Самолет,  пока  выключа¬
ли  двигатели  и  выводи¬
ли  его  из  пике,  потерял
восемьсот  метров  высо¬
ты,  и  теперь  они  шли
между  эшелонами,  по-
прежнему  снижаясь  со
скоростью  пять-шесть
метров  в  секунду.
 Ю.  ЯРОВОЙ
 Еще  ничего  такого  не
произошло,  а  он  уж  за¬
бил  тревогу.  Почему  он
вдруг  решил,  не  усо¬
мнившись,  что  можно
штольню  закрыть,  заме¬
нить  бурение  подземное
бурением  скважин  пря¬
мо  с  поверхности!
 А.  КРИВОНОСОВ

БИБЛИОТЕКА

ИЗДАТЕЛЬСТВО  ЦК  ВЛКСМ
 "МОЛОДАЯ

ГВАРДИЯ"
 МОСКВА  1980

Часть  nspssn
 На  пассажирский  самолет,  ко¬
торый  вылетал  к  геологам  в  пять
утра,  Ладушкин  не  успевал:  поезд
прибывал  в  Читу  на  час  позже.
Можно  было  спокойно  улететь  вто¬
рым  рейсом,  после  обеда,  а  эти  пол¬
дня  провести  в  свое  удовольствие
в  городе,  но  он  прямо  с  поезда  на¬
правился  в  геологическое  управле¬
ние,  выстоял  на  морозе  перед  ду¬
бовыми  дверями  до  открытия  и  про¬
шмыгнул  в  отдел  перевозок:  будьте
настолько  любезны,  посадите  на
грузовой.
 —  Вашу  персону  сейчас  от¬
правь,  а  груз  пускай  мертвым  ка¬
питалом  лежит?  —  Начальник  пе¬
ревозок  глянул  из-под  черных  бро¬
вей.  —  А  известно  вам,  дорогой  то¬
варищ,  что  это  за  груз?  Там  его
каждый  день  ждут,  там  работать
нечем,  там...
 —  Я  молодой  специалист,  —
промолвил  Ладушкин,  —  я...
 —  Этим  ты  не  удивил!
 Ладушкин  так  беззащитно
сжался,  что  начальник  перевозок
закусил  губу,  заново  вгляделся
в  просителя.
 —  На  почтовом  полетишь?
 —  Полечу.
 —  А  летал?  Знаешь,  что  бы¬
вает?
 —  Нет.
 —  А  соглашаешься!..  Ну,  лад¬
но,  —  смягчился  начальник  пере¬
возок.  Чемоданчик  у  тебя,  вижу
я,  как  у  барышни,  да  и  сам  ты  ве¬
сом  с  овцу.  Попрошу  —  не  отка¬
жут:  много  не  потянешь.
 Так  Ладушкин  попал  на  Ан-2.
Не  самолет,  а  букашка  с  зелеными
б

крылышками.  И  не  виден  в  сторонке  —  не  белый  бы  снежок»  вы¬
павший  ночью,  так  поди  поищи  его  среди  поля,  окаймленного
цепочкой  лесистых  сопок.  Кто  эти  «этажерки»  в  наше  время  пи¬
лотирует?
 Но  с  виду  пилоты  оказались  как  пилоты  —  одеты  по  всей
форме.  И  не  какого-нибудь  близкого  к  отставному  возраста,  а  та¬
кие,  как  и  он,  Ладушкин,  ну,  чуть-чуть  постарше.  Oiszr  солидно,
словно  командиры  самых  новейших  лайнеров,  поднялись  по  ме¬
таллической  лесенке,  вежливо  показали,  куда  ему  сесть  —  на
посылки,  предупредили:  не  вставать  и  не  курить,  —  и  пролезли
в  кабину.
 Ничего  не  случилось  и  в  воздухе.  Была  бы  болтанка,  а  то  и
болтанки  никакой.  Уж  и  Чита  давно  исчезла,  одни  облака  кру¬
гом  —  снизу,  сверху,  сбоку.
 Перед  последней  посадкой  Ан-2  проявил  прыть:  то,  каза¬
лось,  еле  летел,  а  тут  вдруг  зашустрил,  пошел  вниз  —  к  дере¬
вянным  крышам  на  дне  узкой  долины,  между  двух  ослепитель¬
но  белых  хребтов.  Ладушкин  не  успел  и  взглянуть  на  дома,  как...
стыд  и  позор!  Зажав  рот  ладонью,  отвернулся  в  сторону.  Нет,
пилоты  сделали  вид,  что  ничего  не  заметили;  такие  же  солидные
и  строгие,  как  и  до  полета,  —  это,  наверное,  чтобы  ненароком
не  выразить  сочувствия,  —  щурясь,  сошли  на  скрипучий  снег,
и  один  из  них  протянул  Ладушкину  чемоданчик:
 —  Заберите  свой  багаж!
 2
 И  вот...
 Ладушкин  постоял,  поозирался  вокруг,  позапрокидывал  го¬
лову.  Заглядывает  ли  хоть  краешком  в  это  ущелье  солнце?  И  зи¬
ма  здесь  еще  самая  настоящая...
 А  где  же  у  них  контора?  Вон,  видимо,  она  и  есть  —  из  све¬
жих  лиственничных  бревен.
 Ни  в  коридоре,  ни  в  кабинете  главного  инженера  —  никого.
Дверь  нараспашку...  Ему  что,  жарко,  хозяину  кабинета,  или  ха¬
рактер  такой:  выскакивает,  даже  дверь  закрыть  некогда?  Конеч¬
но,  у  главного  инженера  много  дел.  Наверное,  носится  сейчас
где-нибудь  по  экспедиции,  придется  погоняться  за  ним...  Нет,  это
не  в  осуждение.  Голованов,  видно,  настоящий  инженер,  не  любит
сидеть  в  кресла.
 И  как  чувствовал,  в  эту  минуту  —  не  чудак  ли?  —  мимо
проскочил  человек,  с  ходу  плюхнулся  за  стол,  схватился  за
ручку-самоделку,  что-то  черкнул  на  бумажке.  И  вдруг  стоп  —
заметил  Ладушкина.
 —  Я  вас  приветствую!
 Это  хороший  признак,  что  у  него  такой  голос  —  веселый,
зазывной.  И  сам  он  сразу  понравился.  Увидел  —  обрадовался.
И  глаз  не  отвел  —  надо  же  знать  твои  глаза!  —  пока  не  рас¬
спросил:  кто?  откуда?
 —  Я  всех  молодых  приветствую,  кто  к  нам  едет!
 7

А  сам  всего-то,  может  быть,  лет  на  пять  и  старше.  Нет,  он
решительно  нравился.  Не  обмануло,  значит,  чутье.  Ну  что  не
по  летам  кругленький,  бойкий...  Кругленький,  так  это  меховая
куртка  таким  его  делала.  Да  «и  на  Севере  не  с  чего,  что  ль,  на¬
гнать  на  себя  жирку?  Толстому,  говорят,  зимой  теплее...  А  что
бойкий...  Бойким  Ладушкин  всегда  завидовал.
 —  Я  сейчас  вернусь!
 Не  обманул  —  быстро  вернулся,  слетал  метеором.  Одним  ма¬
хом  проскочил  от  дверей  к  столу  и  успел  указать  Ладушкину
на  уголок  скамьи.
 —  Будем  решать  в  духе  двадцатого  века,  так  сказать,  века
скоростей  и  чрезвычайно  уплотненной  информации.  Поедешь
в  Северную  партию.  Там  нет  начальника  штольни.  Там  рост,
перспектива.
 Умеют  же  люди  вгонять  в  жар.  Вон,  оказывается,  какая  тут
в  тебе  нужда.  Онемеешь  от  сознания,  что  ты  нарасхват.  Что  не
будь  тебя  на  свете,  где-то,  в  какой-то  Северной  партии,  какая-то
штольня,  эта  самая  горизонтальная  горная  выработка,  как  за¬
ставляли  в  институте  учить  назубок,  осталась  бы  без  началь¬
ника.  Момент  такой,  что  надо  бы  сесть  да  посидеть  подольше,
всепонимающе  помолчать.  Пускай  себе  проходят  золотые  минуты
двадцатого  века  —  не  жалко.
 Что-то  возвышенное  мягко  влилось  в  грудь,  приподняло,  сде¬
лало  невесомым  все  тело.  И  Ладушкин  расслабленно  шагнул
к  скамье,  опустился  было  на  нее,  чтобы  продлить  это  мгнове¬
ние,  —  еще  немножко,  еще  чуть-чуть,  и  из  него  хоть  веревки
вей,  посылай  на  любое  задание...
 —  Не  будем  терять  времени,  —  словно  бы  одернул  его  Голо¬
ванов.  —  Как  говорят  капиталисты,  время  —  деньги.  Ну  а  для
нас  и  план  —  в  самом  хорошем  смысле.
 Ладушкин  покраснел.  Ох  уж  эта  чувствительность!  Есть
у  него  такая  черта,  он  не  отказывается,  и,  наверное  же,  не  луч¬
шая,  если  она  может  помешать  выполнению  плана.  Ему  еще  мно¬
гому  нужно  учиться  у  Голованова:  решительности,  собранности,
оперативности.  Он  выработает  в  себе  эти  качества,  дает  слово.
И  никаких  больше  слабостей.  Эмоции  побоку,  да  здравствует  де¬
ловитость!
 Так  вот  с  места  и  побежал:  скорее  за  дело,  скорее!  Даже  че¬
моданчик  свой  забыл.  В  коридоре  вспомнил,  вернулся  и  оторо¬
пел:  Голованов,  расставив  ноги  в  лохматых  унтах,  стоял  посреди
кабинета  и  хохотал.  Об  экономии  рабочего  времени  в  эту  мину¬
ту  он  и  не  думал.  Куда  девались  и  его  деловые  качества.  Как
прикажете  его  понимать?
 И  что  же,  Голованов  уловил  этот  укор  в  глазах  Ладушкина.
Но  как  отреагировал?  Захохотал  еще  расточительнее.
 —  Где  Северная-то  партия,  знаешь?  —  насмеявшись,  спросил
он.  —  А  уже  бежать!
 Быстро  перестроился  —  стал  прежним  Головановым,  поры¬
вистым,  деятельным.  Серьезный,  начальственный  прошелся  по
8

кабинету.  Расчет  был  прост:  «Подумай,  Ладушкин,  подумай!
Даю  минуту  на  размышление!»
 И  когда  минута  прошла  —  опять  же  точный,  трезвый  ра¬
счет,  —  коротко,  это  тоже  надо  понимать  в  духе  двадцатого  ве¬
ка,  спросил:
 —  Холостяк?..  Уже  легче.  —  Потом  улыбнулся  в  знак  муж¬
ской  солидарности:  —  И  я...
 Всегда  найдется  у  людей  что-нибудь  общее.  Неловко  мужчи¬
нам  эту  тему  широко  обсуждать.  Как  ни  хорохорься,  а  комплекс
неполноценности  —  вот  это  что.  Ну,  лично  ему,  Ладушкину,  ра¬
новато  семьей  обзаводиться.  А  вот  главному  инженеру  уж  пора
бы.  Не  присмотрел  в  институте  девицу,  а  на  ком  же  здесь  же¬
ниться?
 —  Подожди,  я  распоряжусь,  чтоб  тебя  на  вертолете  забро¬
сили,  —  проговорил  Голованов.  —  Осваивайся,  на  днях  я  загля¬
ну.  —  Ис  резко  скакнувшей  вверх  страстью  закончил:  —  Ну,
есть!
 Такого  Ладушкин  еще  не  слышал  ни  от  кого  и  не  сразу  по¬
нял,  что  означало  это  «есть»:  вместо  «до  свидания»  придумано
кем-то  в  самое  последнее  время.  Это  короткое  «есть»  плотно  вме¬
щает  в  себя  все  скорости  века,  рождено  его  духом,  а  он,  новый
начальник  штольни,  от  этого  духа,  выходит,  отстал.  А  когда  по¬
нял,  то  не  знал,  как  ответить.  Лучше  бери  тихонько  чемоданчик
и,-желательно  на  цыпочках,  выходи  —  разговор  закончен.
 3
 Оставшись  один,  Голованов  уже  не  спеша,  без  порывистой
деловитости  вернулся  к  столу.  Теперь  можно  и  посидеть  спокой¬
но,  поразмыслить  в  тишине.  Это  так  редко  ему  удавалось.  Каж¬
дый  день  запарка  с  самого  утра.  Ну,  да  что  запарка?  Он  уж
привык  за  пять  лет  к  этой  суматохе,  бешеному  темпу...  Темп,
в  общем-то,  он  задавал  сам.  При  массе  дел,  при  неизбежной,  за¬
едающей  текучке,  в  сложной,  многоплановой,  рассчитанной  на  го¬
ды  работе  он  мог  бы  без  ущерба  главному  поступиться  кое-чем
повседневным,  придать  своему  рабочему  дню  благополучную
плавность,  уравновесить  свои  и  чужие  страсти,  не  торопиться  —
у  бога  дней  много!  Но  вот  суетился,  бегал,  хлопотал  порой  по
любому  пустяку,  спешил  сам  и  подгонял  других,  ничего  не  мог
отложить  на  завтра,  все  хотел  сделать  сегодня  —  темп,  темп...
 Он  увидел  на  столе  радиограмму,  которую  утром  занесла
почтальонша.  Схватил  ручку-самоделку,  но  тут  же  бросил  на
стол:  схватил  по  привычке.  Вот  же  у  него  шариковая.  Из  всех
цветов  он  выбрал  красный.  Через  минуту  текст  ответной  радио¬
граммы  был  готов:  «Электровоз  получен  тчк  когда  будут  элек¬
трические  компрессоры  вопр  Голованов  тчк».
 То,  что  электрические  компрессоры  обещали  еще  в  прошлом
году,  то,  что  обещанного  не  предвиделось  и  в  этом  году,  пока
было  терпимо:  строительство  центральной  электростанции  все
равно  затягивалось.  А  электровоз  он  уж  устал  просить.  И  вот  се¬
9

годня  наконец-то  его  доставили  с  базы  вертолетом,  осталось  лишь
собрать.  Новый  электровоз  он  наметил  отдать  на  четвертую
штольню,  хотя  там  и  старый  был  еще  ничего,  —  не  беда,  по¬
стоит  в  резерве,  запас  карман  не  рвет.  Этого  принципа  он  при¬
держивался  всегда.
 Возбужденный,  —  что  там,  приятно  возбужденный,  —  весь
он  снова  горел  деловой  горячкой.  Еще  бы,  рабочий  день  только
начался,  а  две  такие  удачи:  Ладушкин  и  электровоз!  Голова¬
нов  готов  был  уже  выскочить  из  кабинета,  но  тут  вспомнил,  что
собирался  позвонить  Вотякову.
 — 	Северную  партию!  —  сняв  трубку,  непререкаемо  потребо¬
вал  он.  —  Роман  Феоктистович?  Здравствуйте,  Роман  Феокти¬
стович!  Как  поживаете?..  Ничего?  Ну  тогда  принимайте  гостей!
 —  Каких?  —  голосом  обремененного  заботами  человека  поин¬
тересовался  Вотяков:  это  уж  жди  начальства  из  экспедиции  или,
еще  страшнее,  из  управления.  —  Каких  гостей?  —  переспросил
он  со  вздохом.
 —  Желанных!
 —  Желанным  гостям  я  всегда  рад,  —  ответил  Вотяков,  выжи¬
дательно  подышал  в  трубку.
 —  Вот  и  прекрасно!  Через  час  встречайте  вертолет!
 Видимо,  боясь,  что  Голованов  сейчас  положит  трубку,  Вотя¬
ков  поспешно  спросил:
 — 	А  все  же,  если  не  секрет,  откуда  эти  гости,  из  управления?
 —  Раз  не  догадались,  то  и  не  скажу.  Пусть  будет  для  вас
это  приятным  сюрпризом.  Ну,  есть!
 4
 Из  экспедиции  в  Северную  партию,  оказывается,  и  на  верто¬
лете  не  попасть  напрямую.  Напрямую  —  через  хребет.  Из  уще¬
лья  рискованно,  надо  лечь  на  обратный  курс,  выйти  к  склону
хребта,  обогнуть  его  с  севера  по-над  мелкосопочником  и  поднять¬
ся  снова  в  горы.  Тут,  в  подковообразной  расселине,  и  должна
быть  геологоразведочная  партия.  Крюк  изрядный.  Но  что  делать?
Прямых  дорог  в  горах  нет.
 Когда  подлетели  поближе,  тут-то  и  стало  ясно,  что  это  за  ме¬
сто.  Пускай  партия,  пускай  поменьше  масштаб,  зато  скал  нет
таких,  как  там,  в  экспедиции.  Вершины  гладкие,  а  одна  вообще
как  ножом  срезана.  Высоко  в  горах  —  и  вдруг  равнина...
 Вертолет  в  Северную  партию  летал  в  экстренных  случаях:  до¬
рогое  удовольствие;  срочные  грузы  и  те  перевозили  из  экспеди¬
ции  на  машинах.  А  тут  вот  в  считанные  минуты  прострекотал  над
поселком  за  окраину  и  высматривающе  повис  в  воздухе:  коль
был  он  редким  гостем,  то  и  посадочной  площадки  не  делали.  Ни¬
кто,  будь  хоть  каким  бегуном,  не  успел  бы  прибежать  сюда  во¬
время.  Но  здесь  уже  кто-то  встречал,  стоя  с  запрокинутой  голо¬
вой,  придерживая  обеими  руками  шапку.
 —  Скорее,  скорее!  Выгружайся!  —  Ладушкин  был  довольно
бесцеремонно  вытолкнут  на  снег  —  благо  оказался  свеж,  мя¬
10

гок!  —  и  вертолет,  еще  не  набрав  высоты,  ринулся  наверстывать
потерянное  время.
 Человек,  тот,  что  встречал  Ладушкина,  продолжал  стоять
в  стороне,  подальше  от  места  посадки.  И  шага  не  сделал  навстре¬
чу.  Может,  разочаровался  в  нем  от  одного  его  такого  вида:  на
пальто  —  снег,  в  туфлях  —  снег,  рука  озябла  держать  чемодан¬
чик...  Ну,  куда  ты,  дескать,  приехал,  через  месяц  сбежишь  ведь!
А  сам-то  кто?  Солиден,  в  годах,  куртка  и  брюки  на  нем  меховые,
будто  сейчас  мороз  сорокаградусный.  Перед  такой  комплекцией,
конечно,  будешь  выглядеть  комар-комаром,  любой  разочаруется.
 Ладушкин  подошел:  мол,  здравствуй,  дядя,  не  ждали?  И  тут
же  протянул  свое  направление...
 Солидный  мужчина  вяло  сунул  ему  мягкую  приостывшую
ладонь  и,  отворачиваясь,  сказал:
 —  Вотяков,  начальник  партии.
 И  оглядеться  не  дал,  двинулся  к  поселку  —  живот  вперед,
руки  за  спину,  ноги  вразброс  —  шаг  за  шагом,  неспешно,  осно¬
вательно.  Сразу  подчинил  себе,  как  на  буксир  взял.  Теперь  иди
сзади  да  помалкивай,  раз  понравиться  не  сумел.
 Перед  поселком  Вотяков,  не  оборачиваясь,  спросил:
 —  Вас,  значит,  Петр  Валентинович  прислал?
 —  Какой  Петр  Валентинович?
 Лучше  уж  было  промолчать:  полные  плечи  Вотякова  недо¬
вольно  опустились:  «Ну  вот,  этот  герой  даже  не  удосужился  по¬
интересоваться,  как  зовут  главного  инженера  экспедиции!»  Те¬
перь  ясно,  душевного  разговора  не  получится.
 —  Так  вас  расхвалил...  —  сказал  Вотяков.
 Это  смотря  каким  тоном  сказать  —  «расхвалил».  «И  подки¬
нул  же  бог  работничка!»  —  вот  что  стояло  за  этим  словом.
 И  уж  до  самой  конторы  начальник  партии  для  того  только
и  молчал,  чтобы  он,  Ладушкин,  не  подумал,  что  заслуживает
чего-то  особого.  И,  подойдя  к  конторе,  так  ничего  больше  не  ска¬
зал,  не  оглянулся  даже,  направился  к  крыльцу,  взошел  на  ту-
пеньку-другую,  скрылся  в  коридоре  —  ив  кабинет  не  пригласил.
 Ладушкин  остановился,  смущенно  потоптался  у  входа  —  ти¬
хонько,  бочком  назад,  на  улицу.
 5
 Он  покрутился  возле  конторы,  заглянул  за  один  угол,  за  дру¬
гой.  А  ничего,  солидное  зданьице  среди  голых  гор.  Никак  Вотя¬
ков  под  себя,  под  свои  вкусы,  подгонял.  И  место  выбрал  под  са¬
мой  горой.  Из  каких  таких  практических  соображений?  Зати¬
шек?  В  этой  горловине  еще  больше  задувает.  Вот  и  снежная  ла¬
вина  нависла.  Если  шэрахнет,  никому  в  конторе  несдобровать.
Зачем  было  ставить  здесь,  в  стороне  от  жилых  домов?  Чтобы
выделялась?
 Из  маленького  домика  в  одно  окошко,  да  и  то  до  половины
засыпанного  снегом,  кто-то  вышел,  не  то  мужчина,  не  то  женщи¬
на,  по  одежде  не  распознаешь:  ватные  брюки,  телогрейка,  на  ro¬
ll

лове  —  горняцкая  каска...  Женщина!  Да,  это  была  женщина!
Какую  одежду  на  нее  ни  надень  «мужскую»,  а  походку  не  изме¬
нишь...
 Есть  же  на  свете  женщины,  богом  обиженные,  их  только
одежда  и  красит.  А  эта  и  в  потрепанном  ватнике  была  красива.
Такая  —  и  здесь?  Странное,  пожалуй,  явление...
 В  самый  раз  и  остановить  бы  ее,  он  уж  повернулся  к  ней,
открыл  рот,  но  она...  Она  будто  и  не  видела  этого,  будто  только
тем  и  занята,  куда  и  как  поинтереснее  поставить  ногу  в  тяже¬
лом  валенке.
 —  Девушка!  Где  живет  завхоз?  —  спросил  Ладушкин  уже
ей  в  спину.
 Та  махнула  рукой  на  небольшой  домик  через  дорогу.
 —  Там  ведь  замок!
 —  А  вы  дерните.
 Ну,  у  нее  и  шутки!  Могла  бы  придумать  что-нибудь  и  поум¬
нее.  За  кого  она  его  принимает?  Так  он  ей  и  поверит,  что  чело¬
век  в  состоянии  закрыть  себя  снаружи  на  висячий  замок!
 —  Тогда  ждите,  когда  ваш  завхоз  сам  выйдет.  К  вечеру,  мо¬
жет,  и  дождетесь!
 Улыбнись  она  при  этом,  еще  можно  было  бы  заподозрить  в  ее
словах  подвох.  Но  девушка  как  была  серьезной,  так  и  пошла
дальше,  к  штольне.  Куда  ж  в  горняцких  касках  ходят?
 Ладушкин  подождал,  когда  девушка  отойдет  подальше,  под¬
крался  к  двери  домика.  Осталось  только  потянуть  за  замок  —
«дернуть»...  Дернул  —  и  замок  открылся.  Рано  радоваться:  зав¬
хоз  мог  накинуть  его  «для  блезиру».  Не  от  воров-грабителей  по¬
вешен  этот  замок  —  разве  водятся  здесь  такие?  —  а  как  опозна¬
вательный  знак,  сигнал,  что  хозяина  дома  нет.  Это  нетрудно
было  и  раньше  сообразить.  Скорее  назад,  пока  девушка  не  уви¬
дела...  И  как  он  поддался  на  ее  провокацию?
 Но  он  все  же  шагнул  в  тамбур,  в  дощатую  клетушку,  осве¬
щенную  солнцем  через  множество  щелей,  толкнул  другую  дверь.
 Жилплощади  в  домике  —  одному  человеку  и  то,  видать,  тес¬
но.  И  хотел  бы  спрятаться,  так  негде:  все  на  виду,  от  порога  до
кровати  раз  шагнул  —  и  конец  жизненному  пространству.  Ну
вот,  как  и  следовало  ожидать,  его  нет.  И  постель  не  убрал.  У  не¬
го  тут  целая  гора  из  одеял  и  подушек...  Да  никак  сам  завхоз
и  лежал  под  ней  лицом  вниз  —  вот  же  волосы  седые  торчат.  Сра¬
зу  присмиреешь  при  виде  такой  седины.
 —  Извините...
 Но  завхоз  был  как  мертвый.  Не  кричать  же  ему  на  ухо,  и
обидеться  может.
 —  Извините,  пожалуйста,  —  чуть  громче  произнес  Ладуш¬
кин.  —  Вы  завхоз?
 На  что  бы  тут  присесть?  Если  уж  у  завхоза  мебели  никакой...
Стол,  видно,  сам  сбил:  ножки  крест-накрест,  сверху  пару  нестру¬
ганых  шалевок.  Две  табуретки  —  для  себя  и  гостя...  На  одну  из
них  Ладушкин  и  присел.  Отогреются  ноги,  можно  будет  оставить
чемоданчик  у  завхоза  и  пойти  на  штольню.
 12

—  Отдохнуть  не  дадут,  —  не  двигаясь,  вдруг  проговорил  зав¬
хоз  совсем  не  сонным  голосом.
 —  Извините,  если  я  помешал.  —  Ладушкин  тут  же  поднял¬
ся.  —  Мне  нужно  место.
 —  Нет  у  меня  мест!  Вон  —  в  любую  палатку!
 Ладушкин  не  знал,  что  и  ответить.  Стоял,  не  уходил.
 Завхоз  оторвал  от  подушки  голову,  чтобы  поглядеть,  что  за
персона  к  нему  пожаловала.  И,  не  найдя  ничего  примечатель¬
ного,  тем  же  раздраженным  голосом  повторил:
 —  Нет  у  меня  мест!  Я  же  тебе  русским  языком  объяснил:
для  приезжих  у  нас  палатки.  Ищи  в  них  место  сам,  я  тебе  не
нянька.  —  И  ткнулся  опять  лицом  в  подушку.
 Но  и  после  этого  Ладушкин  не  ушел,  так  что  завхоз  снова
поднял  голову  и  уже  пристальнее  оглядел  его.
 —  А  ты  кто  такой?
 Ответь  ему  сейчас,  как  есть,  назови  себя  да  построже,  погля¬
дели  бы  на  поведение  завхоза.  А  Ладушкин  и  тут  промолчал,
тут  у  него  тем  более  не  повернулся  язык,  скромно  притих,  слов¬
но  брал  на  себя  вину  за  то,  что  вот  его  прислали  к  ним  таким
высоким  начальником  —  после  начальника  партии  начальник
штольни  вторая  величина.
 И  завхоз  позволил  себе  раскричаться:
 —  Совести  у  людей  нету!  Я  в  три  смены  забой  отпалил!  Вы¬
сплюсь,  тогда  и  приходи.  Должен  я  отдохнуть  или  не  должен?
 Прежде  чем  выйти  из  домика,  Ладушкин  еще  с  минуту  подо¬
ждал  чего-то,  и  тут  завхоз  вскочил  с  кровати,  толкнул  что  есть
силы  ногой  дверь  для  непрошеного  гостя  и  сам  в  одном  исподне?*!
вывалился  через  высокий  порог  в  клетушку.
 —  Выходи  через  эту...  —  показал  он  на  скрытую  в  задней
стене  лазейку.  —  А  там,  с  улицы,  замок  сделай,  как  был!
 6
 Тутынин  выбежал  из  штольни,  когда  Паша  Ишимова  подходи¬
ла  к  теплушке.  То  был  злой  как  черт,  подвернись  кто-нибудь
другой  сейчас  под  руку,  живьем  бы  съел.  А  тут  разлимонился:
улыбка  до  ушей,  облизнулся,  как  кот  при  виде  сметаны,  и  так
же  по-кошачьи,  мягко,  без  шума,  шагнул  раз-другой,  не  сводя
с  Паши  глаз.  Вот  с  легконогой  увертливостью  забежал  ей  напе¬
ред,  услужливо,  с  охранительной  заботливостью  открыл  дверь,
придержал  в  ожидании,  когда  она  пройдет  в  теплушку,  и  тот¬
час  скок  туда  сам  —  следом  за  ней,  в  один  миг  загородил  собой
дорогу,  —  дальше  ни  шагу,  вот  ты,  птичка,  и  попалась!  Ага,
что  так  смотришь?  Думаешь,  с  тобой  шутят?  Нет,  он  парень  от¬
чаянный,  чего  захочет  —  добьется.  Лучше  сдавайся  сразу.
 В  теплушке  больше  никого  не  было,  это  он  в  одно  мгновение
ока  узрел  и  действовал  нахрапом,  без  оглядки.
 —  Чего  пришла?  Мы  все,  отработались!  Теперь  загорай  суток
двое!  —  Языком  молол,  однако  рукам  воли  не  давал.  —  Зря  ты,
Пашенька,  била  свои  ноженьки!  Такие  ноженьки  надо  беречь!
 13

Считал  это  высшим  комплиментом  для  женщины,  еще  на  что-
то  надеялся,  думал,  что  так  она  перед  ним  и  растает,  от  счастья
на  шею  бросится.  Так  его  пихнула  валенком,  что  он  тут  же  от¬
летел.
 —  Искалечишь!  Вот  подам  на  тебя  в  суд,  будешь  мне  всю
жизнь  платить!  —  не  отказался  он  от  дурацкого  заигрывания.  —
Или  волей-неволей  придется  тебе  за  меня  замуж  идти!
 Последняя  фраза,  кажется,  заинтересовала  Пашу,  видать,  та¬
кой  поворот  мысли  понравился  ей  —  выйти  замуж  за  человека,
неспособного  к  супружеским  обязанностям.  Наверное,  была  для
нее  в  этом  какая-то  выгода!
 —  Мне  главное,  чтоб  муж  хорошо  зарабатывал,  —  лукаво  су¬
зив  красивые  глаза,  проговорила  она,  не  глядя,  на  ощупь,  заведя
руки  за  спину,  и,  пошевелив  пальцами,  подвинулась  к  теплой
печке.  —  Были  бы  у  тебя  деньги,  а  за  мной  дело  не  станет!
 —  У,  да  для  такой  жены  я  хоть  мильён!  —  Какой  мог  быть
у  Тутынина  миллион?  Понятно,  игра  есть  игра,  если  он  начи¬
нал  врать,  то  уж  не  мог  остановиться.  —  Хошь,  сейчас  пойду  и
сниму  с  книжки?  —  заявил  с  ошеломляющей  безответствен¬
ностью.
 —  Л  есть  ли  она  у  тебя?  —  уже  не  прочь  была  поиграть
с  ним  и  Паша  Ишимова.
 —  Не  веришь,  что  у  меня  есть  сберкнижка?  Да  у  меня  их
две!  Хошь,  покажу?
 И  он,  такой  бесстыжий,  двинул  руку  за  пазуху.  Туда  двинул,
а  оттуда  словно  бы  никак  не  вытянет  —  застряла  она  там  вме¬
сте  с  его  сберкнижками,  зацепилась  за  карман,  потянешь  —
еще  порвешь  второпях  и  карман  и  сберкнижки.
 —  Покажи,  покажи!  —  улыбаясь,  настаивала  Паша.  —  Где
твои  две  сберкнижки?
 Поймала  она,  заврался  он  донельзя,  но  продолжал  держать
руку  за  пазухой,  придумывая,  как  все-таки  выкрутиться.  Обяза¬
тельно  надо  выкрутиться,  не  может  быть,  чтобы  он  не  выкрутил¬
ся,  из  любого  положения,  бывало,  вывернется,  правым  ока¬
жется.
 —  У  тебя  и  одной-то  нету!  —  уже  смеялась  Паша  Ишимо-
ва.  —  А  хвастаешься!
 —  В  чемодане  забыл!  Ей-богу,  забыл!  На  самом  дне!  Не  ве¬
ришь?  Придем  с  работы,  покажу.  Ты  дома  будешь?
 —  Не  напрашивайся!
 —  К  кому  это,  к  тебе?  Была  нужда!  Еще  унижаться,  —  при¬
творно  вознесся  Тутынин.  —  Честь  имею!
 —  А  собираешься  жениться  на  мне!
 —  О,  жениться,  Пашенька,  на  тебе  я  всегда  пожалуйста!  Хо¬
чешь  много  денег,  говорю  же,  у  меня  их  мильён.  Одного  мало
будет  —  два  заработаю,  захочешь  три  —  три!  Сколько  ска¬
жешь...
 Его  опять  понесло,  лишь  бы  молоть,  не  молчать  с  такой  само¬
стоятельной  женщиной...  А  она,  правда,  самостоятельная?  Ни¬
кто  про  нее  здесь  ничего  не  знал.  Однако  вот  приехала  одна  сю-
14

да,  в  этот  табун...  Стал  бы  он  перед  ней  из  себя  невинного  маль¬
чика  изображать!  А  она  даже  не  краснела.  Видала,  наверное,  по¬
чище  львов!  Как  прошьет  тебя  взглядом,  и  похоже,  не  ты  ее,  а
она  тебя  выбирает.
 —  Ты  теперь  себе  хотя  бы  на  хлеб  заработал!  —  Знала,  на
что  бить,  с  опытом,  на  мужскую  гордость  наступала:  у  него
этой  гордости  вагон  и  маленькая  тележка.  —  Теперь  тебе,  мо¬
жет,  еще  занимать  придется!
 —  Почему  это  занимать?
 —  Одни  простои...
 —  А  что  мне  простои?  У  меня  оклад,  месяц  прошел  —  плати
денежку.
 —  Отошла  коту  масленица!
 Что  она  сказала?  Почему  отошла?  Легко  решила  купить,  не
на  того  нарвалась!
 —  Кто  же  этот  кот  и  где  ты  видишь  масленицу?
 —  Такая  поговорка...
 —  Ты  мне  мозги  не  крути...  Пардон,  пардон,  Пашенька!  По¬
верь,  до  горного  техникума  я  таким  не  был.  Влияние  среды.  Ты
что  про  меня  знаешь?  —  Он  уже  снова  завелся,  мог  бы  сейчас
без  остановки  наговорить  с  три  короба.  Приятно  болтать,  когда
кто-то  слушает  твою  болтовню,  да  еще  и  поддакивает,  подбрасы¬
вает  словечки,  чтобы  ты  только  не  умолкал.  И  от  чего  он  нико¬
гда  не  уставал,  так  вот  от  такого  разговора  с  женщинами...  Но
много  ли  тут,  в  этой  глуши,  он  видел  женщин?  Одна  вот  холо¬
стячка  приехала,  не  прожила  и  месяца,  а  привязала  к  себе
крепче  веревок,  сутками  бы  не  отходил  от  нее.  —  Так  ты  ч;о
обо  мне  знаешь?  —  вернулся  он  к  началу  разговора.
 —  А  ты  не  слышал,  как  прилетал  вертолет?
 —  В  забое  разве  услышишь?  —  Тут  пахло  подвохом:  чего
вертолету  сюда  прилетать?  Какого  рожна  ему  надо?  Раз  в  сто
лет  появлялся  и  то  летом,  когда  показывалось  начальство  из
управления.  Истинный  крест  —  подвох!  —  Каким  это  ветром
твой  вертолет  к  нам  задуло,  не  скажешь?
 —  Новый  начальник  штольни  прйлетел!
 Ну,  это  уж  она  совсем  загнула.
 —  На  испуг  берешь,  Пашенька!  Дохлый  номер!  Откуда  он
взялся,  твой  начальник  штольни?  В  конверте  его  прислали?
 —  Может  быть,  и  в  конверте.  Мне  почем  знать?
 Смотри,  какая  серьезная  стала!  Можно  подумать,  ее  оскор¬
били.  Соврала  и  не  улыбнулась.
 —  Не  умеешь  врать,  не  берись,  —  сказал  он  уже  без  игры:
ври,  да  меру  знай.  Шути,  да  не  забывайся.  Нашла  чем  шутить.
Что  угодно,  а  должность  не  цепляй.  Должность  для  него  —  свя¬
тыня.  Так  и  теряют  авторитет:  начнут  с  безобидных  шуток,
а  кончат...  —  И  строго  ее  одернул:  —  Уважение  надо  иметь!
 —  К  кому?  К  тебе?  —  продолжала  подтрунивать  Паша.  —
Кто  ты  сейчас?  Ноль  без  палочки!
 Это  уж  и  она  без  лукавства,  тоже  без  игры.  Сказала  вроде
бы  со  всей  серьезностью.  Однако  кто  ее  знает,  эту  Пашеньку,  мо¬
15

жет  любого  ввести  в  заблуждение.  Скажет  вот  так  —  и  ты  опе¬
шил.
 —  Ты  правду  говоришь,  Пашенька?
 —  Нет,  кривду.
 А  ее  голыми  руками  не  возьмешь!  Наверное,  среди  парней
росла.  Ну,  так  бы  сразу  и  сказала.  Такая  новость,  а  она...
 —  Где  ты  его  видела?  —  Сейчас  он  поймает  ее  на  слове.  Это
ему  запросто.  —  Ты  что,  с  ним  за  ручку  здоровалась?  Можешь
сказать,  какой  он?
 —  Такой  вот...  Совсем  молоденький.
 —  Ага,  молоденький?
 —  Да.  И  симпатичный.
 —  Молоденький  и  симпатичный,  говоришь?
 —  Да,  очень  скромный,  не  такой,  как  ты,  грубиян!
 Пускай  грубиян,  он  на  ее  характеристику  плевал.  Она-то  и
прибавила  слово  «грубиян»  с  улыбкой,  сама,  значит,  в  этом  не
уверена.  Тут  с  вами  попробуй  быть  ласковым,  поработай  с  мяг¬
кой  душой.  Горняки  —  такой  народ...
 —  Ну-ну,  ври  дальше!  Молоденького,  симпатичного  и  очень
скромного  сюда  только  и  пришлют.  Тут  он  только  и  нужен!  Ему
только  с  нами  и  работать!  По-твоему,  в  управлении  и  в  экспеди¬
ции  дураки  сидят,  не  знают,  кого  куда  посылать?
 —  Не  дураки,  а  вот  послали!
 —  Ты  хочешь,  чтобы  я  тебе  поверил?  Если  он  прилетел,  то
где  он?  Чего  не  идет?
 —  У  завхоза  сидит.
 —  Чего  ему  сидеть  у  завхоза?  Он  бы  у  Вотякова  сидел.
И  тут  у  тебя  нескладуха  получается,  Паша!  Тебя  это  не  вол¬
нует?
 —  Меня  нет,  не  волнует.  А  ты  вот,  я  вижу,  волнуешься.  Не
хочешь  этой  самой  должности  лишаться?
 Она  отерла  сзади  ватник  руками,  словно  стряхивая  что-то,
приставшее  от  горячей  печки,  толкнула  плечом  набухшую  дверь
и,  изогнувшись  так,  что  теперь  и  под  ватником  угадывалась  ее
тонкая  талия,  выглянула  из  теплушки.  Тутынин,  не  те¬
ряя  ни  минуты,  подскочил  к  ней,  чтобы  играючи  подхватить  под
мышки  и  вытолкнуть  в  дверь.  Но  не  успел  сосчитать  и  до  трех,
как  Паша,  обернувшись,  проговорила:
 —  Идет!
 Нехитра  уловка,  так  он  на  это  и  клюнет!  И  со  словами  «Ку¬
ча  мала,  навались!»  Тутынин  схватил  ее  сзади  повыше  талии,
втирая  подбородок  меж  лопаток.  Так  вот  вместе  они  и  вывали¬
лись  бы  в  дверь,  но  в  этот  момент,  уже  почти  падая  вслед  за
Пашей,  он  заметил  действительно  шедшего  к  штольне  человека.
Шел  какой-то,  она  права,  шпингалет  в  остроносых  туфельках  —
с  ума  можно  сойти!  —  этак  бодренько  помахивая  чемоданчиком.
Ну,  сказанула:  начальник  штольни!  Наверное,  студента  какого-то
на  практику  занесло  —  решил,  что  здесь  заработает  сразу  де¬
нег  кучу,  приоденется  с  иголочки.  Вон  как  расшагался  —  спе-
 16

шит-спотыкается,  околел  от  холода,  видать.  На  Север  ехал,  ду¬
мал,  что  в  марте  тут  тюльпаны  растут!
 И  Тутынин  резко  повернул  Пашу  лицом  к  себе  —  он  ее  рас¬
кусил!  Но  тут  же  сообразил:  кто  станет  студента  на  вертолете
забрасывать?  Голованов  и  то  на  «газике»  сюда  прикатывает.
А  студент?..  Теперь  и  Паша  смотрела  на  него  с  издевочкой.
 —  Ну,  чего,  чего?  —  в  суетливом  поиске  какого-нибудь  выхо¬
да  проговорил  он.  —  Чего  радуешься?  Какого-то  гастролера  уви¬
дела  и  решила...  Честь  имею!
 Такой  уж  у  него  характер:  до  последнего  будет  сопротив¬
ляться,  ни  за  что  не  сдастся.  Даже  когда  сам  убедится,  что  его
карта  бита,  не  признает  поражения,  выпалит  что-нибудь  отчаян¬
ное  и  дальше  разговаривать  не  станет  —  убежит,  гоняйтесь  за
ним,  доказывайте  все  сначала.
 Вот  и  сейчас  Тутынин  вертко,  необдуманно  крутнулся  вокруг
Паши,  пулей  вылетел  из  теплушки  и,  пригибаясь,  побежал
к  штольне,  нырнул  под  ее  нависший  каменный  козырек  и  толь¬
ко  тут,  под  землей,  как  бы  почувствовав  себя  в  безопасности,  по¬
шел  ровнее,  без  нервных  скачков.  Черт  знает,  кто  тот  сопляк,  —
нет-нет,  смешно,  чтобы  это  был  новый  начальник  штольни!  —
но  вот  что-то  же  задело  его  за  живое,  вывело  из  равновесия.
 Полгода  назад,  когда  уехал  Огарков,  бывший  начальник
штольни,  Тутынин  и  слушать  не  хотел,  наотрез  отказался,  как
его  ни  уговаривали  пойти  поработать  на  этой  должности  хотя  бы
временно.  Что  вы!  Как  взвился,  как  рот  свой  открыл,  как  понес:
дурака  нашли,  Огарков  дров  наломал,  а  мне  расхлебывать?  Ему-
то  теперь  что,  лови  его  за  хвост,  а  с  меня  потом  три  шкуры
снимете?  Он  за  должностью  не  гонится,  мастером  спокойнее:
смену  отработал  —  и  на  койку,  ни  о  чем  больше  голова  не  бо¬
лит.  Но  через  день-два  приостыл,  задумался.  Конечно,  это  он
сгоряча  наговорил,  что  Огарков  наломал  дров,  развалил  штоль¬
ню:  тут  нечего  было  ни  ломать,  ни  разваливать,  того  не  хватало,
этого  не  хватало  —  ни  оборудования,  ни  материалов,  ни  людей.
Только  начинали.  Главное  —  начать,  а  там...  Никто  большего  и
не  спрашивал,  и  это  было  сверх  возможного.  Это  он  и  сам  на
другой  день  понял,  когда  успокоился.  И  дал  согласие.  Но  пора¬
ботать  временно,  только  временно!  Раз  некого  больше  ставить,
он  уважит,  поработает,  но  чтоб  без  обмана:  временно,  значит,
временно...  И  вот  работал  уже  около  года  без  ЧП,  чрезвычайных
происшествий,  не  хуже  Огаркова,  день  и  ночь  из  кожи  лез.  И  не
его  в  том  вина,  что  никак  концы  с  концами  не  сходились.  При¬
шлют  другого,  он  с  удовольствием  сложит  с  себя  обязанности.
Но  проходил  месяц  за  месяцем,  а  никого  не  присылали.  И  вот
тебе,  прислали,  если  верить  Паше  Ишимовой.  Если  верить...
 Добежав  до  забоя,  где  в  полутьме  копошились  у  электрово¬
за  откатчик  Нивякин  и  забойщик  Крепиков,  Тутынин  напустил
на  себя  игриво-неунывающий  вид,  —  вот  он  их  проверит  сейчас,
узнает,  чем  они  дышат,  субчики-голубчики.  За  кого  они,  за  него
или...
 Драчливо  расставив  ноги,  заведя  руки  за  спину  —  такой  вот
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3 	17
он  стойкий,  прочный,  —  поглядел  на  Крепикова,  пораскачивал
напряженным  торсом.
 —  Ну,  радуйся,  дождался  своего!
 Но  не  такой  Крепиков  простак,  чтобы  спешить  «радоваться»;
нет,  он  уж  знает,  что  радоваться  ему  преждевременно  или  вовсе
не  придется,  —  понимай  слова  Тутынина  наоборот.
 —  Мое  всегда  при  мне,  —  ответил  он,  с  чрезмерным  глубо¬
комыслием  почесав  под  каской.
 —  Видали  мы  таких  собственников!  Если  я  терпел,  то  он
этого  не  потерпит!
 —  Кто  «он»?
 —  Новый  начальник  штольни!
 Напрасно  Тутынин  всматривался  в  лицо  Крепикова,  который
слыл  тугодумом:  каменным  было,  каменным  и  осталось,  ни  од¬
на  жилка  не  забилась  на  нем  от  такой  новости.
 —  Ну  и  что?
 —  Как  что?  —  Тутынин  чуть  ли  не  сказал:  «А  я?  Как  же
я?  Тебя  это  не  трогает?»  —  Ну  и  тупой  же  ты,  Крепиков!  Нивя-
кин  сразу  меня  понял.
 О  да,  тот  мигом  сообразил,  что  к  чему.  Как  только  услышал
о  приезде  нового  начальника  штольни,  так  его  мышиные  глаз¬
ки  и  загорелись.  Нивякин  разлепил  толстые  от  насохшей  кварце¬
вой  пыли  губы:
 —  Ну,  теперь  пиши  пропало!  Нам  разве  порядочного  при¬
шлют!
 —  Слышал  бы  он  это...  —  возразил  Крепиков.
 —  Подумаешь,  боюсь  я...  Что  он  мне  сделает?  С  электровоза
ссадит?  Сам  породу  откатывать  будет?  Кто  его  сюда  просил?
Вот  он,  —  Нивякин  кивнул  на  Тутынина,  —  собаку  на  этом  де¬
ле  съел.  Чем  он  их  не  устраивает?
 —  Сверху  видней...
 —  Ну  так,  —  остановил  Тутынин  спорщиков.  —  Мне  все
понятно.  Ты,  значит,  Крепиков,  за  нового  начальника?  За  обнов¬
ление,  значит,  штатов?  Старые  кадры  тебя  не  устраивают?  До¬
лой  Тутынина?
 —  Я  никого  не  снимаю,  не  ставлю.  Какого  пришлют...
 —  Кончай  базарить!  —  Тутынин  вдруг  дурашливо  захохо¬
тал.  —  Я  пошутил!  Никто  никого  не  присылал,  проверочку  вам
устроил!  Проверочку  на  сообразительность.  Ты,  Нивякин,  мужик
ушлый,  с  тобой  можно  кашу  сварить.  А  с  тобой,  Крепиков...
С  тобой  я  еще  разберусь.
 —  Вы  лучше  с  электровозом  разберитесь.
 —  На  электровоз  не  вали!  Я  понял,  чем  ты  дышишь!  Тебе
мои  порядки  не  нравятся?  Лучшей  погоды  ждешь?..  Честь
имею!..
 7
 Ладушкин,  кажется,  и  не  спешил  так  уж,  чтобы  со  всех  ног,
а  проскочил  поселок  в  два  счета.  Со  стороны  видел  бы  кто,  ска¬
зал  бы:  поддал  завхоз  жару.  Нет,  не  поэтому.  И  завхоза  понять
18

можно.  Ладушкин  и  не  думал  на  него  обижаться.  Много  ли  на
эту  ходьбу  надо?  Какой-то  десяток  домов  и  те  стояли  не  в  ряд:
один  тут,  другой  там.  Это  с  вертолета  расселина  показалась  ши¬
рокой,  а  так  в  ней  не  больше  двухсот  метров:  справа  и  слева  ее
зажимали  сопки.  Те  самые  сопки  со  срезанными  вершинами,  на
которые  он  уже  обратил  внимание  во  время  полета.  И  вот  там-
то,  всего  в  километре  от  поселка,  где  эти  вершины  срастались,
как  верблюжьи  горбы,  была  штольня  —  черная  дыра  на  фоне
белого  снега.  Издали  ничего  выдающегося.  Если  и  не  был  ни  ра¬
зу,  найдешь.  Дорога  сама  тебя  приведет.
 Подойдя  к  теплушке,  Ладушкин  поставил  чемоданчик  за  угол,
потянул  за  скобу,  вбитую  в  дверь  вместо  ручки.  Чуть  не  упал  —
таким  шибануло  духом  от  грязной  спецодежды,  развешанной
над  печкой  для  просушки.  Окошко  в  теплушке  небольшое,  как
в  ночной  сторожке,  и  он  не  сразу  разглядел  в  дальнем  углу  де¬
вушку,  ту,  которую  незадолго  до  этого  встретил  на  улице.  Ска¬
зать,  что  удивился?  Нет,  нисколько.
 —  Вы  кем  работаете?
 Он  начальник  штольни  и  имел,  конечно,  полное  право  спро¬
сить.  Но  та  ничего  не  ответила,  а,  в  свою  очередь,  как  бы  спро¬
сила:  «А  вы  кто  такой?»  И  он  смутился:  сначала  самому  надо
было  представиться  —  невежа!
 —  Да  уж  догадалась...  Ваш  предшественник  так  же  вот
спрашивал,  а  сам  и  месяца  не  проработал,  сказал  «до  свида¬
ния».  —  Подойдя  к  печке,  девушка  потрогала  рукавицы-верхон-
ки,  высохли  ли?  —  Зарядчица  я.  Аккумуляторы  для  электро¬
воза  заряжаю,  лампы.  Каски  выдаю...  Больше  некому.
 —  А  воду  вы  подогреваете?
 —  И  воду  я...  В  нагрузку!
 —  Там  уже  погасло.
 —  Я  начала  греть,  а  сменный  мастер  подходит  и  говорит:
«Пой,  «Галю».
 —  Не  понял.
 —  Песня  такая  есть...  «Эй  ты,  Галя,  Галя  молодая,  обма¬
нули  Галю,  увезли  с  собою»,  —  смеясь,  пропела  девушка  и
даже  валенком  притопнула.
 Эта  красавица  издевается  над  ним?  Ишь,  концерт  устрои¬
ла.  А  он  и  не  подумает  улыбнуться:  дай  с  первого  дня  поблаж¬
ку...  Лучше  остаться  серьезным.
 И  он  сказал:
 —  Все  равно  не  понял.
 —  Чего  тут  не  понять?  —  посерьезнела  и  девушка,  значит,
на  нее  подействовало.  —  Простой  у  нас.
 Так  вот  почему  вся  штольня  вымерла!  Веселенькое  начало.
 —  А  что  случилось?
 —  Не  знаю,  я  в  забое  не  была.
 —  Дайте  мне  каску.
 —  Нету  ни  одной.  Все  берут,  а  приносить  не  приносят.
 —  А  лампа  есть?
 —  И  лампы  ни  одной.
 2*
 19

—  Как  вас  зовут?
 —  Паша.
 —  Фамилия?
 —  Ишимова...
 —  Ну  вот  что,  Паша  Ишимова,  —  проговорил  он  таким  то¬
ном,  точно  придумывал,  какое  ей  дать  наказание.  —  Считать
умеете?
 —  А  то  как  же!  До  трех  умею...
 —  Извините...  Соберите,  пожалуйста,  все  каски  и  лампы  и
закрепите  за  каждым  горняком.  А  в  теплушке  чтобы  две-три
каски  и  лампы  были  всегда.
 —  Для  начальства?
 —  Хотя  бы  и  так.
 И  он  поторопился  выйти:  поговори  с  ней  больше,  эта  Паша
Ишимова  не  замедлит  опять  уколоть  каким-нибудь  словцом.
 8
 ...И  коридор  Вотяков  прошел  не  оглядываясь,  все  той  же  тя¬
желовесной  походкой,  притираясь  левым  плечом  к  стенке.  Вы¬
тащил  из  кармана  связку  ключей,  неспешно  вставил  один  из
них,  самый  длинный,  в  замочную  скважину,  повернул  два  ра¬
за  —  щелк,  щелк  —  и  прошел  в  кабинет,  оставив  дверь  откры¬
той.  Усевшись  за  стол,  расстегнул  на  все  пуговицы  куртку  и
только  тогда  посмотрел  на  дверь  так,  как  он  смотрел  всегда,
вот  уже  много  лет,  когда  принимал  посетителей,  —  одними  гла¬
зами  приглашая  пройти  и  сесть  на  стул  в  стороне  от  стола.
Но  не  увидел  никого.  Ладушкин,  для  кого  он  и  оставил  дверь
открытой,  не  показывался.  Шел  только  что  следом  от  самого
вертолета  и  вдруг  куда-то  пропал.  Посыльного  за  ним  посылать,
что  ли?  Сам  ведь  мог  сообразить:  начальник  партии  лично  вы¬
шел  встретить  его  к  вертолету,  повел  в  контору,  в  свой  кабинет,
чтобы  здесь,  с  глазу  на  глаз,  как  руководитель  с  руководителем,
обо  всем  поговорить,  наметить...  Какое-то  неуважение,  честное
слово!
 Вотяков  нехотя  выбрался  из-за  стола.  Садился  он  всегда  с
большим  облегчением,  при  первой  возможности,  везде,  где  толь¬
ко  можно  было  присесть:  на  подвернувшийся  стул,  на  краешек
стола,  если  он  был  низкий,  на  подоконник,  когда  больше  не  на
что  было  сесть  в  помещении;  на  бревно,  на  камень,  на  ваго¬
нетку,  на  подножку  грузовой  машины,  когда  бывал  на  штольне.
А  вот  расставался  с  насиженным  местом...  И  кряхтел  и  стонал,
медленно  разгибая  затекшее  тело,  опираясь  на  руку,  страдаль¬
чески  закатывая  подвыпученные,  когда-то  в  молодости  краси¬
вые  глаза,  —  под  любым  предлогом  старался  оттянуть  этот
неприятный  для  него  момент.
 Дойдя  до  дверей,  Вотяков  выглянул  в  коридор  —  ив  кори¬
доре  не  было  молодого  человека.  Прошел  до  выхода  —  и  там
его  не  видать.  И  на  крыльцо  вышел,  постоял,  поглядел  по  сто¬
ронам  —  нет  нигде.  Ну,  как  это  расценить?  Не  было  начальника
штольни,  и  этот  не  начальник.  И  куда  Голованов  глядел?  Он
20

что,  в  насмешку  прислал?  Знает  ведь,  что  тут  за  работа.  Не  мог
прислать  постарше,  с  опытом...  Это  хорошо,  конечно,  что  моло¬
дежь  сюда  едет.  Он  за.  Разве  он  был  когда-нибудь  против  мо¬
лодежи?  Без  молодежи  нельзя.  Наоборот,  на  нее  вся  надежда.
 Вотяков  с  удовольствием  оглядел  с  крыльца  конторы  весь
поселок:  вот  столовая,  магазин,  за  магазином  —  общежитие...
Ну,  на  палатки  не  стоит  указывать:  было  больше.  Придет  вре¬
мя,  избавится  и  от  этих.  И  так  сколько  уже  построил,  даже
клуб.  Столько  во  все  труда  вложил!  Он  по  праву  гордится  тем,
что  сделал.  Это  наглядное  доказательство  его  заботы  о  людях.
Ну  и  себе  домик  поставил,  поближе  к  конторе,  чтобы  сподруч¬
нее  было  на  работу  ходить.  Думал  семью  —  какую  там  семью?  —
жену  перевезти  —  не  согласилась.  Чего  она  сюда  поедет,  когда
в  Чите  и  квартира,  и  сын  с  дочерью,  оба  уже  взрослые.  Скучно
стало  одному?  Ничего,  раньше  не  скучал,  годами  один  скитался
по  экспедициям.  Навестил  на  праздники  —  и  будь  доволен.
 Посмотрев  на  свой  дом  с  наглухо  задернутыми  белыми  за¬
навесками  —  уходил  на  работу,  забыл  раздвинуть,  —  Вотяков,
щурясь  от  ослепительного  снега,  перевел  взгляд  на  избушку  зав¬
хоза.  У  того  тоже  занавеска  задернута,  значит,  спит  еще  пос¬
ле  ночной  отпалки  —  вот  взрывника  даже  нет  сменного.  Лад¬
но,  что  Малаев  такой  безотказный,  на  все  руки  мастер,  всегда
его  выручал.  Так  сжились,  друг  без  друга  никуда;  его  переве¬
дут  в  другую  экспедицию,  и  Малаев  просится:  возьми  меня  с
собой.  Ни  с  кем  он  так  не  сработался,  как  с  Малаевым,  хоть
образования  у  того  кот  наплакал...
 Почувствовав  на  щеках  холод,  Вотяков  поежился,  словно
только  сейчас  заметил,  какой  мороз  —  градусов  под  тридцать  и
сегодня.  Еще  раз,  напоследок,  посмотрел  по  сторонам:  не  пока¬
зался  ли  где  Ладушкин.  Ну  нет,  значит,  нет,  вообще  никого
не  было  на  улице  —  все  по  домам  в  такой  мороз  сидят...
 Вотяков  вернулся  в  кабинет,  уже  закрыв  за  собой  дверь:  при¬
дет  тот  молодец,  сам  откроет.  Придет  же  он  когда-нибудь,  на¬
до  подождать  еще.  И  сейчас  с  облегчением  сидел  и  ждал.  Прос¬
то  сидел  и  ждал.  Сидеть  так  и  ждать  совсем  необременительно,
теперь,  когда  под  ним  был  прочный  стул.  Можно  откинуться  на
спинку,  можно  облокотиться  о  стол,  можно  положить  руки  пе¬
ред  собой  и  так,  глядя  на  ногти,  сидеть  и  ждать,  не  двигаясь,
не  утруждая  себя  ничем,  давая  нагрузку  одной  голове,  —  ра¬
ботает  голова,  медленно,  в  жестком  сцеплении  проворачивается
мысль  за  мыслью,  а  все  тело  в  это  время  отдыхает...
 Он,  безусловно,  понимает:  какого  Голованову  прислали  спе¬
циалиста,  такого  он  и  направил.  Но  мог  бы  и  не  назначать
сразу  начальником  штольни...  За  свою  жизнь  Вотяков  насмот¬
релся  на  всяких,  разный  ведь  народ  в  геологоразведках.  Север¬
ная  партия  не  исключение.  Руководить  такими  людьми  надо
уметь,  тут  не  каждый  и  с  дипломом  сгодится.
 Вотяков  повздыхал  от  этих  мыслей,  распрямился  за  столом,
надавливая  всем  весом  своего  тела  на  стул,  чтобы  вернуть  ощу¬
щение  прочности  этой  опоры,  посидел  так,  прислушиваясь.
 21

С  улицы  в  кабинет  сквозь  толстые  бревна  просочилось
надрывное  завывание  грузовой  машины.  Судя  по  звуку,  это
Усачев  возвращался  из  экспедиции  на  своем  ЗИЛе,  нагружен¬
ном  буровыми  трубами.  Вот  завывание  минуло  контору,  про¬
двинулось  дальше  по  направлению  к  штольне,  на  другой  край
поселка,  и,  поослабнув,  оборвалось  возле  столовой.
 Тогда  Вотяков  не  спеша  выбрался  из-за  стола,  закрыл  ка¬
бинет  на  ключ  и  вышел  на  крыльцо.  Он  не  ошибся:  Усачев  и
есть,  остановился  пообедать,  прежде  чем  отвезти  груз  на
штольню.
 Вотяков  еще  медленнее  сошел  с  крыльца  и  направился  к  ма¬
шине.  Подойдя  к  ней,  заглянул  в  кузов:  много  ли  Голованов
дал  труб?  Как  всегда,  не  расщедрился  —  сунул  на  первый  слу¬
чай.  Свои  штольни  небось  не  обижает.  И  не  скажи.  Как  за¬
ставишь  его  считаться  с  Северной  партией?  Надо  бы  что-то
придумать,  а  что?
 Шофер  сидел  в  столовой  —  обедал,  и  Вотяков,  потоптав¬
шись,  присел  на  подножку  грузовика.
 9
 От  теплушки  до  штольни  каких-то  двадцать  метров  ровной
площадки,  усыпанной  щебенкой.  Ладушкин  прошел  их  —  не  за¬
метил:  после  затхлой  теплушки  в  великое  удовольствие  и  мо¬
розца  хлебнуть.  Еще  немного  бы  задержаться,  постоять  перед
входом.  Это  ведь  как  первый  раз  в  первый  класс...
 Он  осмотрел  головное,  крепление  —  плотно  прижатые  одна  к
другой  деревянные  стойки.  Головное  крепление  и  должно  быть
сплошным.  Когда  штольня  врежется  в  устойчивые,  неразрушен¬
ные  породы,  крепь  вовсе  будет  не  нужна.  Ну,  двинулись!
 И  десяти  шагов  не  насчитал,  дневной  свет  оборвался,  нача¬
лась  полоса  тысячелетнего  холода  и  мрака.  Впереди  одна-един-
ственная  лампочка,  как  огонек  свечи.  На  этот  огонек  теперь  и
держи.  Пока  дойдешь  до  него,  можно  и  лоб  расшибить:  о  рель¬
сы  споткнешься...  А  шпалы?  Почему  не  сдалбливают  с  них
лед?  Как  возят  воду  в  забой,  проливают...  И  над  головой  лед  —
ломкие,  узорчатые  куржаки.  Это  уж  ее,  вечной  мерзлоты,  про¬
казы...
 Ну,  до  первой  лампочки  добрался  без  увечий.  Раз  наткнул¬
ся  на  вентиляционную  трубу,  подвешенную  на  крючья,  спасло
то,  что  она  оказалась  не  железной,  а  прорезиненной,  обошлось
без  кровопролития.  За  поворотом  замерцала  другая  лампочка.
Освещение  в  штольне,  надо  сказать,  классическое.  Так  и  за  час
до  забоя  не  доберешься.  А  много  ли  этой  штольни?..
 Наконец  что-то  засветилось  сбоку,  наверное,  буровая  вышка.
Нет,  для  трехногого  копра  камеру  надо  метров  десять  по  высоте
и  по  ширине,  не  меньше.  Попробуй  размести  в  ней  буровой
станок,  с  насосом,  зумфом...  А  это  камера,  в  которой  Паша
Ишимова  аккумуляторы  для  электровоза  да  лампы  заряжает.
Значит,  он  всего  каких-то  его  метров  прошел  под  землей.
 22

Опять  встретилась  крепь.  Сплошная,  как  в  начале  штольни.
Какой-то  промежуток  без  крепи,  и  снова  крепь,  крепь  за  крепью.
Подбрасывает  она  горнякам  работки!
 Кто-то  спешил  навстречу  со  светом.  Размахался,  энергии  де¬
вать  ему  некуда.  Как  бежал,  так  с  ходу  застопорил  перед  Ла¬
душкиным,  осветил  лампой.
 —  Почему  без  каски?
 «И.  о.»,  не  иначе!  Кто  еще  мог  здесь  хозяйничать?  И  хотя
тот  также  был  без  каски,  Ладушкин  тихо-мирно  ответил:
 —  Виноват...
 —  Извиняться  после  будешь.  Топай  назад,  да  поживее!
 —  Простите,  что  случилось?
 —  А  тебе  какое  дело?  Без  тебя  тошно:  опять  цикл  сры¬
вается!
 «И.  о.»  помчался  к  выходу.  Ему,  видно,  лишь  бы  на  ком
выместить  зло,  и  фамилии  не  спросит.  Хорош  кадр!
 Мимо  буровых  вышек  Ладушкин  прошел  не  останавливаясь:
у  буровиков  свой  начальник  —  старший  мастер,  как  именовал¬
ся  он  по  штату.
 Это  у  горняков  —  проходчиков  штольни  простой,  а  буро¬
вики  работали  —  бурили.  У  них  не  то  что  у  горняков.  Им  глав¬
ное:  дай  электричество  да  станки  исправные,  чтоб  не  подводи¬
ли,  в  остальном  они  короли.  Воду  соленую  подвезти  понадо¬
бится  (соленую,  чтобы  не  замерзала  в  скважине:  и  буровикам
вечная  мерзлота  доставляет  хлопот)  —  проси  у  горняков  элект¬
ровоз.  Но  это  и  все  их  хлопоты.  Буровой  дроби  на  каждой
вышке  целые  ящики.  Кончится  эта,  еще  подкинут  из  экспеди¬
ции,  чугуна  не  жалко.  И  дробовые  коронки  для  них  не  пробле¬
ма.  Вот  с  алмазными,  пожалуй,  посложнее.  Вверх  скважину
буровой  дробью  не  пробуришь.  И  победит,  хоть  и  стойкий
сплав,  не  берет:  породы  здесь  крепче  любого  победита.  Ал¬
маз!  Нужен  алмаз!  А  эта  штука,  как  известно,  недешевая.
И  обращения  требует.  В  неумелых  руках  от  алмазной  коронки
одно  воспоминание  остается...
 Тут  до  забоя  и  идти  уж  нечего.  Наседали,  значит,  буровики
на  горняков,  наступали  им  на  пятки.  Обуривают  горняки  за¬
бой,  от  пыли  и  буровикам  дышать  нечем.  Пришел  взрывник  —
все  уматывайте  на  поверхность.  Сделал  он  свое  дело,  но  и  пос¬
ле  никто  не  смей  сунуться  в  штольню,  пока  не  проветрится.
Начали  горняки  откатывать  породу,  и  буровикам  электровоз  по¬
зарез  нужен:  то  глинистый  раствор  кончился,  то  еще  что-ни¬
будь  приспичит.  Тут  такая  зависимость,  попробуй  сладь...
 Шагов  за  пять  до  забоя  Ладушкин  стал  в  тень  от  скрепер¬
ной  машины;  только  два  горняка  с  лучами  света  на  касках  и
ковырялись  над  чем-то.
 —  Здравствуйте,  товарищи!  —  выйдя  из  тени,  поздоровался
Ладушкин  и  сам  удивился,  как  это  у  него  хорошо  получилось,
не  очень  бодро,  но  и  не  скучно.  —  Я  начальник  штольни.
 Он  по  очереди  протянул  горнякам  руку,  и  те  охотно  пожали,
радуясь  случаю  разогнуть  спины.
 23

—  Нивякин,  откатчик,  —  первым  назвался  горняк  неболь¬
шого  росточка,  сразу  заважничав.
 —  Крепиков,  —  несуетливо  представился  другой.
 У  этого  и  бас,  как  у  настоящего  мужчины,  этот  и  телом
крупен.  Такому  только  и  место  в  забое.  И  о  таких  часто  гово¬
рят:  сила  есть,  ума  не  надо.  Но  Нивякин  легко  оттер  напар¬
ника.  Видно,  сейчас  начнет  проверять,  на  что  новый  начальник
штольни  способен,  задавать  вопросы.  Как  ответишь  на  все  —
велика  тебе  цена,  а  нет  —  в  базарный  день  копейка.
 —  Я  вот  узнать  хочу...  —  проговорил  он.  —  Как  вас,  из¬
вините,  по  имени-отчеству?
 Ладушкин  было  собрался  назвать  свое  имя  и  отчество  —
Леонид  Иванович,  мол,  пожалуйста,  прошу  любить  и  жало¬
вать,  —  но  тут  же  замялся:  непривычно  на  первый  раз,  был
Леней...
 —  Просто...  товарищ  Ладушкин.
 Нивякин  призадумался,  как  бы  взвешивая,  хорошо  это  или
плохо  —  «товарищ  Ладушкин»,  можно  ли  с  этим  товарищем
Ладушкиным  шутки  шутить  или  воздержаться  до  полного  вы¬
яснения,  и  быстро  сказал:
 —  У  нас  искра  в  электровозе  пропала,  помогите  найти.
 —  Сходите  с  ведром  к  Паше  Ишимовой,  принесите  из  печ¬
ки  свежую!  —  Старый  трюк,  борода  вот  такая,  он  еще  на  про¬
изводственной  практике  это  слышал.
 Нивякин  расхохотался.  Ему  лишь  бы  было  над  чем  порвать
живот.  Несерьезный  мужичок,  заводной.
 А  Крепиков  стал  извиняться  за  своего  напарника:
 — 	Вы  не  обращайте  внимания...  Он  со  всеми  так  шутит.
У  нас  если  не  шутить,  то  озвереешь.
 —  Ты  уже  озверел!  —  Нивякину  была  бы  зацепка.  —  По¬
гляди  на  себя  в  зеркало,  на  кого  ты  похож:  не  бреешься,  не
умываешься,  зубы  не  чистишь!
 —  Где  я  зубного  порошка  возьму?  —  простодушно  оправды¬
вался  Крепиков.  —  У  нас  иди  его  купи,  раз  в  год  привезут...
 —  Чего  же  ты  сюда  ехал?  Денег  больших  захотел?
 —  А  ты  не  из-за  денег?
 —  Ну,  я...  Я  и  не  скрываю!  У  меня  там,  —  Нивякин  мот¬
нул  головой  куда-то  вверх,  на  кровлю,  так  что  луч  света  от
лампы  на  его  каске  наискось  рассек  штольню,  —  у  меня  там,  —
повторил  он,  —  на  Большой  земле,  жена,  дети  по  лавкам  пи¬
щат.  Мне  и  этих  денег  мало:  сам  тут  на  консервах  две  сотни
проедаю,  —  это  еще  хорошо,  что  «сухой  закон»,  —  остальные
им  отсылаю.  Дочь  в  техникуме,  а  трое  парней  еще  в  школе
учатся.  А  ты  же  холостяк!
 —  Ну  и  что,  что  холостяк?
 — 	А  то...  Без  баб  тут  пропадешь,  потом  ни  за  какие  деньги
этого  не  купишь.  Останешься  без  потомства,  посмотрю,  как  ты
тогда  запоешь.
 Последним  доводом  и  сразил  Крепикова.  Забойщик,  похоже,
всерьез  задумался  над  тем,  что  он  мог  потерять.
 24

—  Не  запою,  —  наконец  проговорил  он,  видимо,  взвесив
все  шансы.  —  На  мотоцикл  успею  заработать.
 —  На  мотоцикл  заработаешь  —  там  на  машину  захочется!
 —  Не  захочется,  —  заверил  Крепиков.  —  Мне  свое  здо¬
ровье  дороже.
 —  Ну  вот,  пожалуйста,  один  энтузиаст  уже  сдался!
 —  Вы  все  тут  такие  или  через  одного?  —  улыбнулся  Ла¬
душкин:  дескать,  я  понимаю,  это  все  шутки,  а  настоящее  у
вас  за  семью  печатями.  И  тоном,  пресекавшим  всякий  даль¬
нейший  разговор,  не  относящийся  к  работе,  —  развлеклись,
мол,  немного  —  и  хватит,  спросил:  —  Так  что  случилось?  По¬
чему  стоите?
 Откатчик  Нивякин  мрачно  кивнул  на  электровоз.
 Ладушкин  на  электровоз,  конечно,  взглянуть  взглянул,  но  не
больше.  Нельзя  ли  поконкретнее?  Кажется,  поговорили  —  и  за
работу,  товарищи!
 —  Что  за  причина?  Установили?
 —  Копаемся  вот...  —  сморщился,  как  от  кислого  яблока,  Ни¬
вякин.  То  хохотал  до  упаду,  а  тут  совсем.  занемог.  —  Не  добе¬
рем  никак...
 —  Что  же  вы  здесь,  впотьмах?  Выкатите  на  поверхность.
 —  Это  сколько  катить...
 —  Давайте  помогу...
 —  Да  чего  там?  —  Крепикова  первого  совесть  заела.  —
Не  бегемота  тащить  из  болота...  Мне  одному  делать  нечего.
 Он  небрежно,  как  игрушку,  толкнул  электровоз  ногой  и  с
грохотом  покатил  к  выходу,
 —  А  где  остальные?  —  спросил  Ладушкин  у  отставшего
Нивякина.  —  Почему  не  работают?
 —  Хе,  дома  давно!  Тутынин  всех  отпустил.
 —  Не  его  я  сейчас  встретил?  А  кто  он?
 —  Бывший  «и.  о.»...
 Побоялся,  что  новый  начальник  штольни  еще  о  чем-нибудь
спросит,  и  побежал  догонять  Крепикова.
 10
 Ладушкин  уже  пригляделся  к  темноте,  приноровился  и  к
узкоколейке,  но  из  штольни  не  спешил.  Ему  лучше  приотстать
от  Крепикова  и  Нивякина,  пройтись  одному,  подумать.  Если
даже  на  глаз  прикинуть,  —  намного  ли  ошибешься?  Каких-то
метров  триста  пробили  в  горе...  А  сколько  уж  долбят...  Разве
это  проходка,  разве  это  темп  для  двадцатого  века?  Черепаха  бы¬
стрее  ползает!..
 Выход  из  штольни  был  уже  близок.  Посветлело  и  посвеже¬
ло:  хоть  и  вечная  мерзлота,  а  зимой  под  землей  теплее.  Еще  не¬
сколько  шагов  и...  Что  там  за  крик?  Ладушкин  вышел  из  штоль¬
ни  и  остановился,  никем  не  замеченный:  возле  электровоза,
кроме  Нивякина  и  Крепикова,  стоял  Тутынин.  Он  и  кричал.
Кричал  на  откатчика.  Тот  пережидал  его  крик  с  полнейшим
25

равнодушием,  дескать,  кричи,  кричи,  накричишься  —  скажешь.
 —  Какого  черта  гоняешь?  —  надрывался  Тутынин.  —  Сколь¬
ко  тебя  предупреждать?  Тогда  подзалетел,  с  тремя  вагонетка¬
ми  опрокинулся,  и  сегодня  мне  целую  смену  сорвал.  Еще  под¬
ведешь,  выгоню,  так  и  знай!  И  на  твою  большую  семью  не  по¬
смотрю.
 —  На  таком  электровозе  разгонишься!  —  проворчал  Нивя¬
кин.  —  Рейс  сделал  —  и  уже  не  тянет.  Опять  не  заработаешь.
Организация,  ядрена  вошь!
 —  С  других  спрашивать  ты  мастак,  а  сам...  Беречь  тех¬
нику  не  научился,  жмешь  на  всю  катушку.
 —  Жму...  Так  я  не  для  одного  себя  жму.  Больше  сделаю,
и  производству  польза.
 —  Это  там,  где  техники  навалом  какой  хочешь.  А  у  нас...  —
Тутынин  пнул  ногой  в  колесо  электровоза.  —  Сейчас  угро¬
бишь  —  и  все,  садись  и  кукарекай.  У  нас  закон  такой:  тише
едешь,  дальше  будешь.  Понял?
 Ладушкин  заметил  отсюда,  сверху,  грузовую  машину.  Шофер
попробовал  с  разгона  въехать  к  штольне  по  зигзагообразной
дороге,  но,  видимо,  перегазовал  и  забуксовал  на  половине  подъ¬
ема.  Из  кабины  выбрался  Вотяков,  поглядел  вверх,  на  остав¬
шиеся  каких-то  двадцать  шагов,  как  бы  взвешивая,  хватит  ли
у  него  сил  одолеть  их.
 Тутынин,  увидев  начальника  партии,  тотчас  дал  знак  Ни-
вякину  и  Крепикову,  и  те  с  опозданием  принялись  старательно
копаться  в  электровозе,  конечно  же,  для  отвода  глаз.  Это  бы¬
ло  видно  всякому:  какие  из  них  артисты!
 В  этот  момент  Ладушкин  и  показался  перед  всеми.
 —  Ну,  как?  —  спросил  его  Вотяков,  справившись  с  одыш¬
кой.  —  Осмотрели  штольню?  —  И  перевел  взгляд  на  Тутыни¬
на:  —  Надеюсь,  вы  уже  познакомились  с  новым  начальником
штольни?
 —  Познакомились!
 —  Тутынин,  куда  же  вы?  Подождите!
 Но  тот  и  не  оглянулся,  скрылся  в  штольне.  Чего  он?  Кто
его  чем  обидел?  Ну  и  характер  у  этого  Тутынина!
 А  Вотяков  лишь  посмотрел  ему  вслед,  да  еще  как  посмот¬
рел  —  с  теплом,  даже  с  одобрением!
 —  Хороший  парень,  старается,  —  вздохнул  он.  —  За  это
я  его  и  люблю.  —  Бережно  взял  Ладушкина  под  локоть,
в  сторонку,  хотя  чего  тут  отводить?  Манера  такая?  Отвел  и:  —
Я  всех  люблю,  кто  у  меня  старается!  —  Подумал  и  еще  на  пол¬
метра  отвел:  —  Вы,  товарищ  Ладушкин,  человек  у  нас  новый,
всего  еще  не  знаете...
 Щеки  Вотякова  мягко  опустились,  углубив  в  углах  рта  две
складки.  Сейчас  он,  видать,  скажет  самое  важное,  самое  сокро¬
венное.  Откроет  секрет,  без  которого,  имей  ты  семь  пядей  во
лбу,  хоть  в  лепешку  разбейся,  костьми  ляг,  —  успеха  не  ви¬
дать.
 Но  чего  он  медлит?  Смотрит  таким  неловким,  проситель-
26

кым  взглядом  и  медлит.  Вее  еще  изучает?  Не  верит,  что  Ла¬
душкин  будет,  как  и  Тутыкин,  стараться?  Будет!  Еще  лучше
Тутынина,  еще  больше  Тутынина!
 А  Вотяков  медлил.  Нет,  собирался  с  мыслями...  Не  так-то
легко  высказать  самое  важное,  самое  сокровенное!  И  вот  со¬
брался,  наконец-то  собрался!  Но  и  тут,  прежде  чем  начать,  опять
попытался  отвести  Ладушкина  в  сторонку,  потом,  напрягаясь
и  чего-то  конфузясь,  только  то  и  сказал,  что  за  год  своего  су¬
ществования  штольня  еще  ни  разу  не  выполнила  плана.  Сказал
это  и  так  посмотрел  на  Ладушкина,  точно  вся  надежда  теперь
оставалась  на  него  одного.  А  где  же  секрет?  Не  доверил?  А  мо¬
жет  быть,  секрета  и  не  было?  В  том-то  и  был  весь  секрет!
Штольня  ни  разу  не  выполнила  плана.  Ни  разу.  За  весь  год.
 —  Ну  что  ж,  приступайте  к  исполнению  своих  обязанно¬
стей,  —  со  вздохом,  словно  прощавшим  Ладушкину  его  не¬
терпение,  проговорил  Вотяков.  —  Хотите  сегодня,  хотите  завт¬
ра.  Предоставляю  вам  полную  свободу  действий.
 Вот  он  добрался  до  кабины  ЗИЛа,  взгромоздился  на  сиденье
и  захлопнул  дверку.  Машина  задом  сползла  на  дорогу  и  пока¬
тила  к  поселку.
 11
 Ладушкин  услышал  за  спиной  грохот  железа  и  обернулся:
возле  входа  в  штольню  стоял  Тутынин,  гневно  стряхивая  со
спецовки  ржавчину.  Он  и  видеть  не  желал  нового  начальника
штольни,  не  то  что  подойти  поговорить.
 Ну,  если  гора  не  идет  к  Магомету,  то  Магомет...
 —  Почему  в  штольне  слабое  освещение?  —  подойдя  к  Ту-
тынину,  вежливо  спросил  Ладушкин.  —  Неужели  нет  лам¬
почек?
 —  Лампочек!  Буров  нету,  на  себе  пришлось  тащить!  —  Ту¬
тынин  далеко,  по  ветру,  сплюнул,  рванул  дверь  теплушки;  —
Ишимова!  Сходи  подбери  остальные!
 —  Мне  начальник  каски  да  лампы  приказал  собрать.
 —  Успеешь...  Что,  по-твоему,  важнее?  Думать  надо!
 Это  «думать  надо»  Тутынин  больше  всего  хотел  сказать  не
ей,  красивой  Паше  Ишимовой,  которая  не  имела  к  заправке
буров  никакого  отношения,  а  новому  начальнику  штольни.  Вся
смена  идет  насмарку,  а  этот  «товарищ  Ладушкин»  занимается
пустяками  —  касками  да  лампами.
 —  Ни  к  чему  горячитесь,  Тутынин.  —  Не  так-то  просто
вывести  Ладушкина  из  равновесия.  —  Что  с  электровозом?  Где
слесарь?
 —  Богато  живете!  Всю  жизнь  сами  ремонтируем!
 —  Тогда  механика...
 —  Наш  механик  только  в  дизельную  заходит!
 —  Почему  только  в  дизельную?
 —  А  потому!  Из  него  механик,  как  из  меня  космонавт!
Что  он  в  наших  железяках  понимает?  Универсала  нашли!
 27

Швырченко!  Швырченко!  Энергетик  он!  А  толку  от  этого  Швыр-
ченко!  Ни  здесь,  ни  там...
 Что  делать?  Не  психовать  же,  как  Тутынин  психовал:  дове¬
ла,  наверное,  работа.  Спокойствие.  Еще  и  еще  раз  спокойствие.
Оглядеться,  разобраться,  что  к  чему.
 Ладушкин  подошел  к  Нивякину,  который  ковырялся  в  элект¬
ровозе,  заглянул  через  плечо.  Откатчик  швырнул  ключ,  выру¬
гался:
 —  Не  контачит,  ядрена  вошь,  и  все!
 —  Что  не  контачит?
 —  Да  все...  И  тормоза  барахлят.  Этот  электровоз  давно  надо
было  выкрасить  да  выбросить!
 —  Ну-ну,  это  всегда  успеем.  Исправляйте  тормоза.
 —  Да  бесполезно!  Смену  как-нибудь  откатаю.
 Ладушкин  голоса  не  повысил,  еще  тише  произнес:
 —  С  неисправными  тормозами  вы  никуда  не  поедете.
 —  Раньше  ездили,  и  ничего!  Подумаешь,  трасса!
 —  Нивякин,  я  отстраню  вас  от  работы.
 —  «Отстраню  от  работы»,  —  передразнил  откатчик.  —  А  ра¬
ботать  вы  за  меня  будете?
 Действительно...  Ну,  отстранишь,  где  найдешь  другого  откат¬
чика?  Вот  даже  Крепиков,  простой  забойщик,  это  понимает,
только  стоит  помалкивает.  Тутынин  и  то,  уж  этот  крикун,
насторожился,  готов  удержать  от  опрометчивого  шага.  Значит,
поражение?  Значит,  откатчик  вышел  победителем?  А  его  слово,
слово  начальника  штольни,  ничто?
 —  Хорошо,  на  первый  раз  прощаю...
 Он  прощает?  Что  прощает?  То,  что  откатчик  плевать  на  него
хотел?  Дерзость  эту  прощает?..  Прощает!  Как  глупо,  несуразно,
унизительно.
 Ладушкин  не  спеша  прошел  за  угол  теплушки,  взял  чемо¬
данчик  и,  не  оглядываясь,  спустился  по  отвалу  на  дорогу.  Нет,
не  побежал  —  удержался,  хотя  такой  порыв  был,  а  еще  медлен¬
нее,  чем  надо  бы,  побрел  в  поселок.  Поесть  бы  сейчас  поплот¬
нее...
 12
 Где  столовая,  спрашивать  не  нужно.  Вот  она,  у  дороги,  на
самом  виду.  Без  вывески  любой  поймет:  запахом  за  версту  ши¬
бало,  так  чист  в  горах  воздух.  Какая  столовая  ни  была,  а  для
холостяков  спасение.
 Войти  в  такую  вот,  одну  на  весь  поселок  с  какой-то  полсот¬
ней  жителей,  в  первый  раз...  Это  не  там,  в  городах,  вваливайся
безо  всякого:  ты  никого  не  знаешь,  тебя  —  никто.  А  здесь,
знаешь  кого  или  нет,  а  появился  в  общественном  месте  —  здо¬
ровайся.  Сегодня  ты  чужак,  а  завтра  все  будут  для  тебя  свои.
 И  Ладушкин  как  перенес  ногу  через  порог,  так  и  шапку  с
головы  —  здравствуйте  вам!  И  только  тогда  увидел,  что  в
столовой  пусто,  ни  за  одним  столом  никто  не  сидел.  И  в  разда¬
28

точном  окне  никого.  Обед,  выходит,  давно  кончился.  Сколько
же  времени  набежало?
 И  все  же  он  поставил  чемоданчик  под  вешалку  —  несколько
длинных  гвоздей,  вбитых  в  стену,  вот  и  вся  вешалка  —  и  не¬
слышно  подошел  к  раздаточному  окну.  И  тут  —  «здравствуйте»
пустому  месту:  на  голос,  может,  кто  и  покажется.  Из-за  котлов
на  плите,  так  и  есть,  выглянула  пожилая  женщина.
 —  Никифоровна,  —  перво-наперво  проговорила  она  кому-то
в  глубь  кухни,  —  чё  ты  столовку  на  крючок  не  закрыла?  —
Когда  вгляделась  в  Ладушкина,  сменила  тон:  не  то  ее  смягчил
его  вид,  не  то  такая  уж  она  была  добрая  —  рада  накормить
каждого.  —  Новенький?  Чё  ж  ты  так  поздно?  Сегодня  и  нава¬
рили  больше  всех  разов,  и  все  поели,  ничего  не  осталось,  мой
золотой.  Вот  собираемся  ужин  готовить,  только  за  ножи  взя¬
лись.
 Но  Ладушкин  и  просить  не  просил  —  как  тут  станешь  про¬
сить?  —  но  и  так  вот  сразу  уйти  не  мог:  слишком  все  было
неожиданно.
 И  женщина  окончательно  сжалилась:
 —  Постой,  мой  золотой,  может,  чё-нибудь  найду.
 Она,  погремев  кастрюлями,  подала  ему  тарелку  вермишели
щедрой  горкой  —  гарнира  на  три  порции!  —  и  кусок  жирной
говядины,  сказала:
 —  Это  съешь,  согреешься.  Мужику  своему  оставляла...
 —  Спасибо  вам  большое...  А  платить  кому?
 —  Ужинать  придешь,  за  все  вместе  заплатишь.
 Как  ни  голоден  был  он,  а  ел  сдержанно  и  этим  еще  больше
себе  нагонял  аппетит.  Стол  выбрал  подальше,  в  уголке,  —  если
кто  случайно  и  войдет,  не  от  самого  же  порога  заметит.  Не  лю¬
дей  избегал  —  себя  стеснялся:  вроде  как  привилегированный,
один  сидит  тут  и  ест.
 Дверь  вдруг  грохнула,  нет,  не  толпа  хлынула,  а  всего  один
человек  вбежал  —  завхоз.  Вбежал,  глянул  —  узрел.
 —  А,  вот  ты  где!
 И  не  узнать  завхоза:  в  беличьей  шапке,  в  шубенке,  в  унтах,
под  мышкой  —  пара  новых  сапог.  Подскочил,  плюхнулся  рядом
на  стул  и  сапоги  из-под  мышки  бах  к  ногам.
 —  Ну-ка  примерь!  Примерь!
 И  чуть  ли  не  сам  туфлю  одну,  другую  снимать.
 Ему  сейчас  только  позволь...  Да  в  чем  дело?  Что  за  сапоги?
И  тут,  прямо  в  столовой?  К  чему  такая  спешка?
 Хотя  и  не  сказал  Ладушкин  всего  этого,  а  лишь  подумал
так,  но  то  первое,  напористо-бойкое  в  завхозе  как-то  поубави¬
лось.
 —  Обиделся?  —  выпрямился  он.  —  Ну,  ты  тоже  хорош!
На  лбу  у  тебя  не  написано,  сказал  бы  сразу,  а  то...  Сделикат-
ничал.  Всякие  любители  к  нам...  Столько  случаев.  Ты  в  геоло¬
горазведке  первый  день,  а  я  не  одну  экспедицию  сменил.  Пови¬
дал  всякое.  Так  что  обиду  не  держи,  доедай  да  пошли  в  обще¬
житие.  Там  я  для  тебя  коечку  приберег  по  блату.
 29

Эго  другой  разговор.  Чувствуется  забота...  Чего  бы  и  не
поусмехаться?  Даже  в  сон  потянуло  от  такой  теплой  заботы.
Рад  бы  не  то  что  коечке,  любой  дерюжке  на  полу.  Только  бы
встать,  дойти:  вот  поел  и  отяжелел.
 Идти  недалеко:  за  угол  завернул  —  и  общежитие.  Со  столо¬
вой  рядом.
 —  Это  итээровское,  —  обскакав  его  перед  самой  дверью,  по¬
яснил  завхоз.  —  Ас  той  стороны  —  рабочее.  Раньше  жили
все  вместе.  Взял  третью  часть  отгородил  —  совсем  другой  та¬
бак.  Дело  мы  понимаем:  культурна,  образование...
 И  лишь  после  этого  впустил  в  комнату.
 С  кем  он  будет  жить?  Где  же  все,  на  работе?..  А  не  так  и
роскошно.  Третья  часть...  Это  сколько  же  коек?  Четыре  стены  —
четыре  койки.  И  вот  пятая  в  центре.  А  где  его  койка?  Те  четы¬
ре  кое-как  прибраны,  а  эта,  пятая,  —  пример  аккуратности  и
порядка.  Одеяло  с  простыней  застланы  конвертом,  на  подуш¬
ке  —  чистая  наволочка...
 На  нее  и  указал  завхоз:
 —  Вот!  В  столичной  гостинице  тебя  так  не  обслужат!  Скажи
мне,  Малаеву,  спасибо:  тут,  когда  Огарков  уехал,  отбою  не
было.  Я  никого  и  на  километр  не  подпускал.  Не  все  же  время
штольне  без  начальника...  Свято  место  пусто  не  бывает.  —  Он
знающим  взглядом  окинул  комнату:  —  Это  койка  Надюшина,
старшего  бурового  мастера,  вот  Ильменева,  старшего  геолога
партии,  та  Веденеева,  горного  мастера,  та  Тутынина...  А  твоя  в
самом  центре.  На  тебя  сейчас,  так  сказать,  вся  страна  смотрит!
 Малаев  засмеялся:  вот  как  широко  он  мыслит.  Не  застарел,
скитаясь  по  геологоразведкам.  Есть  еще  порох  в  пороховницах!
И  тут  же  легко  перешел  к  прозе  жизни:  как  ни  поднимайся
высоко,  а  без  нее  не  обойтись.
 —  Распишись!  Это  за  постель.  А  это  за  сапоги.  За  осталь¬
ным  придешь  ко  мне  сам.  Получишь  хэбэ,  рукавицы,  меховую
куртку,  пока  не  разобрали...  Для  ИТР  в  первую  очередь.  Свето¬
защитные  очки  можешь  выписать,  если  не  прихватил  своих:  к
весне  тут  ослепнешь  от  солнца.  Ну,  есть!
 Даже  завхоз  говорит  «есть».  Никак  у  Голованова  перенял...
 13
 Надо  же  проспать  столько:  и  вечер,  и  ночь,  и  все  утро  при¬
хватил.  Кошмар!  Проснулся  —  опять  один.  Скажи  кому  —  не
поверят,  что  ничего  не  слышал,  кто  когда  приходил,  уходил...
И  холод  какой  —  из-под  одеяла  невозможно  высунуться.
Подъем!
 Ну  вот,  и  в  умывальнике  вода  замерзла,  не  диво  ли!  Хе-хе,
зато  умываться  не  нужно.  И  то  экономия  времени!  А  случись
побриться?  К  счастью,  нечего  пока  брить  —  белый  пушок.
 Ладушкин  вспомнил,  что  не  заплатил  вчера  за  обед,  и  быстро
оделся.  Уже  уходя,  заметил  пришпиленную  к  подушке  записку:
«Умеешь  давить  клопа.  Тутынин».
 30

Столовая  утром  закрывалась  в  десять,  и  Ладушкин  успел  и
позавтракать,  и  за  вчерашний  обед  заплатить.
 На  улицу  вышел  успокоенный,  глянул  через  дорогу  на  кон¬
тору.  Солнце  свежо  и  остро  высвечивало  нависшую  лавину.
Ночью,  оказывается,  подкинуло  снежку,  приобновив  старый...
 Ладушкин,  перейдя  дорогу,  остановился  перед  конторой.  По¬
глядел  на  носки  сапог  с  налипшими  комками  снега.  Тепло,  на¬
дежно  ногам  в  такой  обуви.  Потом  медленно  поднялся  на  крыль¬
цо,  заглянул  в  коридор.  Он  хотя  еще  и  не  был  в  конторе,  а  мог
точно,  без  подсказки,  определить,  где  кто  сидел.  Вот  налево
камералка  геологов  с  табличкой  на  дверях:  «Посторонним  вход
воспрещен».  Постороннее  лицо  он  или  нет,  а  заходить  ему  сюда
пока  незачем.  Справа,  конечно,  бухгалтерия:  слышен  стук  ариф¬
мометров.  И  сюда  ему  с  первого  дня  показываться  не  обязатель¬
но.  А  вот  дальше,  в  конце  коридора,  —  тишина.  Такая  тишина,
какая  бывает,  когда  никого  нет  или  когда  человек  сидит  один.
Там  и  был  кабинет  Вотякова.
 К  начальнику  партии  он  войдет  решительной,  независимой
походкой.  Как  открыть  дверь  —  так  и  шагнуть  к  столу.  Все
должно  быть  на  уровне  двадцатого  века  —  быстро,  точно,  по-
деловому.
 Решил  —  сделал.  Толкнул  дверь  и...  Что  это?  В  лицо  ему
ударил  ослепительный  поток  солнечного  света.  Он  бил  из-за
спины  Вотякова  —  из  широкого,  чисто  вымытого  окна.  Так  вот
сразу,  с  порога,  начальника  партии  и  не  различишь.  Только  тем¬
ный  контур  от  головы,  от  плеч...
 Поневоле  Ладушкин  остановился,  отклоняясь  в  сторону.
Но  теперь  мешал  свет  из  другого  окна.  Тогда  он  пошел  наугад  и
придвинулся  вплотную  к  столу.
 —  Роман  Феоктистович!  —  Перевел  дух,  повторил:  —  Роман
Феоктистович!  Так  нельзя  работать!
 Расслабленным  движением  туловища  Вотяков  указал  на  стул:
♦Да  вы  присядьте!»  Но,  видя,  что  этим  молодого  человека  не
охладить,  следующим  своим  движением  спросил:  «Как  же
нельзя  работать,  товарищ  Ладушкин?»
 —  Невозможно,  Роман  Феоктистович!  На  штольне  нет  даже
слесаря!
 «Знаю.  —  И  это  дал  понять  начальник  партии.  —  Что  же
вы  предлагаете?»
 —  Дайте  мне  слесаря!  Пока  хотя  бы  слесаря,  иначе  за  план
я  не  ручаюсь.
 ♦  А  кто  ручается?  —  На  сей  раз  Вотяков  двинулся  намного
заметнее.  —  Да,  план  мы  обязаны  давать.  План  нам  нужен.
Ой  как  нужен!»
 Почему  же  он  не  скажет  об  этом  вслух?  И  хватает  терпения
сидеть  столько  и  молчать!  И  это  в  то  время,  когда  он,  Ладушкин,
готов  действовать.
 Но  вот  начальник  партии  протянул  руку  к  телефону,  снял
трубку,  подождал,  ничего  не  говоря.  В  кабинете  лицо  Вотякова
не  казалось  таким  дряблым,  как  на  свежем  воздухе.
 31

— 	Экспедиция?  —  наконец  произнес  он.  Да  как  произнес!
Надо  уметь  произносить:  из  простого  слова  сделать  волшеб¬
ное  —  «экспедиция»!  Стоит  только  сейчас  ему  туда  позвонить,
как  Ладушкин  незамедлительно  получит  слесаря.
 —  Экспедиция?  —  переспросил  Вотяков.  —  Петра  Валенти¬
новича...  Нет?  Тогда  соедините  меня  с  квартирой.  —  Наклонясь
пониже  к  трубке,  подождал,  потом  потребовательнее  напо¬
мнил:  —  Я  просил  квартиру...  Петр  Валентинович?  Здрав¬
ствуйте,  Петр  Валентинович!  Это  Вотяков  вас  беспокоит...  Что
случилось?  Ничего  не  случилось,  Петр  Валентинович,  ничего!
Интересуюсь  положением...  Подкрепление?  Прибыло...  Легче?
Ну,  этого  еще  нельзя  сказать.  Рано...  Поживем  —  увидим...  По¬
внимательней?  Хорошо,  Петр  Валентинович,  будем  повнима¬
тельней.  Ну,  до  свидания!
 Вотяков  собрался  положить  трубку,  но  тут  же  вернул  к  уху,
еще  секунду  подержал  и  затем  уже,  благожелательно  поглядев
на  нее  и  покачав  головой,  осторожно  опустил  на  рычаг.  Как
будто  вдруг  вспомнив  о  Ладушкине,  он  безрадостно  сполз  за
стол,  смежил  толстые  красноватые  веки.
 —  А  как  же  со  слесарем?  —  удивился  Ладушкин.
 Казалось,  один  Вотяков  на  свете  знал  сейчас  всю  тягучую
трудность  и  житейскую  сложность  на  первый  взгляд  простых  и
вроде  бы  легко  разрешимых  вещей.
 «Для  чего  же  вы  звонили?»
 И  тогда  Вотяков  болезненно  поморщился:
 — 	Нет  у  меня  слесаря,  нет!  Что  же  тут  неясного?
 14
 На  крыльце  конторы  Ладушкин  остановился.  Обидно:  с  пер¬
вого  раза  и  осечка.  Неужели  во  всей  экспедиции  не  найти  како¬
го-то  слесаря?  Он  согласен:  с  неба  люди  не  падают.  Раз  не
хотят  ехать,  силком  их  не  затянешь.  Надо  как-то  выкручивать¬
ся.  И  без  него  вот  обходились.  И  не  появись  он,  тоже  обо¬
шлись  бы.
 Увидев  возле  магазина  машину,  Ладушкин  поспешил  к  ней:
это  продавщица  в  экспедицию  собралась,  за  продуктами.  Он
вскочил  в  кузов  уже  на  ходу.  Сначала  ехал  стоя,  потом  присел
на  корточки  за  кабину,  когда  на  выезде  из  поселка  в  лицо  по¬
дул  ветер  с  морозом.
 В  ту  минуту,  когда  он  решил  ехать  к  главному  инженеру,  у
него  было  твердое  намерение  добиться  своего  —  пускай  где
хотят  ищут  ему  слесаря,  иначе  что  же  это  за  работа.  Но  теперь
чем  ближе  подъезжал  к  экспедиции,  тем  все  больше  осознавал,
что  нехорошо  поступил  —  не  поверил  Вотякову.  Будет  справед¬
ливо,  если  откажет  и  Голованов.
 От  сидения  на  корточках  заломило  колени.  И  на  дно  кузова
не  сядешь:  как  ни  глубок  снег,  а  здесь,  на  взлобках,  его  сду¬
вало,  глыбы  обомшелого  гранита  стояли  торчком,  и  машину
нещадно  трясло.  Десять  километров  —  велико  ли  расстояние,  а
 32

еле  к  обеду  доползли.  Разве  Голованова  сейчас  на  месте  заста-
нешь!  Приезжать  к  нему  надо  было  с  утра  —  все  добрые  дела
делаются  с  утра...
 Ладушкин  вошел  в  коридор  и,  минуя  все  другие  двери,  под¬
крался  к  кабинету  главного  инженера.  Есть  же  бог  на  свете:
Голованов  оказался  у  себя.  Бросился  к  нему,  как  будто  уже
успел  по  Ладушкину  соскучиться.
 — 	Ну,  здравствуй!
 В  ответ  Ладушкин  не  смог  до  такой  полноты  обнажить  свои
чувства,  устыдился  собственной  сдержанности,  молча  и  невпо¬
пад,  ухватив  за  пальцы,  пожал  главному  инженеру  руку.
 — 	Садись!
 Ну,  сел.  Цель  он  уяснил  себе  по  дороге,  а  какое  первое  слово
сказать  —  не  придумал.  Да  и  главный  инженер  чересчур  уж
пристально  смотрел  на  него.
 —  Я  слушаю!
 Он  уже  слушает...
 —  Ознакомились  со  штольней?  —  решил  помочь  ему  Голова¬
нов.  —  Ну  и  как?
 —  Все  какие-то  нервные...
 —  Так.
 —  Дисциплины  никакой...
 —  Так.
 —  Темпы  проходки  не  то  что  низкие,  а...  Я  не  подберу
слова...
 —  Так.
 —  Специалистов  не  хватает...
 —  Специалистов  пока  оставим  в  покое,  —  строго  прервал
Голованов.  —  Очень  низкие  темпы,  говоришь?  Согласен,  согла¬
сен!  В  век  научно-технической  революции  скорость  проходки
наших  штолен,  конечно...  Но  я  хотел  бы  заглянуть  в  наше  не¬
давнее  прошлое.  Позволь  сделать,  так  сказать,  маленький  экс¬
курс.  Я  работаю  с  самого  начала  освоения  месторождения.  Го¬
ворю  я  это  не  в  заслугу  себе,  а  для  того  чтобы  ты  не  сомне¬
вался  в  достоверности  тех  данных,  которые  я  сейчас  сообщу.  —
И  Голованов  вынул  из  кармана  записную  книжку.  —  Вот  как
обстояли  у  нас  дела  еще  четыре  года  назад.  В  первый  год  мы
здесь  у  себя  на  участке  прошли  всего  шестьдесят  два  метра.
В  следующем  году  —  уже  триста  пятьдесят  семь  метров,  а  еще
через  год  —  пятьсот  семьдесят  пять.  А  в  прошлом  году  сумели
взять  километровый  рубеж  —  тысяча  тридцать  три  метра!  Про¬
сти,  что  я  кормлю  тебя  цифрами,  но  как  без  цифр?  Я  подсчи¬
тал...  Если  мы  и  впредь  будем  проходить  штольни  с  такой  ско¬
ростью,  то  о  сдаче  месторождения  в  срок  нечего  и  думать.  Ки¬
лометр  в  год...  Так  разведка  у  нас  затянется  на  двадцать  с  лиш¬
ним  лет!
 Голованов  выскочил  из-за  стола,  пробежал  по  кабинету.
Остановился  возле  Ладушкина,  выбросил  вверх  руку:
 — 	Какова  наша  задача?  В  настоящее  время  у  нас,  на  цент¬
ральном  участке,  четыре  штольни  плюс  ваша,  пятая.  Мы  долж-
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3 	33

ны  добиться  на  один  забой  не  менее  ста  метров  в  месяц.  Так
что  я  присоединяюсь  к  твоим  огорчениям,  но...  Hol
 —  Петр  Валентинович!  Дайте  мне  слесаря!  —  вдруг  сказал
Ладушкин.  —  Очень  прошу...
 Удивился  ли  главный  инженер?  Обиделся?  Не  удивился  и  не
обиделся  —  привык  ко  всяким  поворотам?  Он  охотно  смолк.
 —  Пожалуйста...  —  добавил  Ладушкин.
 —  Слесаря?  Какого  слесаря?  —  В  одну  минуту  Голованов
снова  сделался  игривым,  сверхскоростным.  Опять  пробежал  от
стола  к  дверям,  неуловимо  что-то  смекнув,  вернулся.  —  Так  вам,
значит,  дать  слесаря?  Нет  у  меня  людей.  Не  хотят  к  нам  ехать,
понимаешь?  Не  желают!
 —  Не  желают?  —  растерянно  переспросил  Ладушкин,  хотя
ничего  нового  главный  инженер  ему  не  сообщил.
 —  Не  желают,  —  легко,  не  омрачившись,  подтвердил  Голо¬
ванов.  —  Не  расстраивайся!  Ты  же  инженер!  Горняк!  —  и  тут
же  весело  засмеялся.  Потом  безупречно  выдержанным  тоном  про¬
говорил:  —  Чего  нет,  того  нет.  О  специалистах  забудь!  За¬
будь!  —  и  уставился  в  Ладушкина:  «Все  у  тебя?»
 Все,  конечно.  О  чем  еще  можно  разговаривать?
 15
 Вот  и  нет  дня.  А  что  он  успел?  Даже  слесаря  не  выпросил.
Далеко  ли  так  уедешь?  Ничего  себе:  рост,  перспектива...  Ну  и
влип  же  он,  наверное!  Надул  его  Голованов...  И  кто  эту  штольню
придумал!
 Машина  с  продуктами  не  ждала,  загрузилась  —  и  назад.
А  как  же  ему  теперь?  Пока  выберешься  из  ущелья,  убьешь  не
меньше  часа.  Это  каких-то  три  километра.  А  остальные  девять?
С  непривычки  ноги  сразу  заломило.  Но  вот  он  и  на  перевале.
Тяжелая,  погустевшая  к  вечеру  синева  в  седловинах  гор  отодви¬
нулась  дальше,  к  горизонту;  воздух  здесь  посветлел,  ветер,  по¬
визгивая,  гнал  поземку,  успел  намести  поперек  дороги  свежие
сугробы,  скрыв  след  от  машины.
 Теперь  Ладушкин  продвигался  боком,  отворачиваясь  от  ветра,
в  раздумье  останавливаясь  перед  сугробами.  Он  смотрел  лишь
туда,  куда  ступали  его  ноги,  —  на  кусочек  колеи.  И  так  про¬
шел  еще  с  километр.  Подняв  голову,  он  вдруг  увидел  в  стороне
от  дороги  человека  с  малокалиберной  винтовкой  на  плече.  Тот
шел  ему  наперерез  на  охотничьих  лыжах,  без  палок,  но  легко,
сноровисто.  Уже  можно  было  разглядеть  на  его  черной  бородке
намерзший  иней.
 Выйдя  вперед  на  дорогу,  незнакомец  остановился,  повернулся
лицом  к  Ладушкину  и,  дожидаясь  его,  принялся  тихонько  на¬
свистывать  мотив  песни  «Главное,  ребята,  сердцем  не  стареть».
 —  С  каких  это  пор  начальство  стало  пешком  ходить?  —
встретил  он  Ладушкина.
 Главное  тут  —  полнота  чувств,  напор  жизненных  сил.  Вот,
мол,  живет  человек  и  рад  этой  жизни.  Пусть  видят  все.  Он
34

готов  эту  радость  выплеснуть  на  каждого  встречного.  А  так  ли
уж  они,  встречные,  часты  на  таежных  дорогах?
 И  хотя  все  Ладушкин  видел  и  понимал  и  сам  хотел  бы  ска¬
зать  что-нибудь  пораскованнее,  но  не  нашел  у  себя  каких-то  та¬
ких  необязательных  слов:  его  часто  сдерживали  чужая  воль¬
ность,  чужое  жизнелюбие.  И,  поколебавшись,  вполне  серьезно
ответил:
 —  Да  вот  пришлось...
 «Начальство»...  Случайно  выскочило  у  незнакомца  это  слово
или  он  знает,  какое  Ладушкин  начальство?
 —  Давай  познакомимся...  Ильменев  Евгений  Иннокентьевич.
Не  боись,  зови  просто  Евгением,  только  не  Онегиным,  —  и  за¬
смеялся,  стряхивая  с  бородки  иней.  —  Ну,  ты  вчера  и  спал!
Тебя  можно  было  вынести  вместе  с  кроватью!  Что  Тутынин  и
собирался  сделать.  Но  благодаря  нашей  чуткости...
 —  Как  охота?  —  чтобы  отвести  от  себя  разговор,  спросил
Ладушкин,  взглянув  на  затасканный  рюкзачок  Ильменева.  —
Убили?
 —  Ноги!
 Ильменев  рассказал,  как  ходил  в  распадок  пострелять  белых
куропаток,  но  ни  одна  не  подпустила  на  выстрел,  а  на  лету  из
♦  мелкашки»  непросто  попасть.  В  конце  концов  куропатки  сня¬
лись  и  перелетели  в  другой  распадок,  где  их  надо  было  высле¬
живать  заново.  И  ему  пришлось  вернуться:  уже  темнело.
 —  А  жирные!  —  прыснул  Ильменев.  —  Летят,  а  с  них
жир  капает!
 Такой  уж  заядлый  охотник?  А  вот  он,  Ладушкин,  и  не  по¬
мышлял  обзавестись  ружьем.  Даже  хуже:  рядом  с  охотниками
чувствовал  себя  лишенным  чего-то  мужского.  С  таким  же  чув¬
ством  он  взглянул  сейчас  и  на  симпатичное  от  морозного  румян¬
ца  лицо  старшего  геолога,  на  все  его  натренированное  тело.
Разве  сегодня  выходной?  Или  у  геологов  времени  в  избытке?
Вот  у  кого  жизнь:  захотел  —  пошел.
 Старший  геолог  молча  двинулся  вперед.  У  пологого  спуска,
за  которым  километрах  в  трех  уже  был  виден  поселок,  он  при¬
держал  лыжи,  повернулся  к  сопке.
 —  Между  прочим,  в  этом  ключе  мы  наткнулись  на  первое
обнажение.
 Ладушкин  поглядел  туда.
 —  Я  бы  и  не  догадался...
 —  Потом  нашли  участки  получше.  С  них  и  начали.
 —  А  вообще...  Что  за  месторождение  в  целом?
 —  В  целом?  —  переспросил  Ильменев  как  бы  в  восторге  от
любознательности  нового  начальника  штольни.  —  Теперь  отве¬
тить  на  это  просто.  Одно  из  крупнейших  месторождений  ми¬
ра.  А  сначала  его  взяли  и  закрыли;  как  говорят,  законсерви¬
ровали.
 —  Одно  из  крупнейших?
 —  Тогда  это  надо  было  доказать.
 —  И  вы  доказали?
 3*
 35

Ильменев  рассмеялся:  «Ну  а  как  же,  если  мы  разведы¬
ваем!»
 —  И  это  сделали  вы?
 —  Ну,  почему  только  я?  Были  ребята!  Кое-кто  сейчас  уже
в  управлении,  кто-то  ушел  дальше  в  тайгу...
 —  А  вы  остались  здесь!  —  закончил  за  него  Ладушкин.
 —  Ну,  я...  Не  один  я,  опять  же...  Но  и  я.  Хочу  стоять  до  по¬
бедного  конца.  Без  лишней  скромности.
 Ильменев  энергично  задвигал  лыжами,  подбираясь  к  спуску,
и,  глядя  на  его  гибкую,  выносливую  спину,  Ладушкин  почув¬
ствовал,  что  какая-то  доля  чего-то  вот  такого,  что  было  в
старшем  геологе,  не  повредила  бы  и  ему.
 Придерживая  сбоку  «мелкашку»,  Ильменев  оттолкнулся  лы¬
жами,  присел  и,  как  на  салазках,  съехал  к  подножию  сопки.
Сразу  оторвался  от  Ладушкина.  Взял  разгон  дальше,  съехал  еще
с  одного  спуска.  И  только  там  остановился.
 —  Ну  так  как,  горнячки,  будет  в  этом  месяце  план?  —  не¬
ожиданно  сп;?осил  он,  когда  Ладушкин  приблизился.
 Что  можно  было  на  это  ответить?  Разумеется,  ничего.  Хоть
сам  министр  геологии  его  спроси.
 Безоблачное  лицо  старшего  геолога  притворно  помрачнело:
«Ясненько,  не  будет!»  И  с  прежней  бодростью  воскликнул:
 —  Эх,  проткнуть  бы  насквозь  эту  горушку!
 А  Ладушкин  сник,  засовестился:  «проткнуть»  насквозь  эту
горушку  он  не  сможет  ни  сегодня,  ни  завтра.  Не  обещает  и  через
год,  пусть  Ильменев  от  оптимизма  хоть  лопнет.  Слышал  бы  он,
что  говорил  Голованов...
 —  Старайтесь!  От  вас,  горняков,  все  зависит!  —  как  трудно
добытую  истину  преподнес  Ильменев  и  заспешил,  сняв  здесь,  на
торной  дороге,  лыжи.
 Ладушкин  и  до  этого  едва  поспевал,  а  тут  еще  прибавляй,
беги  за  ним,  спотыкайся.  И  отстать  неудобно.  Десять  километ¬
ров  не  прошел,  а  уж  ногу  стер.
 Кое-как  он  доплелся  до  общежития,  разделся  и  было  упал  на
кровать,  но  тут  заметил  на  обрывке  газеты  крупное,  размаши¬
стое:  «Товарищ  Ладушкин!  Такую  камеру  я  не  приму.  Прошу
разобраться.  Ст.  бур.  мастер  Надюшин».
 16
 До  конца  смены  Тутынина  оставался  еще  час.  При  быстрой
ходьбе  можно  было  бы  успеть,  да  как  побежишь  с  мозолью?
 Когда  Ладушкин  прихромал  на  штольню,  Тутынин  уже  пере¬
одевался  в  теплушке.  Нахмурился,  узнав,  зачем  пришел  началь¬
ник  штольни.
 —  Чего  там  смотреть?  Камера  как  камера,  —  проворчал
он,  снова  натягивая  брезентовую  робу.  —  Твой  Надюшин  захо¬
чет  —  к  столбу  придерется.
 С  видом  человека,  вынужденного  терпеть  напраслину,  Туты¬
нин  с  ленцой  перенес  ногу  за  порог  теплушки.  Кто  когда  мог
36

забраковать  его  работу?  Добросовестнее  мастера  в  Северной  пар¬
тии  не  было,  нет  и  не  будет.  Сейчас  он  докажет  это  как  дваж¬
ды  два.  Пускай  хоть  сто  раз  придется  переодеться,  сходить  в
штольню:  он  не  гордый.
 Подходя  к  зарядной  камере,  где  работала  Паша  Ишимова,
Тутынин,  не  оборачиваясь  к  Ладушкину,  сказал:
 —  Хорошая  молодичка,  —  и  с  дурашливой  щедростью  при¬
бавил:  —  Займись  при  случае!
 И  как  шел  первым,  так  первым  и  шагнул  прямо  туда,  где
под  ярким  светом  стояла,  склонясь,  Паша  Ишимова  с  отверткой
в  руке.  Притерся  плечом  к  ее  плечу,  вертко,  с  налету,  взглянул
на  клеммы  аккумулятора.  Вроде  бы  на  клеммы,  интересуюсь,
дескать,  имею  право.  А  самому  только  б  лицо  ее  взглядом  схва¬
тить.  Схватил  —  улыбнулся.  Трудно,  что  ль,  улыбнуться  так:
ветрено,  вскользь.  Ох  и  легко  ему!  Легко  ему  жить!
 А  Паша  Ишимова?  Она  и  головы  не  подняла.  Не  отстрани¬
лась.  Кроме  своих  клемм,  словно  ничего  и  не  видела.  Не  ото¬
рваться  ей  ни  за  что,  так  она  занята,  такая  у  нее  работа  важ¬
ная,  спешная.  И  секундочки  лишней  нет.
 —  Пашенька,  —  с  преувеличенной  вежливостью  проговорил
Тутынин.  —  Позвольте  вас  проводить  сегодня  с  работы?..  Молча¬
ние  —  знак  согласия!
 —  Уходи...
 —  Один  ноль  в  вашу  пользу!
 Так  просто  Тутынин  разве  отстанет  от  девушки?  Обязательно
ему  нужно  оттолкнуться  от  нее  плечом.  Хоть  как-то  да  зацепил
напоследок  —  она  с  характером,  а  он  тоже  не  слаб  в  коленках.
Это  только  из  мужских  соображений  сказано:  «Один  ноль  в
вашу  пользу»,  —  на  самом  же  деле  ничья.
 Улыбнулся  победно  и  с  этой  улыбкой  крутнулся  к  выходу,
но  наскочил  на  Ладушкина,  вспомнил,  зачем  шел,  зачем  тот
ждал  его,  не  заходя  в  зарядную  камеру,  —  вспомнил  и  совсем
разобиделся:  гоняют  честного  человека  ни  за  что  ни  про  что!
И  теперь  побежал,  аж  спотыкаясь.  Куда  его  и  ленца  девалась!
 Так  что  Ладушкин  подошел  к  забойщикам  после  мастера,
получалось,  что  с  опозданием.  Тутынин  успел  сообщить  им
«приятную  новость»  —  начальник  идет!
 —  Товарищ  Ладушкин!  —  первым  к  «начальству  повыше»
поспешил  Нивякин.  —  Какие  еще  подбурки?
 Вся  мудрость  тут:  не  спеши  с  ответом.  Когда  все  суетятся,
умерь  движения,  замкнись,  порассматривай  подольше.  Тогда,
кто  кричал  и  не  кричал,  замрут  и  уж  не  сведут  с  тебя  глаз,
ожидая  твоего  «веского  слова».  Только  не  ошибись  на  первый
раз.
 Не  спеша,  даже  вяло  Ладушкин  взял  из  рук  Крепикова  лам¬
пу,  молча  взобрался  на  кучу  взорванной  породы,  запрокинул
голову:  нависшие  глыбы  убраны  —  горняки  свое  дело  знают.
Что  же  Надюшина  не  устраивает?
 Но  и  теперь,  когда  все  тебе  ясно,  когда  уже  подготовил
ответ,  еще  помедли,  постой  в  раздумье.
 37

—  Да,  подбурки  нужны,  —  негромко  проговорил  Ладушкин.
 —  Чего?  —  тотчас  накинулся  Тутынин.
 —  Такую  камеру  буровики  у  нас  не  примут.
 —  Чего-чего?..
 —  Мы  не  выдерживаем  размеры.
 Углядел  ведь!  Тутынин  осекся.  Молчали  и  забойщики.  И  они
согласны:  камера  заужена.  Не  Надюшин,  так  маркшейдер  —
принципиальнейшая  личность  придет  завтра  и  со  скандалом  за¬
ставит  расширить.  Не  надо  дожидаться,  когда  придет  марк¬
шейдер.
 —  Так  хорошо  сегодня  шло,  а  тут...  подбурки.
 —  Маркшейдер  тоже  человек.
 —  Да,  золотая  душа!
 —  Попросим  —  уважит.
 —  А  где  ваша  горняцкая  совесть?  —  не  то  чтобы  спросил,
а  скорее  изумился  Ладушкин.
 —  Совесть,  совесть!  —  опомнился  Тутынин.  —  Сначала  со¬
здай  условия,  потом  про  совесть  спрашивай.  За  это  скажи  сла-
сибо!
 «Создай  условия...»  Знает,  куда  бить.  И  остальные  сразу  пе¬
ременились,  снова  зашумели:  что  правда,  то  правда,  условия
никудышные,  а  требования  соблюди  вам  все.
 —  Пожалуйста,  прошу...  Нельзя  условиями  оправдывать
халтуру,  —  проговорил  Ладушкин  и  сжался:  не  слишком  ли
резко?
 —  Халтуру?  —  Тутынину  только  это  и  дай.  —  Кому  нуж¬
ны  твои  подбурки?  Лишняя  работа!  Смену,  а  то  и  две  поте¬
ряешь.  Примут,  куда  денутся?  Им  из  этой  камеры  не  стрелять!
И  вообще  наша  смена  кончилась.  Шабаш,  ребята!  Сейчас  Веде¬
неев  придет.
 Тутынин  вихляво  скользнул  за  вагонетки  и  скрылся.  Забой¬
щики,  оставшись  без  поддержки,  присмирели.  Смена  Веденеева
сменой,  а  это  их  грешок.  Сами  и  исправлять  должны.
 —  Так  это...  буравить?  —  Крепиков,  помявшись,  посверлил
пальцем  воздух.
 Этого-то  он  и  ждал  —  спросил  бы  Крепиков  или  к  го  другой,
положение  не  меняло.  Теперь  остановка  за  ним,  начальником
штольни.  Оттого,  как  скажет,  он  выиграет  или  проиграет.
 —  Обязательно,  —  ответил  Ладушкин  и  направился  из
штольни.
 17
 Когда  разогнался,  вспомнил  о  мозоли,  заприхрамывал.  Да  и
зачем  спешить?  Раз  Веденеев  еще  не  показался  в  забое,  значит,
его  Тутынин  в  теплушке  задержал.  Наговорит  сейчас  семь  верст
до  небес.  Пускай.  О  подбурках  он  скажет  Веденееву  сам,  вы¬
ждет,  когда  Тутынин  уйдет  домой.  Можно  пойти  еще  медленнее.
 Заметив  в  зарядной  камере  Пашу  Ишимову,  Ладушкин  было
совсем  остановился.  Ей-то  чего  перерабатывать?  Ее  время  тоже
кончилось.  Но  промолчал,  тихонько  прошел  мимо.
 38

Выглянул  из  штольни,  прислушался:  был  бы  Тутынин  в
теплушке,  разве  бы  тихо  сидели?  Где  какой  шум  —  от  него.
 Открыл  дверь  и...  Тутынин  стоял  посреди  теплушки,  види¬
мо,  только  что  кончив  говорить.  Остальные  сидели  по  лавкам,
словно  бы  еще  переваривая  то,  что  он  сказал.  Забойщики  так  и
продолжали  молчать:  неудобно  им  вроде  бы  стало,  что  началь¬
ник  штольни  накрыл  всех  их  за  праздным  разговором.  Одного
Тутынина  это  нисколько  не  смутило.
 —  Вы,  мальчик,  не  туда  попали!  —  решил  он  с  налету  под¬
нять  Ладушкина  на  смех.  —  Здесь  не  такие  были  асы!
 —  Те  асы  уехали  на  колбасы!
 Это  сказал  пожилой  горняк,  одетый  не  в  брезентовую  робу,
как  все  забойщики,  а  в  душегрейку  на  овчине,  —  чистый,  опрят¬
ный,  с  авторучкой  в  нагрудном  кармане.  Сразу  видать:  мастер.
Сменный  мастер  Веденеев.
 И  конечно,  все  засмеялись,  но  не  от  остроты  Тутынина,  а
от  реплики  Веденеева.  Тутынин  тотчас  воспользовался  этим:
 —  Погогочете!  Он  нам  таких  дров  наломает!
 —  Каких?
 —  А  вот  таких!  Ты,  Иван  Селиванович,  во  мне  дурака  не
ищи.  Знаю:  ты  еще  ни  одному  начальнику  поперек  слова  не
сказал.  А  когда  и  скажешь,  то  за  спиной.
 —  По  себе  судишь?
 —  То,  что  я  сказал,  и  при  нем  могу  повторить.  Я  не  боюсь.
Мне  тут  терять  нечего,  кроме  вечной  мерзлоты!  А  ты  сюда  за
большой  пенсией  приехал.  За  коэффициентом!
 —  Что  в  этом  плохого?  И  вообще  твоя  смена  кончилась.
Поработал,  дай  и  нам.
 —  А  я,  может,  на  вторую  хочу  остаться,  —  начал  уже  ку¬
ражиться  Тутынин.  —  Я,  может,  две  зарплаты  получить  хочу!
 —  Валяй!
 Тутынин  оскалился  и  заторопился  из  теплушки.  Вот  тогда
Ладушкин  прошел  вперед,  поздоровался:
 —  Здравствуйте,  пожалуйста!
 И  все  засмеялись  теперь  от  души:  приняли  за  шутку.  А  Ла¬
душкин  шагнул  дальше,  к  Веденееву:
 —  Извините...  Иван  Селиванович,  нужно  расширить  камеру.
 —  А  разве  в  смену  Тутынина  ее  не  расширили?  И  ничего
не  сказал,  разбойник!
 —  Хотите,  еще  с  вами  посмотрим?
 —  А  зачем?  Я  и  так  верю.  Надо  расширить  —  расширим.  —
И  Веденеев  тут  же  повернулся  к  забойщикам:  —  Ну  пора,  ре¬
бята,  по  местам.  А  ты,  Гутников,  —  остановил  он  одного  из
них,  —  пойдешь  в  камеру.  Слышал,  что  начальник  штольни
сказал?
 Когда  вся  смена  вышла  из  теплушки,  Веденеев  взял  Ладуш¬
кина  за  руки,  заглянул  в  глаза.  Не  захочешь,  да  отвернешься:
уж  если  глянет,  то  как  рентгеном  просветит.
 —  Ну  вот,  хоть  на  работе  познакомились.  Вторые  сутки  жи¬
вем  в  одной  комнате,  а  еще  и...  Чего  отворачиваешься?  Я,  голу¬
39

ба  душа,  под  землей  не  первый  год,  а  скоро  мне,  как  Тутынин
сказал,  пенсию  в  зубы  —  и  гуляй,  наслаждайся  синим  небом.
 Веденеев  отошел  к  печке,  перевернул  другой  стороной  сушив¬
шиеся  рукавицы.  Высок,  сух  и  прям  как  столб,  не  согнула,  зна¬
чит,  не  сгорбила  многолетняя  подземная  работа.
 —  Будешь  таким  стеснительным  —  заклюют.  Вот  тебе  моя
заповедь.
 —  Спасибо  за  совет...
 —  Хороший  совет  и  в  пост  и  в  мясоед,  —  улыбнулся  Ве¬
денеев.
 Ладушкин  ничего  не  сказал.  Только  постоял,  поглядел  на
Веденеева  и  молча  вышел  из  теплушки.
 Неужто  Тутынин  еще  здесь?  Чего  это  он  околачивается?
Спрятался  в  тень  и  посвистывает,  как  соловей,  притопывая  но¬
гой,  не  сводя  взгляда  с  выхода  из  штольни.  Так  загляделся,  что
ничего  вокруг  не  видит  и  не  слышит.
 Тутынин  тотчас  оборвал  свой  художественный  свист,  замер,
когда  из  штольни  показалась  Паша  Ишимова  и,  ничего  не  подо¬
зревая,  сразу,  не  заходя  в  теплушку,  повернула  в  поселок.  Вот
тут  он  на  цыпочках  и  скакнул  вслед  за  ней.  Но  случайно  под¬
дел  ногой  камень,  и  Паша  Ишимова  обернулась.  Увидела  его  и
пошла  быстрее.  Исчезла  за  полосой  света,  что  падала  из  окна
теплушки.  Вскоре  там  скрылся  и  Тутынин.
 Ладушкин  простоял  в  одиночестве  еще  минут  десять.  Из  теп¬
лушки  выглянул  Веденеев.
 —  Чего  спать  не  идешь?  —  спросил  он,  направляясь  в
штольню.  Остановился,  поглядел  в  сторону  поселка.  —  Темно
как...  И  то  говорят:  ночь  бог  создал  для  недобрых  дел.
 Домой  Ладушкин  вернулся  на  дежурной  машине,  на  которой
Малаев  привез  для  ночной  смены  аммонит.  Будто  чего-то  сты¬
дясь,  пробрался  в  общежитие.  Все  уже  задавали  храповицкого.
Тутынин  похрапывал  громче  других  и,  казалось,  удовлетворен¬
нее,  не  укутываясь  с  головой:  у  него  одного  было  меховое  одея¬
ло.  Остальные  и  под  двумя  шерстяными  спали  скрючившись:
кончились  дрова.
 18
 Утром  Ладушкин  слышал  сквозь  соп,  как  Тутынин  собирал¬
ся  на  работу,  пиная  кровати,  гремя  всем,  что  попадалось  под
руку,  —  табуреткой  так  табуреткой,  чайником  так  чайником.
Потом  проснулся  Ильменев,  выбежал  на  снег  заниматься  заряд¬
кой.  Заворочался,  донятый  холодом,  Надюшин...
 —  Здравствуй  и  прощай!  —  поздоровался  он,  увидев,  что
Ладушкин  ему  почти  ровесник,  —  и  лучше  сразу,  без  церемо¬
ний,  начать  с  вольного  обращения.  —  О  тебе  уже  легенды  сла¬
гают:  Тутынина  с  первого  дня  покоя  лишил.  Я  с  ним  сколько
воюю  за  буровые  камеры,  и  каждый  раз  ухитряется  мне  под¬
сунуть...
 —  А  вы  мне  что  вчера  ухитрились  подсунуть?  —  поймал
40

его  на  слове  Ильменев,  раскрасневшийся  после  зарядки.  —
Опять  перепутали  интервалы  бурения.
 —  Где,  Женечка?
 —  На  третьей  скважине,  Петюша.
 —  Вчера  я  там  был,  все  в  норме.
 —  Показать?  —  Ильменев  дотянулся  через  кровать  до  под¬
оконника,  заваленного  кусками  руды,  и  подал  Надюшину  эти¬
кетку  —  фанерную  дощечку  величиной  со  спичечный  коробок.  —
До  каких  пор  вы  будете  путать,  да  еще  на  рудном  горизонте!
 —  Так  точно,  —  согласился  Надюшин,  уставившись  в  эти¬
кетку.  —  Никуда  не  денешься...  В  чью  же  это  смену?  —  про¬
должал  он  притворно  удивляться,  присматриваясь  к  неразборчи¬
вой  карандашной  подписи.  —  Опять  Фатеев...
 —  Вот  снижу  категории  пород,  —  Ильменев  становился  все
строже,  —  посмотрю,  что  вы  заработаете.
 —  Евгений  Иннокентьевич!  Так  ведь  какие  породы!  Трещи¬
новатые...
 —  Бурите  укороченными  рейсами.
 —  Так  и  делаем!  Среднее  техническое  образование  имею...
 —  Следить  надо.
 —  Не  будешь  же  стоять  смену  возле  каждого!
 —  Не  уважают  они  тебя,  Петюша.  А  еще  страшный  мастер!
 «Страшный»  —  это  вместо  старший.  Слышал  уже  Ладушкин
такое  злословие.  И  сами  буровики  и  геологи  —  все  подхватыва¬
ли,  кто  ни  работал  в  геологии,  —  называли  так  старших  буро¬
вых  мастеров,  отличавшихся  деспотическим  характером.  Разве
Надюшин  похож  на  деспота?  Ну  шустряк,  это  чувствуется,  на¬
учился  изворачиваться,  а  с  виду  —  что  в  нем  такого  страш¬
ного?
 —  Нехорошо,  Петюша,  —  уже  ласково  пожурил  его  Иль¬
менев.
 —  Что  нехорошо,  Женечка?
 —  Мы  за  качество  бьемся,  а  вам  лишь  бы  дыру  пробурить.
Все  метры,  метры...  Вот  и  плати  вам  от  погонного  метра.  Анта¬
гонизм  получается,  Петюша.
 —  Антагонизм,  Женечка!
 —  С  пожизненным  сосуществованием?
 —  С  пожизненным!
 —  По  рукам?
 —  По  рукам!
 —  Проект  памятника  вечной  дружбе  буровика  с  геологом!
Пришел  с  ночной  смены  Веденеев.  Ткнулся  под  пустой  умы¬
вальник.
 —  Воды  бы  сделали,  а,  молодежь?
 —  Вон  бак  со  снегом!  —  Надюшин  кивнул  в  сторону  печ-
 —  С  вечера  стоит,  ни  капли  не  натаяло.
 —  Я  сегодня  с  Малаевым  поругался  из-за  этих  дров.
 —  Вы?  Поругались?  Что-то  на  вас  непохоже,  Иван  Селива-
нович!
 —  Ну,  не  поругался,  поговорил  мирно.  Уверяет,  что  еще
41

вчера  послал  трактор  в  долину...  Я  там  от  столовой  принес  по¬
ленце,  на  раз  хватит.  —  Веденеев  остановил  взгляд  на  Надю-
шине:  —  Возьми  топор,  разомнись  поутру...  Мы  там  тебе  каме¬
ру,  поди  проверь,  как  огурчик,  сделали.
 После  этих  слов  он  взглянул  и  на  Ладушкина,  мол,  это  и
вас  касается,  товарищ  начальник,  задание  ваше  выполнено.
Взял  с  кровати  Тутынина  меховое  одеяло  и,  кряхтя,  полез  под
него.
 ...Сегодня  Ладушкин  решил  проверить  запасы  аммонита.  От¬
правился  на  склад  пешком,  хотя  мог  подъехать  на  машине.  Ма¬
лаев,  оказывается,  распоряжался  еще  и  взрывчаткой.
 —  А  больше  некому,  —  ответил  он.  —  Чего  ты  боишься?
Об  этом  все  начальство  знает.  Голованов  и  тот...  Я  человек  про¬
веренный,  с  Вотяковым  еще  в  Бодайбо  работал.
 —  Где?
 —  В  Бодайбо.
 Чем  уж  так  знаменито  было  Бодайбо  и  где  оно  —  добейся
от  Малаева  тонкостей.  Думает,  если  он  там  работал,  то  все
должны  знать.  Но  Ладушкин  помолчал  с  таким  видом,  будто
представлял,  где  это  и  что,  потом  спросил:
 —  Вотяков  и  там  был  начальником  партии?
 —  О,  да  он  везде...  Как  сразу  поставили,  так  ниже  не  опус¬
кался.  За  то  его  и  прозвали  «вечным  начальником».  Ты  разве
не  слыхал?  Даже  в  управлении  его  так  зовут!  Хотели  уже  на
берег,  как  моряки  говорят,  списать  —  пожалели.  Вчера  мы  с
ним  разговорились  по  душам,  он  признался:  «Вот  так,  Малаев,
если  отсюда  сорвусь,  это  мне  все,  отделка».  Конечно,  ему  обид¬
но:  столько  тянул...
 —  А  семья  у  него  есть?
 —  Куда  же  она  делась?  Раньше,  в  молодые  годы,  за  собой
по  геологоразведкам  таскал,  а  сейчас...  В  Чите  пристроил,  все
уже  взрослые.
 —  А  ваша  семья?
 —  Моя?  Была,  да...  Я  с  ней  давно  не  живу,  развелся,  —
охотно,  без  утайки  сообщил  Малаев,  как  о  чем-то  таком,  с  чем
он  уже  прочно  свыкся.  —  Ничего,  они  на  меня  не  в  обиде,  я
им  помогаю.
 —  Вообще  нашему  брату  семья  и  не  нужна,  —  продолжал
Малаев.  —  Если  еще  не  сделал  этой  глупости,  то  и  не  женись.
Спроси,  кто  у  нас  в  поселке  женат?  Тутынин  —  холостяк,  На¬
дюшин  —  холостяк,  Ильменев  —  холостяк...  Женатиков  едини¬
цы!  Это  кто  по  дурости  с  женами  сюда  приехал.  Еще  из  рабо¬
чих,  ладно,  деньгу  зашиб  и  назад,  откуда  прибыл.  А  специа¬
лист  лет  пять-семь  помается  и...  Или  развод,  или  работу  теряй.
Могу  сколько  хочешь  привести  тебе  примеров,  кто  вот  так  себе
жизнь  испортил.  А  кто  поумнее...
 Неисчерпаемый,  щедрый  на  откровенность  Малаев  гордо  по¬
глядел  на  Ладушкина:  чья  еще  биография  интересует?  Какая
личность?  Это  недолго.  Три  минуты  —  и  готов  полный  портрет.
Нет,  он  далек  от  наговоров,  сплетен.  Все  доподлинно,  из  первых
42

рук.  О  Голованове?  Всегда  пожалуйста!  Голованов  умница,  пре¬
красный  инженер.  Это  не  надо  доказывать.  Кто  лучше  его  знает
производство?  Что  было  в  экспедиции  до  него  и  что  стало  те¬
перь?  Другой  коленкор!  Голованов,  можно  сказать,  один  соста¬
вил  проект  на  разведку  месторождения.  Этот  проект  геологиче¬
ское  управление  утвердило  без  единой  поправки.  Голованов  и  в
личной  жизни  не  сглупил:  четыре  года  уж  прохолостяковал
здесь  и  еще  столько  как-нибудь  перебьется.  Зато  без  помех  и
осложнений  доведет  свое  дело  до  конца  —  уложится  в  срок,  это,
считай,  ему  прямая  дорожка  в  управление.  Вот  тогда  и  женись,
двигайся  дальше  по  службе,  живи  и  расти  детей.
 —  Да  здравствует  Голованов!  —  на  шутливой  волне  закон¬
чил  Малаев.
 —  Вы  были  сегодня  на  штольне?  Как  там  у  Тутынина,  спо¬
койно?
 —  Порядок,  как  в  танковых  войсках!
 Ладушкин,  оставив  Малаева  на  складе,  и  на  штольню  пошел
пешком.  Почаще  бы  так,  для  тренировки,  чтоб  перед  Ильмене-
вым  не  подкачать.
 19
 Еще  издали  он  увидел,  что  дверь  теплушки  открыта  и  из  нее
прямо  пар  валит.  Бывает  такое,  когда  выходит  из  забоя  вся
смена  на  время  отпалки.  Но  он  ведь  только  что  расстался  с  Ма¬
лаевым.  О  каких  взрывах  может  идти  речь?
 Тутынина  в  теплушке  не  было.  Уже  одно  это  насторожило
Ладушкина,  и  он  остановился  послушать,  о  чем  разговаривали
забойщики.  К  его  появлению  те  отнеслись  до  неприличия  равно¬
душно,  если  не  хуже  —  безразлично.  Ответили  на  его  «Здрав¬
ствуйте,  пожалуйста!»  и  как  ни  в  чем  не  бывало  продолжали
свои  трали-вали.  Все  естественно:  люди  вышли  из  забоя,  они
свое  дело  сделали,  могут  с  полным  правом  и  посидеть  покаля¬
кать.
 —  Прищепа!  Романы  читаешь?  «—  толкнул  Нивякян  прилег¬
шего  в  уголке  молчаливого  забойщика.  Но  тот  и  ухом  не  повел,
и  Нивякин  повернулся  к  другому  забойщику.
 —  Слыхал,  как  наш  мастер  охотился?  —  Нивякин  оглядел¬
ся,  убеждаясь,  нет  ли  поблизости  зарядчицы  Паши  Ишимовой,
а  главное  —  Тутынина.  Не  было  —  это  же  и  раньше  он  ви¬
дел!  —  ни  ее,  ни  его.  —  Долго  охотился  и  доохотился.  —  От¬
катчик  сделал  интригующую  паузу.  —  Ложбинку  с  кедровым
стлаником  знаешь?  Так  вот,  там  она  ему  и...  заехала  по  мор¬
дасам!
 —  Ну,  это  неинтересно.  Не  мог  получше  пр  щумать...
 Ладушкин  под  шумок  выскользнул  из  теплушки  —  не  стал
ни  у  кого  спрашивать,  почему  же  смена  вышла  из  забоя.  Сейчас
он  сходит  туда  и  сам  все  на  месте  выяснит.  Только  в  штольню
вошел  —  Тутынин  навстречу.  До  того  разогнался,  чуть  с  ног
не  сшиб.
 43

—  Почему  не  работаете?  —  остановил  его  Ладушкин.
 —  А  чего  стараться?  Один  черт  план  не  дадим!
 —  С  таким  настроением...
 —  У  кого  оно  лучше?  Какое  сегодня  число?  Начальство  об
этом  думает?
 —  Тутынин,  почему  вы  так  злы?
 —  Зол,  да  не  на  всех!
 «На  тебя,  да!»  —  вот  что  означал  его  ответ.  А  за  что,  ска¬
жите,  пожалуйста?  Но  Тутынина  и  след  простыл.  Не  человек,  а
вихрь.  Называется,  все  выяснили,  во  всем  разобрались,  решили.
И  это  отношения  взрослых  людей,  руководителей!  Тесный  кон¬
такт...
 В  забое,  заваленном  свежевзорванной  породой,  в  пыльном
свете  лампочки  кто-то  маячил  возле  электровоза.  Подошел  бли¬
же  —  Крепиков,  один  остался,  не  ушел.
 —  Доездились,  —  обреченно  проговорил  он,  пнув  ногой  в
мертвую  станину  электровоза.  —  Все,  отжила  машинка.  Бурови¬
ки  воды  раз  привезли  и...
 Ладушкин  молча  продолжал  стоять,  как  бы  еще  не  веря  в
случившееся,  и  Крепиков,  засмущавшись  —  не  так  уж  он  и
толстокож,  —  будто  виня  себя  в  чем-то,  прибавил:  —  Думал,
еще  можно  исправить...  С  мастером  пробовали,  и  никак...
 Когда  Ладушкин  вышел  из  штольни  и  заглянул  в  теплушку,
там  уже  не  было  ни  души:  Тутынин  отпустил  смену  и  сам
ушел  домой.  А  ему,  начальнику  штольни,  теперь  что  делать?
Куда  кинуться,  за  что  ухватиться?  Ну,  летит  план...
 Из-за  бака  с  теплой  водой  выглянула  Паша  Ишимова.  А  она-
то  чего  не  ушла  со  всеми?  Осталась...  Никак  утешить  решила?
Хоть  одна  нашлась  жалостливая  душа.
 —  Товарищ  Ладушкин!  Вас  Вотяков  вызывает...
 20
 Вот  так  и  попадают  «на  ковер».  Живешь,  ничего  не  знаешь,
и  бах  —  к  начальству!  Не  ты  в  нем  нуждаешься,  а  оно  в  тебе.
 Подходя  к  конторе,  Ладушкин  взглянул  уже  по  привычке
на  снежную  лавину.  Снег  за  эти  дни  еще  больше  уплотнился,
подвинулся  книзу,  образовав  козырек.  А  все  ходят  и  будто  не
видят...
 Перед  кабинетом  Вотякова  движения  Ладушкина  совсем
ослабли;  плечо  его,  казалось,  еще  не  коснулось  двери,  но  та
без  нажима,  будто  сама,  отворилась,  мол,  извольте,  я  к  вашим
услугам,  все  давно  вас  ждут.  А  кто  это  все,  простите?  Неужто
все  сюда  собрались?  Судить  всем  миром...  Нет,  один  начальник
партии  и  ждал.  Никакого  гнева  не  было  на  его  лице.  Он  сидел
за  столом  и  дремал.  Это  очень  интересно  —  что  Вотяков  дре¬
мал.  Это  тем  интереснее,  что  дремал  он  с  открытыми  глазами,
совершенно  прямо  держа  голову.  Пожалуй,  еще  не  поздно  повер¬
нуться  и  тихонько  выйти.
 Ладушкин  чуточку  отклонился  в  сторонку  от  встречного
44

света,  который  бил  из-за  спины  Вотякова,  и  что  же?  Вотяков,
оказывается,  не  дремал!  Ему  только  так  показалось.  Грузный
Вотяков  все  это  время  неподвижно,  как  каменный,  сидел  и
наблюдал  за  ним.
 —  Присаживайтесь,  —  пригласил  его  начальник  партии,  ука¬
зав  глазами  на  ряд  стульев  справа  от  себя.  —  Поближе  сади¬
тесь,  не  стесняйтесь.
 С  чего  Вотяков  взял,  что  он  стесняется?  Наоборот,  уж  коли
он  пришел  сюда,  то  не  за  тем  только,  чтобы  выслушать  чужие
замечания,  но  и  высказать  свои.  И  сесть  —  значит  успокоить¬
ся,  смягчить  и  затянуть  разговор,  смазать  все  дело.  Тут  надо
действовать  стоя.
 Вотяков  надул  щеки,  и  глаза  его  повлажнели,  сузились,  ко¬
нечно,  он  уже  знал,  что  план  летит,  для  этого  и  позвал.  И  когда
его  глаза  повлажнели  настолько,  что  в  их  красноватых  уголках
скопилось  по  блестящему  шарику,  а  щеки  надулись  до  полного
объема,  он  произнес:
 —  Почему  вы  ко  мне  не  заходите?
 В  самом  деле,  почему  он,  начальник  штольни,  редко  бывает
у  начальника  партии?  Две  такие  руководящие  величины,  а  еще
не  установили  меж  собой  тесного  контакта.
 —  Вы  сами  дали  повод...  —  начал  было  Ладушкин,  но  за¬
пнулся,  покраснел,  как  водилось  за  ним,  и  быстро  сказал  дру¬
гое,  тоже  не  самое  удачное:  —  Я  не  мог  заходить  к  вам  в  каби¬
нет  чаще,  чем  этого  требовала  моя  работа.
 —  Вы  не  так  меня  поняли.  —  Влажные  глаза  Вотякова  по¬
смотрели  мягко,  без  укоризны.  —  Я  имею  в  виду  не  кабинет.
 Так  вот  какой  Вотяков!  Он  ничего  не  говорил  о  плане,  о  том
плане,  который  и  в  этом  месяце  провален.  Он  все  понимал.  Он
понимал,  что  Ладушкину  трудно  сразу  к  этому  привыкнуть,  и
приглашал  к  себе  в  гости.  Неблагодарно  было  бы  сейчас  отка¬
зываться,  хотя  ему  и  не  нравятся  эти  дряблые  щеки  и  эта  про-
сительность.  Да  и  так  ли  все?  Где  он  увидел  во  взгляде  Вотяко¬
ва  просительность?  Ему  еще  надо  поучиться  у  начальника  пар¬
тии  хладнокровию,  выдержке...
 —  А  что  вы  скажете  о  плане?  —  Ладушкин  и  сам  не  понял,
как  спросил.  Кто  его  дергал  за  язык?
 Сейчас  Вотяков  начнет  морщиться,  надувать  до  покраснения
глаз  массивные  щеки,  тягуче  медлить.  Вот,  мол,  как  ему  не¬
приятно,  что  Ладушкин  пренебрег  его  душевной  чуткостью.
Но  Вотяков  вдруг  стал  недоступно  замкнут  и  строг:
 —  Да,  план  —  наша  основа,  —  проговорил  он  с  важной  рас¬
становкой.  —  И  это  плохо,  что  мы  никак  его  не  дадим.  Но  я,
знаете  ли,  экономист  и  могу  считать.  Я  вижу  ваш  рост.  На  пер¬
вых  порах  не  так  уж  и  плохо.
 Нет,  Вотяков  действительно  душа-человек;  подсчитывает,  ви¬
дит  рост,  вселяет  веру...
 —  Хорошо,  Роман  Феоктистович,  —  решительно  проговорил
Ладушкин.  —  Я  сейчас  же  еду  в  экспедицию  просить  новый
электровоз.  К  вечеру  он  будет  наш.
 45

—  Наш  электровоз  еще  завод  не  выпустил.
 Начальник  партии  вдруг  замер,  потом  медленно  вынул  из
склянки  таблетку  и  положил  ее  в  рот.
 21
 Как  это  завод  не  выпустил?  У  Голованова  разве  нет?  Ну,
пускай  слесаря  не  нашел,  но  то  слесаря...  А  техника  у  него
должна  же  быть!
 Всегда  так,  когда  хочешь  сделать  быстрее,  что-нибудь  да
помешает.  В  дороге  поднялась  такая  метель,  что  пришлось  бро¬
сить  машину  на  перевале  и  пойти  дальше  пешком.  В  контору
экспедиции.  Ладушкин  уже  привык  к  тому,  что  Голованов,  едва
завидев  его,  бросался  навстречу,  и  сконфузился.
 —  Петр  Валентинович,  —  проговорил  он  расстроенно,  —  дай¬
те  нам  электровоз.
 —  У  вас  же  есть,  —  Голованов  уже  смотрел  охлажденно:  что
еще  Ладушкин  может  выкинуть?
 —  Какой  это  электровоз?  Поймите,  Петр  Валентинович!
 —  Понимаю.  —  Голованов  догадливо  заулыбался.
 —  Смотрите,  что  получается...
 —  Ну-ну,  смотрю!
 —  У  нас  из-за  электровоза  почти  каждая  смена  срывается.
Какая  тут  может  быть  речь  о  цикличности!
 Ладушкин  хотел  сказать  «о  плане»,  но  в  последнюю  минуту
передумал  —  сказал  «о  цикличности».  Так  было  и  точнее:  он
горный  инженер  и  в  первую  очередь  должен  думать  о  правиль¬
ной  организации  —  о  цикличности,  когда  каждая  смена  успела
бы  обурить  забой,  взорвать,  откатать  породу.  То  есть  о  той  цик¬
личности,  которая  сама  собой  приведет  и  к  выполнению  пла¬
на  —  конечному  результату  всей  работы.
 — 	Ну  и  Ладушкин!  Беда  мне  с  тобой!  Беда!  Еще  никто  у
меня  столько  не  просил,  потому  что  все,  кроме  тебя,  знают:
нельзя  просить  того,  чего  нет.
 И  он  рассмеялся,  подбежал  к  Ладушкину,  хлопнул  его  по
плечу.  Это  уж  слишком.  Нет  электровоза,  Ладушкин  поедет
назад,  нечего  разыгрывать  перед  ним  спектакль.  Времени  и  так
в  обрез.  Сам  возьмется  за  ремонт  старого  электровоза,  а  не  по¬
лучится...
 —  Хвалю  за  настойчивость,  —  проговорил  Голованов,  пре¬
рвав  смех.  —  Но  если  ты  сейчас  получишь  электровоз,  то  знай:
твоя  настойчивость  тут  ни  при  чем.  Ты  получишь  его  только
потому,  что  этого  требуют  интересы  производства.  У  меня  нет
электровоза.  Если  я  говорю  «нет»,  то  ты  обязан  мне  верить.
Я  решаюсь  на  крайнюю  меру  —  снимаю  его  с  другой  штольни.
Но  ты  не  должен  думать,  что  он  там  нужен  меньше,  чем  на
вашей.
 — 	Спасибо  вам...
 —  Я  же  сказал:  этого  требуют  интересы  производства!
 4G

— 	Мы  будем  его  беречь...
 —  Это  уж  вам  сам  бог  велел!
 Возвратясь  только  к  вечеру  из  экспедиции,  Ладушкин  от¬
правил  машину  с  электровозом  на  штольню,  а  сам  сошел  возле
столовой:  проголодался  за  день.  На  весь  поселок  трещала  бен¬
зопила:  возле  магазина  распиливали  на  чурки  длинные  хлысты
лиственниц  —  притащил-таки  трактор  из  долины.
 В  столовой  к  Ладушкину  подошел  Надюшин,  предложил:
 —  Давай,  пока  не  расхватали,  запасемся  на  недельку.  А  то
наш  старик  Веденеев  этого  не  переживет.
 Они  отнесли  к  общежитию  по  нескольку  чурок.
 Дома  уже  были  все,  кроме  Ильменева,  засидевшегося  в  ка¬
мералке,  —  этому  рабочего  дня  мало,  еще  вечер  прихватывает.
А  что  ему  в  общежитии  делать?
 Когда  печка  разгорелась,  Веденеев  первым  подсел  к  огоньку
погреть  кости:  сегодня  была  пересменка,  и  в  ночь  выходила
смена  Шахирева,  который  жил  с  семьей  в  отдельном  домике.
 — 	Везет  же  этому  Шахиреву:  как  на  штольне  простой,  так
ему  в  ночную,  —  проговорил  Тутынин  из-под  одеяла.  —  Ночь
дисциплинированно  отоспит  в  теплушке!
 Ладушкин  едва  утерпел,  чтобы  не  улыбнуться  Тутынину:
отстал  он  от  жизни!  Завтра  никому  не  придется  отсиживаться...
Сообщить  всем  вам  новость?  Обрадуетесь?  Уж  Веденеева  это
обрадует...
 Ладушкин,  не  раздеваясь,  покрутился  еще  с  минуту  на  пя¬
тачке  между  порогом  и  печкой  и  заторопился  на  улицу:  не  сде¬
лай  сейчас  он  этого,  и  ему  бы  ни  за  что  не  сдержаться.  Не  сдер¬
жаться  от  радости.
 22
 Когда  пришел  на  штольню,  электровоз  уже  был  сгружен  с
машины  и  поставлен  на  рельсы.  Вся  смена  Шахирева,  шумя,
толклась  здесь,  как  возле  какой  невидали.  Сам  Шахирев,  муж¬
чина-крепыш,  под  весом  которого  похрустывала,  разъезжаясь,
щебенка,  только  поощрительно  посмеивался.
 И  вот,  расталкивая  всех,  как  милиционер,  спешащий  к  месту
происшествия,  к  электровозу  пробрался  Тутынин.  По  пути  мель¬
ком  с  упреком  глянул  на  Ладушкина:  дескать,  чего  не  сказал  —
утаил?  С  налету  легко  оттер  Шахирева  —  такую-то  глыби¬
щу!  —  прострочил  взглядом  по  остальным:
 —  Ну,  чего  столпились?  Это  вам  не  телевизор!  —  Вскочил  в
электровоз,  рванул  с  места,  резко,  на  полном  ходу,  тормознул,
сдал  назад,  остановился.  —  А  ничего?  Ничего  машинка!  Рабо¬
тать  можно!  В  хороших  руках  была.  —  И  к  Ладушкину:  —  Как
это  ты  Голованова  уломал?  У  него  зимой  снега  не  выпросишь.
 —  Вас  не  прижми,  в  один  день  всю  технику  под  отвал  спу¬
стите,  —  заметил  Шахирев.
 —  Молчи,  у  тебя  не  спрашивают!  —  одернул  его  Тутынин.  —
Пускай  начальник  штольни  ответит.  Очень  мне  интересно:  я
47

столько  раз  просил  —  не  дал,  а  ему...  За  какие  такие  заслуги?
 — 	Выходит,  понравился,  —  опять  вмешался  Шахирев.
 —  Чем  он  так  понравился?  Красивыми  глазками?  Больше  ни¬
каких  достоинств  я  не  вижу.
 —  Приглядись  получше,  может,  и  увидишь!
 — 	А  ты  чего  стараешься?  Подмазываешься  к  новому  на¬
чальству?
 —  Говори!  Это  ты  вот  рвешь  и  мечешь,  что  должность  упу¬
стил.  Теперь  завидки  берут?
 —  Завидки!  Было  бы  чему  завидовать!  Собачья  должность!
 — 	Кто  ее  в  собачью  превратил?  Знал  только  бегать  да  гав¬
кать.  А  гавкать  на  нас  не  надо.
 —  Подумаешь,  нежное  создание!  Да  тебя  если  не  ругать,  ты
совсем  жиром  заплывешь!
 Спокойный,  выдержанный  Шахирев  покладисто  заулыбался,
нисколько  этими  словами  не  задетый,  ответил:
 — 	Вот  ты  и  виноват:  когда  меня  ругают,  я  только  толстею.
 В  электровоз  забрался  откатчик  из  смены  Шахирева,  тще¬
душный  Синюхин,  не  смог  тронуться  без  рывка,  и  Тутынин
ревниво  скакнул  к  нему:
 —  Ты,  Афоня!  Полегче  мне  крути  да  верти!  Чтоб  ездил  —
ни  одна  шпала  не  дрогнула!  Чтоб  ты  мне  скорость  не  превы¬
шал!  Чтоб  как  по  маслу,  понял?  Я  спрашиваю,  понял?  Повтори!
 —  Ездить  как  по  маслу,  —  прикинувшись  простачком,  по¬
корно  повторил  Синюхин.  —  А  по  какому  маслу?  По  сливоч¬
ному?
 —  Ты  дурака  не  валяй...  —  Тутынин  употребил  крепкое
словцо.  —  Слышал,  что  я  сказал?  Смотри  у  меня,  а  не  то...
 —  Какого  ты  беса  к  моему  откатчику  привязался?  —  за¬
ступился  за  Синюхина  Шахирев.  —  У  тебя  свой  есть,  своего
учи.
 —  Мой  обучен,  а  твой  варнак...
 —  Сами  учить  умеем!  И  вообше  чего  ты  в  чужой  смене  рас¬
поряжаешься?  И  не  спится  ему,  гляньте  —  прибежал!
 —  Захотел,  вот  и  прибежал!  —  не  найдя,  что  сказать  пове¬
сомее,  огрызнулся  Тутынин.  —  Тебе,  Шахирев,  всегда  везло:
как  что-нибудь  новенькое...  Знал  бы,  что  так  будет,  лучше  бы  я
в  ночь  вышел!
 —  Пожалуйста,  хоть  сейчас  могу  уступить,  —  продолжал
подтрунивать  Шахирев.  —  У  меня  жинка,  когда  одна,  шибко  в
постели  мерзнет.  Здесь  морозы,  сам  знаешь,  какие:  утром  при¬
дешь,  она  как  ледышка.
 —  А  зачем  сюда  брал?
 —  На  кого  же  я  там  оставлю?  На  соседа?
 —  Собственническая  у  тебя,  Шахирев,  психология!
 —  Хочешь,  и  тебе  засватаем?  Чем  Паша  плоха?
 —  Но-но!  Ты  мне  разговор  в  сторону  не  уводи!  —  сразу  пре¬
сек  Тутынин.  —  Электровоз  лучше  береги!  Если  что  случится,  я
вам...  —  Но  в  грозном  виде  мастера,  в  том,  как  он  прыгал  перед
Шахиревым  и  откатчиком  Синюхиным,  не  было  прежней  туты-
 48

пинской  злости.  Сейчас  Тутынин  был  грубовато-добр  и  жаден  до
деятельности.  —  Ну,  потрепались,  и  хватит!  —  прикрикнул
он.  —  Работать  надо!  Работать!
 —  Откуда  такой  командир?  —  отбивался  Шахирев.  —  На¬
чальник  штольни  стоит  молчит,  а  ему  не  терпится!
 Он  кивнул  Синюхину,  чтобы  тот  трогал,  сам  уже  на  ходу
завалился  в  электровоз.  Разошлись  и  остальные  из  смены  Шахи-
рева.  Тутынин  невзначай  наскочил  на  Ладушкина  и  отпрянул
от  него.
 —  Подумаешь,  электровоз  достал!  Ты  план  дай!..
 23
 На  другой  день  Ладушкин  специально  пришел  на  штольню
к  концу  смены  Тутынина.  Сегодня  мастер  был  весел,  подвижен
и  криклив  более  чем  когда-либо.  Но  крикливость  была  совсем
не  та,  с  какой  он  набрасывался  на  любого  и  каждого,  когда
работа  не  ладилась.  Каска  на  его  шишковатой  голове  была  сдви¬
нута  этаким  фертом,  оттопырив  большое  подмороженное  ухо;
черные  глаза  будто  рассыпали  феерические  искры;  широкий  рот
не  закрывался  от  смеха,  из-под  расстегнутой  ватной  куртки  на¬
хально  выпирала  суховатая  грудь.  Сегодня  в  смену  Тутынина
ничего  не  случилось;  забой  обурили  и  взорвали,  проветрили,
успели  откатать  породу.  Он  сам  полсмены  отстоял  в  забое  вме¬
сто  Крепикова,  который  зашиб  себе  руку.  Были  и  другие  неуря¬
дицы,  однако  вот  его  смена  уложилась  в  цикл.
 —  Как  ни  болела,  а  померла!  —  хохотнул  он.
 И  Ладушкин  подумал,  что  Тутынин,  видно,  неплохой  чело¬
век,  с  ним  можно  работать  и  даже  подружиться.  Конечно,  у
него  много  недостатков,  но  у  кого  их  нет?
 Ладушкин  сторонкой  направился  в  штольню.  Разумеется,  он
видел,  как  Тутынин  посматривал  на  часы:  опять  ждал,  когда
выйдет  из  зарядной  камеры  Паша  Ишимова,  —  битому  неймет¬
ся.  Что  ж,  каждый  делает  то,  что  хочет,  по  второму  и  по
третьему  разу,  бьют  не  бьют...  А  ему  вот  надо  проверить  забой:
цикл  циклом,  а  проверка  проверкой.  В  камеру  к  Паше  Иши-
мовой,  когда  ее  ждет  Тутынин,  он,  естественно,  не  зайдет.
Ну,  если  и  заглянет,  то  на  минутку.  Он  ничего  не  скажет  ей,  а
только  посмотрит...  Посмотрит,  в  каком  состоянии  аккумулято¬
ры,  проверит,  как  она  их  заряжает.  Что  в  этом  такого?  В  кон¬
це  концов,  кто  он  здесь?  Чего  он  робеет?  Кому  какое  дело,
проверять  ли  ее  идет  или...
 Перед  камерой  Ладушкин  остановился,  увидев  на  стене  ме¬
чущуюся  тень.  Куда  Паша  торопилась?  Уже  собралась  уходить?
Пораздумывай  еще,  сейчас  выпорхнет,  как  птичка  из  гнезда,  —
и  лови  ее!  —  улетела.  Но  он  выждал  и  эти  мгновения,  лишь
после  этого  прошел  в  камеру,  повел  низким  посторонним  взгля¬
дом.  Однако  видел,  как  Паша  Ишимова  сразу  насторожилась,
повернув  к  нему  голову,  и  только  ее  пальцы  продолжали,  хотя
и  медленнее,  застегивать  на  телогрейке  пуговицы.  Теперь  мож-
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь>,  т.  3
 49

но  быть  спокойным:  она  пробудет  столько,  столько  он,  началь¬
ник  штольни,  найдет  нужным  задержать  ее  здесь.
 —  Ишимова,  почему  у  вас  грязно?
 —  Где?  —  Она  неуверенно  оглянулась:  неужто  в  самом  де¬
ле  забыла  убрать  рабочее  место?  —  Гдё'ьы  видите  грязь?
 —  Вот,  —  и  Ладушкин  ткнул  носком  сапога  в  первое,  что
попалось  на  глаза  —  пятно  электролита  под  аккумулятором.  —
И  вот,  пожалуйста,  —  показал  он  на  куски  резины,  негодные
футляры  от  аккумуляторных  ламп,  разъеденные  кислотой  ба¬
тареи,  сваленные  в  угол  камеры.  —  Разве  это  не  грязь?
 —  Я  специально  сюда  сложила,  чтобы  не  мешало.  Что  вы
считаете  грязью?  —  Голубые  глаза  ее  вдруг  загорелись  торже¬
ством:  «Вот  и  не  ответишь,  что  такое  грязь!»
 —  Грязь,  Ишимова,  это  то,  что  лежит  не  на  своем  месте.
 —  А  куда  я  дену?
 —  В  отвал.
 —  Хорошо,  я  вывезу.  Но  вы  просто  придираетесь!
 Получай,  что  заслужил.  И  нашел  предлог...  С  этого  ли  на¬
чинают  ухаживать  за  девушкой?  Нельзя  было  по-человечески
подойти,  поговорить  о  том  о  сем,  —  умеют  же  другие!  —  на¬
верняка  и  она  на  тебя  посмотрит  иначе...
 Стой,  сюда  кто-то  идет.  Не  идет,  а  бежит,  стремительно,  раз¬
гневанно.  Кто  еще  может  так  бежать,  если  не  Тутынин,  —  на¬
летит  вихрем,  оглоушит.
 Вот  он  с  ходу  ворвался  в  камеру,  остро  глянул  на  Ладуш¬
кина,  потом  на  Пашу  и,  оттолкнув  своего  соперника,  —  теперь
он  был  в  этом  уверен,  —  подошел  к  ней.
 —  Чего  ты  здесь  застряла?
 —  А  тебе-то  что?
 —  Я  там  жду-жду...
 —  Я  не  просила  ждать.
 —  Цену  себе  набиваешь?
 —  Уходи,  не  хочу  тебя  видеть...
 —  А,  —  Тутынин  взмахнул  рукой,  как  под  корень  подру¬
бил.  —  Все  вы  на  одну  колодку  шиты!  Думаешь,  ты  другая?
Знаю,  зачем  приехала.  Чтобы  замуж  выйти!  Мужиков  вон  сколь¬
ко,  а  баб...  Гляди,  девка,  переторгуешь!
 Тутынин,  сжав  кулаки,  резко  повернулся  к  тому,  кто,  каза¬
лось  ему,  тихо,  без  шума,  в  один  день  отвоевал  у  него  Пашу
Ишимову,  —  Ладушкину:
 —  На  верном  пути  стоишь,  товарищ  начальник!  Они,  бабы,
тихих  любят!
 Ладушкин  и  моргнуть  не  успел,  как  Паша  Ишимова  вы¬
скользнула  из  камеры.  И  тогда  он  не  спеша,  постепенно  отста¬
вая  от  нее,  пошел  не  к  забою,  куда  намечал,  а  тоже  из  штольни.
Интересно,  ушел  ли  Тутынин  или  все  же  был  где-то  здесь?..
 Паша  Ишимова  стояла  одна  возле  теплушки,  поглядывая  по
сторонам.  Не  ночь  еще,  светло  после  первой  смены,  темнеть  нач¬
нет  немного  позже,  можно  успеть  дойти  до  поселка  засветло,  а
50

она  тянет,  значит,  ждет  кого-то.  Вот  увидела  его,  начальника
штольни,  подошла  без  колебаний.
 —  Проводите  меня...  Я  боюсь  его.
 —  А  где  он? 	в
 Нужно  ли  было  спрашивать?  Разве  что  секунду-другую  поду¬
мать,  опомниться  —  такое  счастье  привалило!  Пожалуй,  и  Паше
Ишимовой  незачем  было  отвечать  на  его  глупый  вопрос;  но  она
ответила,  не  показался  ей  глупым:
 —  Не  знаю.
 Отсюда,  со  склона  сопки,  дорога  видна  почти  до  самого  по¬
селка.  Вся  открыта,  голый  снег  да  кое-где  островки  кедрового
стланика  —  в  них  и  заяц  не  спрячется.
 —  Идемте!  —  сказал  он  и  первым  спустился  к  дороге.
 После  шести  темнеет  быстро:  и  половины  не  прошли  —  за¬
серело  в  ложбинках.  Самая  пора  для  нечистых  дел.  Эго  счастье
идти  в  такой  час  с  беззащитной  девушкой.  Счастье,  что  ты  ро¬
дился  мужчиной,  что  в  тебе  есть  сила,  готовность  встретить
лицом  к  лицу  любого  нахала.  Он  был  бы  счастлив  вдвойне,  если
бы  Тутынин  где-нибудь  подстерегал  их.  Но  с  каждым  шагом,
приближавшим  к  поселку,  сердце  подсказывало,  что  его  нигде
нет  и  уж  не  будет.  Как  обидно  и  несправедливо,  точно  и  тут
навредил  ему  этот  человек.
 —  Что  вы  идете,  ничего  не  говорите!  —  От  огорчения  Ла¬
душкин  не  знал,  что  и  сказать.
 —  О  чем  мне  с  вами  говорить?  —  усмехнулась  Паша  Ишимо-
ва.  —  На  работе  придираетесь...
 А  он-то,  наивный,  уж  решил,  что  она  простила  ему,  с  трога¬
тельной  податливостью  шла  с  ним  рядом,  что  с  этого  дня  между
ними  и  впредь  будет  так,  что  ему  останется  только  поддержи¬
вать,  заботливо  оберегать  это...
 Но  и  не  молчать  же  теперь,  раз  начал.  Сам  затеял  разговор,
сам  и  расхлебывай.  Одна  ошибка  там,  в  зарядной,  повлекла  за
собой  другую  —  здесь.  Ошибка,  не  исправленная  вовремя,  рож¬
дает  ошибку.  Ошибку  за  ошибкой.  А  за  ошибки  надо  расплачи¬
ваться.  За  свои  в  первую  очередь.  Так  добывается  то,  что  долж¬
но  быть  и  как  могло  бы  быть.  И  радуйся,  что  ты  не  совсем  еще
влип.
 —  Почему  вы  так?  —  Умеет*  же  он  исправлять  ошибки,
бить  его  некому!
 —  Как?
 —  Ну,  вот  так.,.
 —  А  как  еще  с  вами?..
 Уж  насмешливее  не  сможешь.  Есть  же  всему  предел:  и  ее
насмешкам,  и  вот  его  беспомощности.  Чем  дальше,  тем  боль¬
ше  —  в  тупик.
 —  Я  хотел  спросить,  почему  вы  ни  к  кому?..  То  есть  ни  с
кем  не  дружите.  Я  удивлен...
 —  А  к  каждому  б  липла,  не  удивились  бы?
 —  Что  вы!  Вы  не  так  меня  поняли...  Скажите,  почему  вы
сюда  приехали?  У  вас  нет  специальности?  Зарядчицей  сможет
4* 	61

работать  любая  девчонка.  И  потом  здесь  такие  условия...  Ведь
не  секрет...  Простите,  может  быть,  это  грубо,  но,  согласитесь,  ко¬
гда  вокруг  только  мужчины...
 —  Чего  испугались?  Договаривайте!
 Ладушкин  деликатно  качнулся:  мол,  чего  договаривать?  Раз¬
ве  не  слышали,  что  говорят  горняки,  когда  собираются  в  теп¬
лушке?  Да  вот  же,  пожалуйста,  совсем  свежий  пример:  как  о
вас  сказал  Тутынин.
 —  Ведь  это  правда:  мужчин  много...
 —  Какие  вы  мужчины!
 Удар  был  наотмашь.  Имела  ли  она  и  его  в  виду  или  он  стал
жертвой  обобщения  —  неважно.  Он  принадлежит  к  мужскому
племени,  и  этот  удар  обрушивался  и  на  него.  И  нужно  снести
его  хотя  бы  с  достоинством.
 —  Вы  так  и  не  ответили  на  мой  вопрос.
 —  Захотела  и  приехала!
 —  Нет,  вы  что-то  утаиваете.
 —  Чего  ко  мне  прикапываетесь?
 —  Я  не  прикапываюсь...  Поймите,  я  хочу  уберечь  вас...
 —  От  чего  вы  хотите  меня  уберечь?  —  В  движениях  Паши
Ишимовой  исчезла  последняя  мягкость.  —  Спасибо,  обойдусь
без  помощников.
 —  Не  торопитесь,  выслушайте!  Я  говорю  так,  потому  что
всяко  бывает...  Не  ровен  час...
 —  А  вам-то  какая  до  этого  жалость?
 Не  была  бы  так  коротка  дорога,  он,  может,  еще  и  нашел  бы,
что  ответить.  Но  вот  уж  они  подходили  к  первым  домам,  и  Па¬
ша  Ишимова  безоговорочно  упредила:
 —  Я  здесь  одна  дойду.
 И  быстро  ушла  вперед.  А  Ладушкин  остался  безжизненно
стоять  посреди  улицы,  прислушиваясь  к  тому,  как  в  его  грудь
вливалась  мучительная  тяжесть:  нет,  не  так  он  должен  был  по¬
говорить  сегодня  с  Пашей,  совсем  не  так...
 24
 Нужен  телефон.  За  короткое  время  люди  успели  выйти  в
космос:  двадцатый  век,  набраЬ  ураганные  обороты,  стал  тяже¬
леть  от  достижений  в  науке  и  технике,  а  начальник  штольни  не
имеет  обыкновенного  телефона.  С  этим  надо  кончать.  Сейчас,  не¬
медленно...
 Первым  возликовал  Надюшин.  Телефон!  В  любую  минуту
снял  трубку,  дзинъ  на  штольню.  Алло!  Мне  бурового  мастера
такого-то.  Буровой  мастер  такой-то!  С  вами  говорит  Надюшин.
Как  не  узнаешь?  Не  узнаешь  своего  начальника?  То-то  же,  те¬
перь  с  первого  слова  будешь  узнавать!  Как  дела?  Бурится?  Ну¬
ну,  бурите!  Что-нибудь  случится,  брякнешь.  Я  буду  дома.  То  есть
на  работе.  У  себя  дома  на  работе.  Как  не  понимаешь?  Ты  забыл,
что  у  меня  нет  в  конторе  рабочего  места?  А  у  кого  оно  есть?
У  начальника  штольни  и  то  его  нет.  Наше  рабочее  место  вез¬
62

де  —  дома,  в  дороге,  на  штольне.  Все  это  знают,  один  ты  не
знаешь.  И  прекращай  болтать.  Только  по  делу.  Не  занимай  ра¬
бочий  телефон.  Телефонная  трубка  в  руках  болтуна  —  бич  ци¬
вилизации...  Ну  и  молоток!  Подрастешь  —  кувалдой  будешь!
 Тутынин  тоже  оказался  не  против  —  не  против  телефона.
Но  воспринял  это  нововведение  все  же  настороженно,  «без  эмо¬
ций»,  как  с  обидой  заметил  Надюшин.  Не  потому  ли,  что  оно
исходило  от  Ладушкина?
 —  Мне  звонить  некому,  —  буркнул  он.  —  Я  и  так  все  время
на  смене.
 —  Зато  тебе  любой  может  позвонить,  —  вразумлял  Надю¬
шин.  —  Даже  начальник  партии  снимет  трубочку  и...  Можешь
слушать  его  живой  голос!
 Третий  сожитель  —  Веденеев  отнесся  к  появлению  на  столе
блескуче-черного,  еще  не  захватанного  руками  аппарата  цело¬
мудренно,  свято.  Раз  стоит  —  значит,  в  мире  есть  надежность,
основательность.  Ну  а  спать...  К  ночным  телефонным  звонкам
он  за  свою  жизнь  привык,  как  и  к  будильнику.
 Слово  оставалось  за  старшим  геологом.  Его  слово  было  и
последнее.  Он-то  и  узнал  в  последнюю  очередь,  придя  позже
всех  с  работы.  Пришел,  а  тут  сюрприз!  Ильменев  так  и  отнесся,
как  и  следовало  отнестись  к  сюрпризу.  Что  бы  и  кем  бы  ни  де¬
лалось  —  все  к  лучшему.  На  все  можно  посмотреть  светлыми
глазами,  все  можно  приподнять  над  землей,  перенести  в  мир
иных,  высших,  измерений,  из  всего  извлечь  для  человечества
пользу.
 —  Теперь  вы,  буровички,  у  меня  на  проводе!  —  сказал  он
Надюшину.  —  Попробуйте  после  этого  отпереться,  что  не  смог¬
ли  вовремя  оповестить  геолога  о  начале  рудного  горизонта!
 —  Истинно!  Все  истинно,  Женечка!  —  прямо  на  лету  схва¬
тывал  Надюшин,  такой  уж  понятливый  с  детства.  —  Только
снял  трубочку:  алло!  Извольте  прийти  на  буровую  вышку,  по¬
щупать  забой  собственными  ручками!
 —  Кстати,  когда  вывезете  ящики  с  керном?
 —  Горняки  электровоза  не  дают.
 Кто  умел  лучше  Надюшина  вдруг  прикинуться  этаким  оби¬
женным?  Ну,  просто  житья  ему  нет  от  этих  горняков.  Вечно
они  его  притесняют,  паршивого  электровоза  и  то  у  них  не  вы¬
клянчишь.  А  спрос  с  него  так  велик,  вся  геология  стоит  только
на  буровиках,  а  прав  им,  мол,  никаких  не  дадено,  одни  лишь
обязанности.  Так  разыграет,  что  любой  поверит.  Как  же  тут
Ильменев  не  повернется  к  начальнику  штольни:  «Почему  вы
не  даете  буровикам  электровоза?»
 Но  разве  он,  Ладушкин,  когда-нибудь  запрещал  им  брать
электровоз?  Еще  не  было  такого.  Это  недоразумение.  Сейчас  он
выяснит  у  сменного  мастера.  Кто  был  сегодня  в  первую  смену?
Тутынин?  Вот  Тутынин  —  хорошо,  что  он  здесь,  —  и  ответит,
как  он  буровиков  обидел.  И  никаких  оправданий!
 Но  Тутынин  и  не  собирался  ни  перед  кем  оправдываться.
53

Ладушкин  и  вопроса  задать  не  успел,  как  он  сам  —  быстро
сориентировался!  —  напал  на  Надюшина:
 —  И  не  дам!
 У  Надюшина  глаза  на  лоб  полезли!  ничего  себе  заявленьи-
це!  При  всем-то  начальстве!
 —  Как  это  не  дашь?
 —  А  вот  так,  не  дам,  и  все!  Электровоз  не  для  того,  чтобы
ты  на  нем  свои  ящики  вывозил.  Ты  мне  машину  угробишь...
 —  А  на  чем  же  я  вывезу?
 —  На  тележке.
 —  Она  у  нас  есть?
 —  Кузов  с  вагонетки  снимите,  вот  вам  и  тележка.
 —  И  глинистый  раствор  возить  вручную?  И  все  остальное?
 —  И  раствор,  и  все  остальное.
 —  Постой,  я  что-то  не  понял,  —  засуетился  Надюшин.  —
Ты  что  же,  теперь  вообще  нам  электровоза  давать  не  будешь?
 —  Вот  именно!  Пора  переходить  на  самообслуживание.
 Категорично?  Грубо?  По  форме  да,  а  по  содержанию...  Дово¬
ды  веские.  Электровоз  надо  беречь...  И  старик  Веденеев  заду¬
мался,  увидел  тут  рациональное  зерно.  И  старший  геолог  с  гор¬
няками  согласился:  действительно,  не  могли  буровики  на  тележ¬
ке  ящики  выкатить?  Выходит,  это  лишь  отговорка  —  «электро¬
воза  не  дают».  Задачка  простая  —  на  школьника.
 —  А  правда,  Петюша,  —  вежливо  заметил  Ильменев,  —  надо
учитывать  обстановочку...
 —  Ну  уж,  Женечка,  учитывай  эту  обстановочку  лучше
сам!  —  Вот  когда  Надюшин  показал  зубы.  —  На  себе  возить
ваши  ящики  я  не  намерен.  Мое  дело  пробурить,  остальное  —
ваша  забота.  —  И  повернулся  к  Тутынину:  —  А  раствор  я
возил  на  электровозе  и  возить  буду.  Попробуйте  отказать.  Я  и  к
начальнику  партии  пойду,  и  к  Голованову  поеду!..
 —  Для  своей  выгоды  ты,  верно,  и  до  министра  дойдешь.
 Это  сказал  Веденеев,  и  все  взглянули  на  него,  ожидая,  что
он  еще  скажет  такого  мудрого.  Но  то  была  бы  уже  не  мудрость,
скажи  он  еще  хоть  слово.
 —  Ну  ладно  вам,  ребята,  —  примирительно  заговорил  Иль¬
менев.  —  Надо  жить  в  дружбе.  Электровоз  не  поделите,  одно  же
дело  делаем.
 —  Дело-то  одно,  да  делать  его  можно  по-разному,  —  снова
сказал  Веденеев  и  на  весь  вечер  сомкнул  рот.
 25
 Ужинать  Ладушкин  пошел  с  Тутыниным,  по  его  приглаше¬
нию.  Мастер  сам  шепнул:  «Идем,  товарищ  начальник,  разговор
есть».  Сразу  бы  и  начинал,  а  то  из  общежития  вышли  —  мол¬
чок,  к  столовой  подошли  —  молчок  и  в  столовую  вошли  —  ни
слова.
 —  Жена  Шахирева,  Лиза,  —  Тутынин  кивнул  на  женщину,
которая  в  первый  день  накормила  Ладушкина,  усмехнулся:  —
Елизавета  Уваровна!
 54

—  А  Никифоровна  чья  жена?  —  вспомнил  Ладушкин,  как
жена  Шахирева  называла  другую  женщину,  работавшую  на
кухне.
 —  У  той  уже  зубов  нету,  —  ответил  Тутынин  словно  бы  в
осуждение  того  факта,  что  вот  такие  старые,  а  едут  сюда,  на
Север.  —  И  высокогорье  на  них  не  действует.  У  меня,  молодого,
и  то  мотор,  —  стукнул  он  по  груди,  —  в  другой  раз  барахлит.
Как  не  поем...
 Не  за  этим  же  он  позвал,  чтобы  на  здоровье  жаловаться.
Лучше  места,  чем  за  обеденным  столом,  для  душевного  разгово¬
ра  не  найти,  а  этого-то  разговора...
 —  Я  тоже  живой  человек!  —  Тутынин  вдруг  двинул  от  себя
пустую  тарелку.  —  Как  все,  от  мужчины  и  женщины  родился.
Я  открыто  скажу,  не  как  некоторые,  делают  вид,  что  только  из
энтузиазма  сюда  приехали,  до  самой  смерти  здесь  работать  со¬
гласны.  Я  не  собираюсь  всю  жизнь  сидеть  здесь.  Пусть  каждый
по  стольку  отдаст  —  вот  это  будет  по-божески.  Поработаю,
сколько  мне  надо  будет,  потерплю  уж,  зато  потом  поживу  как
все.
 Нет,  и  это  еще  не  разговор,  не  тот  разговор,  который  можно
было  ожидать  от  Тутынина,  а  только  вступление,  грозное,  не¬
пререкаемое,  но  больно  уж  далекое  вступление.  Такое  далекое,
что  и  предусмотреть  невозможно,  куда  повернет.
 Ладушкин  оторвал  взгляд  от  тарелки  —  ну  вот  и  он  поел,
вставать  или...  Значит,  вставать,  как  Тутынин  встал,  выходить
на  улицу.  Теперь  уж  жди  главной  части  разговора.  Тутынин  еще
способен  был  и  на  такт  —  дал  хоть  спокойно  поесть.
 —  Я  не  хотел  за  столом...  портить  аппетит,  —  так  он  и
сказал,  зайдя  за  угол  столовой  и  останавливаясь  там,  где  было
потемнее.  —  Я,  когда  поем,  добрый.
 —  Почаще  ешьте.
 —  Ну  вот  что,  договоримся  сразу,  —  нахмурился  Туты¬
нин,  —  пошутили,  и  точка.
 —  Не  понимаю...
 —  Не  понимаю!  Пора  уж  понимать!  Хватит  прикидываться,
тихоня!  От  меня  ничего  не  скроешь!  Ты  к  Пашке  больше  не
лезь,  если  хочешь  здесь  работать.
 Что  на  это  ответить?  Что  никакие  угрозы  ему  не  страшны?
Что  вообще  эти  объяснения  смешны,  глупы?
 —  Погодите,  Тутынин.  —  Ладушкин  деликатно,  двумя  паль¬
чиками  взял  его  за  пуговицу.  —  Я  ставлю  вам  одно  условие...
 —  Мне?
 —  Вы  не  станете  отрицать,  что  Паша  очень  скромная  девуш¬
ка.  Вы  знаете,  что  такая  девушка  не  потерпит  никакой  гру¬
бости...
 —  Понятно!  Я,  значит,  грубиян?
 —  Я  предлагаю  вам...  Я  предлагаю  вот  что.  Кто  себя  лучше
с  этой  стороны  покажет...
 —  Э,  дурака  нашел!  Нет  уж,  фигушки!  Меня  не  купишь!
 55

Дешево  больно  решил  купить.  Пашка  будет  моей!  Запомни  это.
Я  трепаться  не  люблю.  Честь  имею!..
 Злился  Тутынин  не  столько  из-за  того,  что  теперь  у  него  был
соперник,  сколько  из-за  той  смелости,  с  какой  Ладушкин  отве¬
тил  на  его  угрозы,  ничуть  не  испугался,  а  еще  вздумал  ставить
ему  условия.  Сопля!  Сам-то  —  это  уж  можно  дать  голову  на
отсечение  —  еще  бабской  юбки  не  нюхал!  Был  бы  уж  парень  что
надо,  а  то  ведь  поставь  рядом  с  Пашкой...  Она  такая  цапля,  а
он  морозом  прихваченный,  ох  и  умора!
 Тутынин  так  разгорячился,  что  не  заметил,  как  и  общежи¬
тие  проскочил,  оказался  возле  палаток;  вечером  они  совсем
слились  со  снегом.  А  чего,  собственно,  так  горячиться?  Он  боль¬
ше  чем  уверен,  что  Ладушкину  Пашки  никогда  в  жизни  не  ви¬
дать  —  нужен  он  Пашке!  Что  она,  под  стеклянным  колпаком
держать  его  будет,  пылинки  с  него  сдувать?
 Но  как  Тутынин  себя  ни  успокаивал,  злость  на  Ладушкина
не  проходила.  И  даже  не  уменьшалась,  а,  наоборот,  накапли¬
валась,  подпирала  под  горло.  Пашку  он  никому  не  отдаст,  это
решено  окончательно  и  бесповоротно.  Только  как  же  он  прирев¬
новал  ее  к  какому-то  замухрышке?  С  кем  объяснялся?  С  Ла¬
душкиным!  Пошел  на  такое  унижение!  Выходит,  все  же  засо¬
мневался  в  себе,  в  своих  способностях?  Век  он  себе  этого  не
простит!
 Ну  все,  довольно.  Плевать  он  хотел  на  Ладушкина!  То,  что
его  назначили  начальником  штольни,  —  игра  случая.  Распреде¬
лили  —  и  поезжай,  отрабатывай.  А  то  бы  он  так  сюда,  в  эту
дыру,  и  поехал!  Нашел  бы  место  потеплее,  знаем  мы  их,  таких
застенчивых!  Ничего,  скоро  это  дело  будет  поправлено:  через
месяц-два  взвоет,  сам  откажется  от  штольни.  Слабачок  он,  мало
каши  ел!  Еще  придут  просить  Тутынина.  Тот  же  Голованов,  глав¬
ный  инженер,  наш  всеми  уважаемый  Петр  Валентинович,  еще
перед  ним  извиняться  будет,  шапку  ломать.  Но  тогда  уж  вот
вам,  фигушки!  На  «временно»  он  не  согласится.  Раз  нужен,
ставьте  по  всем  правилам  —  печатайте  приказ.  Чтоб  постоянно.
Чтоб  не  пришлось  потом  уступать  такому,  как  Ладушкин,  —
извините-подвиньтесь!  Так  что  и  тут,  на  работе,  Ладушкина
ждет  провал.  Везде  полный  провал.  Надо  только  набраться  тер¬
пения  —  выждать.
 Но  и  такой  ход  мыслей  не  успокоил  Тутынина.  Если  Ладуш¬
кина  через  месяц-два  здесь  не  будет  —  сам  уйдет,  то  чего  вол¬
новаться?  А  что,  если  этот  тихоня  своего  добьется?  В  тихом
омуте,  не  зря  говорится,  черти  водятся.  Вот  как  он  сегодня
осмелел!  Соревнование  в  вежливости  предложил  устроить.  «Став¬
лю  условие!»  Кому?  С  кем  решил  тягаться?
 Тутынин  посмотрел  на  моргающий  огонек  в  ближайшей  па¬
латке.  Кажется,  в  этой  палатке  жил  Нивякин.  Это  у  него  и  го¬
рит  свеча  —  еще  не  лег  спать.  То  с  самого  вечера  заваливался,
а  сегодня...  Печку  раскочегарил  —  дым  как  из  паровоза.  Холод¬
66

но  ему,  боится  ночью  замерзнуть.  Не  знает,  чем  согреваются?
Спиртиком...  Да,  неплохо,  бы  сейчас  злость  разогнать,  но  где
взять  этого  спиртику?
 Поозиравшись,  Тутынин  остановил  взгляд  на  домике  завхоза.
У  этого  уж  всегда  есть  в  заначке.  Не  такой  Малаев  легкомыс¬
ленный,  чтобы  не  держать  у  себя  бутылочку.  В  район  на  базу
как  съездит,  везет  в  кабинке  под  сиденьем.  Пусть  только  попро¬
бует  зажать...
 В  окне  завхоза  тоже  горел  свет,  значит,  и  он  еще  не  спал.
Вот  он  сейчас  его  и  прихватит  на  месте  —  вынь  и  поставь
питьевого!  На  том  свете  рассчитаемся!
 Малаев,  не  двигаясь,  повернул  голову  к  Тутынину  —  вот  кто
к  нему  заглянул,  давненько-давненько  глаз  не  показывал!  Когда
был  «и.  о.»,  нарочного  посылал,  а  разжаловали  в  рядовые  —
ну,  пускай  в  сменные  мастера,  не  велика  теперь  шишка!  —
так  собственной  персоной  прибыл.  Неспроста  этот  ночной
визит.
 —  Ну,  проходи,  не  напускай  холоду,  —  пригласил  он  гостя.
 —  Не  замерзнешь!  —  громыхнул  Тутынин  дверью.  —  Сколь¬
ко  лет  на  Севере?
 —  Да  поболе  твоего.
 —  Ты  прав,  с  тебя  пол-литра!
 —  Без  шуток.
 —  Ия  без  шуток.  —  Тутынин  попытался  поймать  взгляд
завхоза.  Уж  он  по  одному  его  взгляду  узнает,  будет  ли  дело
или  нет.  Но  поймай  взгляд  Малаева!  Как  закатит  глазищи,  как
выворотит  свои  бельма;  попробуй  узнай,  что  у  него  в  голове?  —
Ты  всегда  выручал,  —  прибавил  Тутынин  как  бы  в  похвалу:
только  так,  таким  манером  что-нибудь  и  выпросишь  у  не¬
го.  Малаев  лишь  с  виду  скупердяй,  а  подкатись  получше,  по¬
хвали  его  —  за  похвалу  он  последнюю  рубашку  скинет  и  от¬
даст.
 —  Есть,  да  не  про  вашу  честь!  —  ответил  Малаев,  поежи¬
ваясь:  мол,  все  же  напустил  ты  холода.
 Тутынин  униженно  улыбнулся  —  черт,  до  чего  он  дошел!
Перед  завхозом  лебезить  приходится,  на  собственную  гордость
ногой  наступать.  Это  легко  тому,  у  кого  ее  нет.
 —  Ты  мне,  Малаев,  сразу  скажи,  дашь  бутылку?
 —  А  что  ты  будешь  с  ней  делать?
 —  Это  уж  не  твоя  забота.
 —  Раньше  ты  ко  мне  спирта  просить  не  приходил.
 —  Когда  это  раньше?
 —  Ну,  когда  начальником  штольни  работал.
 —  На  что  намекаешь?
 Прежде  чем  ответить,  Малаев  опять  поежился  от  холода.
Поторчи  столько  у  дверей  в  одном  белье,  даром  что  теплое,  и
сквозь  теплое  прошибает,  к  тому  ж  босиком.  Он  сунул  ноги  в
валенки,  накинул  на  плечи  черный  полушубок  —  разговор  те¬
перь  затянется,  болеть  ему  ни  к  чему.
 57

—  Переживаешь,  что  это...  на  понижение  пошел?
 —  Было  из-за  чего  переживать!
 —  Да  уж  ладно  тебе...  Я  ведь  понимаю:  должность  —  та¬
кая  зараза...  Это  если  кто  не  попробовал...  А  кто  хоть  раз  в
начальстве  побудет,  потом  всю  жизнь  как  пришлепнутый  хо¬
дит.
 —  По-твоему,  и  я  пришлепнутый?
 —  И  ты  не  исключение.  Я  по  себе  сужу.  У  меня  их,  долж¬
ностей  этих,  на  другой  собаке  блох  меньше.  Давай  считать  по
пальцам:  завхоз  раз,  взрывник  два,  завскладом  три...  Суток  не
хватает,  а  вот  ни  от  одной  отказаться  не  могу.  Так  что  я  со¬
чувствую...
 —  Нечего  мне  сочувствовать,  —  уже  раздраженно  обронил
Тутынин.  —  Давай  бутылку,  и  я  пошел.
 —  Не  дам.
 —  Это  почему?  Раньше  мне  бы  ты  так  не  ответил.
 —  Что  было  раньше,  то  уж...  Было  время,  да  прошло!  Те¬
перь  надо  мной  другой  начальник.
 —  Нашел  начальника!
 —  Вот  видишь,  я  не  ошибся:  перешел  тебе  Ладушкин  до¬
рожку.
 —  Малаев!  Не  толкай  меня  на  преступление!
 —  Я  толкаю?  Боже  упаси!
 —  Нет,  толкаешь!
 —  Да  иди  ты...
 —  Нет,  ты  толкаешь!  Дал  бы  мне  без  этих  самых,  я  бы
выпил,  и  все.  А  то  я  не  знаю,  что  еще  сделаю.  Я  могу  такого
натворить...
 —  Ну,  ладно,  —  почесав  за  воротником  полушубка,  прими¬
рительно  проговорил  Малаев.  —  Хочешь  уж  так  выпить,  сядь
вот,  налью  тебе,  выпей,  а  с  собой  не  дам.  Не  обижайся.
 —  Я  в  подачках  не  нуждаюсь.  Дай  мне  с  собой.  Я  заплачу,
и  мы  друг  друга  не  видели.
 —  Говорю:  пей  здесь.
 —  Ну,  тогда...  Я  знаю,  где  у  тебя  стоит!
 Тутынин  молниеносно  повернулся  к  кровати,  изогнулся,  как
акробат,  выхватил  из-за  угла  бутылку  спирта  и  сунул  себе  за
пазуху.  Малаев  на  это  лишь  закатил,  как  умел  закатывать,
глаза  к  потолку  —  видит  бог!  —  он  хотел  как  лучше,  а  тут
прямое  насилие,  настоящий  разбой.
 В  следующую  секунду  Тутынин  выхватил  из  кармана  черво¬
нец,  кинул  на  стол.
 —  Мало?  —  спросил  он  со  злостью,  тут  же  кинул  второй,
третий  червонец.  —  Вот  еще  тебе...  На  целый  ящик!  Честь
имею!
 И  только  тогда  шарахнулся  к  двери.
 Он  немного  приостыл,  выскочив  на  мороз,  остановился  по¬
среди  улицы.  Озорно  посмотрел  на  палатку  Нивякина:  там  все
так  же,  колеблясь,  зазывающе  помаргивал  огонек...
 58

26
 Расставшись  с  Тутыниным  возле  столовой,  Ладушкин  вернул¬
ся  в  общежитие,  быстро  разделся  и  шмыгнул  под  одеяло.  Надо
только  вот  так  укрыться  с  головой,  и  все,  что  ни  есть  в  жизни
горького,  обидного,  неудавшегося,  сразу  станет  мелким,  ничтож¬
ным,  отодвинется  на  задний  план,  а  то  хорошее,  действительно
важное,  но  упущенное,  оттертое,  забытое  займет  положенное  ме¬
сто.  Даже  подумать  стыдно,  он  до  сих  пор  не  выбрал  времени
сходить  к  начальнику  партии  в  гости.  К  сожалению,  не  сможет
побывать  у  Вотякова  и  завтра  и  послезавтра...  Не  то  что  в
гости  —  в  кабинет  заскочить  будет  некогда.  Обходился  же  все
эти  дни  без  его  помощи  и  еще  обойдется.  Да  и  сам  Вотяков
больше  не  заглядывал  на  штольню.  Доверяет,  значит.  Вдвойне
хочется  оправдать  это  доверие,  но  попробуй  оправдай  с  такими
работниками,  как  Тутынин!  И  чего  он  взъелся?  Если  и  из-за
Паши,  при  чем  же  работа?..  Все  это  вздор.  Пусть  не  рассчиты¬
вает  взять  на  испуг.
 Но  как  Ладушкин  ни  кутался  в  одеяло,  стараясь  забыть  раз¬
говор  с  Тутыниным,  успокоиться  и  уснуть,  предчувствие  надви¬
гающейся  беды  разрушало  его  сон...
 Под  утро,  когда  он  наконец  согрелся  и  уснул,  его  разбудил
телефонный  звонок,  звонил  Тутынин.
 —  Так  это  самое...  —  развязно-ленивым  голосом  проговорил
мастер.  —  Я  это  сказать  хочу...  Все  равно  время  зря  идет...
 —  Почему?  Слышите,  Тутынин,  почему  зря?
 —  Нечего  нам  тут  делать,  —  сказал  и  положил  трубку.
 —  Алло!  Алло!  Коммутатор!  Соедините  меня  со  штольней,  —
торопливо  попросил  Ладушкин.  —  Алло!  Тутынин?
 —  Ну,  я.
 —  Что  случилось?  Вы  можете  мне  толком  объяснить?
 —  Чего  объяснять?  Сейчас  спать  пойдем...
 —  Почему  спать?  Алло!  Тутынин,  да  что  с  вами?
 —  Со  мной  ничего.  А  вот  с  электровозом...
 —  С  каким  электровозом?
 —  Известно  с  каким...  Что  недавно  получили.
 —  Стойте!  —  не  своим  голосом  крикнул  Ладушкин.  —  Ни¬
куда  не  расходиться!  Слышите?  Алло!  Никуда  ни  шагу!..
 Смена  Тутынина  сбилась  в  теплушку,  когда  Ладушкин  при¬
бежал  на  штольню»  В  углу,  словно  покойник,  лежал  навзничь
откатчик  Нивякин.  Его  заросший  рыжеватой  щетиной  подборо¬
док  был  остро  задран  кверху,  рот  широко  открыт,  и  на  отва¬
лившейся  нижней  губе  вздувался  и  лопался  пузырь.  Нивякин
спал.  Под  общее  молчание  Ладушкин  прошел  через  всю  теплуш¬
ку,  наклонился.  Изо  рта  откатчика  ударило  запахом  спирта.
Тутынин,  как  будто  это  его  не  касалось,  притворно  зевнул.
 —  Так  что  случилось?  —  Ладушкин  вернулся  на  середину
теплушки.  —  Тутынин,  я  вас  спрашиваю.
 69

—  Иди  да  посмотри.
 Удивительно,  что  Тутынин  сегодня  не  кричал.
 —  Где  электровоз?  —  спросил  Ладушкин.
 —  В  забое...
 —  Идемте  вместе.
 —  Что  я  там  забыл?
 —  Идемте!
 Тутынин  нехотя,  вразвалочку  все  же  двинулся  за  ним.
А  войдя  в  штольню,  начал  отставать,  как  бы  норовя  улизнуть.
 Электровоз  Ладушкин  увидел  метрах  в  десяти  от  забоя.
С  первого  взгляда  он  показался  страшно  исковерканным.  Опро¬
кинутые  вагонетки  мешали  подойти  к  нему  поближе,  и  Ладуш¬
кин  пролез  под  вентиляционными  трубами.  Потом  сюда  пробрал¬
ся  и  Тутынин.
 —  Чистая  работа,  —  проговорил  он.  —  Сразу  наповал!
 —  Тутынин,  расскажите,  как  все  произошло.
 —  Откуда  я  знаю!
 —  Кто  вел  электровоз?
 —  Нивякин,  кто  же  еще?
 —  Почему  вы  с  ним  не  разобрались?
 —  С  ним  разберешься...
 Нет,  Тутынин  становился  невыносим.  Тот  самый  Тутынин,  ко¬
торый  еще  вчера  размахивал  кулаками,  бегал,  кричал,  готов
был  проглотить  любого,  кто  тронет  электровоз  хоть  пальцем,  те¬
перь  был  совершенно  равнодушен.
 —  Тутынин,  вы  не  скрывайте.
 —  Что  я  скрываю?  Долго  ли  умеючи?
 Так  дальше  разговаривать  с  ним  невозможно.  Противно  слу¬
шать  каждое  его  слово.  Одернуть  бы  этого  баламута,  резко  по¬
вернуться  и  тут  же  уйти.  По  крайней  мере  это  было  бы  эффект¬
но.  Хоть  на  душе  бы  стало  легче.  Но  Ладушкин  только  пригнул¬
ся,  точно  сейчас  ему  на  голову  рухнет  весь  этот  каменный  свод,
и  медленно,  не  ускоряя  шага,  пошел  из  штольни,  —  пусть  рух¬
нет!  Наверное,  он  в  самом  деле  ни  на  что  не  годен.
 На  то  она  и  беда,  что  заходит  с  самой  неожиданной  стороны.
Целит  исподтишка,  зато  бьет  без  промаха.  Куда  от  нее  ни  бе¬
ги  —  далеко  не  убежишь,  не  найдешь  спасения.  Нет  ему  спа¬
сения...
 Вот  он  и  вышел  из  штольни.
 —  Товарищ  Ладушкин!  —  Кто  это  его  спрашивает?  —  Нам
можно  идти  домой?
 —  Работайте!..
 Работайте!  Что  им  без  электровоза  в  штольне  делать?..  Нет,
пусть  сидят!  Пусть  занимаются  чем  угодно!  Сегодня  он  отсюда
ни  одного  человека  не  выпустит...  Ну  а  далыпе-то  что?  Что  он
придумал?  Опять  на  поклон  к  Голованову?  С  какими  глазами
покажешься?  Что  ему  скажешь?  Не  уберег  электровоз,  дайте
новый?  Голованов  и  слушать  не  станет  никаких  оправданий.
Что  бы  ни  случилось,  начальник  штольни  за  все  в  ответе.
 Кто  сказал,  что  из  любого  положения  можно  найти  выход?
60

Да,  но  какой?  У  него  выход  только  один:  пойти  и  честно  от¬
казаться...  Отказаться?  От  чего  отказаться,  от  штольни?  Постой-
постой...  От  штольни?  От  нее  самой?  О,  если  б  это  можно  бы¬
ло  —  обойтись  без  штольни!  Вот  сколько  с  ней  мучений...  Неуже¬
ли  нельзя?  Отойти  подальше,  оглядеться?  Все  большое,  говорят,
видится  издалека.  Но  то  большое...  А  это  штольня,  какая-то
дыра  в  склоне  горы.  Дыра  и  есть  дыра...  А  почему,  собственно,
дыра?  Почему  штольня?  Почему  она?  Обязательно  бурить  из
подземных  камер?
 Ладушкин  еще  дальше  отошел  от  штольни  —  куда  уж  даль¬
ше!  —  прикинул  крутизну  сопки  влево,  вправо,  от  подножия  до
ее  плоской  вершины,  которую  он  заметил  еще  с  вертолета...  Те¬
перь  уж  побежал  по  снежной  целине  к  распадку,  чтобы  по¬
смотреть  и  оттуда.  Но  снег  здесь  так  затвердел,  что  он  не  смог
пробить  его  даже  каблуком,  и,  поскользнувшись,  в  один  миг
съехал  на  животе  в  распадок.  Тотчас  вскочил,  дотянулся  до  тор¬
чавших  из  снега  веток  кедрового  стланика,  ухватился  за  них
изо  всей  силы.  Снова  взобрался  на  склон  сопки...  Ведь  можно
пробурить  скважины  прямо  с  поверхности!  Для  этого  нужно
только  провести  по  склону  сопки  к  ее  срезанной  вершине  доро¬
гу,  подобную  тем,  какие  делают  в  горах,  —  с  постепенным  подъ¬
емом,  поворотами,  зигзагами.  Затаскивайте  по  ней  трактором
буровые  вышки  и  бурите  себе  на  здоровье.  Штольня  не  нужна!
Совершенно  не  нужна!
 Нет,  это  в  голове  у  него  возникли  зигзаги,  повороты,  сдвиги.
Голованов  знал,  что  делал,  когда  составлял  проект.  Уж  он-то,
разумеется,  все  до  мелочей  продумал,  взвесил  —  штольню  про¬
ходить  или...  Не  может  быть,  чтобы  такой  простой  вещи  не  за¬
метил.  Вот  и  сопка  не  такая  уж  и  пологая,  какой  показалась  с
первого  взгляда.  И  для  самой  штольни  место  в  склоне  выбрано
покруче,  как  и  положено,  чтобы  врезаться  сразу  в  самое  нутро
горы.  Да  и  сколько  тут  людей  —  и  горняков  и  негорняков,  вни¬
мательных  и  невнимательных,  прошло  и  проехало  —  и  ни  у
кого...  Даже  облака,  которые  громоздились  сейчас  над  сопкой,  и
те  словно  говорили:  «Все  правильно,  все  верно!»  А  он  один...
Нет-нет,  прочь  сомнения!  Только  дай  себе  поблажку,  они  тут
как  тут.  Бежать,  скорее  бежать  в  поселок...
 Часть  вторая
 1
 В  эту  ночь  Вотяков  плохо  спал:  побаливало  сердце.  Он  и
лег-то  сегодня  пораньше,  почувствовав  недомогание,  но,  заму¬
ченный  бессонницей,  временами  вставал  и,  не  зажигая  света,
подходил  к  окну.  Ночью  в  горах  и  без  луны  светло  от  снега,  от
крупных,  синевато  искрящихся  звезд,  от  светящегося  до  утра
края  неба  над  северной  стороной  гор.  И,  как  при  лунном  свете,
горные  увалы,  распадки  были  заполнены  тенями.  Тени  отбрасы¬
61

вали  дома,  палатки,  нарытые  бульдозером  вдоль  дорог  снежные
груды  —  каждая  неровность,  даже  царапина  на  снегу,  рождала
тень.  И  такое  вокруг  безмолвие,  какая-то  пропасть  тишины,  что
угнетало  уже  само  по  себе.
 И  он  отходил  от  окна,  выпивал  пятнадцать  капель  валокор¬
дина,  осторожно  ложился  на  спину,  прозаливаясь  в  глубокую
кровать,  как  в  яму,  и  лежал,  боясь  лишнего  движения,  стараясь
ни  о  чем  не  думать.  Но  в  такой  вот  час  мысли  сами,  без  спроса,
лезут  в  голову,  гони  не  гони  —  не  отгонишь.  Будешь  гнать  —
только  еще  больнее  подопрет  под  сердце,  сожмет  грудь...
 По  жене  он  не  скучал.  Ну,  как  не  скучал?  Скучал,  конечно,
но  уже  не  так,  как  лет  семнадцать  назад,  когда  работал  в  Ба-
лее,  на  золотых  приисках.  Года  три  он  видел  жену  лишь  по
большим  праздникам,  если  удавалось  вырваться  в  Читу,  где  она
сидела  в  «малометражке»  с  маленькой  Катеринкой.
 Второго  ребенка,  Катеринку,  жена  родила  поздно,  в  сорок
два  года,  после  четырнадцатилетнего  перерыва,  родила  в  адских
муках,  чуть  ли  не  отправившись  на  тот  свет.  Девочка  оказалась
хиленькой,  часто  болела,  и  он  не  стал  забирать  их  на  прииск,
решил  «похолостяковать»,  пока  дочь  подрастет  и  наладится  здо¬
ровье  жены.  Чита  не  Балей,  где  и  жилье-то  человеческое  не
сразу  нашлось  даже  для  него,  начальника  драги.  Да  и  рвался
он  тогда  на  праздники  в  Читу  не  столько  из-за  жены  и  Кате-
ринки,  а  сколько  из-за  сына,  единственного  сына,  Витальки,  ко¬
торого  могло  бы  у  него  и  не  быть...
 Тогда  он  работал  на  Олёкме.  То  было  его  второе  место  после
окончания  института  —  первый  год  он  проработал  начальником
небольшой  геологоразведочной  партии  недалеко  от  Шилки.
На  Олёкму  его  перебросили  на  место  утонувшего  Жидкова.  Са¬
молет  сел  за  сто  верст  от  поселка,  расположенного  в  горах,  и
ему  весь  день  пришлось  добираться  на  попутной  машине  в  эти
горы.  По  студенческой  привычке  он  не  взял  в  дорогу  ни  куска
хлеба  и,  пока  добрался,  чуть  ли  не  падал  от  голода.  Стоя  посре¬
ди  незнакомого  поселка,  он  спросил  первого  попавшего  на  глаза
прохожего,  где  у  них  столовая,  чтобы  хорошенько  подкрепиться,
прежде  чем  предстать  перед  своими  подчиненными.  Прохожий  —
как  после  он  узнал,  это  был  Малаев,  совсем  молодой  парень,
уже  в  то  время  работавший  завхозом,  —  показал  на  клуб.  Во¬
тяков  принял  это  за  шутку  —  он  уж  был  кое-чему  научен:  гео¬
логи  любят  пошутить  над  новичками,  —  и  спросил  у  другого
прохожего.  Но  и  тот  показал  на  клуб.
 Ему  ничего  не  оставалось,  как  заглянуть  за  дверь.  Он  в  са¬
мом  деле  увидел  в  зале  людей,  которые  обедали  на  длинных
скамейках,  приладив  перед  собой  тарелки,  как  солдаты  поход¬
ные  котелки.  На  низенькой  сцене  возле  задымленных  кастрюль
хлопотала  симпатичная  девушка,  которая  панибратски,  как  рав¬
ному,  объяснила  ему,  что  это  особая  столовая,  в  ней  можно  по¬
есть  «под  карандаш».
 Он  спокойным  тоном  ответил  ей,  что  не  любит  быть  в  долгу,
что  может  заплатить  и  сейчас  —  у  него  есть  деньги,  хватает!  —
 62

и  девушка,  нисколько  не  убавив  своего  радушия,  тут  же  быстро
защелкала  костяшками  счетов.  Попутно  словоохотливо  сооб¬
щила,  что  сегодня  привезли  кино,  что  он  просто  счастливчик:
сразу  «попал  на  картину»,  а  вот  она  уже  больше  месяца  ничего
не  видела.
 С  полгода,  покуда  для  него  строили  дом,  Вотяков  прожил  у
Малаева,  заняв  кровать  Жидкова  «по  наследству».  Прежний
начальник  партии,  будучи  одиноким,  строить  себе  отдельно  дом
не  захотел,  сказал,  что  одному  ему  жить  будет  скучно,  вот  он  и
избрал  Малаева:  парень  молодой,  веселый,  с  таким  не  заску¬
чаешь.  У  Вотякова  на  этот  счет  были  свои  соображения:  он
один  скучать  не  будет,  начальнику  партии  лучше  жить  отдельно
от  кого  бы  там  ни  было  —  от  всех.  На  то  он  и  начальник.
 Малаев  в  первый  же  вечер  спросил:
 —  Как  холостую  жизнь  проводить  думаешь?
 Он,  разумеется,  ничего  на  это  не  ответил,  наоборот,  хмурым
молчанием  дал  понять,  что  пренебрегает  пошлыми  откровен¬
ностями  и  вообще  против  того,  чтобы  с  ним  разговаривали  в
таком  тоне.
 —  Есть  тут  одна  бывшая  буровичка,  Риммой  зовут.  —  Ма¬
лаев  сделал  вид,  что  этого  намека  не  уловил.  —  Видел,  в  клубе
обеды  раздает?  При  желании  можешь  в  любой  день.  Еще  нико¬
му  не  было  отказа.
 Вотяков  хотел  уж  было  поставить  на  место  юнца  —  семь
лет  разницы  плюс  должность,  это  ли  не  преимущество?  —  но
только  подумал:  «Неужели  она  такая?»
 Больше  завхоз  не  заговаривал  о  Римме-буровичке,  но  у  Во¬
тякова  этот  вечер  засел  в  памяти.  Он  нет-нет  да  и  думал  о  ней.
А  когда  приходил  в  клуб  на  обед,  стоял  и  наблюдал  украдкой,
пока  она  ему  наливала  суп,  как  при  каждом  ее  движении  на¬
прягались  налитые  молодой  силой  ноги,  как  она  металась  от
кастрюли  к  кастрюле,  желая  угодить  —  положить  побольше  да
пожирнее,  при  этом  уж  очень  как-то  честно  и  открыто  бросая  на
него  взгляды.  И,  по-прежнему  не  веря,  думал:  «Нет,  не  может
быть,  чтобы  она  была  такая».
 А  через  неделю  Римма  пришла  к  нему  в  кабинет.
 —  Переведи  меня  на  буровую  вышку,  —  проговорила  она,
небрежно  кинув  на  стол  заявление.
 —  К  начальнику  партии  нужно  обращаться  на  «вы».
 —  А  ты,  когда  входит  женщина,  должен  вставать!
 Он  до  сих  пор  помнит:  так  был  смущен  ее  ответом,  что  тут
же  попытался  приподняться.
 —  Я  нахожусь  в  кабинете,  —  пришлось  ему  оправдывать¬
ся.  —  Если  начну  вставать  перед  каждой  женщиной,  которые  в
моем  подчинении,  то  на  что  это  будет  похоже?
 —  Я  здесь  одна,  —  гордо  возразила  Римма.
 —  Ну  хорошо,  ближе  к  делу,  —  решил  он  не  спорить.  —
Присядь,  пожалуйста...  Вот  видишь:  я  тоже  называю  тебя  на
♦ты».  Ну  так,  значит,  ты  хочешь  на  буровую?  А  зачем  тебе  на
буровую?  —  Он  украдкой  взглянул  на  ее  ноги.  —  Можно  и  не
63

на  буровую.  На  буровой  грязь,  там  железяки...  Буровики  как  за¬
гнут,  уши  вянут.
 —  У  меня  пять  классов.
 —  Так  мало?  —  удивился  он.  Думал,  что  уж  по  меньшей
мере  она  окончила  семилетку.  Действительно,  с  пятью  классами
идти  только  в  буровые  рабочие.  —  Но  это  не  главное.  То  не
женская  работа.
 —  У  меня  там  знакомые  ребята,  встретимся  как  родные.
 —  А  кто  будет  раздавать  обеды?
 —  Найдутся!
 —  Нет,  я  не  могу  тебя  отпустить.
 —  Тогда  я  сама  уйду.
 —  Без  моего  разрешения?  Какое  ты  имеешь  право?
 —  Это  ты  не  имеешь  права  меня  держать.  Не  подпишешь  за¬
явление,  вообще  уйду.
 —  Как  уйдешь?  Куда?
 —  В  другое  место.  Брошу  все  и...
 Он  постарался  избежать  ее  прямого  взгляда  —  да,  эта  бро¬
сит,  все  бросит  и  уйдет.
 —  Ну,  считай,  уговорила,  —  произнес  он  таким  тоном,  как
будто  уступал  ей  только  по  своей  доброте.
 И  вот  однажды  он  специально  заглянул  на  ее  буровую  выш¬
ку.  Буровики  откручивали  штанги,  что  есть  мочи  налегая  на
патрубки,  скользя  по  заляпанному  глинистым  раствором  полу.
И  угораздило  же  его  прийти,  когда  прорвало  сальник!  Как  этот
сальник  прорвет  —  будет  в  глине  все:  и  пол,  и  буровой  станок,
и  все  инструменты.
 Римму  он  увидел  не  сразу  —  сначала  услышал  ее  голос  с
верхнего  полка  вышки,  откуда  она  весело  отшучивалась  на
окрики  сменного  мастера  Рыжова.
 Спустившись  на  землю,  Римма  без  всякого,  на  виду  у  всех,
подбежала  к  нему,  начальнику  партии,  как  если  бы  они  были
самыми  близкими  друзьями.
 —  Вот  видишь,  —  подпрыгнув  от  радости,  проговорила
она.  —  Я  снова  на  вышке!
 Стянула  с  себя  негнущуюся  брезентовую  робу,  помыла  руки
в  солярке,  обтерла  их  завалявшейся,  уже  не  раз  использованной
ветошью.
 —  Ты  сейчас  в  поселок?  Пошли  вместе!..
 —  Ты  знаешь,  я  была  замужем!  —  вдруг  призналась  она  с
каким-то  даже  восхищением,  когда  они  отошли  от  вышки.  —
Как  вспомню  —  надо  же  дурой  такой  быть:  убежала  из  дому  за
Генкой-буровиком!  Он  так  хорошо  играл  на  гитаре!  А  пел!  —
И  как  бы  ему  в  подражание  затренькала  на  воображаемой  гита¬
ре,  запела  о  Лельке-красавице,  Лельке-изменнице,  от  которой
все  парни  были  без  ума.  —  Ты  не  думай,  —  она  подтолкнула
его  плечом,  —  я  всего-то  дня  четыре  с  ним  жила.  Придет  с  ра¬
боты,  а  мне  противно  на  него  смотреть,  как-то  сразу  отвернуло...
Лезет  спать,  а  я  не  пускаю.  Ругались.  Говорю  ему:  готовить
буду,  но  ты  мне  не  муж.  Я  ни  от  кого  этого  не  скрывала.  Я  то-
 64

гда  тоже  с  Рыжовым  работала,  не  раз  ходили  с  ним  в  ночную
смену  через  лес.  Однажды  мы  чуть  не  заблудились...  Мужики
думают,  если  я  замужем  побыла,  то...  Вот  им  —  шиш!
 Римма  первой  спустилась  в  распадок,  в  котором  еще  год-два
назад  тесно  росли  лиственницы.  Теперь  же  здесь  торчали  одни
высокие  пни:  рубили  лес  зимой,  в  глубокий  снег.  По  дну  рас¬
падка  однотонно  побулькивал  меж  бесчисленных  валунов  ручей.
Римма  то  и  дело,  наклоняясь,  срывала  редкие  северные  цветы,
собирая  их  в  букет.  И  так  с  этим  букетом  в  руках  она  и  вошла
в  поселок,  двинулась  дальше  по  улице  гордой,  как  бы  бросаю¬
щей  кому-то  вызов  походкой.
 —  Завтра  все  будут  знать,  —  проговорила  она  с  лукавой
оглядкой.
 —  Ну  и  пусть.
 —  Смотри,  какой  храбрый!
 —  Кому  какое  дело?
 —  Ты  еще  не  сталкивался.
 Они  расстались  тогда  возле  дома  семейного  бурового  масте¬
ра  Рыжова,  у  которого  Римма  стояла  на  квартире.  После  этого
не  виделись  недели  две.  И  вот  как-то  под  вечер,  выйдя  прогу¬
ляться,  —  он  каждый  день  делал  такие  прогулки,  уходя  далеко
за  поселок,  —  неожиданно  столкнулся  с  Риммой.  Пожалуй,  это
не  совсем  так  —  не  столкнулся,  она  подкараулила  его,  высмот¬
рела,  наверное,  из  окна,  и  вышла  на  улицу.  Поздоровалась  с
ним,  сначала  вроде  бы  хотела  пройти  мимо,  как  будто  по  своим
делам,  но  затем  придержала  шаг,  с  шаловливой  улыбкой  ска¬
зала:
 —  Возьми  меня  с  собой!
 Он  промолчал  —  еще  чего!  —  но  она  и  тут  схитрила,  якобы
приняла  его  молчание  за  согласие  и  пошла  рядом.  Однако  он  и
после  этого  продолжал  молчать,  и  так  они  вышли  за  поселок,
когда  возражать  было  поздно.  И  неумно.  Впереди  была  заман¬
чивая  километровая  тропка  в  сгущавшемся  предвечернем  сумра¬
ке,  с  кедровым  стлаником,  первым  на  этом  пути,  ущелистым
взгорьем,  булькающим  ручьем,  дикими  цветами  среди  камней...
 —  Каждый  доволен  своим  умом  и  недоволен  своей  получ¬
кой,  —  попробовал  пошутить  он:  надо  же  было  каким-то  спо¬
собом  избавиться  от  молчания.
 Римма  охотно  подхватила  шутку:
 —  У  тебя  мой  характер!
 Перед  кедровым  стлаником  она,  повернувшись,  взглянула  на
него,  при  этом  тонкой  вязки  кофта  туго  обтянула  грудь.  Он  не
успел  отвести  взгляд,  и  Римма,  озорно  взмахнув  руками,  побе¬
жала  к  ручью.  Поддавшись  ее  порыву,  не  понимая,  что  де¬
лает,  —  эх,  и  у  него  была  молодость!  —  он  тоже  сорвался  с
места  и  пустился,  как  мальчишка,  за  нею.  И  было  уж  настиг,
разгоряченный,  часто  дыша,  обхватил  ее  сзади,  но  она  выскольз¬
нула  из  рук,  побежала  дальше.  И  при  второй  попытке  ему  не
удалось  поймать  ее  —  Римма  отбежала  на  безопасное  расстоя¬
ние,  подождала.  Но  когда  он  приблизился  к  ней,  тут  же,  с  од-
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодеж  т.  3 	(J5

него  прыжка  вскочила  на  огромный  валун,  лежавший  в  ручье,  и
он  остановился  перед  разделявшим  их  потоком  воды...
 —  Знаешь,  когда  я  тебя  первый  раз  увидела,  ты  показался
мне  таким  задавакой,  —  проговорила  Римма,  стоя  на  валуне.  —
Я  даже  отвращение  почувствовала.
 —  А  теперь?
 —  Что  теперь?  Теперь...
 —  Нет,  все-таки,  а  теперь?  —  допытывался  он.
 — 	Ну  вот  пристал!  Сам  не  маленький!
 Она  кивнула  в  сторону  лиственничного  леска,  уцелевшего  ст
топора.
 —  Туда  пойдем?
 Он  не  ответил.
 —  Нет,  лучше  туда.  —  Римма  показала  на  каменистый  при¬
горок  и  ушла  вперед,  ловко  ступая  с  глыбы  на  глыбу.  Взобрав¬
шись  на  вершину,  обернулась:  —  У  тебя  спички  есть?
 Начинало  темнеть.
 Он  в  молчании  принялся  собирать  сухой  олений  мох,  ломать
ветки  кедрового  стланика.  Римма  теперь  сидела  поодаль,  при¬
тихшая,  бездеятельная.  Вспыхнувший  костерок  заслонил  ее,  ото¬
двинул  в  темноту.
 Он  снял  с  себя  пиджак,  бросил  на  камни  возле  костра,  по¬
звал:
 —  Иди  сюда.
 Римма,  нисколько  не  колеблясь,  поднялась  со  своего  места,
подошла  и  села  на  пиджак,  поджав  под  себя  ноги.
 —  Почему  ты  меня  избегаешь?  —  спросила  она,  уставившись
на  огонь.
 А  с  чего  она  взяла,  что  он  должен  за  ней  бегать?  Не  торо¬
пишься  ли  ты,  девушка?
 —  Мне  так  обидно  стало.  Я  думала...
 —  Что  думала?
 —  Думала...  Нет,  не  скажу.
 —  Лучше  бы  тогда  не  начинала.
 — 	Я  думала...  Так,  повожу  за  нос...  А  теперь...
 —  Что  теперь?  Ну,  что  теперь?  —  Он  только  напускал  на
себя  сердитый  вид,  будто  ее  не  понимает,  а  сам,  заглянув  в  ее
влажные  от  нежности  глаза,  в  растерянности  подумал:  «Влю¬
билась!»
 Римма  медленно  встала.
 —  Здесь  неровно,  камни...  —  Отнесла  пиджак  подальше  от
костра,  в  темноту.
 Он  потоптался  возле  костра,  поглядывая  в  сторону  поселка,
в  котором  уже  зажглись  огни,  в  нерешительности  направился
к  ней.
 —  Проклятые  комары!  —  пожаловался  он,  останавливаясь  в
двух  шагах.  —  И  дыма  не  боятся.
 Римма  никак  на  это  не  отозвалась.
 —  О  нас  и  так  уже  говорят  в  поселке.
 —  Это  я  еще  до  тебя  знала.
 66

—  Надо  все  же  осторожнее  нам...
 —  Ты  ведь  говорил:  тебе  все  равно.
 —  Я  и  сейчас  это  готов  повторить.  Но  мое  положение...
 Римма  быстро  взглянула  на  него  из  темноты.
 —  Присядь,  —  она  показала  возле  себя  рукой.
 Но  он  продолжал  стоять.
 —  Ты  боишься?
 —  Кто,  я?  Ничуть,  —  произнес  он  с  искусственной  твер¬
достью  в  голосе.
 —  Ты  не  молвы  боишься,  ты  меня  боишься.
 Он  долго  тогда  смотрел  на  нее  сверху  вниз,  но  так  ничего  и
не  смог  ответить.
 — 	Ты  меня  не  бойся,  —  ласково  проговорила  Римма.  —
Я  совсем  от  тебя  этого  не  требую.  Это  совсем  необязательно...
Не  обижайся  только,  я  вижу:  ты  еще  мальчик,  хоть  и  старше
меня  намного.
 Она  не  ошиблась.  Он  и  целовался-то  всего  раз  в  жизни  с
Верой  Чикиной  на  последнем  курсе...  Да,  Римма  сказала  сущую
правду,  но  он  вдруг  закричал  на  нее:
 —  Какой  я  тебе  мальчик?  Сама  ты  сопливая  девчонка!  Ни¬
чего  еще  не  видела,  ничего  не  знаешь,  подзалетела  раз  по  глу¬
пости  и  воображаешь!
 Римма  медленно  поднялась  с  пиджака,  выпрямилась  перед
ним,  при  этом  кофточка  ее  опять  натянулась  на  груди.
 —  Я  тебя  понимаю,  —  произнесла  она  так,  будто  он  и  не
кричал  на  нее  только  что,  будто  он  был  все  тот  же  мальчик,  со¬
вершивший  нечаянную  шалость.  —  От  меня  не  нужно  ничего
скрывать.  Не  доверяешь?
 Она  повернулась  и  направилась  к  ручью.  Опираясь  на  руки,
прилегла  грудью  на  валун,  дотянулась  ртом  до  воды...
 — 	Если  хочешь,  чтобы  я  с  тобой  дружил,  —  подойдя  следом
за  ней  к  ручью,  проговорил  он,  —  если  хочешь  со  мной  по-
серьезному,  брось  буровую  вышку.  Подбери  себе  другую  рабо¬
ту,  —  прибавил  он,  видя,  что  она  молчит.  —  А  к  буровикам
больше...
 —  А  куда  я  еще  пойду?
 —  Ну,  на  первый  случай  хотя  бы  в  сторожевую  охрану,  на
склад.
 —  На  какой  склад?
 — 	Взрывчатых  материалов.  А  там  что-нибудь  придумаем  по¬
лучше.
 Римма  тихо,  не  сказав  больше  ни  слова,  повернулась  и  по¬
шла  к  поселку.  Он  постоял,  прислушиваясь  к  удалявшемуся  че¬
рез  кедровый  стланик  треску  от  ее  шагов,  потом  бросился  за  ней
вдогонку,  схватив  на  ходу  с  земли  свой  пиджак.
 —  Куда  ты  скажешь,  туда  и  пойду,  —  пообещала  она,  когда
он,  догнав,  обнял  ее  за  плечи.  —  С  тобой  хоть  на  край  света...
 На  другой  же  день  он  написал  приказ  о  ее  переводе  на  склад
ВМ,  расположенный  у  подножия  двух  сомкнувшихся  полу¬
кружьем  сопок.
 67

Ту,  первую  неделю  Римма  сторожила  в  ночную  смену;  он  это
знал,  но  все  откладывал  со  дня  на  день  —  ну  как  он,  под  каким
предлогом  появится  в  ее  сторожке  ночью?  —  и  дотянул  до  по¬
следнего.  Там  у  Риммы  пойдут  подряд  две  недели  дневной  сме¬
ны  —  это  целых  полмесяца,  когда  он  мог  рассчитывать  лишь
на  случайную  встречу  на  улице,  в  конторе,  в  столовой...
 И  он  решился.
 То  была  одна  из  темных,  холодных  ночей,  какие  нередко  бы¬
вают  ранней  весной  на  Севере.  Он  добирался  до  сторожки  кра¬
дучись,  с  полчаса  выстояв  не  шелохнувшись  за  кустом  кедрово¬
го  стланика,  пока  проехала  на  буровые  вышки  дежурная  маши¬
на:  когда  она  подпрыгивала  на  ямах,  свет  ее  фар  выхватывал
из  темноты  склоны  сопок  далеко,  до  самого  склада.
 —  Внеси  дрова!  —  встретила  его  на  пороге  Римма.
 Он  послушно  набрал  за  углом  охапку  дощечек  от  поломан¬
ных  ящиков  из-под  взрывчатки,  свалил  возле  печки,  —  места  в
сторожке  только  для  небольшого  столика  с  телефоном  да  та¬
буретки,  —  не  развернешься.
 —  Растопи  печку!
 Он  исполнил  и  это.
 —  А  теперь  поставь  чайник.  Ты  ведь  будешь  со  мной  ужи¬
нать,  правда?
 Римма  отошла  к  столику,  оперлась,  отведя  руки  назад,  о
столешнипу.
 Он  опустил  руки  по  швам,  он  готов  на  все,  что  она  ни  при¬
кажет.
 —  Ты  почему  не  приходил?  —  спросила  Римма.  —  Ко  мне
домой?
 —  Это  к  Рыжову?  Но  мне  ведь...  Я  начальник  партии,  ты
не  забывай...
 —  Я  ему  все  рассказала.
 Он  так  посмотрел  на  нее  и  так  затянул  молчание,  что  Рим¬
ма  рассмеялась,  оттолкнулась  руками  от  стола.
 —  Ты  же  знаешь,  я  ни  от  кого  не  таюсь,  —  проговорила
она,  все  еще  смеясь,  сняла  с  печки  чайник,  поставила  на  стол.—
Давай  пить  чай.  На  вот...
 До  сих  пор  он  сохранил  на  губах  вкус  того  хлеба,  который
она  подала  ему,  отделив  ломтик  от  ломтика  с  влипшими  в  мя¬
киш  полурастаявшими  конфетами-подушечками.
 Когда  они  закончили  это  чаепитие,  он  выглянул  в  дверь  и
прислушался.  Кругом  было  тихо,  как  нигде,  ни  в  каком  другом
месте  Земли.
 —  Что  ж,  так  и  будем  сидеть?  —  озабоченно  походив  из
угла  в  угол  по  сторожке,  проговорил  он  в  нерешительности.
 —  А  как  еще?
 Потом  она  молча  расстелила  на  полу  тулуп.
 —  Не  сердись,  я  ведь  на  работе.
 Римма  заговорила  снова  через  час  или  два  —  он  утратил
всякое  ощущение  времени,  —  заговорила  уже  с  хлопотливой  то¬
ропливостью,  так,  словно  наконец-то  вымолила  у  судьбы  что-то
68

такое,  после  чего  начиналась  для  нее  иная,  благодатная  полоса
жизни  на  много  не  поддающихся  счету  лет  вперед:
 —  Теперь  мы  с  тобой  близкие...  Теперь  мы  навсегда  родные...
Теперь  тебе  можно  говорить  все,  все!  Без  конца,  без  конца?  Бу¬
дем  жить  вместе,  одной  семьей,  дружно-дружно,  хорошо-хорошо!
Ой,  сколько  еще  у  нас  таких  дней,  голова  кружится?
 Она  резво,  как  по  команде,  вскочила  с  тулупа  и  сама  теперь
выглянула  в  дверь.
 —  Тебе  пора  идти.
 —  Прогоняешь?
 —  Уже  светло.
 Римма  вышла  следом  за  ним,  отбежала  к  ручью,  вытекавше¬
му  из-под  застрявшего  в  расселине  ледничка,  и,  подвернув  пла¬
тье,  принялась  мыть  ноги.
 —  Простудишься,  —  сказал  он,  поддерживая  ее  под  ло¬
коть.  —  Вдруг  заболеешь  и...  и  умрешь.
 —  Что  ты!  Я  никогда  не  умру,  никогда!  —  Она,  подпрыгнув,
ловко  поцеловала  его  в  губы.
 Накрапывал  дождь,  и  Римма  забеспокоилась:
 —  Иди!  Иди  скорее,  промокнешь!
 И  затолкала  его  в  спину,  стараясь  достать  до  лопаток.  И  он
так  вот,  податливо,  начал  отходить  к  поселку,  еще  долго  огля¬
дываясь,  отступая  задом,  пока  она  стояла  возле  сторожки,  по¬
махивая  ему  рукой.  Да,  и  у  него  была  молодость.  Не  хуже,  чем
у  других.
 В  тот  же  день  Римма  перешла  жить  к  нему  в  построенный
новый  дом.  Кончилась  ее  холостая  жизнь  у  бурового  мастера
Рыжова...
 Вотяков  проработал  на  Олёкме  пять  лет,  немало  чего  постро¬
ил  в  поселке,  даже  школу,  в  которой,  мечтал,  будет  учиться  и
его  сын  Виталька.  Но  такая  уж  у  геологов  жизнь  —  на  коле¬
сах.  Неожиданно  пришла  из  управления  депеша:  сворачивай
свое  хозяйство  и  двигай  на  Бодайбо.  А  после  Бодайбо  —  Витим,
Вилюй,  Балей-золото...  И  вот  эта,  последняя  точка...
 До  четырнадцати  лет  Витальку  таскал  за  собой,  а  там  парня
отправлять  в  старшие  классы,  затем  в  институт...  И  вот  «захо-
лостяковал»  он,  с  каждым  годом  все  чаще.  Сначала  тоска  по
жене  и  сыну,  потом  все  больше  по  сыну...  Виталька  давно  уж
закончил  институт,  женился,  завел  своих  детей,  обосновался  на¬
всегда  в  Чите,  в  строительно-монтажном  управлении.  Катеринка
тоже  росла,  не  заметил,  когда  и  школу  кончила,  в  другую  по¬
шла  —  в  музыкальную.  Может,  еще  и  великой  музыкантшей
станет.  Обяза-тельно  станет.  Он  в  это  верит.  Ради  этого,  ради  бу¬
дущего  дочери  он  готов  хоть  до  самой  смерти  работать  тут.  Те¬
перь  уже  по  ней-то,  по  Катеринке,  и  была  самая  сильная  из
всех  тоска.  Вот  в  эту  ночь  она  совсем  его  одолела,  выбила  серд¬
це  из  ритма.  И,  лежа  больной,  он  думал,  что  пора  бы  им  —  ей,
Катеринке,  и  жене,  конечно,  тоже  —  послать  денег,  да,  да,  зав¬
тра  же.  Можно  откомандировать  за  чем-нибудь  в  экспедицию  ма¬
69

шину,  а  заодно  и  деньги  попросить  перевести  —  оттуда  быстрее
дойдут.
 И  когда,  думая  об  этом,  он  встал,  чтобы  выпить  еще  лекар¬
ства,  потом  подошел  к  окну,  то  в  северном  свечении  ночи  уви¬
дел  две  фигуры,  которые  вышли  из  палатки  и,  пошатываясь,  в
обнимку,  направились  на  штольню.  Он  сразу  узнал  в  этой  паре
Нивякина  и  Тутынина.  Будь  это  днем,  он  незамедлительно  вер¬
нул  бы  их,  не  сам,  так  кому-нибудь  бы  крикнул.  Но  он  стоял  у
окна  и  держался  рукой  за  сердце:  была  ночь,  он  был  один  в
доме  —  некого  было  попросить,  некому  было  крикнуть.
 Он  даже  пожалел  Тутынина:  то  не  соглашался  и  временно
поработать  начальником  штольни,  пока  не  уговорили  всем  кол¬
лективом,  а  теперь  вот  что  оказывается.  Никогда  не  было  с  ним
такого,  и  вдруг  так  напиться!  Нет,  уж  этого  он  никому  не  по¬
зволял,  не  позволит  и  Тутынину...  Ничто  не  должно,  ни  в  коем
случае,  мешать  работе  штольни  —  мешать  Ладушкину,  который
только  начал,  и  неплохо,  кстати  сказать,  начал:  дисциплину
поднял  и  электровоз  как-то  ухитрился  у  Голованова  выпро¬
сить...
 Вотяков  потихоньку  отошел  к  кровати  и  уже  спокойно  лег
в  постель.  Когда  кто-то  заколотил  кулаками  в  дверь,  он  не  сра¬
зу  и  сообразил,  что  это  за  стук,  к  нему  ли  стучат.  Никто  никог¬
да  не  стучался  в  дом:  никаких  не  должно  быть  дел  на  дому,
для  этого  есть  кабинет,  он  к  этому  всех  приучал,  а  тут.
Да  еще  в  такую  рань,  в  то  самое  время,  когда  он  наконец-то
и  так  крепко  уснул.  Не  открывать?  Постучит  и  уйдет.  Да  какой
теперь  сон?  Разве  снова  уснешь?  Пролежишь  с  открытыми
глазами  до  восьми  и  встанешь  весь  разбитый.  Надо  открыть.
Видимо,  что-то  серьезное,  без  нужды  так  стучать  не  будут.
 Стараясь  показать  свое  недовольство,  Вотяков  поднялся,  про¬
шлепал  в  растоптанных  тапках  к  двери,  отбросил  тугой  крючок.
Увидев  Малаева,  он  смягчился,  отступил  на  шаг.  От  холода,  ко¬
торый  хлынул  с  улицы  в  комнату,  с  него  сразу  слетело  все  по¬
стельное  тепло.  Да,  спать  уж  не  придется.  Хочешь  не  хочешь,  а
день,  еще  один  день,  начался.
 Вернувшись  к  кровати,  Вотяков  сел  на  нее,  в  терпеливом  ожи¬
дании  поглядывая  на  Малаева,  остановившегося  посреди  комна¬
ты.  Была  у  завхоза  такая  привычка:  войти,  остановиться,  не
садясь,  оглядеться  по  углам,  словно  проверяя,  нет  ли  здесь  еще
кого-нибудь  постороннего,  кто  мог  бы  помешать,  йотом  крутнуть¬
ся  на  каблуках,  прищелкнуть  пальцами,  —  прежде  чем  скажет,
поиграет  с  тобой  в  кошки-мышки.
 —  Он  сам  вчера  у  меня  из  рук  выхватил!  —  начал  разговор
Малаев  как  бы  с  середины:  такого  еще  не  бывало,  чтобы  один
из  них  не  знал  того,  что  знал  другой.  —  Сам!  Я  ему  отказал,  а
он,  нахал,  меня  —  в  сторону,  бутылку  схватил,  деньги  на  стол
кинул  и  убежал.  А  на  что  мне  его  деньги?  Я  могу  свои  ему  вы¬
ложить.
 —  А  понятнее  можешь  сказать?  Что  случилось?
 —  Электровоз  сломали,  вот  что!  Судом  пахнет!  Шум  будет.
70

Большой  шум.  Кому  он  нужен?  Всю  жизнь  проработали  —  ни
одного  замечания,  не  то  что...  суд!  Надо  сделать  так,  чтобы  это¬
го  суда  не  было.
 Он  высказал  все  —  как  бы  только  предложил:  мол,  на  твое
усмотрение.  Он  предложил,  а  ты  решай.  Но  реши  так,  чтобы  по¬
том  не  говорил,  что  тебе  не  предлагали.  Предлагали!  Не  для  того
он  в  дверь  с  самого  утра  ломился,  чтобы  его  предложение  выки¬
нули  на  помойку.
 И  Малаев  ушел  —  он  свою  миссию  выполнил.  Добросовестно.
Чтобы  в  случае  чего  к  нему  не  придирались.  Ушел,  оставив  Во¬
тякова  на  кровати  одного  —  думать  и  решать.
 Когда  за  Малаевым  захлопнулась  дверь,  Вотяков  встал,  по¬
дошел  к  окну.  Уже  кое-кто  из  конторских  шел  на  работу:  Зи-
боров  —  в  свою  бухгалтерию,  Ильменев  —  в  камералку...  А  он
все  стоял  и  смотрел.  Нет,  Малаев,  спасибо  тебе  за  преданность,
но  такого  безобразия  он  у  себя  в  партии  не  потерпит  —  под
суд!  Под  суд  мерзавцев!  Интересы  производства  для  него  превы¬
ше  всего.  Первый  суд?  Ну  и  что,  что  первый?  Первый,  зато  и
последний!  Шум?  Какой  шум?  Он  не  побоится  никакого  шума.
Он  не  пощадит  никого.  Этих  накажет,  другим  неповадно  будет.
Да  и  как  понимать  этот  шум?  Нанесен  ущерб  производству...
Что,  прикажете  за  это  по  головке  гладить?  Тутынина  жаль,  ко¬
нечно,  но  ничего  не  поделаешь.  Сам  виноват,  перегнул  палку.
Это  будет  ему  наукой.  На  всю  жизнь.  А  Нивякина...  Такие,  как
Нивякин,  на  его  место  всегда  найдутся.
 Фу  ты,  опять  сердце  разболелось.  Не  было  печали...
 Вотяков  прилег  на  кровать  —  лекарства  пить  не  стал.  Луч¬
ше  он  еще  часок-другой  полежит,  отдохнет.  Незачем  ему  соби¬
раться  и  идти  в  контору:  кем  и  как  был  сломан  электровоз,  те¬
перь  он  мог  представить  во  всех  деталях  и  без  всяких  рассле¬
дований...
 2
 Сколько  Ладушкин  мог  пробежать  в  тяжелых  сапогах,  в  те¬
логрейке?  Сто  метров,  ну,  двести.  Вскоре  он  выдохся  и  пошел  в
поселок  совсем  медленно.
 Другой  бы  сразу  помчался  со  своей  идеей  к  начальству,  а
он  нет,  сначала  свернул  к  столовой,  сверх  обычной  нормы  набрал
на  завтрак  полную  порцию  консервированного  борща,  две  котле¬
ты  с  гарниром,  рисовую  кашу  на  сгущенном  молоке,  два  стака¬
на  чаю  покрепче,  горку  хлеба,  забился  в  уголок  и  долго  сидел
один  в  пустом  зале,  пока  все  это  не  съел.  А  следом  за  осевшей
теплой  тяжестью  в  желудке  он  почувствовал  свежий  прилив
сил,  спокойствие,  твердость  и  уверенность  в  себе.  Он  даже  еще
некоторое  время  посидел  за  столом,  чтобы  закрепить  это  новое
для  него  чувство.  Вот  тогда  он  встал  и  размеренно,  как  ходят
люди  с  независимыми,  проверенными  жизнью  убеждениями,  вы¬
шел  на  улицу.
 71

Прежде  чем  направиться  к  конторе,  он,  как  всегда,  сперва
посмотрел  на  снежную  лавину.  Теперь  она  была  на  самом  пре¬
деле.  Не  сегодня-завтра  снежный  козырек  не  выдержит  —  обло¬
мится  под  собственной  тяжестью  и  увлечет  за  собой  всю  осталь¬
ную  губительную  массу  снега...
 Он  перешел  улицу,  вошел  в  контору  и,  не  глядя  на  табличку
«Посторонним  вход  воспрещен»,  открыл  дверь  в  камералку.  Даль¬
ше  порога  не  ступил:  сколько  тут  столов...  И  на  каждом  —  лис¬
ты  ватмана,  миллиметровки,  кальки.  На  всю  стену  —  ярко  рас¬
крашенная  геологическая  карта  территории  СССР.  Вдоль  дру¬
гой  стены  —  стеллажи  с  образцами  пород.  Поневоле  притихнешь
с  первого  раза,  попади  сюда,  к  геологам.
 Ильменева  разглядел  в  дальнем  углу.  Скромное  местечко.
И  стол,  как  у  всех,  ничем  не  выдающийся.  Разве  что  бумаг  на
нем  меньше,  чем  на  других  столах.
 Старший  геолог  куда-то  собирался  —  надевал  кожаные  пер¬
чатки.  Вот  надел,  подхватил  за  конец  длинной  ручки  геологи¬
ческий  молоток,  вышел  из-за  стола.
 —  А,  рад  тебя  приветствовать,  так  сказать,  в  родных  пена¬
тах!  —  проговорил  он  приподнято,  увидев  Ладушкина.  —  Что  в
забое?  Хочу  вот  сходить  посмотреть...
 —  Евгений  Иннокентьевич,  объясните,  пожалуйста,  для  чего
у  нас  штольня?
 По  лицу  Ильменева  проскользнула  легкая  улыбочка:  это  же
проще  пареной  репы!  Но  раз  человек  просит,  жалко,  что  ль,  от¬
ветить?
 —  Чтобы  пробурить  скважины.
 —  И  только?
 —  И  ничего  больше,  —  отчеканил  Ильменев;  в  этом  он  уве¬
рен,  как  в  самом  себе.  —  Просто  документируем  ее,  как  все  гор¬
ные  выработки.  Раньше  со  стенок  отбирали  пробы...  —  Опять
улыбочка:  «Для  вас,  горняков,  эта  область  совсем  далекая».  —
Теперь  не  отбираем,  убедились,  что  незачем.
 —  Значит,  штольня  нужна  лишь  для  того,  чтобы  пробурить
скважины?
 —  Совершенно  верно.
 —  А  можно  взглянуть,  как  это  конкретно...
 Ильменев  молча  вернулся  к  столу,  поставил  геологический
молоток  в  угол,  снял  перчатки.  Выхватил  из  кармана  ключ  на
медной  цепочке,  быстрым,  привычным  движением  открыл  сейф,
достал  из  него  свернутый  в  трубку  лист  ватмана  и  сноровисто
катнул  его  по  стелу.
 —  Вот...  —  Старший  геолог  почти  не  глядя  провел  пальцем
по  ватману.  —  Штольню  мы  проходим  практически  по  центру
меденосного  горизонта,  то  есть  вот  так.  —  Он  поставил  палец
перпендикулярно  плану.  —  Через  каждые  сто  метров,  как  ты
знаешь,  из  специальных  камер  бурим  две  скважины:  одну  вверх,
другую  вниз  до  полного  пересечения  руды.  Никакой  мудрости!
Все  просто!
 Ильменев  затолкал  план  штольни  обратно  в  сейф,  со  щелчком
72

повернул  ключ.  Снова  надел  перчатки,  взял  геологический  мо¬
лоток.
 —  А  нельзя  ли  рудный  горизонт  пересечь  одной  скважиной?
 —  Одной  скважиной?  —  Та  энергичность,  с  какой  Ильменев
повернулся  к  Ладушкину,  взгляд,  обежавший  его  с  ног  до  голо¬
вы,  убивали  наповал:  «Да  ты,  я  вижу,  совсем  того...»  —  Как  ты
из  штольни  пересечешь  весь  горизонт  одной  скважиной?
 —  Я  имею  в  виду,  если  с  поверхности.
 —  Хотя  и  с  поверхности...  —  Ильменев  задумался,  но  это
на  какой-то  миг:  как  хорошо  он  знает  свое  дело!  —  В  прин¬
ципе,  конечно,  возможно  и  бурение  с  поверхности.  Несколько
увеличится  глубина  скважин.  Но  ты  не  учел,  что  с  поверхности
не  позволяет  бурить  рельеф.
 —  Рельеф?
 —  Ты  же  видел!
 Ладушкин  наклонил  голову,  чтобы  не  засмеяться  от  этого
слова  «видел»,  и  вышел  из  камералки.  Рельеф  не  позволяет...
Интересно!  Очень  интересно!
 Прежде  чем  войти  в  плановый  отдел,  он  постоял  перед  две¬
рью,  потом  осторожно  заглянул  в  нее.
 И  тут  стол  на  столе...  От  табачного  дыма  лиц  не  видать  —
в  этот  закуток  сбились  одни  мужчины.  Вот  сразу  от  дверей  стол
нормировщика,  впритык  к  его  столу  —  стол  плановика.  А  эко¬
номиста  где?  К  нему,  чтоб  пробраться,  нужно  сначала  обогнуть
фанерный  шкаф  с  бухгалтерскими  бумагами  —  и  когда  успели
написать!  —  пролезть  между  столами  плановика  и  нормировщи¬
ка  и  пройти  к  окну,  оберегаясь  раскаленной  до  вишневого  цве¬
та  плиты.  Там  и  сидит  тот  самый  Зиборов,  на  котором  держится
вся  экономика  Северной  партии.  Полысел  уж  от  борьбы  за  эту
экономию  —  посиди  всю  жизнь  над  цифрами,  не  заметишь,  как
по  волоску  вылиняешь.
 —  Здравствуйте,  —  уважительно  поздоровался  Ладушкин
со  всеми,  а  подойдя  к  экономисту,  персонально  еще  раз:  —
Здравствуйте...  Вы  не  скажете,  сколько  затрат  уходит  на
штольню?
 Может,  тут  и  не  привыкли,  чтоб  как  к  столу  канцелярскому
подошел,  так  сразу  по  делу,  да  еще  по  такому.  Может,  надо  бы¬
ло  сперва  поговорить  о  чем-нибудь  другом?  Первый  раз  его  ви¬
дит  экономист  —  человек  заметный.  И  на  него  самого  сейчас
глядят  особо.  Вот  и  Зиборов  не  мог  скрыть:  глаза  остановил  —
любопытство  разбирает.
 —  Каких  затрат?  —  дипломатично  переспросил  он.  —  Раз¬
ные  бывают  затраты.
 —  Ну,  в  денежном  выражении...  Хотя  бы  примерно...  Ска¬
жем,  в  сравнении  с  буровыми  работами.
 —  С  буровыми?  С  буровыми  ни  в  какое  сравнение  не  идут.
 —  Вы  можете  назвать  цифру?
 —  Ну,  сразу  назвать  трудно...  Но  цифра  большая.  Горные  ра¬
боты,  известно,  во  что  обходятся.
 —  Так,  так...  Спасибо!
 73

—  Пожалуйста!  —  пожал  плечами  Зиборов,  прибавил  вдо¬
гон:  —  Если  нужно,  я  могу  точную  цифру  подготовить...
 В  коридоре  Ладушкин  постоял,  собираясь  с  духом,  —  оста¬
лось  последнее:  войти  к  Вотякову.  Войти  и  сказать,  что  все,  и
он  сам  в  том  числе,  совершают  ошибку,  в  размеры  которой
трудно  поверить.  Лучше  это  сделать  сразу  —  ни  дня  промедле¬
ния!  —  не  дать  этой  ошибке  разрастись...
 Он  решительно  шагнул  к  двери,  но  больно  ударился  лбом  —
не  рассчитал.  Кабинет-то  закрыт!
 К  дому  начальника  партии,  так  как  он  стоял  не  в  одном  ря¬
ду  с  улицей,  а  был  отодвинут  в  сторону,  вела  и  отдельная  доро¬
га  —  глубоко  до  камней  прорытая  бульдозером  снежная  тран¬
шея,  обрывавшаяся  в  виде  тупика  прямо  возле  входной  двери.
Долго  не  раздумывая,  Ладушкин  и  вскочил  в  эту  дверь,  попав
в  поток  теплого,  пахнущего  постелью  воздуха.
 Ладушкин,  уже  привыкший  к  Вотякову  «кабинетному»,  опе¬
шил  при  виде  Вотякова  «домашнего»  —  Вотякова  наедине  с  ку¬
хонным  столом,  плитой,  посудой,  коленкоровыми  занавесками  и
полутораспальной  кроватью.  Опростившись,  с  медлительной  пол¬
нотой  во  всем  теле  начальник  партии  был  мягок  и  бледен,  как
человек  совсем  больной  —  едва  вот  поднялся  с  постели.  Еще  по¬
думает,  что  Ладушкин  пришел  в  гости  —  выбрал  время!  Сейчас
он  скажет  ему  такое,  что  все  сразу  потеряет  свою  реальную  цен¬
ность  и  смысл.
 —  Роман  Феоктистович!  —  Ладушкин  сделал  неловкое,  об¬
хватывающее  движение,  точно  собираясь  припереть  Вотякова  к
стене.  —  Не  нужна  нам  штольня!
 Лицо  начальника  партии  начало  розоветь,  постепенно  сдела¬
лось  уравновешенно-суровым,  твердым  —  таким,  словно  Вотяков
без  него,  Ладушкина,  давно  знал  это  и  Ладушкин  пришел  к  не¬
му  пусть  с  приятнейшим,  по  —  увы!  —  запоздалым  известием.
 Он  двинулся  к  окну,  по  пути  придирчиво  поправил  на  крова¬
ти  одеяло,  оперся  руками  о  подоконник.  Понятно,  начальник
партии  ждал  доказательств.
 —  Роман  Феоктистович,  не  нужна  штольня,  —  повторил  Ла¬
душкин.  —  Вот  смотрите...  Можно  по  склону  сопки  провести
спиралеобразную  дорогу.  Конечно,  она  будет  с  некоторым  подъ¬
емом,  но  если  использовать  трактор...  Затаскивайте  буровые  выш¬
ки  и  бурите  с  поверхности  сколько  хотите!  Рельеф  местности
позволяет!
 И  Ладушкин  с  глубинным  самоочищением  выдохнул.  Он  сде¬
лал  главное  —  родил  идею,  живой  комок  мысли.  Именно  в  виде
чего-то  живого  она  сейчас  и  представлялась  ему.  Ее  можно  ощу¬
тить,  прикинуть  вес,  размеры,  увидеть  в  движении.  Вот  она  вы¬
ходит  у  него  из  головы  как  самостоятельное  существо  и  с  этой
минуты  перестает  быть  только  его  достоянием.  Теперь  ее  под¬
хватывают  старшие  по  должности  —  вот  он,  Вотяков,  самый  пер¬
вый  в  этом  ряду.  Вотяков  немедленно  передает  ее  Голованову,
еще  одним  рангом  выше.  От  Голованова  она  долетает  до  управ¬
ления...  Идея  быстро  растет,  как  сказочный  ребенок-богатырь,
74

принимает  другие  вес  и  размеры,  вмешивается  в  жизнь  уже  де¬
сятков  людей,  начальников  и  подчиненных.  Через  них  она  на¬
ходит  свое  окончательное  материальное  воплощение  —  ура,  на¬
ша  взяла!
 —  Да,  Роман  Феоктистович,  —  продолжал  Ладушкин,  пово¬
рачиваясь  к  Вотякову,  который,  видимо,  устав  стоять  у  окна,
прошел  и  сел  на  кровать.  —  Штольня  не  нужна,  а  вместе  со
штольней  отпадет  и  все,  что  с  ней  связано.  Останется  одно  раз¬
ведочное  бурение.  Следовательно,  незачем  будет  держать  и  такой
штат.  Мы  здесь  лишние,  Роман  Феоктистович!  Лишние!  И  вы  и
я...  Понимаете,  и  я  лишний!
 Ладушкин  с  мгновенной  радостью  прикинул,  куда  он  после
этого  поедет  и  что  будет  делать.  Конечно,  ему  станут  предлагать
другую  работу...  Интересно,  какую?  Да,  но...  Почему  Вотяков
молчит?  Не  только  не  загорается  его  идеей,  а,  наоборот,  повесил
голову.  А  чего  вешать?  Радоваться  надо!  Радоваться!
 —  Вчера  я  снова  подсчитывал,  —  наконец  угрюмо  прогово¬
рил  Вотяков.  —  Штольня  и  в  этом  месяце  не  выполнит  плана.
И  темпы  снизились.  Есть  основания  полагать...
 Начальник  партии  не  договорил.  Да  и  нужно  ли  было  дого¬
варивать?  Ладушкин  и  сам  вдруг  со  стыдом  прозрел:  он  не
справляется  с  работой,  упал  духом,  и  только  поэтому  могла
прийти  ему  в  голову  такая  чушь  —  не  нужна  штольня.  Вотяков
и  тут  оказался  на  высоте  —  нашел  в  себе  выдержку  и  такт
умолчать  об  этом.  Он  прав.  Этот  тучный,  рыхлый  Вотяков  опять
прав.  Он  еще  не  знает,  что  сломали  электровоз,  такой  электро-»
воз...  А  узнает,  чем  ему  тогда  докажешь,  что  ты  не  пал  духом?..
Ну  и  пусть!  Пусть  Вотяков  думает  о  нем  что  угодцо.  Теперь
и  подавно  не  видать  плана.  Он  сейчас  скажет  и  это.  Надо  же
хоть  раз  увидеть  начальника  партии  пораженным,  растерянным.
 —  А  вы  знаете,  ночью  в  смену  Тутынина  сломали  электро¬
воз!
 Что  за  каменный  человек!  Вотяков  от  такой  новости  и  не
шелохнулся!  Продолжал  сидеть  на  кровати  неживой  глыбой.
 —  Мне  сообщили,  —  через  убийственную  паузу  проговорил
он.  —  Сегодня  я  плохо  себя  чувствую,  собирался  поручить  вам
провести  планерку,  но  раз  так...  Раз  вы  в  таком  отчаянии,  са¬
ми  сейчас  не  знаете,  что  для  вас  важнее,  исправлять  положение
или...  Или  заниматься  техническими  новшествами  сомнительно¬
го  происхождения...
 Ладушкин  не  помнил,  как  выскочил  на  улицу,  и  уже  издали,
с  расстояния,  оглянулся  на  дом  Вотякова.  Как  все  бестолково,
по-дурацки  вышло!  Он  ненормальный  человек!  Это  у  него  как
болезнь:  полностью,  до  дна,  с  горячей  верой,  что  тебя  сразу
поймут  и  поддержат,  выкладываться  тут  же  до  наивной  край¬
ности  —  «мы  здесь  лишние!  И  вы  и  я».  Чего,  спрашивается,  бы¬
ло  сейчас  соваться  к  Вотякову,  когда  на  штольне  действительно
провал.  Сначала  надо  было  спокойно,  обстоятельно,  без  нервной
горячки  во  всем  разобраться,  отыскать  виновных,  наказать,  за¬
ставить  отремонтировать  электровоз  —  не  должно  же,  просто  пе
75

имеет  права  быть  так  уж  все  безнадежно!  —  потом  бы,  выбрав
подходящий  момент,  что  называется,  под  настроение,  и  выложить
свою  идею.  Наверняка  бы  и  Вотяков  по-другому  встретил  и  про¬
водил,  не  было  бы  у  него  оснований  обвинять  тебя  в  упадке  ду¬
ха...  Вон  куда,  оказывается,  можно  залететь  по  святой  просто¬
те  —  «упадок  духа»!  Слова-то  такие.  От  стыда  хоть  сквозь  зем¬
лю  провались.
 Он  вернулся  на  штольню,  открыл  дверь  теплушки  и  оцепе¬
нел:  в  тишине  на  полу  еще  дымился  растоптанный  окурок  —
Тутынин  отпустил  смену  и  сам  ушел.
 3
 Хитро  жизнь  устроена:  живешь-живешь  —  и  год,  и  два,  а
то  и  десятилетие  ничего  не  случается,  никаких  закавык,  и  вдруг
в  один  день  сваливается  что-нибудь  такое,  ставит  перед  тобой
такую  задачу,  к  которой,  оказывается,  ты  совсем  не  готов.  И  на¬
чинается  спешная  —  обстоятельства  поджимают,  торопят  —  пе¬
реоценка  ценностей,  приходится  выбирать.  А  так  ли  это  просто  —
выбирать  к  концу  жизни?
 Когда  Ладушкин  ушел,  Вотяков  еще  долго  сидел  на  крова¬
ти,  сгорбясь,  опустив  голову,  без  движений,  как  будто  умер  так
вот  сидя  и  остался  навечно  в  этой  позе.  Бывают  же  случаи,  что
умирают  сердечники  точно  так  —  застывают  в  том  положении,
в  каком  их  застигает  мгновенная  смерть.  Окликнут  —  молчит,
за  плечо  тронут  —  уже  окоченел.
 Вотяков,  не  двигаясь,  скосил  глаза  на  подушки.  Не  лежать
ему  больше,  больной  не  больной,  а  надо  вставать,  собраться  с
силами,  дойти  до  кабинета.  Во  все  ответственные,  поворотные
моменты  своей  жизни  он  уходил  в  кабинет,  запирался  на  ключ
и  не  показывался  оттуда  до  тех  пор,  пока  не  принимал  оконча¬
тельное  решение.
 Он  мог  ожидать  всего,  но  только  не  этого.  Горный  обвал,
землетрясение,  повальный  мор  —  любое  бедствие  он  встретил
бы  спокойно,  как  вполне  понятное  естественное  явление,  четко,
без  промедления,  с  завидной  выдержкой  бывалого  человека  при¬
нял  бы  надлежащие  меры,  распорядился  бы  —  словом,  сразу  на¬
шел  бы  выход.  А  тут  вот...  Ладушкин  подлез  с  такой  идеей  —
слыханное  ли  дело!  —  не  нужна  штольня.  Хоть  сегодня  закры¬
вай  и  всех  разгоняй.  «Мы  лишние!  И  вы  и  я!»  Ничего  себе  —
лишние!  Это  кто  же  тут  лишний?  Кто,  позвольте  вас  спросить?
Как  у  них,  молодых,  все  просто:  не  нужна  штольня,  и  баста.
Больше  ничто  уже  не  интересует.  Вывели  из  строя  электровоз,
дело  пахнет  судом,  а  этому  Ладушкину  и  горя  мало:  все  решил
одним  махом.
 Конечно,  на  первый  раз  ему  удалось  осадить  этого  мальчиш¬
ку,  охладить  его  пыл,  но  это  на  первый.  Где  гарантия,  что  Ла¬
душкин,  успокоясь,  придя  в  себя,  откажется  от  своей  идеи,  за¬
76

будет  о  ней?  А  если  нет?  Если  эта  идея  застрянет  у  него  в  моз¬
гу?  Тогда  жди  снова  его  визита.  Ему-то,  может  быть,  и  нечего
здесь  терять,  наоборот,  если  допустить,  что  его  поддержат  в  экс¬
педиции,  а  там  и  в  управлении,  он  будет  ходить  в  героях  да
еще  в  каких  героях!  А  вот  от  Вотякова,  начальника  партии,  по¬
стараются  избавиться.  Никто  на  такую  должность  больше  не
поставит.  В  самом  деле,  где  он  тогда  окажется?  Что  станет  с
ним?  Если  бы  только  с  ним  —  он  свое,  считай,  отработал.  Ну  и
он  хорош!  Еще  неизвестно,  что  там  Ладушкин  придумал,  —
нельзя  же  верить  на  слово!  —  может,  эта  идея  —  всего  лишь
плод  его  фантазии,  может,  у  него  и  правда  завихрения  начались:
шутка  ли  —  не  успел  электровоз  выпросить,  а  с  ним  авария...
 Вотяков  почувствовал  даже  прилив  сил,  как  бывало  раньше,
в  далекой  молодости,  когда  жизнь  вдруг  ставила  перед  ним  не¬
предвиденные  трудности.  И  сердце  щемить  перестало,  сильнее,
емче  сделался  пульс,  натянуто  забилась  на  виске  жилка.
 Выйдя  из  дому,  он,  напрягая  зрение,  посмотрел  в  сторону
штольни.  Но  отсюда,  с  такого  расстояния,  подернутая  утренним
туманцем  срезанная  вершина  сопки,  на  которую  Ладушкин  пред¬
лагал  провести  зигзагообразную  дорогу,  была  плохо  видна.
 Вотяков  прошел  мимо  конторы  —  рано  ему  в  кабинет,  —
двинулся  пешком  на  штольню,  чего  при  других  обстоятельствах
никогда  бы  не  сделал,  а  дождался  б  машины.  Подойдя  к  штоль¬
не,  уже  с  близкого  расстояния  вглядевшись  в  сопку,  он  сразу  по¬
нял,  что  его  тревоги  были  не  напрасны.  То,  что  Ладушкин  пред¬
лагал,  было  действительно  очень  просто.  Настолько  просто,  что
казалось  каким-то  надувательством.
 Уж  заодно  Вотяков  заглянул  в  штольню,  осмотрел  злополуч¬
ный  электровоз.  Этой  ночью  ему  досталось,  но  надо  надеяться:
не  смертельно.
 Вернувшись  так  же  пешком  в  поселок,  Вотяков  поспешил
теперь  в  кабинет,  сел  за  стол  и  велел  срочно  отыскать  Туты¬
нина.  Живого  или  мертвого.
 Тутынин  явился  к  нему,  слава  богу,  живой,  собственным  хо¬
дом,  в  приподнятом,  не  по  случаю,  настроении.  А  чего  ему  дро¬
жать?  Первый  раз  ходить  по  вызову  к  начальству?  Тем  более
когда  знаешь  зачем,  догадываешься.  Идешь  уж  с  готовым  от¬
ветом:  если  кто  и  виноват,  то  только  не  он.  Когда  известно  за¬
ранее,  что  тебе  ничего  не  грозит,  почему  бы  и  не  войти  в  ка¬
бинет  с  улыбочкой?
 —  Вы  сколько,  простите,  вчера  выпили?  —  вдруг  спросил
Вотяков,  не  поднимая  головы.
 Он  так  и  знал  —  из-за  пьянки!  Из-за  нее  и  вызвал.  Уже  успе¬
ла  какая-то  собака  тявкнуть.
 —  С  кем  это?  —  Так  он  сразу  все  и  выложит!
 —  С  Нивякиным.
 —  С  Нивякиным?  —  смотри  ты,  знает  с  кем!  —  Что  вы,  Ро¬
ман  Феоктистович!  Неужели  вы  думаете,  что  я  унижусь...  С  ним
ни  один  порядочный  человек  не  станет  пить.
 77

Вон  как  посмотрел  —  сомневается,  что  он  порядочный?  По¬
нятно.  Что  там  еще  на  него  наговорили?
 —  Где  вы  взяли  бутылку  спирта?
 —  Ну,  где  я  мог  ее  взять,  Роман  Феоктистович?  В  магазине
у  нас  не  продают:  сухой  закон...
 —  Вы  силой  взяли  у  Малаева.
 Знает!  Все  знает!  Ну  уж,  фигушки,  это  еще  надо  доказать!
 —  Малаев  сам  кого  хоть  ограбит!  Ох,  и  фантазер!  Как  что
выдумает...  Хоть  стой,  хоть  падай!
 —  Не  слишком  ли  дорого  вы  за  нее  заплатили?
 —  Роман  Феоктистович,  я  и  обидеться  могу...  Ошибочка  по¬
лучилась.  —  Сейчас  он  внесет  полную  ясность:  люди  всего  на¬
говорят.
 Опять  посмотрел  —  не  поверил.  Зачем-то  полез  в  стол.  До  че¬
го  же  неуклюж,  как  тюлень,  долго  копается...
 —  Возьмите  свои  деньги.
 Да,  это  его  вчерашние  десятки  держала  сейчас  пухлая  рука
Вотякова,  уже  устала  держать,  задрожала.  А  он  все  смотрел  на
них  —  и  брать  не  брал  и  ничего  не  говорил,  молчал,  прикусив
язык.  Как  это  он  так  мелко  попался?
 —  Возьмите,  возьмите!  —  повторил  Вотяков,  положил  день¬
ги  на  край  стола,  поближе  к  нему.  —  Я  вас  понимаю...
 Он  еще  и  понимает!  Какой  добрый!  Разыграл  перед  ним  сле¬
дователя  и  что-то  понимает!
 — 	Я  очень  хорошо  понимаю,  —  продолжал  Вотяков  посте¬
пенно  добревшим  голосом,  —  почему  вы  это  сделали:  напились
сами  и  напоили  откатчика.
 —  Что  я  там  выпил?  Мне  это,  как  слону  дробина.
 — 	Это  вас  не  оправдывает.  Вы  сами  вышли  на  работу  в  не¬
трезвом  состоянии  и  Нивякина  допустили...  Не  будь  он  пьян,  с
электровозом  ничего  бы  не  случилось.  За  то,  что  вы  с  ним  на¬
творили,  вам  грозит  суд.
 —  Суд?
 Он  шутит?  Вотяков  никогда  не  шутит.  Все,  оказывается,
серьезнее.  Тут  не  до  улыбок.  Пойти  на  попятную?  Не  в  его  ха¬
рактере.
 И  Тутынин  полез  на  рожон:
 —  Подумаешь,  суд!  Не  я  же  сломал  электровоз,  мало  ли  с
кем  я  пил!
 —  Есть  сведения,  что  вы  Нивякина  специально  подпоили.
 —  Это  еще  зачем?  Ради  чего  я  стал  бы  поить...  Чтобы  он
запорол  электровоз?..  Что  я,  чокнутый?  Ну  выпить  —  выпили.
Виноват.  Но  чтоб  электровоз  —  нет,  тут  я  ни  при  чем!
 —  Есть  еще  Ладушкин,  —  строго  посмотрел  Вотяков.  —  Но¬
вый  начальник  штольни  Ладушкин,  которому  вы  не  прочь  насо¬
лить.  Вот  зачем  вам  понадобился  Нивякин.  Ясно?  Я  это  давно
вижу.  Но  и  понимаю  ваши  чувства.  Поэтому  на  первый  раз  про¬
щаю  вас,  Тутынин.  Надеюсь,  что  вы  глубоко  это  осознаете  и
больше  никогда  ничего  подобного  не  повторите.  Но  учтите,  ес¬
78

ли  обо  всем  этом  узнает  начальник  штольни,  он  вам  ни  за  что
не  простит.  Вы  меня  поняли?
 Ну  как  не  понять!  Еще  как  понял!  И  благодарен  от  души.
Вот  человек,  все  понял!  Ну,  пожарил  немножко  на  сковородке,
так  не  без  этого.  Попадись  он  другому,  еще  неизвестно,  чем  бы
кончилось.  Теперь  он  за  Вотякова  —  надо  будет,  в  огонь  и  в
воду!
 И,  схватив  со  стола  деньги,  Тутынин  радостный  выскочил
из  кабинета.
 4
 ...Теперь  жди,  когда  выйдет  смена  Шахирева.  Ну  а  выйдет,
что  хорошего  найдет  она  здесь?  Для  чего  ей  выходить?  Чтобы
отсидеть  восемь  часов  в  теплушке?
 Паша  Ишимова?  Одета  по-рабочему...  Ей  ведь  тоже  нечего
делать  на  штольне.  Она-то  чего  пришла?
 Как  привидение  показалась  из-за  чана  с  остывшей  водой,
застеснялась  вроде  бы.  Раньше  за  ней  такого  не  водилось.  По¬
дошла,  поздоровалась:
 —  Здравствуйте.  —  И  поклон  отвесила,  как  по  старинке.  Это
уж  никуда  не  годилось.  Не  заслужил  он  ничьих  поклонов,  тем
более  ее  поклона  не  заслужил.  Но  и  сам  тоже  с  поклоном  от¬
ветил  :
 —  Здравствуйте...
 Что,  мол,  дальше  скажешь?  Можешь  говорить,  не  стесняться.
Между  ними  нет  никакой  разницы.  Это  только  должность  та¬
кая  —  начальник  штольни  —  не  столько  прав,  сколько  обязан¬
ностей.
 —  Ну,  я  слушаю...
 А  слушать  и  нечего:  Паша  Ишимова,  похоже,  совсем  дар
речи  потеряла,  стала  еще  тише,  бессловеснее.  Слово,  выходит,  за
ним?
 —  Не  везег  нам  со  штольней,  —  проговорил  он,  как  бы  ища
у  нее  сочувствия.  —  Слышали,  что  с  электровозом  сделали?
 —  Слышала.
 —  И  как  Нивякина  угораздило!  Не  знаю,  как  теперь  и  быть...
Пришла  мне  одна  идея...  —  Споткнулся  на  этом  слове  —  не  о
том  говорить  начал.  Нашел  кому  жаловаться.  Перед  кем  раскис,
захныкал?  Перед  девушкой.  Думал,  утешит?  Впустую  слова  тра¬
тил.  Правильно  она  и  делает,  что  молчит.  Другая  бы  вообще
давно  осмеяла,  а  эта  терпит.
 —  Впрочем,  это  я...  —  проговорил  он,  опомнясь.  —  Я  это
дело  так  не  оставлю.  Я  раскопаю...  Я  отыщу,  кто  виноват.  Он
понесет  за  электровоз  полную  ответственность.  Вотяков  меня
поддержит.  Он  прекрасный  человек.  Когда  я  сказал  ему  о  по¬
ломке  электровоза,  он  даже  голоса  не  повысил  —  спокойно  вы¬
слушал,  хотя  я  нес  ему  такую  ахинею...  Был  момент,  не  отри¬
цаю.  Мне  казалось,  что  я  нашел  выход.  Радикальный...  —  Он
перехватил  пересохшим  ртом  морозный  воздух:  опять  увлекся,
заговорил  не  о  том.  Незачем  ей  об  этом  знать.  Уже  не  с  таким
79

жаром  повторил:  —  Да,  Роман  Феоктистович  меня  всегда  под¬
держит.
 —  Вы  уверены?
 —  Конечно.
 —  А  я  нет.
 —  Почему?
 Паша  Ишимова  поддела  сапогом  камушек,  и  он,  скатившись
с  отвала,  увлек  за  собой  еще  несколько  камней.
 —  Раз  я  говорю,  значит,  знаю.
 —  Простите...  Что  вы  знаете?
 —  Вам  этого  недостаточно?
 — 	Я  люблю,  чтобы  все  было  открыто,  честно.  Без  всякой
хитрости.
 —  Всегда  и  во  всем?
 —  А  как  же,  Паша?  Нас  еще  в  школе  этому  учили  —  быть
открытым,  честным,  верить  людям...
 — 	Бороться  с  недостатками,  не  проходить  мимо?
 — 	Не  смейтесь!  Если  мы  все  начнем  хитрить...  Нет,  я  этого
не  представляю.  Нужно  в  каждом  человеке  видеть  себе  товари¬
ща:  в  младшем  —  младшего,  в  старшем  —  старшего.  Доверять...
На  работе,  везде.
 —  Это  все  на  словах,  а  в  жизни?
 —  Ив  жизни  так  должно...
 —  Должно!  —  Паша  Ишимова  даже  рассердилась  —  и  не
подумал  бы,  что  она  может  сердиться.  —  Я  пришла  предупре¬
дить  вас,  а  вы...  летаете  в  облаках.  Прямо  ангелочек  с  серебря¬
ными  крылышками.
 —  Нет,  я  в  облаках  не  летаю.  Я  говорю  о  конкретном  деле.
Я  обещаю,  что  разберусь,  кто,  как  и  почему  сломал  электровоз.
О  чем  еще  вы  хотите  меня  предупредить?
 —  Я  уже  сказала:  раз  предупреждаю,  значит,  что-то  знаю.
Не  трогайте  никого,  пускай  сами  решают,  как  им  нравится.
 —  Не  понимаю...  А  я?  Я  что  же,  должен  оставаться  в  сто¬
роне?
 —  Все  равно  ничего  никому  не  докажете.  Только  наживете
себе  врагов.
 —  Врагов?  Каких?  Я  ведь  не  ради  себя.  В  этом  должен  быть
заинтересован  каждый.  Ну,  если  и  найдутся,  как  вы  говорите,
враги,  то  мы  им  укажем  дорогу.
 —  Смотрите,  чтобы  они  вам  не  указали.
 — 	Паша,  вы  так  говорите,  что  можно  подумать,  мне  и  вправ¬
ду  что-то  угрожает.  Враги,  вы  правы,  могут  найтись,  но  это  сре¬
ди  тех,  кто  сломал  электровоз.  Но  их-то  я  и  хочу  отыскать!
 —  Мне  вас  жалко.  Набьете  себе  шишек,  и  больше  ничего.
Приходите  тогда  —  полечу.
 —  Так,  теперь,  кажется,  я  догадываюсь.  —  Ладушкин,  при¬
щурив  глаза,  шагнул  к  Паше  Ишимовой  раз-другой,  как  бы  на¬
мереваясь  ее  схватить.  —  Кто  вас  ко  мне  подослал?  Не  Туты¬
нин  ли?  Не  тот  ли  самый  враг,  о  котором  вы...  То  он  мне  гро¬
80

зил,  кстати,  из-за  вас,  а  теперь  вот  вы  отговаривать  меня  при¬
шли?
 —  Я  думала,  вы  умнее...
 Вот  это  финал!  Что  он  сказал  ей  не  так?  Что  же  тут  за  хит¬
рость  такая,  хотел  бы  он  знать?
 Но  Паша  Ишимова  была  уже  далеко  от  него.
 5
 А  это  что  за  шум?  Прямо-таки  вся  земля  дрожала.  И  ру¬
гань  —  языки  бы  иголкой  наколоть.  Кто  еще  мог  сейчас  в
штольне  орудовать?  Одни  буровики.  Двигались  навстречу  ско¬
пом  и  начальника  штольни  задавили  бы  —  не  заметили.  И  ру¬
ководил  этим  движением  сам  «страшный  мастер»  Надюшин.
 — 	Стой!  —  крикнул  он,  натолкнувшись  на  Ладушкина.  —
Человек  идет!
 Вагонетка,  лязгнув,  остановилась.  Ругань,  как  по  команде,
стихла.  Сказал  —  и  все  смолкли.  Тишина,  муха  пролетит  —
слышно.  Только  откуда  взяться  в  штольне  мухам?  И  как  это  На¬
дюшину  удалось  добиться  такого  послушания?
 —  Где  Тутынин?  —  Сколько  гнева  сразу  обрушил  он.  —
Накаркал:  возим  вот  на  себе...
 Это  он-то  на  себе  возит?  Шел  да  покрикивал.  Ему,  «страшно¬
му  мастеру»,  ни  к  чему  о  вагонетку  руки  марать.  Раз  зама¬
рал  —  и  пошло.  Все  тобой  командовать  начнут.  И  сменного  мас¬
тера  от  станка  не  оторвешь.  Везли  те,  кому  и  положено  по  шта¬
ту,  —  буровые  рабочие.  С  одной-другой  вышки  взял  по  челове¬
ку,  и  катите.  Невелика  и  тяжесть  —  вагонетка,  сколько  ни  по¬
грузи  в  нее.  С  места  столкнул  —  и  пошла  писать  по  рельсам.
 —  Так  где  Тутынин?  —  продолжал  допрашивать  Надюшин.—
Только  на  нас  орал,  что  сломаем  электровоз.  Хотел  бы  я  этого
красавца  видеть!
 —  Удовольствия  мало,  —  усмехнулся  Ладушкин.
 — 	Всех  подвел,  гад!  —  И  Надюшин  ни  с  того  ни  с  сего
гаркнул  на  буровиков:  —  Ну,  чего  стали,  приморились?  Тащи¬
те!  —  Когда  те  снова  с  грохотом  двинулись  дальше,  пожаловал¬
ся:  —  Ну  и  забрались  мы,  выбрал  же  бог  место!  —  Он  чертых¬
нулся  и  побежал  догонять  вагонетку.
 Ладушкин  поглядел  ему  вслед  и  повернул  в  противополож¬
ную  сторону  —  к  забою:  кто-то  там  маячил  с  лампой.  Подошел
ближе  —  Ильменев.  Старший  геолог  метр  за  метром  простуки¬
вал  молотком  запыленные  породы.  Отбив  кусок,  подносил  к
лампе  и  рассматривал  его.  Потом  или  бросал,  или  запихивал  в
карман  телогрейки.
 —  Что  это  у  вас  опять  тихо?  —  заметив  Ладушкина,  спро¬
сил  он.
 —  А  вы  не  слышали?
 — 	В  принципе  слышал.
 Чего  тогда  спрашивать?  Если  нечем  помочь,  какой  может
быть  разговор?  А  утешений  не  надо.  Да  и  разве  он,  такой  вот.
 6  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
81

способен  когда-нибудь  утешить?  Он  смотрит  вдаль,  на  столетия
вперед.  Только  там,  дескать,  в  будущем,  человека  ждет  жизнь,
достойная  внимания,  а  все  сегодняшнее,  сиюминутное  —  лишь
досадные  мелочи  на  длинном  пути  к  этой  жизни.  Так  стоит  ли
из-за  них  печалиться?  И  что  бы  Ильменев  сейчас  ни  сказал,  но
глаза  —  не  слова,  как  ни  прячь  их,  уже  выдали:  «Значит,  и
ты,  Ладушкин,  не  сможешь  проткнуть  мне  эту  горушку?»
 Ответить  ему,  что  сможет?  От  Вотякова  ушел,  не  сказал  это¬
го,  а  Ильменеву...  Никому  никаких  авансов:  сделанное  дело  каж¬
дый  увидит,  несделанное  —  тоже.
 —  Очень  жаль,  конечно,  что  так  случилось,  —  проговорил
Ильменев,  подтягивая  отяжелевшие  от  образцов  карманы  тело¬
грейки.  —  Буровики  и  так  наступают  вам  на  пятки.
 И  он  направился  из  штольни,  принявшись  насвистывать  лю¬
бимый  мотив.
 6
 Сегодня  Ильменев  встал  пораньше,  когда  все,  кроме  Надю¬
шина,  еще  спали,  —  главное,  чтобы  не  заметил  Ладушкин,  —
тихонько  оделся  в  спецовку,  предназначенную  для  вылазок  на
штольню,  прихватил  геологический  молоток  и  выскользнул  в
дверь.
 Вчерашний  разговор  с  Ладушкиным  заинтриговал  его.
На  свою  сообразительность  он  не  обижался.  Когда  Ладушкин
вышел  из  камералки,  очень  уж  загадочно  улыбнувшись  на  его
последний  аргумент  —  «рельеф  не  позволяет»,  он  вновь  достал
из  сейфа  план  штольни.  Все  верно,  рельеф  довольно  крут.  Если
он  и  выполаживается  немного,  то  это  уже  за  пределами  место¬
рождения.  С  чего  Ладушкину  взбрело  в  голову,  что  можно  про¬
бурить  скважины  прямо  с  поверхности,  без  штольни?  Но  для
чего  же  он  тогда  приходил,  спрашивал?  А  уходя,  вон  как  улыб¬
нулся.  На  карту  сколько  ни  гляди,  ничего  не  увидишь.  Есть
смысл  посмотреть  на  месте.
 Ильменев  взобрался  повыше  на  сопку,  позаглядывал  на  ее
срезанную  вершину.  Ну,  если  туда,  на  эту  вершину,  затащить
буровые  вышки,  тогда,  разумеется,  можно...  Но  как  их  зата¬
щить,  вот  вопрос!  Выдумал  этот  Ладушкин,  самому  стало  смеш¬
но,  потому-то  и  ушел  скорее  из  камералки...
 Успокоившись,  Ильменев  спустился  к  штольне,  зная,  что  там
работали  одни  буровики.  Зато  сегодня  в  забое  тихо,  чисто,  мож¬
но  постучать  молотком.  Вдруг  интересные  образцы  попадутся.
 Поглядев  на  куржаки,  наросшие  на  стенках  и  кровле  штоль¬
ни,  он  невольно  втянул  голову  в  плечи,  согласился  с  мыслью,
что  действительно  без  штольни  было  бы  лучше.  Что  и  говорить,
или  под  землей,  в  вечной  мерзлоте,  сидеть,  или  на  свежем  воз¬
духе  работать,  на  просторе...  Ого  как  бы  Надюшин  обрадовался:
горнякам  достается,  а  ему  —  вдвойне.
 Поравнявшись  с  первой  буровой  вышкой,  Ильменев  увидел
там  Надюшина  —  легок  на  помине!  —  вознамерился  уж  шутливо
задеть:  «Не  желаешь  ли  на  солнышке  побурить?  Ладушкин  для
82

тебя  такую  штуку  придумал...»  —  но  тут  у  него  появилась  дру¬
гая  мысль.  Хорошо,  Надюшин-то  обрадуется  —  все  буровики  об¬
радуются,  —  ну  а  геологи  что  выгадают?  Если  штольню  закро¬
ют,  то  и  штаты  пощиплют.  Голованов  всем  тут  устроит  раз!  <.
Оставит  только  буровой  отряд.  Глядишь,  и  его,  старшего  геоло¬
га,  отзовут...  Да  тут  такое  начнется!..
 Ильменев  вдруг  сурово  сомкнул  рот,  словно  буровики  чего
натворили,  а  он  это  обнаружил  и  собирался  сейчас  призвать  к
ответу.
 Надюшин  так  и  понял:  неужто  опять  на  рудном  горизонте
перепутал  Фатеев  интервалы  бурения?  Тут  же  готов  был  стать
на  защиту  своего  подчиненного  —  никто  не  перепутывал!  Он
сам  присутствовал  при  подъеме  бурового  снаряда.  А  после,  с
глазу  на  глаз,  сделает  этому  нехристю  Фатееву  внушение.
 Но  Ильменев  почему-то  лишь  мельком  взглянул  на  ящик  с
керном,  сказал  только:  «Нуну,  бурите!»  —  и  пошел  дальше.
Да,  это  несложно  представить,  что  может  его  ожидать,  если
штольню  закроют.  Здесь  он  ни  от  кого  не  зависит,  а  там,  в
экспедиции,  еще  сколько  будет  над  ним...  Его  работу  раздробят,
поделят  между  другими  —  произойдет  та  обезличка,  при  кото¬
рой,  сколько  ты  ни  старайся,  твою  долю  никто  не  заметит,  не
оценит.  Даже  то,  что  сделано  тобой  до  этого,  пойдет  на  ♦об¬
щий  стол»,  утонет  в  коллективных  усилиях...
 Вот  что  может  ожидать  его!  Нет,  только  самостоятель¬
ность!  Хотя  бы  относительная  самостоятельность!  Он  слишком
долго  и  трудно  шел  к  этому,  чтобы  теперь  отдать  в  чужие  руки...
 Если  кому  рассказать...  Разве  все  расскажешь!  Много  было
чего  за  те  пять  лет  его  геологической  молодости.  Молодость
его,  к  сожалению,  прошла.  К  большому.  Как  за  тридцать  пере¬
валило,  уже  старик.  И  не  потому,  что  бородку  и  усы  носит.  На¬
оборот,  бородка  и  усы  даже  его  молодят,  скрывают  морщины.
Эти  ранние  морщины  —  следствие  жестоких  морозов,  солнца,
ветра  —  камень  и  тот  разрушается!  —  комариных  укусов,  гря¬
зи  и  пота  —  спутников  каждодневных  многокилометровых  мар¬
шрутов,  нелегкой  скитальческой  жизни.
 Бородку  и  усы  он  начал  отращивать  с  первого  же  дня  рабо¬
ты  в  поисковой  партии.  Благо  родители  щетиной  наделили  по¬
родистой:  от  отца,  полуцыгана-полуукраинца,  передалась  смолис¬
тая  курчавость,  от  русской  матери,  блондинки,  —  шелковистая
проседь.  Ну,  такая  у  него  быстрорастущая  щетина  —  за  неделю
зарастал,  не  узнать.  А  бы  пи  с  ним  ребята,  страсть  как  хотели
походить  на  Робинзонов,  но  увы?  Эти-то,  безбородые,  и  окрести¬
ли  его  Бородой.  Это  сейчас  он  стал  носить  маленькую,  при  те¬
перешней  сидячей  работе.  А  тогда,  в  поисках,  когда  кочевал  с
места  на  место...  Только  и  слышно  было:  «Борода!  Борода!»
 Было  время!  Кто  в  его  возрасте  не  мечтал  открыть  месторож¬
дение  и  тем  увековечить  свое  имя,  высечь  геологическим  молот¬
ком  на  скалах?
 Сразу  после  института  —  ему  повезло?  —  попал  в  поисковый
G* 	83

отряд  и  в  то  же  лето,  с  наступлением  полевого  сезона,  был  за¬
брошен  сюда,  на  Север.  Правда,  сначала  его  смутило  то,  что  на¬
чальником  отряда  оказалась  женщина.  Если  бы  пожилая,  ска¬
жем,  с  мужем,  ну  это  еще  куда  ни  шло.  А  то  холостячка.  И  не  ста¬
рая  дева,  что,  впрочем,  тоже  было  бы  понятно,  а  такая  сопляч¬
ка.  Он  бы  не  удивился,  если  бы  она  была  страшненькая.  Ничего
подобного!  Очень  женственная,  во  всяком  случае,  на  его  взгляд.
Но  что  ему  не  нравилось:  она  ко  всем  относилась  с  одинаковой
сердечностью,  прямо-таки  с  материнской  теплотой.  Это-то  и  вво¬
дило  ребят  в  приятное  заблуждение:  каждому  из  них  казалось,
что  начальница  неравнодушна  именно  к  нему.  А  она,  как  пос¬
ле  выяснилось,  никого  здесь  не  любила,  помирала  по  доктору,
хирургу,  пребывавшему  в  Чите,  вдали  от  этих  мест.  Но  это  уже
из  другой  оперы.  А  до  той  поры  все  в  отряде  ходили  влюблен¬
ные,  дурачки,  таясь  друг  от  друга,  вынашивали  несбыточные  на¬
дежды.  Конечно,  и  он  был  таким  дурачком,  и  он  вынашивал
эти  самые  надежды,  —  что  он,  у  бога  лишний?  И  до  того  до-
вынашивался,  что  уже  пахло  такой  штуковиной,  о  которой  не
всем  подряд  расскажешь.  Что  было,  то  было,  дело  прошлое.
 Так  вот,  Галя  Бойкова  отличилась.  Мало  того,  что  всем  бы¬
ла  как  мать,  она  и  спала  в  общей  палатке.  Как  начальнику  от¬
ряда  и  как  женщине  —  в  основном  предусматривалось  вто¬
рое,  —  ей  была  предназначена  отдельная  палатка;  но  Галя
Бойкова  провела  в  ней  лишь  первую  ночь,  когда  их  забросили
на  вертолете  сюда,  в  эти  дебри,  уже  к  вечеру.
 Кто-нибудь  думает,  что  все  тогда  так  и  кинулись  ставить  ей
ту  палатку.  Не  так-то  это  просто,  когда  их  вот,  гавриков,  сколь¬
ко,  а  она  —  одна.  Найдись  среди  них  такой  осел,  он  сразу  был
бы  взят  на  заметку.  Галка  —  она  так  и  осталась  для  всех  Гал¬
кой,  несмотря  на  свой  «чин»:  как-то  не  привилось  звать  ее  по
имени-отчеству,  а  все:  «Галка,  Галка!..»  —  сама  себе,  еще  быст¬
рее  всех,  поставила  поодаль  палатку,  а  на  следующий  день  свер¬
нула,  перебралась  к  ним.  И,  пожалуй,  это  самое  умное,  что  она
придумала:  никого  палатка  в  стороне  больше  не  смущала.  Все
тайные  помыслы,  у  кого  и  могли  возникнуть,  были  предотвра¬
щены.  Осторожная  ходьба,  многозначительное  помалкивание,
скрытые  поглядывания  —  все  нездоровое,  двусмысленное  было
уничтожено  на  корню.
 Зато  каждый  вечер,  после  маршрутов,  когда  собирались  в
десятиместную  палатку,  слышали  ее  голос:  «Ребята,  погасите
свечу!»  Это  означало:  дайте  мне  возможность  раздеться,  лечь
спать.  И  ребята  тотчас  гасили,  сидели  молча  все  то  время,  пока
она  раздевалась,  невольно  прислушиваясь  к  тем  шорохам  и  дви¬
жениям  в  темноте,  по  которым  каждый  догадывался,  что  и  вслед
за  чем  она  делала  —  стаскивала  кофточку,  расстегивала  замок
на  брюках,  что-то  поправляла  на  себе,  одергивала,  прежде  чем
скользнуть  в  спальный  мешок.  А  утром  все  должны  были  уда¬
литься,  чтобы  она  могла  одеться,  —  утром  с  четырех  часов  солн¬
це  уже  пробивало  через  полотно  палатки,  освещая  ее  желтым
полусветом.
 84

Это  что!  Раздеться,  одеться...  А  вот  проходила  неделя-другая,
надо  было  бы  и  помыться,  а  где?  Ребята  могли  и  в  реке  пот  с
себя  смыть,  как  ни  набрасывались  комары  на  голое  тело.  А  ей-
то  так  не  раздеться,  комарам  на  съедение!  И  тогда  сооружали
ей  наскоро  шалаш  —  «баню»,  нагревали  на  костре  два  ведра
воды.  Сидели,  не  вылезая  из  палатки,  пока  Галка  не  просовы¬
вала  к  ним  замотанную  полотенцем  голову.
 Таков  был  их  быт.  Ну,  что  быт?  С  бытом  тут  все  было  ясно.
А  работа,  маршруты?  Э,  маршруты!  О  маршрутах  особый  разго¬
вор.  Это  то,  о  чем  ему  никогда  не  забыть,  сколько  жить  будет.
Это  то,  что  потом  обернулось  для  него  чуть  ли  не  жизненной
катастрофой...
 Галка  с  первого  дня  взяла  моду  ходить  в  маршруты  с  каж¬
дым  по  очереди  —  сегодня  с  одним,  завтра  с  другим.  Иногда
делала  перестановки,  когда  ей  надо  было  уточнить  кое-что  для
себя,  внести  коррективы  в  неудачные  маршруты.
 Дошла  очередь  и  до  него.
 —  Борода!  —  крикнул  ему  Женька  Ломакин,  его  тезка.  —
Сегодня  она  сделает  тебе  втык!
 Это  ему  Галка  указала  в  прошлый  раз  на  плохое  описание
обнажений,  на  небрежный  отбор  проб,  и  он,  понятно,  обиделся,
говорил  теперь,  что  и  вам,  мол,  всем  это  будет,  она  еще  пока¬
жет,  вы  еще  у  нее  попляшете.  Она  только  разыгрывает  из  себя
такую  добрую,  а  сама  никому  не  доверяет  ни  на  грош.  Вот  при¬
думала  очередь,  чтобы  ходить  и  каждого  проверять.  Если  кому-
нибудь  это  нравится,  то  пожалуйста.  А  лично  он  этого  делать
не  намерен:  он  с  детства  приучен,  чтобы  в  нем  уважали  лич¬
ность.  Вообще  Женька  Ломакин  мог  любому  наговорить  кучу  га¬
достей  и  тут  же  отказаться  от  своих  слов,  наговорить  опять,  а
через  минуту  как  ни  в  чем  не  бывало  всем  улыбаться,  со  всеми
шутить.
 Когда  Женька  Ломакин  высказался,  он  только  хмыкнул.
За  свою  работу  он  дает  стопроцентную  гарантию  —  это  раз.
О  Галке  он  ничего  плохого  не  думает  —  это  два.  А  три...  Три  —
он  сам  только  и  ждал  этого  дня.  Пока  дождался  своей  очереди,
он  возненавидел  даже  это  слово.  Очередь...  Почему  он  должен
ждать?  Почему  она  не  начала  с  него,  а  поставила  его  в  самый
конец,  —  вот  то  единственное,  что  он  мог  бы  предъявить  ей.
Женька  Ломакин  ни  черта  не  разбирается  в  женщинах  —  нашел
в  чем  Галку  обвинять!  Да  он  бы  еще  радовался,  что  она  с  ним
первым  отправилась  в  маршрут.  Был  бы  уж  неотразимый  па¬
рень,  а  то  пугало  огородное!  И  вот  этот  Женька  Ломакин  еще
и  возмущался,  толковал  о  личности,  о  каком-то  к  себе  уваже¬
нии,  не  научившись  сперва  уважать  других,  тем  более  женщину.
Таково  уж  свойство  бездарей,  Кстати,  как-то  же  пробился  потом,
выскочил  на  поверхность,  сидит  теперь  в  управлении.  Бездарь
в  отряде  и  бездарь  в  управлении  —  это  разные  вещи.  Из-за  это¬
го  они  поцапались  после,  когда  были  закончены  поиски  —  от¬
крыто  месторождение  и  встал  вопрос  о  его  разведке...
 В  тот  день,  когда  они  отправились  с  Галкой  в  маршрут,  он
85

проходил  следом  за  ней,  не  обмолвившись  ни  единым  словом.
Даже  за  обедом,  к  концу  маршрута,  когда  он  развел  у  реки  кос¬
тер,  разогрел  банку  свиной  тушенки,  просидели  молча  и  верну¬
лись  в  лагерь,  словно  поссорившиеся  муж  и  жена.  После  этого
маршрута  она  три  дня  безвылазно  прокорпела  в  палатке  над
планшетом.  Очередь  остановилась:  что-то  в  ней  нарушилось,  и
все  посматривали  на  него  с  подозрением.  А  он-то  тут  при  чем?
Он  и  сам  недоволен  собой  —  поиграл  в  молчанку,  как  настоя¬
щий  влюбленный,  а  она  не  дура,  сразу  поняла.  Не  могла  найти
другого  времени  наметить  новые  маршруты?
 А  на  четвертый  день  опять  подошла  к  нему.
 —  Женя!  —  Если  ребята  называли  его  Бородой,  то  Галка  —
все  время  по  имени.  —  Женя,  —  повторила  она  с  материнской
лаской,  —  куда  мы  с  тобой  позавчера  ходили,  я  думаю,  там  са¬
мый  перспективный  участок.  Вот  посмотри  на  планшете...
 Она  начинала  с  ним  советоваться!  Ни  к  кому  не  подошла,
а  к  нему  —  первому!  Разве  он  сможет  отказать  ей  взглянуть  на
планшет?  Да  он  все  глаза  проглядит  над  этим  планшетом,  за¬
трет  его  до  дыр,  только  бы  коснуться  ее  плеча,  увидеть  ее  длин¬
ные,  снующие  по  горизонталям  пальцы  с  ровным  северным  за¬
гаром,  ощутить  на  свой  щеке  ее  дыхание  —  испытать  самые  ба¬
нальнейшие,  черт  подери,  чувства!
 Но  он  лишь  с  хмурой  деловитостью  просмотрел  маршруты,
которые  она  наметила,  с  суровой  замкнутостью  проронил:
 -  Да.
 Что  «да»?  Что  он  этим  «да»  хотел  сказать?  Что  согласен  с
ее  выводами?  Что  непременно  здесь  их  ждет  удача?  И  что  он
это  видел,  достаточно  ему  было  взглянуть  на  планшет?  Или  что¬
бы  не  показаться  в  ее  глазах  профаном?  «Да»  или  «пет»  могли
сказать  только  маршруты.  Это  она  и  сама,  конечно,  понимала,
но  почему-то  вот  обращалась  к  нему  как  к  провидцу,  будто  он
был  в  два  раза  старше  и  опытнее  ее.  И  у  нее  была  слабость?
И  она  нуждалась  в  поддержке?  Именно  в  его  поддержке?
В  мужской,  пускай  чисто  символической  поддержке?  Какая
она  ни  начальница  над  ним,  а  женщина  есть  женщина.  Ни  одна
должность  в  мужчину  ее  не  превратит.
 На  следующий  день  она  опять  «вне  очереди»  ушла  с  ним  в
маршрут.  И  на  второй  и  на  третий  день  —  всю  неделю  они
♦  маршрутили»  вдвоем  отроги  главного  хребта.  Галка  и  вторую
неделю  посвятила  перспективному,  по  ее  мнению,  участку,  но
пока  им  ничто  не  улыбалось.  Он,  как  и  в  свой  первый  маршрут,
эти  две  недели  твердокаменно  молчал,  и  когда  они  описывали
обнажение,  и  когда  шли  по  азимуту  или  подкреплялись  консер¬
вами  у  наскоро  разложенного  костра  во  время  коротких  пере¬
дышек.
 А  она?  Ничего,  казалось,  и  не  замечала,  как  будто  он  так
и  должен  был  молчать.  О  чем  еще  было  говорить?  Когда?  Она
спешила  все  вперед  и  вперед;  вон  там,  за  той  россыпью,  в  том
распадке,  не  по  ту,  так  по  другую  сторону  скал,  еще  немножко
86

дальше,  еще  чуть-чуть  —  и  вот  оно,  месторождение!  Скорее  сю¬
да,  скорее!  Наконец-то  она  нашла!  Ну  фанатичка  —  и  все!
 Долго  выдержать  такого  он,  конечно,  не  мог  —  она  совер¬
шенно  не  видела  в  нем  мужчину.  Его  мужская  гордость  была
задета.  И  тогда  он  заговорил.  Но  не  как  влюбленный,  а  как  оби¬
женный,  старый  ворчун.  Такую  ей  сказал  гадость...  Вспомнить
стыдно.  И,  конечно,  ждал,  что  она  тут  же  вся  загорится  от  такой
неслыханной  дерзости,  обзовет  его  последним  пошляком  и  ци¬
ником  —  словом,  ужасно  оскорбится.  И  уж,  несомненно,  заявит,
что  она  отказывается  больше  ходить  с  ним  в  маршруты,  —  это
надо  будет  понимать  как  высшую  степень  мести,  —  переведет
его  на  другой  планшет,  а  на  этот,  где  уже  вот-вот  их  подстерега¬
ла  удача,  возьмет  кого-нибудь  другого,  хотя  бы  Женьку  Лома¬
кина.  Тот  по  крайней  мере  хоть  себя  уважает.
 Однако  она  и  не  шевельнулась.  Молча  посидела  с  прикрыты¬
ми  глазами,  проговорила:
 —  Хочешь  прочитать  одно  письмо?
 ♦Что  за  вопрос!  С  радостью!  С  великой  радостью!  Она  дове¬
ряет  ему  свои  тайны!  Вот  даже  какое-то  письмо...»  Но  он  сдер¬
жанно  взял  у  нее  из  рук  конверт  ♦авиа»,  который  она  достала  из
полевой  сумки.  Это  было  письмо  от  врача,  того  самого  хирурга
Роберта  Тараковского.  Этот  тип  ставил  ей  ультиматум:  я  или  гео¬
логия.  Писал  ей  такой  маразм:  »Я  не  представляю,  как  ты
там  одна  среди  мужиков».  После  этих  слов  поставил  многото¬
чие,  точек  десять.
 —  Ну,  что  скажешь?  —  спросила  она.
 —  Порви  и  пусти  по  ветру.
 Она  молча  забрала  у  него  письмо  и  положила  обратно  в  по¬
левую  сумку.
 —  Он  ведь  не  доверяет  тебе?
 —  У  него  есть  основания.  И  ты  это  только  что  доказал.
 Он  много  чего  наговорил  ей  от  восторга,  то  вскакивая  на
валун,  как  на  трибуну,  то  спрыгивая  с  него,  сказал,  что  она
самая  прекрасная,  самая  умная,  самая  добрая,  самая-самая...
Он  первый  свернет  тому  шею,  кто  посмеет  тронуть  ее  хоть
пальцем.
 —  Я,  наверное,  последний  сезон  здесь,  —  с  грустной  задум¬
чивостью  проговорила  она.
 —  Почему?
 —  Все  же  я  женщина.  Такая,  как  все.  Роберт  прав.
 —  Галка!
 Он  заговорил  с  новым  жаром.  Она,  нет,  не  кат;  все.  Она  не¬
обыкновенная.  особенная,  исключительная!  Насчет  последнего
сезона  говорит  вздор  —  у  нее  с  ним  еще  много  будет  сезонов,
они  пройдут  вместе  еще  тысячи  километров,  исходят  полтайги,
если  хватит  жизни,  то  и  всю  тайгу,  проторят  не  одну  тропку,
откроют  и  разведают  не  одно  месторождение.  Она  не  уклонилась,
когда  он  ее  поцеловал.  Но  она  приняла  этот  поцелуй  холодно,
без  ответа,  как  бы  пойдя  на  временную,  небольшую  уступку.
 В  тот  день  они  не  закончили  маршрут  —  не  дошли  каких-то
87

пятьсот  метров  до  обнажения,  до  того  самого  обнажения,  с  ко¬
торого  и  началось  их  открытие.  В  тот  день  они  вернулись  в  ла¬
герь  раньше  обычного,  не  разговаривая.  Не  разговаривая,  ушли
утром  в  повторный  маршрут.  Галка,  как  всегда,  шла  впереди  сво¬
ей  устремленной  походкой,  а  он  в  угрюмом  молчании,  навалив
на  себя  свой  и  ее  рюкзак,  тащился  по  обыкновению  сзади  —
и  все  было  опять  так,  как  будто  они  и  не  целовались  вчера.
 Она  вышла  к  обнажению  первой  —  уже  держала  обломок
медной  руды  в  руке,  когда  он  подошел  и  посмотрел,  что  она
нашла.  Восторгов  не  было.  Криков  «ура!»  тоже.  Они  молча  смот¬
рели  на  этот  обломок,  как  на  оброненную  кем-то  нечаянно
вещь,  словно  не  зная,  что  с  ней  делать.  Когда  они  облазили
чуть  ли  не  на  животах  все  обнажение  сверху  донизу,  описали,
нанесли  на  планшет,  отобрали  и  упаковали  пробы  —  вот  только
тогда  поглядели  друг  на  друга,  как  бы  до  конца  осознав,  что  то,
о  чем  они  еще  недавно  лишь  мечтали,  уже  так  прозаически  сбы¬
лось.  И  он  вдруг  схватил  ее  и  начал  целовать,  вспомнив  о  вче¬
рашнем,  и  она  так  же,  как  и  вчера,  стояла  не  сопротивляясь,  не
избегая  его  диких  поцелуев.  А  он,  разойдясь,  сорвал  со  своей  го¬
ловы  накомарник  и  изо  всей  силы  подбросил  его.  Она  и  после
этого  стояла  не  улыбнувшись,  с  опущенными  руками,  как  уби¬
тая  горем.
 С  первым  снегом,  а  здесь  он  выпадал  в  августе,  поиски  бы¬
ли  закончены.  Прилетел  вертолет  —  и  прощай...
 Перед  возвращением  в  Читу  они  крупно  объяснились.  Теперь
Галка  твердо  заявила,  что  уйдет  из  геологии:  она  свое  дело  сде¬
лала  —  открыла  месторождение  и  со  спокойной  совестью  может
уйти.  Выйдет  замуж  за  своего  врача,  подыщет  себе  другую  ра¬
боту  —  переквалифицируется:  Роберт  больше  ни  в  какую  тайгу
ее  ни  за  что  не  отпусти!.  Мне,  мол,  жаль  вас,  мальчики,  но  что
я  могу?  У  меня  нет  выхода.  Приглашаю  всех  на  свадьбу.
 Переквалифицироваться  ей  не  понадобилось:  в  управлении  ее
встретили  с  должными  почестями  —  Галина  Бойкова  открыла
месторождение!  Открыла!  —  предложили  ей  возглавить  отдел.
А  это  значило:  жизнь  на  месте,  оседлая,  если  и  придется  вы¬
ехать  куда-нибудь  на  пару  дней,  то  это,  может  быть,  раз  в  год,
что  ее  мужа  вполне  устраивало.  Словом,  у  нее  все  вышло  как
нельзя  лучше.  А  он  еще  нахлебался  вдоволь,  прежде  чем  утвер¬
дился  вот  здесь,  в  Северной  партии,  на  этом  клочке  земли,  без
которого  не  было  бы  у  него  и  половины  счастья.
 7
 Он  и  не  ожидал,  что  так  ударит  по  нему  ее  замужество.  Так
крепко,  что  чуть  было...
 Была  у  него  такая  полоса  в  жизни,  мрачная,  тяжелая  поло¬
са,  из  которой  он  потом  выбирался  целый  год,  возненавидев  всех
женщин.  Кому  и  что  он  хотел  этим  доказать,  непонятно.  Но  на¬
шло  же  на  него  затмение,  напустил  он  на  себя  дури.  Женька
Ломакин,  вот  тот  не  напустил,  с  удовольствием  сходил  на  свадь¬
88

бу.  А  он  наотрез  отказался.  Что  ему  было  на  той  свадьбе  де¬
лать?
 От  отчаяния  он  в  тот  же  день  подал  заявление  на  расчет.
И  уехал  бы,  не  раздумывая,  все  равно  куда,  если  бы  не  полу¬
чил  отказ:  как  молодой  специалист,  он  обязан  был  отработать
здесь  три  года.  Ах,  вы,  значит,  так?  Ну,  он  и  стал  плевать  и  на
работу  и  на  все  —  загулял  срочно  и  гулял  всю  зиму  напропа¬
лую,  и  неизвестно,  до  чего  бы  докатился,  если  бы  не  Галка.
Он  знал:  она  уже  собиралась  стать  матерью,  дорабатывала  до
декретного  отпуска.  Спешила  закончить  геологический  отчет  по
прошлогодним  поискам  —  ставила  вопрос  о  предварительной  раз¬
ведке  открытого  ею  месторождения.
 Она  вызвала  его  к  себе  в  обеденный  перерыв  —  это  что  еще
за  новости?  Он  ей  прямо  с  порога  и  сказал:
 —  Что  за  спешка?  Людям  поесть  не  дают!
 Сама  она  на  обед  не  ходила  —  брала  с  собой:  уже  тяжело
было  ей  спускаться  в  столовую,  потом  подниматься  обратно
наверх.
 Когда  он  вошел,  она  сидела  за  столом,  пододвинутым  побли¬
же  к  батарее,  сведя  плечи  под  теплым  платком.  Он  давно  не
видел  ее.  Перед  ним  была  сейчас  располневшая,  совсем  незна¬
комая  женщина.  Только  и  остались  от  прежней  Галки  эта
добрая,  мягкая,  как  у  матери,  улыбка,  прямой,  ласкающий
взгляд.
 «Все  же  я  женщина,  как  все»,  —  вспомнил  он  ее  слова.  Она
была  права.  Они  всегда  правы,  эти  женщины.  Никто  лучше  их
самих  о  себе  не  знает  и  знать  не  может.
 —  Ну,  не  петушись,  сядь,  —  проговорила  она  дружеским  то¬
ном,  как  это  было  между  ними  и  раньше,  там,  в  поле.
 И  он  сразу  опустил  крылья,  прошел  и  сел  за  ближайший
стол.  Приставил  к  глазам  ладони.
 —  Что  смотришь?  —  спросила  она.  —  Какая  я  красивая?
 Он  не  сказал  бы,  что  беременность  хоть  сколько-нибудь  из¬
менила  ее  лицо,  нет.  Но  что  ему  теперь  до  этого?  А  он  еще  при¬
стальнее  уставился  на  нее  из-под  ладоней.
 —  Ну,  ладно  тебе...  —  как  бывало,  пресекая  эту  его  манеру,
сказала  она.  —  Я  вот  зачем  тебя  позвала,  пока  все  на  обеде...
Ты  как  относишься  к  карьере?
 Ничего  себе  вопросик!  Стоило  из-за  этого  оставлять  человека
без  обеда!  Но  он  сдержанно  уточнил:
 —  К  какой  карьере?
 —  К  служебной,  разумеется.
 —  А  как  еще  можно  к  ней  относиться?
 —  Осуждаешь  или...
 —  А  при  чем  тут  «осуждаешь»?
 —  Ну,  дело  в  том,  что  некоторые  к  этому  сознательно  стре¬
мятся.
 —  Ну  и  пускай  себе  стремятся.  Мне-то  что?
 —  Вот  о  тебе  я  и...
 —  В  чем  ты  меня  хочешь  обвинить?  Говори  уж  прямо.
 89

Она  поежилась  под  платком,  как  будто  ей  вдруг  стало  холод¬
но,  еще  ближе  подвинулась  к  батарее.
 —  Я  ни  в  чем  тебя  не  обвиняю.  Я  хочу  знать,  как  лично  ты
смотришь,  когда  люди  сознательно  строят  себе  карьеру.
 —  Карьера  есть  карьера.  Потому  ее  и  называют  карьерой,
что  люди  сознательно...
 —  Я  имею  в  виду  в  хорошем  смысле,  рост  по  службе.
 —  Это  кто  как  назовет!  Карьера  или  рост  по  службе,  созна¬
тельно  или  бессознательно,  поди  у  них  узнай...  Вообще,  что  ты
ко  мне  пристала?
 —  Я  хочу  сказать,  что  ты  очень  изменился.
 —  В  какую  сторону?
 —  В  худшую.
 —  Ну,  спасибо.
 —  Не  за  что.  —  Она,  улыбнувшись,  замолчала,  потом  пояс¬
нила:  —  Ты  перестал  стремиться.
 —  Куда-а?
 —  Успокойся.  Я  ведь  говорю  не  просто  так.  Я  хочу  предло¬
жить...  Хочу  предложить  тебе  одно  дело.  Я  уже  переговорила  с
высшим  начальством,  и  оно  согласно.
 —  На  что  согласно?
 —  Скоро,  как  ты  знаешь,  начнется  полевой  сезон.  Но  то
месторождение...  Ну,  то,  наше...
 —  Почему  оно  наше?  Оно  твое,  не  скромничай  уж!
 —  Ну,  хорошо,  пускай  будет  мое.  Но  если  его  сейчас  закон¬
сервируют...  Ты  ведь  понимаешь...  Нужны  дополнительные  поис¬
ки.  Это  надо  сделать  в  этом  году,  не  откладывая.
 —  А  почему  ты.  выбрала  меня?
 —  Ты  ведь  начинал...
 —  Что  я  начинал?  Просто  ходил  за  тобой  следом...
 —  Неважно.  Мы  ходили  в  маршруты  вместе.  Ты  имел  к  это¬
му  самое  прямое  отношение.  Ты  это  сделаешь  лучше  других.
 —  Почему  ты  так  уверена?
 -—  Потому  что  я  тебя  знаю.  Ты  способнее  других...
 —  Так  уж  способнее!
 —  Теперь  ты  скромничаешь?
 —  Нет,  ты  просто  чувствуешь  себя  виноватой  передо  мной.
Ты  хочешь  этим  откупиться,  вот  почему!
 —  Нет.  Я  ни  в  чем  не  виновата  перед  тобой,  Женечка.  О  ка¬
ком  откупе  ты  можешь  говорить?  Я  искренне  желаю  тебе  добра.
 Она  отвернулась  к  окну,  посидела  так,  глядя  на  бегавших
за  зеленым  забором  детей,  —  там  был  детский  сад.  Потом,  при¬
держивая  платок  на  плечах,  осторожно  встала,  отодвинув  стул,
вышла  из-за  стола.  И  тогда  он  увидел  ее  всю.  Это  была  не  Гал¬
ка,  не  та  его  Галка,  которая  еще  зиму  назад  ходила  с  ним  в
маршруты,  да  как  ходила  —  бежала  впереди,  как  одержимая,  —
скорее,  скорее!  —  словно  она  куда-то  все  время  опаздывала.  Это
была  совсем  другая  женщина.
 —  Я  тебя  очень  прошу,  —  проговорила  она,  не  сводя  с  не¬
го  ласкающего  взгляда.  —  Сделай  это  ради  меня.
 90

—  Ради  тебя?
 -  Да.
 Он  молча  посмотрел  на  нее.
 —  Сделаешь?  —  спросила  она,  выдержав  на  себе  его
взгляд.  —  Сделай,  Женечка!  Только  не  вздумай  брать  с  собой
Ломакина.
 Он  ушел,  не  сказав  ей  ни  «да»,  ни  «нет».  А  через  месяц  с
новым  поисковым  отрядом  высадился  вот  здесь,  где  потом  и
вырос  этот  поселок.  Все  лето,  до  самого  снега,  ходил  в  маршру¬
ты,  один,  в  нарушение  всех  правил,  —  только  так  он  мог  «убить
в  себе  зверя».  Он  прирезал  к  планшету  еще  здоровущий  кусок,
который  сейчас  и  разведывала  Северная  партия.  Но  этой  развед¬
ке,  конечно,  предшествовало  еще  два  года  камеральных  работ,
жарких  споров,  доказательств.  Лишь  после  этого  и  была  создана
геологоразведочная  экспедиция,  самая  масштабная  по  управле¬
нию.  «Это  наш  конек»,  —  говорили  о  ней  управленцы.  Экспеди¬
ция  начала  разведку  оттуда,  где  Галя  Бойкова  наткнулась  на
первое  обнажение  медистых  песчаников,  а  Северная  партия  —
как  бы  с  тыла,  с  дальней  границы,  до  которой  Ильменев  дошел
со  своим  отрядом  в  то  второе  лето.
 Так  он  теперь  и  застрял  здесь.  Уже  три  года  подряд  отка¬
зывался  от  отпуска:  вот  покуда  не  разведает,  никуда  отсюда
ни  шагу.  Сам  доведет  разведку  до  конца,  никому  не  перепоручит
даже  на  месяц.
 Жизнь  его  обрела  смысл.
 Ильменев  не  заметил,  как  дошел  до  забоя.  Фу,  чего  только
не  вспомнишь!  Это  все  от  богатого  воображения...  Богатого?
А  как  затащить  буровые  вышки  на  вершину  сопки,  и  не  приду¬
мал...  Как  же  не  придумал?  Прид  мал!  Можно  ведь...
 Он  и  образцы  свои  оставил  —  выбежал  из  штольни.  Ну,  ко¬
нечно,  можно!  Опоясать  сопку  дорогой...  Умный  в  гору  не  пой¬
дет,  умный  гору  обойдет!  Это  же  проще  пареной  репы!..  А  спро¬
сить  бы  Ладушкина,  так,  ненароком,  для  проверки,  а  как  он
думает  обойтись  без  штольни,  интересно  знать?  Нет-нет,  ни  в
коем  случае!  Если  к  Ладушкину  и  пришло  то  же  техническое
решение,  то,  как  видно,  он  еще  сомневается  в  нем.  Посомневает¬
ся  в  нем...  Посомневается  и  выбросит  из  головы.  Ни  к  чему  да¬
вать  лишний  толчок  его  мысли.  Единственно  правильное  —  мол¬
чать,  будто  ничего  не  видишь,  ничего  не  знаешь...
 8
 После  обеда  солнечный  свет  в  кабинете  Вотякова  падал  на
пол  скошенным  прямоугольником  как  раз  в  том  месте,  где  сто¬
ял  откатчик  Нивякин.  Как  провинившийся,  он  стоял,  опустив
непричесанную  голову  и  вынув  из  карманов  руки,  полусогнутые,
в  ссадинах  разной  давности,  те  самые  руки,  которые  на  работе
не  могли  и  минуты  побыть  без  движений,  а  здесь,  в  кабинете,
91

перед  начальником  партии,  были  такие  беспомощные,  ненуж¬
ные.  Нивякин  покачивался  на  ногах,  не  давая  им  подламывать¬
ся:  стоял  он  так  уже  около  часа.  И  около  часа  Вотяков  с  сон¬
ливым  молчанием  посматривал  на  него.  Молчал  и  Ладушкин.
За  всех  говорил  Тутынин.  В  той  своей  всегдашней  манере,  в  ка¬
кой  разговаривал  на  работе,  —  размахивая  кулаками  и  прыгая.
Говорил  о  том,  какой  Нивякин  хороший  откатчик,  добросовест¬
ный,  исполнительный,  честный.  Все  это  он  говорил  только  как
бы  для  одного  человека  —  Ладушкина,  который  придерживался
на  этот  счет  другого  мнения.
 Когда  Тутынин  смолк  и  сел  на  стул  поближе  к  начальнику
партии,  Нивякин  уже  чуть  ли  не  плакал,  так  его  разжалобили
слова  мастера.  Вот  ведь  полвека  на  свете  прожил,  а  что  он  знал
о  себе?  Нашелся-таки  хоть  один  добрый  человек,  раскрыл  ему
глаза.  А  то  бы  так  и  умер,  не  ведая  о  том,  каким  он  был  хоро¬
шим.  Теперь  начальник  штольни  не  посмеет  его  наказать.  Мож¬
но  смело  глянуть  в  лицо  и  начальнику  партии.  Справедливость
восторжествовала!
 Но  Вотяков  еще  глубже  погрузился  в  свое  загадочное  молча¬
ние.  Установилась  такая  тишина»  от  которой  откатчик  растерял¬
ся,  —  не  рано  ли  он  обрадовался?
 —  Нивякин,  как  получилось,  что  вы  уснули  в  электрово¬
зе?  —  спросил  Ладушкин,  зайдя  сзади,  словно  отрезая  ему  путь
к  бегству.
 —  Я  уснул?  Я  не  уснул...
 —  Нет,  вы  уснули.  И  ответьте  вот  всем,  почему  уснули?
 —  Почему-почему...  Ночь,  вот  и  уснул!
 —  Вы  были  пьяны,  Нивякин!
 Откатчик,  ища  опять  заступничества,  взглянул  на  мастера.
 —  А  ты  его  поил?  —  Еще  бы  Тутынин  не  выручил.
 —  Вы  что,  меня  поили?  —  тотчас  воспользовался  подсказ¬
кой  Нивякин.  —  Поили,  да?..
 Ладушкин,  не  слушая  его,  шагнул  к  Вотякову:
 —  Роман  Феоктистович,  эго  же...  Я  не  знаю,  как  назвать.
Таких  горняков  мне  не  надо.  Сегодня  же  я  напишу  рапорт.
 Вотяков  чуть  шевельнул  плечами:  да,  он  согласен,  это  недо¬
пустимо  горняку  выходить  на  работу  пьяным,  но  медлил  с
решением.  Только  морщился.  И  тогда  Ладушкин  пошел  войной
на  мастера:
 —  Тутынин,  почему  вы  не  отстранили  Нивякина  от  работы?
 —  Откуда  я  знал,  что  он  пьяный?  Он  же  не  шатался.  Не  бу¬
ду  же  я  каждого  перед  сменой  обнюхивать!
 —  Факт  налицо,  Роман  Феоктистович!  И  я  буду  настаивать
на  увольнении  Нивякина.
 —  Да,  но  у  нас  и  так  некому  работать,  —  наконец  прого¬
ворил  Вотяков.
 Нивякин  был  не  дурак  и  сразу  углядел  в  ответе  начальника
партии  свое  спасение.
 —  Так  мне  можно  идти?  —  спросил  он.
 —  Идите.
 92

Руки  Нивякина  мгновенно  очутились  на  своем  привычном
месте  —  в  карманах,  снова  такие  сильные,  готовые  к  работе;
непричесанная  голова  победно  вскинулась  на  жилистой  шее,  и
стало  ясно  теперь,  что  она  и  должна  быть  непричесанной,  иначе
это  был  бы  не  тот  Нивякин,  не  тот  единственный,  ни  на  кого
не  похожий.  В  одну  секунду  он  развернулся  и  выскочил  из  ка¬
бинета.  За  ним  поспешил  и  Тутынин.
 —  Роман  Феоктистович!  —  бросился  Ладушкин  к  начальни¬
ку  партии.  —  Нельзя  прощать  Нивякину  на  том  основании,  что
некому  работать...
 Вотяков  безмолвно  приподнял  красноватые  веки:  «Да?»
 —  Да,  Роман  Феоктистович!  И  другое...  В  том,  что  случи¬
лось,  есть  вина  и  Тутынина.  А  он  ушел  отсюда  победителем.
Я  не  могу  после  этого  ручаться...
 Вотяков  замахал  рукой  в  сторону,  указывая  на  ряд  стульев
вдоль  стены:  прошу,  мол,  сесть,  не  маячить  перед  глазами.
Но  Ладушкин  еще  ближе  шагнул  к  столу,  так,  что  Вотяков
отшатнулся.
 —  В  нормальных  производственных  условиях  вашу  точку
зрения  мало  кто  отказался  бы  поддержать,  —  без  видимой  оби¬
ды  сказал  он.  —  Ав  наших  —  это  крайность.  Надо,  Леонид
Иванович,  быть  гибче.  И  потом,  с  чего  вы  взяли,  что  я  не  нака¬
жу  Нивякина?  Ремонт  электровоза  будет  отнесен  за  его
счет.
 —  Вы  уверены,  что  электровоз  можно  отремонтировать?
 —  А  почему  бы  и  нет?
 Ладушкин  попятился  к  двери  —  так  скорее  же  на  штольню!
 —  Постойте...  Это  не  все.
 Интересно,  что  же  еще?  Долго  отмалчивался  и  вот  что-то
приберег.
 —  Вы  никому  больше  не  говорили,  что...  штольня  не  нуж¬
на?  —  медленно,  не  поднимая  головы,  спросил  Вотяков.
 —  Значит,  вы  согласны?!.
 Начальник  партии,  оказывается,  все  же  думал  над  его  пред¬
ложением.  Значит,  все-таки  оно  не  «сомнительного  происхожде¬
ния»...  Ладушкин  прямо  на  седьмое  небо  взлетел,  да  что  там,
выше!  Но  это  только  в  душе  так,  а  внешне...  Ни  одним  движе¬
нием  не  выдал  —  уже  научен!  —  стоял  и  глаз  не  сводил,  ждал,
когда  же  начальник  партии  поднимет  голову  и  скажет:  «Да,
согласен».
 —  Так  никому  не  говорили?  —  не  меняя  позы,  повторил
Вотяков.
 —  Нет,  пока  никому...
 —  И  не  говорите.
 Теперь  длинную  паузу  вынужден  был  сделать  Ладушкин:  от
такого  поворота  умолкнешь.
 —  Почему  не  говорить?
 —  Важно,  чтобы  об  этом  не  прознали  рабочие.  Прослышат,
что  не  нужна  штольня,  станут  хуже  работать,  дескать,  все  рав¬
но  ее  закроют.
 93

—  Вы  хотите  сказать:  штольня  нужна?
 —  Я  хочу  сказать,  чтобы  вы  ненароком  не  дезорганизовали
рабочих.
 —  Нет,  вы  мне  прямо  скажите,  нужна  штольня  или  нет?
 —  Предположим,  что  не  нужна,  мы  так  с  вами  решили.
Но  есть  проект,  его  никто  не  отменял.
 —  Проект  можно  изменить.
 —  По-вашему,  это  легко  сделать?  В  один  день?  А  вдруг
там,  —  Вотяков  вяло  ткнул  пальцем  выше  своего  плеча,  —  осеч¬
ка,  а  вы  об  этом  раззвонили.  Теперь  представьте  реакцию  ра¬
бочих.  И  не  только  рабочих...  Это  мы  проиграли  один  вариант.
Возьмем  другой.  Штольня  не  только  производственный  объект.
Это  прежде  всего  люди.  Закроем  штольню,  куда  людей  денем?
Как  это  отразится  на  их  судьбах?  Все,  знаете  ли,  хотят  жить.
Вот  вам,  пожалуйста:  на  одной  чаше  весов  экономический  эф¬
фект,  на  другой  —  живые  люди.  Еще  неизвестно,  что  перетянет.
Об  этом  вы  подумали?
 Об  этом  он  действительно  не  подумал.  Он  не  мог  кривить
душой.  Вотяков  застал  его  врасплох.
 —  И  третий  вариант,  —  неторопливо  продолжал  Вотяков.—
Есть  задачи  с  двумя  решениями.  Решения  два,  ответ  один.  Мож¬
но  разведать  эту  часть  месторождения  с  помощью  штольни,  а
можно  и  с  помощью  поверхностного  бурения.  Что  тут  лучше,
а  что  хуже?  Что  проще,  что  сложнее?  Первое  или  второе?  Штоль¬
ня  или  поверхностное  бурение?  Штольня  уже  воплощается  в
жизнь,  а  поверхностное  бурение  —  еще  кот  в  мешке.  Нужно
смотреть  на  дело  шире,  глубже  и,  я  бы  сказал,  человечнее,  —
и  он  влажным  укоряющим  взглядом  уставился  на  Ладушкина:
вот  у  тебя,  мол,  как  раз  и  нег  ни  ширины,  ни  глубины,  ни  че¬
ловечности  в  подходе  к  делу.  Докажи,  что  есть.  Словами  не  до¬
кажешь...
 —  Но  я  думаю...
 —  Думать  ваше  право.  Кто  же  вам  запретит?  Думайте,  но
помните:  вы  береге  на  себя  большую  ответственность.  А  сейчас
лдите  и  продолжайте  работать.  Да,  я  должен  вас  предупредить:
зазтра,  возможно,  приедет  Петр  Валентинович...
 Это  «приедет  Петр  Валентинович»  Ладушкин  уловил  уже
возле  дверей.  Его  как  будто  ударили  в  спину,  он  не  мог  даже
обернуться,  так  по  инерции  и  вылетел  в  коридор.
 Вотяков  устало  проследил,  закрылась  ли  за  ним  дверь,
вздохнул:  выбежал,  даже  не  дослушал.  Значит  ли  это,  что  Ла¬
душкин  согласился  с  его  доводами  и,  естественно,  расстроился?
Или  все  же  остался  при  своем  мнении?  Где  гарантия,  что  он
не  скажет  об  этом  еще  кому-нибудь?  Не  поедет,  например,  к
Голованову?  Хотя,  надо  думать,  Голованов  не  такой  простак,
чтобы  так  сразу  и  броситься  пересматривать  свой  проект.  А  впро¬
чем,  он  и  такое  коленце  может  выкинуть.  Этого  Голованова  не
всегда  поймешь.  Ну  а  если  не  согласится  из  каких-нибудь  со¬
ображений,  можно  ли  поручиться,  что  Ладушкин  не  обратится
в  инстанцию  выше,  в  управление?  Молодой,  да  ранний!  Такие
 94

и  до  Москвы  дойдут:  книжек  начитались,  кино  насмотрелись...
Если  не  удалось  Ладушкина  сейчас  убедить,  то  надо  хотя  бы
каким-то  способом  оттянуть  время,  не  дать  ему  опомниться.
Не  дать  опомниться...
 9
 Тут,  на  крыльце,  Надюшин  и  поймал  Ладушкина  за  рукав.
Давно  подстерегал.  Уцепился,  как  клещами,  оттащил  в  сторону.
 —  Ну,  что  Вотяков  сказал?
 Жадный  до  новостей.  От  нетерпения  вот-вот  дым  из  глаз  пой¬
дет.  Как  его  охладить?  Надюшин  уж  если  пристанет,  так  просто
от  него  не  отвертишься.
 —  А  что  ты  имеешь  в  виду?
 —  Как  он  вас  с  Тутыниным  рассудил?
 —  Пообещал  ремонт  электровоза  отнести  за  счет  Нивякина.
 —  И  все?
 —  А  что  ты  еще  хотел?
 —  Я  так  и  знал!  —  расхохотался  Надюшин.  —  Да  Тутыни-
ну  не  меньше  как  строгача  надо  влепить!  Я  такое  разузнал...
Он  и  сам  был  выпивши.  Никто  не  заметил:  он  полведра  выпь¬
ет  —  и  ни  в  одном  глазу.  И  с  кем  он  пил?  С  Нивякиным  и  за-
бутылил!  Перед  работой  заглянул  к  нему  в  палатку...  Сме¬
каешь?
 —  Что  теперь,  когда  уже  все  решено...
 —  Увидишь,  и  Нивякину  ничего  не  будет.  Вечного  начальни¬
ка  не  знаешь?
 —  Как  это  понимать?
 —  А  ты  не  догадываешься?  Правда?  Или  прикидываешься?
Нет,  откровенно?  Ну,  святая  простота!  Это  же  он  специально,
чтобы  тебя  обезличить  в  их  глазах.
 —  А  для  чего  ему...
 —  Ну,  я  вижу,  ты  совсем...  Ты  что,  слепой?  Чтобы  с  их  по¬
мощью  тебя  изжиаь.
 —  А  что  я  ему  сделал?
 —  Вот  пока  ты  ничего  не  сделал,  он  и  действует.
 Не  может  быть!  Выдумывает  Надюшин.  Зачем  Вотякову  ссо¬
рить  его  с  Тутыниным,  изживать?  Ценой  чего?  Производствен¬
ных  потерь?  Какая  ему  от  этого  выгода?  Ведь  он  первый  за  то,
чтобы  штольня  жила  и  процветала.
 —  Хочешь  объясню?  —  Такой  уж  Надюшин  проницатель¬
ный,  насквозь  все  видел.  —  Ты  не  понравился  ему,  чем-то  не
угодил.  Не  отворачивайся,  знаю!  Сам,  когда  сюда  только  при¬
ехал,  думал:  все  тут  герои,  первооткрыватели.  А  пригляделся...
И  наш  Вотяков...  А  ты  парень  что  надо.
 —  Ну,  спасибо,  утешил.
 —  Нет,  без  дураков.  Какой  мне  смысл  перед  тобой  лебе¬
зить?  Да  пошел  ты  к  черту!  Я  говорю  без  всякой  задней  мысли,
то,  что  есть.  До  тебя  Огарков  был  дуб  дубом,  и  вечный  началь¬
ник  терпел  его,  пока  тот  сам  не  уволился.  А  ты...  Ты  разве
95

хуже  Огаркова?  Ну,  если  не  считать  этот  инцидент...  Ну  вот
и  обиделся.
 —  Нет,  не  обиделся.  Ты  хотя  и  больше  меня  здесь  работа¬
ешь,  а  плохо  Вотякова  знаешь.
 —  Я  плохо?  Привет!  Не  веришь,  не  надо!  Хватишься,  да
поздно  будет!..
 10
 Ладушкин  дошел  уже  почти  до  забоя,  когда  неожиданно
столкнулся  с  Тутыниным.
 —  Это  ты...  —  Мастер,  хмыкнув,  сорвался  бежать  дальше  и
убежал  бы,  не  перехвати  его  Ладушкин  рукой.
 —  Минугку!  Где  остальные?
 —  А  на  кой  они  мне?
 —  Срочно  приступайте  к  ремонту  электровоза.
 —  Слушаюсь,  да  не  подчиняюсь!
 Тутынин  крутнул  головой:  лампочка  осветила  его  нос  с
драчливой  горбинкой  и  враждебно  поджатые  губы.
 —  Не  время  паясничать,  Тутынин.  Мы  и  так  три  смены  по¬
теряли.  И  все  из-за...
 —  Ты  это  прекращай!..
 —  Вы  ведь  знали,  что  Нивякин  был  пьян?
 —  Ну,  допустим.
 —  Почему  же  вы  взяли  его  под  защиту?
 —  Не  возьми,  так  совсем  мужика  съедите.  Подумаешь,  раз
в  год  выпил.  Ребята  из  города  привезли,  угостили.
 —  Это  вы  его  напоили,  мне  все  известно.  Зачем  вам  это  по¬
надобилось?  Скажите  правду.
 —  Сказать  правду?  —  вскричал  Тутынин.  —  Я  рад,  что  так
получилось!  Рад,  понимаешь?  Теперь  тебе  крылышки  подрежут!
Будешь  слушаться  старших.  Я  тебя  предупреждал!..
 —  Как  же  вам  не...  Я  сейчас  же  пойду,  всем  расскажу...
 —  Так  тебе  и  поверят!  —  засмеялся  Тутынин.
 —  А  ваши  слова?
 —  Я  откажусь  от  них.
 —  Как  это  вы  откажетесь?
 —  Да  запросто!  Скажу,  что  ты  все  это  выдумал,  чтобы  себя
выгородить.
 —  Вы  не  посмеете...  Вы  не  посмеете  отказаться  от  своих
слов...
 —  Ох-ох-ох!  Ох  и  уморил!  Таких  простачков  еще  не  встре¬
чал.  И  наделил  же  меня  бог  начальничком!  —  Тутынин  вдруг
перестал  хохотать,  резко  вынул  из-за  пазухи  какую-то  бумаж¬
ку.  —  На  подпиши,  что  не  возражаешь.  Ухожу  в  забой,  хоть  ма¬
лость  заработаю  к  отпуску.  А  тут  смену  бегаешь,  как  собака,
и  все  без  толку,  только  нервы  треплешь.
 Ладушкин  подержал  заявление  у  самых  глаз,  словно  ему  от¬
казало  зрение,  потом  мелко,  едва  прикасаясь  пером  к  бумаге,
написал  внизу  «не  возражаю»,  поставил  дату  и  подпись  —  две
96

слепленные  в  кучу  буквы  с  коротким  крючочком  —  и,  отворачи¬
ваясь,  вернул  Тутынину.  Знал:  отговаривать  бесполезно.  Очеред¬
ная  тутынинская  штучка,  а  цель  одна...
 11
 Вотяков  далеко  видел:  как  он  и  предсказывал,  Голованов
приехал  в  партию  на  следующий  же  день.  Подкатил  на  «гази¬
ке»  с  впечатляющей  скоростью,  разворотив  возле  конторы  не¬
расчищенный  снег.  Ладушкин  в  это  время  вышел  из  столовой,
так  совпало.  Он  заметил,  как  главный  инженер  выскочил  из
машины,  едва  остановив  ее,  и  скрылся  в  дверях  конторы.
Не  прошло  и  минуты,  снова  показался  на  крыльце  уже  с  на¬
чальником  партии,  поспешил  обратно  к  машине.  Вотяков
замешкался,  ища  кого-то  взглядом,  конечно  же,  его,  Ладуш¬
кина.
 Прячась  за  машину,  Ладушкин  направился  к  ним.  И  так,
никем  не  замеченный,  подошел  уже  совсем  близко,  выглянул
из-за  кузова.  И  тут  Голованов  повернул  голову.  Повернул,  гля¬
нул  на  него  и  отвернулся.  Ладушкин  от  стыда  вильнул  в  сторо¬
ну.  Голованов  отвернулся!  Это  тот  Голованов,  который  раньше
бросался  ему  навстречу,  протягивал  руку,  улыбался.  Теперь  же
этот  самый  Голованов  открыто  презирал  его.
 —  Роман  Феоктистович,  мне  некогда!  —  громко,  скорее  для
Ладушкина,  чем  для  начальника  партии,  проговорил  Голо-
ванов.
 Он  уже  сидел  в  машине,  вырулил  на  дорогу  к  штольне,  ког¬
да  Вотяков,  скрипя  поломанными  пружинами,  влез  на  переднее
сиденье,  накренив  его.  Ладушкин  притаился  на  заднем.  Похоже,
что  он  спрятался  за  спину  Голованова  и  теперь  украдкой  по¬
сматривал  на  его  руки,  которые  уверенно  и  красиво  держали
баранку.  Когда  успел?  До  работы  в  экспедиции  или  уже  здесь?
А  он  вот  и  в  этом  отстал:  не  умел  водить  автомобиль.  Ну,  при¬
дет  и  его  день  —  когда-нибудь  научится.  А  Вотяков?  Уж  у  не¬
го-то  не  одна,  наверное,  была  возможность.  Этому,  по  всему
видно,  даже  нравится,  когда  его  везут,  а  он  сидит  себе,  разва¬
лившись,  ни  о  чем  не  заботясь.  Да  чтобы  дорога  поровнее,  не
подбрасывало  бы  —  привык.
 Но  найди  тут  ровную  дорогу!  Яма  на  яме,  ухаб  на  ухабе:
какой  зимой  ни  снег,  как  ни  укатывают  машины,  трактор  прой¬
дет  —  разворотит.  К  тому  же  Голованов  горячился,  гнал  «га¬
зик»  не  жалея,  и  даже  такое  тело,  как  у  Вотякова,  швыряло  из
стороны  в  сторону,  приваливая  то  к  дверке,  то  к  плечу  главно¬
го  инженера,  и  тогда  тот  резким  круговым  движением  выравни¬
вал  баранку.
 Голованов  всегда  был  таким,  приезжал  вот  так  же,  наско¬
ком.  В  темпе  обегал  все  хозяйство  партии  в  одном  и  том  же
заведенном  порядке:  первым  долгом  спешил  в  забой,  на  обрат¬
ном  пути  заглядывал  на  буровые  вышки;  пот  м,  выбежав  из
штольни,  мчался  в  компрессорную,  из  компрессорной  —  в  ди-
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3 	97
зельную,  из  дизельной  —  в  кузницу...  И  везде  Вотяков  должен
был  поспевать  за  ним,  выслушивать  и  запоминать  его  короткие,
как  команда,  но  в  общем-то  дельные  замечания.  После  осмотра
Голованов  обязательно  заезжал  в  контору,  устраивал  небольшое
совещание  и,  выйдя  к  ♦газику»,  сразу  из  хлопотливого,  делового,
наделенного  властью  превращался  в  веселого  ♦своего  парня».
И,  пошутив  на  прощанье,  уезжал.
 А  сегодня?
 Голованов  с  ходу  взогнал  ♦газик»  к  теплушке,  нигде  даже
не  буксонув  на  таком  крутом  подъеме,  выскочил  из-за  баранки
и,  звонко  захлопнув  дверку,  спросил:
 —  Где?
 Ясно,  что  ♦где»,  Это  все  поняли,  но  никто  ему  не  ответил.
Голованов  и  сам  тут  же  заметил  электровоз  перед  входом  в
штольню  и  первым  бросился  туда.  Молча  отстранил  Крепико-
ва  —  он-то  и  копался  один  в  электровозе,  выкатив  его  сюда  из
забоя,  —  скорбно,  как  при  виде  покойника,  сомкнул  челюсти.
Ну,  пускай  Голованов...  А  Вотякову-то  чего?  Он-то  уже  видел.
Нет,  уставился,  также  вот  напустил  на  себя  траур,  словно  го¬
воря:  ♦  Вот  ведь  как,  усложняют  нам  и  без  того  сложную
жизнь...»
 Из  штольни  показался  Ильменев,  налегке,  без  молотка  и
полевой  сумки.  Так  он  обычно  приходил  проведывать  буровые
вышки.  Подошел,  расставил  ноги,  скрестил  за  спиной  руки  —•
это  называлось  ♦присоединиться  к  высокому  начальству».  Он  не
преминул  улыбнуться  Ладушкину,  мол,  чего  стоишь,  горюешь?
На  любое  событие  можно  посмотреть  с  высоты  вечности  и  уви¬
деть,  какой  это  пустяк.  Каждый  раз,  когда  он  берет  кусок  этой
породы,  он  имеет  дело  с  вечностью.  Эти  породы  вечны.  Человек,
вся  его  история  на  земле  —  мгновение.  Но  и  они,  эти  породы,
не  были  вечно  и  тоже  ничто  перед  той  вечностью,  которая  всем
вечностям  —  вечность.  Хочешь,  он  заговорит  сейчас  с  главным
инженером  на  любую  тему?  Увидишь,  как  это  легко  и  просто
делается.  Кто  такой  Голованов?  Кто  такой  Вотяков?..  Впрочем,
пускай  смотрят.  Насмотрятся  —  скажут.  А  пока  можно  и  по¬
мечтать...
 Старший  геолог,  скользнув  взглядом  поверх  головы  Вотя¬
кова,  принялся  рассматривать  склон  сопки,  в  который  врезалась
штольня.  И  Ладушкин  заволновался:  Ильменев,  казалось,  вот-
вот  повернется  ко  всем  и  спокойно,  как  самую  банальную  вещь,
скажет:  «Бросьте  из-за  ерунды...  Вот  же  можно  прекрасно  обой¬
тись  и  без  штольни!»
 А  тут  и  Голованов,  а  вслед  за  ним  и  Вотяков  оторвались  от
электровоза  и  тоже  повернули  головы  в  сторону  склона.  Ильме¬
нев  тут  же  перебросил  взгляд  на  другой  склон,  но  то  же  сде¬
лали  главный  инженер  и  начальник  партии.  Как  тут  еще  боль¬
ше  не  заволнуешься?
 —  Странное  дело,  —  неунывающим  тоном  проговорил  Ильме¬
нев.  —  Горняки  из  месяца  в  месяц  не  выполняют  плана,  а  мы,
геологи,  давно  перекрыли  плановый  прирост  запасов.
 98

—  Вам  бог*  дает,  —  усмехнулся  Голованов.
 —  Бог-то  бог,  но  не  будь  и  сам...
 —  Ваши  способности  мы  знаем.  Напрашиваетесь  на  компли¬
мент,  Евгений  Иннокентьевич!
 —  Сам  себя  не  похвалишь,  люди  не  похвалят,  —  прогово¬
рил  Ильменев  в  своей  возвышенно-иронической  манере,  давая
понять,  что  в  каждой  шутке  есть  доля  правды.  —  Когда  вы,
Петр  Валентинович,  выбирали,  кого  сюда  послать,  то  исходили
из  своего  заблуждения,  что  эта  часть  месторождения  беднее,
чем  ваша.
 —  Не  кажется  ли  вам,  Евгений  Иннокентьевич,  что  это  ва¬
ше  заблуждение?  В  функции  главного  инженера  экспедиции  не
входит  прогнозировать  запасы.
 —  Нет,  не  кажется.  Иначе  я  бы  остался  там,  на  централ
ном  участке.
 —  Ну  и  хитер  ты,  Евгений  Иннокентьевич!  —  перешел  Го¬
лованов  на  <ты».  —  Вот  когда  признался!
 —  В  ту  пору  вы  все  равно  бы  не  поверили.
 —  Ну!
 —  То,  что  эта  часть  месторождения  не  хуже  центрального
участка,  а  в  чем-то  и  превосходит,  я  еще,  когда  эту  местность
маршрутил,  знал.
 —  Как  это?
 —  Очень  просто.  Стукну  молотком,  ухо  приставлю  —  что-
то  есть!  Но  то  ухо!  —  Снисходительная  шутливость.  —  А  вам,
Петр  Валентинович,  подавай  верняк,  железобетонные  данные.
 —  Какие?
 —  Железобетонные,  Петр  Валентинович,  извините  за  мета¬
фору.  Вы  человек  технический,  и  я  понимаю  разницу  между
вашей  работой  и  работой  геолога.
 —  В  чем  же  эта  разница,  простите?
 —  Геолог  всегда  идет  на  известную  степень  риска.  Для  него
разведка  месторождения  —  задача  со  многими  неизвестными.
Тому  тьма  примеров,  когда  перспективные,  по  предварительным
прикидкам,  месторождения  оказывались  бесперспективными,  и
бесперспективные  —  крупнейшими  месторождениями  мира.
А  история  с  нашим  месторождением?  Я  далек  от  мысли,  что
она  на  этом  закончилась.  И  раз  завел  разговор  о  приросте  за¬
пасов,  то  продолжу  специально  для  вас,  Петр  Валентинович,  так
как  считаю,  что  теперь  этот  вопрос  назрел.
 —  Ближе  к  делу.
 —  Знаю,  что  вам  нравится!  Вот  вам,  как  человеку,  реша¬
ющему  техническую  сторону  разведки,  я  и  хотел  бы,  разумеет¬
ся,  в  порядке  подсказки...  Если  мы  будем  разведывать  и  дальше
такими  темпами...
 —  У  вас  теперь  есть  кому  предъявлять  эти  претензии.  —
Голованов  повернулся  к  Ладушкину,  мол,  вот  он  перед  вами.
И  когда  старший  геолог,  а  вслед  за  ним  и  начальник  партии
тоже  повернулись  к  Ладушкину,  словно  только  сейчас  от  авто¬
ритетного  человека  узнали,  в  чьих  руках  будущее  месторож¬
7*
 99

дения,  главный  инженер  прибавил:  —  Молодой,  растущий  то¬
варищ!
 «Молодой,  растущий  товарищ»  —  убиться  можно!  Ильме¬
нев  сразу  заметил  насмешку.  Одному  Вотякову  было  невдомек.
Что  бы  Голованов  ни  сказал,  он  подтверждал  солидарным  кив¬
ком,  как  бы  отсчитывая  одну  важную  мысль  за  другой,  —
правильно,  послушай,  что  умные  люди  говорят,  и  не  выдумы¬
вай,  берись  за  дело:  всем  шгольня  нужна...
 Еще  Тутынина  здесь  не  хватало!  Без  него  нигде  не  обой¬
дешься...  Даже  запыхался,  так  спешил,  чтоб  не  опоздать.  Слу¬
чай  горячий,  как  же:  Голованов  приехал!  Нужно  и  перед  ним
оправдаться  —  для  всех  хочет  хорошим  быть.  Увидел  началь¬
ство,  скорей  вскарабкался  по  отвалу,  даже  грязь  с  коленок
не  стер  —  прямой  наводкой  к  Голованову:  «Здрасте!»  —  пер¬
вому  ему,  главному  инженеру,  потом  Вотякову,  ниже  по  долж¬
ности:  «Здрасте!»  Остальным  необязательно,  и  так  надоели.
Крутнулся  на  одной  ноге,  как  юла,  и  с  места  в  карьер:
 —  Роман  Феоктистович!  Отпустите  меня  в  забой!  —  и  заяв¬
ление  протянул:  —  Начальник  штольни  не  возражает...
 —  Вы  хотите  уйти  в  забой?  —  удивленно  переспросил
Вотяков,  оглядываясь  на  Голованова:  вот  вам  еще  один  сюр¬
приз.
 —  Роман  Феоктистович,  очень  прошу,  отпустите.  Я  серь¬
езно...  Ну  подпишите  заявление,  Ладушкин  же  подписал.
 «Торопится  ваш  Ладушкин»,  —  ответил  наморщенный  лоб
Вотякова.
 —  Подпишите,  Роман  Феоктистович!  Вот  вам  авторучка...
Шариковая...
 Шариковая!  Будто  шариковая  снимает  всякую  ответствен¬
ность.  Подумал  бы  сам:  легко  ли  это  —  Тутынина  отпустить  в
забой?  Даже  представить  невозможно,  что  тот  самый  работящий
Тутынин,  лучший  из  мастеров,  теперь  уйдет  в  забой,  станет
простым  забойщиком.  Чем  это  все  обернется?
 —  А  зачем  вам  в  забой?  —  осторожно  спросил  Вотяков.
 —  В  забое  я  принесу  больше  пользы  производству.
 Вотяков  уже  посмелее  взглянул  на  главного  инженера:  «Как
вам  это  нравится?»
 Еще  бы  Голованову  такой  ответ  не  понравился!  Приятно
слышать!  Душа  радуется:  это  только  с  виду  он  —  Тутынин,
это  только  телогрейка  на  нем  такая,  но  под  этой  телогрейкой  —
сердце  патриота.
 —  А  вы  уверены,  что  именно  в  забое  принесете  больше
пользы?  —  спросил  Голованов.
 —  Конечно,  Петр  Валентинович!  Да  я...  Вот  этими  рука¬
ми...  —  Тутынин  мастерски  изобразил,  как  бурят  перфоратором.
 Теперь  уж  Вотяков  повернул  полные  восхищения  глаза  к
главному  инженеру:
 —  А  он  не  подведет!
 Но  Голованов  все  еще  чего-то  тянул,  о  чем-то  думая,  и  Ту¬
тынин  кинулся  к  нему  опять:
 100

—  Петр  Валентинович!  Одно  ваше  слово...  В  забое  черту
голову  сверну,  вот  увидите!  Я  здоровый!  Такая  сила  пропадает
на  руководящей  работе.  *Вы  сами  говорили:  это  нерационально...
 —  Ну,  ты  меня  убил!  —  скупо  улыбнулся  Голованов,  раз¬
вернулся  к  Вотякову  с  таким  взглядом,  словно  бы  тот  вдруг
где-то  потерялся.  —  Пусть  идет!  А  ему,  —  главный  инженер
кивнул  в  сторону  Ладушкина,  —  объявите  выговор!
 После  отъезда  Голованова  Вотяков  заперся  в  кабинете.
У  него  даже  сердце  болеть  перестало:  на  первый  раз  пронес¬
ло  —  Ладушкин  промолчал,  ни  слова  не  сказал  о  своей  идее.
И  рта  не  открыл  в  присутствии  Голованова,  вообще  вел  себя
очень  странно.  Ну,  положим,  сегодня  ему  было  не  до  идеи,
это  понятно,  тут  он,  пожалуй,  поступил  умно.  Но  он  и  о  пьянке
умолчал  —  вот  это  уж  ничем  не  объяснить.  А  раз  умолчал,
значит,  неспроста.  Значит,  с  умыслом.  Не  такой  уж  он  и  прос¬
тофиля,  что-то  в  нем  все-таки  есть,  что-то  сидит,  затаилось.
Что  же  он  задумал?  А  то,  наверное,  и  задумал  —  решил  вы¬
ждать,  когда  все  уляжется,  потом  спокойно  поедет  и  выложит
Голованову.  Вот  что  он  задумал!  Тепэрь-то  зсе  ясно,  так,  так!..
Ну,  эго  еще  как  удастся!..
 12
 Об  этом  месторождении  Веденеев  прослышал  еще  в  Дара-
суне:  только  что  открыли,  сначала  всем  дают  заработать,  да
северные,  высокогорные,  полевых  сорок  процентов...  Хороший
заработок  никому  еще  не  помешал.  А  лично  ему  потом  и  пен¬
сия  могла  побольше  улыбнуться.  Коль  начислялась  она,  исхо¬
дя  из  заработка,  падавшего  на  последние  пять  лет  работы,  то
многие  так  делали:  хоть  на  Север,  хоть  куда...  Не  то  чтобы
он  ставил  материальный  интерес  на  первое  место,  —  помоложе
был,  меньше  всего  об  этом  думал,  —  но  теперь,  к  старости,
которая  чертовски  быстро  подошла,  всерьез  вспомнил  и  о  пен¬
сии.  Манило  и  другое,  что  не  поддавалось  никакой  трезвой
оценке,  не  имело  точной,  в  рублях,  цены,  что  трудно  было  пе¬
редать  даже  на  словах  —  не  находилось  таких  слов  в  русском
языке.  Манило  —  и  все.  Тянуло,  как  птицу  в  теплые  края.
Достаточно  было  услышать:  «Открыли»,  «новое»...  Раз  открыли
и  новое,  то  и  все  остальное  там  должно  быть  новое,  чтобы  он
и  не  посмотрел  на  это  новое?!  Впереди  всех  —  успеть,  не
опоздать.
 Откуда  эта  страсть  взялась,  как  к  нему  прицепилась,  въелась
в  самые  печенки,  на  всю  жизнь  «отравила»  его  кровь,  сказать
Веденеев  не  мог,  да  он  никогда  в  себе  особенно  не  копался.
Отец  его  был  старателем,  тем  самым  старателем,  которые  сот¬
нями  безвестно  погибали  в  тайге  в  те  далекие  теперь  времена,
не  оставив  никакой  памяти  о  себе,  даже  могильного  холмика.
Их  кости  погребали  рухнувшие  своды  примитивных  горных  вы-
 101

работок,  растаскивали  звери  в  таежных  дебрях;  засасывало  в
бездонную  слизь  болот,  уносило  на  десятки  километров  водами
горных  рек.  Отец  брал  его  с  собой  раз  на  оловянные  рудники,
а  раз  в  Дарасун,  на  золото,  когда  ему  не  было  еще  и  трина¬
дцати.  И  с  тех  пор  запретил  и  думать  об  этом:  не  хочу,  чтобы
и  ты  стал  таким  же  бродягой.  То  был  последний  разговор  с
отцом  перед  его  уходом  на  Витим  —  тогда  он  ушел  и  как  в  во¬
ду  канул.
 После  загадочной  гибели  отца  он  попал  к  геологам,  к  на¬
стоящим  геологам,  уже  в  тридцатые  годы,  отслужив  армию.
Специальности  никакой,  образование  —  неполных  шесть  клас¬
сов,  полученных  в  Могочинской  средней  школе  под  большим  на¬
жимом  больной  матери,  —  тянуло  в  тайгу.  Читать-писать  на¬
учился  —  и  этой  грамоты  достаточно.  Если  голову  имеешь,  до
всего  дойдешь.  Была  бы  сила.  А  силы  ему  и  так  девать  было
некуда.  Сначала  таскал  рюкзаки  с  пробами  —  нравилось:  ни  о
чем  не  думай,  а  приключений  каждый  день...  Потом  понял:
всю  жизнь  рюкзаки  с  пробами  таскать  не  будешь.  Надо  учить¬
ся  чему-то  серьезному.  И  началась  та  полоса  учения  всему,  что
ни  подворачивалось  под  руку.  Никто  не  подсказывал  —  схва¬
тывал  все  на  лету.  Надолбался  он  досыта  и  по  шурфам,  и  по
штольням,  и  по  шахтам  —  и  с  кайлом,  и  с  перфоратором,  и
вручную,  и  на  механизмах.  Так  к  нему  пришло  и  на  веки  веч¬
ные  закрепилось  за  ним  магическое  по  тем  временам  слово
♦практик».
 Что  еще  хорошего?  Поздняя  женитьба.  На  немолодой,  уже
попробовавшей  замужней  жизни  женщине  —  Капитолине  Ива¬
новне.  Жили  теперь  —  она  в  Могоче,  а  он  —  сегодня  здесь,
завтра  там.  Навещал  временами  из  вековечной  тяги,  тоски  по
дому  —  и  у  него  как-никак  свой  дом  есть,  куда  он  мог  всегда
вернуться...
 Тут  война.  На  фронт  ушел  без  сожаления:  убьют,  ну,  по¬
плачет  немного  его  Капитолина  Ивановна  и  забудет.  Но  не  уби¬
ло  —  ранило.  Ранило  в  правую  руку,  в  ту  руку,  которой  он
когда-то  на  золотоносных  карьерах  одной  поднимал  груженую
вагонетку,  а  здесь,  на  фронте,  за  час  до  атаки  расписался  за
получение  партийного  билета.  Ранило  что  надо.  Теперь  она  сги¬
балась  до  половины:  на  Курской  дуге  выхватило  осколком  весь
бицепс.  Перфоратор  в  руки  не  возьмешь.  Какой  там  перфора¬
тор!  Кайлом  не  ударишь  по  камню.  Вся  его  послевоенная
жизнь  —  это  вынужденное  восхождение  на  должностную  вы¬
соту.  Первой  ступенькой  на  этом  пути  был  горный  мастер.  Вы¬
ше  этой  ступеньки  не  поднялся,  так  и  застрял  на  ней:  слово
♦  практик»  быстро  начало  потесняться  словом  ♦дипломирован¬
ный».  Он  в  инженеры  и  не  рвался,  а  как  мастер  и  сейчас  лю¬
бому  нос  утрет,  без  хвастовства  будет  сказано.
 Сюда  приехал,  отвалявшись  в  больнице  с  осложнением  пос¬
ле  гриппа,  —  рассчитался  в  Дарасуне,  заглянул  по  пути  к  ста¬
рухе,  как  он  называл  свою  Капитолину  Ивановну,  подхватил  в
дороге  грипп  и  слег  пластом.  Знать,  сдавать  стал,  раз  уж  грип-
102

пу  поддался.  То,  бывало,  даже  насморка  за  собой  не  замечала
и  спал  в  тайге  прямо  на  голой  земле,  и  по  ледяной  воде  вброд
речки  переходил  —  ни  одна  зараза  не  приставала.
 Уезжал  из  Могочи  —  ветром  покачивало  от  слабости.  Ста»
руха  не  отпускала,  хотела  еще  травами  поотпаивать.  Вот  ведь
чго:  теперь-то,  к  старости,  привязались  друг  к  другу,  не  была
любви,  а  то  откуда  и  взялась,  никак  появилась  на  почве  этой
самой  старости.  Они  попрощались  так,  как  будто  больше  им  на
суждено  было  увидеться  на  этом  свете.
 Он  уехал  из  Могочи,  когда  сопки  были  лиловыми  от  цве¬
тов  багульника,  дули  из  Приамурья  весенние,  очищающе-влаж-
ные  ветры,  а  приехал  сюда,  кругом  снег.  Недели  две  он  прожил
в  общей  палатке,  куда  сбивались  приезжие,  пока  ему  не  пред¬
ложили  поработать  для  начала  дорожным  мастером.  И  такая
специальность  пригодилась,  оказалась  нужной,  на  первом  мес¬
те  по  спросу.  Если  на  центральном  участке  уже  проходили  две
штольни,  то  Северной  партии  еще  только  придумывали  назва¬
ние.  Не  было  туда  даже  дороги.  Ее-то,  эту  дорогу,  по  которой
прошла  бы  техника,  он  и  должен  был  проложить  перво-наперво.
Двенадцать  километров  по  коварным  горным  кручам,  где  не
взрыв,  где  киркой  и  лопатой,  за  стремительно  короткое  север¬
ное  лето,  за  два  неполных  месяца,  себе  же  на  пользу;  он  окретк
на  говяжьей  тушенке  и  свежем  воздухе,  ел  и  спал  в  одной  па¬
латке  с  дорожными  рабочими.  А  потом,  когда  в  Северной  пар¬
тии  заложили  штольню  и  потребовались  горняки,  с  ходу  по¬
ставили  горным  мастером.  Так  и  тянул  на  себе  эту  нелегкую
ношу...
 Веденеев  собрался  было  лечь  полежать  после  обеда  —  по¬
ламывало  кости,  —  но  за  ним  пришли.  Вызывал  Вотяков.  Сроч¬
но.  Ни  разу  не  вызывал  срочно,  а  тут  вдруг...
 — 	Проходи,  Иван  Селиванович,  садись.  —  Вотяков  указал
на  ближайший  от  себя  стул.
 Начальник  партии  и  раньше  относился  к  старому  мастеру
с  особым  вниманием,  как  равный  к  равному,  не  ниже  и  не  вы¬
ше,  называл  его  на  «ты»  с  первых  дней  знакомства  —  всячески
старался  расположить,  приблизить  к  себе  как  человека  одного
о  ним  возраста,  много  и  трудно  поработавшего  на  своем  веку.
 Так  и  сейчас  Вотяков  доверительно,  как  ни  к  кому,  по¬
двинулся  через  стол  Веденееву  навстречу:  он,  мол,  хоть  и  выше
по  должности,  и  опыт  у  него  не  меньший,  а  в  чем-то,  разумеет¬
ся,  и  больший,  как  и  должно  быть  у  человека,  поставленного
над  другими,  но,  видит  бог,  не  прочь  поделиться  с  ним  своими
соображениями,  посоветоваться.
 — 	Ладушкин  получил  выговор,  —  как  приятную  новость,
сообщил  он.  —  От  главного  инженера.
 —  Знаю.
 —  Но  это  еще  не  все.  Посуди  сам...
 —  Напрасно  обидели  парня,  —  перебил  его  Веденеев.
 103

—  Голованова  можно  понять:  только  что  дал  нам  хороший
электровоз  —  и  на  тебе,  сломали.
 —  А  при  чем  же  Ладушкин?
 —  Ну,  —  Вотяков  развел  руками,  откидываясь  на  спинк?
стула:  дескать,  я  тебя  не  узнаю.  —  Не  я  этот  выговор  объ¬
являл,  и  не  мне  его  отменять.
 —  Можно  будет.и  отменить,  если  найти,  кто  это  сделал.
 —  Мы  разбирались,  Иван  Селиванович.
 —  Но  настоящие  виновники  отделались  легким  испугом.
 —  Дорогой  ты  мой,  мы  с  тобой  пожилые  люди,  повидали
всякое,  давай  рассудим  здраво.  Ну,  выгоню  я  Нивякина...
 —  Почему  только  Нивякина?
 —  Хочешь  сказать:  и  Тутынина?  Мы  и  так  из  простоев  не
вылезаем.  Тутынин  из-за  всей  этой  истории  даже  в  забой  ушел,
когда  у  нас  мастера  на  вес  золота.  Ну,  перебрали  они  с  Нивя-
киным,  с  кем  не  бывает.
 —  Тут  не  просто  перебрали...  Может,  это  сделано  с  умыслом?
 —  Я  начальник  партии,  а  не  следователь.
 —  Есть  на  то  и  следователи.
 —  Что  ты  предлагаешь?  Передать  дело  в  суд?  Оголим  штоль¬
ню...  Какая  нам  польза?..
 —  А  совесть?  Есть  еще  совесть.
 Вотяков  нервным  движением  туловища  как  бы  отвечал:  да,
есть!  Ну,  как  же!  Само  собой  разумеется!  Он  с  этим  полностью
согласен!  Он  ведь  и  руководствуется  высшим  понятием  совести  —
общественным  интересом,  в  данном  случае  производственным.  Но
он,  право,  устал  от  такого  разговора,  которого  вовсе  не  собирал¬
ся  заводить,  вынужден  тратить  на  это  время  и  здоровье.
 —  С  этим,  Иван  Селиванович,  мы  всегда  успеем,  —  сдержан¬
но  проговорил  он.  —  Я  бы  вообще  это  дело  не  раздувал.  Сделали
бы  так,  что  и  Голованов  ничего  не  узнал,  починили  бы  электро¬
воз,  и  все.  А  теперь  мы  поставлены  перед  фактом.  Руководство
вкспедиции  со  всей  остротой  обращает  наше  внимание  на  поло¬
жение,  сложившееся  на  штольне,  что,  естественно,  ставит  под
сомнение  целесообразность  использования  товарища  Ладушкина
в  качестве  начальника  штольни.
 —  Даже  так?
 —  К  сожалению,  да.  И  ты,  Иван  Селиванович,  человек  у  нас
авторитетный,  как-никак  председатель  местного  комитета,  к  тво¬
ему  слову  прислушиваются.  Ты  должен  поддержать...
 —  Смотря  в  чем.
 — 	Давай  соберемся  сегодня,  поговорим.  Коллективно  и  решим.
 13
 Ильменев  вышел  из  камералки,  когда  Веденеев  накалывал  на
гвозди  объявление  —  пустовавший  перед  входом  в  контору  про¬
тивопожарный  щит  был  превращен  в  доску  объявлений.
 — 	Что  новенького?  —  Старший  геолог  заглянул  мастеру  че¬
рез  плечо.
 104

—  Придешь?
 —  Постараюсь...
 А  сейчас  он  очень  спешит:  третья  буровая  подсекла  рудный
горизонт,  там  его  срочно  ждут.  Соврав  так  правдоподобно  и  уви¬
дев,  что  Веденеев  ему  поверил  —  да  и  кто  бы  заподозрил  его
в  таком  грехе!  —  Ильменев  тут  же  шагнул  от  конторы  в  направ¬
лении  штольни.  А  пройдя  несколько  шагов,  начав  эту  игру,  уже
не  мог  остановиться.  Почему  бы  ему  и  не  сходить  сегодня  к  бу¬
ровикам?  Третья  скважина  действительно  скоро  подсечет  рудный
горизонт.  На  эту  скважину  у  него  все  надежды:  если  она  под¬
твердит  его  прогнозы...  Обязательно  нужно  сходить,  предупре¬
дить  буровиков,  чтобы  были  повнимательнее.  Без  него  собрание
не  состоится?  Что  там  за  отчет?  О  какой  такой  работе?  Вот
она  видна,  вся  их  работа.  И  какое,  собственно,  он  имеет  отноше¬
ние  к  штольне?  У  горняков  свои  обязанности,  у  геологов  —
свои.  Штольня  не  его  забота.  Поприсутствовать  только  для  фор¬
мы?  Кому  это  надо?  Им  надо,  пускай  собираются,  обсуждают,
решают.  Какой  ему  интерес?  Пустое  времяпрепровождение...  По¬
чему  же?  Раньше  он  так  не  рассуждал,  с  удовольствием  ходил
на  все  собрания...
 Ильменев  остановился,  в  раздумье  пощипал  бородку.  Ну,  то
раньше!  Раньше...  Раньше,  если  еще  раз  вспомнить,  когда  он
влюбился  в  Галку,  вообще  мог  запросто  оставить  любую  долж¬
ность,  работу,  отказаться  от  какой  угодно  перспективы  —  готов
был  враз  оборвать  старую  жизнь  и  начать  новую  на  пустом  ме¬
сте,  с  нуля.  Ничем  не  дорожил.  Да  и  чем,  собственно,  было  ему
тогда  дорожить?  Какая  была  у  него  жизнь?  Какие  перспективы?
Если  бы  не  Галка,  если  бы  не  она,  не  пожалела,  не  облагоде¬
тельствовала,  не  ткнула  его  носом,  как  слепого  котенка,  были
бы  у  него  эти  самые  перспективы,  эта  независимость?  И  сейчас
все,  чего  достиг  и  чего  еще  сможет  достичь,  сразу  потерять?
И  только  из-за  того,  что  Ладушкину  пришла  в  голову  шальная
мысль?..  Это,  если  хотите,  как  из-под  дерева  убрать  почву,  обна¬
жить  его  корни,  лишить  питательной  среды.  В  этом,  наконец,  весь
смысл  и  цель  его  жизни.  Ничуть  не  громко  сказано.
 Да,  но...  Еще  ничего  такого  не  произошло,  а  он  уже  забил
тревогу.  Почему  он  вдруг  решил,  не  усомнившись,  что  можно
штольню  закрыть,  заменить  бурение  подземное  бурением  сква¬
жин  прямо  с  поверхности?  И  именно  таким  способом  прове¬
сти  по  склону  сопки  до  ее  плоской  вершины  дорогу?  Ведь  это
только  его  догадка.  Ведь  Ладушкин  ничего  такого  ему  не  гово¬
рил  и  вообще  нигде  об  этом  не  заявлял.  Мало  ли  зачем  прихо¬
дил  тогда  в  камералку,  спрашивал  о  назначении  штольни.  Че¬
ловек  он  новый,  с  методикой  разведки  месторождения  еще  не¬
знаком  и,  вполне  естественно,  мог  спросить.  Из  обыкновенной
любознательности.  В  этом  ему  не  откажешь.
 А  может,  все  же  вернуться?  На  кой  ему  сегодня  эта  бу¬
ровая  вышка?  В  лучшем  случае  смены  через  три  добурятся  до
рудного  горизонта,  раз  вчера  простояли  из-за  аварии.  Знает  по
опыту...  Тут,  как  ни  крути,  похоже  на  предательство.  Ну,  еот  ска¬
105

занул...  Предательство!  Какое  предательство?  Он  что,  предал  Ро¬
дину,  народ?  Вот  это  предательство!  В  полном  смысле  слова.  Та¬
кому  никаких  оправданий...  А  здесь,  подумаешь,  Ладушкин!
Кто  такой  Ладушкин?  Что  он  собой  представляет?  Велика  ли  ему
цена?  Почему  он,  Ильменев,  должен  этого  Ладушкина  выру¬
чать?  Из  какой  такой  беды?  Ничего  страшного  с  этим  Ладуш¬
киным  не  случится,  если  Вотяков  и  поприжмет  его  малость.  Пой¬
дет  только  на  пользу,  молодой,  лучше  работать  будет.  Каждый
должен  пройти  боевое  крещение...  Голованов  влепил  выговор  и
правильно  сделал!
 И  Ильменев  уже  решительно  двинулся  к  штольне.  Зацепили
буровики  руду  или  нет,  он  все  равно  посмотрит.  Кто  его  за  это
обвинит?  Что  бы  там  ни  было,  а  предусмотрительность  прежде
всего.
 14
 В  тот  день  Ладушкин  вернулся  со  штольни,  когда  столовая
была  уже  закрыта,  —  прозевал  он  обед.  В  магазин  сунулся  —
и  магазин  закрыт.  Вот  так,  «соси  лапу»,  как  выражался  Надю¬
шин,  если  речь  заходила  о  еде.  Неужто  дома  хоть  куска  хлеба  не
завалялось  в  столе?
 Открыл  дверь  —  что  тут  этот  самый  Надюшин  творил?  Весь
в  перьях.  Перья  на  брюках,  на  рубашке,  в  волосах,  перья  s  воз¬
духе.  Лицо  красное:  от  такого  занятия  раскраснеешься!
 —  Сегодня  у  нас  будет  королевский  ужин!  —  сообщил  он,
поднимая  над  головой  белую  куропатку;  еще  с  полдесятка  куро¬
паток  лежало  на  полу.  —  Вот  так  надо  охотиться!
 —  Как  это  тебе  удалось?
 —  Думаешь:  это  я?  Женька  из  окна  камералки  увидел,  вот
прямо  к  конторе  после  пурги  подошли,  мелкашку  схватил,  вы¬
скочил  —  шпок,  шпок!
 —  Какой  Женька?
 —  Он  у  нас  один...  Женька.
 —  Тебе  он,  может  быть,  и  Женька...
 —  А  тебе?  Ты  должностью  не  ниже.
 —  Дело  не  в  должности.
 —  Ну  ладно,  придрался!  Раз  не  в  должности,  то  как  хочешь,
так  и  величай!  На  вот  тереби,  быстрее  сварганим.  —  Надюшин
сунул  Ладушкину  недоощипанную  куропатку,  подкинул  в  печ¬
ку  дров.  От  вспыхнувшего  пламени  та  загудела,  как  реактивный
двигатель:  ее  железные  бока  накалялись  в  одну  минуту.
 —  А  сам  Ильменев  где?
 —  В  камералке  еще  сидит,  працует!  Ему  больше  всех  надо!
 —  А  Веденеев?
 —  В  контору  ушел,  Вотяков  зачем-то  позвал.
 —  А  этот?..  —  Ладушкин  кивнул  на  голую  кровать  Туты¬
нина.
 —  Да!  Я  и  забыл  о  самом  главном-то:  Тутынин  перебрался
в  рабочее  общежитие.  Сказал:  раз  я,  мол,  уже  не  ИТР,  то  и
106

жить  мне  там.  Не  хочу  быть  привилегированным.  Свинью  всем
подложил  и  сбежал.
 Надюшин  схватил  со  стола  перочинный  нож,  с  суровым  ви¬
дом  вспорол  куропатке  синеватый  живот.
 —  Сначала  же  нужно  опалить!  —  заметил  Ладушкин.
 —  А  у  наших  у  ворот  все  идет  наоборот!  —  Надюшин,  вы¬
нув  из  птицы  внутренности,  бросил  их  в  таз,  наторкнул  тушку
на  загнутый  конец  кочерги  и  сунул  в  печку.  —  Слушай,  как  ты
такое  стерпел?  Ни  за  что  ни  про  что  бах  —  выговор!  Ты  мо¬
жешь  обжаловать.  Я  бы  на  твоем  месте  такой  тарарам  устроил!
Здесь  бы  не  доказал...
 —  А  работать  когда?
 — 	Пускай  бы  после  этого  сами  работали!
 —  У  меня  нет  обиды.
 —  Ты  считаешь,  что  выговор  заслужил?
 —  Может  быть,  и  заслужил.
 —  Тогда  я  молчу.  Тогда  ходи  и  жди,  пока  тебе  второй  не
влепят.  —  Надюшин  вынул  из  огня  куропатку,  покрывшуюся
каплями  жира,  окунул  ее  в  холодную  воду.  —  И  еще  один  со¬
вет...  Уступи  Пашку  Тутынину.  Пусть  я  буду  циником,  подон¬
ком,  кем  угодно,  потерпи  здесь  годика  три,  поднакопи  деньжо¬
нок,  махни  в  какое-нибудь  приличное  место,  любая  красотка  —
у  твоих  ног.  А  Пашку,  я  серьезно  говорю,  отдай  Тутынину.  Уве¬
ряю,  он  станет  предан  тебе,  как  собака.  Ты  дашь  с  ним  не  один,
а  десять  планов,  завоюешь  себе  такое  положение,  что  никто  но
посмеет  больше  гавкнуть.
 —  Сам-то  ты  чего  зеваешь?
 —  Дурачок!  Я  кого  хочешь  со  света  сживу,  если  надо  будет.
Мне  тебя  жалко:  хороший  парень,  а  постоять  за  себя  не  умеешь.
Не  пропадешь,  конечно,  но  горя  тяпнешь.
 —  Не  переживай.
 —  Гляди!..  Дай  сюда  куропатку,  хватит  ее  мусолить!
 Когда  Надюшин  выпотрошил  и  эту  куропатку,  в  дверь  без
стука  ввалился  Малаев.
 —  Налетай,  пока  я  добрый!  —  проговорил  он,  грохнув  на
пол  рюкзак.  —  Петя,  ты  первый  пляши!
 —  О,  мать  моя  женщина!  —  Надюшин  дурашливо  топнул
ногой,  вырвал  из  рук  завхоза  посылку.  —  Разве  в  экспедицию
дорогу  уже  расчистили?
 —  Я  туда  еще  до  пурги  с  Головановым  на  его  ♦газике»  ука«
тил.  Там  и  отсидел  два  дня.  Сегодня  вездеход  шел  на  базу  —•
подкинул  до  поворота.
 — 	Честь  тебе  и  хвала,  Малаев!  В  наше  время  это  почти  по¬
двиг.  С  меня  причитается!  —  Надюшич,  положив  посылку  на
стол,  кинулся  к  топору,  которым  кололи  дрова:  больше  нечем
было  открыть.  —  Ну,  если  забыли  вложить  сюда  бутылочку
коньяка,  пускай  домой  и  не  ждут,  остаюсь  в  тайге  пожизненно!
 —  А  это  тебе.  —  Малаев  подал  Ладушкину  небольшую  банде-
ро  ьку.  —  Благодарностей  не  надо.
 107

—  Нет,  что  вы,  спасибо...
 —  У-у,  —  завопил  Надюшин,  выхватив  со  дна  ящика  бу¬
тылку,  потряс  ею  над  головой.  —  И  правда,  коньяк!  Армянский!
Вот  это  забота  родителей  о  детях,  я  понимаю!  Проходи,  Малаев,
я  в  долгу  не  люблю  оставаться.
 —  На  собрание  спешу!
 —  А  какое  сегодня  собрание?
 —  Вотяков  всех  собирает.
 —  Всегда  не  вовремя...
 —  После  выпьешь.  —  Малаев,  как  колобок,  выкатился  за
дверь.
 Надюшин  вдруг  щелкнул  себя  по  лбу,  развернулся  к  Ла¬
душкину  :
 —  Ты  когда  на  учет  встанешь?
 Ладушкин  молча  взглянул  на  него,  не  понял.
 —  На  комсомольский  учет,  говорю,  когда  встанешь?  Устав
знаешь?  Где  твоя  карточка?  Машины  начнут  ходить  —  пере¬
дам.  Да  надо  с  твоей  зарплаты  членские  взносы  получить.  Хва¬
тит  платить  по  две  копейки,  как  студенту,  кончилась  лафа!
 Ладушкин  достал  из  чемодана  учетную  карточку  —  спасибо,
что  напомнил.  Надюшин  придирчиво:  мол,  тут  я  над  тобой  на¬
чальник,  просмотрел  ее.
 —  Чист,  как  стеклышко,  значит,  середняк.  У  меня  не  от¬
крутишься!
 Ладушкин,  вздохнув,  повертел  в  руках  теплые  носки  —  со¬
держимое  бандерольки.  Мама  сама  связала:  одна  она  умеет  та¬
кие  йетли  делать,  вязка  —  за  три  зимы  не  сносишь...
 —  Давай  по-быстрому  куропаток  дожарим,  —  подтолкнул
его  Надюшин.
 Но  тут  пришел  Веденеев  и  увел  Ладушкина  с  собой.
 15
 —  Ты,  голуба  душа,  кто  у  нас?  Начальник  штольни.  Фигу¬
ра,  —  внушал  ему  Веденеев,  направляясь  к  конторе.  —  Положе¬
ние  на  штольне  какое?  Критическое.  Должны  обсудить?  Должны.
Начальник  штольни  обязан  присутствовать?  Обязан.  Объявление
на  конторе  читал?
 —  Нет,  —  ответил  Ладушкин,  стараясь  собраться  с  мысля¬
ми.  —  Почему  так  спешно?  Не  предупредили...  Я  ведь  не  готов.
 —  Ты  там  не  один  будешь.  Каждый  по  слову  —  уже  карти¬
на.  —  И,  наклонившись  к  нему,  Веденеев  шепнул:  —  Держись,
голуба  душа,  спокойно.  Выступать  будешь  после  меня.  Ты  понял?
 —  Не  совсем.
 —  Там  поймешь.  Следи  внимательно,  главное,  не  сорвись.
 Веденеев,  проскользив  на  подмерзших  валенках  к  кабинету
начальника  партии,  пропустил  Ладушкина  вперед.
 А  там  уж  народу  набилось...  Вот  в  один  ряд,  как  сговорив¬
шись,  сидели:  Малаев  и  экономист  Зиборов,  «универсал»  Швыр-
ченко,  дизелист  Урванцев,  он  же  парторг.  И  Шахирев  к  ним
108

пристроился,  тоже,  оказывается,  лицо  заинтересованное.  Многие
забойщики  пришли  —  Прищепа,  Кузовкин...  Даже  Нивякин
явился.  Одного  Тутынина  не  было  видно,  и  это  казалось  стран¬
ным,  не  лишенным  умысла.
 О  том,  что  не  пришел  Крепиков,  Ладушкин  подумал,  уже  про¬
бираясь  к  окну.
 —  Вот  здесь  стул  свободный,  —  предложил  ему  Малаев,  по¬
хлопав  возле  себя  ладонью.
 Но  Ладушкин  уступил  это  место  Веденееву,  а  сам  вспрыгнул
на  подоконник,  по-мальчишески  свесил  ноги.
 —  Что-то  я  геологов  не  вижу,  —  оглядывая  присутствую¬
щих,  проговорил  Веденеев.  —  Им  нет  до  нас  дела?  Не  нашлось
ни  одного  добровольца.  И  Крепиков  нам  бы  не  помешал.
 —  Крепиков  электровоз  ремонтирует,  —  первым  отозвался,
кто  бы  подумал,  Нивякин.  —  Все  отказались,  один  он...
 —  Так,  так,  понятно...  У  Крепикова,  значит,  уважительная
причина,  ему  можно  простить.
 —  Простим,  конечно!  —  охотно  согласился  Нивякин.  —  На
него  сейчас  вся  надежда!
 —  Он  в  силу  производственной  необходимости,  —  бросил  свое
веское  слово  экономист  Зиборов.  —  Мы  ему  за  сверхурочные
платим.
 —  Деньги  само  собой,  —  не  умолчал  и  Шахирев.  —  Если
человек  честно  работает,  то  и  получать  за  свой  труд  должен  со¬
ответственно.
 —  Правильные  слова  и  вовремя  сказаны.  Без  денег  у  нас
еще  не  проживешь!  —  выкрикнул  опять  Нивякин  так,  как  бы
боясь,  что  его  за  эти  мысли  осудят.  —  Даром  пока  никому  ни¬
чего  не  дают.
 И  вот  тут,  когда  этот  возникший  пока  суд  да  дело  посторон¬
ний  разговор  готов  был  разрастись,  увлечь  и  других,  из-за  своего
стола,  громоздко  разворачиваясь  к  сидящим,  встал  Вотяков,  вы¬
жидающе  скосил  глаза  туда,  где  был  очаг  шума.
 —  Товарищи!  —  произнес  он  тихо,  словно  прислушиваясь
к  собственному  голосу,  достаточно  ли  он  подействовал  на  тех,
к  кому  это  относилось.  —  Я  буду  краток:  каждый  из  вас  рабо¬
тает  на  штольне  и  знает,  какое  там  сейчас  положение.  Тяжелое,
товарищи.  Было  у  нас  и  похуже,  все  вы  помните.  Причин  отста¬
вания  много:  трудности  с  доставкой  материалов  и  оборудования,
нехватка  рабочей  силы,  погодные  условия  и  другие  не  зави¬
сящие  от  нас  причины.  Сказалось  и  отсутствие  длительное  вре¬
мя  непосредственного  руководства  штольней.  И  я  не  ошибусь,
если  скажу,  что  все  мы  почувствовали  облегчение  с  приходом
на  штольню  ее  нового  начальника...  —  Вотяков  задержал  ко¬
нец  фразы  как  бы  для  того,  чтобы  дать  возможность  всем  по¬
смотреть  на  этого  человека,  взобравшегося  на  подоконник.  Тот,
кто  сидел  к  Ладушкину  лицом,  и  так  видел,  а  кто  спиной  или
боком,  тем  понадобилось  повернуть  головы.  —  Товарищ  Ла¬
душкин,  —  повысив  голос,  продолжал  Вотяков,  —  специалист
109

с  высшим  образованием.  Это,  конечно,  хорошо,  производству
нужны  грамотные,  образованные  люди.  Наш  век,  век  научно-
технической  революции,  немыслим  без  них.  Но  товарищ  Ла¬
душкин  очень  молод.  Это  его  преимущество  перед  нами,  ста¬
рыми  производственниками,  и  недостаток.  И  мы,  разумеется,  как
старшие,  более  опытные  товарищи,  делаем  на  это  скидку,  по¬
рой  даже  в  ущерб  производству...
 —  Молодость  в  скидках  не  нуждается!
 Вотяков  умолк  при  реплике  Урванцева.  То,  что  этот  замкну¬
тый,  будто  всегда  чем-то  недовольный  человек,  сутками  не  выле-
завший  из  дизельной,  часто  и  ночевавший  там,  мог  бросить
реплику  другому  —  еще  куда  ни  шло.  Но  прервать  начальни¬
ка  партии...
 Однако  Вотяков  этой  паузой  в  своей  речи  дал  понять,  что
принимает  замечание  парторга:  партийное  руководство,  мол,  он
ставит  на  первое  место,  везде  и  всегда,  безоговорочно,  как  не¬
преложный  закон;  на  партийных  собраниях  он  уступал  Урван-
цеву  свой  стол,  а  сам  садился  в  один  ряд  со  всеми  на  стулья.
 —  К  сожалению,  Михаил  Никитич,  —  обратился  он  к  Ур»
ванцеву,  —  мы  столкнулись  с  тем  случаем,  когда  пользы  про¬
изводству  от  молодости  нашего  нового  начальника  штольни  пока
что  мало,  —  спокойно  проговорил  он,  постояв  с  застывшим
взглядом.  —  Я  думаю,  что  против  этого  никто  не  возразит.  По°
ложеиие  на  штольне  не  улучшилось,  а  ухудшилось.  Люди  раз¬
бегаются...  Это  в  то  время,  когда  нам  дорог  каждый  человек.
Вчера  мы  лишились  одного  из  лучших  сменных  мастеров,  Ту-
тынина.  —  Вотяков  повел  взглядом  по  присутствующим,  дес¬
кать,  где  Тутынин?  Нет  Тутынина?  Вот  вам,  пожалуйст  !  Раз¬
ве  он  сейчас  отсиживался  бы  в  общежитии?  —  А  сегодня  еш.в
один  пришел  ко  мне  с  заявлением...
 Вотяков  не  договорил,  а  Шахирев  уже  зарозовел,  пригнулся,
пряча  голову.  Да  куда  здесь  спрячешься?  Все  теперь  смотрели
на  него,  но  без  осуждения,  с  сочувствием,  как  еще  на  одно  на¬
глядное  подтверждение  того,  до  чего  молодой  начальник  штоль¬
ни  довел  людей.
 —  Кем  мы  заменим?  Где  возьмем  мастеров?  —  Вотяков  по¬
дождал:  надо,  чтобы  эти  слова  дошли  до  каждого,  чтобы  каж¬
дый  проникся  чувством  нависшей  над  всеми  беды.  —  Как  вы¬
вести  штольню  из  прорыва,  в  котором  она  оказалась?  Что  де¬
лать?  Кругом  одни  вопросы.  Я  дал  товарищу  Ладушкину  доста¬
точный  срок  проявить  себя,  но,  как  видите,  он  не  оправдал
наших  надежд.  Мне  кажется,  руководство  экспедиции  поторо¬
пилось  с  назначением  товарища  Ладушкина  на  должность  на¬
чальника  штольни.
 По  тону,  каким  Вотяков  это  произнес,  по  его  позе,  выраже¬
нию  лица  похоже  было,  что  он  закончил  выступление,  однако
продолжал  еще  стоять.  И  то,  что  он  стоял  молча,  как-то  п«>
особому  нагнетало  тишину,  углубляло  ее:  если  это  конец,  то  уж
очень  неожиданный  конец.  Такой  неожиданный,  что  даже  Веде¬
неев  подпрыгнул  на  стуле,  но  совладал  с  собой,  присел,  выжн-
110

дающе  подняв  голову:  должен  ведь,  просто  обязан  начальник
партии  что-то  добавить,  уточнить,  как  его  понимать.
 —  Здесь  собралось  ядро  нашего  коллектива,  —  наконец
проговорил  Вотяков,  будто  и  не  прерывал  своей  речи.  —  И  глав¬
ное,  что  нам  предстоит  сегодня  сделать,  это  обсудить  имеющие¬
ся  недостатки  в  работе  штольни  и  наметить  ряд  мер  по  их
устранению.  Вопрос  же  о  замене  начальника  штольни,  если
сочту  нужным,  я  решу  в  рабочем  порядке.  —  И  теперь  Вотяков
мешковато,  с  одышкой  опустился  за  с  гол.
 Наступила  та  минута  общего  молчания,  на  этот  раз  неприят¬
ного  молчания,  когда  никто  не  решался  первым  нарушить  его:
каждый  ждал  инициативы  от  другого,  нужен  был  какой-то  тол¬
чок  извне.  Веденеев  понял  это  сразу,  но  не  знал,  что  надо  было
сделать:  свое  выступление  считал  преждевременным,  отклады¬
вал  до  критического  момента.  Он  только  приподнялся,  он  толь¬
ко  сделал  вид,  что  хочет  встать,  это  у  него  получилось  авто¬
матически,  как  бывает,  когда  человек  попадает  в  трудную  ситу¬
ацию.  Но  этого  движения  оказалось  достаточно,  чтобы  зашеве¬
лился  сначала  один,  потом  другой,  а  Крепиков,  словно  опаса¬
ясь,  что  его  могут  опередить,  выкрикнул:
 —  Непонятно!..  —  Никто  не  заметил,  когда  он  пришел,  не
выдержал  все  же.
 Веденеев  и  этому  выкрику  обрадовался:  лиха  беда  —  нача¬
ло.  И  неважно,  кто  выкрикнул,  важно  другое  —  сдвиг,  а  там
пошло-поехало.  И  самый  молчаливый  заговорит.
 —  Товарищ  Крепиков,  встаньте!  —  тоном,  гут  же  одерги¬
вавшим  забойщика,  сказал  Вотяков.
 —  Из-за  одного  слова  вставать?
 —  Пора  приучиться  к  порядку:  хочешь  выступить  —  по¬
проси  слова.
 —  Непонятно,  говорю...
 —  Вот  и  встаньте,  скажите,  что  вам  непонятно.  Договоримся
сразу:  выступать  по  существу.
 —  А  я  и  есть  по  существу.  —  Крепиков  с  оглядкой  на  бли¬
жайших  соседей,  кренясь  с  боку  на  бок,  как  подбитый  корабль,
начал  подниматься.  Вроде  и  не  рад  уже,  что  первым,  после
начальника  партии,  подал  голос:  посолиднее  сидели  —  про¬
молчали,  умнее  оказались.  —  А  что  по  существу?  —  переспро¬
сил  он,  видя,  что  отступать  некуда.  —  Непонятная,  говорю,  по¬
лучается  картина...  Я  перевидал  на  штольне  всякое,  вот  Ку
зовкин  может  подтвердить...  У  нас  там  и  раньше  порядка  не
было.  Из  простоев  не  вылезали.  И  никого  за  это  с  работы  не
снимали.  За  что  же  тогда  нового  начальника  снимать?  Непонят¬
ная  картина.  Ну,  молодой  он,  так  и  что  из  этого?  И  я  такой,
и  Кузовкин  вот...  Молодой,  а  Тутынина  с  первого  раза  насчет
подбурок  раскусил.  Как  тот  ни  выкручивался,  а  не  прошел  его
номер.  Мне  это  тоже  не  нравилось.  Надо  по-честному,  надоела
нам  такая  работа.  Кого  обманываем?  Себя  же  и  обманываем.
Так  этому...  Тутынину  ничего,  а  хорошему  человеку...  Не  ус¬
пел  приехать,  сразу  его  клевать  начинают.  Вот  это  мне  и  непо¬
111

нятно.  —  Крепиков  хотел  еще  что-то  прибавить,  но  только  по¬
жевал  толстыми  губами,  весь  выдохшийся.
 —  Все?  —  спросил  его  Вотяков.
 —  Кому  мало,  пускай  добавит.
 —  Какие  у  вас  есть  предложения  по  улучшению  работы
штольни?
 —  Предложения?  —  Крепиков,  ища  помощи,  оглянулся  на
Кузовкина.  —  Георгий,  какие  ты...  Помнишь,  ты  мне  на  работе
говорил?
 —  То  было  давно  и  неправда,  —  усмехнулся  Кузовкин,  не*
довольный,  что  тот  все  время  ссылался  на  него.  —  Чтоб  это...
Урванцев  воздух  получше  давал.  А  то  на  перфоратор  нада¬
вишь  —  пшик-пшик  и  нету.  Еще  эти...  буры  паршивые,  один
шпур  пробурил  и  выбрасывай.
 —  Насчет  буров.  —  На  лице  Вотякова  появилась  тягостная
озабоченность.  —  У  нас,  как  вы  знаете,  недооборудована  кузни¬
ца,  отсюда  и  качество  заправки  буров.  Но  это  вопрос  времени.
А  вот  о  работе  компрессорной  нам  расскажет  товарищ  Урван¬
цев.  Прошу,  Михаил  Никитич!
 —  У  меня  все  слова  о  работе  вот  тут.  —  Урванцев  вывернул
перед  всеми  черные  ог  машинного  масла  ладони.  С  такими  ру¬
ками  ему  и  помирать:  сколько  ни  мой  их,  не  отмоешь.  —  Мне
чем  о  несделанных  делах  говорить,  лучше  взять  самому  и  сде¬
лать,  без  всяких  приказов.  В  компрессорной  да,  я  хозяин,  и
с  меня  спрос.  Надо  воздух,  даю  воздух,  ртом  готов  в  трубки
дуть.  Но  как  ни  дуй,  из  дизельного  компрессора  все  же  много
не  выдуешь...  —  Урванцев  замолчал,  как  бы  опомнившись,  не
слишком  ли  он  разговорился?  Решил,  наверное,  что  слишком:
голос  его  тотчас  пошел  на  спад:  —  Я  бы  сказал  вам  одну  шту¬
ку,  да  какой  теперь  от  нее  прок.  Кто  будет  исполнять,  раз  ли¬
шаете  штольню  руководства?
 —  Вы  обязаны  нам  сказать,  Михаил  Никитич,  —  прогово¬
рил  Вотяков  не  вставая.  —  Как  коммунист,  парторг.
 —  Нет,  Роман  Феоктистович.  Вы  на  принцип,  и  я  на
принцип.
 —  Извините,  это  не  принципиальность  коммуниста,  который
отказывается  внести  свое  предложение  для  пользы  общего  дела.
 —  Мне  сейчас  человек  дороже  этих  ваших  слов,  можете
меня  не  извинять.  Кому  нужно  такое  общее  дело?  —  Урван¬
цев  быстро  сел,  низко,  к  самым  коленям,  опустил  голову.  —
Ко  мне  начальник  штольни  раз  в  дизельную  зашел,  и  я
на  всю  жизнь  запомнил,  —  проговорил  он,  снова  мед¬
ленно  приподнимаясь.  —  «Дядь  Миш,  —  говорит.  —  Дядь
Миш,  понимаете?..  Дядь  Миш,  —  говорит,  —  я  по  вашим  гла¬
зам  вижу,  что  мне  у  вас  делать  нечего.  Потерпите,  пока  я
с  главным  не  расхлебаюсь».  Но  такие  горлохваты,  как  Туты¬
нин,  разве  дадут?  Привык  на  горло  брать,  больше  крику,  чем
дела,  зато  заметный.  Вот  он  сейчас  рвет  и  мечет,  что  закрылась
его  лавочка...
 —  Это  он  из-за  девки!
 112

Все,  конечно,  кто  где  ни  сидел,  ни  стоял,  повернули  головы
к  входной  двери,  в  которой  показался  Надюшин  —  интересное
заявленыще!  Ну  и  ошарашил!  Простить  бы  можно,  приди  ты
вовремя,  веди  себя,  как  все  люди.  А  то  вперся  вот  так,  когда
ему  вздумалось...  Перебил  Урванцева,  теперь  он  уж  того  не
скажет,  что  мог  бы  сказать  в  защиту  Ладушкина.  Ох,  Надю¬
шин,  Надюшин,  хотя  бы  своих  не  подводил.  Брал  бы  с  Ладуш¬
кина  пример:  сидит  на  подоконнике,  как  его  просили,  только
слушает.  Все  это  Веденеев  выразил  в  одной  фразе:
 —  Ты  пройди,  Петро,  сядь.
 —  Мне  и  здесь  хорошо,  светло,  тепло,  и  мухи  не  кусают!  —
Еще  бы  Надюшин  не  нашел,  что  ответить.  —  Это  ты  вон  дя¬
дю  Мишу  посади:  он  не  привык  постольку  на  собраниях
стоять.
 Веденеев  только  теперь  смекнул,  что  Надюшин  зря  сюда
не  пришел  бы  таким  прытким,  он  знает  что-то  такое,  что  мо¬
жет  пролить  свет  на  историю  с  электровозом.  И  старый  мастер
тут  же  взглянул  на  Вотякова:  мол,  простим  ему  для  пользы  де-
ла  за  его  поведение,  послушаем?  Но  начальник  партии  делал
вид,  что  не  замечает  этого  взгляда,  на  какие-то  секунды  замеш¬
кался,  придумывая  ответный  ход,  и  Веденеев  использовал  эти
секунды,  он  не  мог  их  упустить:  все-таки  он  был  стреляный  во¬
робей.
 —  Как,  товарищи,  сделаем  ему  скидку,  дадим  слово?  Пускай
скажет  всем,  что  он  знает,  —  приподнявшись,  подал  голос  Ве¬
денеев,  и,  так  как  он  произнес  это  негромко,  исподтишка,  как
бы  подменив  Вотякова,  все  притихли,  ожидая,  как  к  этому  пред¬
ложению  отнесется  сам  начальник  партии.
 Действительно  интересное  дело:  ворвался,  сказанул  всего  од¬
ну  фразу,  да  какую,  поставил  всех  в  тупик,  и  этим  отделаться?
Сидите  теперь,  ломайте  себе  головы,  так,  что  ль?  Слово  не  кар¬
тошка,  не  выбросишь  в  окошко:  сразу  у  всех  настроение  переме¬
нилось.  Шахирев  еще  до  прихода  Надюшина  порывался  что-
то  сказать,  —  чтобы  он  пришел  сюда  да  отсидел  молча!  —
а  сейчас  и  у  него  пропала  охота  выступать.  Малаев  настраивал¬
ся...  И  Швырченко  выбирал  удобный  момент  и  довыбирался:  не
тот  подул  ветер.  Решил  подождать  до  лучшей  погоды.  Раз  не
нашлось  смелых,  опять  надо  вставать,  подталкивать.
 Надюшин  с  деликатной  улыбочкой  —  может  ведь,  когда  за¬
хочет,  быть  вежливым!  —  и  без  приглашений,  учуяв  в  Веде¬
нееве  поддержку,  мигом,  потеснив  Шахирева,  выбрался  на  сере¬
дину:  мол,  глядите  на  меня,  какой  я  герой.
 —  Вот  это  отношение,  я  понимаю!  —  проговорил  он  с  усме¬
шечкой.
 —  Давай  вали!  —  стараясь  превратить  выступление  Надю¬
шина  с  самого  начала  в  шутку,  одним  всепрощающим  махом
разрешил  Швырченко.  —  Нач  л,  продолжай,  как  это  он  из-за
девки?
 —  Постойте,  товарищи!  —  недовольно  хмурясь,  проговорил
Вотяков.  —  Мы  собрались  не  для  того,  чтобы  устраивать  здесь
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  моло  .ежь>,  т.  3
 113

базар,  товарищ  Швырченко.  Нас  не  интересуют  личные  отно¬
шения...  Мы  решаем  чисто  производственные  вопросы.
 —  Правильно,  —  стал  на  сторону  начальника  партии  Шахи¬
рев,  оглядывая  Надюшина.  —  Если  по  производственному,  то
разрешаем,  а  нет...
 —  Это  только  ты  ходишь  сюда  по  личным  вопросам,  —
отмахнулся  от  него,  как  от  назойливой  мухи,  Надюшин.  —
Знаю,  чего  тебя  в  забой  вслед  за  Тутыниным  потянуло.  Ты  ни¬
чего  просто  так  не  делаешь.
 —  Много  на  себя  берешь!  —  Шахирев  вдруг  ожесточился.  —
Этот  твой  кандибобер...
 —  Не  грози!  Хочешь  хорошим  прикинуться?
 —  Можно  мне?  —  вскочил  Малаев,  повернулся  к  Надюши¬
ну.  —  Я,  например,  ему  охотно  верю,  все  может  быть,  может,
и  из-за  девки.  Но  кому  это  интересно?  Роман  Феоктистович
прав!
 —  Люблю  я  тебя,  Малаев!  —  подлил  масла  в  огонь  Швыр¬
ченко:  вроде  бы  ветер  повернул  в  его  сторону.  —  Как  скажешь,
будто  в  сук  влепишь!
 —  Тише,  товарищи!  —  строго  проговорил  Вотяков,  опять
беря  инициативу  в  свои  руки.  —  Давайте  продолжим  собрание,
ближе  к  делу.  Вы  знаете,  зачем  собрались.  Кто  хочет  высту¬
пить?  —  Он  тут  же  поглядел  на  Шахирева:  если  его  сейчас
не  расшевелишь,  то  кого  же?  —  Вы  хотели  выступить,  а,  то¬
варищ  Шахирев?..  А  вам,  товарищ  Надюшин,  никто  слова  не
давал...
 —  Вы  мне  рот  не  затыкайте.  —  Вот  какой  Надюшин  зади¬
ра,  и  не  думал  отступать,  лез  напролом.
 Швырченко,  подначивая,  кивнул  ему:  милости  просим!  По¬
смотрим,  что  ты  еще  выкинешь!
 —  Я  давно  в  коридоре  стсял,  —  заговорил  Надюшин,  уже
никого  не  спрашивая,  —  потом  слышу:  наших  бьют!  Мы  когда-
то  в  детстве  улица  на  улицу  дрались,  у  нас  этот  закон  желез¬
ный  был,  только  услышал  эти  слова,  все  бросай  и  на  выручку.
Прошу  прощения  за  лирическое  отступление,  —  прибавил  ои
в  рифму,  видимо,  в  расчете  на  то,  что  это  как-то  всех  развесе¬
лит,  но  никто  даже  не  улыбнулся.  —  Ну  да  ладно,  —  ничуть  не
огорчился  Надюшин.  —  Тут  наш  всеми  уважаемый  Роман  Фе¬
октистович  (я  позволю  себе  некоторую  вольность,  прошу  проще¬
ния)  разводил  глубокую  философию  на  голом  месте:  товарищ
Ладушкин  развалил  работу  штольни,  люди  бегут,  лучшие  ма¬
стера  уходят  в  забой.  А  все  объясняется  очень  просто,  просто
до  гениальности:  Тутынин  все  это  из-за  девки.  Да,  представьте
себе,  банальнейший  случай.  Информация  получена  из  самых  до¬
стоверных  источников,  можете  не  сомневаться.  Подсунул  одно¬
му  из  сидяших  здесь  товарищей  полбанки  спирта  —  и  электро-
возик  того!
 —  А  ты  видел,  что  говоришь?  —  подхватился  с  места  Нн-
вякин.  —  Своими  глазами  видел?  Рядом  стоял?  Можешь  до¬
казать?
 114

—  Привести  свидетелей?  Могу  хоть  сейчас...  Думал:  все  бу¬
дет  шито-крыто?  —  Надюшин  обвел  всех  победным  взгля¬
дом.  —  Вот  чьими  руками  это  сработано,  полюбуйтесь  на  это
мурло.
 —  Ты  говори,  не  оскорбляй!  —  огрызнулся  Нив  гкин.
 —  Ах,  с  ним  еще  и  повежливее  обращайтесь!  Сам  нс  хал,
видал  нахалов,  но  таких...
 —  Ты  не  оскорбляй!  Не  оскорбляй...
 —  Да  тебе  за  это  морду  мало  набить!
 Никто  не  ожидал,  что  Надюшин  и  вправду  кинется
к  Нивякину.  Бить,  конечно,  «морду»  не  стал,  но  за  грудь  схва¬
тил  крепко.  С  виду  вроде  и  немощен,  а  тут  одной  рукой  трях¬
нул,  и  из  Нивякина  чуть  душа  не  вылетела.
 —  Что  же  это,  а?  Что  же  это  такое,  товарищи  дорогие?  —
заорал  Нивякин.  —  На  собрании  людей  бьют!
 —  Ты  еще  спасибо  скажи,  что  я  тебе  темную  не  устроил,  —
с  чувством  человека,  сделавшего  полезное  дело,  ответил  Надю¬
шин.  —  Жалуйся  теперь  кому  хочешь.  За  такое  ничтожество
мне  ничего  не  будет.
 —  Ошибаетесь,  Надюшин,  —  медленно,  уже  видя  добычу
в  своих  руках,  поднялся  Вотяков.  —  Вы  сорвали  нам  меропри¬
ятие,  устроили  здесь,  в  общественном  месте,  дебош.  Вместо  до¬
ла  мы  вынуждены  заниматься  никому  не  нужным  разбиратель¬
ством.  Мы  не  можем  это  так  оставить.
 —  А  что  вы  мне  сделаете?  С  работы  снимете?  Начальник
штольни  вас  не  устраивает,  я  тоже  плохим  для  вас  стал,  по¬
смотрим,  с  кем  вы  работать  будете!
 —  Во-вторых,  —  продолжал  Вотяков,  —  все,  что  вы  сообщи¬
ли  нам  до  этого,  —  он  кивком  указал  на  Нивякина,  мол,  до  этой
вашей  выходки,  —  я  не  принимаю  всерьез.  Вы  пришли  сюда,
видимо,  позабавиться.
 —  Пусть  он  назовет  конкретно,  из-за  какой  такой  девки,  —
проговорил  Швырченко,  —  тогда  мы  ему  поверим.
 —  Хотите  знать,  кто  она?  —  Эти  слова  подогрели  Надюши¬
на  до  предела.  —  Паша  Ишимова,  наша  истопница!
 —  Как  ты  смеешь!..
 От  собственного  голоса,  таким  он  оказался  отчаянным,  Ла¬
душкин  двинулся  с  подоконника,  не  удержался  на  его  гладком
краю  и  свалился  на  плечи  горняков.
 Надюшин  обернулся,  все,  естественно,  обернулись  на  этот
голо?  и  на  тот  шлепок,  с  каким  Ладушкин  коснулся  ногами
пола.
 —  Гляньте  на  него!  —  искривив  в  насмешке  рот,  проговорил
Надюшин.  —  Его  тут  обводят  вокруг  пальца.  Выговор  уже  от¬
хватил  ни  за  что  ни  про  что,  сегодня  еще  пришьют  тебе,  и  не
пикнешь.  Я  ведь  тебя,  дурачок  ты  мой,  выручать  пришел.  При¬
шел  я  или  не  пришел?  На  защиту  встал  или  не  встал?
 —  Не  нужно  мне  такой  защиты...
 —  Ну,  тогда  извини!  Извини,  конечно!  Значит,  я  ошибся,  не
8’
 115

за  того  тебя  принял.  Пашка  —  девка  красивая,  из-за  такой  и
должность  потерять  не  жалко.  Тутынин  вон  на  что  пошел!..
 —  Ты...  ты...  —  Ладушкин  вдруг  бросился  к  двери  —  ско¬
рее  куда-нибудь  подальше  от  людских  глаз,  но  как  прорвешься
через  такую  толпу?  На  кого-то  натолкнулся,  кажется,  на  непо¬
воротливого  Шахирева,  и  выскочил  на  улицу.
 Вот  все  и  кончено.
 Он  не  видел,  как  тогда  же,  сразу  вслед  за  ним,  потеснив
с  прохода  Шахирева,  гордо  вышел  и  Надюшин  —  поломал  со¬
брание  и  был  таков!  —  не  знал,  чем  это  собрание  закончилось,
долго  ли  там  еще  сидели,  решая  его,  Ладушкина,  судьбу,  —  он,
потеряв  счет  времени,  описывал  по  улицам  поселка  круг  за
кругом,  не  смея  даже  издали  взглянуть  на  освещенные  окна
конторы;  уже  было  направился  на  штольню,  где  в  теплой  ди¬
зельной  дяди  Миши  собирался  провести  эту  ночь,  но  тут  его
окликнул  Веденеев:
 —  Это  ты,  голуба  душа?
 И  узнал  же  в  темноте,  разглядел.  Лучше  бы  прошел  мимо,
так  нет,  еще  и  руку  ему  на  плечо  положил.  Любят  эти  стари¬
ки  молодым  на  плечи  руки  класть,  такие  уж  благодетели,  хоть
в  отцы  родные  записывай.  А  того  не  знает,  как  тяжела  сейчас
его  рука...
 —  Ну  на  первый  раз  отстояли  мы  тебя,  —  проговорил  Веде¬
неев,  крепче  сжимая  рукой  его  плечо.  —  Теперь  гляди...  По¬
стой,  постой!  Никак  ты  рассерчал?  Понимаю,  сам  когда-то  та¬
ким  же  был.  Эх,  мне  бы  сейчас  твои  годы?..  Ну  ладно,  ладно,
не  отворачивайся.  Хочешь  открою  секрет?
 Ладушкин  молчал.  Секрет!  Кто  же  об  этом  спрашивает?  На¬
ходите  нужным  —  открывайте.
 —  Чем-то  ты  Вотякову  досадил,  покопайся  в  своей  голове.
Если  бы  не  это  собрание,  он  бы  тебя  втихаря  спихнул.  Мой  те¬
бе  совет:  не  ссорься  дальше  с  ним,  не  обостряй  отношений,  а  на¬
лаживай  работу.  Тебе  нужен  такой  период,  пока  не  закрепишь¬
ся.  Если  ты  не  докажешь  сейчас,  что  умеешь  работать,  еще  один
такой  случай,  и  он  тебя  уволит  на  полном  основании.  Тогда  уж
тебя  никто  не  спасет.
 Ну  нет!  Кто  не  умеет  работать?  Вы  еще  увидите!  Он  еще  до¬
кажет,  всем  докажет,  сначала  докажет,  во  что  бы  то  ни  стало
выведет  штольню  в  передовые,  добьется  плана,  а  там...  будет
видно.  Одно  теперь  ясно:  с  закрытием  штольни  придется  подо¬
ждать...  А  легко  ли  это  —  подождать?  Продолжать  делать,
в  сущности,  никому  не  нужное  дело  и  ни  слова  об  этом?  Чем
все  обернется,  кто  может  наперед  сказать?
 —  Постой,  голуба  душа.  —  Веденеев  легонько  придержал  Ла¬
душкина  под  локоток.  —  Я  хочу  у  тебя  спросить:  Надюшин
про  Ишимову  правду  сказал?
 —  Правду.
 —  Ох  и  сложные  дела!  —  проговорил  старый  мастер.
 Нет,  Иван  Селиванович,  самое  сложное  и  трудное  только  на¬
чинается...
 116

Часть  третья
 1
 Два  дня  крутила  пурга.  Такой  уж  здесь  апрель:  прорвется
из  горной  долины  ветер,  завьет  по  склонам  снег  змейками,  из
этих  змеек  родятся  вихри,  закроют  плотно  солнце,  и  сутки-двое
в  трех  шагах  ничего  не  видно.  Кажется,  что  снега  в  воздухе
столько  же,  сколько  и  на  земле,  —  где  земля,  где  небо,  не  пой¬
мешь.  И  старый  и  новый  снег  в  бесконечном  мельтешении  пе¬
ремешивается  до  тех  пор,  пока  не  отяжелеет  и  не  ляжет  обрат¬
но  на  землю  усталым  полутораметровым  пластом.  А  утром
встанешь  —  снова  солнечно  и  тихо,  будто  ничего  и  не  бывало.
Но  куда  исчезли  дороги,  тропинки,  следы?  И  вот  только  тут
вдруг  замечаешь,  что  снег  белый.
 Через  час  Ладушкин  и  Крепиков  смогли  на  дежурной  маши¬
не  добраться  до  штольни.  Вдвоем  откопали  занесенный  снегом
электровоз.  Много  ли  с  ним  еще  хлопот?  Будет  ли  какой  толк
от  его  ремонта?  Забойщик  —  не  слесарь.
 В  ответ  на  это  Крепиков  только  сдвинул  с  затылка  на  лоб
мокрую  шапку  —  вот  когда  отремонтирует,  тогда  скажет.
 Подошел  Шахирев.  Делать  ему  на  штольне  было  нечего;  но
он  каждый  раз  исправно  приходил  на  смену,  отсиживал  в  теп¬
лушке  положенную  ♦восьмерку»  и  возвращался  домой.  Два  дня
пурги  не  переменили  его.  Сытый,  отоспавшийся  за  эти  два  дня
вынужденного  безделья,  Шахирев  постоял,  поулыбался,  глядя
на  Крепикова.
 —  Третью  ночь  лежу,  между  прочим,  без  сна  и  мозгую,  —
исподволь  начал  он.  —  Тутынин  дурак  или  умный?  Ругать  его
или,  может,  похвалить  надо?
 —  Премию  ему  выдай!  —  Крепиков  еще  и  острить  умеет.
 Шахирев  отвернулся:  не  твоего  ума  дело,  не  порти  разго¬
вор.  Пусть  лучше  прислушается  тот,  кого  этот  разговор  ка¬
сается.
 —  Я  это  к  чему...  —  Шахирев  как  бы  ненароком  задел  Ла¬
душкина  плечом.  —  Бывает  и  добро  от  худа...
 От  какого  худа?  От  поломки  электровоза?  Что  же  за  доб¬
ро  от  такого  худа?  Худо-то  вот  оно,  налицо,  уж  хуже  худа
нет,  а  добро-то  где?  Больно  неудачно  выразились,  Шахирев.
Не  снежные  ли  заносы  на  вас  повлияли?
 —  Вот  я  и  говорю,  —  осторожно,  слово  к  слову  вел  Ша¬
хирев.  —  Ловкач  Тутынин  или...  что  он  это...  Все  бросил,  в  за¬
бой  ушел?
 Так  вот  в  каком  худе  Шахирев  добро  рассмотрел.  До  чего
же  дошел  человек!  Уж  если  из  этого  худа  пользу  извлечь  су¬
мел...  Только  какую  и  для  кого?  Не  мог  бы  он  объяснить  по¬
пулярнее?
 —  Значит,  я  это...  лежал  все  три  ночи  и  думал,  —  вернулся
Шахирев  к  тому,  с  чего  начал.  —  А  нужны  ли  вообще  смен¬
ные  мастера?  Нужны  ли  они  у  нас,  на  штольне?  —  Он  уже
117

сильнее  толкнул  Ладушкина  плечом,  как  начальник  штольни
на  такой  вывод  смотрит.  Вроде  бы  пока  никак  —  молчит,  взве¬
шивает.
 —  Я  вот  по  себе  сужу,  —  увереннее  продолжал  Шахирев.  —
Смену  проканителишься,  и  работы  твоей  не  видно.  Проходчики
вкалывают,  а  ты  у  них  в  это  время  вместо  надзирателя  какого-
то.  Так  что  я  считаю:  Тутынин  правильный  шаг  сделал.
 —  Напиши  в  газету,  —  сказал  Крепиков.
 —  Нет,  кроме  шуток,  за  Тутыниным  другие  должны  пойти!
 —  Ты  это  сам  придумал  или  жена  подсказала?
 —  Тебе,  Крепиков,  в  люди  никогда  и  не  выбиться.  Нет  у  те¬
бя  чутья  к  новаторству.
 —  Тоже  мне  новатор!  Как  это  без  сменных  мастеров?
 —  Что  тебе,  темному  человеку,  объяснять?  Ты  все  равно
не  поймешь.  Лучше  вот  электровоз  скорее  чини.  Дай  мне  с  на¬
чальником  штольни  потолковать.  —  Шахирев  теперь  всей  своей
мощной  фигурой  повернулся  к  Ладушкину.  —  Я,  конечно,  че¬
ловек  подчиненный,  надо  мной  вон  еще  сколько...  Они  и  ре¬
шают:  что  скажут,  то  и  делаю.  Поставили  мастером  —  спасибо.
Тогда  всех,  кто  ни  приедет,  ставили.  Некого  было,  вот  и  стави¬
ли.  А  работали  в  каких  условиях?  Это  только  назывался  ма¬
стером,  а  ты  и  за  мастера,  и  за  добывалу,  и  за  подгонялу.
А  сейчас  худо-бедно...  Но  терпимо.  Можно  и  без  нас  обойтись.
Мне  тоже  тут  делать  нечего...
 —  Пример  подхвачен!
 —  Дурной  и  не  лечишься!  —  ответил  Шахирев  на  очеред¬
ную  подковырку  Крепикова.
 —  Видал  я  таких  умников  в  свой  карман!  Сказал  бы  ж
прямо:  заработать  хочешь.  Тутынин  хоть  этого  и  не  скрывал.
А  ты  красивыми  словами...
 Поймал  его  Крепиков,  что  называется,  за  руку.  Теперь  ясно,
какая  от  ♦примера»  Тутынина  польза  и  для  кого.  Но  Шахирев
только  покряхтел:  мол,  вот  поговори  с  таким,  все  вывернет  на¬
изнанку;  белое  сделает  черным,  и  попробуй  ему  докажи.  Не
сбил  бы  он  и  вас,  товарищ  Ладушкин,  с  толку.
 —  Не  слушайте  этого  гемнилу,  —  поспешил  он  спасти  свое
положение.  —  Отпустите  и  меня  в  забой.  Вотяков  сказал:  на  ва¬
ше  усмотрение...
 —  А  на  собрании  что  Вотяков  сказал?  —  И  тут  Шахире-
ву  помешал  Крепиков.
 —  Не  отпустите  —  заявление  подам,  две  недели  отработаю,
в  экспедиции  меня  с  руками  и  ногами  возьмут.
 —  Не  забудь  оставить  адрес!
 Объясняться  с  начальником  штольни  при  Крепикове  Шахи-
реву  больше  не  хватило  выдержки.  Он  сердито  развернулся  и
пошел.  Ладушкин  только  поглядел  ему  вслед...  На  ваше,  зна¬
чит,  усмотрение?  Так,  так...  Чего  же  Вотяков  сам  не  отпустил,
а  на  его  плечи  переложил?  Не  врет  ли  Шахирев?  Стал  бы  Вотя¬
ков  этим  заниматься,  если  бы  не  требовались  мастера...  Как  же
быть?  И  отпусти  он  Шахирева  в  забой,  еще  одна  смена  останется
118

без  мастера,  и  не  отпусти  —  тот  совсем  уволится.  И  так  и
эдак...  Где  он  найдет  двух  мастеров?  И  вообще  как  он  без  них
обойдется?  Нет  худа  без  добра...  Постой,  постой,  кажется,  при¬
думал.
 2
 Среди  дня  в  Северную  партию  внезапно  опять  прилетел  вер¬
толет,  нет,  не  с  начальством  из  управления  и  даже  не  со  сроч¬
ным  грузом.  Описав  над  поселком  круг,  вертолет  сел  прямо
возле  конторы,  и  из  него  вышел  милиционер.  Погоны  на  черном
полушубке  милиционера  гипнотизирующе  проколыхались  на  фо¬
не  снежных  гор  к  крыльцу  конторы,  задержались  немного  на
ступеньках  и  исчезли  в  темной  глубине  коридора,  где  был  каби¬
нет  Вотякова.
 —  Надюшина  в  милицию  забирают!  —  выйдя  из  теплушки,
сообщила  Паша  Ишимова.
 Все,  кто  спорил  и  не  спорил  возле  электровоза,  замерли:  ви¬
данное  ли  дело  —  живой  милиционер  объявился!  Если  и  суще¬
ствовала  на  свете  милиция,  то  это  где-то  там,  где  существовало
и  все  остальное:  светофоры,  театры,  потоки  машин.  А  здесь  и
слово  такое  давно  никто  не  употреблял.
 —  Сейчас  начальник  партии  звонил,  —  беспристрастно  при¬
бавила  Паша.  —  Везде  его  ищут...  Пусть  не  задерживает  вер¬
толет.
 Надюшин  вроде  бы  и  не  свой  брат  горняк,  а  буровик,  к  тому  ж
скандалист  порядочный,  но  услышали  новость,  от  радости
не  запрыгали:  какой  ни  чужак  по  профессии,  какой  ни  варяг,
а  одной  ж  знью  жили,  что  горнякам,  что  буровикам  —  не  мед.
Зачем  Паше  было  снимать  трубку?  Ну  не  она  бы  сняла,  так
кто-нибудь  другой  бы  снял.
 Надюшина  отыскали  на  буровых  вышках.  Он  уже  знал,  на
чью  головушку  спустилась  с  неба  эта  крылатая  машина,  види¬
мо,  кто-то  упредил,  и  вышел  из  штольни  не  один  —  все  буро¬
вики  побросали  работу  и  теперь  валом  валили  за  ним,  каждый
готов  был  вперед  другого  грудью  стать  на  защиту  своего  ма¬
стера.
 —  Ишь  на  вертолете  летают!  —  запальчиво  выкрикнул  Фа-
тэев.  —  Когда  надо  чего  нам  перекинуть,  так  нет,  а  как  людей
от  работы  отрывать...
 Надюшин,  отделившись  от  других,  стремительно  шагнул
к  Нивякину,  остановился  перед  ним  с  таким  мстительным  ви¬
дом,  что  тот  соскочил  с  вагонетки,  принялся  одергивать  на  себе
одежду,  как  захваченный  врасплох  солдат  перед  командиром.
Но  какая  у  него  выправка  в  грязной  брезентухе?  Насмешил!
Горняки-то  засмеялись,  только  не  Надюшин,  ему  не  до  смеха.
Он  еще  и  руки  не  занес,  а  Нивякин  уже  понял,  чем  запахло,  и
сжался  от  страха.
 —  Это  не  я...
 —  Не  ты,  мерзкая  твоя  душонка?  —  проговорил  Надюшин
сквозь  стиснутые  зубы.  —  А  кто,  если  не  ты?
 119

—  Не  я!  Ей-богу,  не  я!  Я  не  заявлял...  Я  то  собрание  уже
забыл  давно.  Ну,  полаялись,  чего  в  жизни  не  бывает,  так  мы
свои  же  люди.  Мы  полаемся,  мы  и  помиримся...
 —  Ты  мне  зубы  не  заговаривай.  Они  у  меня  не  болят.  Го¬
вори  кто?  —  Надюшин  двинул  рукой  из-за  спины.  —  Считаю
до  трех:  раз,  два..
 —  Я  все  скажу...  Это  он!  Он!
 —  Кто  «он»?  Говори  точно.
 —  Если  бы  ты  кулаками  не  размахивал,  сам  бы  догадался.
 —  Все  ясно,  можешь  не  объяснять.  —  Надюшин  опустил
руку.
 —  Он  сразу  радиограмму  туда  дал,  —  старался  теперь  уго¬
дить  Нивякин.  —  За  мелкое,  мол,  хулиганство...
 —  Ты  замолчишь?  А  то  как  заеду,  будет  крупное.  Один  черт
сидеть.
 —  Да  они  соображают,  что  делают?  На  пятнадцать  суток
запрут,  а  мы  как  же  без  руководства?  —  смекнул  Фатеев.  —
Давай  тебя  спрячу,  ни  один  милиционер  не  найдет.
 Надюшин  стоял  сникший,  поверженный.  Потом  вдруг  гордо
поднял  голову,  оглядел  своих  защитников.
 —  Я  сам  пойду,  —  проговорил  он  и  шагнул  к  дежурной  ма¬
шине.
 —  И  мы  с  тобой!
 Фатеев  первым,  глядя  на  него  и  остальные  буровики  броси¬
лись  вслед  за  бригадиром.
 —  Назад!  —  гаркнул  на  них  Надюшин.  —  Вы  так,  значит,
меня  поняли?  Ну  и  хороши,  нечего  сказать!  С  вами  не  на  пят¬
надцать  суток,  в  тюрьму  угодишь!  Слушайте  все!  Вот  вам  мой
наказ...  Пока  я  там,  —  он  махнул  рукой  куда-то  туда,  где  его
ожидало  наказание,  —  чтобы  вы  тут  дисциплину  держали  же¬
лезную!  Чтоб  работали  без  меня  еще  лучше!  Чтоб  никаких  про¬
гулов,  никакого  шума  тут  мне  не  было!  Вернусь,  узнаю  —
самих  туда  отправлю!
 Поравнявшись  на  пути  к  машине  с  Ладушкиным,  он  тихо
попросил:
 —  Проводи  меня,  я  хочу  что-то  тебе  сказать...
 Ехать  до  поселка  три  минуты,  много  за  три  минуты  не  ска¬
жешь,  а  Надюшин  в  эти  три  минуты  молчал.  Он  заговорил,  ко¬
гда  уже  собственными  глазами  увидел  вертолет,  возле  которого
собралась  большая  толпа  любопытных.
 —  Ты  извини...  Подвел  я  тебя  на  собрании.  Признаю...  Об
одном  прошу:  гляди  не  обижай  тут  моих  буровичков,  вернусь,
в  долгу  не  останусь,  —  и,  помолчав,  горько,  с  мучением  при¬
знался:  —  Вот  так  и  горят  без  дыму.  Вотяков  все  может...
 3
 Когда  Ладушкин  вернулся  на  штольню,  отремонтированный
электровоз  стоял  на  рельсах,  отмытый  от  грязи.  Осталось  его
только  испытать.
 120

Спеша  не  упустить  момент,  из  штольни  вышел,  шурша  бре¬
зентовой  робой,  Тутынин  весь  в  белой,  как  мука,  пыли,  можно
подумать:  мельник.  Так-то  работают  в  забое,  это  не  в  масте¬
рах  ему  —  руки  в  брюки  и  знай  указывай.
 Он  нахмурился,  увидев  здесь  и  Ладушкина,  но  все  же  подо¬
шел  поздоровался.  Кивнул  на  электровоз.
 —  Попробуем?
 Крепиков,  кашлянув  в  кулак,  отодвинулся  в  толпу:  а  вдруг
что-нибудь  не  так?
 —  Что  же  ты  раньше  не  признавался,  что  ремонтировать
умеешь?  —  спросил  его  Тутынин.
 —  Тебе  только  признайся...
 —  Ага!  Мне,  значит,  ты...  А  теперь  решил  того...  Перед  ним
свой  талант...  —  Тутынин  поискал  взглядом  Ладушкина.  —  Ну,
Крепиков,  смотри!  Если  сейчас  твой  электровоз  до  забоя  не
рассыплется,  я  тебе  эти  слова  прощу...
 Он  небрежно  влез  в  электровоз,  с  намеренно  резким  усили¬
ем  включил  его  и  быстро  укатил  в  штольню,  только  слышен  был
неровный  удаляющийся  гул;  потом  и  этот  гул  стих.  И  долго¬
долго  не  возобновлялся  —  пропал  и  электровоз  и  Тутынин
вместе  с  ним.  Нарочно  он,  что  ли,  застрял  там?  Или  вправду
рассыпался  по  дороге?  Нет,  кажется,  возвращается...  Гул  теперь
нарастал,  но  отличался  от  прежнего,  был  гуще,  сильнее.  И  вот
электровоз  показался  из  штольни,  погромыхивая  пустыми  ваго¬
нетками,  —  Тутынин  прицепил  их  в  забое.
 —  А  ничего!  Ничего!  Будет  ходить  машинка!  —  прогоготал
он.  —  У  тебя,  Крепиков,  и  верно  золотые  руки!
 Вышли  из  забоя  остальные  горняки,  и  каждый  хотел  посмот¬
реть  на  Крепикова  и  на  его  руки,  словно  они  в  самом  деле  бы¬
ли  сделаны  из  чистого  золота.  И  хотя  руки  были  как  руки,  по
пять  пальцев  на  каждой,  на  каждом  пальце  по  черному  обло¬
манному  ногтю,  но  на  них  глядели  серьезно,  как  на  музейную
редкость,  в  подлинности  которой  никто  не  мог  усомниться.
 —  Можно  Нивякину  опять  напиваться.
 —  Но-но!  —  ища  взглядом,  кто  эт  сказал,  проговорил  Ту¬
тынин.  —  Вы  мне  эти  шуточки  бросьте!
 —  Не  пугай!  —  отозвался  тот  же  голос.  —  Мы  с  тобой  те¬
перь  равные,  что  мы,  что  ты  —  в  забое.
 —  Я  и  в  забое  повыше  вас!
 —  Чем  ты  выше?
 —  А  вот  этим  самым!  Соображать  надо!  —  Тутынин  посвер¬
лил  пальцем  висок,  дальше  и  разговаривать  не  стал,  повернул¬
ся  к  Ладушкину:  —  Товарищ  начальник!  Когда  у  нас  сменный
мастер  будет?
 —  Думаю,  что  никогда.
 Тутынин  настороженно  прищур  лея:  с  начальником  штоль¬
ни  не  с  забойщиками  зубоскалить.  Если  шутка,  то  как  на  нее
пошикарнее  ответить?  А  если  нет?  Отличи  у  такого  начальства,
что  всерьез  сказано,  а  что  в  шутку.  На  всякий  случай  Туты¬
нин,  ухмыльнувшись  —  ни  нашим  ни  вашам,  —  сказал:
 121

—  На  самоуправление,  значит,  переходим?
 —  Угадали.  Больше  чем  наполовину.
 Похоже,  что  была  шутка.
 —  Почему  наполовину?  Почему  не  на  все  сто?
 —  Потому  что  об  этом  знает  пока  только  один  человек.
 —  Понятно!
 Нет,  это  была  не  шутка.  Нужно  менять  свой  тон.
 —  Как  я  соображаю,  мастера  в  нашей  смене  не  будет?
 —  Не  только  в  вашей.  И  во  второй  и  в  третьей.
 —  Серьезно?
 —  Вот  тут  вы  угадали  на  все  сто!
 —  И  Шахирепа  в  забой  отпускаешь?
 —  И  Шахирева.
 —  А  Веденеева,  старика-то,  куда  денешь?
 —  Найдется  и  ему  место.
 —  Заманчиво!  —  Тутынин  азартно  потер  ладони.  —  Как  же
без  сменных  мастеров  ты  обойдешься?
 —  Как?  Главное,  сейчас  заинтересовать  всех.  —  Не  один  Ту¬
тынин  слух  напряг,  а  и  Крепиков  от  любопытства  рот  раскрыл,
и  Нивякин  присел  на  вагонетку,  уставился,  не  моргая,  —  все,
кто  вышел  из  забоя,  остановились  послушать.  Вроде  собрания
само  собой  получилось.  —  Как?  —  повторил  Ладушкин.  —
А  вот  так...  Создадим  трехсменную  бригаду,  во  главе  ее  поста¬
вим  бригадира.  В  каждой  смене  назначим  старшего,  который
работает  наравне  со  всеми,  но  наделен  правами  сменного  ма¬
стера...
 —  Так,  так!  Усек!  —  Тутынин,  присев  на  корточки,  хлопнул
себя  по  коленкам.  —  Заманчиво!  Насчет  бригады  возражений
нет.  Давно  пора  объединиться,  одну  дыру  в  горе  долбим,  а  каж¬
дая  смена  сама  по  себе.  С  бригадиром  тоже  все  понятно.  Ра®
есть  бригада,  должен  быть  и  бригадир.  Руководство  сменами  бе¬
рется,  как  говорится,  в  единые  крепкие  руки.  Перед  начальни¬
ком  штольни  открывается  широкое  поле  деятельности.  Одно  не¬
ясненько:  старший  смены  вкалывает  наравне  со  всеми,  руко¬
водит  по  ходу  дела...  Как  ему  платить  собираешься?  Надбавка
за  старшинство  будет?
 —  Будет.  Обязательно  будет.
 —  Сколько?
 —  Этот  вопрос  решит  экономист.
 —  Заманчиво!  —  Тутынин  крутнулся  к  Нивякину:  —  Вот
какие,  брат,  мы  с  тобой  дела  развернули!
 —  Жди,  так  тебе  наше  начальство  и  даст  развернуться.
 —  Куда  он  от  нас  денется?  Ему  же  выгода:  и  экономия  фон¬
да  заработной  платы,  и  сменных  мастеров  искать  не  надо.
 Ладушкин  улыбнулся:  если  Тутынин  понял,  то  и  другие
поймут  и  поддержат.
 —  Я  и  хочу,  прежде  чем  идти  с  этим  предложением  к  на¬
чальнику  партии,  обсудить  в  своем  коллективе...  —  Он  за¬
пнулся  на  словах  «в  своем  коллективе».
 —  Все  ясно,  —  быстро  согласился  Тутынин.  —  Надо  обсу¬
122

дить  —  обсудим.  Коллективом  —  давайте  коллективом.  Кол¬
лектив  —  сила,  а  коллектив  —  это  мы.  Вот  у  Крепикова  возра¬
жение  есть...  Ну  подойди  поближе,  говори,  не  стесняйся!  Бу¬
дешь  стесняться,  никогда  не  женишься!
 —  Пошел  ты...  Балаболка!
 —  Скажешь,  вру?  Что  тебя  не  устраивает?
 —  Не  что,  а  кто.
 —  Ну  кто?  Кто  тебя  не  устраивает?
 —  Знаю,  а  не  скажу.
 —  Испугался?
 —  Тебя?
 —  Ага,  значит,  я  тебя  не  устраиваю.  Чем  же  я  тебя  не
устраиваю?
 —  Тебя  ведь  не  дело  интересует,  а...  Ты  больше  сейчас
о  власти  думаешь.
 —  О  какой  власти  ты  говоришь?  —  Тутынин  нервно  про¬
бежался  вперед  и  обратно,  раздвигая  толпу.  —  Кому  быть
в  смене  старшим?
 —  Ты  на  старшем  не  остановишься.  Ты  это  сразу...  Ты  раз¬
ве  упустишь,  когда  должность  бригадира  появилась...  Ты  же
всеми  командовать  привык.  Скажешь,  нет?  Хочешь,  да  не  при¬
знаешься.
 —  Может,  еще  и  проголосуем?  Бригадир  не  избирается,  а  на¬
значается!  Ты  на  производстве,  а  не  на  выборах  в  уличный  ко¬
митет.  Тебя  не  спросят,  кого  ставить.  А  кого  поставят,  тому  и
будешь  подчиняться.  Если  бы  ты  был  пограмотнее,  то  такого
бы  не  сказал!
 —  Называется,  обсудили!  —  подзадорил  их  Кузовкин.  —
Осталось  только  власть  поделить!
 —  Вот-вот,  —  не  выдержал  даже  молчаливый  Прищепа.  —
Самозванцев  нам  не  надо,  самозванцем  буду  я!
 —  А  кто  об  этом  разговор  завел?  —  находчиво  отразил
от  себя  удар  Тутынин,  ткнул  пальцем  в  Крепикова:  —  Вот  он,
умник!  Ты  не  обо  мне  говори,  а  о  деле!  Начальнику  штольни
говори!
 —  Начальнику  штольни  я  доверяю...  То,  что  он  делает,
пускай  делает.  Мне  хуже  не  будет.
 —  Одному  тебе?
 —  Почему?  Всем...  Я  так  понимаю.  Ты  разве  не  согласен?
 —  Так  не  так,  перетакивать  не  будем!
 4
 Ладушкин  тихо  ликовал:  из  одного  худа  он  извлек  добро  —
спасибо  Шахиреву:  «научил».  Как  же  теперь  извлечь  из  дру¬
гого?..  «Уступи  Пашку  Тутынину».  Уступи!  Легко  сказать:
уступи!  А  почему  он  должен  уступать  Тутынину,  а  не  Тутынин
ему?  Тутынин  уступить  не  может,  а  он  что,  может?  Отказаться
от  девушки,  которая  ему  нравится?  Совет  Надюшина,  конечно,
циничен,  но  есть  в  нем  сермяжная  правда...  Сермяжная?  Дать
123

с  Тутыниным  десять  планов,  как  выразился  Надюшин,  заво¬
евать  себе  положение  и  потом  осуществить  свою  идею,  это  ли
правда?  Так  что  же  все-таки?  Трезвый  расчет  или...  или  риск?
Рисковать  всем  и  в  конце  концов  идеей?  Нет,  невозможно.
Пойти  на  компромисс?  Как  с  Вотяковым?  Не  встречаться  с  Па¬
шей,  покуда  он  не  добьется  главного  —  не  выведет  штольню
из  прорыва?  Не  станет  крепко  на  ноги?  Отказался  же  он  на
время  от  своей  идеи.  Но  то  от  идеи...
 Последний  раз  он  видел  Пашу  Ишимову  где-то  вскоре  после
собрания  —  столкнулся  один  на  один  в  теплушке.  Заволновал¬
ся  при  виде  ее,  не  знал,  о  чем  с  ней  заговорить,  хотя  внешне
старался  показать,  что  она  совершенно  безразлична  ему,  —
хмурился,  отворачивался,  как  обиженный.  А  она?  Она  ничуть,
теперь  ничуть,  казалось,  не  считалась  с  ним  как  с  начальни¬
ком  штольни  —  раз  и  как  с  мужчиной  —  два.  Обиднее  всего
было  то,  что  она  собиралась  даже  опекать  его.  Если  тебя  на¬
чинают  опекать  такие,  как  Паша  Ишимова,  наверное,  совсем
уж  ты  плох,  ни  на  что  не  годишься.
 —  Вы  не  послушали  меня,  —  сказала  она,  когда  он  вошел
в  теплушку.  —  Не  надо  было  их  трогать.
 —Кого  «их»?
 —  Быстро  забыли!
 Нет,  он  ничего  не  забыл,  он  помнит,  что  она  говорила  ему
до  собрания.  Но  как  тогда,  так  и  теперь  не  согласен  с  нею  и
никогда  не  согласится.  Не  трогать?
 —  Вы  еще  не  знаете,  на  что  эти  люди  способны.
 Она  все  о  своем...  Дались  ей  люди!  А  она  знает?  Знает,  на
что  они  способны?  Откуда  ей-то  знать?  Она  что,  чаи  с  ними
распивает?
 —  Кто  на  что  способен,  Паша?  Говорите  конкретнее.
 —  Я  говорю...  Говорю,  чтобы  вы  поменьше  доверяли  им.
 —  Кому  «им»?
 —  Ну  им,  вообще...
 Она  стояла  возле  печки,  заведя  руки  за  спину,  захватывая
ладонями  тепло,  словом,  все  было  точно  так,  как  в  первый  день
их  встречи.
 —  Я  начинаю  понимать.  Вы  призываете  меня  не  доверять
людям?  Вы  серьезно?
 —  Если  б  несерьезно,  не  говорила.
 —  Вас  кто-нибудь  в  жизни  обидел?
 Она  промолчала,  оглянувшись  на  печку,  точно  боясь  обжечь¬
ся:  слишком  близко  придвинулась.  Ну,  раз  молчит,  значит,  кто-
то  обидел.  Один  какой-то  негодяй  обидел,  и  она  уже  разувери¬
лась  во  всех.  Во  всем  человечестве.
 —  Кто  и  чем  вас  обидел?
 —  Много  будете  знать,  скоро  состаритесь!
 Так,  она  и  ему  не  доверяет.  Думает:  и  он  такой.  Что  ж,  ко¬
гда-нибудь  он  докажет  ей,  что  разочаровываются  при  первой  же
неудаче  только  слабаки.  Его  тоже  обидели,  очень  обидели,  но
он  ведь  не  разуверился.
 124

—  И  вам  не  советую...  —  сказал  он  вслух.
 —  Молоды  еще  мне  советовать.
 — 	Я  старше  вас,  кажется.  Ну,  сколько  вам  лет?
 — 	Сколько  есть,  все  мои.  То,  что  я  испытала,  вам  нико¬
гда...
 —  Что  вы  могли  испытать  в  свои  годы?
 —  Вы  нисколько  не  чувствуете,  что  я  женщина,  притом  кра¬
сивая.
 Паша  Ишимова  откинула  назад  голову,  как  бы  для  того,  что¬
бы  он  получше  рассмотрел,  какая  она  действительно  красивая.
Она  знает  лучше  других,  это  только  он  не  замечает  —  нет,  за¬
мечает,  и  он  замечает,  но  не  так,  как  следовало  бы  замечать
зрелому  мужчине,  —  никогда  не  спорить  с  красивой  женщи¬
ной.
 —  Красивая  женщина  и  в  восемнадцать  лет  может  испытать
многое,  —  сказала  она,  продолжая  гордо  держать  голову.
 —  Не  верю...
 —  Вот  и  вы  заговорили  о  неверии.
 —  Но  я...  Я  ведь  о  каком...  Я  не  верю  в  то,  что  вы  сказали.
Вы  сказали,  чтобы  я...  Чтобы  я  плохо  о  вас  думал  и...
 —  Что  «и»?
 Неужели  ей  нужно  объяснять?  Придумала  какую-то  ерун¬
ду  —  наговаривает  на  себя,  а  он  должен  ей  верить.  Его  ведь
не  отпугнешь.
 —  Вот  видите,  —  проговорила  она,  не  дождавшись  отве¬
та.  —  Я  тоже  когда-то,  как  вы...  Нет,  не  буду  рассказывать...  Вы
же  не  верите.
 —  Рассказывайте,  рассказывайте!
 —  Тогда  я  еще  не  знала,  что  я  красивая,  не  знала,  что  та¬
ким  труднее.  Это  некрасивые  думают,  что  нам  легче,  из  зави¬
сти.  И  я  так,  глупая,  думала.  Теперь  расплачиваюсь  здесь...
 Их  разговору  помешал  Креплков,  которому  вздумалось  по¬
мыть  руки:  соляркой  отмыть  не  мог,  а  то  простой  водой  за¬
хотел...
 Паша  Ишимова  подкинула  в  печку  дров  и  вышла  из  теп¬
лушки,  спокойная,  пожалуй,  без  огорчения.  А  он  остался  с  Кре-
пиковым,  озадаченный:  правду  ли  она  сказала?  Теперь  вот  как
об  этом  ни  думай,  а  придется  волей-неволей  отложить  сердечные
дела  до  лучших  времен...
 5
 Ладушкин  отыскал  Веденеева  под  горой,  в  снежной  пещере,
из  которой  брали  снег:  зимой  он  был  единственным  источни¬
ком  воды.  Пурга  занесла  старые,  плотно  слежавшиеся  слои,  и
добраться  до  них  было  нелегко.  Зато  воды  из  такого  снега  по¬
лучалось  куда  больше,  чем  из  свежего.
 —  Вы  мне  очень  нужны,  Иван  Селиванович,  —  влезая  с  го¬
ловой  в  пещеру,  проговорил  Ладушкин.
 —  Не  терпится?
 125

—  Не  терпится,  Иван  Селиванович.
 Ладушкин  подхватил  одно  ведро  со  снегом,  ну  чистый  са¬
хар,  даже  лучше  сахара,  Веденеев  —  другое,  с  верхом,  кристал¬
лик  к  кристаллику:  высыплешь  —  позванивают  на  морозце.
 —  Пей  вода  и  ешь  вода,  —  пошутил  он.
 Они  выбрались  из  пещеры,  гуськом  прошли  стежку,  прото¬
ренную  к  общежитию,  Веденеев  первым,  Ладушкин  вторым,  во¬
шли  в  комнату,  поставили  ведра  на  холодную  печку.
 —  Хочу  я,  Иван  Селиванович,  всю  организацию  работ  пере¬
строить,  —  сказал  Ладушкин,  поглядел  на  Веденеева,  что  он  на
это  ответит.
 Но  тот  как  будто  этих  слов  и  не  слышал,  продолжал  молча
крутиться  возле  печки:  наложил  в  нее  дров,  нащепал  лучину,
сунул  бумагу,  чиркнул  спичкой.
 —  Думаю  начать  с  мастеров...
 —  Слышал,  слышал,  —  наконец  отозвался  Веденеев  с  таким
спокойствием,  точно  речь  шла  о  чем-то  обычном,  повседневном,
что  не  затрагивало  ничьих  кровных  интересов.  —  Слышал  но¬
вость,  —  повторил  он,  когда  от  зажженной  спички  в  печке  заго-
р?лась  бумага:  тут  вся  бумага,  какая  бы  ни  попалась,  шла  на
растопку.
 Он  слышал  —  и  второй  день  ему  ни  слова!  Выходит,  не
одобрял?
 —  Я  на  вас  в  первую  очередь  надеялся...
 —  Я  ждал,  когда  ты  сам  мне  скажешь.
 —  Почему  ждали?
 —  Это  на  собрании  я  с  тобой...  А  тут  ты  надо  мной  коман¬
дир.
 —  Скажете!..
 —  А  кто  же  ты?  У  тебя  должность,  у  тебя  и  права.  А  права
надо  использовать.  Для  того  их  и  дают.  Какой  же  ты  руково¬
дитель,  если  от  своих  прав  отказываешься?
 —  Какие,  Иван  Селиванович,  я  могу  к  вам  права  предъ¬
явить?  Вы  старше  меня,  и  прав  у  вас  больше,  чем  у  меня.
 —  Каких  прав  у  меня  больше,  чем  у  тебя?
 —  Человеческих...
 —  Человеческих,  говоришь?  Вот  ты  решил  всю  организацию
перестроить.  И  ты  имеешь  на  это  право.  Ты  и  моей  судьбой
распорядился!  Не  нужны  больше  мастера  в  смене?  Хорошо,  не
нужны.  Куда  их  теперь?  В  забой.  Тоже  хорошо.  Но  я-то,  как
Тутынин  и  Шахирев,  в  забой  не  просился,  мне-то  он  на  старо¬
сти  лет,  может  быть,  ни  к  чему.  Твои-то  права  сильнее!
 —  Иван  Селиванович?
 —  Погоди,  погоди!  Думаешь,  я  против  перестройки?  Если
хочешь  знать  мое  слово...  Как  тебе  сказать,  чтоб  не  захвалить?
Ну  ты  молодец,  доволен?
 —  Спасибо,  Иван  Селиванович...  Но  я  тут,  можно  сказать,
только  воспользовался...  Приходит  ко  мне  Шахирев,  тоже  про¬
сится  в  забой...
 —  Знаю.  Но  Шахирев  просто  так,  ради  своей  выгоды.
 126

Ни  о  какой  перестройке  он  и  не  думал.  И  мотивы  Тутынина
мне  известны.  А  ты...  Ты  вон  как  дело  повернул.  Ты,  голуба
душа,  пошел  дальше.  Сменные  мастера,  я  признаю,  у  нас  свое
отработали.  Никуда  против  жизни  не  пойдешь.
 —  А  вы  укорили  меня,  что  я  вашей  судьбой  распорядился!
Не  я  распорядился,  а,  выходит,  сама  жизнь...
 —  Не  обижайся.  Одно  дело  —  назрела  ли  перестройка,
а  другое  —  увидеть,  что  она  назрела.  Ты  увидел.  Этим-то  и
«виноват»  передо  мной!  —  Веденеев  коротко  засмеялся,  обна¬
жив  ряд  металлических  зубов.  —  Вот  тут  я  имею  все  человече¬
ские  права  сказать  тебе  так,  только  какой  смысл?  Не  буду  от¬
нимать  у  тебя  драгоценное  время,  иди  занимайся  своей  пере¬
стройкой.  А  мне  пора  чемодан  собирать.
 —  Иван  Селиванович,  вы  что?  В  самом  деле  собрались  уез¬
жать?
 —  Да,  голуба  душа.  Рассчитывал  еще  с  годик  протянуть,  но
события  опередили.
 —  Иван  С<  Иванович!  Как  вы  могли  так  подумать!  Я...  на¬
оборот...  Я  пришел  сказать...  Хотел  просить  вас...  Согласны  вы
быть  бригадиром?
 А  он  собрался  уезжать,  чудак!  Сейчас  сразу  просветлеет:
еще  бы,  такое  услышать!
 Но  Веденеев  и  глазом  не  повел,  посидел,  ссутулясь,  возле
печки,  потом  встал,  подавил  ладонью  снег  в  ведре,  который  на¬
чинал  подтаивать.
 —  Я  ведь,  голуба  душа,  твою  задумку  наперед  разглядел,  —
стоя  к  Ладушкину  спиной,  проговорил  он.  —  Спасибо,  конеч¬
но,  за  предложение,  за  то,  что  хорошо  обо  мне  думаешь.  Но,
сказать  тебе  по  правде,  не  гожусь  я  на  бригадира:  поздновато
маленько.
 Ладушкин  и  удивиться  не  успел:  уж  отказа  он  никак  не
ожидал.  Тогда  кого  же,  если  не  Веденеева?
 —  Почему  поздновато,  Иван  Селиванович?  —  Что  еще  он
мог  спросить?
 —  Какой  из  меня  бригадир?
 — 	Скромничаете.  Лучше  вашей  смены  не  было!
 —  То  одна  смена,  куда  ни  шло,  а  тут  сразу  три  в  подчине¬
нии.  Не  те  годы,  а  то  бы  сам,  может  быть,  побежал  напраши¬
ваться,  как  Тутынин...
 —  Тутынин?!.
 —  Он  самый.
 —  А  к  кому  он  бегал?
 —  Ну,  как  же,  все  знают,  а  начальник  штольни  не  знает.
С  меня,  говорит,  все  началось,  а  теперь  чтоб  я  в  стороне  остал¬
ся?  Хватает  же  наглости...  Какой  радетель,  это  ж  надо!  И  хо¬
чешь  не  хочешь  —  станет  бригадиром.
 —  Ну  нет,  Тутынина  я  и  близко...
 — 	А  больше  некого.  Так  все  складывается...  Придется  тебе
голуба  душа,  примириться.  Ради  дела.  Не  годится,  конечно,
добрые  дела  руками  таких,  как  Тутынин,  делать,  но  ничего  не
127

попишешь.  Главное,  он  парень  шустрый.  А  я,  видать,  свое  от¬
работал.  Мне  вот  и  старуха  пишет...  —  Веденеев  вытащил  из-
под  цигейковой  душегрейки  аккуратно  сложенное  письмо.  —
Тоже  совсем  расклеилась,  просит,  чтоб  приезжал.  Замучила  свои¬
ми  уговорами.  Я  уж  ей  и  так  и  эдак,  потерпи,  мол,  еще  годик-
два...
 —  До  пенсии?
 —  Трудовой  стаж  у  меня...  на  две  пенсии  хватит.  Но  ты  же
знаешь  закон:  за  последние  пять  лет  работы  пенсия  начисляет¬
ся...  Ну  да  не  самая  большая  потеря  в  жизни.  На  хлеб  себе  я
и  там  заработаю.  Мне  на  мои  дни  хватит.  Оттягивал  потому,  что
в  своей  Могоче  я  скорее  загнусь.
 Веденеев  не  спеша  спрятал  письмо  под  телогрейку,  задумал¬
ся,  должно  быть,  представив,  что  его  ждет  в  Могоче  возле  ста¬
рухи.  И  только  тут  Ладушкин  заметил,  какой  это  был  старый
и  усталый  человек.  Кажется  же,  вчера  он  еще  не  был  таким.
Что  сделали  с  ним  эти  два  дня!
 —  К  черту  тогда  и  перестройку!..  —  от  огорчения  восклик¬
нул  Ладушкин.  —  Ты  хочешь  как  лучше,  только  добра  людям,
а  оно...  Не  буду  я  ничего  перестраивать!  —  Он  сел  на  кровать
и  руки  сложил  как  бы  в  доказательство  этого.
 —  Ну,  голуба  душа,  брось!  Вес  по  закону.
 —  По  какому  закону?  Где  он  записан?
 —  Твоя  правда:  нигде  закон  не  записан,  но  подчиняться
ему  обязаны  все.  Не  каждый,  понятно,  хочет,  это  дело  другое.
И  я  бы  мог  посопротивляться...
 —  Вот  и  посопротивляйтесь,  Иван  Селиванович!  Поработай¬
те  бригадиром!
 —  Ну  и  агитатор!  —  Веденеев  засмеялся,  ничего,  еще  есть
дух  у  старика.  —  Будешь  на  слове  ловить,  вот  серьезно  сопро¬
тивление  окажу!  Только  не  то,  какое  ты  имеешь  в  виду.  Я  тебе
уже  сказал  ясно  и  определенно:  не  гожусь  на  такую  должность.
А  раз  не  гожусь,  не  имею  права  занимать.  Даже  в  приказном
порядке.  Ты,  голуба  душа,  не  волнуйся,  я  нигде  не  пропаду.
Вернусь  домой,  буду  рыбачить.  Должен  ведь  и  я  пройти  через
все  стадии:  родиться,  доработать  до  пенсии,  нарыбачиться...
А  гы  давай  действуй,  теперь  настал  твой  час.  Хочешь,  вдвоем
к  Вотякову  сходим,  я  сам  с  ним  поговорю?
 —  Нет-нет,  спасибо,  Иван  Селиванович...
 —  Ну,  тогда  дерзай!
 6
 С  Тутыниным  Ладушкин  столкнулся  в  дверях  столовой  во
время  обеда:  Ладушкин  —  в  столовую,  а  Тутынин  —  из  сто¬
ловой.  Уставились  друг  на  друга,  ни  туда  ни  сюда,  то  ли  про¬
ходить  —  идти  каждому  своей  дорогой,  то  ли  остановиться.
Остановились.
 В  дверях  какой  мог  быть  разговор,  и  Тутынин  вернулся  в
столовую,  сел  с  Ладушкиным  за  стол.
 128

—  Ну  и  как  начальник  партии  посмотрел  на  ваше  предло¬
жение?  —  напрямую  спросил  его  Ладушкин.
 —  На  какое  предложение?  —  прикинулся  Тутынин  незнай¬
кой.
 —  Вы  же  к  нему  ходили.
 —  Уже  разнесли!  Ну  и  люди!  —  Тутынин  воинственно  стис¬
нул  челюсти.  —  Кому-то  можно,  а  мне  нельзя?
 —  А  кто  еще  напрашивается?
 —  Ну,  я  вообще  говорю...  Да  все  только  и  стараются,  чтоб
куда-нибудь  прорваться,  никто  не  хочет  нанизу  быть.  Что,  раз¬
ве  не  так?  Прикрываться  словами  научились,  а  я  не  собираюсь
скрывать.  Чего  мне  скрывать?  Если  я  знаю,  что  потяну...
 — 	Почему  вы  так  уверены?
 —  А  кто  же  за  меня  будет  уверен?  —  изумился  Тутынин.
Как,  он  в  себе  не  уверен?  Ему  и  в  голову  такое  не  приходило.
Он  же  нормальный  человек.  Таких  миллионы!  Так  же  уверен¬
но  шагают  по  земле.  —  Они  в  себе  не  сомневаются...
 —  Кто  ♦они»?
 — 	Я  вообще...  Если  бы  все  сомневались,  разве  мы  того  бы
достигли?  Разве  у  нас  все  это  было?  А  почему  я  должен  сомне¬
ваться?
 —  Вы  можете  в  себе  и  не  сомневаться.  Но  другие  имеют
право  сомневаться  в  вас.
 —  Кто  знает,  на  что  я  способен?  Хоть  один  ко  мне  пришел,
спросил?  Пока  сам  о  себе  не  позаботишься...
 — 	Разве  поверят  вашим  словам?  Надо  на  деле  доказать.
 — 	Что,  Вотяков  не  знает?  Столько  работаю...
 —  Вот  это  ближе  к  истине.
 —  Найди  тут  истину,  —  буркнул  Тутынин.  —  Я  не  отка¬
зываюсь  вкалывать.  Но  почему  я  должен  стоять  на  одной  сту¬
пеньке  с  Крепиковым?  Я  как-никак...  кем  здесь  работал?  А  тут
что  я,  старшего  не  заслужил?
 —  Так  вы  ходили  проситься  на  старшего?
 —  Ну  ходил,  ходил!  —  вдруг  вскричал  Тутынин.  —  Что  ты
из  меня  кишки  мотаешь?  Что  плохого?  За  что  осуждаешь?  По¬
думаешь,  должность:  старший!  Десять  процентов  надбавки,  я
у  экономиста  узнавал.  Да  подавитесь  вы  ими!..
 —  Ну  спасибо...  А  я  собирался  предложить  вам  бригади¬
ром,  —  врастяжку,  как  бы  подразнивая,  между  глотками  ком¬
пота  проговорил  Ладушкин.
 —  Нашел  чем  шутить!
 —  Я  не  шучу.
 Ладушкин  двинул  пустые  тарелки  на  середину  стола  и
встал:  мол,  разве  с  вами  договоришься.  Отложим  на  другой
раз,  а  сегодня  я  вас  знать  не  знаю,  —  и  шагнул  к  двери.  Этим-
то  и  сломил  Тутынина  —  виданное  ли  дело  —  сломить  Тутынина!
Давно,  наверное,  надо  было  с  ним  так:  показать  характер,  ска¬
зал  —  и  привет  родителям.
 Ладушкин  к  двери,  и  Тутынин  за  ним,  на  цыпочках.  С  од-
 9  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3 	129

ной  стороны  забежал  —  не  удалось,  с  другой  —  та  же  карти¬
на.  Только  бы  не  смягчиться  раньше  времени,  не  уступить.  Как
наметил,  так  и  держи,  иди  не  оглядывайся.  Оглянешься  —  про¬
пал,  начинай  игру  сначала.
 У  конторы  Тутынин  догнал,  изловчился,  вскочил  на  ступень¬
ки  крыльца,  грудью  закрыл  вход  —  пардон,  не  пущу  дальше,
пока  не  добьюсь  своего.  Теперь-то  можно  ему  и  сказать:  хо¬
чешь  быть  бригадиром,  пошли  сейчас  к  начальнику.
 —  Так  это...  Нет,  ты,  то  есть  вы...  —  Тутынин  все  свое  крас¬
норечие  потерял.  Какого  он  дал  маху,  что  «тыкал»  —  называл
начальника  штольни  на  «ты»,  когда  надо  было  «выкать».  Позд¬
но  понял,  раз  догонять  вот  пришлось,  унижаться:  поманили
пальчиком,  и  он  побежал.  Теперь  расплачивайся  за  свою  необ¬
разованность.  —  Так  это,  —  справившись  с  дыханием,  повто¬
рил  Тутынин,  —  значит,  того...  Правда?
 —  Правда.
 —  Честное  слово?
 —  Честное  комсомольское.
 Стоял,  не  верил:  что-то  несерьезное  промелькнуло  в  этом
«честное  комсомольское»,  разыгрывал  начальник  штольни,  елки-
палки!  Ну  и  тихоня!  Да  уж  не  в  его  характере  отступать.
 —  Ну,  дурной  я  был...  Дурному  простительно.  Если  на  брига¬
дира,  давайте  на  бригадира!  Но  чтоб  без  этих  самых...  Чтоб  все
натурально.  Я  уважаю...  Я  должность  уважаю!  Без  должности
какой  человек?  Нет,  я  серьезно...  Что  я,  пыльным  мешком  из-за
угла  пришлепнутый?
 —  Хорошо,  —  проговорил  Ладушкин,  но  и  тут  нисколько  не
смягчился,  наоборот,  еще  строже  прибавил:  —  Но  знайте,  толь¬
ко  потому,  что  больше  некому.
 —  Да  я...  Вы  еще  увидите,  на  что  Тутынин  способен!
 —  Значит,  по  рукам?
 —  По  рукам!
 —  Держи!
 И  в  подражание  старшему  геологу  Ладушкин  изо  всей  си¬
лы  ударил  по  ладони  Тутынина.  Замах  был  хоть  и  велик,  но
удар  получился  смазанным:  сравнишь  ли  его  руку  с  рукой
Тутынина  —  рука  Ладушкина  отскочила  от  нее,  как  мячик.
И  Тутынин  захохотал:  с  кем  связываешься!  Где  найдешь  себе
еще  такого  бригадира?
 И  снова  Тутынин  стал  Тутыниным,  будто  бы  он  был  уже  на
три  головы  выше  начальника  штольни,  всех  начальников  што¬
лен  на  свете,  а  Ладушкин  —  Ладушкиным,  притихшим,  само¬
углубленным.  Таким  и  вошел  к  начальнику  партии.
 —  Роман  Феоктистович,  —  проговорил  он  стоя,  чтобы  не
затягивать,  поскорее  решить  вопрос  с  бригадиром.  —  Вы  в  са¬
мом  деле  отпускаете  Веденеева?
 На  самый  простой  вопрос  Вотяков  не  мог  ответить,  не  поду¬
мав  минуты  две-три.
 —  Я  никого  не  держу,  —  наконец  отозвался  Вотяков.
 Тутынин  в  восхищении  подпрыгнул  на  стуле:  прекрасный
130

ответ!  Действительно,  чего  Ладушкину  вздумалось  заговорить  о
старике,  когда  они  пришли  сюда  совсем  по  другому  поводу?
Пускай  хоть  все  завтра  же  уматывают  к  чертовой  матери,  он
один,  если  потребуется,  останется  с  начальником  партии,  помрет
в  забое,  но  не  сдастся.  Вот  каков  он!
 —  А  что  нам  Веденеев?  Обойдемся,  —  с  жаром  заявил  Ту¬
тынин.
 —  Так  точно,  Роман  Феоктистович?  —  с  горечью  спросил
Ладушкин.
 Но  Тутынин  снова  вмешался  в  разговор:
 —  Твой  Веденеев  в  бухгалтерию  уже  бегунок  сдал!
 —  Без  моей  подписи?
 Тутынин  и  на  этот  раз  собрался  ответить  за  начальника  пар¬
тии,  но  тот  слабым  движением  руки  остановил  его.
 —  Заявление  Веденеева  у  меня  на  столе,  —  выдержав  пау¬
зу,  проговорил  Вотяков.  —  Я  еще  не  подписал.  Не  подписал  по¬
тому,  что  там  нет  именно  вашей  подписи.  Почему  он  вас  обо¬
шел,  об  этом  я  и  хотел  спросить.
 —  Он  не  обходил...  Сегодня  он  сам  сказал,  что  увольняется.
 —  А  заявление  понес  мне!
 —  Я  считал,  что  он  еще  недельку-две  поработает.
 —  Вы  предлагали  ему  быть  бригадиром?
 -  Да.
 —  Не  посоветовавшись  со  мной?
 —  Извините...  Был  предварительный  разговор.  К  сожале¬
нию,  Веденеев  сразу  отказался  от  бригадирства,  сославшись  на
возраст  и  нездоровье.  Но  лично  я...
 —  Так,  хорошо,  —  прервал  его  Вотяков,  положил  вытяну¬
тые  руки  на  стол,  надул  живот  и  оттолкнулся  от  края  стола,
заваливаясь  на  спинку  стула,  —  ему  действительно  было  хо¬
рошо.
 У  Тутынина  глаза  —  по  яблоку:  «Ты,  значит,  Веденеева  сна¬
чала  в  бригадиры  вербовал?..»
 —  Теперь  вы  сделали  правильный  выбор,  —  проговорил  на¬
чальник  партии,  кивнув  на  Тутынина.
 И  опять  опередил  его  Вотяков.  Вот  у  кого  проницательность!
С  каждым  разом  все  больше  удивляет:  как,  откуда,  сидя  в  ка¬
бинете,  он  все  видел  и  знал?
 —  Можно  идти  приступать  к  исполнению  своих  обязанно¬
стей?  —  по-солдатски  вскакивая,  спросил  Тутынин.
 —  Идите...  Да,  постойте!  —  остановил  Вотяков  новоиспечен¬
ного  бригадира,  уже  успевшего  добежать  до  порога.  —  Стар¬
шим,  я  думаю,  назначить  Крепикова.  Как  вы,  согласны?
 Вотяков  спрашивал  согласия!  И  спрашивал  у  одного  Туты¬
нина,  теперь  уже  как  у  бригадира,  а  начальник  штольни  для
него  словно  и  не  существовал.  И  Тутынин-б  рига  дир,  ни  на  се¬
кунду  не  задумываясь,  это  было  ему  и  ни  к  чему,  ответил:
 —  Согласен!  Быть  Крепикову  старшим!
 —  Передайте,  пожалуйста,  что  завтра  будет  приказ  на  него
9*
 131

и  на  Шахирева.  Кого-то  надо  подыскать  и  в  смене  Веденеева,
то  есть  в  бывшей  смене  Веденеева...
 — 	Понятно,  Роман  Феоктистович!  Готов  к  труду  и  обороне!
 Рад-радехонек.  Смотреть  противно  на  рожу,  а  приходится.
И  это  компромиссом  называется,  леший  бы  его  побрал,  такой
компромисс!..
 Когда  Тутынин  выскочил  за  дверь,  тогда  Вотяков  и  о  на¬
чальнике  штольни  вспомнил.  Такая  вырисовывается  у  него  так¬
тика  :  разговаривать  с  подчиненными  поодиночке  —  Тутынину
сказал  одно,  ему  скажет  другое,  без  свидетелей.
 —  Я  вижу,  Леонид  Иванович,  что  вы  против  назначения
Крепикова  старшим?
 —  Да,  я  возражаю...
 —  Почему?
 —  Тутынин  не  любит  его,  а  тот  —  Тутынина.
 —  Вы  думаете,  это  плохо?  Оба  будут  осмотрительнее.
 —  Что  хорошего?  Какая  работа  без  дружбы,  доверия...  Я  бы
и  Тутынина  не  назначил  бригадиром,  если  бы...
 —  Знаю,  что  не  клад.  Но  поставьте  передо  мной  всех  своих
горняков,  я  выберу  Тутынина.  У  нас  производство,  а  не  клуб
дружеских  встреч.  Я  расставляю  кадры  не  по  личным  симпатиям
или  антипатиям,  а  по  деловым  качествам.
 — 	Но  только  ли  по  деловым  качествам,  Роман  Феоктисто¬
вич?
 —  Ну,  разумеется,  не  только.  —  Вотяков  насупился.  —  Сей¬
час  вы  начнете  учить  меня,  каким  должен  быть  руководитель
в  наше  время.  Мне  ваш  характер  тоже,  может  быть,  не  нравит¬
ся.  Но  я  не  могу  сегодня  не  похвалить  вас  за  другое  —  орга¬
низационную  перестройку.  Как  видите,  собрание  пошло  вам  на
пользу.  Конечно,  я  отдаю  себе  отчет  в  том,  что  это  только  на¬
чало.  Если  дела  пойдут  так  и  дальше,  я  думаю,  через  некото¬
рое  время  можно  будет  снять  с  вас  выговор...
 —  Не  нужно  мне...
 Открылась  дверь,  и  в  кабинет  вошел  Веденеев.  Увидев  Ла¬
душкина,  дал  ему  знак:  он  хотел  бы  поговорить  с  начальником
партии  наедине.
 —  Когда  меня  рассчитаешь?  —  спросил  он  Вотякова,  когда
Ладушкин  вышел  в  коридор.
 —  Ты  мне  лучше  скажи,  чего  ты  все  бросил  и...  Я  ж  не
против  тебя.
 —  Зато  я  против.
 —  Против  себя?
 —  И  тебе,  Роман  Феоктистович,  пора...
 —  Мне?  —  Вотяков  усмехнулся.  —  Я  еще  из  ума  не  вы¬
жил.  Еще  кое-кому  пригожусь.
 —  Опыт  у  тебя,  да,  большой,  но  сейчас  одного  опыта  мало.
 В  ответ  Вотяков  тут  же  подписал  Веденееву  заявление,  ска-
вал:
 —  Можешь  уезжать,  не  задерживаю...
 132

Выйдя  из  кабинета,  Веденеев  кивнул  ожидавшему  за  дверью
Ладушкину:
 —  Заходи...
 —  Ну  так,  —  словно  подводя  чему-то  итог,  проговорил  Во¬
тяков.  —  Начнем  новую  жизнь,  —  добавил  он,  как  бы  велико¬
душно  приглашая  Ладушкина  начать  новую  жизнь  вместе  с
ним.  —  Вы  когда-нибудь  писали  заметки?
 —  В  стенгазету?  —  вспомнил  Ладушкин  новогодний  номер
♦  Горняка»,  висевший  в  коридоре.
 —  Ну,  если  не  приходилось,  —  Вотяков  покрутил  в  руках
карандаш,  —  давайте  попробуем  вместе.  Напишем  для  начала  в
районную...  —  Увидев  на  лице  Ладушкина  удивление,  он  по¬
спешил  успокоить:  —  Ничего,  ничего!  Потом,  если  будет  удачно»
напишем  в  областную,  а  там  и  до  центральной  дойдем.
 —  А  зачем?
 —  Мы  должны  поддержать  мастеров-горнопроходчиков»
предать  широкой  гласности  их  намерение  работать  в  забое.
 —  Что  же  тут  особенного?
 —  Вы  очень  узко  смотрите,  Леонид  Иванович.  —  Вотяков
даже  попытался  выбраться  из-за  стола,  но  подвигался,  подвигал¬
ся  и  успокоился.  —  Тутынин  первым,  а  за  ним  и  Шахирев  ушли
в  забой,  разве  не  так?  На  это  их  толкнули  реально  сложившие¬
ся  обстоятельства.  Был,  конечно,  и  элемент  стихийности.  Тем
лучше  для  нас  —  шаг  не  надуман,  а  рожден  самой  жизнью.
Он  и  вас  навел  на  мысль  о  коренной  организационной  пере¬
стройке.
 —  Но  вы  ведь  знаете,  на  чем  все  было  замешано!
 —  Сейчас  не  имеет  значения.  Важно  то,  что  все  кончилось
благополучно.  Работа  штольни  все-таки  в  результате  улучши¬
лась?  Улучшилась.
 —  Рано  говорить  об  улучшении.  Вот  когда  добьемся  ста¬
бильной  цикличности...
 —  Тогда,  дорогой  мой,  будет  поздно.
 —  Почему  поздно?
 —  Какая  нам  будет  выгода,  когда  все  сделаем?
 —  А  какая  еще  должна  быть  выгода?  Сделано,  значит,  сде¬
лано.
 —  Весь  смысл  в  том,  чтобы  с  самого  начала  подхватить,  со¬
здать  вокруг  общественное  мнение.
 —  А  если  шум  впустую?
 —  Вы  недопонимаете...  Надо,  чтобы  нас  заметили.  В  экспе¬
диции,  в  управлении...  Если  хотите,  то  и  в  главгеологии,  вооб¬
ще...  —  Вотяков  повертел  карандашом  в  воздухе,  выписывая
какие-то  спирали.  —  Даже  если  по  радио  передадут  —  не  по¬
мешает.
 —  Но  я  же  говорю:  вдруг  у  нас  не  получится,  сорвется?
 —  То-то  и  оно,  что  после  всего  нам  нечего  бояться.  Просто
там,  —  Вотяк  в  возвел  взгляд  к  потолку,  —  не  допустят,  сразу
133

сюда  все  внимание,  кто  и  не  хочет,  так  поддержит,  что  ни  по¬
просишь  —  дадут,  не  надо  будет  у  Голованова  клянчить.  Кто  же
станет  возражать  против  нового  и  большого  дела?  Наоборот!
Поймите  меня  правильно:  иначе  мы  штольни  не  вытянем.
 —  Извините...  —  Ладушкин  налег  плечом  на  дверь.
 —  Значит,  не  хотите?
 —  Это  нечестно...
 —  Ну  что  ж,  пусть,  по-вашему,  будет  нечестно.  —  Вотяков
с  удивительным  спокойствием  перенес  такое  обидное  слово.  —
Мы  сделаем  без  вашей  помощи.  Потом  увидите,  что  я  был  прав.
 7
 С  сегодняшнего  дня  первая  смена  работала  уже  по-новому  —
без  сменного  мастера.
 Тутынин  прибежал  на  штольню  ни  свет  ни  заря:  такой  вот
он  ретивый  бригадир  теперь.  Прицепился  к  Крепикову:
 —  Кто  тебя  в  люди  вывел?  Я!  Одно  мое  слово  —  и  ты  стар¬
ший!  Старший!  Понимает  это  твоя  голова?
 —  Думаешь,  у  одного  тебя  голова,  у  других  подставки?
 —  Вот  у  тебя  и  подставка,  раз  так  говоришь.  Ты  теперь
как  должен  со  мной  разговаривать?  Вежливо,  культурно.  Куль¬
турно!  Усек?  Я  твой  бригадир,  твое  первое  начальство,  а  ты
старший  смены...  Тоже  человек  нерядовой,  считай,  ИТР,  инже¬
нерно-технический  работник.  Инженерно!
 —  Нашел:  инженерно...
 —  Вот  те  и  на!  Как  это  назвать?  Принижение  своей  руко¬
водящей  роли.  Низкое  у  тебя  самосознание,  Крепиков.  Пойми,
кто  ты  сейчас  есть?  Ты  есть  первое  связующее  звено  между
мной  —  понял?  —  мной  и  рядовым  горняком.  Ты  теперь  при¬
поднялся...  Понимаешь,  на  сколько  ты  приподнялся  над  ни¬
ми?  —  Тутынин  кивнул  на  забойщиков.  —  Чувствуешь  разницу?
 —  Что  я  тогда  перфоратор  в  руках  держал,  что  сейчас
держу.
 —  Это  правильно,  но...  Ты  ведь  старший!  Ты  что  скажешь,
то  все  и  будут  делать.  Есть  разница?  Есть.  Ну  так  или  не  так?
 Крепиков  задумался.
 —  По-твоему,  может,  и  так,  —  наконец  проговорил  он,  —
а  по-моему...  нет  разницы  никакой.  Чего  я  буду  говорить  им?
Они  и  без  меня  знают,  что  делать.  Бурить  все  умеют,  учить  не
надо.
 —  Ну,  это  тоже  правильно,  но...  А  если  что  возникнет  меж¬
ду  вами?
 —  Между  нами?
 —  Да,  между  вами.
 —  А  что  между  нами  может  возникнуть?
 —  Мало  ли  что  бывает...  Вот  возьмет  и  возникнет.
 —  Между  рабочими  ничего  не  может  возникнуть,  —  твердо
ответил  Крепиков  после  очередного  раздумья.
 134

—  Вот  уперся!  Я  же  о  другом!  Вот  вы  пришли  на  смену,
взялись  за  дело,  все  шло  хорошо,  и  вдруг  какая-нибудь  неувяз¬
ка.  Что  ты  будешь  делать?  Ты  как  старший  должен  принять
решение,  может,  нужно  будет  связаться  со  мной,  бригадиром...
Есть  еще  начальник  штольни,  а  там  и  начальник  партии...
А  то  и  с  главным  инженером  придется  столкнуться.  Понима¬
ешь,  что  это  значит?
 —  Ну,  это  не  страшно.
 —  Видали  вы  его?  Храбрец!  —  Тутынин  оглянулся  на  за¬
бойщиков,  озорно  ударил.  Крепикова  в  плечо,  чтобы  столкнуть
его  с  места,  но  тот  лишь  накренился  —  шалишь,  бригадир,  ма¬
ло  каши  ел!
 —  На  отдачу!..
 Но  Тутынин  успел  увернуться  от  удара.
 —  Надо  уметь!..
 Он  вдруг  замер  прислушиваясь:  в  штольне  утробно  ухнуло.
Подняв  палец,  Тутынин  принялся  считать  взрывы:
 —  Раз,  два,  три...  Четыре,  пять...  Что-то  последний  затянул¬
ся...  Нет,  вот  он  и  последний!  Отбой!
 —  Теперь  жди,  пока  проветрится,  —  нахмурясь,  проговорил
Креликов.  —  Раньше  туда-сюда  —  и  порядок,  можешь  откаты¬
вать  породу.
 —  Раньше  забой  где  был?  Без  вентилятора  можно  было  ра¬
ботать.  А  сейчас?  Ого  куда  под  землю  ушли,  и  с  вентилятором
пыль  да  газы  глотаешь,  —  пожаловался  Нивякин.  —  У  меня
здоровье  не  лишнее.
 —  У  нас  его  тоже  не  вагон,  пыль  да  газы,  как  и  ты,  гло¬
таем.  Время  жалко,  вот  я  к  чему...
 —  Это  ты,  Крепиков,  правильно  говоришь,  —  одобрил  его
Тутынин.  —  Не  зря  тебя  старшим  поставили!  На  вентиляции,
это  точно,  мы  теряем  больше,  чем  надо.  Да  выше  головы  не
прыгнешь,  говорить  мы  все  можем.
 —  Я  говорю,  как  должно  быть.
 —  У  нас  много  чего  должно  быть,  но  иди,  попробуй  сделай
что  путное  в  наших  условиях.  По  одежке  протягивай  ножки!  —
И  Тутынин  развязно,  слишком  он  разыгрался,  повернулся  к  Ла¬
душкину:  —  Я  прав,  товарищ  начальник?
 —  Мы  решим  это  в  другом  месте,  —  ответил  ему  Ладуш¬
кин.
 —  Почему  не  здесь,  не  перед  всеми?  Докажите,  что  не
прав!  Я  за  свой  авторитет  не  боюсь.
 —  Ну  раз  вы  этого  хотите...  Я  давно  собирался  поговорить
о  вентиляции.  Вот  и  Крепиков  заговорил  о  ней,  значит,  не  один
я...  Без  хорошей  вентиляции  нам  зарез.  Нельзя  ссылаться  на  ус¬
ловия,  надо  что-то  придумывать.
 —  А  что  тут  может  придумать  бригадир?  В  экспедиции  и  то
с  такой  вентиляцией  все  штольни  работают.
 —  А  чего  нам  на  экспедицию  равняться?  —  уже  посмелее,
ободренный  поддержкой  начальника  штольни,  заметил  Кре¬
пиков.
 135

—  Уж  для  себя  бы  Голованов  постарался!
 —  Может,  у  него  голова  не  тем  забита!  —  засмеялся  Ни¬
вякин.  —  Ждет,  когда  ему  бригадир  подскажет!
 Тутынин  уже  и  не  рад  был,  что  упомянул  о  своем  авторите¬
те,  и,  обозленный,  подскочил  к  Нивякину:
 —  И  ты  на  меня?
 —  На  кого  бог,  на  того  и  люди.
 —  Кто  из  нас  человек,  это  еще  надо  разобраться.  Я  же  не
просил  тебя  электровоз  ломать!
 —  А  я  что,  хотел  этого?  Само  получилось...
 —  Само!  Ты  и  меня  подвел,  паскуда!
 —  От  такого  же  слышу!..
 —  Прекратите  сейчас  же!  —  Ладушкин  так  стремительно
бросился  к  ним,  что  те  оба  разом  оторопели:  небывалый  с  на¬
чальником  штольни  случай.
 —  Вот  и  поговорили,  —  вздохнул  Крепиков.  —  О  вентиля¬
ции...
 8
 Первая  смена,  как  и  следовало  ожидать,  не  уложилась  в
цикл.  Вторая,  пока  дооткатала  породу,  оставшуюся  от  первой,
успела  лишь  обурить  забой  и  взорвать  его.  А  это  грозило  сры¬
вом  цикла  и  в  третью  смену.  Время  проходчики  теряли  не  толь¬
ко  на  вентиляции,  но  и  на  бурении  шпуров:  старенький  дизель¬
ный  компрессор  работал  с  перебоями  —  не  хватало  силенок,  как
Урванцев  ни  старался.  Все  чаще  горняки  натыкались  на  тре¬
щиноватые  породы,  которые  нужно  было  тут  же  крепить.  А  кре¬
пить  деревянной  крепью  —  известно,  какая  производительность.
Взрывы  в  забое  не  всегда  оказывались  удачными,  с  этим  тоже
предстояло  разбираться.  Словом,  куда  ни  кинь,  —  всюду  клин.
Перестройка  перестройкой,  люди  людьми,  а  техника  техникой.
Ее  ни  понизишь  в  должности,  ни  повысишь,  материальным  сти¬
мулированием  из  нее  ничего  не  выжмешь,  никакая  мораль  на
нее  также  не  действует.  Есть  она  —  работает,  нет  ее  —  ничем
не  заменишь.  Нужно  ехать  к  Голованову,  просить.
 Вотяков  не  возражал  —  выделил  машину.  Как  переродился:
что  бы  теперь  Ладушкин  ни  затеял  для  штольни,  он  сразу  со¬
глашался:  надо  —  бери,  делай.  Только  посмотрит  исподлобья.
 Ладушкин  забежал  к  Веденееву,  который  с  утра  сидел  на
чемодане,  —  старик  мог  бы  сразу  отправиться  в  долину,  а  там  —
на  самолет,  и  прощай  навсегда.  Но  решил  заехать  в  экспеди¬
цию  и  попросил  Ладушкина  взять  его  с  собой.
 —  А  вам-то  туда  зачем?  —  спросил  его  Ладушкин  на  улице.
 —  Э-э,  секрет!
 —  Что-то  вы  много,  Иван  Селиванович,  секретов  увозите!
 —  Неужели?  Ай-ай-ай,  нехорошо,  конечно,  туда,  —  посмеи¬
ваясь,  проговорил  Веденеев  и  показал  на  небо,  —  с  собой  секре¬
ты  забирать.  Человек  все  свои  секреты  должен  на  земле  остав¬
лять.  Только  какие  же  секреты  я  увожу?
 —  Увозите,  Иван  Селиванович.  Раньше  вы  ими  охотнее  со
136

мной  делились.  Признавайтесь,  иначе  отсюда  не  выпущу.  По¬
чему  это  вы  меня  заявлением  обошли?
 —  Ты  уж  не  обессудь.  Почему  я  так  сделал?  Для  тебя  же,
голуба  душа,  лучше.  —  Веденеев  сразу  посерьезнел.  —  Хочу,
чтобы  ты  спокойно  работал,  ни  о  чем  не  думал.
 —  Вот  теперь  буду  думать.
 —  Ну  хорошо,  скажу  тебе...  Мне  бы  хотелось,  —  он  оглядел¬
ся  вокруг,  как  бы  выбирая  самую  высокую  вершину,  —  чтобы
похоронили  меня  вон  на  той  горке.  Ну,  не  на  той,  так  на  дру¬
гой,  какая  повыше...  Рано  или  поздно  город  здесь  построят
большой,  и  я  бы  был  первым  его  небожителем.  —  Веденеев  сно¬
ва  улыбнулся,  точно  вдруг  устыдившись  такого  желания,  поста¬
вил  чемодан  у  ноги:  устал  держать  в  руке.  —  Тебе  может  по¬
казаться  это  стариковской  причудой...
 —  Нет,  что  вы!  Почему  же  вы  раньше  не  сказали?  Я  никог¬
да  бы  вас  не  отпустил.
 —  Вот  потому-то  и  не  сказал!  Ведь  понимаю...  Я  уже  для
вас  балласт.  Лучше  самому  вовремя  уйти,  чем  потом...
 —  А  как  же  быть  с  этой?..  —  Ладушкин  кивнул  на  верши¬
ну,  которую  Веденеев  назвал  до  этого  горкой.
 —  Не  все  ли  равно,  на  какой  лежать!
 —  А  мечта?
 —  Кто  знает,  голуба  душа,  что  лучше.  Поезжай-ка,  пожа¬
луй,  ты  один...  Теперь  мне  туда  незачем  ехать.  Ну,  прощай.  —
Веденеев  выставил  из  рукава  сухие  длинные  пальцы.
 Но  Ладушкин  не  спешил  пожимать  руку  —  оттягивал  расс¬
тавание.  Как  бы  то  ни  было,  все  же  он  виноват  перед  Веде¬
неевым:  вот  человеку  из-за  его  перестройки  уволиться  при¬
шлось.
 —  Почему  «прощай»?
 —  Ну,  на  всякий  случай...
 Голованова  в  кабинете  Ладушкин  не  застал:  впервые  на¬
ткнулся  на  запертую  дверь.  Останься  он  тут  ждать,  может  и
день  прождать  —  не  дождаться.
 Ладушкин  вышел  из  конторы  и  направился  вверх  по  ущелью,
к  штольням.  За  поселком  он  еще  издали  увидел  толпу.  Впереди
толпы,  как  бы  и  тут  возглавляя  всех,  стоял  Голованов.  Взгля¬
ды  собравшихся  были  обращены  к  орудию,  настоящему  боево¬
му  орудию,  возле  которого  неспешно,  со  сдержанной  степен¬
ностью  действовали  трое  военных.  Откуда  было  взяться  в  горах
этому  орудию  и  этим  военным?  Чем  не  диво?
 Ладушкин  не  посмел  сразу  подойти  к  Голованову,  прямо
здесь  же  лезть  к  нему  со  своими  делами,  решил  сначала  тоже
посмотреть  на  зрелище,  став  в  сторонке  с  таким  расчетом,  что¬
бы  главный  инженер  заметил  его.  Заметит  же  он,  оглянется  и
заметит.  Интересно,  как  теперь  встретит  его  после  неприятной
истории  с  электровозом?..
 Артиллеристы  что-то  замешкались  с  наводкой,  и  Голованов,
137

не  выдержав,  шагнул  к  ним,  принялся  показывать  рукой  выше
той  точки,  куда  глядел  ствол  орудия.
 Грохнул  Выстрел.  Далеко  в  нависших  снежных  скалах,  там,
где  упал  снаряд,  лишь  блеснула  на  солнце  белая  вспышка;  ни¬
чего  особенного  не  произошло.
 Голованов  повернулся  к  дрогнувшей  толпе  и  тут  заметил
Ладушкина,  тотчас  подбежал  к  нему.
 —  Лавины  расстреливаем!  —  восторженно  пояснил  ои.
 Схватил  за  руки  повыше  локтей,  развернул  к  себе  лицом,
продолжая  рассматривать  его  так,  будто  снова  на  всю  жизнь
был  ему  лучшим  другом.  Не  знаешь,  куда  и  глаза  девать  от
любви  такой.  Верить  этому  или...  Сегодня  души  в  тебе  не  чает,
а  завтра  —  выговор!
 —  Ну,  поздравляю!  —  воскликнул  Голованов.  —  Ты  у  нас
герой  дня!
 —  Простите...
 —  Ты  что  же,  газет  не  читаешь?
 Ладушкин  смотрел  на  Голованова,  ничего  не  понимая,  толь¬
ко  глазами  помаргивал:  еще  бы,  живешь  и  не  знаешь,  что  ты
«герой  дня».  И  придумали  словечки:  «герой  дня»  —  не  недели,
не  месяца  и  даже  не  года.
 —  У  нас  почты  давно  не  было...
 —  Понятно!
 Голованов  тут  же  выдернул  из-под  полы  своей  меховой  курт¬
ки  газету,  сложенную  узкой  полоской,  ткнул  пальцем  в  неболь¬
шую  заметку.  Ладушкин  первым  делом  взглянул:  кто  писал?
Вотяков!  И  заголовок  сочинил:  «Доброе  начало»!
 Спотыкаясь  на  каждом  слове,  он  принялся  читать:  «Кол¬
лектив  горнопроходчиков  Северной  партии,  несмотря  на  прила¬
гаемые  усилия,  продолжительное  время  находился  в  числе  от¬
стающих.  Борясь  за  высокие  темпы  проходки,  горняки  с  особой
остротой  искали,  где  и  какие  у  них  есть  резервы.  Для  быстрого
наращивания  запасов  полезных  ископаемых  нужны  не  только
благоприятные  геологические  предпосылки,  но  и  стойкие  мо¬
ральные  качества  людей,  которым  поручено  это  почетное  дело.
И  вот  одним  из  первых  показал  пример  сменный  мастер
П.  И.  Тутынин,  который  по  своей  инициативе  ушел  в  забой  про¬
стым  забойщиком,  чтобы  воодушевить  остальных.  Его  решение
было  подхвачено  другим  сменным  мастером  коммунистом
В.  Т.  Шахиревым...»
 —  Так...  А  при  чем  здесь  я?  —  не  дочитав  заметку,  спро¬
сил  Ладушкин.
 —  Читай  дальше!
 Ладушкин  уже  без  задержки  пробежал  следующий  абзац,
где  рассказывалось,  как  переход  сменного  мастера  в  забой  вы¬
звал  коренную  организационную  перестройку  на  штольне,  как
бригада  Тутынина  успешно  добивается  сейчас  скоростных  тем¬
пов  проходки.  И  только  в  самом  конце  наткнулся  на  такую
строчку:
 —  «Проявил  себя  умелым  организатором,  чутким  ко  всему
138

новому,  передовому,  и  молодой  инженер  тов.  Ладушкин,  совсем
недавно  возглавивший  отстающий  коллектив».
 Откуда  видно,  что  именно  он  «герой  дня»?
 —  Не  удовлетворен?  —  Голованов  задиристо  ударил  Ладуш¬
кина  в  грудь.  —  Умелый  организатор,  чуткий  ко  всему  новому,
передовому!  Каково,  а?
 Голованов  иронизирует...  Он  полностью  прав:  Вотяков  все
преувеличил.  Другого  от  него  и  нельзя  было  ждать.  Что  хотел,
то  он  и  сделал.  Но  зачем  же  так  —  ставить  других  в  неловкое
положение...
 — 	Ладно,  ладно,  я  ведь  понимаю...  —  Голованов  сразу
сменил  тон,  стал  сдержан  в  движениях.  —  Знаю,  кто  в  этом  де¬
ле  главный  дирижер!
 Угадали...  Да  не  все.  Еще  не  знаете,  какой  сюрприз  этот
дирижер  вам  приготовил.  Скоро  и  вы,  Петр  Валентинович,  за¬
думаетесь.
 —  Сделаем  на  это  скидку,  —  продолжал  свою  мысль  Голо¬
ванов.  —  А  ведь  действительно  вы  молодцы.  Признаться,  я  то¬
гда  Тутынину  не  совсем  поверил,  когда  он  в  забой  просился.
Это  уж  я  под  влиянием  Вотякова  его  отпустил.  И  все  же  не
ошибся.  На  пользу  пошло.  И  ты  от  этого  выиграл.  Такую  похва¬
лу  от  Вотякова  заслужил!  —  перешел  Голованов  на  прежний
насмешливо-веселый  тон.  —  Теперь  ты  от  него  не  открутишься!
Теперь  ты  его  должник!  —  И  он,  довольный,  засмеялся.
 Опять  грохнуло  орудие.  Второй  снаряд  взметнул  столб  сне¬
га  немного  ниже  первого;  но  и  он  не  сдвинул  лавину  с  места.
Брать  еще  ниже  было  опасно:  можно  и  в  штольню  угодить.
 Голованов  бросился  к  артиллеристам,  Ладушкин  —  за  ним.
 —  Петр  Валентинович!  Меня  машина  ждет...
 —  Выше!  Выше  пальните!  —  крикнул  Голованов  офицеру,
только  потом  снова  вернулся  к  Ладушкину.  —  Жалко,  если
ничего  не  сделают,  из  самой  Читы  орудие  на  самолете  доста¬
вили.  В  мае  снег  начнет  таять,  может  лавина  нас  накрыть...
 —  Меня  машина  ждет,  —  повторил  Ладушкин.
 —  Ну,  я  слушаю...
 — 	Петр  Валентинович,  нам  нужно  заменить  на  штольне  вен¬
тиляцию.  Прорезиненные  трубы  —  не  то...
 —  А  что  же  «то»?
 —  Пора  переходить  на  металлические...
 —  Как  вы  их  сделаете?
 —  У  нас,  кроме  кузницы,  ничего  нет,  а  у  вас  мехмастер-
ская...
 Голованов  скосил  глаза  на  орудие:  артиллеристы  подгото¬
вились  к  третьему  выстрелу.
 —  Мы  даже  себе  не  можем  этого  позволить...  такой  роско¬
ши,  а  вам  подай!  —  вдруг  резко  ответил  он.  —  Еще  ни  одна
штольня  не  думала  о  замене  вентиляции.  Вы  что  же,  лучше
всех?
 —  Надо  же  с  кого-то  начинать...
 —  Но  почему  с  вас?
 139

—  Петр  Валентинович,  я  теперь  и  в  газету  могу  написать.
 - 	Да?
 —  Сами  подсказали...
 —  Пиши!  Может  быть,  в  редакции  вентиляционные  трубы
тебе  и  найдут.
 Артиллеристы  выстрелили  в  третий  раз.  Напрасно  главный
инженер  всматривался  в  снежную  лавину  в  ожидании,  когда
на  ее  белой  поверхности  вспучится  взрыв  —  снаряд  улетел  за
хребет,  в  сторону  Северной  партии.
 Голованов  с  досадой  махнул  рукой,  остановился  перед  Ла¬
душкиным,  подогретый,  востроглазый.
 —  Ну  вот  что,  скажи  спасибо,  что  они  промазали,  —  про¬
говорил  он.  —  Подготовь  заказ  и  дай  мне  на  подпись.
 Ладушкин  помедлил  секунду,  словно  не  веря,  что  так  бы¬
стро  все  решилось,  затем  не  спеша  вытащил  из  кармана  бумаж¬
ный  листок.  Голованов  прямо-таки  вырвал  листок  у  него  из  рук.
 — 	Уже  с  готовым  приехал?  Ох  и  самоуверенный  народ  по¬
шел!
 —  Уверенный,  что  не  откажете...
 —  Да  уж  куда  денешься?  Против  новаторства  идти  не  имею
права.  Будем  во  всем  вам  помогать.  Попробуйте  после  этого
не  оправдать...
 —  Выходит,  я  становлюсь  и  вашим  должником?
 —  И  моим!
 —  Тогда  ждите  опять  в  гости!
 Орудие  выстрелило  в  четвертый  раз,  когда  Ладушкин  уже
отошел  к  поселку.  Снаряд,  должно  быть,  попал  теперь  в  самое
сердце  лавины,  потому  что  толпа  в  один  голос  закричала:
 —  Пошла!  Пошла!
 Оглянувшись,  он  ничего  не  увидел:  загораживала  скала,  —
но  не  стал  возвращаться,  поспешил  туда,  где  оставил  машину.
 9
 Малаев  словно  подкарауливал  его  возле  дома.  То  в  одной
телогреечке  в  тридцатиградусные  морозы  форсил,  а  тут  снова
вырядился,  как  тогда,  когда  прибегал  в  столовую  с  сапогами
под  мышками,  —  в  беличьей  шапке,  шубенке...  Выскочил  из-за
угла  такой  быстрый,  усердный,  рад  стараться  угодить.  Чуть  ли
не  сорвал  с  петель  дверь  в  клетушку,  так  распахнул  перед  до¬
рогим  гостем.  Силой  втолкнул  в  нее,  из  клетушки  —  в  комна¬
ту,  а  тут  садись  хошь  на  табурет,  хошь  на  кровать.  Нет,  нет!
На  кровать!  На  кровати  же  лучше,  чудак!  Приваливайся  спи¬
ной  к  подушкам.  Сейчас  и  стол  сюда,  к  кровати,  двиг,  один
момент  —  и  почище,  чем  в  любом  ресторане.  Не  хочешь?  На
мягкое?  Садись  на  табурет.  Кто  бы  спорил,  а  он...  Как,  вообще
не  хочешь?  Садись,  садись!..
 Малаев  крутнулся  к  углу,  приподнял  за  самое  горлышко
бутылку  спирта.
 —  Месяц  стоит,  пальцем  не  притронулся!  —  похвастался
140

он  своей  выдержкой.  —  Вот  она,  кажется,  чего  тут,  взял  на¬
лил  и  выпил,  а  нет,  полный  отказ.  Один,  знаешь,  не  могу.
 Ладушкин  поморщился:  дескать,  за  этим  и  зазвал?
 —  Но  я  не  пью...
 —  Нисколько?  —  Малаев  озадаченно  придержал  бутылку.  —
Так  правда  не  употребляешь?  А  может,  попробуешь?  Это  же
питьевой!  Ты  живешь  на  Севере,  привыкай!  Ну  ладно,  очень
жаль...  Я  нашел  выход:  я  тебе  и  себе  налью,  ты  можешь  свою
не  пить,  а  я  выпью  в  твоем  присутствии.  Все  же  вроде  не  один.
 Малаев  чокнулся  алюминиевой  кружкой  о  стакан  Ладушки¬
на  и,  отвернувшись,  выпил.  Облегченно  выдохнул,  посидел,  при¬
слушиваясь  к  самому  себе.
 —  Я  вот  сейчас  задумался,  кто  я  есть,  —  проговорил  он.  —
Ну,  я  Малаев,  только  и  слышишь:  «Малаев,  Малаев!»  Одну  фа¬
милию  и  знают.  А  у  меня,  между  прочим,  имя  красивое  и  от¬
чество:  Савелий  Лукьянович.  Ну  это  ладно,  безымянным  героем,
может,  оно  и  лучше.  А  что  ты  думаешь,  я  не  герой?  Двадцать
лет  в  геологии  работаю  и  не  сдаюсь!  Одних  должностей  у  меня,
сам  знаешь,  сколько,  никто  бы  столько  не  потянул,  ручаюсь!
Но  хорошо  это  или  плохо?  Для  начальства  хорошо,  конечно:
давай,  давай!  А  сколько  можно  давать?
 Малаев,  поставив  такой  вопрос,  сам  на  него  тут  же  и  отве¬
тил:
 —  Все,  хватит!  —  И,  наклонившись  к  Ладушкину,  неожи¬
данно  сказал:  —  Ты  всех  перестроил,  теперь  меня  перестрой!
 Как  это  «перестрой»?  И  как  можно  одного  человека  пере¬
строить?
 —  Научно-техническая  революция  для  всех  революция,  —
хитро  блеснул  глазами  Малаев.  —  Всех  должна  коснуться,  а
вот  меня  не  коснулась!  Нормально  это?  Ненормально.  Полный
охват?  Неполный.  Можно  с  этим  мириться?  Нельзя.  Где  хоти¬
те,  ищите  мне  еще  одного  взрывника.
 Вот  теперь  ясно,  зачем  он  Малаеву  понадобился.  И  подвел
ведь  базу.  Ишь  ты,  «научно-техническая  революция  для  всех
революция»...  Дело-то,  оказывается,  не  в  ней.  Вынь  да  положь
ему  взрывника.  Были  бы  у  него  эти  взрывники,  не  одного,  а
двух  бы  дал,  как  и  требуется:  на  каждую  смену  по  взрывнику.
Сам  над  этим  голову  ломал,  да  нет  другого  выхода...
 —  К  Вотякову  пошел,  говорю:  «Роман  Феоктистович,  кругом
новые  порядки  наводят,  а  как  мне  быть?»  —  продолжал  Мала¬
ев.  —  Три  раза  на  штольню  сбегай,  забой  отпали,  днем  и  ночью
приходится...  Потом  это...  один  склад  на  мне,  другой.  По  хо¬
зяйственной  линии...  И  водой  и  дровами  всех  обеспечь  —  и  об¬
щежитие,  и  столовую,  и  контору...  Я  не  знаю,  когда  сплю,  ко¬
гда  ем,  когда  отдыхаю.  Раз,  —  говорю,  —  энтеэр,  я  добровольно
могу  от  своих  должностей  отказаться».  И  что  он  мне  ответил?
«Мы,  —  говорит,  —  с  тобой  в  Бодайбо,  когда  людей  не  было,
за  всех  работали  и  не  пропадали.  Иди,  —  говорит,  —  и  работай».
А  как  ты  думаешь,  можно  так  дальше  жить?
 —  Нельзя,  конечно.
 141

—  Умница!  И  я  говорю:  нельзя!  Надо  менять  положение.
Но  кто  будет  менять?  У  меня  на  это  прав  нет.  А  прав  нет,  нет
и  возможности.
 —  Возможность  и  у  вас  есть.  И  большая.
 —  Интересно,  где  ты  ее  увидел?
 Ладушкин  поднялся  с  табурета,  ответил  стоя:
 —  Не  я,  а  вы,  Савелий  Лукьянович,  первый  заговорили  об
энтеэр.  А  что  такое  энтеэр  у  нас,  в  Северной  партии,  вы  можете
мне  ответить?  Общее  понятие!
 —  Умница!  Об  этом  же  и  я  толкую!  Конкретно  меня  она
коснулась?  Нет.  Должна  коснуться?  Должна.  Взрывник  на
штольню  нужен?  Нужен.  Вот  и  ищите  мне  взрывника.
 —  Дайте  слово,  что  не  пойдете  на  попятную.
 —  Когда  Малаев  отступал?!
 —  Так  вот,  я  уже  сказал:  и  у  вас  есть  возможность  отли¬
читься.  Какая?  Подготовьте  сами  себе  взрывника.
 —  Как  это?  —  оторопел  Малаев.
 —  Обучите  еще  кого-нибудь  взрывному  делу.  Какой  у  вас
стаж?
 —  Пятнадцать  лет!
 —  Ну  вот  и  прекрасно!  Опыт  у  вас  большой...
 —  Что  опыт?  —  сразу  отрезвел  Малаев.  —  То  ж  взрывать,  а
как  я  буду  учить?  У  меня  на  это  талантов  нету!  Да  и...  Ну  об¬
учу  я,  работать  взрывниками  без  документа  все  равно  не  раз¬
решат.
 —  Выдадим  и  удостоверения  по  всем  правилам.  Поедем  в
экспедицию,  соберем  с  главным  инженером  приемную  комис¬
сию...  Ну  как,  согласны?  Вот  вам  и  будет  полный  охват!  —
Ладушкин  шагнул  к  двери,  взявшись  за  ручку,  обернулся  к
Малаеву.  —  Сегодня  же  повесьте  на  конторе  объявление.  Под¬
берите  человека  три...  Если  найдутся  еще  желающие  —  пожа¬
луйста,  тем  лучше:  будет  выбор.
 —  Ну  и  влип  я!  Обхитрил  ты  меня...  Не  ожидал  от  тебя...  —
Малаев  покрутил  головой.  —  Постой  хоть  у  дверей  минутку,  я
сейчас,  быстренько...
 10
 Сегодня  еще  попасть  бы  на  штольню  к  началу  обуривания
забоя.  Как  сделать  так,  чтобы  каждый  взрыв  давал  наибольший
эффект?  Причин  тут  много:  и  схема  расположения  шпуров,  и
их  глубина,  и  какие  породы...  Правда,  и  то  и  другое  было  рас¬
считано  в  проекте  Голованова.  Но  это  были  усредненные  расче¬
ты.  А  нельзя  ли,  учитывая  всякий  раз  трещиноватость  пород,
варьировать  и  схему,  и  количество  шпуров,  и  их  глубину?
 Ладушкин  забежал  в  общежитие,  позвонил  на  штольню.
 —  Сейчас  начнем,  —  ответил  Тутынин.
 Когда  Ладушкин  примчался  —  всю  дорогу  бегом,  —  забой¬
щики  уже  ушли  в  забой.
 —  А  чего  время  терять?  —  оправдался  Тутынин.
 142

Ладушкин  в  забой  —  и  он  следом  за  ним.  Раз  начальник
штольни  рвется  туда,  значит,  неспроста.  Все  же  не  удержался,
проворчал:
 —  Что  сейчас  здесь  делать,  пыль  глотать?
 Шахирев  как  старший,  оставив  перфоратор,  присоединился
к  ♦начальству».  Никогда  начальство  не  приходило  в  забой  во
время  обуривания,  а  тут  налетело  и  сразу  принялось  ощупы¬
вать  чуть  ли  не  каждую  трещину  в  породе,  прислушиваться  и
принюхиваться,  как  будто  вдруг  золото  нац  и.
 —  Пр  бурите  шпур  здесь,  здесь  и  здесь,  —  потыкал  Ладуш¬
кин  пальцем  в  забой.  —  Остальные  по  схеме.
 —  На  два  шпура  меньше?  —  удивился  Шахирев.
 —  А  тебе  что,  от  этого  хуже?  —  опередил  начальника
штольни  Тутынин;  такой  вот  он  понятливый,  все  схватывал
на  лету,  развивал  мысль  дальше:  —  Время  на  бурении  сэко¬
номишь!
 —  Это  я  и  без  тебя  соображу.  —  Шахирева  ответ  бригади¬
ра  не  устроил.  —  Ты,  если  такой  быстрый,  объясни  мне,  поче¬
му  надо  на  два  шпура  меньше?
 —  Не  видишь,  какие  трещины?  Куда  идут?  Одна  сюда,  дру¬
гая  туда.  А  вот  совсем  труха,  кулаком  выбить  можно.  Понял?  —
Не  так-то  легко  Тутынина  с  панталыку  сбить.  —  Если  вам  ум¬
ный  человек  не  придет  да  не  подскажет,  сами  не  догадаетесь!
 —  Не  очень-то...  Когда  ты  таким  умным  стал?  Где  ты  рань¬
ше  со  своим  умом  был?  Не  пришел  да  не  подсказал?.;  Мы  па¬
хали!
 Тутынин  и  на  это  обвинение  нашел  бы,  что  ответить,  но  Ла¬
душкин  поднял  руку  —  прекращайте!  —  подождал,  когда  спор¬
щики  утихнут.
 —  Возьмите  на  двадцать  сантиметров  глубже,  —  дал  он
последний  совет.  —  Посмотрим,  что  получится.
 Обязательно  и  Тутынину  нужно  что-то  сказать  от  себя.  Как
так  уйти  из  забоя,  не  поднакачав  лишний  раз?  Пусть  знают,
что,  кроме  начальника  штольни,  у  них  есть  еще  и  бригадир.  Мо¬
жет  быть,  сначала  бригадир,  потом  —  начальник  штольни.  На¬
чальник  штольни  пришел,  побыл  и  ушел,  а  бригадир  сутками...
 —  Слыхали,  что  было  сказано?  —  строго  проговорил  он.  —
Посмотрим,  значит,  еще  неизвестно.  Еще  надо  доказать.  На  опы¬
те.  Произвести  эксперимент.  Экс-пе-ри-мент!  Разобрались,  что
это  за  слово?  Отдаете  себе  отчет?  Чувствуете  ответственность?
Чтоб  мне  на  совесть!  От  вас  все  зависит.  Приду,  сам  проверю!
 —  Это  я  им  для  профилактики,  —  догнав  Ладушкина,  по¬
яснил  он.  —  Чтоб  не  забывались!
 —  Кончат  бурить,  позовете.  Я  буду  в  дизельной.
 Урванцева  Ладушкин  отыскал  за  верстаком,  в  уголочке.  Тот,
приживчивый,  устроился,  как  дома,  верстак  приспособил  под
стол,  электроплитку  где-то  раздобыл  и  посиживает  смену,  зава¬
ривая  чай  покруче.  Такие  нигде,  хоть  на  Севере,  хоть  на  юге,  не
пропадут.
 Урванцев  поднялся,  накрыл  кружку  с  чаем  куском  хлеба,
143

выдвинул  из-под  верстака  для  гостя  сосновый  чурбачок.  Потом
отыскал  под  верстаком  вторую  кружку,  ополоснул  кипятком,  вы¬
плеснул  на  земляной  пол  подальше  от  верстака.  Придержал  над
чистой  кружкой  отбитый  носик  чайника:
 —  Не  желаете?
 —  Глоток...
 А  горячий  у  дяди  Миши  чай,  губы  сразу  к  алюминию  при¬
хватило.  Пускай  пока  приостынет.
 Ладушкин  поставил  кружку  на  верстак,  поднял  взгляд  на
Урванцева:
 —  Скоро  будем  вентиляцию  менять,  дядь  Миш...
 Ждал:  обрадуется,  нет,  что-то  не  видно  было  по  Урванцеву.
Взгляд  —  в  кружке,  глотки  врастяжку,  от  глотка  до  глотка  по
минуте,  в  промежутках  хотя  бы  одной  морщиной  двинул.  Когда
выпил  до  дна,  тогда  только  поинтересовался:
 —  Как  понимать  «скоро»?
 —  Голованов  уже  заказ  подписал.
 Урванцев  лишь  взглянул  на  него,  и  то  одним  глазом.
 —  Уговорил-таки?
 —  Уговорил.
 —  Теперь  пришел  меня  уговаривать?
 —  А  к  кому  я  больше...  Плачу  аккордно.
 —  Это  как  же  «плачу»,  из  своего  кармана?
 —  Почему  из  своего?
 —  А  если  не  из  своего,  а  из  государственного,  то  не  больно
ли  щедро?
 —  Дядь  Миш!
 —  Что  «дядь  Миш»?  Дядя  Миша  не  продается  и  не  поку¬
пается.  С  такими  мыслями  ищи  себе  другого  дядю.
 —  Я  тоже  могу  к  словам  придираться.  —  Ладушкин  вско¬
чил  с  чурбачка,  сел  на  верстак,  повыше.  —  Я  разве  это  себе,
как  вы  сказали:  ищи  себе...
 —  Ловить  на  слове  ты  умеешь,  а  к  человеку  подойти...
 —  А  какой  к  вам  подход  нужен?
 —  Какой,  какой!  Такой  вот...  Пользуешься  моей  добротой.
 —  Что  вы,  дядь  Миш!  Какой  же  вы  добрый?  —  все  боль¬
ше  улыбался  ему  Ладушкин.  —  Ваша  доброта  за  семью  замка¬
ми.  Чтобы  ее  достать,  вас,  ого,  как  рассердить  надо!
 —  Ишь  ты,  рассердить.
 —  И  себе  кровь  попортить...
 —  Про  кровь,  давай  договоримся,  ни  слова.  Я  в  войну  этой
крови  столько  нагляделся,  что  в  мирное  время  слышать  про  нее
не  могу.  А  твоей  крови  мне  жальче,  чем  своей.
 —  Попал!  —  Ладушкин  спрыгнул  с  верстака.  —  В  самую
точку  попал!
 —  Да  уж  стреляешь  метко,  нашел  мишень,  —  все  еще  сер¬
дился  Урванцев.  —  Ты  мне  еще  что-нибудь  такое  скажешь,  я
тебе...  не  знаю,  что  тебе  сделаю.
 —  Вентиляцию!  Вентиляцию,  дядь  Миш!  Бесплатно!  Зада¬
ром!  На  благо  общества!
 144

Урванцев  сразу  растаял,  сделался  мягким-мягким  —  все  у
него  стало  такое  мягкое:  и  глаза  мягкие,  и  морщины  по  всему
лицу,  и  губы  как-то  так  мягко  обвисли.
 —  Бесплатно  пускай  лошади  работают,  а  мне,  сколько  рабо¬
та  будет  стоить,  столько  и  заплатишь,  —  проговорил  он,  глот¬
нув  заварки,  чтобы  не  дать  разрастись  своей  улыбке.  —  Найди
хорошего  напарника,  сам  за  трубами  в  экспедицию  съезжу.
 —  Вот  за  это  давайте  по  полной  кружечке  чайку  выпьем!  —
весело  предложил  Ладушкин  и,  не  дожидаясь  Урванцева,  допил
свой  чай,  со  стуком  поставил  пустую  кружку  на  верстак.  —
Ну,  теперь  я  могу  спокойно  идти  дальше...
 —  Постой!..
 Урванцев  еще  минуты  три  гремел  под  верстаком  всякими  же¬
лезяками,  пока  не  извлек  на  свет  деревганый  ящичек,  закры¬
тый  на  палочку.  Выдернул  эту  палочку,  как  чеку  из  гранаты,
приподнял  замусоленную  крышку,  покопался  на  дне,  что-то  отыс¬
кивая.  И  вот  он  выложил  на  верстак  исчерченный  лист  бума¬
ги.  Оттого,  что  чертеж  был  сделан  неумелой  рукой  —  какой  из
дизелиста  чертежник!  —  к  тому  же  в  карандаше,  с  отпечатка¬
ми  масляных  пальцев,  Ладушкин  не  сразу  понял,  что  это  такое.
 —  Схема  дистанционного  управления  вентиляторами?  —  не
отрываясь  от  чертежа,  вопросительно  проговорил  он.  —  Соб¬
ственного  изобретения?  —  Теперь  взглянул  на  Урванцева  с  ра¬
достным  восхищением.
 Урванцев  ничего  не  ответил,  опустил  голову,  поугрюмел.
А  чего  поугрюмел?  Жаль  расставаться  со  своим  детищем?
 —  Десять-пятнадцать  минут  —  и  забой  проветрен!  —  про¬
должал  восхищаться  Ладушкин.  —  Гарантия.  Да  вы...  Вот  что
вы  тут  за  чаем  высидели!  И  вы  мне  отдаете?  Сейчас?
 —  Для  чего  же  я  достал?
 —  Мы  это  оформим  как  рацпредложение.
 —  Нет,  вот  уж  что  бесплатно,  то  бесплатно:  на  работе  при¬
думал.  Когда  дизель  работает,  делать  все  равно  нечего...
 —  Ну  спасибо,  дядь  Миш!
 —  На  здоровье!
 Не  успел  Ладушкин  подняться  к  теплушке  —  и  Шахирев  из
забоя  вышел.  Отряхнулся  от  пыли,  поглотал  ртом,  как  рыба,
свежий  воздух  —  вот  когда  он  всласть.  От  кислорода  Шахирев
размяк,  подобрел,  остановился  перед  начальником  штольни,  но¬
ги  на  ширину  плеч,  руки  в  стороны  —  подхватит  сейчас  и  пе¬
рекинет  через  себя  от  избытка  сил.
 —  Я  отстрелялся,  —  сказал  он,  как  доложил.  —  Скоро  и
остальные  выйдут.
 Ладушкин  молча  пропустил  его  в  теплушку  —  и  Тутынин
был  здесь,  никуда  не  ушел,  —  достал  из  кармана  газету,  кото¬
рую  оставил  ему  Голованов.
 —  Вы  ничего  не  знаете?
 —  Еще  один  космический  корабль  запустили?  —  первым
отозвался  Тутынин.
 Ю  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 145

—  Не  может  быть,  —  флегматично  опроверг  Шахирев.  —
Утром  я  приемник  включал,  последние  известия  слушал,  если
бы  было  что,  передали.
 Тутынин  выхватил  газету  из  рук  Ладушкина,  отбежал  к
окошку,  разочарованно  проговорил:
 —  Ничего  здесь  нет,  —  но  вслед  за  этим  воскликнул:  —
Ах  вот!  Нашел!  Кто-то  красным  карандашом  подчеркнул.
 Теперь  и  Шахирева  разобрало  любопытство,  и  он  уткнулся
в  газету.
 Тутынин  вытаращил  глаза  на  Ладушкина.
 —  Где  ты  эту  газету  достал?  —  Он  вдруг  возмутился:  —
Когда  нам  почту  будут  доставлять  как  следует?  Такое  событие,
а  мы  живем  тут  и  ничего  не  знаем!  И  Вотяков  еще,  наверное,
не  читал?  Надо  и  ему  показать...
 Тутынин  торопливо  принялся  запихивать  газету  за  пазуху.
 —  Куда  прячешь  чужую?  —  Шахирев  кинулся  у  него  от¬
нимать.  —  Дай  последние  две  строчки  дочитаю...  —  Пробежав
глазами  заметку,  усмехнулся.  —  Ну  чья  правда?  Я  еще  тогда
сказал:  как  умные  люди  посмотрят,  а  то  и  на  всю  область  про¬
гремишь!  Я  нет,  мне  это  не  надо,  а  ты  да,  ты  взлетишь:  в  са¬
мую  струю  попал!
 —  Ну-ну!  Смеяться  над  этим  тебе  никто  не  позволит!
 —  Рано  ты  на  меня  голос  повышаешь!  Не  забывай,  кто  тебя
первым  поддержал.
 —  Ну  вот  что,  друзья-новаторы,  —  остановил  их  Ладуш¬
кин.  —  Давайте  поговорим  о  деле.
 —  А  мы  разве  не  о  деле?  —  Тутынин  несколько  сбавил  тон.
 Ладушкин  постоял,  покивал  головой:  что  бы  вы  оба  сказали,
если  бы  знали,  как  появилась  заметка.  И  о  штольне  бы  все
знали...  Об  этом  даже  Голованов  не  догадывается,  все  принима¬
ет  за  чистую  монету.  А  каково  ему,  Ладушкину...
 —  Вот  я  и  хочу  поговорить  о  деле,  которое  имеет  прямое
отношение  к  вам,  —  ответил  Ладушкин,  стараясь  ничем  себя
не  выдать.  —  Сейчас  вы  все  поймете...  Без  лишних  слов.  —
Он  вырвал  из  сменного  журнала  чистый  лист  и  крупными  буква¬
ми  написал:  ♦Товарищи  горнспроходчики!  Овладевайте  смеж¬
ными  профессиями!»  Поднял  над  головой.
 —  Ура,  ура,  ура!  —  начал  уже  дурачиться  Тутынин.  Отбе¬
жал  с  листом  к  стене  и  наколол  его  на  гвоздь.  —  Всем,  всем,
всем!  Слушайте,  слушайте,  слушайте!..
 Ладушкин  покраснел:  сам  дал  повод...  Такое  серьезное  дело
и  могло  быть  с  самого  начала  загублено.
 —  Замолчите,  вы...
 Тутынин,  хмыкнув,  снял  лист  с  гвоздя  и  положил  на  стол.
Проворчал:
 —  Какие  все  серьезные  стали!
 —  Так  вот,  —  спокойно  продолжал  Ладушкин,  —  Малаев
берется  подготовить  для  штольни  взрывников...
 —  Малаев?  —  удивился  Шахирев.  —  Как  это  он  согласил¬
ся?  Непохоже  на  него.
 146

—  Сейчас  речь  не  об  этом.  Каждый  горняк  должен  овла¬
деть,  как  я  сказал,  смежной  профессией.  Чтобы,  например,  кре¬
пильщик  в  любую  минуту  мог  взять  в  руки  перфоратор,  а
о/рильщик  заменить  крепильщика  или  откатчика,  и  наоборот.
То  есть  мы  должны  добиться  полной  взаимозаменяемости.  Как
вы,  Шахирев,  на  это  смотрите?
 —  Специальности  за  плечами  не  носить.
 —  А  вы,  бригадир?
 —  Я  им  давно  говорил:  что  вы  за  горняки?  Один  знает
только  бурить,  другой  и  крепить  толком  не  умеет.  Бывало,  кто-
нибудь  не  выйдет  на  работу,  и  поставить  на  его  место  некого,
пой  «Галю».  Так  до  сих  пор  и  тянется...
 —  Значит,  поддерживаете?
 —  Я  всегда  «за».
 —  Тогда  вам  я  и  поручаю  организовать  обучение  смежным
профессиям.
 —  Попался!  —  засмеялся  Шахирев.  —  Теперь  ты  на  виду,
хоть  умываться  каждый  день  будешь!
 —  У  нас,  в  рабочем  общежитии,  всегда  снег  в  баке  есть!  —
отшутился  Тутынин.
 К  теплушке  на  дежурной  машине  подъехал  Малаев  со  взрыв¬
чаткой.  Не  было  случая,  чтобы  он  опоздал.
 —  Привет,  профессор!  —  поздоровался  с  ним  Тутынин.  —
Кого  в  свою  «академию»  записал?
 —  А...  —  До  Малаева  дошло.  —  Прищепу,  Гутникова  и  Ку-
зовкина.  Вот  и  все  пока  мои  студенты.
 —  Ну  и  хватит  с  тебя,  мне  оставь.
 Ладушкин  стоял  в  сторонке  и  улыбался.  Теперь  спокойно  бы
дождаться,  когда  отпалят  забой...  Что  покажет  пробный  взрыв?
Покуда  Малаев  зарядит  шпуры,  покуда  взорвет,  покуда  забой
проветрится,  это  еще  больше  часа  пройдет.  В  лицо  лепил  круп¬
ный  мокрый  снег,  первый  мокрый  снег  после  сыпучих,  промозг¬
лых  метелей:  в  долину  уже  пришла  весна,  недели  через  две-
три  она  должна  была  прорваться  и  сюда,  в  горы.  Кто  хочет,
тот  пускай  сидит  в  теплушке,  а  он  постоит  под  открытым  не¬
бом,  ловя  ртом  снежные  хлопья,  только  бы  быстрее  шло  время...
 И  вот  из  штольни  как  подшибленный  выкатился  Малаев.
Разве  уже  был  взрыв?
 Малаев  поднял  шум:  куда  девались  два  шпура?  Не  пробу¬
рили,  схалтурили!  На  его  крик  из  теплушки  выскочил  Тутынин.
Расхохотался  вместо  того,  чтобы  объяснить  взрывнику,  в  чем
дело.  Ему  смех,  потеха:
 —  Хвалю  за  бдительность!  От  имени  всего  коллектива  объ¬
являю  благодарность!
 Сбежались  все,  Малаеву  растолковали,  что  к  чему;  но  он  не
успокоился:
 —  Предупреждать  надо!  Теперь  вези  назад  лишнюю  взры
чатку,  переоформляй.
 —  Виноваты,  исправимся!  —  дурашливо  расшаркался  перед
ним  Тутынин.  —  Ты  давай  иди  скорее  взрывай:  страсть  как
10* 	147

глянуть  охота,  что  из  этой  затеи  получится.  Меня  не  жалеешь,
так  пожалей  хоть  свое  любимое  начальство!
 Малаев  глянул  на  притихшего  Ладушкина,  сметливо  при¬
чмокнул  толстыми  губами  и  тут  же  скрылся  в  штольне.  Вско¬
ре  из  забоя  один  за  другим  начали  доноситься  взрывы.  Когда
они  кончились,  Тутынин  тотчас  включил  вентиляцию.  Восполь¬
зовавшись  тем,  что  он  отвернулся,  Ладушкин  шмыгнул  в
штольню.  Но  бригадир  и  спиной  видел,  бросился  вдогон,  закри¬
чал,  как  на  пожаре:
 —  Куда?  Назад!  Рано...
 Ладушкин,  конечно,  окрик  услышал,  услышал  и  то,  как  и
сам  Тутынин  вбежал  в  штольню,  как  все,  кто  ни  стоял,  поспе¬
шили  за  ним.  Тутынин  пытался  остановить  их,  но  те  напирали,
крича:  «Вам  можно,  а  нам  нельзя?..»  И  теперь  Ладушкин  ста¬
рался  бежать  изо  всех  сил.  Но  все  же  его  опередили  перед  са¬
мым  забоем,  и  он  облегченно  привалился  спиной  к  вагонетке,
когда  кто-то  из  забойщиков  воскликнул:
 —  Вот  это  рвануло!
 Потом  он  и  сам  увидел,  что  и  в  самом  деле  «рвануло»,  и,  от¬
плевываясь  от  пыли,  медленно  пошел  назад.
 11
 После  взрыва  Ладушкин  без  промедления  двинулся  в  каме¬
ралку.  Со  старшим  геологом  все  эти  дни  ему  и  двумя  словами
переброситься  не  удавалось:  то  сам  возвращался  в  общежитие
поздно,  то  Ильменев  засиживался  в  камералке,  а  утром  —  вста¬
ли,  умылись  и  разбежались.  Занятый  пошел  народ.
 —  Евгений  Иннокентьевич...
 —  Як  вашим  услугам.
 Знал  бы  Ладушкин,  какой  ответ  получит  на  свой  вопрос,
разве  он  вошел  бы  сюда  на  цыпочках?  Разве  тревожился  бы?
Радоваться  после  будет:  дело-то  еще  не  проверенное...  Он  по¬
глядел  на  стул,  но  не  сел:  может,  и  садиться-то  незачем:  одно
слово  геолога  —  и  его  задуманному  делу  крышка.
 —  Я  насчет...  —  Ладушкин  кивнул  на  стеллажи  с  образца¬
ми  пород,  —  ваших  камней.  Что  они  собой  представляют?
 —  В  каком  смысле?  —  вежливо  уточнил  Ильменев.  —  По
минералогическому  составу?  Преобладают  песчаники,  окварцо-
ванные...
 —  Я  о  другом...  Нам  часто  приходится  их  крепить...
 —  К  сожалению,  да,  это  тормозит  забой.  —  И  на  Ильме-
нева  грусть-тоска  нашла.  —  Породы  очень  трещиноватые...
 —  Вот  я  и  хотел  узнать...  Они  что,  и  дальше  такие  будут?
Вы  можете  как  геолог  предсказать?
 —  Могу.
 —  С  какой  степенью  точности?
 —  С  какой  степенью?  С  высокой  степенью  точности.  —
Ильменев  засмеялся:  дескать,  мы,  геологи,  не  то  еще  наперед
знаем!
 148

—  Серьезно?  —  Ладушкин  нахмурился:  какой  тут  может
быть  смех?  —  Если  обманете...
 Но  Ильменев  рассмеялся  еще  громче:  ох,  горняки,  ну  ниче¬
го  в  геологии  не  смыслят!  Потом  поманил  Ладушкина  мизин¬
чиком  к  геологической  карте  месторождения.
 —  Это  что?  —  спросил  он.
 —  Наш  участок.
 —  А  это?
 —  Штольня.
 —  Так,  штольня.  Сплошной  линией  показана  пройденная
часть  штольни,  а  пунктирной  —  та,  которую  предстоит  пройти.
Вот  еще  какой  кусок,  в  три  раза  больше.  Какие  породы  она
пересекает?
 —  Песчаники...
 —  А  эта  зона  как  называется?  Вот  внизу  условные  обозна¬
чения.
 —  Зона  тектонических  разломов.
 —  А  это  значит,  что  дальше  породы  пойдут  еще  более
разрушенные.  —  Ильменев,  хлопнув  ладонью  по  геологической
карте,  вышел  из-за  стола:  вопросы  есть?
 —  А  как  вы  узнали?  Ведь  вы  там  не  бурили.
 —  А  зачем  бурить?  —  Опять  приходится  объяснять  азы
геологии!  —  Для  этого  существуют  обнажения.  В  горах  их
сколько  угодно.  Я  выделил  эти  зоны  разломов  еще  при  геоло¬
гической  съемке!
 Теперь-то  вопросы  будут?
 К  нему  больше  нет,  не  будет  никаких  вопросов:  доказатель¬
ства  неопровержимые.  Что  сделано  руками  Ильменева,  то  со
знаком  качества.  Но  лучше  бы  он  эти  зоны  разломов  не  от¬
крывал.  Чтобы  их  вообще  не  существовало  в  природе...  Это
сколько  же  придется  крепить?  Крепление,  крепление...  Деревян¬
ное!  Далеко  ли  на  деревянном  уедешь!  А  если  применить  штан¬
говое?  Опять  ему  без  Голованова  не  обойтись...  И  какого  дьяво¬
ла  стараться?  Старается  для  штольни,  без  которой  можно
обойтись...
 —  Так  будут  еще  вопросы?
 От  голоса  старшего  геолога  Ладушкин  очнулся  и  молча  вы¬
шел  из  камералки.
 Ильменев  проследил,  когда  его  голова  промелькнет  в  окне,
и,  довольный,  прищелкнул  пальцами.  Развил  наш  Ленечка  дея¬
тельность!  Подкрутил  ему  Вотяков  хвоста,  ого  как  завертелся!
Теперь  трещиноватость  его  интересует...  Что  он  еще  изобретает?
Отказался  от  своей  идеи  или  только  на  время  притих?  Начнет
поднимать  голову,  там  Вотяков  еще  что-нибудь  придумает...
 Снежная  лавина  в  виде  причудливого  нароста  и  в  темноте
искрилась  синеватыми  кристаллами  льда.  За  апрель  разбухла
раза  в  три,  но  не  подвинулась  книзу,  пожалуй,  и  на  сантиметр.
Нынче  весна  в  горы  прорвалась  на  неделю  раньше,  развела  сы¬
149

рость.  Снег  день  ото  дня  чах,  оседал.  Глядишь,  скоро  и  вода
залопочет  на  глубине,  в  камнях.  Она  подмоет  лавину,  и  тогда
та  рухнет  с  высоты  к  подножию  горы,  с  неимоверной  силой  уда¬
рит  в  бревенчатую  стену  конторы.  Раз  нависла,  должна  же  она
когда-нибудь  ударить.  Когда  это  произойдет?  Днем,  ночью,  в
какие  часы,  минуты?  В  какой  миг?..
 Ладушкин  прошел  дальше,  к  дому  Вотякова:  окно  еще  све¬
тилось  за  плотно  задернутой  занавеской.  Не  поздний  ли  час?
Но  и  до  завтра  ждать  невозможно:  еще  ночь  не  спать,  мучить¬
ся  —  поддержит  начальник  партии  или  воспротивится...
 Стукнув  щепоткой  разок  в  стекло,  Ладушкин  прислушался:
никакого  результата.  Побарабанил  вторично,  посильнее,  но  и
после  этого  напрасно  поспешил,  проваливаясь  в  снег,  от  окна
к  двери.  И  только  тогда,  когда  он  подолбил  носком  сапога  в
ее  нижний  гулкий  угол,  в  доме  что-то  пришло  в  движение  и
голос  Вотякова  спросил  из  сеней:
 —  Кто?
 Начальник  партии  и  тут  еще  подумал,  прежде  чем  подошел
к  крючку  и  откинул  его.  Откинул  и  скорее  назад  —  от  холода.
 Когда  Ладушкин  прошел  в  комнату,  Вотяков  сидел  на  кро¬
вати,  не  доставая  босыми  ногами  до  пола.  Всем  своим  видом
он  говорил:  «Не  вовремя  приходите,  товарищ  Ладушкин.  Ох  как
не  вовремя!»  Не  пригласил  даже  сесть.  Понимай  так:  коль  уж
пришел  среди  ночи,  поднял  с  постели,  то  решай  побыстрее,
стоя.  После  такого  приема  теперь  не  знаешь,  с  какого  края  к
нему  и  подъехать.
 А  почему  бы  первым  не  заговорить  Вотякову?  В  конце
концов  он,  Ладушкин,  без  дела  к  нему  еще  не  приходил,  вам,
начальник  партии,  отлично  известно.  А  раз  так,  то  вас  это
дело  должно  интересовать  не  меньше,  а  еще  больше...  Когда  вы
перестанете  встречать  вот  так,  молчанием?  Пора  бы  вас  и  про¬
учить...
 От  этой  мысли  Ладушкин  настолько  осмелел,  что  шагнул  к
кровати,  откинул  край  простыни  и  сел  бок  о  бок  с  Вотяковым.
Весело  оглядел  пустые  углы,  взглянул  на  пол:  чист,  прямо
ножом  выскоблен  —  жена  Шахирева  столовую  закроет  и  сюда
убирать  бежит.
 Ладушкин  ритмично,  словно  танцуя,  подвигал  ногами—  та¬
кой  он  наэлектризованный,  разрядиться  бы!  —  и  сказал:
 —  Роман  Феоктистович!  Я  ведь  к  вам  просто  так  пришел,
извипите,  конечно...  Возвращался  со  штольни,  вижу:  у  вас  ого¬
нек,  думаю,  еще  не  спите,  вспомнил  ваше  приглашение...  —
В  этом  месте  Ладушкин  замолчал,  присматриваясь  к  Вотякову.  —
Из-за  работы  все  как-то  некогда  было.
 Вотяков  чуть  шевельнулся  —  сдвиг  есть.  Значит,  еще  не  сов¬
сем  окаменел,  что-то  же  его  задело.
 Он  попытался  нащупать  ногами  тапки.  Попробовал  сначала
одной  ногой,  затем  другой,  но  не  достал.  Тогда  он  оперся  рука¬
ми  о  край  кровати  и,  привстав,  попал  наконец  ногами  в  тапки.
Завернулся  по  грудь  в  одеяло  и  молча  пошлепал  к  электриче¬
150

ской  плитке.  Поставил  греться  чайник.  Потом  придвинул  к  кро¬
вати  табурет,  принес  две  чашки  и  нераспечатанную  пачку  ра¬
финада.  Отошел  к  окну  и,  приставив  к  глазам  ладони,  вглядел¬
ся  поверх  занавески  в  темную  улицу.
 —  Боюсь,  не  успеем  до  снеготаяния  крепежный  лес  вывез¬
ти,  —  проговорил  он.  —  Много  его  еще  у  вас?
 —  Недели  на  две  хватит.
 —  Мало.  Завтра  же  пошлю  трактор.
 —  Роман  Феоктистович,  сегодня  производственные  дела  ме¬
ня  не  интересуют,  —  продолжал  играть  Ладушкин  беспечного,
веселого  парня.  —  Мы  ненормальные  люди:  от  нас  только  н
слышат  —  работа,  работа...
 Вотяков  настороженно,  одним  ухом  прислушался:  что  с  на¬
чальником  штольни  стряслось?  Не  было  ли  в  этих  словах  какой-
нибудь  опасности?  Новой  опасности,  угрожавшей  штольне.
 Ладушкин  и  сам  не  ожидал  такого  эффекта,  вошел  во  вкус
затеянной  игры:
 —  Мы  природу  перестали  замечать.  Вы  когда  в  последний
раз  любовались  закатом  солнца?  Или  восходом,  признайтесь?
 Вотяков  покосился  через  плечо:  к  кому  этот  вопрос,  ко  мне?
Он  молча  двинулся  от  окна  к  чайнику,  налил  по  чашке  и  сел
на  кровать.  Глядя  в  чашку,  отпил  несколько  глотков.
 —  Тот,  кто  глух  к  природе,  и  к  человеку  глух,  —  снова  за¬
говорил  Ладушкин.
 Вотяков  поставил  чашку  на  табурет,  на  этот  раз  без  труда
поднялся  с  кровати,  направился  опять  к  окну,  как  будто  мог
там  сейчас  увидеть  солнечный  закат  или  восход.
 Что  бы  еще  ему  сказать  такого?
 —  Я  сегодня  вечером  часа  два  стоял,  глядел  на  снежную  ла¬
вину,  —  улыбаясь,  проговорил  Ладушкин.
 —  На  лавину?  —  Вотяков  при  всей  своей  медлительности
быстро  повернул  голову.
 —  Она,  знаете,  такая...  Ну,  такая...  ненадежная.  И  красивая.
 Вотяков  теперь  надолго  уставился  в  окно.  Ладушкин  выпил
чай  и  еще  налил  погорячее.
 —  Решил  я,  Роман  Феоктистович,  с  этого  дня  заняться  фо¬
тографией,  Сфотографирую  все  красивые  места,  какие  здесь  есть,
заведу  себе  альбом...  Пройдут  годы,  будет  что  самому  вспом¬
нить  и  своим  детям  показать.  Как  вы  смотрите?
 Ни  слова  не  говоря,  Вотяков  подошел  к  кровати  и,  став  на
колени,  достал  из  чемодана  что-то  завернутое  в  целлофановую
пленку.  Ладушкин  ахнул:
 —  Альбом!
 На  бархатной  обложке  вишневого  цвета  в  центре  картинка  —
город:  Москва  не  Москва,  Ленинград  не  Ленинград,  но  вид  кра¬
сивый.  А  в  альбоме  всего-то  и  оказалось  десятка  два  фотогра¬
фий.  И  то  любительские  снимки,  один  не  лучше  другого.  И  на
какой  ни  глянь  —  Вотяков  в  разные  периоды  его  работы  в  геоло¬
горазведке.  То  он  на  фоне  снежной  горы,  то  —  пенистого  во¬
допада,  то  возле  таежной  избушки,  вертолета,  у  костра...
 151

—  Тут  не  все,  —  объяснил  Вотяков  и  вздохнул.  —  Дома  мно¬
го  оставил...
 —  Мне  тогда  вас  долго  догонять,  —  и,  тут  притворившись,
без  особых  огорчений,  дескать,  догоню,  какие  мои  годы,  сказал
Ладушкин.  Посмотрел  на  часы.  —  Засиделся  я  у  вас,  прошу  про¬
щения.  Разрешите  еще  чашечку...  —  Налил,  отхлебнул  и  слов¬
но  бы  ненароком  признался:  —  Завтра  надо  еще  одно  дельце
провернуть.  —  И  больше  ни  слова.  Понаблюдал  украдкой,  как
Вотяков  на  это  «дельце»  реагировать  будет.  Ага,  попал  в  цель:
тот  приподнял  брови.  В  самый  раз  подкинуть  еще  два-три  сло¬
вечка.  Какие?  А  такие.  —  Хотел  сегодня,  да  куда  спешить?
И  дело-то  такое...  чтоб  не  сглазить,  чур,  пока  не  скажу.
 Вот  теперь,  ни  секунды  не  медля,  встань  —  и  к  двери.  Но
не  спеши  за  порог,  а  убедись,  идет  ли  следом  за  тобой  хозяин
или  на  месте  сидит.  Если  сидит-раздумывает  —  плохой  из  тебя
дипломат,  а  услышишь  сзади:  «Постойте!»  —  это  победа.
 —  Спокойной  ночи,  Роман  Феоктистович!
 И  тут  рука  Вотякова  потребовала  погодить.  Нет,  не  остано¬
вила  насильно,  а  только  коснулась  локтя,  как  прикасается  тка¬
чиха  пальцами  к  пряже.
 —  У  вас,  Леонид  Иванович,  появились  от  меня  производ¬
ственные  секреты?  —  посидев  еще  с  минуту  в  молчании,  спро¬
сил  Вотяков.
 —  Что  вы,  Роман  Феоктистович!  От  вас?  Никогда?
 —  Если  я  не  ослышался,  вы  упомянули  о  каком-то  деле.
 —  Это  еще,  так  сказать,  в  проекте.  Надо  обдумать.
 —  Вы  что  же,  полагаете,  что  думать  только  ваша  монопо¬
лия?  —  уже  хмуро  проговорил  Вотяков.  —  Когда  вы,  Леонид
Иванович,  приучитесь  о  своих  нововведениях  в  первую  очередь
ставить  в  известность  начальника  партии?  Я  должен  точно
знать  наперед,  что  из  них  получится.
 —  Разрешите  еще  чашечку...
 Ладушкин  попрочнее  устроился  на  кровати:  то  была  под¬
готовка  к  бою,  а  сам  бой  еще  впереди.  Тут  кто  лучше  окопает¬
ся,  того  позиция  окажется  и  крепче.  Он  подольше  задержал
чашку  у  рта:  такой,  дескать,  чай  горячий,  и  пить  страсть
как  хочется.  А  все  к  одному  и  тому  же:  то  он  ждал  Вотякова,
теперь  пускай  Вотяков  его  подождет.
 —  Как  вам  сказать,  Роман  Феоктистович?  Есть  у  меня  од¬
но  соображение...  Можно  было  бы  сделать  на  штольне  еще  та¬
кую  вещь...  Но  сначала  давайте  решим  другой  вопрос.  Нам  ну¬
жен  экспедитор.
 Ладушкин  даже  по  шее  пальцем  чиркнул  —  показал,  как
нужен  экспедитор:  позарез,  —  только  бы  на  Вотякова  подей¬
ствовало.  Напрасный  труд:  с  первого  раза  его  прошибешь?
Когда  такое  было,  чтобы  Вотяков  хоть  с  чем-то  сразу  согла¬
сился?
 —  Да,  Роман  Феоктистович,  нам  нужен  экспедитор.
 Вотяков  сморщил  нос,  как  от  дурного  запаха:  жили  до  сих
пор  без  экспедитора  и  вдруг  —  экспедитор!
 152

—  В  других  геологоразведочных  партиях  есть  экспедито¬
ры,  чем  же  мы  хуже?  —  нажимал  Ладушкин.  —  У  меня  на
одни  поездки  в  экспедицию  сколько  уходит  времени.  Здесь
за  всякой  всячиной  бегаешь,  достаешь.  Не  будет  экспедитора,
я  при  всем  желании  не  смогу  сделать  того,  что  задумал.
 —  Может,  вы  все  же  сначала  скажете,  что  вы  там  заду¬
мали?
 —  Дайте  честное  слово,  что  будет  экспедитор.
 —  Ну  где  я  его  возьму?
 —  Почему  вы  не  хотите  отпустить  Малаева?
 —  А  кто  вам  будет  забой  взрывать?
 — 	У  нас  есть  теперь  взрывник...  и  не  один.
 —  Где  вы  их  взяли?
 —  Обучили!
 —  Когда?
 Ладушкин  не  выдержал  и  рассмеялся:  как  Вотяков  за  этим
не  уследил?!
 —  И  обучение  смежным  профессиям  ваша  инициатива?  —
спросил  он,  хмурясь.  —  Тутынин  неправильно  меня  информи¬
ровал?
 —  Так  будет  экспедитор,  Роман  Феоктистович?
 Вотяков,  сложив  на  животе  руки,  повременил  задумав¬
шись,  потом  устало  проговорил:
 —  Хорошо,  придете  завтра  в  кабинет.
 — 	Я  собираюсь  применить  штанговое  крепление  вместо  де¬
ревянного...
 И  Ладушкин  с  необыкновенной  легкостью  выскочил  на  ули¬
цу,  отойдя  подальше  от  дома  Вотякова,  оглянулся  на  окна:  они
были  уже  темны.
 12
 На  следующий  день  Ладушкин  пораньше  уехал  на  штоль¬
ню:  Урванцев  привез  из  экспедиции  первую  партию  металличе¬
ских  вентиляционных  труб.  Так  что  можно  было  начинать
монтаж  новой  вентиляции:  пока  соберут  эти,  в  экспедиции  за¬
готовят  еще.  Урванцев  теперь  квохтал  над  этими  трубами,  как
наседка  над  цыплятами.  Новую  вентиляцию  придется  монтиро¬
вать,  не  отключая  старую,  чтобы  не  останавливать  забой.  В  по¬
мощь  Урванцеву  Тутынин  послал  молчаливого  Прищепу.
 — 	Пускай  овладевает  смежной  профессией!  —  подморгнул
бригадир  Ладушкину.  —  У  меня  свой  метод:  сегодня  ты  иди
в  забой  бури,  завтра  садись  на  погрузку,  послезавтра  откаты¬
вай  породу.  Кто  мою  академию  пройдет,  тот  будет  мастер  на
все  руки.  Лекции  читать  я  не  собираюсь.
 В  теплушке  зазвонил  телефон,  и  Тутынин  побежал  к  не¬
му  —  такой  теперь  любитель  снимать  трубку.  Через  минуту  вы¬
глянул  из  дверей.
 —  Пардон,  не  меня...  Прошу.  —  Он  поманил  рукой  Ладуш¬
кина.  —  На  пару  ласковых  с  высоким  начальством!
 153

Звонил  Вотяков.  Поздоровавшись,  он  попросил  Ладушкина
прийти  в  контору.  На  этом  и  строился  весь  расчет:  ждать,  пока
Вотяков  сам  не  позовет.  Но  и  после  его  звонка  Ладушкин  не
бросился  со  всех  ног,  а  повременил  еще  часик  и  только  тогда
отправился  в  поселок.
 Подходя  к  снежной  лавине,  он  заметил  двух  человек,  караб¬
кавшихся  с  рюкзаками  по  ее  крутому  срезу.  В  одном  из  них,
который  лез  первым,  он  узнал  Малаева,  в  другом  —  Кузовки-
на.  Малаев  при  подъеме  опирался  на  лом,  а  Кузовкин  —  на  ло¬
пату.  Толстая  веревка  от  пояса  Малаева  тянулась  к  Кузовки-
ну;  длинный  ее  конец,  извиваясь,  терялся  внизу.  Вот  Малаев
добрался  до  середины  лавины,  снял  рюкзак,  принялся  выклады¬
вать  из  него  взрывчатку.  Кузовкин  взялся  долбить  ломом  лун¬
ки,  выбрасывая  надолбленное  лопатой.
 Подойдя  поближе,  Ладушкин  увидел  третьего  человека  —
Гутникова,  стоявшего  на  подступах  к  лавине.
 —  Нельзя!  —  закричал  тот,  замахав  красным  флажком,
но,  узнав  начальника  штольни,  тут  же  опустил  флажок  к  ноге.
 —  Кто  вам  поручил?  —  кивнув  вверх,  где  копошились
Малаев  и  Кузовкин,  спросил  Ладушкин.
 —  Вотяков  приказал.  В  прошлом  году  не  взрывали,  и  ни¬
чего.
 Так  вот  как  начальник  партии  понял  вчера  его  слова  про
лавину!  Вот  чего  он  все  высматривал  в  окно!
 Ладушкин,  усмехнувшись,  шагнул  к  веревке,  ухватился  за
ее  свисавший  конец...  Малаев  и  Кузовкин  заметили  его  на  ла¬
вине  уже  в  нескольких  шагах  от  себя.  Сначала  они  оторопе¬
ли,  потом  Малаев  с  какой-то  избыточной  радостью  протянул
к  нему  руки,  но,  поскользнувшись,  чуть  не  слетел  с  лавины.
 —  А,  пришел...  Сегодня  меня  Роман  Феоктистович  вызы¬
вает,  я  еще  от  ночной  смены  не  отоспался,  и  говорит:  «Раз
Ладушкин  заговорил  о  лавине,  надо  ее  взорвать».  Вот  каким  ав¬
торитетом  ты  теперь  пользуешься!
 Ладушкин  нахмурился:
 —  Жалко...
 —  Чего  жалко?  Лавины?  А  чего  ее  жалеть?  —  Разве  мог
Малаев  догадаться?  Он  быстрым  глазом  прикинул  налево,  на¬
право,  вверх,  вниз  —  всю  лавину.  —  Эх  и  рвану  я  ее  напо¬
следок!
 —  Почему  напоследок?
 —  Ты  еще  не  знаешь?  Я  же  к  тебе  в  экспедиторы  иду!  —
Малаев,  радостный,  скатился  к  ногам  Ладушкина.  —  То  Во¬
тяков  не  отпускал,  а  сегодня  как  переменился!  Спасибо  тебе...
Ты  меня  выручил.  Я  сначала  не  сообразил,  для  чего  ты  меня
этих  нехристей,  —  он  кивнул  на  Кузовкина  и  Гутникова,  —  об¬
учать  заставил.  Вовремя  я...  Они  у  меня  за  неделю  всю  науку
прошли,  во  хлопцы!  Видишь,  сегодня  уже  сами  все  делают,
я  только  контролирую.  Пройдут  стажировку,  и  можно  их  на
комиссию...  И  за  теорию  я  ручаюсь.  Взрывник  ошибается  толь¬
ко  раз.
 164

Ты  что  же,  не  рад,  что  я  у  тебя  это...  экспедитором?  —
У  Малаева  было  свое  на  уме.  —  Я  и  так  от  двух  должностей
отказался:  от  взрывника,  от  завсклада...  Ну,  должность  завхо¬
за  за  мной.  Экспедитор  и  завхоз  —  считай  одно  и  то  же.  Я  те¬
бе  хоть  из-под  земли  достану  все,  что  надо.  У  меня  в  этом
деле,  знаешь,  какой  опыт!  Я  уж  в  геологоразведке  все  ходы  л
выходы  знаю!  Обижаться  не  будешь:  тебе  такой  человек,  как
я,  и  нужен!
 —  Но  вы-то  теперь  не  в  обиде?
 —  А  на  кого  мне  обижаться,  на  тебя?
 —  Нет,  на  энтеэр?
 Малаев  понял  насмешку,  рассмеялся:
 —  Только  это  между  нами...
 Не  успел  Ладушкин  войти  к  Вотякову,  как  тот  сразу  ука¬
зал  рукой  на  стулья  —  выбирай  любой,  разговор  будет  дол¬
гим.  Не  поднимая  головы,  посидел,  нахохленный,  глянул  ис¬
подлобья  раз-другой.
 —  Вы  газету  читали?
 Вопрос  прямой,  неожиданный.  Продолжением  вчерашнего
разговора  тут  и  не  пахло.  Не  за  этим  же  он  позвал?  Или  за
этим  тоже?
 —  Какую  газету?
 Можно  было  бы  и  не  уточнять:  без  уточнений  ясно,  какую
и  что  в  той  газете  он  должен  был  прочитать.  Вот  перед  ним
сидел  автор,  непростой,  кому-то  подчиненный,  от  кого-то  зависи¬
мый,  а  в  самой  высокой  здесь  должности.  И  спрашивал  не  роб¬
ким,  застенчивым  голосом,  а  солидно  и  строго  требовал.
 Он  не  ответил  Ладушкину,  только  покивал  головой.
 —  Почему  же  вы  так  отнеслись?
 —  Простите,  как?
 —  Тогда  поставлю  вопрос  иначе:  почему  вы  не  проработали
заметку  в  своем  коллективе?  Не  собрали  всех,  не  зачитали,  не
обсудили,  не  приняли  решения?
 —  Какое  решение?  Зачем?
 —  Вы  не  знаете  зачем?  Затем,  чтобы  каждый  глубоко  осо¬
знал,  прочувствовал.  Вот  зачем,  товарищ  Ладушкин!
 —  Но  все  и  так  стараются.
 —  Вы  ничего  не  понимаете...  О  нас  рассказала  газета!  О  нас
узнали  в  экспедиции,  в  райкоме...  Надо,  чтобы  и  у  нас  вы¬
звало  ответный  отклик,  соответствующую  реакцию.  Необходимо
все  оформить  письменно...  вывесить  на  видном  месте.  Леонид
Иванович,  я  призываю  вас  быть  благоразумнее.  Будем  говорить
о  существе  дела  и  самым  серьезнейшим  образом.  Мы  должны
придать  переходу  мастеров  в  забой  еще  большую  гласность.
И  посмотрите  —  к  нам  будет  другое  отношение.  Сегодня  вы
сами  убедились.  Ни  о  какой  замене  вентиляции  Голованов  преж¬
де  и  слышать  бы  не  хотел,  потому  что,  как  вы  знаете,  он  у  се¬
бя,  в  экспедиции,  еще  к  этому  не  готов.  Но  сейчас  благодаря
газете,  поддержке  райкома  он  не  посмел  нам  отказать.
 155

—  Голованов  нам  и  так  бы  не  отказал.
 —  Ну  знаете  ли...  Вы  еще  не  раскусили  его  политики.  Мы
проходим  всего  одну  штольню,  а  экспедиция  —  четыре.  Голо¬
ванов,  конечно,  останется,  а  то  и  совсем  ничего.  Что  мы  пред¬
ставляли?  Геологоразведочную  партию,  оторванную  от  экспеди¬
ции,  заброшенную  сюда,  на  второстепенный,  по  его  мнению,
объект,  на  какую-то  малообещающую  часть  месторождения...
 —  Неправда.
 —  Что  неправда?
 —  Что  малообещающую.  Вы  слышали,  как  сказал  Ильменев?
Эта  часть  может  оказаться  еще  богаче...
 —  Я  ведь  не  против,  чтобы  она  оказалась  богаче.  То,  что
говорит  Ильменев,  одно,  посмотрим,  что  покажет  дальнейшая
разведка.  А  я  говорю,  как  о  нас  думают  в  экспедиции,  разъ¬
ясняю  вам.  Вы  это  должны  знать  и  учитывать  в  работе.  Экспе¬
диция  ведь  худо-бедно,  а  планы  дает.  Они  премиальные  получа¬
ют,  и  заработки  у  них  выше.  Мы  же  пока,  как  вам  известно,
плана  не  даем.  Хотя  Голованов  от  нас  большего  и  не  требует,
но  мы-то  не  должны  с  этим  мириться.  Теперь  мы  заставили  его
с  нами  считаться.  Теперь  ему  волей-неволей  придется  пересмот¬
реть  свое  отношение  к  нам.  Мы  сейчас  на  виду,  понимаете?  Мы
его  опередили,  первыми  проявили  инициативу...
 —  Скажите  уж  прямо:  придумали  способ  переманивания...
 —  В  некотором  роде  да.
 —  Но  это  нечестно...
 —  Опять  нечестно?  А  Голованов  с  нами  поступал  честно?
Должен  я  заметить,  что  вы  плохо  разбираетесь  в  честности,
Леонид  Иванович,  —  произнес  Вотяков,  как  бы  набираясь  по¬
больше  терпения,  —  Я  хочу  лишь  восстановить  справедливость,
нарушенное  равновесие.  И  вообще  я  удивляюсь:  неужели  нам
станет  от  этого  хуже?
 —  Не  тот  способ,  Роман  Феоктистович.
 —  По-вашему,  я  ввел  в  заблуждение  газету  и  райком?  За¬
ставить  Голованова  обратить  на  нашу  штольню  больше  внима¬
ния  —  ив  ваших  интересах.
 Последние  слова  Вотякова  прозвучали  отдаленной  угрозой,
напомнив  Ладушкину  о  собрании.
 —  Извините,  Леонид  Иванович,  —  проговорил  Вотяков  го¬
лосом  человека,  почувствовавшего  близкую  победу.  —  Но  я  прос¬
то  вынужден  заботиться  и  о  вашей  выгоде.
 Это  была  уже  открытая  угроза,  и  Ладушкин  готов  был
закричать:  «Не  надо  мне  никакой  выгоды!  Ведь  не  нужна  же
штольня...»
 —  И  все  же  я  не  согласен,  Роман  Феоктистович,  —  вместо
этого  сказал  он,  внешне  сохраняя  спокойствие.  Чего  оно  ему
стоило!  —  Сказать  правду  о  вашей  заметке?  У  меня  была  такая
возможность  еще  там,  на  штольне.  А  еще  раньше  —  у  Голова¬
нова.  Но,  как  видите,  я  не  воспользовался  ею.  Можете  пока
не  волноваться...
 Ладушкин  не  договорил  —  вздрогнул  от  сильного  взры¬
156

ва.  В  следующую  секунду  он  был  уже  на  улице.  Отбежал  от
конторы,  глянул  —  лавина  на  месте.
 На  это  Малаев  только  развел  руками.
 Вышел  посмотреть  и  Вотяков,  постоял  с  неодобрительно  под¬
нятым  подбородком.
 —  А  больше  заложи,  контору  разнесет,  —  оправдывался  пе¬
ред  ним  Малаев.  —  Сама  растает.  Ее  и  из  пушки  не  расстре¬
ляешь!
 13
 В  субботу  Ладушкин,  выглянув  из  общежития,  увидел  под¬
ходившего  к  поселку  человека.  Человек  шел  наверняка  из  са¬
мой  долины  пешком:  в  эти  дни  из-за  распутицы  не  выезжала
ни  одна  машина.  Кто  бы  это?  Надюшин!  Ну  конечно,  он!  Воз¬
вращался  после  пятнадцатисуточного  отсутствия  живой  и  невре¬
димый,  руки,  ноги  целы,  голова  на  плечах...
 —  Ну  вот,  —  с  усмешкой  проговорил  он,  подойдя  к  Ла¬
душкину,  —  дали  ему  год,  отсидел  двенадцать  месяцев  и  вы¬
шел  досрочно!  Баня  сегодня  есть?
 —  Топится.
 —  Все  бросаю  —  ив  парилку!
 Надюшин  первым  рванулся  с  новым  веником  в  плотное  скоп¬
ление  пара,  хлестал  себя  долго  и  нещадно,  охал,  ахал  и  ухал,
задирая  к  потолку  ноги.  Потом  просил  подкинуть  еще  «сто
грамм»,  призывая  всех  в  свидетели,  что  мама  его  на  муки  ро¬
дила.  После  этого  замертво  вывалился  на  мороз,  схватил  в  рот
горсть  снега  и  снова  нырнул  в  парилку.
 — 	Ну  сколько  ты  километров  улицы  подмел?  —  шутливо
спросил  его  Ильменев.
 — 	Отсталые  у  тебя  взгляды  на  милицию,  —  Надюшин  под¬
держал  шутку:  отмылся  от  грязи  и  ожил.  —  Первопроходчики
там  на  привилегированном  положении.  Я  бы  еще  на  пятнадцать
суток  остался!
 — 	Чего  же  ты  похудел?
 —  От  тоски  по  работе.  Остановится  без  меня...
 — 	Без  тебя  буровики  еще  лучше  работали.  На  какую  выш¬
ку  ни  приду,  ни  к  чему  не  придерешься.  Давно  тебя  надо  было
посадить,  —  продолжал  подшучивать  Ильменев.  —  И  до  окон¬
чания  разведки  не  выпускать.
 — 	Хитренькие:  разберете  все  медали!
 От  бани  до  общежития  две  минуты  ходьбы.  Надюшин  с  хо¬
ду  толкнул  дверь  ногой,  не  успел  войти  в  комнату,  как  нечело¬
веческим  голосом  известил:
 — 	Вы  еще  не  знаете,  что  у  меня  есть!  —  Он  поднял  над
головой  бутылку  спирта.
 — 	Теперь  я  поверю,  что  ты  человек  привилегированный,  —
улыбнулся  Ильменев.
 — 	Женя,  когда  бы  ты  видел,  какая  в  райкоме  комсомола
девочка!  —  Надюшин  прижал  бутылку  к  груди.  —  Кто  бы  мне
дал  червонец  взаймы?
 15?

—  Как  же  ты,  сидя  в  милиции,  сумел?
 —  Это  вот  его,  —  Надюшин  мотнул  заостренным  подбород¬
ком  на  Ладушкина,  —  учетная  карточка  такая  счастливая.
Когда  карманы  выворачивали,  цап:  «А  это  что?»  Говорю:
«Не  узнаете  партийный  документ?»  Милиционер  поправляет:
«Комсомол  не  партийная  организация,  а  союзная».  Кто  не  зна¬
ет,  чувак!  Ловлю  момент  и  говорю:  «Это  карточка  моего  но¬
вого  начальника.  Отпустите  на  полчасика,  на  учет  надо  поста¬
вить».  —  «Ладно,  —  слышу  и  ушам  своим  не  верю,  —  вот
оформим  как  положено,  можешь  отправляться,  такому  делу
не  препятствуем.  Куда  ты  от  нас  сбежишь?  Час  тебе  сроку,
хоть  на  минуту  опоздаешь,  все  пятнадцать  суток  отсидишь!»
 —  И  ты,  конечно,  опоздал?
 —  Спрашиваешь!  Я  же  говорю:  еще  на  пятнадцать  суток
остался  бы  —  такая  девочка!  Вот  приедет  сюда  комсомольскую
работу  налаживать,  ахнешь!
 —  Ну  тогда  вы  вдвоем  за  нас  возьметесь!
 —  А  что,  без  шуток!  Ты  хотя  бы  к  этому  времени  комсо¬
мольские  взносы  уплатил.  Вот  сдеру  с  тебя  сразу  сотни  полторы,
будешь  знать,  как  запускать.  А  то  и  туда  съездишь,  отчита¬
ешься,  не  погляжу,  что  ты  старший  геолог.  С  моими  буровы¬
ми  вышками  ничего  не  случилось,  а  с  твоими  камнями  и  по¬
давно  не  случится.  Не  капуста  —  не  прокиснут!
 Они  пропустили  с  Ильменевым  по  второму  стаканчику.  И  из
Ладушкина  сделали  «мужчину»  —  заставили  выпить  спирта.
Банная  суббота  была  одна  из  редких  —  с  выпивкой.  Закуска,
как  у  холостяков,  что  сумел,  то  и  съел,  —  хлеб  да  консервы.
 —  Скучно  живем,  братцы!  —  тряхнув  головой,  вдруг  пожа¬
ловался  Надюшин.  —  Великое  дело  делаем,  а  скучно.  Взять  хо¬
тя  бы  милицию.  Месторождений  она  не  разведывает,  в  газетах
о  ней  мало  пишут,  а  веселее  у  них,  честное  слово!  А  у  нас...
Если  бы  не  работа,  ну  хоть  волком  вой.  Гляди  на  горы...  Дажо
книжки  интересной  нету,  и  хотел  бы  в  руки  взять,  а  где,  у  ко¬
го?  Вот  у  тебя,  Женька,  много  ли  их?  Ну,  геологических,  знаю,
полный  чемодан.  А  в  кино  когда  ты  последний  раз  ходил?
И  не  припомнишь!  Я  пятнадцать  суток,  как  в  раю,  прожил.
Ты  можешь  мне  поверить?
 —  Там  тебе,  что  же,  книги  давали  читать,  в  кино  води¬
ли?  —  засмеялся  Ильменев.
 —  Нет,  Женечка,  нет!  Милиция  еще  до  этого  не  доросла.
Зато  я  видел,  как  живут  другие.  А  та  девочка  из  райкома...  Да
я  дикарь  в  сравнении  с  нею,  только  что  из  пещеры  вылез.  Не¬
счастный,  братцы,  я  человек!  Ведь  кому-то  она  достанется...
Эх,  Женечка,  сыграй  ту...  нашу!  Спой!
 Ильменев  сдернул  с  гвоздя  гитару.  Сколько  Ладушкин  жил
здесь,  никто  ни  разу  не  притронулся  к  ней.  Висела  над  кро¬
ватью  словно  ничейная,  для  красы.  А  тут,  оказывается,  стар¬
ший  геолог  умел  играть,  еще  и  петь  умел.  А  когда  он,  ударив
по  струнам,  запел:
 Опять  в  углу  всю  ночь  ворчит  печурка...
 158

Надюшин,  по-бабьи  подперев  голову  руками,  невпопад  под¬
хватил  :
 И  быт  таежный  снова  входит  к  на-а-ам...
 Две  следующие  строчки  спели  вместе:
 Все  пополам;  от  крова  до  окурка,
И  грусть  мужская  тоже  попола-ам...
 От  второго  куплета  Надюшин  тоже  не  удержался,  затянул
с  перехватом:
 Сыграй  мне  на  простуженной  гитаре
О  том,  что  в  жизни  не  забудешь  ты-ы...
 Но  сорвался  с  голоса,  дал  Ильменеву  закончить  третий
куплет:
 Как  по  болотам  и  скалистым  высям
 И  в  летний  зной,  и  в  лютую  метель
Шли  вести  вечно  долгожданных  писем,
К  нам  опоздав  на  несколько  недель...
 —  Все?  —  спросил  Ладушкин.
 —  Тебе  мало?  —  Надюшин  вскинул  голову.
 —  Что-то  я  такой  не  слышал...
 —  Откуда  ты  мог  слышать?  Женька  сочинил!  И  слова  и
музыку!  Я  ему  сто  раз  говорил:  зря  талант  пропадает,  тебе
не  геологом  надо  быть...
 Ильменев  бросил  гитару  на  кровать,  нахмурился.
 —  Ну  вот,  смотри  ты  на  него!  Как  скажу  про  талант,  так
сразу  дуется,  —  подтолкнул  Надюшин  Ладушкина.  —  Стихи  пи¬
шет,  а  стыдится.  Да  если  бы  я  умел...  Ну  ладно,  ладно!  Кто
слишком  скромничает,  это  тоже  нескромно...  —  Надюшин  вдруг
подпрыгнул,  точно  на  ежа  сел.  —  У  меня  идея!  Давайте  подго¬
товим  концерт  к  Первому  мая.  Я  ей  обещал...  Давайте,  брат¬
цы!  Если  мы  не  сделаем,  мне  ее  никогда  не  видать.  Выручай¬
те!..  —  И  неожиданно  предложил:  —  Идемте  к  Пашке!
 Ильменев  сделал  сначала  вид,  что  не  понял.
 —  Хочу  женского  общества!  —  заявил  Надюшин.
 —  А  сколько  же  времени?
 Оказалось,  уже  за  двенадцать.  Разве  много,  когда  кровь  игра¬
ет  в  жилах,  стучит  в  виски,  будоражит  мозг?  Да  еще  детское
время!  Тем  более  что  завтра  не  идти  на  работу  —  выходной.
 А  что  там,  у  Пашки,  они  будут  делать?
 Что  за  вопрос!  Что  делают  в  обществе  женщины?  Все,
что  доставит  ей  удовольствие!  Что  ни  пожелает!  Они  прихва¬
тят  гитару.  С  гитарой  можно  такое  устроить,  такое...  ух!
 А  пустит  ли  сейчас  Пашка?
 Как  это  она  не  пустит!  Кого,  их?  Их  Пашка  не  пустит?  Это
его-то,  Надюшина,  и  вот  его,  Ильменева,  старшего  геолога,  без
которого  не  было  бы  тут  ни  месторождения,  ни  Северной  пар¬
тии,  ни  ее,  Пашки,  вообще  никого!  Было  бы  пустое  место!  Да
159

она  еще  гордиться  должна,  что  они  к  ней  придут,  хоть  и  среди
ночи.  Как  они  до  сих  пор  жили  и  ни  разу  не  сходили  к  ней?
Ошибку  надо  исправить.  Постучат  —  откроет!
 Надюшин  шагнул  к  двери,  за  ним,  прихватив  гитару,  Иль¬
менев.
 —  Остановитесь!  Куда  вы?
 Ладушкин  безмолвно  глядел  им  в  спины.  Еще  не  поздно
вмешаться,  образумить.  А  может  быть,  там,  за  дверью,  на  хо¬
лоде,  они  сами  образумятся,  дальше  общежития  не  пойдут,  по¬
топчутся  на  снегу  и  вернутся?
 И  он  вышел  вслед  за  ними  —  то,  что  они  так,  втроем,
должны  были  отправиться  к  Паше  Ишимовой,  это  само  собой
разумелось.
 Только  здесь,  на  морозе,  Надюшин  и  Ильменев  действитель¬
но  остановились:  холод  и  резкая  после  комнатного  света
темень.
 —  Ну  идемте,  —  первым  тронулся  Надюшин.
 Похрустывая  в  тишине  ночи  подмерзшим  снежком,  Надю¬
шин  и  Ильменев  двинулись  к  домику  Паши  Ишимовой,  кото¬
рый  одиноко  чернел  в  снегу  под  склоном  сопки,  как  свалив¬
шаяся  каменная  глыба.  Молча,  на  некотором  расстоянии  от  них,
направился  и  Ладушкин.
 Оба  друга  подошли  к  двери,  и  Надюшин,  оставив  возле  нее
Ильменева  с  гитарой,  перелез  через  смерзшийся  после  оттепелей
сугроб  к  темному  окошку,  наклонившись,  стал  всматриваться
в  отсвечивавшее  стекло.
 —  Ничего  не  видно,  —  обернувшись  к  Ильменеву,  прогово¬
рил  он.  —  Спит  уже.
 Вернувшись  к  двери,  Надюшин  ткнулся  в  нее  плечом.  Ко¬
нечно,  заперта.  А  как  он  хотел?  Чтобы  Паша  ложилась  спать,
оставляя  дверь  на  всю  ночь  открытой?  Специально  для  него?
Входите,  когда  вам  захочется?
 Надюшин  со  всего  маху  долбанул  в  дверь  носком  сапога.
 —  Паша,  открой!
 Надеялся,  что  она  так  сразу  ему  и  откроет!
 —  Это  мы!  —  добавил  он,  немного  выждав.
 Кто  «мы»,  простите?  Что  за  важные  особы?
 —  Пашенька!..
 Очень  мило!  Сейчас  она  растает  от  его  нежного  голоса,  вы¬
скочит  навстречу  прямо  из  теплой  постельки,  —  рада  видеть,
милости  прошу!  Какой  хороший!  Явился  —  не  запылился.
 Надюшин  вопросительно  посмотрел  на  Ильменева,  продолжав¬
шего  стоять,  опершись  на  гитару,  как  на  ружье,  оглянулся  на
Ладушкина,  остановившегося  в  стороне,  не  подходя  к  домику,  и
опять  полез  к  окошку.
 —  У  нее  кто-то  есть,  —  заключил  он,  приставив  ухо  к  стек¬
лу,  тут  же  принялся  стучать  в  окно.  —  Паша!  Слышишь?  Я  не
один,  нас  тут...  Мы  к  тебе  с  гитарой  пришли!  По-джентльменски!
 Но  и  после  этого  за  стенами  было  тихо.  Слышит,  конечно,  а
вот  притаилась,  терпеливо  молчит.
 160

— 	Петя,  кончай!  —  попытался  остановить  его  Ильменев.
 —  Гадом  буду,  у  нее  кто-то  есть!  —  выкрикнул  Надюшин.  —
Женька,  дай  гитару,  я  им  сыграю  серенаду!  За  бесплатно!
Пусть  они  там  под  музыку...
 Играть  Надюшин  не  умел  и,  выхватив  гитару  у  Ильменева
из  рук,  беспорядочно  забил  по  струнам.
 —  Петюша,  прекрати!  Немедленно?
 Но  Надюшин  не  обращал  внимания  на  уговоры.
 —  Такие  ребята  к  ней  пришли,  а  она...  Ну-ка  открывай!  По-
смотрим,  кого  ты  этой  ночкой  пригрела.  Тутынина?  Я  б  его
сейчас...  Вытащу  за  ноги  на  снег...
 Надюшин  трахнул  по  двери  гитарой  и  то,  что  осталось  от
нее  в  руках,  зашвырнул  подальше  к  сопке.  И,  перебраниваясь  с
Ильменевым,  отступил  к  общежитию.
 Ладушкин  ушел  последним,  набравшись  терпения,  выстоял
возле  домика  до  конца.  Лучше,  если  бы  он  ничего  не  видел  к
не  слышал.
 14
 В  понедельник  Урванцев  закончил  монтаж  новой  вентиля¬
ции.  Для  управления  вентиляторами  применили  его  схему  и
ахнули:  забой  проветрили  за  какие-то  десять  минут!  Урванце-
ва  горняки  затискали  бы,  вынесли  бы  из  забоя  на  руках,  не
рассердись  он  на  это,  да  так,  что  те  сразу  оставили  его  в
покое.
 —  Начальнику  штольни  скажите  спасибо,  —  проронил  он
и  ушел  к  себе  в  дизельную.
 —  Побоялся,  что  три  раза  подбросим,  два  поймаем!  —  на
удержался  от  шутки  Тутынин.
 Заторопился  за  Урванцевым  и  Ладушкин:  одно  дело  сде¬
лано,  другое  на  очереди.  Что  привез  Малаев  от  Голованова  —
крепежные  штанги  или  кукиш  с  маслом,  как  выразился  сам
экспедитор,  отправляясь  в  поездку?
 «Кукиш  с  маслом»,  —  подумал  Ладушкин,  когда  Малаев
вылез  из  кабины  ЗИЛа.
 —  Он  хитрый,  а  я  еще  хитрее...  —  начал  рассказывать
тот.  —  Приезжаю.  «Здрасте,  —  говорю,  —  Петр  Валентинович!
Как  жизнь  молодая?»  —  спрашиваю.  «Ничего,  —  отвечает,  —
терпеть  можно».  —  «Не  женились  еще?»  —  «Нет»,  —  отвечает
вполне  серьезно,  не  улыбается.  Ну  думаю:  «Не  вовремя  я  при¬
ехал,  под  плохое  настроение.,.»
 — 	Савелий  Лукьянович,  можете  покороче?  —  попросил  его
Ладушкин.
 —  Покороче?  Пожалуйста!..  Я  к  нему  с  одной  стороны,  с
другой,  развеселить  хочу  разными  байками.  А  он  слушает  и
все  на  меня  как-то  правым  глазом  косит,  как  будто  ему  моя
внешность  не  нравится...
 —  Савелий  Лукьянович!
 —  Хорошо,  хорошо!  Надо  короче,  я  короче...  Значит,  я  ему
одну  байку,  другую.  Гляжу:  улыбнулся.  «Ну,  —  думаю,  —  де-
 11  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодеж  т.  3
ло  будет!»  Но  о  штангах  пока  молчу,  рановато  заявлять.  «Петр
Валентинович,  —  говорю,  —  теперь  у  нас  с  вами  должности
почти  одинаковые,  экспедитор  в  каком-то  смысле  даже  и  вы¬
ше».  Вижу,  уже  смеется...
 —  Вы  можете  одним  словом?  Ответьте  мне  «да»  или  «нет»,
только  быстро.
 —  Быстро?  Быстро...  Он  мне  вот  что  сказал.  «Хоть  вы,  —
говорит,  —  новаторы  и  я  все  готов  вам  отдать,  но  штанговое
крепление  в  ваших  условиях  —  это,  извините,  роскошь.  Много
вы  сразу  захотели,  скажите  спасибо  за  вентиляцию,  а  то  у  вас
и  ее  не  было  бы».
 —  Так  и  сказал?
 —  Так  и  сказал.
 —  И  все?
 —  Ну  да...  «Я,  —  говорит,  —  для  своих  штолен  пробить
не  могу».  Тут  я  ему  прямо  и  врезал:  «А  наша  штольня  не  ва¬
ша,  что  ли?»  Он,  вижу,  осекся.  «Ваша,  —  говорит,  —  штольня,
ты  прав,  тоже  наша.  Но  вы  там  для  чего  сидите?  Езжайте  в
управление,  пробивайте  сами:  вам  теперь  скорее  дадут».
 —  И  этим  все  кончилось?
 — 	«Ох,  —  думаю,  —  ты  хитрый,  а  я  еще  хитрее.  Я  поеду,
я  пробью,  но  тебе  фигушки  дам,  раз  ты  такой».  Говорю:
«До  свидания,  Петр  Валентинович!  До  встречи!»
 —  И  когда  же  вы  поедете?
 —  Хоть  завтра.
 —  Прекрасно,  Савелий  Лукьянович!  Я  попрошу  вас  еще
об  одном.  Узнайте,  прощупайте  как  угодно  насчет  электриче¬
ских  компрессоров.  Если  нам  удастся  заменить  дизельный  ком¬
прессор  на  электрический...  Вы  представляете...
 — 	Михаил  Дмитриевич!  —  крикнул  Малаев  Урванцеву.  —
Ты  не  желаешь  заиметь  электрический  компрессор?  Не  пройдет
и  года...
 —  Трепач.
 —  Кто,  я?  Спорим!  На  зарплату...  Держи  руку,  вот  началь¬
ник  штольни  разобьет...  Что,  испугался?  Да  я  вам  не  только
электрический...  Были  бы  атомные  —  и  атомный...  Не  верите?
Вы  тогда  в  моем  деле  ни  черта  не  смыслите!  Я  любого  так
заговорю,  что  он  уши  развесит,  тут  я  ему  и  подсуну  бумажеч¬
ку.  Подмахнет,  сам  не  заметит  как,  опомнится,  да...  Бумажечка-
то  у  меня  уже  вот,  в  кармане,  подписана  —  назад  не  вернешь.
Э,  вы  еще  Малаева  не  знаете.  Я  пошел  собираться  в  дорогу...
 —  А  он  достанет,  —  сказал  ему  вслед  Ладушкин  .—  Тогда
мне  останется  одного  Швырченко  расшевелить,  чтоб  электро¬
станцию  перестроил.
 —  Швырченко  беру  на  себя,  —  пообещал  Урванцев.  —  Я  его
по  партийной  линии  прижучу.
 —  Спасибо,  Михаил  Дмитриевич...
 —  А  пошто  уже  не  «дядь  Миш»?
 Ладушкин  смущенно  повел  плечом:
 —  Вы  столько  для  меня  сделали...
 162

—  Разве  я  для  тебя?  Ты  ведь  гоже  не  для  меня  стараешь¬
ся.  И  не  для  себя,  так?
 —  Не  знаю...
 —  Вот  те  и  на!  А  для  кого  же?
 —  Не  знаю...  Я  серьезно  не  знаю...  Может,  меня  за  это
судить  надо.
 —  За  что  судить?  Что-ю  ты  говоришь  непонятное.
 —  Ладно...  Вот  когда  дадим  план,  тогда  приду  и  все  вам  объ¬
ясню.
 —  Ну,  задал  ты  мне  задачу.  А  я-то  думал:  ну,  хоть  од¬
ного  прислали,  голова  в  порядке.  Оказывается,  и  у  тебя...
Не  переработался  лй  ты,  парень?  Не  поспать  ли  тебе  ночки
две  хорошенько?
 —  Нет,  Михаил  Дмитриевич...  —  И,  уходя,  прибавил:  —  Чем
скорее  добьюсь,  тем  меньше  будет  моя  вина.
 Урванцев  открыл  рот  и  так  с  открытым  ртом  остался...
 15
 Во  вторую  смену  Ладушкин  придумал  еще  одну  штуку:  бу¬
рить  в  забое  не  попеременно,  как  раньше,  а  двумя  перфоратора¬
ми  сразу.  Сам  придумал,  сам  первым  и  попробовал  в  паре  с
Крепиковым.  И  получилось!  Как  локтями  друг  друга  ни  заде¬
вали  —’  в  тесноте  не  в  обиде,  —  времени  сэкономили  сколько!
Это  без  сноровки,  а  приноровиться...
 Из*  забоя  Ладушкин  вышел  пошатываясь.  Скоро  смена  кон¬
чится.  Все  же  приятно,  что  она  вот  кончалась,  хотя  для  него
это  и  не  имело  значения,  он  бывал  здесь  днем  и  ночью,  мог
прийти  и  уйти  в  любое  время.
 Но  сегодня  он  вернется  домой  засветло.  Сегодня  он  устал
до  чертиков.  Урванцев  прав:  все  нормальные  люди  отдыхают»
Ушел  ли  Тутынин?  Идти  с  ним  вместе  в  поселок  нет  охоты.
Надо  немного  задержаться  в  штольне.  Хорошо  бы,  и  Паша  за¬
держалась.  Он  пройдет  мимо  зарядной  камеры  так,  чтобы  она
заметила.  Как  она  еще  посмотрит  на  него...  Ну,  ему  будет  до¬
статочно  одного  ее  взгляда.  Возможно,  он  найдет  предлог  и
подойдет  к  ней.  Или  не  стоит?  Он  ведь  дал  себе  обещание.
 Сначала  Ладушкин  увидел  освещенную  ярким  светом  часть
с  гены  с  аккумуляторами,  поставленными  под  зарядку,  еще  два-
три  шага  —  и  камера  зарядная  пуста.  Пуста!  Все  кричало:
♦Да,  пусто!  Смотри:  светло  и  пусто!  Нет  здесь  Паши  Ишимовой,
ушла  Паша  Ишимова,  прозевал  ты  Пашу...»
 Ладушкин  постоял  в  сдержанной  тоске  и  двинулся  к  выходу.
Теперь  шел  и  думал,  что,  может,  ему  остаться,  подождать  ноч¬
ную  смену,  показать  и  ей,  как  бурить  в  два  перфоратора.  А  от¬
дохнуть  и  в  теплушке  можно  —  прилечь  на  скамейку.  Там,
возле  печки,  и  тепло  и  найдется,  что  положить  под  голову  —
чью-нибудь  рабочую  телогрейку.  Какая  ему  теперь  разница,  где
и  на  чем  прикорнуть  на  часок?..
 Скоро  и  темнеть  начнет.  А  в  горах  темнеет  быстро;  как
11+ 	163

солнце  скатилось  за  срезанную  вершину  сопки,  так,  считан,  и
прожил  день.
 Перед  дверью  теплушки  Ладушкин  придержал  шаг,  потом
потянул  за  скобу,  было  уже  пролез  одним  плечом,  но  тут
же  попятился  назад:  возле  умывальника  стояла  Паша  Ишимо¬
ва,  вытирала  руки  о  полотенце,  не  снимая  его  с  гвоздя.  Вытерла
и,  не  говоря  ни  слова,  направилась  из  теплушки.  А  он  еше
и  посторонился  вместо  того,  чтобы  взять  и  придержать  ее.
Совсем  непростительно...
 Чем  дальше  Паша  Ишимова  уходила,  тем  больше  он  корил
себя  за  то,  что  увязался  за  ней:  упустил,  чего  теперь  было
гнаться?  Смешить  людей...  Другое  дело:  шли  бы  они  по-хороше¬
му,  рядышком,  как  все  по  обоюдному  согласию  ходят.  А  то
ведь  она  бежала  впереди,  словно  ее  разбойники  преследовали,
а  он  и  отстать  не  отставал  и  догонять  не  догонял.  Оглянись
она  хоть  разок,  это,  может  быть,  и  подстегнуло  его;  но  нет,
от  самой  теплушки  Паша  Ишимова  бежала  без  оглядки:  то  ли
знала,  что  он  за  ней  шел,  то  ли  просто  торопилась,  ничего  не
подозревая.
 И  вдруг  оглянулась.  Коротко,  на  всем  ходу,  как  раз  в  тот
момент,  когда  он  уж  решил  идти  себе  своей  дорогой.  Огляну¬
лась  и  пошла  медленнее.  Тут  он  и  догнал  ее.  Первое,  что  его
успокоило,  это  то,  что  в  ее  глазах  он  не  увидел  осуждения.
Глаза  Паши  Ишимовой  соглашались.  Они  смотрели  на  него
мягко  и  просто,  как  на  человека,  с  которым  вместе  работаешь,
вместе  ходишь  с  работы.  Они  так  же  мягко  и  просто  позволили
ему  пойти  рядом  с  нею,  чуть  ли  не  рука  об  руку.
 Солнце,  словно  плавясь,  быстро  уходило  своим  нижним  кра¬
ем  за  потемневшую  плоскость  сопки;  стало  тише,  морознее  к
вечеру,  в  поселке  кое-где  зажелтели  огни;  посерел,  размылся
контур  гористых  далей...
 Они  прошли  столовую,  магазин,  поравнялись  с  общежитием.
Приостановись  Паша  Ишимова  здесь,  скажи  ему  «до  свида¬
ния»,  он  наверняка  бы  не  отважился  провожать  ее  дальше.
Она  только  прибавила  шагу,  как  бы  вырываясь  вперед.  И  к  до¬
мику  подошла,  не  сказала  ни  слова,  не  оглянулась  даже,  а  как
шла,  так  и  скрылась  в  нем.  Она  что,  не  запирала  свое  жилье,
уходя  на  работу?
 Это-то  и  остановило  его  перед  самой  дверью.  Какая  все-
таки  странная  эта  Паша  Ишимова,  каждый  раз  сбивает  его  с
толку,  заводит  в  тупик.  Входить  теперь  или  не  входить?  Осудит
или...  Была  не  была,  мужчина  он  или  кто?
 Пошаркав  погромче  ногами,  мол:  иду,  приготовьтесь  к  встре¬
че,  —  Ладушкин  открыл  дверь  и  —  отступил  назад,  за  порог:
перед  ним,  забросив  ногу  на  ногу,  навалясь  плечом  на  край
столика,  накрытого  вышитой  скатеркой,  сидел  Тутынин.
 —  Проходи,  проходи,  гостем  будешь!  —  не  меняя  позы,  про¬
говорил  он  со  снисходительным  дружелюбием  как  бы  уже  пол¬
ноправного  здесь  хозяина.
 И  не  узнать  бригадира,  хоть  сейчас  его  в  загс:  новый  чер¬
164

ный  костюм  на  нем,  белая  рубашечка  с  галстуком...  Где  только
все  у  него  хранилось!  И  не  скажешь,  что  это  тот  самый  Туты»
нин,  который  частенько  и  спать  заваливался  в  рабочей  одежде»
Откуда  и  ♦светские»  манеры  у  человека  взялись,  эта  улыбка,
жест?  Еще  сегодня  на  работе  крикун  крикуном  бегал,  а  тут,  ну,
прямо  аристократ!
 —  Пашенька,  слышишь?  —  Он  повернул  голову  к  цветас¬
той  ширме,  которая  отгораживала  угол  с  кроватью,  понаблюдал
за  тем,  как  мягкая  ткань  колыхалась  от  торопливых  движений
хозяйки.  —  К  нам  гость  пришел!
 Паша  Ишимова  вышла  из-за  ширмы,  шурша  новым  платьем»
Тоже  преобразилась,  как  королева.  Сначала  наклонилась  к  зер¬
кальцу,  прислоненному  к  флакону  духов  на  столике,  поправила
волосы,  потом  взглянула  на  ♦  гостя».
 —  У  вас  ко  мне  дело?  —  Надо  ж  так  притвориться,  как
будто  они  и  не  шли  только  что  вместе.
 —  Да  нет...
 —  Вот  видишь,  Пашенька,  товарищ  Ладушкин  просто  наве¬
дался  к  нам  в  гости.  —  Тутынин  еще  больше  навалился  на  сто»
лик.  —  Заглянул  на  огонек...  Вы  проходите,  товарищ  Ладушкин,
проходите!  Закрывайте  дверь!  Надо  беречь  тепло:  на  Севере
живем.  Пашенька,  чайку  для  дорогого  гостя!
 Но  та  отошла  к  ширме,  нахмурясь,  стала  к  ней  спиной.
 —  Вы  вовремя  пришли,  товарищ  Ладушкин,  —  продолжал
с  наслаждением  издеваться  Тутынин.  —  Мы  вот  с  Пашенькой
как  раз  решаем,  можно  сказать,  вопрос  жизни...  —  Он  взгля¬
нул  на  нее,  дескать,  подтверди.  —  Сегодня  решается  наша
судьба,  и  я  понимаю  Пашеньку...  Это  такой  день!  Вы,  товарищ
Ладушкин,  будете  у  нас  свидетелем.  Как  ты,  Пашенька,  не  про¬
тив?  Товарищ  Ладушкин  хотя  и  работает  у  нас  недавно,  но
уже  зарекомендовал  себя  знающим  специалистом,  чутким,  от¬
зывчивым  товарищем.  Товарищ  Ладушкин  всем  товарищам  то¬
варищ,  как  он  скажет,  так  и  будет.
 —  Уходи,  —  вдруг  проговорила  Паша  Ишимова.
 Тутынин  невинными  глазами  поглядел  на  Ладушкина:  ну
вот,  что  она?..
 —  Отдай  ключ  и  уходи!
 —  Сегодня  он  твой  ключ,  а  завтра  будет  наш.  Понимаешь,
Пашенька,  наш!
 —  Отдай  ключ!
 —  А  если  не  отдам?
 —  Тогда  уйду  я.
 Что  сказала,  то  и  сделала:  тут  же  шагнула  к  пальто.  Ту¬
тынин  вскочил,  как  по  тревоге  —  в  армии,  наверное,  прытким
солдатом  был  —  один  его  бросок,  и  путь  ей  отрезан.
 —  Паша!  Пашенька?..
 —  Пусти!
 —  Ну  чего  ты?  Подумаешь,  ключ!  В  отпуск  поедем,  распи¬
шемся.  Это  же  формальности!
 —  Пусти  меня,  говорю!..
 165

—  Да  ты  постой!  Ну  куда?  Что  я  тебе  плохого  сказал?  От¬
дать  ключ?  Пожалуйста,  возьми  его...  Мне  надо  будет,  в  сле¬
сарке  еще  сделаю.  Ну,  Паша!..  Замком  от  меня  не  закроешься!
Если  захочу,  за  любым  замком  достану!  Паша!..  Постой!..
 Тутынин  кинулся  к  ней,  но  она  выскользнула  в  дверь.
 Сделалось  так  тихо,  что  было  слышно,  как  падал  за  окном
снег,  густой,  крупный,  последний  весенний  снег.  И  откуда  его
так  быстро  нагнало?
 Тутынин,  вспомнив  о  Ладушкине,  остановился  перед  ним,
как  драчливый  петух.
 —  А  ты  чего  за  ней  не  бежишь?  Или,  может,  тебе  ключ
оставить?
 —  Это  ключ  от  квартиры,  а  не  от  сердца...
 —  Много  ты  понимаешь!  Сердце  девичье  вот  тут.  —  Он  рез¬
ко  хлопнул  себя  по  карману.  —  Чего  сюда  пришел?  Забыл  наш
уговор?  Раз  тебя  проучили,  хочешь  еще?..
 Стараясь  ничего  этого  не  слышать,  Ладушкин  шагнул  к  по¬
рогу.
 —  Завтра  поедете  в  экспедицию  за  получением  электриче¬
ского  компрессора.
 —  Электрического?
 —  Малаев  радиограмму  из  управления  дал...
 -  Ну  и  дела,  как  сажа  бела!
 Выйдя  на  улицу,  Ладушкин  постоял,  всматриваясь  в  темень
и  прислушиваясь.  Потом,  часто  останавливаясь  и  оглядываясь,
пошел  к  общежитию.
 А  снег  все  валил  и  валил...
 16
 Этой  ночью  впервые  после  длинной  северной  зимы  с  крыш
весело  закапало;  по  бревенчатым  стенам  в  гех  местах,  где  на¬
лип  мокрый  снег,  зачернели  потеки.  Верховой  ветер  придавил
тучи  книзу,  натянул  их  на  острые  вершины  скал,  и  родился  су¬
меречный  дождь,  который  оказался  на  редкость  работящим.
Снежная  лавина  к  рассвету  исхудала,  края  ее  оплавились,  раз¬
дробились  и  осели  в  западинах,  не  причинив  конторе  никакого
вреда.
 Когда  утром  Ладушкин  выглянул  из  общежития,  с  гор,  гро¬
хоча  валунами,  вода  шла  валом,  мутно-сизая,  как  при  отблес¬
ках  зари,  выбрасывая  на  берег  хлопья  грязной  пены.  Этот  вал
все  с  большей  скоростью  катился  прямо  на  поселок,  вбирая  в
себя  все,  что  попадалось  у  него  на  пути.  Общежитие  он  не  за¬
цепил,  обогнул  и  столовую,  взял  разгон  на  контору.  И  снес
бы  ее,  но  тут  круто  вильнул  за  угол,  найдя  старое  русло,  устре¬
мился  дальше  в  двух  метрах  от  стены.
 Ладушкин  забыл,  куда  и  шел,  про  самое-самое  забыл  —  про
завтрак;  то  сосало  в  желудке  после  голодного  сна,  а  то  и  со¬
сать  перестало,  когда  он  такое  своими  глазами  увидел.  Никого,
кроме  него,  не  было  в  эту  минуту  на  улице,  никто  не  пережил
166

того,  что  он  переждл:  горный  поток  нашел  старое  русло!  Теперь
он  бушевал  так  близко  от  конторы,  что  брызги  летели  на  ее
стены.  А  прибавится  воды  в  горах?  Обрушится  целая  река?
Одним  ударом  она  разобьет  контору,  словно  карточный  домик,
разнесет  по  бревнышку.  Ладушкину  стало  даже  весело  от  та¬
кой  мысли.  Он  с  аппетитом  позавтракал  в  столовой  и  поспе¬
шил  на  штольню:  сегодня  был  решающий  день  —  даст  ли  смена
полный  цикл  или...
 Тутынин,  окруженный  горняками,  ждал  его  возле  входа  в
штольню.  Чего  в  затхлой  теплушке  сидеть,  когда  такая  погода?
Весна  и  на  Севере  красна.  Встретил  начальника  штольни  сдер¬
жанно,  поздоровался  —  и  рот  на  замок.  На  что  уж  был  во  все
времена  говорлив,  а  сегодня  и  он  стал  скуп  на  слова,  медли¬
телен  и  важен,  как  генерал  перед  началом  сражения.
 —  Пора,  —  посмотрев  на  часы,  проговорил  он.  —  Задер¬
живаетесь,  товарищ  начальник!
 —  Буры  хорошо  заправили?  —  спросил  Ладушкин,  пропус¬
тив  это  «задерживаетесь»  мимо  ушей.
 —  На  уровне  мировых  стандартов!
 Тутынин  первым  скрылся  в  штольне,  попробуй  его  догони,
только  круг  света  от  лампы  прыгал  впереди  ног.  Добежал  до
забоя,  оглянулся:  чего  отстали?
 —  Крепиков,  давай!  Вдвоем  как  врежем  по  новой  схеме!  —
Тутынин  подхватил  левой  рукой  перфоратор,  правой  рывком  на¬
давил  на  воздушный  клапан.  Приводной  шланг,  точно  живой,
выпрямился  под  напором  воздуха,  и  из-под  острия  вздрогнувше¬
го  бура  со  свистом  взметнулась  кварцевая  пыль.
 —  Вот  это  компрессор!  —  воскликнул  он.  —  Не  то  что  ди¬
зельный!  Сказано:  электричество!
 Тутынин  начал  бурить  без  треноги  —  надеялся  на  крепость
рук,  —  налегая  на  перфоратор  всей  грудью.  Бур,  укорачиваясь,
по  миллиметрам  входил  в  породу.  Рядом  с  бригадиром  бурил
Крепиков,  молча,  без  суеты,  как  все  физически  сильные  люди.
 —  Охота  тебе  пыль  глотать!  —  крикнул  Тутынин  Ладушки¬
ну.  —  Воды  пускай  подвезут...
 Действительно,  надо  смочить  забой,  меньше  этой  пыли  бу¬
дет.  Всегда  смачивали,  а  сегодня  забыли.  Что  значит  спешка,
волнение...  Так,  что  еще?  Где  взрывник?  Должен  быть  уже
здесь,  через  пятнадцать-двадцать  минут  взрывать  забой,  а  его
нет.  И  Ладушкин  поскорее  назад  из  штольни.
 —  Алло!  —  крикнул  он  в  телефонную  трубку.  —  Комму¬
татор?  Мне  общежитие,  рабочее...  Это  общежитие?  Ладушкин
говорит...  Взрывник  уехал?  На  склад?  Спасибо...  Коммутатор!
Пожалуйста,  склад...  Это  склад?  Взрывник  у  вас?  Уехал?  Куда
уехал?  На  штольню?..  Спасибо!
 А  вог  и  сам  взрывник.  Ладушкин,  разговаривая  по  телефо¬
ну,  не  услышал,  как  к  штольне  подъехала  дежурная  машина.
Кузовкин  внес  в  теплушку  рюкзак  с  капсюлями-детонаторами  и
бикфордовым  шнуром,  потом  выгрузил  отдельно  из  I  узова  ам¬
монит.
 167

—  Проспал?  —  ворвался  в  теплушку  Тутынин.  —  Это  тебе
не  в  крепильщиках...  груши  околачивать!
 —  Я  за  свое  дело  отвечаю,  —  не  спасовал  Кузовкин.  —  Кто
лучше  всех  на  права  сдал?
 —  Ну,  ты.
 —  Кого  Малаев  вместо  себя  поставил?
 —  Ну,  тебя.
 —  Какие  еще  претензии?
 —  На  взрывника  тебя  Малаев  выучил,  да  к  дисциплине  не
приучил!  Готовься,  там  последний  шпур  добуривают...
 —  Это  другой  разговор,  а  то  налетел!
 Кузовкин,  недовольно  бубня,  направился  в  штольню.  Туты¬
нин  тоже  побежал  туда,  через  несколько  минут  выкатился
назад.
 —  Сейчас  палить  будут!  —  сообщил  он,  словно  для  него
это  было  в  новинку.  Выставил  из-под  каски  ухо  в  сторону
ожидаемого  взрыва.  —  Ну,  чего  он  резину  тянет?  Мужик  не
мужик,  баба  не  баба...
 Сорвался,  снова  нырнул  в  штольню.
 Вот,  погромыхивая  пустыми  вагонетками,  показался  электро¬
воз.  На  нем  —  Тутынин,  Нивякин,  Крепиков...  Еще  двое  забой¬
щиков  пристроились  сзади  на  сцепах.  Спрыгнули  на  ходу,  враз¬
валку  зашагали  к  теплушке.  Тотчас  за  их  спинами,  изнутри  го¬
ры,  вырвался  взрыв.  Все  на  него  обернулись.
 —  Считайте!  —  крикнул  Тутынин.  —  Раз,  два,  три...
 Немного  спустя  из  штольни  вышел  и  Кузовкин,  помахивая
опустевшим  рюкзаком,  размеренный,  скучноватый,  как  будто
сделал  самое  обычное,  пустяковое  дело.
 —  Все!  Отдыхай,  братцы!  —  Не  теряя  ни  минуты,  Тутынин
включил  вентилятор,  прислушался,  как  тот  набирает  обороты.
Вернулся  в  теплушку,  поднял  с  пола  Нивякина.  —  А  тебе
отдыхать  не  положено.  Давай-ка  к  электровозу  шуруй,  проверь,
чтобы  все  было  на  мази.
 —  Чего  там  проверять?  —  заупрямился  откатчик.  —  У  меня
всегда  на  мази.
 —  Я  кому  сказал?
 —  Но-но,  осторожно  на  поворотах.  Успею,  задохнешься  еще  в
том  забое...
 Тутынин  вытолкал  Нивякина  прямо  в  шею,  громко  скоман¬
довал:
 —  Начинай  откатку!
 Вскочил  на  подножку  электровоза,  поднял  над  головой  руку,
замахал,  как  саблей:
 —  Жми  на  всю  железку!
 Грохот  погрузочного  скрепера,  пыль  и  вспышки  аккумуля¬
торных  ламп,  колыхание  теней  от  фигур  забойщиков,  гул,  лязг
и  металлический  скрежет  взявшего  разгон  электровоза  с  гру¬
жеными  вагонетками  —  все  это  вызывало  в  мышцах  напря¬
жение,  будило  в  них  силу,  как  всякая  спорая,  хорошо  орга¬
низованная  работа.
 168

—  Береги-ись!  —  на  всем  ходу  орал  Нивякин.
 Ладушкин  посторонился,  посмотрел  в  вилявший  хвост  ва¬
гонеток.  Тутынин  остановил  погрузочный  скрепер,  крикнул  из
пыльного  облака:
 —  Отойди,  убьет!
 Пока  Нивякин  пригонит  порожняк,  Тутынин  мог  бы  от¬
дохнуть,  но  он  вскарабкался  по  взорванной  породе  к  забою,  уда¬
рил  кайлом  по  нависшим  глыбам.  Те  с  треском  обрушились
у  его  головы:  мелкие  кусочки  защелкали  по  каске,  отскакивая.
Тутынин  засмеялся:
 —  Ох,  мама  родная!
 Он  сполз  задом  к  погрузочному  скреперу,  швырнул  подаль¬
ше  кайло.
 Нивякину  пора  было  вернуться:  запасной  состав  вагонеток
был  нагружен,  ждал  своего  череда,  и  Тутынин  начинал  злиться:
 —  Опрокинулся  он  там,  что  ли?  Ну,  Нивякин!  Ну,  Нивякин!
Лишу  прогрессивки!  Так  ему  и  передайте!
 Но  вот  рельсы  задрожали,  вскоре  из  темноты  показался  и
сам  электровоз.  Нивякин,  притормозив,  свернул  на  разминовку,
отцепил  пустые  вагонетки.  Не  успел  прицепить  груженые,  а
скрепер  снова  заскрежетал  в  руках  Тутынина,  запрыгал  взад
и  вперед,  как  ярый  зверь,  подхватывая  ковшом  породу  и  пе¬
ребрасывая  ее  в  подставленную  вагонетку.  Наполнил  одну-
другую.
 —  Разойдись!  —  перекрывая  шум,  закричал  Тутынин.  —
Чего,  спрашивается,  стоять  над  душой?
 Ладушкин  удалился  в  теплушку,  сел  на  скамейку,  запро¬
кинул  голову  к  стене.  Как  тихо,  пусто  здесь...  Закрыть  бы
глаза,  ничего  не  видеть  и  не  слышать.  Вот  еще  раз  прогромыхал
электровоз,  залязгали,  наталкиваясь  друг  на  друга,  вагонет¬
ки;  гром,  треск,  искрометные  удары:  Нивякин  ссыпал  породу
с  откоса...  И  нет  уже  сил  сладить  со  сном.  Есть  ли  в  мире
что-нибудь  лучше  сна?  Сильнее  сна?  Какие  головы  он  не  скло¬
нял?  Сразу  избавлял  от  всех  забот  и  тревог...  Уже  казалось,
что  и  Тутынин  говорил  где-то  рядом,  значит,  смене  конец,  зна¬
чит,  вот  он  и  цикл!  Цикл!  Ладушкин  хотел  побежать  туда,  на¬
встречу  бригадиру,  всем,  кто  вышел  из  забоя,  но  что  это?  Он  ле¬
жит  в  мягкой  постели,  он  просто  и  не  ходил  на  штольню:  дадут
цикл  или  не  дадут  цикла  —  теперь  от  него  не  зависело.  Да¬
дут  —  позвонят  и  не  дадут  —  позвонят...  Да  вот  и  телефонный
звонок!  Он  схватил  трубку,  прижал  к  уху  и  вдруг  услышал  су¬
ровый  голос  Вотякова:  «Товарищ  Ладушкин?  Мы  с  вами  уволе¬
ны!  Решением  технического  совета  управления  нашу  штольню
закрыли.  Вы  оказались  правы:  штольня  не  нужна.  Чего  молчи¬
те?  Ведь  вы  этого  добивались...»  Ладушкин  тихо  положил  трубку
и  проснулся.
 В  дверях  теплушки  стоял  Тутынин.  Потом,  не  глядя  на  него,
прошел  к  вешалке,  снял  с  головы  каску  и  повесил  на  гвоздь.
 —  Ух  ты,  черт,  устал:  отвык...  —  Посидел  рядом,  доба¬
вил:  —  Ну,  так  с  тебя  магарыч...  Цикл-то  есть!
 169

Ладушкин  продолжал  сидеть,  словно  бы  еще  во  сне.  Дневной
свет  ослабел,  и  лампочка  в  теплушке  загорелась  как  бы  ярче.
Звонче  сделался  к  вечеру  воздух;  на  ночь  подмораживало;
весной  на  Севере  погода  скачет  от  гепла  к  холоду  резко,  без
предупреждения.
 —  Так  я  у  тебя  спросить  хочу.  —  Тутынин  и  усталость  пе¬
реборол.  —  Обижаешься  на  меня?  Нет,  ты  не  отворачивайся,  а
скажи  прямо:  обижаешься?
 —  За  что?
 —  Ну,  за  то  самое...  Вот  гы  тоже  мужик,  мужчина  то  есть,
а  уступил  мне  Пашку.  Почему  ты  уступил,  когда  другие  своих
девок  не  уступают?  У  них  так  просто  девку  не  возьмешь!
А  ты  тихо,  мирно,  без  скандала.  Тут  мне  понять  надо!  Что  ты
за  человек,  что  вот  так,  за  здорово  живешь,  уступил?  Побоял¬
ся,  что  я  тебя  с  работы  выживу?  Нет,  ты  постой!..
 —  Ну,  стою...
 —  Ты  ответь,  не  увиливай.  А  я  думаю,  что  ты  все  же
струсил.  Что,  нечем  оправдываться?  Ну  а  из-за  чего  тогда?
 —  Вам  этого  не  понять.
 —  Смотри,  какой  понятливый!  Потому-то  и  остался  с  но¬
сом!..
 Часть  четвертая
 1
 То,  чего  так  хотели  все,  наконец  было  достигнуто:  за  всю
историю  штольни  горнопроходческая  бригада  Тутынина  выпол¬
нила  месячный  план.
 Экономист  с  самого  утра  вывесил  возле  конторы  на  проти¬
вопожарном  щите  сводку-«молнию»,  которую  с  угла  на  угол
пронзала  красная  стрела  с  изломом,  —  красную  тушь  он  выпро¬
сил  у  Ильменева.  Здесь  же,  на  щите,  он  вывесил  и  телеграмму,
полученную  от  Голованова:  «Руководство  экспедиции  горячо
поздравляет  коллектив  штольни  с  трудовой  победой...»  Заканчи¬
валась  она  так:  «Мы  уверены,  что  коллектив  штольни,  возглав¬
ляемый  Л.  И.  Ладушкиным,  добьется  еще  больших  производ¬
ственных  показателей».
 Дождь,  который  было  утих,  снова  начал  засекать  на  щит,
и  оба  эти  документа,  сводка-«молния»  и  телеграмма,  с  каждой
горстью  капель  теряли  свою  праздничную  привлекательность.
 В  этот  день  уже  никто  по-настоящему  не  работал:  с  часу  на
час  ожидали  гостей.  Гости  —  представители  экспедиции  —
должны  были  вручить  бригаде  Тутынина  переходящее  Красное
знамя.
 Ладушкин  подошел  к  клубу,  когда  Малаев  деятельно  сдви¬
гал  на  сцене  столы.  Застелил  их  новым  отрезом  материи,  поста¬
вил  графин  с  водой  и  стакан.  Потом  выдвинул  на  край  сцены
фанерную  трибуну,  что  пылилась  до  этого  за  кулисами,  отошел
в  зал,  прикинул,  как  все  это  выглядит  издали.  В  последнюю  оче-
170

редь  принес  радиолу  «Рекорд»  с  пластинками,  завел  вальс
«На  сопках  Маньчжурии».  Сияющий,  раскрасневшийся  от  при¬
ятных  хлопот,  подбежал  к  Ладушкину.
 —  Вот  и  мы  дожили  до  светлого  дня!  —  проговорил  он,
заглядывая  в  глаза.  —  Чего  такой  невеселый?
 —  Нормальный.
 —  Скажи  это  кому-нибудь  другому,  но  не  мне.  Нормальные
люди  на  твоем  месте  сейчас  только  бы  радовались.
 —  Чему  радоваться?
 —  В  передовики  вышел!  Не  фунт  изюма!  Никто  до  тебя
не  сумел,  а  ты  вот...  Что  заслужил,  то  заслужил!  Постой,  да  ты
и  вправду  какой-то...  Заболел,  что  ли?  Хочешь,  я  тебя  сразу
вылечу?
 —  Спасибо,  я  вполне  здоров.
 —  Ты  можешь  еще  не  чувствовать,  а  болезнь  там  уже  свое
делает.  Идем,  пока  все  соберутся...
 Малаев  вдруг  оборвал  разговор  и  побежал  к  сцене.  По¬
правил  свисавший  со  стола  угол  красной  материи  и,  отойдя
назад,  к  Ладушкину,  еще  раз  посмотрел  на  свою  работу.
 —  Люблю  порядок!..  Да,  рассказать,  как  я  тогда  побыл  в
управлении,  а  оттуда  на  вертолете  прямо  к  Голованову?  Гово¬
рю  ему:  управление  поддержало,  надо,  дескать,  штанговое
крепление,  переходите  на  штанговое,  мы  не  возражаем;  делай¬
те  что  хотите,  лишь  скорее  месторождение  разведайте.  И  бу¬
мажку  от  начальника  управления  бах  на  стол.  «А  я  разве  про¬
тив?  —  Глядит  на  бумажку  и  смеется.  —  Что  я  вам  говорил?
Пробивайте  сами.  Пробили,  ну  и  молодцы!  Теперь  сами,  без
моей  помощи  действуйте  и  дальше.  Хорошо  получится  —  внед¬
рим  штанговое  крепление  на  всех  штольнях...»  А  как  он  чуть
не  лопнул  от  зависти,  когда  я  электрический  компрессор  от¬
хватил!
 —  Что-то  сегодня  у  меня  и  вправду  голова  разбаливается.
 —  Вот  видишь!  А  тебе  надо  держаться:  возможно,  придется
выступить...  Да  в  президиуме  пока  отсидишь.  Ты  теперь  на  ор¬
биту  вышел,  твое  место  гам,  —  Малаев  показал  на  сцену,  —
а  не  здесь,  —  опустил  он  палец  в  зал.  —  Я  уж  эту  школу  про¬
шел,  могу  поделиться  опытом.  Надо  уметь  и  работать  и  гово¬
рить.  —  Палеи  Малаева  указал  на  фанерную  трибуну.  —  Тогда
тебя  ни  с  какого  бока  не  укусить.
 —  Извините,  я  лучше  пойду...
 Выйдя  из  клуба,  Ладушкин  остановился  посреди  дороги,  по¬
вернул  голову  в  ту  сторону,  откуда  должен  был  показаться
«газик»  Голованова.  Чтобы  по  такому  случаю  и  Голованов
не  приехал!  Уж  он-то  прикатит  в  первую  очередь.  Вот  ему  и
можно  будет  сказать,  больше  нельзя  откладывать  ни  на  один
день.  Подойти  и  сказать  как  инженер  инженеру,  прямо  и  чест¬
но:  «Не  нужна,  Петр  Валентинович,  штольня...»
 К  клубу  уже  начали  по  одному,  по  двое  подходить  горняки.
Курильщики  толпились  у  дверей  с  улицы,  курили,  казалось,
меньше  обычного,  экономно  и  вдумчиво,  разговаривали  мало,
171

вполголоса.  Кто-то  крутил  одну  пластинку  за  другой,  и  музыка,
прорываясь  сквозь  бревенчатые  стены,  троекратно  отдавалась  в
горах.  На  музыку  народ  шел  чаще,  гуще,  бодрее.
 Вот  появился  и  Тутынин.  Без  головного  убора.  Черный  шевио¬
товый  плащ  нараспашку,  дождь  не  дождь,  снег  не  снег,  —  все
ему  нипочем.  Знал  только  —  грудь  колесом,  глядите,  пяльте
глаза:  костюм  на  нем  с  иголочки,  тот  самый,  в  котором  Ла¬
душкин  видел  его  недавно  у  Паши  Ишимовой,  та  же  белая  ру¬
башка,  тот  же  и  галстук,  широкий,  длинный,  —  подхватывай
ветер,  мотай  во  все  стороны,  хоть  на  плечо  забрасывай.
 —  Привет,  горнячки!  —  приостанавливаясь  перед  курильщи¬
ками,  первыми,  кто  попался,  проговорил  он.  Его  рука  вместе
с  галстуком  взлетела  выше  головы.  Надо  уметь  изобразить  та¬
кой  жест!  —  Чего  стоите  киснете?  Аль  не  рады?
 Толпа  у  входа  отзывчиво  заулыбалась,  раздвигаясь  перед
бригадиром:  понравилось  такое  обращение,  эта  избыточная  ли¬
хость  во  всем  —  в  одежде,  движениях.  И  что  бы  он  ни  сказал
сейчас,  даже  любую  глупость,  —  каждое  его  слово  будет  по-
свойски  одобрено.
 —  Почему  не  рады?  Первый  раз  прогрессивка  улыбну¬
лась!  —  безотказно,  как  машина,  сработал  язык  Нивякина.  —
А  ты  вдобавок  и  премию  отхватишь,  сразу  богатым  станешь!
 —  Не  богаче  твоего!  —  засмеялся  Тутынин:  и  он  был  рад
любому  ответному  слову  и  от  кого  угодно,  лишь  бы  не  мешало
его  настроению.  —  Ты  вот  сколько  в  этом  месяце  получил?  Со¬
тен  пять  отхватил?  Да  надбавки?
 —  Надбавки  не  в  счет!  За  эти  северные  надбавки  я  своим
здоровьем  расплачиваюсь.  А  две  сотни,  полторы  уж  верных,  я
и  в  другом  месте  заработаю.  И  жить  буду  не  то  что  здесь;  толь¬
ко  и  знаешь:  с  койки  —  на  работу,  с  работы  —  на  койку.
 —  Чего  же  ты  в  другое  место  не  едешь?
 —  Чего-чего...  А  ты  чего?
 —  Я  на  свою  жизнь  не  жалуюсь,  мне  и  здесь  неплохо.
 —  Ты-то  вон  под  какой  крышей  живешь,  как  ни  холодно,
да  не  в  палатке...
 —  Ну,  заплакал!  —  Тутынину  такой  поворот  начинал  не
нравиться.  —  Ты  чего  сюда  пришел?  Людям  это  самое...  на¬
строение  портить,  да?  С  такими  мыслями  тебе  тут  делать  не¬
чего,  иди  спи!
 —  Полегче,  полегче!  —  защищаясь,  отступил  Нивякин.  —
Одному  тебе...
 —  Ладно,  в  такой  день  я  все  прощаю!  —  приподняв  руку,
проговорил  Тутынин.  —  Гуляй!
 Ладушкин,  стоя  на  дороге,  видел,  как  Тутынин  чуть  было
не  переиграл.  Еще  минута,  и  он  бы,  Ладушкин,  не  сдержался.
Сказал  бы  все,  что  о  нем  думает.  И  хорошо,  что  сдержался.
Надо  набраться  терпения,  дождаться  Голованова...  В  клубе  «за¬
ело»  пластинку,  и  иголка,  ерзая  по  одному  кругу,  выговаривала
что-то  похожее:  «дождаться  Голованова,  дождаться  Голова*
нова...»
 172

Из-за  пластинки  Ладушкин  и  прозевал  «газик»,  который  на¬
летел  на  него  с  такой  лихостью,  что  он  едва  успел  отскочить
от  колеса.  Когда  «газик»  подвернул  к  клубу  и  остановился,
гости  один  за  другим  выбрались  из  машины,  но  среди  них  Го¬
лованова  не  оказалось.  От  огорчения  Ладушкин  и  не  подошел
к  ним,  так  и  остался  стоять  там,  на  дороге.
 Гости,  оглядываясь,  поспешно  вошли  в  клуб.  Один  из  них,
в  потертой  дубленке,  с  фотоаппаратом  через  плечо,  больше  дру¬
гих  озирался  по  сторонам,  словно  разыскивал  кого-то.  Увидев
Ладушкина,  тут  же  направился  к  нему.
 —  Корреспондент  областной  газеты  Жариков,  —  представил¬
ся  он.  подавая  руку.  —  Приятно  познакомиться...  Я  уже  писал
о  ваших  первопроходцах.  Очень  сожалел,  что  тогда  мне  не  уда¬
лось  с  вами  встретиться:  я  смог  добраться  только  до  экспеди¬
ции,  было  бездорожье,  и  вертолет  не  легал,  пришлось  писать
с  чужих  плов.  Но  это,  может  быть,  и  лучше.  Раз  хвалят  вас
другие,  значит,  так  оно  и  есть.  Голованов  от  вас  прямо  в  вос¬
торге.
 —  Голованов?
 —  Особенно  теперь.  Он  откровенно  признался,  что  сам  не
ожидал  от  вас:  штольня  была  в  таком  прорыве...  Вы  и  его  за¬
ставили  повертеться.  Сейчас  только  о  вас  везде  и  говорят.  Вы
сумели  по-новому  организовать  работу  штольни,  внести  свей
новшества  в  технологию...  Вас  действительно  можно  поздравить
с  бопылим  успехом.  Но  я-то  понимаю:  такие  дела  просто  так
не  делаются.  У  вас,  несомненно,  были  свои  сложности  и  труд¬
ности.  Вот  о  сложностях  и  трудностях,  стоявших  на  вашем  пути,
мне  бы  и  хотелось,  чтобы  вы  рассказали.  Это  придало  бы  вы¬
ступлению  газеты  еще  большую  глубину  и  убедительность.  Со¬
гласитесь,  что  и  для  вас...
 —  А  вы  знаете,  что  можно  обойтись  и  без  штольни?
 —  Как?
 —  Вот  так.
 Корреспондент  улыбнулся,  словно  обиженный,  что  его  при¬
нимают  за  простачка,  сказал:
 —  Да  вы  еще  и  шутник,  Леонид  Иванович!
 —  Нет,  я  не  шучу.
 —  Простите...  —  немного  опешил  корреспондент.  —  Вы  ведь
Ладушкин?
 —  Да,  Ладушкин.
 —  Э-э...  Что-то  непохоже...  —  заколебался  корреспондент.  —
Неужели  я  ошибся?  Мне  так  его  описали.  Извините,  бывает...
 Придерживая  рукой  фотоаппарат,  корреспондент  заспешил  к
клубу.  В  это  время  музыка  там  прекратилась:  начали  расса¬
живаться.  Каждый  старался  пробраться  поближе  к  сцене,  и  в
проходе  образовалась  пробка.
 Чтобы  никому  не  попасться  на  глаза,  Ладушкин  обогнул
клуб  с  тыла,  где  по  низине  рос  кедровый  стланик.  Но  для  Ла¬
душкина  с  его  ростом  и  этот  ползучий  кустарник  —  укрытие.
 Снег  возле  корней  стланика  уже  вытаял  до  земли,  и  ветви
173

приподнялись,  загнувшись  колючими  кончиками  к  солнцу.  Они
так  переплелись  между  собой,  что  Ладушкин  часто  не  мог  их
раздвинуть.  И  тогда  он  наступал  на  них,  но  они  пружинили
под  ногами,  его  голова  оказывалась  выше  зарослей,  и  он  тут
же  поспешно  соскакивал  в  низинку.
 На  одной  из  веток  Ладушкин  заметил  прошлогоднюю  шишку
и  сорвал  ее.  Он  и  раньше  находил  такие  шишки,  когда  ходил
пешком  на  штольню:  все  они  были  с  вкусными,  хотя  и  очень
мелкими,  орешками.  А  у  этой  перебрал  каждую  чешуйку  —
и  только  белый  с  запахом  прели  налет.  Но  он  не  бросил  пустую
шишку,  а  пошел  с  ней  дальше,  кроша  ее  в  пальцах.  Вышел  за
конторой  к  горному  потоку,  остановился  у  самой  воды.  Еще
день-два  такого  дождя  в  горах,  и  будет  потоп.  Можно  биться
об  заклад:  контора  не  устоит  перед  ним...
 Ладушкин  взглянул  туда,  где  еще  вчера  нависали  оплывшие
остатки  снежной  лавины:  на  ее  месте  со  скалы  обрушивался,
разбиваясь  в  пыль,  водопад.  Он  бросил  в  него  то,  что  осталось
от  шишки,  и,  не  замечая,  как  вымок,  когда  продирался  через
стланик,  пошел  вверх,  против  течения,  перешагивая  с  валуна  на
валун.
 Почему  же  Голованов  не  приехал?
 В  общежитие  Ладушкин  решил  вернуться  как  можно  поз¬
же,  когда  Надюшин  и  Ильменев  уснут.  Но  вот  и  за  двенадцать
перевалило,  вот  и  половина  первого,  и  час  уже,  а  лампочка  все
еще  горела  за  оконным  стеклом.  Может  быть,  забыли  выклю¬
чить,  уснули  при  свете?  Для  верности  он  подождал  бы  и  еще,
но  был  весь  мокрый  и  без  движения  начинал  замерзать.  А  когда
поднимался  в  горы,  то  и  в  мокрой  одежде  было  жарко...
 Он  так  и  не  добрался  куда  хотел.  Берегом  смог  пройти  толь¬
ко  до  первого  распадка.  Дальше  горный  поток  сжимали  скалы,
надо  было  влезать  на  них.  И  он  взобрался  на  первую  небольшую
скалу,  потом  на  вторую,  уже  покруче.  Поднатужился  и  третью
одолел,  равную  двум  первым.  Подумал  и  о  четвертой  скале.
А  там  он  увидел  еще  бессчетное  число  скал.  Русло  горного  по¬
тока  раздвоилось,  вскоре  и  эти  русла,  в  свою  очередь,  раздвои¬
лись.  И  чем  выше  в  горы,  тем  дробление  все  мельче  и  мельче.
Узкие  русла  походили  на  живые  щупальца-ниточки,  но  и  они
еще  не  были  началом  горной  реки.  Все  утоньшались,  поблески¬
вая,  просачивались  из  сумерек,  за  которыми  ничего  не  было
видно,  даже  самих  гор.
 Он  проплутал  в  горах  дотемна.  За  это  время,  по  его  расче¬
там,  собрание  в  клубе  должно  было  закончиться,  а  гости  —
разъехаться.  Осталось  избежать  встречи  со  своими  соседями  —
спрятаться  до  утра  под  одеяло.
 Ладушкин  постоял  под  окном,  прислушиваясь,  заглянуть  в
пего  не  решился.  Спят,  наверное,  как  убитые,  действительно  за¬
были  свет  выключить.
 171

—  Явление  Христа  народу!  —  услышал  он  голос  Надюши¬
на,  едва  открыв  дверь.  —  А  мы  по  тебе  уже  поминки  справили!
 Старший  буровой  мастер,  раздетый  до  трусов,  сидел  на  пос¬
тели  с  раскрытой  книжкой  на  коленях.  Не  спал  и  Ильмегев,
хотя  и  лежал  под  одеялом.  Ладушкин  молча  скинул  мокрые
сапоги,  телогрейку  пристроил  к  печке  и  прошел  к  своей  кро¬
вати,  мимоходом  кивнул:
 —  Просвещаться  решил?
 —  Ты  где  пропадаешь?  —  спросил  Надюшин,  не  отвечая  на
его  вопрос.
 —  Да  так...  В  горы  ходил.
 —  Чего  тебя  на  романтику  потянуло?
 Ладушкин  промолчал:  о  романтике  не  говорят  вслух.
 —  Куда  же  ты  ходил?  —  допытывался  Надюшин.  —  Мы
везде  обегали,  никаких  следов,  пропал  человек,  хоть  во  всесоюз¬
ный  розыск  подавай.
 —  Не  там,  значит,  искали.  Я  по  речке  поднялся...
 —  А  что  там  делать?
 —  Хотелось  увидеть,  где  она  начало  берет...
 —  Только  для  этого  и  лазил?  Вон  у  Женьки  на  карте  все
нарисовано:  и  начало  и  конец.  Правда,  Жень?  —  Надюшин
обернулся  к  Ильменеву,  заинтересованно  приподнявшемуся  на
локте.  —  Без  тебя  давно  все  облазили.  И  с  молотками,  и  без
молотков.
 —  Мне  самому  хотелось...  Много  еще  там  воды?
 —  Какой  воды?
 —  Какой  река  питается...
 —  Это  разве  река?  Где  ты  увидел  реку?  Она  на  карте  пунк¬
тиром  обозначена.  Летом  курице  по  колено.  Что-то  ты  темнишь!
 —  Ну,  не  веришь...
 —  Верю  всякому  зверю,  а  ежу  погожу.  Чего  в  клуб  не  при¬
шел?  Много  ты  потерял  из-за  своей  воды!  На  одного  Тутынина
поглядел  бы,  как  он  сидел  в  президиуме  ряд  с  Вотяковым,
до  того  важный,  ну  обхохочешься!  Корреспондент  с  фотоаппа¬
ратом...  И  присядет,  с  одной  стороны  забежит,  с  другой  —
щелк,  щелк!  Ну  кино!  Правда,  Женька?  Я  у  входа  стоял,  все
тебя  высматривал...  Такую  ты  нам  с  Женькой  свинью  подло¬
жил!
 —  Какую  свинью?
 —  Он  еще  спрашивает!  Мы  как  договаривались?  К<  нцерт
дать!  Вот  ты,  Женька  и  я.  Ты  же  обещал!
 —  Под  сломанную  гитару?
 —  У  Шахирева  баян  есть.  Под  его  баян...
 —  Обстоятельства  изменились.
 —  Какие  нужны  еше  обстоятельства?  Вышел,  спел,  и  все.
Мы  вот  с  Женькой  не  посмотрели  ни  на  какие  обстоятельства,
вдвоем  на  сцену  вышли  и  как  ударили!  В  две  глотки!  На  «бис»
вызывали.  Эх,  слышала  бы  мой  голос  та  девочка!  А  писала:
приедет...  Ладно,  выключай  свет.
 И  он  щелкнул  выключателем.
 175

И  тогда,  уж<-  в  темноте,  за  Ладушкина  взялся  Ильменев:
 —  И  докуда  ты  поднялся?  До  первой  развилки  или  выше?
Выше?  А  спускался  как?  Так  же  и  спускался?  Туда  летом
трудно  взобраться,  а  спускаться  еще  труднее.  Один  из  наших
ребят  во  время  геологической  съемки  чуть  не  разбился.  Не
знаю,  как  тебе  повезло...
 —  Ты  ему  больше  верь,  —  подзадорил  Надюшин.  —  Я  сра¬
зу  сказал,  что  он  темнит.
 —  А  ты  знаешь,  что  наша  дыра  не  нужна?
 И  как  у  него  сорвалось  это  с  языка?  Ведь  он  решил  до  раз¬
говора  с  Головановым  молчать  о  штольне.  Еще  не  поздно  было
бы  свести  все  к  шутке.  Он  же  не  сказал  ♦штольня»  —  ♦дыра»,
а  дырой  все  можно  назвать.  Не  каждый  сразу  и  поймет.  Вот  и
Надюшин  не  понял,  уточнил:
 —  Какая  дыра?
 —  Та,  в  которую  гы  каждый  день  на  работу  ходишь.
 — 	В  штольню?  Постой,  дай  сообразить...  Ты  сказал,  что  она
не  нужна?  Интересно,  объясни  поскорее,  а  то  мои  нервы  не  вы¬
держат.  Женька,  ты  слышал?  Или  ты  уже  спишь?
 —  Нет,  я  слушаю,  —  спокойно  отозвался  Ильменев.
 —  Говори,  Ладушкин,  а  то  взбаламутил...  Докажи  своим  дру-
зьям-товарищам,  на  что  ты  способен.  Не  жарь  нас  живьем  на
сковородке!..
 И  Ладушкину  теперь  уж  пришлось  —  слово  не  воробей,  вы¬
летит  —  не  поймаешь!  —  повторить  то,  что  когда-то  он  с  пер¬
вых  дней  предлагал  Вотякову.
 Он  привстал  на  кровати,  стараясь  разглядеть  в  темноте  Иль-
менева,  лежавшего  под  одеялом.  Как  бы  для  одного  Ильменева
он  и  рассказывал  и  теперь,  кончив,  от  него  первого  и  ждал  от¬
вета.  Но  Ильменев  продолжал  лежать  молча,  не  шевелясь.
В  темноте  не  видно  было  его  лица.  Горел  бы  свет  —  возможно,
по  лицу  и  заметил  бы  что-нибудь.
 Зато  Надюшин  вскочил  как  по  тревоге.
 —  Включай  свет!  —  крикнул  он,  зашарив  по  стене  рукой.
 После  темноты  вспыхнувшая  лампочка  показалась  такой  яр¬
кой,  что  Ладушкин  тут  же  прикрыл  глаза  ладонью,  а  когда  при¬
смотрелся  сквозь  пальцы,  то  Надюшин  уже  сидел  на  кровати  с
вытаращенными  на  него  глазами.
 — 	Ну  ты  голова!  —  проговорил  он,  хлопнув  себя  по  колен¬
кам.  —  За  это  тебе  все  прощаю.  Все  твои  грехи,  прошлые  и  на¬
стоящие,  даже  будущие!  Представляю,  какая  начнется  жизнь:
штольни  не  будет,  горняков  не  будет.  Я  сам  себе  хозяин,  ни  от
кого  не  зависим.  Пару  тракторов,  и  больше  мне  ничего  не  надо.
Разворачиваюсь  как  хочу,  а  главное  —  на  свежем  воздухе!
Не  под  землей,  в  той  вечной  мерзлоте!  Правда,  Женька?
 —  А  пробуришь  с  поверхности?  —  хмуро  отозвался  Иль¬
менев.
 Его  что-то  не  устраивает?  Надюшин  вон  в  восторге,  а  Ильме¬
нев...  И  причина  тут,  наверное,  не  только  в  разнице  характеров.
Ильменев  и  уравновешеннее  и...  Не  как  Надюшин,  чтобы  сра.>у,
 176

ничего  не  взвесив,  кричать  «ура».  Этим  Ильменев  ему  нравится.
И  все  же...  И  все  же  Ильменев  воспринял  его  идею  как-то  не
так,  как  от  него  надо  было  ждать.
 —  Глубина  скважин  увеличится  почти  вдвое,  —  прибавил
он,  поразмыслив.
 — 	Сомневаешься?  —  в  азарте  вскочил  Надюшин.  —  Да  я
тебе  какие  хочешь  скважины  пробурю.  Для  друга  я  насквозь
землю...  В  Америку  мой  бур  вылезет!
 —  А  может,  в  Африку?  —  усмехнулся  Ильменев.  —  Почем
ты  знаешь?
 —  Да  мне  любой  материк...  Проткну!  Только  бы  техника  вы¬
держала.
 —  Кстати,  твоя  техника...
 — 	За  свою  технику  я  ручаюсь!  Алмазов  у  меня  хватит.
 —  Ну,  допустим...  Допустим,  что  все  возможно.  Как  еще  на¬
ше  начальство  посмотрит?
 —  Вотяков?  —  уточнил  Надюшин.
 —  Почему  только  Вотяков?  А  Голованов?  И  там,  в  управ¬
лении.  Ведь  надо  пересматривать  весь  проект,  сметную  стои¬
мость,  если  ты  хоть  немножко  в  этом  деле  разбираешься.
 —  Ну  там,  в  управлении,  я  уверен,  взвесят  все  «за»  и  «про¬
тив».  Кто  откажется  от  такой  выгоды?  А  если  в  верхах  решат,
куда  наше  начальство  денется?
 —  Ты  оптимист,  Петюша!
 — 	Женечка,  а  почему  мне  быть  пессимистом?
 —  Ты  еще  никому  об  этом  не  говорил?  —  Ильменев  повер¬
нул  голову  к  Ладушкину.
 —  Завтра  поеду  к  Голованову.  Я  ожидал,  что  он  сегодня
сам  приедет...
 —  Вот  это  оперативность!  —  подхватил  Надюшин.  —  Давай,
Ленечка,  жми!  Хочешь,  я  с  тобой  поеду?
 —  Поспешность,  как  известно,  нужна  только  при  ловле
блох,  —  проговорил  Ильменев  сухо.
 —  Что  же  ты  предлагаешь?
 —  Сегодня  я  предлагаю  спать.  Погляди  на  часы!
 —  Понятно!  —  приглушил  голос  Надюшин.  —  Ну  и  дела  за¬
вариваются!  Так  и  быть,  тушим,  братцы,  свет!  На  сегодня  де¬
баты  окончены!
 2
 К  утру  дождь  не  перестал,  а  пошел  еще  сильнее.  Вода,  сбе¬
гая  с  крыши,  с  плеском  разбивалась  под  окном  о  валуны.  Го¬
ры  за  одну  ночь  почернели  —  снег  резко  отступил  к  вершинам.
Клубящиеся  тучи  ненадолго  то  закрывали,  то  открывали  их.
 Ладушкин  поспешил  взглянуть  на  горный  поток.  Сегодня  он
громыхал  и  пенился  так,  что  грязно-желтая  пена  летела  на  сте¬
ну  конторы.
 Рабочий  день  еще  не  начался,  но  Вотяков  уже  сидел  в  ка-
 12  Приложение  к  журналу  «Селы  молодежь»,  т.  3 	177

бинете.  Ладушкин  заметил  в  окне  его  голову,  когда  возвра¬
щался  от  ручья.  Момент  лучше  не  выберешь.  Сейчас  или  ни¬
когда.
 Увидев  Ладушкина  в  плаще,  Вотяков  приподнял  брови:  «Ку¬
да?!»  Потом  молча  повел  пальцем  в  сторону  стульев  —  жест  зна¬
комый:  есть  разговор.
 —  Извините,  я  спешу.  —  Ладушкин  остановился  посреди
кабинета.
 Брови  Вотякова  поползли  еще  выше:  как  это  расценивать?
Но  ничего  не  сказал:  выдержки  ему  не  занимать.  Помолчал,
воткнувшись  в  стол,  потом  спросил:
 —  Вы  собрались  к  Голованову?
 Вот  это  проницательность!
 —  Я  прошу  дать  машину.
 —  Хотите  сообщить  о  своем  решении  обойтись  без  штольни?
 — 	Да,  именно  это  я  и  хочу  сообщить.
 Быстро  и  коротко,  долго  не  пришлось  объясняться.  Не  даст
Вотяков  машины  —  он  пешком  пойдет,  пускай  небо  хоть  все
свои  дожди  обрушит  ему  на  голову  —  он  доберется  до  экспе¬
диции.
 —  Что  ж,  вольному  воля,  —  сумрачно  проговорил  Вотяков.  —
Но  сначала  ответьте  мне  на  один  вопрос:  где  вы  были  вчера
вечером,  когда  нашему  коллективу  вручали  вымпел  за  отличную
работу?  Не  рано  ли  отказались  от  чести  принять  участие?  Чего
вы  добиваетесь?
 —  Хочу  исправить  свою  ошибку.
 —  Ошибку  вы  делаете  сейчас.  Молчите?  Тем  хуже  для  вас.
Поезжайте  к  Голованову,  я  не  удерживаю.  Но  даю  совет:  зани¬
майтесь  исправлением  своих  ошибок  в  нерабочее  время.  Теперь
другой  вопрос.  Почему  вы  не  захотели  обстоятельно  побеседо¬
вать  с  корреспондентом?  Вы  полагали,  что,  кроме  вас,  некому
будеть  рассказать,  чего  достиг  коллектив  штольни?  И  как  дос¬
тиг?
 —  Ничего  я  не  полагал,  Я  делал  никому  не  нужное  дело  и
хочу  одного...
 —  Говорите,  никому  не  нужное?
 - 	Да.
 Вотяков  усмехнулся.  Даже  не  усмешка,  а  едва  заметное  дви¬
жение  губ,  попытка  усмехнуться.  Но  она  затронула  морщины
на  щеках  и  сразу  состарила  Вотякова.  Может  быть,  он  поэтому
и  не  улыбался.
 —  Значит,  никому  не  нужное?  —  повторил  он.  —  Чтобы  вы
так  не  думали...  —  Вотяков  протянул  руку  к  телефонной  труб¬
ке,  не  спеша,  без  напряжения  попросил:  —  Штольню...  Кто  у
телефона?  Тутынин?  Здравствуйте,  товарищ  Тутынин!  Скажите
мне,  пожалуйста,  бригадир,  как  вы  смотрите  насчет  дополни¬
тельных  вагонеток?  Да,  дополнительных...
 Прикрыв  глаза,  Вотяков  выслушал  Тутынина  не  перебивая
и,  ничего  не  сказав,  положил  трубку.  Взглянул  на  Ладушкина.
 —  Так  вот...  Поедете  к  Голованову,  прихватите  оттуда  пару
178

вагонеток.  Мы  недогружаем  состав,  а  ведь  это  составит  несколь¬
ко  лишних  рейсов.
 —  Нет,  Роман  Феоктистович,  у  меня  другая  цель.
 И,  круто  развернувшись,  Ладушкин  вышел.
 3
 Зимой,  как  ни  заносит  дорогу  снегом,  а  два-три  дня  —  и
снова  она  как  асфальт:  пройдут  десятки  машин  —  быстро  ука¬
тают.  И  чем  больше  подкидывает  снега,  тем  дорога  ровнее:  ка¬
кие  бы  ни  устилали  ее  валуны  —  снег  все  сровняет.
 А  весной  машина  переваливается  с  глыбы  на  глыбу.
 Ладушкин  и  рад  был  бы  поторопить  шофера,  да...  Успевай
оберегать  бока.  Мешал  и  проклятый  дождь,  заливал  кабину.
При  спуске  в  ущелье  на  ослизлых  камнях  машину  намертво
прижало  к  скале.  Осталась  какая-то  ерунда  —  два  километра,
а  пришлось  бить  ноги  больше  часа,  пока  за  дождем  показался
почерневший  от  непогоды  экспедиционный  поселок.  Как  взял
разгон  на  кабинет  Голованова,  так  и  ткнулся  лбом  в  закрытую
дверь.
 —  Товарищ  Ладушкин!
 Оглянулся  на  голос*  из  дверей  отдела  кадров  выглядывала
остроносая  секретарь-машинистка.
 —  Петр  Валентинович  просил  передать,  что  будет  после
обеда.
 —  А  где  он  сейчас?
 —  Он  только  что  вернулся  из  управления...
 —  И,  хотите  сказать,  отдыхает?  Где  он  живет?  Не  пытайтесь
скрывать,  я  все  равно  найду:  не  вы,  так  другой  покажет.
 —  Ясли  знаете?..  А  почту?  Вот  от  почты  третий  дом.  Толь¬
ко  не  говорите,  что  я  сказала...
 Ладушкин,  задевая  за  стены  задубелым  плащом,  проскочил
коридор.  На  крыльце  остановился:  крыльцо  у  экспедиционной
конторы  высокое,  с  него  полпоселка  видно.  Вот  у  дороги  почта
с  синим  ящиком  у  входа,  за  ней,  значит,  третий  дом  —  Голова¬
нова.  Свежие  бревна  еще  не  потеряли  своей  желтизны,  весь
дом  как  бы  подсвечен  солнцем,  стоит  в  укромном  месте  под  го¬
рой,  где  сохранился  лиственный  лесок.  Дождь  уже  перестал,  и
там,  над  горой,  ветер  задрал  тучи  кверху,  приоткрыв  полоску
светлого  неба
 Сбежав  с  крыльца,  Ладушкин  напрямую,  через  пустыри,  с
пролысинами  галечника  в  валунов,  через  тучи  консервных  ба¬
нок,  пошагал  туда.  Хорошо  подойти  к  дому  так,  чтобы  Голова¬
нов  не  заметил  в  окно,  свалиться  как  снег  на  голову.  И  Ла¬
душкин  свернул  к  лиственничному  леску.  Он  дошел  до  первых
корявых  лиственниц  и  тут,  за  глухой  стеной  дома,  вдруг  уви¬
дел  Голованова.  Главный  инженер  в  голубом  тренировочном  кос¬
тюме  сидел  на  корточках  боком  к  нему  и  тщательно  целился
из  мелкокалиберной  винтовки  куда-то  в  подножие  горы.  Ладуш¬
кин  со  всего  хода  остановился,  и  Голованов,  услышав  шаги,
обернулся,  не  успев  выстрелить.
 12*
 179

—  А,  кого  я  вижу!  —  воскликнул  он,  опуская  «мелкашку».—
Приветствую,  приветствую,  ударник!  —  При  слове  «ударник»
озорно  толкнул  Ладушкина  в  плечо.  —  А  ты  знаешь,  о  тебе
говорили  в  управлении!  Ты,  Леонид  Иванович,  должен  знать,
как  о  тебе  думают  в  управлении.  Очень  хорошо  думают!
 Ладушкин  нахмурился.
 —  Вижу,  ты  понял  меня  правильно,  —  продолжал  Голова¬
нов.  —  Мы  с  тобой  люди  дела,  и  нам  не  к  лицу  расцветать  от
первой  похвалы.  Работы  v  нас  еше,  как  говорят,  непочатый
край.  Твою  штольню  вытянули,  теперь  за  остальные  возьмемся.
С  твоими  орлами  можно  горы  свернуть.  Ну,  ну,  я  же  понимаю:
этих  орлов  надо  было  выучить  летать...  Ну,  пойдем  в  дом?  —
Голованов  взглянул  на  мелкокалиберную  винтовку,  подкинул
ее  в  руке.  —  А  может,  постреляем?
 Вглядевшись  в  направление  выстрела,  Ладушкин  заметил  на
огромной  гранитной  глыбе,  сползшей  с  горы,  белый  лист  бума¬
ги,  а  в  центре  его  черный  кружок  —  «десятку».  Круги,  обо¬
значавшие  «девятку»,  «восьмерку»  и  так  далее,  были  заметны
хуже.
 Голованов  протянул  ему  винтовку.
 —  Предоставляю  тебе  первому!
 —  Какой  из  меня  стрелок?
 —  Это  же  не  на  соревновании,  ради  спортивного  интереса!
 Ладушкин  долго  подводил  мушку  под  «яблоко»  и,  когда  уже
устал  подводить,  не  целясь,  выстрелил.
 —  А  ну,  сейчас  проверим!
 Голованов,  подпрыгнув,  как  мальчишка,  побежал  к  мишени.
 —  Молоко!  —  крикнул  он  и  со  знанием  дела  заключил:  —
Передержал
 Ладушкин  замечание  принял  равнодушно.
 —  Может,  еще  попробуешь?
 —  Только  патроны  портить.
 —  Ты  что,  спешишь?  Успеем  все  решить,  что  там  у  тебя...
Ну  ладно,  дай  я  разок  выстрелю,  и  пойдем.
 Голованов  наскоро,  теперь  уже  стоя,  прицелился  и  выстрелил.
Сорвав  мишень  и  подойдя  к  Ладушкину,  он  показал  на  дырку
с  краешка  черного  кружка,
 —  Десятка!
 — 	Ничего  не  скажешь:  метко.
 — 	Ты  не  смотри,  что  пуля  прошла  на  границе  с  девяткой.
Пробоина  смещена  немного  к  центру,  по  правилам  это  десят¬
ка!  —  пояснил  Голованов,  сворачивая  мишень  в  трубочку.  —
Я  их  сохраняю.  Ну  пошли?  Ты  ел?  Перекусим  чего-нибудь.
Да,  обещали  премию!  Это  я  только  тебе  по  секрету,  ты  пока
никому,  понимаешь?
 —  Петр  Валентинович,  —  проговорил  Ладушкин  ему  в  спи¬
ну,  когда  тот  шагнул  к  дому,  —  не  нужна  наша  штольня!
 Говоря  это.  Ладушкин  приостановился,  словно  отказываясь
теперь  идти  в  дом,  повторил:
 —  Не  нужна  она,  Петр  Валентинович!
 180

Голованов  задержал  шаг,  поглядел  косо  через  плечо,  точно
не  узнавая  Ладушкина.
 —  Не  пойму,  что  ты  говоришь.
 От  торопливости  и  оттого,  что  плащ  был  мокрый,  Ладушкин
никак  не  мог  расстегнуть  пуговицу  и  просунуть  руку  за  пазуху:
там  под  телогрейкой  был  спрятан  план  штольни,  который  он  пе¬
рекопировал  на  кальку  у  Ильменева.  И  когда  было  добрался  до
плана,  Голованов  проговорил:
 —  Хорошо,  сейчас  пойдем  в  контору.  Я  только  переоденусь.
 И  он  ушел  в  дом,  оставив  Ладушкина  на  улице.  Вышел  уже
строгий,  без  улыбки  и  молча,  стараясь  держаться  отдельно  от
Ладушкина,  направился  к  конторе.  Открыл  кабинет,  чинно  за¬
нял  место  за  столом.  Взглянул  холодно.
 —  Ну,  так  что  у  вас?  —  перешел  он  на  ♦вы».  —  Пока¬
зывайте.
 —  Вот,  пожалуйста...
 Ладушкин  распрямил  на  столе  хрустящую  кальку.  Голова¬
нов  на  несколько  долгих  секунд  сник  над  ней.  Ладушкин  уж
подумал,  не  сесть  ли  ему:  и  дорога,  и  мокрый  этот  плащ,  и  вол¬
нение,  конечно,  и  волнение,  как  же  тут  обойдешься  без  волне¬
ния,  оно  в  первую  очередь  подкашивало  ноги.
 —  Так,  понятно,  —  наконец  проговорил  Голованов  ни  без
одобрения,  ни  без  осуждения:  ему  понятно,  и  все.  —  Вы,  зна¬
чит,  предлагаете  бурить  скважины  с  поверхности,  применив  для
этого  спиралеобразный  подъем  на  гору?
 -  Да.
 —  У  вас  есть  расчеты?
 —  Какие  расчеты?
 —  Технико-экономические,  которые  лежали  бы  у  меня  вот
здесь,  на  столе.  -—  И  он  похлопал  перед  собой  ладонью.
 —  Нет.
 —  Как  же  вы,  милый  мой,  без  расчетов?  Вы  ведь  инженер,
должны  сначала  все  рассчитать,  обосновать.  Вот  этой  бумаж¬
ки,  —  Голованов  пошелестел  в  воздухе  калькой,  —  мягко  гово¬
ря,  мало  Это  же  не  просто  так.  Вы  ставите  вопрос  о  закрытии
штольни,  по  существу,  об  изменении  всей  методики  разведки.
Надо  доказать,  да  так  доказать...
 —  Но  я  чувствую...
 —  Вот  видите:  вы  чувствуете!  А  кто  будет  думать  о  рас¬
четах?  Ваше  чувство  к  проекту  не  приложишь!
 —  Без  расчетов  видно...  Я  приехал  к  вам  за  поддержкой.
Если  вы  одобрите  мою  мысль...
 —  Мыслей  и  нам  не  занимать.  Вот  когда  привезете  мне  тех¬
нико-экономические  обоснования,  тогда  и  будем  разговаривать.
 —  Хорошо,  через  неделю  я  вам  представлю.  До  свидания!
 —  Постойте!  —  Голованов  выскочил  из-за  стола,  вернул  Ла¬
душкина  за  плечи.  —  Впрочем,  пока  оставим,  с  расчетами  по¬
дождем.  Я  вот  немножко  освобожусь...  Возможно,  даже  на  той
неделе  загляну  к  вам.  Нужно  посмотреть  на  месте.
 —  Я  могу  идти?
 181

—  Еще  минутку!  Вы  забыли  про  вагонетки.  Роман  Феоктис¬
тович  звонил,  просил  напомнить.
 —  Нет,  я  не  забыл.
 —  Тогда  почему  так  уходите?  Возьмите  две  новые  со  скла¬
да,  даже  три  разрешаю.  Делаю  для  вас  исключение...  И  по¬
следнее.  Советую  вам:  поезжайте  и  спокойно  работайте,  не
сбавляйте  темпы.  Главное  —  держать  скорость.
 Ладушкин  ожидал,  что  Голованов  скажет  сейчас:  «Ну,
есть!»  —  и  освобождай  кабинет.  Ничего  больше  он  не  услышал
от  главного  инженера,  зато  запомнил,  какие  были  у  него  в  ту
минуту  глаза:  сухие,  и  они  чуть  косили.
 Надюшин,  казалось,  только  того  и  ждал,  когда  Ладушкин
вернется  из  экспедиции.  Налетел  как  из  засады,  едва  машина
остановилась  возле  конторы.  Даже  из  кабины  выбраться  не  дал,
спросил:
 —  Ну,  что  Голованов  сказал?
 —  Ничего.
 —  Чего  скрываешь?  Я  заинтересованное  лицо.  У  меня  под¬
земное  бурение  в  печенке  сидит!  Кто  тебя  еще  поддержит,  если
он  заартачится?
 —  Не  заартачится.
 —  Всегда  рассчитывай  на  худшее.
 —  Ня  следующей  неделе  обещал  приехать...
 —  Значит,  он  с  тобой  согласен?  Ура!  Я  говорил,  что  Голо¬
ванов  человек!
 Двух  слов  Надюшину  было  достаточно,  чтобы  шарахнуться
из  одной  крайности  в  другую.  Зажигался  как  спичка,  чирк  —
и  горит.
 —  Подкинь  на  шюльню.  обрадую  своих  буровичков!  —  Он
схватил  шофера  за  борт  кожаной  куртки,  затряс  как  грушу.
 Ладушкин  поспешил  от  машины  за  стену  конторы  на  шум
воды.  На  пути  бушующего  потока  вздымалась  гора  валунов,  ко¬
торых  еще  утром  не  было.  Бульдозер  поработал  на  славу...
Но  как  ни  высока  была  воздвигнутая  дамба,  вода  уже  успела
найти  под  ней  проходы  и  хотя  слабыми,  но  многочисленными
ручейками  текла  дальше...
 Не  то  что  недели,  и  двух  дней  не  прошло,  как  головановский
«газик»  подкатил  к  конторе.  Какая  была  дорога:  камень  на
камне,  яма  на  яме,  а  скорость  набрал  сумасшедшую.  Как  тор¬
мознул  возле  крыльца,  так  бедная  машина  чуть  не  переверну¬
лась:  хорошие  рессоры  —  выдержали.  Простительно  какому-ни¬
будь  парнишке,  который  первый  раз  за  рулем,  а  то  сам  глав¬
ный  инженер  Петр  Валентинович  Голованов  в  лихачи  записался.
Вот  как  разгорячился  один  за  дорогу.  И,  не  дав  себе  остыть,
выскочил  из  машины;  если  бы  не  попался  ему  в  коридоре  Ла¬
душкин,  то  так  бы  и  в  кабинет  Вотякова  влетел.  А  Вотякову,
известно,  эти  наскоки  —  острый  нож  в  сердце...
 Ладушкин  не  столько  обрадовался,  сколько  удивился  появле¬
182

нию  главного  инженера:  он  уже  запасся  терпением  на  неделю.
 —•  Зовите  Надюшина,  —  был  весь  сказ:  ему  некогда  даже
поздороваться  —  скорее,  скорее!
 —  Надюшин  у  геологов  в  камералке,  —  наоборот,  затяну
с  ответом  Ладушкин:  пускай  Голованов  спешит,  а  ему  спешить
некуда.  Такие  дела  в  суматохе  не  решаются.
 —  Ильменева  зовите  тоже,  —  прибавил  Голованов  и  вперед,
к  кабинету  Вотякова.
 Пока  Ладушкин  позвал  Надюшина  и  Ильменева,  Голованов
уже  вышел  с  Вотяковым  к  машине.  Он  и  тут  торопил:  садитесь,
поехали!  Ладушкин,  Надюшин  и  Ильменев  знали,  где  их  место
в  машине  —  на  заднем  сиденье,  и  первыми  пролезли  туда.
На  переднее  последним  взгромоздился  Вотяков.  Голованов  сорвал
«газик»  с  места,  колеса  запрыгали,  не  успевая*  считать  валуны:
задребезжала  неплотно  прикрытая  дверца,  захлопал  над  голо¬
вой  провисший  брезент.  Голованов  вел  машину  молча.  Молчал
и  вросший  в  сиденье  Вотяков.  Молчанием  тоже  можно  многое
сказать:  дело  щепетильное,  сзади  сидел  человек,  который  его
затеял.  Затеять  проще  всего.  Затеял  и  сиди  жди,  когда  решат
и  как  решат.  А  легко  ли  это  —  решить?  Решить  ведь  можно  по-
разному.
 Кто  бы  их  избавил  от  молчания?
 Даже  Ильменев  с  дипломатической  многозначительностью  под¬
жал  губы  —  ему  по  штату  положено  молчать.  Дойдет  очередь
до  него,  скажет  и  он  свое  слово  Один  Надюшин  не  придержи¬
вался  никаких  правил:  готов  был  при  малейшем  поводе  от¬
крыть  рот  и  таращил  глаза,  не  понимая,  почему  никто  такого
повода  не  дает.
 —  Надеюсь,  все  знают,  зачем  едем?  —  уже  к  концу  дороги
спросил  Голованов.
 —  Знаем!  —  тотчас  откликнулся  Надюшин,  подтолкнул  Иль¬
менева  левым  плечом,  а  Ладушкина  —  правым.
 —  Каждый  отвечает  за  себя,  —  сухо  заметил  Голованов»
Нет,  он  не  сердит,  он  просто  так  заряжен:  он  за  рулем,  есте¬
ственно,  разгорячен...  —  Роман  Феоктистович,  вы  знаете?
 —  Я  жду,  когда  вы  скажете...
 —  А  я  считал,  что  вы  осведомлены.  Оказывается,  товарищ
Ладушкин  из  деликатности  начальника  партии  обошел.  —  Здесь
была  уже  игра,  но  покамест  безобидная  игра,  и  Ладушкин  смол¬
чал.  —  Ну  так  вот,  —  продолжал  Голованов,  —  скажу  я  вам,  Ро¬
ман  Феоктистович,  над  вашей  штольней  нависла  опасность.
 То,  что  Голованов  в  этом  месте  сделал  паузу,  Ладушкину
было  понятно.  И  почему  Вотяков  промолчал  на  слово  «опас¬
ность»,  он  также  понял.  Лучше  и  ему  промолчать:  успеет  внес*
ти  поправку.  Надо  дать  событиям  развиться  самим...  Раз  колесо
завертелось,  не  пытайся  останавливать  его  на  ходу.
 —  Товарищ  Ладушкин  предлагает  штольню  закрыть,  —*
проговорил  Голованов,  как  бы  ставя  вопрос  на  голосование:  мол,
кто  «за»?
 Но  Вотяков  и  тут  промолчал.  И  пожалуй,  напрасно:  мол¬
183

чать  тоже  надо  в  меру.  И  не  будь  Голованов  занят  баранкой,
он,  наверное,  это  уловил  бы.
 —  Да,  предлагает  закрыть,  —  повторил  он.  —  Как  вы  смот¬
рите?
 —  А  как  вы  сами  смотрите?  —  промолвил  Вотяков.
 —  Я  вас  спрашиваю.
 —  Я  не  понимаю,  как  закрыть?  Совсем,  что  ли?
 —  Товарищ  Ладушкин  предложил  разведать  участок  место¬
рождения  другим  способом.  Неужели  он  вас  в  свои  соображения
не  посвятил?  —  Голованов  коротко  взглянул  на  Вотякова,  че¬
му-то  усмехнувшись,  умолк  и  молчал  до  самой  штольни.
 И  сегодня  шел  дождь.  Из  машины,  через  грязные  стекла,  он
казался  небольшим,  а  вылезли  —  посыпал  мелко  и  старатель¬
но.  Все  втянули  головы  в  плащи,  кроме  главного  инженера.  Вот
уж  минут  пять,  как  он  стоял  с  твердокаменным  лицом,  всмат¬
риваясь  в  срезанную  вершину  сопки.  То  же  старался  делать  и
Вотяков,  пристроившись  к  его  плечу.  Здесь  же  вертелся  и  Надю¬
шин,  не  находя  себе  места,  порываясь  вперед  из-за  начальниче¬
ских  спин.
 Один  Ильменев  держал  себя  независимо  —  суть  дела  для
него  давно  ясна.  Главное  сейчас  —  занять  правильную  позицию:
не  высовываться,  как  Надюшин,  но  и  не  играть  роль  пешки.
Он  тут  тоже  фигура,  у  него  свое  особое  мнение.  Он  еще  успеет
его  высказать.  Разумеется,  при  известном  соблюдении  суборди¬
нации.  И  то  если  спросят,  если  в  его  мнении  будут  нуждаться.
Терпение  и  еще  раз  терпение.
 Ладушкин  же  стоял  в  сторонке  ни  жив  ни  мертв  —  вдруг
он  напрасно  причинил  столько  хлопот  и  себе  и  людям.
 А  Голованов  тянул.
 Первым,  как  и  следовало  ожидать,  не  выдержал  Надюшин.
 —  Надо  же,  такая  простая  мысль...  —  проговорил  он,  мет¬
нувшись  от  Ладушкина  к  Голованову.  —  Просто  до  гениаль¬
ности!
 Голованов  будто  бы  этих  слов  и  не  слышал.
 Надюшин  забежал  с  другой  стороны:
 —  Я  завидую  Ладушкину,  если  хотите.  Завидую  и  сам
спрашиваю:  почему  мне  не  пришло  это  в  голову?  Почему  вот
я  столько  раз  проходил  мимо  сопки  и  ничего  не  замечал?  Зна¬
чит,  мне  не  дано!  Не  дано!..
 Но  Голованов  и  на  это  промолчал.
 И  тогда  Надюшин  пошел  в  открытую:
 —  Чего  уж  притворяться?  Проглядели!  Все  проглядели!..
Долбаемся  с  этой  штольней...  А  ведь  вот  же,  как  говорят,  лар¬
чик  просто  открывается!  Для  этого  не  нужно  родиться  вундер¬
киндом  или  напрягать  до  посинения  мозги.  Достаточно  одного
свежего  взгляда...
 Дождь  сыпнул  крупнее.
 —  Как-то  нескладно  получается,  —  произнес  Вотяков,  плот¬
нее  заворачиваясь  в  плащ.  —  Только  все  наладилось,  планы  ста¬
ли  давать...
 184

Голованов  вдруг  так  крутнулся,  что  чуть  не  сшиб  его  с  ног,
и,  не  извинившись,  —  до  извинений  ли?  —  пошел  к  машине.
Не  успели  влезть  в  нее  остальные,  как  он  надавил  на  газ.  За  об¬
ратную  дорогу  не  сказал  ни  слова.  Без  жалости  гнал  «газик»
до  конторы.
 —  Прошу  всех  на  три  минуты,  —  отчеканил  он.
 Уже  и  Вотяков  сел  за  стол,  настроился  не  на  три  минуты,  а,
как  всегда,  на  три  часа,  —  не  привык  он  по  три  минуты  засе¬
дать,  давно  и  Надюшин  притих  возле  Ильменева  на  стуле,  да¬
же  Ладушкин  на  этот  раз  не  отказался  от  приглашения,  а  Го¬
лованов  все  молча  ходил  по  кабинету.  Вот  остановился  напротив
окна,  в  которое  была  видна  дамба  из  валунов,  проговорил,  гля¬
дя  туда:
 —  Ладушкин  прав.  —  Постоял,  не  оборачиваясь,  приба¬
вил:  —  Я  сам  займусь  расчетами.
 —  Петр  Валентинович!  —  вскочил  Надюшин.  —  Петр  Вален¬
тинович!  Дайте  я  вас  расцелую!
 И  тут  Голованов  с  улыбкой  повернулся  к  нему.  Казалось,
что  главный  инженер  в  самом  деле  собирается  подставить  щеч¬
ку  для  поцелуя.  И  Вотяков,  увидев  его  таким,  задержал  руку,
которой  было  полез  за  второй  таблеткой  —  первую  он  положил
под  язык  еше  в  машине  при  возвращении  со  штольни.  Таблетка
больше  была  не  нужна:  Голованов  улыбался!  Открыто  признал
свой  промах  и  улыбался!  Он  одержал  две  победы:  одну  над
собой,  другую  над  ними  всеми,  —  признай  свою  ошибку,  и  ты
станешь  героем.  Расчет  на  простаков.  Потом  ход  конем,  и  опять
он  в  выигрыше.
 —  Я  всегда  говорил,  что  вы  человек!  —  продолжал  от  ра¬
дости  выплясывать  перед  ним  Надюшин.  —  Говорил  я  это  или
не  говорил?  Ладушкин,  подтверди!  Я  вчера  еще  сказал...  Когда
начнем  вытаскивать  из  штольни  буровые  станки?
 Голованов  еще  улыбался,  но  голос  уже  потвердел,  когда  он
ответил  Надюшину:
 —  Не  будем.  Петр  Станиславович,  устраивать  детский  сад.
Вы  ведь  технически  грамотный  человек.  Если  я  даже  сегодня
дам  команду  закрыть  штольню,  вы  раньше  чем  через  два-три
месяца  не  начнете  бурить  с  поверхности:  пока  проведете  доро¬
гу,  пока  поставите  буровые  вышки.  Но  я  не  дам  такой  команды.
Ни  сегодня,  ни  загтра.
 —  А  когда  даците?
 —  Никогда!
 Голованов  подошел  к  окну  и  легко  вспрыгнул  на  подокон¬
ник,  на  тот  самый,  на  котором  сидел  Ладушкин  во  время  со¬
брания.  Окинул  всех  взглядом,  заболтал  ногами:  не  смотрите  на
него  круглыми  глазами,  такой  вот  он  есть,  весь  перед  вами,
честный,  прямой,  деловитый.  Вы  такого  желали  видеть?  Ну  и
как,  нравлюсь?
 —  Но  вы  сказали:  Ладушкин  прав!  —  Надюшин  стоял  сби¬
тый  с  толку.
 —  Да,  я  так  сказал.
 185

—  И  сказали,  чго  сами  возьметесь  за  расчеты.
 —  Совершенно  верно!  Чтобы  доказать,  что  он  опоздал.
 Голованов  соскочил  с  подоконника,  слегка  поприседал,  раз¬
миная  ноги,  —  засиделся,  дескать,  —  сдвинув  рукав,  посмот¬
рел  на  часы:  ему  пора,  собирал  на  три  минуты...  Словно  бы  и
не  замечал,  что  для  других  разговор  только  начался.
 —  Как  Ладушкин  опсздал?  Объясните,  пожалуйста...
 —  Разве  нужно  объяснять,  Петр  Станиславович?  —  Голова¬
нов  не  говорил  теперь,  а  отдыхал,  такой  роскошный,  покладис¬
тый.  —  Это  и  так  видно.
 —  Тогда  зачем  вам  заниматься  расчетами,  если  и  так  видно,
Петр  Валентинович?
 —  Это  для  меня  видно,  а  для  вас...  Вы  же  мне  не  верите
на  слово.  Вот  и  Ладушкин  не  поверит.  Так,  а,  товарищ  Ладуш¬
кин?  Не  верите,  правда?  Вот  видите,  вы  молчите.  Значит,  не
верите.  Обидно,  конечно,  такая  хорошая  идея  и...  Где  вы  рань¬
ше  были?..
 4
 После  недельного  перерыва  Малаев  привез  почту.  В  почталь¬
оны  он  зайисался  сначала  по  собственной  инициативе:  мол,  все
равно  мотаюсь  по  экспедиторским  делам,  трудно,  что  ли,  при¬
хватить  заодно  и  почту.  Потом  полставки  запросил:  он  к  так
уже  две  должности  погерял  из-за  научно-технической  револю¬
ции.  И  Вотяков  узаконил  это  дело  приказом.
 —  Подь  сюда,  —  поманил  он  Ладушкина,  вручая  ему  пись¬
мо.  —  Правду  говорят,  чго  ты  штольню  хочешь  ликвидировать?
 —  Хочу.
 —  Вот  ты  всегда  мне  нравился:  вопрос  —  ответ!  Прямой  че¬
ловек!  Таких  я  люблю  и  уважаю.  Ну,  ты  подь,  подь  сюда.  —
Малаев  еще  на  метр  оттер  Ладушкина  от  порога  к  столу:  он  вы¬
давал  почту  на  дому.  —  Ну,  чего  ты  как  неродной?  Первый
раз  у  меня,  да?  Сейчас  из  угла  достану...
 —  Извините,  спешу...
 —♦  Куда  тебе  спешить?  Сядь!  Ну  сядь!  У  меня  и  для  тебя
есть!
 Малаев  перегнулся  через  кровать  и  выхватил  из  потайного
угла  бутылку  рислинга.  Повернул  к  Ладушкину  этикеткой,  что¬
бы  тот  мог  убедиться,  торжественно  поставил  на  стол.
 —  Ты  думаешь,  я  забыл?  Ты  тогда  спирт  не  стал  пить,  вот
тебе  сухонькое!  По  заказу!  Как  другу.  У  меня  еще  не  то  есть,
нет,  не  в  смысле  выпивки...  Вот  гляди!  Это  что?  Это  омуль!  За¬
байкальский!  Хочешь  —  с  душком,  хочешь  —  как  хочешь.
Не  надо  тебе  сегодня  и  в  столовую  ходить.
 Любая  бы  хозяйка  позавидовала,  с  какой  сноровкой  Малаев
выставил  на  стол  закуску,  выложил  шанцевый  инструмент  —
садись  пируй!  Чем  плохо  живется?  Кто  недоволен  жизнью?
Посмотрел  на  гостя  и  понял:  напрасно  старался.  Не  осерчал,  но
голос  снизил:
 186

—  Ну,  можно  и  без  этого...  Я  человек  покладистый..  Так,
значит,  правда  насчет  штольни?  А  я  думал,  что  у  нас  шутники
завелись,  Малаева  разыграть  захотели.  Так,  так...  Ну  а  коль
правда,  то  я  по  правде  с  тобой  и  поговорить  хочу.  С  каких  это
ты  соображений?
 —  С  экономических.
 — 	Так,  с  экономических?  Да,  экономика  —  слово  серьез¬
ное.  Сейчас  все  за  экономику...  Ну  а  ты  знаешь,  что  тут  оста¬
нется,  если  штольни  закроют?
 —  Знаю.
 —  Не  забыл,  что  я  тебе  о  нашем  начальнике  говорил?
 —  Нет,  не  забыл.
 —  Ну  да,  тебя  сейчас  это  еще  не  волнует.  Твоя  жизнь  еще
вся  впереди,  можно  закрывать  и  штольню  и  вообще...  А  ему
как?
 —  А  при  чем  тут  я?
 —  Кто  все  затеял?  Пойми: 	не  только  ему  жизнь  пор¬
 тишь...
 —  А  кому  еще?
 —  Но  и  мне!
 —  Вам-то  что  грозит?
 —  До  тебя  еще  не  дошло?  Ты  же  знаешь,  я  вместе  с  Вотя¬
ковым  двадцать  лет  работаю.  Он  всю  жизнь  меня  выручал,  а
я  его.  Как  тебе  объяснить?  Молод  ты...  Ну  вот  как  к  одной  ба¬
бе  привыкнешь...  Вотяков  отсюда  уедет,  и  мне  крышка.  Понял?
Вот  и  вся  тут  твоя  экономика.  Я  в  болоте  видел  такую  эконо¬
мику.  Да  и  какого  лешего  я  старался,  все  доставал?  Чтобы  все
сейчас  коту  под  хвсст?
 —  А  я?
 —  Что  ты?
 —  Для  чего  старался?
 —  И  то  верно!  —  подпрыгнул  от  восторга  Малаев,  увидев
еще  один  шанс  в  свою  пользу.  —  И  ты  столько  труда  вложил.
Авторитетом  стал  пользоваться...  Да  ты  рубишь  сук,  на  котором
сидишь!  Если  бы  ты  один  на  нем  сидел...
 —  Не  тот  сук,  Савелий  Лукьянович.
 —  Какой  еще  тебе  нужен?  Премия  на  носу.
 —  Откуда  вы  узнали?
 — 	Малаев  все  знает!  Зря  я  езжу?  Я  еще  не  то  знаю,  да  мол¬
чу...  Ради  общих  интересов.
 —  Слышал...  В  таком  случае  допивайте  свой  рислинг  без
свидетелей,  Савелий  Лукьянович.
 Ладушкин  сказал  и  встал,  застегнул  на  все  пуговицы  тело¬
грейку,  бережно  взял  нераспечатанное  письмо.  Спасибо,  дескать,
за  приятную  беседу,  но  нам  с  вами  не  по  пути.
 —  Дурак  я,  что  тогда  за  тебя  на  собрании  заступился!  —
Вот  когда  хитроумный,  расчетливый  Малаев  открылся  полнос¬
тью.  —  Пожалеешь  желторотых,  сам  не  рад  будешь!
 187

Письмо  было  от  Веденеева;  Ладушкин  прочитал  его  по  до¬
роге  к  общежитию:  пройдет,  остановится,  когда  наткнется  на
неразборчивое  слово,  и  дальше  пошел.
 «...Я  тут  недалеко  от  вас,  в  охотничьем  приюте,  —  писал
Веденеев  крупными  каракулями.  —  В  Могочу  пока  не  поехал,
старухе  сообщил,  что  еще  работаю  на  штольне,  жду  отпуска.
Спросишь,  что  я  тут  делаю?  Отдыхаю,  что  же  еще,  как  на  ку¬
рорте,  даже  лучше,  рыбачу,  ловлю  тайменей  да  хариуса.  Спро¬
сишь,  чего  не  поехал  домой?  Следил  за  вашими  делами,  ждал,
когда  ты  в  передовики  выйдешь.  Я  все,  голуба-душа,  знаю:
разведка  работает.  Пишу  тебе  по  делу,  сейчас,  я  думаю,  в  са¬
мый  раз,  тебе  теперь  ничто  не  мешает...  У  меня  давно  написано
письмо  в  прокуратуру  там  на  кое-кого,  потом  ты  узнаешь,  но
только  сейчас  послал.  Чего,  спросишь,  так  я  сделал?  Чтобы  ты
ни  о  чем  не  знал,  спокойно  работал,  пока  не  станешь  на  ноги.
Чтоб  никто  тебя  не  трогал,  не  усложнял  жизнь.  Она  и  так  у
тебя  была  нелегкая...  А  сейчас  можно  кое-кого  и  призвать  к  от¬
вету.».»
 Когда  он  приподнял  перед  общежитием  голову,  то  увидел,
что  дверь  открыта.  Ильменев  или  Надюшин  с  работы  прийти
еще  не  могли,  уборщица  в  их  комнате  не  убирала,  сами  подме¬
тали.  Кто  же  открыл?  Вошел  —  это  Тутынин!  Застилал  кровать
свежими  простынями.  Застлал,  кинул  поверх  свое  меховое  одея¬
ло,  обернулся  —  весельчак  весельчаком.  У  человека  цветущая
жизнь.
 —  Вернулся  на  свое  законное  место!  —  проговорил  он.  —
Я  сейчас  итеэр  или  кто?  Бригадир  лучшей  в  экспедиции  горно¬
проходческой  бригады!  Новатор  производства!  Передовик!  Из¬
вестный  на  всю  область!  Вот  какой  портрет  напечатали!  Ты  еще
не  видел?  Посмотри!  —  И  протянул  Ладушкину  газету.
 Никак  Жариков,  корреспондент,  постарался...  Только  какой
ясе  это  портрет?  Здесь  и  Крепиков,  Прищепа,  и  Гутников,  даже
Нивякин  выглядывал  из-за  широкой  спины  Шахирева.  Тутынин,
конечно,  как  бригадир,  занимал  весь  передний  план,  наполовину
закрывая  остальных  горняков.  Его  галстук  был  фотографом  под¬
ретуширован,  пиджак  застегнут  наглухо.  Внизу  снимка  текст,
смысл  которого  уже  отчасти  передал  Тутынин.  Еще  ниже  два
слова:  «Фото  автора».  Значит,  и  текст  его,  Жарикова.
 ♦Не  пытайтесь  найти  этот  поселок  на  географической  кар¬
те,  —  прочел  Ладушкин  первую  строчку,  —  его  пока  на  ней
нет.  Но  в  нем  живут  и  трудятся  наши  современники,  люди  бес¬
покойные,  ищущие.  Трудятся  напряженно,  с  вдохновением...»
 Дальше  шел  рассказ  о  том,  каким  образом  штольня  №  5
добилась  успехов.  Не  забыл  корреспондент  добрым  словом  вспом¬
нить  и  инженера  Ладушкина,  и  бригадира  Тутынина,  и,  конечно,
начальника  геологоразведочной  партии  Вотякова.
 Что  ж,  обыкновенная  заметка,  написанная  по  всем  газетным
требованиям.  Все  так  и  в  то  же  время  не  совсем  так;  было  тут
какое-то  смещение,  пожалуй,  невольное,  но  с  которым  Ладушкин,
как  живой  участник  и  творец  этих  событий,  не  мог  в  душе
188

согласиться.  Кто  давал  корреспонденту  эти  сведения?  Голованов
не  мог:  главный  инженер  в  тот  день  был  в  управлении.  Значит,
Вотяков,  больше  некому...
 —  Так  что  скажешь,  товарищ  начальник?  —  хлопнув  кончи¬
ками  пальцев  по  фотоснимку  в  газете,  проговорил  Тутынин.—
Твоей  физиономии  не  видать!  Пробегал!  А  теперь  ходишь  кис¬
лый.  Думал,  без  тебя  не  обойдутся?  Обошлись!  Я  вот  не  гор¬
дый,  не  задираюсь,  как  ты.
 —  В  каком  смысле?
 — 	Сам  знаешь!  Если  ты  с  Вотяковым  цапаешься,  цапайся,
это  дело  твое.  Чего  на  всех  замахиваешься?  Чего  людям  жить
не  даешь?  Мы-то  почему  должны  страдать?
 —  Кто  это  «мы»?
 —  Все,  начиная  с  меня  и  кончая...  Чего  ты  ни  с  кем  не  счи¬
таешься?
 —  Нельзя  ли  конкретнее?  Кому  и  что  плохого  я  сделал?
 —  Не  люблю,  когда  ты  прикидываешься.  Шила  в  мешке  не
утаишь!  Об  этом  уже  все  рабочие  говорят.  Надо  головы  на  пле¬
чах  не  иметь,  чтобы  до  такого  додуматься:  закрыть  штольню.
Я  тебя  раскусил,  куда  ты  метишь.
 —  Интересно,  куда?
 Такой  разговор  Ладушкина  начинал  забавлять,  и  Тутынин
перешел  на  крик:
 — 	Для  себя  только  выгоду  ищешь,  на  остальных  тебе  на¬
плевать.  Ты  думал,  так  сразу  тебя  и  послушают,  штольню  за¬
кроют,  а  нас  всех  разгонят?  Я  сам  тому  горло  перегрызу,  кто
захочет  ее  закрыть.  Теперь,  когда  мы  вырвались  вперед...  Когда
только  работай,  жми  на  все  педали.  Я,  может,  звездочку  зара¬
ботать  хочу  вот  сюда,  на  грудь!
 —  Кто  бы  стал  возражать  —  пожалуйста,  если  бы  штольня
нужна  была.
 —  Ас  чего  ты  взял,  что  она  не  нужна?  Ты  что,  умнее  всех?
Много  на  себя  берешь!  Будешь  поодолжать  мутить  воду...  Еше
одного  собрания  захотел?
 —  Да  не  мешало  бы...  Я  бы  сейчас  на  подоконнике  не  си¬
дел!
 —  Поздно  ты  расхрабрился!  Защитников  твоих  больше  нет.
 —  А  мне  и  не  нужны  теперь  защитники:  сам  в  состоянии...
за  себя  постоять.
 Ладушкин  собирался  сказать  «за  свое  дело»,  но  в  последнюю
секунду  передумал:  не  слишком  ли  громко?  А  громкие  слова
произносить  перед  Тутыниным  было  ни  к  чему.  Главное  то,  что
остается  в  душе,  живет  без  слов,  в  сокровенной  тайне...
 Но  Тутынин  нашел,  к  чему  прицепиться:
 —  За  себя  и  мы  постоять  умеем!  Не  думай,  что  ты  один  та¬
кой,  меня  все  поддержат,  а  тебя...  Хочешь  жить  —  не  мешай
другим.  Я  не  запугиваю,  но  предупреждаю.
 Оставаться  в  одной  комнате  с  Тутыниным  больше  было  не¬
возможно.  Ладушкин  надел  телогрейку  и  вышел.  Куда  пойти?
Что  делать?  Тутынин  прямо  лопается  от  счастья,  что  попал  в
1Н9

газету,  теперь  уже  в  областную...  Вотяков  забросил  свои  таб¬
летки,  сразу  выздоровел  оттого,  что  дела  на  штольне  пошли  пол¬
ным  ходом,  каждый  чае  работает  на  него.  Голованов  сидит  за
расчетами,  чтобы  доказать...  А  у  него  жизнь  -остановилась.  Хуже
нет  —  ждать  да  догонять...
 5
 Среди  дня  на  гусеничном  вездеходе  приехал  незнакомый  че¬
ловек  в  черной  каракулевой  шапке.  Осмотрительно,  чтобы  не
попасть  ботинком  в  лужу,  разлившуюся  возле  конторы,  выбрал¬
ся  из  машины  и,  придерживая  под  мышкой  кожаную  папку  на
♦молнии»,  направился  в  кабинет  начальника  партии.
 —  Следователь  Колотов,  —  представился  он.
 Вотяков  нисколько  не  удивился  приезду  столь  необычного
гостя,  не  проявил  к  нему  ни  малейшей  любезности,  а  как  само¬
му  рядовому  посетителю  флегматично  указал  на  стул.
 Следователь  незамедлительно  сел,  куда  ему  было  предложе¬
но,  снял  с  головы  шапку,  обнажив  белые  залысины,  и  с  минуту
смотрел  на  Вотякова,  словно  бы  не  переставая  восхищаться  им
как  человеком,  о  заслугах  которого  был  много  наслышан  и  с
которым  давно  мечтал  встретиться.
 —  Роман  Феоктистович.  —  вот  даже  знал  его  имя  и  отче¬
ство.  —  Роман  Феоктистович,  —  повторил  он,  как  бы  прислу¬
шиваясь  к  звучанию  этих  двух  слов,  —  я  романтик.
 ♦Неужели?»  —  взглянул  на  него  Вотяков.
 —  Я  родился  в  этой  тайге,  полюбил  ее  с  детства,  собирался
стать  геологом,  но  судьба  распорядилась  иначе.  —  Он  развел
руками:  дескать,  что  поделаешь,  пришлось  стать  следовате¬
лем.  —  Ия  был  очень  рад,  когда  здесь,  в  наших  краях,  откры¬
ли  месторождение,  следил  за  вашими  успехами...
 Уловив  на  лице  Вотякова  скромную  неподвижность,  следова¬
тель  усилил  интонацию:
 —  Честное  слово,  Роман  Феоктистович!  То,  что  вы  делаете
в  таких  невероятно  тяжелых  условиях,  это  действительно...  Нам-
то  там,  в  районе,  потеплее,  мы,  можно  сказать,  на  печках  си¬
дим.  Давно  хотелось  попасть  к  вам,  посмотреть  собственными
глазами,  да  все  не  подворачивалось  случая...
 Следователь  Колотов  замолчал,  будто  бы  не  хватило  в  легких
воздуха  закончить  фразу.  Но  этой  словно  бы  нечаянной  паузой
деликатно  намекнул:  не  догадываетесь,  какой  случай?  Зачем  еще
может  приезжать  следователь?  Не  на  прогулку  же,  в  самом  деле,
он  проделал  такой  путь  сюда,  ь  горы,  не  за  геологической  роман¬
тикой.  Тут  тонкий  профессиональный  подход,  тактическое  про¬
щупывание  —  один  из  тысячи  способов  давления  на  психику.
 Однако  Вотяков  остался  сидеть  как  и  сидел,  с  увереннос¬
тью  человека,  сознающего  прочность  своего  положения.
 —  Да,  я  обязан  случаю,  —  между  тем  продолжал  следова¬
тель  с  безупречной  связностью,  приподнял  и  тут  же  положил
опять  на  колени  свою  папку,  мол,  вот  он,  этот  случай,  здесь,  в
 190

его  руках.  Случай,  скажем,  прямо-таки  маловероятный,  но  он  обя¬
зан  разобраться.  И  если  быстро  найдет  взаимопонимание,  не
встретит  никаких  преднамеренных  уловок,  то  долго  никого  не
задержит,  кроме,  разумеется,  виновных.  —  Простите,  Роман
Феоктистович,  у  меня  будет  к  вам  несколько  вопросов.  Какое
ваше  мнение  как  руководителя  о  Веденееве?
 —  Он  у  нас  уже  не  работает.
 —  Знаю,  Роман  Феоктистович.  Я  навел  справки:  Веденеев
находится  недалеко  от  вас,  на  зимовье  с  охотниками.
 —  Чем  же  он  там  занимается?  Ах  да,  известно,  чем  может
заниматься  пенсионер,  —  усмехнулся  Вотяков.  —  Но  вас  инте¬
ресует  мое  мнение  о  нем?  Мне  он  нравился.  До  самого  последнего
дня...
 —  Почему  Веденеев  от  вас  уволился?
 —  По  собственному  желанию.  Никакого  конфликта.
 —  Так.  —  Следователь  помедлил,  как  бы  натолкнувшись  на
неожиданность.  —  А  что  вы  можете  сказать  о  Нивякине?
 —  Нивякин  работая  и  работает  откатчиком.
 —  Питает  слабость  к  спиртным  напиткам?
 —  К  сожалению,  не  он  один.
 —  Вот,  вот!  —  Следователь  почему-то  обрадовался  такому  от¬
вету,  наклонился  к  папке,  видимо,  чтобы  что-то  достать  из  нее,
но  только  чуточку  продернул  «молнию».  —  Не  могли  бы  вы  по¬
дробнее  рассказать,  при  каких  обстоятельствах  был  выведен  из
строя  электровоз?
 С  этого  бы  н  начинал!  А  то  развез...
 —  Нивякин  вышел  на  смену  в  нетрезвом  виде,  что  и  приве¬
ло  к  аварии.
 —  Какое  имел  отношение  к  этой  аварии  Тутынин?
 —  Тутынин  был  в  одной  компании  с  Нивякиным.  —  Пусть
не  принимает  его  за  дурачка.  Думает:  начальник  партии  станет
скрывать.  —  Я  скажу  больше:  Тутынин  не  только  сам  нарушил
трудовую  дисциплину,  но  и  Нивякина  допустил  к  работе.
 —  Как  вы  думаете.  Роман  Феоктистович,  не  было  ли  во
всем  этом  умысла?
 —  Вот  уж  исключено.  Могу  поручиться  партийным  билетом.
 —  Спасибо,  Роман  Феоктистович.  —  Следователь  остался  до¬
волен,  что  начальник  партии  оказался  именно  тем  человеком,
который  сразу,  ничего  не  утаивая,  рассказал  ему  все,  что
знал.  —  А  вот  у  меня  письмо  Веденеева...  —  Следователь  акку¬
ратно,  одними  кончиками  пальцев  уже  до  конца  расстегнул  на
папке  «молнию»,  просунул  туда  руку.  —  Прочтите,  пожалуйста...
 Вотяков  такие  письма  читал  быстро  и  так  же  быстро,  без
каких  бы  то  ни  было  затруднений  ответил:
 —  К  чести  Веденеева,  он  пишет  вам  то  же  самое,  что  я  го¬
ворил,  за  исключением  одного.  Веденеев  берет  на  себя  смелость
утверждать,  что  электровоз  был  выведен  из  строя  умышленно,
обвиняет  Тутынина.  Но  он  не  приводит  в  своем  письме  ни  од¬
ного  веского  доказательства,  исходит  из  чисто  внешних  прояв¬
лений  Тутыниным  своего  характера:  был  недоволен  новым  на¬
191

чальником  штольни,  высказывался  против  его  назначения  и  т.  д.
А  следствию,  насколько  я  понимаю,  нужны  не  эмоции...
 —  Извините,  Роман  Феоктистович,  —  перебил  его  следова¬
тель.  —  Эмоции  тоже  могут  проливать  свет  на  суть  отношений,
которые  складываются  между  людьми,  что  помогает  следствию
вскрыть  движущую  пружину  их  действий  и  поступков,  входя¬
щих  в  состав  преступления.
 —  Я  в  этой  области  не  специалист,  —  ответил  Вотяков.  —
Не  берусь  судить.  Кстати,  если  говорить  об  эмоциях...  Наш
бригадир  враждует  с  начальником  штольни  из-за  девушки,  рабо¬
тающей  у  нас.  Не  буду  называть  ее  имени.
 —  Она  красивая?
 —  В  этом  ее  несчастье.  Тутынин  пошел  по  легкому  пути  —
напоил  откатчика,  чтобы  тот  постращал  его  соперника.  Но  по¬
лучилось  так,  что  пострадал  не  Ладушкин,  а  электровоз.  Ника¬
кого  умысла  тут  не  было  и  нет.
 —  Но  преднамеренность  преступления  еще  не  снимает  пол¬
ностью  вины  с  подсудимого.
 —  Повторяю:  я  не  специалист.  Откуда  мне  было  знать,  что
это  подсудное  дело?  Приехали  бы  вы  раньше...
 —  Когда  поступил  сигнал,  тогда  я  и  приехал,  Роман  Феок¬
тистович.  Письмо  Веденеева  датировано  одним  числом,  а  отправ¬
лено  другим,  спустя  значительное  время  после  истории  с  элек¬
тровозом.
 Так  вот  оно  что!  Почему  же  Веденеев  затянул  с  отправкой
письма?  Выбирал  более  благоприятное  время  для  Ладушкина?
Вот  тут-то  ты,  дорогой  мой,  и  просчитался!  Вы  оба  просчита¬
лись!  Время  работало  против  вас!
 —  К  сожалению,  поздно  Веденеев  решил  оказать  нам  свою
услугу,  —  проговорил  Вотяков  с  прежним  спокойствием,  выве¬
ряя  каждое  слово.
 —  Поясните,  пожалуйста.
 —  События  нас  всех  опередили.  Тутынин,  как  вам  известно,
сейчас  знаменитость.  Прямо  скажем:  наша  гордость.  Мы  даем
оценку  людям  в  первую  очередь  по  их  труду.  Это  самый  главный
фактор.
 —  Трудовая  характеристика,  конечно,  имеет  для  нас  боль¬
шое  значение,  —  как  бы  несколько  поправил  следователь.
 —  Нынешняя  работа  Тутынина  получила  самую  широкую
гласность,  —  продолжал  Вотяков,  словно  бы  не  замечая  поправ¬
ки.  —  И  вот,  представьте  себе,  такого  человека  замешивают  в
историю,  которую  уже  похоронило  время.  Даже  одно  ваше  посе¬
щение,  если  оно  станет  известно,  вызовет  в  коллективе  нездо¬
ровую  атмосферу,  посеет...  В  общем,  неблагоприятно  отразится
на  работе  всей  бригады.  Что  нам  скажут  в  экспедиции,  в  управ¬
лении,  в  райкоме?  Согласитесь,  что  это  и  с  юридической  точки
зрения...  Наше  правосудие,  выбирая  меру  наказания,  всегда  ис¬
ходит  из  самой  гуманной  цели  —  исправить  человека.  Надеюсь,
вы  против  этого  не  возразите.  Простите  меня,  тогда  о  каком  ис¬
правлении  Тутынина  можно  сейчас  говорить?  Он  ведь  уже  сто
 192

раз  исправился  за  это  время!  И  кто  его  исправил?  Мы  же  его
и  исправили,  всем  коллективом.
 —  Признаться,  я  сам,  собираясь  ехать  к  вам,  над  этим  го¬
лову  ломал,  —  проговорил  следователь,  задергивая  ♦молнию»  на
папке.  —  Как  так,  о  человеке  пишет  газета,  я  даже  ее  приберег,
со  снимком...  И  вдруг  такое  письмо.  Прямо  не  верилось.  Не  кля¬
уза  ли?  Очернительство?  Кому-то,  возможно,  помешал,  или  прос¬
то  нездоровая  зависть.  Но  оказывается,  все  же  такой  факт  имел
место.  Очень  хорошо,  Роман  Феоктистович,  что  вы  рассказали
все  как  было.  Что  ж...  Если  смотреть  объективно...  Обстоятель¬
ства  складываются  таким  образом...  Пускай  ваш  передовик  по¬
ка  спокойно  работает,  а  мы  там  подумаем.  Извините,  так  ска¬
зать,  за  вторжение...
 6
 Полдня  Ильменев  провел  за  столом,  ничего  не  делая.  По¬
пробовал  строить  геологические  разрезы  —  бросил.  Начал  про¬
сматривать  анализы,  полученные  из  химлаборатории,  —  цифры
вскоре  надоели.  Никак  простить  себе  не  мог  —  только  обозлил
Голованова.  Все  ведь  было  ясно:  что  покажут  расчеты.  Нет,  на¬
до  же  было  ему  спросить:
 —  Петр  Валентинович,  а  вдруг...
 —  Что,  мой  друг?  —  язвительно  оборвал  тот.
 —  А  вдруг  расчеты  покажут,  что  еще  не  поздно?  Что  Ла¬
душкин  все  же...
 —  Что  «все  же»?
 —  Что  все  же  еще  можно  заменить  штольню...  —  Раз  уж
замялся,  чего  было  продолжать?  Но  он  не  утерпел:  —  Хотелось
бы  знать,  какой  тогда  останется  штат?
 —  А  на  черта  вас  столько  здесь  держать?
 Он  никогда  не  видел  Голованова  таким  беспощадно  злым.
Не  верилось,  что  это  был  тот  самый  Голованов,  «свой  парень»,
каким  он  всегда  старался  показаться,  когда  бы  ни  приехал  в
Северную  партию.
 От  последних  слов  Голованова,  как  он  заметил,  Вотяков  да¬
же  пригнулся,  точно  его  ударили  по  голове.  В  этой  согнутой
позе  теперь  и  сидел.
 А  Голованова  тут  как  прорвало.
 —  Вы  только  о  себе  и  думаете!  —  прогремел  он,  пробежав
из  угла  в  угол.  —  Идея  вас  не  интересует!  Там,  —  он  махнул
рукой  куда-то  в  сторону  штольни,  —  все  стояли  и  молчали,  как
в  рот  воды  набрали,  и  тут  сейчас  все  ждете  от  меня...  Что  я
скажу.  А  ваше  мнение  где?  Вы-то  как  думаете?  Почему  я  один
должен  все  решать?  Надюшин  только  еще  что-то...  Но  Надюшин
не  специалист,  не  горняк.  Как  он  может  судить?  Нам  нужен  объ¬
ективный  подход.  Ладушкин  еще  мальчишка,  я  его  не  осуждаю.
Вы  должны  были  тут  все  вместе...  Без  меня  решить.  Почему  я
узнаю  первым?
 Потом,  поутихнув,  Голованов  строго-настрого  предупредил,
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3 	193

чтобы  теперь  без  него  ничего  не  предпринимали,  —  он  сейчас
бросит  все  и  засядет  за  расчеты.  Авось  еще  и  есть  смысл  от¬
казаться  от  штольни.
 Вот  это  ♦  авось»  и  не  выходило  все  дни  у  Ильменева  из  го¬
ловы.  Значит,  и  Голованов  не  совсем  уверен,  опоздал  Ладушкин
или  не  опоздал.  Что  же,  сидеть  сложа  руки,  пока  он  докажет
расчетами?  Чует  его  нос:  Ладушкин  утаивает  что-то,  о  чем  и
Голованов  не  предполагает.  Как  из  него  выудить  это  «что-то»?
Тогда  можно  будет  взвесить  все  шансы,  предугадать  ход  собы¬
тий...  Теперь  нельзя  занимать  выжидательную  позицию.
 Ильменев  вышел  из  камералки,  придирчиво  оглядел  небо.
Только  над  хребтами  и  висело  по  облачку.  Хариус  сейчас  хва¬
тает  как  сумасшедший.
 Вечером  он  подсел  к  Ладушкину  на  кровать.
 —  Сбегаем  на  рыбалочку?
 —  Разве  завтра  уже  суббота?
 —  Ну  ты  и  заработался!  Так  сбегаем?  Ты  посмотри  на  пого¬
ду!  Грешно  такой  денек  упускать!
 —  Настроения  что-то  нету...
 —  Ты  представь,  что  это  такое!  Сразу  твое  настроение  подни¬
мется!
 —  У  меня  и  удочки  нет...
 —  Зато  у  меня  есть!  Любую  на  выбор!
 Ладушкин  поколебался:
 —  А  Надюшин  пойдет?
 —  Надюшина  ночью  подними  —  не  откажется!
 —  Тогда  согласен,  если,  конечно,  дождя  не  будет...
 Не  успел  он,  казалось,  уснуть,  как  Ильменев  разбудил:
 —  Пойдем!  Вот  погодка!  Сейчас  весь  хариус  будет  наш!
 Глаза  у  Ильменева  горели  как  у  кошки,  поймавшей  мышь.
Надюшина  он  стащил  с  кровати  за  ноги,  но  тот  и  на  полу,
скрючившись,  продолжал  спать.  Еще  полчаса  ушло  на  сборы.
У  Ильменева  рюкзак  был  собран  еще  с  вечера  —  и  теперь  он
только  то  и  делал,  что  подгонял.
 Ильменев  с  первых  шагов  задал  темп  —  разогнать  сон  мож¬
но  только  так.  Поспевайте  за  ним,  если  не  хотите  отстать  и  по¬
теряться.  Пригнувшись,  словно  лазутчик,  он  запрыгал  с  валуна
на  валун  как  наметил  —  ни  шагу  в  сторону.  Без  всякого  ком¬
паса,  раз  —  и  они  в  глубоком  распадке,  как  будто  в  колодец
тебя  посадили:  небо  с  овчинку,  тысячелетний  холод  ослизлого
гранита,  сквозь  заросли  кедрового  стланика  отдаленный  шум  во¬
допада.  Скорее  на  сопку,  на  простор,  к  солнцу  —  дайте  возду¬
ха!..  Что  это,  снег?  Здесь  он  и  не  начинал  таять...
 Ильменев,  первым  ступив  на  снег,  с  силой  вбил  в  него  каб¬
лук,  из-под  ноги  —  голубые  искры.  Ура,  солнце!
 —  Держит!  —  Еще  удар  каблуком,  еще...  Ильменев  смеялся,
радуясь  снегу,  небу,  солнцу.  И  выше,  выше,  не  останавливаясь
больше,  не  оглядываясь,  —  за  мной!  за  мной!  —  на  вершину.
 194

Ладушкин  видел  лишь  его  спину,  вернее,  один  мелькающий
рюкзак:  смотреть  по  сторонам  было  некогда,  только  бы  не  от¬
стать...
 Рюкзак  Ильменева,  коснувшись  неба,  перестал  колыхаться  —
Ильменев  стоял  на  вершине.  Рывок  из  последних  сил  —  и  Ла¬
душкин  тоже  на  вершине.  Глянул  —  глаза  разбежались:  всюду
горы,  горы...
 —  Ого-го-о!  —  приставив  ко  рту  ладони,  прокричал  Иль¬
менев.
 «Ого-го-о!»  —  отозвалось  в  долине.  «Ого-го-о!»  —  повторил
один  хребет.  «Ого-го-о!»  —  повторил  другой.  «Ого-го-о!»  —  пошло
по  кругу,  со  всех  сторон.
 Ильменев  повернулся  к  Ладушкину:
 —  А  ты  ничего!  Я  первый  раз  тут  пластом  лежал.  Один.
Понимаешь,  один!  Чуть  дух  не  испустил,  а  нет,  думаю,  шалишь!
Встал  и  пошел.  Говорю  не  хвастаясь.  Мне  себя  проверить  надо
было...
 Тут  и  Надюшин  подоспел,  щеки  красные,  изо  рта  пар.  Горсть
снега  хватил  с  такой  жадностью,  будто  сто  лет  его  не  видел.
И  наелся,  и  свой  румянец  по  всему  лицу  размазал.  Солнце,  снег,
а  рядом  зеленые  верхушки  лиственниц...
 —  Еще  напор,  и  враг  бежит!
 Совсем  очумел  этот  Надюшин,  заорал  что  на  ум  взбрело  и
бросился  вниз,  как  в  атаку.  Упал,  покатился  по  снегу.  Дитя!
Ну  просто  дитя!  Так  и  разбиться  запросто.
 —  Бери  вправо  к  спуску!  —  крикнул  ему  Ильменев.  —  Там
мы  не  пройдем!  Там  обрыв...
 С  высоты  казалось:  долина  рядом  и  до  зеленых  верхушек
лиственниц  можно  было  рукой  дотянуться,  а  пока  спустились  к
реке,  еще  два  часа  прошло.  Конечно,  с  горы  —  не  в  гору:  но
не  так-то  легко  сбегать  по  осыпям,  пробираться  через  каменные
торосы  от  одного  распадка  к  другому,  прыгать  с  уступа  на  ус¬
туп,  преодолевать  пропасти  и  водопады.  И,  выйдя  к  реке,  Ла¬
душкин  готов  был  припасть  к  воде,  потом  растянуться  на  теп¬
лом  галечнике...
 Но  Ильменев  и  на  секунду  остановиться  не  дал.
 —  Тихо!  —  предупредительно  прошептал  он.  —  Хариус  шу¬
ма  не  любит!
 И  протащил  за  собой  берегом  реки  еще  с  километр.  Опять
строжайше  приподнял  палец  —  нишкни.  Осторожно  снял  рюк¬
зак,  положил  на  валуны.  Река  пускай  себе  шумит,  тихо  течь  с
гор  ее  не  заставишь,  но  хариус  такая  рыба  —  она  и  через  шум
воды  человека  слышит.
 Ильменев  наделил  каждого  крючком  с  полутораметровым  об¬
рывком  лески,  намотанным  на  картонку,  подал  жидкость  от  ко¬
маров:
 —  Советую  намазаться:  удочку  в  руках  не  удержите...  Так,
попробуем  ловить  на  мух.  —  Он  открыл  спичечную  коробку.—
Вчера  прошелся  по  кабинетам,  всех  до  одной...  —  Улыбнулся,
ловко  насадил  муху  на  крючок.  —  Попробуем  здесь...
 13*
 195

И  крадучись  пошел  к  реке.  Прежде  чем  забросить  удоч¬
ку,  с  минуту  постоял,  всматриваясь  из-за  валуна  в  воду.  Пос¬
ле  нескольких  безуспешных  забросов  по-хозяйски  распоря¬
дился  :
 —  Ладно,  вы  ловите  здесь,  а  я  пойду  вверх.  На  муху  не  бу¬
дет  брать,  попробуйте  на  мотыля...
 Когда  Ильменев  скрылся  за  кустами,  Ладушкин  осторожно
опустил  муху  на  крючке  в  бурлящую  воду  и  тотчас  выхватил.
Ни  мухи,  ни  рыбины.
 Как  праздношатающийся,  подошел  Надюшин,  ухмыльнулся:
он  удочку  еще  и  не  разматывал.
 —  Ты  всерьез?
 —  Не  пугай  рыбу!  —  Ладушкин,  подражая  Ильменеву,  под¬
нял  указательный  палец.
 —  Ее  тут  сроду  не  было!
 —  Разве  Женька?..
 —  Женька!  Женька  гебе...  Сядь,  посиди,  полюбуйся  вот  се¬
верной  природой.
 Надюшин  снял  телогрейку,  кинул  на  выбеленный  солнцем
галечник  и  лег  на  нее  животом.  Полежал,  швырнул  лежа  в  воду
камень.
 —  Если  бы  не  комары,  можно  было  бы  и  позагорать.  —  Он
ткнулся  лицом  в  ладони.
 Смотав  удочку,  Ладушкин  подошел  к  Надюшину,  остановил¬
ся  в  изголовье:  тот,  кажется,  уже  спал.  Далеко,  к  темному  под¬
ножию  хребта,  уносился  ровный  усыпляющий  шум  реки;  ш;д
палящим  солнцем  плотно,  безголосо  стояли  лиственницы;  в  жут¬
ком  покое  возвышались  скалы.  В  той  стороне,  куда  ушел  Иль¬
менев,  от  тишины  ломило  в  ушах.
 Надюшин,  изловчившись,  неожиданно  ухватил  Ладушкина  за
ногу  —  вспомнил  детство,  притвора!
 —  Падай  рядом!
 Но  Ладушкин  сел  поодаль  на  валун.
 —  Чего  ты  эти  дни  такой?  —  почесав  пригретую  солнцем
спину,  спросил  Надюшин.
 —  Нормальный.
 —  Какой  же  ты  нормальный?  Бегаешь  от  нас...  Как  от  дол¬
гов  скрываешься.  И  тогда  из  кабинета  убежал.  Я  один  доказы¬
вал,  доказывал...  Голованов  нам  мозги...  А  ты...  Тоже  мне  ге¬
рой!
 —  А  если  я  в  самом  деле  со  штольней  опоздал?
 —  Ты  ему  сразу  и  поверил!
 —  Чем  я  сейчас  докажу?  Вот  будут  готовы  расчеты,  смет¬
ная  стоимость...
 —  Подумаешь,  каких-то  десять  скважин  под  землей  пробу¬
рили.  Впереди  их  еще  сколько?  Около  сотни!  Это  пять  л*,  г
штольню  проходить.  Думаешь,  я  бросался  к  Голованову  цело¬
ваться  просто  так?  Я  его  тактику  с  первого  слова  понял.  Ег<
ведь  промах,  что  мы  дыру  долбим.  Решил  сделать  благородный
жест:  вот  он  какой  честный,  без  всякого  признал  свою  ошибку.
196

А  потом  подсунет  нам  липовые  расчеты  —  глядите,  опоздали,
уже  невыгодно!
 —  Ты  плохо  о  Голованове  думаешь.
 —  Это  ты  слишком  хорошо!  Я  представляю,  как  сейчас  ку¬
дахчут  в  управлении:  «Ах  Ладушкин!  Ах,  какой  молодец!  Ни¬
кто  штольню  не  вытянул,  а  он  вытянул!  Ах,  ах,  ах!»  И  вот  в
такой  момент  до  них  дойдет  весть,  что  штольня,  извините,  не
нужна.  Знаменитый  Голованов  дал  промашку.  Уж  он-то  поста¬
рается  сделать  все,  чтобы...  Ну  что  тебе  объяснять?  Сам  пони¬
маешь.
 —  Откуда  ты  взял?
 —  Это  же  так  просто:  немного  логики...
 —  А  факты?
 —  Ну,  не  вериш^  жди,  когда  он  привезет  тебе  расчеты.
И  вообще...  Я  тебя  не  понимаю,  почему  ты  не  сел  за  расчеты
сам?  Идея-то  твоя!  А  ты  отдал  ее  Голованову!
 —  Как  отдал?
 —  Ну,  как?  Как  отдают  свои  идеи  другим?  Голованов  сей¬
час  все  рассчитает,  получится,  что  вроде  бы  он  приложил  тут
руку.  Все  заслуги  припишут  ему,  а  ты  останешься  в  тени.
 — 	Почему  в  тени?
 —  Ты  как  неграмотный!  Идею  выдвинуть  —  чепуха.  Глав¬
ное  —  воплотить  в  жизнь.  Кто  ее  воплотит,  тому  и  все  награды.
Понял?
 —  Не  надо  мне  никаких  наград.
 —  Смотри  какой!
 —  Я  знаю..  Я  уверен,  что  Голованов  сделает  лучше.
 —  Ну,  ты  совсем..  Если  Голованов  и  сделает,  в  чем  я,  как
уже  сказал,  сомневаюсь,  то  не  раньше  того  дня,  когда  экспедиция
получит  премию.
 —  И  ты  знаешь  о  премии?
 —  Я  раньше  тебя  узнал!  И  не  обрадовался:  лучше  бы  наша
штольня  была  отстающей.  —  Надюшин  замолчал,  услышав
хруст  гальки.
 Из-за  куста  вышел  Ильменев.  В  руке  у  него  болталось  на
лозине  несколько  продолговатых,  поблескивающих  мокрой  че¬
шуей  рыбин.  Это  и  был  тот  самый  знаменитый  хариус.  Как  же
понимать?  Может  быть,  Надюшин  объяснит?  Но  тот  и  не  по¬
глядел  на  улов  Ильменева:  подумаешь,  невидаль!
 —  А  ваша  где  рыба?  —  спросил  Ильменев.
 Надюшин  засмеялся:
 — 	Рыбка  плавает  по  дну...
 —  Ясно.  —  Ильменев  с  улыбкой  оглядел  сначала  Надюши¬
на,  потом  Ладушкина.  —  Сейчас  спустимся  еще  ниже,  к  Мед¬
вежьему  ключу,  там  варим  уху,  ночуем,  а  утром  снова  рыба¬
чим...
 К  Медвежьему  ключу  успели  прийти  до  наступления  темно¬
ты.  Ильменев  полазил  по  берегу  еще  полчаса,  пока  выбрал
место  для  ночлега.
 197

—  Здесь!  —  топнул  он  ногой  под  раскидистой  лиственницей
на  каменистом  взгорке.  Бросил  рюкзак,  спустился  к  реке.  —
И  воду  брать  удобно.  —  Вернулся,  достал  топорик.  —  Так.  —
Отошел  в  сторонку  к  сухостою.  —  Ну,  так!  —  Рубанул  по  зве¬
нящему  мертвому  стволу  раз,  другой.  —  Значит,  так...  Потонь¬
ше  на  костер,  а  потолще  стаскивайте  и  складывайте  вот  таким
макаром...
 Тут  же  сам  схватил  двухметровые  комельки,  быстро  и  лое-
ко  расположил  их  торцами  друг  к  другу  в  виде  веера.  Наломал
помельче  хвороста,  сунул  под  торцы,  чиркнул  спичку.  Когда
вспыхнуло  пламя,  он  кинул  валежника  покрупнее,  подождал,
когда  разгорится.
 —  Теперь  все.  Вот  тут,  в  центре,  горит  наш  костер,  а  на
этих  бревнышках  мы  спим.  Бревнышки  с  торцов  понемножку
подгорают,  а  все  тепло  нам  под  это  самое!  —  Ильменев  озорно
хлопнул  себя  пониже  спины.  —  Таежный  костер!  Никогда  не
замерзнешь!  Учитесь,  пригодится.
 Повернулся  к  рюкзаку,  выбросил  рыбу  на  траву.
 —  Чистите!
 А  сам  за  котелок  —  и  к  реке.  Зачерпнул  воды,  чистейшей,
горной,  хлебнешь  —  зубы  ломит,  зачерпнул  от  души,  до  краег,
принес,  ни  капли  не  расплескал.  Пристроил  котелок  на  рогати¬
не  к  огню,  сыпанул  в  воду  щепоть  перловой  крупы.  Сгреб  по¬
чищенную  рыбу,  унес  к  реке,  промыл  и,  вернувшись  к  костру,
опустил  в  котелок.  Когда  вода  начала  закипать,  бросил  если,
добавил  несколько  горошин  душистого  перца,  лавровых  листоч¬
ков  —  всем  запасся!  —  и  удовлетворенно  присел  на  брев¬
нышки.
 —  Через  пять  минут  будет  готова.  Уха  —  пальчики  обли¬
жешь!
 Вода  уже  погнала  со  дна  белые  крупицы,  над  котелком  бы¬
стро  вздулась  шапка  пены,  лопнула  и  потекла  по  бокам,  с  ши¬
пением  пригасив  пламя.  Ильменев  торопливо  раздвинул  палкой
дымящие  головешки,  кипение  уменьшилось,  в  тайге  запахло  лав¬
ровым  листом.  Достав  из  рюкзака  ложку,  Ильменев  зачерпнул
сверху  той  самой  наваристой,  бьющей  душистым  паром  жижи¬
цы,  выставил  из-под  черных  усов  розовые  губы  и  с  аппетитным
присвистом  втянул  ее  в  рот.  Посидел,  прислушиваясь  к  свеем  у
желудку.
 —  Хороша,  можно  снимать.
 Он  бережно  отставил  котелок  от  костра,  выложил  на  газету
хлеб,  отыскал  в  рюкзаке  еще  две  ложки  —  для  Ладушкина
и  Надюшина.
 —  Ну,  навалились.
 Ильменев  ел  азартно,  не  замечая,  как  вокруг  его  борсды  и
усов  вились  комары.  Видя,  как  Ладушкин  через  приличествую¬
щие  промежутки  лазил  ложкой  в  котелок,  он  сказал:
 —  Что  ты  стесняешься?  Будешь  так  есть,  с  Головановым  не
справишься.  —  И  кивнул  на  Надюшина:  —  Учись  вот  у  него!
 —  Я  уж  ему  говорил.  —  Надюшин  обрадованно  подпрыгнул
198

на  бргвешках,  чуть  не  опрокинув  котелок  с  ухой.  —  Голованов
ведет  нечестную  игру,  а  он  мне  не  верит.
 — 	А  почему  он  должен  тебе  верить?
 —  Как  почему?  Раз  я  сказал...
 — 	А  кто  ты  такой?
 — 	Разрешите  представиться:  Надюшин!
 — 	Извините,  первый  раз  слышу!  —  Ильменев  громко  рас¬
смеялся,  задержав  возле  рта  ложку.
 —  Женька,  да  ты  что?  Такие  шутки  я  не  люблю.  Мне  не  ве¬
рить.
 — 	Это  твои  предположения.  Предполагать  все  можно.
 —  Но  хочешь  сказать,  осторожно?  Женька,  я  тебя  не  узнаю!
Ты  за  кого:  за  меня  или  за  Голованов  ?
 —  За  того,  на  чьей  стороне  правда.
 — 	А  на  чьей  она  стороне?
 — 	Ни  на  чьей,  Петюша.
 — 	Ну  и  выдал!  Что-то  новое!  Если  ни  на  чьей,  тогда  где  же
она,  в  воздухе?
 —  Возможно,  и  в  воздухе,  Петюша.
 —  Витает,  как  говорят  поэты.
 —  Вот  именно,  пока  витает  в  воздухе.
 —  Прошу  расшифровать.
 —  На  сегодня  я  вижу  несколько  правд:  правду  Ладушкина,
правду  Голованова,  правду  Надюшина  и  правду  Вотякова.  У  не¬
го  тоже  есть  своя  правда.  Но  производству  нужна  одна  правда.
Вот  этой  одной  правды...
 — 	Остановись,  М1новение!  Ты  забыл,  Женечка,  еще  правду
Тутынина,  Малаева,  Крепикова,  Шахирева,  Прищепы...  Сколько
их  там?  И  правду  Никифоровны,  нашей  поварихи!
 —  Не  вижу,  Петюша,  предмета  для  зубоскальства.
 —  А  что  ты  видишь!  Дальше  своих  минералов...  Замнем  для
ясности!
 Назревала  ссора,  и  Надюшин,  бросив  ложку,  вскочил  с  бре¬
вешек,  забегал  возле  костра.  Вот  какие  страсти-мордасти.  Кто
мог  предвидеть?
 Ильменев  хотя  и  нахмурился,  но  есть  продолжал,  не  тот
характер,  чтобы  кипятиться.  А  Надюшин  побегал,  побегал  и
опять  за  свое:
 —  Обижаться  мы  все  можем.  Твоя-то  правда  где7  Ждешь,
чья  возьмет?
 —  Я  просто  уверен,  что  возьмет  та,  чья  и  должна  взять.
 —  Ну  а  чья  конкретно?  На  честность?
 —  Я  бы  тебе  ответил,  только  не  здесь.
 —  Ага!  Я  так  и  догадывался!  Знаю  твою  правду,  Женечка,
знаю!  Хочешь,  скажу?  Сказать?  Вот  Ладушкин  свидетель...  Ты
тоже  против.
 —  Ну,  допустим.
 —  Не  допустим,  а  точно!
 —  Да,  против.
 Ильменев  сказал,  даже  голос  не  дрогнул.  Надюшин  похватал
199

ртом  воздух:  все  слова,  что  были,  вылетели,  а  новых  не  на¬
шлось,  что-то  там,  в  горле,  заело.  И  тогда  стало  слышно,  как
тихо  было  в  долине,  и  здесь,  у  костра,  и  дальше,  в  нависших  во¬
круг  скалах,  —  ничего,  кроме  шума  реки.
 —  Ты  слышал,  Леня?  —  кое-как  вышел  Надюшин  из  ту¬
пика.  —  Пусть  он  нам  объяснит  почему...
 — 	Потому  что  я  сомневаюсь.  Не  в  идее  Ладушкина,  а
тебе.
 —  Ты  во  мне  сомневаешься?  Ты  хорошо  подумал?  А  если
еще  подумать?
 —  Ты  не  сможешь  организовать  буровую  бригаду  на  такое
новое  дело.
 —  Основания?
 —  У  тебя  порох  не  тот,  больно  дымный.  Много  дыму  пус¬
каешь,  Петюша.
 —  Ты  не  берешь  свои  слова  назад?
 —  Нет,  не  беру.
 —  Тогда  ищи  себе  другого...  Петюшу!
 Надюшин  крутнулся,  на  ходу  подцепил  за  лямки  свой  рюк¬
зак  и  был  таков,  только  галька  из-под  ног  полетела.
 —  Вернись!  —  крикнул  Ильменев.  —  Петя,  вернись!  Сейчас
стемнеет,  ты  не  выберешься  из  долины...  Слышишь,  вернись!
Петя-я!
 —  Счастливо  оставаться!  Ловись  вам  рыбка  маленькая  и
большая!
 —  Ну  и...  Хоть  бы  тебя  медведь  напугал!
 Ильменев  неторопливо  встал,  подкинул  в  костер  сушняку,  за¬
глянул  в  котелок.  Собрался  выплеснуть  остатки  ухи,  но  пожалел.
 —  Добирай!  —  предложил  он  Ладушкину.
 —  Спасибо,  наелся...
 Ильменев  молча  унес  котелок  к  реке.  Вернулся,  держа  в
руке  уже  вымытый,  с  застрявшими  на  его  закопченной  поверх¬
ности  красными  в  отблесках  костра  каплями,  посушил  над  кост¬
ром.  Когда  капли  исчезли,  оставив  белые  пятнышки,  Ильменев
сунул  котелок  в  рюкзак,  огляделся  по  сторонам:  в  долине  уже
темнело.
 — 	Ну  что,  будем  спать?  —  словно  бы  советуясь  с  Ладушки¬
ным,  проговорил  он.  —  На  зорьке  побросаем,  не  будет  ловиться,
пойдем  домой.
 Ильменев  положил  на  бревешки  под  голову  рюкзак  и  лег,
подтянув  колени  к  животу.
 Ладушкин  посидел  возле  костра,  взглянул  на  Ильменева:
 —  А  если  с  Надюшиным  что-нибудь  случится?
 —  Не  случится.  Походит  вокруг  и  вернется  к  костру.
 —  А  если  нет?
 —  Он  побоится  один  из  долины  выбираться.  Уже  раз  с  ним
было...  Ложись,  не  жди.
 Какой  мог  быть  сон,  когда  Надюшин  бродил  в  обиде  где-то
поблизости,  возможно,  прятался  сейчас  за  теми  деревьями.
И  Ладушкин  все  время  прислушивался,  не  треснет  ли  где  вет¬
200

ка  или  не  хрустнет  галька  под  ногой.  Он  сидел  так  очень  дол¬
го,  но  вокруг  было  до  головокружения  тихо.  Костер  уже  начал
пригасать,  и  Ладушкин  отошел  к  леску  за  валежником.  И  здесь
прислушался  —  ни  малейшего  звука.  Ночью  и  не  узнать  долины:
все  слилось  в  какие-то  причудливые,  пугающие  формы.  Он  со¬
брал  в  темноте  охапку  сушняку,  вернулся  к  костру  и  принялся
аккуратно  переламывать  отдельно  каждую  хворостину  о  коле¬
но.  Когда  костер  снова  разгорелся,  он  прикорнул  к  бревешкам
и  так,  полусидя-полулежа,  задремал.
 Проснулся  он  от  сильного  холода:  костер  совсем  погас,  с
верховья  долины  бледной  леденящей  полосой  наплывал  рассвет.
 Надюшина  во.зле  костра  не  было.
 Ладушкин  вскочил  с  таким  чувством,  точно  прозевал  в  сво¬
ей  жизни  что-то  значительное,  чего  нельзя  было  никакими  сила¬
ми  вернуть.  Он  страдальчески  поглядел  на  Ильменева  —  тот
крепко  спал  в  той  позе,  в  какой  уснул  с  вечера.
 —  Евгений  Иннокентьевич!  —  Ладушкин  хотел  позвать  гром¬
ко,  но  утренняя  таежная  сырость  перехватила  горло.
 Ильменев  и  от  такого  голоса  проснулся,  тотчас  огляделся,
как  бы  поражаясь,  что  так  уже  светло.
 —  Надо  же,  проспал!  Пропала  наша  рыбка!
 — 	Надюшина  нету,  —  убито  проговорил  Ладушкин.
 И  тогда  Ильменев,  словно  желая  удостовериться,  пошире
осмотрелся  вокруг  костра,  умерил  свои  движения.
 — 	Странно...
 Немного  подумал  и  пошел  к  реке.  Не  спеша  умылся,  став
на  валун  в  воде,  вернувшись  к  костру,  спросил:
 —  Не  замерз?  Сейчас  чайку  быстро  согреем,  попьем  и...  дви¬
нем  домой.
 —  А  как  же  с  Надюшиным?
 —  Без  чая  мы  и  до  первого  подъема  не  дотянем.  —  Ильме¬
нев,  повернув  голову  к  верховью  реки,  вслушался  сквозь  шум  во¬
ды.  —  Смотри-ка  ты,  не  вернулся!  Уже  интересно!
 —  Я  виноват...
 — 	Ты  виноват?  Так  и  на  меня  можно  сказать.  Что  ты  один
на  себя  берешь?
 —  Я  не  в  том  смысле...  Виноват,  что  так  все  повернулось...
 —  Почему  ты?  Эго  я  его  здесь  донял.
 —  Не  здесь  все  повернулось,  а  там...
 —  Где  там?  Ничего  не  понимаю.
 — 	Я  говорю:  все  события  со  штольней  из-за  меня  так  по¬
вернулись.
 — 	Вон  ты  о  чем!  —  Ильменев  сделал  вид,  что  его  не  очень-
то  это  интересует.  —  А  чего,  собственно,  из-за  тебя?  Ты  подал
идею,  а  все  остальное...  от  тебя  не  зависит.
 —  Я  идею  давно  вынашиваю...
 — 	Я  не  о  том...  Я  еще  тогда,  когда  электровоз  сломали,  о
ней  сказал...
 —  Кому?
 —  Вотякову.
 201

—  Вотякову?
 —  Помните,  я  к  вам  приходил?  Вы  мне  ответили,  что  рель¬
еф  не  позволяет...
 Ильменев  улыбнулся  в  бородку:  не  обмануло,  значит,  его  чу¬
тье!  Значит,  вовремя  он  сориентировался  —  сработала  голова.
Как  он  и  догадывался,  Вотяков  с  самого  начала  не  поддержал
Ладушкина.  Молодец  старик!  Умница!  Чисто  сработал,  крепень¬
ко  затянул  узелок.  Сейчас  еще  потуже  затянет...  Сейчас  ему
проще,  делать  нечего.  Можно  пока  не  беспокоиться,  спрятаться
за  его  широкую  спину.  Вот  только  Голованов  почему-то  подо¬
зрительно  молчит,  медлит.  Ну,  раз  медлит,  наверняка  и  он  бу¬
дет  против:  веселенькое  дельце  —  пересматривать  свой  проект,
признаваться  перед  управлением  в  таком  промахе  —  не  очень-то
ловко.  Надюшин  при  всем  своем  верхоглядстве  и  то  уловил.  За¬
бавная  складывается  ситуация.  И,  припрятав  в  бородке  улыб¬
ку,  Ильменев  сделал  удивленное  лицо:
 — 	Как?  Ты  тогда  за  этим  и  приходил?  Что  же  ты  мне  сра¬
зу  не  признался?
 —  Я  еще  сам  не  был  уверен.
 —  А  потом?
 —  Когда  потом?
 —  Когда  убедился.  Вотякову  пошел  сказал,  а  мне  нет?
Ай-яй,  нехорошо,  Ленечка!  Так-то  ты  с  друзьями...
 —  Вотяков  просил  никому  больше  пока  не  говорить.
 — 	Почему?
 —  Чтобы  не  узнали  преждевременно  рабочие.  Узнают,  мол,
начнут  плохо  работать,  а  там  окажется...
 —  Понятно!  И  ты  ему  поверил?
 Ладушкин  виновато  сжался  в  плечах:  а  как  же  не  поверить?
 —  Да  ты  понимаешь,  что  наделал?  —  воскликнул  Ильме¬
нев.  —  Хоть  теперь-то  ты  понял?
 —  Ну,  теперь-то...  Голованов  думает,  что  я  опоздал.
 —  Вот  именно!  А  раз  Голованов  так  думает,  то  это  недалеко
от  истины,  потом  увидишь.  Кого  послушал?  Вотякова!  Он  и  по¬
казал  тебе  козью  морду.  Если  бы  ты  тогда  не  скрыл  от  меня,  я
бы  поддержал,  другие  поддержали,  и  пошло-поехало...  Ты  упус¬
тил  самое  ценное  —  время!  Ты  сам  загубил  свою  идею?
 Ильменев  снял  котелок  с  огня,  налил  себе  и  Ладушкину  чаю
по  полной  алюминиевой  кружке,  достал  из  рюкзака  сахар.
 —  Чай  не  пил,  какая  сила,  чай  попил,  совсем  ослаб,  —  по¬
шутил  он,  сразу  повеселев.  Отпил  глоток,  аппетитно  причмок¬
нул.  —  У  меня  вопросов  больше  нет!
 Быстрыми,  отработанными  движениями  Ильменев  уложил
рюкзак,  притоптал  ногами  костер,  вылив  на  него  котелок  воды,
взял  Ладушкина  за  борт  телогрейки:
 —  Я  пойду  вверх  по  реке,  а  ты  перейдешь  ее  по  валунам  и
двинешься  по  тому  распадку,  вон  туда.  Подожди  меня  там,  воз¬
ле  скалы.  Она  одна  такая...  белая,  из  известняка.  —  И,  уже
отойдя  к  леску,  в  котором  Ладушкин  ночью  собирал  хворост,
202

строго  предупредил:  —  Да  смотри  повнимательнее!  Если  что  —
крикнешь!
 Ладушкин  не  скоро  перебрался  на  другой  берег:  приходи¬
лось  прыгать  с  валуна  на  валун,  рискуя  свалиться  в  воду.  Рас¬
падок  оказался  очень  узким  и  глубоким,  с  отвесными  скалами,
и,  покуда  он  отыскал  среди  них  ту  белую  скалу,  как  раз  и  Иль¬
менев  вышел  сюда  из-за  лиственниц  совершенно  неслышно  в  ка¬
ких-то  десяти  шагах  от  него.
 —  Ну  что?  —  спросил  он,  хотя  и  так  было  ясно,  что  ничем
его  Ладушкин  обрадовать  не  мог.  Помолчал,  все  еще  оглядываясь
по  сторонам.  —  Он  давно  дома,  на  кровати  лежит,  забросив  но¬
ги.  Я  все  ходы  и  выходы  из  этой  долины  осмотрел.
 Они  выбирались  на  плоскогорье  больше  часа,  молча,  ни  разу
не  присев  отдохнуть.  Остановились  только  на  последней  верши¬
не,  с  которой  был  уже  виден  поселок.  Вспотевшие,  высунулись
на  ветер,  гулявший  на  этой  вершине.
 —  Я,  наверное,  сейчас  дураком  выгляжу?  —  проговорил  Ла¬
душкин.
 —  То,  что  ты  сообщил  мне,  меняет  дело.  Сам  должен  сооб¬
разить:  даже  если  Голованов  и  не  схитрит,  все  равно  ничего
не  получится.  Вотяков  точно  рассчитал:  он  заставил  тебя  вы¬
вести  штольню  в  передовые,  не  без  его,  конечно,  помощи,  со¬
гласись.  Теперь  твои  горняки  прогремели  на  всю  область:  газе¬
та  одна,  газета  другая.  Через  день-два  ваша  слава  дойдет  до
Главгеологии,  там  до  министерства,  отвалят  вам  премию...  Ка¬
кое  управление  позволит  тебе  закрыть  такую  штольню?  Ну,  это
мое  личное  мнение.  Можешь  мне  верить,  можешь  нет.  Хозя¬
ин  —  барин.
 —  Неужели  ничего  нельзя  изменить?
 —  Изменить?  —  Ильменев  пощипал  мокрую  от  пота  бород¬
ку,  с  ехидцей  произнес:  —  Смотря  в  какую  сторону.
 —  В  лучшую,  разумеется.
 —  Для  кого?
 —  Ну,  известно...  В  интересах  большинства.
 —  Так  все  к  тому  и  идет!  Я  тебя  не  узнаю.  Ты  же  умный
парень!
 —  А  идея?  Я  ведь  не  для  себя...  Она  для  всех  должна  пред¬
ставлять...
 —  Раз  ты  спрашиваешь  у  меня  совета...  Я  бы  посоветовал
тебе  поставить  на  этом  деле  крест.  Ну  это  опять  же  мое  личное
мнение...
 —  Поставить  крест?  Ни  за  что!
 —  Ну  и  напрасно.  Значит,  до  тебя  не  дошло.
 —  С  этим  я  никогда  не  соглашусь.
 —  Твоего  согласия  никто  и  спрашивать  не  будет.  Себе  же
хуже  сделаешь.
 —  Почему?
 —  Неужели  ты  не  видишь?  Ты  просто  кретин,  не  обижайся
за  резкость.  Ты  кретин  в  том  смысле,  что  затеваешь...  И  это
после  того,  когда  завоевал  себе  такое  положение.  Через  год-два
203

ты  займешь  место  Голованова,  а  то,  может  быть,  и  в  управле¬
ние  сразу  перемахнешь.  Что  тебе  еще  надо?  Ты  Вотякову  еще
должен  сказать  спасибо...
 —  Уже  слышал.  От  Вотякова  же  и  слышал.
 —  Он  умный  человек.  Ну,  уедешь,  тебе  ведь  на  новом  месте
придется  начинать  все  с  нуля.
 —  Пусть...  Если  Голованов  будет  тянуть,  я  сам  поеду  в  управ¬
ление.
 —  Ну  вот  теперь  ты  дурак.  Полный!  —  Ильменев  в  сердцах
вскинул  на  плечи  рюкзак  и  рванул  вперед.  Сбежав  с  вершины
сопки,  он  оглянулся  назад,  где  оставил  Ладушкина,  крикнул:  —
Можешь  ехать!  Убедишься!..
 В  поселок  Ладушкин  кое-как  притащился  уже  один.
 7
 Теперь  он  сможет  сходить  и  к  Паше  Ишимовой.  Открыто,
ни  от  кого  не  таясь.  Теперь  Тутынин  ему  не  помеха.  Теперь
не  только  Тутынин  —  никто  не  ткнет  в  него  пальцем,  ни  в  чем
не  посмеет  его  упрекнуть:  он  свое  доказал.  Вот  еще  Паше
докажет...  И  она  признает...  Нет,  он  не  забыл  ее!
 Паша  Ишимова  встретила  его  на  пороге  —  увидела  в  окош¬
ко,  не  потому,  что  ему  обрадовалась,  ждала,  —  удивилась:  че¬
го  это  он  на  работу  загонять?
 Когда  посмотрела  в  лицо,  поняла:  не  на  работу.  Нахмури¬
лась.  Кажется  же,  отвязался,  и  вот  опять...  Видать,  не  на  шут¬
ку.  То,  бывало,  подойти  боялся,  слово  сказать,  а  теперь  до  того
осмелел,  что  среди  бела  дня  прямо  домой  к  ней  пришел.
 Она  продолжала  стоять,  загораживая  собой  дверь.  Порог  вы¬
сок,  перед  ним  —  яма  на  месте  сгнившего  чурбачка.  Дальше
ямы  она  и  не  пустит.  Потопчется  и  уйдет,  если  догадливый.
А  не  уйдет  —  и  вовсе  дверь  захлопнет,  пускай  там  прохлаж¬
дается.
 Еще  подождала  минуту  —  нет,  не  догадывается.  Такие  нынче
пошли  кавалеры...  Может,  впустить?  Пусть  знает  ее  доброту.
 Толкнула  дверь  и  откинулась  назад,  к  дверному  косяку,  мол,
входи  уж.  Постояла  так.  с  гордо  приподнятой  головой,  пока  он
не  прошел  в  дом  и  не  остановился  тут  же,  у  порога.  И  тогда
она  от  дверей  двинулась  к  кровати,  как  делала  каждый  раз,
когда  к  ней  приходил  Тутынин,  —  садилась  на  постель,  а  ему
предлагала  табуретку,  подальше  от  себя.  Но  с  полпути  повер¬
нула  к  столику,  поправила  на  нем  вышитую  скатерку,  взгляну¬
ла  на  гостя.
 —  Какой  вы,  Леонид  Иванович,  сегодня  нарядный!
 Нужно  же  было  сказать  что-нибудь  для  начала,  приветить,
коль  уж  впустила.
 И  первое,  самое  простое,  что  он  сделал,  оглядел  себя  так,
как  будто  действительно  был  наряжен,  —  не  одному  Тутынину
нарядным  к  ней  приходить!  —  хотя  много  ли  было  привлека¬
тельного  в  его  костюме,  оставшемся  от  студенческих  лет.  Она
похвалила  его  в  шутку,  и  он  не  принял  это  всерьез.
 204

—  Проходите,  садитесь,  Леонид  Иванович.
 —  Спасибо...
 Не  найдя  сразу,  куда  сесть,  он,  оглядываясь,  прошел  и  опу¬
стился  возле  столика  на  свободную  табуретку,  этак  вольно  заки¬
нул  ногу  на  ногу.  Но  долго  не  усидел  в  этой  позе  —  закину¬
тая  нога  не  удержалась,  соскользнула,  и  он  поспешно,  как  де¬
вушка,  сдвинул  колени.  Шел  сюда,  давал  себе  слово  не  робеть,
держаться  для  храбрости  поразвязнее,  а  пришел...
 — 	Извините,  Паша...  Может,  я  помешал,  может,  не  вовре¬
мя...  —  Но  тут  же  себя  одернул:  что  он  говорит?  Как  это  по¬
мешал?  Почему  не  вовремя?  Как  раз  вовремя!
 Он  снова  попытался  принять  вольную  позу  —  забросить  но¬
гу  на  ногу.
 — 	Хотите,  я  открою  вам  один  секрет?
 Паша  подняла  голову  —  интересно,  какой  же?  Она  секреты
любит.  Хлебом  ее  не  корми,  а  дай  посекретничать.
 — 	Помните,  как  вы  уговаривали  меня?
 — 	Я  уговаривала?
 — 	Советовали,  чтобы  я  не  затевал...
 — 	Советовала?
 — 	Забыли?
 — 	Нет,  я  не  забыла.  Но  я  ничего  вам  не  советовала  и  ни  от
чего  не  отговаривала.  Я  только  хотела  вас  предупредить.
 — 	Почему  только  предупредить?
 — 	Потому  что  я  знала:  таких,  как  вы,  трудно  от  чего-ни¬
будь  отговорить.  Но  мне  хотелось  вам  помочь.
 — 	Спасибо...
 — 	Не  за  что.
 — 	Как  же  не  за  что?  Я  много  думал  над  вашими  словами...
Вы  ведь  знаете,  в  какие  условия  был  я  поставлен,  слышали  о
моей  идее...
 — 	Это...  насчет  штольни?
 — 	Да,  чтобы  ее  закрыть.  Но  я  натолкнулся...
 Он  смолк  на  этом  слове  «натолкнулся»,  посидел  неподвиж¬
но  со  скромностью  человека,  в  сложной  и  неравной  борьбе  до¬
казавшего,  несмотря  ни  на  что,  свою  правоту.
 — 	Знаю,  можешь  не  рассказывать,  —  проговорила  Паша,
перейдя  на  «ты».  Не  за  тем  же  он  к  ней  пришел.  Будет  еще
возражать?  Какой  он  хотел  открыть  ей  секрет!  —  Ты,  Ленеч¬
ка,  меня  не  знаешь.  Я  мегера.  И  еще  какая!
 — 	Зачем  же  на  себя  наговаривать?
 — 	Не  веришь?  Могу  рассказать.  Хочешь,  со  всеми  подроб¬
ностями?  Послушай,  если  тебе  нравится.  Помнишь,  я  говорила
тебе,  что  красивым  женщинам  труднее?  А  здесь,  представь,  ко¬
гда  я  одна,  в  этом  домике.  Сколько  раз  ко  мне  стучались  ночью,
пока  я  всех  не  отвадила.  Теперь  сошли  с  ума  твои  друзья...
Не  красней,  я  видела,  как  и  ты  там  стоял...
 — 	Поверьте,  я  не  хотел...  Я  пошел  с  ними,  чтобы  не  до¬
пустить...
 — 	Какой  ты,  Ленечка,  рыцарь!
 205

Ладушкин  покраснел  еще  больше.
 —  У  меня  уже  был  такой...  О  нем  я  и  хотела  тебе  расска-
зать.  На  меня  еще  в  школе  все  мальчишки  заглядывались.  Ку¬
да  ни  придешь,  в  кино,  на  танцы...  А  я  выбрала...  он  на  два
класса  выше  меня  учился,  на  одни  пятерки.  Закончил  школу  с
серебряной  медалью:  сочинение  написал  на  четверку,  всего  од¬
ну  запятую  не  поставил  и  потерял  золотую  медаль.  Не  могли
уж  учителя  эту  запятую  как-нибудь  сами  поставить,  обидно
ведь...  Ну,  он  после  школы  поступил  в  Московский  универси¬
тет,  а  я  дотянула  кое-как  последние  два  класса,  пошла  на  кур¬
сы  кройки  и  шитья.  Куда  я  могла  со  своими  тройками  еще
сунуться?  Все  думала:  зачем  мне,  красивой  девушке,  старать¬
ся?  Меня  и  с  тройками  полюбят,  любой  замуж  возьмет.  Мы,  ко¬
нечно,  с  ним  встречались,  когда  он  приезжал  на  каникулы  или
на  какой-нибудь  праздник.  А  на  последнем  курсе  взял  и  же¬
нился  там,  в  Москве.  Мне,  мол,  швея  в  доме  не  нужна...  Он  и
в  университете  на  одни  пятерки  учился...  А  я  вот...  Уехала  сю¬
да  всем  назло.
 —  Признайтесь,  вы  все  выдумали.  И  на  этот  раз  неудачно.
Неужели  он  мог  вам  так  сказать,  что  вы  швея...
 —  Ну  не  совсем  так,  но...
 —  Вот  видите!  Вы  это  рассказали,  чтобы  меня  проверить?
 —  В  чем  проверить?
 —  Ну,  если  меня  то,  что  вы  рассказали  о  себе,  оттолкнет,
значит,  я  несильно...  Несильно  вас...
 —  Какой  же  ты  чудак!  Я  не  в  тебе,  я  в  себе  не  уверена!
Я  все  равно  бы  тебя  когда-нибудь  подвела.
 —  Когда  такое  бы  случилось,  вы  могли  бы  быть  снова  сво¬
бодны.
 —  Нет,  Ленечка,  нет!  Как  ты  не  поймешь!  Тебе  нужна  дру¬
гая  девушка.  Поверь  мне  как  женщине,  я  лучше  тебя  это
знаю.  Ты  еще  найдешь  себе...
 Что  она...  Какая  ему  нужна  еще  девушка?  Зачем  ее  искать?
Он  вот  уже  нашел.  Только  почему  она  все  время  его  отвергает?
Неужели  то,  что  она  рассказала,  правда?  Никак  не  может  за¬
быть  того  отличника?  Решила  мстить  ему?  Кому  мстить?  Лю¬
бимому  человеку.  И  как  мстить?  Ничего  себе,  нашла  способ
мести!
 —  Меня  вы...  Меня  вы  пожалели.  Задумали  отыграться  на
Тутынине?
 —  А  что  гы,  Ленечка,  знаешь?
 —  А  вы  разве  не  знаете,  что  это  он  из-за  вас...
 —  Вот  не  подумала  бы!
 Паша  блудливо,  как  кошка,  блеснула  зрачками,  чем-то  до¬
вольная,  —  в  ее  коротком  быстром  взгляде  промелькнуло  и
снова  спряталось  что-то  эгоистично  женское,  ничем  не  убивае¬
мое,  ж  иг  уч  ее.
 —  А  я  ему  не  верила,  думала,  он  врет!
 —  Чю  врег?  Что  сн  из-за  вас...
 —  Что  меня  любит!
 206

Она  вскочила  с  кровати,  пробежала  в  угол  к  электроплитке
с  чайником,  спросив  на  ходу:
 —  Чайку  подогреть?
 Ей  и  в  голову  не  придет:  до  чайку  ли  ему  сейчас,  после
того,  что  он  за  ней  заметил.  Но  Паша,  не  дожидаясь  ответа,
ловко,  с  одного  движения,  воткнула  штепсель  в  розетку  и,  вер¬
нувшись  к  кровати,  прибавила:
 —  Ты  интересную  мне  новость  принес!
 Принес  на  свою  голову...  Тутынину  искать  другую  девушку
она  не  советует.  Относительно  него  в  себе  уверена.  Очень  даже
довольна.  Выкини  Тутынин  из-за  нее  еще  какую-нибудь  штуку,
она  была  бы  не  в  меньшем  восхищении?
 —  Ты  чего,  Ленечка?  —  с  невинной  недогадливостью  спро¬
сила  она.  —  Я  тебя  чем  обидела?
 —  Вы  подумали:  я  забыл  о  вас,  —  тихо,  как  бы  со  скрытым
усилием  решаясь  на  это  признание,  произнес  он.  —  Нет,  я  не
забыл...  Я  все  время  помнил,  думал  о  вас...  Каждый  день  хотел
подойти  к  вам,  но  не  решался...  Я  пытался...  И  столько  дел
было,  вы  же  все  видели...  Теперь  вот  все  изменилось,  я  при¬
шел...
 —  Поздно  вы  пришли,  Леонид  Иванович!  —  резко,  снова  на
♦  вы»,  проговорила  она.
 Поздно?  Все  только  и  говорят  ему  «поздно».  Как  договори¬
лись,  слово  в  слово...  Там  Голованов,  Ильменев,  тут  —  Паша.
 —  Почему  же  поздно?  —  произнес  он  еще  тише.  —  Сейчас
только  и  начинается...
 —  У  кого  как.
 —  Что  вы  говорите,  Паша!
 —  У  меня  будет  ребенок.
 Нужно  ли  спрашивать:  от  кого?  От  кого  у  нее  ребенок?  Хотя
страшно  хотелось  спросить  —  он  только  пошевелил  во  рту
языком.
 —  Как  же  так,  а,  Паша?
 —  А  вот  так,  Ленечка!  Вот  так,  милый!
 —  Вы  же  его  не  любите!
 —  А  зачем  мне  его  любить?  Зачем?  Ответь  мне,  если  ты
такой  разбирающийся.
 —  Как  же  вы  можете  жить  с  человеком,  которого...
 —  Это  ты  не  сможешь,  Ленечка,  а  я  смогу!  Кто  любит,  тот
не  свободен.  А  я  хочу  быть  полностью  свободна.  Зато  он  меня
любит!  А  ты...  Ты  нет,  ты  не  любишь.  Ты  только  говоришь:  все
время  думал...  Обо  мне  ли  ты  думал?  О  делах  ты  больше  думал!
Из-за  чего  вот  ты  от  меня  отказался?
 —  Я  ж  не  совсем...  Я  ж  только,  пока...
 —  Невелика  разница.  Ты  вот  сейчас  из-за  дел  своих...  Потом
еще  когда-нибудь  дела  для  тебя  дороже  станут.  Что  же  у  тебя
за  любовь  такая,  Ленечка?  Кто  любит,  тот  на  все  готов.
 —  Хотите  сказать:  как  Тутынин?
 —  Неважно  кто.
 —  Это  еще  не  значит,  чья  любовь  сильнее...
 297

Он  еще  хочет  доказать,  что  любит!
 —  А  мне  такая  больше  нравится.  Тутынин  ради  меня  на  все
пошел.  А  у  тебя  я  на  втором  месте  оказалась!  Ты  ко  мне  не  в
любви  объясняться  пришел,  а  свою  совесть  очистить.  Ты  и  тут
больше  всего  боишься  показаться  нечестным.  Чтобы  я  не  поду¬
мала  о  тебе  плохо.  Нет,  не  получилось  у  тебя  любви.  Себя,  Ле¬
нечка,  не  обманешь...  Что  теперь  говорить!
 Чайник  на  плитке  давно  подпрыгивал  от  бьющего  в  крышку
пара,  и  Паша  Ишимова,  выдернув  вилку  из  розетки,  бросила  ее
тут  же  на  пол,  отвернулась  с  отсутствующим  видом.  Предлагать
после  такого  объяснения  гостю  пить  чай  ни  к  чему,  а  ей  он  и
раньше  был  не  нужен.
 За  окном  уже  свечерело,  и  она  повернула  голову  к  выключа¬
телю,  решая,  включить  свет  или  так  уж  им  остаться,  впотьмах.
Потом,  оглянувшись  на  окно,  будто  кто-то  должен  был  сейчас  к
ней  прийти,  все  же  включила.
 Этот  ярко  вспыхнувший  свет  послужил  для  Ладушкина  как
бы  сигналом.  Он,  точно  вдруг  опомнясь,  встал.  Сейчас  уйдет  —
и  все,  конец.  Он  стоит  у  Паши  здесь,  в  ее  домике,  последние
минуты  —  то,  что  он  так  долго  и  втайне  вынашивал  до  сего
дня,  на  что  все  время  надеялся,  так  неожиданно,  еще  не  начав
жить,  с  непостижимой  очевидностью  оборвалось.
 И  Паша  тоже  остановилась  —  она  понимает,  вовсе  не  на¬
стаивает,  чтобы  он  так  вот  сразу  уходил.  Теперь  это  нисколько
не  меняло  дела.
 Она,  вспомнив  о  чае,  предложила:
 —  Может,  налить?  Выпьете  с  земляничным  вареньем...
 Он  сделал  шаг  к  двери,  Паша  не  двинулась.  Дойдя  до  порога,
оглянулся,  она  стояла  на  месте.  Он  немного  подождал,  она  мол¬
чала.  Он  толкнул  дверь  плечом,  она  и  тут  промолчала.  Еще
мгновение  —  и  он  очутился  один  на  вечерней  улице,  под  голым
небом.
 8
 Жизнь  Голованова  была  сбита  с  прежнего  выверенного  ритма.
Этот  ритм  в  один  день  полетел  ко  всем  чертям  —  расчеты  от¬
няли  у  него  все:  и  ритм  и  время,  уже  вторую  неделю  он  работал
запоем.  Страшно  не  терпелось:  что  же  покажут  цифры?  В  чью
пользу?  Скорее,  скорее  расшвырять  их  все  до  единой,  добраться
до  той  последней,  главной  цифры.  Огорчит  она  или  обрадует?..
 В  первый  день  было  много  всяких  чувств.  Потом  возобладало
одно  —  чувство,  что  он  на  чем-то  крупно  попался.  Погорел.
И  что  горше  всего:  не  по  какой-то  закономерности,  а  по  чистой
случайности.  Погорел  лишь  потому,  что  Ладушкину,  в  сущности,
еще  ничем  тогда  не  отличившемуся  юнцу,  пришла  по  наитию,  по
стечению  обстоятельств  любопытная  техническая  идея.  Ему
просто  повезло.  А  повезло  ли?  И  случайно  ли?  Вон  чего  он  на-
вводил  там,  на  штольне!  За  несколько  месяцев  в  передовики
выскочил!  Ну,  один  он,  скажем,  ничего  бы  не  сделал,  но  его
 208

тут  доля  заметная.  Какой  же  отсюда  вывод?  Ладушкин  талант¬
лив?  Талантливее  его,  Голованова?
 Тут-то  и  начались  терзания  —  самые  гибельные  терзания.
То,  что  Ладушкин  талантливый  инженер,  он  признал  теперь  без
особых  мучений.  А  вот  талантливее  ли?  И  если  талантливее,  то
насколько?  Так  вот  прямо  и  сознаться?  Расписаться  в  собствен¬
ной  слабости?  Нет,  нет,  о  какой  слабости  может  идти  речь?  Ни¬
когда  он  слабым  себя  не  считал  —  со  студенческой  скамьи.
Кто  гремел  на  курсе?  И  не  сидел  так  над  книжками,  как  другие.
Учился  легко.  Ну  не  на  сплошные  пятерки  —  круглых  пятероч¬
ников  он  и  сам  не  любил,  —  а  захотел  защитить  диплом  на
«отл.»  —  защитил.  Где  можно  было,  не  перегружал  себя.  Если
ты  талантлив  —  талант  все  вывезет.  И  от  общественных  нагру¬
зок  не  отказывался,  знал:  на  работе  пригодится  и  это.  Там  же,
в  институте,  перед  его  окончанием  и  в  партию  вступил.  И  на
работе  подфартило:  экспедицию  только  организовывали,  предло¬
жили  сразу  главным  —  пойдешь?  Кто  же  откажется!  Согласился
не  раздумывая.  Главный  инженер!  Главный!  Остальное  не  пуга¬
ло:  ни  тайга,  ни  горы,  ни  морозы.  Когда  сюда  приехал,  тут
было  пустое  место.  Начинали  с  палаток.  Как  закон.  Покуда  вы¬
строились  в  ущелье  эти  улицы,  прошел  не  один  год.  Еще  тут
тюкали  топорами,  а  он  уже  заложил  первую  штольню.  В  ключе
Шумном,  у  подножия  такой  скалы,  что  на  ней  даже  кедровый
стланик  опасался  расти.  Вскоре  и  за  вторую  штольню  взялись
по  его  проекту.  А  там  и  за  третью...  Когда  пришла  пора  про¬
двигаться  дальше  на  север,  он  уж  здесь  таких  дел  наворотил  —
поселок  разросся  на  все  ущелье,  работают  сейчас  четыре
штольни...
 С  Северной  партией  ему  и  делать  было  нечего:  всего  одна
штольня  —  мелочь!  Такой  же  горный  рельеф,  нате  и  вам  штоль¬
ню.  Почему  бы  не  воспользоваться  и  готовым  проектом?  Тем,
который  был  им  разработан  для  первых  четырех.
 И  вот  теперь  его  промашка  обнаружилась...  Впрочем,  такая
ли  промашка?  Не  приехал  бы  сюда  Ладушкин,  никто  бы  ее  и
не  заметил.  Прошли  бы  штольню,  как  будто  так  и  надо.
 Нет,  как  ни  оправдывайся,  а  раз  найден  лучший  вариант,
значит,  твоя  работа  подлежит  переделке.  Это  неопровержимо.
Это  обязательное  требование  для  всех.  Без  исключения.  Про¬
машка  или  не  промашка,  как  ее  ни  назови.  Чем-то  ты,  выходит,
плох,  чего-то  тебе  не  хватало.  Ладушкин-то...  Опять  Ладушкин!
Опять  кто  талантливее?  Опять  щекотливый  вопрос?  Признать
или  не  признать?  Признать  нехорошо  и  не  признать...  О  чем
разговор!  Расчеты  покажут...  Огорчаться  или  радоваться.  Если
Ладушкин  опоздал,  значит,  можно  радоваться...  Радоваться?
Значит,  все-таки  ревность?  Все  опять  свелось  к  тому,  кто  талант¬
ливее?  Ну,  талантлив,  но  не  талантливее!  Даже  нельзя  допу¬
стить,  что  их  таланты  равны.  Каждый  по-своему  талантлив,  по-
своему....
 К  такому  компромиссному  заключению  Голованов  пришел  в
первый  день,  чтобы  спокойно  сесть  за  расчеты.  Он  наливал  по-
 14  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 209

крепче  чая,  клал  рядом  две  пачки  «Севера»  —  одной  было  ма¬
ло,  —  переворачивал  будильник  циферблатом  к  стене  и  до  утра
зарывался  в  цифры.  К  концу  второй  недели,  когда  его  папка
распухла  от  цифр,  становилось  все  очевиднее:  Ладушкин  не
опоздал,  еще  была  выгода,  и  немалая,  подкатывалась  к  круг¬
ленькой  сумме,  равной  той,  что  уже  ухлопали  на  проходку
штольни  и  буровые  работы,  вместе  взятые.
 С  каждой  новой  цифрой  радость  таяла,  сходила  к  нулю.  Те¬
перь  Голованов  твердо  знал:  впереди  его  ждали  одни  огорче¬
ния.  Была  минута,  когда  он  чуть  ли  не  разметал  на  клочки  до¬
бытые  двухнедельной  работой  разоблачающие  его  цифры.  Удер¬
жался.  С  трудом.  Это,  конечно,  не  выход.  А  где  же  выход?
Б  честном  признании?  Перед  Ладушкиным?  Перед  управле¬
нием?  Перед  всеми?  Что  из  этого  последует?  Разговоры,  суды-
пересуды:  Голованов  дал  промашку!  Голованов!  Ну,  это  еще  не
самое  страшное.  Посудачат  и  перестанут.  Это  тут,  у  себя,  а  там,
в  управлении?  Там  в  таких  случаях  не  судачат,  а  делают  прак¬
тические  выводы.  Рано,  скажут.  Рано  еще  ему  до  управления.
Пусть  посидит  в  своей  экспедиции.  Разведает  месторождение,
кинут  на  другое.  В  такой  или  еще  похуже  медвежий  угол.  Пока
♦  реабилитируешься»,  пройдут  годы.  Лучшие  годы.  И  это  теперь,
когда  он  взял  разбег...
 Голованов  так  и  не  пришел  к  какому-то  определенному  вы¬
воду,  несмотря  на  то,  что  та,  главная,  конечная  цифра  была  у
него  уже  вот,  на  ладони,  требовала  точного  ответа.  Торопила,
подгоняла,  указывала  на  время.
 И  вдруг  —  ба  —  приехал  Вотяков.  То  сидел  там  у  себя  меся¬
цами,  никуда  не  выбирался:  тяжел  на  подъем,  а  тут  сдвинулся
с  места,  пожаловал  прямо  на  квартиру.  Увидев  с  порога  Голо¬
ванова  за  ворохом  бумаг,  молча  прошел  и  сел  боком  к  торцовой
стороне  стола,  предварительно  убрав  со  стула  консервную  банку
с  окурками.  Случай  исключительный  для  Вотякова.  Чем  объяс¬
нить  его  экстренный,  «аварийный»  приезд?  И  Голованов  резко,
не  скрывая  своего  удивления,  взглянул  на  него.
 —  Раздевайтесь,  Роман  Феоктистович,  —  однако  проговорил
он  ничего  не  значащим  раскованным  тоном.
 Вотяков  лишь  расстегнул  куртку,  пошире  устроился  на  стуле,
выложив  пухлые  руки  на  раздвинутые  по-женски  гладкие  коле¬
ни.  Повел  взглядом  по  холостяцкой  квартире:  никакого  поряд¬
ка,  как  у  всех  холостяков.  Одна  ржавая  плита  в  углу.
 —  Чайку  не  желаете?  —  словно  бы  возвращаясь  к  праздной
жизни,  предложил  Голованов.
 Вотяков  только  вздохнул,  но  Голованов  уже  сдвинул  в  сто¬
рону  бумаги,  освобождая  место  для  чайника.
 —  Вам  покрепче?
 —  Нет,  слабенький...
 —  А  я  пью  крепкий!  Кстати,  и  сердце  лучше  работает  —
как  отбойный  молоток,  ду-ду-ду!
 —  Ну,  если  здоровое...
 Вотяков,  отпив  глоток,  поставил  стакан.  Голованов  же  сразу
210

выпил  один  стакан,  налил  другой,  выжидательно  посматривая  на
Вотякова:  коль  приехал  к  нему  сам,  по  своей  инициативе,  пусть
первый  и  начинает  —  не  разводит  дипломатию.
 —  Расчеты?  —  кивнул  Вотяков  на  бумаги.
 —  Они  самые.
 —  Так,  так.  —  Вотяков  отвел  взгляд,  вроде  бы  расчеты  его
мало  интересовали.  —  А  вы  знаете,  Петр  Валентинович,  наду¬
мали  мы  одно  дело,  приехал  посоветоваться...
 Голованов  жестко  блеснул  миндалинами  глаз:  с  каких  пор
Вотяков  начал  с  ним  советоваться?  И  ради  этого  он  снялся  с
места?  Как  бы  не  так!
 —  Я  слушаю  вас,  Роман  Феоктистович.
 Вотяков  еще  немного  помедлил  и,  потирая  руками  колени,
ровным  голосом  прибавил:
 —  Решили  мы  вызвать  вас  на  соревнование.
 Теперь  Голованов  так  вывернул  миндалины  глаз,  что  высту¬
пили  на  них  кра  ые  жилки:  на  соревнование!  На  какое  такое
соревнование,  позвольте  вас  спросить?  Что-то  вы  не  то  говорите!
Но  ответил  иначе:
 —  Как  вы  знаете,  я  всегда  за  передовые  начинания,  Роман
Феоктистович.  Но  тогда  я  поддержал  вас...  Вы  вытащили  из
меня  все,  что  хотели.  Я  своим  штольням  отказывал,  а  все  вам
да  вам.  На  какое,  простите,  соревнование  вы  собираетесь  вы¬
звать  сейчас  нас,  экспедицию?  В  чем  и  как  мы  будем  соревно¬
ваться,  когда  я  укрепил  вашу  штольню,  а  свои  пришлось...
 Вотяков  скрыто,  внутрь  себя,  промолчал,  —  не  скажет  же
он,  что  перехитрил  тут  далее  самого  Голованова.
 —  Вы  как  будто  жалеете  об  этом?  —  спросил  он.
 —  Хотите,  Роман  Феоктистович,  скажу  правду?  Вы  умный
человек  и  сами  все  хорошо  понимаете.  Ваш  успех  стал  возмо¬
жен  при  создании  искусственных  в  какой-то  степени  условий.
Разве  не  так?  Согласитесь,  ненормально,  когда  одним  —  все,  а
другим  —  ничего.
 —  Что  вы,  Петр  Валентинович!
 —  Нет,  нет!  Давайте  разберемся.  Вы  меня  вынудили  пойти
на  создание  для  вас  таких  условий.
 —  Мы  хотели  только  одного:  справедливости.  Чтобы  вы  к
нашей  штольне  относились  так  же,  как  к  своим.
 —  Но,  как  видите,  получился  опять  крен,  теперь  в  вашу  сто¬
рону.
 —  Ну,  в  этом  особой  вашей  вины  нет.  На  нас  и  в  управлении
стали  по-другому  смотреть,  когда  узнали  из  газет.  А  старания
Ладушкина,  вообще  усилия  всего  коллектива?..
 —  По-вашему,  я  ничего  не  смыслю  в  соревновании?  —  пре¬
рвал  его  Голованов,  уводя  взгляд  в  сторону.  —  Ну  так  вот,  пока
я  не  выровняю  крен,  ни  о  каком  с  вами  соревновании  не  может
быть  и  речи.  Потом...  Почему  вы  приехали  с  предложением
именно  сейчас,  в  то  время,  когда  может  случиться,  что  не  сего¬
дня-завтра  ваша  штольня  будет  закрыта?  Не  хотите  ли  сказать,
что  вы  против?
 14*
 211

—  Да,  я  против  закрытия  штольни.
 —  Так,  прекрасно!  —  Голованову  уже  стало  тесно  за  столом.
Он  вскочил,  отбежал  к  порогу,  пристально  посмотрел  оттуда  на
Вотякова.  —  Я  еще  тогда,  в  тот  раз  понял!
 —  Кажется,  Петр  Валентинович,  что  вы  тоже  не  очень  обра¬
довались  идее  Ладушкина.
 —  Весьма  сожалею,  что  дал  вам  надежду.
 —  Я  уверен,  вы  не  лишите  меня  надежды  и  на  этот  раз.
 —  Нет,  я  должен  вас  огорчить.  Вот,  —  Голованов  вернулся
к  столу,  хлопнул  ладонью  по  бумагам,  —  расчеты  у  меня  на
столе.  Или  они  вас  не  интересуют?
 —  Ну  не  совсем  так.  Расчетов  просто  не  должно  быть.
 —  Их  не  может  не  быть,  потому  что  они  уже  есть,  Роман
Феоктистович!  А  еще  потому,  что  у  инженера  одно  доказатель¬
ство  —  вот  это.  —  Голованов  уже  посильнее  хлопнул  по  бума¬
гам.  —  Ничем  другим  инженер  больше  руководствоваться  не
может.  Никакими  привходящими  обстоятельствами.
 —  Не  торопитесь,  Петр  Валентинович.
 —  Вы  все  же  настаиваете,  чтобы  штольню  сохранить?  —
Голованов  сбавил  голос,  оценивающе  посмотрел  на  Вотякова.  —
Позвольте  узнать,  какой  вы  видите  в  этом  смысл?
 —  В  этом  есть  смысл  и  для  вас.  Петр  Валентинович,  поду¬
майте.
 —  Вот  уж  увольте!
 —  Да  будет  вам,  Петр  Валентинович!  Мы  взрослые  люди.  —
Вотяков  покопошился  на  стуле,  словно  говоря,  что  лично  он  уж
перерос  все  возрасты.  Чего  ему  на  старости  лет  кривить  ду¬
шой?  —  Вам  не  двадцать  лет.  Зачем  тешить  себя  самообманом?
Штольня-то  ваш  грешок.
 —  Спасибо,  Роман  Феоктистович,  за  разъяснения.  Только  зря
вы  трудились:  я  сам  знаю,  —  ответил  Голованов,  едва  сдержи¬
вая  злость.
 Вотяков  развел  руками:  ну  не  скажите.
 —  Я  всего  лишь  напомнил  о  вашем  положении.  И  предла¬
гаю,  как  лучше  выйти  из  него.
 —  Предоставьте  мне  решать.
 —  Ради  бога,  Петр  Валентинович!  Я  ведь  на  ваши  права  не
посягаю.  Эти  правила  я  за  свою  жизнь  хорошо  усвоил.
 — 	Но  вы  хотите,  чтобы  я  решил  так,  как  хочется  вам.
 —  А  вам  не  хочется?
 —  Это  невозможно...  —  Голованов  присел  к  столу,  сдавил
ладонями  виски.
 —  Почему  невозможно?  Все  возможно,  дорогой  Петр  Вален¬
тинович.  Повторяю:  и  в  ваших  интересах.
 —  Не  учите  меня  жить!
 За  кого  Голованов  его  принимает?  Небось  думает:  каков
гусь  —  уговаривать  приехал.  Не  уговаривать,  а  проверить,  чем
вы  дышите.  Так  мы  и  догадывались.  Мы  вас  поздравляем!
 — 	Хотите  откровенно?  Я  не  забыл,  Петр  Валентинович,  ваш
благородный  жест,  когда  вы  согласились  на  мое  назначение
212

сюда.  Я  знаю,  что  вам  не  нравлюсь,  что  вы  не  прочь  были  бы
посадить  вместо  меня  другого,  что  я  для  вас  вчерашний  день.
Но  пока  вы  так  думали  обо  мне,  не  заметили,  как  вас  самих
уже  кое-кто  опередил.  В  этом  смысле  мы  с  вами  друг  к  другу
приблизились.  Может  быть,  я,  по-вашему,  и  отстал,  но  я  отстал
постепенно,  к  концу  своей  жизни,  а  вы  в  течение  каких-то  пяти
лет.  Согласитесь,  что  это  большая  разница,  хотя  вам  казалось,
что  вы  выдерживаете  темп  времени.  Вот  вам  и  научно-техниче¬
ская  революция,  которой  вы,  кстати,  на  каждом  шагу  козыряе¬
те.  Я,  конечно,  не  отрицаю,  что  жизнь  в  наш  век  приобрела
чуть  ли  не  космические  скорости.  Но  не  надо  жить  придуман¬
ными  скоростями.  Ну  куда  вы  все  торопитесь?  Многие  об  этом
еще  пожалеют.
 —  Вы  все  сказали?
 —  Будем  до  конца  откровенны:  если  бы  не  я,  вам  уж  давно
пришлось  бы  платить  за  свою  промашку.
 —  Прошу  объяснить.
 Вотяков  не  спеша  отпил  из  стакана,  откинулся  на  спинку
стула  так,  как  он  делал  у  себя  в  кабинете,  совершенно  спокойно,
таким  голосом,  каким  говорят  о  том,  что  уже  не  представляет
опасности,  безболезненно  отошло  в  прошлое,  произнес:
 —  Закрыть  штольню  Ладушкин  предлагал  мне  еще  полгода
назад.
 Голованов,  молниеносно  глянув,  опять  выскочил  из-за  стола,
и,  пригибаясь,  словно  боясь  задеть  головой  за  низкий  потолок,
отбежал  к  двери,  постоял  лицом  к  ней.  Вотяков  продолжал  спо¬
койно  сидеть,  всем  своим  видом  как  бы  добавлял  к  сказанному:
♦Я  уже  однажды  вас  спас».  И  чем  дольше  Голованов  молчал,
тем  все  больше  Вотяков  светлел,  шире,  всем  телом,  оплывал  на
стуле,  наполняясь  победным  торжеством:  теперь-то  вы  переста¬
нете  жеманиться!
 —  Вы  знали  об  этом  еще  полгода  назад?  —  наконец  прого¬
ворил  Голованов,  не  оборачиваясь.  —  Целых  полгода  вам  уда¬
валось  заставлять  Ладушкина  молчать?
 —  Он  неглупый  парень.
 —  Я  думаю!  Бедный  Ладушкин!  Что  вы  с  ним  сделали?  —
Голованов  теперь  резко  повернулся  к  Вотякову,  в  упор  посмот¬
рел  на  него.
 —  Я  сделал  из  него  инженера,  —  ответил  тот,  сидя  в  преж¬
ней  осанисто-уверенной  позе.
 —  Нет,  вы  понимаете?..
 —  Инженера,  Петр  Валентинович,  —  повторил  Вотяков,  ни¬
чуть  не  изменив  тона.  —  Какой  был  бы  толк,  если  бы  он  от¬
сюда  уехал?  А  так  и  для  него  школа  и  для  вас,  Петр  Валенти¬
нович,  лучше.
 —  Для  меня?
 —  Да,  Петр  Валентинович,  именно  для  вас.
 —  Нет,  Роман  Феоктистович,  это  вы  для  себя  все  делали!
 —  Не  только.  И  для  вас,  Петр  Валентинович.  С  закрытием
штольни  Ладушкин  опоздал...
 213

—  Вот  же  расчеты...  Экономический  эффект!
 —  Экономический...  Как  еще  посмотрят  в  управлении.  Есть
кое-какие  ценности  подороже  ваших  расчетов.
 —  Откуда  они  взялись?  То  их  не  было...
 —  А  теперь  появились.
 —  Какие  же,  простите?
 —  Наша  штольня  сейчас  первая  не  только  по  экспедиции,  но
и  по  управлению.  Одна  сторона  дела.  Другая...  Опыт  проходки
нашей  штольни  заслуживает  всяческого  распространения.  В  экс¬
педиции  ни  на  одной  штольне  нет  того,  что  у  нас  есть.  И  опыт
нуждается  в  еще  большем  наращивании.  Вы  же  сами,  Петр  Ва¬
лентинович,  так  сказали?  Все  отдали  нам.  А  теперь  что  же,  со¬
бираетесь  все  разорить?  Там,  в  управлении,  со  всех  сторон  взве¬
сят.  Я  больше  чем  уверен:  штольню  не  закроют.  Никто  нас  и
пальцем  не  тронет,  поверьте  моему  опыту.
 —  О  да,  опыт  у  вас...
 —  Кстати,  нам  уже  и  премия  намечается...
 —  Откуда  вам  известно?
 —  А  для  чего  у  меня  Малаев  разъезжает?
 —  Вы  и  отрапортовать  успели?
 —  А  почему  бы  нет,  если  есть  о  чем?
 —  Ну,  знаете...
 Вотяков  даже  не  обратил  внимания  на  это  «ну,  знаете...».
 —  Так  что,  Петр  Валентинович,  штольню,  повторяю,  теперь
уж  не  закроют.  Ни  под  каким  соусом.  Зачем  вам  эти  расчеты?
Для  чего  посылать  их  в  управление?  Ведь  там  ничего  об  этом
не  знают.  И  себя  скомпрометируете,  и  внесете  ненужный  дис¬
сонанс.
 —  Спасибо,  Роман  Феоктистович,  что  подсказали.  В  таком
случае  расчеты  завтра  же  будут  готовы!
 —  И  отправлены  туда?  —  Вотяков  мотнул  головой  куда-то
в  сторону.
 —  Если  вы  окажетесь  правы,  то  они  никому  не  помешают.
 —  Хотите  убить  двух  зайцев?
 —  Я  хочу  остаться  честным  инженером.
 —  Что  ж,  оставайтесь,  никто  вас  не  неволит.  Вам  еще  нужно
повоевать  за  себя.  А  я  уже  отвоевал  себе  место  под  солнцем.
 —  Надолго  ли?
 —  На  мой  век  хватит.
 Вотяков  медленно,  с  нарочитой  затяжкой  поднялся.
Он  одержал  победу  и  уходит,  доделав  какую-то  оставшуюся
мелочь.  Дойдя  до  двери,  оглянулся,  прежде  чем  открыть  ее,  и
Еышел.
 На  улице  он  глубоко,  с  наслаждением  вздохнул.  Высмотрел
на  углу  синий  почтовый  ящик  и  размеренной,  возвышающей  в
собственных  глазах  походкой  направился  к  почте.
 Он  попросил  в  окошечке  телеграфный  бланк  и,  экономя  сло¬
ва,  написал:  «Здоровьем  хорошо  продержусь  здесь  конца  что
нового  Витальки  как  учеба  Катеринки  высылаю  200  рублей
крепко  всех  целую  —  отец».
 214

После  ухода  Вотякова  Голованов  отстраненно  поглядел  на
стол,  заваленный  бумагами,  и,  наткнувшись  взглядом  на  бу¬
дильник,  резким,  ожесточенным  движением  повернул  его  ци¬
ферблатом  к  себе:  часы  стояли  —  забыл  завести.
 9
 Утром  Ладушкин  выгладил  белую  рубашку,  которую  пости¬
рал  на  ночь,  чтобы  она  успела  высохнуть  к  отъезду,  черный
капроновый  галстук,  провалявшийся  в  чемодане  без  нужды.
На  брюках  стрелки  подновил,  словом,  «прифрантился»,  как
съязвил  Тутынин.  Надюшин  надавал  кучу  заказов,  а  главное:
шампанского  чтоб  прихватил,  вернешься,  мол,  обмоем  это  дело
как  следует,  —  Надюшин  не  сомневался  в  успехе.
 —  Давно  надо  было  туда  махнуть,  —  сказал  он,  когда  Иль¬
менев  ушел  в  камералку:  со  старшим  геологом  Надюшин  те¬
перь  не  разговаривал,  —  разогнать  пора  всех.
 Тутынин  до  этого  отмалчивался,  но  не  стерпел,  вскочил  с
кровати:
 —  Кого  же  разогнать?
 —  Тебя  первого!
 Тутынин  кинулся  было  к  Надюшину,  но  остановился:  бла¬
горазумие  взяло  верх.
 —  Что  с  тобой  связываться!  —  проговорил  он  и,  запахнув¬
шись  в  телогрейку,  стремительно  вышел.
 Ладушкин  с  укором  взглянул  на  Надюшина.
 —  А  как  еще  с  такими?  —  вспылил  тот.  —  Я  вижу,  ты  на¬
чал  их  жалеть.  Пожалей,  пожалей,  они  тебя  пожалеют!  Уже
раз  пожалели...
 —  Пойми  ты...  Ну  как  тебе  объяснить?  Мне  самому  жаль,
если  на  то  пошло.  Всего  того  жаль,  что  тут  сделано  с  таким
трудом.
 —  Если  жаль,  то  чего  собираешься?  Оставайся,  продолжай
долбить  эту  дыру.  Нечего  людям  голову  морочить.
 —  Я  ведь  тоже...  не  буровой  станок.  Не  могу  же  я  вот  так
просто...  —  Ладушкин  повращал  указательным  пальцем  перед
грудью,  как  бы  что-то  наматывая  на  него.  —  Я  и  себе  жизнь,
может  быть,  этим  порчу.
 —  Ну,  я  вижу,  ты  совсем...  Гляди  в  управлении  не  скажи!
 —  Черствый  ты  человек,  Петя.
 —  Гляди-ка  ты...
 —  В  жизни-то,  видишь,  все  сложнее,  чем  кажется  на  первый
взгляд.
 Ладушкин  захлопнул  чемоданчик,  с  каким  сюда  приехал,
взвесил  на  руке  —  все  собрано,  можно  отправляться  в  дорогу.
Нельзя  терять  ни  минуты.
 Возле  конторы  ждала  машина.  Шофер  уж  кивал  из  кабины;
понятно,  и  он  торопился:  пока  в  долину,  в  эту  яму,  по  крутя-
кам  спустишься,  полета  верст  в  сто  превратятся,  да  обратно  ему
215

царапаться  с  горы  на  гору...  К  ночи  бы  он  вернулся,  самое  луч¬
шее,  что  можно  желать.
 —  Начальник  просил  зайти,  —  сказал  шофер,  когда  Ладуш¬
кин  подошел  к  нему.
 —  Зачем?
 —  Не  знаю...
 Ладушкин  еще  только  вошел,  еще  и  глаз  не  успел  поднять,
нацелить  туда,  в  глубь  кабинета,  где  сидел  Вотяков,  как  услы¬
шал  там  какую-то  возню.  Что  случилось  с  начальником?  То,
бывало,  и  не  шевельнется,  когда  бы  ни  пришел  к  нему,  а  тут
попытался  даже  вылезти  из-за  стола.
 —  Здравствуйте,  Леонид  Иванович!  —  поздоровался  он  пер¬
вым,  чего  тоже  раньше  не  делал.  —  Садитесь,  пожалуйста!
Нет,  нет,  садитесь  поближе,  садитесь...
 Ну,  сел.  Что  дальше?
 —  Леонид  Иванович,  —  необычно  приподнятым  голосом  про¬
говорил  Вотяков.  —  Леонид  Иванович...  Ну  зачем  вам  теперь  в
управление?
 Вот  оно  что!  Можно  и  потягаться,  есть  еще  в  запасе  несколь¬
ко  минут,  только  бы  успеть  на  самолет.
 —  Кто  вам  донес,  что  я  еду  в  управление?  Тутынин?
 —  Почему  донес?  Просто  сказал...  Вы  почему-то  сделали  из
своей  поездки  секрет.  Я  же  не  требую  от  вас  объяснений.  Даю
вам  благоразумный  совет:  воздержитесь.  Зря  только  съездите,
поверьте  мне...  И  Голованова  подведете.
 Ладушкин  встал  и  пошел  к  двери.
 —  Не  хотите  по  доброй  воле,  я  и  меры  могу  принять,  —
Вотяков  вынужден  был  говорить  вдогонку.  —  Я  не  отпускаю  вас
с  работы.  Ваше  место  сейчас  на  штольне!..
 Был  бы  кабинет  подлиннее,  Ладушкин  еще  что-нибудь  бы
услышал;  но  что  бы  к  сказанному  Вотяков  ни  прибавил,  реше¬
ние  у  него  было  одно  —  ехать.
 И,  выйдя  из  конторы,  он  приказал  шоферу:
 —  К  самолету!  Быстрее!
 —  Мне  Вотяков  запретил...
 —  Как  запретил?
 —  Сказал,  чтобы  поставил  машину  в  гараж.
 —  Послушай,  Усачев,  ты  все  же  меня  отвези.
 —  Вас  отвези,  а  сам...  Голову  подставляй?
 —  Скажешь,  что  я  заставил.
 —  Начальник  приказал  одно,  а  я  буду...
 —  Давай  рассуждать  так:  я  ведь  тоже  над  тобой  начальник,
не  отрицаешь?
 —  Не  отрицаю.
 —  Ну  вот  я  взял  тебя  и  заставил.
 —  Но  он  главней!  Вам-то  ничего,  а  шоферу  влетит.  Мне  тут
работать  еще  не  надоело.
 —  Дело  есть...
 —  За  дело  как  раз  и  попадает.
 —  Чего  боишься?
 216

—  Я  ваших  дел  не  знаю.  Вы  там  между  собой  дела  затеваете,
а  кто  из  вас  прав,  кто  виноват...  Мне  приказано  машину  в  га¬
раж  поставить  —  поставлю.
 Шофер  захлопнул  дверцу  кабины,  развернулся  и,  отъехав,
остановился  возле  столовой,  на  виду  у  всей  конторы.  А  сам  по¬
шел  в  общежитие.
 За  час  в  горах  много  не  пройдешь:  километра  три,  не  боль¬
ше.  Особенно  не  поспешишь.  При  такой  ходьбе  и  к  ночи  до  са¬
молета  не  доберешься.  Одна  теперь  надежда  на  попутную  ма¬
шину.
 Выйдя  на  трассу,  что  вела  в  долину,  Ладушкин  присел  на  че¬
моданчик:  может,  какая-нибудь  и  будет.  Десять  минут  проси¬
дел,  двадцать  —  никакого  похожего  звука,  лишь  писк  комаров.
Конечно,  машина  на  таежной  дороге  —  редкость,  при  большом
везении  попадется  тебе...
 Такая  одна,  ГАЗ-63,  и  догнала  его  уже  на  полдороге,  за
третьим  перевалом,  когда  он  едва  ноги  переставлял.  И  не  услы¬
шал,  как  скатилась  у  него  сзади  с  крутяка,  «проголосовать»  не
успел.  Шофер  такой  мастак:  остановил  машину  буквально  впри¬
тирку  с  ним  —  не  проехал  мимо.  В  кабине  уже  сидел  пасса¬
жир,  а  втроем  тесно,  и  Ладушкин  намерился  лезть  в  кузов,
закинув  вперед  туда  чемоданчик.
 — 	Садись  в  кабинку,  поместимся!  —  остановил  его  шо¬
фер.  —  Откуда  будешь?  —  проехав  немного,  спросил  он.  —
A-а...  Это  не  вашего  мы  тут  на  днях  в  морг  отвезли?
 — 	У  нас  никто  не  умирал.
 —  Он  раньше  у  вас  работал.
 —  А  откуда  вы  его...
 —  Из  охотничьего  приюта,  знаешь?
 Ладушкина  как  что-то  толкнуло  в  сердце:  письмо  Веденеева
он  получил  оттуда...
 —  Какой  он  из  себя,  не  скажете?
 —  Ну  пожилой  уже.
 Веденеев...  Кто  же  еще  мог  быть?  Конечно,  он,  Иван  Сели-
ванович...
 —  А  чего  его  сюда,  в  морг?  —  поинтересовался  пассажир.  —
Там  нельзя  было  похоронить?
 —  В  больницу,  на  вскрытие.
 —  Он  что,  не  своей  смертью  умер?
 —  Кто  ж  его  знает?  Положено.  Да  там  и  кладбища  нету.
 —  Нету,  так  пора  открывать.  Кому-то  же  надо  первому...
 Ладушкин  сидел  притаившись,  сжимаясь  в  комок,  будто  его
придавили  в  кабине,  повернуться  невозможно,  хоть  плачь.  Вот  и
нет  Веденеева...  Что  теперь  скажешь?  А  может,  не  он?  Мало  у
них  уволилось?  И  пожилых  рабочих...
 Машина  съехала  на  тормозах  с  последнего  спуска.  Дорога
еще  с  километр  огибала  подножие  хребта,  потом  сразу  выпрями¬
лась,  вскочила  на  бревенчатый  настил  через  болото,  запрыгала
217

по  вывороченным  бревнам.  Наконец  трясучка  кончилась;  маши¬
на  с  завыванием  выбралась  на  песчаный  берег  озера  среди  чах¬
лых  лиственниц.  Из  лесных  вырубок  и  прогалин  со  следами
давнего  пожара  в  кабину  ворвался  ветер.  Вскоре  повеяло  рекой.
А  вот  и  паром,  можно  въезжать  па  него  с  ходу  —  не  занят.
 Переправившись  вместе  с  машиной  на  противоположный  бе¬
рег,  Ладушкин  достал  чемоданчик  из  кузова  и  зашагал  быстрее
к  аэродрому.  И  тут  он  вдруг  услышал  скорбные  звуки  похорон¬
ного  марша,  подхваченные  ветром,  усиленные  им,  где-то  там,
через  улицу,  траурная  процессия  только  начала  свое  медленное
шествие,  продвигаясь  к  окраине.  Ладушкин  постоял,  прислуши¬
ваясь,  потом  все  быстрее  и  быстрее  пошел  туда,  наперехват.
 Нет,  хоронили  кого-то  другого,  не  Веденеева...  Не  могла  же
смерть  изменить  так  Ивана  Селивановича...
 —  Хоть  назад  вертайся,  —  проговорила  пожилая  женщина,
остановившаяся  возле  Ладушкина.  —  Все  собиралась  сходить  в
райсобес,  вот  выбралась,  а  тут  несут  покойника.  Видно,  к  неуда¬
че  это,  деточка...  Прости,  господи,  его  душу  грешную!
 10
 В  Читу  Ладушкин  прилетел  последним  рейсом  уже  вечером;
из-за  огней  и  не  узнал  города.  Пока  еще  ехал  из  аэропорта  ав¬
тобусом  до  центра,  совсем  ночь  наступила.  Эту  ночь  он  провел
на  вокзале:  и  когда  в  гостинице  бывают  места?  Бежал  чуть  свет
в  управление  и  радовался:  впереди  весь  рабочий  день,  уж  за
день  он  успеет...
 —  Вы  к  кому?  —  остановила  его  вахтерша,  сидевшая  у  входа
за  канцелярским  столом.
 К  кому?  К  кому  он,  Ладушкин,  сейчас  направлялся?  С  кем
станет  решать  свой  вопрос?  Это  же  должно  быть  для  всех  оче¬
видно,  кто  он,  откуда,  к  кому  и  зачем  появился  здесь,  какое  у
него  важное  срочное  дело.
 И  Ладушкин  без  запинки  ответил:
 —  К  главному.
 —  Третий  этаж,  налево,  сорок  пятая  комната.
 —  Спасибо...
 Ладушкин  поскорее,  словно  проскочил  в  управление  обма¬
ном,  завернул  в  боковой  коридор,  смутившись  главной  марше¬
вой  лестницы  с  широкой  ковровой  дорожкой:  знал  он  по  про¬
шлому  разу,  что  с  того  и  другого  крыла  здания  было  еще  по
лестнице,  поуже  и  без  ковровых  дорожек,  вроде  черного  входа.
 Вот  и  третий  этаж.  Столько  табличек,  одна  дверь,  другая...
А  дальше  большая  часть  стены  без  дверей,  и  снова  дверь,  на
ней  табличка:  «Главный  инженер  Замишев  И.  С.»  Иван  Сергее¬
вич,  наверное.  Как  раз  напротив  маршевой  лестницы  с  ковровой
дорожкой  —  прямо  поднимайся  с  парадного...  Вахтерша  пра¬
вильно  поняла,  какого  «главного»  ему  надо.  Его  и  надо,  к  нему  в
первую  очередь...
 218

Он  открыл  тяжелую,  обитую  черным  дерматином  дверь  и
натолкнулся  на  бдительный  взгляд  молоденькой  секретарши.
 —  Игорь  Семенович  занят!  —  И  подбирают  же  себе  секре¬
тарш  с  такими  приятными  голосами,  с  первого  слова  заворо¬
жит,  шагу  дальше  без  ее  разрешения  не  ступишь.  —  Зайдите
после  обеда.  —  Улыбнулась:  мол,  желаю  веселой  прогулки,  Чи¬
та  —  красивый  город.
 —  Девушка...  —  Как  еще  можно  назвать  молоденькую  сек¬
ретаршу?  —  Извините...  Я  не  могу  столько  ждать,  я...  Я  семь¬
сот  километров  летел  ради...
 —  А  откуда  вы?
 —  Оттуда...  Моя  фамилия  Ладушкин...
 —  Вы  Ладушкин?  —  Нет,  не  удивилась  —  не  поверила:  об¬
маном  ее  хотят  взять,  уточнила:  —  Из  какой  экспедиции?
 —  Я  прошу  доложить...  Ивану...  Игорю  Семеновичу.
 —  Хорошо,  сейчас  узнаю.
 Секретарша,  словно  говоря:  «Все,  как  вырвутся  из  тайги,  ка¬
кие-то  ненормальные»,  —  скрылась  за  дверью  главного  инжене¬
ра  управления.  Через  минуту  появилась,  обронила  не  глядя:
 —  Зайдите...
 Ладушкина  сразу  обнадежило  то,  что  Замишев  сидел,  ожидая,
когда  он  войдет,  и,  увидев  его,  тотчас  привстал,  пускай  и  не
вышел  из-за  стола  совсем.  Но  это  не  помешало  ему  протянуть
руку  и  после  рукопожатия  показать  на  зеленое  кресло  сбоку  от
себя.  И  зачем  эти  кресла  ставят  в  рабочих  кабинетах:  как  про¬
валишься  в  него,  так  и  все  мысли  твои  из  головы  вон.  Не  дела
серьезные  решать,  а  спать  в  них  хочется,  особенно  после  до¬
роги...
 —  Кофе  хотите?  —  первое,  что  спросил  Замишев,  и  надавил
на  кнопку  под  столом.
 —  Нет,  спасибо,  —  поспешно  ответил  Ладушкин,  хотя  он  и
прибежал  в  управление  без  завтрака.
 —  Валюша,  —  сказал  Замишев,  когда  в  кабинет  заглянула
молоденькая  секретарша,  —  по  чашечке  кофе...  —  И  все  внима¬
ние  на  Ладушкина.  —  Расскажите,  как  сейчас  идут  дела  на
штольне.  Темпы  не  снизили?
 —  Нет,  наоборот...
 —  Это  хорошо.
 —  Нет,  это  нехорошо!  —  Ладушкин  попытался  вскочить,  но
кресло  плотно  засосало  его.
 —  Чем  же  плохо?  —  Замишев  не  выразил  никакого  удивле¬
ния,  а  спросил  и  теперь  спокойно  ждал  ответа.
 —  Нашу  штольню  нужно  закрыть,  —  опять  порываясь  под¬
няться,  сказал  Ладушкин.
 —  Вы  за  этим  и  приехали?
 - 	Да.
 - 	Да,  —  только  и  проговорил  Замишев,  задумчиво  наклонив
голову  над  столом.  —  Ну  что  же...  Вы  еще  ничего  не  хот!{те
добавить?
 —  Нет.
 219

—  Значит,  так,  товарищ  Ладушкин...  Представленные  на  рас¬
смотрение  расчеты  Голованова  подтверждают  правильность  вы¬
двинутого  вами  способа  разведки  северной  части  месторождения.
 —  Подтверждают?
 Никакое  кресло  не  могло  удержать  Ладушкина  —  он  вско¬
чил,  вытянулся.
 —  Да,  подтверждают.  —  Замишев  сделал  знак  рукой,  чтобы
Ладушкин  сел.  —  И  все  же  технический  совет  нашел  нецелесо¬
образным  использовать  ваше  предложение...  Сидите,  сидите,  не
вставайте!  Мы  вложили  в  штольню  уже  немало  средств...
 —  Хотите  сказать,  упущено  время?
 —  Ну  как  вам...  Даже  на  этой  стадии  проходки  штольни
есть  определенный  экономический  эффект.  Что,  я  повторяю,  и
подтверждают  расчеты  Голованова.  Но  это  теперь  для  нас  не
главное...
 —  А  что  же  главное?
 —  Разумеется,  основа  производственной  деятельности  —  эко¬
номика.  Однако  мы  не  стали  на  такой  путь.  В  данном  случае
экономические  соображения  не  явились  для  нас  определяющим
фактором.
 —  А  что  же  явилось?
 —  Опыт  работы  вашей  штольни  заслуживает  пристального
внимания  и  изучения.  О  нем,  как  вы  знаете,  писали  газеты.
Кстати,  пресса  сослужила  нам  добрую  службу.  Благодаря  ей
ваш  почин  стал  широко  известен.  Не  забывайте,  Леонид  Ивано¬
вич,  что,  кроме  вас,  в  управлении  еще  десятки  геологоразве¬
дочных  партий,  где  горные  работы  ведутся  на  низком  уровне.
К  нам  уже  начали  поступать  оттуда  запросы.  То  есть  ваш  опыт
многих  заинтересовал,  получил  большой  общественный  резонанс
и  теперь  не  принадлежит  только  вам.  Вы  уже  не  хозяин  тому,
что  сделали.  И  я  не  хозяин  и  даже  начальник  управления.
 —  А  кто  же,  простите,  тогда  хозяин?
 —  Поймите...  Этим  никто  не  лишает  вас  заслуг,  наоборот!
 —  Заслуги  меня  не  интересуют,  Иван...  Игорь  Семенович.
 —  Я  еще  раз  объясняю,  что  вы  сделали  такое  дело...  Это
не  выразить  ни  в  каких  рублях.  Это  не  подсчитает  ни  Голова¬
нов,  ни  кто  другой.
 —  Но  вы  как-то  подсчитали!
 —  Леонид  Иванович!  —  повысил  голос  Замишев.  —  Есть
ценности,  которые  нельзя  перевести  на  язык  цифр.  О  вашей
штольне  уже  сложилось  устойчивое  общественное  мнение.  Даже
в  Главгеологии  знают.  Коллективу  вашей  штольни  присуждена
республиканская  премия...  Я  могу  вас  с  этим  только  поздравить.
Тут,  понимаете,  целый  комплекс.  Поэтому,  пока  ваш  опыт  не
станет  достоянием  тех,  кто  в  нем  нуждается,  о  закрытии  штоль¬
ни  не  может  быть  и  речи.
 —  Пожалуйста,  пусть  перенимают!  Но  при  чем  тут  сама
штольня,  Игорь  Семенович?  Для  чего  ее  теперь  проходить?
Штольню  закроем,  а  опыт  останется.
 —  Как  же  вы,  извините,  передадите  свой  опыт  другим,  если
220

штольню  закроете?  —  раздосадованный  такой  непонятливостью
Ладушкина,  проговорил  Замишев:  другой  бы  сразу  понял,  а  с
этим  приходится  возиться.  —  Ваш  опыт  нигде  не  закреплен,  его
предстоит  еще  изучить,  взять  на  месте,  затем  распространить
на  остальные  геологоразведочные  партии,  откуда  к  вам  будут
приезжать  учиться...  Теперь  вы  поняли?
 —  И  надолго  это?
 —  Ну,  сейчас  трудно  сказать...
 —  Значит,  за  это  время...
 —  Я  очень  хорошо  вас  понимаю,  —  сочувственно  покивал
Замишев.  —  Нам  тоже,  представьте,  жалко.  Такая  оригинальная
и  вместе  с  тем  простая  идея...  Пришли  бы  вы  к  нам  пораньше,
кто  бы  стал  возражать?
 —  С  этого  бы  и  начинали,  Игорь...  Иван  Семенович!
 Ладушкин,  оттолкнув  от  себя  кресло,  встал  и  быстро  вышел.
Он  проскочил  бы  и  мимо  секретарши,  не  услышь  ее  заворажи¬
вающий  голос  одновременно  со  звонком  —  сигналом  из  замишев-
ского  кабинета:
 —  Товарищ  Ладушкин!  Минуточку!
 И  тогда  в  приемную  с  запозданием  сначала  выглянул,  затем
выскользнул  бочком  сам  Замишев,  спросил:
 —  Когда  вы  собираетесь  возвращаться?  Мы  могли  бы  вам
помочь  сегодня  же  попасть  на  рейсовый  самолет...  Валюша!
 Та  быстро,  не  сводя  с  Ладушкина  взгляда,  набрала  номер
телефона.
 —  Егор  Сергеевич!  Срочно  зайдите  к  главному  инженеру...
Товарищ  Ладушкин?  Куда  же  вы?..
 Но  тот  уже  выскочил  за  дверь  и  поскакал  теперь  по  ковро¬
вой  дорожке  вниз,  отсчитывая  ступеньку  за  ступенькой.
 И
 Что  значит  самолет:  еще  утром  был  Ладушкин  в  управлении,
а  в  обед  уже  снова  за  тысячу  верст  от  цивилизации  —  на  земле
обетованной...  Словно  он  и  не  летал  никуда,  словно  не  с  ним
это  было.  В  ушах  еще  звучал  голос  Замишева.  «...Технический
совет  должен  все  взвесить...»  Так  все-таки  что  же  это:  решение
вопроса  или  всего-навсего  полумера?
 Ладушкин  остановился:  куда  он  зашел?  Паром  ведь  совсем
в  другой  стороне...  Это  что  за  учреждение?  Больница?  Значит,
он  в  больницу  пришел!  Странно...  Он  ведь  и  не  знал,  где  она.
Что  же  его  сюда  привело?  Разве  будут  Веденеева  до  сих  пор
держать  в  морге?  Где  же  его  похоронили?  Может,  в  Могочу
отвезли?..
 В  приемном  покое  ему  сказали,  что  да,  недавно  поступал  к
ним  такой,  даже  точно  число  назвали,  и  похоронен  на  здешнем
кладбище.
 —  Опоздал  ты,  сынок...  Чай,  издалека  ехал?  —  посочув¬
ствовала  Ладушкину  пожилая  сиделка.  —  Кто  же  ты  ему  бу¬
дешь?
 221

Ладушкин  только  согнулся,  как  старик,  и  пошел  прочь.
Найти  кладбище  тут  нетрудно  —  сразу  за  больницей,  прямо
отсюда  кресты  видны...  Уж  много  успокоилось  тут  народу,  крес¬
ты  шагнули  за  первоначальную  ограду,  разбежались  по  листвен¬
ному  леску.  Ладушкин  долго  ходил  между  могил,  ища,  какая  из
них  посвежее.  Нашел  несколько  таких,  заваленных  венками,  а
одну  совсем  свежую;  но  и  на  этой  прочел  незнакомую  фами¬
лию...  На  окраине  кладбища,  уже  собравшись  уходить,  он  на¬
ткнулся  еще  на  два  свежих  холмика  под  молодой  лиственницей,
но  они  оказались  вовсе  безымянные...  Земля  успела  немного
просесть  после  недавнего  дождя,  покрыться  твердой  коркой.
 Ладушкин  постоял  между  двух  этих  холмиков,  сняв  шапку,
и  направился  ближайшей  дорогой  к  переправе:  если  будет  из
экспедиции  машина,  один  ей  обратный  путь  —  через  паром.
 У  переправы  не  было  никого;  но  вот  от  берега  реки  шла  де¬
вушка  в  плаще  под  цвет  жженой  охры.  Она  оказалась  не  из
застенчивых:  тут  же  подошла  первой  к  Ладушкину,  крепким  го¬
лосом  спросила:
 —  Вы  не  из  Северной  партии?
 -  Да.
 —  Еы  Ладушкин?
 —  Откуда  вы  узнали?
 —  Я  сразу  догадалась...  Вы  на  машине  сюда  приехали?
 —  На  самолете  прилетел.
 —  Я  серьезно...  А,  вы  из  Читы!  Тогда  дело  другое.  А  я  тре¬
тий  день  хожу  к  парому  —  и  все  не  везет.  И  сегодня  не  знаю,
будут  ли  ваши  машины.
 —  Этого  и  я  не  знаю.
 —  Скорее  бы  к  вам  попасть!  По  плану  я  должна  была  еще
в  понедельник  там  быть.
 —  По  какому  плану?
 Красивые  глаза  девушки  раскрылись,  как  цветок  от  солнца.
Ые  знает,  по  какому  плану?
 —  По  плану  комсомольской  работы,  —  самоуважительно  от¬
ветила  она.
 —  Понятно.
 —  Ничего  вам  не  понятно!  Я  еду  к  вам  налаживать  комсо¬
мольскую  работу...  Ой,  машина!
 К  парому  со  стороны  поселка  действительно  вывернул  грузо¬
вик.  За  лобовым  стеклом,  заляпанным  грязью,  Ладушкин  узнал
Усачева,  того  шофера,  который  отказался  подбросить  его  к  са¬
молету.  Кабина  у  него  была  не  занята  —  хоть  в  одном  по¬
везло...
 —  А  я  вас  по  всей  базе  ищу!  —  проговорил  Усачев,  высовы¬
ваясь  из  кабинки.  —  Ну,  думаю,  не  прилетел,  забурился  где-
нибудь  ог  расстройства...  или  на  радостях.  Радиограмма  из
управления  пришла!  Комиссия  приезжает...  Штольню  закрывать.
 —  Тут  что-то  напутали...  Я  только  что  из  управления...
 —  Не  знаю,  ничего  не  знаю.  Как  мне  сказали...
 222

И  все  же  Ладушкин  заторопился  к  машине,  открыл  дверцу
кабины  и,  придержав  ее,  крикнул  девушке:
 —  Садитесь!  —  И  вслед  за  ней  вскочил  сам,  сказал  шофе¬
ру:  —  Гоните  скорее...
 А  куда  разгонишься  по  таким  горам?  За  три  часа  едва  до¬
ползли.  Ладушкин  как  из  кабины,  так  и  сразу  к  Вотякову  в  ка¬
бинет;  но  не  добежал  до  дверей:  его  внимание  привлекли  два
свежеотпечатанных  приказа,  приколотые  кнопками  к  доске.  Он
прочел  их  и  повернул  назад.  Комиссия,  да,  приезжала,  но  с
другой  целью:  «по  изучению  передового  опыта»,  как  было  ска¬
зано  в  одном  из  приказов.  Ну,  конечно  же,  Усачев  напутал...
В  другом  приказе  Вотяков  объявлял  Ладушкину  выговор  за
«самовольную  отлучку»...
 На  штольне  была  пересменка:  одна  смена  из  грязной  одежды
переодевалась  в  чистую,  другая  из  чистой  —  в  грязную.  Ладуш¬
кин  тихо  поздоровался  и,  словно  в  чем-то  виноватый,  прошел  сто¬
ронкой  к  бачку  с  питьевой  водой.  Горняки  притихли,  прислуши¬
ваясь  к  его  глоткам,  пока  он,  запроки  ув  голову,  жадно  пил  из
кружки.  Улыбнулись,  когда  он  поперхнулся  на  последнем  глот¬
ке,  облив  себе  водой  грудь.
 —  Что  нового  в  столице?  —  с  явной  издевочкой  спросил
Шахирев,  разумея  под  «столицей»  областной  город  Читу.
 —  Сам  туда  съезди  да  посмотри!  —  ответил  за  Ладушкина
Нивякин,  вроде  бы  заступаясь  за  него.
 —  У  тебя  не  спрашивают!  —  одернул  его  Шахирев.  —  Ты
лучше  бы  свои  штаны  подтянул,  ходишь  как  я  не  знаю  кто.
Комиссия  приедет...
 —  Какое  ей  дело  до  моих  штанов?
 —  А  такое...  Ты  теперь  на  виду!
 —  Работали  спокойно,  так  началось...  —  забиваясь  в  угол,
буркнул  Нивякин.
 —  Что  ты  своей  головой  понимаешь!  —  отыскал  его  Шахи¬
рев  и  там.  —  Как  раз  теперь-то  и  начинается  спокойная  жизнь,
ни  о  чем  не  надо  заботиться:  все  налажено,  только  наращивай
темпы  да  купайся  в  лучах  славы!
 —  А  чего  тогда  наш  начальник  ездил  закрывать?
 —  Это  нас  не  касается,  закрывать  он  ездил  или...  Сверху
видней.  Не  закрыли  пока,  ну  и  радуйся!  Что  бог  ни  делает,  все
к  лучшему.
 —  Да  мне  все  равно...  Были  бы  гроши  да  харчи  хороши!
 —  А  я  жалею,  что  не  закрыли,  —  лежа,  как  всегда,  на  боку,
проговорил  молчаливый  Прищепа.
 И  все  повернулись  к  нему:  нашелся  еще  один  голос.  Инте¬
ресно,  что  он  дальше  скажет?  Но  Прищепа  выдал  фразу,  и  снова
молчок.
 —  Это  почему  же?  —  спросил  Шахирев.  —  Где  ты  лучше
найдешь?
 —  Мало  в  Сибири  работы?  Бросили  бы  куда-нибудь  еще  на
прорыв...
 —  Чего  это  тебе  захотелось?
 223

—  Скучно  жить  на  одном  месте.
 —  Гастролер  выискался!
 —  А,  что  с  тобой  говорить,  когда  ты  к  моей  душе
глух,  —  сказал  Прищепа  и  перелег  на  другой  бок,  спиной  к
Шахиреву.
 —  Я  бы  тоже  согласился  еще  куда-нибудь  махнуть,  —  вы¬
прямившись  во  весь  рост,  проговорил  Крепиков.  —  Хотя  бы  в  ту
же  экспедицию,  помогли  бы  те  штольни  пробить,  раз  говорят,  что
у  нас  теперь  есть  опыт.
 —  Не  зря  о  тебе  говорят:  сила  есть,  ума  не  надо,  —  с
усмешкой  показал  Шахирев  на  могучее  телосложение  Крепико-
ва.  —  Там  Голованов  порассует  нас  поодиночке  во  все  штольни,
и  мы  растворимся,  как  сахар.  А  здесь  мы  коллектив,  ударная
сила.  На  нас  равнение...
 —  «Сила»,  «равнение»!  И  ты,  наверное,  как  наш  бригадир,
захотел  звездочку  на  грудь?
 —  А  ты  разве  откажешься?  Ты  у  нас  лучший  проходчик.
Факт?  Факт.  Тебе  могут  еще  в  первую  очередь  дать.
 —  Ну,  наговоришь!
 —  Не  верит!  Вот  начальник  штольни  подтвердит...  Все  под¬
твердят.  —  Шахирев  широким  шутливым  жестом  повел  по  теп¬
лушке.  —  Больше  у  нас  некому  давать.
 —  Ну,  ты  брось,  —  засмущался  Крепиков,  попятился  к  две¬
ри.  —  Хватит  болтать,  работать  надо!
 —  А  я  говорил  и  говорить  буду:  лучше  бы  эту  штольню
прихлопнули,  —  все  еще  лежа  на  боку,  произнес  Прищепа.  —
Если  бы  ее  закрыли...
 —  Поживем  —  увидим,  —  перебил  его  Шахирев.  —  У  на¬
чальства  головы  умные  —  институты  кончали...
 Все,  конечно,  поняли  намек  Шахирева  и  неловко  примолкли,
как  от  чего-то  не  к  месту  сказанного:  вот  в  сторонке  скром¬
но  стоял  человек  с  высшим  образованием  —  начальник
штольни.
 Ладушкин  вышел  из  теплушки  последним,  постоял  на  скло¬
не  сопки,  подышал  свежим  воздухом,  который  напирал  с
горных  вершин,  позаглядывал  на  срезанную  вершину  и  спу¬
стился  в  дизельную.
 —  Михаил  Дмитриевич...
 —  А,  вернулся!  Ну,  проходи,  садись,  —  приветливо  встретил
Урванцев,  выдвигая  из-под  верстака  сосновый  чурбачок.  —  Бе¬
ри  кружку,  наливай  свеженького.
 Когда  бы  ни  зашел  к  нему,  пьет  чай,  или  так  уж  совпадает?
Сегодня  это  совпадение  кстати:  крепкого  чаю  он  с  удоволь¬
ствием  бы  выпил:  как  застряло  в  горле  что-то  еще  с  самого
утра,  так  и  сидит,  ничем  не  протолкнуть.
 Отпил  глоток,  нет,  не  проталкивается,  и  чай  крепок,  как  на¬
стойка.
 —  Михаил  Дмитриевич...
 —  Ну  что  Михаил  Дмитриевич,  Михаил  Дмитриевич?  Знаю!
 224

—  Скажете,  чего  раньше  не  пришел?  Сколько  времени  по¬
теряно,  денег  уйму  ухлопали...  А  теперь  жди,  koi  да  решат.
И  как  еще  решат?  И  штольню  не  закрывать  и  новый  вариант
разрабатывать  —  как  это  понимать?
 —  Тебе  в  управлении  не  объяснили?
 —  Объяснили...
 —  Чего  же  ты  тогда  хочешь?
 —  Работать,  дядя  Миша...  Где-то  я,  однако,  ошибся...  В  ка¬
ком  месте  я  ошибся?
 —  Ты  все  делал  правильно.
 —  Как  же  так?  Делал  я  все  правильно,  а  добиться,  чего  хо¬
тел,  не  смог.  Нет,  где-то  я  ошибся.
 —  Молод  ты,  вот  и  ошибся.  В  каком  месте?  А  в  том...  Не  на¬
до  было  молчать.  Не  поверил  нам,  думал,  что  не  поймем,  не
поддержим.  Все  сам,  на  одного  себя...  Пришел  бы  ты  к  нам  и
сказал  тут  всем:  вы  здесь  хозяева,  решайте.  Не  доверил  ты  нам
свое  дело,  не  доверил!  Обошел  нас...
 —  Как  же  я  сейчас  буду  работать?  Со  спокойной  совестью
или...  Все  я  сделал  или  не  все?
 —  Считаешь,  все  —  работай  спокойно,  считаешь,  не  все...
Это  опять-таки  дело  совести  твоей.  Твое  дело  теперь  вышло  за
границы,  положенные  тебе,  как  говорится,  по  штату.
 —  А  где  эти  границы,  кто  знает?  Вот  вы,  как  парторг,  мо¬
жете  мне  точно  их  очертить?
 —  Этих  границ  тебе  никто  не  очертит,  в  том-то  и  вся  соль,  —
проговорил  Урванцев,  отставляя  кружку  с  чаем.  —  Эти  грани¬
цы  каждый  сам  себе  устанавливает,  сам  за  них  и  расплачи¬
вается.
 —  Чем  расплачивается?
 —  Тем,  чем  ты  сейчас  и  расплачиваешься,  —  совестью.
 —  Я  одного  теперь  не  знаю:  хуже  было  бы  людям  или  луч¬
ше,  если  бы  штольню  закрыли  полгода  назад?
 —  Этого,  парень,  и  я  не  знаю.
 —  Так  я  вам  и  поверю!  Вы  все  знаете!  У  вас  на  лбу  на¬
писано!
 —  Нет,  не  знаю.  Чего  не  прожил,  как  ты  можешь  о  том  су¬
дить?  Мы  с  тобой  по-другому  этот  свой  кусок  жизни  прожили.
Уж  как  сумели,  так  и  прожили.  По  этой  жизни  себя  и  суди,
хорошо  ты  прожил  или  плохо.
 —  Я  должен  это  знать...  Можно  представить  теперь  ведь,
какой  могла  бы  быть  та,  непрожитая,  жизнь?
 —  Вот  ты  сейчас  и  разберись...  Только  по-умному:
что  упустил,  того  не  вернешь.  На  первый  раз  не  так  уж  и
плохо  у  тебя  получилось.  Ты  не  только  штольню,  а  и  себя  кой
на  какие,  не  будем  говорить,  рубежи  вывел.  Не  каждому  это
удается...
 Уже  выходя  из  дизельной,  Ладушкин  вспомнил  еще  об  одной
своей  ране.
 —  Иван  Селиванович  умер,  жалко...
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 225

12
 Перед  зарядной  камерой  у  него  отказали  ноги  при  мысли,
что  сейчас  он  увидит  Пашу  Ишимову:  и  перед  ней  он,  как  тут
ни  крути,  виноват.  Что  бы  ей  сделать  такого  хорошего?
 —  Здравствуйте,  —  поздоровался  он.
 —  Здравствуйте,  —  ответила  она  как  чужая.  Все  правиль¬
но:  есть  ей  за  что  на  него  сердиться.
 —  Как  дела?  —  спросил  он.
 —  Спасибо,  не  жалуюсь.
 Он  проглотил  без  обиды  и  эти  слова.
 —  Больше  вы  здесь  работать  не  будете,  —  неожиданно  при¬
шла  к  нему  хорошая  мысль.
 Паша  Ишимова  мгновенно  выпрямилась,  опустив  вдоль  тела
руку  с  отверткой:  она  поняла  его  по-своему:
 —  А  что  я  такого  плохого...
 —  Нет,  нет,  я  не  то...  Хотите,  я  переведу  вас  на  другую  ра¬
боту?
 —  Куда?
 —  Ну,  на  более  оплачиваемую...  к  Надюшину.  Буровики  не¬
плохо  зарабатывают...
 —  Поздно  надумали...  —  Паша  Ишимова  тут  же  вытащила
из-под  наглухо  застегнутой  телогрейки  какую-то  бумажку.  —
Подпишите,  что  не  возражаете...
 —  Увольняетесь?  —  догадливо  спросил  он,  еще  не  читая,  и
так  посмотрел,  словно  она  делала  что-то  такое,  чего  не  должна
была  делать  ни  за  что  на  свете.
 —  Подпишите...
 —  В  отпуск?  —  глянул  он  на  заявление.  —  А  зачем  вам
сейчас  отпуск?
 —  Выхожу  замуж...
 Он  сразу  сник,  не  говоря  больше  ни  слова,  снял  с  шариковой
авторучки  колпачок,  как  будто  с  совершенным  равнодушием
мелко  написал  внизу  заявления  «не  возражаю»  и  еще  мельче
расписался.
 —  Поздравляю...
 Паша  хлопотливо  закопошилась,  пряча  заявление  обратно  под
телогрейку.  Теперь  он  может  уходить.  Больше  ей  от  него  ничего
не  нужно.
 У  входа  в  штольню  Ладушкин  неожиданно  столкнулся  с  На¬
дюшиным.
 —  Ну  как?  —  спросил  его  Ладушкин.
 —  Как  видишь!  Я  считаю  —  все-таки  победа!
 —  Это  у  тебя  победа:  к  тебе  приехала  такая  девушка...  Она?
 —  Она!
 Надюшин  постоял  жарко  дыша  на  него.
 —  Где  же  ты  ее  устроил?
 —  К  Пашке...
 —  А  чего  ты  вроде  бы  не  очень  и  ликуешь?
 —  Выговор  по  комсомольской  линии  пообещала.

—  По  комсомольской?  Мне  вон  Вотяков...  видел?
 —  Ты  к  выговорам  привык.  —  Надюшин  пораскачивал  на
весу  тяжелой  деталью,  которую  нес  на  буровую  вышку.  —
Я  бы  тебе  еще  не  такой  вкатал!  Тоже  мне  деятель!..
 Он  презрительно  фыркнул  и  исчез  в  штольне.
 После  обеда  позвонил  Голованов.
 —  Ты,  конечно,  знаешь,  что  пока  придется  штольню  продол¬
жать?  —  Голованов  сообщал  эту  новость  от  себя  и,  как  пока¬
залось  Ладушкину,  не  без  радости.  —  Ты  не  обижайся...
Со  своей  стороны  я  сделал  все,  что  от  меня  зависело.
 Ладушкин  промолчал:  главный  инженер  перед  ним,  похоже,
оправдывается,  значит,  и  ему  еще  щекочет  нервы,  успокоиться
не  может...
 — 	Ну  скажи  что-нибудь,  —  проговорил  Голованов,  стараясь
удержать  себя  от  прежнего  горячечного  темпа.  —  Что  ты  только
дышишь  в  трубку?  Я  ведь  к  тебе  всегда  хорошо  относился.  Те¬
перь  наша  дружба  должна  стать  еще  крепче.
 — 	Не  беспокойтесь,  Петр  Валентинович,  —  отозвался  Ладуш¬
кин.  —  Я  просто  внимательно  слушаю...
 —  У  меня  есть  приятное  известие.  —  Голованов  сделал  пау¬
зу.  —  Для  меня  и  для  тебя,  конечно...  Мне  поручено  возглавить
комиссию  —  сообща  будем  думать  над  твоим  вариантом.
 Ладушкин  не  отвечал.
 — 	Алло!  —  крикнул  Голованов:  не  прервалась  ли  связь?  —
Почему  ты  опять  молчишь?  Давай  договоримся,  когда  мы...
 —  Только  не  по  телефону...
 —  Как  ты  хочешь...  Как  тебе  будет  удобнее.  Я  к  тебе  при¬
еду...  Договорились?  Ну  есть!..  Не  слышу  ответа,  я  говорю:
есть!  До  встречи!
 —  До  встречи...
 Ладушкина  снова  потстнуло  подняться  на  срезанную  вершину
сопки,  по  которой  должна  была  —  и  он  в  это  все-таки  верил  —
пройти  дорога.  Небо  было  чистое,  ни  облачка,  с  такой  режущей
глаза  синыо;  у  поверхности  камней,  покрывавших,  как  панци¬
рем,  склоны  сопки,  накапливался  предгрозовой  сухой  зной...
 Когда  он  спустился  к  штольне,  навстречу,  размахивая  какой-
то  бумажкой,  как  флагом,  бежал  Тутынин.
 —  В  отпуск!  Еду  в  отпуск!  —  на  ходу  прокричал  он.  Под¬
бежал,  не  спрашивая,  согласен  ли  на  это  начальник  штольни
или  нет,  подставил  под  бумажку  широкую,  в  черных  трещинах
ладонь.  —  Черкни!
 —  Вы  ведь,  кажется,  собирались  зимой?  —  Ладушкин  при¬
держал  авторучку.
 — 	Обстоятельства  изменились!
 — 	Какие  обстоятельства?
 —  Семейные!
 В  сторонке  стояла  и  Паша  Ишимова,  ковыряя  носком  сапога
щебенку.  Она,  конечно  же,  ждала  Тутынина,  ждала,  когда  он,
Ладушкин,  подпишет  ему  заявление  на  отпуск,  и,  наверное,  ду¬
мала,  что  не  подпишет,  ей  подписал,  а  ему  откажет.
 15*
 227

—  Ну  поздравляю...  Желаю  счастья...  —  нацарапав  на  заяв¬
лении  свою  фамилию,  промолвил  Ладушкин.
 —  Рано  поздравлять!  —  говорил  и  смеялся  Тутынин.  —
Мы  сначала  к  ее  матери  поедем...  Так  сказать,  для  знакомства  с
будущей  тещей.  Потом  свадьбу  сыграем,  правда,  Пашенька?
 Той,  видно,  его  слова  не  понравились:  она  только  посмотрела
на  него  исподлобья;  но  это  Тутынина  нисколько  не  огорчило.
Он  расцвел  как  весенний  мак,  запрыгал,  засуетился,  ошале¬
лый,  щедрый,  неузнаваемый.
 С  молодой  женой  можно  ехать  в  отпуск!  Хватит  холостя¬
ковать,  теперь  развернемся.  —  Он  махнул  рукой  куда-то  туда,
в  сторону  больших  городов,  где  шумно  и  красиво  катилась  вся
та  желанная,  полная  соблазнов  цивилизованная  жизнь.  —  Хоть
малость  поживем  по-человечески!
 Подбежав  к  Паше,  он  шутливо,  копируя  изысканных  кавале¬
ров,  расшаркался  перед  ней,  потом  подхватил  ее  под  мышку,
потащил  к  поселку.  Они  уходили  все  дальше  по  дороге,  держась
за  руки,  а  Ладушкин  стоял  и  смотрел  сверху  от  теплушки  на
их  спины,  так  похожие  своими  поношенными  телогрейками;
только  спина  Тутынина  была,  конечно,  мощнее  и  шире  раза  в
два,  по-разбойному  распрямлена,  как  у  человека,  которому  не¬
куда  девать  физическую  силу...  Теперь  будет  два  Паши  —  Паша
мужского  рода  и  Паша  женского...
 Они  уезжали  после  обеда.
 Возле  конторы  наготове  стоял  лесовоз  —  старый  ЗИЛ  со
снятым  кузовом.  К  раме  у  кабины  были  привязаны  два  чемо¬
дана:  один  большой,  ободранный,  Тутынина,  другой  —  помень¬
ше,  в  чисто  выстиранном  чехле,  Паши  Ишимовой.
 Вот  на  крыльцо  выбежал  Тутынин,  видимо,  доделав  свои
последние  дела  в  конторе,  ликующе-торопливый,  веселый,  такой,
каким  и  следовало  быть  удачливому  жениху,  посмотрел  в  сто¬
рону  домика  Паши  Ишимовой.
 Невеста  задерживалась.
 Ладушкин  пришел  сюда,  когда  она,  шурша  плащом  болонья,
с  опущенной  головой  переходила  улицу  к  конторе.  И  всем  тем,
как  Паша  Ишимова  прошла  мимо  него  дальше  к  машине,  села
в  кабину,  подобрав  под  себя  полы  плаща,  неподвижно  устави¬
лась  на  дорогу,  она  словно  говорила:  «Что  же  мы  не  едем?
Надо  ехать...»
 Вышел  из  конторы  с  подписанной  путевкой  в  руке  шофер  ле¬
совоза,  взглянув  на  чемоданы,  спросил:
 —  Не  потеряем?
 —  Намертво!  —  ответил  Тутынин.  —  Сам  привязывал!
 Прежде  чем  сесть  в  кабину  рядом  с  невестой,  он  остановился
на  подножке  машины,  подозрительно  поглядел  на  грозовые  тучи,
которые  накапливались  на  небе,  потом  перевел  взгляд  на  склон
сопки,  где  виднелась  штольня,  обернулся  к  Ладушкину:
 —  Гляди,  начальник,  вернусь,  чтобы  была  в  полной  сохран¬
ности!  Заеду  в  управление,  всем  следить  накажу!
 Лесовоз  выпустил  из-под  рамы  с  резким  выхлопом  черный
228

дым,  начал  медленно  выбираться  из  сухого  русла  реки  на  подъ¬
ем.  Вот  он  достиг  самой  высшей  точки  каменной  гряды,  при¬
поднятой  над  поселком,  поколыхал  задранной  рамой  еще  секун¬
ду  на  этой  высоте  и,  перевалив  через  нее,  скрылся.
 13
 Ладушкин  подошел  к  ручью,  остановился  у  подмытого,  обна¬
женного  до  основания  каменистого  берега.  Вода  свое  отбушевала,
сузилась  до  едва  приметного  среди  побелевших  валунов  ручейка.
Теперь  она  не  в  состоянии  была  сдвинуть  с  места  даже  мелкую
гальку.  Знать,  и  вправду  ручей  летом  пересыхал,  недаром  он
обозначен  у  Ильменева  на  карте  пунктирной  линией.
 И  только  он  подумал  об  Ильменеве,  как  услышал  его  голос:
 —  Кричу-кричу  тебе  от  самой  камералки,  а  ты...  —  Ильменев
постоял  рядом  с  Ладушкиным,  глядя  в  ту  же  точку,  куда  был
направлен  его  взгляд.  —  Что  скучный  такой?  Горюешь?  —  Он
кивнул  в  сторону  скрывшегося  лесовоза.  —  Значит,  не  твоя  бы¬
ла,  радуйся.  Я  когда-то  тоже  думал:  свет  для  меня  кончился,
когда  моя  Галка  замуж  вышла.  И  ничего,  как  видишь,  выплыл.
Если  бы  я  тогда  на  ней  сумел  жениться,  не  представляю,  куда
бы  моя  жизнь  повернулась.
 Улыбнувшись,  Ильменев  с  легкой  иронией,  в  своей  излюблен¬
ной  манере,  сказал:
 —  А  ты  знаешь,  я  пришел  к  выводу,  что  я  все-таки  умный
человек.
 «Да?*  —  Ладушкин  оторвал  взгляд  от  ручья.
 —  Не  веришь?
 Ладушкин  и  на  это  «не  веришь»  ответил  молчанием.
 —  Я  один-единственный  из  всей  этой  братии  догадался  о
твоем  замысле.
 «Да?!»  —  теперь  Ладушкин  на  несколько  долгих  секунд
уставился  на  Ильменева.
 —  Еще  тогда,  помнишь,  когда  ты  приходил  ко  мне  в  каме¬
ралку,  спрашивал,  для  чего  нужна  штольня,  —  с  достоинством
выдержав  на  себе  взгляд  Ладушкина,  продолжал  Ильменев  на¬
биравшим  уверенность  голосом.  —  И  честно  признаюсь...  Ну,  не
то  что  сдрейфил,  но  что-то  к  этому  близкое...  Теперь  можно
спокойно  проанализировать  ту  ситуацию.  С  Головановым  лично
мне  все  ясно:  его  подвела  инерция.  Кого  она  не  подводила!  Этот
его  темп,  темп...  Когда  некогда  оглядеться,  подумать.  Сунул  нам
штольню,  и  долбайтесь.  И  ни  у  кого  это  не  вызвало  сомнений.
Как  же,  Голованов!  Непререкаемый  авторитет!  Авторитет  такая
штука,  которая  не  таких  ослепляет.  Ты  же  как  человек  новый,
не  успевший  подпасть  под  влияние  его  авторитета...  —  Заметив,
как  Ладушкин  недовольно  двинул  спиной,  Ильменев  поспешил
поправиться:  —  Хорошо,  хорошо!  Тебя  я  не  трогаю.  О  тебе
разговор  особый.  Дойдет  и  до  тебя  очередь,  не  вол  туйся.  Сей¬
час  я  о  себе.  Не  хочу,  чтобы  обо  мне  думали  как  о  ка^ом-то
злоумышленнике.  Ты  только  представь:  я  это  месторождение,
229

можно  сказать,  открыл,  излазил  здесь  каждый  метр  на  животе,
а  тут  вдруг,  извини,  подвинься.  Пойми,  я  не  ради  себя,  я  ради
дела...
 Ладушкин  дернул  плечом:  «Дело  делом,  но  есть  вещи...
Нельзя  ли  ближе  к  истине?»
 —  Не  я  мог  пострадать,  а  геология!  —  закруглил  сбою
мысль  Ильменев.  —  Разумеется,  если  философски  посмотреть,
месторождение,  я  имею  в  виду  эту  часть,  все  равно  бы  и  без
меня  разведали.  Но  это  уже,  может  быть,  не  так,  не  с  той
степенью  качества,  —  хуже  или  лучше,  трудно  сказать.  А  если
хуже?  Хуже!  А  не  лучше.  Что  тогда?  Вот  чего  я  испугался,  ты
можешь  меня  понять?  Я  вправе  был  забить  тревогу  или  не
вправе?
 ♦  Я  не  прошу  вас  исповедоваться»,  —  хотел  сказать  Ладуш¬
кин,  но  воздержался.
 —  Когда  я  понял,  что  ты  замышляешь,  ни  в  чем  тебе  не
мешал:  плыви  сам,  тренируй  мышцы,  но  под  наблюдением,  бу¬
дешь  тонуть  —  спасу.  И  тут  я  вижу:  на  твоем  пути  встает  че¬
ловек,  который...  Ты  теперь  Вотякова  знаешь.  Помнишь  нашу
рыбалку?  Вот  так.  Ты  сделал...
 —  Мне  все  в  управлении  объяснили,  —  проговорил  Ладуш¬
кин,  поглядывая  на  небо,  которое  затягивалось  грозовыми  ту¬
чами.
 —  А  чего  хмурый  такой?  Ты  гляди  вперед!
 —  Вот  я  и  гляжу...  Почему  я  все  же  сделал  так,  а  не  по-
другому.  Как  раз  для  будущего  мне  и  надо  в  этом  разобраться.
Есть  в  чем  моя  вина,  или  нет  ее...  Вот  вы  говорите,  что  первым
догадались  о  моих  планах,  но  только  сейчас  признались  в  этом.
 —  Это  же  и  хорошо,  что  только  сейчас!  О  чем  я  топкую!
Пу  подумаешь,  закрыли  бы  штольню  полгода  назад!  Тогда  ни¬
чего  бы  этого,  к  чему  мы  есо  пришли,  не  было.  Не  было!  Ты
понимаешь?  Вот  я  и  говорю:  если  философски  посмотреть,  моя
слабость,  можешь  так  называть,  я  не  обижусь,  обернулась...
 —  Ищете  себе  оправданий?
 —  Ты  все  упрощаешь!
 —  Как  вы  философски  ни  подходили  бы...  Совесть  не  спск
на?  Так  и  сказали  бы.
 —  В  чем  ты  меня  обвиняешь?  Я  действовал  в  реальных  об¬
стоятельствах,  исходя  из  своих  возможностей.  Ведь  ты  сам,  не
будем  ханжами,  поступил  не  лучшим  образом,  открыл  всем  свои
карты  лишь  тогда,  когда  вывел  штольню  в  передовые,  завоевал
себе  положение.  Скажешь,  так?  Я  тоже  спасал,  как  ты,
себя  и  свое  дело.  Но  тому  лее  принципу.  Вот  мы  с  тобой
одной  дорожке  и  сошлись!
 А  может,  в  чем-то  си  прав,  Ильменев?  Жесток,  ио  прав?
Не  надо  было  молчать...  Полгода  молчал.  Надо  было  рисковать?
Ну,  уволил  бы  Вотяков,  но  ста  бы  слушать  Голован  в  —  в
управлении  бы  выслушали...  Тот  же  Вамишев...  Восста:-ж-или  бы
в  правах...  Ну,  не  без  сложностей...  А  этот  путь  что,  сказался
проще?  Чтобы  это  узнать,  надо  было  его  пройти...
 230

Грозовые  тучи  были  уже  близко;  с  гор  дохнуло  широким,
насыщенным  влагой  пространством,  и  Ильменев  проговорил:
 —  Там  уже  дождь  идет!
 И  действительно,  в  тех  местах,  где  тучи,  достигнув  горного
хребта,  наткнулись  на  его  острые  вершины,  воздух  вдруг  зады¬
мился,  приобрел  цвет  дождевой  воды.
 —  Скорее,  сейчас  он  нас  накроет!  —  позвал  Ильменев.
 Ладушкин  продолжал  стоять  на  месте.
 Вот  упали  первые  крупные  капли,  словно  холодным  лезвием
полоснув  по  лицу;  потом,  через  небольшой  промежуток,  запада¬
ли  еще  такие  же  крупные,  как  первые,  только  уже  гуще,  удар¬
нее,  защелкав  по  брезентовому  плащу,  как  по  жестянке.  Но  и
это  был  еще  не  дождь,  не  тот  дождь,  который  минуту  спустя
обрушился  гулко,  сплошняком  на  голову,  когда  передние  тучи
уже  проскочили  за  поселок.  Ладушкин  сначала  согнулся  под
его  напористым  ударом,  затем,  как  бы  сопротивляясь  этому  уда
ру,  распрямил  плечи,  приободряясь,  двинулся  вверх  по  ручью
там,  впереди,  в  скрытой  дали,  что-то  рождалось,  погромыхивая
быстро  приближаясь  навстречу.

19  час.  35  мин.,  2  апреля.
Иркутск,  аэропорт
 В  этом  2884-м  рейсе  у  них  все
шло  кувырком.  Даже  теперь  —
сначала  привезли  багаж,  а  пасса¬
жиры  где-то  застряли...
 Неприятности  начались  еще  в
Свердловске,  когда  выяснилось,  что
«второй  номер»  заболела,  а  заме¬
нить  ее  некем  —  в  городе  свиреп¬
ствовал  грипп,  и  в  резерве  провод¬
ников  не  было  ни  одного  свобод¬
ного  человека.  Полетели  вдвоем,  но
всю  основную  работу  и  с  пассажи¬
рами,  и  с  грузом,  и  с  почтой  при¬
ходилось  выполнять  Людмиле  са¬
мой,  ибо  Бойко,  ее  помощница,  бы¬
ла  переведена  из  стажеров  в  «третьи
номера»  досрочно,  все  из-за  того
же  гриппа.  Ей  бы  еще  в  куклы
играть  —  этой  Танечке  с  голубыми
глазками:  что  за  стюардесса,  кото¬
рая  при  каждой  болтанке  бледне¬
ет  и  глотает  таблетки  аэрона!..
 —  Таня!  —  крикнула  Людми¬
ла.
 —  Что-о?
 —  Давай  на  багаж!  —  прика¬
зала  Людмила.  —  Пассажиры  идут.
 Пассажиров  оказалось  на  одного
больше.  Паренька,  оставшегося  без
места,  пришлось  посадить  на  ди¬
ване.
 —  Почему  не  выводили  транзит¬
ных?  —  злилась  дежурная  по  по¬
садке.  —  Кто  вам  дал  право  остав¬
лять  их  на  стоянке  в  самолете?
 —  Знаешь,  дорогая,  —  не
выдержала  Людмила,  —  посидела
бы  ты  в  зале  ожидания  пару  но¬
чей!..  Командир  приказал  не  бу¬
дить!  Красноярцев  мы  вывели,  а
свердловчан  оставили.  А  если  у
234

у  вас  в  самолет  проскочил  «заяц»,  то  мы  тут  ни  при  чем.  Мы  за
посадку  не  отвечаем,
 —  Ах,  вы  за  посадку  не  отвечаете?  Тогда  объявите  по  ра¬
дио,  чтобы  все  приготовили  билеты.
 Дежурная  пошла  в  первый  салон,  а  Людмила  обругала  се¬
бя:  «Опять  связалась!  Теперь  задержка  обеспечена  —  полчаса,
не  меньше».
 Она  догнала  дежурную  у  кухни:
 —  Послушайте,  если  вы  уверены,  что  все  пассажиры  про¬
шли  в  самолет  с  билетами...
 —  Уверена.
 —  Тогда  давайте  еще  раз  пересчитаем  посадочные  талоны.
Зачем  будить  людей?
 Дежурная  молча  прошла  кухню,  первый  салон,  открыла
дверь  в  пилотскую  кабину...
 —  Послушайте,  командир  корабля,  —  сказала  она  серди¬
то.  —  Объявите  пассажирам,  чтобы  приготовили  билеты  —•
так  проверка  пройдет  быстрее.  У  вас  в  самолете  «заяц».
 Селезнев,  изучавший  расчеты  штурмана,  повернул  голову  и
сказал:
 —  Вы  хотите  нас  задержать?
 —  Я  должна  найти  «зайца».
 Полчаса  назад,  консультируясь  с  метеорологами  Иркутского
порта,  Селезнев  понял,  что  ненадежен  не  только  Свердловск,
дававший  твердый  прогноз  лишь  до  двадцати  четырех,  но  ■
сам  Иркутск,  к  которому  приближалась  волна  тумана  с  Бай¬
кала.  Задержись  в  такой  обстановке  со  стартом  —  «загоришь»
в  лучшем  случае  до  утра,  если  не  на  двое  суток,  как  в  Хаба¬
ровске.
 —  А  вы  знаете,  что  через  час  Иркутск  закроется  по  ту»
ману?  —  спросил  он  дежурную.
 —  Мне  для  проверки  хватит  и  пятнадцати  минут.  Объяви¬
те,  не  тяните  время.
 Селезнев  не  спорил,  он  понимал,  что  дежурная  права,  что
в  подобных  случаях,  когда  количество  пассажиров  не  сходит¬
ся  с  ведомостью,  она  обязана  проверить  билеты.  Но  ведь  нет
же  правил  без  исключений!  И  ни  в  какие  пятнадцать  минут
она  с  этой  чертовой  проверкой  не  уложится  —  дай  бог,  в  пол¬
часа!
 —  Это  я  виноват,  —  сказал  он.  —  Дал  в  порт  неточную
радиограмму...  Мать!  —  крикнул  он  Людмиле  (всех  бортпровод¬
ниц  невзирая  на  возраст  Селезнев  называл  только  так  —
«мать»),  —  Сколько  сняли  красноярских?
 —  Двадцать  восемь,  Семен  Андреевич!
 —  Ну  вот.  А  ты  сколько  передал  на  землю,  Иван  Иванович?
Двадцать  девять?  —  сердито  спрс-’ил  Селезнев  у  радиста  и,  не
дожидаясь  его  ответа,  решил:  —  Вот  что,  мать...
 —  Что,  дед?  —  перебила  его  дежурная  понявшая,  чт«  с
проверкой  у  нее  ничего  не  выйдет.
 —  Ага...  —  усмехнулся  Селезнев.  —  Значит,  договорились:
235

я  напутал  в  тексте  радиограммы  —  ты  это  так  и  запиши  у  себя,
где  полагается,  приму  такой  грех  на  душу.  Мне  этот  грех  обой¬
дется  дешевле,  чем  задержка.  Поняла?
 —  Поняла!  —  фыркнула  дежурная.  —  Счастливого  полета!
 Людмила  пропустила  ее,  отступив  к  двери,  она  видела,  что
дежурная  задержала  взгляд  на  первом  ряду  —  там  с  краю,
на  первом  «в»,  сидел  явно  иркутский  пассажир:  выспавшийся,
веселый,  очень  уж  разговорчивый,  таких  она  до  Иркутска  в  са¬
молете  не  помнит,  но  и  на  посадке  она  что-то  его  не  заметила.
Видно,  этого  говоруна  не  запомнила  и  дежурная  —  чего  бы
она  тогда  так  сверлила  его  взглядом?
 —  Командир  прав,  —  сказала  Людмила  извиняющимся  то¬
ном.  —  Наверное,  мы  ошиблись  в  радиограмме,  и  ваши  про¬
дали  лишний  билет.  Довезем  на  диване,  там  ремни  есть  —  при¬
вяжется.
 Потом  Людмила  стояла  в  дверном  проеме  и  смотрела,  как
дежурная  о  чем-то  говорит  со  своей  напарницей,  подошедшей,
очевидно,  с  соседней  стоянки.  Дежурные  совещались,  и  они  дол¬
го  бы  еще,  возможно,  совещались,  если  бы  не  гул,  донесший¬
ся  из  хвоста  самолета:  это  командир,  потеряв  терпение,  запус¬
тил  вспомогательный  турбогенератор.
 Водитель  трапа,  услышав  гул,  крикнул  дежурным,  те  от¬
скочили,  трап  отъехал;  Людмила,  налегая  всем  телом,  вытянула
дверь  из  багажника  и  поставила  ее  на  место,  в  проем.
 —  Пристегнись,  —  сказала  она  пареньку  на  диване.
 Сняла  пальто,  повесила  рядом  с  чьим-то  серым,  капроновым,
и  пошла  докладывать  командиру.
 19  час.  45  мин.  Пилотская  кабина  самолета  №  75410
 Командир  надел  наушники,  поправил  микрофон,  обернулся
к  радисту,  и  тот  понимающе  кивнул:  «Есть  связь!»
 —  Иркутск,  75410,  прошу  запуск  двигателей.
 Услышав  привычную  скороговорку  диспетчера  по  рулежке  —
♦  75410,  запуск  разрешаю»,  —  выглянул  в  форточку:  на  месте
ли  «земля»,  контрольный  механик,  который  следит,  как  запус¬
каются  двигатели,  и  крикнул:
 —  Поехали!
 Дальше  пошла  хорошо  знакомая,  отрепетированная  сотнями
полетов,  предстартовая  проверка.  Сначала  готовность  экипажа:
 —  Бортрадист  готов!  —  в  тон-  командиру  выкрикнул  радист
Невьянцев.
 —  Бортмеханик  готов!  —  без  задержки  повторил  за  Невьян-
цевым  бортмеханик  Дима  Киселев.
 А  штурман  молчал.  Командир  повернулся  и  удивленно  уста¬
вился  на  Витковского,  который,  прижав  ладонями  наушники,
сидел  за  своим  столиком  какой-то  грустный,  понурый...
 —  Геннадий  Осипович!
 Штурман  поднял  голову,  все  понял  и  сказал  не  «по  уставу»:
 —  Я  всегда  готов.
 236

—  Второй  пилот  готов!  —  выкрикнул  Никита  Сударев.
 Затем  шла  проверка  топлива,  гидросистемы  самолета,  радист
перечислял  штыри,  заглушки,  струбцины...  И  опять  Витксвский
пропустил  свою  очередь,  не  подтвердил  рапорт  бортмеханика,
сколько  должно  быть  заправлено  керосина  по  заданию.  По  рас¬
чету.  За  него  ответил  Дима:
 —  По  заданию  —  семнадцать  тонн.
 Потом  пошел  запуск  двигателей,  и  Невьянцев  отсчитывал  се¬
кунды:  «Десять...  двадцать...  сорок...»  А  Геннадий  Осипович  со¬
вершенно  машинально  повторял  отсчет  про  себя:  «Десять...
двадцать...  сорок...  Второй  двигатель...  третий...  первый...»
 Самолет  содрогался  от  рева  моторов,  радист  начал  уже  вто¬
рую  часть  проверки  —  перед  выруливанием.  Сейчас,  словно
в  каком-то  полусне,  понимал  Витковский,  дойдет  очередь  до  не¬
го,  штурмана,  а  он  еще  не  согласовал  приборы...  «В  последний
раз»,  —  вдруг  осознал  он  так  отчетливо,  что  повторил  это
вслух:
 —  Последний  раз...
 —  Что?  —  опять  повернулся  к  штурману  командир.  —  Что
у  тебя  с  курсовой  системой?
 —  Все  в  порядке,  командир.  Согласовано.
 Геннадий  Осипович  был  одесситом.  До  сих  пор,  хотя  большую
часть  жизни  прожил  на  Урале,  советуя  жене,  он  говорил:  «Ты
сделай  сначала  овощной,  а  потом  уж  прошвырнись  на  гастро¬
ном...»
 Но  дело,  если  разобраться,  все  же  не  в  Одессе.  Куда  они
теперь  уедут  из  Свердловска?  Поздно...  Нет,  дело  было  не  в
Одессе,  а  в  жене,  в  ее  странной  бессоннице.  Понять  жену,  ко¬
нечно,  можно.  Был  полон  дом  —  он  у  Витковских  большой,
свой,  куплен  сразу  после  войны,  когда  Геннадий  Осипович  демо¬
билизовался  и  разыскал  жену  с  четырехлетним  сыном,  а  теперь
в  доме  остался  один  пес  Гешка.  Но,  с  другой  стороны,  кто  ме¬
шает  ей  сесть  на  сто  первый  автобус,  доехать  до  города?  А  там
две  остановки  на  трамвае  —  и  к  твоей  радости  внук.  В  конце
концов,  внука  на  субботу  и  воскресенье  можно  брать  к  себе,
в  Кольцово.  Так  что,  если  разобраться,  на  скуку  пожаловаться
жене  нет  причин.  Все  дело  в  этой  странной  бессоннице.
 Однажды  ночью  проснулся  —  словно  под  бок  кто  толкнул.
Дотянулся  рукой  до  торшера,  включил  свет:  Вера  лежала  с
открытыми  глазами.
 —  Ты  что?  —  испугался  Геннадий  Осипович.  —  Почему
не  спишь?
 Ответ  жены  его  озадачил:
 —  А  ты  разве  по  ночам  спишь?
 —  Это  как  понять?  Конечно,  сплю.
 —  Неправда,  —  сказала  жена.  —  Вчера  ты  не  спал.
 «Вчера»  как  раз  выпало  на  хабаровский  рейс.  С  хабаров¬
скими  рейсами  дело  обстояло  скверно:  вылет  из  Свердловска
вечером,  а  прилет  в  десять  по-местному.  И  ночи  как  не  бывало,
не  станешь  же  ложиться  спать  в  полдень!  Полежать,  конечно,
237

часик-другой  можно,  но  чаше  едешь  с  Невьянцевым  куда-нибудь
на  Амур  ловить  карасей  —  Невьянцев  навострился  удить  на
Амуре  и  летом  и  зимой.  И  если  разобраться  да  подсчитать,  то
таким  образом  он  за  эти  хабаровские  и  прочие  ночные  рейсы
потерял  сотни  две-три  ночей,  не  меньше.  Но  такова  летная
жизнь,  что  поделаешь?
 —  А  я  спал  днем,  —  сказал  Геннадий  Осипович.  —  Пок:
Иван  рыбачил,  я  отсыпался  —  эта  ночь  не  в  счет.
 —  Ия  утром  уснула,  —  сказала  жена.
 —  Утром?  —  удивился  Геннадий  Осипович.  —  Это  ког¬
да  же?
 —  Часов  в  семь.
 —  В  семь?  —  Геннадий  Осипович  прибавил  к  свердловскому
разницу  в  поясном  времени  и  крякнул  от  удивления:  —  Кхм!
Верно,  я  в  это  самое  время  тоже,  значит...  Постой,  а  в  прошлый
рейс  ты  как?
 Прошлый  рейс  был  ленинградским,  сели  в  Кирове,  по  рас¬
писанию  соли,  да  так  и  просидели  в  этом  Кирове  до  следую¬
щего  утра.
 —  Так  же,  —  ответила  жена.  —  Тоже  утром  уснула.
 Геннадий  Осипович  внимательно  поглядел  на  жену  —  те¬
перь  ему  стали  понятны  и  синие  круги  под  глазами,  и  задум¬
чивый  вид,  и  односложные  скучные  ответы...
 —  И  давно  это  у  тебя  так?  —  спросил  он.
 —  Давно.
 —  Что  же  ты  молчала?  Надо  было  сходить  к  врачу,  выпи¬
сать  снотворное.
 —  Ходила,  выписала  снотворное.
 —  Не  помогает?
 —  Не  помогает.
 —  Кхм...
 Командир  вырулил  к  стартовой  «зебре»,  развернул  самолет
точно  по  осевой  линии  полосы,  и  радист  зачастил  последнюю
перед  стартом  проверку:
 —  Рули?
 —  Свободны,  —  покачал  штурвал  командир.
 —  Курсовые  приборы?
 Этот  вопрос  относился  уже  к  нему,  штурману,  и  Геннадий
Осипович,  чуть  помедлив,  назвал  курс  и  режим.
 —  Красные  сигналы?
 —  Не  горят!  —  почти  хором  прокричали  второй  пилот,  ме¬
ханик  и  сам  радист.
 ♦  Красные  сигналы»  —  это  аварийные  табло.  Раз  не  горят,
значит,  можно  взлета1ь,  и  командир  нажал  на  штурвале  кноп¬
ку  радиопередатчика:
 —  Иркутск,  75410,  прошу  взлет.
 21 	час  30  мин.  Салон  самолета  №  75410
 —  Вам?  Лимонад  или  нарзан?  Пожалуйста,  пожалуйста,  бе¬
рите!
 238

Тане  смешно:  четвертый  стаканчик  берет  и  каждый  раз
спрашивает:  «А  у  стюардесс  есть  имена?»  Ему,  понятно,  хо¬
чется  поговорить,  может,  и  познакомиться,  а  ей  некогда  стоять
на  одном  месте  —  у  нее  еще  первый  салон.  Но  Таня  терпеливо,
с  улыбкой  ждет,  когда  лейтенант  выпьет  очередной  стаканчик
нарзана.  Можно,  конечно,  уйти  и  забрать  стаканчик  потом,  но
зачем  огорчать  пассажира?
 В  стюардессы  Таня  попала  случайно.  Провалила  вступитель¬
ные  экзамены  в  иняз,  что  оказалось  неожиданным  не  только
для  родителей,  но  и  для  нее  самой,  ибо  английским  она  владе¬
ла  почти  свободно.  Пробовала  Таня  устроиться  в  Центр  научно-
технической  информации  —  без  диплома  не  приняли.  Куда  по¬
даться?  Кто-то  из  знакомых  отца  сказал,  что  знание  английско¬
го  языка  может  пригодиться  в  авиации,  он,  разумеется,  имел
в  виду  международные  авиалинии,  но  откуда  вчерашней  школь¬
нице  знать,  что  международный  аэропорт  в  стране  один  —
Шереметьево?..
 —  Спасибо,  —  глубоко  и  с  чувством  вздохнул  лейтенант,
возвращая  стаканчик.  —  Такая,  знаете,  вода  отличная!
 —  Пожалуйста!  —  улыбнулась  Таня,  поспешно  отходя  к
следующему  ряду  —  не  попросил  бы  чересчур  внимательный
лейтенант  пятый  стаканчик...
 —  Ну,  —  сердито  встретила  ее  на  кухне  Людмила  Никола¬
евна.  —  Если  ты  будешь  болтать  с  каждым  пассажиром!..
 —  Нас  учили  быть  вежливыми,  —  быстро  вставила  Таня.
 —  А  пол  вытирать  вас  учили?  Бери  тряпку  и  вытирай!
 При  наборе  высоты  раза  два  тряхнуло,  и  из  неплотно  при¬
крытого  кипятильника  пролилась  вода,  потом  на  пол  просыпался
рис,  затем  зеленый  горошек...
 —  Ну!  —  прикрикнула  Людмила  на  Таню.  —  Не  знаешь,
где  тряпка?  И  я  не  знаю.  Возьми  пачку  салфеток.  —  Она  мета¬
лась  по  кухне,  растаптывая  рис  и  горошек.  Пришла  пора
наконец  накормить  пассажиров,  а  бортпитание,  загруженное
еще  в  Хабаровске,  застыло,  но  самое  главное  —  из  восьми¬
десяти  семи  порций  нужно  было  выкроить  все  девяносто
шесть!
 —  Ничего  не  получается,  —  швырнула  Людмила  пакет
со  столовым  набором  на  стол.  —  Ладно,  курицу  я  поделила,
а  что  делать  с  вафлями?  Их  же  съели!  И  колбаса...  Где  я
возьму  девять  порций  колбасы?  Разворачивать  пакеты?  При¬
дется.
 Когда  вылетели  из  Хабаровска,  ее  вызвал  командир.
 —  Как  пассажиры?  Спя  г?
 —  Спят,  командир.
 —  Вот  и  не  буди.
 —  То  есть?
 —  То  есть,  кто  захочет  —  того  накорми.  А  остальных  не
тревожь.
 Людмила  с  недоумением  мозрела  на  командира
 239

—  А  что  я  буду  делать  с  питанием  в  Красноярске?
 В  Красноярске  должны  были  загрузить  новый  комплект
бортпитания,  а  куда  неиспользованный?  Шутка  ли  —  столько
порций  возвращать!  А  если  кто  из  пассажиров  напишет  жалобу
в  министерство?  Ему-то  что,  командир  за  питание  не  отвечает.
 —  Ладно,  —  отмахнулся  Селезнев.  —  Иди  занимайся  сво¬
им  делом.  До  Красноярска  еще  надо  долететь.
 И  вот  оказался  прав:  вместо  Красноярска  посадили  в  Ир¬
кутске.  А  в  Иркутске,  естественно,  никто  для  них  питания  не  го¬
товил.  Тут  таких  варягов,  сбившихся  с  трассы,  полный  порт  —
хорошо  хоть  керосином  быстро  заправили.  И  таким  образом,  у
нее  на  восемьдесят  девять  пассажиров  и  семь  человек  экипа¬
жа  оказалось  всего  восемьдесят  семь  завтраков:  пять  у  Магда-
гачи  выдала  летчикам,  два  завтрака  они  с  Татьяной  прикончили
сами...  Да  еще  два  потребовала  эта,  в  красных  штанах.  «Вот  бог
послал  на  мою  голову!  —  вспомнила  она  девицу  с  приятелем
морячком,  прохихикавшую  все  пять  часов  от  Хабаровска  до  Ир¬
кутска.  —  То  воды,  то  пакет,  то  она  проголодалась..  Спят  все
до  единого,  а  этой  хоть  бы  хны.  И  вот  что  поразительно:  обя¬
зательно  в  дальнем  рейсе  попадется  какая-нибудь...»
 —  Ну,  подтерла  пол?  —  спросила  она  Таню,  возившуюся  у
нее  под  ногами.  —  Да  не  жалей  ты  салфеток,  быстрей,  быстрей!
Бортпроводники  не  стюардессы,  а  домашние  хозяйки,  в  бе¬
лых  перчатках  летают  только  москвички,  и  то  до  Свердловска.
 21  час  35  мин.  Свердловск,  командно-диспетчерский  пункт
(КДП)  аэропорта  Кольцово
 Инструктаж,  как  обычно,  начался  с  обзора  синоптика.  До¬
кладывала  Роза  Силантьева  —  ее  диспетчеры  любили  за  «ли¬
рические  комментарии».  Другая  отбарабанит  скорости  ветров,
давления,  температуры,  особые  явления  —  запомни  всю  эту
снежно-дождевую  арифметику!  А  Роза...
 —  Метеообстановка  по  стране,  как  вы  сами  догадываетесь,  —
говорила  она,  —  не  очень  приятная.  Апрель,  товарищи  диспет¬
черы,  «а  за  окном  —  то  дождь,  то  снег»,  как  поется  в  одной
песне.
 Роза  прошла  к  крайней  справа  карте  и  ткнула  указкой.
 —  Двое  суток  Дальний  Восток  был  закрыт  «ныряющим  цик¬
лоном»  *.  Сейчас  там  метеообстановка  выровнялась,  трассы  от¬
крылись,  но  зато...  —  ее  указка  поползла  по  карте.  —  Но  за¬
то  очень  тяжелая  обстановка  сложилась  в  Центральной  и  За¬
падной  Сибири.  Баренцевский  циклон,  пришедший  к  нам  из  Скан¬
динавии...  —  Указка  переметнулась  к  левому  верхнему  углу
карты,  —  ...продвигаясь  в  направлении  Мурманск  —  Сыктыв-
 *  «Ныряющий  циклон»  движется  со  скоростью  до  пятиде
сяти  километров  в  час,  сопровождается  ураганными  ветрами,
шквальными  метелями  и  ливнями.
 240

кар  —  Ивдель,  перевалил  через  Уральский  хребет,  и  его  теплый
фронт  сейчас  проходит  вот  здесь.
 Синоптик  прочертила  линию  от  Серова  к  Петропавловску.
 —  Влияние  этого  фронта  мы  ощущаем  уже  на  себе  —  сю¬
да,  на  КДП,  вы  добирались  под  моросящим  дождем...  Немногим
лучше,  —  сделав  небольшую  паузу,  продолжала  обзор  Силанть¬
ева,  —  обстановка  и  в  Северном  Казахстане.  Высокое  бариче¬
ское  давление  в  районе  Павлодара  —  Семипалатинска  должно
было  бы  обусловить  малооблачную  морозную  погоду,  однако
дыхание  баренцевского  циклона  вызвало  в  этом  районе  густые
туманы...  Должна  вас  огорчить,  товарищи  диспетчеры:  на  Се¬
верный  Казахстан  тоже  не  питайте  иллюзий  —  не  ♦летает»
сегодня  Казахстан.
 Затем  обстановку  уточнял  руководитель  полетов  района  —
Виктор  Афанасьевич  Крылов.
 —  Сегодня  у  всех  тяжелое  дежурство.  Но  тяжелее  всего
на  восточном  секторе.  На  востоке  работает  практически  один
порт  —  Иркутск,  до  Читы  ♦туполевы»  не  доходят.  К  тому  же,
как  уверяют  синоптики,  Иркутск  вог-вот  закроется  по  местным
метеопричинам  —  у  чих  там  своя  погода,  байкальская...  Обра¬
щаю  внимание  «восточного»  диспетчера...  Витковский?
 —  Да,  Виктор  Афанасьевич,  —  откликнулся  Виталий.
 —  Роза  тебе  ясно  обрисовала  ситуацию?  Уловил,  что  на
трассе  Тобольск  —  Артемовский  и  ближе  к  Кольцову  ниже  шес¬
ти  тысяч  обледенение?!
 —  Уловил.
 —  Поэтому  так  расставляй  по  эшелонам,  чтобы  не  загонять
в  зону  обледенения.
 Последним  выступал  руководитель  полетов  в  зоне  порта.
 —  Хочу  предупредить:  Кольцово,  видимо,  мы  закроем  по
нулям.  Будем  только  выпускать.  По  нулям,  Роза?
 —  Возможно,  о  часу,  —  откликнулась  синоптик.  —  Но,
сажется,  с  нуля.
 —  Так  вот:  не  теряя  времени,  утрясайте  вопросы  переадре¬
совки  самолетов  на  запасные  —  Тюмень,  Челябинск,  Пермь,
хотя  в  Тюмени  тоже  несладко...
 Витковский  немного  задержался  —  записывал  указания  ру¬
ководителя  полетов.  ♦Первое  —  выяснить,  какие  идут  из  Ир¬
кутска  и  Читы».  И  бросился  наверх,  к  своему  пульту.
 —  Еще  раз  приветик!
 —  Привет,  Виталий.  Веселая  у  тебя  ночь,  а?  —  откликнул¬
ся  явно  обрадованный  подсменный.
 —  Ладно,  ладно...  —  Витковский  нашел  на  пульте  нужный
тумблер,  щелкнул,  поднял  трубку  селектора...  —  КДП,  Витков-,
ский.  Давайте  сведения  по  трассе  Иркутск  —  Свердловск.,
 Он  записывал,  уточнял...
 —  Рейс  2884?  За  какое  число?  За  тридцатое  марта?  Когда
вышел  из  Иркутска?  Девятнадцать  пятьдесят?  Вас  понял...
 Карандаш  бегал  по  бумаге,  записывая  данные  по  осталь¬
ным  рейсам,  а  натренированный  мозг  сам  собой  рассчитывал:
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 241

«Значит,  отец  уже  идет  домой.  Пошли,  очевидно,  через  Ени¬
сейск  —  что  им  делать  на  южной  трассе?  Три  с  половиной  ты¬
сячи...  Если  за  среднюю  путевую  скорость  взять  шестьсот  пять¬
десят  километров,  до  Кольцова  они  доберутся  за  пять  с  поло¬
виной...  Хм.  Час  двадцать...»
 —  Спасибо,  вас  понял.
 Виталий  вернул  тумблер  и  трубку  на  место,  достал  сигаре¬
ты,  закурил,  глянул  на  часы...  «Без  пяти  двенадцать.  Успею».
 —  Потерпишь,  старик?
 —  Валяй!  —  махнул  рукой  диспетчер.
 Телефон  в  коридоре  первого  этажа,  рядом  со  штурманской.
«Только  бы  никто  не  занял!..»
 У  телефона  не  было  никого.  «Пять...  сем  один...
 —  Мама?
 Мать,  как  он  и  предчувствовал,  ждала  его  звонка.
 —  Да,  Виталий.
 —  Опять  не  спишь?...  Да  брось  гы!  Проглоти  пару  табле¬
ток...  Где  отец?  Летит,  сам  буду  принимать,  я  в  ночь  на  вос¬
точном.  Где  сейчас?..  —  Виталий  подбородком  оттянул  рукав
пиджака,  глянул:  без  двух  двенадцать.  —  Да  где-то  над  Мак¬
симкиным  Яром...  Чего  смеешься?  Панкина  Аркадия...  Слушай,
мама,  давай  летом  махнем  в  этот  Максимкин  Яр?  Представ¬
ляешь:  тайга,  дичь  на  сотни  верст  вокруг...  Когда  сядут?  Да
около  часа,  я  думаю...  Позвонишь?  Ну  зачем,  мама?..  Ну  и
что,  если  вылетели  из  расписания?  У  нас  сейчас  половина  рей¬
сов  идет  вне  расписания  —  весна!..  Да  ничего  страшного  —
никлончики  всякие...  Да  брось,  мама!  Чего  ты  со  своими  пред¬
чувствиями...  Вот  тебе  мой  приказ:  немедленно  в  постель,  две
таблетки  снотворного!  Выполнишь  приказ  —  позвоню.  Даю  сло¬
во  —  позвоню.  Спи!  Побежал  на  пульт.
 21  час  43  мин.  Пилотская  самолета  №  75410
 Над  Енисейском  предстоял  поворот,  и  Геннадий  Осипович
занялся  расчетами:  время  прохода,  курс  на  Максимкин  Яр...
 Сколько  раз  он  летал  над  этим  загадочным  Максимкиным
Яром!  Днем,  в  ясную  погоду,  он  пытался  через  плечо  Селезне¬
ва  разглядеть,  что  же  это  такое  —  Максимкин  Яр.  Самый  гла¬
застый  —  Никита  —  утверждал,  что  видит  две  улицы  и  даже
белую  церквушку,  но  врет,  конечно,  Никита,  какая  там  церк¬
вушка  с  восьми  тысяч  метроз!
 У  каждого  летчика  есть,  наверное,  желанный  город,  ку¬
да  он  стремится  по  пасы  и  правдами-непраздами  выклянчивает
у  командира  эскадрильи  рейс  в  этот  город.  Никита  влюблен
Адлер,  вернее,  в  море.  Иван  Невьякцев  —  в  Хабаровск,  я  Амур
с  его  бесчисленными  старицами.  Дима  Киселев  —  в  Москву,
Дима  —  автомобилист,  ему  нужны  таичасти,  а  где  кайтл  зап¬
части  к  «Москвичу»,  как  не  в  Москве?  Командир  люби  летать
в  Ташкент: 	хоть  скрывает,  сладкчежка,  от  ароматных  дынь
 пьянеет,  словно  от  хорошего  к  гьлка. 	ест,  шт?>р.  есю
242

жизнь,  сколько  он  летает  над  Сибирью,  манит  этот  загадочный
Максимкин  Яр,  над  которым  ему  сегодня  придется  пройти  по¬
следний  раз...
 Командир  отряда  принял  его  незамедлительно.
 — 	Рад  видеть,  Геннадий  Осипович.  Что  привело  ко  мне?
 Геннадий  Осипович  пожал  руку,  грузно  опуса  .лея  на  стул
у  окна  и  протянул  командиру  рапорт.  Тот  прочел  сначала  стоя,
потом  сел  за  стол,  еще  раз.  пробежал  и  надолго  замолчал.
 Не  далее  как  на  прошлой  неделе  решился  наконец  вопрос
о  выдвижении  Геннадия  Осиповича  Витковского  на  звание  заслу¬
женного  штурмана  СССР,  и  сейчас  все  необходимые  докумен¬
ты  как  раз  находились  на  подписи  у  начальника  управления.
По  это  же  нелепо  —  присваивать  высшее  летное  звание  Аэро¬
флота  штурману  на  пенсии!
 —  Н-да,  озадачил  ты  меня,  Геннадий  Осипович,  —  сказал
он,  кончив  размышлять  над  рапортом.  —  И  когда  же  ты  хо¬
чешь  уйти?
 —  Да  вот...  —  пожевал  губами  Витковский.  —  Решил  еще
разок  сходить  на  Хабаровск.
 —  Да  ну!  —  удивился  командир.  —  Шутишь,  Геннадий
Осипович?  Где  же  я  тебе  так  быстро  найду  замену?
 —  А  мы  после  Хабаровска  по  графику  на  учебу  сядем,  —
ответил,  помедлив,  Геннадий  Осипович,  —  На  Хабаровск  —
три  дня,  два  дня  —-  отдых,  четыре  —  учеба.  Сколько  получи¬
лось?  Девять.
 —  Н-да...  Ты,  выходит,  все  обдумал  серьезно,  —  сказал
командир  отряда.
 И  опять  замолчал,  обуреваемый  сомнениями.  Дело  быль
даже  не  в  том,  что  начальник  управления  за  уход  Витковского,
безусловно,  устроит  ему,  начальнику  отряда,  ♦промывание»  —
не  мог,  мол,  уговорить  подождать.  Жалко,  чертовски  жалко  бы¬
ло  терять  такого  работника:  попробуй  найди  в  управлении,  а
может  и  во  всем  Аэрофлоте,  штурмана,  который  бы  за  двадцать
пять  лет  не  получил  ни  одного  взыскания,  ни  разу  не  сбился  с
трассы,  имел  бы  столько  благодарностей  и  чистое,  без  единого
прокола,  свицетельство!  Свидетельство  штурмана  первого  класса!
 —  Ладно,  Геннадий  Осипович,  —  вздохнул  командир.  —
Чего  нам  с  тобой  играть  в  прятки,  мы,  слава  богу;  знаем  друг
друга...  Сколько  лет?
 - 	Да  лет  пятнадцать,  —  ответил,  подумав,  Витковский.
 —  Вот,  вот.  Какие  от  тебя  могут  быть  секреты?  Слышал,
поди,  что  документы  на  тебя  готовим?
 Геннадий  Осипович  поднял  голову,  встретился  взглядом  с
командиром...
 —  Неужели  не  слышал?  —  удивился  командир.  —  Такие
новости  утаить  трудно.
 —  Слышал,  —  сказал  Витковский.
 —  И  что?  Все  же  подал  рапорт?
 18*
 243

—  Подал,  —  сказал  Витковский,  и  по  голосу  слышно  было,
что  ему  этот  раз  говор  крайне  неприятен.
 —  Понял,  —  сказал  командир,  вставая.  —  Жаль.  Но  для  те¬
бя  я  сделаю  все,  как  ты  хочешь.  Не  говори  пока  Селезневу  —
пусть  летает  спокойно.  Вернетесь  из  Хабаровска,  я  ему  сам  объ¬
ясню  ситуацию.  Договорились?
 —  Договорились,  —  с  облегчением  поднялся  Геннадий  Оси¬
пович  и  крепко,  по-медвежьи,  двумя  руками  пожал  протянутую
руку...
 Заплясали  стрелки  радиокомпасов  —  признак,  что  самолет
подходит  к  проводной  радиостанции.  Радиокомпасов  на  само¬
лете  два:  один  настраивается  на  аэропорт  удаления,  а  второй  —
на  порт  приближения.  Вести  самолет  по  радиокомпасам,  каза¬
лось  бы,  проще  пареной  репы  —  добивайся  только,  чтобы  стрел¬
ки  сливались  в  одну,  а  это  значит,  что  самолет  летит  точно
по  прямой,  между  приводными  станциями.  Однако  капризней
радиокомпаса  на  самолете  прибора  не  найдешь:  то  ночной  фон,
заставляющий  стрелки  выплясывать  черт-те  что,  то  закатные
помехи,  то  магнитные  бури...  Самое  верное,  конечно,  локатор:
им  можно  определять  и  снос  самолета  боковым  ветром,  и  нащу¬
пывать  в  грозовых  облаках  проход,  уточнять  курс  и  расстоя¬
ние  до  какого-нибудь  приметного  места  на  земле  —  вершины
горы  или  излучины  реки.  А  еще  надежнее  —  диспетчерский
локатор:  запроси  данные  по  определенному  месту,  диспетчер
даст  угол  и  расстояние,  нанеси  все  это  на  карту  —  вот  тебе  и
место,  где  летишь.
 Правда,  на  этой  хабаровской  трассе  есть  несколько  районов,
где  диспетчер,  будь  даже  семи  пядей  во  лбу,  не  поможет.  Тай¬
га  на  согни  километров  вокруг,  ни  одного  жилого  поселка,  ни
одной  радиостанции...  Тут  уж  вся  надежда  на  штурмана  —  вы¬
кручивайся  как  знаешь!  Днем  еще  ничего  —  астрокомпас  мож¬
но  включить,  а  вот  ночью  —  только  локатор.  И  сидит  штурман
от  Могочи  до  Бодайбо,  до  рези  в  глазах  вглядываясь  в  экран  ло¬
катора:  тут  озерко  знакомое,  там  Олекма  изогнулась  кольцом,
там  Витим  завилял...  И  с  каким  наслаждением  слышишь  голос
бодайбинского  диспетчера:  «75410,  вы  на  трассе!»
 Но  сейчас  впереди  Енисейск.  Расчетное  время  пролета  —
21.40.  Геннадий  Осипович  прикинул  по  навигационной  линейке
и  вписал  в  правую  часть  штурманского  журнала:  «21.43».
 Иван  Иванович  полистал  справочник,  нашел  нужную  часто¬
ту  и  включил  коротковолновую  радиостанцию.  Через  пару  ми¬
нут  он  протянул  командиру  листок  из  блокнота,  исписанный
цифрами.
 —  Да-а,  —  протянул  командир.  —  Невеселая  погодка.  Того
и  гляди  повернут  на  Челябинск.  —  Вспомнил  разговор  в  штур¬
манской  Иркутского  порта:  «Чего  вы  рветесь?  На  Урале  «твер¬
дый»  порт  один  —  Челябинск».  Селезнев  тогда  отшутился:
«Челябинск  уже,  считай,  дома...  Не  Сибирь».  —  А  по  сибирским
портам  что?
 244

— 	Везде  «шторм»  *,  —  ответил  Невьянцев.  —  До  трех
Москвы.
 —  Понятно.  До  трех  Москвы  у  нас  а  керосина  не  хватит.
А  Семипалатинск?
 —  То  же  самое.
 —  А  когда,  Осипыч,  рассчитываешь  добраться  до  Кольцова?
 —  В  час  двадцать,  —  ответил,  помедлив,  Витковский.  —
На  участке  Васюган  —  Тобольск  ветер  в  лоб.  Километров  по
пятьдесят  будем  терять.
 —  И  никак  не  нажать?  —  спросил  командир.  —  Может,  по¬
просить  другой  эшелон?  Пониже  спустимся.  Не  хочется  в  Че¬
лябинске  садиться.
 — 	Послушай  эфир  —  все  эшелоны  забиты  машинами.  Да  и
что  толку?  Везде  ветер  в  лоб  —  фронт  циклона...
 Тут  зазвенел  зуммер  —  вызывали  на  связь  бортпроводники.
Командир  включил  динамик,  перевел  на  абонентском  щитке  пе¬
реключатель  в  положение  БП  и  поднес  микрофон  к  губам:
 —  Что,  мать,  стряслось  у  тебя  там?
 —  Командир,  —  разнеслось  на  всю  кабину,  и  летчики  в
удивлении  повернулись  к  динамику  —  голос  Людмилы  клокотал
от  злости.  —  У  нас  на  борту  читинский  пассажир.
 —  Да  ты  что,  мать,  в  уме?  —  воскликнул  командир.  —
Как  он  оказался?
 —  Перепутал  самолет.
 Секунду-две  летчики  в  недоумении  смотрели  на  динамик,
а  потом  пилотская  загремела  от  хохота.
 22 	часа  18  мин.  Салон  самолета  №  75410
 Вся  жизнь,  считал  Петр  Панфилович,  состоит  из  пустяков:
«Достать  комплект  резины  для  «Жигулей»?  Раз  плюнуть  —
надо  только  знать,  где  она  может  лежать,  эта  резина...  Вакуум-
фильтр?  А  что  это  такое?  Виноват,  кто  выпускает?  Свердлов¬
ский  химмаш?  Вот,  понимаете,  нашли  проблему!  Командировоч¬
ку  —  и  будет  вам  фильтр.  У  вас  болит  голова  о  фондах?  Есть
экспедитор,  пусть  у  него  и  болит  голова,  как  обойти,  виноват,
раздобыть  эти  фонды...  Так  это  не  нам  фильтр?  На  обмен?
А  что  Байкальский  бумкомбинат  имеет  для  нас?  Ха,  конечно,
бумагу!  Вот  это  операция,  я  понимаю.  Высший  уровень!»
 Петр  Панфилович  любит  работать  по  «высшему  уровню».
И  на  себя  в  том  числе.  Когда  у  него  на  заводе  спрашивали:
«Как  ты  умудрился  отхватить  в  центре  города  трехкомнатную
квартиру,  если  вас  только  двое  с  женой?  Какой  идиот  тебе  вы¬
дал  ордер?»,  Петр  Панфилович  искренне  обижался:  «Почему
идиот?  Разве  в  обменном  бюро  сидят  идиоты?  Совершенно  нор¬
мальные  советские  граждане!..»  И  после  подробно,  пункт  за
пунктом  излагал  суть  дела:  сначала  нужно  иметь  комнату,
 ♦  Радиограммы  аэропортовских  метеостанций  о  нелетной  по¬
годе  начинаются  со  слова  «штормовая».
 245

пусть  даже  тещину.  Потом  надо  найти  старушку-одиночку,  у
которой  после  смерти  старика  осталась  однокомнатная  полно¬
метражна.  Потом  эту  полнометражку  —  на  двухкомнатную  ма¬
логабаритную.  И  так  далее.  Разумеется,  кое-какие  доплаты.
 —  Счастливый  вы,  Петр  Панфилович,  —  завидовали  ему.
 —  Это  точно!  Мне  всю  жизнь  везет!
 Повезло  ему  и  в  этот  раз:  потеряв  уже  всякую  надежду
вылететь  из  Иркутска  домой,  куда  его  вызвали  долгожданной
телеграммой,  Петр  Панфилович  вдруг  услышал:
 —  Пассажир  Веселов!  Пассажир  Веселов  на  Читу!
 Вообще-то  он  был  не  Веселовым,  а  Веселым.  Но  какое  это
имело  значение?  Важно,  что  нужен  пассажир  на  Читу,  а  ему
туда  как  раз  и  надо,  и  ради  этого  он  готов  был  превратиться
хоть  в  Барабашкина  —  только  бы  посадили  в  самолет.
 —  Я  по  телеграмме!  —  расталкивал  он  очередь  локтями.  —
Заверено  врачом!  Место  забронировано!
 Он  так  размахивал  в  воздухе  телеграммой  и  так  напирал,
что  ни  у  кого  из  «резерва»,  образовавшегося  еще  два  дня
чазад,  не  повернулся  язык  остановить  Веселого,  а  тем  белее  —
прочесть  его  телеграмму.  Когда  регистратор  еще  раз  поторопи¬
ла,  крикнув,  что  посадка  в  самолет  уже  закончена,  кто-то  из
очереди  предложил  Веселому  не  толкаться,  оторвать  контроль¬
ный  талон  и  передать  на  регистрацию  по  рукам,  а  самому  бе¬
жать  к  самолету.  Начальник  смены  было  запротестовала,  од¬
нако  не  успела  она  сказать  и  двух  слов,  как  в  руках  у  пас¬
сажиров  «резерва»  замелькал  оторванный  талон.
 —  Багажа  нет!  —  крикнул  Петр  Панфилович.  —  Я  по¬
бежал!
 Петр  Панфилович  знал,  куда  бежать.  В  Иркутске  он  бывал
часто,  в  аэропорту  знал  все  ходы  и  выходы,  поэтому  нс  стал
тратить  времени  на  поиски  дежурного  по  посадке,  а  бросился
прямо  к  павильону  выдачи  багажа  —  там  был  проход  на  лет¬
ное  поле.
 —  Читинский!  —  закричал  он.  —  Где  читинский?  У  меня
дополнительный  билет!  Еот  посадочный,  гражданка  красивая,
сказали  бегом,  посадка  закончена...  Куда  бежать?
 Самолет  он  нашел  без  расспросов:  только  у  одного  из  Илсв
не  было  народу.  Не  было  на  трапе  и  дежурных.  «Значит,  пас¬
сажиры  в  самолете»,  —  сообразил  Петр  Панфилович.
 Он  прошел  через  весь  салон  заглянул  в  следующий  —  там
была  кухня.  Кухня  его  не  интересовало,  он  лишь  извинился
перед  молоденькой  бортпроводницей:
 —  Я,  понимаете,  люблю  летать  впер'  Рядом  с  пилотам
надежней,  верно?  —  и  рухнул  в  кресло  первого  ряда.
 —  Летим?  —  сказал  он  сосэду  моряку  и  удивился:  —
Эге!  Да  elt,  я  вижу,  воздушный  моряк!
 Моряк,  занятый  разговором  с  соседкой,  обернулся  сказал:
 —  Л  вы,  я  сижу,  из  морских  летчиков?
 —  Точно!  —  рассмеялся  Петр  Панфилович.  —  Всю
лю,  моряк,  угадал!  Такая  уж  у  меня  профессия.
 246

—  Толкач?  —  осведомился  моряк.
 —  Ну,  зачем...  —  обиделся  Петр  Панфилович.  —  Экспеди¬
тор-снабженец.  Удостоверения  не  требуется?  Тогда  будем  зна¬
комы:  Веселый  Петр  Панфилович.
 —  А  точней?  —  энергично  пожал  протянутую  руку  моряк.
 —  Петя!  —  обрадовался  Петр  Панфилович.  —  Люблю  на
брудершафт!
 —  А  вы  и  впрямь  веселый!
 —  Ага.  Фамилия  под  характер!  А  с  вами  можно  на  бру-
дерфашт?  —  протянул  Петр  Панфилович  руку  соседке  моряка.
 Та  натянуто  улыбнулась,  поколебалась.  Петр  Панфилович
собрался  было  уже  сделать  повисшей  нелепо  с  воздухе  рукой
какой-нибудь  замысловатый  жест,  но  тут  соседка  смилостиви¬
лась  и  ладошку  все  же  протянула:
 —  Инна.  —  И  добавила  с  усмешкой:  —  А  мой  друг  забыл
вам  представиться.  Звать  его  Федором,  а  вот  фамилия  у  него
тоже,  наверное,  под  характер.
 —  Нет!  У  него  фамилия  по  форме,  —  рассмеялся  Петр  Пан¬
филович.  —  Верно,  капитан?
 —  Ну  уж...  —  усмехнулась  опять  девушка.  —  До  капитана
ему  еще  лычек  пять  не  хватает.  Пока  он  лишь  четвертый  по¬
мощник.  А  может,  и  седьмой  —  кто  их  там  знает,  на  море!
Разве  акулы...
 —  Штурман,  а  не  помощник,  —  поправил  Инну  моряк.
 —  Во!  —  обрадовался  Петр  Панфилович.  —  Угадал!  Одного
определенно  назову  Федей.  Федя-моряк,  а?  Звучит!  Хотя,  —
согнал  он  с  лица  улыбку,  извлекая  из  нагрудного  кармана  те¬
леграмму,  —  может,  она  всех  трех  девчонок  принесла?  Как
понять,  Нина,  что  это  значит...
 —  Инна,  боже!
 —  Виноват,  Инна.  Так  как  понять:  ♦  Люблю,  целую,  по¬
здравляю  тройней  мушкетеров».
 —  Мушкетеров!  —  рассмеялась  девушка.  —  Так  у  вас  ро¬
дилось  трое  парней?  Какое  счастье!
 —  Вот!  —  воскликнул  Петр  Панфилович.  —  Угадал.  Я  зна¬
ешь,  Ниночка,  что  им  купил  «на  зубок»?  Каждому  по  бутылке
армянского  коньяка!  Без  звездочек!  Высший  класс!  А  достал  —
знаешь  как?  Э-э!  Было  дело...
 Рассказывать  Петр  Панфилович  и  умел  и  любил.  Особенно
когда  аудитория  подходящая  —  а  тут  такой  случай!  Инна  да¬
же  про  своего  моряка  забыла.  И  Петр  Панфилович  рассказы¬
вал:  сначала  о  близнецах,  одного  из  которых  он  твердо  решил
назвать  Федей,  потом  о  квартирных  обменах,  потом  о  неудач¬
ной  женитьбе,  потом  о  молодой  женушке,  которая  родила  ему
сразу  трех  сыновей...
 Петра  Панфиловича  оборвал  голос  бортпроводницы:
 —  Товарищи  пассажиры  первого  салона!  Кто  хочет  при¬
нять  завтрак,  прошу  приготовить  столики.  Сто  ли'  вы  найдете
в  кармане  сиденья.
 Веселый  глянул  на  Людмилу  и  просиял:
 247

—  Столик?  Будет  столик!  —  воскликнул  он.  —  Приглашаю
и  вас  в  ресторан.  Прямо  в  аэропорту.  У  меня,  знаете,  какое
событие?  Три  мушкетера!  Пусть  вся  Чита  лопнет  от  зависти  —
такой  мы  пир  закатим!
 —  Где?  —  насторожилась  Людмила.  —  Где  вы  собирае¬
тесь  пировать?
 —  Как  где?  —  переспросил  Петр  Панфилович.  —  В  ре¬
сторане  аэропорта  Чита.  Когда  мы  туда  прибываем?
 —  Так  он  летит  в  Читу!  —  воскликнула  Инна.  —  Ой,  по¬
дохнуть  можно.  Он  летит  в  Читу!  —  зашлась  она  от  смеха.  —
Он  летит  в  Читу!
 22  часа  35  мин.  Москва,  Центральная  диспетчерская  (ЦДС)
Аэрофлота
 К  началу  ночной  смены  голубовато-зеленый  небоскреб  Аэ¬
рофлота,  где  сосредоточены  все  основные  производственные
службы,  затихает,  гасит  свои  бесчисленные  огни,  и  освещенны¬
ми  остаются  только  помещения  магистрального  телеграфа  и
Центральной  диспетчерской  службы  —  второй  и  восьмой  этажи.
 В  комнатах  ЦДС  курить  запрещено,  и  все  диспетчеры  по
очереди  выходят  в  небольшое  фойе  перед  шахтами  лифтов,
здесь  всегда  открыты  форточки,  а  с  наступлением  теплых  дней
и  окно.  Днем  здесь  вечно  снуют  курьеры,  уборщицы,  да  и  на¬
чальство  нет-нет,  да  заглянет  в  «курилку».  Зато  вечером  —  ти¬
хо,  спокойно,  хотя  тоже,  конечно,  курить  приходится,  как  го¬
вориться,  «на  ходу»:  о  времени,  долге  и  обязанностях  напо¬
минают  огромные  настенные  часы  и  плакаты:  *  Диспетчер  служ¬
бы  движения  несет  ответственность...»  И  дальше  —  длинный
перечень.
 И  все  же  ночные  смены  Владимир  Павлович  не  любил.  Вро¬
де  все,  как  говорится,  данные  за  —  и  тишина,  и  Москвой
можно  в  перекур  полюбоваться,  и  начальства  нет  за  спиной,  да
и  рейсов  ночью  поменьше.  Конечно,  если  порыться  в  справоч¬
нике-расписании,  то  ночных  рейсов  по  стране  наберется  нема¬
ло.  Однако  то,  что  по  расписанию,  ЦДС  не  касается:  летят
и  пусть  летят,  для  контроля  за  их  полетом  и  проводкой  есть
районные  диспетчеры.  Но  если  рейс  из  расписания  выбился  —
тут  уж  согласно  наставлениям  ЦДС  должна  держать  его  под
контролем  до  последнего  пункта  посадки.  И  такова  уж,  оче¬
видно,  закономерность:  большинство  задержанных  рейсов  вы¬
падает  почему-то  на  ночные  смены.  Не  успеешь  в  21.00  при¬
нять  смену,  как  на  электронной  карте  начинают  мигать  циф¬
ры  —  пошли  задержанные...
 «Ладно,  —  затянулся  в  последний  раз  Владимир  Павло¬
вич,  —  надо  заняться  сибирской  трассой,  там  эти  чертовы
циклоны  такое  натворили!»  Притушил  окурок,  бросил  в  ур¬
ну,  сверил  часы  с  настенными  и  быстрым  шагом  направился
на  свой  КП  *.
 ♦  Командный  пункт.
 248

У  двери  со  стандартной  табличкой  ♦Посторонним  вход  вос¬
прещен»  задержался,  набрал,  нажимая  кнопки,  нужный  шифр,
замок  щелкнул,  и  дверь  мягко  подалась  вперед.  В  огромном
кабинете  два  стола  —  его,  руководителя  полетов,  и  старшего
диспетчера.  Между  ними  небольшой  столик  с  белыми  телефона¬
ми  прямой  связи,  среди  которых  выделялся  с  надписью:  «Ми¬
нистр  ГА»  *.  Электронная  карта  внутрисоюзных  линий  на  од¬
ной  стене,  а  другая  —  сплошное  стекло,  за  которым  лицом
к  руководителю  полетов  сидели  диспетчеры  по  зонам,  перевод¬
чики,  дежурные  сектора  инженерно-технической  службы,  сек¬
тора  радиосвязи...  Каждый  из  них  был  отделен  друг  от  друга
такой  же  стеклянной  стеной,  но  отсюда,  с  поста  руководителя
полетов,  они  были  видны  все  и  с  любым  можно  было  мгновен¬
но  связаться  по  селектору.  Слева  от  поста  руководителя  поле¬
тов  —  щиты  с  картами,  на  которых  отмечены  трассы,  зарубеж¬
ные  диспетчерские  пункты  и  их  радиотелеграфные  коды  для
связи.
 Все,  что  было  развешано  и  установлено  в  этом  кабинете,  на¬
поминающем  зал,  так  или  иначе  связано  с  полетами:  карты,
схемы,  графики  с  данными  самолетов  и  посадочных  полос  пор¬
тов,  светящийся  макет  московского  воздушного  узла  со  всеми
коридорами  входа  и  выхода,  черный  экран  дисплейта  **,  на  ко¬
торый  цифровым  кодом  выдавалась  погода  по  нужным  пор¬
там,  многочисленные  телефоны  с  номеронабирателями  —  кноп¬
ками  и  клавишами,  электронная  карта...  «Так,  —  задержал
взгляд  Владимир  Павлович  на  карте,  —  с  югом  все  в  порядке,
север  тоже  в  норме...  Свердловск...  Двенадцать  рейсов!»
 На  карте  под  названием  каждого  порта  светились  три  глаз¬
ка-индикатора:  верхний,  красный,  сигнализировал  о  закрытии,
причем  цифра  на  нем  говорила  о  причине:  1  —  ремонт  ВПП***,
2  —  низкая  облачность,  ниже  посадочного  минимума,  а  он
сейчас  для  большинства  портов  установлен  в  80  метров,  3  —
плохая  видимость,  туман,  4  —  шквальный  ветер,  5  —  гроза...
А  ниже,  под  красным  индикатором,  —  сигнализаторы  задер¬
жанных  рейсов.
 На  селекторе  вспыхнула  лампочка  —  сектор  международных
линий.
 —  Париж  выпустил.  Расчетное  время  приземления  в  Ше¬
реметьеве  —  два  пятьдесят.
 —  Понял.  Доложите  о  проходе  государственной  границы.
 Владимир  Павлович  поднял  взгляд  —  над  стеклянной  сте¬
ной  висели  двое  часов  —  на  одних  время  московское,  а  на  вто¬
рых  —  по  Гринвичу.  «Два  пятьдесят  по  Гринвичу.  Значит,
в  Шереметьеве  сядет  в  четыре  пятьдесят».
 Парижский  рейс  тоже  был  из  числа  задержанных,  хотя  и  не
по  метеоусловиям.  Владимир  Павлович  отметил  в  журнале  ра-
 ♦  Гражданской  авиации.
 ♦*  Дистанционный  демонстратор.
 ♦♦♦  Взлетно-посадочная  полоса.
249

счетное  время  прибытия  —  4.50  и  нажал  на  кнопку  «Восточ¬
ный  сектор».
 —  Сколько  в  Свердловске  осталось  задержанных?
 Через  стекло  он  видел,  как  «восточный»  поднял  голову  и
перевел  взгляд  на  электронную  карту  —  у  него  была  точно
такая,  только  «половинка»,  восточная  часть  страны.
 «Восточным»  диспетчером  в  эту  ночь  был  Александр  Ива¬
нович  Козырев  —  в  прошлом  легчик-истребитель.  Дослужив¬
шись  до  полковника  и  отстраненный  о  г  полетов  врачами,  Алек¬
сандр  Иванович  еще  гол  прослужил  на  КП  руководителем  по¬
летов,  а  потом  ушел  в  запас  —  слишком  тоскливо  было  смот¬
реть  из  застекленной  вышки  на  самолеты,  на  товарищей,  кото¬
рые  в  шнурованных  высотных  костюмах  и  гермошлемах  усажи¬
вались  в  кабины,  докладывали  о  готовности...
 Вопрос  руководителя  полетов  о  задерясанных  рейсах
в  Свердловске  его  удивил:  «В  чем  дело?  У  него  ясе  своя  элек¬
тронная  карта!»  Александр  Иванович  повернулся  к  оператору,
которая  принимала  радиограммы  и  по  их  данным  вносила  кор¬
рективы  в  показания  карты  с  помощью  переключателей  на
пульте.
 —  Девять,  —  шепнула  оператор,  производя  переключения.
 —  Девять,  Владимир  Павлович,  —  доложил  Козырев,  и
тотчас  на  карге  цифра  12  сменилась  па  9.
 —  А  сколько  ня  подходе  с  востока?
 — 	Семь.  За  тридцать  первое  марта  и  первое  апреля.
 — 	Так.  Ясно.  Разберитесь,  почему  на  карте  была  непра¬
вильная  информация,  —  приказал  руководитель  полетов  и  от¬
ключился.
 «А  чего  разбираться?  Опять  зазевалась  оператор,  —  нахму¬
рился  Козырев.  —  А  попробуй  укажи  ей,  опять  за  свое:  «Я  же
не  машина!  Радиограмма  на  пульте  и  трех  секунд  не  пролежа¬
ла».  Ей,  никогда  не  сидевшей  за  штурвалом,  так  и  не  понять,
что  в  воздухе  дело  решают  даже  не  секунды,  а  мгновения».
Правда,  если  разобраться,  работа  в  ЦДС  больше  бумажная  —
все  «на  карандаш»,  главное  твое  дело  —  «Рабочий  журнал  дис¬
петчера  ЦДС».  И  не  так  уж  часто,  конечно,  требуется  твоя
реакция  и  мгновенность  действий  летчика-исгребителя,  когда
пускается  в  ход  пароль  «самолет»,  открывающий  перед  диспет¬
чером  все  каналы  связи,  включая  и  правительственные,  и  при¬
водящий  в  действие  гигантский  механизм  Аэрофлота,  дремлю¬
щий  до  поры  до  времени,  до  особого  случая...
 Но  именно  в  такие  минуты,  как  бы  они  ни  были  редки  и
драматичны,  а  порой  трагичны,  Александр  Иванович  испыты¬
вал  то  самое,  почти  забытое  чувство,  когда  самолет,  пробивая
звуковой  барьер,  оказывается  как  бы  в  совершенно  другом  ми¬
рз,  где  часы  спрессовываются  в  минуты,  минуты  в  секунды,
а  секунды  в  мгновения,  и  летчик  ощущает  себя  всемогущим
божеством,  способным  заставить  вращаться  вокруг  себя  весь
шар  земной...
 250

— 	ЦДС!  —  загремел  динамик  громкой  связи.  —  Вызывает
КДП  Толмачево!  Вызывает  КДП  Толмачево!
 «КДП?!  Прямой  выход  в  ЦДС?..»  —  Александр  Иванович
щелкнул  тумблером...
 — 	ЦДС  на  связи!
 — 	КДП  Толмачево  докладывает:  в  двадцать  два  сорок  один
на  траверсе  *  Колпашева  пожар  второго  и  третьего  двигателей,
самолет  Ил-18,  рейс  2884.  Самолет  идет  на  снижение.  Ближай¬
шие  пункты  посадки:  Томск,  Кемерово,  Красноярск.  Примите
меры.  Примите  меры!
 22  часа  41  мин.  Пилотская  самолета  №  75410
 Над  Максимкиным  Яром  Геннадий  Осипович  простился
с  енисейским  диспетчером.  Невьянцев  переключил  рацию  на  ча¬
стоту  Колпашевского  РДП,  и  Геннадий  Осипович  доложил:
 — 	Колпашево,  экипаж  75410  приветствует  вас.  Вошел  в  ва¬
шу  зону  двадцать  два  восемнадцать,  высота  восемь  четыреста.
 Обычно  диспетчеры  на  такую  вежливость,  как  «добрый
день»,  «здравствуйте»  и  «приветствуем»,  просто  не  имеют  вре¬
мени  и  переговоры  с  экипажами  ведут  в  «телеграфном  сти¬
ле»:  номер  самолета  и  указания  по  курсу  и  высоте.  Однако
ночью,  и  особенно  на  рассвете,  когда  загрузка  поменьше,  «те¬
леграфное»  правило  нарушается,  и  диспетчеры  разговаривают
по-человечески.  Отклонился  от  нормы  и  колпашевский  дие-
петчер:
 —  Отлично,  счастливого  полета,  75410,  следуйте  своим  эше¬
лоном  —  вы  у  меня  на  ладони.  На  траверсе  доложитесь.
 — 	Вас  понял,  —  подтвердил  Геннадий  Осипович  и  принял¬
ся  за  расчет  траверса.  Траверс  Колпашева  они  должны  были
пройти  в  двадцать  два  сорок  один.
 В  двадцать  два  сорок  в  кабину  вернулся  командир,  ходив¬
ший  разбираться  с  читинским  пассажиром,  и  послал  на  кух¬
ню  Диму  —  у  бортпроводниц  не  включался  один  из  кипятиль¬
ников.
 — 	Дуй,  Димка,  на  помощь  Кирьянихе  —  не  хочет  нас  кор¬
мить,  говорит:  «Холодным  чаем  напою».  А  я  терпеть  не  могу
холодца.  Заодно  полюбуйся  на  «зайца»  —  веселый,  сукин  сын!
«Никогда,  —  говорит,  —  не  был  в  Свердловске,  посмотрю,  что
это  за  дыра».
 —  С  чего  это  он  такой  веселый?  Надеется  и  обратно  «зай¬
цем»  проехать?  —  спросил  Никита.
 —  Видимо,  —  сказал  командир,  усаживаясь  в  свое  кресло
и  надевая  на  голову  наушники.  —  Но  вообще-то  у  него  фами¬
лия  такая  —  Веселый!  —  Повернулся  к  штурману  и  спро¬
сил:  —  Где  едем,  Осииыч?
 —  На  траверсе  Колпашева.
 —  Доложился?
 *  Направление,  перпендикулярное  курсу  самолета.

—  Нет  еще.
 —  А  ну  покажи  твой  журнал  —  укладываемся  в  расчет?
Геннадий  Осипович  подвинул  командиру  штурманский  жур¬
нал,  глянул  на  самолетные  часы,  которые  отсчитывали  полет¬
ное  время,  —  он  их  пустил  точно  над  Максимкиным  Яром,  ко¬
гда  входили  в  зону  Колпашевского  РДП,  —  часы  показывали
двадцать  три  минуты,  значит,  они  точно  на  траверсе,  что  под¬
тверждал  и  радиокомпас,  и  нажал  на  кнопку  передатчика:
 —  Колпашево,  75410,  прохожу...
 И  в  это  мгновение  в  кабине  раздался  крик:  «Пожар!*
 Геннадий  Осипович  оборвал  доклад  на  полуслове,  повернул¬
ся.  На  щите  второго  пилота  горело  табло  «Пожар  3-го  двига¬
теля».  Тотчас,  глянув  на  приборный  щит,  командир  чисто  ме¬
ханическим  движением  ухватился  за  штурвал  —  тот  был  на¬
мертво  зафиксирован  автопилотом,  и  первое,  что  Селезнев  сде¬
лал,  —  нажал  пальцем  на  кнопку  аварийного  отключения  ав¬
топилота.  Штурвал  обрел  мягкость  и  послушность,  и  вместе
с  мыслью,  что  самолет  слушается,  управляется,  из  глубины  па¬
мяти  выплыли  пункты  инструкции,  отработанные  и  закреплен¬
ные  бесчисленными  тренировками  в  кабине  тренажера:  преж¬
де  всего  —  удар  левой  рукой  по  кнопке  радиоблока  аварийной
сигнализации,  теперь  все  центральносибирские  посты  наблюде¬
ния  за  воздухом  будут  точно  знать,  где,  на  какой  высоте  и
какой  самолет  терпит  бедствие.
 Следующее  движение,  на  этот  раз  правой  рукой,  для  чего
пришлось  штурвал  перехватить  в  левую,  —  по  красной,  под¬
свеченной  лампой  кнопке  автофлюгера  *.  Затем  —  продублиро¬
вать  автомат  флюгера  вручную,  для  чего  нужно  откинуть  крас¬
ную  крышку  (все  аварийное  в  кабине  окрашено  в  красный  цвет)
под  ногами  бортмеханика.  Затем  выключить  двигатель.  Пальцы
Селезнева  сами,  не  плутая,  нашли  на  блоке  автопилота  крыш¬
ку,  открыли  и  перебросили  тумблер  третьего  двигателя  в  поло¬
жение  «Останов.».  Следующий  тумблер  —  под  красным  колпач¬
ком:  пожарный  кран...
 До  этого  мгновения  он  все  делал,  не  раздумывая,  как
в  тренажере.  И  только  теперь,  отбросив  красный  колпачок,  он
словно  очнулся:  «Пожар?  Не  может  быть...»
 Не  веря,  он  перевел  взгляд  на  сигнальное  табло.  «Пожар  тре¬
тьего  двигателя...  Сообщить!»  —  сообразил  он.
 Левой  рукой  на  штурвале  он  нащупал  кнопку  передатчика
нажал  и...  Ни  слова.  В  горле  вдруг  образовался  густой,  вязкий
комок.
 «Молчат...  Не  видят?»  —  подумал  он.  В  следующее  мгнове¬
ние  мысль  об  экипаже,  о  том,  что  все  они  трое,  Сударев,  Вит-
ковский  и  Невьянцев,  точно  так  же,  как  он  сам,  окаменев  от
*  При  флюгировании  лопасти  винта  поворачиваются  вдоль  по
потоку  воздуха  (становятся  в  положение  флюгера)  и  винт  вы¬
ключенного  двигателя  уже  не  является  для  самолета  «тормоз¬
ным  парашютом»,
 252

неожиданности,  ждут,  что  скажет,  что  сделает  он,  командир,
заставила  выключить  пожарный  кран,  а  этот,  неизвестно  отку¬
да  взявшийся  в  горле  вязкий  комок  проглотить.
 —  Колпашево,  —  сказал  он  хриплым,  каким-то  чужим  го¬
лосом  и  сообразил,  что  нужно  еще  включить  огнетушители,
тумблеры  которых,  запломбированные  и  зафиксированные  крас¬
ными  защелками,  расположены  на  потолке,  над  головой.  И  важ¬
но,  крайне  важно,  вспомнил  он,  эти  пожарные  тумблеры  не
перепутать  —  иначе  выйдут  из  строя  сразу  два  двигателя:
один  от  пожара,  а  второй  от  противопожарной  системы.
 Он  дотянулся  до  нужной  защелки,  оборвал  пломбировку  и
перебросил  тумблер  в  рабочее  положение.  И  одновременно,
овладев  наконец  голосом,  сообщил  на  землю:
 — 	Колпашево,  75410,  пожар  третьего  двигателя!
 Собственно,  пожар,  если  он  случится,  должна  тушить  автома¬
тика,  пилотам  или  бортмеханику  надо  только  продублировать  —
вдруг  автомат  по  каким-то  причинам  откажет  или  запоздает.
Но  на  этот  раз  автоматика  сработала  четко,  и  табло  погасло
даже  раньше,  до  того,  как  Селезнев  включил  огнетушители  вруч¬
ную.
 Диспетчер  Колпашевского  РДП  то  ли  не  понял,  то  ли  не  по¬
верил...
 — 	75410,  доложите  траверс...
 —  Балда!  —  дал  разрядку  нервам  Селезнев.  —  Сообщи,
штурман...
 Он  не  успел  закончить  приказ,  что  именно  нужно  сообщить
колпашевскому  диспетчеру,  как  загорелась  лампа  «Число  М»  ♦:
тех  пяти-шести  секунд,  которые  потребовались  пилотам,  чтобы
выключить  загоревшийся  двигатель  и  потушить  пожар,  оказа¬
лось  достаточно,  чтобы  самолет  вошел  в  пике  и  скорость  превы¬
сила  допустимую.
 —  Никита!  —  крикнул  командир,  и  они  вдвоем  навалились
на  штурвалы,  задирая  нос  машины  вверх.
 Хлопнула  дверь  —  это  прибежал  из  кухни  бортмеханик,  по¬
нявший  по  изменившемуся  шуму  двигателей,  что  с  самолетом
неладное.
 —  Что?
 Один  взгляд  на  приборы  и  УПРТ  ♦*  ** —  все  ясно:  третий  за-
флюгирован.  Дима  едва  успел  втиснуться  на  свой  такой  неудоб¬
ный  и  узкий  стульчик  между  кресел  пилотов,  как  Никита,  пы¬
тавшийся  в  это  время  разглядеть  через  стекла  кабины,  виден  ли
огонь  или  дым,  очевидно,  боковым  зрением  заметил  новый  крас¬
ный  сигнал  и  крикнул:  «Горит!»
 *  Эта  лампа  загорается  при  достижении  максимально  допу¬
стимой  для  самолета  скорости  пикирования  (так  называемое,  чис¬
ло  Маха).
 **  Так  летчики  называют  рукоятки  управления  режимом  дви¬
гателей  (по  правым  буквам:  «Угол  поворота  рычага  топлива»).
 253

Командир  увидел  вспышку  нового  красного  табло  раньше
Сударева,  однако  то  ли  потому,  что  бортмеханик  был  уже  на
месте  и  двигатели  —  его  забота,  а  скорее  из-за  какого-то  подсо¬
знательного  чувства  ненормальности  в  этой  пожарной  ситуации,
удержал  руки  на  штурвале  и  даже  крикнул:  ♦Дима!..»
 Но  Дима  уже  ткнул  красную  кнопку  второго  двигателя,  а
дальше,  работая  двумя  руками,  повторил  все  операции,  проделан¬
ные  до  этого  командиром  и  вторым  пилотом:  аварийный  «флю¬
гер»,  кран  останова,  пожарный  кран...  На  этот  раз,  однако,
табло  «Пожар  2-го  двигателя»  не  погасло  даже  после  ручного
включения  противопожарной  системы,  и  бортмеханик  потянулся
к  тумблеру  «2-я  очередь»  —  на  каждом  крыле  Ил-18  расположе¬
ны  по  две  группы  огнетушителей,  по  комплекту  на  двигатель,
однако  при  необходимости,  если  пожар  не  гаснет,  их  можно  раз¬
рядить  по  очереди  на  один  и  тот  же  мотор.  Но  в  этом  случае
крыло  останется  без  огнетушителей,  и,  если  загорится  на  этом
крыле  второй  двигатель,  тушить  его  уже  будет  нечем.
 —  Стой!  —  ухватил  командир  Диму  за  рукав.  —  Дуй  в  са¬
лон,  смотри,  есть  ли  дым.
 Из  пилотской  кабины  внутренние,  ближние  к  фюзеляжу  дви¬
гатели,  а  именно  на  них  случился  пожар,  не  видны.
 Дима  все  понял,  повернулся  и  буквально  перепрыгнул
через  свое  сиденье,  на  котором  он  так  и  не  успел  поднять
опинку.
 —  Стой!  —  егце  раз  крикнул  командир.  —  В  салоне  ника¬
ких  дерганий.  Улыбайся,  черт  тебя  побери!
 —  Понял,  командир,  —  сказал  Дима,  и  на  его  бледном  лице
появилась  вымученная  улыбка.
 —  Балда!  —  выругался  командир.  —  Сядь  на  место.
 Он  резким  движением  переключил  рычажок  на  абонентском
щитке  в  положение  БП  и  крикнул:
 —  Люся!
 К  счастью,  Кирьянова  была  на  кухне.
 —  Да,  командир.
 —  Вот  что,  мать.  Глянь-ка  осторожно,  чтобы  пассажиры  не
заметили...  А,  черт!
 Табло  «Пожар  2-го  двигателя»  погасло.
 — 	Что,  командир?  —  В  голосе  Людмилы  слышна  была  тре¬
вога.  —  Что  случилось?  Почему  мы  так...
 —  Отвяжись,  не  до  тебя.  Потом  объясню.
 Вызывал  колпашевский  диспетчер:
 — 	75410,  почему  не  докладываете  о  прохождении  траверса?
Вы  у  меня  на  траверсе,  удаление...
 — 	Колпашево,  докладывает  командир  75410-го.  Пожар  второ¬
го  и  третьего  двигателей!
 —  А?..  —  голос  диспетчера  осекся.
 —  Пожар  ликвидирован,  идем  на  снижение.
 —  Вас  понял,  —  пришел  в  себя  диспетчер.  —  Принимаю  ме¬
ры.
 254

22  часа  42  мин.  Москва,  Центральная  диспетчерская  Аэро*
флота
 Выслушав  сообщение  новосибирского  диспетчера,  Козырев
нажал  на  кнопку  связи  с  руководителем  полетов  —  тот  в  это
время  с  кем-то  разговаривал,  однако  в  ЦДС  было  установлено
твердое  правило:  в  особых  случаях  на  связь  с  руководителем
полетов  выходит  любой  диспетчер,  обрывая  любой  разговор.  Для
этого  есть  у  каждого  на  его  селекторе  особая  кнопка-клавиш.
 Услышав  вызов,  Владимир  Павлович  глянул  через  стеклян¬
ную  стену  вдоль  зала  —  кто?  Увидел  встревоженное  лицо  Козы¬
рева  и  переключился:
 —  Слушаю.
 —  Особой  срочности:  пожар  двух  двигателей,  Ил-18,  в  рай¬
оне  Колпашево,  ГРДП  Новосибирск,  —  услышал  он  голос  Козы¬
рева.  —  Самолет  идет  на  снижение.
 Владимир  Павлович  бросил  взгляд  на  электронную  карту  —
куда  сажать?  Под  всеми  городами  Центральной  и  Западной  Си¬
бири  горели  красные  индикаторы.  Но  сажать-то  надо  немедленно!
 —  Толмачево  примет?
 —  Выясню,  Владимир  Павлович.
 —  Пожар  ликвидировали?
 —  Не  сообщили.  Выясню.
 —  Ищите  посадку!
 Порядок,  регламент  оповещений  особой  срочности  в  ЦДС  раз¬
работан  до  мелочей,  и  все  же  в  каждом  случае,  не  так  уж  они,
к  счастью,  часты,  выплывает  что-нибудь  непредвиденное.
 Пока  Владимир  Павлович  принимал  доклад  «восточного»  дис¬
петчера,  его  левая  рука  уже  тянулась  к  группе  белых  телефонов
прямой  правительственной  связи,  где  в  центре,  чтоб  заметней,
находился  аппарат  с  надписью  «Министр  ГА».
 Министра  дома  не  оказалось,  а  выяснить,  где  он,  времени  не
было.  По,  с  другой  стороны,  только  министр  мог  отдать  необхо¬
димые  в  таких  случаях  распоряжения,  и  они  касались  прежде
всего  генерального  конструктора  самолета  и  «соседей».
 Владимир  Павлович  вызвал  «соседей»:
 —  ЦДС  Аэрофлота,  особой  срочности.  В  районе  Новосибирска
терпит  бедствие  пассажирский  самолет  —  пожар  двух  двига¬
телей.  Прошу  принять  возможные  меры.
 Оказывается,  «соседи»  о  чепе  уже  знали  —  приняли  с  са¬
молета  сигнал  бедствия.  Но  помочь  не  могли  ничем  —  в  этом
районе  у  них  не  было  ни  одной  подходящей  посадочной  полосы.
Далее  по  регламенту  следовало  бы  постази  >  в  известность  ге¬
нерального  конструктора,  но  что  можно  ему  сообщить,  кроме  са¬
мого  факта?  Неизвестно  даже,  потушили  ли  они  пожар.  «Значит,
связь  с  самолетом».
 Напрямую  с  самолетом  связаться  невозможно  —  слишком  да¬
леко.  Придется  через  Толмачевский  КДП,  а  одновременно  задей¬
ствовать  какал  дальней  связи  через  радиоцентр  во  Внукове.
 255

Владимир  Павлович  глянул  сквозь  стеклянную  стену  и  по
двигающимся  губам  Козырева  понял,  что  аэрофлотский  канал
связи  с  Новосибирском  занят  —  Козырев  ищет  аэродром,  кото¬
рый  может  принять  терпящий  бедствие  самолет.  И  он  подклю¬
чился  к  междугородной:
 —  Алло,  по  «самолету»:  Новосибирск,  аэропорт  Толмачево,
руководителя  полетов.
 Пароль  «самолет»  сработал  безотказно:  Толмачево  отозвалось
немедленно.
 —  ЦДС,  первый,  —  бросил  в  микрофон  Павлов.  —  Нужна
прямая  связь  с  самолетом...  Как  нет?
 Выяснилось,  что  самолет  и  от  Новосибирска  слишком  далеко
для  прямой  связи.
 Пришлось  через  колпашевского  диспетчера  сообщить  на  борт
самолета  просьбу  выйти  по  командной  рации  на  связь  с  ЦДС,  но
какая  это  связь  за  две  с  половиной  тысячи  километров!
 Сплошной  треск  и  помехи.  Совсем  ничего  не  слышно.
 Кое-что  в  Толмачеве  все  же  знали:  пожар  потушен,  самолет
идет  на  двух  двигателях  с  большим  снижением,  но  управления
слушается.
 —  Посадить  сможете?
 Секундная  заминка.  Наконец,  дипломатичный  ответ:
 —  ЦДС,  первый.  Метеоусловия  в  Толмачеве  ниже  миниума  Д  *.
 «А  какой  модели  самолет?»  —  промелькнула  мысль,  и  рука
снова  потянулась  к  тумблеру  внутренней  связи  «Восточный
сектор».
 —  КДП  Толмачево,  связь  не  прерывайте!  —  И  тут  же  —  в
микрофон  селектора:  —  Александр  Иванович....  —  Козырев
оторвался  от  телефона,  поднял  взгляд.  —  Что  за  рейс?
 Козырев  понял,  наморщил  лоб,  вспоминая:
 —  Рейс  2884.  Хабаровск  —  Свердловск.
 —  Чей  самолет?
 —  Ил-18...  Свердловский!
 Еще  одно  переключение  на  селекторе:
 —  Свердловск,  по  «самолету».  Аэропорт  Кольцово!
 Он  ждал.  В  трубке  пощелкивало,  доносились  голоса  телефо¬
нисток,  повторявших  пароль  «самолет»...
 —  Слушаю!
 —  Свердловск?  ЦДС,  первый!
 Но  в  это  время  зазвонил  один  из  телефонов  прямой  связи.
Старший  диспетчер,  сидевший  за  соседним  пультом,  взяд  трубку,
Владимир  Павлович  краем  глаза  заметил,  что  трубку  он  снял  с
аппарата  «Министр  ГА»,  и  кивнул:  «Давайте  сюда!»
 —  Докладывает  Павлов,  —  прижал  он  трубку  к  уху  —  те¬
перь  у  него  были  заняты  обе  руки.  —  В  районе  Колпашева  по-
 *  Минимум  Д  —  видимость  до  километра,  нижняя  кромка
сплошной  облачности  —  80  метров.  Посадка  в  этих  условиях
возможна  только  со  специальной  аппаратурой  автоматического
захода  на  полосу.
 256

жар  двух  двигателей,  рейс  2884,  Ил-18.  Пожар  ликвидирован,  са¬
молет  продолжает  полет  на  двух  с  большим  снижением.
 Министр:  Куда  можно  посадить?
 Па  в  л  о  в:  Выясняем.
 Министр:  «Соседи»  не  берут?
 Павлов:  Подходящих  полос  у  них  там  нет.
 Министр:  Сколько  он  может  продержаться  в  воздухе?
 Павлов:  Сведений  не  имеем.
 Министр:  Так  получите  эти  сведения!
 Па  в  лов:  Прямую  связь  с  самолетом  установить  трудно.
 Министр:  А  вы  по  кривой!
 Павлов:  Будет  выполнено,  товарищ  министр.
 Опять  напомнил  о  себе  свердловский  диспетчер  —  на  другое
ухо:
 —  Кольцово,  ДСУ  *...
 Павлов:  Подождите...  Простите,  товарищ  министр.  Я  слу¬
шаю.
 Министр:  Выясните:  модель  самолета,  оснащенность  на¬
вигационной  аппаратурой,  подготовку  экипажа,  количество  пас¬
сажиров,  запас  топлива.  Генеральному  докладывали?
 Павлов:  Не  успел.
 Министр:  Надо  успевать.
 Павлов:  Будет...
 Министр:  Сам  проинформирую,  выполняйте  свои  обязан¬
ности.  О  ходе  полета  докладывайте  через  каждые  пять  минут.
При  обострении  ситуации  —  немедленно.
 Павлов:  Слушаюсь.
 Положил  трубку  прямого  телефона  на  место,  а  селекторного,
на  котором  «сидел»  свердловский  диспетчер,  перебросил  на  левое
ухо,  выдернул  из  кармана  ручку,  нажал,  выбрасывая  стержень,
на  кнопку  и  стал  записывать  вопросы  министра,  разбивая  их  на
две  группы  —  по  адресатам,  от  кого  можно  получить  ответ.
Теперь  —  он  знал  по  опыту  —  события,  приказы  и  рекоменда¬
ции  будут  нарастать  как  снежный  ком,  и  все  будет  замыкаться
на  нем,  на  руководителе  полетов  ЦДС.  И  от  того,  сумеет  ли  он
в  них  не  утонуть,  не  запутаться,  зависит  многое,  и  прежде  все¬
го  безопасность  полета  и  посадка  самолета,  потерпевшего
аварию.  Главное  в  этой  обстановке  чрезвычайного  положения  —
действовать  быстро,  но  не  допускать  спешки.  И  действовать  по
порядку.
 Записал,  глянул  на  «московские»  часы  и  под  чертой  проставил
время  получения  приказа  22.43.
 22  часа  43  мин.  Пилотская  самолета  №  75410
 Самолет,  пока  выключили  двигатели  и  выводили  его  из  пике,
потерял  восемьсот  метров  высоты,  и  теперь  они  шли  между  эше-
.эпами  * **,по-прежнему  снижаясь  со  скоростью  пять-шесть  метроз
 ♦  Диспетчерская  служба  управления.
 **  Эшелоны  для  самолетов  класса  Ил-18  размечены  по  высоте
через  600  метров,  причем  идут  самолеты  «в  вилке»,  то  есть
навстречу  друг  другу.
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3 	257

в  секунду.  Удержать  самолет  на  заданной  диспетчером  высоте,  в
эшелоне,  можно  было  в  единственном  случае  —  за  счет  скорости,
однако  скорость  и  без  тсго  уже  упала  на  треть,  и  дальнейшие
попытки  удержать  падающий  самолет  могли  привести  к  тому,
что  он  вторично  сорвется  в  пикирование.  Поэтому  летчики,  пола¬
гаясь  на  оперативность  колпашевского  диспетчера,  который  дол¬
жен  был  для  них  расчищать  все  эшелоны  до  тех  пор,  пока  само¬
лет  не  зависнет  в  горизонтальном  полете,  продолжали  снижаться.
 Конечно,  снижались  они,  несмотря  на  нервозно-напряженную
обстановку,  не  вслепую,  а  с  помощью  локатора,  который  Витков-
ский  переключил  в  положение  «обзор  самолетов»,  и  все  же  те¬
перь  ко  всему,  что  принес  с  собой  отказ  двух  двигателей,  доба¬
вилась  реальная  опасность  столкнуться  с  каким-нибудь  самоле¬
том,  идущим  ниже.  На  таких  скоростях,  да  еще  если  машины
идут  встречным  курсом,  до  катастрофы  недолго.  А  в  том,  что
нижние  эшелоны  заняты,  у  них  не  было  никаких  сомнений:  пе¬
реговоры  с  диспетчером  все  самолеты  в  зоне  ведут  на  одной  и
той  лее  частоте,  и  Витковский  отлично  слышал,  как  колпашев-
ский  диспетчер  резким,  срывающимся  голосом  приказывал  ко¬
мандирам  Илов  и  «антонов»  менять  эшелоны,  курс,  одним  сло¬
вом  —  разгонял  их  под  снижающимся  самолетом  во  все  сто¬
роны.
 Бывают  в  жизни  мгновения,  когда  чувствуешь  бессилие,  гра¬
ничащее  с  ненавистью  к  самому  себе.  Именно  такое  бессилие  ис¬
пытал  Геннадий  Осипович  в  те  бесконечно  долгие  секунды,  когда
пилоты  и  механик  выключали  двигатели,  тушили  пожар  и  вы¬
таскивали  самолет  из  пикирования,  —  он  им,  как  и  бортрадист,
в  эти  секунды  помочь  не  мог  абсолютно  ничем  п  просидел  все
это  время  в  каменном  оцепенении,  не  отрывая  взгляда  от  табло
♦Пожар  двигателей».  Потом  вдруг  до  его  сознания  дошло,  что
они  падают  («Снижаемся»,  —  одернул  он  себя)  и  что  уже  вошли
в  зону  чужого,  встречного  эшелона.
 Однако  первым  из  них  двоих  понял,  что  нужно  делать,  ра¬
дист  Невьянцев.  Иван  Иванович  в  экипаже  был  самой  незамет¬
ной  фигурой.  И  по  положению  самый  младший  (хотя  по  воз¬
расту  он  шел  вторым  за  Витковским),  и  по  характеру.  Но  молча¬
ливо-сонный  Иван  Иванович  обладал  тем  не  менее  завидным  для
летчика  качеством;  он  никогда  не  нуждался  ни  в  каких  указа¬
ниях  —  ни  командира,  ни  штурмана.  Что  бы  ни  потребовалось
им  —  переход  на  связь  со  следующим  диспетчером,  погода  по
ближайшим  портам  или  передача  радиограммы  о  пассажирах  и
грузах  в  порт  посадки,  —  у  Певьянцева  все  было  готово:  рации
включены  на  нужные  частоты,  а  на  блоке  автопилота  перед
механиком  всегда  лежала  пачка  листков  из  блокнэга  —  радио¬
граммы  «метео»  по  всей  трассе.
 И  сейчас,  едва  колпашевскнй  диспетчер  подтвердил  прием
аварийного  сообщения:  «Вас  понял...  Принимаю  меры»,  Иван
Иванович,  не  дожидаясь  приказа  командира,  вытащил  кз  портфе¬
ля  расписание  частот  радиостанций,  нашел  прежде  всего  Ново¬
258

сибирск,  настроился  и  записал:  «Новосибирск,  22.30,  .10/10  сл.
60  прибор...»
 —  Иван!  —  окликнул  его  командир.  —  Сходи  в  салон,  по¬
смотри,  не  дымим  ли.  И  вообще  —  чтоб  без  паники.  Понял?
 —  Понял,  —  сказал  Невьянцев,  снял  наушники  и  выбрался
из  кресла.  —  Людмиле  объяснить?
 —  Объясни.  Но  тоже...  Понял?
 —  Понял,  —  повторил  Невьянцев  и  вышел.
 В  салонах  был  только  дежурный  свет  —  большинство  пасса¬
жиров  после  обеда  снова  спали.  Но  некоторые  в  первом  салоне,
разбуженные,  очевидно,  пикированием,  теперь  с  недоумением
переговаривались,  гадая,  что  произошло.  Особенно  бурные  дебаты
были  в  первом  ряду,  однако,  прислушавшись,  Невьянцев  понял,
что  это  шумит  тот  самый  читинский  «заяц».  И  еще  Невьянцев
понял,  что  командир  правильно  послал  его,  члена  экипажа,
пройтись  сейчас  по  салонам:  он  сразу  же  уловил  на  себе  взгля¬
ды  проснувшихся  и  споривших  пассажиров  и  сообразил,  что  от
его  поведения  зависит,  стихнут  разговоры  или  перейдут  в  панику.
 Только  здесь,  в  салоне,  он  почувствовал,  что  у  него  мучитель¬
но  болит  поясница.  Радикулит.  Но  почему  поясница  разболелась
именно  сейчас?  «В  кабине  тепло,  сквозняка  нет...»  —  подумал
он  и  вдруг  вспомнил,  как  однажды,  года  два  назад,  едва  не  по¬
пал  под  колеса  машины.  Было  это  осенью,  переходил  дорогу,  и
вдруг  —  «Волга».  Визг  тормозов,  истошный  сигнал...  Машина
остановилась  в  полуметре.  Когда  попробовал  идти  дальше,  то  по¬
чувствовал,  что  не  может  сделать  ни  шагу:  малейшее  движение
отдавалось  в  пояснице  такой  болью,  что  темнело  в  глазах.  «Вот
оно  что,  —  понял  Иван  Иванович.  —  Значит,  и  сейчас  струхнул
порядком».
 Обе  бортпроводницы  были  на  кухне.  Здесь  положение  было
несколько  хуже,  чем  у  них,  в  пилотской.  Таня  ползала  по  полу,
вытирая  его,  —  при  пикировании  опрокинулась  банка  с  яблоч¬
ным  соком,  а  Людмила,  не  просто  встревоженная,  а  изрядно  на¬
пуганная,  забилась  в  угол  рядом  с  телефоном.
 —  Ну  ты  чего,  Люда?  —  улыбнулся  Иван  Иванович.  —  Ме¬
няем  эшелон,  пошли  на  снижение.
 —  Ты  что,  меня  за  дурочку  считаешь?  —  быстро  и  тихо,  так,
чтобы  не  слышала  Таня,  выдохнула  Людмила.  —  Что  случилось?
 —  Брось  паниковать,  —  сказал  Невьянцев,  подошел  вплот¬
ную  и  кивнул  на  второй  салон:  —  Как  там?
 —  Не  знаю.  Не  смотрела.
 —  Так  пойдем  посмотрим,  —  взял  ее  за  локоть  Невьян¬
цев.  —  Прими  нормальную  физиономию.  —  И  они  вошли  во
второй  салон.
 Картина  та  ясе,  что  и  в  первом:  три  четверти  спят,  видно,
хабаровские  —  так  намаялись,  что  пикирования  не  почувство¬
вали!  А  остальные  спорят  о  том,  что  случилось  с  самолетом,  ког¬
да  вдруг  так  неожиданно  стали  проваливаться  кресла.
 —  Улыбайся,  Люда,  смотри,  сколько  на  тебя  смотрит  наро¬
17*
 259

ДУ,  —  сжал  локоть  Людмилы  Иван  Иванович.  —  Знаешь,  есть
такой  анекдот:  вернулся  муж  из  командировки  без  предупреж¬
дения,  вошел  в  квартиру,  видит  —  дело  неладно,  а  обнаружить
никого  не  может.  Вот  и  крикнул  что  есть  мочи:  «Пожар!»
 —  Ну  и  что?  —  включаясь  в  игру,  усмехнулась  Людми¬
ла.  —  Я  этот  анекдот  слышала  еще  от  Райкина.  Открывается
дверь  шкафа  —  и  из  него...
 —  Ошибаешься,  —  придержал  Людмилу  за  локоть  Иван  Ива¬
нович  посреди  салона.  —  Сейчас  придумали  новый  вариант.
«Пожар?»  —  воскликнула  жена  и...
 Иван  Иванович  протянул  руку,  снял  с  багажной  сетки  сак¬
вояж.
 —  А  это,  Люда,  ты  зря  такие  вещи  над  головой  держать
разрешаешь.  Ваш?  —  наклонился  он  к  пассажиру,  сидевшему  у
борта  и  улыбавшемуся  до  ушей,  —  услышал,  видно,  анекдот  о
пожаре.  Иван  Иванович  громко  говорил,  во  весь  голос.  —  Дер¬
жите!  —  подал  он  пассажиру  саквояж.  —  Сетка  только  для
шляп  и  шапок.
 Потом  Иван  Иванович  снял  с  сетки  чей-то  портфель  —  на
этот  раз  с  левого  борта,  и,  нагибаясь,  спрашивал  у  тех,  кто  не
спал:  «Ваш?  Ваш?»  Не  найдя  хозяина,  засунул  портфель  на
прежнее  место  и*  потащил  Людмилу  в  хвост  самолета:
 —  Идем,  идем,  посидим  на  диванчике.
 Диван  был  занят  —  на  нем  сидел  перепуганный  насмерть
парень.  «Хвост  тряхнуло,  выходит,  основательно»,  —  сообразил
Невьянцев,  заметив,  что  парень  сидит  пристегнутый.
 — 	Диванчик,  Люда,  я  гляжу,  занят.  Опередили  нас  с  то¬
бой,  —  рассмеялся  Иван  Иванович.  —  Знаешь,  есть  такой  анек¬
дот...  Пойдем  на  кухню,  расскажу.
 —  Ты  что  высматривал?  —  требовательно  спросила  Людми¬
ла,  когда  Иван  Иванович  задернул  за  собой  шторы.  —  Что  ты
там  увидел,  за  бортами?
 Кухня  на  этом  самолете,  варианта  Б,  была,  пожалуй,  самым
шумным  отсеком  —  Людмила  не  говорила,  а  кричала,  но  Иван
Иванович  был  этому  даже  рад:  он  не  знал,  как  быть  с  «третьим
номером»,  с  Татьяной  —  посвящать  ее  или  лучше  пока  оставить
в  неведении.  Решил  оставить  в  неведении,  приблизил  лицо  к
уху  Людмилы  и  сказал:
 —  Только  не  падай  в  обморок  —  как  тот,  который  вывалился
из  гардероба,  когда  услыхал  крик  «Пожар!».  Командир  зафлюги-
ровал  внутренние  двигатели,  а  я  смотрел,  стоят  ли  винты  или
крутятся.
 — 	Зачем?  —  удивилась  Людмила.  И  вдруг  сообразила:  —
Так  мы  идем  на  двух?  Да  вы  с  ума  сошли!
 —  Пока  нет,  —  сказал  Иван  Иванович.  —  А  вот  пассажиры,
если  увидят  стоящие  винты,  —  могут.  И  вы  с  Татьяной  в  этом
случае  должны  им  вернуть  разум.  Ясно?
 Но  Людмила  его  не  отпускала.
 — 	Ты  чего-то  недоговариваешь,  Невьянцев.  Вы  что-то  там
натворили...
 260

—  Можешь  сама  посмотреть  —  два  винта  не  работают,  не
крутятся.  Только  смотри  в  одиночку,  без  пассажиров.  Ясно?
 Он  усмехнулся  и  быстрым  шагом,  однако  без  спешки,  даже
задержавшись  на  мгновение  у  первого  ряда  и  посмотрев  с  улыб¬
кой  на  читинского  «зайца»,  прошел  в  кабину  и  защелкнул  за
собой  задвижку.  Только  теперь,  усаживаясь  в  свое  кресло,  он
дал  волю  чувствам  и  выругался:  до  поясницы  было  больно  до¬
тронуться.
 —  Ну?  —  крикнул  командир,  не  оборачиваясь.
 —  Дымят  первый  и  четвертый,  —  сказал  Невьянцев,  и
командир  кивнул:  «Все  понятно,  так  и  должно  быть».
 —  Никто  не  подозревает?
 — 	Никто,  —  ответил  Невьянцев.  —  Беседуют  меж  собой.
А  больше  —  спят.
 —  Это  хорошо...  Пусть  спят.
 —  Как  винты?  —  спросил  Дима.
 —  Торчат  как  кресты  святого  Георгия.  Луна  в  полную
мощь,  —  сказал  Невьянцев.
 —  Ясно,  —  сказал  Дима,  но  это  «ясно»  уже  относилось  к
тому,  почему  дымят  работающие  двигатели.  —  Надо  еще  сни¬
жаться,  командир.
 —  А  я  это  и  без  тебя  знаю,  —  отрезал  Селезнев  и  чуть-чуть
отдал  штурвал  от  себя,  включив  одновременно  передатчик:  —
Колпашево,  75410,  высота  шесть  восемьсот,  продолжаю  сниже¬
ние.  Примите  меры.
 — 	75410,  вас  понял,  —  тотчас  откликнулся  диспетчер.  —
Под  вами  все  эшелоны  уже  свободны.
 —  Вот  это  ты  молодец,  —  пробормотал  Селезнев,  увеличивая
скорость  спуска  до  максимально  допустимой.
 Крайние  двигатели  дымили  из-за  недостатка  воздуха.  Пере¬
веденные  на  взлетный  режим,  иначе  самолет  снизил  бы  скорость
ниже  допустимой,  они  теперь  поглощали  керосина  почти  в  пол¬
тора  раза  больше  нормы  и,  естественно,  на  высоте  семь  кило¬
метров,  в  разреженной  атмосфере,  дымили.
 —  Невьянцев!  —  крикнул  командир.  —  Погоду  в  Новоси¬
бирске,  Кемерове,  Томске!
 —  Готово.
 Не  оглядываясь,  Селезнев  протянул  руку  назад,  и  Иван  Ива¬
нович  вложил  в  нее  пачку  листков  из  блокнота.
 —  Никита!  Веди!  —  крикнул  командир,  однако  левую  руку
со  штурвала  не  снял.
 «Новосибирск,  22.30...  Ниже  минимума,  не  сесть,  —  отбросил
листок  Селезнев.  —  Томск,  22.30...  видимость  восемьсот  мет¬
ров.  —  Еще  один  листок  отброшен.  —  Кемерово,  22.30...  —  по¬
следняя  бумажка  полетела  на  пол.  —  Дрянь  дело,  садиться
негде».
 22  часа  48  мин.  Свердловск,  командно-диспетчерский  пункт
Кольцово
 Виталий  Витковский  принял  от  подсменного  тринадцать  са¬
молетов.
 261

—  Тьфу,  чертова  дюжина!  —  сказал,  поблескивая  от  нервно¬
го  переутомления  глазами,  подсменный.  —  Плюну  гь  через  ле¬
вое  плечо?
 —  Ладно,  —  сказал  Виталий.  —  Обойдусь.  Иди  в  профилак¬
торий.
 Все  три  диспетчера  —  «восточный»,  «западный»  и  «нижний»,
по  проводке  поршневых  самолетов,  —  сидят  в  одном  зале,  друг
от  друга  отгорожены  застекленными  перегородками,  скорее
ширмами.  И  все,  разумеется,  ведут  проводку  по  громкой  связи.
Такой  гвалт  стоит  в  зале  —  трудно  за  смену  не  одуреть.
 Итак,  чертова  дюжина.  Шесть  с  востока,  семь  «в  вилке»  —
с  запада.  Три  «туполевых»,  остальные  —  Илы.  С  Илами  все
ясно  —  летят  и  пусть  летят,  надо  только  аккуратно  расставить
их  по  эшелонам.  Даже  если  Иркутск  закроется  —  доберутся  до
Читы,  все  взлетели  с  полной  заправкой,  топлива  у  них  хватит
на  семь  —  семь  с  половиной  часов  —  долетят.  А  вот  с  двумя
«Туполевыми»,  один  из  которых  уже  на  подходе  к  зоне  Тю¬
менского  РДП,  дело  хуже:  у  этих  максимальная  дальность  по¬
лета  около  трех  тысяч  километров,  и  до  Читы  мм  не  добраться.
Вообще-то,  если  следовать  букве  инструкции,  не  ему,  «восточно¬
му»  РД,  решать  вопросы,  что  делать  с  этими  двумя  «Туполевы¬
ми»,  которые  могут  «зависнуть»  на  трассе,  есть  дежурный  штур¬
ман,  который  думал,  разумеется,  прежде  чем  принимать  реше¬
ние  —  выпускать  «туполевых»  на  Иркутск  или  задержать,  есть,
наконец,  АДП  *,  который  несет  юридическую  ответственность  за
выпуск  самолетов  в  воздух,  —  много  в  порту  людей,  которым
вменено  в  прямую  обязанность  продумать  все  варианты  полета,
оценить  все  варианты  осложнений  по  трассе,  включая  и  метеооб¬
становку  в  Иркутске,  где,  это  всем  известно,  погода  всегда  своя,
байкальская,  —  сам  черт  в  ней  ногу  сломает,  в  этой  иркутской
погоде!  А  его  дело  —  провести  самолет  по  зоне  и  передать  тю¬
менскому  диспетчеру.
 — 	42720,  —  нажал  на  кнопку  микрофона  Виталий,  —  сооб¬
щите  заправку  топливом.
 —  Свердловск,  42720.  Заправка  —  двадцать  две  тонны.
 —  Вас  понял.  Держите  пока  связь  со  мной.
 Да,  топливом  себя  «туполевцы»  перегружать  не  любят.  Два¬
дцать  две  тонны  —  это  только-только  до  Иркутска.  Кто  его  вы¬
пускал?  Попробуй  сейчас  разбери  —  такое  столпотворение  в
порту,  что  удивительно,  как  в  центральной  диспетчерской  порта
вообще  направления  не  путают.  Да  и  чего  искать  виновных,  ко¬
гда  еще  полчаса  назад  в  Иркутске  была  отличная  погода.  На¬
до  решать  —  передавать  его  Тюмени  или  возвращать.  А  если  воз¬
вращать,  то  куда:  в  Кольцово  или  Челябинск?
 Еще  щелчок  одним  тумблером:
 — 	«Метео»?  Что  с  Иркутском,  дорогая?
 Иркутск  пока  принимал,  и  Виталий  оглянулся  на  Крылова:
*  Авиационно-диспетчерский  пункт.
 262

есть  в  конце  концов  руководитель  полетов  —  почему  бы  ему
не  решить  щекотливый  вопрос  с  этим  «туполевым»?
 —  Виктор  Афанасьевич!
 Крылов  выбрался  из-за  стола,  подошел,  наклонился  над
графиком.
 —  Что  с  этим  делать?  —  ткнул  Виталий  пальцем  в  «трас¬
су»  семьсот  двадцатого.  —  Возвращать?
 —  А  что  он  у  тебя  будет  здесь  делать?  Два  часа  кружиться
над  твоей  больной  головой?
 —  Ах,  да!  —  сообразил  Виталий.  —  Топливо...
 С  топливом  всегда  дело  сложное:  мало  возьмет  штурман  —
летят  на  нервах:  хватит  —  не  хватит.  Много  возьмет  —  опять
плохо:  садиться  трудно,  тяжелый  самолет,  горят  тормоза,  горит
резина  на  колесах,  а  с  «Туполевыми»  вообще  худо.  У  них  такая
высокая  посадочная  скорость,  что  с  большим  весом  не  спасают
никакие  парашюты  —  того  и  гляди  выкатится  за  полосу,  а  это
уже  авария.  Вот  и  заставляют  их  выжигать  в  случае  чего  лиш¬
ний  керосин  над  портом,  а  кому  это  нравится  —  кружиться  во¬
круг  да  около?  Умные  штурманы,  умные  командиры,  особенно
москвичи,  берут  керосина  тютелька  в  тютельку,  зачем  им  керо¬
син,  когда  можно  загрузиться  коммерческим  грузом?  Подходит
такой  «коммерсант»,  а  у  диспетчера  по  посадке  запарка,  принять
сразу  не  может,  на  взлетно-посадочной  полосе  очередь.  «Идите
на  круг!»  —  приказывает.  А  «Туполев»  полкруга  сделает  и  ра¬
дирует:  «Осталось  две  тонны».  А  что  такое  две  тонны  керосина
для  Ту-1О4?  Невырабатываемый  запас  —  красные  табло.  И  тут
начинается!  Все  Илы  и  «антоны»  —  в  сторону,  на  старте  —  за¬
держать,  полосу  —  очистить...
 —  Передавать  Тюмени?
 —  А  что  делать?  —  сказал  Крылов,  почесывая  подбородок,
есть  у  него  такая  привычка.  —  Вернут  его  уже,  видимо,  новоси¬
бирцы.  А  может,  проскочит?  Ты  на  всякий  случай  предупреди
челябинского  коллегу  —  пусть  возьмет  на  заметку...
 К  часу  ночи  Виталий  почувствовал,  что  «накал»  в  воздухе
начал  ослабевать  —  самолетов  стало  меньше,  и  шли  они  уже
не  на  хвосте  друг  у  друга,  а  с  нормальными  интервалами.  Зна¬
чит,  ЦДА  с  «востоком»  расшилось,  а  может,  наоборот,  Иркутск
«зашился».  Во  всяком  случае,  дышать  стало  легче,  и  Виталий
позволил  себе  перекинуться  словечком  с  начальником:
 —  Виктор  Афанасьевич,  как  клев?
 Руководитель  йолетов  был  рыбаком.
 Хлопнула  дверь  —  за  ней,  в  соседней  комнате,  была  рези¬
денция  ДСУ,  диспетчерской  службы  управления,  —  и  Крылов,
оборвав  рассказ,  повернул  голову.  Да,  диспетчер  ДСУ  шла  к  не¬
му,  и  шла,  судя  по  выражению  лица,  с  незеселым  делом.
 —  Виктор  Афанасьевич,  —  отозвала  она  его  от  пульта.  —
Авария,  пожар  двух  двигателей  на  машине  75410,  хабаровский
рейс.  Москва  срочно  требует  сведения,  я  установила,  что  коман¬
дир  четыреста  десятой  Селезнев,  остальные...
 —  Когда?
 263

—  Первый  двигатель  у  них  загорелся  в  двадцать  два  сорок
одна.
 «Семь  минут...  —  глянул  на  часы  Крылов  и  бросился  к  свое¬
му  пульту.  —  Семь  минут.  Где  же  списки?»
 —  Звоните  в  АТБ  *  —  там  вам  дадут  сведения  по  машине.
А  по  экипажу  дам  я,  как  только  разыщу  командира  отряда.
 Он  нашел  наконец  нужный  телефон,  начал  набирать  номер...
 —  Это...  мой  самолет?
 Поднял  голову  —  перед  ним  стоял  Виталий  Витковский.
 —  Ты  чего  оставил  пульт?
 И  вдруг  сообразил:  штурманом  у  Селезнева  Витковский.
«Вот  незадача...  Это  ведь  надо  угодить!»
 22  часа  50  мин.  Салон  самолета  №  75410
 Невьянцев  ошибся,  решив,  что  из  пассажиров  об  аварии  не
подозревает  никто.  Если  бы  он  задержался  взглядом  на  майоре
в  форме  ВВС,  сидевшем  в  кресле  «Зг»,  он  бы  сообразил,  что  этот
майор  с  обожженным  лицом,  очевидно,  пилот,  а  для  летчика
такие  фокусы,  как  резкое  снижение  и  изменение  шума  дви¬
гателей,  особой  загадки  не  представляют.  Но  Невьянцев  в  пер¬
вом  салоне  обратил  внимание  лишь  на  первый  ряд,  где  был  чи¬
тинский  «заяц»,  который  бурно  беседовал  с  соседями.
 Майор  Камышин  проснулся  неожиданно  и  прислушался.
Трудно  сказать,  к  чему  прислушиваются  в  полете  летчики,  оче¬
видно,  не  столько  к  шумам,  это  само  собой,  сколько  к  собствен¬
ным  ощущениям.  Камышин  понял,  что  самолет  падает.  Или,  во
всяком  случае,  идет  в  крутом  пике,  что  для  гражданского,  да
еще  такого  лайнера  вещь  явно  недопустимая.  А  потом  он  нако¬
нец  расслышал,  что  из  четырех  моторов  тянут  только  два,  оба
на  взлетных  режимах,  и  понял,  что  выключенные  двигатели  го¬
рят.  И  тут  же  промелькнуло  пережитое...
 Камышин  проводил  взглядом  летчика,  судя  по  шевронам  на
рукаве  кителя,  бортрадиста,  и  осторожно,  стараясь  не  потре¬
вожить  спавшего  у  иллюминатора  мальчугана  Андрейку,  выгля¬
нул:  на  фоне  белых,  залитых  лунным  светом  облаков  отчетливо
тянулся  дымный  след.  «Значит,  горим,  потому  и  выключили
движки,  —  понял  он  и  позавидовал  выдержке  летчика,  который
неторопливо,  с  улыбкой  прошествовал  по  салону,  явно  демон¬
стрируя  своим  видом  благополучие  и  покой.  —  Крепкие  парни
ведут  машину».
 Камышин,  решив  догнать  летчика  в  гардеробе,  извинился  пе¬
ред  женщиной,  занимавшей  крайнее  кресло  у  прохода,  сделал
шаг  и  остановился:
 —  Эй,  майор!  Попроси  у  проводниц  боды!  —  услышал  он
сзади  себя  и  оглянулся.  Видимо,  он  выдал  себя,  а  может,  этот
трепач  из  Читы  только  сейчас  разглядел  его  изуродованное
ожогами  лицо,  но  только  вдруг  он  поднялся  сам  и  сказал:  —
*  Авиационно-техническая  Саза  порта.
 264

Э,  да  на  тебе  лица  нет,  майор.  Что  с  тобой?  Плохо?  Я  сейчас,
мигом...
 —  Сядьте,  —  резко  оборвал  его  Камышин.  —  Со  мной  все  в
порядке.  А  для  вызова  бортпроводниц  нажмите  кнопку.
 Он  дотянулся  до  кнопки  над  первым  рядом  и  нажал.  Кноп¬
ка  вспыхнула.
 —  Сядьте,  —  придавил  он  рукой  читинца  к  креслу.  —  Сей¬
час  вам  принесут  воду.
 Потом  еще  раз  извинился  перед  соседкой  и  попросил  ее  пере¬
сесть  на  его  кресло  —  рядом  с  Андреем.  А  сам  занял  ее  место.
Он  знал,  что  будет  дальше,  и  знал,  что  его  место  сейчас  здесь,
с  краю,  у  прохода  к  выходной  двери.
 22  часа  53  мин.  Москва,  Центральная  диспетчерская  Аэро¬
флота
 Через  пять  минут,  в  22.53,  Владимир  Павлович  был  почти
готов  к  докладу  министру:  машина  —  вариант  Б,  выпуска
59-го  года,  навигационная  аппаратура  не  менялась,  значит,  ни  о
какой  посадке  на  необорудованные  аэродромы  нечего  и  думать.
Экипаж  —  средний,  только  штурман  первого  класса.  Это  все
сообщила  свердловский  диспетчер  —  оперативно  сработала,  ни¬
чего  не  скажешь.  Козырев  «выколотил»  остальные  данные  из
Иркутского  ДСУ:  самолет  взял  90  пассажиров...  Топливо  пол¬
ностью  —  семнадцать  тонн.
 Владимир  Павлович  уже  потянулся  к  телефону  «Министр
ГА»,  как  загремел  городской  —  его  номер  знает  ограниченное
число  лиц,  главным  образом  конструкторы  и  «маповцы»  ♦.
 —  ЦДС,  первый.
 Звонил  главный  конструктор  по  силовым  установкам  самоле¬
та  Ил-18.  Представился,  назвал  фамилию,  сказал,  что  звонит  по
поручению  генерального.  Говорил  он  обстоятельно,  неторопливо,
словно  вел  у  себя  в  КБ  совещание.
 Главный:  Чем  мы  можем  быть  полезными?
 Павлов:  Мы  не  можем  посадить  самолет  —  все  полосы  до
Урала  закрыты.
 Главный:  Понятно.  Вы  хотите  от  нас  гарантий,  что  ма¬
шина  продержится  в  воздухе...
 Павлов:  Сколько?
 Главный: 	Теоретически  —  сколько  хватит  топлива.
 По  программе  испытаний...
 Павлов:  На  двух  летали?
 Главный:  Разумеется.  Испытатели,  конечно.
 Павлов:  Секунду!  —  Оторвался  от  трубки,  повернулся
к  старшему  диспетчеру:  —  Срочно  разыщите  шеф-пилота  Ил-18!
Телефоны  и  прочее  —  здесь!  —  перебросил  он  папку  с  телефо¬
нами  старшему.  —  Подключите  его  к  моему  селектору.
 И  —  в  микрофон  телефона:
 *  От  МАП  —  Министерство  авиационной  промышленности.
 265

- 	Да!
 Главный:  Вы  говорите,  что  надо  тянуть  до  Урала?  А  по
времени  это  сколько?
 Павлов:  Два  часа  сорок  шесть  минут.
 Главный:  Многовато...
 Павлов:  То  есть  гарантий  на  такой  полет  вы  дать  не
можете?
 Главный:  Ну,  как  сказать...  Вы  знаете,  что  надежность
самолета  определяется  не  только  числом  работающих  двига¬
телей...
 На  селекторе  вспыхнула  лампочка.
 Па  влов:  Одну  секунду!  Трубку  не  кладите.
 Нажал  на  светящийся  клавиш,  клавиш  выскочил,  нажал  с
раздражением  и  сильнее.
 —  Летчик-испытатель  Ил-18?
 Летчик:  Так  точно.
 Павлов:  Вы  летали  без  двух?
 Летчик:  Так  точно,  согласно  программе...
 Павлов:  Сколько  времени?
 Летчик:  Боюсь  положиться  на  память...  Минут  тридцать
будет.
 Па  влов:  С  людьми?
 Летчик:  Простите,  не  понял...
 Павлов:  Я  спрашиваю,  с  какой  загрузкой?
 Летчик:  Полная.  Мешки  во  всех  креслах.
 Па  влов:  Три  часа  самолет  на  двух  продержится?
 Летчик:  Три?
 Павлов:  Не  тяните  время  —  самолет  терпит  бедствие.  От¬
вечайте  коротко  и  ясно!
 Летчик:  Извините,  не  знал.  Дать  гарантии  трудно.
 Павлов:  Ясно.  Не  кладите  трубку.  —  Ив  микрофон  город¬
ского  телефона:  —  Так  продержится  самолет  в  воздухе  три  часа
или  нет?
 Главный:  Я  должен  знать  обстоятельства  аварии.  Что  по¬
страдало,  как  вообще  все  произошло...
 Павлов:  То  есть  вы  хотите  получить  информацию  от  коман¬
дира  корабля?
 Главный:  Да,  желательно  из  первых  рук.
 Павлов:  Хорошо,  постараемся  вам  это  устроить.  Не  отхо¬
дите  от  телефона.
 Выключая  канал,  на  котором  «сидел»  летчик-испытатель,  на¬
морщил  лоб...  «Где  же  толмачевский  диспетчер?  На  каком  ка¬
нале?..»  Нашел.
 — 	Толмачево?  Передали  на  борт  аварийного  приказ  выйти
на  связь  с  ЦДС?
 Диспетчер:  Передал  через  Колпашево.  Подтверждение
получил.
 Павлов:  Ясно.  Связь  не  обрывайте.
 Снова  ищет  взглядом  на  панели  селектора  нужный  клавиш...
 266

—  Радиоцентр!  ЦДС,  первый!  Вышел  ли  на  связь...  —
Поискал  взглядом  бумажку  с  номером  самолета...
 Радист:  На  связь  вышел  борт  75410.  Запрашивает...
 Павлов:  Записывайте...  —  Ив  микрофон  городского  теле¬
фона  главкому  конструктору:  —  Что  вас  интересует?  Я  имею  в
виду  командира  корабля.
 Главный.  Соединили?
 Павлов:  Задавайте  вопросы  мне.
 Главный:  Так...  Во-первых,  как  проходил  пожар?  Срабо¬
тала  автоматика  или  тушили  вручную?
 Павлов  (повторяет  вопросы  в  микрофон  селектора):  Видели
ли  пламя?  Какой  разрыв  времени  между  пожаром  третьего  и
второго  двигателей?
 Отводит  микрофон  телефона  в  сторону  и  спрашивает  ра¬
диста:
 —  Все  ясно?  Записали?  На  магнитофон  пишется?
 Радист:  Разумеется.
 Павлов:  Передайте  вопросы  на  борт  самолета.  Особой  сроч¬
ности.  Все  ясно?
 Радист:  Ясно.
 Павлов,  совершенно  измученный,  откидывается  на  спинку
кресла,  кладет  трубку  городского  телефона  на  стол,  достает  из
кармана  носовой  платок,  вытирает  лицо...  «На  что  намекал  глав¬
ный?  Что  за  странные  вопросы?  Время  разрыва  между  пожара¬
ми...»  И  вдруг  вспомнил:  «Министр!»
 Протянул  руку,  схватил  трубку  прямого  телефона...
 Министр:  Да,  товарищ  руководитель  полетов,  сейчас  два¬
дцать  два  часа  пятьдесят  девять  минут.
 Павлов:  Извините...
 Министр:  Не  тратьте  время,  я  знаю,  что  занимались  своим
делом.  Посадочная  полоса?
 Павлов:  Не  нашли.  Только  Урал.  То  есть  Тюмень.
 Министр:  И  вы  уверены,  что  он  долетит?
 Павлов:  Гарантий  главный  конструктор  дать  не  может.
 Министр:  Вы  что  —  смеетесь  надо  мной?  Сколько  че¬
ловек?
 Па  влов:  Девяносто  пассажиров...
 Министр:  Плюс  восемь  экипажа...
 Павлов:  Семь,  товарищ  министр.
 Министр:  И  вы  этим  девяноста  семи  человекам  не  меже-
те  дать  гарантий,  что  посадите  их  на  землю  живыми?
 Павлов:  Мы  думаем...
 Министр:  Где  решение?  Где  ваше  решение,  я  вас  спраши¬
ваю,  руководитель  полетов  Аэрофлота?
 Павлов:  Извините...  Может  быть,  запустить  один  из  дви¬
гателей?
 Министр:  Какой  двигатель?  Пятый?  *
 *  Пятым  двигателеАм  на  Ил-18  летчики  иронически  называют
вспомогательный  турбогенератор  для  запуска  основных  мо¬
торов.
 267

Павлов:  Вы  мейл  не  поняли.  Я  имел  в  виду  один  из  ава¬
рийных...
 Министр  Сгоревших?
 Павлов  молчит.
 Министр:  Что  вы  молчите?  У  вас  есть  какие-нибудь  сооб¬
ражения?  Какая  у  вас  по  этому  поводу  есть  информация?
 Па  в  лов:  Такие  вопросы  решают  конструкторы...
 Министр:  Я  знаю,  что  решают  конструкторы,  а  что  дол¬
жен  решать  руководитель  полетов!  Автомат  захода  на  самолете
есть?
 Павлов:  Нет.  Это  модель  Б.
 Министр:  Так...  И  что  же  вы  предлагаете?
 Загорелась  лампочка,  радиоценто.
 Па  в  лов:  Секунду,  товарищ  министр.  —  Ив  микрофон  се¬
лектора:  —  Да!  ЦДС,  первый!
 Радист:  Ответы...
 Па  в  лов:  Секунду!  —  Кладет  на  стол  трубку  телефона  ми¬
нистра,  хватает  трубку  городского  телефона...  —  У  аппарата?
 Главный:  Да,  слушаю.
 Радист:  Ответы:  пожар  третьего  двигателя  потушила  ав¬
томатика...  Пожар  второго  потушен  вручную.  Пламя  не  видели.
Разрыв  —  не  более  полминуты.
 Па  в  лов  (повторив  ответы  радиста  главному  конструктору):
У  вас  есть  еще  вопросы  к  командиру  корабля?
 Главный:  Спросите:  что  показывали  индикаторы  вибропе¬
регрузок  двигателей?
 Павлов:  Не  кладите  трубку.  —  В  микрофон  селектора,  ра¬
дисту:  —  Передайте  вопрос  немедленно!  Жду.  —  Кладет  трубку
городского  телефона  на  стол,  берет  белую:  —  Я  слушаю,  това¬
рищ  министр.
 Министр:  Это  я  вас  слушаю,  товарищ  руководитель  по¬
летов!
 Павлов:  У  меня  решения  пока  нет.
 Министр:  Вы,  я  вижу,  мужественный  человек...  Будете
тянуть  до  Тюмени?
 Павлов:  Другого  решения  я  пока  не  вижу.
 23  часа  05  мин.  Пилотская  самолета  №  75410
 С  момента  начала  пожара  прошло  двадцать  четыре  минуты.
Из  них  около  минуты  они  выключали  двигатели  и  тушили  по¬
жары,  затем  минут  шесть-семь  «сыпались»  вниз,  и  колпашевский
диспетчер  срывающимся  от  волнения  голосом  расчищал  под  ни¬
ми  эшелоны,  потом  с  минуту-две  он,  Селезнев,  пытался  стабили¬
зировать  полег,  но  высота  оказалась  еще  большой,  и  он  опять,
предупредив  диспетчера,  пошел  на  снижение.
 Зависли,  «прошив»  шесть  эшелонов,  на  высоте  пяти  тысяч
двухсот  метров  и  дальше  пошли  в  горизонтальном  полете.  Пять
двести  —  это  для  Ил-18  не  эшелон,  однако  выбирать  не  прихо¬
дилось  ни  летчикам,  ни  диспетчерам:  спасибо,  что  оставшиеся
два  двигателя  держат  пока  хоть  эту  высоту.
 268

У  Селезнева  чувство  времени  раздвоилось.  Эти  двадцать  че¬
тыре  минуты  слились  для  него  в  одно  мгновение,  ибо  в  памяти
от  них  не  осталось  ничего,  кроме  крика  «Пожар!»,  и  в  то  же
время  он,  ощущая  дрожь  в  руках  и  коленях,  чувствовал  себя
настолько  измотанным  и  уставшим,  каким  обычно  выбирался
из  кабины  в  Хабаровске,  проведя  всю  ночь  за  штурвалом,  —
самолет,  оставшись  без  двух  двигателей,  так  отяжелел  в  управ¬
лении,  что  казалось,  не  летит,  а  скользит  по  льду  юзом.
Но  больше  усталости  его  мучили  те  две-три  секунды,  когда  вдруг
онемела,  зависла  над  тумблером  пожарного  крана  рука  и  по¬
терялся  голос.  Заметили  ли  его  растерянность  члены  экипажа?
Как  бы  ни  тренировали  экипаж,  человек  все  же  остается  чело¬
веком.  Конечно,  понимал  Селезнев,  никто  ничего  не  скажет,
если  даже  и  заметил,  да  и  вряд  ли  кто  заметил  его  заминку,
кроме  Витковского.  «А  этот  старый  волк  все  увидел.  Конечно,
тоже  ничего  не  скажет,  благородство  проявит...»
 С  Витковским  у  Селезнева  отношения  сложные.  Селезнев  был
из  засидевшихся  пилотов  —  пять  лет  летал  на  Ил-18  вторым!
А  когда  наконец  получил  назначение  командиром,  узнал,  что  в
его  экипаже  командование  отряда  заменило  штурмана.  «Укре¬
пить  твой  экипаж  решили,  —  объяснил  командир  эскадрильи.  —
Все  у  тебя  со  вторым  классом,  молодежь,  —  прими  в  кабину
ветерана».  А  приятели  издевались:  «Так  кто  же  у  вас  там
командует  —  ты  пли  Витковский?»  Это  все,  конечно,  треп,
командир  на  корабле  один,  а  все  же...  Глянет  одессит  иной  раз
вприщурку...  Хорошо,  хоть  сейчас  молчит...
 Впрочем,  о  том,  как  чувствует  себя  в  этой,  мягко  выра¬
жаясь,  прескверной  обстановке  экипаж,  его  подчиненные,  он  не
думал  —  не  до  того  было.  Он  отдавал  команды,  и  все  выпол¬
нялось  быстро,  четко,  значит,  все  на  месте,  головы  никто  не
потерял,  работают  как  надо,  а  большего  от  них  ничего  и  не
требуется.  Да  он  в  них  и  не  сомневается,  достаточно  хорошо
изучил  каждого  за  те  полторы  сотни  полетов,  которые  они  со¬
вершили  вместе.  Больше  беспокойства,  пока  неосознанного,  как
страх  где-то  в  глубине  души,  вызывали  у  него  салоны  с  пасса¬
жирами.  Но  тут  он  вспомнил,  что  первым  номером  у  него  сего¬
дня  Кирьянова,  и  решил,  что  это  просто  перст  судьбы:  если  бы
он  точно  знал,  что  случится  в  рейсе  с  машиной,  он  бы  из  всех
бортпроводниц  попросил  бы  именно  ее  —  Кирьяниху.  Так  что
оснований  для  паники  пока  нет:  экипаж  делает  что  надо,  а
машина  —  худо  ли  бедно  —  тянет.
 —  Никита,  дай  закурить!
 Никита  тоже  прилип  к  штурвалу,  все  время  подстраховывает,
а  когда  нужно,  помогает,  и  руки  у  него  тоже,  конечно,  дрожат
не  меньше  —  пусть  отдохнет,  оторвется  от  управления.
 —  Но  я  же  не  курю,  командир!
 —  Возьми  сигарету  у  Невьяныча!
 Никита  в  недоумении  посмотрел  на  командира,  потом,  оче¬
видно,  сработал  механизм  подчиненности,  и  он,  отцепившись
левой  рукой  от  штурвала,  повернулся  к  радисту:
 269

—  Невьяныч!  Сигарету  командиру!
 Иван  Иванович  кивнул  —  понял,  выдернул  из  пачки,  лежав¬
шей  под  панелью  рации,  сигарету,  щелкнул  зажигалкой,  рас¬
курил  и  передал  Никите.  А  тот  всунул  сигарету  в  рот  коман¬
диру.
 —  Порядок,  —  сказал  Селезнев.  —  А  то  в  мозгах  дым  к
кой-то.
 И  после  хорошей  затяжки,  уже  громче,  штурману:
 —  Осипыч!  Где  же  будем  садиться?
 Геннадий  Осипович  ничего  не  ответил  —  он  не  любил  пустой
болтовни.  А  вопрос  был  явно  праздный,  для  разрядки,  —  коман¬
дир  не  хуже  штурмана  знал,  что  садиться  пока  негде.
 —  Осипыч!  —  снова,  основательно  затянувшись,  крикнул
командир.  —  Чего  молчишь?  Насчет  Омска  мозговал?
 Вместо  ответа  Геннадий  Осипович  подсунул  командиру  под
нос  листок  из  невьянцевского  блокнота.  Командир  пробежал
взглядом  «египетскую  грамоту»,  выловил  слово  «туман»  и  вы¬
ругался  :
 —  Это  уж  как  не  повезет...  Чего  у  нас  теперь  нет,  механик?
 —  Гидросистемы,  командир.
 —  И  шести  генераторов,  —  добавил  Невьянцев  —  в  его  ве¬
дении  была  вся  энергосистема  корабля.
 —  Да-а...  —  мрачно  протянул  командир.  И  через  небольшую
паузу,  механику:  —  Ты,  Димка,  если  загорится  еще  какой  дви¬
жок,  к  плюгеру  *  не  суйся  —  руки  отрублю.  Понял?
 —  Понял,  командир.
 —  Это  хорошо,  что  ты  понял...  А  то  ведь  ты  работаешь  как
молоток:  пискнуть  не  успеешь,  как  оставишь  с  одним  движком...
Молодец?  На  кой  выключил  раньше  времени  второй  двигатель?
 —  Как  на  кой?  —  обиделся  Дима.  —  По  инструкции.
 —  Чихал  я  на  твою  инструкцию!  Инструкции  на  все  случаи
жизни  не  сочинишь  —  мозгами  работать  надо.  В  инструкции
что  написано?  Убедись,  что  видишь  пламя...
 —  Нет  этого  в  инструкции,  —  вмешался  Никита.  —  Раз
табло  горит  —  флюгируй  и  туши.  Димка  все  сделал  правильно.
 —  Вот  правильные  собрались!  —  обозлился  командир.  —
Прямо  ангелы,  а  не  летчики.  Может,  у  вас  персональные  кры¬
лышки  есть,  чтоб  на  землю  спланировать?  Так  помолитесь,  ан¬
гелы,  господу  богу,  чтобы  он  нам  открыл  хоть  одну  бетонную
полосу!  Ну,  чего  псалмы  не  поете?
 —  Не  обучены,  командир,  —  сказал  Дима.
 —  А  чему  вы  обучены?  Горел  второй  двигатель  или  нет,
вас  спрашиваю?  Ну,  третий  —  проворонили,  бывает:  горит
красный  —  флюгируй!  А  второй-то  можно  было  и  посмотреть?
Были  виброперегрузки  или  он  так  сгорел  —  как  тещина  керо¬
синка?
 —  Не  кипятись,  Семен  Андреевич,  —  вмешался  Витков-
 ♦  Искаженное  слово  «флюгер».  Имеется  в  виду  кнопка  авто-
флюгирования  винта,  которой  останавливают  двигатель.
270

ский.  —  Ребята  ни  при  чем.  В  тренажере  ты  и  сам  точно  так
действовал:  трах-бах  —  и  готово.
 —  Так  то  в  тренажере!  Я  в  тренажере,  может,  и  не  то  де¬
лал,  чтобы  пятерку  заработать!  Тренажер  —  это  цирк,  а  тут...  —
ткнул  он  большим  пальцем  назад,  на  дверь  в  салон,  —  девя¬
носто  душ  за  спиной.
 —  Командир!  —  крикнул  Невьянцев.  —  Опять  Москва!
 Селезнев  быстро  переключился  на  абонентском  щитке  и  от¬
ветил  :
 — 	75410  слушает.
 Выслушал  вопрос  и  выругался:
 — 	Дождались,  ангелы,  молебна.  Я  вас  еще  раз  спрашиваю,  —
повернулся  он  к  механику  и  второму  пилоту.  —  Что  показы¬
вали  указатели  виброперегрузок?  Не  я,  черт  побери,  уже  спра¬
шиваю,  а  министр!  Будете  отвечать  или  нет?
 Никита  с  Димой  одновременно  перевели  взгляд  на  пото¬
лок:  стрелки  индикаторов  виброперегрузок  выключенных  двига¬
телей  были  на  нулях.
 23 	часа  26  мин.  Москва,  Центральная  диспетчерская  Аэро¬
флота
 Теперь  у  него  на  связи  «висело»  пять  человек,  не  считая  ми¬
нистра:  «восточный»  сектор,  который  искал  посадочную  полосу,
свердловский  диспетчер,  радиоцентр,  летчик-испытатель...  Поте¬
рялся,  то  есть  отключился,  главный  конструктор.  Да  еще  «ви¬
сит»  Толмачево.  И  вообще,  чтобы  не  запутаться  и  не  пропустить
важную  информацию,  Владимир  Павлович  селектор  перевел  на
громкую  связь  —  включил  динамик.
 —  Алло!  —  услышал  он  в  динамике  голос.
 —  ЦДС,  первый!  —  немедленно  нажал  кнопку  микрофона
Владимир  Павлович  и  догадался,  что  это  нашелся  наконец
главный  конструктор  по  двигателям.
 Главный:  Извините  меня,  пожалуйста,  я  все  же  нарушил
ваш  приказ  —  отключился,  надо  было  посоветоваться  с  гене¬
ральным.
 Павлов:  Да,  я  слушаю.
 Главный:  Видите  ли,  картина,  нарисованная  командиром
корабля,  как  бы  это  выразиться  поточнее...  Нетипичная,  однигл
словом...  Так  вот,  тот  факт,  что  летчики  не  заметили  показа¬
ний  индикаторов  внброперегрузок,  которые  у  них,  можно  ска¬
зать,  перед  глазами...
 Павлов:  Где?
 Главный:  Там  же,  где  и  тумблера  противопожарной  систе¬
мы,  мы  их  специально  разместили  рядом...  Видите  ли,  статистика
нам  говорит,  что  двигатели,  как  правило,  горят  из-за  подшип¬
ников.  Турбины  высокооборотные,  напряженные.  Короче,  самое
слабое  место  в  них  —  подшипники.  Они  разрушаются,  трение
увеличивается,  загорается  масло...  Но  вот  что  характерно:  пе¬
ред  каждым  таким  загоранием  турбину  обязательно  лихорадит,
271

трясет.  Собственнэ,  для  этой  цели,  чтобы  предупредить  летчиков
о  разрушении  турбины,  мы  и  устанавливаем  в  кабине  индикато¬
ры  виброперегрузок.  Конечно,  пилоты  могли  и  не  обратить  вни¬
мания...
 Павлов:  Секунду!
 Ищет  взглядом  клавиш  канала  связи  с  летчиком-испы¬
тателем.
 —  К  вам  несколько  вопросов  главного  конструктора  по  дви¬
гателям.  —  Снова  переключается  на  канал  связи  с  главным
конструктором.  —  Я  вас  сейчас  сблокирую  с  шеф-пилотом.  Гово¬
рите!
 Главный:  Арсений  Михайлович,  вы  по  опыту  не  помните,
во  время  всяких  ненормальностей  в  полете  не  теряли  из  поля
зрения  индикаторы  виброперегрузок?
 Летчик:  «Трясуны»?  Да  как  сказать...  Вообще,  если  что  с
двигателями  неладно  —  прежде  всего  взгляд  на  «трясуны».
 Главный:  А  если  пожар?
 Летчик:  Конечно,  прежде  всего  взгляд  на  температуру
масла...  Да  нет,  пожалуй,  прежде  —  на  «трясуны».
 Главный:  Мы  тут  совещались  по  поводу  аварийного  само¬
лета...  Был  ли  вообще  пожар,  Арсений  Михайлович?
 Летчик:  А  что  показывали  «трясуны»?
 Главный:  В  том-то  и  дело,  что,  видимо,  ничего.  Пилоты  не
помнят.  А  вот,  скажите,  Арсений  Михайлович,  если  бы  в  вашем
поле  зрения  были  резкие  отклонения  стрелок  каких-нибудь  при¬
боров,  вы  бы  обратили  внимание?
 Летчик:  Разумеется!  Всегда  фиксируешь  только  ненормаль¬
ности.
 Главный:  Понимаете,  в  физике  есть  такое  явление  —
«точка  росы».  Ну  вот  я,  например,  в  очках,  и  когда  зимой  захо¬
жу  с  улицы  в  теплое  помещение...  Понимаете?  Какая  погода...
 Павлов:  Вам  нужны  метеоусловия  по  трассе?
 Главный:  Да,  но  и  порты  посадки  и  отправления!
 Павлов:  Ясно.  Секунду!
 Ищет  взглядом  на  пульте  селектора  клавиш  «Восточный  сек¬
тор»,  нажимает.
 —  Александр  Иванович!
 С  помощью  главного  конструктора  и  шеф-пилота  Павлов  пы¬
тался  понять,  что  же  случилось  на  самолете.
 Главный:  Вам  не  приходилось,  Арсений  Михайлович,  во
время  испытательных  полетов  обращать  внимание  на  негерметич¬
ные  отсеки?  Вот  вы  сели,  только  что  были  на  высоте  восемь
тысяч  метров,  за  бортом  —  минус  сорок,  а  сели  —  температура
в  плюсе.  Тепло...
 Летчик:  Сколько  угодно!  Вся  машина  мокрая  от  пота!
 Главный:  От  росы,  вы  хотите  сказать...  Но  это  снаружи.
А  меня  интересуют  отсеки  с  агрегатами.
 Летчик:  Какие?
 Главный:  Где  кордмутационные  коробки  электросхемы.
 Летчик:  Ясно!
 272

Главный:  Там  вы  не  замечали  конденсата  сразу  после
приземления?
 Летчик:  Не  могу  положиться  на  память...  Мы  ведь  испыты¬
вали  Ил-18  лет  пятнадцать  назад,  верно?
 Главный:  Все  это  верно,  но  и  машина-то  модели  Б.
А  тогда  мы  еще  ставили  коммутационные  коробки  негерметич¬
ные...  Как  мои  очки.  Представляете,  на  контакты  электросхемы
выпала  роса  —  замыкание!  ...Вы  не  узнали...  Простите,  это  я
ЦДС...
 Павлов:  ЦДС,  первый!
 Главный:  Я  говорю,  вы  не  выяснили,  в  этой  машине
электросхему  при  ремонте  оставили  прежней  или  модернизиро¬
вали?
 Павлов:  Секунду!  —  Щелкает  тумблером,  пригибается  к
микрофону  и  отдает  приказ  четким,  не  терпящим  возражений
голосом:  —  Свердловск!  Особой  срочности.  Меняли  ли  на  само¬
лете  при  ремонте  электросхему?
 Диспетчер:  Господи,  как  я  это  узнаю?  На  каком  заводе?
 Павлов:  Это  должен  знать  главный  инженер  авиатехниче-
ской  базы  порта!
 Павлов  (главному):  Значит,  вы  хотите  сказать,  что  пожара
на  самолете  не  было?
 Главный:  Я  это  могу  лишь  предположить.  Кстати,  а  ве¬
дущего  инженера  по  самолету  не  нашли?
 Павлов:  Нет  дома.  —  И  через  паузу:  —  Выходит,  можно
запустить  аварийные  двигатели?
 Главный:  Дорогой  мой,  двигатели  залиты  противопожар¬
ной  жидкостью.
 Павлов:  Ясно.  Запускать  нельзя?
 Главный:  Как  вам  сказать...  Очевидно,  баллоны  у  них
заправлены  жидкостью  «три  с  половиной»...
 Павлов:  Ясно.  Запускать  можно?
 Главный:  Видите  ли,  при  пожаре  жидкость  «три  с  поло¬
виной»  впрыскивается  внутрь  двигателя,  в  масляную  ванну...
 Павлов:  Запускать  нельзя?
 Главный:  Вообще-то  жидкость,  сами  понимаете,  с  одной
стороны,  низкотемпературная,  масло  может  застыть...
 Павлов:  Ясно!
 Летчик:  Масло  на  этой  высоте  и  так  застынет!
 Главный:  Правильно.  Все  зависит  от  того,  сколько  вре¬
мени  прошло  и  какая  температура  за  бортом.
 Па  в  лов:  Прошло  около  часа.
 Главный:  Вот  видите!  А  температура  воздуха  за  бортом
минус  пятьдесят.  При  таких  условиях  запуск  двигателя  очень
осложнен,  боюсь  —  невозможен.  В  инструкции  мы  вообще  кате¬
горически  запрещаем  запуск  двигателя  в  воздухе,  если  темпера¬
тура  его  масла  ниже  минус  пяти...
 Па  в  лов:  Это  особый  случай!  Самолет  идет  на  снижение,
мощности  не  хватает...
 18  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3 	273

Главный:  Я  понимаю,  понимаю.  Если  бы  этот  случай
был  не  особым...  И  все  лее  без  решающего  эксперимента...
 Павлов:  Ясно!  Товарищ  шеф-пилот,  сколько  вам  потребует¬
ся  времени  на  испытательный  полет?
 Летчик:  Но  я  же  дома,  а  не  на  аэродроме!  И  экипаж...
 Павлов:  Ясно.  Что  должен  делать  экипаж?
 Летчик:  Повторить  ситуацию  аварийного  самолета...
 Главный:  Эксперимент  можно  провести  и  на  одном  двига¬
теле  —  зачем  рисковать  машиной?
 Павлов:  Ясно.  Нужна  машина.  Не  обязательно  модели  Б?
 Главный:  Конечно,  нет.  Где  вы  ее  найдете?  Во  всем  Аэро¬
флоте  их  осталось,  наверное,  пять-шесть...
 Павлов:  Секунду!  —  Переключается  на  канал  свердловско¬
го  диспетчера:  —  Выяснили?
 Диспетчер:  Да.  В  АТБ  утверждают,  что  на  этой  машине
электросхема  осталась  без  изменений.
 Павлов:  Зафиксируйте  ответ  в  журнале.  —  В  микрофон
селектора,  главному  конструктору:  —  Схема  на  аварийном  не
менялась.  Можно  запускать?
 Главный:  Дорогой  мой,  вы  хотите  повесить  на  мою  шею
сто  душ?  Я  не  могу  дать  рекомендаций  без  эксперимента.
 Павлов:  Хорошо.  Не  обрывайте  связь.  —  Берет^трубку  те¬
лефона  министра:  —  Товарищ  министр!  Требуется  испытатель¬
ный  полет  —  опробовать  в  воздухе  запуск  двигателя,  залитого
противопожарной  жидкостью.  Разрешите  взять  рейсовый  само¬
лет?...
 23  часа  25  мин.  Кухня  самолета  №  75410
 Узнав  от  Невьянцева,  что  они  идут  на  двух  двигателях,  Люд¬
мила  оцепенела.  Она  догадывалась:  летчики  от  нее  что-то  скры¬
вают,  сказали  полуправду,  на  самом  деле  положение  гораздо
хуже.  Но  что  они  могли  от  нее  скрывать?
 Самое  страшное  в  воздухе  —  пожар.  На  собраниях  проводни¬
ков  нередко  говорят  о  всяких  ЧП  —  по  долгу  службы,  а  еще
больше  пересказывают  где-то  и  от  кого-то  услышанное.
 Людмила  понимала:  надо  выйти  в  салон  и  незаметно,  как
это  сделал  Невьянцев,  выглянуть  в  иллюминатор.  И  все  станет
ясно:  если  Невъяпцева  интересовали  моторы,  то  они  и  горят.
«Но...  —  Людмила  достала  из  кармашка  жакета  зеркальце,  —
не  выходить  же  с  такой  перепуганной  рожей  в  салон».
 Она  гордилась  своей  стойкостью  к  «морской  болезни»,  сна  и
в  самом  деле,  на  удивление  даже  летчикам,  сносно  переносила
самые  жестокие  болтанки.  А  теперь,  вцепившись  в  край  буфета,
чувствовала,  как  к  горлу  с  каждым  толчком  пола,  неудержимо
уходящего  из-под  ног,  подкатывает  противная,  удушливая  тош¬
нота.
 —  Татьяна!  —  крикнула  она,  не  в  силах  оторваться  от  бу¬
фета:  уходит,  уходит  из-под  ног  дюралевый  пол...
 Она  не  успела  вытащить  из  ящика  гигиенический  пакет,  и
274

Татьяна,  изумленно  взглянув  на  своего  бригадира,  бросилась  к
аптечке,  схватила  флакончик  с  нашатырным  спиртом,  вату...
 —  Уйди!  —  крк  'нула  на  нее  Людмила.  —  Иди  в  первый
салон  —  вызывают!
 Таня  все  с  тем  же  изумлением  во  взгляде  и  нашатырным
тампоном  в  руке  вышла  в  первый  салон.  Зеленая  кнопка  горела
над  первым  рядом.
 —  Я  слушаю,  —  подошла  Таня.  —  Вы  вызывали?
 —  Да,  да!  —  быстро  повернулся  к  ней  тот  самый  «заяц».
«И  костюм-то  у  него  заячьего  цвета,  —  усмехнулась  Таня,  —
серый».  —  Это  я  вызывал.  Понимаешь,  миленькая,  —  поднялся
он,  —  горло  пересохло,  а  в  Аэрофлоте,  я  слышал,  даже  «зай¬
цам»  воду  дают.  Верна?
 —  Верно,  —  рассмеялась  Таця.
 —  А  это  что?  —  увидел  Петр  Панфилович  в  руках  у  борт¬
проводницы  вату.  —  Фу!  —  вдруг  услышал  он  резкий  запах
аммиака.  —  Так  вы,  милая,  решили,  что  мне  дурно?  Ха,  это
мне  дурно,  вы  обратили  внимание?  —  повернулся  он  к  своим
соседям.  —  Нет,  я  подозреваю,  что  эту  ватку  она  несла  тебе,
Ниночка...
 —  Инна,  боже  мой!  —  с  нотками  раздражения  поправила
его  девушка.  —  Вы  меня  так  переименуете,  что  придется  ме¬
нять  метрику...
 —  Ну,  —  с  сомнением  сказал  Петр  Панфилович.  —  Тебя
переименуешь,  пожалуй.  Таких,  как  ты,  в  нашей  системе  снаб¬
жения  к  орденам  представляют.
 —  За  что?  —  спросила  Инна.
 —  За  умение  огрызаться,  разумеется,  —  не  очень  вежливо
объяснил  Петр  Панфилович.
 —  Хам,  —  сказала  она  и  отвернулась.
 —  Вот,  —  разозлился  вдруг  Петр  Панфилович.  —  Не  успел
слова  сказать,  а  тебе  уже  ярлык.  Хам!  Да  если  я  «заяц»,  то  по
несчастному  случаю.  И  вообще,  —  выбрался  он  в  проход,  —  я
обращаюсь  в  официальном  порядке,  —  он  взял  Таню  под  ру¬
ку,  —  предоставить  мне  в  самолете  другое  место.  Убежища  про¬
шу.  От  этой  особы...
 —  Если  хотите,  —  сказала  Таня,  сдерживая  улыбку,  —  я
провожу  вас  на  диван.  Там,  в  хвосте,  у  нас...
 —  В  хвосте?  —  переспросил  Петр  Панфилович.  —  Покор¬
нейше  благодарю.  Я  никогда  не  был  в  хвосте,  поэтому  и  живу
всегда  с  премиями.  И  вообще  —  я  сйм  найду  место,  —  реши¬
тельно  отодвинул  он  бортпроводницу  с  дороги.
 Но  тут  на  его  пути  встал  майор.  Он  уже  успел  разобраться  в
своей  ошибке,  выглянув  в  иллюминатор  еще  раз:  горел  не  чет¬
вертый,  а  третий  двигатель,  от  него  и  шел  тогда  дым,  но  сейчас
пожар  летчики  потушили,  а  двигатель,  естественно,  зафлюгиро-
вали.  Значит,  и  на  левой  плоскости  та  же  картина  —  зачем  все
это  видеть  пассажирам?  Сидеть  надо  на  местах  и  ждать  по¬
садки.
 18*
 275

—  Постой,  товарищ.  Я  кое-что  в  авиации  понимаю  и  знаю,
что  ходить  по  самолету  в  полете  запрещено.
 —  Как  так?  —  удивился  Петр  Панфилович.  —  А  если  я,
к  примеру,  в  туалет?
 —  Пожалуйста,  —  указал  майор  на  дверь  за  его  спиной.  —
Вы  у  него  и  стоите.
 —  А  я  хочу  посидеть  на  диване!  —  повысил  голос  Петр
Панфилович.  —  Мне,  может,  здесь  душно.
 —  Вот  ваш  диван,  —  подтолкнул  майор  Петра  Панфиловича
к  его  же  креслу.
 —  Но  зачем  так,  —  мягко  остановила  майора  Таня.  —  Если
товарищ  хочет  на  диван,  я  его  провожу.
 Майор  посмотрел  на  бортпроводницу...  «Глупая  ты  девчон¬
ка!»  И  сказал  с  плохо  скрываемым  недовольством:
 —  Я  бы  не  советовал  устраивать  по  самолету  хождения.
 И  сел  на  свое  место.  А  Петр  Панфилович  в  сопровождении
Тани  пошел  в  первый  салон.
 Проходя  через  кухню,  Таня  заметила,  что  Людмила  Нико¬
лаевна  стоит  все  в  той  же  напряженной  позе  у  телефона.
 —  А!  —  воскликнул  Петр  Панфилович,  просияв,  но  Люд¬
мила  ожгла  его  таким  злым  взглядом,  что  он  нырнул  сквозь
шторы  в  первый  салон,  забыв  попросить  положенный  даже
«зайцам»  стаканчик  нарзана.
 Людмила  вынула  из  гнезда  телефонную  трубку  и  сказала:
 —  Командир!  Есть  будете?  Курица  остыла...
 Выслушала  ответ  и  заткнула  трубку  на  место.
 —  Готовить  им  обеды?  —  спросила  Таня.
 —  Не  хотят.
 —  Но  ведь  они  так  давно...
 —  Если  не  хотят  —  что  я  поделаю?  Займись-ка  лучше  пас¬
сажирами.  Много  неспящих?
 —  В  первом  салоне  человек  пять-шесть.
 —  А  во  втором?
 —  Сейчас  посмотрю.
 Таня  отбросила  штору,  сделала  шаг  и  отступила:  перед  ней
стояли  Петр  Панфилович  и  солдат.
 —  Яс  товарищем  солдатом  сменялся  местом,  —  сказал
Петр  Панфилович.  —  У  него  тоже  первый  ряд,  только  место
у  окна.  Но,  я  думаю,  не  продует?  —  рассмеялся  он.
 А  когда  солдат  скрылся  за  шторой  в  первом  салоне,
уточнил:
 —  Солдат  —  человек  дисциплинированный.  Говорю  ему:  «То¬
варищ  рядовой,  вас  требует  на  первое  «в»  товарищ  майор!»
 Таня  рассмеялась:
 —  А  вы,  оказывается,  находчивый!
 —  О!  —  обрадовался  Петр  Панфилович,  усаживаясь  на  кон¬
тейнер  с  подносами.  —  Находчивость  —  мой  стиль.  Меня,
если  говорить  от  сердца,  надо  бы  еще  в  колыбели  назвать  На¬
ходчивым.  А  нарекли  —  Веселым.  Петр  Панфилович  Веселый,
будем,  девочки,  знакомы.
 276

23  часа  40  шип.  Свердлове  мапднс-диспетчерский  пункт
Кольцово
 «Уже  час...  Целый  час  висят  нэ  двух  движках.  Неужели
ЦДС  не  может  найти  полосу  в  Сибири?  Что  они  там  думают,
чиновники  от  авиации?  Целый  час!  Отец  после  каждого  труд¬
ного  рейса  возвращается  все  больше  и  больше  седой...  Как  они
идут  —  на  двух  двигателях?  На  нервах.  Отец  сойдет  на  землю
совсем  белым...  Если  только  сойдет...
 Отец  был  для  меня  самым  дорогим  человеком  на  свете.  Есть,
а  не  был,  —  поправил  себя  Виталий.  —  Сядут,  конечно,  ся¬
дут!»  Щелкнул  тумблером:
 —  Роза?  Витковский.  Какая  высота  теплого  фронта  на  тра¬
версе  Тюмени?  Ну.  облачности...  Шесть  километров?  Не  обой¬
ти...  Нет,  это  я  не  тебе.
 «На  какой  они  сейчас  высоте?  Крылов,  наверное,  знает,  но
как  его  спросить?  И  так  все  время  косится  и  кружится  во¬
круг  —  того  и  гляди  уберет  с  пульта.  Тем  более  сейчас,  когда
у  него  «на  шее»  сам  начальник  управления  Ивановский.  И  еще
кучка  начальства  —  все  приехали.  А  что  толку?  Лучше  бы  да¬
вили  на  ЦДС,  чем  на  него...»
 Щелчок  тумблером...
 —  Тюмень?  Привет,  коллега!  Там  к  тебе  приближается
75410.  На  двух  идут.  Знаешь?
 —  Знаю,  приказано  принять  по  особой.  А  что?
 —  Связи  пока  нет?
 —  Что  ты!  Он  еще  за  Тобольском.
 —  А  тобольский  РД  докладывал?
 —  Не  взял  еще,  васюганский  пока  ведет.  Все?
 Виталий  понял:  уже  перебрал  время.
 —  Все.  Как  войдет  в  твою  зону  —  сообщи...
 Вернул  тумблер  на  место  и  повернул  голову.  Рядом  стоял
Крылов.
 —  Сейчас  Ивановский  разговаривал  с  Москвой,  —  сказал
Крылов.  —  ЦДС  решило  в  случае  чего  дать  команду  на  запуск
выключенных  моторов.
 —  Они  же  сгорели!
 —  Да  нет,  кажется.  Если  бы  сгорели...  Что  они  там,  в  ЦДС,
сумасшедшие,  запускать  сгоревшие?..  Слушай,  не  подменить
тебя?
 —  Зачем?  Я  —  в  порядке.  —  Виталий  схватил  с  пульта  пач¬
ку  сигарет,  вырвал  зубами  одну,  щелкнул  зажигалкой  и  протя¬
нул  пачку  Крылову  —  все  в  одно  мгновение:  —  Берите!
 —  Ты  как  фокусник,  —  сказал  Крылов,  вытаскивая  сигаре¬
ту.  Размял,  прикурил  от  зажигалки  Виталия  и  указал  на  се¬
лектор:  —  С  Тюменью  выяснил?  Где  они?
 —  Пока  в  зоне  Васюгана.
 —  Понятно...  Я  ведь  летал  с  твоим  отцом.  Давно  еще,  во  вре¬
мена  войны.  На  «пешке»  *  летали,  он  был  у  меня  радистом.
 ♦  Пикирующий  бомбардировщик  Пе-2.
 277

Потом,  после  демобилизации,  летали  с  ним  на  Ли-2.  А  потом
нас  с  ним  списали  на  землю.
 — 	Это  я  знаю,  —  ответил  Виталий.  —  Вы  неудачно  сели.
 — 	Ага,  —  качнул  головой  Крылов.  —  Сажал-то  машину  я,
а  время  тогда  было  другое  —  не  чета  нынешнему.  Сейчас,
глядишь,  выкатился  при  посадке  за  полосу  —  прокол  в  свиде¬
тельстве,  выговор,  талон  вырежут,  премии  лишат.  Это  сейчас
самолетов  больше,  чем  летчиков.  А  тогда  —  каждая  машина
на  учете.  Выставили  нас  с  Геннадием  Осиповичем  с  работы  —
куда  податься?  Меня  1$ак  командира  взяли  в  диспетчеры,
а  ему  куда?  Вот  и  удивил  всех:  в  тридцать  три  года  —  курсан¬
том  в  училище!  На  штурмана...
 — 	А  нас  он  еще  сильнее  удивил,  —  рассмеялся  Виталий
нервным,  каким-то  всхлипывающим  смехом  и  уткнулся  в  экран
локатора.  —  Вдруг  видим  —  засел  за  учебники.  Мать  гово¬
рит:  «Тебе  уже  сорок  три,  опять  в  курсанты?»  —  «Опять»,  —
отвечает.  «Да  над  тобой  все  мальчишки  смеются  —  сколько
можно  в  учениках?»  —  говорит  мать.  «А  на  меня,  —  отвечает
он  ей  по-одесски,  —  лишь  бы  авиация  не  смеялась...»
 — 	Это  когда  он  на  первый  класс  готовился?  —  спросил
Крылов.
 — 	На  первый...
 — 	Да-а...  И  нас  он,  признаться,  удивил.  А  сдал!  Утер  нос
молодым  —  первый  в  отряде  штурман  первого  класса!  И  вот
надо  же  —  последний  полет,  —  сказал  Крылов.
 — 	Как  последний?!  —  резко  повернулся  Виталий  к  Кры¬
лову.  —  Он  же  летит!  Они  долетят,  я  разговаривал  с  Тюме¬
нью!  —  сорвался  он  на  крик.
 — 	Ты  чего?  —  повысил  голос  Крылов.  —  А  ну  иди  про¬
ветрись!  —  приказал  он,  встал  за  его  стулом,  рассматривая  и
запоминая  «картинку»  на  экране  локатора:  —  Принял!
 — 	Сдал,  —  мгновенно  сникнув,  ответил  Виталий  и  поднял¬
ся  со  стула.
 — 	Стой!  —  приказал  Крылов.  —  Ты  меня  не  понял.  Конеч¬
но,  они  долетят,  я  же  тебе  русским  языком  объяснил,  что
Москва  распорядилась  запустить  остановленные  моторы.  А  ты
не  знаешь  разве,  что  у  отца  это  последний  полет?  Не  знаешь
о  его  рапорте?
 — 	Какой  рапорт?  —  нахмурился  Виталий.
 — 	Чудеса  в  решете!  Хотя  на  Геннадия  это  похоже  —
молчун.
 — 	Какой  рапорт?  —  повторил  Виталий.
 — 	Только  что  сам  узнал  от  командира  отряда,  —  оторвался
Крылов  от  экрана  локатора.  —  Перед  полетом,  оказывается,  он
написал  рапорт  об  отставке.  Отлетался,  на  пенсию.
 Виталий  стоял  окаменевший:  отец  на  пенсию?  Не  может
быть,  мама  бы  знала...  Ночей  не  спит,  когда  он  в  воздухе!
 — 	Правда?  —  обрадовался  он.  —  Вы  меня  не  разыгры¬
ваете?
 278

—  Здравствуйте,  я  ваша  бабушка,  —  усмехнулся  Крылов.  —
Вон  командир  отряда  —  сам  расспроси.
 23  часа  41  мин.  Пилотская  самолета  №  75410
 Уже  час  они  летели  на  двух  двигателях.  Ныли  от  напря¬
жения  руки  и  ноги.  Но  командир  чувствовал,  видел:  все,  вклю¬
чая  даже  Димку  Киселева  («Вот  бог  наградил  механиком!  Зеле¬
неет  на  высоте,  как  стюардесса-практикантка...»),  пришли
в  норму  и  ведут  себя  так,  как  будто  ничего  не  случилось.
 «Конечно,  когда  движки  загорелись  —  это  тебе  не  трена¬
жер,  —  рассуждал  Селезнев.  —  Железных  пилотов  нет.  А  тем
более  когда  за  твоей  спиной  —  люди!  Но  важно,  что  даже
Димка  не  спасовал.  Молодцы!  Теперь  только  не  давать  им  вре¬
мени  на  всякие  там  мысли.  Работать!  Когда  человек  работает,
все  в  норме».
 И  он  без  устали  тормошил  их:  «Димка,  какой  расход  ке¬
росина?..  Невьяныч,  дай-ка  еще  раз  глянуть  на  «метео»...  Су¬
дарь!  Что  у  тебя  там  с  обледенением?  Не  началось?..»
 —  Осипыч,  —  нажал  он  на  кнопку  переговорного  устрой¬
ства,  обернуться  не  мог,  взгляд  сосредоточен  на  прибо¬
рах.  —  Осипыч,  тут  ведь  где-то  у  нефтяников  есть  зимние  по¬
лосы  —  грузовые  «антоны»  сюда,  к  геологам,  летают.  Может,
еще  не  растаяли  полосы?
 Штурман  ответил  тоже  по  переговорному  устройству:
 —  А  кто  тебя  там  ждет?  И  ты  ведь  не  буровые  станки  ве¬
зешь,  а  людей.
 —  Это  ты  верно  заметил,  Осипыч.  Так  что  же,  неужели  так
и  будем  на  двух  пилить  аж  до  самой  Тюмени?  Что  у  них  со¬
вести  нет,  в  ЦДС:  не  могут  найти  аэродромы  поближе?
 —  А  что  с  них  толку,  с  ближних?  —  ответил,  помолчав,
штурман.  —  Угробиться  можно  и  во  Внукове  —  были  бы  под¬
ходящие  условия.  А  на  ближних  сейчас  эти  условия  как  раз
и  есть.
 —  Тоже  верно,  Осипыч.  Только  вот  держусь  я  за  штурвал  и
чую,  как  у  Никиты  поджилки  трясутся  —  не  долетим  ведь
до  Тюмени!
 —  Устал,  командир,  —  признался  Никита.  —  Однажды,
мальчишкой  еще,  бегал  я  по  крыше  дома,  дом  у  отца  свой,  вы¬
сокий.  Вот  и  сорвался.  Загремел  вниз.  Успел  только  ухватить¬
ся  за  водосточный  желоб.  Завис,  одним  словом,  между  небом
и  землей.  Надо  ррать  во  все  горло,  на  весь  мир  орать,  чтобы
сняли!  А  я  гляну  вниз  —  язык  деревенеет.
 —  А  ты  за  борт  не  смотри,  —  посоветовал  Селезнев.  —  Ни¬
чего  там  хорошего  —  облака  до  самой  земли.
 —  Да  я  при  чем?  —  сказал  Никита.  —  Потянуло...
 —  Ну  и  что?  Загремел?
 —  Все,  думаю,  конец.  Язык  уж  отнялся,  и  руки  отнимутся.
Но  тут  вижу  —  бочка.  На  углах  домов  под  желобами  бочки
для  дождевой  воды  ставят.  А  я  как  раз  на  этом  самом  желобе
и  завис  —  метрах  в  трех  от  угла.  Ну,  думаю,  шалишь,  не  все
279

еще  потеряно.  Руками  я  еще  шевелю.  И  давай:  раз-раз  паль¬
цами,  а  желоб-то  наклонный,  к  бочке!  Шевелю  я  это  пальца¬
ми  —  жжет  невыносимо,  режет  железо,  а  все  же  чувствую,
что  к  бочке-то  меня  сносит!
 —  Глиссанул  *,  значит...
 —  Вот-вот!  Совершил  мягкую  посадку...
 —  В  бочку?
 —  В  бочку.
 —  А  руки?
 —  А  что  руки?  Видел  когда-нибудь  разутого  «туполева»?
Занесет  его,  беднягу,  на  концевую  **  —  от  резины  одни  клочья.
Вот  так  и  у  меня  с  руками.  Ничего!  Зажило,  даже  шрамов  не
осталось.
 —  Вот  это  да  —  молодец!  —  сказал  Селезнев.  —  За  бочку...
 —  Командир,  в  дверь  стучат,  —  сказал  Витковский.
 —  В  дверь?  Неужто  пассажиры?  Этого  нам  только  не  хва¬
тало!  Где  там  Кирьяниха?  —  Он  двинул  переключатель  або¬
нентского  щитка  на  связь  с  проводником,  дождался  «Да!»  и
крикнул:  —  Мать!  Кто  к  нам  ломится?
 Телефонную  трубку  ьзяла  Таня.
 —  Это  Людмила  Николаевна  к  вам  пошла  —  воду  по¬
несла.
 —  А-а...  —  сказал  командир.  —  А  как  там  в  салонах,  тихо?
 —  Как  тихо?  —  не  поняла  Таня.
 —  Ну,  не  шумят?
 —  А  зачем  им  шуметь?  —  удивилась  Таня.  —  Спят,  от¬
дыхают...
 —  Так...  —  Селезнев  понял,  что  Татьяна  об  аварии  не  до¬
гадывается.  —  Ну  и  не  буди,  пусть  спят.
 И  крикнул:
 —  Откройте  Кирьянихе!
 Пока  штурман  возился  с  задвижками,  командир  переклю¬
чился  на  радиста  и  сказал:
 —  Нсвьяныч,  ты  что  —  третьего  номера  в  дела  не  по¬
святил?
 —  А  зачем?  Нужно  будет  —  скажет  Людмила.
 —  Что  ж,  может,  и  верно.
 Людмила  в  самом  деле  принесла  им  бутылку  воды  и  стоп¬
ку  пластмассовых  стаканчиков.
 —  Ох,  ну  и  люди  же  вы!  —  сказала  она,  захлопывая  за
собой  дверь.  —  Сидите  как  сурки,  хоть  бы  слово  сказали!
 —  О  чем,  мать!-  —  откликнулся  Селезнев,  не  оборачива¬
ясь.  —  Мы  тебя  и  без  слов  любим.
 —  Ты  же  обещал  объяснить,  что  случилось!
 —  А  чего  объяснять?  Летим  и  летим...  Все  нормально.
 —  А  пожар?
 *  От  слова  «глиссада»  —  кривая,  по  которой  самолет  идет
на  посадку.
 **  Бетонная  взлетно-посадочная  полоса  обычно  заканчивается
щебеночным  полотном,  которое  и  называют  концевой  полосой.
 280

—  Какой,  мать,  пожар?  Приснился,  что  ли?  Движки  за-
флюгировали  —  так  это  наше  дело:  хотим  —  летим  на  че¬
тырех,  хотим  —  на  двух.
 —  Знаешь,  Селезнев!  —  разозлилась  Людмила.
 —  Давай  иди,  иди,  не  мешай.  Как  там  читинский  «заяц»?
Не  шумит?
 —  Притащился  на  кухню.
 —  Ты  за  ним  присматривай,  мать,  это  такой  тип...  Где  он
сидит?
 —  Сидел  на  первом  «а»,  а  теперь  перешел  во  второй  салон.
 —  На  какое  место?
 —  На  шестом  «д»,  кажется.
 —  У  иллюминатора...  Вот  что,  мать:  ты  его  из  кухни  не
отпускай.  Там  из  этого  иллюминатора  винт  третьего  как  на  ла¬
дони.  Увидит,  что  не  крутится,  может  хай  поднять.  Держи  этого
«зайца»,  мать,  на  кухне.
 —  Как  я  его  удержу?
 —  А  как  хочешь.  Хоть  в  любви  ему,  сукиному  сыну,  объ¬
яснись...
 23  часа  50  мин.  Москва,  Центральная  диспетчерская  Аэро¬
флота
 Едва  Козырев  успел  взять  метеосведения  по  трассе  и  пор¬
там,  как  тут  же  получил  новый  приказ:
 —  Найдите  в  Москве  самолет  Ил-18  на  предстартовой  под¬
готовке.  Задержите  вылет  и  подключите  командира  корабля
ко  мне.
 Приказ  был  странный.  Но  приказы  руководителя  полетов,
а  тем  более  особой  срочности,  обсуждению  не  подлежат.  Их
надо  выполнять  безоговорочно  и  в  предельно  короткий  срок.
 Нужного  самолета  Александр  Иванович  не  нашел  —  ни  од¬
ного  Ила  на  предстартовой  подготовке.  «Впрочем,  —  прогово¬
рился  РП  аэропорта  Домодедово,  —  сейчас  должен  взлететь
Ил-18».
 —  Задержите  старт!
 И  тут  же,  переключившись  на  начальника  смены:
 —  Есть  только  один,  в  Домодедове,  стартует.
 —  Вернуть!
 Начальник  смены  порта  Домодедово  в  ответ  на  приказ  вер¬
нуть  самолет  со  старта  вскипел  (это  был  первый  случай  от¬
крытого  неповиновения  за  весь  вечер,  как  только  Козырев  пе¬
решел  на  пароль  «самолет»):
 —  Вы  отдаете  себе  отчет...
 Козырев  не  стал  спорить:  увидев  через  стекло,  что  Павлов
не  занят  (тоже  первый  случай  с  тех  пор,  как  из  Толмачева  по¬
ступило  сообщение  об  аварии  на  траверсе  Колпашева),  он  канал
связи  с  Домодедовом  переключил  на  внутренний  селектор  и
тотчас  увидел,  как  Павлов  выбросил  руку  к  микрофону:
 —  Кто  говорит?
 —  ...люди  привязались  ремнями,  ждут  взлета!
 281

Павлов:  ЦДС,  первый!  Старт  отменить!
 Начальник  смены:  Но  люди...
 Павлов:  Вы  нуждаетесь  в  повторении  приказа?
 Александр  Иванович  от  селектора  отключился  —  он  опять
вызывал  РП  аэродрома  Домодедово.
 — 	Вы  можете  меня  подключить  к  связи  с  самолетом  на
старте?
 — 	Попробуем,  —  сказал  диспетчер  не  очень  уверенно,  но
через  пять-шесть  секунд  Александр  Иванович  услышал  голос
диспетчера  по  старту:
 — 	Домодедово,  стартовый!  Вам  командира  экипажа?
 И  еще  —  через  томительную  паузу:
 — 	75610,  командир...
 Александр  Иванович  сделал  переключение  на  селектор,  и
Павлов  опять  выбросил  руку  к  микрофону.
 Павлов:  Я  не  могу  вам  приказать  —  могу  только  про¬
сить.  Над  Сибирью  терпит  бедствие  Ил-18:  два  двигателя  за-
флюгированы  и  залиты  противопожарной  жидкостью.  Вы  долж¬
ны  ответить  на  вопрос:  можно  ли  и  при  каких  условиях  произ¬
вести  запуск  залитого  и  остановленного  двигателя.  В  воздухе
вас  будут  консультировать  главный  конструктор  двигателей  и
шеф-пилот  самолета.  Справитесь?
 Командир:  Если  надо...
 Па  в  л  о  в:  Надо.
 Командир:  Но  у  меня  пассажиры.
 Па  влив:  Высадим.
 Командир:  Возвращаться  к  аэровокзалу?
 Па  в  лов:  Глушите!  Мы  подгоним  к  вам  сейчас  трапы  и  ав¬
тобусы,  подготовьте  пока  пассажиров  к  эвакуации  из  самолета.
Десять  минут  хватит?
 Командир:  Сомневаюсь...
 Павлов:  Тогда  —  восемь.  Через  десять  минут  вы  должны
взлететь.
 Командир:  Но  я  занял  взлетную  полосу...
 Павлов:  Вот  и  хорошо.  Сразу  после  отъезда  автобусов
получите  старт  на  исполнение.  —  Переключившись  на  Козыре¬
ва:  —  Позаботьтесь,  чтобы  самолет  через  десять  минут  ушел
в  воздух.  Я  пока  подключу  шеф-пилота  и  главного  конструк¬
тора.
 После  разговора  с  Павловым  начальник  смены  порта  До¬
модедово  принимал  все  распоряжения  безоговорочно,  однако,
когда  услышал,  что  пассажиров  надо  высаживать  прямо  на
взлетной  полосе,  снова  взбунтовался:
 —  Вы  отдаете  себе  отчет...
 — 	Отдаю,  —  отрезал  Козырев.  —  Если  через  десять  минут
самолет  не  уйдет  в  воздух,  я  о  вашем  несоответствии  должно¬
сти  доложу  министру.
 Самолет  был  готов  через  шестнадцать  минут,  но  не  по  ви¬
не  начальника  смены  —  долго  выходили  из  самолета  недоволь¬
ные  пассажиры.
 282

—  76610,  пассажиров  и  бортпроводников  высадил,  к  запус¬
ку  двигателей  готов.
 Стартовый  диспетчер  ответил:
 —  Вас  понял.  Ждите  указаний  от  ЦДС.
 —  Запускайте,  —  приказал  Козырев  и  переключил  коман¬
дира  корабля  на  Павлова.
 После  уточнения  задачи  Павлов  спросил  Козырева,  какие
аэродромы  готовы  к  приему  аварийного  самолета.  Александр
Иванович  стал  перечислять  порты,  которые  он  «поднял  на
ноги».
 —  Отбой,  —  перебил  его  Павлов.  —  Самолет  мы  сможем
принять  только  на  открытом  аэродроме:  у  них  нет  автомата
для  захода  на  полосу.  Готовьте  Тюмень.
 Это  уже  было  выше  его  выдержки  —  столько  трудов!  Столь¬
ко  проклятий  на  его  голову...
 —  Дайте  отбой  всем  портам,  кроме  Тюмени,  —  приказал  он
помощнику,  вставая  из-за  стола.  —  А  я  пойду  покурить.
 СО  час.  16  мин.,  3  апреля.  Салон  самолета  №  75410
 Что  же  произошло?  Очевидно,  от  скуки  или  бессонницы
Инна  стала  смотреть  на  облака,  потом  перевела  взгляд  назад,
на  крыло  самолета,  а  там  винт  крестом  торчит.  А  тут  еще  са¬
молет  тряхнуло...  Инна  крикнула:  «Падаем!»
 Людмила  в  это  время  выполняла  ~  приказ  командира  —  раз¬
влекала  читинского  «зайца».  Разговор  с  Селезневым,  каким
бы  он  ни  был  дурацким,  помог  ей  преодолеть  тошнотворное
чувство  страха  и  непроходящее  ощущение,  что  пол  у  тебя  ухо¬
дит,  уходит  из-под  ног...  Наверное,  дело  даже  не  в  Селезневе,
а  в  остальных:  сидят  на  своих  местах,  работают,  Димочка  даже
улыбнулся...  Вот  только  Геннадий  Осипович  хмурый.  Да  он
весь  рейс,  и  в  Хабаровск  летели  —  хмурый...  И  все  же,  что
у  них,  сапожников,  случилось?  Скрывают...  Но  летим  ведь!
 И  она,  поддерживая  болтовню  читинского  «зайца»,  даже
смеялась  над  его  пошловатыми  анекдотами.  А  сама  все  кружи¬
ла,  кружила  по  маленькой  кухне,  не  находя  себе  места.
 И  вдруг  —  Людмила  в  это  время  была  в  проходе  к  гарде¬
робу,  отделявшему  кухню  от  первого  салона,  —  крик:  «Па¬
даем!»
 Быстро,  чуть  не  бегом,  прошла  она  через  салон  к  первому
ряду  и  следующий  вопль  «Падаем!»  буквально  зажала  рукой.
 Очевидно,  ее  внезапное  появление  несколько  отрезвило  де¬
вушку,  но  только  на  несколько  секунд.  А  потом  девушка  изо
всех  сил  оттолкнула  ее  к  стенке.
 —  Помогите!  —  крикнула  Людмила  моряку,  который,  вид¬
но  спросонья,  непонимающе  таращил  глаза  на  них  обеих.  —
С  вашей  соседкой  припадок!  —  она  опять  зажала  рот  девуш¬
ке,  которая  от  страха  уже  не  только  ничего  не  видела  вокруг,
но  и  не  соображала,  что  делает.
 Людмила  почувствовала  в  ладони  жгучую  боль.  «Укусила!»
283

И,  тоже  плохо  соображая,  что  делает,  влепила  ей  левой  уку¬
шенной  рукой  такую  пощечину,  что  та  свалилась  на  своего
соседа-моряка.
 Тот  наконец  проснулся,  попытался  вскочить,  но  ему  меша¬
ли  они  обе  —  и  девушка  и  Людмила.  И  тогда  он  быстрым,  поч¬
ти  боксерским  ударом  «от  плеча»,  отшвырнул  бортпроводницу
от  девушки,  глаза  которой  чернели  и  ширились  от  страха.
 Неизвестно,  чем  бы  это  все  кончилось,  если  бы  не  вмешался
майор  с  третьего  «в».
 —  Сядь!  —  приказал  он  моряку  с  такой  яростью  в  голос  ,
что  тот  окаменел.  —  Что  делать?  —  быстро  спросил  майор
Людмилу,  та  кивнула  на  кухню  —  «Туда!»,  и  майор  приказал
солдату,  стоявшему  в  нерешительности  тут  же,  в  проходе:  —
Вытаскивай!
 Поняв,  что  пришла  помощь,  Людмила  пропустила  на  свое
место  солдата.  Тот  сгреб  девушку  под  мышки,  одним  рывком,
прямо  через  моряка,  вытащил  ее  из  кресла...
 В  кухне  девушка  опустилась  на  пол,  закрыв  лицо  руками.
К  ней  бросилась  Таня,  но  Людмила,  выталкивая  из  кухни  сол¬
дата,  другой  рукой  успела  удержать  и  ее:
 —  Валерьянки,  быстро!
 Перебудили  они,  конечно,  всех,  но  пока  пассажиры,  очевид¬
но,  не  расслышавшие,  что  кричала  девушка,  смотрели  не  в  ил¬
люминаторы,  а  на  моряка,  солдата  и  майора;  смотрели,  не  по¬
нимая,  что  произошло.
 Девушка,  лежавшая  на  полу,  опять  зашлась  в  крике,
Людмила  нагнулась,  пытаясь  оторвать  ее  руки  от  лица.
 —  Да  помоги  же!  —  крикнула  она  Тане,  которая  в  полной
растерянности  стояла  посреди  кухни  со  стаканчиком  и  флако¬
ном  валерьянки  в  руках.  На  помощь  Людмиле  неожиданно  при¬
шел  Веселый.
 Девушка  захлебнулась,  дернула  головой  и  закатила  глаза:
валерьянку  Татьяна  водой  развести  не  успела.
 —  Готова,  —  сказал  Петр  Панфилович.  —  В  обморок  хлоп¬
нулась.
 —  Воды!  —  крикнула  Людмила.
 Теперь  Татьяна,  уже  пришедшая  в  себя,  не  суетилась,  а  де
лала  все  быстро  и  точно.  Нагнулась,  достала  из  ящика  бу¬
тылку.
 —  Где  открывалка?
 —  О  господи...  —  простонала  Людмила.  —  Ищи!
 И  опять  выручил  Веселый.
 —  Дай-ка  мне!  —  выхватил  он  бутылку  из  рук  Татьяны  и
быстро,  почти  неуловимым  движением,  сдернул  пробку,  заце¬
пив  ее  за  край  буфета...
 —  Стакан!  —  крикнула  Людмила,  но  Веселый  отмахнулся:
 —  Давай  так  —  из  бутылки  верней!
 Теперь  Людмила  могла  подняться.  Она  пристроила  голову
девушки  в  угол  между  буфетом  и  контейнером,  поднялась,
одернула  жакет  и  только  тут  заметила,  что  рука  у  нее  в  кро¬
284

ви.  «Укусила...  Вот  стерва!  —  с  ненавистью  глянула  она  на
бледное,  без  кровинки  и  залитое  нарзаном  лицо.  —  Вымыть
надо...»
 Но  мыть  руку  —  это  идти  в  туалет.  А  идти  через  весь  са¬
лон...  А  там  какой-то  подозрительный  шум...
 Людмила  обмотала  руку  салфеткой,  вытащила  из  углубле¬
ния  в  стене  телефонную  трубку,  нажала  кнопку...
 —  Командир!  Включите  посадочное  табло!
 —  А  что,  мать,  пассажиры?
 —  Да,  немного.  Включите,  мы  их  заставим  привязаться
ремнями.
 —  Понял,  мать.  Включаю.
 Теперь,  когда  в  салонах  горело  табло  «Не  курить!  Пристег¬
нуть  ремни!»  можно  было  и  командовать.
 —  Посмотри  за  ней,  —  кивнула  Людмила  на  девушку,  все
еще  не  открывавшую  глаз.  Потом  передумала  и  попросила
присмотреть  за  девушкой  Веселого,  а  Татьяне  приказала:  —  Во
второй  салон!  Всем  пристегнуться,  идем  на  снижение  —  ме¬
няем  эшелон.  Живо!
 —  Так  объявить...  —  потянулась  Таня  к  микрофону.
 —  Не  буди.  Объясни  тем,  кто  не  спит...
 Это  показалось  Тане  странным,  но  задавать  вопросы  она  не
стала.  Людмила  занялась  первым  салоном.
 Майор  с  солдатом  уже  успели  моряка  усадить  на  место,  и
проход  был  свободен.  Людмила  здоровой  рукой  поправила
сбившиеся  волосы,  провела  ладонью  по  бровям  и  щекам  —
все  вроде  в  порядке,  и  вошла  в  салон  решительная  и  непре¬
клонная.
 В  салоне  не  спал  уже  никто  —  все  с  ее  появлением  немед¬
ленно  повернулись  к  ней.
 — 	Идем  на  снижение,  меняем  эшелон.  Прошу  пристег¬
нуться.
 «Кажется,  все  в  порядке,  —  окинула  она  взглядом  са¬
лон.  —  Можно  и  помыться»,  —  вспомнила  она  про  укушенную
руку,  которая  тотчас  отозвалась  ноющей  болью.  Прошла  впе¬
ред,  к  пилотской  кабине,  и  толкнула  дверь  в  туалет.
 Из  туалета  она  вышла  через  полминуты  и  увидела,
над  вторым  рядом  горит  зеленый  вызов.
 — 	Что  с  вами?  —  наклонилась  она  к  женщине,  державшей
на  коленях  ребенка.  —  Опять  температурит?
 — 	Да,  —  сказала  женщина.  —  Может,  у  вас  найдется  что-
нибудь  жаропонижающее  —  у  нас  кончилось,  а  в  Иркутске
мы  не  выходили.
 00  час.  19  мин.  Москва,  Центральная  диспетчерская  Аэро¬
флота
 В  ноль  девятнадцать  диспетчер  аэропорта  Домодедово  до¬
ложил:
 — 	ЦДС,  первый!  75610  вошел  в  зону,  приступает  к  испы¬
таниям.
 285

— 	Главный  конструктор  и  шеф-пилот  к  каналу  связи  с  са¬
молетом  подключены?
 — 	Все  сделано  —  прямая  связь.
 — 	Хорошо,  о  результатах  испытаний  доложите  немедленно.
 Теперь  —  ждать...
 Павлов  глянул  на  «московские»:  00.20.  «Опять  пропустил
доклад  министру.  Но  что  ему  молено  доложить?  Что  самолет
в  воздухе?  Теперь  уже  два  в  воздухе:  один  «висит»  над  Си¬
бирью,  а  второй...  Да,  сейчас  они  двигатель  уже  выключили
и  залили.  Сколько  им  главный  конструктор  прикажет  вы¬
ждать?  Сразу,  конечно,  запуск  не  разрешит  —  жидкость  хоть
немного,  но  должна  испариться.  Да  двигатель  должен  остыть...
Значит,  в  воздухе  уже  два...  Риск?  Но  кто  может  подсчитать,
где  больший  риск:  тянуть  еще  полчаса  самолет  на  двух  мо¬
торах  или  все  же  запустить  хотя  бы  один?  Хотя  бы  второй,
картина  пожара  в  нем  более  чем  странная...  Нет,  просто
у  главного  не  хватает  духу  взять  на  себя  ответственность...
И  все  же:  если  у  них  за  эти  полчаса,  не  дай  бог,  что-нибудь
случится  —  кто  будет  отвечать?  Главный?  Нет,  его  даже
упрекнуть  будет  не  за  что.  А  вот  ты,  руководитель  полетов
ЦДС,  наделенный  всеми  правами  и  полномочиями,  прежде  всего
правом  решать,  уйти  от  ответственности  не  сможешь  в  любом
случае.  Одинаковый  с  тебя  спрос:  и  почему  согласился  на  от¬
тяжку  запуска  ди  завершения  эксперимента,  и  почему  дал
команду  на  запуск  двигателя,  который...  загорелся.  Как  они,
черт  бы  их  побрал,  проморгали  виброперегрузки?  Насколько
бы  проще  все  было,  если  бы  знать  точно  —  был  пожар  или  по¬
мерещился...  Но,  с  другой  стороны,  когда  такая  обстановка,  тут
не  только  виброперэгрузки  можно  проморгать...»
 Однако  ко  всему  прочему  было  еще  одно  обстоятельство,  ко¬
торое  удерживало  его  от  решительных  действий:  как  бы  ни
сложилась  обстановка,  он  на  борт  терпящего  бедствие  самоле¬
та  мог  выдать  только  рекомендации.  Но  не  приказ.  Он  мог,
имел  право  отдать  приказ  любому  работнику  Аэрофлота,  нахо¬
дящемуся  сейчас  при  исполнении  служебных  обязанностей,  ес¬
ли  того  требуют  обстоятельства.  И  если  этот  работник  на  зем¬
ле.  А  командиру  аварийного  самолета  может  приказать  толь¬
ко  сам  командир.  Сам  себе.
 Владимира  Павловича  не  беспокоили.  ЦДС  продолжала  ра¬
боту:  диспетчеры  размышляли  над  графиками,  связывались
с  нужными  портами  и  службами,  что-то  уточняли,  кого-то  под¬
гоняли...  Об  аварии  над  Сибирью  в  ЦДС  знали  всего  шесть  че¬
ловек:  трое  в  «восточном»  секторе  и  трое  здесь,  на  командном
пункте  Аэрофлота.  Остальные  диспетчеры,  наблюдая  через
звуконепроницаемые  стекля  за  командным  пунктом,  могли
лишь  догадываться,  что  начальник  смены,  старший  диспетчер
и  старший  штурман  заняты  делом  особой  срочности.  И  не  бес¬
покоили.
 А  Павлов  ждал:  «московские»  часы  показывали  —  00.31,
00.32,  00.33...  «Чего  они  тянут?  Что  там  у  них  происходит?»
286

Как  он  жалел,  что  не  успел  отдать  команду  связистам  под¬
ключить  один  из  каналов  связи  с  портом  Домодедово  к  пульту
диспетчера,  в  зоне  которого  проходят  испытания.
 00  час.  37  мин.  Пилотская  самолета  №  75410
 Табло  «Обледенение!*  вспыхнуло  почти  сразу  же,  как  толь¬
ко  самолет  вошел  в  облака.
 —  Механик,  девяносто  восемь!  *
 Двигатели  почти  не  изменили  тона  —  что  для  них  каких-
то  пять-шесть  градусов!  Но  все  же  скорость  самолета  чуть-чуть
поднялась,  и  это  «чуть-чуть»  Селезнев,  осторожно  задирая  нос
машины  штурвалом,  использовал  для  подъема.  Одновременно
Никита  включил  антиобледенители  на  хвостовом  оперении.
 Никита  все  эти  два  с  половиной  часа,  с  того  мгновения,
когда  у  себя  на  щите  второго  пилота  увидел  красное  табло
«Пожар!»,  жил  в  постоянном  напряженном  ожидании.  Он  даже
сам  не  мог  понять,  чего  ждет  —  новых  неприятностей  или  при¬
каза  на  посадку,  отказа  еще  одного  двигателя  или  какого-ни¬
будь  чуда,  которое  придумают  там,  в  Москве,  беспрерывно  под¬
держивающей  с  ним  двойную  связь  —  напрямую,  через  корот¬
коволновую  радиостанцию,  и  вкруговую  —  через  очередного
диспетчера.  Но  это  ожидание,  державшее  его  в  страшном  на¬
пряжении,  до  судорог  в  икрах  и  предплечьях,  не  было  проявле¬
нием  страха.  Никита  в  своей  жизни  настоящий  страх  испытал
лишь  однажды,  в  детстве,  когда  сорвался  с  крыши  и  повис
над  желобом.  Но  именно  потому,  что  в  том  совершенно  отча¬
янном  положении  он  все  же  сумел  не  переломать  костей,  а  от¬
делался  лишь  купанием  в  тухлой  бочке,  он  раз  и  навсегда
усвоил,  впитал,  что  называется,  в  кровь  истину:  безвыходных
положений  в  жизни  нет.
 И  еще  одно  открытие  принесла  ему  бочка  с  тухлой  водой:
самое  сильное,  самое  острое  чувство  человек  испытывает  в  воз¬
духе.
 Не  успели  зажить  руки,  порезанные  о  край  желоба,  как  он
снова  был  на  крыше,  на  этот  раз  —  сарая,  откуда  —  без  раз¬
думий  и  колебаний  —  прыгнул  в  куст  крыжовника.  Оцарапался
и  ободрался  жутко,  да  еще  за  крыжовник  от  отца  попало,  од¬
нако  не  проронил  ни  слезинки.  С  тех  пор  и  пошло:  на  лы¬
жах  —  с  трамплина,  в  воду  —  с  моста,  и  в  авиацию  он  попал
так  же  логично,  как  становится  художником  человек,  обнару¬
живший  в  себе  талант  к  рисованию  уже  в  раннем  детстве...
 —  Табло!  —  подсказал  Дима,  но  Никита  уже  и  сам  уви¬
дел:  вспыхнуло  табло  «Обледенение  винтов».
 —  Пошло!  Теперь  только  держись,  —  пробормотал  он,  вклю¬
чая  нужный  тумблер  на  щите  противообледенителей.
 —  Не  включай,  —  сказал  Невьянцев.  —  Тока  нет.
 ♦  Максимальный  угол  поворота  топливных  рычагов  (взлетный
режим).
 287

— 	Как  нет?  —  услышал  командир.  —  Ты  чего,  Невьяныч,
с  похмелья?
 — 	Резервный  генератор  у  нас  на  четвертом,  —  сказал  ра¬
дист.  —  Если  я  его  переключу  на  обогрев  коков  *,  то  не  будет
связи  и  радиолокатора.
 Теперь  только  командир  сообразил,  о  чем  предупреждал
Невьянцев,  дважды  напомнив  про  шесть  генераторов,  вышед¬
ших  из  строя  вместе  с  двигателями.
 Мощность  генераторов  современного  реактивного  лайнера
вполне  достаточна  для  того,  чтобы  осветить  хороший  жилой  по¬
селок.
 Конечно,  все  сто  сорок  киловатт  на  самолете  не  нужны  ни¬
когда,  и  часть  генераторов  всегда  находится  в  резерве,  на  край¬
ний  случай...  Именно  поэтому  на  щитке  «Противообледенители»
пилота  предупреждает  надпись:  «Внимание!  Перед  включением
обогрева  включи  все  генераторы».  В  том  числе  и  резервный...
 Но  беда  была  в  том,  что  оставшийся  резервный  переменно¬
го  тока  на  этой  модели  Б  ?лог  питать  или  радиооборудование
самолета,  или  обогревать  винты,  и  коки,  и  стекла  кабины.  Без
связи  и  локатора  как  без  глаз  и  ушей,  однако,  если  винты  по¬
кроются  льдом...
 —  Димка?  Двигатели  на  максимум!  Надо  выбраться  из  этой
а  ши  наверх!
 —  Давно  уж  на  пределе,  командир,  —  ответил  Дима.
 Селезнев  скосил  глаза  вправо,  на  табло  обледенения.  «Го¬
рят.  язви  тебя  в  душу!»  —  выругался  он  мысленно  и  крикнул
Невьянцеву:
 —  Выключай  связь  —  надо  греть  винты!
 —  Связь  я  перевожу  на  питание  от  умформеров  —  у  нас
на  дежурном  приеме  Москва.  А  вот  локатор  и  радиокомпаса...
 —  Осипыч,  обойдешься  пока  без  компасов?  —  перебил  его
командир.
 —  Недолго?
 —  А  пока  не  оттают  винты!
 —  Раз  другого  выхода  нет...
 Теперь  они  летели  почти  вслепую  —  без  локатора  и  компа¬
сов,  и  единственной  «путеводной  нитью»  оставалась  радио¬
станция,  связывавшая  их  с  диспетчером.
 —  Тобольск,  —  нажал  на  кнопку  передатчика  Геннадий
Осипович.  —  75410,  идем  без  локатора  и  компасов.  Давайте
место  через  каждые  пять  минут.
 Тобольский  диспетчер  замешкался  —  наверное,  не  поверил.
Но  переспрашивать  не  стал:  когда  самолет  терпит  бедствие  —
отказать  может  что  угодно.
 — 	75410,  вас  понял.  Веду  только  вас  —  больше  у  меня  ма¬
ги1:  и  нет.
 Невьянцев  протянул  листок  из  блокнота.  Селезнев  прочел  и
швырнул  на  пол:
 *  Сферические  колпаки-обтекали  на  винтах  двигателей.
 288

— 	Осипыч!  Тюмень  закрылась,
 — 	Но  они  же  нас  ждут!
 — 	Приказали  —  вот  и  ждут.  А  что  делать?  Сажать-то  все
равно  надо.  Вопрос  —  где?  Невьяныч!  Как  остальные  «метео»?
 — 	Прилично  только  в  Челябинске  и  Перми.
 — 	Понятно...  Что  у  нас  с  керосином?
 — 	До  Челябинска  не  дотянем,  —  ответил  Витковский.
 — 	Так.  А  до  Свердловска?
 — 	Доберемся.  Остаток  —  две  тонны.
 — 	Невырабатываемый  запас...  Веселая  посадка!  Сейчас  нас,
Осипыч,  повернут  на  Тюмень  —  так?  Садимся  в  Тюмени?  Или
дотянем  до  дому?  Дома,  говорят,  и  стены  помогают...  Что  мол¬
чишь,  Осипыч?
 — 	Тебе  ведь  сажать  машину.
 — 	А  тебе  —  точно  вывести.  Как  будем  садиться,  механик?
 — 	Аварийный  выпуск  шасси  и  аварийные  тормоза,  —  бы¬
стро  ответил  Дима.
 — 	К  тому  же  добавь  —  без  поворота  передней  ноги.  Чуешь,
Осипыч,  чем  пахнет?  Ты  должен  вывести  машину  на  полосу
с  точностью  до  градуса.  Сядем  под  углом  —  пискнуть  не  успе¬
ешь.  А  уйти  на  второй  заход,  если  промажем,  —  на  двух  не
поднимемся.  Улавливаешь?
 — 	Я  давно  все  уловил,  —  сказал  штурман.  —  Дома  мест¬
ность  знакомая.
 — 	Не  забывайте,  —  добавил  Никита,  —  в  Тюмени  полоса
на  полкилометра  короче!
 — 	В  Тюмени  на  полосе  гололед,  —  напомнил  Невьянцев.
 — 	Ясно,  —  подвел  итоги  командир.  —  Все,  я  вижу,  против
Тюмени.  А  отдаете  себе  отчет,  что  до  Свердловска  плюхать  на
сорок  минут  дольше?
 Летчики  молчали.  Каждый  из  них,  включая  и  командира,
отлично  понимал,  что  значат  эти  сорок  минут  полета  на  обле¬
деневшем  самолете  без  двух  двигателей...
 00  час  44  мин.  Москва,  Центральная  диспетчерская  Аэро¬
флота
 Козырев  стоял  у  окна  и  жадно  курил.
 — 	Александр  Иванович!  —  прибежала  запыхавшаяся  опера¬
тор.  —  Павлов  требует!  Срочно!
 Козырев  задержался  у  двери  КП:  «Если  я  ему  нужен  сроч¬
но...»  Он  набрал  шифр,  и  дверь  открылась.  Павлов  повернул
голову  и  кивнул:
 — 	Вызовите,  пожалуйста,  инженерно-технический  сектор!
У  меня  рук  не  хватает.
 Козырев  нашел  на  пульте  нужный  клавиш,  нажал  и  повер¬
нул  микрофон  Павлову.
 — 	Секунду!  —  бросил  Павлов  в  трубку.  И  —  в  микро¬
фон:  —  Инженерно-технический?  Разберитесь,  что  вышло  из
строя:  самолет  Ил-18,  зафлюгированы  второй  и  третий  двига-
 19  Прило/(  пне  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3 	28'9
тели.  Доложите  немедленно!  —  и  снова  переключился  на  раз¬
говор  с  генеральным  конструктором  самолета...
 Несмотря  на  десятилетиями  воспитанную  самодисциплину,
Александр  Иванович  здесь,  на  КП,  не  мог  подавить  ощуще¬
ние,  что  что-то  делается  не  так.  Может,  это  ощущение  визы
валось  спокойной  —  по  крайней  мере,  внешне  спокойной  —  ат
мосферой,  которая  царила  здесь,  после  накаленной  атмосферы
в  «восточном»  секторе  его  не  могла  не  удивить  здесь  тишина,
прерываемая  лишь  ответными  репликами  Павлова:  «Да,  да-,..
Понимаю...  Разумеется...»
 «А  может,  так  и  должно  быть?  —  подумал  он.  —  В  конце
концов  полет  восемьдесят  четвертого  на  двух  продолжается
уже  два  часа  —  срок  вполне  достаточный,  чтобы  убедиться
в  жизненности  машины  и  в  пилотном  мастерстве  экипажа.  До¬
клады  командира  корабля  —  «Полет  протекает  нормально»
тоже  ведь  кое  о  чем  говорят:  выдержки  и  хладнокровия  этому
командиру,  видно,  не  занимать,  а  в  такой  обстановке  для  него
это  сейчас  самое  главное...»
 Очевидно,  и  здесь,  на  командном  пункте,  пришли  к  выводу,
что  полет  закончится  благополучно.  По  не  рано  ли  пришли
к  этому  выводу?
 Требовательный  писк  зуммера.  Александр  Иванович  нажал
загоревшийся  на  пульте  селектора  клавиш:
 -  ЦДС!
 На  селекторе  оказался  главный  конструктор  по  силовым
установкам  Ил-18.
 Главный:  Я  консультировался  с  генеральным...  Да,  вам
доложили  о  результатах  эксперимента?  Как  я  и  предполагал,
запустить  охлажденный  двигатель  на  такой  высоте  невоз¬
можно.
 Козырев:  Не  понял...
 Главный:  Бинты  в  рабочее  положение  поворачиваются
слишком  медленно  —  масло  густое.  А  это  значит,  что  и  двига¬
тель  раскручивается  тоже  очень  медленно.  Турбины  не  успевают
набрать  нужное  число  оборотов,  поэтому  горят  лопатки.  Это  вам
понятно?
 Козырев:  Это  понятно.  —  Оглянулся  на  Павлова,  видит,
что  тот  слушает  одновременно  обоих  —  генерального  и  главного
конструкторов.
 Павлов:  Где  же  выход?
 Главный:  Вести  самолет  на  двух  двигателях.
 Павлов:  Самолет  уже  вошел  в  зону  обледенения...
 Главный:  Тогда  сажайте  немедленно.
 Павлов:  Где?  В  поле?  На  лес?
 Главный:  На  аэродром.
 Павлов:  До  Тюмени  им  еще  идти  не  менее  сорока  минут.
 Главный:  Я  должен  проконсультироваться  с  генераль¬
ным.
 Павлов:  Сколько  вам  надо  на  это  времени?
 Главный:  Пять  минут.
 290

Па  в  лов:  Отключаю.  —  Поворачивается  к  Козыреву:  —
Что  там?
 Козырев:  Свердловск,  КДП.  Самолет  запрашивает  посад¬
ку  в  Кольцове.
 Па  в  л  о  в  (выхватывает  трубку  из  рук  Козырева):  Что  вы
сказали?
 00  час.  49  мин.  Свердловск,  команд  но-диспетчерский  пункт
Кольцово
 Запрос  75410  на  посадку  в  Кольцове  был  передан  тюменским
диспетчером  в  ноль  сорок  девять,  за  минуту  до  поворота  са¬
молета  над  Тобольском  на  Тюмень.
 —  Свердловск,  «восточный»?  75110  просит  посадку  у  вас,
в  Кольцове.
 — 	Но  у  нас  метеоусловия  ниже  минимума,  на  полосе  голо¬
лед...  —  И  только  тут  до  его  сознания  дошло,  что  посадку  про¬
сит  самолет  отца.  —  Тюмень,  «восточный»!  Почему  не  прини¬
маете  вы?
 —  Мы  его  готовы  принять.  Полосу  все  время  чистим.
 Так  в  чем  дело?
 =—  Командир  решил  идти  на  Свердловск.
 Понятно.  Я  доложу  руководителю  полетов.
 —  Докладывай,  я  жду.
 Виталий  выбрался  из-за  пульта  —  все  равно  экран  локатора
Зъкл  пуст,  самолеты  переадресовывались  в  Челябинск  или  Пермь.
81  столом  Крылова  сидел  Ивановский,  начальник  управления.
Крылов  был  тут  же,  за  соседним  столом.
 —  Что  у  вас?  —  спросил  Ивановский  Виталия.
 — 	75410  просит  посадку  в  Кольцове.
 Ни  один  мускул  не  дрогнул  на  лице  начальника  управле¬
ния,  только  левая  бровь  взметнулась  вверх  да  так  и  застыла
вопросительным  знаком.
 —  С  командиром  можно  связаться?  —  повернул  Ивановский
голову  к  Крылову.
 Тот  подумал.
 — 	УКВ  еще  не  возьмет,  а  на  коротковолновой  у  них  «би¬
сит»  Москва...
 —  На  самолете  две  коротковолновых.
 — 	Понял.  Дам  команду.  —  Крылов  тотчас  встал,  обогнул
стол,  подошел  к  Виталию.
 —  Передай  через  тюменского  коллегу  на  борт  просьбу:  вый¬
ти  на  связь  с  Кольцовом.  А  я  отдам  приказ  радистам.
 Виталий  бросился  к  пульту.
 Тюмень?  «Восточный»?  У  тебя  прямая  связь  с  само¬
летом?
 —  Нет  пока.  Его  ведет  Тобольск.
 Передай  на  борт  приказ:  выйти  на  связь  с  Кольцовским
радиоцентром...
 Начальник  управления  между  тем  с  помощью  Крылова  со-
ацинился  с  начальником  смены  диспетчерской  порта.
 19* 	291

—  Сможете  принять  Ил-18?
 —  Если  с  автоматом  захода...
 —  Без.  Модель  Б,
 —  Нет.
 —  А  если  подумать?  Ивановский  у  аппарата.
 —  На  полосе  гололед...
 —  У  вас  что  —  техники  нет?
 —  Понятно.  Будет  выполнено.
 —  Посадка  аварийная  —  предупредите  пожарников  и  мед-
санслужбу.
 —  Понятно.  Сколько  вызывать  машин?
 —  Все,  что  есть  в  наличии.
 —  Понятно.  Будет  выполнено.
 —  Об  исполнении  доложите.  Я  на  КДП.
 —  Когда  ожидается  посадка?
 Ивановский  перевел  вопросительный  взгляд  на  Крылова.
 —  Когда  ожидается  посадка  в  Кольцове?
 Ответил  Виталий  —  он  уже  успел  рассчитать:
 —  Два  двадцать.
 —  Через  полтора  часа,  —  бросил  в  телефон  Ивановский.  —
Успеете?
 —  Надо  успеть.
 —  Выполняйте!
 На  пульте  вспыхнула  лампа:  «Радиоцентр».  Крылов,  уловив
утвердительный  кивок  начальника  управления,  тотчас  произвел
переключение.
 —  Ивановский.  Связались  с  самолетом?
 —  Да,  связь  устойчивая.
 —  А  на  меня  вы  канал  связи  переключить  не  сможете?
 —  Не  предусмотрено.
 — 	Тогда  запросите:  почему  решили  садиться  в  Кольцове,
а  не  в  Тюмени?
 Незаметно  и  очень  тихо  стол,  за  которым  сидел  начальник
управления,  окружили  все,  не  занятые  на  проводке  самолетов:
главный  инженер  управления,  начальник  авиаотряда,  Крылов,
Витковский...
 — 	Командир  75410-го  отвечает,  —  услышал  Ивановский
голос  радиста  в  трубке:  —  «Условия  посадки  в  Кольцове  бо¬
лее  благоприятные».
 Ивановский  знал,  что  в  Свердловске  погода  не  лучше,  чем
в  Тюмени,  поднял  взгляд,  оглядел  всех  по  очереди  и  остановил¬
ся  на  Крылове:
 — 	Вы  тоже  считаете,  что  в  Кольцове  условия  посадки  более
благоприятные?
 00  час.  55  мин.  Салон  самолета  №  75410
 Девушка  плакала.  Плакала  с  закрытыми  глазами,  откинув
...озу  па  стенку  буфета,  и,  если  бы  не  слезы,  капавшие  с  рес¬
292

ниц  на  щеки  и  мелко  вздрагивающие  плечи,  можно  было  бы  по-
думать,  что  она  спит.  Спит  сидя.
 Петр  Панфилович  стоял  перед  ней  в  недоумении:  «Что  ты
там  такое  сморозила?  Приволокли,  как  куль  с  картошкой...
И  что,  милая,  мне  с  тобой  делать?  Утешать?  По  какому  слу¬
чаю?»
 Петра  Панфиловича  занимала  не  столько  сама  девушка,
сколько  вопросов:  что  с  ней  стряслось  такое?
 «Хм.  Так  что  же  тебя  так  напугало?..  Позволь,  но  ты  ведь,
милая,  сидела  у  иллюминатора»,  —  сообразил  Петр  Панфило¬
вич.
 —  Эй!  —  покачал  он  девушку  за  плечо.  —  Ниночка,  про¬
шло?
 Девушка  заплакала  еще  сильней,  Петр  Панфилович  смекнул:
«Инна,  боже  мой!»
 —  Инночка,  —  нагнулся  он  к  ней,  продолжая  осторожно  те¬
ребить  ее  за  плечо.  —  Чего  ты  кричала?  Может,  я  помогу,  а?
А  может,  что  в  иллюминаторе  увидела?  Ну,  что  ты  там  такое
увидела?
 Он  был  близок  к  разгадке,  но  ему  помешала  Людмила.  Во¬
шла,  задернула  за  собой  штору  и  спросила,  кивнув  на  де¬
вушку:
 —  Ну  и  как?  Жива?
 —  Жива!  —  откликнулся  Петр  Панфилович.  —  Говорить
вот  не  хочет.
 —  Это  хорошо,  что  молчит.  А  вы  что  хотели  узнать  от  нее?
 —  Да  так,  пустяки,  —  махнул  рукой  Петр  Панфилович»
уловив  и  в  голосе,  и  во  взгляде  бортпроводницы  насторожен¬
ность.
 —  Сейчас  мы  ей  дадим  успокаивающее,  —  сказала  Люд¬
мила.
 Открыла  свою  сумочку,  порылась,  нашла  снотворное  —
в  хабаровский  рейс  она  всегда  брала  с  собой  снотворное,  иначе
из-за  пятичасовой  разницы  во  времени  там  не  уснешь.
 —  Да,  —  вспомнила  она.  —  У  вас,  товарищ  Веселый,  нет
случайно  с  собой  жаропонижающего?  Мальчик  в  первом  салоне
температурит.
 —  Ну!  —  расплылся  в  широкой  улыбке  Петр  Панфило¬
вич.  —  Я  такого  с  собой  не  вожу.  А  вот  жароповышающее  —
это  пожалуйста.  Могу  угостить.
 —  Спасибо,  —  отрезала  Людмила.  —  Вот  вернетесь  в  свою
Читу,  там  и  употребляйте  жароповышающее...  А  ну,  товарищ
«заяц»,  помогите!
 Петр  Панфилович  с  готовностью  нагнулся,  он  уже  знал,  что
надо  делать  —  надавить  большим  пальцем  на  подбородок  де¬
вушки.  Людмила  ловко  забросила  ей  в  рот  таблетку,  дала  за¬
пить  и...  Петр  Панфилович  невольно  отшатнулся:  в  упор  на  него
глядели  черные  и  пустые  глаза.  И  такой  в  их  черной  глубине
был  ужас!..
 —  Садитесь,  —  указала  Людмила  Веселому  на  контейнер
293

с  грязной  посудой.  —  Сейчас  я  вас  накормлю  вторым  ужином.
Вы  заслужили.  Садитесь.  —  Но  Петр  Панфилович  продолжал
стоять,  оглядываясь  по  сторонам:  «Тюрьма...  Ни  одного  иллю¬
минатора.  Вот  почему  тебя,  милая,  затащили  на  кухню  —  здесь
нет  ни  одного  иллюминатора!»
 Вернулась  Таня.
 —  Пу?  —  спросила  ее  Людмила.  —  В  порядке?
 —  Все  привязались.  Но  кто  спал  —  я  не  будила.  Пра¬
вильно?
 —  Правильно,  —  ответила  Людмила.  —  Иди  помой  вилку  и
нож,  покормим  нашего  помощника.
 —  А!  —  рассмеялась  Таня.  —  Почему,  думаю,  вы  его  не
отправите  в  кресло?  На  него  приказ  командира  не  распростра¬
няется?
 —  Распространяется!  —  сообразил  Петр  Панфилович.  —
Мое  место  —  шесть  «д»!
 Людмила  резко  поднялась  и  загородила  ему  выход  в  салон.
 —  Куда  же  вы?  Собирались  вместе  со  мной  в  читинском  ре¬
сторане...
 —  Ага,  —  расплылся  в  улыбке  Петр  Панфилович,  однако
и  сам  почувствовал,  что  улыбка  вышла  жалкой;  всюду,  куда  оы
ни  смотрел,  перед  ним  были  черные  и  стеклянные,  как  иллю¬
минаторы,  глаза  девушки.  «Что  она  такое  увидела?  Наверняка
что-то  увидела...»
 Петр  Панфилович,  когда  надо,  мог  проявить  дьявольскую
изобретательность.
 —  Ой!  —  вскрикнул  Петр  Панфилович,  «на  глазах»  бледнея
и  даже  зеленея.  —  Увидел  курицу  и...  Ой!  —  зажал  он  рот  ру¬
кой,  и  Людмила  тотчас  поняла:
 —  Потерпите,  достану!
 Она  кинулась  к  буфету,  выдвинула  один  ящик,  второй...  Ко¬
гда  она  повернулась  к  Веселому  с  гигиеническим  пакетом,  того
уже  и  след  простыл.
 Людмила  раздвинула  шторы:  Веселый  был  «вне  досягаемо¬
сти»  —  открывал  дверь  в  хвостовом  туалете.
 —  Чтоб  тебя!  —  швырнула  Людмила  пакет  на  столик  бу¬
фета.  —  Лови  теперь  этого  «зайца»!
 В  туалете  Петр  Панфилович  не  пробыл  и  минуты.  А  когда
возвращался,  осторожно,  стараясь  не  разбудить  пассажиров,
выглянул  в  иллюминатор.  Он  увидел  серебристое,  освещенное
луной  левое  крыло  самолета,  размытый,  но  тем  не  менее  хо¬
рошо  различимый  круг  от  винта  крайнего  двигателя...  «Что  же
там  ее  ошарашило?..»  Петр  Панфилович  подался  к  иллюмина¬
тору  еще  немного,  его  беспокойный  и  нетерпеливый  взгляд
скользнул  ко  второму  мотору,  ближнему,  и  Петр  Панфилович  на
мгновение  оцепенел:  на  фоне  белых,  ярко  подсвеченных  луной
облаков  чернели  лопасти  неподвижного  пропеллера...  «Вот  оно
что!»
 Чувствуя  слабость  во  всем  теле  и  не  помня,  как  добрался,
он  рухнул  в  свое  кресло  и  закрыл  глаза:  перед  его  мыслен¬
294

ным  взором  тотчас  возникли  лопасти,  похожие  на  рога.  Два
черных  рога...
 «Вот  что  было  у  нее  в  глазах»,  —  понял  Петр  Панфилович
и  тотчас  услышал  ее  крик  —  теперь  он  знал,  что  она  кричала:
«Падаем!»
 Но  тут  он  встряхнулся:  «Что  ты  лазаря  запел,  Веселый?
У  него  же  четыре  мотора!  Ну,  подумаешь,  отказал  один...  По¬
звольте,  граждане,  но  ведь  эта  истеричка  сидела  не  у  левого,
а  у  правого  борта!  У  нее  ведь  тоже  место  «д»!
 Он  прикрыл  глаза  и  боялся  поверить  в  свою  догадку,  но  еще
больше  боялся  ее  проверить.  Потом  осторожно  повернулся  к  ил¬
люминатору,  уткнулся  лбом  в  холодное  стекло,  так  же  осто¬
рожно,  словно  боясь  спугнуть  что-то,  открыл  глаза  и...  отшат¬
нулся:  над  правым  крылом  торчали  точно  такие  же  черные
рога.
 — 	Что  с  вами?  —  услышал  он  над  собой  голос.
 — 	Там,  —  шепотом  сказал  он  Людмиле,  указывая  пальцем
на  иллюминатор.  —  И  там,  —  на  этот  раз  левой  рукой  указал
он  на  левый  борт.
 — 	Что?  —  не  поняла  Людмила.
 — 	Не  притворяйтесь,  —  быстрым  шепотом  сказал  Петр  Пан¬
филович.  —  Вы  все  знаете.  Не  будите  людей.  Во  сне...  Так
легче.
 — 	Что  вы  там  шепчете?  —  рассердилась  Людмила,  догады¬
ваясь.  —  Вам  плохо?
 — 	Ага...  Ик!  —  против  воли  икнул  Петр  Панфилович.  —
Я  знаете...  Выпить  бы.
 — 	Сейчас  принесу,  —  сказала  Людмила.  —  Только  не  бу¬
дите  пассажиров.
 —  Нет,  нет!  —  остановил  ее  Веселый.  —  У  меня  там  че¬
моданчик...  Сзади  в  багажнике.  Серенький  такой,  импортный..»
Там  у  меня  все  есть,  ехал  вот  на  крестины,  а  попал  на...
 —  Но  в  самолете  пить  запрещено.
 —  Да?  А  летать...  с  рогами...  как?
 01  час  22  мин.  Пилотская  самолета  №  75410
 В  час  двадцать  две  Геннадий  Осипович  доложил  тюменскому
диспетчеру  о  прохождении  траверса  —  это  был  последний  мо¬
мент,  когда  самолет  еще  можно  было  повернуть  на  Тюмень.  До
Тюменского  аэродрома  отсюда  было  около  шестидесяти  кило¬
метров,  до  Свердловска  —  больше  трехсот.
 Геннадий  Осипович  не  знал,  слышал  ли  командир  его  доклад
тюменскому  диспетчеру,  поэтому  переключился  на  переговорное
устройство  и  повторил:
 —  Командир,  проходим  траверс  Тюмени.
 Он  нарочно  сказал  —  «проходим»,  а  не  «прошли»,  подчерк-
жув  этим,  что  есть  еще  возможность  развернуться  на  Тюмень.
 —  Понял,  —  ответил  командир.  —  Веди  на  Свердловск.
 —  Есть,  —  лаконично  ответил  Геннадий  Осипович.  —  Мне
жужен  локатор  и  радиокомпас.
 295

—  Потерпи!  —  отрезал  командир.
 Таким  тоном  Селезнев  с  ним  не  разговаривал  никогда.
 Но  Витковский  не  обиделся  на  Селезнева:  обстановка  была
такой,  что  в  самый  раз  волком  выть.  Самолет  медленно  и  не¬
уклонно  терял  высоту,  и  это  было  самым  верным  признаком,
что  машина  обледеневает.  Фюзеляж  покрывался  корочкой  льда.
Лишние  полтонны  полетного  веса  не  на  четыре,  а  на  два  дви¬
гателя.
 Но  самым  страшным  была  даже  не  потеря  высоты.  Страш
ное  было  в  другом:  обледеневали  рули  высоты  и  элероны  —
самолет  в  управлении  стал  заметно  тяжелее.  А  они  с  Суда¬
ревым  не  выпускали  штурвалы  уже  около  трех  часов.  Три  ча¬
са  изматывающего,  напряженного  труда.
 —  Никита!  —  крикнул  командир.  —  Штурману  нужны
компаса!
 Никита  чуть  повернул  голову,  посмотрел  на  командира  дол¬
гим  взглядом...  «Какие,  к  черту,  компаса,  когда  на  винтах
лед?  —  казалось,  говорил  его  взгляд.  —  Пусть  ведут  диспет¬
черы...»
 —  Выключи!  —  приказал  командир.  —  Пусть  сориенти¬
руется...
 И  еще  одно  обстоятельство  осложняло  и  без  того  тяжелый
полет:  лед  на  стеклах  пилотской  кабины.  Мощность  у  проти¬
вообледенителей  стекол  была  чепуховой,  однако  так  уж  была
разведена  электросхема  на  этой  модели  Б,  что  работали  они
только  «в  паре»  с  противообледенителями  винтов  и  коков...
 И  Селезнев  поторапливал  штурмана:
 —  Давай,  давай,  Осипыч,  стекла  мерзнут.  Дави  на  диспет¬
черов  —  пусть  тебе  дают  все  данные  по  курсу!
 И  Геннадий  Осипович  в  этих  условиях  делал  почти  невоз¬
можное:  прогрев  локатор  и  компасы,  он  с  предельной  быстро¬
той  п  с  фотографической  точностью  фиксировал  в  памяти  их
показания,  отключал  и  затем,  молниеносно  прибросив,  кор¬
ректировал  курс:  «Сносит!  Еще  добавить  три  градуса!»
 Конечно,  диспетчеры  (а  их  самолет  по  трассе  вели  сейчас
сразу  трое  —  тобольский,  тюменский  и,  возможно,  уже  сверд¬
ловский)  сбиться  им  с  трассы  не  дадут,  но  отклонение  от  трас¬
сы  диспетчер,  даже  очень  опытный,  может  заметить  только
тогда,  когда  самолет  уйдет  в  сторону  на  несколько  километров,
а  что  такое  ошибка  в  два-три  километра  при  «слепом»  заходе
на  полосу?  Пробьет  самолет  облака  у  самой  земли,  а  у  него
по  курсу  вместо  посадочной  полосы  —  горы.  Или  город.  Вот
почему  Геннадий  Осипович,  отлично  понимая,  как  опасно  за¬
морозить  стекла  кабины,  все  же  вновь  и  вновь,  хоть  на  пять  ми¬
нут,  но  просил  дать  питание  на  локатор  и  радиокомпасы.
 А  Свердловск  и  Москва  сразу  по  двум  рациям  требовали
одно  и  то  же:  «Сообщите,  как  протекает  полет».  Командир,  со¬
провождая  ответ  труднопередаваемыми  «антиэфирными»  ком¬
ментариями,  рычал:  «Нормально!»,  Невьянцев  деликатно  кор¬
ректировал  ответы.  Но  кого  па  земле  могли  ввести  в  заблужде¬
298

ние  бодрые  доклады  экипажа,  когда  «соседи»,  имевшие  специ¬
альную  аппаратуру  для  определения  высоты  полета,  бесстрастно
сообщали  на  КДП  Тюменского  порта,  что  самолет  идет  со  сг,
жением.
 Да,  самолет  снижался.  И  теперь  весь  вопрос  состоял  в  то?з,
что  случится  раньше:  доберутся  ли  они  до  аэродрома,  или  у  пе¬
регруженных  сверх  меры  двигателей  удержать  машину  в  воз¬
духе  не  хватит  мощности?  Третьего  не  дано.
 — 	Командир,  —  опять  переключился  на  внутреннюю  связь
Геннадий  Осипович.  —  Я  сделал  расчеты:  сядем  в  два  два¬
дцать  пять.  Скорость  упала.  Это  значит,  что  снижаться  мы  гло¬
жем  не  более  полутора  метров  в  секунду.  Полтора  метра,
командир!  Не  больше!
 — 	Понял,  Осипыч,  полтора  метра.  На  каком  приборе  ты
уловишь  эти  полтора  метра?
 — 	Я  пускаю  секундомер,  буду  следить  по  своим  приборам.
 На  самолете  самые  точные  навигационные  приборы  —
у  штурмана.
 — 	Давай  действуй!
 Разумеется,  уловить  снижение  в  полтора  метра  в  секунду
не  под  силу  было  даже  ему,  штурману.  Поэтому  Геннадий
Осипович  пустил  самолетные  часы  и  рассчитал  время  сни¬
жения  за  минуту:  девяносто  метров.  А  девяносто  метров  он
по  приборам  засечь  уже  мог.
 01  час  25  мин.  Салон  самолета  №  75410
 Приказ  приготовить  к  выбросу  аварийные  трапы  Людмила
от  командира  получила  за  час  до  посадки.  «Подготовь,  мать,
тихо,  без  паники.  Ясно?»
 Аварийных  трапов  на  Ил-18  два  —  у  каждой  двери,  и  пред¬
ставляют  они  собой  огромные  надувные  мешки,  наподобие  ту¬
ристских  матрацев.  Оба  трапа  в  брезентовых  вашнурованных
чехлах  хранятся  на  этом  самолете  модели  Б  в  гардеробах  —
возле  кухни  и  в  хвосювом  отделении,  напротив  того  самого
дивана,  где  сейчас  сидел  паренек  из  Иркутска.
 ♦  Но  зачем  нужны  аварийные  трапы?»  —  Людмила,  поко¬
лебавшись,  —  отругает  ведь!  —  все  же  вынула  телефонную
трубку  из  гнезда  и  нажала  кнопку:
 —  Командир,  может,  без  трапов  обойдемся?  Что  я  должна
говорить  пассажирам?
 —  А  ты,  мать,  ничего  не  говори.  В  Кольцове  на  полосе  лед.
Уловила?
 —  Как  будто  мы  не  садились  никогда  в  гололед.
 Командир  ничего  не  ответил^  и  Людмила  поняла,  что  ему
не  до  нее.  «Придется  вытаскивать,  —  решила  она.  —  Ну,  в  зад¬
нем  отделении  —  ладно,  мальчик  поморгает  и  промолчит.  А  ес-
спросит,  можно  не  ответить.  А  как  быть  с  первым  салоном?
Эта  психопатка  там  взвинтила  обстановку...  А  трап  вытаски¬
297

вать  к  ногам  пассажиров  четвертого  «а»  и  «5».  Кто  хоть  там
сидит?»
 Вышла  в  салон,  прошла  по  проходу,  просматривая,  все  ли
пристегнуты.  В  четвертых  «а»  и  «б»  сидела  пожилая  пара,  су¬
дя  по  всему,  муж  и  жена.  И  оба  не  спали.
 Не  спала,  к  ее  удивлению,  и  «эта  психопатка».  Моряк  ей
уступил  свое,  среднее,  место,  а  сам  пересел  к  иллюминатору.
 Людмила  нагнулась  к  майору,  продолжавшему  сидеть  все
в  той  же  напряженно-выжидательной  позе  уже  второй  час.
 —  Можно  вас  побеспокоить?
 —  Да,  —  ответил  майор,  окинув  ее  быстрым  взглядом.
 —  У  нас  ожидается  трудная  посадка...  —  Людмила  запну¬
лась,  поймала  себя  на  мысли,  что  не  имеет  права  говорить
о  посадке  никому,  даже  этому  майору-летчику:  ведь  он  в  кон¬
це  концов  тоже  пассажир.
 Майор  спросил  просто:
 —  Вам  нужна  моя  помощь?
 —  Да,  —  улыбнулась  Людмила,  —  она  была  благодарна
ему  в  этот  момент:  избавил  от  объяснений!  —  Нам  нужно  пе¬
ретащить  два...  ранца.  —  Очень  уж  ей  не  хотелось  произно¬
сить  —  «аварийные  трапы»...
 02  часа  00  мин.  Свердловск,  командно-диспетчерский  пункт
Кольцово
 Аэропорт  Кольцова  окончательно  прекратил  прием  самоле¬
тов  в  час  десять,  и  тотчас  в  Москву  по  магистральному  телефо¬
ну  была  отправлена  телеграмма,  а  еще  через  млпуту-две  на
электронной  карте  в  ЦДС  под  надписью  «Свердловск»  вспых¬
нул  красный  индикатор  с  цифрой  2:  порт  закрыт  из-за  низкой
облачности.  Поэтому,  когда  в  два  ноль-ноль  самолет  №  75410
над  Артемовским  был  передан  из  Тюменского  РДП  в  Сверд¬
ловский,  а  синоптики  подтвердили,  что  нижняя  кромка  облач¬
ности  —  шестьдесят  метров,  то  есть  как  раз  на  минимуме  А,  пе¬
ред  руководителем  полетов  Крыловым  встал  невеселый  вопрос:
как  сажать  машину  «с  завязанными  глазами»,  образно  выра¬
жаясь?
 Крылов  пересадил  Виталия  с  «восточного»  пульта  на  «за¬
падный»,  а  сам  сел  на  его  место.
 — 	Хотите  посмотреть?  —  почему-то  шепотом  спросил  его
Виталий,  чуть  отодвигаясь  от  тубуса  экрана  локатора.  —  Идет,
но  скорости  маловато...
 Крылов  усмехнулся:  определить  на  экране  локатора,  какая
скорость  даже  у  Ту-104,  так  же  трудно,  как  заметить  передви¬
жение  на  циферблате  часов  минутной  стрелки.  Но  все  же  он
пригнул  голову  к  тубусу  и  вгляделся  в  оранжевый  экран:  на
его  левом  секторе  одиноко  мерцала  зеленоватая  точка.
 Крылов  повернул  к  себе  микрофон  и  налгал  кнопку:
 — 	75410,  Кольцово.
 Ответил,  как  Крылов  угадал  по  голосу,  штурман  —  Ген¬
293

надий  Осипович  Витковский.  И  Крылов,  неожиданно  для  самого
себя,  спросил  не  по  инструкции:
 — 	Геннадий,  погоду  у  нас  знаешь?..  Как  намерен  садиться?
 —  Командир  считает,  сядем  нормально,  —  ответил  Геннадий
Осипович,  тоже,  очевидно,  узнавший  голос  своего  бывшего
командира.
 —  Что  у  вас  с  топливом,  Геннадий?  Может,  дотянете  до  Че¬
лябинска?
 — 	Нет,  Виктор,  садиться  будем  в  Кольцове.  Керосину  сей¬
час  около  трех  тонн.
 — 	Значит,  только  на  посадку?
 — 	Только  на  посадку,  и  с  первого  захода.
 — 	Локатор  в  порядке?
 — 	На  локатор  надежды  нет:  командиру  нужен  обогрев  сте¬
кол.  Так  что  вся  надежда  на  «землю».
 — 	Ясно.  Я  переключу  на  тебя  всю  технику.  Подвести-то  мы
тебя  подведем,  а  как  будете  садиться?
 — 	Сделай  полосу  посветлей.
 — 	Это  само  собой.  Включим  освещение  на  максимум  *.
 — 	Ты  меня  не  понял.  Вспомни:  сорок  пятый.  Кенигсберг,
Возвращались  ночью.  Подбили  нас.  Вспомнил?
 — 	Понял.  Включим  прожекторы.  На  какой  высоте  прошли
Артемовский?
 —  Две  сто.
 Крылов  отодвинулся  от  микрофона,  вытащил  из  кармана  но¬
совой  платок  и  вытер  вспотевший  лоб.
 —  Что  у  вас  было  в  сорок  пятом?  —  услышал  он  над  со¬
бой  голос  Ивановского.
 Все  начальство,  пока  он  разговаривал  со  штурманом
75410-го,  от  стола  руководителя  полетов  перешло  к  пульту
«восточного»  диспетчера:  связь  с  самолетом  шла  по  «гром¬
кой»,  значит,  весь  разговор  слышали.
 — 	Подбили  нас  зенитчики,  —  объяснил  Крылов.  —  На  чест¬
ном  слове  дотянули  до  аэродрома,  а  там  —  низкая  облачность,
дождь.
 —  Как  же  вы  сели?
 — 	Осветили  аэродром  автомобилями.  Завернули  на  поле
какую-то  автороту.
 Ивановский  внимательно  посмотрел  на  Крылова,  потом  огля¬
нулся  на  главного  инженера  управления.
 — 	Сколько  у  вас  автомашин?
 — 	Штук  двадцать  наберется...  —  не  очень  определенно  от¬
ветил  главный  инженер.
 Недоумение  главного  инженера  в  той  или  иной  степени  раз¬
деляли  все:  при  любой  аварийной  посадке  на  поле  оставляют
только  пожарные  машины  и  «Скорую  помощь».  Все,  что  может
помешать  посадке,  убирают.  А  тут  —  целая  автоколонна.
 *  Огни  подхода  к  полосе  и  на  самой  полосе  имеют  три  сте¬
пени  яркости.
 299

Ивановский  мельком  глянул  на  главного  инженера,  встал,
обогнул  пульт  и  подошел  к  окну.  Из  окна  был  виден  кусок  аэро¬
дрома  и  цепочки  огней  вдоль  взлетно-посадочной  полосы.  А  еще
дальше,  за  полосой,  смутно  угадывался  силуэт  радиолокатора.
«Хоть  бы  луч  какой  пробил  эту  проклятую  облачность!
А  у  них  еще  и  дворники  не  работают  —  значит,  на  стеклах  слой
воды.  Совсем  вслепую  придется  сажать...  Дождь  как  назло!»
 Начальник  управления  подошел  к  пульту.
 —  Где  здесь  ЦДА?  *
 Виталий  Витковский  мг.човенно  нашел  нужный  тумблер,  схва¬
тил  телефонную  трубку  селектора  и  протянул  Ивановскому.
 —  ЦДА?  —  спросил  начальник  управления.  —  Ивановский.
Почему  не  доложили  о  подготовке  к  приему  аварийного  самоле¬
та?
 Выслушал  и  отрезал:
 —  Через  пять  минут  полоса  чтоб  была  готова!  Я  без  вас  знаю,
что  они  могут  сесть  и  со  льдом.  Могут,  но  не  должны!  И  вот  еше
что:  сколько  у  нас  сейчас  автомашин  на  ходу?..  Так.  Топливо¬
заправщики  не  годятся.  Остальные,  все  до  единой,  немедленно
на  летное  поле,  вдоль  начала  полосы,  и  прикажите  шоферам
включить  фары  на  полную  мощность.  Приказ  ясен?  Да,  вот  еще
что:  не  исключено,  что  самолет  при  посадке  выкатится  за
«борт»,  поэтому  автомашины  расставьте  так,  чтобы  не  мешали.
Ясно?  Выполняйте!
 02  часа  01  мин.  Москва,  Центральная  диспетчерская  Аэро¬
флота
 Генеральный  конструктор  разрешил  повторить  полет  на  вы¬
соте  восемьсот  метров.  Двигатель  летчики  75610-го  запустили  в
час  сорок  восемь.  Запустили  с  третьей  попытки,  меняя  по  ре¬
комендациям  главного  конструктора  режимы,  и  едва  двигатель
набрал  номинальные  обороты,  как  диспетчер  порта  Домодедово
начал  передавать  указания  по  запуску  в  ЦДС.
 Указания  принимал  Козырев,  записывал,  а  Павлов  тут  же
по  другому  телефону  передавал  их  в  радиоцентр.  Передача  ре¬
комендаций  была  закончена  в  час  пятьдесят  девять,  а  еще  через
минуту  позвонил  министр.
 Министр:  Товарищ  Павлов?  Мне  только  что  доложили  «со¬
седи»...  —  министр  сделал  ударение  на  слове  «доложили»,  отчего
оно  в  сочетании  с  «соседями»  приобретало  язвительно-ирониче¬
ский  оттенок,  —  что  самолет  идет  со  снижением  до  пяти  мет¬
ров  в  секунду.  Идет  или  падает,  товарищ  Павлов?
 Павлов:  Я  только  что  получил  от  командира  корабля  ра¬
диограмму:  «Полет  протекает  нормально».  Думаю,  что  они  на¬
чали  снижение  перед  заходом  на...
 Министр:  Самолет  согласно  наблюдениям  «соседей»  на¬
чал  обледеневать...  В  ноль  сорок,  а  не  перед  заходом,  как  вам
кажется.
 *  Центральная  диспетчерская  аэропорта.
 300

Павлов:  Пять  минут  назад  командиру  выданы  рекоменда¬
ции  о  запуске  двигателя.  Испытания...
 Министр:  И  вы  уверены,  что  командир  воспользуется  ь.
шнми  рекомендациями?
 Павлов:  Я  считаю,  что  мы  сделали  все  воз...
 Министр:  Это  мы  узнаем  через  двадцать  три  минуты.  И  но
сам  давать  оценку  своим  действиям.  Я  выражаюсь  ясно?
 Павлов:  Ясно,  товарищ  министр.
 Услышав  отбойные  гудки,  Владимир  Павлович  положи,
трубку  на  аппарат  и  повернулся  к  Козыреву.  Его  мало  волнова¬
ло  —  слышал  ли  тот  разнос  министра.  И  все  же  настолько  не¬
справедлив  был  этот  разнос,  даже  под  горячую  руку,  даже  в  та¬
кую  горячую  минуту,  что  к  Козыреву  он  повернулся  если  не  за
сочувствием,  то,  во  всяком  случае,  —  за  поддержкой.
 —  Александр  Иванович,  ты  ведь  летчик?  Что  бы  стал  делать
на  месте  командира  аварийного  корабля?  Неужели  бы  не  стал
запускать  третий  двигатель?
 —  Да,  —  ответил  Козырев  без  колебаний.
 02  часа  10  мин.  Салон  самолета  №  75410
 Обход  второго  салона  не  дал  ничего  —  спрашивать  аспирин
было  не  у  кого.  Майор  Камышин  не  верил  своим  глазам:  все
семьдесят  пассажиров  спали!  Что  это  —  полное  неведение,  что
творится  с  самолетом  и  что  их  ждет  при  посадке,  или  такое  не¬
вероятное  пренебрежение  к  опасности?  Впрочем,  один  пассажир
не  спал.  В  первом  ряду  салона  майор  заметил  перебежчика  —
читинского  «зайца».  Устроился  «заяц»  не  так  уж  плохо:  откинув
со  стенки  детскую  кроватку,  он  превратил  ее  в  столик  —  две  бу¬
тылки  коньяка,  пакет  с  яблоками...
 —  Пойдемте,  —  сказала  Людмила,  трогая  майора  за  рукав  и
только  теперь  сообразив,  что  она  не  столько  ищет  лекарство  для
больного  ребенка,  сколько  повторяет  обход  самолета  —  точно
так  же,  как  три  часа  назад  с  Невьянцевым.  С  той  лишь  разни¬
цей,  что  она  теперь  шла  с  майором.
 Разбудить  пассажиров  все  равно  придется,  так  как,  судя  по
всему,  самолет  уже  идет  на  посадку.  Командир  лишь  оттяги¬
вает  момент,  когда  придется  всем  объяснить,  что  они  должны  де¬
лать,  если  посадка  окажется  неудачной.  А  в  том,  что  посадка
будет  тяжелой,  она  не  сомневалась:  стал  бы  тогда  Селезнев  за¬
ставлять  ее  готовить  трапы?  «А  может,  не  нужно  предупреждать
пассажиров  об  аварийной  посадке?  Но  к  к  тогда  справиться  од¬
ной  эвакуацией?  А  Татьяна...»  А  Татьяна  по-  ежнему  ни  о
чем  не  подозревала,  и  чем  дальше,  тем  все  меньше  хотелось
Людмиле  посвящать  ее  в  дела  самолетные.  «Вот,  может,  май¬
ор?..»  —  подумала  она.
 —  Где  вас  так  угораздило?  Горели  в  воздухе?
 —  Горел,  —  ответил  Камышин.
 «Да,  кажется,  не  ошиблась:  Татьяну  он,  ьэ  всяком  случае,
ЭС1

заменить  сможет»,  —  поняла  Людмила  и  крепко  сжала  локоть
майора.
 —  И  орден  дали  за  это?  —  спроси  та  она.
 —  Почти  за  это.  Десантники  успели  выпрыгнуть,
 —  Сколько?
 —  Добрый  взвод.
 —  Могли  бы  дать  орден  и  побольше.
 —  Спасибо  и  на  этом.
 Они  дошли  до  конца  салона  и  повернули  назад  —  все  спали.
 —  Поразительное  дело,  —  сказал  майор.
 —  Что  поразительно?  —  насторожилась  Людмила.
 —  Да  так...  Бравые  ребята.
 —  Это  не  десантники,  —  неожиданно  зло  оборвала  майора
Люд  ми  па.
 —  Я  понимаю,  —  стушевался  майор.  —  И  вое  же  подготовить¬
ся  к  посадке  надо  бы.
 —  Успеют.  А  коль  у  вас  есть  опыт,  поможете  неопытным.
Вам,  видимо,  придется  подежурить  у  передней  двери...
 —  Гм...
 —  С  аварийным  трапом  надеюсь,  обращаться  умеете  и
что  делать  при  эвакуации  —  знаете...
 —  Гм...
 —  Это  что  —  новое  словечко  в  уставе  ВВС?
 —  Извините.  Слушаюсь.
 Они  вернулись  в  кухню.
 Людмила  позвонила  Селезневу.
 —  Командир,  когда  ожидается  посадка?  Через  пятнадцать?..
Надо  будить?..  Ясно!
 Вложила  трубку  в  гнездо,  взяла  микрофон  и  произвела  пере¬
ключение  на  абонентском  щитке.
 —  Товарищи  пассажиры,  через  пятнадцать  минут  наш  само¬
лет  произведет  посадку  в  порту  Кольцово.  Прошу  всех  пристег¬
нуться,  не  курить  и  с  мест  не  вставать.  Температура  воздуха  в
Кольцове  —  минус  три.  Идет  мелкий  дождь.  —  Решила,  что  о
гололоде  говорить  не  надо,  и  сделала  второе  объявление:  —  То¬
варищи  пассажиры!  На  борту  самолета  находится  больной  маль¬
чик.  Срочно  нужен  аспирин  или  норсульфазол.  У  кого  есть  —
нажмите,  пожалуйста,  над  собой  кнопку  вызова  бортпроводника.
Повторяю...
 Кнопка  вызова  загорелась  в  первом  салоне.
 —  Татьяна,  —  сказала  Людмила.  —  Проверь,  пожалуйста,  в
первом  салоне  у  всех  привязаные  ремни,  чтоб  пассажиры  в  них
не  болтались,  посадка  будет  тяжелой.  И  выясни,  кто  вызывал.
Bofocb,  что  это  не  из-за  лекарства...
 Кнопка  горела  над  первым  рядом  —  Людмила  не  ошиблась.
К  первому  ряду  подошли  Татьяна  и  майор.
 —  Опять  она...  —  обернулась  на  ходу  Таня  к  майору,  и  тог
понимающе  кивнул:  «Все  ясно.  Меры  приму*
 Действительно,  кнопку  вызова  нажал  моряк  по  просьбе  де¬
вушки.
 302

—  Там,  —  сказала  девушка,  растягивая  слова.  —  Там  аспи¬
рин...
 Моряк  ткнул  пальцем  наверх,  на  багажную  сетку.  Там  лежа¬
ла  коричневая  сумочка.  Таня  достала  и  подала  сумочку  девуш¬
ке.  Та  вяло,  словно  плохо  заведенная  кукла,  отрицательно  пока¬
чала  головой,  и  Таня  поняла,  что  в  сумочке  ей  надо  рыться  са¬
мой.
 В  сумочке  оказалась  целая  аптечка.
 02  часа  21  мин.  Свердловск,  командно-диспетчерский  пункт
Кольцово
 В  два  восемь  Виталий  передал  самолет  отца  диспетчеру  под¬
хода,  и  Крылов,  все  поняв,  сказал:
 —  Принял!
 —  Сдал!  —  выкрикнул  Виталий  и,  не  обращая  внимания  на
начальство,  продолжавшее  тесниться  вокруг  пульта  «восточного»
диспетчера,  кинулся  из  зала.
 На  «вышке»  было  темно,  и  Виталий  не  сразу  разглядел  не¬
подвижную  фигуру  Баранова  —  диспетчера  «круга»  *,  стоявше¬
го  у  стеклянной  стены  «вышки».  Вообще-то  место  у  Баранова  за
пультом,  у  экрана  локатора,  но,  очевидно,  на  «круге»  сейчас  не
было  ни  одного  самолета,  и  Баранов  наблюдал  за  приготовления¬
ми  на  посадочной  полосе.
 —  Виталий?  Отпущен?
 —  Отпущен,  —  откликнулся  Виталий,  осторожно,  чтобы  не
задеть  в  темноте  за  пульт  или  стул,  продвигаясь  к  Баранову  и,
уже  подойдя  почти  вплотную,  заметил,  что  тот  не  один:  рядом
с  ним  стоял  второй  хозяин  «вышки»  —  диспетчер  посадки.
 —  Отец  летит?  —  тихо,  как  бы  между  прочим,  спросил  Ба¬
ранов.
 —  Отец,  —  подтвердил  Виталий  и  прижался  лбом  к  прохлад¬
ному  стеклу.
 Отсюда,  с  «вышки»,  хорошо  просматривался  аэродром  со  все¬
ми  стоянками,  рулежными  дорожками  и  ярко  освещенной  поло¬
сой.  Никогда  еще  Виталий  не  видел  столько  света  на  полосе:  де¬
сятки  прожекторов  —  аэродромных  и  автомобильных  —  проруби¬
ли  в  темной  мглистой  апрельской  ночи  светящийся  коридор,  и
не  сразу  Виталий  заметил  автомобили,  выстроившиеся  на  поле
чуть  в  стороне  от  полосы.
 —  Это  они  хорошо  придумали  с  автомашинами,  —  сказал
Баранов.
 —  Не  ослепили  бы,  —  тихо  отозвался  диспетчер  посадки.
 —  По  курсу  светят.  Главное,  чтобы  заметили  полосу  сквозь
облака...
 Диспетчер  посадки  глянул  на  светящийся  циферблат  часов  и
сказал  Баранову:
 ♦  Самолет  перед  посадкой,  как  правило,  делает  над  районом
порта  «круг».
 303

—  Принимайте,  сейчас  передаст  тебе.
 Баранов  неторопливо  повернулся,  обогнул  пульт,  придвинул
стул  и  сел.
 А  Виталий,  прижимаясь  лбом  к  прохладному  стеклу,  сколь¬
зил  взглядом  по  ярко  светящейся  полосе  дальше,  в  конец,  пока
не  увидел  на  третьей  рулежной  дорожке  длинные,  похожие  на
заправщиков  «пожарки»  и  рядом  —  едва  различимую  сквозь  мо¬
рось  —  белую  «Скорую  помощь».
 — 	«Круг»,  —  услышал  он  сзади  себя  голос  диспетчера  подхо¬
да,  искаженный  усилителем.  —  Прими  75410,  высота  тысяча  сто.
Посадка  по-аварийному.
 — 	75410  принял,  —  ответил  Баранов  и  сразу  вызвал  само¬
лет:  —  75410,  Кольцово,  «круг»,  доложите  курс.
 Самолет  ответил  немедленно,  но  ответил  не  отец,  а  командир:
 —  Кольцово,  «круг»,  75410,  иду  курсом  двести  шестьдесят.
 Командир,  как  и  диспетчеры,  говорил  спокойным,  будничным
тоном,  да  и  шли  они  почти  посадочным  курсом,  а  значит,  должны
выйти  на  полосу  точно,  и,  если  бы  не  предупреждение,  что  само¬
лету  предстоит  посадка  по-аварийному,  да  если  бы  не  пожарные
и  «Скорая»,  можно  было  бы  подумать,  что  иллюминация,  кото¬
рую  устроил  на  полосе  начальник  управления,  —  в  честь  приле¬
та  какого-то  высокого  зарубежного  гостя...
 Виталий  увидел,  как  от  здания  командно-диспетчерского  пунк¬
та  отъехала  желтая  со  щитом  на  русском  и  английском  язы¬
ках  —  «Следуйте  за  мной!»  —  машина  руководителя  полетов  пор¬
та,  увидел,  что  машина  направилась  к  третьей  рулежной  дорожке,
туда,  где  темнели  пожарные  и  «Скорая»,  и  бросился  вон,  не  в  си¬
лах  больше  выдержать  вида  этой  нарядной,  так  ярко  и  празднич¬
но  расцвеченной  посадочной  полосы...
 Он  заскочил  «под  колпак».  Тут  же,  на  «вышке»,  часть  объе¬
ма  зала  была  выгорожена  тяжелым  темным  материалом  —  «кол¬
пак»,  под  которым  сидел  диспетчер  посадки.  У  него  был  осо¬
бый,  пишущий  экран  локатора,  на  котором  белой  линией  была
изображена  глиссада  —  идеальная  кривая  посадки.  Сзади  и  над
головой  диспетчера  был  укреплен  специальный  фотоаппарат,  на¬
целенный  на  экран.  Фотоаппарат  снимал  с  большой  выдержкой
весь  процесс  посадки,  и  на  пленке  оставались  две  кривые:  глис¬
сада  теоретическая  и  та,  которую  сумели  выдержать  пилоты.
И  еще  на  пленке  отпечатывалось  наборное  плато:  дата,  время  по¬
садки  и  номер  самолета.  Набором  этих  цифр  и  занимался  сейчас
диспетчер:  «75410  —  3  апреля  —  02  ч.  25  мин.».
 —  Не  вышел?  —  спросил  Виталий  диспетчера.
 Диспетчер  глянул  на  экран  и  указал  на  дрожащую  у  самого
края  точку.  Потом  прислушался  и  сказал:
 —  Идет.
 И  в  то  же  мгновение  Виталий  и  сам  услышал:  идет.
 02  часа  24  мин.  Пилотская  самолета  №  75410
 Получив  от  Незьянцова  листок  с  рекомендациями  по  запуску
двигателя  в  воздухе,  Селезнев  выругался:  «Что  они  там  —  беле-
304

ны  объелись?  Холодный  ведь  движок!»  Однако,  дойдя  до  послед¬
него  пункта  —  «Запуск  отработан  в  испытательном  полете  3.04
в  01.48  в  зоне  Домодедова»,  задумался:  «Ишь  ты,  выходит,  опк
там,  в  Москве,  времени  зря  не  теряли  —  даже  испытателей  на
ноги  подняли...  Но  что  тогда  делать  нам?»
 Ему  не  надо  было  объяснять,  почему  запуск  рекомендован  на
высоте  восемьсот  метров:  если  вдруг  двигатель  не  запустится,  а
винт  будет  в  режиме  авторотации...  «Что  такое  сорок  километров
запаса?  *  —  размышлял  Селезнев.  —  Пискнуть  не  успеешь,  как
посыплешься  вниз  и  будешь  сыпаться  согласно  инструкции:
шестьсот  метров.  Так  что,  почему  восемьсот  —  ясно,  хоть  две¬
сти  останется  в  случае  чего.  Но  какая  это  высота  —  двести:
метров?»
 И  не  надо  было  ему  объяснять,  почему  нельзя  запускать  дв:
гатель  на  большей  высоте:  холодно.
 —  Осипыч,  —  нажал  он  на  штурвале  кнопку  переговорного:
устройства.  —  Сколько  за  бортом?
 —  Минус  двадцать  два.
 —  Ясно.
 Они  в  это  время  подходили  в  Артемовскому,  и  высота  у  ник
была  две  триста.  «Две  триста  и  минус  двадцать  два...»  Конечно,
он  знал,  что  инструкция  разрешает  запускать  двигатель  в  воз¬
духе  при  температуре  масла  не  ниже  минус  пяти...  «Но  ведь  эс
там,  в  Домодедове,  надо  полагать,  испытывали  запуск  не  при  ми¬
нус  пяти,  а  ниже,  иначе  какого  черта  было  им  испытывать?»
 —  Осипыч!  Когда  будем  на  высоте  восемьсот  метров?  То  есть
меня  интересует,  сколько  времени  от  этой  высоты  до  посадки?
 Геннадий  Осипович  подсчитал  и  сообщил:
 —  Шесть  минут  сорок  секунд.
 —  Кхм...  —  прокашлялся  Селезнев.  —  Семь  минут...  Сгоришь
к  чертовой  матери  за  эти  семь  минут  без  огнетушителей...
 Однако  кто  за  него  мог  оценить,  где  больший  риск;  терять
высоту  из-за  обледенения  с  угрозой  «сесть»  (сесть,  разумеется,  ■
кавычках)  где-то  между  Артемовским  и  Свердловском  или  же
запустить  двигатель  с  угрозой  в  третий  раз  вызвать  на  самолет»
пожар?  «Поздно,  «—  решил  он.  —  Спасибо  вам,  испытатели,  н«
мы  уж  доберемся  как-нибудь  на  двух».
 —  Прошли  Артемовский,  —  доложил  г^ннадий  Осипович.  —
Кольцово  к  посадке  готово.
 —  Кольцово-то  готово...  —  пробурчал  командир.  Переключил
на  абонентском  щитке  рычажок  и  сказал:  —  Что  у  тебя,  мать?
Пассажиры  как?  Не  паникуют?  «Заяц»?  Чуть  тепленький,  гово¬
ришь?  Ладно,  лишь  бы  не  орал...  Трапы  приготовила?  Совсем
хорошо,  мать.  Идем  на  посадку,  марш  с  «третьим  номером»  на
диван!  Пристегнуться!
 *  Приборная  скорость  для  Ил-18  при  двух  работающих  дви¬
гателях  равна  320  километрам  в  час,  а  критическая,  то  есть  сры¬
ва  в  пике,  —  280.  Таким  образом,  разница  между  ними  40  ки¬
лометров  в  час.
 20  Ир;'/  д.ение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3 	305

Переключил  рычажок  на  внутреннюю  связь,  внутри  кабины,  и
сказал  тем  жэ  ворчливым  тоном:
 —  Ну  что,  Осипыч?  Куда  выведешь?  Не  забыл,  что  второго
захода  кам  не  положено?
 —  Мне  нужен  локатор  и  радиокомпасы,  —  сказал  Витковский.
 —  А  у  меня  стекла  замерзают!  —  чуть  повысил  голос  коман¬
дир.  —  Или,  ты  думаешь,  я  кошка?  Как  я  буду  сажать  само¬
лет?
 Витковский  отмолчался.  Да  и  что  он  мог  сказать?  Вслепую
самолет  не  посадишь...  Но  и  на  «привод»  *  вслепую  самолет  не
выведешь!
 Сразу  после  Артемовского  полагается  снижение.  И  хотя  они
уже  давно  снизились,  командир  отдал  приказ:  «Снижение!»  Эта
команда  автоматически  влекла  за  собой  перекличку  готовности
экипажа.
 Перекличка  начинается  с  подтверждения,  что  пилоты  и  штур¬
ман  ознакомлены  со  схемой  захода  на  посадочную  полосу.  И  хо¬
тя  они  подходили  к  родному  аэродрому,  ритуал  был  соблюден  не¬
укоснительно.  А  Селезнев,  принимая  доклады  экипажа,  вслуши¬
вался  не  столько  в  смысл  слов,  сколько  в  интонации.
 —  Проверка  закончена!  —  доложил  бортрадист.
 «Невьяныч...  Ну,  твоя  роль,  Невьяныч,  при  посадке,  как  го¬
ворится,  балалаечная.  Ты  свое  дело  сделал,  и  молодцом,  надо  ска¬
зать,  сделал:  по  всем  четырем  рациям  связь  держал.  И  в  тебя,
Невьяныч,  я  верю  как  ни  в  кого  другого,  разве  только  в  Осипыча
больше...»
 —  Никита!  —  крикнул  командир.  —  Дай  Осипычу  питание
на  компаса!  Две  минуты  хватит?
 «Две  минуты...  Эти  две  минуты  радиоаппаратура  будет  только
прогреваться.  А  потом  надо  настроить  радиокомпасы,  засечь  по¬
казания,  внести  поправку  в  курс...  И  самое  главное  —  успеть  ло¬
катором  обшарить  землю.  За  что  зацепиться?»  Геннадий  Осипо¬
вич  закрыл  глаза  и  мысленно  представил  пейзаж  —  таким,  ка¬
ким  он  его  видел  в  этой  точке,  возвращаясь  с  востока:  крутой
изгиб  речки  Реж,  расходящееся  горло  Рефтинского  водохранили¬
ща...  Сотни  раз  пролетал  над  этим  местом  —  только  бы  не  ошиб¬
лись  диспетчеры!
 Щелчок  переключателем  в  положение  «обзор  —  земля»,  и  на
экране  локатора  вспыхнула  знакомая  картинка...  Не  совсем  зна¬
комая,  чуть  северней  Рефта...
 —  Есть!  —  крикнул  Геннадий  Осипович,  одновременно  взгля¬
дом  засекая  показания  стрелок  радиокомпасов.
 В  ту  же  секунду  Никита  с  Невьянцевым  электроэнергию  с  ло¬
катора  переключили  на  обогрев  стекол.
 Теперь  предстояло  самое  трудное:  высчитать.  Нет,  тут  ничего
не  высчитаешь  и  не  определишь.  Тут  можно  только  угадать.
 *  Имеется  в  виду  радиостанция,  подводящая  самолет  к
аэродрому.
 306

И  угадать  поправку  нужно  было  с  точностью  до  градуса.  Ника¬
кая  электронно-счетная  машина  не  в  состоянии  справиться  с  за¬
дачей,  которую  в  иные  —  критические  —  минуты  способен  вы¬
полнить  мозг  человека...
 —  Двести  шестьдесят  два!  —  крикнул  Геннадий  Осипович,  и
это  была  последняя  команда  в  этом  последнем  для  него  полете.
 —  Проверка!  —  крикнул  бортрадист.  —  Шасси!
 —  Давай  тяни!  —  приказал  командир.
 Никита,  расстегнув  ремни,  перегнулся  и,  ухватив  двумя  рука¬
ми  длинную  красную  рукоятку,  уложенную  на  полу,  потянул  на
себя.  Самолет  вздрогнул,  где-то  внизу,  в  его  металлическом  чре¬
ве,  лязгнули  фиксаторы,  нос  тотчас  клюнул,  и  на  щите  второго
пилота  красные  окошки  ♦шасси»  сменились  на  зеленые.
 — 	Выпущено?  —  крикнул  Никита.  —  По-аварийному?
 —  Выпущено!  —  подтвердил  бортмеханик.
 —  Стояночный  тормоз?  —  продолжал  проверку,  отщелкивая
крышечки  на  таблице,  Невьянцев.
 —  Какой  тебе  тормоз?  —  выругался  командир.  —  Дальше!
 —  Гидросистема?
 —  Не  работает!  —  крикнул  Дима.
 —  Проверка  закончена.
 Теперь  все.  Теперь,  когда  выпущены  шасси,  отступления  нет.
Только  посадка.  Если  не  на  полосу,  то  в  поле...  «Нет,  —  сообра¬
зил  Селезнев,  —  теперь  и  в  поле  не  сядешь:  шасси  убрать  нечем,
гидросистема  не  работает,  а  в  поле  посадка  одна  —  на  брюхо...»
 — 	75410,  вы  на  глиссаде!  —  громко,  на  всю  пилотскую  раз¬
несся  голос  диспетчера.  —  Возьмите  чуть  выше,  если  можете!
 Одновременно  или  чуть  позднее  в  кабине  загремел  длинный
звонок  —  это  сработал  первый  маркер  *.
 —  Прошли  дальний  привод!  —  крикнул  Геннадий  Осипович.
 Еще  одна  проверка  —  на  этот  раз  последняя:  высотомеры?  ру¬
ли  высоты?  радиокомпасы?  На  последний  вопрос  ответа  не  после¬
довало  —  радиокомпасы  были  отключены,  и  Невьянцев  деликат¬
но  пробормотал:  «Проверка  закончена».
 Впрочем,  на  эту,  последнюю,  проверку  уже  не  было  ни  сил,  ни
времени,  ни  внимания:  самолет  шел  на  посадку.  Самолет  и  по  вы¬
сотомеру,  и  по  секундомеру  уже  должен  был  быть  над  ближним
маркером...
 —  Полоса!  —  вдруг  закричал  Никита.  —  Вижу  полосу!
 Тусклую  белую  полоску  заметили  и  командир  и  второй  пилот.
Но  слишком  уж  невероятно...  Не  поверил  Селезнев,  что  с  этой
высоты  и  с  этого  расстояния  при  нижней  кромке  облачности  в
шестьдесят  метров  можно  увидеть  полосу.
 —  Полоса!  —  еще  раз  крикнул  Никита,  и  теперь  командир
поверил:  так  ярко  сейчас  на  земле,  ждавшей  их  приземления,
могла  светиться  только  посадочная  полоса.
 Он  выровнял  машину,  и  в  же  мгновение  коротко,  словно
♦  Радиомаяк  (англ,).  Радиостанция,  регистрирующая  точность
захода  самолета  на  полосу.
 20* 	397

захлебнувшись,  звякнул  ближний  маркер,  а  внизу,  под  машиной*
замелькали  красные  неоновые  огни  створа...
 —  Ближний  привод!  —  крикнул  Витковский.
 «Значит,  полоса...»  —  с  облегчением  подумал  Селезнев,
равнивая  самолет  точно  по  светящейся  полосе...
 Он,  пустив  с  помощью  Димы  аварийные  тормоза  и  переведя  в
тормозной  режим  винты,  остановил  самолет  чуть  подальше  1рсгь-
ей  рулежной  дорожки  и  тотчас  крикнул:  «Глуши!»  Открыл  фор¬
точку,  вытащил  из  кармана  пачку  сигарет,  зажигалку  и  жадно
затянулся,  вдыхая  одновременно  и  ароматный  дым,  и  свежий,
колючий  воздух  из  форточки.  Потом  увидел,  как  нос  самолета
огибает  желтая  машина  руководителя  полетов,  расстегнул  рем  им
и  сказал  бортмеханику:
 —  Выбрось  лестницу  —  начальство  прибыло.
 Вышел  из  кабины  на  деревянных  ногах,  нашел  в  гардероб»
свою  шинель,  шапку,  застегнул  пуговицы  и  шагнул  к  открытой
двери:  внизу,  у  желтого  «газика»,  стояла  группа  людей.
 —  Пусти,  Дима,  начальство  ждет.
 Спустился  на  землю  и  по  очереди,  начиная  с  начальника  уп¬
равления,  пожал  протягиваемые  руки.
 —  Все  в  порядке?  —  спросил  кто-то.
 —  Как  видите,  —  буркнул  Селезнев  в  ответ  не  очень  друже¬
любно  и  отвернулся  к  аэровокзалу.
 Но  тут  подбежал  врач  со  «Скорой».
 —  Есть  пострадавшие?
 —  Есть,  —  ответил  он,  не  отрываясь  взглядом  от  аэровок-
зала.  —  Мальчик  в  первом  салоне  —  заберите.  Да  еще  одиж,  во
втором  салоне,  —  без  сознания.  Веселый...  Фамилия  у  него  такая.
Тоже  заберите  —  отравление  алкоголем.
 И  ушел  к  ярко  и  нарядно  освещенному  аэровокзалу  —  прямо
по  полю,  по  черной  и  вязкой,  чуть  прихваченной  морозом  аемле.

;  Честность
 Анатолий  Кривоносов  привлек
к  себе  читательское  внимание  уже
первой  своей  повестью,  названной
весьма  непритязательно  —  «Про¬
стая  вода».  Сюжет  повести  был
столь  же  непритязателен,  кап  я
ее  название.  Геолог  Свиридов  при¬
езжает  в  небольшой  городишко,
чтобы  отыскать  весьма  нужную
людям  простую  воду.  И  он  отыски¬
вает  ее  в  конце  концов,  преодолев
ряд  непредвиденных  препятствий,
главное  из  которых  состояло  в  том,
что  ему  попался  неточный,  недо¬
статочно  разработанный  проект  и
молодому  геологу  самому  при¬
шлось  его  поправлять.  Герой  этой
первой  повести  Кривоносова  наде¬
лен  теми  чертами,  которым  сужде¬
но  будет  получить  развитие  в
дальнейших  произведениях  моло¬
дого  писателя:  творческим  отно¬
шением  к  работе,  страстным  стрем¬
лением  постичь  людей,  обогатить¬
ся  их  житейским  и  духовным
опытом,  бескомпромиссная  настой¬
чивость  в  достижении  цели,  дик¬
туемой  производственным  и  граж¬
данским  долгом.
 Сухой  и  малосимпатичной  по¬
казалась  Свиридову  поначалу  квар¬
тирная  хозяйка  Анна  Романовна,
но  за  ее  внешней  суровостью  ока¬
зались  припрятанными  от  внешне¬
го  взора  душевная  открытость,
доброта,  глубокая  способность  вос¬
принимать  чужие  беды  и  тревол¬
нения  как  собственные:  она  и  об¬
стирывает  и  подкармливает  мно¬
гочисленных  молодых  квартиран¬
тов,  относится  к  ним  с  подлинно
материнской  забо:  о?.
 309

Гораздо  более  сложными  и  многогранными,  чем  при  перво¬
начальном  восприятии,  оказываются  также  бригадир  Попереч¬
ный  и  члены  его  бригады,  с  которыми  приходится  работать
вместе  Свиридову.
 Перенеся  поиски  в  другое,  чем  предусматривалось  в  первона¬
чальном  проекте,  место,  молодой  геолог  находит  нужную  людям
воду  и,  выполнив  свой  долг,  возвращается  из  командировки  бо¬
лее  зрелым,  обогащенным  душевной  щедростью,  полученной  от
людей,  с  которыми  общался,  у  которых  набирался  житейской
мудрости.
 Вторая  повесть  А.  Кривоносова  «Горн,  гори  ясно»  снова  под¬
твердила  приверженность  писателя  к  нравственным  исканием,
исследованию  морально-этических  проблем.
 ...Много  лет  проработал  слесарем-наладчиком  на  фабрике
Парфен  Локтионов,  и  жизнь  его,  отличного  мастерового  и  добро¬
го,  отзывчивого  человека,  текла  размеренно,  неторопливо  и
складно,  как  и  жизнь  всего  рабочего  поселка,  где  ему  довелось
проживать,  общаться  с  друзьями  и  работать.  Но  вот  появился  на
фабрике  новый  главный  инженер,  разглядел  в  Локтионове  его
незаурядные  деловые  и  душевные  качества  и  назначил  его
мастером.  Рядовой,  казалось  бы,  будничный  факт,  но  с  этого-то
факта  и  началось  преображение  Локтионова,  преображение,
которое  повлекло  глубокие  перемены  в  его  жизни,  жизни  его
семьи,  коллектива,  в  котором  он  трудился.
 Внимательно,  пристально  вглядывается  писатель  в  душевные
колебания,  сомнения,  переживания  Парфена  Локтионова,  в  по¬
иски  им  своего  места  в  качестве  руководителя  низового  рабочего
звена.  Неуверен  Парфен  в  том,  что  справится,  не  знает,  как  по¬
дойти  ему  к  исполнению  своих  новых  обязанностей,  не  решится,
с  чего  начать  ему  изменение  своих  требований  к  себе  и  другим,
хотя  и  уверен  в  том,  что  эти  требования  менять  нужно.  Где  мера
необходимости  таких  изменений,  каков  критерий  их  достаточно¬
сти?
 Видя  колебания  и  растерянность  Парфена,  ему  па  выручку
приходит  его  учитель,  уважаемый  на  фабрике  старый  мастер,
коммунист  Мокей.  Раскрывая  суть  обязанностей  мастера,  Мокей
сказал  Парфену:  «Ты  рабочему  человеку,  если  хочешь  знать,
как  мать  родная.  Начальникам  выше  тебя  и  так  полон  рот  за¬
бот.  Большому  начальнику  —  большие  заботы.  А  коснись  чего,
они  в  первую  очередь  к  тебе  идут,  с  тебя  спрашивают,  а  ты
обязан  с  рабочего  спросить...  Вот  тут  и  начинается:  на  тебя  и
сверху  и  снизу  давят,  а  ты  устоять  должен».
 Человек  с  твердой  рабочей  закалкой,  с  душевной  щедростью
мастерового  рабочего,  устоял  Парфен  Локтионов  от  соблазнов
командовать,  а  начал  добротно,  со  знанием  дела,  что  называет¬
ся,  по  совести  и  чести  квалифицированно  управлять  и,  управляя,
учить.  Обрел  он  твердость  и  самостоятельность  в  решениях  и
действиях,  и  пришли  к  нему  новые  почет  и  уважение.  Хотя
далось  все  это  ему  ох  как  нелегко.
 Всем  ходом  своего  повествования  —  равнинного,  неторопли¬
вого,  глубокого  —  писатель  как  бы.  подводит  к  мысли,  подчер¬
кивает:  самородков  в  народе,  что  называется,  непочатый  край,
надо  суметь  разглядеть  их,  как  сказал  поэт,  увидеть  небо  в
чашечке  цветка,  дать  возможность  увиденному  самородку  за¬
сверкать  всеми  ему  присущими  гранями,  и  светом  этим  высве¬
тится  жизнь  окружающих,  жизнь  каша.
 310

Как  главному  инженеру  фабрики  удалось  открыть  в  Па  рфе-
не  Локтионове  его  незаурядность  мастерового  рабочего  челове¬
ка,  так  и  начальнику  геологической  экспедиции  в  Забайкалье
Голованову  (роман  «Поживем  —  увидим»)  посчастливилось  раз¬
глядеть  в  прибывшем  молодом  специалисте  Леониде  Ладушкпне
подающего  надежды  инженера,  и  он,  рискуя,  назначает  его,  вчера
еще  студента,  начальником  штольни,  где  трудится  значительный
коллектив  рабочих  с  тремя  мастерами.  Как  поведет  себя  молодой
специалист-комсомолец  в  этой  ситуации,  выдержит  ли  испытание,
справится  ли  с  порученным  делом?  Так  складывается  завязка
романа  Анатолия  Кривоносова  «Поживем  —  увидим»,  впервые
опубликованного  в  1978  году  в  журнале  «Октябрь»  и  вскорости
вышедшего  отдельной  книгой.
 С  чего  начал  новый  начальник  штольни?  Застенчивый  и  не¬
смелый,  он  вместо  того,  чтобы  внимательно  выслушать  наставле¬
ния  начальника  геологической  партии  Вотякова,  с  которым  толь¬
ко  что  познакомился,  отправляется  в  остроносых  туфельках  по
заснеженному  поселку  на  штольню  и  там,  не  представившись,
начинает  как  бы  мимоходом  изучать  обстановку.  Это  шокируег
опытного,  повидавшего  виды  Вотякова  и  выводит  его  из  равно¬
весия.  Ладушкин,  этот,  по  понятиям  Вотякова,  мальчишка,  не-
оперившийся  птенец,  оказывается  во  многом  не  только  непости¬
жимым  для  него,  но  и  неуязвимым  по  отношению  к  его  дей¬
ствиям  —  его  умнейшего  и  опытнейшего  мастера  психологиче¬
ских  поединков  и  интриг.  Конфликт  между  Ладушкиным  и  Вотя¬
ковым  —  это  конфликт  между  долгом,  жаждой  деятельности  и
стремлением  к  совершенству,  с  одной  стороны,  и  самоуспокоен¬
ностью,  довольствованием  достигнутым,  стремлением  во  что  бы
то  ни  стало  сохранить  имеющееся  положение,  с  другой.  Честный,
неуступчивый,  преисполненный  высочайшего  чувства  долга,  ком¬
сомолец  Леонид  Ладушкин  победил  в  этом  неравном  поединке.
Победил,  несмотря  на  свою  кажущуюся  беззащитность  из-за
житейской  неопытности.
 Он  вышел  победителем  не  только  благодаря  своим  личным
качествам  —  смекалистости,  энергии,  талантливости.  На  это
были  и  другие  причины,  по  об  этом  несколько  позднее.
 Хочется  отметить,  что  внешне  неторопливая  манера  повество¬
вания  Анатолия  Кривоносова  содержит  в  себе  подлинную  худо¬
жественную  интригу,  в  ходе  развития  которой  пробуждается
естественный  читательский  интерес:  что-то  будет?  Угадать  ход
развития  событий  в  романе  невозможно,  и  в  этом  подлинно
реалистическое  изображение  диалектики  развития  жизненных
коллизий  и  человеческих  характеров.  В  этом  также  естествен¬
ность  подлинно  художественного  повествования,  лишенного  на¬
думанного  схематизма.
 Как  и  в  предыдущих  повестях,  в  романе  «Поживем  —  уви¬
дим»  для  А.  Кривоносова  все  же  важна  не  столько  внешняя  сто¬
рона  происходящих  событий,  сколько  глубинное  исследование
характеров,  психологии  человеческих  состояний.
 В  центре  романа  находится,  конечно,  образ  Леонида  Ладушки¬
на,  молодого  специалиста,  комсомольца,  сумевшего  благодаря
своим  инженерным  и  человеческим  способностям,  благодаря  под¬
держке  его  усилий  партийной  организацией,  передовыми  рабочи¬
ми,  главным  инженером  экспедиции  воодушевить  коллектив  на
организационную  перестройку  и  производительный  труд,  что  вы¬
вело  шахту  в  число  передовых  в  поисковой  партии.  Это  образ
311

делового,  деятельного,  целеустремленного  нашего  современника,
способный  вдохновить  других  на  благородные,  важные  для  кол¬
лектива  и  общества  поступки.
 Ему  противостоит  образ  начальника  Северной  партии  Вотя¬
кова  —  непосредственного  начальника  Ладушкина.
 С  Вотяковым  мы  знакомимся  на  первых  страницах  романа
через  восприятие  его  Головановым.  Начальник  Северной  партии
в  глазах  Голованова  тяжеловат,  медлителен,  неповоротлив,
у  него  «застойный  стиль».  Но  ведь  сам-то  Голованов  молод,  даже
слишком  молод,  здоров,  полон  сил  и  энергии,  и  такое  его  вос¬
приятие  более  пожилого  человека  вполне  естественно.  А  каков
же  Вотяков  на  самом  деле?  На  протяжении  довольно  длительно¬
го  периода  в  романе  понять  это  трудно.  Вотяков  все  время  как
бы  стоит  со  стороны,  выжидающе  наблюдает  за  действиями  Ла¬
душкина;  но  когда  же  начинает  действовать,  то  действия  его
продуманы,  взвешены,  спокойны.  Ладушкин  требует  слесаря  —
Вотяков  отказывает.  Но  ведь  отказывав  i  ооосноваило  —  слесаря
у  него  нет.  Ладушкин  говорит  о  необходимости  иметь  новый
электровоз,  Вотяков  уравновешенно  охлаждает  его  нереалистиче¬
ским  поры  «Наш  электровоз  еще  завод  не  выпустил».  Вызвав
Ладушкина  в  контору,  Bjthkob  не  отчитывает  его  за  провален¬
ный  план,  а  5стало  произносит:  «Вы  почему  ко  мне  не  заходите?»
И  когда  Ладушкин,  запинаясь  и  краснея,  как  это  водилось  за
ням,  пытается  оправдаться  тем,  что  не  мог  заходить  в  кабинет
начальника  партии  чаще,  чем  того  требовала  работа,  Вотяков,
глядя  на  неги  без  укоризны,  поясняет:  «Бы  не  так  меня  поня¬
ли...  Я  имею  в  виду  не  кабинет».
 ♦  Так  вот  какой  Вотяков!  —  думает,  мучаясь  угрызениями
совести  за  несправедливое,  предвзятое  отношение  к  начальнику
парши,  Ладушкин.  —  Он  ничего  не  говорит  о  плане,  а  пригла¬
шает  к  себе  в  гости».  И  Ладушкин  готов  пересмотреть  свои
первые  впечатления  о  Вотякове,  думает  о  том,  что  ему  еще  надо
поучиться  у  начальника  партии  хладнокровию,  выдержке...
 Но  Еотяков  проявляется  позже,  когда  происходит  трагический
случай  с  только  что  полученным  электровозом.  Он,  начальник
партии,  зная  о  том,  что  в  аварии  электровоза  Ладушкин  не  вино¬
ват,  выносит  на  обсуждение  партийного  собрания  вопрос  о  целе¬
сообразное  ш  оставления  его,  Ладушкина,  в  должности  начальни¬
ка  штольпк.  Коммунисты,  партийная  организация  не  допустили
несправедливости,  но  выговор  за  аварию  электровоза  Ладушкин
все  же  получил  —  от  самого  Голованова.  И  решает  Ладушкин
повременить  со  своей  главной  идеей  —  ликвидацией  штольни  за
ее  ненужностью;  ибо  бурение  можно  проводить  со  склона  соп¬
ки  открытым  способом.  Чего,  казалось  бы,  проще:  временно  от¬
ступить,  повременить  с  такой  ясной,  но  труднопроходимой  иде¬
ей,  подтверди1ь  свою  способность  работать,  руководить,  обеспечи¬
вать  клан,  а  потом,  завоевав  авторитет,  всем  доказать:  штольня
не  нужна.  Ладушкин  осуществляет  первую  часть  своего  плана,
но  с  осуществлением  второй  все  оказывается  сложнее.  Вотяков
сначала  скажет:  ты  лишаешь  проходчиков  работы,  заработка,
идешь  против  рабочих,  потом  он  наппшег  в  газету  о  передовом
опыте  проходки,  и  окажется:  как  же  можно  ликвидировать
штольню,  если  она  —  носитель  передового,  прогрессивного.  Ох
непрост,  очень  непрост  —  многопланов  и  многослоен  оказы-
ьа^к-ся  Во  /.отл  бывают  моменты,  когда  он  действует  ыс-  ис¬
подволь,  a  ECCL-...  нряглолии'”.но.  Таков  его  разговор  с  Гологано-
вым  о  том,  что  ликвидация  штольни  не  в  его  личных  интересах.
 Что  движет  этим  способным  и  в  общем-то  имеющим  заслуги
человеком?  Желание  удержаться  в  занимаемой  должности,  ке
потерять  удобное,  насиженное  место,  не  подвергать  риску  свое
будущее.  Объяснимо?  Объяснимо.  Оправданно?  Нет.  Но  ведь
таких  коллизий,  когда  личный  интерес  превалирует  над  обще¬
ственным,  в  жизни  немало.  Одну  из  них  четко  разглядел,  выра¬
зительно  и  точно,  не  упрощая,  отразил,  убедительно  развенчав^
писатель  Анатолий  Кривоносов.
 Не  погрешил  он  против  правды  и  в  изображении  такой  яркой,
многоплановой  личности,  как  главный  инженер  экспедиции  Петр
Валентинович  Голованов.  Это  уже  сложившийся,  талантливый
специалист,  влюбленный  в  свою  работу,  целиком  отдающийся  ей
без  остатка,  выполняющий  ее  увлеченно,  с  радостью,  добродуши¬
ем,  здоровым  юмором  и  уверенностью,  что  она  должна  спорить¬
ся  у  умелых,  сознающих  ее  значимость  людей.  Но  даже  он  под
воздействием  обстоятельств  и  эмоционального  порыва  поддается
преждевременному  настрою:  «закрывать  штольню  поздно».  Этот
порыв  Вотяков  воспринимает  как  безусловное  проявление
эгоистического  интереса,  боязни  за  будущую  карьеру  и  перехо¬
дит  к  откровенно-циничному  разговору.  Недооценил,  ох  и  недо¬
оценил  Вотяков  со  всем  своим  житейским  опытом  Голованова:
не  приобрел  он  в  нем  себе  союзника,  а  может,  даже  подтолкнул
его  к  более  быстрому  осуществлению  расчетов  об  экономической
целесообразности  закрытия  штольни.  А  может,  прав  Вотяков
в  том,  что  Голованов  действует  умно,  расчетливо,  наверняка
двойной  тягой?  Ответ  на  этот  вопрос  могло  бы  дать  только  про¬
должение  романа.
 Выпукло  и  ярко  обрисованы  писателем  мастера  Тутынин,
Шахирев,  Веденеев,  рабочие  Крепиков,  Урванцев,  Малаев,  Паша
Ишимова  и  другие.  Все  они  непросты,  все  со  своей  «скрытнин-
кой»,  своим  характером,  своей  индивидуальной  непохожестью.
«Мне  интересно  писать  о  рабочих,  —  признается  писатель.  —
И  хочется  писать  так,  чтобы  внутренний  мир  человека  раскрьь
вался  и  в  так  называемой  «личной»  жизни,  и  в  отношениях  на
производстве.  В  наше  время  эти  сферы  уже  трудно  отделить
друг  от  друга...»
 Производственную  и  моральную  победу  одержал  честный  и
непреклонный  в  своем  стремлении  к  справедливости,  к  торжеству
дела,  которому  он  служит,  Леонид  Ладушкин.  Но  во  всем  ли  он
прав,  во  всем  ли  безупречен?  Любя  своего  главного  героя  и
невольно  во  многом  любуясь  им,  автор  романа  тем  не  менее
судит  его  высочайшим  судом  совести  и  чести,  судит  его  вместе
с  ним  самим.
 Съездив  самовольно,  ни  с  кем  не  посоветовавшись,  в  област¬
ной  центр  —  Читу  и  получив  там  в  управлении  разъяснение
в  том,  что  его  нетерпеливое  стремление  немедленно  закрыть
штольню  не  может  быть  сразу  реализовано  —  должны  быть  взве¬
шены  до  мелочей  вс*»  «за»  и  «против»,  Ладушкин  приходит  к
парторгу  геологоразведочной  партии  дизелисту  Урванцеву.  При¬
ходит,  так  сказать,  исповедаться,  проверить  себя£  подытожить
свои  действия.
 В  этом  разговоре  коммунист,  парторг  выразил  мнение  рабо¬
чего  коллектива  о  молодом  специалисте,  его  борениях,  старани¬
ях,  устремлениях.  Можно  не  сомневаться,  что  такой  нелице¬
приятный  и  вместе  с  тем  проникнутый  заботой  разговор  не  прой¬
313

дет  бесследно  для  Ладушкина.  А  то,  что  он  начал  его  сам,  сви¬
детельствует  об  осмыслении  им  самого  себя,  своих  поступков,
своей  прошлой  и  будущей  жизни.
 А  жизнь  его,  хотя  не  такая  уж  длинная,  нуждается  в  осмыс¬
лении.
 Вот  хочет  Ладушкин  прожить  жизнь  честно,  бескомпромисс¬
но,  но  ведь  возможна  ли  честная  жизнь  вне  коллектива,  вне
связи  с  ним,  вне  советов  с  ним  и  проверки  своего  мнения  мнени¬
ем  коллектива?
 Не  ради  себя,  а  ради  дела  живет,  старается,  действует  глав¬
ный  герой  романа  «Поживем  —  увидим»  Леонид  Ладушкин,  —
в  этом  его  значимость,  в  этом  его  сила.  Своей  бескомпромиссной
деятельной  одержимостью  он  заражает  и  увлекает  других.  Сла¬
бость  же  его  в  единоличности  действий,  в  замкнутости,  пассив¬
ности  по  отношению  ко  многим  его  окружающим  хорошим  лю¬
дям,  которым,  как  оказывается  на  поверку,  несть  числа.  Ла¬
душкину  эту  истину  надлежит  не  только  осознать,  но  и,  что  на¬
зывается,  насквозь  проникнуться  ею,  взять  ее  на  повседневное
вооружение,  если  он  намерен  п  впредь  заботиться  о  своем  досто¬
инстве.  А  он,  судя  по  роману,  намерен,  и  ему  еще  многое  пред¬
стоит:  жизнь  его,  можно  сказать,  только  начинается.
 Немало  еще,  несомненно,  предстоит  свершить  и  Анатолию
Кривоносову,  писателю  многообещающему,  талантливому,  обла¬
дающему  даром  подлинной  художественности,  даром  глубокого
постижения  и  раскрытия  человека  во  всей  сложности  его  внут¬
реннего  мира,  обнаружившего  явную  склонность  к  исследованию
острых  жизненных  конфликтов,  отличающемуся  постоянным
стремлением  самовыражать  различных  персонажей,  выбирая  наи¬
более  емкую  и  точную  манеру  повествования.  Подтверждением
тому  служит  по-настоящему  запоминающееся,  яркое  произведе¬
ние  о  нашей  современности,  о  сегодняшней  Сибири  —  роман
«Поживем  —  увидим»,  написанный  на  основе  собственных  жиз¬
ненных  впечатлений  автора  (писатель  четыре  года  проработал
в  геологоразведочной  экспедиции  в  Забайкалье).  Доподлинное
знание  жизни,  проблем  современного  производства,  способность
по-художнически  ярко  и  зримо  воссоздавать  жизнь  в  ее  непре¬
рывном  развитии,  диалектическом  единстве  и  борьбе  противопо¬
ложностей  служит  залогом  создания  Анатолием  Кривоносовым
новых  впечатляющих  произведений.  Залогом  тому  служит  и  его  со¬
держательное  писательское  кредо:  «Если  произведение,  написаю
ное  на  так  называемую  рабочую  тему,  не  выходит  за  пределы
чисто  производственных  интересов,  к  большим  обобщениям,  к
проблемам  нравственным,  духовным,  если  оно  не  раскрывает  че¬
ловека  во  всей  сложности  его  внутреннего  мира,  —  такое  про¬
изведение  не  является  художественным».
 Хочется  надеяться,  что  этого  истинно-художнического  прин¬
ципа  писатель  будет  придерживаться  неизменно.
 Александр  Гаврилов
 «Особый  случай»
 Мастерская  художника...  Применительно  к  писателю  это  опре¬
деление  звучит  чаще  всего  как  символическое,  поэтически  образ¬
814

ное,  и  подразумевается  под  ним  солидный  (а  может,  и  не  очень
солидный)  кабинет  с  застекленными  полками  книг,  массивным
столом  и  неизменной  пишущей  машинкой.
 Юрий  Яровой  живет  на  одной  из  тихих  улиц  Свердловска  в
одноэтажном  коттедже.  Впрочем,  коттедж  —  это  слишком  гром¬
ко  сказано,  когда-то  в  40-е  годы  здание,  может,  и  соответствова¬
ло  своему  звучному  названию,  а  сейчас  оно  выглядит  как  ти¬
пичный  старый  дом,  ежегодно  требующий  работящих  рук.  По
странной  прихоти  архитектора  большая  часть  дома  отведена  под
обширную  кухню,  а  обитатели  коттеджа  —  будем  все-таки  име¬
новать  его  данным  при  рождении  именем!  —  вынуждены  ютить¬
ся  по  тесным  комнатам.  Тут  уж  не  до  отдельного,  тем  паче
солидного  писательского  кабинета...
 В  глубине  двора  —  приземистая  постройка,  служившая  преж¬
нему  хозяину  столярной  мастерской,  в  которой  работать  можно
только  летом.  Ее-то  и  решил  приспособить  для  работы  Юрий  Яро¬
вой.  Сложил  сам  печку,  сам  обшил  стены,  настелил  полы  —>
словом,  свое  писательское  жилище  полностью  оборудовал  соб¬
ственными  руками.
 Все  сказанное  имеет  прямое  отношение  к  творческой  биогра¬
фии  Юрия  Ярового.  История  литературы  знает  немало  блестя¬
щих  писателей,  которые,  не  выходя  из  кабинета,  силой  своего
богатого  воображения  свободно  путешествуют  по  странам  и
континентам,  ни  на  секунду  не  давая  усомниться  читателям  в
достоверности  той  или  иной  детали,  воспроизведенной  ими.
 Юрий  Яровой  относится  к  писателям  иного  творческого  почер¬
ка,  к  тем,  кто  должен  сам  так  пли  иначе,  в  той  или  иной  степе¬
ни  прикоснуться  к  описываемым  им  событиям,  что  называется,
«пощупать»  самому  детали  и,  лишь  полностью  вжившись  в  об¬
становку,  в  которой  живут  и  действуют  его  герои,  зримо  пред¬
ставив  их,  садиться  за  чистый  лист  бумаги.
 Именно  так  появилась  на  свет  первая  повесть  писателя  —
«Высшей  категории  трудное!и».  Она  основана,  как  и  почти  все
написанное  Яровым,  на  реальных  событиях.  Лет  пятнадцать  на¬
зад  Свердловск  был  взбудоражен  исчезновением  на  Приполяр¬
ном  Урале  группы  туристов  —  студентов  Уральского  политехни¬
ческого  института.  Как  водится  в  таких  случаях,  на  поиски  было
брошено  все  —  вертолеты,  самолеты,  группы  спасателей.  С  одной
из  таких  групп  отправился  10.  Яровой,  в  то  время  корреспон¬
дент  свердловской  молодежной  газеты  «На  смену!».
 Эта  первая  книжка  по-прежнему  наиболее  дорога  и  близка
писателю.  И  не  только  потому,  что  первая...  В  ней,  пожалуй,
наиболее  полно  выявила  себя  активная  жизненная  позиция  писа¬
теля.  Нравственную  основу  произведения  составляет  спор,  кото¬
рый  ведут,  с  одной  стороны,  прокурор  и  большинство  действую¬
щих  лиц,  с  другой  —  мастер  спорта  и  журналист,  в  котором
легко  угадывается  автор  повести.  Предмет  спора  —  драматиче¬
ская  гибель  командира  туристского  отряда  Глеба  Сосновского»
Так  случилось  —  в  повести  это  глубоко  обосновано,  —  что  вся
группа  оказалась  глубокой  зимней  ночью  на  каменном  плато
без  продуктов,  без  обуви  и  верхней  одежды,  ребята  выскочили
сонными  из  палатки,  которую  тотчас  же  сорвало  шквалом.  Ветер
бешеный,  штормовой  —  сто  пятьдесят  километров  в  час.  С  тру¬
дом  добрались  до  леса,  развели  костер,  наскоро  соорудили  из
бересты  онучи,  чтобы  хоть  как-то  предохранить  ноги  от  жгучего
снега.  Минуты  были  отпущены  на  решение  —  идти  вперед,  где,
 315

рассказам  старожилов,  оыла  изоушка,  или  вернуться  назад
е  базе,  где  хранились  медикаменты  (двое  туристов  были  серьез¬
но  травмированы),  а  потом  уже  двинуться  к  спасительной  избуш-
Собственно,  выбора-то  и  не  было.  Глеб,  самый  опытный,  хоро¬
шо  понимал,  что  на  обратный  путь  группа  затратит  все  силы,  ей
з  двумя  больными  уже  не  добраться  до  избушки,  а  это  верная
смерть.  Он  приказывает  отряду  идти  вперед,  а  сам  решает  вер¬
нуться,  обещая  догнать  друзей.  У  него  один  шанс  из  сотни,  что¬
бы  выжить,  и  он  до  конца  использует  его.  Он  шел  в  берестовых
онучах,  пока  были  силы.
 Герой  умер,  а  спор  вокруг  него  не  утихает.  Он  во  имя  живых,
80  имя  тех,  кто  штурмует  горы.  Спор  мучительно  болезненный,
на  который  не  дашь  однозначный  ответ.  Да,  с  одной  стороны,  ко¬
мандир  не  имеет  права  покидать  группу,  тем  более  в  такой  ава¬
рийной  ситуации.  Он  не  волен  распоряжаться  самим  собой,  на
нем  ответственность  за  жизнь  всего  отряда.  С  другой  стороны,
какое  моральное  право  имеет  он  послать  кого-то  другого  почти
иа  верную  смерть,  а  самому,  наиболее  сильному,  тренированному,
остаться  в  сторонке?
 Симпатии  автора  явно  на  стороне  героя.  Собственно  своим  вы¬
соким  предназначением  писателю  даровано  право  вершить  нрав¬
ственный  суд  над  своими  героями.  Но  здесь  существенно,  карди¬
нально  важно  максимально  прояснить  читателю,  почему  ты,  пи¬
сатель,  выбрал  именно  эту  точку  зрения,  убедить  в  своей  мораль¬
ней  правоте  читателей,  привлечь  их  в  стан  своих  сторонников.
Тут-то,  на  мой  взгляд,  и  сказалась  активная  жизненная  позиция
автора.  Это  только  во  времени,  чисто  физически  повесть  писа¬
лась  несколько  месяцев  спустя  после  событий,  в  уютной  тиши
городской  квартиры.  А  на  самом  деле,  по  истинной  сути  своей
она  создавалась  тогда,  когда  журналист,  будущий  писатель,  про¬
мерзал  до  костей  в  своем  не  приспособленном  для  походов  паль¬
то,  когда  по  утрам  с  трудом  отдирал  голову  от  палатки  —  при¬
мерзали  волосы,  когда  вместе  со  спасателями  шаг  за  шагом  про¬
щупывал  снег,  пытаясь  отыскать  малейшие  следы  исчезнувшей
группы.  ТО.  Яровой  вернулся  в  Свердловск  обмороженный,  на
пределе  истощения  физических  и  нервных  сил.  Ему  не  надо
"ыло  напрягать  творческое  воображение,  чтобы  зримо  предста¬
вить  картину  поисков  туристов.  Разумеется,  в  повести  много
■изменено,  повесть  не  есть  фотографическое  воспроизведение  уви¬
денного  —  но  дух  ее,  суть  ее  составляют  события,  лично  пере¬
житые  автором.
 Перед  читателями  «Подвига»  Юрий  Яровой  предстает  как
автор  повести  «Особый  случай».  Нетрудно  заметить,  что  здесь,
как  и  в  первой  повести,  автор  ставит  своих  героев  в  экстремаль¬
ные  обстоятельства.  Впрочем,  слово  «ставит»  здесь  явно  неточ¬
ное,  и  я  позволю  сделать  небольшое  отступление.
 Все  мы  с  вами  в  той  пли  иной  степени  пассажиры.  В  три¬
дцатых  годах  человек,  совершивший  путешествие  по  воздуху,
чувствовал  себя  героем  и  мог  часами  рассказывать  потрясенной
аудитории  о  пережитом.  Сейчас  пассажир  завтракает  в  Москве,
а  обедает  уже  в  Хабаровске,  и  воспринимается  это  как  зауряд¬
ный  факт  нашей  жизни.
 За  этой  будничностью,  обыденностью  как-то  забывается,  что
человек  совсем  недавно  покорил  воздушную  стихию.  История
авиации,  если  иметь  в  виду  не  воздушные  шары  и  прыжки  с
крыльями  за  спиной,  едва-едва  вышла  из  младенческого  возра¬
316

ста.  Самые  светлые  умы  XX  века  трудились  над  созданием  воз¬
душных  кораблей,  благодаря  чему  авиация  совершила  свой  стре¬
мительный  блестящий  взлет.  И  все-таки  небо  остается  небом,  оно
не  прощает  легкомыслия.  Профессия  летчика,  космонавта  несет
в  себе  известную  долю  риска,  она  предъявляет  к  человеку,  из¬
бравшему  ее  делом  своей  жизни,  определенные  качества,  в  том
числе  мужество,  способность  в  критических  ситуациях  взять  на
себя  всю  полноту  ответственности.
 Писатель  имеет  полное  право  «сконструировать»  в  своем  во¬
ображении  подобную  ситуацию,  может,  исходя  из  своих  пла¬
нов,  «запрограммировать»  героев,  заставив  их  «работать»  в  со¬
ответствии  с  творческими  замыслами.
 Юрий  Яровой  снова,  как  и  в  первой  повести,  опирается  не  на
вымышленный,  а  действительный  случай.  С  первых  же  страниц
читатель  физически  ощущает  реальность  событий,  свою  сопри¬
частность  к  судьбе  экипажа  и  пассажиров.  Действие  повести  раз¬
вертывается  на  маленьком  пятачке  времени.  Всего  несколько  ча¬
сов  мы  проводим  в  обществе  героев,  но  в  эти  минуты  и  часы
спрессована  жизнь  десятков  людей.  Героям  не  отпущено  время
на  длинные  монологи  —  в  распоряжении  автора  отрывистые
реплики,  скупые  описания,  и  тем  не  менее  —  такова  сила  сло¬
ва!  —  в  нашей  памяти  отчетливо  остаются  образы  командира
корабля,  штурмана,  бортпроводницы,  пассажиров.  Именно  пото¬
му,  что  цена  каждого  слова  в  этой  ситуации  необычайно  высока,
gho  таит  в  себе  громадную  смысловую  и  нравственную  нагрузку.
 В  маленькой  повести  сравнительно  много  действующих  —
именно  действующих  в  прямом  смысле  этого  слова  —  лиц,  про¬
изводственных  терминов,  но  это  следует  отнести  не  к  недостат¬
кам,  а  скорее  к  достоинствам  рукописи.  Именно  в  этом,  по  моему
глубокому  убеждению,  ценность  произведения  —  зримо,  до  де¬
талей,  не  преуменьшая,  но  и  не  драматизируя  сложность  ситуа¬
ции,  показать,  как  работает  экипаж  в  эти  тревожные  для  него
часы,  как  стремительно  вовлекаются  в  орбиту  действия  все  но¬
вые  лица,  включая  главного  конструктора  и  министра.  Читатель,
знакомый  с  авиацией  лишь  в  качестве  пассажира  п  потому
имеющий  о  ней  весьма  поверхностные  суждения,  вдруг  с  голо¬
вой  окунается  в  сложный  мир  Аэрофлота,  обстоятельнейшим  об¬
разом  знакомится  с  многочисленными  службами,  которые  охра¬
няют  нашу  безопасность  в  полете.
 Такому  глубинному  проникновению  в  весьма  сложную  и  спе¬
цифическую  область  —  область  авиации  писателю,  несомненно,
помогло  полученное  им  техническое  образование  (после  оконча¬
ния  Ленинградского  политехнического  института  Юрий  Яровой
работал  конструктором  на  заводе),  но  здесь  опять-таки  хочется
подчеркнуть  особенность  его  творческого  метода.
 Долгие  часы  провел  писатель  в  тренажере  Кольцовского
аэропорта,  выполняя  обязанности  второго  пилота.  Его  учителем,
наставником  был  Виктор  Дмитриевич  Лобанов,  командир  того
самолета  Ил-18,  на  борту  которого  произошли  описываемые  в
повести  события.  Многократно  проигрывался  сигнал  «Пожар»,  и
писатель  до  автоматизма  отрабатывал  те  самые  действия,  кото¬
рые  в  реальной  жизни  выполнял  второй  пилот,  выведенный  в
повести  под  именем  Димы  Киселева.
 По  командировке  журнала  «Уральский  следопыт»,  в  котором
впервые  увидел  свет  «Особый  случай»,  Ю.  Яровой  трижды  про¬
317

летал  по  трассе  Хабаровск  —  Свердловск  в  качестве  члена  экипа¬
жа.  Наконец,  несколько  дней  он  провел  в  Центральной  диспет¬
черской  службе  Аэрофлота.  По  его  просьбе  объявлялась  учебная
тревога  по  трассе  Иркутск  —  Новосибирск  —  Свердловск,  и
писатель  смог  воочию  наблюдать,  пусть  не  при  столь  драматиче¬
ских  обстоятельствах,  сложное  и  четкое  взаимодействие  служб
авиации  на  земле  и  в  воздухе.
 Я  излагаю  столь  подробно  историю  создания  повести  по  трем
обстоятельствам.  Читателя  всегда  интересует,  как  задумывает¬
ся  и  создается  литературное  произведение,  ему  хочется  заглянуть
в  творческую  лабораторию  художника,  и  этими  несколькими  аб¬
зацами  я  старался  удовлетворить  его  законную  любознатель¬
ность.
 Затем  я  хотел  еще  раз  подчеркнуть  документальный  в  своей
основе  характер  повести.  Почти  за  каждым  героем  стоит
реальный  прототип.  Такой  прием,  безусловно,  сковывает  в  из¬
вестной  степени  творческие  возможности  автора,  но  зато  благо¬
даря  ему  очень  рельефно  выявляется  главное  —  жизненность,
правдивость,  достоверность  описанного.  И  в  связи  с  этим  коснусь
третьего  обстоятельства.
 Есть  категория  читателей,  и  не  такая  уже  малочисленная,
которая  предпочитает  судить  обо  всем,  исходя  исключительно  из
своего  личного  опыта  и  багажа  знаний.  Оки  готовы,  дай  им
волю,  немедленно  вывести  из  прорыва  аутсайдера  футбольной
лиги,  стоит  лишь,  по  их  глубочайшему  убеждению,  поменять
Из?  нова  на  Сидорова,  авторитетно  судят  о  пьесе,  даже  не  заду¬
мываясь  о  замыслах  режиссера,  с  готовностью  дают  рецепт  боль¬
шому,  опираясь  на  только  что  прочитанную  публикацию  в  «Здо¬
ровье».
 С  одним  таким  читателем  у  меня  состоялся  диалог  как  раз
:то  поводу  «Особого  случая».
 —  Здорово  написано.  Но  ох  и  накрутил  же  автор...
 «—  Что  вы  имеете  в  виду?
 —  А  саму  ситуацию.  Так  в  жизни  не  бывает.
 Я  деликатно  поинтересовался,  почему  только  ему  дано  знать,
что  в  жизни  бывает,  а  что  нет.
 —  Ну  знаете,  —  ответствовал  он.  —  Я  столько  в  жизни
летал...
 При  всей  примитивности  диалог,  увы,  в  чем-то  характерен.
Не  на  такую  аудиторию  рассчитывает  писатель,  но  и  ее  нельзя
сбрасывать  со  счетов.  Поэтому,  коль  представилась  такая  воз¬
можность  на  примере  «Особого  случая»,  я  и  хотел  оттенить  ту
далеко  не  новую  мысль,  что,  помимо  литературной  одаренности,
за  каждой  строкой  любого  писателя,  честно  относящегося  к
творчеству,  стоит  труд,  стоят,  пользуясь  театральной  терминола»
?и<лй,  невидимые  миру  муки  творчества.
 А  насчет  жизни  —  что  в  ней  бывает  или  не  бывает,  писатель,
нше  кажется,  достаточно  ясно  Бысьазатся  своими  повестями,
Весь  вопрос,  как  вглядываться  в  жизнь,  как  ее  осмыслить,
Можно  обывательски  посудачить  о  несовершенстве  техники,  о
еще  одной  чуть  было  не  случившейся  аварии,  а  можно  увидеть
зл  этими  фактами  героизм.  Неброский,  не  проявивший  себя  в
ярких  романтичных  одеждах,  но  по  сути  своей  именно  героизм.
 И  здесь  уместно  высказать  еще  одно  суждение.  В  повести,  по
пути,  нет  главного  героя,  в  ней,  строго  говоря,  собственно,  ничего
драматического  и  не  произошло,  самолет,  в  конечном  счете,  в
 318

полном  соответствии  реальному  событию  благополучно  призем¬
лился  на  посадочную  полосу.  Куда  проще  (хотя,  объективности
ради,  подчеркну,  что  эта  простота  кажущаяся)  строить  произве-
дение  по  всем  канонам  классического  детектива  —  с  преступни¬
ком,  который  таинственно  прячется  в  сторонке  до  самой  послед¬
ней  страницы,  с  погонями  и  перестрелками,  в  которых  мужест¬
венный  герой  не  шевельнет  и  ресницей  под  дулом  пистолета.
Юрий  Яровой  не  нарушает  основных  законов  жанра  —  его
герои  тоже  действуют  в  исключительных,  экстремальных  обстоя¬
тельствах,  но  развитие  сюжетной  интриги  не  является  авторской
самоцелью,  он  не  драматизирует,  а  скорее  приглушает  внешнюю
канву  событий,  фокусируя  свое  внимание  на  характере  действую¬
щих  лиц.  Он  следует  здесь  не  столько  своим  авторским  за¬
мыслам,  сколько  правде  жизни.  Самое  страшное,  что  могло
произойти  в  воздухе,  —  это  поддаться  минутной  растерянности,
проявить  повышенную  нервозность,  которая  легко  оборачивает¬
ся  паникой.  Герои  повести,  начиная  от  руководителя  ЦДС  и  кон¬
чая  стюардессой,  —  все  они,  и  на  слове  «все»  я  делаю  сознатель¬
ный  акцент,  оказались  на  высоте.  Внешняя  будничность  по¬
ведения  и  огромное  скрытое  нервное  напряжение  —  эта  конт¬
растность  хорошо  уловлена  и  передана  автором.  Таким  людям
рложно  доверить  свою  жизнь.
 Станислав  Мешавкив
 ОТ  РЕДАКЦИИ:
 Когда  этот  номер  готовился  к  печати,  мы  узнали  о  трагиче¬
ской  гибели  Юрия  Ярового.  Ушел  из  жизни  молодой,  талантли¬
вый,  полный  творческих  сил  писатель.  Ушел,  не  дописав  своей
главной  книги.
 Но  с  нами  остались  его  повести  и  романы,  полные  оптимиз¬
ма,  любви  к  людям.  Память  о  Юрии  Яровом  навсегда  останется
в  сердцах  тех,  кто  дружил  с  ним  и  работал.

СОДЕРЖАНИЕ
 А.  Кривоносов.  ПОЖИВЕМ  —  УВИДИМ
 4
 Ю.  Яровой.  ОСОБЫЙ  СЛУЧАЙ
 232
 Об  авторах
 309
 Под  редакцией
 О.  ПОПЦОВА,  Э.  ХРУЦКОГО
 Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  3,  1980  г.,
изд-во  «Молодая  гвардия».
 320  с.  Цепа  1  руб.
 Редактор  Э.  Хруцкий
 Обложка  В.  Федорова
 Оформление  А.  Шипова
 Художественный  редактор  В.  Федоров
 Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  14.08.80.  Подписано  к  печати  17.11.80.  А02726.
Фоомат  84X108732.  Бумага  типографская  № 	1.  Гарнитура
 «Школьная».  Печать  высокая.  Условн.  печ.  л.  16,8.  Учетно-изд.
л.  23,0.  Тираж  300  000  экз.  Цена  1  руб.  Зак.  1128.
 Типография  ордена  Трудового  Красного  Знамени  издательств*
ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издательства  и  типогра¬
фии:  103030,  Москва,  К-30,  Сущевская,  21.

Г  ЧИТАЙТЕ
 В  СЛЕДУЮЩЕМ  ТОМЕ
ПРИЛОЖЕНИЯ
"ПОДВИГ"
произведения  советских  писателей:
 А.  Ромов.
 Таможенный  досмотр
 Ю.  Семенов.
 ТАСС  уполномочен  заявить...