман¬
диров,  поставленных  перед  этой  необходимостью  неумолимой  ло¬
гикой  войны,  законами  сражения.  Это  очень  важно,  ибо  некото¬
рые  произведения  последних  лет,  как  известно,  ослабили  пафос
утверждения  высокой,  хотя  и  жестокой,  необходимости  отдать
свою  жизнь  во  имя  победы.
 Роман  А.  Злобина  активно  противостоит  сентиментальности,
подменяющей  жалостливостью  истинный  гуманизм,  и  подни¬
мается  порой  до  большого  пафосного  обобщения,  столь  необхо¬
димого,  когда  речь  идет  о  жизни  и  смерти...  То  и  дело  при  чте¬
нии  романа  подступает  к  горлу  горестный  комок.  Но  суровая
правда  —  если  она  правда  —  еще  никогда  не  принижала  по¬
двига  народа...»
 Такую  оценку  роману  «Самый  далекий  берег»  критик  дал
пятнадцать  лет  назад,  выделяя  в  нем  то  характерное,  что  руко¬
водило  писателем  в  этой  его  работе.
 И  вот  перед  нами  новый  роман  Анатолия  Злобина  «Только
одна  пуля»...
 Чтобы  оборвать  человеческую  жизнь,  много  не  надо  —  не¬
большой  кусочек  свинца...  Только  одна  пуля...  «пуля,  которую  он
не  услышал,  прилетела  к  нему.  Пулемет  продолжал  работу:  мо¬
дель  «МГ-08/15»,  производство  «Герингверке»,  город  Дортмунд,
пуля  калибра  8  миллиметров,  скорострельность  600  выстрелов
в  минуту...  впрочем,  другие  пули  не  задели  его,  ему  хватило
одной,  дошедшей  до  шеи...  Всего  непонятный  удар  и  успел  ощу¬
тить  он,  вскинул  было  автомат  и  тотчас  осел  в  борозду,  вскрик¬
нув  от  удара  пули.  Бесполезный  автомат  отвалился  в  сторону.
Роты  по-прежнему  лежали  на  поле,  пулеметы  продолжали  бить
из  каменных  сараев...  Казалось,  в  мире  ничего  не  изменилось.
Лишь  крик  погибшего  уносился  все  дальше,  он  дойдет  до  са¬
мых  дальних  миров...»
 Так  по-фронтовому  буднично,  подчеркнуто  документально
описывает  А.  Злобин  смерть  своего  героя  капитана  Владимира
Коркина.  И  лишь  последней,  на  первый  взгляд  просто  красивой
фразой  «...он  (крик.  —  Е.  Л.)  дойдет  до  самых  дальних  миров.»
писатель  снимает  «документальный»  аспект,  приглашая  читателя
задуматься  над  философией  жизни  и  смерти.
 И  в  самом  деле,  до  кого  раньше,  до  кого  позже,  но  он,  этот
крик,  доходит:  доходит  до  матери,  доходит  до  жены,  не  успев¬
шей  стать  матерью  при  жизни  героя.  Спустя  многие  годы  этот
крик  доходит  до  ближайшего  друга-однополчанина,  доходит,  вы¬
рвавшись  из  «черной  дыры»,  из  горелки  Вечного  огня  на  могиле
Неизвестного  солдата.
 Доходит  этот  крик  и  до  нас,  читателей.  Все  мы:  и  дальние,
и  ближние  —  миры.  Каждый  из  нас  —  мир.  А  убивает  не  толь¬
ко  пуля,  пусть  даже  не  одна,  —  убивает  горе,  убивает  неспра¬
ведливость,  убивает  причиненное  зло...
 Сюжет  романа,  как  говорится,  не  из  самых  «закрученных».
360

Капитан  Иван  Сухарев,  фронтовой  друг  Владимира  Коркина,  по
поручению  командования  полка  приезжает  с  печальной  вестью
в  Москву  к  матери  и  жене  погибшего.  Неосознанное  чувство
к  прекрасной  женщине,  готовящейся  стать  матерью,  долг  перед
другом,  погибшим,  как  он  считает,  вместо  него,  толкают  Суха¬
рева  на  безотчетный  и  благородный  шаг:  он  пишет  Маргарите
Александровне  записку  в  больницу  с  предложением  выйти  за
него  замуж.  Однако  обстоятельства  складываются  так,  что  они
теряют  друг  друга  из  виду  на  многие  годы.  Спустя  весьма  дли¬
тельное  время  Иван  Данилович  возвращается  в  Москву  из-за
рубежа,  где,  будучи  уже  ученым,  принимал  участие  в  междуна¬
родном  симпозиуме.  Попутно  он  выполняет  поручение  органов
госбезопасности,  неофициально  расследуя  обстоятельства  гибели
нашего  разведчика,  пропавшего  без  вести  перед  самым  концом
войны.  Вернувшись  в  Москву,  Иван  Сухарев  встречается  с  Мар¬
гаритой  Александровной  и...  невольно  приносит  ей  новую  пе¬
чальную  весть:  разведчик,  казненный  в  фашистских  застенках,
не  кто  иной,  как  ее  родной  единственный  брат...  А  погибли
они  —  и  муж  и  брат  —  в  один  день.
 Впрочем,  не  этот  сюжетный  ход  самое  главное  в  романе.
Еще  в  «Самом  далеком  береге»  в  творчестве  Анатолия  Злобина
четко  определилась  тенденция  жесткого  реалистичного  повество¬
вания,  где  правда  жизни,  какой  бы  она  ни  была,  превыше  всего.
Там,  на  льду  озера,  живые  наступали,  прикрывшись  мертвыми
товарищами,  все-таки  наступали  на  этот  самый  далекий  берег...
Ужасно,  не  правда  ли?!  Но  живые  должны  жить!  И  прийти
к  победе!  И  добыть  ее  во  имя  памяти  не  дошедших!  И  никто
уж,  конечно,  не  виноват  в  том,  что  взятый  берег  был  не  нужен
стратегически,  не  было  там  действующей  железной  дороги,  а
дымы  от  паровозов  были  искусственной  приманкой...  Трагедия?
Да!  Правда  жизни?  Безусловно!
 Та  же  самая  тенденция  жестого  бескомпромиссного  повество¬
вания  прослеживается  и  в  романе  «Только  одна  пуля».  Но  здесь
уже  Анатолий  Злобин  выступает  в  роли  не  бесстрастного  рас¬
сказчика,  передающего  с  невозмутимостью  летописца  цепь
имевших  место  событий.  Изменился  стиль  повествования,  жан¬
ровые  оттенки  —  не  изменился  лишь  дух,  эмоциональный  на¬
строй.  Пришла  философия  и  потребовала  места,  осмысления,  вы¬
вода.  И  Анатолий  Злобин  утверждает  эту  философию:  да,  веч¬
ность  больше  одной  человеческой  жизни,  но  человек  —  продукт
вечности,  ее  частица,  а  значит,  и  сам  есть  вечность.  Вечность
нельзя  убить.  А  посягать  на  ее  частицу  можно?
 «Жизнь  начиналась  у  огня.  А  после  родилась  дрожащая
вспышка  пламени  на  кончике  ствола  пулемета.
 Человек  приручил  огонь  и  лишь  потому  стал  человеком.  А  те¬
перь  расщепил  огонь  до  последнего  предела  —  и  вот  уже  зата¬
ился  дикий  огонь  в  боеголовке  ракеты.
 Как  и  человек,  огонь  может  быть  первобытным.  Как  и  сверх¬
человек  —  сверхогнем.  Удержим  ли  его  в  узде  нашего  разума?
Жечь  или  греть?  Бить  или  деять?
 Жарко  пылает  Вечный  огонь.
 Выстрел  —  и  юное  тело  валится  в  чужую  борозду.  Солдат
кусает  краюху  хлеба,  но  выстрел  —  и  кусок  застревает  в  гор¬
ле.  Он  крадется  вдоль  фасада,  но  выстрел  —  и  разверзается  чер¬
ный  колодец.  Он  гордо  вскидывает  подбородок,  готовясь  бросить
клич,  но  выстрел  —  и  валится  на  камни  мостовой.  Выстрел  —
361

и  скатывается  на  дно  оврага  —  и  сползает  в  реку  с  плота  —
тыкается  в  бруствер  —  шмякается  о  скалу  —  в  податливую
мягкую  траву  —  п  темный  лес  —  и  глухое  болото  —  и  валятся
как  снопы:  пронзенные,  разорванные,  пробитые,  оскаленные,  —
всех  раскидало  по  своими  и  чужим  землям,  кто  они?  где  роди¬
лись?  какого  звания?  —  всех  уравнял  выстрел.
 Выстрел  —  и  вспыхнул  вечный  огонь  памяти.
 Выстрел  —  огонь  —  молчание  —  истомленные  лица.
 Одному  из  них  все-таки  повезло  больше,  чем  остальным,  и
он  лег  у  подножия  стены  под  распластанной  черной  звездой,  не
помня  о  том,  где  упал.
 —  Имя  твое  неизвестно,  подвиг  твой  бессмертен,  —  краси¬
вые  слова,  гордые  слова  и  безрадостные  слова...»
 Этот  небольшой  отрывок-монолог  из  конца  романа  как  нельзя
лучше  характеризует  эмоционально-философский  уровень  и  на¬
строй  произведения.  Здесь  ошибиться  невозможно:  так  мог  напи¬
сать  человек,  знающий,  что  такое  война,  на  личном  опыте  —
на  опыте,  который  с  каждым  годом  все  бесценнее  и  бесценнее.
Потому  что  уходят  фронтовики.  Как  это  ни  горько  сознавать,  но
уходят...  Уходят  от  преждевременной  старости,  от  старых  ран,  от
немеркнущих  и  режущих  воспоминаний...
 Роман  «Только  одна  пуля»  —  это  роман-монолог,  роман-вос¬
поминание,  книга  памяти,  облеченная  в  форму  художественного
произведения.  Если  рассматривать  память  как  сырье,  как  строи¬
тельный  материал  в  здании  истории,  то  она,  вероятно,  может
быть  двуединой.  Это  —  народная  память,  живущая  в  каждом
из  нас.  И  это  —  художественная  память,  живущая  на  наших
книжных  полках.  И  та  и  другая  растят  нашу  историю,  воспи¬
тывают  поколения.  И  если  народная  память  в  силу  своей  при¬
роды  жестка  и  безыскусна,  то  художественная  память  более
эластична  и  неизбежно  более  или  менее  отфильтрована.  Поэтому,
если  писателю,  не  нарушая  законы  творчества,  не  нарушая  вол¬
шебную  и  тайную  технологию,  по  которым  создается  и  живет
художественное  произведение,  удается  максимально  приблизить¬
ся  к  народной  памяти,  памяти  правды  и  жизни  —  он  свою  за¬
дачу  может  считать  выполненной.
 Мне  кажется,  Анатолий  Злобин  свою  задачу  —  задачу  худож¬
ника,  фронтовика  и  человека  —  решил.
 Евгений  Лучковский
 Когда  Черный  Жук  отправляется  в  рейд...
 Вы  только  что  прочли  повесть,  события  которой  отделены
от  нашего  времени  полувеком.  Что  же  это,  историческое  пове¬
ствование?  Вспомним,  что  молодой  Лев  Толстой  приступил  к  ра¬
боте  над  «Войной  и  миром»  тогда,  когда  между  1812-м  и  его
временем  лежал  исторический  отрезок  даже  меньшей  протяжен¬
ности,  но  «Войну  и  мир»  воспринимала  значительная  часть  рус¬
ской  современной  критики  сначала  как  роман  исторический.
 Вот  дата,  стоящая  под  последними  строками  «Черного  Жу¬
ка»:  1931  год.  Повесть  писалась  по  «горячим  следам»  и  ко  вре¬
мени  ее  выхода  в  свет  была  необычайно  злободневной.  Чтобы
ощутить  эту  злободневность,  давайте  заглянем  туда,  на  рубеж
362

двадцатых  и  тридцатых  годов,  посмотрим  на  то,  что  осталось  за
пределами  страниц  И.  Макарова,  может  быть,  оттого  осталось
за  пределами,  что  тогдашнему  читателю  все  это  было  известно.
 Помните  конспиративное  заседание  «Союза  меча  и  орала»  из
«Двенадцати  стульев»  Ильфа  и  Петрова?  Помните  пересуды  этих
конспираторов  и  «абсолютно»  точные  сведения  о  том,  что  у  боль¬
шевиков  только  32  самолета,  а  у  Франции  80  тысяч.  Крестовый
поход  капиталистического  мира  против  единственной  тогда  стра¬
ны,  где  власть  принадлежала  рабочим  и  крестьянам,  был,  каза¬
лось,  не  за  горами,  и  ждали  его  не  только  за  рубежом,  но  и
по  нашу  сторону  границы.
 Может  быть,  в  те  же  самые  дни,  когда  офицер  Багров¬
ский  готовил  свой  рейд  по  пограничным  районам,  далеко-далеко,
на  западе  в  окошко  дома  Якова  Лукича  Островнова  в  хуторе
Гремячий  Лог  постучал  рукояткой  плети  другой  бывший  царский
офицер  —  есаул  Половцев.  Они  готовились.  Они  ждали.  Еще
бы  —  «у  большевиков  только  32  самолета»,  шептали  в  подво¬
ротнях.
 В  подворотнях  шептали,  а  на  улицах  пели.  До  наших  времен
докатилась  песня:  «Но  от  тайги  до  британских  морей  Красная
Армия  всех  сильней».
 Силу  свою  Красной  Армии  пришлось  доказывать  именно
в  эти  дни,  и  именно  там,  где  происходит  действие  «Рейда  Чер¬
ного  Жука»,  —  в  событиях  конфликта  на  Китайско-Восточной
железной  дороге.
 Китай  в  те  годы  не  знал  единого  центрального  правитель¬
ства.  В  стране  бушевала  гражданская  война.  Поднебесная  импе¬
рия  (ставшая  к  тому  времени  Китайской  республикой),  по  сути
дела,  распалась  на  несколько  образований:  чуть  ли  не  в  каждой
провинции  была  своя  власть,  возглавлявшаяся  тем  или  иным
генералом,  а  то  и  маршалом.  После  переворота,  произведенного
Чан  Кайши,  Гоминдан,  основанный  великим  китайским  рево¬
люционером  Сун  Ятсеном,  превратился  в  организацию  контррево¬
люционного  буржуазно-помещичьего  блока  и  разделился  на  враж¬
дующие  группировки,  в  которых  господствующее  положение  за¬
няли  военные.  Сейчас  многочисленные  главари  той  или  иной
военной  клики  бесследно  канули  в  прошлое,  но  люди  старшего
поколения  помнят  эти  трудные  китайские  имена,  мелькавшие
на  страницах  газет  того  времени.  Сколько  же  их  было!  В  рай¬
оне  Нанкина  —  Шанхая  орудовала  так  называемая  гуансийская
группа  во  главе  с  генералами  Ли  Цзунженем  и  Бай  Чунси.
Западнее  этого  района  действовала  уханьская  группа,  ее  вожа¬
ками  были  генерал  Тан  Шэнчжи  и  будущий  китайский  квислинг
Ван  Цзинвей.  Добавьте  к  этим  именам  главаря  шаньдунской  кли¬
ки  и  генеральчиков  помельче.  Несметное  множество  было  их
в  те  времена  в  Китае!
 Но,  пожалуй,  одна  из  самых  сильных  группировок  возглав¬
лялась  генералом  Чжан  Сюэляном,  унаследовавшим  после  смер¬
ти  своего  отца  Чжан  Цзолиня  пост  главнокомандующего  армий
трех  восточных  провинций  Маньчжурии.  По  территории
Маньчжурии  проходила  так  называемая  Китайско-Восточная  же¬
лезная  дорога,  находившаяся  в  совместном  пользовании  Советско¬
го  Союза  и  Китая.  Поэтому  в  Маньчжурии  жило  немалое  коли¬
чество  русских  людей,  значительная  часть  которых  к  началу
30-х  годов  были  уже  гражданами  СССР,  около  70  тысяч  состояли
на  положении  эмигрантов.  Белоэмигрантов,  уточним  мы,
 363

Основной  поток  белой  эмиграции  направился  на  Запад,  во
Францию,  Германию,  страны  Балканского  полуострова.  В  Китае,
в  Маньчжурии  осели  те,  чья  деятельность  во  время  гражданской
войны  протекала  по  восточную  сторону  Уральского  хребта:  кол¬
чаковские  офицеры,  белоказаки  Аненкова,  Семенова  и  Калмыко¬
ва,  остатки  военных  формирований,  постоянно  сменявших  друг
друга  белогвардейских  правительств  во  Владивостоке.  В  каких
только  причудливых  комбинациях  не  приходилось  участвовать
«бывшим  русским»  во  время  происходившей  в  то  время  в  Китае
гражданской  войны.  Нанимались  они  на  службу  преимуществен¬
но  к  реакционным  генералам.  У  уже  упоминавшегося  Чжан
Цзолина  советником  был  белогвардейский  полковник  Меркулов.
Отрядом,  состоявшим  из  бывших  семеновцев  и  колчаковцев,
командовал  служивший  той  же  мукденской  клике  полковник
Нечаев,  один  из  сподвижников  печально  знаменитого  атамана
Семенова.
 Но  были  организации  и  «самостоятельные».  Самостоятельные,
разумеется,  в  кавычках,  так  как  без  помощи  иностранных  раз¬
ведок  прожить  они  не  могли  бы.  Одна  из  таких  организаций  и
действует  в  повести  «Рейд  Черного  Жука»  —  ПР.  Главный  пер¬
сонаж  повести  Багровский  —  «боевик»  этой  самой  ПР.  Кто  он?
Офицер  русской  армии  когда-то,  умный,  храбрый,  деятельный
и...  невероятно  озлобленный.
 Читаешь  о  Багровском  и  невольно  задумываешься  о  той  до¬
роге,  которую  прошло  русское  офицерство  от  полковника  Бол¬
конского  и  подполковника  Муравьева-Апостола  до  полковника
Мина  и  Багровского,  от  ротмистра  Николая  Ростова  до  поручика
Дица  в  купринском  «Поединке».  Купринский  «Поединок»  вспо¬
минается  здесь  не  случайно.  Это  едва  ли  не  первое  значительное
произведение  русской  литературы,  где  показана  армия  не  воюю¬
щая,  армия  в  условиях  мирного  времени,  то  есть  лишенная  воз¬
можности  делать  то,  ради  чего  она  и  была  создана.  В  жутких
геометрических  фигурах  «Поединка»  (прямоугольный  плац,  на
котором  происходят  учения,  круги  вальсов  на  офицерских  «бал¬
ках»)  чувствуется  тупая,  механическая,  бессильная  сила  армии,
армии  не  народной,  армии,  подавляющая  часть  которой  не  по¬
нимает,  что  она  и  зачем  она.  И  кто  знает,  может  быть,  среди
офицеров  «Поединка»,  бешено  пьющих  и  уныло  веселящихся,
был  не  названный  Куприным  молоденький  прапорщик  Багров¬
ский,  будущий  Черный  Жук  Ивана  Макарова?  Конечно,  более
яркую  и  убедительную  картину,  показывающую  судьбу  русско¬
го  офицерства  на  грандиозном  историческом  переломе,  советский
читатель  увидит  позднее  в  «Хождении  по  мукам»  Алексея  Тол¬
стого.  Но  в  тот  год,  когда  был  написан  «Рейд  Черного  Жука»,
до  завершения  толстовской  эпопеи  было  еще  10  лет.
 К  счастью,  среди  русских  офицеров  были  не  только  баг-
ровские.  Были  Рощины,  были  Телегины,  был  полковник  Егоров,
поручик  Тухачевский,  капитан  Василевский,  полковник  Шапош¬
ников  (я  назвал  лишь  немногих  из  военачальников  Красной  и
Советской  Армии,  вышедших  из  рядов  старого  офицерства).
В  книге  С.  А.  Федюкина  «Великий  Октябрь  и  интеллигенция»
приводятся  любопытные  цифры:  «Учитывая,  что  к  1931  году
в  рядах  Красной  Армии  было  до  217  тысяч  командиров  всех
степеней,  и  если  считать,  что  военспецов  среди  командного  со¬
става  было  34  процента,  то  можно  прийти  к  заключению,  что
бывших  офицеров  и  генералов,  служивших  в  Красной  Армии,
364

насчитывалось  70—75  тысяч  человек.  Если  же  учесть,  что  на
25  октября  1917  года  в  русской  армии  было  157  884  офицера,
то  следует  признать,  что  около  половины  офицерского  состава
старой  армии  служило  в  Красной  Армии».
 Нет,  не  из  одних  багровских  состояло  русское  офицерство  на
последнем  этапе  своего  существования!
 Эмигрант  может  по-разному  относиться  к  покинутой  им  ро¬
дине.  Он  может  тосковать  по  ней  и,  не  выдержав,  попытаться
вернуться  на  землю,  какие  бы  тяжкие  грехи  ни  совершил  он  там.
Так  поступил  булгаковский  генерал  Хлудов  из  «Бега»  и  его
прототип  врангелевский  генерал  Слащев-Крымский.  Он  может
всю  жизнь  тосковать  по  ней,  но  так  и  не  решится  снова  встре¬
титься  с  нею  (вспомним  судьбу  Ивана  Алексеевича  Бунина),  он
может  совершенно  отречься  от  нее,  забыть  ее,  переменить  не
Только  подданство,  но  и  национальность  —  так  бывший  царский
министр  финансов  Петр  Барк  стал  сэром  Питером  Барком.  И  он
может  обидеться  на  нее,  выкинувшего  его  со  своей  земли,  и  бе¬
шено  мстить  родине  —  так  поступает  Багровский.  И  Родина  каз¬
нит  его  самой  страшной  казнью  —  она  не  замечает  его.  (Уж  не
ваша  ли  «Пы-ры»?  —  пренебрежительно  спрашивает  советский
железнодорожник  Багровского  в  самом  начале  повести.)
 Кто  же  идет  вместе  с  Черным  Жуком  в  бандитский  рейд
на  свою  бывшую  родину?  Багровский  хотел  было  набрать  в  свой
отряд  одних  офицеров,  но  это  не  удалось.  В  его  отряде  и  ни¬
зы  эмиграции.
 Расслоение  в  среде  эмиграции  сказалось  уже  на  первых  по¬
рах,  еще  во  время  бегства  из  России.  Эмигрант,  известный
юрист  А.  В.  Бобрищев-Пушкин,  вернувшийся  в  СССР  уже  в  два¬
дцатых  годах,  в  своей  книге  «Патриоты  без  отечества»  вспо¬
минал,  что  на  судах,  плывших  за  границу,  в  генеральские  каюты
носили  деликатесы,  а  рядовых  беженцев  кормил  Красный  Крест
затхлым  хлебом  и  чечевичной  похлебкой.  В  отряде  Багровского
есть  немало  людей,  узнавших  вкус  этого  затхлого  хлеба  и  чече¬
вичной  похлебки,  рядовых  представителей  эмигрантских  «низов»,
не  решающихся  вернуться  на  Родину.
 На  нескольких  страницах  мы  попытались  рассказать  чита¬
телю  о  той  исторической  обстановке,  в  какой  действовали  персо¬
нажи  «Рейда  Черного  Жука».  О  том  времени,  когда  писалась
эта  повесть.
 С  тех  пор  прошло  полвека.  Значит  ли  это,  что  повесть  выдаю¬
щегося  советского  писателя  первого  поколения  Ивана  Макарова
представляет  интерес  только  исторический?
 Нет.  Эта  повесть  злободневна,  потому  что  она  показывает,  что
стоило  нашей  стране  построение  новой  жизни,  потому  что  она
показывает,  какие  люди  строили  эту  жизнь  (а  образы  людей  со¬
ветских  достаточно  выпукло  изображены  в  «Рейде  Черного  Жу¬
ка»),  И  она  злободневна  потому,  что,  прочитав  ее,  видишь,  во
что  превращаются  люди,  отрекшиеся  от  своей  Родины,  потеряв¬
шие  ее.
 Евг.  Храмов

СОДЕРЖАНИЕ
 г.
 Бакланов.  Мертвые  сраму  не  имут
 5
 А.
 Злобин.  Только  одна  пуля
 57
 И.
 Макаров.  Рейд  Черного  Жука
 273
 Об
 авторах
 351

ПОД  РЕДАКЦИЕЙ
О.  ПОПЦОВА,  Э.  ХРУЦКОГО

Г.  Бакланов.  Мертвые  сраму  не  имут.  Повесть  Г.  Бакланова
рассказывает  о  подвиге  советских  артиллеристов  в  годы  Великой
Отечественной  войны.
 А.  Злобин.  Только  одна  пуля.  Роман  А.  Злобина  знакомит  чи¬
тателя  с  событиями  Великой  Отечественной  войны  и  переносит
в  сегодняшний  день.
 И.  Макаров.  Рейд  Черного  Жука.  Повесть  И.  Макарова  расска¬
зывает  о  борьбе  с  белогвардейщиной  и  белокитайцами  на  Даль¬
нем  Востоке.
 Приложение  к  журнажу  «Сельская  молодежь»,  том.  2,  1980  г.,
изд-во  «Молодая  гвардия».
 368  с.  Цена  1  руб.
 Редактор  Э.  Хруцкий
 Обложка  Н.  Михайлова
 Рисунки  И.  Данилевич
 Оформление  А.  Шипова
 Художественный  редактор  В.  Федоров
 Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  23.04.80.  Подписано  к  печати  26.08.80.  А02702.
Формат  84X108V32.  Бумага  типографская  №  1.  Гарнитура
«Школьная».  Печать  высокая.  Условн.  печ.  л.  19,32.
Уч.-изд.  л.  26,5.  Тираж  300  000  экз.  Цена  1  руб.  Зак.  726.
 Типография  ордена  Трудового  Красного  Знамени  издательства
ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издательства  и  типогра¬
фии:  103030,  Москва,  К-30,  Сущевская,  21.