Он  круто  повернулся  и
побежал,  затем  нырнул
в  первый  проходной
подъезд,  но  в  проход¬
ном  его  встретили  еще
двое  —  таких  же.  «Да
они  тут  все  оцепили.  Их
тут  взвод,  не  меньше»,—
с  острой  тоской  подумал
Иван-
 В.  Амлинский
 На  автомобиле  —  под
красным  знаменем  —
его  везли  по  городу.
За  спиною  Максимова,
принимая  на  себя  при¬
ветствия  толпы  и  грозя
всем  наганом,  ехал
мрачный,  как  сатана,
Павел  Дыбенко.  Замкнул
лицо  в  безулыбье,  бес¬
козырка  —  на  ухо,  буш¬
лат  нараспашку...
 В.  Пикуль

БИБЛИОТЕКА

ИЗДАТЕЛЬСТВО  ЦК  ВЛНСМ
 МОЛОДАЯ

ГВАРДИЯ"
 МОСКВА  1980

Глава  1
 За  стол  сели  поздно  —  без  не¬
многого  в  полночь.
 —  Будто  Новый  год  встреча¬
ем,  —  сказал  Иван  и  усмех¬
нулся.
 —  Очень  правильное  замеча¬
ние,  —  сказал  Вячеслав  Павло¬
вич,  разливая  беленькую  в  рюмки.
Разливал  он  не  целясь,  из  неудоб¬
ного  положения,  по  диагонали  с
одного  конца  стола  на  другой,  но
ни  капельки  не  пролил,  рука,  ви¬
дать,  была  точная,  тренирован¬
ная.  —  Не  Новый  год  наступает,
а  твоя,  Иван,  новая  жизнь.  —  Он
помолчал  со  значением,  обвел  гла¬
зами  присутствующих  и  приба¬
вил:  —  За  что  и  предлагаю  соот¬
ветственно.
 Подняли  рюмки,  чокнулись.  Вя¬
чеслав  Павлович,  задержав  на  Ива¬
не  взгляд,  опрокинул,  хрустнул
огурцом,  сказал,  как  бы  благослов¬
ляя:
 —  Ну,  давай,  Иван.
 Иван  подержал  на  зубах  леде¬
нящую,  из  погреба,  чистую  водку,
давно  он  такой  не  пил,  кивнул  со¬
гласно,  а  сам  подумал:  «Я  уж  да¬
вал,  разве  еще  хотите?»  И  еще  он
подумал:  «Как  же  называть  мне
этого  человека,  хозяина  дома,  по¬
жилого,  маленького  роста,  с  крас¬
ным  морщинистым  лицом  и  с  гус¬
тыми,  волнистыми,  без  единой  се¬
динки  волосами,  как  же  его  на¬
зывать,  Вячеслава  Павловича:  от¬
цом,  батей  или  по-детски  дядей
Славой?  —  Иван  мысленно  даже
чуть-чуть  присюсюкнул.  —  Может,
паханом  его  звать  или  уж  просто
по  имени-отчеству?»
 Человек  этот  давно,  без  малого
двенадцать  лет,  был  мужем  его  ма¬
тери.  Но  только  сегодня  Ваня  впер¬
6

вые  увидел  его  воочию,  по  причине  своего  длительного  отсут¬
ствия.  От  него  были  приветы  в  письмах;  мать  всегда  приписыва¬
ла:  «Слава  тебе  привет  шлет»,  «Слава  тебе  желает  того-то  и  то-
го-то»,  «Слава  тебя  поздравляет  с  праздником  Великого  Октяб¬
ря».  Слава  да  Слава.  Но  это  он  матери  Слава,  а  Ивану  он  кто?
 Гостей  было  немного,  два-три  сослуживца  по  заводу,  где
Вячеслав  Павлович  служил  главбухом,  и  подруги  матери,  вер¬
но,  самые  близкие.  Да  и  к  чему  звать  лишних,  чужих  людей,
падких  на  новость  да  на  интерес?  Необязательно  всем  в  городе
знать,  откуда  вернулся  Иван,  почему,  зачем,  на  сколько.
И  не  на  сколько,  а  на  этот  раз  навсегда.  Навсегда?  Кто  знает,
может,  и  навсегда.
 Второй  тост  предложил  хозяин  за  его  подругу  жизни,  за
мать  Вани,  Наталью  Михайловну.  А  ее  за  столом  не  было,  она
все  хлопотала,  все  ходила  из  столовой  в  кухню,  из  кухни  в
столовую,  все  носила  что-то,  будто  людей  было  не  девять  человек,
а  рота,  на  которую  не  напасешь  ни  выпивки,  ни  закуски,  ни
ложек,  ни  вилок,  ни  рюмок,  ни  тарелок.
 Иван  еще  и  не  видел  толком  мать.  На  вокзале  он  только
уткнулся  в  холодное  ее  лицо,  потом  повели  в  «газик»,  расса¬
дили  как-то  порознь,  неудобно,  наспех;  мать  сидела  на  боковом
сиденье  с  Вячеславом  Павловичем  и  еще  с  кем-то,  а  Иван  впере¬
ди,  и  он  все  оборачивался  назад,  а  в  машине  было  темно,  и,  ког¬
да  они  попадали  в  свет  придорожного  фонаря,  он  ловил  ее  лицо,
а  через  секунду  оно  снова  погружалось  во  мрак.  Иногда  он  чув¬
ствовал  ее  прикосновение,  она  дотрагивалась  до  него,  до  его  спи¬
ны,  плеча,  словно  стараясь  убедиться,  что  это  действительно  он
сидит  на  переднем  сиденье,  курит  и  не  исчез,  не  выскочил  из
машины  в  тот  момент,  когда  они  ехали  по  темным,  уснувшим
проселкам.
 Да  и  ему  все  это  казалось  чудным,  временным,  будто  сейчас
все  прервется  на  полпути,  не  станет  ни  машины,  ни  дороги,  ни
матери,  дотрагивающейся  время  от  времени  до  него,  и  он  раз¬
дерет  веки,  проснется,  вскочит  по  медному  гонгу,  в  сонном
предрассветном  бараке.
 А  сейчас  она  тихо,  молча  сидела,  опустив  плечи,  и  так  же
тихо,  тускло  чокнулась,  не  глядя  никому  в  глаза,  и  лицо,  не¬
давно  такое  еще  яркое,  нестарое,  казалось  теперь  тяжелым,
увядшим.
 —  Ты  чего  это,  Михайловна?  —  тронула  ее  соседка  за  ру¬
ку.  —  Сынка  ведь  дождалась.  Выпить  положено  за  это.
 Мать  отпила  немного  водки  мелкими  глотками,  будто  вер¬
хушку  с  молока  сняла,  и  сказала:
 —  Устала  я  что-то...  А  вы  на  меня  не  глядите,  пейте,  ешьте.
Мое  дело  хозяйское.
 Она  усмехнулась.  Иван  глядел  на  нее  молча,  неотрывно,  ведь
за  все  эти  годы  впервые  он  видел  ее  так  сравнительно  спокойно,
не  отвлекаясь  ни  на  что  другое.  Вот  он  не  знал,  например,  этой
усмешки,  нервной,  тут  же  гаснущей;  да  и  вся  она,  в  пушистой
розовой  кофте,  с  волосами,  уложенными,  видно,  в  парик¬
7

махерской,  с  выщипанными,  нарисованными  бровями,  была  ему
как  бы  незнакома.  Была  она  нарядная,  похудевшая,  странно  рас¬
терянная,  а  на  свиданиях  он  привык  видеть  ее  простоволосой,
бедно  одетой,  очень  сосредоточенной  и  почему-то  всегда  злой.
Она  прошибалась  к  нему  сквозь  начальство,  требуя,  умоляя,  гро¬
зя,  и  ей  давали  свидание  с  ним,  даже  когда  он  был  в  колонии
усиленного  режима.  Всегда  он  ждал  этих  свиданий,  но  с  трево¬
гой,  а  иной  раз  даже  думал:  может,  лучше  бы  и  не  приезжала.
 А  когда  он  стал  «побегушником»,  и  был  взят  в  Москве,  и  воз¬
вращен  с  новым  сроком,  она  не  приезжала  к  нему  четыре  года,
да  и  писала  редко  и  скупо.  А  однажды,  получив  письмецо  от
администрации  (теперь  принято  было  в  отдельных  случаях  обра¬
щаться  к  родным,  если  таковые  есть,  с  призывом  оказать  адми¬
нистрации  моральное  содействие),  написала  ему  так  (он  это  мес¬
то  запомнил  наизусть):  «...устала  я,  Ваня,  от  тебя  очень  силь¬
но,  и  после  всего,  что  было,  нет  в  тебя  веры  больше.  Иной  раз
так  становится  тошно,  что  хочется,  ей-богу,  проклясть  тот  день,
когда  ты  у  меня  появился  на  свет...»
 На  что  он  ей  ответил:  *..с  этим,  мама,  я  целиком  и  пол¬
ностью  согласен.  Я  и  сам  тот  день  от  всей  души  проклинаю».
 Ни  разу  он  не  видел  ее  плачущей  на  свидании.  И,  говоря  по
совести,  это  нравилось  ему.  Слез  он  не  уважал,  он  их  много  нави¬
делся  на  своем  веку  и  не  придавал  им  никакого  значения.
Но  передачи  посылала  мать  регулярно,  все  годы,  даже  когда
не  писала.  Тут  ей  надо  отдать  должное.  А  что  важнее,  в  конце
концов,  —  слезы  или  передачи?  Сколько  их,  родственников,  и  ма¬
терей  даже,  наплачут  полный  конверт  слез  да  поучений  приба¬
вят,  а  годами  от  них  не  дождешься  ни  кусочка  сахару-рафи-
наду...  Знал  Иван  и  о  таких  матерях,  да  и  похуже  знал.  А  при
своих  делах  он  многого  не  требовал.
 Вот  уже  третья  рюмка  прошла,  кто-то  из  сослуживцев  пред¬
ложил  за  Вячеслава  Павловича,  все  дружно  чокнулись,  но  ве¬
сельем  так  и  не  пахло.  Иван  чувствовал,  что  люди  здесь  скован¬
ны  и  не  в  своей  тарелке.  И  скованность  эта  из-за  него.  Потому
что  он  был  главным  сегодня  человеком,  как  бы  именинником.
Но  всего  того,  что  связано  было  с  именинником,  не  велено  было
касаться,  вроде  бы  и  не  знали,  будто  сговорились  по  кругу.
И  это  удивляло  и  отчасти  даже  смешило  Ивана.  «Тоже  мне  дет¬
ский  понт  наводят,  —  думал  он.  —  А  впрочем,  им  виднее...»
 Однако  сам  хозяин  первый  не  выдержал  этой  игры.  Он  за¬
метно  захмелел  и  все  чаще  поглядывал  на  Ивана,  а  потом  по¬
велительно  махнул  рукой,  чтобы  все  замолчали.
 —  Знаю  я,  Ваня,  —  сказал  он,  —  что  в  тех  краях,  где  ты
временно  пребывал,  множество  есть  любопытных  песен.  Так  вот,
Ваня,  может,  ты  нам  чего  исполнишь?
 Говорил  он  это  со  значением,  и  Иван  почувствовал  нечто
вроде  ноток  гордости:  вот,  мол,  где  наши  бывали,  в  каких  они
водах  мыты.  Ваня  терпеть  не  мог  блатных  песен,  ему  аж  скулы
8

сводило,  когда  в  колонии  заводили  какую-нибудь  «Пацаночку»
или  «Не  надо,  не  надо,  не  надо»,  все  это  он  любил  давно,  на
заре  туманной  юности,  и  мог  отдать  полпайки  хлеба  и  махру,
чтобы  услышать:
 Проснешься  рано,  город  еще  спит,
Не  спит  тюрьма,  она  уже  проснулась,
А  сердце  бедное  в  груди  моей  болит,
Болит,  как  будто  пламя  прикоснулось...
 Тогда  он  это  слушал  с  восторгом  и  грустью,  и  вся  его  моло¬
дость  казалась  оплаканной  и  понятной,  и  все-таки  еще  не  обор¬
вавшейся,  и  что-то  еще  будет,  и  все  вдруг  изменится,  и  он  вы¬
скочит  отсюда,  как  и  был,  целехоньким...  И  поэтому  давай,  керя,
а  мы  подпоем:
 Мне  снится  сон,  как  будто  я  на  воле,
В  саду  гуляю  с  Раей,  рву  цветы.
 Ах,  это  нет,  ах,  это  не  свобода,
А  только  лишь  одни  мои  мечты.
 А  еще  больше  любил  он  песни  про  войну,  но  не  те,  что
передавали  по  радио,  а  те,  что  слышал,  когда  еще  был  на  сво¬
боде  и  толкался  у  пивных  ларьков,  где  собирались  инвалиды.
Они  любили  Ваню,  был  он  хотя  и  пацаненок,  а  солдат,  инвалид,
награжденный  медалью  «За  отвагу».  Мальчонкой  партизанил
он  в  Белоруссии.  Может,  и  громко  сказано  «партизанил»,  тем
не  менее  давали  ему  в  отряде  задания,  отправляли  в  город,  где
была  немецкая  комендатура,  и  там  он  притворялся  дурачком-
сироткой  (на  свою  беду  он,  видно,  притворялся,  такую  судьбу
сам  себе  накликал:  мать  его  пропала  без  вести  при  массирован¬
ном  налете  на  Оршу,  и  нашла  она  его  лишь  в  конце  сорок  пято¬
го,  а  про  отца  он  узнал  в  Германии,  уже  после  войны).
 Ну  а  дурачка  валять  чего  проще.  Он  топтался  у  немецкой
комендатуры,  попрошайничал,  ходил  на  руках,  строил  рожи,
потешая  немецких  солдат,  а  сам  следил  за  прибытием  и  отправ¬
лением  грузовиков  с  солдатами,  узнавал  направления,  по  кото¬
рым  они  будут  двигаться,  а  иногда  видел,  как  вешают  парти¬
зан  на  свежих,  нечисто  оструганных  виселицах.  Он  сидел  на  тра¬
ве,  что-то  жевал  и  все  смотрел,  смотрел  как  бы  навсегда  обал¬
девшими  глазами  на  людей,  которых  подводили  к  виселицам.
 Одни  упирались,  другие  еле  волочили  ноги,  обвисая  на  ру¬
ках  конвойных.  А  чаще  всего  шли  молча,  спокойно,  будто  и  не
на  виселицу.  И  люди,  которых  сгоняли  на  казнь,  молчали,  и
редко  кто  плакал,  и  только  когда  в  тишине  что-то  живое  глухо,
жутко  рвалось,  в  толпе  возникал  крик,  и  вот  тогда  Иван,  зажму¬
рив  глаза,  бешено  работая  локтями,  выдирался  из  толпы.
 Так  и  ходил  он,  бледный,  вечно  голодный,  с  шутовскими,
усталыми  глазами,  мальчик  при  отряде,  полусвязной,  полупар¬
тизан,  полустарик,  полумальчик.
 Как  говорится,  это  было  давно  и  неправда.
 Однако  было.
 Даже  и  вещественное  доказательство  осталось  —  медаль.
 9

Когда  документы  нашлись  на  отряд  —  Ваню  наградили  ме¬
далью.
 Осталась  у  матери  как  память  о  нем  та  медалька  с  залоснив¬
шейся  красно-черной  ленточкой.
 Вот  почему  он  любил  военные  песни.
 А  потом,  когда  кривая  жизни,  как  говорится,  понесла  не  ту¬
да,  когда  Ваня  очутился  в  другом  обществе,  то  узнал  он  и  дру¬
гие  песни.  Поначалу  они  ему  понравились.  А  чем  дольше  он
сидел,  тем  больше  они  ему  надоедали.  Редко  среди  них  попада¬
лись  хорошие,  искренние,  в  основном  это  была  смесь  блата  с
душещипательным  романсом.  У  Вани  был  неплохой  слух,  и,  ког¬
да  кто-нибудь  начинал  в  колонии  голосить  истерично  и  визгли¬
во,  Ваня  просил  заткнуться  или  натягивал  шапку  на  уши.  А  в
последние  годы  Ваня  стал  человеком  ученым,  поскольку  на  ста¬
рости  лет  окончил  в  колонии  десять  классов,  и  всякие  глупости
он  больше  не  уважал.
 Но  сейчас  его  просили  спеть  культурные  люди,  от  которых  за¬
висело  его  дальнейшее  существование.  Ему  вроде  даже  оказы¬
вали  честь  такой  необычной  просьбой,  и  что  ж  тут  отмалчивать¬
ся!  Раз  просят  —  надо  уважить.  Возможно,  им  хотелось,  чтобы
Ваня  немного  распахнул  дверцу  в  ту  окаянную,  несколько  таин¬
ственную,  вызывающую  у  них  законный  интерес  жизнь,  из  ко¬
торой  он  прибыл  прямым  железнодорожным  сообщением.  Внача¬
ле  им  казалось,  что  нельзя  задевать  Ивана  и  напоминать  о
♦местах  не  столь  отдаленных»,  и  они  всячески  показывали,  что
им,  дескать,  все  равно,  кто  он  был  и  откуда  приехал,  и  всячески
подчеркивали,  что  считают  его  обыкновенным  гражданином  со
всеми  правами  и  вытекающими  отсюда  обязанностями,  который
после  кратковременного  отдыха  должен  приступить  к  созидатель¬
ной  работе  на  благо  общества.  Но  водка  и  обыкновенное  чело¬
веческое  любопытство  их  разобрали  все-таки:  мол,  зря,  что  ли,
Ваня,  ты  там  ошивался,  покажи,  на  что  ты  способен.
 —  Впрочем,  Ваня,  если  нет  у  тебя  настроения,  то  и  не  надо,—
сказал  Вячеслав  Павлович.  —  Хотелось  бы,  конечно,  послушать,
что  там  люди  поют.
 —  Ну  что  же,  давайте  гитару,  что-нибудь  вспомню,  —  ска¬
зал  Иван.
 Все  притихли,  а  он  настраивал  гитару  и  сам  соображал,  что
же  все-таки  спеть.  Откровенную  блатнягу  он  не  любил,  да  и
стеснялся  при  матери,  а  романсы  вроде  «Черной  розы»  устарели
и  были  непосвященной  публике  непонятны.  И  он  остановился  на
песне  вполне  спокойной  и  с  приличным  мотивом:
 Есть  по  Чуйскому  тракту  дорога,
Ездит  много  по  ней  шоферов,
Был  там  шофер  отважный  и  смелый,
Звали  Колька  его  Снегирев.
Он  трехтонку  любимую,  «эмку»,
Как  родную  сестру,  полюбил.
 Чуйский  тракт  на  монгольской  границе
Он  на  «эмке»  своей  изучил.
 10

Ваня  пел  негромко,  спокойно,  без  нажима...  Все  смотрели  на
него  внимательно  и,  как  ему  казалось,  чутко  и,  возможно,  ду¬
мали:  «Вон  он  поет,  а  сам  в  данный  момент  вспоминает,  как
все  у  него  там  было».  А  он  ничего  не  вспоминал.  Только  ста¬
рался  спеть  правильно,  не  забыть  слова,  не  спутать  мотив.  Не¬
чего  ему  было  вспоминать,  пусть  вспоминают  те,  кто  забыл.
 Просто  теперь  ему  все  это  уже  неинтересно...  Все  это  было
рядом,  и  все  он  знал,  и  помнил,  и  чувствовал,  но,  как  ни  стран¬
но,  все  это  уже  не  трогало  его.  То,  что  было,  нисколечко  не
трогало.  Его  трогало  лишь  то,  что  будет.
 Когда  у  зуба  вынимают  нерв  —  зуб  перестает  болеть.
 Иван  отложил  гитару,  налил  себе  почему-то  не  в  рюмку,  а  в
граненый  стакан,  в  то,  что  попалось  под  руку,  выпил,  ни  с  кем
не  чокаясь.  Не  понял  он,  понравилась  песня  или  нет...  Да  и  ка¬
кая  разница,  его  дело  было  пойти  навстречу  пожеланиям  тру¬
дящихся,  а  больше  петь  он  не  собирался.  Да  они  и  не  просили...
Возможно,  ждали  чего-то  остренького,  жареного,  с  приправой,  а
эта  простая,  скромная  песня  им,  как  говорится,  не  в  дугу.
 Правда,  один  из  приятелей  Вячеслава  Павловича  попросил-
таки  Ивана  спеть  что-нибудь  наподобие  «Мурки»,  но  Иван  отве¬
тил  на  это,  что  «Мурку»  уже  давно  не  поют,  что,  возможно,  ее
пели  в  начале  двадцатого  века,  но  он  лично  в  те  времена  еще
не  сидел.
 Иван  чувствовал,  что  малость  заводится,  и  старался  себя  не
распускать,  но  все-таки  водка  нет-нет  да  о  себе  напоминала  по
причине  долгой  отвычки  от  спиртных  напитков.  К  тому  же  вме¬
шался  Вячеслав  Павлович  и  заметил  не  без  гордости,  что  Иван
познакомил  присутствующих  с  современным,  так  сказать,  репер¬
туаром  и  что  он  не  профессиональный  исполнитель  этих,  с  поз¬
воления  сказать,  музыкальных  произведений,  и  что  все  знать  он
вовсе  не  обязан,  и  что  это  даже  пора  забыть,  именно,  как  ска¬
зал  в  свое  время  Чапаев,  «наплевать  и  забыть».  И  что  теперь
у  него,  Ивана,  новая  жизнь,  а  значит,  и  песни  новые.
 — 	Какие  же?  —  поинтересовался  Иван.
 — 	Ну,  например,  чудесная  народная  песня  «Издалека  долго
течет  река  Волга»,  или  же  «Я  плакать  не  стану,  мне  он  не  ве¬
лел»,  или  же  строевая  «Солдатская».
 Тут  же  кто-то  затянул  не  указанную  Вячеславом  Павловичем
песню  «Куда  ведешь,  тропинка  милая?».  Тогда  мать  Ивана  не¬
довольно  махнула  рукой  и  сказала:
 —  Будет  вам  петь.  После  третьей  сразу  в  голос...  Человек
с  дороги...  Отдохнуть  хочет  в  тишине.
 Иван  обратил  внимание,  что  мать  сказала  «человек»,  а  не
«сын»,  но  это  его  не  обидело  и  не  удивило,  потому  что  он
вообще  никогда  на  свою  мать  не  обижался.  Все  затихли,  слов¬
но  не  зная,  о  чем  говорить.  Петь  не  позволяли,  а  тем,  общих  с
Иваном  и  для  него  интересных,  вроде  бы  и  не  было,  а  говорить
о  своих  делах  в  присутствии  такого  человека  тоже  как-то  не¬
суразно.
 11

И  тут  в  ненадолго  наступившей  тишине,  нарушаемой  лишь
звоном  рюмок,  скрипом  стульев,  отдельными  репликами  и  про¬
чим  шумом,  который  издает  застольная  компания,  даже  когда
она  молчит,  —  в  этой  некрепкой  тишине  отчетливо  раздался
детский  вскрик.  Голос  ребенка  доносился  из  соседней  комнаты.
Что-то  он  произнес  со  сна  громко,  моляще,  неразборчиво  и  за¬
тих.  Иван  поднялся  на  этот  голос,  опередив  мать.  Мать  встала,
но  тут  же  села  на  место,  увидев,  что  он  пошел.
 Он  вошел  в  темную  комнату  и  подошел  к  раскладушке.  Маль¬
чик  спал  на  раскладушке,  так  как  на  кушетке  постелили  Ивану.
В  комнате  пахло  незнакомым  Ивану  и  как  бы  молочным  дет¬
ским  духом.  Запах  был  успокаивающий,  теплый  и  приятный.
Стараясь  не  шуметь,  Иван  подошел  к  раскладушке  поближе.
Мальчик  лежал  с  закрытыми  глазами  и  вроде  бы  спал,  но  у
Ивана  был  глаз  наметанный,  острый,  и  он  заметил,  что  у  маль¬
чика  веко  напряженно  подрагивает.  Иван,  однако,  не  подал  ви¬
ду,  нагнулся  над  раскладушкой  и  стал  смотреть.
 Он  видел  этого  мальчика  первый  раз  в  жизни.
 Мальчик  лежал  затылком  к  Ивану,  голова  у  него  была  ма¬
ленькая,  с  густыми,  спутанными,  теплыми  волосами  и  тоже  пах¬
ла  хорошо,  и  хотелось  до  нее  дотронуться.  Но  Иван  выжидал...
 И  вдруг  раздался  шепот.  Не  открывая  глаз  и  не  поворачи¬
ваясь  к  Ивану,  мальчик  сказал:
 —  А  я  знаю,  кто  ты.
 —  Кто  же  я?  —  спросил  Иван.
 —  Ты  мой  старший  брат,  Иван.
 — 	Точно,  —  сказал  Иван.
 —  Я  тебя  давно  жду,  уже  почти  целый  год,  —  быстро  за¬
шептал  мальчик.  —  Я  знаю,  откуда  ты  приехал.
 —  Откуда  же?  —  спокойно  спросил  Иван.
 — 	С  армии,  с  китайской  границы,  ты  там  на  границе  слу¬
жил,  я  все  это  знаю.
 —  Правильно,  —  сказал  Иван,  —  именно  оттуда.
 —  А  ты  знаешь,  как  меня  зовут?  —  спросил  мальчик.
 —  Знаю,  —  сказал  Иван.
 Но,  не  доверяясь  знанию  Ивана,  мальчик  прошептал:
 — 	Сергей.  А  хочешь  —  Серега.  —  И  зачем-то  добавил:  —
А  по  батюшке  Вячеславович.
 —  Я  знаю,  —  сказал  Иван,  —  ты  Сергей  Вячеславович.
 —  А  ты,  значит,  по  батюшке  Иван  Вячеславович,  —  сказал
мальчик.
 —  Извини,  Серега,  —  сказал  Иван.  —  Но  я  Иван  Владими¬
рович.
 — 	А  как  это  может  быть,  раз  мы  братья?..
 —  Да  вот  так...  Бывает.
 — 	Значит,  мы  по  батюшке  разные.
 —  Разные,  —  сказал  Иван.
 — 	А  мать  у  нас  общая  или  тоже  разные?  —  спросил
мальчик.
 — 	Мать  у  нас  с  тобой  общая,  единая,  неделимая,  —  сказал
12

Иван.—  И  давай,  пацаненок,  спать.  Завтра  мы  с  тобой  нагуляем¬
ся  и  наговоримся.
 Мальчик  улыбнулся  ему  и  сделал  смутно  уловимое  дви¬
жение,  точно  прося  чего-то.  Иван  не  понял.  Тогда  мальчик  взял
его  руку  и  подложил  себе  под  щеку.  Иван  стоял  над  раскладуш¬
кой,  согнувшись,  с  рукой,  неудобно  вытянутой,  и  ждал,  когда
мальчик  заснет.
 Через  несколько  минут  мальчик  заснул.  Он  привык  засыпать
именно  так.  Иван  вытащил  нагретую  его  щекой  руку,  когда
мальчик  спал  уже  крепко,  легко  посапывал  и  когда  рука  Ива¬
на  уже  начала  затекать.
 Глава  2
 Иван  проснулся  с  первыми  петухами.  А  вернее  сказать,  от
первых  петухов...  Был  странен  этот  далекий  ухающий  звук,  ко¬
торый  в  отличие  от  металлического  гонга  и  крика  дежурного
♦Подъем!»  не  разрубил  его  сон,  намертво  выстудив  ночное  не¬
прочное  тепло  и  недолгий  покой,  выталкивая  в  долгий  безрадо¬
стный  день.  Крик  петуха  как  бы  шелестяще  задел  его  сон,  не
оборвал,  а  именно  потревожил.  И  дальше  Иван  уже  не  мог  за¬
снуть.  Крик  петуха  он  бы  слушал  и  слушал,  так  по-хорошему,
неопасно  тревожен  он  был,  но  крик  затих,  петухи  повозились,
пошебуршили  и  примолкли,  а  чувство  тревоги  осталось.  Оно,
как  пробка,  торчало  в  мозгу.  Иван  знал  за  собой  эту  черту:
когда  ему  было  худо  и  он  оказывался,  что  называется,  прижа¬
тым  к  стенке,  он  ощущал  необыкновенную  силу,  четкость,  сла¬
женность  мысли,  слов,  поступков:  когда  же  жизнь  его  отпуска¬
ла,  когда  вроде  бы  обстоятельства  благоприятствовали  ему,
он  терялся,  не  знал,  что  с  ними  делать,  как  их  расположить
на  пользу  себе,  и  чувство  неуверенности  и  страха  западало
в  него.
 Не  оттого  это  было,  что  боялся  он  за  себя,  боялся  опять  на¬
чать  по  новой,  как  говорится,  по  большому  кругу...  Нет,  смеш¬
ны  ему  были  опасения  администрации,  родных,  разные  педаго¬
гические  призывы,  с  этим  внутри  его  самого  было  не  то  что
завязано  (он  не  любил  этого  слова,  уж  больно  ходким  оно  стало,
все,  не  только  блатные  или  приблатненные,  а  так,  разная  шу¬
шера  неученая  произносила  его  со  смаком  и  без  всякого  пово¬
да;  даже  если  кто  и  не  пил  водку  всего-то  с  неделю,  так  и  тот
скажет  не  иначе  как  ♦завязал»).  С  этим  внутри  его  самого
было  разорвано  намертво,  навек.  К  тому  было  много  причин,  о
которых  он  мог  бы  говорить  долго...  Но  ♦внутри  его  самого»
еще  не  означало,  что  все,  порядок...  Сколько  раз  так  бывало:
сам  человек  уже  решил,  уже  оторвался  с  кровью,  с  кожицей
от  прежнего,  а  обстоятельства  выстраиваются  так,  что  ведут  его
прямой  дороженькой  обратно.  В  такой  жизни,  как  Иванова,  об¬
стоятельства  эти  имеют  особую  силу...
 Иван  встал  тихо,  стараясь  не  разбудить  ребенка,  разметав¬
шегося  на  раскладушке.  Окна  в  комнате  были  зашторены,  мать
13

хотела,  чтобы  они  оба  спали  подольше,  но  сквозь  занавеси  было
видно,  что  уже  вовсю  светает.
 Иван  вышел  из  комнаты,  глянув  на  брата  и  мимолетно  пожа¬
лев  его.  Спящих  детей  ему  отчего-то  всегда  было  жалко.  Но  не
то  чтобы  всерьез  было  жалко,  а  так  как-то...  Беспомощный,  жал¬
кий  был  мальчонка  во  сне,  любой  гад  его  сможет  придушить,
как  куренка.  «Хотя  кто  тут-то  будет...  —  подумал  Иван.  —  Это
не  отсюда  все,  да  и  вообще  глупость...»  Просто  лежит  рядом  его
брат,  спит,  дышит,  головка  маленькая,  теплые  тонкие  ручки,
вот  от  этого  и  жалко.
 Иван  прошел  кухню,  по  дороге  в  ванную  задел  таз,  таз  гром¬
ко,  протяжно  громыхнул,  но  никто  не  проснулся.
 Тут  спали  крепко,  безмятежно,  не  вскакивая  чуть  что.
 Посуда  на  кухне  была  вся  уже  перемыта,  рюмки  строем
стояли  в  стеклянном  шкафчике,  блестели,  и  так  было  их  энного,
разнокалиберных,  будто  взвод  гулял...  Мать,  видно,  допоздна  во¬
зилась,  приводя  все  в  порядок.  Голова  у  Ивана  болела,  хотелось
опохмелиться.  Ведь  сколько  он  уже  не  пил!
 А  такую  водку,  столичную,  чистую,  и  вовсе  лет  пять  не  дер¬
жал  на  зубах.  Впрочем,  как  иные,  постоянной  жажды  и  жела¬
ния  он  не  испытывал,  так,  для  обогрева,  после  работы  или  иной
раз  с  тоски  хотелось  захмелеть.  Всерьез  он  никогда  не  пил  и
алкашей  презирал  глубоко.  Иван  начал  вспоминать  чудаков,  де¬
лавших  в  колонии  настой  из  зубного  порошка,  и  тут  же  резко
оборвал  эти  свои  воспоминания...  Нет,  все-таки  отключиться
не  удавалось.  Будто  и  вправду  временно,  а  не  навсегда.
 Он  походил  по  кухне,  попил  воды  прямо  из  ведра  так,  что
она  налилась  на  шею  и  за  майку,  но  он  не  отряхнулся  —  все
это  было  приятно,  закурил  и,  не  набросив  рубашку,  в  одной  май¬
ке  вышел  в  сад.
 Снег  полусошел  и  лежал  серый,  пористый,  взбухший,  кое-где
до  земли  прогрызенный  солнцем.  В  садике  стояла  скамейка,  све¬
жеокрашенная  наполовину,  видно,  красили  к  Ваниному  приез¬
ду,  но  не  успели,  и  теперь  она  напоминала  шлагбаум.  Было  сол¬
нечно,  сыро,  зябко  —  не  зима  и  не  весна.  Начал  падать  снег  —
тонкими  длинными  влажными  волокнами,  таял,  не  долетев  до
земли.
 Ивану  захотелось  подвигаться,  пробежаться,  даже  не  пробе¬
жаться,  а  побежать  как  следует,  не  от  кого-нибудь,  а  так,  что¬
бы  почувствовать,  что  есть  еще  сила,  что  мускулы  не  осуши¬
лись  окончательно,  чтобы  услышать  свое  дыхание,  сначала  ред¬
кое,  потом  прерывистое,  а  потом  и  вовсе  почти  исчезающее  от
долгого  бега  и  в  самый  последний  момент  снова  появляющееся
неизвестно  откуда...  Бежать  и  бежать  по  мокрой  земле,  чувствуя,
как  падает  теплый  мокрый  снег  на  лицо,  бежать  так,  чтобы  уйти
от  всех  и,  конечно,  от  себя  и  остановиться  в  летнем  безлюдном
лесу,  в  сухой,  пригретой  солнцем  траве...
 Иван  сделал  кружок  по  садику,  шлепая  ботинками  по  мокрой
земле,  потом  остановился,  чтобы  не  слишком  пугать  соседей  ду¬
ростью  своего  поведения.  Однако  он  не  удержался  и  решил
14

испытать  себя.  Сделал  стойку  на  недокрашенной  скамейке.  Ру¬
ки  дрожали,  ходили  ходуном  на  сыром  скользком  дереве;  лишь
несколько  секунд  он  и  выстоял.
 И  снизу  вверх  он  увидел  мокро  блестящие  голые  ветки  с  вы¬
скочившими  невесть  откуда  почками,  белое  без  облаков  небо,  и
в  это  мгновение,  стоя  головой  вниз,  он  вдруг  впервые  за  это
время  —  с  того  самого  момента,  как  заполнил  бегунок,  сдал
ватник  и  сапоги  и  получил  свою  дезинфицированную  полуза¬
бытую  одежонку,  с  того  самого  момента,  как  вышел  за  зону  и
стал  голосовать,  ловя  попутную  до  города,  впервые  он  физи¬
чески  ощутил,  что  свободен,  свободен,  освободился.
Не  на  сегодня,  не  на  завтра,  не  на  декаду,  не  на  деееяц,  на  веки
вечные,  до  конца  своих  дней  ос-во-бо-дил-ся!
 Он  лег  на  скамейку,  ощутил  голой  спиной  мокроту,  холод.
Увидел  снова  спокойно,  радостно  деревья,  голые  ветки  с  клейки¬
ми  сморщенными  узелками.  Он  закурил  блаженно  и  сказал  себе
так,  чтобы  никто  не  слышал,  но  достаточно  громко:
 —  Все  нормально,  капитан!  Все  нормально!  Порядок  в  танко¬
вых  частях!  Дела  наши  идут  хорошо!  Самочувствие  на  сего¬
дняшний  день  от-ли-чное!
 —  А  я  все  видел,  —  раздался  высокий  незнакомый  голос.
 Иван  мгновенно  вскочил.
 —  И  как  вы  сами  с  собой  разговаривали,  и  как  вниз  головой
стояли.
 Иван  увидел  физиономию  своего  брата,  подглядывавшего  за
ним  из  окошка  своей  комнаты.  От  волнения  брат  даже  перешел
на  «вы».
 —  Это  я  зарядку  делаю,  —  сказал  Иван.  —  Так  положено.
 —  А  голый  зачем,  и  вниз  головой,  и  на  мокрой  скамейке?
 —  Вот  именно  так  и  нужно,  —  сказал  Иван  без  особой  уве¬
ренности.  —  Для  закалки.
 —  A-а,  понял,  —  сказал  мальчик.  —  Это  специально  такая
зарядка  пограничная.  Чтобы  долго  в  мокрой  траве  лежать,  в
засаде.
 —  Вот  точно,  —  сказал  Иван,  удивляясь,  как  все  это  у  маль¬
чика  логично  складывается.  —  А  ты  чего  не  спишь?
 —  А  я  боялся,  что  встану,  а  вы  уйдете.
 —  Куда  ж  я  от  тебя  уйду?  —  сказал  Иван.
 Иван  вернулся  в  дом,  теплый  после  свежести  сада.  Он  долго
мылся  до  пояса,  хотя  вчера  мать  успела  ему  истопить  баньку.
То,  что  он  мог  так  мыться,  не  торопясь,  не  в  очередь,  свежим
мылом  с  твердыми  от  новизны  углами,  а  не  обмылком,  то,  что
он  мог  растереться  махровым  Чистым  полотенцем  и  от  души
побрызгаться  одеколоном  после  бритья  (одеколоном,  недоступ¬
ным  там  для  этой  цели  по  причине  «употребления  внутрь»),  —
все  это  доставляло  ему  необыкновенное,  много  лет  не  испытан¬
ное  наслаждение,  почти  счастье.
 Он  понимал,  что  это  единственный  такой  день  —  первый,  дру¬
гого  такого  не  будет.  Когда  еще  все  внове  и  когда  можно  не  ду¬
мать  об  устройстве,  о  работе,  о  прописке.  Все  это  завтра  надви¬
15

нется...  А  сейчас  утром  после  мытья  все  отпустило:  и  нерво¬
трепка  последних  дней  там,  ожидание  встречи  со  своими,  и  ка-
кэй-то  новый,  легкий  музыкальный  такт  застучал  в  мозгу,  одно¬
временно  блаженно  усыпляя  и  чуть  хмеля...  Ему  захотелось  вы¬
пить  чуть-чуть,  чтобы  это  закрепить,  продлить  свое  состояние  и
эту  славную  музычку,  но  он  не  знал,  куда  мать  убрала  водку,
и  решил  сам  не  рыскать  по  шкафам.  «Все  в  ажуре,  —  говорил
он  себе,  надевая  рубашку,  причесываясь  у  зеркальца.  —  А  бра¬
тан  —  смешной  пацаненок,  и  не  поймешь,  похож  он  на  меня
или  непохож.  Лучше  б  непохож»,  —  неожиданно  заключил
Иван.
 В  доме  начали  скрипеть  половицы,  раздавались  голоса,  уже
неприглушенные,  утренние;  семья  просыпалась,  и  мать  по¬
крикивала  на  своего  младшего,  чтобы  он  собирал  портфель  и
готовился  в  школу.
 Глава  3
 Когда  брат  вернулся  из  школы,  они  вдвоем  отправились  в  го¬
род.  По  дороге  зашли  на  рынок.  Иван  потолкался  среди  коров,
делая  вид,  что  приценивается,  а  сам  трогал  их  за  теплые  бока
и  смеялся,  будто  младшим  братом  был  он,  а  не  Серега.
 Серега  то  и  дело  встречал  знакомых  и  все  сообщал:
 —  А  я  с  братаном  в  _город  иду.  Он  с  армии,  с  границы
вернулся.
 Увидит  кого,  товарища  ли  по  школе,  взрослого  ли,  и  кричит:
 —  А  я  с  братаном...
 Не  привыкшего  конфузиться  Ивана  чуть-чуть  передергивало.
 Потом  они  пошли  в  центр,  на  «бродвей»,  где  были  магазины,
почта,  кинотеатр.  Иван  не  узнавал  свой  город  —  так  он  пере¬
строился,  разросся.  Но  главная  улица  осталась  прежней:  призе¬
мистой,  двухэтажной.  Только  показалось  Ивану,  что  стала  она
более  людная,  шебутная.  Иван  с  интересом  заходил  во  все  ма¬
газины  и,  если  где  видел  очередь,  спрашивал  с  серьезным  ви¬
дом:  «А  что  здесь  дают?»  Впрочем,  кроме  промтоварного  и
«Детского  мира»,  у  Ивана,  как  говорится,  нигде  не  было  интере¬
са.  В  детском  у  него  «был  интерес»  купить  что-нибудь  братану,
в  промтоварном  —  себе  и  что-нибудь  матери.  Кое-какие  денежки
в  местах  своей  побывки  он  все  же  заработал.
 Иван  с  Серегой  потолкались  на  первом  этаже  «Детского  ми¬
ра»,  где  Иван  купил  Вячеславу  Павловичу  ручку  «Спутник»  на
черной  массивной  подставке.
 —  Это  отцу?  —  обрадовался  Серега.
 —  Именно,  —  сказал  Иван.  —  Отцу...
 Слово  это  звучало  отчужденно  и  странно,  он  столько  лет  его
не  произносил,  а  когда  сказал  на  следствии:  «Отец,  Лаврухин
Владимир  Федорович,  секретарь  райкома  партии,  погиб  на  фрон¬
те  в  1942  году»,  ему  вначале  не  поверили;  подследственные
почти  всегда  придумывали  себе  родителей,  но  у  Ивана  это  под¬
твердилось  документально,  и  тогда  стали  говорить,  качая  голо-
 16

вой:  «Вот  видишь,  какой  у  тебя  отец  был,  а  ты...  Недостоин
ты  такого  родителя».
 ♦  Такого,  может,  и  недостоин...  Тогда  найдите  мне  другого
пахана,  живого.  Вот,  может,  вы,  гражданин  следователь,  меня
усыновите?»
 Очень  они  не  любили  таких  шуток  и  серчали,  переходя  с
Иваном  на  другой,  сухой  и  официальный,  тон...
 —  Будет  твой  отец  писать  резолюции  ручкой-спутником  ♦Во¬
сток-1»,  —  сказал  Иван.
 — 	А  как  его  запускали,  ты,  случайно,  не  видел?  —  спросил
Сергей.
 — 	Нет,  врать  не  буду,  —  сказал  Иван.  —  Много  чего  пови¬
дал,  а  этого  не  довелось.  Далеко  я  был  от  тех  мест.
 —  В  смысле  от  Байконура?  —  подсказал  мальчик.
 —  Именно  от  него,  —  сказал  Иван.  И,  меняя  тему,  доба¬
вил:  —  Значит,  бате  твоему  мы  оторвали  подарок,  теперь  тебе
надо.  А  потом  пойдем  в  промтоварный,  кое-чего  матери  пригля¬
дим,  да  и  мне  нужно  материалу  набрать  на  костюм.
 — 	Мне  подарка  не  надо,  —  заскромничал  Серега.  —  У  меня
все  есть,  сабли  разные,  и  солдаты,  и  танки.  —  Говорил  он  очень
искренне,  но  Иван,  однако,  заметил,  что  мальчик  бессознательно,
но  твердо  держит  курс  на  отдел  игрушек,  не  сбиваясь  и  не  те¬
ряясь  во  встречном  потоке  людей.
 Вот  они  подошли  к  секции  «жестких  игрушек».
 —  Ну  что,  Серег,  тебе  подберем?
 —  Не  надо,  братан...  У  меня  все  есть,  и  сабли  разные,  и
танки,  —  слабо  сопротивлялся  Серега,  видимо  наученный  ма¬
терью,  но  глазенки  его  быстро  и  деловито  шарили  по  полкам
с  игрушками;  некий  как  бы  электронный  счетчик,  сидевший  в
его  мозгу,  безошибочно  рассчитывал:  пушка-самоходка  у  меня
есть,  самолет  инерционный  есть,  машина  гоночная  самозаводя-
щаяся  тоже  имеется.  И  вдруг  глаза  его  изумленно  блеснули  и
посветлели.  Правда,  тут  же  он  отвел  их  и  еле  заметно  горестно
покривил  губы...
 Однако  жизнь  научила  Ивана  разбираться  во  взглядах.  В  нем
как  бы  незримый  перехватчик-улавливатель  был  на  эти  самые
взгляды.  И  он  перехватил  взгляд  мальчика  и  тут  же  понял,
почему  так  страдальчески  покривил  тот  губы.
 —  Это,  что  ли?  —  спросил  Иван,  показывая  на  большой,
почти  в  нормальную  величину  автомат.
 Мальчик  покачал  головой  и  что-то  пробормотал  невразуми¬
тельное:  «...Да  нет...  зачем...  у  меня  все  есть».
 На  ценнике  под  автоматом  стояло:  «12  руб.».
 —  А  ну-ка  покажите  эту  штучку,  —  сказал  Иван  продав¬
щице.
 Она  протянула  Ивану  автоматическое  оружие.  Иван  подержал
на  весу  тяжелую,  гладкую,  с  магазином,  прикладом  и  кожуш¬
ком  «штучку».  Он  ощутил  холодок  и  тяжесть  оружия  (то,  что
волнует  любого  мужчину  на  земле,  даже  если  он  вегетарианец,
гуманист,  Лев  Толстой  или  доктор  Бенджамен  Спок).  Гладкость,
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  I
17

холодок  и  тяжесть  оружия.  Нет,  не  затем,  чтобы  убивать,  а
лишь  затем,  чтобы  подержать  и  отложить,  хоть  мгновение,  хоть
секунду  подержать  оружие,  ведь  это  давно,  еще  многие  столетия
назад  природа  научила  нас  ценить  его,  природа,  которая  пред¬
полагала  сделать  из  нас  охотников  и  воинов.
 Что  это  было  за  оружие!  Оно  сверкало  лаком,  мушка  была
вороненая,  холодком  отдавала  рифленая  рукоять.
 Ивану  ли,  очень  давно  державшему  в  руке  маленький  «валь-
тер»  времен  Великой  Отечественной,  было  не  оценить  это?  Он  с
горечью  подумал,  что  в  его  детские  времена  не  было  таких  за¬
мечательных  игрушек  и  было  не  до  них,  вот  и  пришлось  тя¬
нуться  к  настоящим.
 Но  Серега  понимал  в  этом  почище  его.
 — 	Ты  не  на  то  смотришь,  братан,  —  со  сдержанной  грустью
сказал  он.  —  Тут  не  в  том  дело.
 —  Ав  чем  же?  —  удивился  Иван.
 — 	А  вот  в  чем,  —  с  готовностью  сказал  Серега  и  нажал
спусковой  крючок.
 И  тогда  Иван  понял,  как  он  ошибался,  как  он  недооценил
эту  штуковину.  Перед  прицелом  было  узкое  выходное  отверстие,
и,  когда  Серега  нажал  спусковой  крючок,  оно  стало  рубино¬
во-красное,  дуло  прямо-таки  запылало  пламенем.  Загорелась
внутренняя  лампочка.  Автомат  бил  очередями,  и  огонь  как  бы
хлестал  из  него,  сжигал  все  на  своем  пути,  гас  и  вновь  заго¬
рался...
 —  Вот  в  чем  тут  дело,  —  сказал  Серега,  тихо  откладывая
автомат  в  сторону  и  ханжески  вздыхая,  ни  на  что  не  надеясь
и  ничего  не  прося,  хороший,  скромный,  воспитанный  мальчик,
знающий  цену  трудовому  рублю,  скромный  мальчик  из  трудовой
семьи,  понимающий,  что  игрушка  не  по  карману  брату  и  вооб¬
ще  баловство,  ни  на  что  не  претендующий  мальчик  у  прилавка,
с  взметенной  в  ожидании  и  надежде  душой.
 —  Откуда  такая  красота?  —  спросил  Иван.
 И  продавщица  сказала  небрежно  и  незаинтересованно,  раз¬
дирая  кровоточащее  сердце  Скромного  Мальчика:
 —  Импортная.  Венгерская.  Раз  в  году  бывает,  дали  для  пла¬
на.  —  Она  положила  игрушку  на  полку  и  добавила:  —  По¬
следний  остался.
 Двенадцать  рэ.  Деньги  ли  это?  Может,  для  кого-нибудь,  но
не  для  Ивана...  Если  брату  хочется,  так  тут  надо  решать  по¬
ложительно.  Только  лишь  положительно.  И  он  немедля  достал
бумажник,  а  из  него  узенькую  красненькую  и  две  желтеньких.
 —  Беги,  братан,  в  кассу,  пока  не  увели  твой  автоматик.
 —  Да  что  вы!  —  вдруг  изменив  форму  обращения,  все  еще
стесняясь,  но  уже  став  в  позу  бегуна  на  старте,  ждущего  вы¬
стрела,  произнес  брат.
 — 	Брось,  Серега,  —  улыбаясь,  сказал  Иван.  —  Как  это  в
песне  поется:  «В  жизни  раз  бывает  сорок  восемь  лет».
 Почему  он  сказал  «сорок  восемь»,  он  не  знал.  Просто  так
интереснее.  А  Скромный  Мальчик  уже  шпарил  к  кассе  и  мог
18

сшибить  на  своем  пути  все,  что  угодно,  —  и  человека,  и  соба¬
ку,  и,  если  бы  попался  бульдозер,  сшиб  бы  и  его.
 А  Иван  вспоминал,  как  он  читал  какой-то  растрепанный  ро¬
ман  про  одного  мужика,  который  вернулся  из  тюрьмы,  где-то
добыл  деньги,  делал  всем  подарки,  в  особенности  одной  бедной
девочке  с  козьим  именем.  Ах,  как  приятно  быть  этим  самым,
как  его  зовут,  Жан  Вальжаном,  что  ли...  Почему  им  не  быть,
если  есть  такая  возможность?
 Серега  нес  свой  автомат  в  сверкающей  глянцем  длинной,  уз¬
кой,  как  блок  сигарет,  коробке,  обернутой  поверх  всего  еще  и  па¬
пиросной  бумагой.  Иван  сказал  ему:
 —  Давай  сдерем  обертку,  сразу  всех  распугаешь  своей  пуш¬
кой,  всюду  без  очереди  пустят.
 Но  Сергей  покачал  головой.
 —  Дома  разверну,  —  сказал  он.  —  Зачем  сейчас?  Да  и  коро¬
бочка  хорошая,  на  ней  автомат  нарисован,  и  написано  не  по-
русски.  Я  в  нее  другие  игрушки  положу.
 —  Молоток  парень,  —  одобрил  Иван.  —  Ты,  я  вижу,  в  мать,
мужик  хозяйственный.
 Глава  4
 После  этого  Иван  и  Серега  пошли  в  городской  универмаг.
 Иван  в  те  недолгие  времена,  что  он  пребывал  на  свободе,
всегда  был  одет  нормально,  как  говорится,  не  хуже  других,  да
и  в  колонии  старался  выглядеть  как  человек.  В  жизни  у  него
никогда  не  было  собственности:  ни  дома,  ни  мебели,  ни  даже
какого-нибудь  паршивенького  велосипеда.  У  него  просто  бывало
порой  много  денег,  и  они  быстро  уходили  —  куда,  он  и  сам  не
знал.  Он  их  не  ценил,  добывал  легко,  играючи,  потому  что
люди,  хоть  и  были  прижимисты  на  свою  трудовую  копейку,
все-таки  всегда  оказывались  растяпами,  часто  прямо-таки  ду¬
рачками  и  отдавали  эту  самую  копеечку  запросто,  только  надо
было  сообразить,  как  ее  получше  вынуть...  А  денежки  ворован¬
ные  летели  невесть  на  что,  исчезали  и  снова  появлялись  —  это
было  словно  река  в  дождь  и  в  засуху.  То  она  подымалась  —
воды  становилось  так  много,  что  лезла  из  берегов,  то  мелела
начисто,  будто  и  не  былолздесь  никогда  реки.
 Одежонку  Иван  любил...  Чтоб  пиджачок  не  горбатился,  не
висел  мешком,  а  чтоб  сидел  как  влитой,  и  чтобы  брючки  как
бы  текли  по  ногам,  не  пузырясь  на  коленях.  Иногда  Иван  шико¬
вал,  шил  себе  у  хороших  портных,  давал  «верхушку»,  только
торопил  с  заказом:  времени  у  него  всегда  было  в  обрез,  он  ни¬
когда  не  знал,  сколько  свободного  времени  у  него  оста¬
лось.  К  тому  же  одежка  помогала  ему  в  деле:  все  эти  просто¬
фили  по  одежке  принимали,  они  аж  другим  голосом  начинали
разговаривать,  когда  перед  ними  стоял  солидный,  одетый  как
надо  человек.  Да  и  свои  как-то  притихали,  когда  Иван  в  краси¬
вом  костюме,  с  университетским  значком  и  букетиком  цветов
появлялся  на  площади  трех  вокзалов,  чтобы  сделать  самое
2*
 19

скромное,  можно  даже  сказать  —  повседневное,  мелкое  дело,  ска¬
жем,  «встретить  приход».  Ты  встречаешь  поезд  дальнего  сле¬
дования,  с  цветочками  входишь  в  вагон,  ищешь  глазами  род¬
ных,  близких,  в  вагоне  кутерьма,  проходы  забиты  чемоданами,
сумками,  тюками.  Вокруг  объятия,  поцелуи.  Объятия,  поцелуи  —
это  очень  нужно.  Пусть  они  там  обнимаются,  да  покрепче  —
а  нам  нужны  вещички,  рублишки,  которые  в  сумочках  их  по¬
коятся,  в  легких  сумочках,  рассунутых  туда-сюда,  лежащих  на
столике  купе,  на  полке  или  поверх  чемоданов...  Да  и  сам  че¬
моданчик  сгодится,  стоящий,  как  сиротка,  в  стороне.  А  наш
верный  помощник  Федя  с  круглой  бляхой  носильщика  берет
целую  тележку  и  раз-раз  —  быстро,  энергично,  споро  тянет
тележку  к  главному  выходу,  а  сзади  бегут  приезжие  люди  со
встречающими:  «Как  съездил?  Ох,  какой  загар!  Почему  не  пи¬
сал  столько?»  Им  не  до  чемоданов,  они  все  больше  о  загаре,  о
письмах,  у  них  свои  заботы,  у  нас  свои...  Кому  что  нужно,  тот
на  то  внимание  и  обращает.  И  вот  мы  быстренько  сворачиваем
в  огромном  вестибюле  вокзала,  опередив  на  двадцать  метров
приехавших  и  встречающих,  а  в  маленьком  «Москвиче»-«пика-
пе»,  стареньком,  замурзанном,  обслуживающем  днем  трудящихся,
уже  ждет  дядя  Коля,  ждет,  и  косит  глазом,  и  выскакивает,  от¬
воряет  дверцу  —  и  взгляд  назад;  те  где-то  плетутся,  болтают,
а  мы  сразу,  быстро,  дружненько  уложили  на  места,  повернули
так,  чтобы  номер  не  был  виден,  —  ив  переулочек,  и  пошли  по
Садовому  кольцу  в  дружном  потоке  личных,  служебных  машин,
♦  Скорой  помощи»,  ОРУДа,  такси,  в  дружном  городском  потоке.
 Работа  бывает  крупная,  так  себе,  а  иногда  и  себе  в  убыток.
Бывает  работа  с  отдельным  клиентом,  а  иногда  с  рядом  лиц,
с  общественными  и  государственными  организациями.  И  если
ты  не  хочешь,  чтобы  она  была  никчемной,  дурной  и  чтоб  она  не
кончилась  провалом,  нужен  план.  Таранить  что  попало  любой
ханыга  умеет,  а  вот  план  придумать  —  тут  требуется  человек
башковитый.  У  Вани  была  кличка  Штабной  или  Партизан.  По¬
чему  Штабной?  Может,  потому,  что  они  слышали:  когда-то
давно,  «на  заре  туманной  юности»,  он  воевал,  как  они  не  воева¬
ли,  —  не  за  барахло,  не  за  чемоданы...  Какая  Ивану  разница  —
Штабной  так  Штабной.  Лучше  это,  чем  какой-нибудь  Купец,  или
Косой,  или  тем  более  Навозник.
 Ему,  Ване,  дружки  цену  знали.  Он  был  в  больших  сроках  и  в
побегах,  разрабатывал  план  и  умело  «толкал»  барахло,  был  де¬
лец,  а  когда  заваливался,  не  совал  все  на  поделыцика,  а  на
следствии  врал  толково  и  четко,  умело  запутывая  следователя
и  давая  дружку  небольшую  лазейку...  Он  не  хорохорился  с
дружками,  был  вроде  бы  тих  и  скромен,  не  подделывался  «под
капитана»,  то  есть  не  строил  из  себя  больше  того,  что  он  есть,
да  и  незачем  было  строить  —  где  надо,  его  и  так  хорошо  зна¬
ли...  В  любые  времена  у  него  был  авторитет.  К  тому  же
все  знали,  что  Ваня  никогда  не  проливает  кровь...  Ваня  давно
уже  понял,  что  можно  отнять  вещь,  деньги  без  скандала  и  без
крови,  что  кровь  надо  пускать  только  для  того,  чтобы  спасти
20

свою  жизнь,  когда  другого  выхода  нет.  А  если  уж  придется  все-
таки  взять  кого-нибудь  нехорошего,  так  лучше  чужими  руками.
Хитер,  коварен  был  тихий  Ваня.  Он  нередко  говорил  с  важ¬
ностью  своим  дружкам:  «Я  аферист,  но  не  мокрушник».  И  они
качали  головой,  и  усмехались,  и  задумывались,  и  что-то  тускло,
медленно  озаряло  их  маленькие,  озабоченные  головки,  и  где-ни¬
будь  в  подходящем  месте  один  из  них  вспоминал  Ванины  сло¬
ва  и  говорил  кому-нибудь  другому  с  важностью:  «Я,  понял,
аферист,  а  не  убийца»,  —  а  потом  и  тот,  другой,  толкаясь  у
деревяшки,  у  пивнухи,  заводясь  с  кем-нибудь  нахальным,  хватая
бутылку  за  горлышко  или  доставая  сапожный  ножик,  вдруг
вспоминал  эту  фразу,  и  чуть  остывал,  и  не  пускал  в  дело
острые  или  колющие  предметы,  наносящие  вред  организму  и  отя¬
гощающие  дело  по  определенной  статье  УК  РСФСР  и  союзных
республик.
 Это  не  значило,  что  Иван  никогда  не  дрался.  Приходилось,
что  поделаешь.  Самые  большие  драки  были  давно,  в  первых  его
сроках,  в  первых  колониях,  в  беспокойной  юности.  Тогда  в  этом
мире  царила  «беспределыцина»,  и  люди  дрались  часто  насмерть
из-за  табака,  из-за  мыла,  из-за  порошка,  которым  тоже,  оказы¬
вается,  можно  было  одурманить  голову.  Тогда  не  смотрели,  ма¬
лолетка  ты  или  нет.  «Хочешь  жить  —  умей  вертеться».  Он  по¬
пал  сюда,  узнав  войну,  лагерь  под  Эрфуртом,  брюшной  тиф,
когда  его  чуть  не  пристрелили,  но  выходила  толстая  немка
Бауэр,  которая  потом,  когда  все  кончилось  и  наши  были  в  горо¬
де,  просила  у  него  хлеба  и  защиты,  как  у  авторитетного  чело¬
века.  Он  достал  ей  хлеба  и  тушенку,  у  него  все  тогда  было,
потому  что  Ваню-пацана  знали  в  округе  все  и  никто  не  отказы¬
вал  ему  —  ни  свои,  ни  союзники.  Это  были  лучшие  дни  его
жизни  —  дни  после  освобождения,  когда  он  был  одновременно
мальчик,  солдат  и  победитель.
 Счастливый  он  возвращался  на  Родину,  Мать  отыскала  его,
привезла  в  полуразрушенную  Оршу.  Когда  она  увидела  его  и
кинулась  к  нему,  плакала,  целовала,  обнюхивала  его,  он  мол¬
чал...  Ему  было  как-то  стыдно,  что  мать  на  людях  вот  так  уби¬
вается,  ведь  он  же  живой.
 А  с  другой  стороны  —  ему  было  страшно  идти  с  нею  по  мно¬
голюдному  вокзалу,  казалось,  он  потеряет  ее  в  толпе,  и  все  —
больше  никогда  не  увидит!
 Не  думал  он  тогда,  что  потеряет  ее,  но  по-другому...  Один¬
надцати  лет  от  роду  он  отправился  в  школу  во  второй  класс.
К  тому  времени  он  неплохо  понимал  по-немецки,  но  деньги  счи¬
тал  по  пальцам  и  не  умел  писать.
 «Один  мальчик  собрал  пять  шишек,  другой  девять  шишек,
третий  на  пять  шишек  больше  их  обоих»,  —  диктовала  учитель¬
ница...
 Кэкая  ель,  какая  ель  —  какие  шишечки  на  ней!
 Он  не  мог  сидеть  с  этими  потными  сопливыми  пацанами,
которые  жадно  ели  бублики  на  переменках,  стучали  медяшкой  в
расшиша  и  старательно  писали:  «Б,  Е  —  бе».  Они  это  проходи-
 21

ли,  а  он  через  это  уже  прошел.  Он  прошел  мимо,  стороной,  у
них  была  своя  компания,  у  него  своя.  Он  был  переросток.  И  учи¬
теля  не  знали,  что  с  ним  делать,  некоторые  из  них  малость  его
побаивались.
 «Ваня,  может,  мы  к  тебе  прикрепим  Толю?  Он  поможет».
 Приходит  Толя  и  начинает:  «На  одной  ели  висели  три  шиш¬
ки,  на  другой...»  Мальчик  старательно  объясняет,  а  Ваня  улав¬
ливает  только  окончания  слов,  сами  слова  будто  протекают  сквозь
него,  как  вода  сквозь  растопыренные  пальцы.
 ♦Вань,  покажи  медаль»,  —  тянет  уставший  от  Вани  Толик.
 «Щас»,  —  легко  соглашается  Иван.
 И  они  оба  рассматривают  Ванину  медаль  ♦За  отвагу».
 «А  пистолет  мой,  «вальтер»,  видел?»  —  заводясь  говорит
Ваня.
 ♦Не-е»,  —  бледнея,  говорит  Толик.
 ♦Щас,  —  говорит  Иван.  —  Сделаем.  —  И  лезет  на  чердак.  —
Щас,  Толик,  постреляем  немного».
 Но  это  обман.  У  Вани  нет  ♦вальтера».  И  не  было  никогда.
И  в  отряде  Ваня  только  несколько  раз  держал  пистолет  в  руке
и  четыре  раза  выстрелил  в  воздух.  Но  он  запомнил  навсегда
приятную  тяжесть  черной  аккуратной  игрушки  с  рифленой,  как
шоколадка,  плоской  рукоятью.  Впрочем,  если  очень  захотеть,  то
можно  и  достать  кое-где.  У  него  есть  дружки  фронтовые,  у  кото¬
рых  кое-что  оставлено  при  себе,  про  запас.  Учиться  он  не  мог,
учился  плохо,  невнимательно,  без  интереса,  был  он  старше
всех  по  возрасту  в  классе,  сидел  тихо,  только  иногда,  если  его
разозлить,  ругался  страшно  и  непотребно  и  плохо  действовал
на  ребят...
 К  старшим  тянет  Ваню,  к  взрослым,  с  ними  есть  о  чем  по¬
говорить,  есть  что  вспомнить.  Среди  одноклассников  он  как  вол¬
чонок  среди  домашних  щенков.  Он  их  и  по  возрасту  старше  —
старше  на  годы  войны  и  плена.  И  неохота  ему  гонять  весь
вечер  с  ребятами  консервную  банку  на  пустыре  или  тряпку,
туго  свернутую  в  мяч.  Он  идет  к  своим  товарищам,  к  инвалидам
Великой  Отечественной,  сидит  у  них  в  гостях,  идет  с  ними  ♦на
уголок»  и  знает  тот  час,  ту  минуту,  когда,  отбросив  костыль
и  впившись  в  его  плечо  руками,  кто-нибудь  из  них  замотает
головой  в  муке,  в  тоске  и  заплачет  или  запоет:  «Стоял  солдат,
слеза  катилась,  слеза  несбывшихся  надежд...»  А  иной  раз  под¬
несут  Ивану  кружку  пива  или  полстаканчика  беленькой,  и  го¬
лова  закружится  одновременно  горестно  и  блаженно,  и  тоже  за¬
хочется  плакать  или  петь.  А  когда  придет,  припозднившись,
домой,  мать  начнет  ругаться,  и  кричать,  и  грозить:  «Вот  я  к
директору  завтра  пойду»,  —  а  он  скажет  ей  тихо,  внятно:  «По¬
ложил  я  на  твоего  директора»,  —  и  ляжет  на  кровать,  скинув
ботинки,  но  не  сняв  тужурку  и  штаны,  так  как  привык  спать
одетым.
 Так  прошло  два  года.  Его  уговаривали,  стыдили,  просили,
оставили  на  второй  год  в  третьем  классе.  Он  был  безучастен  ко
всему,  что  делалось  в  школе.  Жизнь  его  была  не  здесь...  Вечера
22

он  стал  проводить  с  темными  типами,  с  наглыми  огольцалЬ<,
которые  хвалились  тем,  что  могут  достать  денежки  в  любой
момент,  и  не  просто  одну  бумагу,  а  много,  столько,  сколько  им
надо.  Они  и  послали  его  в  магазин  с  подделанными  продоволь¬
ственными  карточками:  «Ты  фронтовик,  оголец,  если  тебя  и  на¬
колют  —  ничего  не  сделают.  Ничего  тебе  не  будет...»
 Тогда  ему  действительно  ничего  не  было...  Обошлось  на  пер¬
вый  раз...
 И  Ваня  подумал,  что  и  в  другой  раз  обойдется.  Глупый  был
Ваня,  молодой.
 А  в  другой  раз  взял  Ваня  в  школе  большую  вазу,  хранившу¬
юся  под  стеклом,  —  переходящий  кубок  области  за  спортивные
достижения.
 Начали  искать  кубок,  вся  школа  всполошилась,  а  кубок  тот
серебряный  давно  уж  Ванины  дружки  пропили.
 Теперь  уж,  по  второму  разу,  мало  кто  за  него  заступался.
Теперь  уж  и  медаль  его  не  спасла.  Знали  его  в  городе  теперь
как  шпану.
 Были  у  него  и  всякие  драчки,  и  пьянки,  и  приводы,  и  школа
больше  не  верила  в  него.  Да  и  он  сам  не  верил,  что  будет
учиться.
 И  как  мать  ни  старалась,  как  ни  убеждала,  что  больше  он
не  будет,  —  на  этот  раз  убедить  не  удалось.
 Получил  срок.  Отправили  в  детскую  колонию.
 ♦Он  нуждается  в  воспитании  наказанием,  —  говорили  мате¬
ри.  —  Только  наказание  сделает  из  него  полноценного  члена
общества».
 Перед  отправкой  в  колонию  он  прошел  через  детприемник.
В  камере  было  тридцать-сорок  пацанов.
 —  Давай  знакомиться,  керя,  —  шепелявя  и  дружески  улыба¬
ясь,  обратился  к  нему  бледный  парень  с  круглой  аккуратной
плешкой  на  стриженой  голове,  видно  от  лишая.  Он  все  время
щурил  глаза,  будто  на  него  лампу  наставили.
 —  Имя  мое  —  Иван,  фамилия  —  Лаврухин,  а  кличка  у  ме¬
ня  Партизан,  —  важно  и  серьезно  сказал  Ваня.
 —  Где  же  тебя  так  накликали?  —  улыбаясь  и  все  время  щу¬
рясь,  с  интересом  и  симпатией  рассматривая  Ивана,  спросил  пле¬
шивый.
 —  В  Эрфурте,  —  ответил  Иван,  —  в  пересыльном  лагере
22/30.
 —  Ишь  куда  занесло,  —  сказал  плешивый  и  присвистнул.  —
Только,  Ваня,  будь  добр,  забудь  свою  прежнюю  кличку,  к  здеш¬
ним  условиям  она  не  подходит.  У  вас,  в  Париже,  —  одно,
У  нас  —  другое.  —  Он  покачал  пальцем  перед  Ваниным
носом.
 —  Почему  в  Париже?  —  раздраженно  сказал  Ваня.  —  Я  же
говорю,  в  Эрфурте.
 —  Ну,  какая  разница,  керя,  где  ты  был.  Мы  тут  тоже  много
ездим...  Вот,  например,  ты  можешь  ответить,  где  ты  сейчас  на¬
ходишься?
 23

—  То  есть  как?!  —  удивился  Ваня.  —  Что  ж  я,  дурачок,
что  ли?  В  пересыльном  детприемнике.
 —  А  где  твоя  постоянная  прописка,  Ваня,  в  данный  момент?
 —  Моя  под  Оршей,  —  сказал  Ваня,  —  в  райцентре.  А  что
такое?
 —  А  то  самое,  что  постоянная  теперь  недействительна.  Так
что  надо  получать  временную.
 —  Да  иди  ты,  —  сказал  Ваня,  —  что  ты  мне  тут  рога
крутишь!
 —  Ваня,  хоть  ты  и  артист  и  на  гастролях  был  в  Париже
или  еще  где,  а  без  прописки,  Ваня,  нельзя  жить  в  обществе.
Никому  нельзя.  Беги  сюда  скорее,  Ваня.
 Ваня  не  двинулся.  Тогда  бледный  огорченно  посмотрел  на
Ваню  и  сказал  своим  ребятам:
 —  Дурачок,  сам  не  хочет.  Придется  его  прокатить  на  ве¬
лосипеде.
 Ваня  повернуться  не  успел,  как  человек  десять,  до  того  си¬
девших  без  движения,  без  улыбки,  без  звука,  кинулись  на  не¬
го,  заломили  руки,  раскорячили  ноги  и  потащили  его  судорожно,
по-рыбьи  бившееся  тело  к  плешивому.  Иван  изо  всех  сил  выры¬
вал  ноги,  и  они  как  бы  повторяли  движение  ног  велосипеди¬
ста.  Плешивый,  громко  и  деловито  считая,  начал  бить  его  по
лицу.  Видно,  натренировался  хорошо.  Четко,  звонко  он  бил  и
весело,  деловито,  без  всякой  злобы,  будто  всю  жизнь  занимался
этой  важной,  необходимой  работой.  Сосчитав  пятнадцать  раз,
он  сказал:
 —  Прописан  временно  в  двенадцатой  камере.  Что  и  удостове¬
ряется  печатью.
 И  он  врезал  Ване  уже  покрепче,  напоследок,  задержав  и  впе¬
чатав  грязную  ладонь  в  Ванин  лоб  и  переносицу.
 Парни  чуть  ослабили  свои  объятия,  и  Ваня  кинулся  на  пле¬
шивого,  чтобы  ударить  гада  между  глаз.  Но  пацаны  тут  же
свалили  Ваню  на  пол,  и  один  шепнул  ему  на  ухо:
 —  Зря  обижаешься.  Все  прописку  проходят,  а  ты  что,  осо¬
бенный?
 Они  оттащили  его  на  нары  и  положили  как  использованную,
уже  ненужную  вещь.
 Плешивый  сказал,  шепелявя  и  усмехаясь:
 —  Не  обижайся,  Ванюш,  что  мы  тебя  побуцкали.  Закон  есть
закон.  Без  прописки,  Иван,  жить  в  дружном  коллективе  нельзя.
 И  у  Ивана  обида  скоро  прошла.  Потому  что  появились  в  ка¬
мере  новички,  и  теперь  он  сам  «прописывал»  их  и  не  удивлял¬
ся.  К  порядку  человек  быстро  привыкает.
 В  детприемнике  ему,  надо  сказать,  даже  понравилось.  Он  бы¬
стро  здесь  сориентировался  и  был  не  последним  человеком.  Все
эти  «покупки»  и  хитрости  он  быстро  раскусил,  да  и  сам  мог
кое-что  подкинуть.  Это  ж  не  школа,  где  надо  считать,  как  идут
два  парохода,  и  запоминать,  в  каком  году  родился  великий  рус¬
ский  писатель.  Здесь  каждый  день  был  непохож  на  другой.
 К  малолеткам  относились  все  же  не  так  строго,  как  к
24

взрослым,  и  они,  в  свою  очередь,  бузили  вовсю.  В  камере  попа¬
дались  пацаны,  у  которых  была  уже  вторая,  а  то  и  третья  су¬
димость.  Эти  кое-чему  могли  научить.
 Но  вот  кончилось  пребывание  в  детприемнике,  и  этапом  их
повезли  в  колонию.  Ночью  проснулся  Ваня,  увидел  за  перекре¬
щенным  оконцем  тусклые  огни,  мелькающие  столбы,  ощутил
кислый,  спертый  запах,  который  стоял  густо,  прочно;  ни  дуно¬
вения  ветерка,  ни  капли  кислорода  —  оттуда,  с  летящей  этап¬
ной  дороги,  ничего,  только  стон,  храп  и  тишина,  да  конвойный
подремывает,  да  жесткий  стук  колес,  который  можно  сложить
в  любое  короткое  слово.  Например,  в  слово  «зачем».  «Зачем  я
здесь?  Зачем  все  это?  Зачем  везут  меня  с  этими  пацанами?
Ведь  меня  уже  везли  однажды,  и  я  вернулся,  и  вот  снова  везут...
Тогда  я  ждал  Победу,  я  даже  бомбежку  нашу  ждал,  я  наших
бомб  не  боялся:  свои  своих  не  убивают.  А  теперь  я  кто?  Я  не
свой,  не  фронтовик,  не  пленный,  не  партизан,  не  человек,  а  этап¬
ный,  воришка  по  статье  такой-то.  Зачем?»
 В  вагоне  душно,  и  ребята  храпят,  а  иногда  стонут,  зовут  во
сне  мать,  маму...  Иван  приподнял  голову  и,  почти  теряя  созна¬
ние  от  этой  духоты,  от  ночных  полувскриков,  от  железного  гро¬
хота  дороги,  сполз  на  пол  и  на  четвереньках  пополз  к  тамбуру...
Конвойный  вроде  бы  спит,  да  и  стрелять  не  будет.  По  малолет¬
кам  не  положено...  Лишь  бы  выползти  в  тамбур,  а  там...
 —  Ты  куда  это,  парень?  —  негромко  окликает  охранник.  —
Тебе  чего  надо?
 Ваня  цепенеет...  «Зачем,  —  думает  он,  —  зачем  окликаешь?
Ведь  спал  же,  гад...  Сейчас  прыгну  —  и  черт  с  вами  всеми».
 Ваня  облизывает  губы,  сидит  на  четвереньках,  смотрит  впол¬
оборота  на  освещенное  лампой  крупное  бледное  лицо  охранни¬
ка  с  красными  от  постоянного  недосыпания  глазами.
 —  Живот...  у  меня,  дядя,  —  бормочет  Иван.
 —  Так  бы  и  обратился,  а  то  ползет,  как  таракан...  Идем,
сопровожу.
 Глава  5
 Когда-то  Иван  делал  покупки  быстро  и  четко,  без  долгих
прикидок  и  мучительных  сомнений.  Он  был,  что  называется,  в
курсе  дел,  и  наметанный  глаз  сам  выхватывал  то  единственное,
что  Ивану  было  необходимо.  А  если  этого  единственного  не  бы¬
ло,  то  Иван  шел  к  заведующему  секцией  и  говорил,  что  при¬
ехал  из  Заполярья  в  отпуск,  и  давай,  браток,  сделай,  к  примеру,
свитер  или  ботинки,  а  за  мной,  ясное  дело,  не  станет...  Ах,  нет,
так,  может,  на  складе  найдется...  А  если  на  складе  не  найдется,
то  еще  где-нибудь,  Ивану  это  без  разницы,  где,  ему  важно  одно,
чтобы  он  в  своем  далеком,  но  любимом  трудовом  краю  мог  на¬
деть  на  себя  вот  этот  самый  теплый  свитер  синего  цвета  (из  всех
цветов  Иван  почему-то  предпочитал  синий  милицейский  цвет).
Как  правило,  находилось  на  складе.  Но  это  бывало  в  столице,
или  Ленинграде,  или  каком-нибудь  другом  большом  городе,  где
25

гастролировал  в  данное  время  Иван.  А  сейчас  времена  переме¬
нились,  и  Иван  за  семь  лет  своей  последней  отлучки  поотстал
от  моды  и  не  знал,  что  ему  надо,  —  ему  теперь  все  было  надо...
Да  и  все  теперь  было  другое  —  и  разговор,  и  подход,  и  бумаж¬
ник  (тощенький,  трудовой),  и  вид,  и  сама  его  жизнь  теперь
была  другая.  Не  так-то  просто  и  легко  теперь  было  Ивану  что-
нибудь  купить.  Правда,  товар  не  больно  переменился  за  эти  го¬
ды.  Впрочем,  кое-что  все  же  проблескивало,  то,  чего  не  было  рань¬
ше  в  магазинах,  что  всегда  доставалось  из-под  полы.  Так,  напри¬
мер,  белые  нейлоновые  рубахи,  за  которые  Иван  всегда  перепла¬
чивал  трешник,  лежали  навалом  в  целлофановых  пакетах  да
еще  и  с  легкими  пластмассовыми  полупрозрачными  вешалоч¬
ками  в  довесок,  как  говорится,  «ешь  —  не  хочу».  Или  шляпы
с  узкими  жесткими,  как  у  цилиндра,  полями,  которые  в  преж¬
ние  времена  были  верхом  пижонства,  стояли  теперь  горой,  и
никто  их  не  брал.  Прекрасные  свитеры  уж  на  совсем  малорос¬
лых  мужчин,  а  может,  на  лилипутов  из  заезжего  цирка,  укра¬
шали  собой  секцию  шерстяного  трикотажа.  Ивану  сразу  же
захотелось  купить  огромный  свитер  и  маленький,  вот  так  прос¬
то  купить,  без  борьбы,  без  очереди,  без  «верхушки»,  за  свою
стоимость,  на  свои  деньги...
 Но  начинать  все-таки  следовало  с  костюма,  поскольку  одет
он  был  в  настоящее  время  в  летний,  не  по  сезону  и  порядком
устаревший  костюм,  тот  самый,  в  котором  его  забрали.  Когда
он  еще  был  на  воле,  только  входили  в  моду  пиджаки  с  разре¬
зом,  а  сейчас  уже  висели  с  двумя  разрезами,  а  обыкновенных
пиджаков  без  прорезей  уже  как  будто  никто  и  не  носил.  Девуш¬
ка  принесла  Ивану  клетчатый  пиджачок,  но  он  с  трудом  налез
на  его  плотную,  массивную  фигуру,  а  когда  Иван  обернулся  и
поглядел  в  зеркало,  то  увидел,  что  разрезики  вздымаются  и
торчат  сзади,  как  крылышки.  Серега  засмеялся:
 —  Братан,  а  ты  на  империалиста  похож.
 —  Это  почему  же?  —  удивился  Иван.
 —  У  них  такие  же  сюртучки  с  фалдами.
 —  А  где  же  ты  видел  империалистов?
 —  В  газете.  Их  там  часто  рисуют...  Например,  дядя  Сэм  и
всякие  другие.  И  все  почему-то  с  фалдочками.
 Девушка-продавщица,  стоявшая  около  них  и  ожидавшая  с
лицом  каменно-отчужденным  и  даже  несколько  осуждающим:
мол,  разговариваете,  щупаете,  а  все  равно  ведь  брать  не  буде¬
те,  —  усмехнулась  и  сказала:
 —  Вам,  товарищ,  нужен  костюм  четвертого  роста,  но  у  нас
сейчас  этого  номера  нет.
 —  А  без  этих  крылышек  можно  подобрать?  —  спросил  Иван.
 —  Каких  еще  крылышек?  —  сухо  сказала  девушка,  не  же¬
лая  понимать  шуток.  —  Вы  что,  шлицы  имеете  в  виду?  (Она
училась  в  торговом  техникуме  и  любила,  чтобы  вещи  называ¬
лись  своими  именами.)
 —  Вот  именно,  без  них,  —  сказал  Иван  и  внимательно  по¬
смотрел  на  девушку.
 26

Хотя  он  разговаривал  с  ней  и  раньше,  хотя  вот  уже  минут
десять  он  стоял  около  нее,  поглощенный  костюмом,  он  как-то
пропустил  мимо  своего  внимания  и  сознания  эту  девушку.
И  вот  сейчас,  отвлекшись  от  забот  насущных,  от  пиджаков  и
брюк,  он  вдруг  понял,  что  так  просто  отсюда  не  уйдет.
 Девушке  было  на  вид  лет  двадцать,  ну  от  силы  двадцать
два.  Лицо  у  нее  было  смуглое,  а  глаза  зеленоватые,  цвета  бу¬
тылочного  стекла,  миндалевидной  формы,  к  тому  же  еще  удли¬
ненные  карандашиком.  Она  показалась  Ивану  похожей  на  южан¬
ку,  но  не  на  грузинку  или  армянку,  а  скорее  на  болгарку.  Иван
болгарок  видел  только  в  детстве  в  Германии  и  не  знал  толком,
какие  они  из  себя,  но  почему-то  именно  болгаркой  представил
он  себе  эту  девушку  и  пожалел,  что  не  умеет  говорить  по-болгар¬
ски.  Да  и  не  только  по-болгарски  не  умеет,  по-русски  он  с  де¬
вушками  тоже  давно  не  разговаривал,  а  с  такими,  может  быть,
не  разговаривал  никогда...  Он  поглядел  на  нее  снова,  внима¬
тельно,  но  быстро,  почти  мгновенно.  Он  умел  и  привык  смот¬
реть  вот  так,  не  в  упор,  а  как  бы  вскользь,  мимо,  но  какой-то
блиц,  сидящий  в  голове,  вспыхивал,  четко  и  надолго  фиксируя
нужный  ему  облик.  Некоторые  фотографии  он  выбрасывал  из  го¬
ловы  как  ненужные,  другие  оставлял  на  годы,  может  быть,  на¬
всегда,  и  помнил  цвет  глаз  и  волос  человека,  когда-то  мгновен¬
но  отснятого  им  на  свою  невидимую  пленку.
 Что  же  было  на  этой  фотографии,  на  моментальном  снимке
девушки  из  секции  мужской  одежды?  Было  лицо  очень  смуглое,
как  бы  отчужденное  и  неприветливое,  но  очень  подвижное  и  по¬
тому  обладавшее  множеством  еле  уловимых  выражений,  и  не¬
приветливость  могла,  казалось,  тут  же  смениться  радушием,  а
радушие,  может  быть,  даже  нежностью...  Может  быть...  Только
лишь  может  быть  —  всего-навсего  предположение,  смелый  про¬
гноз,  своего  рода  мечта.
 И  отдельно  от  этого  строгого,  совершенно  на  первый  взгляд
далекого  от  Ивана  лица  (тысячи  и  тысячи  километров  их  отде¬
ляли,  моря,  материки,  населенные  пункты,  пятилетки,  покрои
одежды,  поколения  советской  молодежи,  музыкальные  мелодии)
существовали  ноги,  выдержанные  в  каких-то  богом  данных  про¬
порциях,  в  чулках  цвета  парного  молока,  похожие  на  стволы
молодых  деревьев  со  светлой  корой.  Ствол  не  тонкий  и  не  тол¬
стый,  сильный,  облитый  нежно  корой,  нейлоном  или  эластиком  —
этого  Иван  точно  не  знал.  Они  были  открыты  на  всеобщее  обо¬
зрение,  настолько  открыты,  что  стали  чем-то  нереальным,  вро¬
де  рекламы,  и  совершенно  отдельным  от  Ивана,  никак  и  никог¬
да  ему  не  предназначенным.  Иван  поймал  себя  на  том,  что  все
это  вызвало  у  него  совершенно  неожиданное  чувство,  может
быть  даже  робость,  перед  этой  откровенной  и  смелой  красотой,
которая  не  знает,  что  было  время,  когда  ее  полагалось  стес¬
няться  и  прятать.  Иван  аж  задохнулся  от  восхищения.  Девушка
все  же  не  очень  осознавала  власть  над  людьми.  Открытость,
уверенность  и  женственность  этих  линий,  короткого,  блестящего
халатика,  серебристых  высоких  сапог  почти  до  коленей,  как  у
27

дрессировщицы  в  цирке,  —  все  это  как-то  мало  вязалэсь  с  ли¬
цом  очень  юным,  смуглым,  будничным,  исполненным  забот  по
отделу  готового  платья.
 Иван  хоть  и  вернулся  издалека,  но  отнюдь  не  был  снежным
человеком.  Когда  его  забрали,  в  шестидесятом  году,  в  послед¬
ний  раз,  уже  начинались  новые  веяния  моды,  с  которыми  тог¬
да  никак  не  могли  справиться  сатирические  журналы:  мужчи¬
ны  носили  узкие  брючки,  а  девушки  —  юбки  колоколом,  до¬
вольно  короткие  и  широкие,  как  парашют.  Нечто  шарообразное,
а-ля  Бабетта  возвышалось  над  их  головами,  а  они  поцокивали
по  земле  тоненькими,  хрупкими,  как  сосульки,  остренькими,  как
сапожное  шило,  каблучками.  В  колонии  Иван  видел  вольнонаем¬
ных  учительниц  и  врачих,  некоторые  колебания  моды  можно
было  ощутить  и  там,  так  незаметно  он  привык  к  тому,  что  жен¬
щины  ходят  в  удививших  его  поначалу  сапогах  и  даже  нашел
(хотя  и  не  сразу),  что  это  красиво...  Многие  ребята  в  колонии
вырезали  силуэты  красивых  женщин  из  «Экрана»,  из  «Советской
женщины»,  из  журнала  «Работница»  и  приклеивали  картинки
над  своими  нарами.
 А  когда  Иван  возвращался  домой,  когда  пошли  первые  часы
после  освобождения,  в  поезде  он  глядел  и  не  мог  наглядеться
на  множество  невесть  откуда  взявшихся  девушек  в  коротеньких
юбочках,  в  чулках  всех  цветов,  от  белых  до  зеленых,  с  распис¬
ными  цветами,  энергичных,  самостоятельных  и  как  бы  очень
независимых  девушек.  Все  это  было  уже  не  случайностью,  а  ре¬
альностью,  повседневностью,  и  нелепо  было  с  этим  не  соглашать¬
ся.  Следовало  наблюдать,  принимать  и  не  удивляться  ничему.
Иван  еще  не  знал,  как  побыстрее  ко  всем  этим  жизненным  явле¬
ниям  приспособиться,  но  был  уверен,  что  все-таки  приспособит¬
ся;  он  и  не  к  таким  явлениям  приспосабливался.  А  сейчас  он
смотрел  на  эту  девушку,  неожиданно  растерявшись  и  не  зная,
что  предпринять...  Он  почувствовал  даже  боль  от  сознания  ее
недоступности.  Однако  Иван  не  мог  себе  позволить  ограничить¬
ся  только  лишь  такими  чувствами,  жалкими  воздыханиями
и  безрезультатным  уходом.  Он  твердо  усвоил  в  своей  жизни
истину,  что  под  лежачий  камень  и  вода  не  течет,  и  потому,
несмотря  на  сложные  и  даже  противоречивые  чувства,  владев¬
шие  им,  он  принял  твердое  решение:  любой  ценой  познакомить¬
ся  с  этой  девушкой  и  немедленно  договориться  о  встрече.  А  раз
решение  принято  —  надо  его  выполнять,  как  бы  это  ни  было
тяжело.  Вот  тут  и  подумал  Иван,  как  бы  пригодился  ему  не
купленный  еще  костюм,  насколько  увереннее  он  чувствовал  бы
себя  в  новой,  хорошей  шкуре,  чем  в  этом  летнем,  старом  ко¬
стюмчике  из  слегка  помятой,  немнущейся  синтетической  тка¬
ни  «элан».  Не  высказав  ни  волнения,  ни  тайной  заинтересован¬
ности,  Иван  заговорил  кратко  и  деловито:
 —  Значит,  сейчас  моего  размера  нет.  Когда  же  можно  за¬
глянуть?
 —  Не  знаю,  —  сказала  девушка.  —  Мы  план  уже  выполни¬
28

ли,  ничего  нового  в  этом  месяце  не  ждем.  Дня  три  назад  по¬
лучили  несколько  финских  и  распродали  тут  же.
 — 	А  его  не  было  три  дня  назад,  —  подключился  к  разгово¬
ру  Сережа.  —  Он  только  вчера  приехал  с  армии.
 Девушка  с  удивлением  взглянула  на  Ивана.  Староват  он  был
для  только  что  отслужившего.  Впрочем,  он  мог  быть  и  офице¬
ром...  Для  офицера  в  самый  раз  подходил...  Тридцать  с  хво¬
стиком.
 —  А  эти  самые  финские...  Они  из  чего?  Из  шерсти?  Или  из
этого  самого?
 —  Чистая  шерсть  с  териленом,  лучшего  товара  у  нас  не
бывает,  —  сказала  девушка,  с  оттенком  жалости  поглядев  на
этого  офицера,  отставшего  от  моды,  облаченного  в  куцый  ко¬
стюмчик  «времен  Очакова  и  покоренья  Крыма».
 Иван  поймал  этот  взгляд,  понял  его  и  сказал:
 —  Долго  я  отсутствовал  в  здешних  краях,  другую  форму  но¬
сил,  сейчас  малость  надо  прибарахлиться.
 Разговор  приобретал  уже  более  личный  характер,  самую  ма¬
лость  выходя  за  рамки  общения  клиента  с  продавцом.  Это  было
отрадно,  и  это  следовало  продлить  и  углубить.  Девушка  соби¬
ралась  что-то  ответить,  но  в  этот  момент  заведующий  секцией,
лысый,  важный  мужчина,  подошел  к  ней  и  сказал  вполголоса,
но  так,  чтобы  Иван  услышал:
 — 	Ты  что,  Афанасьева,  ля-ля  разводишь  в  то  время,  как
люди  ждут  тебя  в  примерочной?
 Действительно,  из  примерочной,  то  и  дело  теребя  плюше¬
вую  занавеску  и  просовываясь  сквозь  нее,  сверлил  глазами  про¬
давщицу  какой-то  полураздетый  тип.  Девушка  подошла  к  нему,
а  тип,  бесстыдно  натягивая  новые  штаны,  все  приставал  к  ней
с  вопросом,  не  узки  ли  они  ему  в  поясе.
 Иван  оказался  в  трудном  положении.  Уйти  он  не  мог  и  не
хотел.  Ждать  было  глупо:  это  уж  больно  откровенно  выдало
бы  его  интерес  к  ней  в  служебное  время  и  могло  обернуться
против  нее,  а  значит,  и  против  него.  К  тому  же  Серега  все
время  тащил  его  в  сторону.  Мальчику  порядком  надоело  тор¬
чать  в  магазине.  Но  Иван  все  же  остался.  Он  перешел  в  секцию
плащей  и  пальто  и  стал  с  усилием  передвигать  тяжеленные,  буд¬
то  набитые  камнями,  тесно  прижатые  друг  к  другу  демисезон¬
ные  пальто,  разглядывая  ценники  и  ярлыки.  Наконец  девушка
покончила  с  типом  из  примерочной  и  пошла  в  сторону,  туда,  где
висела  табличка  «Посторонним  вход  воспрещен».  Иван  реши¬
тельно  вышел  из  своего  укрытия  и  догнал  ее.
 —  Так  как  же  договоримся?  —  сказал  Иван  хмуро  и  даже
как  бы  зло;  такой  тон  он  принимал  всегда,  когда  сильно  вол¬
новался  и  чувствовал  неуверенность.
 —  Это  насчет  костюма?  —  сказала  девушка,  еле  заметно
усмехаясь,  видимо  удивленная  его  упорством.  —  Ну,  загляни¬
те  на  неделе,  может,  что-нибудь  и  будет,  —  добавила,  она  про¬
фессионально  равнодушным  и  тусклым  тоном.
 29

—  А  мне  нельзя  на  неделе.  Мне  сегодня  надо,  —  сказал
Иван.
 —  Значит,  сегодня  в  старом  походите,  —  сказала  девушка.
 — 	А  что  вы  сегодня  делаете?..  Вечером?  —  уже  в  открытую,
не  заботясь  о  тылах  и  не  думая  о  поражении,  спросил  Иван.
 — 	Как  что?!  —  сказала  девушка.
 В  вопросе  было  недоумение:  мол,  при  чем  тут  это,  какое
отношение  имеет  мой  вечер  к  костюмам  финским,  польским  и  про¬
чим  и  к  вам,  странный  человек  непризывного  возраста,  в  совер¬
шенно  не  офицерской  ветхой  одежонке?  Какое  отношение  имеете
вы  к  моему  вечеру?
 Так  говорили  ее  глаза,  почти  холодные,  отчужденные,  неодо¬
брительные,  наполненные  зеленым  светом,  который  не  мог  рас¬
ходоваться  на  Ивана  или  кого-то  другого,  ему  подобного,  а
предназначался  молодому,  двадцатилетнему,  красивому,  возмож¬
но  даже  длинноволосому  молодцу.
 Это  злило  Ивана,  и  он  в  мыслях  своих  не  допускал  к  ней
такого,  казавшегося  ему  худосочным,  прыщавым,  жалким  и  ни¬
чего  в  жизни  не  понимающим,  с  юношески  слабыми  скулами,
с  нездоровой  пигментацией  переходного  возраста,  с  ломким  го¬
лосом  и  детским  гонором,  с  сердитым  отцом  и  пятью  рублями
в  потном  кулачке.  Ее  зрелая  женственность  в  его  сознании  не
совмещалась  с  непрочной,  непроверенной  мужественностью  таких
юнцов...
 И  на  мгновение  он  ощутил  себя  старым.
 Однако  он  решил  не  отступать  до  того  момента,  пока  есть
хоть  один  шанс  договориться  с  ней  о  встрече.  Иван  знал,  что
ничего  плохого  ей  не  сделает,  и  что  он  хочет  только  хорошего,
и  что  ему,  в  сущности,  от  нее  ничего  не  надо,  а  просто  вот
встретиться  с  ней,  посидеть  в  хорошем  месте,  сходить  в  кино...
Ни  о  чем  другом  Иван  сейчас  и  не  думал.
 — 	Так  что  же  все-таки  вы  сегодня  делаете?  —  с  тихим  упор¬
ством  повторил  Иван.
 Она  как  бы  приготовилась  уже  полоснуть  его  глазами,  всем
холодом  зеленой  жести,  губы  ее  уже  почти  сложились,  приго¬
товившись  произнести  фразу  такого  типа:  «Какое  вам,  соб¬
ственно,  гражданин,  дело?»,  или  «Куда  мне  надо,  туда  и  соби¬
раюсь»,  или  совсем  простую:  «Шел  бы  ты  куда  подальше»,  —
но  что-то  остановило  ее.  И  она  сказала  кратко,  но  с  исчерпы¬
вающей  ясностью:
 —  Я  собираюсь  вечером  на  танцы.
 Иван  чуть  покачнулся,  но  спросил  с  надеждой:
 —  С  кем-нибудь  конкретно  или  просто  так?
 Девушка  помолчала,  поглядела  на  Ивана  как  на  дурачка  и,
усмехнувшись,  решив  продолжать  игру  до  конца,  сказала:
 —  Просто  так.
 Тогда  Иван  в  состоянии  легкого  опьянения  и  почти  счастья
спросил  с  кротостью,  которой  он  в  себе  дотоле  не  знал:
 —  А  мне  можно?..
 —  Туда  никому  не  заказано,  —  сказала  девушка.
 30

—  Да,  но  я  здесь  ничего  не  знаю.  Где  тут  танцуют?
 Положение  иногородца,  приезжего  человека  было  теперь  его
преимуществом.  Иногородец  требовал  к  себе,  по  крайней  мере,
некоторого  внимания  и  вежливости.
 — 	Это  в  городском  саду,  на  закрытой  площадке...  Около  ки¬
нотеатра  «Космос»,  —  сказала  она.
 —  А  когда  там?  —  спросил  Иван.
 — 	В  семь  часов,  —  сказала  девушка.
 — 	Афанасьева,  ну  нельзя  же  так!  —  крикнул  девушке  заве¬
дующий  секцией.
 Опять  все  повисло  на  волоске.  Иван  спросил,  зачем-то  по¬
низив  голос:
 — 	А  вы  лично  когда  придете?
 Наступила  краткая  пауза.
 —  Часов  в  восемь,  —  сказала  девушка.
 —  Я  вас  тогда  встречу,  —  сказал  Иван.  —  Можно?..
 Девушка  не  ответила,  только  пожала  плечами,  мол,  ну
что  ж  с  вами  сделаешь,  встречайте,  если  вы  такой  настырный.
Кивнув  Ивану,  она  отошла.  Тут  Иван  вспомнил,  что  не  спросил,
как  ее  зовут.  Он  было  хотел  ее  догнать,  но  потом  подумал,  что
может  этим  все  испортить...  «Подумаешь,  имя,  —  решил
Иван.  —  Не  в  имени  дело,  а  был  бы  человек  хороший».  Иван
даже  вспотел  от  напряжения.  Чувство  удовлетворения  и  вместе
с  тем  беспокойства  владело  им.
 А  рядом  уже  был  заскучавший  братишка.
 —  Ну  как,  братан,  договорился  наконец  насчет  финско¬
го?  —  спросил  он.
 —  Вроде  бы,  —  ответил  Иван  уклончиво.
 Глава  6
 В  его  жизни  женщины  не  занимали  особого  места.  Да  и  в
колонии  он  не  так  уж  тяготился,  как  другие...  На  воле  он  почти
всегда  имел  дело  с  женщинами  своего  ремесла.  Иван  понял  их
давно  и  знал  им  цену...  Одни  были  нежнее,  доверчивее,  другие
попроще,  погрубее,  но  все  играли  в  деле  роль  второстепенную,
подсобную,  а  оттого  особенно  жалкую.  Ведь  женщине  больше,
чем  мужчине,  противопоказано  бродяжничество,  бессемейность,
воровство.  Они  были  особо  приметными,  как  бы  отмеченными  об¬
щей  печатью  этой  среды.  Иван  за  версту  мог  в  них  узнать  «сво¬
их»:  по  низким,  прокуренным  голосам,  по  особому  жеманству  и
притворству,  по  грубому,  деланному  кокетству,  по  неряшливо¬
сти,  соседствующей  с  густым  площадным  гримом,  по  безвкусной
броскости  одежды.  Все  они  хитрили  и  притворялись,  но  раско¬
лоть  их  было  легко,  и  если  они  и  были  артистками,  то  самого
что  ни  на  есть  погорелого  театра,  а  те,  кто  поудачливей  и  по¬
умней,  рано  или  поздно  уходили  из  блатной  компании,  обзаво¬
дились  семьями.
 Если  среди  мужиков  он  встречал  людей  интересных,  силь¬
ных,  способных  спокойно  и  расчетливо  рисковать  жизнью  и  по¬
31

тому  с  каким-то  особым  цинизмом  к  ней  относящихся,  то  среди
женщин  таких  он  не  встречал...  Ходили  в  колониях  истории  о
каких-то  атаманшах,  различных  нинухах,  райках,  курносых  с
прекрасной  наружностью  и  хитрой  головой,  но  это  все  были  рос¬
сказни,  чем-чем,  а  байками,  всякого  рода  словесной  «туфтой»
так  и  полнился  мир,  к  которому  до  вчерашнего  дня  принадле¬
жал  Иван.  Только  Иван  таких  женщин  никогда  не  встречал.
Он  и  сам  в  юности  придумывал  и  переделывал  множество  исто¬
рий,  а  потом  вновь  слышал  их  от  кого-нибудь  как  самую  что
ни  на  есть  чистую  правду.  Вот  в  таких  байках  и  действовали
бесстрашные  и  соблазнительные  нинухи.
 Один  раз  в  юности,  впрочем,  Иван  был  влюблен  в  одну  «кур¬
носую»  и  все,  что  воровал,  таскал  ей  и  строил  различные  пла¬
ны  совместной  бурной  жизни,  пока  не  был  поколочен  довольно
жестоко  ее  более  взрослыми  «авторитетными»  дружками.
 Бытовало  в  его  среде  понятие:  «поджениться»,  то  есть  быть
как  бы  прикрепленным  к  одной  и  той  же  женщине  сравнитель¬
но  длительное  время,  иметь  с  ней  общий  котел,  постель  и  при¬
варок,  пока  не  надоест  или  пока  не  заметут  обоих.  Это  был  как
бы  вид  блатного  брака,  в  котором  существовали  почти  те  же  се¬
мейные  законы,  что  и  у  нормальных  людей,  то  есть  у  «фрае¬
ров»,  у  вольняшек.  Как  бы  те,  но  не  совсем.  Женщина  работала
свою  работу,  она  была  приманкой,  ловила  дурачков,  что  попа¬
дались  на  удочку,  ну  а  дело  Ивана  или  других  было  снять
жертву  с  крючка  и  хорошо  почистить.  Были  у  женщин  и  другие
обязанности,  часто  им  доверяли  продажу  краденого.
 Многие  из  них  были  очень  изломаны,  истеричны,  жалостли¬
вые  и  добрые  по  пустякам  и  часто  более  жестокие,  чем  муж¬
чины,  когда  речь  шла  о  человеческой  жизни.  Они  всегда  якобы
любили  кого-то  одного  и  в  душе  были  только  ему  верны.  В  ду¬
ше.  Истории,  которые  они  рассказывали,  были  похожи  одна  на
другую:  как  только  начнет  говорить  с  влажными  глазами,  ве¬
ря  самой  себе,  Иван  уже  знает  продолжение...  Только  он  еще  не
знает  в  точности,  кто  именно  натолкнул  ее  на  такой  путь:  то  ли
злой  отчим,  который  выгонял  из  дому  и  приставал,  или  него¬
дяй,  обманщик,  который  обещал  жениться,  в  пятнадцать  лет
лишил  всего,  а  затем  смылся...  Иногда  Иван  даже  сам  досказы¬
вал  за  них.  Они  удивлялись  и  спрашивали,  широко  раскрыв
глаза:  «Откуда  ты,  Ваня,  все  знаешь?»
 Ко  многому  привык  Иван  в  своей  жизни,  но  их  руготня,  осо¬
бо  затейливая,  изощренная,  страшная,  когда  они  затевали  ссо¬
ру  между  собой,  до  сих  пор  вызывала  у  него  некоторую  ото¬
ропь.
 Знал  ли  о  них  Иван  что  другое?  Скорей  догадывался,  чем
знал.  Любил  ли  он  когда-нибудь?  Он  не  задумывался  над  этим.
Его  тянуло  к  ним,  а  потом  он  остывал  Конечно,  бывали  у  Ива¬
на  женщины  и  из  другой  среды.  Но  с  ними  было  труднее,  часто
встречаться  он  не  мог,  должен  был  все  время  темнить  и  быстро
уставал  от  этого.
 32

Впрочем,  был  один  случай  —  как  говорится,  оставил  след  в
его  душе.  Тогда  Иван  получил  второй  срок,  который  отбывал
уже  во  взрослой  колонии.  Стал  он  поумнее  и  пошел  в  школу.
Учился  в  восьмом  классе.  В  его  классе  учились  и  сорокалетние
мужики.
 Старшеклассников  в  колонии  было  немного,  кое-кто  с  трудом
дотягивал  до  седьмого  класса,  а  дальше  не  шел.  Ивану  тоже
поначалу  школьные  премудрости  давались  с  трудом.  Надо  ска¬
зать,  что  некоторые  готовы  были  скорее  вкалывать  на  лесопова¬
ле  лишние  часы,  чем  писать  в  классе  контрольную.  И  экзаме¬
нов  они  боялись  ничуть  не  меньше,  чем  штрафного  изолятора
или  облавы  на  картежников.  Видимо,  экзаменов  люди  боятся
всю  жизнь,  до  седых  волос,  до  смерти.
 Однако  вскоре  Иван  почувствовал  определенный  интерес  и
даже  вкус  к  учению.  Память  от  природы  у  него  была  хорошая,
и  вот  странно:  то,  что  в  детстве  в  нормальной  школе  казалось
никому  не  нужной  ерундой,  теперь  все  всерьез  интересовало.
После  двух  лет  раскачки  он  начал  учиться  старательно  и  даже
с  удовольствием.  И  оценки  шли  соответствующие,  особенно
Иван  налегал  на  математику  и  на  русский  письменный.  Опыт
жизни  его  научил,  что  надо  уметь  считать  как  следует,  иначе
обманут,  и  толково,  по  возможности  без  грубых  ошибок  писать
прошения  и  заявления  о  сокращении  срока.  Без  этих  двух  пред¬
метов  ни  в  одном  деле,  выходит,  не  обойдешься.  К  остальным
же  предметам  —  таким,  как  биология,  история,  литература,  —
он  относился  как  к  чему-то  несерьезному,  хотя  иногда  и  небе¬
зынтересному.  Так,  например,  он  любил  слушать  про  полковод¬
цев,  про  воинов,  но  слушать,  а  не  запоминать  цифры  и  имена.
 К  ним  в  то  время  назначили  новую  учительницу  литерату¬
ры,  вольнонаемную,  впрочем,  как  и  большинство  учителей.
Александрова  Галина  Дмитриевна,  если  полностью,  но  учащиеся
звали  ее  между  собой  Гала.  Это  была  не  кличка,  а  просто
нормальное  ее  имя,  ведь,  в  сущности,  и  по  возрасту  и  по  виду
она  была  не  важная  Галина  Дмитриевна,  а  молодая  девушка  —
Гала.
 Держала  она  себя  довольно  уверенно  и  свободно,  отчего  мно¬
гим  в  классе  показалась  исключительно  нахальной.  Дело  в  том,
что  в  колонии  привыкли  к  другим  формам  обращения:  к  на¬
стороженно-опасливому  и  оттого,  несмотря  на  металлические  но¬
ты,  робкому  тону  или  к  назидательному,  резко-приказному,  ког¬
да  даже  в  короткие  часы  школы  тебе  не  дадут  забыть,  кто  ты
такой  есть.  Часто  шло  это  не  от  характера  преподавателя,  а  от
класса,  от  этих  людей,  которые  даже  при  самом  спокойном  к
ним  отношении  никак  не  хотели  превращаться  хотя  бы  на  со¬
рок  пять  минут  в  более  или  менее  нормальных  учеников.  Не¬
легко  было  там  учиться,  а  еще  труднее  было  там  учить.
 Гала  преподавала  одновременно  русский  язык,  литературу  и
историю.  Она,  видно,  недавно  закончила  институт,  память  ее
не  замусорилась  житейскими  делами  и  была  исключительно
свежа,  и  она  сыпала  наизусть  множеством  цитат  из  великих
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6
33

людей,  датами  исторических  событий,  стихами  русских  поэтов  по
курсу  восьмого  класса.
 Казалось,  опа  никого  не  боится.  Это  не  всем  нравилось.
 В  ней  были  азарт  и  молодость,  и  если  уж  она  хотела  кого
посадить  на  место,  «пришпилить»,  то  делала  это  от  души,  без
криков,  не  выгоняя  из  класса,  а  ехидным  словцом,  с  шуточкой
или  ледяным  равнодушием.  Она  всегда  со  сдерживаемым,  но
страстным  азартом  вкладывала  всю  себя  в  любой,  даже  малень¬
кий  поединок  с  учениками.  Иван  придумал  ей  кличку,  но
втихую,  для  одного  себя,  не  обнародывая  перед  дружками.  Он
звал  ее  про  себя  «гражданка  Бугримова».  Потому  что  так  или
иначе,  а  была  она  в  первую  очередь  не  учительницей  старших
классов,  а  укротительницей  диких  зверей,  и  в  ее  деле  главное
было,  чтобы  они  послушно  сидели  на  тумбах.
 Ивану  она  попеременно  то  нравилась,  то  неимоверно  его  раз¬
дражала.  Нравилось,  как  она,  надменно  усмехаясь  и  не  переби¬
вая,  слушает  глупости  учеников,  чтобы  потом  с  блеском  в  гла¬
зах  ледяным  тоном  отбрить  кого-нибудь  из  них,  нравилось,  как
с  нескрываемым  счастьем  слушает  хороший  ответ  («алле  гоп,
молодец  Акбар,  получишь  кусочек  свежего  мяса»),  нравилась
ее  челочка  и  то,  что  всегда  она  была  свеженькая,  гладенькая,
чистенькая,  и  то,  что  туфли  ее,  несмотря  на  осеннюю  грязь  в
зоне,  блестели  и  были  такими  же,  какие  носили  в  то  время  в
Москве,  а  может,  и  в  Париже  (если  носили  на  тонком  каблуке,
то  и  у  нее  тонкий;  если  на  толстом,  то  и  у  нее  такой  же).  Иван,
правда,  не  знал,  что  носят  в  Москве,  но  чутье  ему  подсказыва¬
ло:  укротительница  не  отстанет  от  всего  нового,  передового.
Нравилось  и  то,  как  она  читает  стихи,  чуть  нараспев,  с  особой
такой  тихой  задумчивостью,  с  влажными  глазами,  будто  она
сама  их  написала.  Нравилась  и  маленькая  рука,  самозабвенно
сжимавшая  мелок  и  нервно,  напряженно-страстно  стучащая  этим
мелком  по  доске;  это  напоминало  морзянку  или  шифр  через
стену  камеры:  удар,  тире,  пауза,  удар,  тире,  цок,  цок,  по  чер¬
ной,  мутной  от  меловой  пыли  доске,  цок,  цок  —  вперед,  вперед,
к  свету,  к  знаниям,  к  чему  еще?..
 Вот  это  и  нравилось  и  раздражало.
 Уж  слишком  она  старалась,  будто  и  вправду  от  этого  что-то
в  их  жизни  изменится,  уж  слишком,  сама  того  не  замечая,
подчеркивала  пропасть  между  ее  двадцатью  тремя  годами  и  их
таким  же  или  более  почтенным  возрастом.  Ее  жизнью,  в  кото¬
рой  были  экзамены,  семинары,  отметки,  знания,  диплом,  и  их,
в  которой  были  следствия,  суды,  пересылки,  КПЗ,  новые  сроки,
побеги,  УК  РСФСР,  УК  союзных  республик,  знания,  знания...
 Уж  больно  ярко  сверкают  эти  нарядные  ножки  в  изогнутых
туфлишках  —  каким-то  нейлоновым  струящимся  светом  другой
планеты,  Марса,  а  может  быть,  Венеры,  куда  еще  и  спутники  не
летали.
 И  низкий  ее  голос,  самозабвенно  читающий:
 Горные  вершины
 Спят  во  тьме  ночной,
 34

Тихие  долины
 Полны  свежей  мглой;
 Не  пылит  дорога,
Не  дрожат  листы...
Подожди  немного,
Отдохнешь  и  ты.
 «Куда,  куда  ты  тащишь  меня,  женский  голос,  чуть  с  хри¬
потцой  и  низкий,  но  женский,  такой  женский,  что  сердце  оста¬
навливается,  какая  еще  есть  дорога  на  земле,  которая  не  пылит,
и  зачем  эти  обманные,  вкрадчивые,  полушепотком,  слова?..  «По¬
дожди  немного...»  А  чего  мне  ждать?»
 Все  это  будоражило  Ивана,  так  жестоко  ударяло  по  мозгам,
что  его  симпатия  к  ней  и  даже  некоторое  уважение,  что  она
ему  внушала,  вдруг  выливались  в  острую  неприязнь,  почти  не¬
нависть.  «К  чему  мне  эта  отрава,  эти  баюкающие  стишки?  —
думал  он.  —  Чтоб  в  петлю  полезть?  Нет  уж,  тут  не  цирк,  нече¬
го  показывать  фокусы.  Не  утешай  меня  без  нужды,  женщина,
не  усыпляйте,  гражданка,  нашу  бдительность.  В  этом  кипучем
мире  и  в  этом  отдаленном,  богом  забытом  уголке  нужна  бди¬
тельность,  бдительность  и  еще  раз  бдительность».
 Однажды  после  ее  уроков  Иван  взял  в  библиотеке  неболь¬
шой  томик  Лермонтова  из  собрания  сочинений  и  нашел  там  та¬
кое  стихотворение:
 Не  дождаться  мне,  видно,  свободы,
А  тюремные  дни,  будто  годы;
 И  окно  высоко  над  землей.
 И  у  двери  стоит  часовой!
 Умереть  бы  уж  мне  в  этой  клетке,
Кабы  не  было  милой  соседки!..
 Мы  проснулись  сегодня  с  зарей,
Я  кивнул  ей  слегка  головой.
 Не  грусти,  дорогая  соседка...
 Захоти  лишь  —  отворится  клетка,
И,  как  божии  птички,  вдвоем
Мы  в  широкое  поле  порхнем.
 Избери  только  ночь  потемнее,
 Да  отцу  дай  вина  похмельнее,
 Да  повесь,  чтобы  ведать  я  мог,
На  окно  полосатый  платок
 Стихотворение  это  взволновало  Ивана,  и  в  тот  же  вечер  он
выучил  его  наизусть.  А  на  следующий  день  на  уроке  он  поднял
руку  и  сказал:
 —  Прочтите  нам  стихотворение  «Соседка»...  а  то  все  «Боро¬
дино»  и  разные  «Тучки»  проходим,  а  это,  например,  нам  более
близко.  Так  вот,  прочтите,  пожалуйста,  и  объясните,  в  чем  его
смысл.
 3*
 35

Учительница  малость  помялась.  «Сейчас  посадит:  не  по  про¬
грамме»,  —  подумал  Иван.  Но  она  сказала  с  видом  простодуш¬
ного  огорчения:
 —  Я  его  наизусть  не  знаю.
 — 	Тогда  я  прочту,  —  сказал  Иван.  —  Не  возражаете?
 —  Нет,  —  сказала  она.  —  Отчего  ж,  читайте.
 Все  притихли,  ожидая  от  Ивана  какого-нибудь  подвоха,  «по¬
купки».  Иван  прочитал  стихи,  подражая  ей,  ее  интонациям.
 —  Теперь  разрешите  один  вопросик,  —  сказал  Иван.  —
В  чем  же  смысл  данного  стихотворения?
 —  Ну  а  вы  сами  как  думаете?
 — 	А  я  думаю,  в  том,  что  из  тюрьмы  есть  только  один
путь  —  побег.
 — 	Вы,  Лаврухин,  больно  практически  стихи  понимаете  или
делаете  вид,  что  так  понимаете.  Это  не  о  том  ведь.
 —  А  о  чем  же?  —  спросил  Иван.
 —  О  любви,  Лаврухин...  Слышали  такое  слово?
 —  Слышать-то  слышал,  но  лично  не  видел.
 —  Значит,  сам  виноват,  что  не  видел.
 — 	Ах,  и  здесь  виноват...  выходит,  кругом  виноват.  Виноват,
виноват,  виноват...
 После  урока,  когда  их  уводили  в  бараки,  Иван  задержался
на  секунду  и  сказал  как  бы  про  себя,  шепотом,  но  достаточно
громко,  чтобы  она  услышала:
 — 	А  оказывается,  вы  не  все  стихи  правильно  понимаете.
 Иногда  казалось  Ивану  после  того  эпизода,  что  она  более
внимательно  и  с  большим  интересом  поглядывает  на  него,  чем
на  других.  И  поэтому  Иван  стал  ходить  на  ее  уроки  с  особым
настроением,  словно  чего-то  ожидая,  только  сам  не  знал  чего:
то  ли  радости,  то  ли  подвоха.
 Однажды  попал  он  в  штрафной  изолятор  и  пропустил  неделю
занятий.  Он  очень  маялся  и  мечтал  поскорее  отсюда  вылезти.
А  когда  вернулся,  один  друг  сказал  ему,  что  Гала  как-то  однаж¬
ды  справлялась:  «А  где  же,  дескать,  Лаврухин,  проветривает¬
ся?»  —  на  что  было  отвечено,  что  Лаврухин  в  данный  момент
пребывает  на  заслуженном  отдыхе.
 Когда  Лаврухин  появился  в  классе,  он  написал  ей  записку,
в  которой  просил  задержать  его  после  уроков.  У  Ивана  на  то  бы¬
ло  немного  надежд.  Она  попросту  могла  отмахнуться  от  его
просьбы,  мало  ли  какая  блажь  может  взбрести  ее  ученикам.
 Однако  после  уроков  она  сказала  дежурному  по  подразделе¬
нию,  чтобы  Лаврухина  оставили.  Дружки,  уходя  из  класса,  ста¬
ли  скалить  рожи  и  знаками  давали  советы,  как  себя  вести  нае¬
дине  с  ней.  Но  вот  класс  опустел,  теперь  они  действительно
были  вдвоем.
 — 	Ну,  что  вы  хотели  мне  сказать,  Лаврухин?  —  спросила
Гала,  прищурившись  и  в  упор  глядя  на  Ивана.
 А  что  он  хотел  сказать?  Иван-то  знал  —  что.  Как  —  он
не  знал.  Он  боялся,  что  его  потянет  не  туда,  «не  в  ту  степь»,
что  он  будет  разыгрывать  из  себя  бог  знает  что  —  по  привыч-
36

кв,  ставшей  необходимостью,  а  может,  по  необходимости,  пере¬
шедшей  в  привычку.  А  ему  этого  сейчас  не  хотелось...
 Ну  а  правда...  она  тоже  слишком  проста,  чтобы  выложить
ее  вот  так,  сразу...  Она  заключалась  в  том,  что  Гала  нравилась
Ивану  и  ему  хотелось  поговорить  с  ней  не  как  ученику  с  учи¬
тельницей  и  не  как  отбывающему  срок  с  вольняшкой,  а  как
человеку  с  человеком,  как  мужчине  с  женщиной.  Вот  это  пос¬
леднее  и  было  самым  трудным,  поскольку  первое  и  второе  на
много  сотен  километров  отдаляли  его  от  нее.
 Однако  Иван  не  отступался  никогда  от  того,  что  было  ему
важно  и  нужно.  Никогда  не  отступался  от  того,  что  для  себя
наметил,  даже  если  это  и  казалось  ему  полной  безнадегой.
 Иван  молчал.  И  она  молчала.
 «Понимаете...  —  молча,  про  себя  говорил  Иван.  —  Я  хотел...»
 ♦  Ах,  Лаврухин,  Лаврухин,  о  чем  же  мне  с  тобой  разгова¬
ривать?»  —  молча  говорила  она.
 —  Конечно,  я  неправильно  тогда  рассуждал,  —  наконец  про¬
говорил  Иван,  продолжая  тот  неоконченный  спор.  —  Я,  может
быть,  и  болван,  но  не  настолько.  И  те  стихи  я  правильно  понял...
Тут  ясное  дело  —  про  что  они...  Только  объясните,  почему  все
это  мимо  нас?  В  стихах  или  в  кино  —  пожалуйста.  А  в  жизни
я  лично  ничего  подобного  не  наблюдал.  Вы  скажете:  «В  твоей
жизни...»  Но  меня  именно  моя  интересует,  а  не.  Федина...  Сколь¬
ко  я  копчу  белый  свет  —  никаких  таких  особенных  красивых
чувств  не  наблюдается...  А  если  бы  они  и  были  —  кто  им  сей¬
час  поверит?
 —  Это  почему,  интересно?  —  спросила  Гала.
 —  А  потому,  что  люди  привыкли  не  чувства  искать,  а  подвох
или  какую  подлость.  Москва,  как  говорится,  слезам  не  верит.
 Учительница  еще  не  понимала,  к  чему  ж  все-таки  Лаврухин
клонит,  а  так  как,  по  совести  говоря,  она  тоже  ничего  другого  от
него  не  ждала  кроме  как  «покупки»,  то  молчала,  обдумывая
ситуацию,  и  лицо  ее  было  напряженно-приветливым.
 —  Вот  я  вам  поясню  на  примере,  —  как  бы  отрешенно,  за¬
думчиво  продолжал  Иван.  —  Ну,  предположим,  человек  в  моем
положении...  полюбил  женщину.  Ну,  возьмем,  к  примеру,  вольно¬
наемную.  Полюбил,  как  говорится,  от  души  и,  может,  даже
хочет  жениться  после  отбытия  срока.  Кто  поверит  ему?  Разве
эта  женщина  поверит?  Тьфу,  подумает,  понтяра  это  все,  то  есть,
по-русски  говоря,  обман  и  враки.  Не  так  ли,  Галина  Дмит¬
риевна?
 —  Смотря  какая  женщина  и  какой  человек.  Если  он  всерьез,
то,  может,  и  поверит...  Но  разрешите  и  мне  вам  задать  вопрос.
Я  здесь  недавно,  Лаврухин,  многого  не  знаю,  но  кое-какие  вы¬
воды  могу  сделать.  Скажите  по  совести  —  многим  ли  тут  мож¬
но  верить?
 Иван  ответил,  помолчав:
 —  Смотря  в  чем  и  при  каких  обстоятельствах.
 —  Если  уж  верить,  то,  наверное,  при  любых.
 —  Не  в  том  дело,  —  сказал  Иван.
 37

— 	Ав  чем?
 —  Ав  том,  как  люди  к  человеку  повернутся...  Вот  он,  ска¬
жем,  врет.  Но  он  за  это  и  несет  наказание.  А  другие  почище
его  врут,  но  только  кто  их  накажет?  Да  они  же  еще  и  сами
осудят  его.
 —  Ну  а  если,  Лаврухин,  попроще?  Если  без  этих  сложных
построений?  Ведь  не  в  том  же,  в  конце  концов,  дело,  что  раз
кто-то  подл,  значит,  и  я  назло  ему  подл...  Ведь  не  о  конкурсе
же  на  подлость  речь  у  нас  с  вами  идет.  А  о  том  у  нас  речь,
если  уж  честно  сказать,  то,  например,  в  вашем  классе  я  почти
никому  не  верю.
 — 	Никому?
 —  Почти  никому...  Такая  уж,  извините,  среда.
 Иван  молчал  минуту,  курил.  Потом,  чуть  кривясь,  он  сказал:
 —  Это  я  получше  вас  знаю...  Своих-то  я  изучил.  И  я  не  за¬
щищаю.  Чего  тут  защищать-то?  Они  не  нуждаются.  Они  сами
на  кого  хочешь  нападут.  Вы,  может  быть,  эту  среду  презираете,
а  я  лично  ее  ненавижу.  Только  не  в  том  дело.  Среда  —  это  и
есть  среда,  а  каждый  человек  в  отдельности  —  это  совсем  дру¬
гое  дело.  И  если  уж  у  него  отнимают  последний  шансик,  если
на  него  смотрят  вот  так,  с  прищуром,  как  на  бешеную  собаку,
то  ему  только  и  остается  гавкать  да  кусаться  побольнее.  Вот  об
этом  и  речь...
 Ивану  еще  многое  хотелось  сказать  ей,  но  совсем  о  другом.
Как  и  многие  из  его  дружков,  он  мог  пофилософствовать,  но  не
умел  и  не  привык  говорить  о  себе.  О  том,  что  именно  он  чувст¬
вует.  О  том,  чего  именно  ждет  и  хочет.  О  том,  наконец,  что  вся
его  жизнь  —  такая  странная  и  дикая  для  других  и  такая  дол¬
гая  для  него,  такая  обыкновенно-неудачная,  привычно-надоев-
шая,  как  зубная  боль,  ослабленная  пирамидоном,  —  что  вся  эта
жизнь  с  некоторых  пор  потеряла  для  него  смысл,  и  если  он  та¬
щит  и  тянет  еще  себя  по  земле,  то  лишь  в  надежде...  На  что?
Если  бы  он  знал.  На  то,  что  вдруг,  однажды,  когда-нибудь...
 И  еще  потому  он  до  сегодняшнего  дня  волочится  по  земле,
что  сейчас,  в  марте,  в  одна  тысяча  девятьсот  пятьдесят  восьмом
году,  ему  еще  нет  двадцати  пяти  лет,  а  значит,  если  дожать
срок  «до  звонка»,  то  все-таки,  может,  еще  что-нибудь  да  останет¬
ся  на  жизнь.
 Учительница  задумалась,  молчит.
 Пушистая  рыжая  гривка  ее  волос  кажется  теплой,  и  Лавру¬
хину  хочется  потрогать  ее.  Только  Иван  не  враг  сам  себе.  Те¬
перь  на  своем  богатом  опыте  он  хорошо  знает,  где  кончается
«можно»  и  начинается  «нельзя».  Скрытая  дрожь  буквально
бьет  его...  так  и  тянет  сделать  что-нибудь  непоправимо  глупое,
роковое.
 Учительница  сидит  за  столиком,  он  на  первой  парте.
 Иван  встает  из-за  парты,  подходит  к  учительнице,  облока¬
чивается  на  столик.
 —  Папиросы  все  кончились,  —  говорит  Иван.  —  У  вас  поды¬
мить  не  найдется?
 38

—  Найдется,  —  говорит  она,  суетливо,  с  готовностью  роется
в  сумочке,  достает  пачку  «Столичных».
 Оба  они  курят,  Иван  —  с  жадностью,  она  —  спокойно  и
женственно,  мелкими  глоточками,  как  и  полагается  молодой
учительнице  русского  языка  и  литературы.
 В  этот  момент  и  появляется  в  дверях  физиономия  дне¬
вального.
 —  Лаврухин,  рви  когти  в  барак.  Петушок  пропел  давно!
 Иван  шел  по  зоне  к  своему  бараку,  по  зоне  общего  режима,
на  первый  взгляд  похожей  на  больничный  двор.  Низкие  кусти¬
ки  в  низких  же  карликовых  оградах,  крашенных  в  медицинский
белый  цвет,  чистота  со  слабым  запахом  хлорки,  как  бы  скры¬
вающая  болезнь,  заразу.  И  только  одна  земля  была  не  больнич¬
ная  и  не  тюремная,  а  весенняя,  мягко  прогибающаяся  под  но¬
гами.  Да  и  запах  сквозь  хлорку  и  известь  был  особый,  живот¬
но  волнующий,  весенне-острый  и  входил  в  легкие  и  в  душу,
будто  светлое,  приятно  хмелящее  нездешнее  вино.
 И  еще  стояла  перед  глазами  эта  учительница,  такая  строгая
и  высокообразованная,  совершенно  недоступная,  но  такая  еще
секунду  назад  близкая,  с  задушевным  низким  голосом,  с  быст¬
рыми,  маленькими,  должно  быть,  мягкими  руками,  которые
вдруг  на  мгновение  могли  бы  покорно,  ласково  замереть  в  его
руках,  и  тогда  вся  эта  обманная  разница  в  положениях  поле¬
тела  бы  черт-те  куда,  и  остались  бы  на  земле  не  вольнонаем¬
ная  учительница  Галина  Дмитриевна  и  не  Иван  Лаврухин,
осужденный  по  статье  такой-то,  а  лишь  Иван  да  Гала,  Гала  да
Иван.
 И  все,  что  разъединяло  их,  вдруг  показалось  Ивану  неле¬
постью,  идиотизмом,  дрянной  мышеловкой,  в  которую  кто-то
его  запихнул.  И  оттого  в  особенности  она  была  мучительна  и
безвыходна,  эта  мышеловка,  что  тот  человек,  который  его  туда
старательно  и  долго  засовывал,  который  ее  захлопнул  со  смаком,
который  помешал  ему  выскочить,  хотя  и  представлялась  такая
возможность,  тот  человек  был  он  сам,  Ваня  Лаврухин  по  клич¬
ке  Штабной,  Окопник,  Партизан  —  да  еще  с  десяток  кличек
наберется:  мало  ли  кто  и  когда  ему  их  присваивал.
 Он  и  был  тот  человек,  хотя  никому  и  никогда  в  этом  не  при¬
знавался,  виня  многих  людей  вокруг,  скидывая  все  на  обстоя¬
тельства  и  события,  вмешавшиеся  в  его  жизнь,  обстоятельства
и  события  и  вправду  весьма  немаловажные.
 И  то,  что  он  сам  заткнул  себя  в  этот  известковый,  как  бы
больничный  двор,  пусть  и  весенний,  но  все  равно  несовмести¬
мый  с  учительницей,  с  ее  домом,  с  живыми  улицами,  по  кото¬
рым  она  ходит,  сам  втиснул  себя  в  этот  облитый  хлоркой,  обса¬
женный  низкими  мертвыми  кустами  квадрат,  в  котором  —  то¬
пать,  и  топтаться  на  месте,  и  стоять,  и  сидеть  еще  не  год
и  не  два,  —  вот  именно  это  так  мучительно  раздражало,  зли¬
ло  его  сейчас,  так  ноюще  буравило  все  его  существо,  что  хоте¬
лось  лечь  на  землю  и  завыть.
 39

Раньше  Иван  умел  давить  в  себе  подобную  муть,  хотя  она
поднималась  со  дна  его  души  нередко,  а  сейчас  не  было  с  ней
сладу,  и  весь  он,  тренированный,  жесткий  и  сухой,  вдруг  стал
мокрым  от  слез,  неожиданных  и  пугающих,  как  внезапное  кро¬
вотечение.  Но  надо  было  дойти  или  доползти  до  барака,  как
уж  сумеешь.  Потому  что  уже  пробил  отбой  и  прожектор  на
вышке  начал  шарить  и  шарить  по  земле,  чтобы  накрыть  Ивана
слепящим  беспощадным  кругом.
 Иван  собрал  силенки  и  пополз.  Да,  ему  казалось,  что  он  пол¬
зет  по  влажной  земле  в  кольце  жаркого  света.  На  самом  же
деле  он  шел  в  барак  с  провожатым,  тихохонько,  надломленно,
но  шел,  и  довольно  твердо  —  так,  что  со  стороны  и  комар  носа
не  подточит...
 Иван  хорошо  закончил  восьмой  класс  и  перешел  в  девятый.
В  октябре  на  участке  завершились  работы  и  должны  были
открыться  занятия  в  школе.  Иван  все  об  этом  думал  и  ждал  но¬
вого  года.  С  десяток  примерно  писем  за  лето  написал  он  своей
учительнице,  ни  одно,  однако,  не  отправив.
 Занятия  начались  с  других  уроков,  и  они  тянулись  долго  и
пусто  громыхали  в  мозгах  Ивана,  как  этапный  эшелон.
 Ждал  же  он  своей  станции.
 Но  вот  коротенький  перекур  —  и  урок  литературы.  Иван  на¬
рочно  сел  на  последнюю  парту,  чтобы  лучше  наблюдать  за
Галой,  не  обращая  на  себя  внимания...  Вот  уж  и  звонки  про¬
звенели,  а  никого  нет.
 Наконец  открывается  дверь,  и  робким,  неслышным  шагом
входит  женщина.  Входит,  садится,  проводит  перекличку.
 —  Теперь  с  вами  буду  работать  я.  Меня  зовут  Антонина
Никитична.  Прежняя  учительница  уволилась,  уехала  в  другой
район,  будет  работать  в  нормальной  средней  школе.  А  теперь
давайте  вспомним  кое-что  по  курсу  прошлого  года.
 Месяца  через  три  получил  Иван  такое  письмецо.
 «Иван,  теперь  у  меня  обычные  ребятишки,  работать  с  ними
много  легче  и  спокойнее,  и  я  собираюсь  поступать  в  заочную
аспирантуру.  Но  я  часто  вспоминаю  тех  моих  учеников  и  сре¬
ди  них  —  вас.
 Я  не  такой  уж  сухарь,  как  вы  могли  подумать,  и  отчасти
понимала,  что  у  вас  на  душе  делалось.  Скажу  вам  больше  —
я  иногда  думаю  о  вас  с  тревогой.  У  вас  хорошее,  мужествен¬
ное  лицо,  и  мне  кажется,  вы  много  могли  бы  в  жизни  доброго
совершить...  Не  мне  вас  судить  —  я  вам  желаю  только  счастья
и  поскорее  освободиться.
 До  свидания,  милый  Иван.
 г.  д.».
 Недели  две  он  ходил  как  себе  неродной.  А  потом  проиграл¬
ся  в  карты,  что  называется,  в  «полусмерть  укатался»  и  угодил
в  штрафной  на  двенадцать  суток.  Потом  работал  в  зоне  в  «пред¬
баннике»,  потом  перевели  его  в  тайгу,  в  рабочую  зону,  в  лес,
где  он  ушел  в  побег,  перечеркнув  начисто  все  отсиженное.
 40

4До  свидания,  милый  Иван».
 Через  два  месяца  он  уже  был  в  Москве,  на  знаменитой
площади  трех  вокзалов.
 Глава  7
 Иван  с  братом  возвращались  домой.  Улицы  были  солнечные,
Серега  шагал  рядышком,  счастливый,  осторожно,  как  вазу,  дер¬
жал  новенький  автомат.  На  переходах  он  брал  отвыкшего  от
автомобильного  движения  Ивана  за  руку,  и  Иван  всякий  раз
с  удовольствием  сжимал  маленькую,  твердую  и  счастливую  ру¬
ку.  И  словно  от  этого  прикосновения  и  ему  что-то  передавалось,
и  он  тоже  шел  почти  счастливый,  почти,  может,  самой  малости
ему  недоставало  до  полного  счастья.  А  чего,  собственно?  Он  и
не  мог  сказать  толком.  Может  быть,  определенности?  Ведь  все
впереди:  устройство  на  работу,  прописка  —  то,  чего  Иван  всег¬
да  не  любил  и  боялся,  ибо,  как  только  он  соприкасался  с  го¬
сударственным  порядком,  выходило,  что  он  этому  порядку  как
бы  поперек.  На  сей  раз,  впрочем,  Иван  решил  испить  чашу  до
донышка,  помытариться,  но  устроиться  твердо,  чего  бы  это  ни
стоило.  Но,  кроме  этих  понятных  забот,  прежняя  неясная  тре¬
вога  и  волнение,  будто  перед  экзаменом  или  прыжком  с  высоты
в  воду,  когда  что-то  в  животе  ноющее  замирает,  —  не  оставля¬
ли  его.
 Они  с  братом  зашли  в  пивной  ларек.  Иван  взял  Сереге  квасу,
себе  пива.  Он  выпил  две  кружки,  а  мог,  казалось,  и  десять,  так
не  хотелось  отрываться  от  этой  толстой  кружки  с  холодной  и
вязкой  пеной,  с  горьковато-сладким,  чуть  тягучим  пойлом.  Когда
пил,  аж  сердце  чаще  билось  от  удовольствия.
 Сереге  же  хотелось,  чтобы  брат  понял,  в  какой  хороший  го¬
род  он  вернулся,  какое  здесь  все:  и  пиво,  и  квас,  и  улицы,  и
магазины,  и  продавщицы,  и  мороженое,  и  кофе,  и  какао,  и
многое  другое,  что  старший  брат  и  сам  поймет,  когда  обживется.
Мальчик  смотрел  теперь  на  свой  город  глазами  брата  и  как
бы  пил  вместе  с  братом  это  холодное  горькое  пиво,  и  хотя  он
его  терпеть  не  мог,  все  равно  вместе  с  братом  пил  и  чув¬
ствовал  другой,  необычайный,  замечательный  вкус.  Мать  часто
ругалась  в  последние  дни  и  Сережке  проходу  не  давала,  очень
она  нервничала,  и  мальчик  не  понимал  почему  —  то  ли  боялась,
что  опоздает  к  поезду,  на  котором  братан  должен  приехать,  или
оттого,  что  не  знает,  где  его  поудобнее  положить  спать  да  чем
накормить  после  службы.  Но  теперь  все  было  нормально,  и  Се¬
рега,  как  многие  другие  ребята,  тоже  имеет  старшего,  да  еще
какого,  и  он  не  где-то  за  тридевять  земель,  а  рядом,  его  можно
потрогать,  подержать  за  руку,  и  хоть  он  сильный  и  взрослый
и  может  вколоть  любому,  если  кто  нарвется,  но  при  этом  он  не¬
много  как  маленький  и  не  знает  совершенно  этого  города  и  его
порядков,  и  вроде  даже  машин  побаивается,  а  Серега  здесь  все
41

знает,  не  только  каждого  человека,  но  и  каждую  собаку  да,
пожалуй,  и  каждую  кошку.
 —  Слушай,  братан,  а  где  тут  телеграф?  —  спросил  вдруг
Иван,  и  мальчик  с  готовностью  повел  его  в  здание  городской
почты  и  телеграфа.
 Иван  писал  телеграмму,  а  Сергей  ходил  по  залу,  разглядывая
образцы  открыток  и  телеграмм  и  воображая,  что  брат  посылает
секретную  шифрованную  телеграмму  своему  армейскому  началь¬
ству.  Ну,  может,  и  не  шифрованную,  Сергей  знал,  что  с  обычного
телеграфа  таких  не  посылают,  но  уж  армейскому  началь¬
ству  —  точно.  Да,  может,  и  секретную  —  почему  нет,  только
если  написать  все  как  положено,  а  смысл  чтобы  был  совсем
обратный.  «Да,  секретную»,  —  твердо  решил  Сергей  и  аж  при¬
свистнул  от  своей  догадки.
 Иван  между  тем  корябал  казенной  ручкой,  ржавым  пером
«рондо»  на  телеграфном  бланке  такой  текст:
 «Николай  Александрович  сообщаю  что  все  идет  нормально  и
я  первый  день  нахожусь  дома  если  можете  приехать  как  обеща¬
ли  то  жду  с  приветом  до  свидания  Иван».
 Иван  перечитал  телеграмму.  Текст  показался  ему  слишком
длинным,  но  он  был  не  мастер  по  составлению  телеграмм,  это,
кажется,  была  первая  в  его  жизни.  Перечитав  текст,  Иван  для
краткости  убрал  слово  «идет»  и  «первый  день».
 Ни  к  чему  в  телеграммах  подробности.
 Домой  они  пришли  к  накрытому  столу.  Чужих  сегодня  не
было,  только  мать  да  Вячеслав  Павлович.  Обедали  долго,  сытно,
вначале  без  разговоров.  Мать,  видно,  готовилась  загодя,  и  на
столе  стояло  много  всякой  всячины:  и  грибы  домашнего  посо¬
ла,  и  студень,  и  пироги  всяких  видов  —  с  мясом,  с  капустой,  с
яблоками,  с  картошкой.  Ели  молча,  только  Вячеслав  Павлович
иногда  вступал  и  говорил  пространно,  но  все  больше  иносказа¬
тельно.  Например,  он  заметил,  что  «каждый  человек  познается
не  как-нибудь,  а  именно  в  своем  труде»  или  же  «кто  доверяет
людям,  тому  и  люди  будут  доверять».
 Иван  приучил  себя  не  поддаваться  первому  впечатлению,  а
проверять  его  дальнейшими  поступками  человека.  Но  первое
впечатление  было  такое,  что  отчим,  или  как  там  его  называть,
не  ума  палата.  А  первое  желание  было  обхамить  его,  сказать
ему  такое,  чтобы  он  быстро  уткнулся  в  тряпочку  и  не  учил
Ивана  жить.
 Но  это  было  хорошо  для  вчерашнего  Ивана.  А  сегодняшний
Иван  должен  был  затаиться  и  молчать,  а  если  и  выступать,  то
редко  и  только  по  делу.  А  кроме  того,  была  разница  между  тем,
что  говорил  Вячеслав  Павлович,  и  тем,  как  он  глядел  на  Ивана.
А  Иван  придавал  взглядам  не  меньшее  значение,  чем  словам.
 Так  вот  глядел  этот  человек  хитро  и  трезво  и  когда  говорил
всякие  слова,  то  как  бы  сам  себя  не  слушал.  Глаза  у  него  были
карие,  круглые  и  исключительно  проницательные,  и  казалось,
они  стараются  попасть  Ивану  прямо  «в  десяточку»  —  в  сердце,
а  может,  куда  еще  поглубже.
 42

Иван  улыбался  обходительно  и  показывал  всем  своим  видом:
смотри,  дорогой  товарищ,  смотри  на  здоровье,  все  открыто,  не¬
чего  мне  от  тебя  таить,  поскольку  нечего  мне  с  тобой  делить...
И  поскольку  ты  мне  не  слишком  нравишься  —  так  же,  как  и  я
тебе,  —  то  давай  сделаем  наше,  так  сказать,  сосуществование
мирным.  А  как  только  я  встану  на  ноги,  то  уйду  в  сторонку  на
собственную  жилплощадь,  чтобы  не  быть  помехой  в  семейной
жизни  своей  матери.
 Так  думал  Иван,  и  еще  он  с  радостью  вспоминал  свою  про¬
гулку  с  братом.  Насколько  легче  ему  было  с  мальчиком,  чем
даже  с  матерью,  хотя  брата  он  знал  лишь  один  день,  а  мать  —
всю  жизнь.
 Мать  все  эти  дни  ни  секунды  не  сидела  на  месте,  хлопотала
малость  преувеличенно,  точно  хотела  загонять  себя  так,  чтобы
ни  о  чем  не  думать.  Ни  разу  после  приезда  она  не  приласкала
Ивана,  и  хотя  Иван  легко  мог  обойтись  без  этого,  поскольку  при¬
вык,  но  даже  и  это  его  чуть-чуть,  на  самую  крохотную  толику
задело.
 Она,  впрочем,  никогда  не  была  склонна  к  нежностям.  Только
однажды,  на  последнем  суде,  когда  не  оставалось  уже  ни  одного
шанса  на  терпимый  срок,  она  зарыдала  в  зале  так,  что  все  при¬
молкли,  а  прокурор  поперхнулся.
 Рыдание  ее  было  голое  и  сухое,  как  страшный,  рвущий  грудь
кашель,  такое,  что  все  слова  обвинения  и  доводы  защиты  вдруг
как  бы  повисли,  потеряв  всякий  смысл.  Ее  увели  из  зала,  но  она
снова  появилась  минут  через  пятнадцать,  и  Ивану,  которому  на
этот  раз  было  в  высшей  степени  все  равно,  что  с  ним  сделают,
потерявшему  даже  любопытство  к  будущему  сроку,  вдруг  при¬
шло  в  голову  решение,  возможно  совершенно  безнадежное,  но
тем  не  менее  единственное,  а  значит  (как  много  раз  у  него  быва¬
ло),  правильное,  победное.  Бежать  из  суда.  Все  подготовить,  улу¬
чить  подходящий  момент.  Времени  до  окончания  суда  осталось
дня  два  —  не  больше.  И  Иван,  забыв  обо  всем,  начал  изобре¬
тать  план.
 Такого,  кажется,  никто  до  него  не  делал.  Но  мало  ли  что  де¬
лали  или  не  делали  до  него!
 На  следующий  день  его  неожиданно  перевели  в  одиночку.
Это  был  очень  плохой  признак.  Возможно,  кто-то  из  поделыци-
ков  донес  про  побег.  Ликанин  и  Жирный  были  против  этого
плана,  они  хотели  получить  сравнительно  сносный  срок  и  боя¬
лись  чего  другого,  а  Иван  решил  рискнуть  в  последний  раз.
 Вот  тут-то  после  очередного  заседания  суда  с  Иваном  пере¬
кинулся  несколькими  словами  председатель  районного  нарсуда
Николай  Александрович  Малин.
 Глава  8
 В  то  лето,  когда  Иван  попался  в  последний  раз,  он  был  в
«бегах».  Он  добрался  до  Москвы  сравнительно  легко,  добыл  се¬
бе  чужой  паспорт.  Паспорт  украл  у  студента  железнодорожного
43

техникума,  с  которым  вместе  ночевал  на  вокзале,  дожидался
поезда.  Паренек  ему  понравился,  и,  взяв  паспорт,  Иван  оставил
ему  записку  (чего  не  делал  обычно  никогда,  поскольку  это  было
чистое  пижонство):
 «В  милицию  не  беги.  Будь  человеком.  Мне  это  сейчас  очень
нужно.  Через  неделю  получишь  почтой.  Я  не  какой-нибудь
шпион,  а  нормальный  вор.  Будь  здоров,  не  чихай,  не  кашляй*.
 Легкость  была  в  мозгах  и  в  сердце.  И  странный  план  приду¬
мал  себе  Ваня.  План  тоже  наскозь  пижонский,  рискованный,  но
в  духе  того  настроения,  которое  им  тогда  владело.
 Он  приезжает  в  Москву  и  каким-то  образом  попадает  на
прием  к  Председателю  Президиума  Верховного  Совета.  И  все  вы¬
кладывает:  от  войны  до  последнего  дня,  до  учительницы  Галы.
И  просит  у  него  не  освобождения,  а  лишь  скостить  кончик
срока  —  два  года,  а  оставшееся  время  отбыть  не  в  колонии,  а
на  поселении.  Почему  он  поехал  в  Москву?  В  Москве  он  давно
всерьез  не  «работал»,  и  здешние  «менты»  его  ни  разу  не  брали.
 Думал  еще  Иван  найти  какого-нибудь  писателя,  чтобы  тот
помог  ему.  Иван  слышал,  что  писатели  иногда  помогают.  Но
план  планом,  а  жизнь  жизнью.  И  прежде  чем  совершить  хотя
бы  один  необдуманный  шажок,  Иван  разыскал  в  Москве  старых
друзей:  Бовыкина  —  по  кличке  Жирный,  Ликанина  —  по
кличке  Грек  и  Бабанина  —  Боба.  Они  встретили  Ивана  с
большим  уважением,  так  как  делали  мелкую  работу  без  плана  —
«ныряли»,  а  появление  Ивана  означало:  будет  план  и  будет  ра¬
бота,  рисковая,  но  не  кусочная,  большая.  Когда  он  рассказал
им,  что  хочет  идти  в  Президиум  Верховного  Совета,  они  только
заулыбались.
 Всезнающий  Ликанин  заявил  ему,  что  так  уже  давно  никто
не  делает.
 Они  сказали  ему,  что  эту  бузу  надо  забыть,  что  они  позна¬
комят  его  с  хлопцами,  которые  будут  на  подхвате,  что  объяс¬
нят  хлопцам,  кто  он  такой,  и  те  будут  его  бояться  и  уважать,
так  чтобы  он  это  учел  тоже,  вел  себя  в  рамочках  и  не  оби¬
жал  ребят.
 В  Москве  была  весна,  все  бурно  цвело,  асфальт  очистился  от
грязи,  хорошо  было,  и  черт  с  ним  —  воровать  так  воровать!
Что  он  умеет  на  свете?  А,  гори  все  огнем  синим,  лишь  бы  по¬
жить  в  Москве,  еще  хоть  полгодика,  годик,  порадоваться  не¬
множко  свободной  жизни,  а  там  будь  что  будет...
 Первая  операция,  проведенная  им,  была  такая:  в  Кузьмин¬
ках  пару  вечеров  обхаживали  сторожа,  потом  напоили  и  увели
его,  вошли  в  базовый  гаражик,  напугали  там  двух  человек,  вы¬
катили  машину  ГАЗ,  прикрепили  ранее  добытые  рязанские  номе¬
ра  и  рванули  далеко  отсюда  —  в  область,  на  гастроли.  Там
почистили  два  сельмага,  немножко  покатались  по  области  и,
оставив  машину,  поехали  назад,  по  дороге  завернув  в  проф¬
союзный  дом  отдыха,  где  в  кладовой  взяли  десяток  чемоданов.
 Все  шло  хорошо,  уверенно,  легко,  трофеи  сами  плыли  в  руки,
капелла  была  довольна  новым  вожаком.
 44

Но  Ивану  взбрело  в  голову  увидеть  свою  учительницу  Галину
Дмитриевну,  жила  она  в  Туле.
 Иван  сел  в  поезд,  поехал  в  Тулу.  В  поезде  он  не  «маршрутни-
чал»,  хотя  рядом  сидел  какой-то  лопух,  которого  ничего  не  стои¬
ло  почистить.  Ивану  не  хотелось.  Он  был  настроен  исключитель¬
но  торжественно.
 В  портфеле  он  вез  шоколадный  набор,  бутылку  коньяка  и
женский  календарь.  Он  мог  бы  чего  и  посолиднее  подарить,  но
только  не  знал,  что  таким  женщинам  дарят.
 Прежде  чем  найти  ее  дом,  он  зашел  в  кафе  «Молодежное»  на
главной  улице.  Зал  был  полупуст;  время  не  обеденное  и  не  ве¬
чернее.  Иван  бросил  пятак  в  автомат-«меломан»,  выкурил  сига¬
рету,  попил  кофейку,  послушал  музыку  —  стало  ему  грустно  и
хорошо,  все  показалось  нереальным  и  оттого  как  бы  не  с  ним
происходящим,  и  это  «не  он»  сидел,  курил  и  даже  думал  не  как
настоящий  Ванька  Лаврухин.  «Не  он»  имел  другие  манеры,
другую  профессию.  Какую?  Над  этим  Иван  не  задумывался.
Важно,  что  не  т  у.  Его  уважали  официанты,  и  сосед  по  поезду,
и  прохожие  вообще  за  то,  что  смотрел  он  на-  людей  вниматель¬
но,  серьезно,  понимающе,  чуть  снисходительно,  из-за  того,  что
на  лацкане  его  пиджака  висел  ромбовидный  новенький  универ¬
ситетский  значок.  «Не  он»  относился  к  ним  очень  дружелюбно,
как  товарищ  и  даже  немножко  как  брат.
 Ваня  купил  у  общительного  южного  человека  букет  цветов  и
отправился  по  адресу.
 Гала  жила  на  окраине  в  маленьком,  видно,  ждущем  сноса
доме.
 Открыла  Ивану  пожилая  женщина,  с  удивлением  посмотрев¬
шая  на  галантного  пришельца  с  цветами  и  портфелем.  Она  крик¬
нула  куда-то  в  коридор:
 —  Галя,  к  тебе!
 Оттуда  раздался  голос,  от  которого  Иван  весь  внутренне  на¬
прягся:
 —  Пусть  заходят!
 Иван  пошел  по  коридору,  ткнулся  в  какую-то  дверь  и  там
увидел  Галу.
 Он  даже  не  понял:  удивилась  ли  она  или  нет.  Только  по¬
мнит,  что  она  побледнела,  но  тут  же,  справившись  с  собой,  за¬
говорила  как  ни  в  чем  не  бывало:
 —  Ваня,  как  здорово!  Поздравляю  тебя!
 —  С  чем?  —  удивленно  спросил  Иван,  но  тут  же  понял  и
закивал  головой:  —  Да,  да,  спасибо.
 —  Как  ты  быстро  освободился!  —  говорила  Гала.  —  До¬
срочно...  Какой  ты  молодец!
 Теперь  все  спуталось,  она  называла  его  на  «ты»,  те  отноше¬
ния,  что  были  там,  не  существовали,  и  даже  странно,  что  эта
почти  девочка  в  халате  и  босоножках  казалась  ему  раньше  стро¬
гой,  недоступной  повелительницей,  человеком  с  другой  планеты.
 Но  все-таки  что-то  и  сейчас  удерживало  его  на  дистанции  от
нее,  какие-то  меры,  ограды,  зоны  были  между  ними.  Собаки  не
45

бегали,  не  звенели  цепочками  на  металлическом,  во  всю  ширину
забора  пруте,  часовые  не  дежурили  на  вышках,  но  все-таки  что-
то  было,  что-то  разделяло,  чего  не  перешагнешь  так,  с  ходу,  и
ответное  «ты»  как-то  не  выговаривалось.
 —  Ах,  Ваня,  Ваня,  —  улыбаясь,  говорила  она.  —  Как  все-
таки  все  в  жизни  интересно  складывается...
 —  Да,  очень  интересно,  —  подтвердил  Иван,  еще  не  приспо¬
собившийся  к  обстановке,  к  этой  небольшой  комнатке  (то  ли
спальня,  то  ли  кабинетик:  тахта,  и  письменный  стол,  и  малень¬
кий  трельяжик  у  стены,  и  книжные  полки),  к  этой  новой,  в  ха¬
латике,  обрадовавшейся  ему  Гале.
 —  Да,  интересно,  —  кивал  он  и  не  знал,  то  ли  ему  сидеть,
то  ли  стоять,  то  ли  врать,  то  ли  молчать,  то  ли  открывать  порт¬
фель  и  доставать  коньяк  и  женский  календарь.
 В  конце  концов  он  торопливо  поставил  на  письменный  стол
все,  что  привез.
 И  вот  уже  она  вышла  из  комнаты  и  что-то  хлопочет,  соби¬
раясь  его  угощать,  а  он  в  комнате  один  рассматривает  фото¬
графии  на  стене.  Он  всегда  любил  рассматривать  чужие  фото¬
графии  на  стенах  и  неизменно  завидовал  тем,  кто  на  них  был
изображен,  и  тому,  кому  они  принадлежали.  Вот  курортная
фотография:  группа  отдыхающих,  среди  них  Гала  и  надпись
белой  вязью:  «Сочи,  1959».  А  вот  фотография  молодого  чело¬
века  в  армейской  форме  (Иван  насторожился,  но,  рассмотрев,
успокоился:  скорее  всего  брат,  очень  похож.)  А  вот  пожилой
мужчина  с  маленькой  Галой  на  руках  —  отец.  А  вот  футбо¬
лист  Пеле,  вырезанный  из  журнала.
 А  завидовал  Иван  оттого,  что  не  отдыхал  никогда  в  Сочи-
Мацесте  на  курорте,  что  о  брате  своем  только  лишь  слышал,  но
не  видел  никогда,  так  как  родился  брат  в  его  отсутствие;  отто¬
го,  что  фотографии  отца  у  него  не  сохранились,  да  Иван  даже
толком  не  знает,  где  отца  убили,  а  уж  где  похоронен,  и  вовсе
неизвестно...  Ну  а  футболиста  Пеле  он  мог  бы,  конечно,  выре¬
зать  из  журнала,  да  только  повесить  некуда.  Нет  у  него  своей
стенки,  к  которой  можно  прибить  фотографию.
 Ни  одной  стенки,  к  которой  можно  прислониться.
 Только  одна  есть  стенка...  Впрочем,  он  не  такой  и  даже  по
всем  своим  статьям  туда  не  подходит.  Но  кто  знает,  кто  знает,
какая  ситуация  может  возникнуть  завтра  и  к  чему  эта  ситуация
может  человека  привести.
 —  Что,  я  долго?  А  вы  с  дороги  не  отдохнули.  Хотите,  на¬
верно,  спать?  Да?  —  сказала  Гала,  входя  в  комнату,  и  Иван
поднял  лицо...  Странно,  она  опять,  как  и  там,  в  школе,  называ¬
ла  его  на  «вы».
 —  Да  нет...  Это  я  просто  так.  Размечтался...  —  сказал  Иван.
 —  О  чем  же,  позвольте  узнать?
 —  О  разном...  Если  так  можно  выразиться,  о  хорошем  и
разном.
 Гала  переоделась  и  снова  выглядела  прчти  как  там,  и  к  ней
как  бы  вернулось  старшинство  и  превосходство.
 46

Иван  меж  тем  откупорил  свой  коньяк,  и  они  выпили  из  не¬
привычно  маленьких  и  неудобных  рюмочек...  Больше  всего  Иван
боялся,  что  она  начнет  говорить  о  новой  жизни,  давать  различ¬
ные  советы  на  этот  счет  и  спрашивать  у  Ивана,  как  он  устроил¬
ся  или  как  собирается  устроиться.  Но,  к  счастью,  она  не  спра¬
шивала.  Они  выпили  две  рюмки.  Он,  как  положено,  —  за  нее,  за
ее  здоровье;  она  в  ответ  —  за  Ивана,  за  его  счастье.  Потом
еще  одну,  просто  так,  —  за  «что-нибудь»,  и  вот  уже  Ивану  ста¬
ло  хорошо  и  почти  легко,  но  о  чем  с  ней  говорить,  он  все-таки
не  знал.  И  от  этого  он  вдруг  ляпнул:
 —  Давайте,  Гала,  куда-нибудь  уедем.
 —  Как  то  есть?!
 —  А  вот  так  —  сядем  на  поезд  и  уедем.
 —  Куда?
 —  А  какая  разница...  Туда,  где  нас  нет.  В  Среднюю  Азию,
например.
 Она  задумалась,  как  бы  всерьез  обдумывая  его  предложе¬
ние,  а  потом  сказала:
 —  Не  надоело,  Ваня,  вам  быть  летучим  голландцем?  Я  ду¬
мала,  что  сейчас  вы  наконец  перестанете  метаться  и  осядете  на
месте.
 —  Про  голландца  я,  Гала,  не  знаю...  Это  мы  не  проходили.
А  оседал  я  уж  столько  раз,  что  осадок  на  всю  жизнь  остал¬
ся.  —  Он  улыбнулся,  ему  понравилась  эта  неожиданная  игра
слов.  —  А  теперь  хочу  в  теплые  края,  что  и  вам  предлагаю.
 —  Несерьезный  вы  человек,  Лаврухин,  —  вздохнула  Гала  и
поглядела  на  Ивана  долгим  и,  ему  показалось,  добрым,  правда,
чуть-чуть  с  горчинкой  взглядом.
 —  Это  почему  же?  Кто  со  мной  по-серьезному,  с  тем  и  я
так  же.
 Хорошо  было  Ивану  сидеть  в  этой  комнате  с  книжными  пол¬
ками,  фотографиями  на  стенках,  около  своей  учительницы,  ря¬
дышком,  коленка  в  коленку,  с  той  самой,  что  еще  недавно  была
так  далеко  от  него,  как  тропическое  растение  в  ботаническом
саду,  на  которое  можно  глядеть,  но  даже  и  потрогать  нельзя...
А  до  Галы  он  мог  дотронуться,  он  мог  ее  взять  за  руку,  он  мог
ее  даже  поцеловать...  Хотелось  ли  ему  этого?  Конечно!  Но  он
боялся  ее  обидеть  или  оскорбить.  К  тому  же  ему  было  и  так
хорошо,  а  зачем  что-то  менять,  когда  хорошо,  зачем?  Когда
вдруг  столько  плохого,  разрушать  хорошее  во  имя  чего-то  еще
неизвестного?  Зачем?  Вот  так  просто  сидеть  и  молчать.  Да  и  к
тому  же  слушать  музыку  по  проигрывателю  —  «Арабское
танго»:  «За  все  тебе  спасибо,  за  то,  что  мир  прекрасен,  за  то,
что  ты  красивый  и  взгляд  твой  чист  и  ясен».
 Голос  такой  расслабленный,  сладкий,  немного  блеющий  и,
очевидно,  врущий;  да  и  мир  не  так  уж  прекрасен  и  благодарить
некого,  но  все-таки:  «За  все  тебе  спасибо».
 —  Что  вы  там  шепчете?  —  говорит  она  и  дотрагивается  до
его  волос,  гладит  его  по  затылку,  как  ребенка.
 —  Да  так,  ничего,  —  бормочет  Иван,  берет  ее  руку  и  при¬
47

жимает  к  губам,  теплую,  женскую,  чужую,  принадлежащую  толь¬
ко  ему,  пусть  хоть  на  эту  секунду  руку.
 «За  все  тебе  спасибо...»
 И  в  этот  момент  возникающего  счастья  раздается  звонок,  и
крик  Галиной  матери,  точно  такой  же  возглас,  как  и  час  назад:
«Галя,  к  тебе  пришли!»
 Гала  отпрянула  от  Ивана,  Иван  напрягся,  как  летчик,  гото¬
вый  катапультироваться,  мгновенно  вылететь,  пробив  стекла  и
стены  головой,  —  на  свободу,  в  простор,  в  космос...
 Вошел  рослый  молодой  человек  в  шляпе,  строгого  научного  и
одновременно  спортивного  вида,  несколько  удивленный,  но  не
подающий  виду.  Вот  он  снимает  шляпу  и  кладет  ее  на  полку
привычным,  как  отмечает  Иван,  движением,  и  голова  его  вдруг
оказывается  лысой  в  середине,  как  гладкое  озеро,  обсаженное
кустами,  и  вся  спортивность  тут  же  исчезает,  уступив  место  все
более  возрастающей  научности.
 —  Вот  так  шел  и  завернул  на  огонек,  —  говорит  он.  —  Ду¬
мал  пригласить  вас  в  кино,  но  вы,  кажется,  заняты.
 —  Садитесь,  садитесь,  —  говорит  Гала,  —  и  знакомьтесь:
Юрий  Григорьевич,  а  это  Иван...  —  Она  замялась,  не  зная  от¬
чества.  —  Иван  Лаврухин.
 —  Зовите  меня  просто  Степа,  —  говорит  Иван.  —  Для  крат¬
кости  и  удобства.
 —  То  есть?  —  поднял  брови  Юрий  Григорьевич.
 —  Это  он  шутит,  не  обращайте  внимания,  садитесь,  берите
рюмку,  —  говорит  Гала.
 —  Значит,  кино  отпадает?
 —  Значит,  гак...
 —  А  может,  пойдем  все  вместе,  и  ваш  приятель...  Степа  то¬
же  примет  участие?  Вы  видели...  —  он  обратился  к  Ивану,  —
венгерскую  комедию  «Ангел  в  отпуске»?
 —  Нет,  я  в  кино  хожу  редко,  —  сказал  Иван.  —  Только  в
банные  дни.
 —  Понятно,  —  сказал  лысый  и  сел,  как  показалось  Ивану,
прочно  и  надолго.  Хуже  всего  было  то,  что  он  не  обижался.
 —  Юра,  Иван,  кофе  хотите?  —  сказала  Гала  радушным  и
удивительно  неприятным  Ивану  голосом.
 Иван  не  ответил,  а  Юра  (Ивану  особенно  не  понравилось,  что
она  назвала  его  Юра)  ответил  таким  же  радушным  светским
тоном:
 —  Огчего  же...  можно.
 Она  ушла,  и  они  остались  вдвоем.  Иван  молчал.  Юра  —  то¬
же.  Ивану  легко  было  молчать:  он  привык  молчать  наедине
с  чужими;  Юра  же  чувствовал  себя  неловко  и  взял  толстую
книгу  с  полки,  чтобы  быть  при  деле.  Вошла  Гала  с  подносом
и  маленькими  чашечками  с  кофе.
 —  Угощайтесь,  угощайтесь...  Ваня,  чего  ж  вы  не  берете?
 —  Я  кофе  не  пью,  —  сказал  Иван.
 —  Товарищ,  как  видно,  страдает  бессонницей:  на  ночь  не
пьет,  —  сказал  Юра.
 48

Иван  не  удостоил  его  жалкий  юмор  ответом.  «Этот  лысый
фраер  будет  здесь  торчать  весь  вечер,  —•  думал  Иван.  —  Лю¬
бовник  он  ей,  что  ли?»
 Гала  была  уже  далеко  от  него,  чужая,  с  искусственным  голо¬
сом  гостеприимной  хозяйки...  Этот  парень  испортил  все...
 Конечно,  Иван  мог  пересидеть  его.  Он  таких  троих  мог  пере¬
сидеть,  но  только  зачем?  Все  равно  Иван  уйдет,  а  парень  оста¬
нется.  К  тому  же,  судя  по  всему,  он  здесь  свой  парень.  А  Иван
здесь  —  тень  нуля.  Значит,  надо  сматываться,  пока  не  поздно,
пока  чего  не  выкинул  на  нервной  почве...  Надо  освободить  по¬
мещение.
 Иван,  не  разбирающийся  в  этикете,  выпил  один,  сам  по  се¬
бе,  рюмку  на  посошок  и  встал.
 —  Вы  куда,  Ваня?  —  спросила  Гала.  Лицо  ее  чуть  поблед¬
нело,  когда  он  поднялся.
 —  Пора.  Дела  ждут,  —  сказал  Иван  и  пошел  к  выходу,
слегка  кивнув  Юре.
 —  Погодите.  Я  вас  немного  провожу.  Вы  же  тут  ничего  не
знаете...
 Она  оделась  и  вышла  вместе  с  ним  на  улицу.
 Они  молча  хлюпали  по  весенним  лужам,  подернутым  вечер¬
ней  студенистой  коркой.
 —  Что  ж  вы  так,  Ваня?..  Вдруг  сорвались...  Вам  что-то  не
понравилось  у  меня?
 —  Все  понравилось.
 —  Конечно,  хотелось  с  вами  поговорить...  Но  я  же  не  знала...
 —  Откуда  ж  знать?  —  сказал  Иван.
 —  А  это  зашел  Юра,  он  преподает  у  нас  в  школе  химию...
Можно  сказать,  коллега,  —  неожиданно  принялась  объяснять
она,  и  Ивана  удивил  и  даже  тронул  ее  как  бы  оправдывающий¬
ся  тон.  Но  он  не  показал  виду.
 —  Химичит,  значит,  —  хмуро  сказал  Иван.
 —  Что-то  мне  не  нравится  ваше  настроение,  Ваня,  —  тихо
и  участливо  сказала  она.
 Участливость  ее  раздражала  Ивана,  так  же  как  и  радуш¬
ный,  гостеприимный  тон  там,  дома.  И  он  сказал:
 —  Мало  ли  что  кому  не  нравится,  на  всех  не  угодишь.
 —  А  где  сейчас  ваш  дом?  —  осторожно  спросила  Гала.
 —  У  меня  их  много,  сам  запутался.
 —  Ваня,  —  сказала  она,  —  за  что  вы  так...  меня?  Разве  я
в  чем-нибудь  виновата?
 Опять  она  была  такая  же,  как  до  прихода  этого  Юры,  у  нее
был  такой  же  чуть  растерянный  голос,  и  вновь  Ивану  захоте¬
лось  прижать  ее  к  себе  и  ничего  не  говорить.  А  потом  увести  ее
с  собой.  Только  куда?
 —  Гала,  какой  там  дом?  Это  все  детский  смех...  Я  здесь,
можно  сказать,  проездом.  А  теперь  пора  назад.
 —  Куда?  —  спросила  Гала  с  тревогой.
 Но  он  не  ответил.
 Он  молча  обнял  ее,  стал  целовать  лицо,  рот,  обмирая  от  ее
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  т.  G 	49

тепла,  от  вкуса  ее  губ  и  кожи,  от  ее  странной  покорности,  от
какого-то  глубокого,  горького  чувства,  никогда  еще  не  испытан¬
ного  и  ранящего,  такого,  что  сердце,  казалось,  текло  из  него...
Хотелось  вот  так  умереть  или  лечь  на  мостовой  и  застонать,  за¬
выть  от  короткого  счастья,  от  дикости  жизни.
 —  Люблю  тебя,  Гала...  Потому  и  приехал.
 —  Да  что  ты,  Ваня...  Что  с  гобой  сегодня!  Ведь  нельзя  так.
Ведь  пора  уже  мне  домой,  —  говорила  она,  но  не  отворачива¬
лась,  не  уходила.  Он  не  ответил.
 Уже  почти  не  владея  собой,  пьянея,  расстегивал  ее  пальто,
ловил  ее  ускользающие  губы.
 —  Что  ты,  что  ты,  Ваня.  Нельзя...  Здесь  же  улица.  Здесь  все
меня  знают...  Лучше  ты  снова  ко  мне  приедешь.  Уходи,  Иван,
милый!
 —  «Милый  Иван»,  —  сказал  он,  трезвея  вдруг.  —  Ты  так  в
записке  написала.  Ты  бежала,  переменила  школу,  и  все,  привет,
Шишкин!  А  милый  Иван  пусть  там  загибается  один.  Эх,  Гала,
Гала,  добрая  душа,  иди  уж  домой.  Там  крепко  ожидают.
 —  Ты  зачем  все  это  говоришь,  Иван?  —  прошептала  она  и
посмотрела  на  него  с  холодком.  —  Прости,  Иван...  Я  не  привык¬
ла  к  упрекам.  Да  и  почему  ты  крученый  такой,  верченый?
Ты  же  ведь  сейчас  не  там,  а  на  свободе...  И  никто  тебя  не  го¬
нит...  ты  сам  ушел.  А  если  захочешь  поговорить  всерьез,  най¬
дешь  время  —  приедешь  снова.
 Тепло,  блаженство  и  боль  оставили  его.  Он  протрезвел  окон¬
чательно  и  решил,  что  пора  уходить,  уходить  отсюда  навсегда
и  нечего  играть  в  прятки,  все  равно  у  них  ничего  быть  не  мо¬
жет  и  не  будет  —  так,  как  ему  бы  хотелось,  а  значит,  и  не  на¬
до  втравливать  ее  в  эту  игру.
 —  Спасибо,  как  говорится,  за  приглашение.  Но  только  я  не
приеду.  У  меня  не  будет  такой  возможности.
 —  Это  почему  ж?  Что,  ты  так  занят?
 —  Да,  занят,  —  жестко  сказал  он.  И,  помолчав  секунду,
спокойно  добавил:  —  Я  не  освободился,  Гала.  Я  ушел.  Я  в  бе¬
гах,  понимаешь?
 —  Что?  —  Она  скорее  выдохнула  это,  чем  спросила.
 —  А  вот  то  самое,  которое...
 Он  опять  почувствовал  волнение  и  хотел  что-то  еще  доба¬
вить,  что-то  серьезное  и  важное  для  них  обоих,  но  не  нашел
слов  и  тихо  пробормотал:
 —  Вот  и  вся,  Гала,  моя  побывочка.
 Она  стояла,  опустив  руки,  не  глядя  на  него,  и  он  не  пони¬
мал,  плачет  она  или  просто  молчит.
 Он  повернулся  и  пошел.  Пошел,  а  потом  побежал.  Ему  пока¬
залось,  что  и  она  бежит  за  ним,  что  она  окликает  его:  «Подо¬
жди,  Иван!»  Но  он  не  остановился,  не  подождал,  а  мчал  как  за¬
веденный  галопом  до  самого  вокзала.
 В  вокзальном  ресторане  он  взял  бутылку  водки  и  распил
ее  на  двоих  с  каким-то  ханыгой.
 Когда  он  ехал  в  ночном  поезде,  то  все  старался  припомнить,
50

действительно  ли  она  догоняла  и  окликнула:  «Подожди,
Иван!»  —  или  это  только  ему  показалось.  Он  все  вспоминал  и
вспоминал,  будто  это  и  впрямь  было  для  него  важно,  и  никак
не  мог  окончательно  решить:  догоняла  или  нет?
 А  может,  даже  и  нет.  Скорей  всего  нет,  —  и  верно,  когда
он  повернулся  и  побежал,  она  даже  вздохнула  с  облегчением...
«Милый  Иван»...  Очень  может  быть,  что  именно  вздохнула  с  об¬
легчением.
 Глава  9
 Вначале  все  шло  как  по  маслу  и  было  полно  краденого.  По¬
том  в  их  капелле,  как  это  часто  бывает,  начались  трения  —
каждый  хотел  урвать  себе  побольше.  Иван  мог  бы  все  это  пре¬
сечь,  мог  бы  и  осадить  дармовщиков,  но  ему  не  хотелось  с  ни¬
ми  собачиться.  Эти  люди  ему  не  нравились.  Вначале  он  думал,
что  с  ними  можно  будет  работать,  но  вскоре  убедился,  что  лю¬
бят  они  только  ширмачить  по  мелочам,  а  интересное,  рисковое,
со  смыслом  дело  их  не  интересует.  Ему  надоели  их  бесконечные
ссоры,  постоянное  кусочничество,  постоянная  привычка  пить  за
чужой  счет.  Никогда  с  такой  шушерой  он  еще  не  ходил,  а  мо¬
жет,  прежде  не  очень  приглядывался.
 Нигде  так  не  развит  подхалимаж,  как  у  блатных,  ни  перед
одним  начальством  не  лебезят  так,  как  перед  вожаком,  и  ни¬
где  так  не  хотят  его  свалить  (с  безопасностью  для  себя).  Иван
решил  бросить  всю  эту  капеллу  и  рвануть  на  юг,  в  Молдавию...
Там  у  него  были  хорошие  дружки.  Но  прежде  надо  было  кое-
чем  набить  карманы.
 Прежняя  легкость,  удачливость,  уверенность  сменились  те¬
перь  тяжестью  и  тревогой.  Хуже  всего  было  то,  что  само  дело
почти  не  увлекало  теперь  Ивана.  То  ли  он  потерял  азарт,  то  ли
почувствовал  себя  старым.  Старым  и  слишком  много  повидав¬
шим,  чтобы  вот  так  вертеться  из-за  кучки  денег  и  барахла.  Вся
эта  суетня  и  операции,  разработанные  им,  стали  казаться  какой-
то  привычной  и  надоевшей  детской  игрой,  из  которой  он  поря¬
дочно  вырос.  Но  для  чего?..  Что  он  умеет?  Кто  он?
 Вопросы,  загнанные  внутрь  колонией,  режимом,  работой,  уче¬
бой,  вдруг  вылезли  наружу.  Для  чего  же  он  надсаживал  душу,
занимаясь  там  в  школе,  —  для  Галы,  что  ли?!  Нет,  не  только
для  нее.  Он  смутно  чувствовал,  что  наступит  час,  когда  старое
ремесло  обрыднет  до  ненависти.  И  сейчас  порой  он  ругал  себя
последними  словами  за  то,  что  ушел  в  побег,  лучше  б  досидел
«до  звонка»  и  вышел  бы  как  человек.  «А  впрочем,  —  говорил
он  себе,  —  все  равно  как  человек  я  уже  никогда  не  буду.  Уже,
наверное,  и  не  вылезешь  никогда,  слишком  глубоко  залез  в  бо¬
лото,  теперь  только  самосвалом  вытащишь.  А  самосвалы  свали¬
вают  сами  на  землю  без  пощады  и  ломают  человека,  как  сохлое
дерево.  Уж  лучше  ни  о  чем  не  думать.  Самое  сложное  —  на¬
учиться  ни  о  чем  не  думать».
 4*
 51

Однажды  девица  из  их  компании  по  кличке  Машка-татарка,
которая  все  время  вертелась  на  площади  трех  вокзалов,  прибе¬
жала  к  нему  и  сказала:
 —  Какой-то  чудной  фазан,  командировочный,  видно,  с  баш¬
лями,  прет  на  меня  буром.
 —  Так  что  ты  зенки  таращишь,  веди  его  в  Сокольники  в
шашлычную,  а  мы  придем.
 Через  полчаса  все  были  в  Сокольниках  и  наблюдали,  как
Машка  в  стеклянной  шашлычной  умело  спаивала  приземистого
мужичка.  Потом  она  повела  его  в  зону  отдыха,  и  примерно  че¬
рез  час,  когда  милиционеры  прочесали  массив,  Иван  с  тремя
хлопцами  вышли  на  полянку.
 Машка  с  мужиком  сидели  на  траве  в  укромном  месте,  хоро¬
шо  известном  Ивану  и  его  друзьям.  Машка  кудахтала  и  хохота¬
ла,  а  мужичок  что-то  оживленно  лепетал  ей  на  ухо.
 —  Все  в  елочку!  —  воскликнул  Ликанин,  вышел  из  засады
и  заорал  не  своим  голосом:  —  Вставайте,  гражданин!  Здесь  не
положено  после  двенадцати!
 —  А  вы  кто  такие?  —  щуря  и  без  того  узкие,  недоумеваю¬
щие  глаза,  ничего  не  соображая,  весь  еще  в  плену  ухаживаний,
смеха,  недосказанных  анекдотов,  растерянно,  стараясь  не  ка¬
заться  напуганным  и  пьяным,  сказал  человек.
 —  Мы  из  обехеэса!  —  захохотал  Ликанин,  который  никогда
не  переходил  к  делу  сразу,  который  обожал  тянуть  и  издеваться.
 —  Не  бери  на  характер.  Давай  быстренько!  —  крикнул  на
него  Иван.
 Человек  приподнялся,  и  трое  кинулись  на  него.  Двое  заломи¬
ли  руки,  третий  снял  пиджак,  сразу  вытащил  и  кинул  Ивану,
стоящему  в  стороне,  бумаги,  мелочь  —  все,  что  было  в  нижних
и  боковых  карманах.  Потом  этот  третий  полез  в  брючный
карман.
 —  Что  вы  делаете,  товарищи?  Я  из  области,  в  командиров¬
ке,  зачем  вы  это  делаете?!
 Ивана  аж  передернуло  от  этого  жалкого,  молящего  «това¬
рищи»,  и  он  сказал:
 —  Не  голоси,  молчи  в  тряпку.  Тогда  живым  уйдешь.
 Иван  знал,  что  надо  обещать  жизнь,  надо,  чтобы  у  челове¬
ка  была  уверенность  хотя  бы  в  этом,  и  тогда  он  отдаст  все  лег¬
ко,  сам  и  без  крика.
 Хлопцы  сняли  с  мужика  пиджак  и  рубашку,  почти  пред¬
упредительно,  как  швейцары,  помогающие  раздеться.  Но  Иван
видел,  заводясь,  они  стали  снимать  с  него  ботинки  и  брюки.
 —  Шкары  оставить,  —  крикнул  Иван.  —  «Окно»  *  посмотри¬
те  получше,  лопухи!
 Ребята,  осмотрев  «окно»,  деловито  снимали  часы.
 —  Вроде  рыжие,  —  сказал  Ликанин,  рассматривая  часы.
 —  Потом  разберешься,  —  сказал  Иван.
 Мужичок  зашевелился  и  заплакал.
 *  «Окно»  —  задний  брючный  карман.
 52

—  Ну,  чувырло,  сиди,  не  двигайся.  —  Ликанин  ударил  его
ногой.  Ему  хотелось,  как  видно,  избить  этого  сидящего  на  зем¬
ле,  раздетого,  в  одной  нижней  рубашке  мужчину.  Но  Иван  за¬
шипел  на  него.
 —  Грабки  свои  убери.  Пригодятся  еще.
 —  А  ведь  он  оклемается  и  поканает  как  миленький  в  отде¬
ление,  —  сказал  Ликанин.
 —  Не  поканает...  Пока  он  тут  найдет...  —  Иван  подошел
поближе.  —  Ты  сиди,  мужик,  тихо,  —  наставительно  и  строго,
как  ребенку,  сказал  Иван.  —  Ты  живой,  здоровый,  брюки  я  те¬
бе  оставил,  сиди,  не  трепыхайся!
 Человек  кивнул.  Он,  видно,  сейчас  плохо  соображал,  что  к
чему.  Иван  заметил,  чю  он  сидит  в  одних  носках,  поджав  под
себя  ноги.
 —  Верните  ему,  крохоборы,  корки  эти  грошовые.  Их  ни  один
барыга  не  возьмет.
 Жирный  с  неохотой  кинул  ботинки  сидящему.  Сначала
один,  затем  второй,  норовя  попасть  в  него...
 Теперь  надо  было  быстро  уходить.  Они  кратчайшим  ходом
вышли  к  ограде,  перескочили,  прошли  переулок,  зашли  в  тем¬
ный  подъезд,  осмотрели  бумажник.  Там  было  двести  семьдесят
рублей.  Иван  достал  из  кармана  пиджака  удостоверение  в  си¬
ней  коленкоровой  обложке:  «Силкин  —  начальник  цеха  молоч¬
ного  завода».
 Работа  была  грязная,  противная.  Иван  не  любил  иметь  дело
с  людьми.  Он  предпочитал  чистить  кассы,  грабить  магазины.
Там  было  больше  денег  и  меньше  слез.
 Дня  через  три  Иван  стоял  в  одном  из  арбатских  переулков,
от  нечего  делать  грел  на  солнышке  затылок  и  читал  объявле¬
ния.  «Требуется  домработница  к  ребенку  семи  лет».  «Требуется
репетитор  для  подготовки  в  вуз  технического  профиля».  «Тре¬
буются  слесаря-сантехники».
 ♦  Хорошая  работа,  да  только  не  для  меня,  —  думал  Иван,  —
разве  что  репетитором».  Впрочем,  внизу  на  доске  Иван  заме¬
тил:  «Требуется  слесарь-электромонтажник  для  работы  в  СУ-3».
 На  электромонтаже  Иван  одно  время  работал,  когда  прово¬
дили  линию  в  тайге,  лазил  Иван  в  этих  самых  когтях  на  стол¬
бы,  один  раз  чуть  даже  не  свалился.
 «А  что,  это  я  мог  бы,  наверное»,  —  подумал  Иван,  с  одной
стороны,  не  без  гордости,  с  другой  —  с  сознанием  полной  не¬
реальности  всего  этого  для  него...  Куда  он  мог  сейчас  податься?
 И  все-таки  он  стоял,  не  отходя  от  витрины.
 —  Работу  ищете?  —  спросили  его  сзади.
 И  он  скосил  глаз  на  говорившего.
 Говоривший  был  рослый  парень  в  плаще  из  болоньи  не  по
погоде.
 «На  кого-то  он  похож...  На  кого  же?  На  кого  же?..»  —  лихо¬
радочно  перебирал  Иван,  сравнивая  это  широкое,  как  бы  равно¬
53

душное  лицо  с  другими  лицами,  которые  время  от  времени  в
том  или  ином  месте  выплывали  в  его  жизни.
 И  прежде  чем  к  этому  как  бы  равнодушно  ждущему  ответа
человеку  подошли  еще  двое  почти  таких  же  рослых,  в  плащах
из  болоньи,  в  серых  кепках,  Иван  узнал  и  понял,  кто  это.
 Он  круто  повернулся  и  побежал,  затем  нырнул  в  первый
проходной  подъезд,  но  в  проходном  его  встретили  еще  двое  —
таких  же.
 «Да  они  тут  все  оцепили.  Их  тут  взвод,  не  меньше»,  —  с
острой  тоской  подумал  Иван.  Он  тут  же  полез  в  карман,  хотя
там  не  было  ничего,  кроме  бумажника  этого  командированного
из  области,  но  полез  с  таким  видом,  будто  там  было  кое-что.
 —  А  ну,  Лаврухин,  не  баловать!  Руки,  Лаврухин,  руки!
 Не  убежать  и  не  уползти,  не  взлететь  на  небо,  не  провалить¬
ся  сквозь  землю,  не  выстрелить  и  не  застрелиться,  не  устроить¬
ся  на  работу  по  объявлению,  не  кончить  ее  и  не  начать.
 —  Давайте,  Лаврухин,  спокойненько,  по-хорошему.  Это  все
бесполезно,  нас  тут  много.
 И  уже  в  машине,  по  рации  —  куда-то,  еще  одному  такому
же,  своему,  в  болонье:
 —  Третий,  Третий,  говорит  Седьмой,  Третий  свободен.
♦Лавр»  —  взят,  «Лавр»  —  взят.
 Взят!
 Глава  10
 Секретарша  расписалась  за  телеграмму  и,  открыв  одну  за  од¬
ной  две  двери,  обитые  дерматином  под  кожу,  вошла  в  кабинет.
 —  Телеграмма  вам,  Николай  Александрович.
 Судья  Малин  сказал:
 —  Давайте.
 И  она  почувствовала  машинальность  в  его  интонации.  Он  ме¬
ханически  распечатал,  механически  пробежал  глазами.
 Текст  телеграммы  был  такой:  «Николай  Александрович  сооб¬
щаю  что  все  нормально  и  я  нахожусь  дома  если  сможете  при¬
ехать  как  обещали  то  жду  с  приветом  до  свидания  Иван».
 В  первое  мгновение  Малин  даже  не  понял,  в  чем  дело,  какой
Иван.  Все,  что  было  с  этой  телеграммой  связано,  было  отодвину¬
то  куда-то  вдаль,  а  точнее  сказать,  не  вдаль,  а  глубоко  внутрь,
в  тот  внутренний  полузаглохший  слой  переживаний,  воспомина¬
ний,  что  живет  в  нас  как  бы  в  полузабытьи,  затаясь...  Но  и  се¬
кунды  хватило,  чтобы  Николай  Александрович  все  вспомнил...
«Вот  и  пришел  Ванькин  час»,  —  подумал  он,  и  нутро  его  со¬
грелось  теплом,  будто  он  тихо  и  счастливо  пригрелся  где-нибудь
у  речки  на  весеннем  солнце.  Этот  самый  Ванькин  час  был  отча¬
сти  и  его  часом,  но  грянул  он  как-то  больно  неожиданно,  как
все,  чего  ждешь  долго...  И  потому  Малин  еще  не  был  подготов¬
лен  к  этому  и  не  знал,  что  дальше  делать.
 А  делать  можно  было  только  лишь  одно  —  без  промедления
54

ехать  к  Ивану.  Раньше  он  и  сделал  бы  это  сразу  же,  без  ко¬
лебаний,  едва  получив  телеграмму.  Теперь  такая  поездка  пред¬
ставлялась  мероприятием  непростым,  довольно  громоздким,  ко¬
торое  надо  было  обдумать,  подготовить  и  решить...  Даром,  что
ли,  Николай  Александрович  неделю  назад  отметил  свою  пятьде¬
сят  третью  годовщину?
 И  он  дал  себе  небольшую  отсрочку  на  решение,  скажем,  до
конца  рабочего  дня...  А  сейчас  рабочий  день  только  начинается.
 Но  уже  был  разговор  —  и  разговор  важный.  И  не  только
важный,  но  и  неприятный,  трудный  для  судьи  Малина  —  секре¬
тарша  за  пять  лет  достаточно  изучила  своего  начальника,  пред¬
седателя  нарсуда,  и  знала,  что,  когда  он  сидит  вот  так  пря¬
менько,  подобранно,  с  чуть  побледневшими  скулами,  когда  гово¬
рит  вот  так  тихо  и  раздельно,  как  бы  безразличным,  без  всяко¬
го  нажима,  голосом,  —  значит,  разговор  нехороший.
 Она  узнала  и  того,  кто  сидел  напротив  Малина,  хотя  виде¬
ла  его  в  первый  раз.  Он  пришел  не  в  приемное  время,  рано  ут¬
ром,  и  сидел,  видимо,  уже  долго.
 А  разговор  между  тем  не  начинался.  Впрочем,  Николай  Алек¬
сандрович  и  его  собеседник  помаленьку  говорили,  да  только  не
на  ту  тему.  Говорили  они  поначалу  о  летнем  отдыхе,  об  отпус¬
ках,  кто  куда  поедет,  потом  о  детях,  поговорили  немного  и  о
футболе,  о  любимой  своей  команде  «Динамо»,  о  том,  что  в  этом
году  она,  может  быть...  наконец...  тьфу,  тьфу,  чтоб  не  сгла¬
зить...
 Темы  были  нейтральные  и  даже  вполне  светские,  однако
чутье  секретаршу  не  обмануло:  Николай  Александрович  весь
внутренне  подобрался  и,  говоря  ни  к  чему  не  обязывающие  ве¬
щи,  думал  о  другом,  о  том  разговоре,  к  которому  рано  или  позд¬
но  надо  было  переходить,  иначе  зачем  в  его  кабинете  этот  че¬
ловек?
 Человек  этот  еще  с  юности  был  знаком  Николаю  Алексан¬
дровичу,  как  и  многим  другим  людям  в  стране:  когда-то  Нико¬
лай  Александрович  встречал  его  на  Садовом  кольце  и  смотрел
в  толпе  сквозь  сотни  голов,  когда  мелькнет  в  открытой,  блестя¬
щей  лаком  машине  загорелое,  с  резким  профилем  лицо  летчика,
неоднократно  совершавшего  сложнейшие  испытательные  полеты
на  новых  машинах,  в  том  числе  и  на  тех,  что  сейчас  стали  му¬
зейными,  а  в  тридцатые  годы  будоражили  умы  и  воображение
необычностью  и  дерзкой  новизной.
 И  лицо  это,  которое  потом  встречал  он  и  в  газетах  и  в  кино¬
хронике,  а  после  войны  и  на  телеэкране,  воспринималось  как
очень  знакомое,  может  быть,  даже  как  лицо  родственника  или
давнего  приятеля,  как  что-то  принадлежащее  и  его  собственной
биографии  и  судьбе...  Оно  вроде  бы  и  не  старело  и  не  менялось,
а  может,  изменения  бросились  бы  в  глаза  тому,  кто  не  так  при¬
вычно  и  даже  родственно  его  воспринимал.
 Ведь  известно,  что  близкие  знакомые  или  родные  меньше  за¬
мечают  перемены  у  рядом  живущих.  К  тому  же  этот  порядком
немолодой  уже  человек  выглядел  отлично,  и,  как  это  ни  стран¬
55

но,  с  возрастом  лицо  его  стало  интереснее,  так  как  раньше  оно
бросалось  в  глаза  резким  очерком  профиля,  голубыми  глазами,
постоянным  загаром,  но,  если  приглядеться,  было  простовато,  а
теперь  же,  с  годами,  с  различными  жизненными  перипетиями  и
переживаниями  приобрело  новые  черты  —  большей  интеллигент¬
ности,  что  ли...
 И  в  последние  годы  этот  человек  не  раз  удивлял  многих  сво¬
ей  зрелой,  спокойной  отвагой,  заключавшей  в  себе  теперь  уже
не  только  порыв  и  непризнание  смерти,  но  и  опыт  и  профес¬
сиональное  мастерство...  Когда-то  он  легко  и  юношески  бездум¬
но  презирал  смерть  и  опасность.  Теперь  он  относился  ко  всему
этому  иначе,  с  годами  больше  дорожа  жизнью,  чем  прежде.  Это
не  значит,  что  он  стал  трусливее,  просто  понял  немудреную
истину:  тщательность  порой  спасает  от  гибели.  Вот  эта  тща¬
тельность  и  помогла  ему  обманывать,  переигрывать,  на  одно
мгновение  опережать  смерть.
 В  последние  годы  Николай  Александрович  лично  познако¬
мился  с  летчиком:  они  регулярно  встречались  на  районных
партактивах,  на  торжественных  собраниях  в  ноябрьские  и  май¬
ские  дни,  нередко  сидели  вместе  в  президиуме,  чувствуя  обоюд¬
ную  симпатию  и  приязнь.  Обменивались  вполголоса  краткими
репликами  почти  всегда  с  полным  пониманием  друг  друга,  с
близостью  в  оценках  того  или  иного  выступавшего,  а  это  очень
важно,  чтобы  в  официальной  и  несколько  напряженной  обста¬
новке  президиума  сидел  человек,  с  которым  можно  доверчиво
и  легко  перемолвиться,  а  то  и  просто  переглянуться.
 Николай  Александрович  тонко  чувствовал,  как  к  нему  от¬
носятся  люди,  испытанный,  профессиональный  локатор  его  ред¬
ко  ошибался,  и  при  встречах  с  летчиком  он  неизменно  фиксиро¬
вал,  что  голубые,  холодные  глаза  летчика  теплеют  и  улыбают¬
ся  с  той  особой,  искренней  доброжелательностью,  что  бывает  у
людей,  не  часто  видящихся,  друг  от  друга  не  зависящих  и  в
чем-то  друг  на  друга  (по  крайней  мере  в  их  представлении)  по¬
хожих.
 Но  сегодня  странная  ситуация  столкнула  их  в  этом  кабине¬
те,  ситуация  повседневная  для  Малина  и  единственная  в  своем
роде  для  летчика,  бывшая  для  одного  вопросом  службы  и  про¬
фессии,  а  для  другого  —  вопросом  жизни  и  смерти.  Ну,  может,
«смерть»  и  сильно  сказано,  но  вопросом  глубоко  личным  и  не¬
обыкновенно  важным,  от  которого  многое  в  будущем  зависе¬
ло,  —  это  уж  наверняка.
 Надо  сказать,  что  Малин  дела  такого  рода  терпеть  не  мог
и  не  по  своей  воле  он  вынужден  был  объясняться  с  летчиком.
Малин  давно  пришел  к  выводу,  что  эти  дела  в  подавляющем
большинстве  своем  не  должны  рассматриваться  и  решаться  в
суде,  что  закон  здесь  в  ряде  случаев  бессилен.  Ему  казалось,
что  вторжение  посторонних  людей  в  эту  сферу,  никому  до  кон¬
ца  не  понятную,  чаше  всего  бесполезно,  а  порой  и  безнрав¬
ственно.  Конечно,  не  в  тех  случаях,  когда  попирались  нормы
права  или  морали.
 56

Бракоразводные  дела  граждан.
 Профессия  приучила  его  «мирить»  чужих  и  даже  ненавидя¬
щих  друг  друга  людей,  задавать  им  порой  самые  интимные  во¬
просы.  Приучила,  но  не  убедила  в  необходимости  этого.  И  он  де¬
лал  эго,  не  глядя  в  глаза  людям,  настолько  бесстрастно,  почти
механически,  что  они  воспринимали  его  как  особого  рода  рент¬
ген,  который  просвечивает  «для  порядка».  Не  для  здоровья,  а
для  справки.
 У  Николая  Александровича  была  странная  и  мешающая  ему
в  ряде  дел  привычка:  ставить  себя  в  положение  тех,  кто  при¬
шел  к  нему.  Вот  и  его  просвечивают  таким  же  образом,  его  ин¬
тимную  жизнь  тщательно  изучают,  ему  советуют,  как  дальше
быть  и  жить,  и  его  передергивало  от  одной  мысли  об  этом.
Он  надеялся,  что  когда-нибудь  это  изменится,  но,  видно,  не  сей¬
час,  потому  что  все-таки  были  еще  люди,  которые  сами  на¬
прашивались  на  то,  чтоб  кто-то  третий  решал,  изменял  или
устраивал  их  жизнь.  А  значит,  ему  надо  было  делать  то,  что
положено...  И  сейчас  ему  положено  было  улаживать  или  даже  в
известном  смысле  решать  семейные  дела  летчика...
 История  эта  была  не  нова  для  Малина,  да  и  вообще  не  нова.
Если  она  и  была  нова  для  кого-нибудь,  то  только  лишь  для  тех,
кто  принимал  в  ней  непосредственное  участие.  Летчик  ушел  из
дому,  оставив  жену  и  уже  взрослых  детей,  ушел  к  молодой
женщине,  впрочем,  тоже  матери.  Жена  летчика,  однако,  не  со¬
гласилась  с  таким  неожиданным  жизненным  поворотом  и  обра¬
тилась  в  ту  организацию,  где  служил  муж,  с  призывом  и  требо¬
ванием  «призвать  его  к  порядку».  С  ним  действительно  погово¬
рили,  вежливо  и  тактично,  посоветовали  не  поддаваться  эмоци¬
ям  и,  если  возможно,  вернуться  и  сохранить  семью.  Он  отка¬
зался,  ссылаясь  на  любовь...
 Люди,  работавшие  с  ним,  знали  его  не  первый  день  и  не
первый  год  и  понимали  отчетливо,  что  если  он  решил  —  уве¬
щевать  и  уговаривать  его  дальше  бесполезно.  «Ну  что  ж,  —
сказали  ему  в  соответствующем  месте  и  пожали  плечами,  —  раз
так,  го  оформляйте  все  законным  путем».  Он  подал  на  развод.
И  вот  тут  жена  его  не  только  решительно  воспротивилась  это¬
му,  не  только  не  дала  развода,  но  развила  невероятную  актив¬
ность  во  всех  районных  организациях...  Немало  телефонных
разговоров  с  разными  людьми  имел  по  этому  поводу  Малин.
 Была  она  и  у  Николая  Александровича.
 Он  еще  и  перед  разговором  знал,  кажется,  все  возможные
ее  доводы:  как  же  так...  тридцать  лет  вместе,  дом,  дети  —  и
вдруг...  какая-то...
 —  Сколько  лет  вашим  детям?  —  спросил  Николай  Алек¬
сандрович.
 —  Мальчику  двадцать  пять,  девочке  семнадцать...  Самый
трудный,  переходный  возраст.
 —  Ну,  не  такой  уж  и  переходный,  —  сказал  Николай  Алек¬
сандрович.  —  Уже  взрослые.  Да  и  потом  ведь  он,  насколько  я
знаю,  не  отказывается  от  родительских  обязательств.
 57

Это  подлило  только  масла  в  огонь.
 —  Ах  так...  Вы  что  же,  все  сговорились?!  Только  я  так
просто  не  отступлюсь,  черта  с  два  он  получит  развод!  Если  на¬
до,  я  пойду  и  повыше!
 —  Куда  же?  —  спросил  Малин.
 —  Найдем,  —  сказала  женщина.
 —  Если  только  к  самому  господу,  —  усмехнулся  Малин.
 —  Вам  смешно,  —  с  тихой  яростью  сказала  женщина.  —  Но
ему  не  будет  смешно.  Я  надеюсь,  он  забудет  надолго,  что  та¬
кое  смех.
 Ненависть  клокотала  в  ней,  как  пар  в  котле,  готовый  выр¬
ваться  и  обжечь,  ошпарить  все,  что  находится  рядом...
 Было  странно,  что  речь  идет  о  человеке,  с  которым  она  рас¬
тила  детей  и  прожила  около  тридцати  лет.
 —  Вот  вы  хотите  вернуть  мужа,  —  тихо  сказал  Малин.  —
Ну  а  вы  не  думаете,  что  после  такого,  ну...  скажем...  давления
извне  вернуться  к  прежней  жизни  будет  трудно,  если  не  невоз¬
можно?
 —  Ну  и  пусть,  —  тихо  сказала  женщина.  —  Что  же  вы  хо¬
тите,  чтобы  я  щеки  подставляла:  ударил  справа  —  на  левую...
лупи...  Нет  уж!
 —  Ну  ладно.  Вызову,  поговорю,  —  сказал  Малин,  давая  по¬
нять,  что  прием  окончен.
 Но  она  не  уходила.  Она  молча  сидела,  как  бы  собираясь  с
мыслями,  чтобы  высказать  главный  свой  довод.
 Но  так  и  не  собралась.  И,  кивнув  Малину,  поднялась  с  места.
 Выражение  ярости,  молодившее  ее  лицо,  незаметно  ушло,  и
лицо  вдруг  потускнело,  выражая  лишь  безмерную  усталость.
 Видно  было,  как  быстро  за  последние  два-три  месяца  она
проделала  тот  путь,  который  женщины  всячески  стараются  удли¬
нить,  которому  так  искусно  противятся,  —  путь  от  немолодости
к  старости,  от  женщины  к  старухе.
 Она  взяла  граненый  стакан,  стоящий  на  столе  у  Малина,  на¬
лила  из  казенного  высокого  графина  воды,  попила  и  вдруг  ска¬
зала,  чуть  улыбнувшись:
 —  А  помните,  как  вы  заезжали  к  нам  на  Первое  мая?..  Да,
лет  пять  назад  это  было.  —  Она  вдруг  подалась  вперед  и  ска¬
зала  с  мольбой:  —  Поговорите  с  ним...  Ведь  столько  всего...
Как  же  можно?..
 Она  сделала  глотательное  движение,  Малин  взял  стакан,  под¬
нялся  с  места,  но  она  справилась  с  собой  и  ушла  достойным,
твердым  шагом,  чуть  поклонившись  Малину  напоследок.
 А  теперь  перед  ним  сидел  летчик.
 Уже  обо  всем,  казалось,  поговорили:  и  о  детях,  и  об  от¬
пуске,  и  о  футболе,  бесконечно  оттягивая  разговор,  необходи¬
мость  которого  в  разной  степени  угнетала  обоих.
 Наконец  Малин  начал.  Ему  по  должности  было  положено
начинать.
 —  Так  что  же  будем  делать,  Виктор  Иванович?
 —  Это  в  каком  смысле?  —  сказал  летчик.
 58

—  Ну,  в  том  самом...  в  смысле  возвращения  домой,  —  ска¬
зал  Малин,  сам  чувствуя  неуклюжую  фальшь  этих  слов.
 —  Это  отчего  же  я  должен  возвращаться?  —  сказал  летчик.
 —  Виктор  Иванович,  я  не  хочу  ни  уговаривать,  ни  советовать.
Но  после  разговора  с  вашей  женой  я  понял:  развода  она  не  даст
ни  за  что.
 —  Буду  жить  так...  На  черта  мне  эта  бумажка...
 —  Вам  так  жить  нельзя.  У  вас  должна  быть  официальная
определенность.
 —  Что  вы  предлагаете  в  таком  случае?..
 —  Если  бы  я  мог  что-нибудь  предложить...  Но  тут  есть
только  два  варианта.  Или  возвращение,  или,  если  это  невозмож¬
но,  вы  сами  берете  огонь  на  себя...  Уж  не  знаю  как,  но  нахо¬
дите  средства,  чтобы  убедить  ее  дать  развод.
 —  Дорогой  Николай  Александрович,  первое  неприемлемо.
Я  не  в  гом  возрасте,  когда  решение  принимают  после  поступ¬
ков.  Я  лично  это  делаю  д  о.  Я  сначала  решил,  а  потом  ушел...
Никакого  возвращения  не  будет  никогда.  Что  же  касается
второго  вашего  предложения,  то  и  оно  вряд  ли  возможно.  Про¬
жив  с  человеком  тридцать  лет,  все  же  не  знаешь  его  до  конца.
Когда  я  ушел  после  долгих  и  не  больно  веселых  размышлений,
ушел,  все  оставив  и  сказав  ей  правду,  я  ожидал  всего:  горя,
обиды,  боли.  Я  не  ожидал  только  одного:  писем  в  парторгани¬
зацию.  И  поверьте,  как  это  ни  странно,  стало  легче,  намного  лег¬
че,  ей-богу.  Трагедия  обернулась  фарсом.  Вы  понимаете,  что  это
такое?
 Малин  кивнул.  Он  понимал.  Он  видел  это  ежедневно.
 Но  рядом  с  этим,  таким  убийственным  в  своей  очевидности,
существовало  как  бы  отдельно  постаревшее  женское  лицо  с  за¬
стывшим  выражением  растерянности,  именно  растерянности,  вне¬
запной  и  непроходящей,  почти  шоковой...  Растерянности,  кото¬
рая  требует  действия...  А  какого  и  зачем,  этого  растерянность
не  знает...
 —  Ваша  жена  не  показалась  мне  таким  зловредным  и  мелким
человеком,  —  сказал  Малин.  —  Просто  она  потеряла  ориенти¬
ровку.
 Летчик  не  ответил,  но  глаза  его  похолодели,  а  лицо  ожесточи¬
лось,  напряглось.  Видно,  немало  он  натерпелся  от  этой  женщи¬
ны  в  последние  месяцы...
 «Что  ж,  за  все  радости  приходится  платить...  —  подумал
Малин.  —  Впрочем,  какой  ценой?»
 Малину  было  знакомо  это  выражение  отчужденности  и  не¬
приязни.  Он  видел  такие  лица  каждый  день.
 И  оттого,  что  у  летчика  стало  вдруг  такое  лицо,  Малину
сделалось  вдруг  тускло  и  тоскливо.  «Да,  какой  ценой»,  —  поду¬
мал  он  еще  раз,  и  мысль  эта  связалась  вдруг  с  возвращением
Ивана  Лаврухина,  с  теми  годами,  что  заплатил  Иван  за  недол¬
гую  радость  своей  свободы.
 —  Развод,  конечно,  мне  нужен,  —  говорил  летчик.  —  Он  ну¬
жен  моему  начальству,  дабы  я  не  выглядел  в  их  глазах  старым
59

беспутным  козлом,  и  он  лужен  моей  новой  жене.  Она  ни  в  чем
не  виновата,  кроме  того,  что  любит  меня.  И  ничего  не  требует.
В  этой  ситуации  ей  нужна  ясность.  Но  она  у  меня  терпеливая...
Так  что  мы  оба  с  ней  подождем.
 Он  встал  и  протянул  Малину  руку.  Малину  стало  вдруг
больно,  что  вот  так  они  вынуждены  проститься.
 И  Малин  сказал,  неожиданно  для  самого  себя  обратившись
к  летчику  на  «ты»:
 —  Виктор  Иванович,  ты  знаешь,  чего  я  хочу?
 Летчик  не  ответил,  выжидательно  глядя  на  Малина.
 —  Я  хочу  одного:  чтобы  все  уладилось...  Но  только  так  ведь
не  бывает,  когда  рушится...  Тут,  как  на  качелях,  один  вверх
взлетает,  парит,  другой  камнем  пошел  вниз.  Что  ж  тут  посове¬
туешь,  Виктор  Иванович?
 —  А  я  посоветую  не  вам  лично,  Николай  Александрович,  а
вообще  суду...  не  лезть  в  такие  вещи,  не  трогать  этого,  незачем.
Судите  воров,  мошенников,  хулиганов...  Мало  ли  у  вас  работы?
А  сюда  зачем  же?
 —  Я  согласен  с  вами,  —  сказал  Малин.  —  Можно  сказать,
полностью  согласен  и  не  раз  заявлял,  как  говорится,  во  все¬
услышание.  Но  только  вот  какая  хитрость:  жена  ваша,  да  и  не
только  она,  идет  с  этим  к  нам  и  у  нас  просит  помощи...  Выхо¬
дит,  так  просто  не  отмахнешься.
 —  Очень  может  быть,  —  сказал  летчик,  видно,  не  желая
свою  частную  проблему  видеть  на  общем  фоне.  —  Это  уж  вам
виднее.
 Он  кивнул  и  вышел.  Человеческой  концовки  не  получилось.
 Малин  пожевал  «беломорину»,  не  закуривая,  поморщился.
Взял  телефонную  трубку,  набрал  номер,  чтобы  перебить  смут¬
ное,  безрадостное  ощущение  звонком,  делом.
 Вошла  секретарша,  спросила:
 —  Будем  начинать  прием?
 Малин  мотнул  головой:  мол,  подожди  минутку.
 Это  все  не  впервой  было.  Люди  не  терпят  вмешательства...
Даже  самого  осторожного.  Как  бы,  интересно,  заговорил  летчик,
если  бы  его  вызвал  не  Малин,  а  какой-нибудь  дуболом...  Верно,
не  стал  бы  разговаривать.  Ну  а  не  стал  бы  —  вызвали  бы  еще
раз...  А  если  подумать,  зачем  он  от  нее  ушел?  Ведь  все,  как  го¬
ворится,  в  конце  концов,  одно  и  то  же.  Пойдет  быт,  семейная
текучка,  и  все,  что  было  у  них  вначале,  пойдет  прахом...  А  мо¬
жет,  и  нет?  Человек  не  знает  того,  что  сам  не  испытал.  Многое
испытал  Малин,  но  не  это.  Один  раз  было  уже  совсем  собрал¬
ся,  что  называется,  навострил  лыжи,  уже  приготовился  сказать
жене,  уже  примерялся  к  новой  жизни,  да  не  смог.
 Ближайший  его  друг,  свидетель  всех  житейских  бурь  с  мало¬
летства  по  сей  день,  говорил  ему:  «Странный  ты  мужик,  Коля,
в  сложнейших  ситуациях  держался  безукоризненно,  бесстраш¬
но...  Фронт  прошел  и  окружение.  Что  же  ты,  милый,  маешься
в  личной  жизни,  не  можешь  один  раз  решиться?..  Ведь  жизнь-
то  твоя  коротенькая  —  одна,  что  же  ты  все  прикидки  делаешь?»
 60

Оба  они  в  тот  вечер  захмелели,  приятель  —  возбужденно,
он  —  мрачно  и  тяжело.  И  он  кивал  головой  и  соглашался  с  дру¬
гом,  соглашался  с  его  приговором.
 Он  был  влюблен  тогда,  но  это  не  делало  его  счастливым,  ему
было  только  хуже.  Он  отлично  знал,  что  ничего  не  выйдет,  что
он  не  уйдет,  хотя  дома  давно  и  бесповоротно  все  сложилось  не
так.  И  этого  уже  не  преодолеть,  не  разрушить,  не  начать  сна¬
чала.  А  чего  не  преодолеть?  Жалости,  а  может  быть,  проще...
инерции.  Друг  был  вежлив  с  ним,  оберегал:  «Нерешительный
ты,  Коля...»  Какое  уж  нерешительный!  Сам  себе  он  мог  бы  ска¬
зать  и  покрепче...
 Только  недавно,  обдумывая  все  это  уже  ушедшее,  уже  ни¬
чем  не  грозящее  прошлое,  он  понял,  что  не  в  том  дело,  что  был
он  нерешителен.  Он  был  бы  и  решителен,  если  бы  только  решил.
Тут  был  другой  диагноз.  У  него,  пожалуй,  было  слишком  раз¬
вито  чувство  ответственности.  К  самому  решению  относился
слишком  ответственно,  стараясь  максимально  не  задеть  всех,
кто  от  него  зависел:  и  жену,  и  приемного  сына,  и  ту  женщи¬
ну...  Слишком  тяжеловесно  он  относился  к  этому  самому  един¬
ственному,  последнему  решению.  Слишком  всерьез,  никогда  не
умея  позволить  себе  шага  в  никуда,  в  счастье,  в  неожидан¬
ность,  в  безответственность,  бездумного  и,  может  быть,  рокового,
а  может  быть,  единственно  нужного  шага.
 Не  от  хорошей  жизни  возникали  перед  ним  такие  проблемы.
Не  от  самой  счастливой,  цельной,  слаженной,  одухотворенной,
общей  семейной  жизни...
 Когда  летчик  сказал:  «Возвращения  не  будет  никогда!»  —
Малин  ему  позавидовал.  Раз  уйдя,  он  сам  бы  уже,  наверно,  не
вернулся  к  прежнему,  но  он  не  мог  бы  сказать  заранее  с  такой
выверенной,  железной  легкостью,  с  такой  беспросветной,  не  знаю¬
щей  сомнения  уверенностью:  «Никогда».
 Впрочем,  может,  поэтому  тот  —  летчик,  а  он  —  судья.
 И  он  завидовал  этой  решимости,  которая  не  выясняет,  че
спрашивает,  не  мучит  себя  сознанием  тяжких  душевных  травм,
наносимых  другим,  непоправимых  последствий.  Кто  знает,  мо¬
жет  быть,  только  она  и  бывает  права,  ибо,  как  любят  теперь
говорить  —  «по  большому  счету»,  так  вот  по  этому  самому  сче¬
ту:  лучше,  чтобы  один  был  счастлив,  а  другая  несчастлива,  чем
тихо,  не  признаваясь  себе  в  этом,  будут  несчастливы  оба.
 Впрочем,  была  ли  несчастна  в  прежней  своей  жизни  жена
летчика?  Наверное,  нет...  Возможно,  она  и  не  задумывалась  над
тем:  любиг  —  не  любит;  возможно,  как  хозяйка,  как  мать,
она  оставляла  подобные  проблемы  гем,  у  кого  забот  мало,  и
занималась  домом,  детьми,  им.  А  несчастлива  она  сейчас.
 От  разговора  все-таки  остался  нехороший  осадок...  Летчик
был,  конечно,  отличный  мужик,  но  то  ли  его  в  последнее  вре¬
мя  дрязги  доконали,  то  ли  все-таки  ему  чуть-чуть  не  хватало
уже  вполне  возможной  в  его  весьма  зрелом  возрасте  высоты...
Малин  стал  перебирать  личную  почту  —  ту,  что  принесла
секретарша.  Письмо  из  клуба  автомобилистов,  членом  которого
61

он  вот  уже  пятнадцать  лет  состоял,  запоздавшее  письмецо  с
поздравлениями  ко  дню  рождения  (ему  недавно  исполнилось
пятьдесят  три),  приглашение  на  встречу  с  журналистами  в
ЦДЖ.  Он  снова  перечитал  телеграмму  от  Ивана...
 Пора  было  начинать  прием.
 —  Давай  следующего,  —  сказал  он  секретарше.
 Следующим  был  коренастый  мужчина  с  розовой  блестящей
головой,  с  которой  он  в  преувеличенной  почтительности  сдерги¬
вал  голубую,  из  синтетической  соломки  шляпу.
 —  Почтеньице,  почтеньице,  Николай  Александрович.  Как
влажность  такую  переносите?  —  быстро  и  приветливо  говорил
этот  человек.  —  Весной  в  нашем  с  вами  возрасте  в  городе  тя¬
желовато...  Весной  с  нами  всякие  такие  штучки  и  происходят.
 —  Вот  и  решили  опять  садовничать  на  воздухе?  —  прервал
его  Малин.  —  И  опять  сутяжничать  с  хозяевами?
 Лицо  вошедшего  не  изменило  приветливого,  родственного  вы¬
ражения.  Но  глаза  блеснули  стальным  непреклонным  блеском,
который,  как  давно  уже  заметил  Николай  Александрович,  был
особенно  грозен  у  мелких,  трудно  выводимых  на  чистую  воду
жуликов.
 —  Это  почему  ж  сутяжничать?  Кто  вам  сказал,  что  сутяж¬
ничать?..  Я  свой  законный  интерес  соблюдаю,  свою  справедли¬
вую  долю  от  четырехсот  высаженных  мною  тюльпанов.
 —  Слушайте,  Моисеев,  вы  в  который  раз  судитесь  с  хозяе¬
вами  участка  из-за  этих  самых  ваших  цветов?
 —  Что  ж,  Николай  Александрович,  —  смиренно  сказал  Мои¬
сеев.  —  Приходится...  Сам  за  себя  не  постоишь,  кто  постоит?
 —  А  скажите,  Моисеев,  зачем  вы  ходили  на  работу  к  Ани¬
киной?
 —  А  затем,  чтобы  коллектив  знал  об  ее  антиобщественных
поступках.
 —  Какие  же  это  поступки?
 —  А  такие!  —  оживившись,  сказал  Моксеев.  —  Мужа  своего
бывшего  бросила,  нового  из  семьи  увела  —  это  во-первых,  во-
вторых,  на  даче  и  на  садовом  участке  какие-то  египетские  но¬
чи  устраивают,  в-третьих...
 —  Почему  ж  египетские?  —  перебил  его  Малин.  —  Вы  в
суде,  выражайтесь  поточнее.
 —  Именно  египетские...  Но  это,  конечно,  только  так  говорит¬
ся,  образный  оборот,  и  в  том  смысле  особенно,  что  весь  данный
садовый  участок  не  под  полезные  насаждения  занят,  а,  извини¬
те,  бутылками  загажен.
 —  Вы  что  же,  по  всему  участку  лазили?  —  спросил  Малин.
 —  Не  лазил,  а  ходил,  —  с  достоинством  сказал  Моксеев.
 —  И  после  этого  написали  письмо  в  организацию,  где  ра¬
ботает  Аникина?
 —  Написал.  Ничего  другого  не  оставалось,  чтобы  пресечь...
 —  Так  вы  ведь  не  только  к  ней,  но  и  к  мужу  в  организацию
тоже  ходили  и  тоже  письмо  написали.
 62

—  Написал,  не  отрекаюсь.  И  точно  указал  номера  машин,
которые  к  ним  на  дачу  фанеру  привозили.
 —  Когда  же  вы  успели  записать  номера  машин?
 —  А  когда  только  нанялся  к  ним.  Мы  сидели,  обедали  на
терраске,  ну,  немножечко  выпивали,  как  раз  те  машины  и  подъ¬
ехали.  Ну,  я  на  салфеточку  и  записал.
 —  А  для  чего  вы  записывали-то?  Что,  уже  тогда  собирались
с  ними  судиться?
 —  Тогда  не  собирался...  Но  на  всякий  случай  материалы
иметь  надо.  Теперь  народ  такой,  ко  всему  готовым  быть  при¬
ходится.
 —  Ас  чего  вы  решили,  что  машины  «левые»?
 —  А  «правые»  по  воскресеньям  фанеру  не  возят.
 —  Логично  рассуждаете,  Моксеев.  Так  вот,  хотим  вас  при¬
влекать  за  клевету.
 —  Это  в  каком  же  смысле  клевета?
 —  В  самом  обыкновенном.  Лезете  не  в  свои  дела,  копаетесь
в  чужой  личной  жизни,  слоняетесь  по  учреждениям  и  распро¬
страняете  различные  ложные  слухи  о  людях.
 —  Эти  слухи  легко  проверить.  Тогда  убедитесь,  ложные  или
неложные.
 —  А  кто  вам  дал  право  проверять?  Вы  судитесь  из-за  тюль¬
панов,  бог  с  вами,  судитесь,  мы  уже  вас  знаем.  Вы  не  первый
раз  отнимаете  время  у  суда,  но  что  вы  людей  изводите  своими
кляузами?
 —  Я,  Николай  Александрович,  не  торопился  бы  с  выводами.
У  Аникина  в  парткоме  уже  работает  комиссия  по  поводу  машин.
 Малин  знал,  что  комиссия  действительно  работает  по  «сигна¬
лу»  Моисеева.  Аникин,  фронтовик,  подполковник  инженерных
войск,  действительно  попросил  подвезти  ему  фанеру  на  дачу.
Шоферы  и  машины  были  из  его  ведомства.  Злоупотребление  бы¬
ло  пустяковое,  но  было...  Ну,  нужно  было  человеку  —  подвезли
ему  материал,  причем  материал,  им  законно  купленный.  Но  этот
Моксеев  сумел-таки  маленькую  искорку  раздуть  в  огонек.  Ко¬
миссия  работала.
 Сумел  использовать  он  и  личную  ситуацию  Аникиных,  людей
немолодых,  недавно  поженившихся  (она  ушла  от  мужа,  с  кото¬
рым  фактически  не  жила  уже  много  лет;  Моксеев  сумел  во¬
влечь  в  эго  дело  и  ее  бывшего  мужа).
 Однако  Малин  хорошо  знал,  что  прижать  по-настоящему
Моксеева  трудно.  Дело  о  клевете,  которое  Аникины  хотели  воз¬
будить,  было  в  достаточной  степени  щекотливым,  так  как  здесь
уже  в  законном  порядке  должны  были  бы  перемываться  все  ко¬
сточки,  чтобы  установить  ложность  моксеевских  наветов  и  на¬
казать  проходимца.  А  такое  перемывание  вряд  ли  было  нужно
двум  уже  немолодым  и  достаточно  битым  жизнью  людям.  Дела
о  клевете  порой  имели  свойство  бумеранга,  обратный  удар  кото¬
рого  трудно  было  предусмотреть.
 Малин  посмотрел  личное  дело  Моксеева.  Во  время  войны  по
справке  об  эпилепсии  возвращен  с  фронта  в  тыл...  Эпилепсия
63

фигурирует  еще  несколько  лет  в  виде  справок  и  медицинских
свидетельств,  затем  эпилепсия  исчезает,  и  по  дальнейшим  справ¬
кам  Моксеев  здоров  и  работает  «культурником»  в  доме  отдыха.
По  неизвестным  причинам  он  расстается  с  домом  отдыха  и
устраивается  в  общество  охраны  природы.  Он  становится  профес¬
сиональным  садовником.  Нанимается  к  дачевладельцам.  Как  пра¬
вило,  нигде  не  удерживается  больше  одного  сезона.  Аграрная
деятельность  Моисеева  сопровождается  судами  с  хозяевами  дач...
Дела  возбуждает  Моксеев,  неизменно  обвиняя  хозяев  в  наруше¬
нии  трудового  договора.  Дела  копеечные,  пустяковые.  Сутяжни¬
чество  Моисеева  мелкое,  противное,  но  не  всегда  можно  отказать
ему  в  иске,  кое-где  он  находит  уязвимые  места  в  договоре,  умело
их  использует,  высуживает  деньги.  Закон  знает,  скользит  рядом
с  законом,  отклоняясь  минимально,  так  что  простым  глазом  не
разглядишь.  Такие,  как  Моксеев,  тягостно  распространены  в
нарсудах.  Дает  сигналы,  ходит  по  учреждениям  с  видом  оби¬
женного,  оскорбленного,  обманутого  в  лучших  чувствах  челове¬
ка,  трудяги.  Очень  любит  сочетания  слов:  «моральный  облик»,
«поведение  в  быту»,  «нарушение  норм»,  «разложение  семьи»  и
прочее.  И  всегда  он  чуть-чуть  прав,  так  как  что-то  вынюхал  из
действительной  жизни,  но  раздул  и  придал  другой  оттенок  все¬
му,  и  вот  уже  люди  становятся  в  позицию  защищающихся  и
объясняют,  оправдываются.  И  те,  кто  слушает  их  объяснения,
думают,г  верно:  все  так,  конечно,  Моксеев  —  мерзавец,  но  ведь
нет  дыма  без  огня...  В  суде  и  в  учреждениях,  где  он  бывает,
знают,  что  он  тип  судебного  графомана,  то,  что  журналисты
называют  «чайник».  Но...  все-таки...  однако...  чуть-чуть...  нет
дыма  без  этого  самого...
 Верно,  доставалось  и  Моксееву.  Был  он  однажды  и  бит,  физи¬
чески  бит,  набили  ему  таки  морду,  но  он  и  это  обратил  не¬
медленно  в  свою  пользу,  тут  же  подал  в  суд  и  пришел  на  прием
к  Малину.
 Малин,  не  выдержав,  сказал  ему  тогда:  «Да  за  те  помои,
что  вы  на  людей  льете,  я  и  сам  бы  вам  надавал  по  физиономии
с  удовольствием».  Моксеев  понимающе  посмотрел  на  Малина,
деловито  достал  блокнотик  и  записал  эту  фразу.
 Через  неделю  на  одном  совещании  заместитель  председателя
городского  суда,  усмехнувшись,  мимоходом  сказал  Малину:
«Николай  Александрович,  ты  что  же  на  своем  участке  граждан
терроризируешь?..  К  тебе  с  жалобой,  а  ты  по  морде».  —  «Как
это?»  —  спросил  Малин.  «А  вот  так.  Пришла  на  тебя  «телега»
от  одного  деятеля».
 К  счастью,  Моисеева  успели  уже  узнать  и  в  горсуде  и  поэто¬
му  ограничились  легким  замечанием  и  указанием:  знать  напе¬
ред,  с  кем  дело  имеешь,  сдерживать  душевные  порывы.
 Малин  принял  к  сведению  и  стал  сдерживать.  А  сейчас,  гля¬
дя  на  Моисеева,  Малин  ловил  себя  на  ощущении  того,  что  перед
ним  человек  с  гигантской  нерастраченной  энергией  зла,  на  кото¬
рой  могла  бы  работать  чертова  мельница  или  чертова  электро¬
станция.
 64

—  Так  что,  Моисеев,  готовьтесь,  —  сказал  Малин.  —  Не¬
пременно  привлечем  вас  по  обвинению  в  клевете.
 —  Будет  уж  вам,  Николай  Александрович,  ярлычки  клеить.
Я  с  неба  ничего  не  беру,  у  меня  фактики,  чистые  фактики,  без
вымысла.  Так  что  вряд  ли  кто  решится  неприглядные  свои  дела
на  божий  свет  выставлять.  Фактиками  задавим,  Николай  Алек¬
сандрович.
 —  У  вас,  Моисеев,  семья  есть?  —  спросил  неожиданно  Ма¬
лин,  хотя  отлично  знал  все  о  семейном  положении  Моисеева.
 —  Имеется,  —  сказал  Моисеев,  —  только  при  чем  тут  это?
 —  А  при  том,  что  пришла  жалоба  от  первой  жены.  Эконо¬
мите  на  алиментах,  скрываете  заработки.
 —  Никаких  документиков  у  вас  по  этому  вопросу  быть  не
может.  То.  что  прирабатываю,  получаю  из  рук  в  руки.  Так  что
здесь  вам  копать  нечего.
 —  Ладно,  Моисеев,  разговор  окончен.  И  запомните:  безнака¬
занность  ваша  временная.
 —  А  это  мы  посмотрим,  —  сказал  Моксеев  со  значением.  —
Еще  надо  поглядеть,  чья  безнаказанность  временная.  Некоторые
думают,  что  если  они  на  своем  посту,  то,  значит,  можно...
 —  Ладно,  Моксеев,  мы  уже  поговорили.
 Моксеев  удалился,  кивнул,  обеими  руками  надевая  на  круг¬
лую,  гладкую  голову  жесткую,  как  каска,  синтетическую  шляпу.
 —  Следующий,  Наташа.
 Секретарша  сунулась  в  дверь.
 —  Нету  следующего,  Николай  Александрович.  Смирнягин  не
явился.
 Николай  Александрович  посидел  несколько  минут  в  пустом
кабинеге,  затем  запер  сейф,  проверил  бумаги  на  столе,  вышел.
Он  решил,  что  пойдет  домой  пешком.  После  того  как  он  проле¬
жал  два  месяца  в  больнице  с  микроинфарктом,  он  старался  как
можно  больше  ходить  пешком,  а  одну  неделю  даже  бегал  перед
завтраком,  прочитав  в  газете  переводную  статью  о  пользе  бега...
 Он  шел  сейчас  по  скверикам  Ленинградского  проспекта,  вре¬
занным  островками  в  теплую  и  пыльную  асфальтовую  реку  шос¬
се,  где  жаркий  бензиновый  ветер  обдавал  яркие,  туго  закатан¬
ные  на  краях  клейкие  листочки,  еще  вчера  бывшие  почками.
От  них  пахло  прохладным,  свежим,  будоражащим  запахом,  от
которого  Малин  чувствовал  себя  молодым,  обманчиво  молодым,
опасно,  непрочно,  ненадолго  молодым,  каким  становятся  по  вес¬
не  пожилые  и  наделенные  воображением  люди.  Гадкий  привкус
от  разговора  с  Моисеевым  быстро  прошел,  и  сейчас  два  впечат¬
ления  владели  Малиным:  разговор  с  летчиком  и  телеграмма  от
Ивана.
 Из  разговора  с  летчиком  внезапно  ушли  все  сложные  и  омра¬
чавшие  этот  разговор  гона:  непонимание  одного,  отчаяние  дру¬
гой,  сломанность  привычного  хода  жизни,  нежелание  и  обязан¬
ность  Малина  влезать  в  эту  жизнь.
 Сейчас  из  всего  этого  осталось  только  одно  —  непреклонная
воля  к  обновлению,  к  изменению  того,  что  казалось  незыблемым.
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  Г>
 65

возможность  любви...  Вот  это,  пожалуй,  и  было  главным  —  воз¬
можность  любви.
 Пахнет  только  что  распустившейся  листвой,  весенним  дож¬
дем  —  остро,  терпко,  обманчиво,  слышен  женский  смех,  и  голо¬
са,  и  легкий  стук  каблуков,  и  чей-то  светлый  плащ  прошелестел,
исчез,  и  что-то  в  его  жизни  должно  все-таки  произойти,  не  сего¬
дня,  так  завтра,  не  завтра,  так  послезавтра...  Но  проходят  дни,
недели,  месяцы,  а  того,  чего  он  ждет,  не  происходит.  Впрочем,
знал  бы  он  сам,  чего  он  ждет!
 Когда-то  это  было  неосознанное,  давнее,  детдомовское  —  бро¬
сить  учебники,  выбежать  из  детдома,  из  душной  спальни,  сло¬
няться  по  чужим  весенним  дворам,  смотреть  по  сторонам,  ку¬
рить  и  ждать,  что  будет,  что  вечер  принесет:  то  ли  драку,  то
ли  дружбу,  то  ли  что-то  еще,  чего  он  и  вовсе  не  знает...
 И  в  молодости  и  сейчас,  а  сейчас  даже,  может  быть,  больше,
чем  в  молодости,  существовала  у  него,  никогда  не  затихала
тоска  по  любви...
 А  женился  он  за  месяц  до  войны.  Еще  на  рабфаке  познако¬
мился  с  тихой  татарской  девочкой  по  имени  Флора  и  все  годы
учебы,  как  говорится,  «ходил  с  ней».  Это  была  спокойная,  ров¬
ная,  нежная  и  не  по  возрасту  степенная  дружба.  Даже  и  не  ру¬
гались,  кажется,  ни  разу.  И  так  же  поженились,  спокойно  и
тихо,  степенно,  без  сомнений  и  без  праздничности,  как  бы  само
собой.  «Бесконфликтно»,  как  шутил  иногда  Малин.  После  учебы
собирались  вместе  ехать  на  Урал,  уже  назначения  были  в  карма¬
не,  билеты  на  поезд,  уже  вещи  были  собраны,  да  только  уехать
не  успели.  Война.
 Добровольцем  он  ушел  на  фронт  и  войну  прошел  счастливо,
если  не  считать  легкой  контузии.  А  жена  ждала  его  на  Урале,
работала  на  заводе,  и  чаще,  чем  многие  другие,  он  получал
письма,  спокойные  и  подробные.  И  он  знал,  что  тыл  у  него
крепкий,  верный,  что  за  тыл  нечего  беспокоиться.  А  ведь  как
это  важно  для  фронтовика!  И  когда  вышли  знаменитые  симо¬
новские  стихи  «Жди  меня»,  он  видел,  как  ребята  вырезают  их
из  газеты,  а  у  кого  нет  газеты,  списывают  у  товарищей.  И  он
тоже  хотел  списать  стихи  и  послать  жене.  А  потом  подумал:
зачем?  Еще  обидится,  не  так  поймет...  Ее  не  надо  было  просить
ждать.  Она  и  так  ждала.  И  ничего  не  знал  он  из  этих  обстоя¬
тельно  веселых  писем  о  том,  что  три  месяца  пролежала  она  в
больнице,  избитая  до  полусмерти  за  свою  неуступчивость  мало¬
летней  заводской  шпаной.  Встретились  они  в  Москве  осенью
сорок  пятого,  в  старой  своей  довоенной  комнате,  на  улице,  носив¬
шей  когда-то  чудное  название  «Мясная  Бульварная»,  а  ныне
переименованной  в  улицу  Талалихина.  Жена  была  несколько
иной,  чем  он  представлял,  больше  четырех  лет  он  ее  не  видел,
и  в  разлуке  она  была  лишь  такой,  как  ему  хотелось.  Встрети¬
лись  они  хорошо,  нежно,  но,  как  говорится,  без  лишних  слов,
без  вздохов,  без  слез...  Встретились  так,  будто  и  не  расставались,
и  пошла  послевоенная,  голодноватая,  трудовая,  вполне  нормаль¬
ная  жизнь.
 66

Никогда  он  не  тяготился  этим  браком,  этим  совместным  суще¬
ствованием,  настолько  привык  к  жене,  что  казалось,  без  нее
никогда  и  не  жил...  Но  почему-то  редко  в  этой  нормальной  и
вполне  хорошей  жизни  он  чувствовал  себя  счастливым  и  моло¬
дым.  Вот  именно  молодым,  молодости  не  было  в  их  отношениях
с  самого  начала.  Это  были  отношения  не  по  возрасту  взрослых,
погруженных  в  труд  и  заботу  людей...  С  годами,  приходя  домой
после  работы,  он  почти  полностью  отключался,  разговаривал  с
ней  как  бы  механически  и  чаще  всего  по  бытовым  домашним
делам;  все,  что  передумано  и  пережито  за  день,  оставалось
только  в  нем,  и  не  было  даже  никакого  желания  поделиться,
рассказать.  Так  и  жили  годами  почти  молча,  лишь  переговари¬
вались:  «Деньги  оставил?»,  «Сеньке  портфель  купил?»,  «Буду
в  одиннадцать»,  «Котлеты  в  холодильнике».
 Сенька  был  приемыш.  Когда  стало  ясно,  что  жена  никогда
не  родит  ему  ребенка,  они  взяли  мальчика.  Сейчас  Сеньке  было
четырнадцать.
 Мгновения,  когда  хотелось  все  изменить,  перевернуть,  попро¬
бовать  начать  все  сначала,  приходили  к  нему  все  реже,  но  бы¬
ли  остры,  мучительны...  Когда  он  задумывался  над  всем  этим
ясно,  трезво  и  спрашивал  себя:  могу  ли  я  это  или  нет?  —  ста¬
раясь  не  притворяться  перед  самим  собой,  он  честно  отвечал:
не  могу.  Нет,  не  старость,  не  робость,  не  компромиссность  и  да¬
же  не  привычка  были  тому  виной.  Просто,  как  бы  ты  ни  был
недоволен  своей  рукой  или  ногой,  ты  их  не  отрубишь...  И  жена
и  Сенька  —  плохо  ли,  хорошо,  но  были  частью  его.  В  послед¬
ние  годы  он  почти  перестал  думать  о  каких-либо  переменах  в
жизни,  и  только  сегодняшний  разговор  с  летчиком  всколыхнул
и  взбудоражил  его.
 А  потом  эта  телеграмма  от  Ивана.  По  его  расчетам,  Иван
должен  был  освободиться  позднее.  Они  переписывались  постоян¬
но,  все  годы  последнего  Иванова  срока,  но  перерывы  в  письмах
становились  все  более  долгими.  Одно  время,  когда  Малин  хлопо¬
тал  о  переводе  Ивана  на  поселение  по  новому  указу,  он  писал
в  те  края  еженедельно,  причем  в  администрацию  колонии  чаще,
чем  самому  Ивану.  Да  и  Иван  писал  по  настроению.  Накатит
на  него  тоска,  одиночество  —  напишет.  Или,  наоборот,  почув¬
ствует,  что  есть  надежда,  что  дела  не  так  уж  тягостны,  —  напи¬
шет  длинное  веселое  письмо  с  описанием  своей  жизни,  местных
нравов.  Иван  писал  два  вида  писем:  «под  настроение»  (чаще
всего  грустные)  и  с  «описанием  нравов».  У  Малина  тоже  было
два  вида  писем:  «воспитательные»  и  «просто  так».
 «Воспитательные»  писать  было  нелегко,  и  Малин  не  мог  иной
раз  закончить  такое  письмо  в  вечер,  растягивая  писанину  на  не¬
сколько  дней...  Впрочем,  это  он  только  про  себя  так  называл  —
«воспитательные».  Никаких  нотаций  и  поучений  там  не  было.
Там  были  просьбы.
 Малин  просил  Ивана  не  срываться,  не  выказывать  характер
перед  администрацией,  к  чему,  как  было  известно  Малину,  Иван
имел  склонность,  в  школе  не  прогуливать,  без  нарушений  дойти
5*
 67

до  «звонка».  Малин  писал  только  об  этом,  только  о  существен¬
ный  Ивана  там,  только  о  том,  как  Ивану  освободиться.
Об  остальном  он  молчал,  он  всячески  старался  показать  Ивану,
что  остальное  —  вопрос  решенный...  «Остальное»  —  это  было  бу¬
дущее  Ивана.  Это  был  вопрос  о  том,  как  поведет  себя  Иван,
освободившись  на  этот  раз.  Это  был  вопрос  о  том,  начнет  Иван
по  новой  или  нет.
 Это  было  между  ними  как  бы  решено.  Как  бы.
 Ох,  Малин  не  был  наивен!  Он  хорошо  знал,  что  самые  толко¬
вые  люди,  способные  жить  вне  уголовщины,  вернувшись  и  вроде
бы  добившись  того,  о  чем  мечтали  —  свободы,  натыкаясь  на
первые  сложности  свободной  жизни,  на  неустройство  и  на  свя¬
занные  с  этим  мелкие  унижения,  при  отсутствии  друзей,  близ¬
ких,  нормальной  среды  тянулись  вновь  к  старому,  проклятому,
но  хорошо  изученному  делу,  к  старым,  проклятым,  но  хорошо
изученным  друзьям.
 Человеку  легче  повторить  свой  путь,  чем  начинать  новый.
И  все-таки  подсознательно  Малин  верил  в  Ивана...  Ваня  умный
и  слишком  набедовался,  чтобы  снова  ни  за  что  ни  про  что  спо¬
ткнуться,  думал  Малин...  Слишком  тяжело  дался  ему  последний
срок,  чтобы  возвращаться  туда,  где  был...  Но  кто  знает,  как  все
может  обернуться.  И  еще  он  подумал:  надо  бы  все-таки  съез¬
дить  к  Ивану...  Самый  момент...  Он  мысленно  прикинул,  как  ему
взять  несколько  дней  за  свой  счет,  как  выпрыгнуть  из  того  мо¬
нотонного  поезда,  который  вез  его  ежедневно  без  остановки,  в
каждом  вагоне  которого  лежали  несделанные  дела,  ненаписан¬
ные  бумаги,  заботы,  обещания,  обязанности.  Придется  рвануть
стоп-кран.
 «Все-таки  поеду,  —  решил  Малин.  —  Пойдем  с  Иваном  на
рыбалку.  Под  Оршей  хорошая  рыбалка...»
 Странная  это  была  дружба  или  связь,  хотя  ни  то,  ни  другое
слово  здесь  не  подходило.  Но  Малина  самого  считали  странным,
а  потому  и  тянулся  он  к  странным  людям,  а  значит,  и  связи
у  него  были  странные.
 Малин  судил  Ивана.
 Еще  готовясь  к  делу,  он  заинтересовался  Лаврухиным...  Био¬
графия  и  впрямь  была  непростая.  Он  затребовал  давнее,  первое,
♦  дурное»,  как  он  определил,  дело  с  продовольственными  карточ¬
ками.  Прочитал  письма  партизан,  просивших  тогда  за  Ивана,
посмотрел  наградные...  Все  это  заинтересовало,  но  не  удивляло.
Такие  истории  в  суде  тогда  случались.
 Удивляло  полнейшее  безразличие  Ивана  на  суде.
 Малин  знал,  впрочем,  что  могли  означать  вот  такая  вялость,
мертвые,  как  бы  сонные  глаза,  витание  в  облаках,  когда  подсу¬
димого  приходится  все  время  переспрашивать,  это  означало  по¬
терю  инстинкта  самозащиты.  Это  означало  степень  полного  от¬
чаяния.
 И  уж  потом  Малину  сообщили,  что  Лаврухин  якобы  замыш¬
ляет  побег  из  суда.  За  все  время,  что  работал  Малин,  только
два-три  очевидных  «смертника»  пытались  бежать  из  здания  су¬
68

да.  И  конечно,  заваливались.  Это  было  стопроцентно  проигрыш¬
ное  мероприятие.
 Поначалу,  в  день  открытия  суда,  Малин  ожидал  от  Ивана
гибкости,  хватки,  смелой,  даже  наглой  защиты,  ведь  Иван  был
коренник  в  упряжке,  главный  по  делу,  а  значит,  он  должен
крутить  и  вертеть,  замазывать,  отказываться  от  всего,  даже  от
самого  себя,  брать  на  себя  только  последнее  дело.  Последнее  дело
было  ограбление  командированного  в  Сокольниках.
 Только  один  раз  на  суде  Иван  улыбнулся  —  когда  потерпев¬
ший,  рассказывая  о  том,  как  его  раздевали,  заявил:
 —  Сняли  с  меня  все,  лежу  я  босой,  а  вон  этот...  —  Он  пока¬
зал  рукой  на  Ивана  и  помялся,  подбирая  слово:  —  А  вон  этот
товарищ  указал  им  на  недопустимость  таких  действий.  Ну,  они
и  вернули  мне  ботинки.
 Иван  улыбнулся,  а  через  несколько  минут  вновь  погас,  сидел
вялый,  заторможенный,  будто  все  происходящее  для  его  судьбы
не  имело  уже  никакого  значения.  Малину  даже  показалось,  что
он  в  шоковом  состоянии.  И,  когда  вечернее  заседание  кончи¬
лось,  Малин  дал  знак  охране  на  секунду  задержаться,  не  выво¬
дить  Лаврухина.
 Это  не  полагалось...  Но  ощущение  какой-то  непоправимо
надвигающейся  беды  владело  Малиным.
 Зал  был  пуст.  Только  Малин,  охранники  и  между  ними  на
скамье  Иван.
 —  Лаврухин,  что  с  тобой?  —  спросил  Малин.  —  Ты  что,  на
неприятности  нарываешься?..
 —  А  что?  —  холодно  глянув  на  него,  ничуть  не  удивившись
тому,  что  судья  заговорил  с  ним,  сказал  Иван.  —  Вы  моей
жизнью  дорожите?
 —  Может,  и  дорожу,  —  сказал  Малин.  —  И  очень  удив¬
ляюсь.
 —  Чему?  —  улыбнулся  Иван.
 —  Тому,  что  ведешь  себя  как  идиот.
 —  А  как  прикажете?  —  спросил  Иван.
 —  Не  прикажу,  а  посоветую.  И  посоветую  вот  что:  принять
срок  и  сделать  его  последним.  На  этот  раз  последним.  Ты  уже
не  мальчик,  скоро  стариком  будешь  —  и  все  в  сроках...  Или
пожить  неохота?
 —  А  какой  срок  дадите,  гражданин  судья?
 —  Тот,  что  заслужил.  Законный.
 —  Не  смешите,  судья...  Не  видел  я  еще  от  вас  никогда  ни¬
какой  законности  и  не  увижу  до  конца  дней  своих.
 Малин  будто  эту  фразу  и  не  расслышал.  Он  сказал:
 —  А  ты,  Лаврухин,  как  я  понимаю,  УК  знаешь  не  хуже
судьи.  Сколько  ты  сам  себе  определишь?
 Иван  даже  улыбнулся  от  неожиданности  этого  вопроса,  от
этой  странной  и  мнимой  возможности.
 —  Я  бы  отпустил  себя  на  свободу.
 —  Но  это  ты  уж  больно  расщедрился,  Лаврухин.  Подумай
 69

всерьез:  сколько  бы  ты  сам  себе  положил?  Только  будь  реали¬
стом.
 Иван  задумался.  УК  он  знал  действительно  неплохо.
 —  Шесть  лет,  —  сказал  Иван.  —  От  силы.
 —  Ясно,  —  сказал  Малин.  —  Теперь  хоть  я  твой  приговор
знаю.
 —  Только  ведь  и  так  не  дадите.  Вы  же  судите  не  по  делу,
а  по  биографии.  Три  пишем,  пять  —  в  уме.  Если  у  человека
что  и  было,  так  он  за  это  отмаялся.  А  вам  лишь  бы  накидку
делать.
 —  Эх  ты,  Лаврухин,  Лаврухин...  —  сказал  Малин.
 —  Что  Лаврухин?  Я  всю  жизнь  Лаврухин.  Только  никто  ме¬
ня  за  Лаврухина  не  считает.
 —  То  есть?  —  удивился  Малин.
 —  А  вот  так...  Лаврухин  —  это  человеческая  фамилия.
А  меня  разве  за  человека  считают?
 —  Когда  ты  был  человеком,  —  сказал  Малин,  —  с  тобой  и
разговаривали  по-человечески.  Тебя  наградили,  тебя  уважали.
А  когда  ты  перестал  им  быть,  озверел,  тебя  посадили  за  решетку.
 —  Я  зверем  никогда  не  был,  —  сказал  Иван.  —  На  мне
крови  нет.  И  никогда  не  было...  Да  и  к  чему  весь  этот  разговор?
 Разговор  действительно  не  получился.  Может  быть,  Малин
был  слишком  жестковат...  Да  и  какой  мог  быть  разговор  в  той
обстановке?  Малин  не  привык  и  не  умел  заигрывать  с  кем  бы
то  ни  было.  Разговор  он  вел  твердый,  справедливый,  по  профес¬
сии,  по  привычке.  А  сейчас  ему  хотелось  сказать  этому  Лавру¬
хину  что-то  иное,  может  быть,  даже  обнадеживающее,  но  он  не
имел  на  то  права...  Хотелось  также  спросить  Ивана,  как  попал
тот  мальчиком  в  плен,  как  жил  в  Германии,  какова  была  судь¬
ба  отряда,  где  воевал  Иван...  Но  Малин  не  спросил...  Подсуди¬
мого  нельзя  было  задерживать  долго,  да  и  не  по  делу  это  все...
 —  В  общем,  давай  так,  Иван,  —  сказал  Малин.  —  Глупостей
не  делай.  Получишь  срок  такой,  как  положено.  Так  что  отси¬
дишь,  и  еще  пожить  останется...  Понял?  Голова  у  тебя  вроде  бы
не  тупая,  а  вот  дураку  дана.
 —  Дай,  судья,  шесть  лет,  —  сказал  Иван.  —  Тогда  еще  шанс
будет.  А  так  что...  Плыть  да  плыть,  пока  не  потонешь.  Очень
уж  туманен  берег.
 —  У  тебя  близкие  есть,  Лаврухин?  —  спросил  Малин.
 —  Нет,  гражданин  судья,  у  меня  близких.  Одни  далекие.
 Малин  дал  знак  уводить.  Иван  поднялся,  пошел,  сутулясь
и  отчего-то  прихрамывая,  привычно  держа  руки  за  спиной.
 Двое  конвойных  в  ритм  его  шагам  двинулись  за  ним.
 Иван  получил  семь  пет  —  по  всей  строгости  закона,  но  ми¬
нимально  в  рамках  тех  статей,  по  которым  он  проходил.
 Были  у  Малина  другие  дела,  другие  суды,  но  почему-то  не
шел  Иван  Лаврухин  из  головы.  Перед  последним  заседанием  он
велел  принести  в  камеру  Ивану  старое,  но  теплое  пальто.  Было
дождливо  и  сыро,  наступала  осень,  а  Иван  ходил  в  тоненьком
пиджачке  и  на  суде  хлюпал  носом.  Малин,  впрочем,  просил  не
70

говорить,  от  кого  пальто,  так  как  Иван,  по  его  мнению,  и  это
мог  истолковать  как  хитрую  «покупку».
 Через  месяц  Малин  сделал  запрос  в  администрацию  колонии,
как  ведет  себя  Лаврухин,  где  он  работает.  Малин  ждал  ответа
от  администрации,  а  получил  письмо  от  Ивана.  Видимо,  в  ко¬
лонии  Ивана  уведомили  о  малинском  запросе.
 Письмо  было  короткое,  Лаврухин  сообщал,  что  он  на  общем
режиме,  что  же  касается  остального,  то  «смогу  вам  сказать  од¬
но,  гражданин  судья:  понял  и  разочаровался  я  в  своей  жизни
давно.  Понял-то  понял,  а  вот  как  выкарабкаться...  ведь  сколько
нужно  сил,  чтобы  дойти  до  последнего  звонка.  А  что  еще  впере¬
ди  ждет?».  Малин  ответил  ему  большим  письмом.  Когда  он  его
написал,  хотел  перечитать.  Но  потом  запечатал  и  отослал.
 Он  знал,  что  если  перечитает,  то  ему  может  не  понравиться.
А  раз  не  понравится  —  значит,  он  станет  себя  редактировать.
А  раз  он  будет  редактировать  себя,  то  какой  же  смысл  в  таком
письме?  Это  уже  будет  не  письмо,  а  статья.
 А  статья  не  нужна  Ивану.  У  Ивана  и  своих  статей  доста¬
точно.
 Это  случалось  не  первый  раз,  он  увлекался  людьми  нередко
во  вред  себе.  Он  возился  с  ними,  тратил  силы,  верил  —  его  об¬
манывали.  Тогда  он  говорил  себе:  ну  что  же,  и  на  старуху  бы¬
вает  проруха.  Больше  уши  не  стану  развешивать.
 Развешивал  снова.
 Он  был  человек,  навидавшийся  подлости,  грязи  на  много  лет
вперед,  настолько,  чтоб  не  удивляться  ничему,  однако  иной  раз
он  позволял  себе  пойти  против  логики,  на  поводу  чувств.  Чув¬
ства  чувствами,  а  результат-то  какой?
 Малин  нередко  принимал  участие  в  трудоустройстве  только
что  вернувшихся  из  колонии,  звонил  на  предприятия,  просил  ди¬
ректора,  а  через  неделю  его  протеже  брали  под  стражу  и  спустя
несколько  месяцев  привозили  к  нему  же  в  суд.
 Бился  как-то  за  одного  малолетку,  хотел  перевести  его  на
условно-досрочное.  Парнишка  ему  понравился,  какую-то  искорку
он  в  парне  почуял  и  вот  ходил  в  управление  мест  заключения,
писал  письма,  так  что  его  даже  заподозрили  в  скрываемом  род¬
стве.  Добился  он  условно-досрочного  для  этого  парня,  а  тот,  ос¬
вободившись,  затеял  драку  с  таксистом,  который  отказался  са¬
жать  его  в  машину,  ударил  камнем  по  голове...
 Начальство  сделало  Малину  замечание  за  то,  что  поддержи¬
вает  сомнительные  элементы,  что  недальновиден  и  близорук...
 Кое-кто  из  коллег  считал  его  слишком  доверчивым  для  юри¬
ста,  слишком  полагающимся  на  эмоции,  на  чутье.  Иные  были
уверены,  что  все  это  показуха,  что  Малин  разыгрывает  из  себя
«человека»,  что  ему  это  надо  для  чего-то...  возможно,  для  боль¬
шой  карьеры...  Однако  таковая  вопреки  их  ожиданиям  не  пред¬
виделась.  Третьи  считали,  что  это  все  оттого,  что  Малин  не  име¬
ет  детей,  что  не  израсходованные  на  приемыша  запасы  своего
♦педагогического  таланта»  он  тратит  на  эксперименты  с  разны¬
ми,  не  стоящими  того  типами...  Четвертые  Малина  любили.
 71

Впрочем,  множество  дел  было-таки  скучнейших,  где  и  разо-
браться-то  было  невозможно,  кто  прав,  кто  виноват:  коммуналь¬
ные  склоки,  разделы  имущества,  бракоразводные.  Сам  Малин
такие  дела,  как  правило,  не  вел,  но  посетителей,  как  председа¬
тель  суда,  принимал  он,  и  приходилось  разбираться  во  всем.
 Были  люди,  прямо-таки  созданные  для  данной  статьи,  другие
не  укладывались  в  статью.  Более  того,  всем  своим  обликом,  ка¬
залось,  противоречили  ей,  да  и  самому  факту  своего  привлече¬
ния  к  суду.
 У  него  были  свои,  не  юридические  категории,  по  которым  он
разделял  подсудимых.  Он  делил  их,  например,  на  убийц  и
неубийц.  Убийцы  необязательно  проходили  по  делу  об  убий¬
стве.  Просто  это  были  люди,  способные  убить.  Те,  для  которых
не  существовало  человеческого  барьера,  лишь  временный  такти¬
ческий  барьер  страха,  осторожности,  неудачного  момента.
 Неубийцы  зачастую  были  матерыми  преступниками,  афери¬
стами,  изворотливыми  типами,  но  в  определенном  отношении  у
них  был  барьер.  Они  не  могли  ударить  человека  ножом.  Он,  Ма¬
лин,  защищал  собственность  граждан,  но  внутренне  он  всегда
предпочитал  тех,  кто  отнимает  собственность,  даже  самую  круп¬
ную,  —  тем,  кто  отнимает  жизнь.  Да,  он  люто  ненавидел  убийц,
но  все-таки  каждый  смертный  приговор,  «исключительная  мера
наказания»,  потрясал  и  его,  вызывал  чувство  страшной,  немыс¬
лимой,  несовместимой  с  его  правами  —  нравственными  ли,  су¬
дейскими  ли  —  ответственности.  К  тому  же  за  долгие  годы
своего  судейства  он  пришел  к  выводу,  что  ужесточение  наказа¬
ния,  даже  необходимое,  все-таки  никогда  не  ведет  к  снижению
преступности.
 Разные  люди  проходили  перед  ним,  он  мог  наблюдать  еже¬
дневно  парад  человеческих  слабостей  —  слабостей,  ставших  на
мгновение  силой,  способной  уничтожить,  искалечить,  унизить  че¬
ловека...  И  сколько  общего  было  у  всех  этих  странных  и  одно¬
временно  несчастных  людей,  которые  сидели  сбоку  от  него  меж¬
ду  конвойными!  У  этих  стриженых,  как  бы  безликих,  напуган¬
ных,  как  правило,  настолько  неуверенных  и  робких,  что  стран¬
ным  казалось,  что  еще  вчера  они  грабили,  нападали...
 Одних  он  сам,  лично,  не  раздумывая,  прибил  бы,  такие  это
были  мерзавцы,  но  обязан  был  выносить  приговор,  в  котором
значились  весьма  умеренные  сроки  отсидки.  Других  он  жалел,
почти  сочувствовал  им,  но  обязан  был  вынести  приговор,  от  ко¬
торого  бледнели  и  менялись  в  лице  на  что-то  надеющиеся,  избе¬
гающие  глядеть  ему  в  глаза  люди...  Был  Закон.  Срок  диктовался
реальностью  содеянного.
 А  иной  раз  все  счастливо  пересекалось:  и  субъективное  его
отношение,  и  его  юридическое  отношение  к  сути  вопроса.  Так
было  и  с  Лаврухиным,  тут  был  срок  резиновый,  его  можно  бы¬
ло  растянуть,  а  можно  было  и  сжать...  Прокурор  требует  десять,
адвокат  просит  шесть.  А  чего  подсудимый  заслуживает?  А  за¬
служивает  он  и  того  и  другого.  Это  как  посмотреть!  Как  истол¬
ковать  данное  преступление  в  совокупности  с  прошлыми  делами.
72

Смотря  как  не  толковать  личность  подсудимого  и  его  жизнь...  Ко¬
нечно,  то,  что  повоевал  мальчишкой  и  прошел  немецкие  лагеря
и  что  судьба  от  этого  во  многом  пошла  наперекос,  —  все  это
следует  учесть,  и  верно,  что  на  это  напирает  адвокат...  Но  ведь
это  давно  было,  а  что  было  потом...  Подсудимый  безразличен,  то
ли  устал,  то  ли  прикидывается...  Кажется,  устал.
 Потерпевший  его  чуть  ли  не  благодарит  —  не  оставил  босым,
не  позволил  снять  брюки.  Ну  что  ж,  учтем  и  это  как  смягчающее
(чуть-чуть,  самую  малость)  обстоятельство,  но,  с  другой  стороны,
опытное  жулье  никогда  не  мелочится...  Когда  другие  начали
бить  потерпевшего,  не  велел.  Ну  что  ж,  зачтется  и  это,  хотя
зачем  ему  бить,  зачем  ему  брать  себе  еще  и  другую  статью...
 Да  и  вообще  этот  парень,  набедовавшийся  сам,  а  сейчас  несу¬
щий  белу  другим  людям,  чем-то  задевал  и  привлекал  к  себе
Малина.
 Может,  независимостью  своей  и,  как  это  ни  странно  в  таком
положении,  чувством  собственного  достоинства,  а  может  быть,
тем,  что  в  глазах  его  была  не  тупость,  не  жалкость,  не  жесто¬
кость  —  живое,  острое,  человеческое  в  них  просверкивало.
 Был  он  похож  не  на  матерого  хищника,  а  на  усталого,  разо¬
чарованного,  побитого,  на  все  плюнувшего  человека  со  странной
и  несчастной  судьбой.
 Человека  ли?..
 Переписка  их  шла  уже  несколько  лет.  Малин  привык  к
письмам  Ивана,  где  тот  описывал  свою  работу,  учебу,  местные
нравы,  учителей  в  школе,  дружков  по  колонии.
 Малин  не  писал  теперь  «воспитательных»  писем,  а  отвечал
односложно  и  кратко  —  такая  почти  семейная,  регулярная  пе¬
реписка.
 Однажды  Малин  проводил  судейский  семинар  в  тех  краях,
где  сидел  Иван.  Он  попросил  начальника  областного  УМЗ  раз¬
решить  ему  свидание  с  Иваном.
 Когда  он  стоял  в  узкой  комнате,  курил  и  ждал  Ивана,  он
пытался  вспомнить  его  лицо,  то  оно  появлялось,  то  дробилось
и  исчезало.  Малин  знал  Ивана  вот  уже  несколько  лет,  а  видел
его,  по  сути  дела,  только  на  суде.
 —  Видно,  лоск  наводит  после  работы  сынок  ваш,  —  сказал
охранник.  —  Все  ж  таки  не  хочется  перед  своими  черт-те  кем
показаться.
 Через  минуту  Ивана  привели.
 Он  гоже  в  первое  мгновение  не  узнал  Малина.  Лицо  его  вы¬
разило  отчужденное  непонимание,  словно  ошибка  произошла,  но
тут  же  он  понял,  узнал,  подался  вперед  к  Малину,  улыбнулся
во  все  лицо,  изумленно.
 —  Не  ожидал,  Иван?  —  дрогнувшим  от  волнения  голосом
сказал  Малин.  —  А  я  вот  нагрянул,  поглядеть  хочу,  как  ты  тут
живешь.
 Сидели  долго,  никто  их  не  ограничивал  во  времени.
 О  чем  они  говорили?
 Ну,  сначала  о  работе,  как  там  у  Малина,  как  здесь  у  Ивана.
73

Потом  о  родных.  Пишет  ли  Ивану  мать,  и  как  себя  чувствует
жена  Малина,  и  как  учится  его  сын.
 Потом  о  местных  порядках  и  о  том,  есть  ли  возможность  вый¬
ти  на  поселение.  Затем  разговор  пошел,  как  говорится,  не¬
стройно...
 Тут  Иван  сказал  Малину:
 —  Я  ведь  думал  сначала,  что  вы  меня  ловите...  Со  мной  мно¬
гие  поначалу  хорошо  разговаривали:  мол,  на  каком  ты  фронте
воевал,  а  я,  дескать,  рядом  был,  значит,  мы  однополчане...  А  по¬
том  как  начнет  раскалывать,  прижимать,  чтобы  я  на  себя  взял
то,  чего  не  было...  Всю  жизнь  меня,  как  волка,  флажковали,  по¬
тому  и  кидался  на  людей.  Сейчас  только  бы  досидеть!  Эх,  надо
было  б  лет  семь  назад  выдираться,  тогда  бы  я  еще  кое-что
успел!..
 —  Брось,  Иван...  Не  гневи  бога,  ты  молодой  мужик,  чего  те¬
бе  назад  глядеть?  Выйдешь  скоро,  осмотришься.  Десятилетку
постарайся  дожать,  будешь  человек  со  средним  образованием...
Устроишься,  а  там,  гляди,  и  женишься,  семью  заведешь.
 Малину  хотелось  еще  что-то  сказать  Ивану,  необыденное,
простое,  то,  ради  чего  он,  может,  и  приехал  к  нему;  ска¬
зать,  что  Иван  испытает  то,  чего  никогда  раньше  не  знал:  лю¬
бовь,  покой,  —  и  жизнь  еще  подарит  ему  свои  большие  и  малые
радости,  что  он,  Малин,  все-таки  не  ошибался,  думая  о  людях:
не  такие  уж  они  сволочи,  какими  часто  кажутся,  —  что-то  в
этом  роде  хотелось  сказать,  но  одно  дело  —  подумать,  другое  —
высказать.  Когда  выскажешь,  все  звучит  как-то  фальшиво...
Не  просто  ведь  выразить  то,  что  думаешь.
 И  он  сказал  Ивану,  прежде  чем  уйти:
 —  Все,  Иван,  будет  у  тебя  нормально.  —  Помолчал  немно¬
го  и  добавил:  —  А  как  освободишься  —  сразу  мне  телеграмму.
Приеду,  если  что,  помогу  на  месте...  Да  и  вообще  посмотрю,  как
ты  обживаться  будешь.  Самое  трудное  —  это  первые  недельки,
когда  на  тебя  все  косятся.
 Глава  11
 Иван  собирался  на  свидание...  Он  старался  не  слишком  об
этом  думать,  чтоб  не  сглазить,  но  все-таки  думал  все  время.
 Он  брился  долго  и  старательно,  и  ему  казалось  —  элект¬
робритва  жужжит  вхолостую,  оставляя  кусты  на  шее  и  щеках.
Не  привык  он  к  электробритвам.  Когда  он  побрился  наконец,  в
комнату  вошла  мать  и  положила  на  стол  какой-то  пакет.
 Иван  развернул  тугой  целлофановый  пакет  с  черно-серебря-
ными  ярлыками.  В  пакете,  распяленная  на  картонке,  лежала  бе¬
лая  нейлоновая  рубашка.
 —  Спасибо,  мать,  —  сказал  Иван.  —  Но  зачем  же  такая
роскошь?
 —  Это  тебе  от  Вячеслава  Павловича,  он  выбирал,  —  сказала
мать  со  значением.
 74

Как  мало,  в  сущности,  человеку  надо!  И  хотя  Иван  подсоз¬
нательно  понимал,  что  так  нужнее  матери,  чтоб  от  Вячеслава
Павловича,  он  вдруг  со  стыдом  подумал  о  неприязни  к  этому
человеку,  о  том,  что  он,  Иван,  сам  все  время  выискивает  то  ту,
то  эту  неприятинку  в  муже  своей  матери,  а  зачем  выискивать-
то?  Ну,  не  доверяет  он  Ивану,  а  на  каких  основаниях  доверять?
И  кто  ему  вообще,  Ивану,  обязан?  Встретили  как  человека,  не
гонят  из  дому,  на  работу  устраивают,  рубашку  вот  подарили...
Пустячная  вещь  рубашка,  у  него  миллион  было  рубашек,  но
краденых  или  купленных,  а  не  дареных.  Да  и  к  тому  же  та¬
кой  —  с  плечиками,  в  таких  нашивках  да  медальонах  на  паке¬
те  —  у  него  никогда  не  было.
 Он  стал  ее  разворачивать,  посыпались  тоненькие  булавочки,
которыми  была  она  закреплена,  стал  надевать,  влезая  в  твердые,
цвета  сахарного  рафинада  манжеты.  Матовая  эта  материя  холо¬
дила  тело.  От  шуршания  новой  рубашки,  от  шелка  галстука,
который  он  медленно  завязывал,  от  тишины  в  квартире,  нару¬
шаемой  лишь  мягкими  шагами  матери,  тихим  скрипом  чистых
половиц,  он  ощутил  удивительный  покой,  который  знал  когда-
то  очень  недолго,  в  детстве,  до  войны,  но  позабыл...  Одеваясь,  за¬
стегивая  новую  рубашку,  собираясь  идти,  он  вдруг  представил
себя  нормальным  сыном,  который  уходит  вечером  на  свидание,
а  потом  вернется.  Потому  мать  и  положила  перед  ним  выстиран¬
ное  или  новенькое  полотенце  и  ушла  по  своим  хозяйственным
делам.
 Он  посидел  несколько  секунд  перед  зеркалом,  посмотрел  на
себя:  галстук  был  завязан  правильно,  ровно,  по  моде  прошед¬
шей  семилетки  —  маленьким  узелком-удавочкой.
 Половицы  скрипели,  слышался  голос  Сережи,  шипение,
треск  —  это  включили  телевизор...  Как-никак  субботний  вечер,
Младший  вошел  и  по-хозяйски  оглядел  брата...  В  галстуках,
видно,  он  тоже  не  разбирался,  так  как  не  носил,  а  остальным
остался  доволен.
 Брат,  по  невысказанному  мнению  Сереги,  был  в  большом  по¬
рядке.  Крепкий,  плечистый,  мужественный,  в  белой  рубашке
с  галстуком,  пахнущий  одеколоном  «Полет».  Такого  брата  при¬
ятно  проводить  до  места  его  назначения.
 —  Ну  что  ж,  двинем,  —  сказал  Серега.
 —  Пошли,  —  сказал  Иван.  —  Проводишь  меня  немного.
 —  Я  могу  и  до  конца,  —  сказал  мальчик.  —  Куда  хочешь
могу,  мне  еще  до  спанья  десять  часов.
 —  Ну,  уж  десять,  —  придрался  Иван.  —  Что  ж  ты,  под  ут¬
ро  ложишься?
 —  Ну,  не  десять,  а  все  равно  много.
 —  Ну,  тогда  пошли.
 Они  немного  не  дошли  до  горсада,  и  Иван  рказал:
 —  Ну,  давай,  братан,  назад,  дальше  я  сам  дотопаю.
 —  А  ты  найдешь?  —  с  сомнением  спросил  мальчик.
 —  Найду.  Я  в  любой  местности  ориентируюсь.
 Серега  удовлетворенно  кивнул.  Что  он,  забыл,  кто  его  брат?
75

Пограничники,  они  хоть  где  ориентироваться  обязаны.  Серега
улыбнулся  брату  и  пошел  домой.
 Иван  в  одиночестве  похаживал  у  входа  в  городской  сад.
У  него  еще  было  минут  пятнадцать  до  прихода  девушки,  и  он
вошел  на  территорию  сада.  Народу  было  множество,  в  основном
около  танцплощадки,  огороженной  металлической  сеткой,  но  кое-
кто  стоял  у  эстрады-раковины,  где  у  микрофона  вовсю  старал¬
ся  культурник.
 Публика  была  совсем  молодая,  а  ребята  постарше  дружно
сгруппировались  вокруг  павильончика  «Пиво—воды».
 Музыка  уже  гремела,  ломкий  и  как  бы  чуть  хмельной,  прият¬
ный  мужской  голос  рвался  из  динамика,  постанывая:  «Ай,  ай,
Дилайла...»  Во  всей  этой  суете  Иван  ощутил  вдруг  свое  одино¬
чество,  и  свой  возраст,  и  то,  что  был  здесь  как  бы  неким  гостем
с  другой  планеты,  летевшим  много  световых  лет  и  вот  опустив¬
шимся  рядом  с  танцплощадкой,  неким  пришельцем  с  той  пла¬
неты,  название  которой  неизвестно  местной  молодежи,  так  же
как  и  неизвестен  факт  его  появления  здесь,  в  инопланетной  фор¬
ме  (светлый  костюм,  белая,  в  первый  раз  надетая  рубашка,  гал¬
стук  с  искорками).  Что  он,  робел  перед  этой  танцплощадкой?
Перед  девушкой,  которая,  возможно,  не  придет?  Перед  этими
юнцами  в  широченных,  как  юбки,  брюках,  с  металлическими
украшениями  по  обшлагу?  Видал  он  таких  фрайеров!
 Немного  погулял  он  в  своей  жизни  на  воле,  но  танцплощад¬
ки  видывал,  и  прошел,  и  вымерял  их  вкрадчивыми  шагами  тан¬
го,  прыгающими  —  фокстрота,  и  даже  во  времена  рок-н-ролла
успел  повертеть  партнерш  юлой  вокруг  себя.  Он  в  этом  деле  был
человек  передовых  взглядов  и  уважал  новые  танцы,  и  парки
культуры,  и  заводские  клубы,  и  особенно  летние  рестораны  с
танцплощадками,  куда  приходил  в  различные  периоды  своей
жизни  по  делам,  а  часто  и  просто  так,  для  собственного  удо¬
вольствия...  «Дилайла»  так  «Дилайла»,  —  думал  он.  —  Сего¬
дня  «Дилайла»,  а  вчера  было  «Арабское  танго»,  а  позавчера
♦Мишка,  Мишка,  где  твоя  улыбка».  Расклешенные  брюки  с  бле¬
стящими  инкрустациями  тоже  можно  пережить,  вчера  были
узенькие  дудочки,  что  на  ногу  не  налезали,  носили  и  такие,  а
сейчас  будем  носить  нормальные,  но  если  кому  охота,  пусть
подметает  пыль  клешами  с  бубенцами,  пусть  звенят  однозвучно,
ему  не  жалко,  но  он  лично  такой  сарафан  с  музыкой  на  себя
не  напялит...  Вот  мини-юбка  —  это  другое  дело,  это  нам  нра¬
вится,  это  пусть  носят.
 Правда,  когда  он  видел  жалконькие,  острые  коленки,  кото¬
рые  совсем  невредно  было  бы  прикрыть  бальным  платьем  со
шлейфом,  он  отводил  глаза  далеко-далеко  с  некоторым  смущени¬
ем,  но  когда  появлялись  круглые,  нагловатые,  откровенно  себя
подававшие  колени,  как  у  его  продавщицы,  то  тут  приходилось
заставлять  себя  притушить  фары,  чтобы  не  ослепнуть  от  такого
блестящего  зрелища.  Все  это  было  нормально,  это  и  была  та
жизнь,  о  которой  он  думал  в  последние  годы  с  таким  ожидани¬
76

ем  и  такой  надеждой,  что  казалось,  один  лишний  день  срока.  —
и  нервы  порвутся,  лопнут,  как  пересохшие  веревочки.
 Ни  перед  кем  он  не  робел.  За  свою  долгую  так  называемую
жизнь  он  приучил  себя  ни  перед  кем  и  никогда  не  робеть...
 И  чувство  грусти  было  от  другого  —  от  того,  как  теперь  в
это  войти,  не  будучи  тем,  кем  он  был  вчера.
 Как  войти  в  эту  музыку,  в  этот  шум,  в  эти  танцы,  в  этот
круг  беззаботных  и  веселых  людей  без  друзей,  без  прошлого,  без
денег,  без  ничего?..  Как  в  это  войти,  чтобы  почувствовать  себя
на  равных  с  другими,  не  хуже,  не  лучше,  чтобы  незаметно  ски¬
нуть  свой  шлем  или  скафандр  человека  с  другой  планеты,  ски¬
нуть,  положить  под  кустик  и  посыпать  землицей...  И  пусть  ни¬
кто  не  узнает,  где  он  лежит.
 И,  как  в  юности,  как  очень  давно,  он  подумал  о  себе  в  тре¬
тьем  лице,  как  о  постороннем.  Так,  много  лет  назад,  попав  в
первую  свою  пересылку,  он  подумал  о  себе  с  искренним  ужасом
и  вместе  с  тем,  чуть  играя  с  самим  собой,  как  бы  наблюдая  се¬
бя  со  стороны  и  любуясь  жуткостью  своего  положения:  «Те¬
перь  всю  жизнь  он  будет  здесь».
 А  сейчас  он  думал  с  удивлением,  иронией,  отгоняя  боль  и
неуверенность  и  стараясь  найти  силы  для  радости:
 ♦  Пришел  на  танцы».
 Это  было  действительно  странно  и  смешно:  он  пришел  на
т  а  н  ц  ы...  Ну  что  ж,  попробуем  танцевать.
 Иван  посмотрел  на  часы...  Пора  ей  было  уже  прийти...
 Запаздывает.  Ладно,  подождем.  Куда  ему  торопиться?
 Он  подошел  к  ларьку  «Пиво  —  воды»,  стал  в  хвосте  в  очере¬
ди,  все  время  поглядывая  на  вход.
 Его  очередь  уже  подошла,  но  вдруг  появился  малый,  узко¬
плечий,  с  румяным,  будто  температурным  лицом,  в  широченных
обношенных  брюках,  и  встал  впереди  Ивана.
 —  Что-то  я  тебя  здесь  не  видел,  —  сказал  Иван.
 —  Пенсне  надень!  —  сказал  парень  высоким,  охрипшим  го¬
лосом.
 Иван  промолчал.
 Парень  сдувал  пену  с  пива,  а  к  нему  еще  подошли  человек
шесть,  и  он  стал  брать  на  всю  компанию.
 Очередь  зароптала.
 —  Шпана  бесстыжая!
 —  Чего  оскалились?  —  сказал  румяный.  —  Мы  тут  стояли.
 Он  помахал  рукой  под  носом  у  Ивана.
 Парень  был  приблатненный.  Именно  не  блатной,  а  приблат-
ненный.
 Таких  Иван  мог  узнать  по  двум  фразам.  Подделочник,  мало¬
летка,  строящий  из  себя  урку.  Иногда  такие  оказывались  про¬
сто  щенками.  Но  иногда  бывают  безжалостней  взрослых.
 Пили  они  демонстративно  долго,  шумно  и  выплескивали
остатки  на  землю  так,  что  брызги  летели  на  ботинки  стоящих
в  очереди.
 —  Засосали,  клопы,  —  тихо,  но  отчетливо  сказал  Иван.
 77

Румяный  посмотрел  на  него  и  сказал:
 —  Тебе  что,  фрайер,  банки  поставить?
 Иван  встретил  его  взгляд  и  улыбнулся.  Он  оглядел  их  всех
по  очереди,  всю  стайку.  Выпил  свою  кружку,  поставил.  И  нето¬
ропливо  пошел  к  выходу.  Связываться  с  ними  не  входило  в  его
намерения.  Спиной  он  чувствовал  их  взгляды.
 Он  стоял  на  людной  площадке  возле  входа,  искал  ее  глазами.
 ♦Не  придет,  —  решил  он  и  подумал  с  обидой:  —  А  зачем
тогда  согласилась...  Сказала  б,  не  могу  —  и  все...  Тоже  ар¬
тистка».
 Он  решил  подождать  еще  пять  минут  и  идти  домой.
 В  этот  момент  появилась  продавщица.  Она  показалась  ему
другой,  чем  днем  в  магазине...
 На  ней  был  белый  свитер  и  белая  короткая  юбка,  она  не  сра¬
зу  увидела  Ивана  или  не  узнала,  обвела  скользящим  взглядом
полукруг  входа  и  было  собралась  уже  брать  билет  и  идти  к
танцплощадке  одна.
 Тут  Иван  решительно  двинулся  наперерез.
 —  Добрый  вечер.  А  я  уж  двадцать  минут  прохлаждаюсь.
 —  Здравствуйте!  —  Она  посмотрела  на  него,  как  ему  показа¬
лось,  оценивающе:  как,  мол,  он  вечером  смотрится?
 Так  Иван  и  не  понял,  одобрила  или  нет.
 —  Ну  что  ж,  давайте,  так  сказать,  расколемся  на  имена,  —
сказал  Иван.
 Девушка  глядела  не  понимая.
 Иван  пояснил:
 —  Ну,  в  смысле  представимся  друг  другу.  —  И  первый
протянул  руку:  —  Иван  Лаврухин.
 —  Тамара,  —  сказала  девушка,  едва  дотронувшись  до  его
руки.
 —  Куда  двинемся?  —  спросил  Иван.
 Девушка  поглядела  на  него  и  сказала:
 —  Вы  знаете,  я  должна  извиниться.
 —  То  есть?
 —  Я  пришла  сказать,  что  я  не  могу.
 —  Сегодня  или  вообще?  —  в  упор  спросил  Иван.
 Она  помешкала,  помолчала.
 —  Сегодня...
 Иван  вздохнул  с  облегчением.
 —  Ну  что  ж,  бывает.  Хорошо,  что  вы  пришли...  А  то,  знае¬
те,  когда  не  приходят,  стоишь  как  дурак,  глазами  хлопаешь.
 —  Я  это  тоже  не  признаю,  —  сказала  девушка.  —  Какой
смысл  договариваться,  чтобы  не  приходить?
 —  Вот  именно.
 —  А  у  меня  сегодня  непредвиденные  обстоятельства,  так  что
уж  извините...
 —  Ну  конечно.  Всякое  бывает.  Можно  вас  немного  про¬
водить?..
 Они  прошли  еще  метров  сто  молча.  И  говорить  вроде  было
не  о  чем.  Вот  если  б  они  зашли  в  ресторан,  посидели  бы  как
78

следует  и  он  бы,  что  называется,  понял  ее,  тогда  было  бы  о  чем
разговаривать.
 Для  того  чтобы  с  человеком  разговаривать,  надо  его  понять.
 Конечно,  эта  девушка  непохожа  на  Галу.  Гала  была  по¬
старше  и,  возможно,  поумней.  И  она  сама  подсказывала  тему
разговора.  А  эта  девочка  в  магазине  казалась  очень  бойкой  и
шустрой,  а  здесь  что-то  застеснялась.
 Да  и  сам  он  в  магазине,  как  это  ни  странно,  чувствовал
себя  свободней.
 Во-первых,  для  того  чтобы  разговаривать,  надо  решить:  кто
он?  Вернулся  с  погранки  —  нет,  это  только  с  Серегой  проходит.
А  может,  приехал  с  Дальнего  Севера,  отработал  ряд  годков  на
ударной  стройке,  привез  много  косых...  А  не  лучше  ли  расска¬
зать  все  как  есть?..  Отбыл  срок,  а  теперь  на  свободе,  о  которой
мечтал...  Ну  и  что  особенного,  посидел  немножко  и  вернулся.
Она  удивится...  Бывает  и  такое?..  Да,  бывает  иногда...  Ну  и  что?
Ну  и  ничего.  Что  было,  то  было  —  и  нет  ничего.  Можно  рас¬
сказать  много  интересного...  Какая  разница,  где  он  был,  откуда
вернулся!  Важно  найти  общий  язык.
 —  Ну  вот,  спасибо,  —  сказала  она.  —  Здесь  мой  автобус.
 —  Так,  значит,  мероприятие  переносится?
 —  Какое  еще  мероприятие?
 —  Ну...  встреча...  свидание.
 Она  не  ответила.
 —  Знаете,  Тамара,  я  ведь  не  случайно  подошел  к  вам  в  ма¬
газине.  Я  ничего  не  делаю  случайно.  Я  бы  хотел  увидеть  вас
еще  раз...  Это  очень  важно.
 Автобус  подошел.  Девушка  вскочила  на  подножку,  стояла
у  незакрывшейся  двери,  ища  в  сумке  мелочь.
 Иван  как  бы  издали,  как  бы  со  стороны  вновь  увидел  ее  и
понял  снова,  что  она  очень  хороша.  Автобус  тихо  тронулся.  Иван
сказал,  догоняя  автобус:
 —  Я  зайду  в  магазин...  Во  вторник.
 Она  деловито  бросила  монетку  в  кассу,  взяла  билетик,  посмот¬
рела  номер  и,  не  найдя  то,  что  нужно,  досадливо  поморщилась.
Автобус  уже  набирал  скорость.
 Тамара  подошла  к  задней  двери,  закрывшейся  не  до  конца,
и  крикнула  оставшемуся  позади  Ивану:
 —  Не  надо  в  магазине.  Здесь,  в  понедельник,  в  восемь!
 Иван  пошел  домой  пешком.  Он  миновал  горсад,  откуда  до¬
носились  приглушенные,  ухающие  звуки  духового  оркестра...
 Иван  остановился  на  мгновение  у  входа,  раздумывая,  идти
туда  или  нет,  но  потом,  вспомнив  чертовых  малолеток,  решил
не  идти.  У  ларька  стояло  всего  два  человека,  все  отвалились  ту¬
да,  где  громыхал  оркестр.
 Иван  снова  выпил  маленькую  кружку  пива,  на  этот  раз
с  наслаждением,  спокойно,  и,  крякнув  от  удовольствия,  отпра¬
вился  домой.
 Он  шел  по  главной  улице  навстречу  субботней  толпе...
 79

Сейчас  он  чувствовал  себя  как  бы  иностранцем,  который  ког¬
да-то  здесь  жил,  потом  уехал,  все  позабыл  и  вновь  вернулся.
 Девушек  и  молодых  женщин  было  в  этом  городе  много,  по¬
жалуй,  даже  больше,  чем  он  мог  предположить...  Некоторые  по¬
ходили  на  Тамару  одеждой,  прической,  выражением  лица,  были
почти  как  Тамара,  почти,  но  не  совсем,  большинству  из  них  было
далеко  до  Тамары,  все-таки  не  случайно  он  первой  увидел  имен¬
но  ее.  Иван  гулял  по  улице.  Не  по  зоне,  не  по  двору  —  по  ули¬
це.  Просто  гулял...  Не  уходил,  не  догонял,  просто  так  шел  по
улице  своего  города.
 ♦ 	А  все-таки  я  поздновато  выбрался,  —  подумал  Иван.  —  Ведь
если  бы  я  был  поумнее  и  не  убежал  тогда,  уже  давно  был  бы
на  свободе».
 Он  выругал  себя  за  тот  побег,  как  больной  человек  ругает
себя  за  то,  что  по-глупому  подхватил  болезнь...
 ♦ 	Но  все  это  с  какой  стороны  посмотреть,  —  сказал  себе
Иван.  —  Это  чудо,  что  я  здесь,  с  руками,  и  ногами,  и  с  головой,
и  даже  часть  зубов  осталась  после  цинги,  и  возрастом  еще  не
старик...  А  значит,  не  так  уж  все  плохо».
 И  он  решил  больше  не  мучить  себя  нелепыми  сожалениями
и  вопросами.
 Друзья  считали  его  слово  и  решение  непререкаемыми,  зна¬
ли,  что,  если  он  что-то  сказал,  от  этого  не  откажется,  и  не  дога¬
дывались,  что  он  мысленно  отменял  свое  решение  десятки  раз,
ставил  его  под  сомнение,  ругая  себя  за  якобы  неправильный  ход,
но  никогда  и  никому  не  признавался  в  том.
 Глава  12
 Иван  легко  нашел  свой  дом,  прошел  садик,  показавшийся  ве¬
чером  более  просторным,  чем  утром,  увидел  свет  в  окнах  с  от¬
крытыми  ставнями,  покойный  и  теплый,  и,  казалось,  услышал
голоса  там,  в  доме.  Он  неторопливо  прошел  сенцы,  разулся,  снял
пиджак  и  вошел  в  комнату.  Первое,  что  он  увидел,  было  серое,
вытянутое,  озабоченное  и  недоброе  лицо  матери,  а  уж  потом
взгляд  его  буквально  вонзился  в  молодое  мужское  лицо,  в  голу¬
бые,  как  бы  равнодушные  глаза,  чей  свет  был  неожиданным  и
чужим  в  этой  комнате,  казенно  знакомым.  Обычный  костюмчик,
тупорылые  ботинки,  рубашка,  узенький,  как  селедка,  галстук  —
все  было  обыкновенным  в  этом  человеке  и  все  же  обожгло  непри¬
ятной  знакомостью,  и  в  соединении  с  угрюмо-болезненным  лицом
матери,  понурым  —  Вячеслава  Павловича,  в  соединении  с  пус¬
тотой  и  тишиной,  означавшей  отсутствие  в  комнате  младшего
брата,  —  все  это  не  оставляло  места  для  лишних  вопросов,  кто
пришел  и  зачем.
 Животом,  чутьем  Иван  понял  —  кто,  да  только  еще  не  знал
ответа  на  второй  вопрос  —  зачем.  В  нем  мгновенно  заработала
отлаженная  годами  пружина,  сжавшая  его  тело,  приготовившая
 80

к  броску,  к  уходу,  к  побегу,  но  усилием  воли  он  застопорил,
свел  на  нет  это  инстинктивное,  мощное  движение,  подумал  с  хо¬
лодком:  далеко  не  уйдешь  да  и  незачем  ему  бегать,  нет  такой  не¬
обходимости  на  сегодняшний  день,  ибо  сейчас,  как  никогда
в  жизни,  за  ним  действительно  ничего  нет.
 Он  заставил  себя  пройти  по  ставшему  тесным  квадрату  ком¬
наты,  сказать:  «Привет  всем  присутствующим»,  —  сесть  на  стул,
вытащить,  не  торопясь,  любопытствуя  на  незнакомого  гостя,
пачку  папирос,  ударить  пальцем  по  донышку  пачки,  выбивая
папироску  для  гостя,  протянуть  ему  ее...
 —  Спасибо,  некурящий,  —  сухо  ответил  гость.
 Он  оглядел  Ивана,  как  бы  мысленно  сверив  его  облик  с  кем-
то  ему  одному  знакомым,  и  сказал:
 —  Значит,  Лаврухин-Серебров  Иван  Владимирович,  если  не
ошибаюсь.
 —  Не  ошибаетесь  нисколько...  Только  еще  не  все  фамилии
назвали.
 —  Ну,  основные,  по  которым  вы  проходили.
 —  Еще  проходил  примерно  по  пяти,  у  вас,  видно,  неполные
сведения  имеются,  только  могу  сообщить  одну  небольшую  по¬
правочку.
 —  Какую  же?  —  спокойно,  как  бы  без  интереса,  спросил
гость.
 —  А  вот  какую,  уважаемый...  —  он  поискал  обращение:
«гражданин»  —  нет  уж,  хватит,  отговорено,  этого  ты  не  услы¬
шишь;  «товарищ»  —  не  нужно  Ивану  таких  товарищей;  наконец
Иван  нашел  то,  что  искал:  —  молодой  человек!  Простая  у  меня,
единственная  фамилия  —  Лаврухин.  Так  прошу  и  называть.
А  все  остальные,  к  вашему  сведению,  недействительны,  так  как
по  ним  я  проходил  по  делам,  а  дела  эти  на  сегодняшний  день
полностью  закрыты.  Известно  ли  это  вам?
 —  Известно,  —  сказал  гость.
 —  Вам-то,  как  я  погляжу,  все  известно,  но  мне  лично  неиз¬
вестно,  молодой  человек,  по  какой  причине  вас  это  может  инте¬
ресовать.
 —  Давайте  обойдемся  без  «молодых  людей»,  —  наставитель¬
но,  с  легким  звоном  металла,  но  без  злости  сказал  гость.  —
Моя  фамилия  Шандрин  Борис  Петрович,  участковый  инспек¬
тор.  —  Он  двумя  пальцами  взял  что-то  лежавшее  в  верхнем  кар¬
машке  и,  приподняв,  показал  краешек  красной  книжечки.
 —  Что  вы  ко  мне  имеете,  Борис  Петрович?  —  спросил  Иван,
 —  А  то,  Лаврухин,  что  надо  бы  соблюдать  некоторые  мо¬
менты.
 «О  чем  это  он?  —  подумал  Иван.  И  ему  показалось,  что  он
действительно  что-то  уже  натворил,  нечто  такое,  что  одному  это¬
му  менту  и  известно,  о  чем  он  сам,  Иван,  позабыл.  —  Да  что
за  бред?  —  подумал  Иван.  —  Кто  мне  может  что  предъявить,
если  ничего  я  не  делал?»
 6  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6 	81

Однако  все  сигналы  тревоги,  бедствия  вдруг  вспыхнули,  вклю¬
чились,  садняще  обжигая  все  внутри,  он  почувствовал  прямо-
таки  физическую  боль,  такую  острую,  какую  он  не  испытывал
и  в  более  тяжкие  моменты  своей  жизни.  Мысль  о  том,  что  можно
потерять  все,  что  за  эти  два  дня  было:  дом,  мать,  вчерашнее
утро  в  саду,  булыжную  улочку,  по  которой  ходил  с  отцом,  му¬
зыку  в  парке,  Тамару  и  больше  всего  братана,  несущего  подарен¬
ный  им  автомат,  —  мысль  об  этом  показалась  нестерпимой,  без¬
выходной,  как  самый  плохой  приговор.
 —  Вам  должно  быть  известно,  Лаврухин,  что  по  прибытии  вы
должны  были  немедленно  явиться  в  отделение  милиции  по  месту
жительства  по  существующему  порядку  о  лицах  с  двумя  и  более
судимостями.
 Иван  почувствовал  облегчение.
 —  К  тому  же,  по  нашим  данным,  вы  никогда  здесь  пропи¬
саны  официально  не  были,  да  и  вообще  нигде  не  имели  прописки,
кроме  временной.
 —  Когда  же  ему  было  являться  к  вам?  —  вступила  в  раз¬
говор  мать.  —  Когда  только  с  поезда  слез...  Что  ж,  прямо  с  вок¬
зала  —  прямо  к  вам  бежать?..  Вас-то  он  частенько  видел,  а  вот
с  нами  долгие  годы  не  виделся...  Странно  вы  рассуждаете,  това¬
рищ  дорогой.
 —  Зачем  же  с  поезда?..  Сегодня  с  утра  мог  бы  зайти.  Ведь
это  поважнее,  чем  в  парке  толкаться.
 —  Сегодня  суббота,  —  сказала  мать.
 —  Мы  без  выходных  работаем,  —  сказал  участковый  Шанд-
рин.  —  Дежурный  всегда  на  месте.
 —  Нет  уж,  извините,  —  сказал  Иван.  —  После  долгой  отлуч¬
ки  и  в  парке  невредно  потолкаться...  В  обычном  таком  парке
культуры  и  отдыха.
 —  Проводите  время  где  хотите,  Лаврухин.  Но  сперва  полу¬
чите  официальное  разрешение  на  проживание  в  данной  местно¬
сти,  а  во-вторых,  не  нарушайте  порядка  для  лиц  с  двумя  и  более
судимостями,  освободившихся  после  заключения.
 —  Слушайте,  вы,  —  тихо,  сдавленно  сказала  мать,  —  вы
все-таки  потише  давайте...  Выбирайте  выражения...  Тут  ребенок
в  соседней  комнате,  младший  брат...  Ему  это  совсем  необяза¬
тельно.
 —  Извините,  не  учел,  —  сказал  участковый.
 —  И  вообще,  уважаемый  товарищ,  я  завтра,  между  прочим,
зайду  к  Алексею  Гавриловичу  и  спрошу:  что  это  за  порядки?  —
сказал  Вячеслав  Павлович,  до  этого  момента  молчавший.  —  При¬
ехал  сын,  можно  сказать,  из  мест  не  столь  отдаленных...  Честно
отработал  то,  что  положено.  Приехал  не  к  чужим,  а  к  родне,
которая  тоже,  можно  сказать,  натерпелась  из-за  данной  ситуации.
И  что  же  происходит?  У  нас,  можно  сказать,  праздник,  а  вы  тут
являетесь  и  начинаете...  —  Вячеслав  Павлович  со  стариковской
какой-то  укоризной  пожал  плечами.  —  И  нечего  вам  беспоко¬
иться  за  работу  и  за  прописку.  Я  лично  его  устрою...  И  с  началь¬
82

ником  вашим  тоже  знакомы.  Не  первый  день  в  этом  городе
живем.
 Иван  удивился  и  обрадовался  таким  высказываниям  отчима.
Главное,  чтоб  тылы  были  надежные,  чтоб  свои  не  предавали,  а
что  касается  этого  неожиданного  прихода,  то  Иван  начал  пони¬
мать,  что  это  все,  как  говорится,  для  понта,  узнать,  что  к  чему,
какова  обстановка  в  доме,  показать  недвусмысленно:  ты,  мил
ДРУГ,  не  хорохорься  где  не  надо,  мы  тут,  рядышком,  мы  не  дрем¬
лем...  Почему  не  заглянуть  на  огонек,  раз  служба  такая,  почему
не  посмотреть  лично:  что  это  за  птица  с  клювом  —  Иван  Лав¬
рухин?  А  клюва-то  и  нет...  Был,  да  отпилили.
 —  Товарищ  начальник,  —  мирно  сказал  Иван,  —  не  тратьте
на  это  нервы.  У  нас  все  в  порядке  было,  есть  и  будет...  А  под¬
сечка  у  вас  поставлена  четко.
 —  Ну,  уж  было-то  не  совсем  в  порядке,  —  сказал  участко¬
вый,  как  бы  не  услышав  последней  фразы  Ивана.
 —  Что  было,  то  было,  —  сказала  мать.  —  Знаете,  как  в  пес¬
не  поется?  Зачем  же  былое  не  к  месту  вспоминать?
 —  Песня  здесь  ни  при  чем.  Одно  дело  —  песня,  дру¬
гое  —  жизнь,  —  сказал  участковый.  —  А  порядок  для  всех
установлен.
 —  Но  согласитесь:  существуют  же  некоторые  деликатные
моменты,  —  сказал  Вячеслав  Павлович.  —  На  такой  службе  все
понимать  надо.
 Участковый  посмотрел  на  Ивана,  усмехнулся,  как  показалось
Ивану,  со  значением.  Иван  подумал,  что  родня  малость  перебрала
и  все  эти  словопрения  могут  кончиться  для  него  нехорошо,  что
парень,  видно,  оскорбился,  они  ведь  не  любят,  когда  качают  пра¬
ва,  и  вот  сейчас  он  заведется  и  заберет  с  собой  Ивана,  и  в
соответствующем  месте  отстучат  Ивану  бумажку  на  машинке,
чтобы  в  двадцать  четыре  часа  уматывал  на  все  четыре  сто¬
роны.
 Участковый,  однако,  ничего  не  сказал,  встал,  повернулся  рез¬
ко,  как  по  команде,  и  пошел  к  выходу.  Весь  вид  его,  похоже,  не
понравился  не  только  Ивану,  но  и  матери,  потому  что  она  сорва¬
лась  с  места  и,  преградив  путь  милиционеру,  сказала  одно¬
временно  и  просительно  и  властно:
 —  Нет,  так  у  нас  не  положено.  Раз  в  гости  пришли,  садитесь
к  столу.
 Участковый  бросил  коротко:
 —  Спасибо.  Ни  к  чему  это.
 —  Знаете  что,  —  сказала  мать,  —  простите,  забыла,  как  вас
зовут...
 —  Лейтенант  Шандрин  Борис  Петрович.
 —  Так  вот,  Борис  Петрович,  вы  уж  нас  не  обижайте...  Празд¬
ник  у  нас  большой.  Вы  уж  поймите.
 —  Не  об  этом  речь  ведете,  —  сказал  лейтенант,  задержав¬
шись  у  дверей.  —  Мы  тоже  люди  и  тоже  понятие  имеем...  Но
раз  ты  вернулся  кое-откуда,  то  зайди  по-хорошему:  так,  мол,
и  так...  А  то  ведь  как  получается  на  практике?  Сначала  дело
6*
 83

новое  придет,  потом  уж  самого  увидишь.  А  в  районе,  между  про¬
чим,  какое  положение  создалось?  На  днях  очистили  магазин  рай¬
потребсоюза,  обувную  мастерскую,  кафе  «Буратино».
 Мать  сделала  протестующее  движение.
 Лейтенант  кивнул:
 —  Не  о  вас  речь.  Мы  уже  цепочку  взяли.  Но  представьте
себе,  человек  из  определенных  краев  вернулся.  Вокруг  него  на¬
чинают  группироваться  старые  знакомые...  И  вот  на  этом  фоне
в  районе  что-то  случилось.  Вот  и  начинаешь  думать,  есть  тут
связь  или  нет.  Вам  это  нужно?  Нет.  И  нам,  кстати,  это  не
нужно.
 —  Ладно,  начальник,  —  сказал  Иван.  —  Мы  вас  поняли...
Вы  нас  тоже  поймите.
 Участковый  пошел  к  двери.  Но  мать,  видно,  не  собиралась
его  отпускать.
 —  Нехорошо  так.  Все-таки  уважить  надо  людей...  Окажите
нам  честь,  а  Ивану  доверие...  Прошу  вас  к  столу.
 Вячеслав  Павлович  уже  пододвигал  стул.
 —  Ну  ладно,  посижу  минутку,  —  согласился  лейтенант.
 Через  минуту  появился  штофик  с  водкой,  остатки  вчерашне¬
го  пиршества.  Вячеслав  Павлович  точной  рукой,  не  целясь,  раз¬
лил  беленькую  в  мелкие  рюмочки.
 —  Ну,  вздрогнем!  —  сказал  он.
 Все,  даже  мать,  быстренько  вскинули  рюмки,  только  лейте¬
нант  не  шелохнулся,  все  осеклись,  замерли,  чувствуя  разницу
между  собой  и  им,  таким  молодым  по  возрасту  и  с  виду  похо¬
жим  на  всех  обычных  парней,  но  являющимся  в  полном  смысле
слова  представителем  власти.
 Мать  начала  очень  бодро,  настолько  бодро,  что  Ивану  пока¬
залось,  будто  это  наигранно,  она  улыбалась  и  говорила  громко,
а  глаза  были  потухшие,  но  вдруг  голос  ее  сломался,  и  все  лицо
быстро  и  сильно  побледнело,  и  рот  дернулся,  будто  она  поперх¬
нулась  костью.
 Она  замолчала  и  села  на  стул.
 —  Да  что  ты,  Ната?  —  сказал  Вячеслав  Павлович.
 Иван  удивился  этому  имени:  «Ната».  Разве  у  матери  есть
и  такое  имя?  Никогда  он  не  слышал,  чтобы  кто-нибудь  ее  так
звал.
 А  она  между  тем  тяжело  сползала  со  стула.  Иван  с  опозда¬
нием,  Вячеслав  Павлович  на  мгновение  раньше  кинулись  к  ней.
Иван  поддерживал  ее  за  руки,  старался,  чтобы  она  не  упала,
с  ужасом  чувствовал  безвольную,  неуправляемую  тяжесть  ее
тела.  Вячеслав  Павлович  начал  метаться  по  комнате,  беспомощ¬
но  размахивая  руками,  что-то  искал,  что-то  неразборчиво  бор¬
мотал.
 Иван  с  усилием  подтащил  ее  к  дивану,  подложил  под  голову
подушку,  увидел,  как  набухшие  веки  начали  прикрывать  глаза,
дотронулся  до  ее  лба,  и  ему  показалось,  что  лоб  холодеет.  Вя¬
чеслав  Павлович  увидел  лицо  Ивана  и  закричал.
 84

Лейтенант  быстро  и  деловито,  как  врач,  подскочил  к  матери,
склонился  над  ней,  взял  руку,  нащупал  пульс,  глазами  приказал
Вячеславу  Павловичу,  чтобы  тот  перестал  бегать,  чтобы  за¬
молчал.
 В  комнате  стало  тихо,  лейтенант  сидел,  выражение  лица  у  не¬
го  было  колдовское,  а  Иван  и  Вячеслав  Павлович  со  страхом  и
надеждой  смотрели  на  него,  как  на  врача.
 —  Прощупывается,  —  сказал  лейтенант.  —  Но  слабенький...
 Он  покопался  в  пиджаке,  нашел  цилиндрическую  металличе¬
скую  коробочку,  откупорив  ее,  сунул  матери  что-то  в  рот.  Зубы
ее  были  сомкнуты,  он  стал  с  усилием  разжимать  челюсти,  но
она  сама  неожиданно  открыла  рот,  по-собачьи,  языком  взяла
таблетку,  что-то  надтреснуто,  неразборчиво  прошептала.
 —  Сейчас,  сейчас  получше  будет,  —  говорил  лейтенант.  —
Это  хорошее  средство,  проверенное.  Валидол.
 То  ли  средство  помогло,  то  ли  мать  сама  справилась,  но
лицо  ее  начало  окрашиваться  слабым  румянцем,  она  провела
рукой  по  лицу,  сказала  виновато  и  тихо:
 —  Ну  вот...  напугала  всех.
 —  Вот  видите,  помогло,  —  возбужденно  говорил  лейтенант.  —
Нелишне  иметь  при  себе.  Я  иногда  в  сильную  духоту,  в  жару
или  как  понервничаю,  сам  употребляю,  оно  кислое,  приятное,
вроде  мятной  конфеты...
 Он  еще  раз  пощупал  пульс  у  матери  и  сказал:
 —  Ну  вот,  теперь  все  в  порядке...  Я  уж  пойду,  пожалуй.
 —  Нет,  погодите,  —  слабым  голосом  сказала  мать.  —  Сейчас
Слава  чаю  поставит.
 Вячеслав  Павлович,  весь  еще  напуганный,  сжавшийся,  покор¬
но  выскользнул  на  кухню.
 Мать  лежала  на  диване,  а  Иван  с  лейтенантом  молча  сидели
у  большого  обеденного  стола.  Иван  сказал  лейтенанту:
 —  Давай,  лейтенант,  по  маленькой  —  за  мать.
 Лейтенант  посмотрел  на  Ивана,  подумал,  согласился:
 —  За  мать  выпью...  Чтобы  не  было  у  нее  больше  с  тобой
неприятностей.  Согласен?
 —  Согласен,  лейтенант.  И  чтоб  ты  ее  больше  не  пугал.
 Они  чокнулись,  выпили.  Вячеслав  Павлович  возился  на  кухне,
чашки  звенели,  круто,  громко  закипал  чайник.
 —  Ты,  лейтенант,  за  меня  не  бойся,  —  сказал  Иван.  —
Я  уже  старый.  Я  вот  лет  на  десять  тебя  старше.  А  может,  и
на  сто...  Я  уже  устал,  да  и  здоровье  не  то,  так  что  можешь  за
меня  не  волноваться.
 —  Только  потому,  что  здоровье  не  позволяет?  —  сказал  лей¬
тенант.
 —  Не  только.  Есть  еще  много,  много  других  причин,  да  ведь
мы  еще  не  сошлись  так  близко,  чтобы  рассказывать.
 —  А  близко  нам  и  не  надо,  —  сказал  лейтенант.
 Вячеслав  Павлович  уже  принес  чай,  пироги,  варенье.
 85

Пропустили  еще  по  одной  перед  чаем.  Попили  чаю,  не  торо¬
пясь,  поговорили  о  чем-то  незначащем,  неважном.
 —  Где  живете-то?  —  спросил  неожиданно  Вячеслав  Пав¬
лович.
 —  Между  небом  и  землей,  —  усмехнулся  лейтенант.
 —  То  есть?
 —  А  вот  так.  Обещали  дать  с  назначением,  но  уже  год  тя¬
нучка  идет.  Холостой,  семьи  нет,  вот  и  таскаюсь  с  квартиры  на
квартиру  по  углам.  А  ведь  мог  в  Средней  Азии  остаться  рабо¬
тать.  Я  в  Ташкенте  училище  кончал.  Бывал  кто?  —  спросил
участковый  инспектор.
 —  Я  бывал,  —  сказал  Иван.  —  Приходилось.
 —  Так  вот,  как  приехал  с  Ташкента,  так  и  не  устроюсь.
 —  Что  же  это?..  И  вас,  выходит,  обделяют?  —  сказал
Иван.  —  Не  дело.  Власть  своих  не  должна  обижать.
 —  У  нее  все  свои,  —  сказал  лейтенант.
 —  Выходит,  что  и  я  свой?
 —  А  то  какой  же?  Ты,  можно  сказать,  нарыв  на  теле  обще¬
ства,  но  свой.
 —  Спасибо  за  комплимент,  начальник.
 —  Да  нет,  я  не  в  настоящем  времени  имею...  Я  имею  в  про¬
шедшем.  А  то  кто  ж  ты  был,  как  не  нарыв...  Роза,  что  ль,  чай¬
ная?
 —  Ну,  опять  пошли  не  в  ту  степь,  —  сказал  Вячеслав  Пав¬
лович.  —  Конечно,  нарыв,  а  кто  же,  только  был  нарыв,  да
лопнул.  А  теперь  новая  кожа  наросла.  Не  так  ли,  товарищ  лей¬
тенант?  А  с  квартирой  безобразие.
 —  Оставайтесь  у  нас,  —  сказала  мать.  —  И  места  много,  и
Иван  у  вас  под  рукой.  Чуть  набедокурит  —  сразу  за  шкирку.
 —  А  что,  —  сказал  Иван,  —  идея.  По  крайней  мере,  не  со¬
скучитесь.
 Все  улыбнулись,  и  лейтенант  тоже,  но  как-то  невесело.  Он
поднялся  с  места,  но  Ивану  показалось,  что  скорее  по  необходи¬
мости,  чем  по  желанию...  Видно,  не  так  уж  и  хотелось  ему  ухо¬
дить  из  теплого,  обжитого  дома  на  квартиру,  которую  он
снимал.
 —  До  свидания,  товарищи,  —  сказал  он  официальным,  таким
же,  как  вначале,  тоном.  Он  постоял,  поглядел  в  раздумье  на
Ивана  и  добавил  тем  же  тоном,  только  понизив  голос:  —  А  ты,
Иван,  на  днях  зайди  куда  надо.  Ко  мне  лично.
 —  Будет  сделано.
 —  И  вообще,  —  сказал  лейтенант,  —  надеюсь...
 —  Все  будет  нормально,  товарищ  лейтенант,  чин  чинарем.
 —  Ну,  спасибо,  и  будьте,  —  бросил  лейтенант  и  ушел.
 —  Про  свое  не  забывает,  —  сказал  Вячеслав  Павлович.  —
Из  молодых,  да  ранний.
 —  А  что,  вроде  симпатичный,  —  сказала  мать.
 Иван  промолчал.  Может,  и  симпатичный.  А  может,  и  нет;
лично  для  него,  Ивана,  все  они  симпатичные.
 86

Глава  13
 Правда,  был  один.  Лет  двенадцать  назад  Иван  возвращался
из  колонии  с  Урала,  отбыв  свой  срок.  Возвращался  он  к  старым
друзьям  и  знал  уже  заранее,  что  начнется  все  снова,  потому  что
тогда  ни  к  чему  другому  интереса  не  имел.  Но  в  дороге  об  этом
думать  не  хотелось.
 Была  весна,  он  стоял  все  время  у  окна  вагона  и  смотрел
с  нежностью  на  то,  что  давно  уже  не  видел,  от  чего  отвык:  на
мелькавшие  домики,  на  темные  голые  поля,  на  проносящиеся
станции,  где  скорый  не  останавливается,  на  мальчишек,  что-то
громко,  возбужденно  кричащих  вслед  поезду.
 Зябко  ему  было,  и  странно,  и  одиноко,  и  интересно...  Чув¬
ствовал  он  себя  и  молодым,  и  старым,  глупым,  как  лопоухий
щенок,  и  хитрым,  как  травленный  на  охоте  волк.
 Шел  он  сквозь  вагоны  спокойно  и  медленно,  не  прыгая  на
ходу,  не  свисая  с  подножек,  никуда  не  торопясь,  а  просто  так,
пассажир,  идущий  в  направлении  вагона-ресторана.  Ему  нрави¬
лось  идти  по  вагонам,  на  секунду  заглядывая  в  чужую  жизнь:
вот  эти  спят,  а  те  играют  в  карты,  а  третьи  пьют  вино,  а  вот
девушка  на  нижнем  боковом,  в  некупированном  вагоне.  Вот  что
его  интересовало  сейчас:  не  деньги,  не  работа,  не  будущее,  а  де¬
вушки,  стоявшие  у  окна,  сидевшие  у  столиков,  читавшие,  лежав¬
шие  на  сиденьях,  спящие  и  притворяющиеся,  что  они  спят.  И  не
то  чтобы  он  конкретно  чего-то  хотел  от  них,  хотя,  конечно,  и  это
было,  но  просто  ему  было  хорошо  и  радостно,  что  они  есть,  вот
тут  рядом,  отделенные  от  него  не  стеной,  не  проволокой,  а  то¬
ненькой  вагонной  перегородкой,  а  некоторые  ничем  не  отде¬
ленные.
 Он  разглядывал  их  и  разговаривал  с  ними,  записывал  их  ад¬
реса,  все  они  сходили  на  разных  станциях,  махали  ему  ручкой,
делали  грустные  глазки,  но  кто-то  там  их  встречал,  ждал,  а  он
ехал  дальше.  За  одной  он  ухлестывал  довольно  сильно,  она  была
спортсменка  и  ехала  на  сборы.  Ее  окружали  рослые  парни  с  ру¬
мяными  ряшками.  Иван  таких  не  уважал:  они  все  казались  ему
глупыми  и  занимались  не  делом.  Хоть  были  они  с  виду  и  здо¬
ровы,  и  рослы,  и  мускулисты,  но  Иван  представлял  себе,  что
если  понадобится,  если  жизнь  заставит,  то  он  будет  ломать  их
как  захочет  и  давить,  как  приземистый,  худой  волк  может  за¬
давить  любую  рослую  и  мордастую  овчарку,  даже  если  у  нее  на
шее  болтается  несколько  золотых  медалей.  Но  заводиться  с  ними
без  причины  он  не  собирался,  настроен  был  по-весеннему  мирно,
да  и  к  чему  ему  валиться  на  чепухе?
 Но  девушка  эта,  Верка,  чемпионка  по  плаванию,  уж  больно
была  хороша.  Беловолосая,  тоненькая,  в  синем  спортивном  кос¬
тюме,  который  как  бы  приравнивал  ее  к  мужчинам,  да  только
не  мог  приравнять.
 Все  они,  парни  и  девушки,  были  в  своей  спецодежде,  в  синих
штанах  и  курточках.  Эта  облегающая  одежда  к  женщинам  была
87

беспощадна:  если  ноги  коротки,  или  толст  живот,  или  что-то
еще  не  так,  как  надо,  то  форма  только  выпячивала  все  эти  недо¬
статки.  Она  же,  Вера,  чемпионка  области  или  района,  это  Ивана
не  интересовало,  была  тоненькая,  с  узкой,  детской  талией,  с  силь¬
ными,  длинными  ногами,  и  казалось,  вот  так  и  родилась  в  этой
синей  эластичной  кожуре.  Очень  подчеркивал  спортивный  костюм
ее  хрупкость  и  силу,  девичество  и  женственность.
 Иван  и  так  и  эдак  подходил  к  Вере,  но  она  улыбалась  ему,
как  всем,  приветливо,  но  ничего  не  обещая.
 В  ресторан  она  идти  отказывалась,  а  различные  байки,  кото¬
рые  Иван  вспоминал  к  месту  и  не  к  месту,  слушала  вежливо,  но
рассеянно.
 Спортивные  парни  смотрели  на  Ивана  искоса,  водку,  которую
он  покупал  в  станционных  буфетах,  не  пили  и,  казалось,  при
первом  удобном  случае  готовы  были  его  отколошматить.  Тогда
Иван,  не  любивший  ходить  на  любую  охоту  в  одиночку,  нашел
себе  напарника.  В  купе  к  нему  подсел  молодой  азербайджанец.
С  кавказцами  было  легче  знакомиться,  и  через  несколько  часов
Иван  и  азербайджанец  были  если  не  друзья,  то  хорошие  прияте¬
ли.  Правда,  азербайджанец  пил  только  сухое  вино,  да  и  то  по¬
немногу,  и  сильно  темнил  насчет  работы,  и  на  прямой  вопрос
Ивана:  «Где  имеешь  приварок?»  —  он  отвечал:  «Ай,  в  одном
месте».
 Разумеется,  Иван  не  раскалывался  насчет  себя:  работал  он
будто  товароведом  в  одном  хорошем  месте  по  распределению  пос¬
ле  окончания  техникума.  Было  это  и  культурно  и  привлекатель¬
но  для  собеседника.
 ...—  А  у  вас  такого-сякого  не  бывает?  У  нас  этого  почем  зря
не  достанешь.
 —  А  чего  ж,  бывает...  иногда  в  конце  квартала...
 —  Так...  может  быть,  я  прямо  к  вам  в  случае  чего,  если...
 —  Зачем  так  сложно?..  Я  и  сам  для  вас  возьму,  если  будет,
и  пришлю,  потом  отдадите...
 Но  собеседники  не  любили  неопределенности,  они  хотели  уж
все  наверняка,  зная,  что  если  оставить  деньги,  то  это  обяжет  то¬
вароведа  повертеться  и  достать...  Ну  а  на  всякий  случай  (хотя
как  они  могли  не  поверить  такому  хорошему,  отзывчивому  че¬
ловеку?)  записывался  точный  адресок  Ивана.  Конечно,  Иван  не
преминул  показать  свое  служебное  удостоверение,  а  кто  там  бу¬
дет  разбираться  подробно,  что,  где  и  зачем,  если  синими  черни¬
лами  на  белой  картонке  написано:  «То-варо-вед».
 Все  чин  чином.  А  иногда  и  не  брал  Иван  задатка,  просто
так  —  на  симпатию,  на  интерес,  в  счет  будущих  поставок.  По¬
рой  и  без  умысла,  не  для  корысти  и  махинации,  а  просто  так
представлялся  людям  на  их  вопрос:  «Кем  работаешь?»  —  «То¬
вароведом»,
 В  конце  концов,  кем  он  и  был,  если  не  товароведом?..
 Азербайджанец  же  вообще  нравился  ему.  С  ним  приятно
было  заходить  в  купе  к  девушкам,  очень  он  был  мягкий  и  обхо¬
дительный.  Что  азербайджанец  может  понравиться  девушке
88

больше,  чем  он  сам,  этого  Иван  не  мог  допустить.  Так  и  появля¬
лись  они  вдвоем  в  вагоне,  где  ехали  спортсмены.
 Азербайджанцу  тоже  сразу  понравилась  беленькая  Вера,  и
он  с  ходу  начал  «гулять  по  буфету»,  приносил  девушке  конфе¬
ты,  выскакивал  на  полустанках,  притаскивал  ведра  яблок,  теп¬
лую,  как  бы  подтаявшую  картошку.
 Допоздна  они  сидели  в  ее  купе,  бесконечно  раздражая  спортс¬
менов,  остря  и  стараясь  выделиться  на  общем  фоне,  а  она  только
тихо  посмеивалась,  оставляя  обоим  расплывчатые  и  весьма  не¬
определенные  надежды...
 Потом  она  сошла  вместе  со  своими  спортсменами,  оставив
адрес  все-таки  азербайджанцу,  а  не  Ивану.
 Правда,  она  сказала  Ивану:  «Будете  в  Запорожье,  заходите».
Но  адрес  не  дала.  Просто  —  Запорожье.  Спортивное  общество
«Буревестник».
 Да  Иван  нашел  бы  при  желании,  умел  он  и  без  адресов  на¬
ходить,  да  только  зачем?..  Зачем  все  это,  когда  нет  ответного
чувства?  Так  и  сказал  ей  Иван  на  прощание:  мол,  всего  вам
доброго,  новых  рекордов  на  благо  советского  спорта,  прыгайте
выше  всех,  ныряйте  глубже  всех,  но  ведь  выше  себя  все  равно
не  прыгнешь...
 Девушка  не  поняла,  что  именно  этим  хотел  сказать  Иван,
а  он  не  стал  пояснять.  И  ребенку  был  ясен  смысл:  какую  силь¬
ную  промашку  сделала  девушка,  не  оценив  Ивана...  Молодой  был
тогда  Иван,  глупый  и  думал,  что  все  должны  его  ценить.
По  заслугам.  А  получалось,  что  по  заслугам  ценили  его  не  жен¬
щины,  а  городские,  областные  и  даже  республиканские  суды...
«Ах,  все  это  блажь:  и  спортсменки,  и  любовь,  и  разные  вариан¬
ты,  —  думал  Иван.  —  Главное,  доехать,  не  наколоться  на  пустя¬
ке,  найти  своих,  немного  отдохнуть,  погулять  —  и  снова  за  де¬
ло».  Потому  как  что  еще  он  в  жизни  любит  и  умеет?
 А  Верочка  стоит  на  станции,  чемоданчик  у  ног,  стоит  среди
таких  же  синих,  форменных,  спортивных  и  молодых,  машет  ру¬
кой  то  ли  азербайджанцу,  то  ли  Ивану.  А  может,  и  всему  ваго¬
ну.  Вот  подошел  автобус,  синяя  стайка  вкатилась  в  него,  вот
мелькнула  в  последний  раз  в  окошке  белая  кудрявая  голова,  и
автобус  скрылся.
 —  Ну  что  ж,  друг,  —  сказал  Иван.  —  Ни  тебе,  ни  мне,  а
какому-нибудь  атлету  с  секундомером.  Пойдем  посидим.
 А  азербайджанец,  почему-то  до  этого  избегавший  вагона-рес¬
торана,  неожиданно  согласился.
 Они  хорошо,  спокойно,  долго  сидели,  обсудив  Веру  и  вооб¬
ще  женщин.  Азербайджанец  сказал  Ивану,  что  есть  у  него  не¬
веста,  что  как  только  устроится  на  работу,  получит  квартиру,
так  и  вызовет  свою  девушку,  хотя  и  не  хотелось  ему  ехать
в  Россию.
 —  А  что  за  работа  у  тебя  такая?  —  спросил  Иван  уже  не
в  первый  раз.
 Парень  помешкал,  поглядел  на  Ивана,  будто  впервые  его  ви¬
89

дел,  будто  соображал,  стоит  он  признания  или  нет,  и,  убедив¬
шись,  что  Иван  все-таки  этого,  несомненно,  заслуживает,  сказал:
 —  А  работа  простая.  Училище  МВД  окончил,  получил  зва¬
ние,  назначение,  еду  к  месту.
 «Ах,  вон  что,  так  вот  ты  из  каких  слоев  общества!»  —  по¬
думал  Иван  и  сказал:
 —  Ну  что  ж.  Такие  люди  нам  нужны.
 —  Кому  нам?  —  удивился  азербайджанец.
 —  Всем  нам,  —  пояснил  Иван.  —  Обществу.
 Они  посидели  еще  часок-другой  под  мирный  перестук  колес,
попивая  красное  сладкое  вино,  запивая  его  горьким  пивом,  за¬
едая  жестким  дорожным  бифштексом  с  застывшим  оранжевым
фонарем  яйца  на  верхушке.
 Азербайджанец  рассказал  Ивану,  что  работал  на  заводе  сле¬
сарем-сборщиком,  что  был  дружинником  в  заводском  отряде,  что
у  них  в  городе  резня  сильно  распространена,  и  ест'ь  повод,  нет
повода  —  чуть  что,  мужчины  за  железку  хватаются.  Вот  он  и
боролся  с  нарушителями,  однажды  самого  порезали,  две  благо¬
дарности  получил,  а  потом  вызвали,  предложили  по  комсомоль¬
скому  набору,  и  он  пошел.  Училище  окончил,  получил  назначе¬
ние,  вот  и  все  дела...
 —  А  почему  не  в  форме  едешь?  —  спросил  Иван,  сделав  на¬
ивные  глаза.
 —  Приеду  на  работу,  надену.  Зачем  людей  стеснять,  себя
обременять?
 —  Ну  а  если  в  дороге  что?
 —  Если  да  кабы,  во  рту  вырастут  грибы...
 —  А  вдруг  вырастут?
 —  Ну  а  вырастут  —  поджарим.  И  без  формы  можно  свой
долг  выполнять.
 У  Ивана  вдруг  сердце  заныло,  и  он  спросил  все  так  же  спо¬
койно  и  дурковато:
 —  А  без  пухи  можно  долг  выполнять?  Пуха  у  тебя  с  собой?
 —  Какая  еще  «пуха»?  —  сказал  азербайджанец  не  то  чтобы
с  подозрением,  а  с  недоумением.
 Впрочем,  Иван  догадывался,  что  недоумение  —  это  как  бы
начальная  стадия  подозрения.  И  еще  он  почувствовал,  что  вопрос
его  был  лишним,  что  так,  «в  лоб»,  не  вызнаешь,  а  все  завалишь,
если  что  и  задумал.  А  он  еще  ничего  и  не  задумал.
 —  Ну,  какая  пуха,  —  спокойно  сказал  Иван.  —  Обыкновен¬
ная  пушка,  пистоль,  называй  как  хочешь.  Ты  что,  в  армии  не
служил,  что  ль?
 —  Почему  ж,  служил.  Только  у  нас  там  никаких  «пух»  не
было.
 —  Не  знаю,  где  ты  служил,  —  равнодушно  и  как  бы  теряя
интерес  к  теме,  сказал  Иван.
 Однако  вскоре  прежнее  доверие  было  восстановлено...  Иван
даже  рассказал  азербайджанцу  о  том,  как  партизанил  и  как
был  взят  в  плен.
 90

Глава  14
 Он  рассказывал  об  этом  редко  и  без  прикрас.  О  чем  угодно
он  мог  врать.  Об  этом  —  никогда.  Это  было,  и  он  часто  удивлял¬
ся  сам:  ведь  надо  же  было  такому  случиться  именно  с  ним.
 Теперь  все  реже  и  реже  вспоминал  он  тот  лагерь  под  Эрфур¬
том  и  дом,  где  он  впоследствии  батрачил  у  пожилой  вдовой
немки.
 Она  любила  выпить  и,  чтобы  не  пить  в  одиночку,  наливала
ему  немножко  густого,  желтого,  пахнущего  мятой  пойла.  Она
разбавляла  это  водой  и  давала  ему  на  закуску  пару  таких  же
мятных  конфет.  А  ему  хотелось  есть:  мяса,  или  кусочек  сыру,
или  хотя  бы  хлеба.  Она  пьянела  быстро;  узкое  длинное  лицо  ее
наливалось  румянцем,  она  включала  патефон  и  заставляла  его
танцевать.
 Он  танцевал  не  в  склад,  не  в  лад  —  русского,  вприсядку,  под
картавое  цветочное  танго.  Она  не  сердилась  на  него.  Муж  ее
погиб  во  Франции,  а  сама  она  жила  когда-то  в  России,  ее  мать
была  остзейская  немка,  и  к  русским  она  относилась  довольно
терпимо.  Главным  ее  врагом  была  Франция.  Выпив,  она  начинала
разговаривать:  «Вот  как  бывает,  мой  бог...  Никто  там  не  остался,
в  этой  стране  шлюх,  никто  не  остался  навсегда,  никто  там  и  не
погиб,  может  быть,  пятьдесят  человек,  не  больше,  и  среди  них
мой  Карл  Вальтер.  Надо  же  быть  таким  растяпой,  чтобы  дать
подстрелить  себя  там.  Мой  муж  не  был  рожден  для  войны,  у  не¬
го  была  лучшая  в  городе  коллекция  марок,  и  он  переписывался
со  множеством  филателистов...  Что  поделаешь,  на  войну  всех
забирают,  даже  чудаков...»
 Она  не  мучила  Ивана,  не  издевалась  над  ним,  как  другие
хозяйки.  Побила  раза  два-три  «для  порядку»,  но  не  сильно,  без
злобы...  Кормила  не  досыта,  но  так,  что  жигь  можно  было.
 Он  хотел  ее  ненавидеть,  но  не  мог.
 В  своей  жизни  затем  он  встречал  людей  гораздо  более  не¬
справедливых  и  страшных,  чем  она.
 Однажды  он  подрался  с  двумя  немецкими  мальчишками  с  со¬
седнего  двора.  Они  обдали  его  водой  из  шланга,  а  была  зима,
и  довольно  крутая  для  тех  мест,  и  волосы  его,  облитые  водой,
стали  стынуть,  слиплись,  казалось,  вот-вот  покроются  ледяной
коркой.  Братья  показывали  на  него  пальцем,  хохотали,  мотали
взад  и  вперед  длинным  шлангом,  кричали:
 —  Russischer  Schwein!  Russischer  Schwein!
 Они  дразнили  его  и  раньше,  но  Иван  сдерживался,  молчал,
он  не  считал  этих  ребят  такими  уж  злыми,  однажды  они  даже
дали  хлеб  с  повидлом,  но  иногда  на  них  находило  черт-те  что,
и  тогда  они  бешено  цеплялись  к  нему.
 Раз  летом  он  работал  во  дворе  без  рубашки,  голый  по  пояс.
Когда  он  кончил  работать  и  подошел  к  сараю,  взял  свою  рубаш¬
ку,  увидел,  что  она  мокрая  и  пахнет  мочой.  Братья  как  ни  в  чем
не  бывало  гоняли  мяч  на  соседнем  участке.  Иван  в  то  время  ра¬
91

ботал  у  хозяйки  недавно  и  старался  изо  всех  сил,  боялся,  что  его
отправят  обратно  в  лагерь.  И  он  промолчал,  хотя  всю  ночь  не
спал  и  все  обдумывал,  как  на  рассвете  возьмет  кухонный  нож,
перемахнет  через  забор,  дождется  их  во  дворе  у  сарая  и,  когда
они  пойдут  в  школу,  нападет  и  зарежет,  как  свиней,  которых
резал  под  руководством  своей  хозяйки.  Он  думал  только  об  этом.
 А  в  этот  раз  он  стоял  перед  ними,  уклонялся  от  холодной,
твердой  струи,  и  не  было  у  него  под  рукой  ничего,  даже  камня.
Но  в  нем  поднялась  и  стала  разрывать  его  грудь  кашлем  и  болью
такая  ярость,  что,  когда  он  кинулся  на  них  с  белым,  перекошен¬
ным  лицом,  с  прищуренными,  покрасневшими  от  гнева  глазами,
с  полузамерзшими  волосами,  они  рванули  от  него  в  дом,  хотя
были  и  старше  и  рослее  его.
 Одного  он  догнал,  ударил  под  дых,  свалил  на  землю  и  стал
пинать  чеботами.  Тогда  он  почувствовал  нечеловечески  твердый
и  тяжелый  удар  по  плечам.  Он  покачнулся,  удержался  на  ногах
и  продолжал  бить  ногами  лежавшего  фрица.  Он  увернулся  от
второго  удара,  такого  же  чугунного  и  свистящего,  чуть  задевшего
его  руку  и  прокатившегося  мимо.  Повернувшись,  он  увидел  вто¬
рого  мальчишку,  державшего  в  руках  железный  прут  из  забора...
На  этом  пруте  был  зеленый  полусгнивший  кусок  геральдического
бронзового  орла.
 Иван  бросился  под  удар,  ухватил  плечо  врага,  толкнул  его,
железка  выпала  из  его  рук,  и  они  упали  оба.  Они  валялись
в  снегу,  немец  хрипло  ругался  и  стонал,  потому  что  Иван  вце¬
пился  зубами  в  его  руку  и  сжимал  зубы  что  было  сил,  чтобы
прокусить  не  только  эту  вонючую  и  толстую  кожу,  но  и  кость.
Попалось  бы  горло  —  Иван  прокусил  бы  и  его.  Немец  орал  все
громче  и  бил  Ивана  по  голове  свободной  рукой,  но  удары  осла¬
бевали,  а  крик  усиливался,  потому  что  боль  становилась  невы¬
носимой.
 Ивана  уже  тошнило  от  этой  мокрой,  окровавленной,  как  бы
резиновой  человеческой  кожи,  и  его  действительно  вырвало,
только  тогда  он  отпустил  руку  немца.  Но  немец  лежал  навзничь,
Иван  видел  белую,  измазанную  ржавчиной  от  железки  руку  с  не¬
широким  волчьим  надкусом  ниже  локтя  и  чуть  левее  вены.  Сна¬
чала  был  алый  след,  зазубрина,  потом  густо  пошла  кровь.
 «Фашисты,  ублюдки!»  —  сказал  Иван,  выругался,  ударил  про¬
клятого  немца  ногой  по  ступне  и  пошел.
 Второй,  бледный,  сидел  на  карачках,  плакал,  звал  отца  и
ругался.
 Иван  ушел  со  двора,  не  зная,  куда  бежать.  Он  слонялся  по
городу,  по  окраинам,  зашел  в  какую-то  пивную,  там  попрошай¬
ничал  (он  знал  немало  слов  по-немецки).  Тощий  лысый  муж¬
чина,  одноногий  инвалид,  узнал  в  нем  русского,  подозвал  к  се¬
бе,  начал  что-то  тихо,  вкрадчиво  говорить,  все  время  показывал,
доставал  монетку,  поддразнивая  Ивана,  а  потом  неожиданно  уда¬
рил  его  несколько  раз  костылем  по  голове,  да  так,  что  Иван  по¬
терял  сознание.  Его  доставили  в  полицию,  привели  в  чувство,
стали  допрашивать,  откуда  он,  где  работает.  Он  запирался.  Тогда
92

его  посадили  в  карцер  и  сказали,  что  наутро  отправят  в  пере¬
сыльный  лагерь.  Тут  он  назвал  свою  хозяйку.  Ей  позвонили,  и
она  приехала  через  полчаса.
 Иван  не  знал,  что  будет  дальше,  чего  еще  можно  ждать.  Го¬
лова  болела,  ему  хотелось  спать.  Он  знал,  что  хорошим  это  все
не  кончится.  Хозяйка  сказала,  что  послала  его  в  магазин,  но  он,
видимо,  заблудился.  Его  отпустили.  Она  крепко,  грубо  держала
его  за  руку  и  молча  вела  домой.  В  дом  они  почему-то  вошли
с  черного  хода,  как  бы  тайком.  Когда  они  были  уже  в  комнате,
она  спросила:
 —  Что  ты  сделал  с  двумя  немецкими  детьми?
 —  Я  их  бил,  —  сказал  Иван,  —  изо  всех  сил,  только  мало.
Они  сволочи.
 Он  рассказал  ей,  как  они  облили  его  водой,  как  в  прошлом
году  мочились  в  его  рубашку.  На  хозяйку  это  не  произвело  впе¬
чатления,  и  она  сказала  спокойно:
 —  Сволочь  ты!  —  И  прибавила  по-немецки:  —  Dreck!  —
Она  помолчала,  хмуро  посмотрела  на  Ивана  и  добавила:  —  Ме¬
ня  уже  посещал  их  отец.  Он  брал  с  собой  ружье.
 Иван  был  страшно  голоден  и  попросил  поесть.  Она  дала  ему
жидкого  кофе,  жареного  хлеба  с  кусочком  масла,  он  быстро  съел
все  это  и  попросил  еще  хлеба  и  кофе.  Она  не  отказала  и  на  этот
раз,  но  он  видел,  что  она  еще  больше  рассердилась.  Она  не  лю¬
била,  когда  он  что-нибудь  просил.  Просить  в  этом  доме  не  пола¬
галось.  Надо  было  брать  то,  что  дают.  Хозяйка  знает,  сколько
надо  дать  и  когда,  а  просить  —  это  хамство,  свинство,  русская
невыдержанность.
 Когда  он  поел,  она  повела  его  на  второй  этаж  в  маленькую
комнатку,  напоминавшую  чулан,  и  ушла,  заперев  комнату  на
ключ.  Уходя,  она  сказала:
 —  Убежишь  —  погибнешь.
 А  он  и  не  собирался  убегать.  Куда  ему  убегать?  Он  сидел
в  чулане  в  полной  тишине  и  ждал  того  момента,  когда  станут
слышны  ее  шаги  на  узкой  деревянной  лестнице.  Два  раза  в  день
она  приносила  ему  еду.  Остальное  время  он  лежал  на  сундуке,
застланном  одеялом,  и  смотрел  в  чердачное  окно...  Делать  ему
было  нечего,  он  спал  так  много,  что  опух  ото  сна,  а  когда  про¬
сыпался,  то  начинал  вспоминать  отряд,  и  как  ему  там  жилось,
и  как  их  неожиданно  взяли.  Он  вспоминал  до  этого  момента,
дальше  был  лагерь,  и  вспоминать  не  хотелось.  Еще  он  вспоминал
мать  и  отца,  как  тот  ушел,  не  попрощавшись,  ночью,  и  как  он,
Ваня,  делал  вид,  что  спит.  «Зачем  так  делал?  —  корил  он  се¬
бя.  —  Почему  я  с  ним  не  простился?..  А  где  он  теперь,  батя?
Может,  в  плену,  а  может,  в  бою  погиб».
 Почему-то  Ване  не  верилось,  что  отец  его  живой.  Он  слишком
много  видел,  как  умирают,  и  понял  теперь,  что  это  очень  лег¬
ко  —  сделать  из  живого  человека  мертвеца.  Ему  становилось
страшно  оттого,  что  и  его  может  прибить  отец  этих  двух  малень¬
ких  немцев.  Придет  с  ружьем  и  запросто  пристрелит,  как  ничью
собаку.
 93

Но  он  не  жалел,  что  связался  с  ними,  он  жалел,  что  мало  им
дал.  Если  бы  он  мог,  он  бы  их  убил.  Они  были  фашисты.  Он  ку¬
сал  руки  от  тоски,  страха,  одиночества,  от  бессильной  злобы  и
обиды.  На  кого?  Он  не  знал.  На  этих  двух  фашистиков?  Не  толь¬
ко  на  них...  Вообще  на  всех  немцев  и  вообще  на  всех  людей.
 И  вообще  на  свою  жизнь.
 Он  утыкался  носом,  лбом  в  маленькую  жесткую  цветастую
подушку-думку  и  скулил  в  голос,  без  слез...  Избитая  его  душа
томилась,  стонала,  посылала  свои  сигналы  родным  людям...  Но
только  где  они  были,  родные?
 Однажды  хозяйка  зашла  к  нему  в  такую  минуту.  Ему  было
так  плохо,  что  он  не  услышал  даже  ее  шагов,  а  когда  открылась
дверь,  он  мгновенно  вскочил  и  выругался.  Но  она,  видно,  сама
испугалась,  поглядев  на  него,  что-то  прошептала,  замешкалась,
потом  вдруг  протянула  руку,  дотронулась  до  его  головы.  Он  по¬
думал,  что  она  хочет  его  ударить.  Но  он  ошибся.  Бить  его  она
не  собиралась.  Это  он  понял  через  секунду,  когда  увидел  ее  лицо.
Лицо  было  постаревшее,  бледное,  с  удивленными  глазами,  такое,
как  после  церкви.  Когда  она  приходила  из  церкви,  у  нее  всегда
были  такие  просветленные,  тихие,  измученные  глаза.
 Словно  забыв,  что  она  умеет  говорить  по-русски,  она  что-то
долго,  неразборчиво  шептала  по-немецки,  обращаясь  к  нему  и
прикладывая  руки  к  груди.  Он  этого  не  понял.  Он  понимал  про
еду  и  про  работу...  Потом  она  перестала  шептать,  постояла  еще
минуту,  оглядывая  его,  это  помещение,  сундук,  узкое  чердачное
окно,  точно  она  прощалась  со  всем  этим  перед  долгой,  может
быть  вечной,  разлукой.  Оглядев  все,  она  ушла.
 И  все  продолжалось  как  было.  Еще  месяц  она  не  выпускала
его  из  дома,  но  теперь  он  жил  не  на  чердаке,  а  внизу.  С  едой
становилось  все  хуже,  они  ели  теперь  вместе  за  одним  столом
и  почти  поровну.  Ваня  забыл  тот  день,  когда  он  видел  мясо.
И  они  не  выпивали  теперь  вместе,  как  раньше.  Хозяйка  пила
одна.  Но  она  не  оживлялась,  как  прежде,  была  рассеянна,  нераз¬
говорчива,  выключала  радио,  никогда  не  заводила  патефон.  Не¬
сколько  раз  город  бомбили,  и  под  прерывистый  вой  сирен  они
с  хозяйкой  шли  в  подвал.  Когда  ухали  зенитки,  хозяйка  мор¬
щилась,  а  он  считал  залпы.  Ни  он,  ни  она  не  боялись...
 Наконец  она  выпустила  его  погулять.  Прошло  три  месяца
его  затворничества.  На  улице  было  черно,  ни  один  огонек  не
прорывался  сквозь  затемненные  окна.  Изголодавшиеся,  одичав¬
шие  собаки  отрывисто,  коротко  лаяли,  и  натужно  гудел  движок.
Ивану  почудилось,  что  он  дома,  под  Оршей,  что  это  те  самые
улицы,  что  собаки  соседские  брешут,  а  электричество  выключи¬
ли,  потому  что  поздно.  И  пахло  уже  не  зимой,  а  весной,  и  не¬
обычный  этот  запах,  легкий  и  свежий,  тянул  его  бежать  за  око¬
лицу,  еще  дальше,  по  мокрой,  нетвердой  земле,  бежать  и  бежать,
пока  дыхания  хватает,  а  потом  взлететь,  как  ястребок,  и  вон¬
зиться  в  черное  близкое  небо.
 —  Не  высовывать  нос  за  ворота,  —  сказала  хозяйка.  —  Да¬
леко  не  ходить.  Только  двор.
 94

И  он  не  ходил  далеко.  Он  не  знал  счета  дням  и  не  знал,  ка¬
кой  месяц,  то  ли  март,  то  ли  апрель.  Днем  он  почти  не  выходил
на  улицу,  а  когда  вышел  тайком,  то  увидел,  что  улица  очень
солнечная,  снег  стаял,  правда,  темные,  мусорные  куски  неиста¬
явшего  снега  еще  темнели  и  гнили  во  дворе  около  изгороди,  на
обочинах  улиц,  что  было  необычно  и  странно.  Иван  встречал
здесь  уже  не  первую  весну  и  видел,  как  немцы  тщательно  очи¬
щают  улицы  и  дворы  от  снега,  так,  будто  корова  все  языком
слизала.  На  этот  раз  все  было  непривычно,  заброшенно,  грязно,
гнило.  То  ли  хозяева  забыли  про  свои  обязанности,  то  ли  ушли
куда-то.  Пригород  совершенно  опустел,  и  было  много  свежих  раз¬
валин.
 Несмотря  на  запрет  хозяйки,  Иван  стал  ходить  иногда  в  го¬
род.  Никто  не  обращал  на  него  внимания,  да  и  людей  было  ма¬
ло,  только  школьники  на  территории  стадиона  занимались  строе¬
вой  подготовкой,  бегали,  ползали  по  грязной  земле,  протыкали
воздух  штыками.  Некоторые  были  одеты  в  шинели,  другие  в  гим¬
назическую  форму.  Ване  было  интересно,  настоящее  у  них  ору¬
жие  или  так,  игрушки.  По  виду  было  настоящее,  и  Иван  стал
уже  было  примериваться,  как  бы  украсть  ружье  или  хотя  бы
тесак.  Но  его  заприметил  офицер,  махнул  рукой,  чтобы  Иван
подошел,  но  Иван  рванул  изо  всех  сил  по  улице  и  влетел  в  пер¬
вую  подворотню,  где  спрятался  за  мусорный  ящик.  Видно,  им
было  не  до  него,  особенно  не  искали.  Прождав  полчаса,  он  дво¬
рами  вернулся  домой  и  несколько  дней  не  вылезал.
 Он  смутно  понимал,  в  чем  дело,  что  происходит,  но  еще  бо¬
ялся  в  это  поверить.  Тайком  от  хозяйки  он  включал  радио,  пы¬
тался  что-то  понять,  но  не  мог.  Работал  только  репродуктор,
приемники  были  сданы.
 Соседский  дом,  где  жили  мальчишки,  был  тоже  пуст,  стоял
с  заколоченными  окнами.  Но  однажды  он  заметил,  что  на  дворе
появился  хозяин.  Он  медленно  ходил  по  двору,  толкал  впереди
себя  тележку,  собирал  и  бросал  на  тележку  какое-то  барахло.
Ваня  хотел  спрятаться,  но  хозяин  его  засек.  Хозяин  остановился,
отставил  тележку,  сплюнул  и  стал  долго  и  неподвижно  смотреть
на  Ивана.  Затем  он  достал  садовый  нож  и  провел  им  по  своему
горлу,  пальцем  указывая  на  Ивана.  Потом  длинно  выругался.
Иван  не  расслышал,  но  ему  показалось,  что  по-русски.  Ваня  не
знал,  что  делать,  то  ли  бежать  в  дом,  то  ли  лететь  к  сараю,  хва¬
тать  хозяйкины  вилы.
 Но  немец  не  сдвинулся  с  места,  он  стоял  все  так  же  непо¬
движно  и  злобно  глядел  на  Ивана,  ругаясь,  затем  повернулся
к  Ивану  задом,  ударил  себя  ладонью  по  заду,  показывая  Ивану
воочию,  кто  он,  Иван,  есть  на  самом  деле.  И  снова  поволок  свою
тачку,  снова  нагибался,  что-то  искал,  находил  и  на  эту  тачку
бросал.
 Губы  его  шевелились,  видно,  он  все  еще  ругался,  ругатель¬
ство  было  длинное,  как  стихи.
 Через  несколько  дней  в  город  вошли  наши.
 Первым  делом  Иван  узнал,  где  находится  комендатура,  при¬
95

шел  туда  чуть  ли  не  на  рассвете  и  стал  уговаривать  часовых
пропустить  его  к  коменданту.  Часовые  пропустили,  но  дневаль¬
ный  к  коменданту-полковнику  не  пускал  Ваню,  выспрашивая
его,  по  какому  он  делу  и  зачем.  Иван  сказал,  что  ему  нужен
именно  полковник,  что  ему  он  все  и  расскажет.  И  его  в  конце
концов  пустили.  Едва  войдя  в  комнату,  даже  не  разглядев  как
следует  коменданта,  Иван  начал  рассказывать  про  отряд,  про
плен  и  лагерь,  почему-то  вставляя  в  русскую  речь  немецкие
слова.
 Ваня  говорил  и  говорил,  не  мог  остановиться,  иногда  повто¬
рял  одно  и  то  же  по  нескольку  раз,  а  полковник,  коренастый,
широкий  южанин,  сидел  неподвижно  и  слушал  его  очень  внима¬
тельно.  Руки  полковника  были  сложены,  лежали  на  столе,  и
Иван  все  время  смотрел  на  эти  загорелые,  темные,  широкие  руки,
и  ему  почему-то  дико  хотелось  лизнуть  их,  будто  он  был  собач¬
кой,  щенком.
 Он  и  чувствовал  себя  от  счастья  не  человеком,  а  зверьком,
собакой  и  только  по  привычке  говорил  языком  человеческим,  а
на  самом  деле  ему  хотелось  лаять,  ходить  на  четвереньках,  ли¬
заться  по-щенячьи.  Когда  он  чувствовал  чужую  власть  и  силу,
то  всегда  наперекор  старался  перечить  этой  власти,  а  сейчас  он
сделал  бы  все,  что  прикажет  ему  этот  человек...  Но  полковник
вовсе  не  собирался  ничего  приказывать.
 Он  позвонил  по  телефону  и  одновременно  слушал  Ивана.  Го¬
лос  у  него  был  хрипловатый,  гортанный.  Он  позвал  другого  офи¬
цера,  маленького  и  лысого.  Маленький  и  лысый  обнял  Ивана  за
плечи  и  увел  в  другую  комнату.
 Он  запер  ее  на  ключ,  чтобы  не  мешали,  и  стал  спрашивать
Ваню  быстро,  вразброс:  в  какой  местности  находился  отряд  и
в  какое  время,  как  звали  командира,  когда  и  как  Ваня  попал
в  плен.
 Иван  отвечал  быстро  и  четко,  он  все  понимал  и  врать  не  со¬
бирался,  а  лысый  делал  кое-какие  пометки  на  бумажке,  а  через
некоторое  время  он  сказал  Ване,  что  тот  свободен.
 Иван  еще  раз  пошел  к  полковнику.  Дневальный  снова  его  не
пускал,  но  Иван  стал  голосить,  и  комендант  услышал  и  велел
пустить.
 —  Ну,  в  чем  дело?
 Иван  сидел  и  не  знал,  что  говорить.  Просто  ему  не  хотелось
уходить  из  кабинета  коменданта.
 Но  полковник  сказал:
 —  Не  бойся,  скоро  тебя  отправят  домой,  на  Родину.
 —  А  где  мой  фатер?  —  спросил  Ваня.  —  Вы  можете  про¬
верить,  живой  он  или?..  —  Ваня  подумал  и  сказал  зачем-то
по-немецки,  сделав  при  этом  жест  рукой:  —  Got.
 —  Конечно,  живой.  Должен  быть  живой.  И  больше  не  упо¬
требляй  немецких  слов.  Помни,  теперь  ты  снова  гражданин  Со¬
ветского  Союза.
 Он  открыл  ящик  стола,  достал  две  банки  американской  сви¬
ной  тушенки  и  пакет  с  кофе.
 96

Целый  день  Ваня  гулял,  ел  и  пил  с  солдатами,  они  дарили
ему  гостинцы,  и  пришел  он  домой  очень  поздно.
 Хозяйка  ходила  по  комнатам,  беспорядочно  бросая  в  чемо¬
даны  и  в  кожаные  баулы  какие-то  платья,  простыни,  туфли.
 —  В  чем  дело?  —  строго  спросил  Иван.
 Хозяйка  не  ответила,  только  махнула  рукой.  Лицо  у  нее  было
очень  красное,  с  белыми  пятнами,  будто  она  отморозила  щеки.
Иван  уже  знал:  такие  щеки  у  нее  были,  когда  она  выпивала
больше  обычного.
 —  Куда  вы  драпать  собрались?  —  спросил  Иван.
 —  К  сестре,  —  сказала  хозяйка.  —  В  другое  место.  Видит
бог,  я  хотела  остаться  здесь,  в  своем  доме.  Я  не  политик,  не
нацист...  Но  приходили  днем,  обыскивали,  сказали  убираться  ко
всем  чертям.
 —  Кто  приходил?  —  спросил  Иван.
 —  Ваши  солдаты.  Будут  дом  забирать.
 —  Не  будут,  —  сказал  Иван.  —  Я  скажу  полковнику...  Он
здесь  главный  хозяин.
 Она  посмотрела  на  Ваню  с  недоверчивой  усмешкой.  А  Ваня
продолжал:
 —  Дом  не  заберут.  Я  сейчас  к  нему  пойду  и  доложу.  А  со¬
седа  и  двух  его  гадов  мы,  заберем  и  отправим.
 —  Куда?  —  спросила  она.
 —  Куда  следует...
 Хозяйка  постучала  пальцем  по  лбу.
 —  Совсем  потерял  голову,  бедный,  глупенький  русский  маль¬
чик...  Кому  ты  нужен?  Где  твоя  мать  и  где  ты  будешь  жить?
Куда  ты  денешься  после  вашей  победы?
 —  Не  волнуйтесь,  —  сказал  Ваня.  —  Страна  у  нас  большая.
 —  Хочешь  ликеру  на  прощание?  —  сказала  хозяйка.
 —  Давайте,  —  согласился  Ваня.
 Его  упрашивать  долго  не  надо  было...  Первый  глоток  спирта
он  выпил  тайком  от  всех  в  партизанском  отряде.  Горло  обожгло,
голова  пошла  кругом,  и  захотелось  плакать,  и  он  стал  звать
мать...  Но  ее  не  было  рядом.  А  может  быть,  вообще  ее  не  было
нигде.
 Однажды  он  сильно  промерз,  простудился,  и  тогда  его  стали
лечить,  принесли  в  кружке  спирт,  сказали,  чтобы  выпил  и  заел
яблоком.  Ваня  выпил  это  лекарство,  свернулся  калачиком,  лег
на  шинель,  и  снова  ему  захотелось  увидеть  отца  или  мать,  но
не  успел  он  и  подумать  о  них,  как  заснул...  Наутро  все  смея¬
лись  и  кричали:  «Ванька,  опохмелись!»  И  протягивали  ему
кружку  крепкого  чая.  А  насморка  как  не  бывало.
 В  плену,  в  пересыльном  лагере,  он  заболел  крупозным  вос¬
палением  легких,  и  взрослые  украли  где-то  спирт  и  влили  ему
несколько  капель  в  глотку...  То  ли  от  спирта,  а  скорее  всего  от¬
того,  что  живуч  был,  как  волчонок,  уцелел  и  тогда  Ваня.
А  здесь,  в  доме  хозяйки,  когда  ее  не  было  дома,  он  частенько
прикладывался  к  высокой  фаянсовой  бутылке  с  рыцарским  зам¬
ком  вместо  крышки  и  похлебывал  из  тонкого  горла  тягучую,  как
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  т.  6
97

патока  или  как  мед,  желтую  жидкость,  сладкую,  с  горечью...
Когда  же  на  хозяйку  находило  и  ей  хотелось  выпить,  а  выпить
было  не  с  кем,  она  наливала  ему  наперсточек.  Она  велела  ему
лить  в  чай.
 Но  он  употреблял  это  в  чистом  виде.  Иногда  он  незаметно
подливал  себе  сам  и  тут  же  хмелел,  хотя  наперсток  был  очень
мал.  Она  велела  ему  плясать,  и  он  врубал  русского  или  гопака
два-три  коленца  —  то,  что  помнил,  то,  что  мать  плясала  с  ним,
когда  были  праздники.
 ...Хозяйка  достала  длинную  бутылку,  налила  на  этот  раз  не
в  наперсток,  а  в  большой  бокал,  в  верхней  части  которого  была
нарисована  свинья,  в  нижней  —  осел.  Это  означало,  что  если
ты  пьешь  очень  мало,  то  ты  осел,  а  если  наливаешь  себе  до¬
верху,  то  ты  свинья.
 Хозяйка  налила  ему  «до  осла».  Иван  достал  банку  с  ту¬
шенкой.
 —  За  победу  над  фашистской  Германией!  —  сказал  Иван
громко,  повторяя  фразу,  которую  он  слышал  сегодня  днем  на
митинге.
 Он  протянул  свой  бокал,  где  было  налито  «до  осла»,  к  хо¬
зяйскому  бокалу,  заполненному  «до  свиньи»,  и  хотел  чокнуться
с  ней,  но  она  отстранилась.  Она  сказала  что-то  быстро  по-не¬
мецки.
 —  Давайте  чокнемся,  —  упрямо  сказал  Иван.
 Она  прикрыла  рукой  свой  бокал.
 —  Давай  чокнемся!  —  приказал  Иван.
 Она  молча  смотрела  на  него  с  недоумением  и  жалостью,  буд¬
то  он  заболел  и  бредит.  Будто  он  лежит  на  чердаке,  уткнувшись
в  подушку,  и  скулит.
 Она  тихо  сказала  ему:
 —  Это  русский  обычай.  У  нас  в  Германии  не  чокаются.
 Она  подняла  бокал,  посмотрела  сквозь  толстое  стекло  на
свет  —  на  желтую  жидкость,  на  маленького  осла  с  опущенными
ушами,  на  поросенка  с  розовым  пятачком  —  и  сказала:
 —  За  мою  любимую  поверженную  родину.  —  И,  чуть  от¬
хлебнув,  поставила  бокал  на  стол.
 Ваня  вскочил,  в  сердцах  хлопнул  свой  бокал  об  пол.  Хо¬
зяйка  тихо,  неслышно  ушла  на  кухню...  В  этот  момент  энергич¬
но,  повелительно  позвонили  в  дверь.  На  звонок  выскочил  Иван.
Справился  со  щеколдами,  задвижками,  отворил.  Вошли  двое  сол¬
дат  и  старшина.  Ваня  радостно  заулыбался:  «Свои».
 —  Кто  такой?  —  отрывисто,  сердито  спросил  старшина.
 —  Я  военнопленный,  —  сказал  Ваня.  —  У  немки  здесь  ра¬
ботаю.
 Старшина  усмехнулся.
 —  Да,  да,  —  сказал  Иван.  —  Я  сегодня  у  коменданта  был.
Я  был  связным  в  партизанском  отряде.
 —  Ну  дает!  —  восхитился  один  из  солдат.  —  Артист.
 —  Да  не  артист,  а  правда,  —  обиженно  сказал  Иван.  —
Не  веришь  —  смотри  сюда.
 98

Ваня  закатал  рукав  рубашки,  показал  выколотый  на  руке  ла¬
герный  номер.
 Старшина  поглядел,  сказал  примирительно:
 —  Ладно...  Не  в  этом  дело.  —  И  спросил  прежним,  недовер¬
чивым  тоном:  —  Помещение  знаешь?
 —  Знаю.
 —  Покажи,  что  тут  есть.
 Ваня  понял,  что  они  кого-то  ищут.  Иван  провел  их  по  дому.
Они  открывали  шкафы,  поднялись  на  чердак,  в  ту  комнату,  где
прятался  Иван  от  соседа,  потом  пошли  во  двор,  обыскали  сарай.
 —  Никого  не  видел  в  доме?  —  спросил  старшина.
 —  Никого,  —  сказал  Ваня.  —  К  хозяйке  редко  кто  приходит.
 —  По  нашим  сведениям,  она  жена  погибшего  офицера.
 —  Жена,  —  сказал  Ваня.  —  Только  он  давно  погиб  и  не
у  нас.
 —  Доставалось  тебе?  —  спросил  один  из  солдат.
 —  Не  очень,  —  сказал  Ваня.  И  добавил,  обращаясь  к  недо¬
верчивому  старшине:  —  Она,  как  выпьет,  все  время  Гитлера  ру¬
гает,  —  этого  Иван  ни  разу  не  слышал,  но  почему-то,  когда
Он  говорил,  ему  казалось,  что  так  и  было,  —  она  вроде  как
коммунистка...  Ну,  не  совсем,  конечно...  В  общем,  не  очень
вредная.
 Солдаты  поискали  что-то  здесь  и  на  соседнем  дворе  и  ушли.
Ваня  так  и  не  понял,  что  им  было  надо.  Хозяйка  снова  сидела
за  столом.  Глаза  ее  были  полузакрыты,  казалось,  она  дремала...
Иван  увидел,  что  длинный,  узкогорлый  штоф  с  ликером  на  две
трети  опустел.  Он  хотел  налить  себе  еще  полрюмочки  сладкого
ликера,  но  посмотрел  на  красное,  неподвижное  лицо  хозяйки,
махнул  рукой  и  выскочил  на  улицу.
 На  улице  можно  было  ходить  с  шести  часов  утра  до  восьми
вечера,  до  комендантского  часа.  Можно  было  ходить,  бегать  или
просто  сидеть  на  солнышке  в  любом  дворе  и  что-нибудь  кричать
тихим,  напуганным  немцам.  А  можно  было  подойти  к  нашим
солдатам,  попросить  папироску,  посидеть  с  ними,  поболтать,
сжевать  плитку  трофейного  шоколада,  а  можно  было  побала¬
кать  с  американцами,  проезжавшими  через  город.  А  можно  было
вообще  ни  с  кем  не  разговаривать,  а  просто  тихо  идти  по  ули¬
цам,  и  что-то  бормотать,  и  тихо  ругаться  от  счастья...  Почему
ругаться?
 А  какими  еще  словами  выразишь  то,  что  на  душе?  Может,
они  и  есть,  какие-то  другие  слова,  да  только  Ваня  их  не  знал.
 Через  месяц  он  стоял  перед  полковником,  перед  комендан¬
том,  стоял,  глядя  то  на  него,  то  на  большой  яркий  портрет  Вер¬
ховного  Главнокомандующего  над  головой  полковника.
 —  Так  вот,  Лаврухин,  —  сказал  полковник,  —  мы  запросили
соответствующие  органы,  и  почти  все  факты,  приведенные  тобой,
подтвердились.  Ты  действительно  состоял  в  партизанском  отря¬
де,  был  взят  в  плен  и  содержался  в  лагере.  Возможно,  мы  бу¬
дем  ходатайствовать  о  награждении  тебя  правительственной  на¬
градой.  А  сейчас  ты  зачисляешься  на  временное  довольствие
99

в  одну  из  частей,  получишь  обмундирование,  паек  и  все,  что
положено.
 У  Вани  кружилась  голова  от  счастья.
 И  чтобы  уже  все  взять  от  этого  замечательного  дня,  полного
новизны,  от  этого  всемогущего  человека,  Ваня  спросил  напо¬
следок:
 —  А  еще  насчет  бати  узнать  хотели...
 Лицо  начальника  вдруг  отвердело,  будто  он  осерчал  на  Ваню
за  неуместный  вопрос:
 —  Запрашивали,  запрашивали,  —  тусклой  скороговоркой  ска¬
зал  полковник.  —  Ну,  что  я  могу  тебе  сказать.  —  Он  взял  двумя
пальцами  круглую  крышку  медной  блестящей  пепельницы,  точно
собираясь  ее  запустить,  как  юлу,  по  зеленому  сукну  письменного
стола.  —  Твой  отец,  Лаврухин  Владимир  Федорович...  —  продол¬
жал  он,  неожиданно  повысив  голос,  точно  он  не  разговаривал
с  Ваней,  а  читал  какой-то  приказ.  Иван  сжался  и  передернулся,
как  бы  дотронувшись  до  заградительной  сетки  с  током  в  лагере,
а  полковник  замолчал,  будто  ему  нечего  было  сказать  Ване,  буд¬
то  никаких  других  сведений  и  не  поступало.  Все  так  же  не  поды¬
мая  глаз,  убирая  на  другой  конец  стола  пепельницу,  мешавшую
своим  нестерпимым  блеском,  он  сказал  тихо  и  как  бы  удивлен¬
но:  —  Нету  твоего  отца,  Ваня.  —  И,  помешкав,  снова  повысил
голос:  —  Пал  смертью  храбрых.
 Глава  15
 Вагон-ресторан,  где  Иван  сидел  с  азербайджанцем,  уже
закрывали,  и  официантка,  убирая  столы,  покрикивала:
 —  Молодые  люди,  пора  по  вагончикам!
 А  уходить  ни  Ивану,  ни  азербайджанцу  не  хотелось.  Призна¬
ние  азербайджанца  и  рассказ  Ивана  сблизили  их,  и  теперь  им
хотелось  долго  и  молча  сидеть  за  подрагивающим  столиком,  гля¬
дя  в  окна,  слепые,  отражающие  лишь  отблеск  настольных  ламп.
 —  Ладно,  посчитайте.  —  сказал  Иван  официантке.
 Она  подала  счет,  и  не  успел  Иван  рукой  шевельнуть,  как
азербайджанец,  обнаруживая  мгновенную  реакцию,  уже  кинул
ей  на  поднос  красную  бумажку.
 «Быстрый  парень,  —  отметил  про  себя  Иван,  —  прямо-таки
спортсмен».
 Иван  взял  бутылку  шампанского,  ничего  другого  не  было,  и
они  пошли  в  купе.
 Разговаривать  уже  не  хотелось,  все  было  рассказано,  и  каж¬
дый  думал  про  свое...
 Иван  про  то,  как  странно  бывает  в  жизни:  вот  он  с  милицио¬
нером  откровенничает  и  вино  пьет,  а  в  другой  ситуации  азер¬
байджанец,  быть  может,  пускал  бы  в  него  пулю.  А  ведь  нет
у  Ивана  сейчас  против  него  зла,  а  даже  наоборот  —  симпатия,
да  и  азербайджанец  к  нему  ничего  не  имеет,  а  стоит  только  им
разойтись  по  углам  и  приступить  каждому  к  своему  делу,  тут
100

же  появится  друг  против  друга  (опять  же,  может  быть,  не  по
душе,  а  лишь  по  суровой  необходимости)  лютая,  смертная  злоба.
 О  чем  азербайджанец  думал,  Иван  не  знал...  И  еще  Ивану
представилось  вдруг,  что  он  очутился  в  каком-то  маленьком
азербайджанском  селе,  в  ауле,  что  ли,  как  это  называется,  Иван
не  знал,  очутился  в  домике  вроде  сакли,  на  полу  ковры  постла¬
ны,  и  люди  сидят  на  них,  отдыхают,  аккуратно  сложив  под  собой
ноги...  И  вроде  получается,  что  он,  Ваня,  гость  этого  азербай¬
джанца.  Его  поят  и  кормят,  и  различные  песни  поют,  и  на  ин¬
струменте  народном  играют,  и,  если  он,  скажем,  на  что  посмот¬
рит  —  ну,  например,  на  кинжал,  что  висит  на  стене,  или  же  на
транзисторный  приемник  «Спидола»  на  тумбочке,  —  то  тут  же
данные  предметы  заворачивают  (несмотря  на  все  его  отговорки)
аккуратненько,  как  в  ЦУМе,  а  если  он  невзначай  посмотрит  на
жену,  которая  сидит  в  соседней  комнате,  вся  закутанная,  ни  ног,
ни  лица  не  видно,  все  на  догадку,  —  то  еще  неизвестно,  как  все
обернется  и  что  из  этого  получится.
 То  ли  великодушный  лейтенант  пригласит  его  й*  ковровое  по¬
мещение  и  по  широте  душевной,  а  может,  и  по  обычаю  —  Иван
этого  в  точности  не  знает  —  оставит  его  с  женой  (у  него  их
много,  жен-то,  по  закону,  чего  жаться),  или  же  дело  примет  со¬
вершенно  другой  оборот,  и  хозяин  сделает  Ивану  знак,  чтобы
тот  вышел  во  двор...  И  *вот  Иван  послушно  выходит  во  двор,  а
небо  такое  черное  и  звезды  такие  огромные,  и  тихо  козочки  бле¬
ют  около  сакли,  и  добродушно  лают  собачки.  (Ох,  не  любит
Иван  эту  породу  животных,  этих  прихвостней  власти,  с  давних
детских  времен  не  любит  их  Ваня,  сильно  они  его  кусали,  до
сих  пор  отметины  сохранились,  но  и  он,  в  свою  очередь,  немало
их  передушил.)  Так  вот,  выходит  Ваня  во  двор  в  эту  прекрасную
погоду,  в  тишину,  в  нежный  лунный  свет,  освещающий  небога¬
тую  растительность.  А  вслед  за  ним  выходит  азербайджанец,
крепко  прижимая  к  груди  узкий  продолговатый  предмет.  И  го¬
ворит  азербайджанец  Ване  без  всякого  акцента:  «Всем  ты  хорош,
кунак  ты  мой  ненаглядный,  фрайер  вологодский.  Кормил  я  тебя
мясом  и  кислым  молоком  поил,  ни  в  чем  в  другом  не  отказывал,
но  ты,  свет  очей  моих,  не  ценишь  человеческих  отношений  и  на¬
чинаешь  превышать  полномочия,  к  бабе  моей  приглядываешься.
Скажу  я  тебе,  Ваня,  от  чистого  сердца:  топай  отсюдова,  да  по¬
скорее,  а  то  незамедлительно  пристрелю  тебя  из  своего  ружья
по  такой-то  статье  УК  нашей  республики  в  виде  высшей  меры
социальной  защиты...  Беги,  пока  цел,  нехороший  ты  мой...»
 И  Иван,  как  во  сне,  рвет  когти  от  тихой  сакли,  от  гостепри¬
имного  хозяина,  от  богатых  угощений  и  добрых  подарков,  от
исключительно  молчаливой  и  замаскированной,  как  во  цремя  бом¬
бежки,  супруги...  «Тиха  украинская  ночь».
 Вот  такие  картины  виделись  Ивану,  когда  он  засыпал  на  сво¬
ей  полке  полужесткого  купированного  вагона.
 Азербайджанец  уже  спал  и  по-детски  чмокал  губами.  Ивану
вдруг  стало  жаль  его,  и  себя,  и  вообще  весь  мир,  все  прогрес¬
сивное  человечество,  ему  захотелось  спокойно  и  глубоко  заснуть
101

и  проснуться  в  тихом  доме,  может  быть,  у  матери,  а  может,  и
у  жены,  не  исключено,  что  и  у  посторонней  женщины,  но  важно,
что  уже  заварен  чай  и  что  от  него  ничего  не  хотят  и  никуда
«на  дело»  не  посылают...  Он  помечтал  немножко  и  уснул,  будто
прыгнул  в  мягкую  яму,  засыпанную  песком.
 Он  неожиданно  проснулся  посреди  ночи:  ему  захотелось  пить.
Он  перегнулся  с  верхней  полки,  протянул  руку,  взял  пустую,  нуд¬
но  дребезжащую  на  столике  бутылку  шампанского,  опрокинул,
поймал  губами  несколько  теплых  и  сладких  капель  со  дна...  Он
поглядел  на  соседнюю  полку:  лейтенант  спал,  легко  посапывая.
 Ивану,  привычному  к  тяжелому,  мучительному  храпу  в  ко¬
лонии,  со  вскриками,  с  путаными  полустонами-полуфразами,  это
сопение  показалось  ночным  дыханием  младенца.  Иван  встал  и
пошел  в  туалет.  Он  попил  противную  кипяченую  воду  из  титана
и  посмотрел  расписание.  Ближайшая  стоянка  была  короткая  —
три  минуты.
 «Три  минуты,  —  подумал  Иван.  —  Как  раз».  План  уже  вла¬
дел  им,  и  если  он  и  сопротивлялся  своему  Плану,  то  не  очень
решительно.  Теперь  внезапно  возникший  План  вел  его,  а  не
Иван  распоряжался  Планом.  Так  с  ним  уже  бывало.  Возникал
План  и  подчинял  себе  все.  В  первую  очередь  его  самого,  а  затем
других  людей,  его  товарищей  и  помощников.  Но  сегодня  других
людей  не  было.  Сегодня  он  был  один.  И  азербайджанец  на  сосед¬
ней  полке.  И  План.
 План  быстро  повел  его  по  сонному  коридору,  с  храпом,  на¬
сморками,  с  ночным  вагонным  шелестением  и  звяканием  посу¬
ды  на  стыках  —  туда,  куда  надо,  к  своему  купе.  План  заставил
его  встать  очень  близко  к  верхней  полке,  но  так,  чтобы,  не  дай
бог,  не  задеть  плечом  азербайджанца,  заставил  его  глядеть  в  лицо
спящего  человека,  определяя  и  проверяя  глубину  и  крепость  сна.
 Азербайджанец  чуть  поерзал  на  полке,  что-то  гортанно  по-
лузадавленно  пробормотал  и  снова  стал  мирно,  чуть  слышно
сопеть.
 Видно,  чуткий  сон  у  него  не  был  отработан.  «А  ведь  полага¬
лось  бы  их  тренировать  в  училище,  —  подумал  Иван,  —  явное
упущение.  А  может,  чуткий  сон  у  него  и  отработан,  но  не  скор¬
ректирован  на  местные  условия:  в  поезде,  в  вагоне,  в  самолете.
Ведь  трудно  же  в  условиях  училища  отрабатывать  чуткий  сон
в  купе,  да  еще  рядом  с  таким  сверхчутким  соседом».
 Ивану  стало  на  мгновение  жаль  азербайджанца.  Ему  захоте¬
лось  оставить  его  в  покое,  а  самому  забраться  на  свою  полку  и
спокойненько  дрыхнуть  до  утра...  А  утром  придет  симпатичная
проводница,  принесет  им  чай  с  очень  быстро  растворимым  рафи¬
надом,  и,  растворив  его,  они  мирно  поведают  друг  другу  о  ночных
видениях  и  будут  разглядывать  девушек,  идущих  мимо  купе.
 Желание  покоя  заныло  внутри,  заурчало,  как  несытый  же¬
лудок  на  ночь.  Но  План  сидел  в  голове,  все  четко  рассчитав,  вла¬
дея  Иваном,  вовлекая  в  азарт  привычно  постылой,  захватываю¬
щей  игры.  За  дело,  Ваня.
 Иван  быстро  обшарил  пиджачок,  брюки,  пальто...  Чуткие,
102

как  у  часовщика,  пальцы  буквально  угадывали  предмет,  еле
прикасаясь  к  нему.  Вот  часы  в  кармане  пиджака  —  не  нужны.
Вот  какая-то  «сопля»  (брелок  на  цепочке)  —  к  чертям!  Вот
деньги  —  тут  Иван  на  минуту  засомневался,  но  брать  не  стал.
Того,  что  надо,  не  было.
 «Может,  это  он  на  теле  носит,  может,  к  трусам  у  него  при¬
вязано»,  —  ругаясь  про  себя,  думал  Иван.  Он  знал  многие  чело¬
веческие  хитрости,  связанные  с  хранением  личных  вещей  и  де¬
нег,  но  как  выпускники  соответствующего  училища  хранят  ору¬
жие,  он  не  знал.  А  шарить  по  майке,  по  трусам  было  уж  слиш¬
ком...  Азербайджанец  еще  не  так  поймет,  «зарэжэт».
 Иван  был  разочарован,  но  остановиться  уже  не  мог.  Было
еще  два  чемодана,  большой  и  маленький.  Один  —  вверху  за  пол¬
кой,  другой  —  в  ногах.  Иван  взял  вилку,  подтянулся  и,  осто¬
рожненько  присев  на  краешек  верхней  полки  и  чуть  громыхнув
чемоданом,  мгновенно  вилкой  сломал  и  открыл  замок  большого
чемодана.  Эти  вещи  он  делал  довольно  четко,  не  было  бы  вилки,
мог  бы  открыть  зубочисткой.
 В  чемодане  были  яблоки,  орехи,  айва,  термос  и  несколько  ру¬
башек.  Выругавшись,  Иван  взял  маленький  чемоданчик,  лежав¬
ший  у  стенки,  в  ногах  азербайджанца.  Иван  стал  открывать,  за¬
нервничал,  и  на  этот  раз  проклятый  маленький  чемоданчик  дол¬
го  не  открывался.  Наконец,  успокоившись,  Иван  вонзил  свою
вилку  в  упрямую  сердцевину  маленького  неподатливого  замочка
и  крутанул  ею,  ломая  пружину.  Чемодан  открылся...  Того,  что  он
искал,  там  не  было.  Там  лежала  аккуратно  свернутая  плотная
синяя  милицейская  форма.
 «А  что,  тоже  может  сгодиться»,  —  решил  Иван.  Он  посмотрел
на  спящего,  который  неожиданно  перестал  сопеть,  начал  воро¬
чаться  и  вздыхать.  Сначала  Иван  испугался,  потом  успокоился,
понял,  что  парень  спит.  Поскольку  азербайджанец  не  вез  с  собой
того,  что  Ивану  хотелось,  он  и  спал  спокойно.  Вряд  ли  ему  мог¬
ло  прийти  в  голову,  что  кто-то  по  пьянке  уворует  его  новенькую
форму.  «Что  же  он  будет  делать  утром?  —  подумал  Иван.  —  Как
он  будет  вертеться,  ведь  если  он  расскажет  все,  то  ему  наверняка
припишут  пьянку.  И  прости-прощай  тогда  и  звание,  и  новое  на¬
значение.  —  Иван  помешкал.  —  А,  не  по  делу  все  это...  Да  как
бы  и  мне  не  нарваться  на  крупную  неприятность,  если  он  уж
очень  постарается,  то  ведь  и  найти  меня  сможет».  Но  Иван  был
уверен:  стараться  не  будет,  себе  дороже...  Просто  купит  новую
форму.  И  еще  одно  немножко  мучило  Ивана:  так  хорошо  вчера
сидели  вместе,  так  душевно.  И  парень  ничего,  на  других  непохож,
неиспорченный,  тихий.  И  невеста  какая-то  у  него  есть,  и  вот  нате
вам,  заварится  каша,  которую  не  расхлебаешь.  Так  думал  Иван...
Но,  ожесточая  себя,  подчиняя  себя  уже  созревшему  Плану,  он
стал  вспоминать  другое.
 «Я  его  жалею,  дурачок,  —  думал  Иван.  —  А  они  меня  жале¬
ли?  А  он  меня  пожалеет,  если  меня  возьмут?..  Нет  уж,  дудки,
нашли  малахольного».  И,  быстренько  скатав  форму  и  положив  ее
в  свой  чемоданчик,  Иван  вышел  в  тамбур,  быстро  прошел  в  дру¬
103

гой  вагон,  чтобы  не  встречаться  с  проводницей,  и  на  подходе
к  станции  спрыгнул  с  высокой  подножки.
 Поезд  замедлял  ход,  а  Иван  быстро  побежал  по  лабиринту
тускло  поблескивающих  путей,  мимо  ночных  огоньков  светофо¬
ров  туда,  где  стояли  низкие  приземистые  бараки,  все  эти  одно¬
образные  темные  и  как  бы  нежилые  предстанционные  здания.
Иван  обернулся  к  поезду,  махнул  рукой  этому  сонному  времен¬
ному  дому  на  колесах,  своему  новому  кавказскому  другу.
 «Прощай,  дорогой  товарищ,  не  грусти  обо  мне...  У  тебя  своя
компания,  у  меня  своя».
 Глава  16
 В  понедельник  с  утра  Иван  вместе  с  отчимом  отправился
в  районный  трест  «Электромонтаж»  устраиваться  на  работу.  Вя¬
чеслав  Павлович,  видно,  давно  уже  обрабатывал  начальника,  и
Иван  по  достоинству  оценил  его  труды.  Начальник  был  в  курсе
дела,  ни  о  чем  Ивана  не  расспрашивал,  хотя  было  видно,  что
ему  очень  хочется...  Он  спросил  только:
 —  Сколько  лет  работали  с  мегомметром  и  где?
 Иван  ответил.
 Начальник  спросил  неуверенно:
 —  Ну  а  трудовая  книжка  или  что-то  в  этом  роде  имеется?
 Иван  ответил  спокойно:
 —  Нет.  Не  положена  мне  трудовая  книжка,  только  справоч¬
ка.  Могу  предъявить.
 Начальник  кивнул.  Иван  протянул  ему  справочку,  пеструю
от  печатей.  Начальник  взял  как  бы  с  некоторым  почтением  и
одновременно  с  легкой  брезгливостью,  будто  бумажка  только-толь¬
ко  из  дезинфекции,  повертел  справку,  почитал.  Вернул  Ивану.
 Он  еще  спросил,  в  каких  «когтях»  работал  Иван.  Иван  на¬
звал  номер.
 —  Теперь  у  нас  новые,  —  сказал  начальник,  —  облегченного
типа.  Значит,  говорите,  благодарности  были?
 —  Я  не  говорю,  —  сказал  Иван.  —  Это  в  характеристике  на¬
писано.
 —  За  что  же?
 —  Как  «за  что  же»?  —  притворно  удивился  Иван.  —  За  то
же,  что  и  у  всех,  —  за  выполнение  плана.
 Иван  учтиво  замолчал.  Вячеслав  Павлович  шуршал  газеткой,
свертывая  ее  в  трубочку  и  распрямляя,  а  начальник  задумался.
Пришла  пора  кончать  беседу,  принимать  решение  и  давать  ЦУ.
 —  Ну,  так  как?  —  неожиданно  улыбнувшись  и  сверкнув  гла¬
зами,  сказал  начальник.  —  Не  подведешь,  работать  будешь?  —
И  быстро,  как  бы  зорким,  всепроникающим  взглядом  посмотрел
на  Ивана.
 «Все-то  ты  хорошо,  мужик,  разговаривал,  по  делу,  и  вдруг  на
тебе  —  такой  детский  сад»,  —  подумал  Иван  и,  не  умея  себя  пе¬
104

ребороть,  сделал  дурашливую  детскую  и  несколько  дебильную  ро¬
жу  и  сказал:
 —  Не-а...
 И  победно  посмотрел  на  начальника  и  Вячеслава  Павловича.
 У  Вячеслава  Павловича  физиономия  аж  вытянулась,  а  началь¬
ник  руку  к  уху  приложил,  будто  он  не  расслышал.
 —  Что  такое?!
 Наступила  пауза.  Состояние  равнодушия  и  спокойной  вяло¬
сти,  какое  бывает  после  сильного  лекарства,  владевшее  Иваном
с  начала  этой  беседы,  уходило,  вытекало  из  него  с  журчанием,
как  вода  из  раковины,  и  какое-то  новое,  опасное  волнение  и  воз¬
буждение  начало  охватывать  его.
 —  Понимаете,  —  сказал  он  глухо,  перебарывая  себя  изо  всех
сил,  стараясь  как  бы  выкачать  из  себя  это  волнение  в  некий
боковой  насос,  чтобы  оно  не  клокотало  в  нем,  не  качало  его,
не  кренило  в  ту  сторону,  в  какую  не  надо.  —  Понимаете,  —
еще  раз  повторил  Иван.  —  Я  не  мальчик...  Мне  уже  порядком
за  тридцать.  Из  них  я  много  просидел,  некоторые  думали,  что
я  там  навсегда  останусь.  Не  верили,  что  я  выйду.  А  я  вышел.
А  для  того  чтобы  выйти,  я  что  делал?  Я  работал.  Я  как  зверь
работал.  И  это  не  для  красного  словца.  Для  чего  я  работал?  Что¬
бы  вот  здесь  сидеть,  на  воле,  и  оформляться  к  вам  или  к  кому
еще...  Буду  ли  я  работать?  Да  я  буду  вниз  головой  стоять  на
проводах,  только  оформите,  только  дайте  постоянное  место.
Не  подведу  ли  я?  Вас  бы,  может  быть,  и  подвел,  да  вот  себя
уже  подводить  нельзя!
 Иван  хотел  еще  что-то  добавить,  теперь  его  буквально  тащило
по  скользкой  дороге,  но  он  огромным  усилием  заставил  себя  оста¬
новиться,  рванул  жесткий,  неподатливый  тормоз.
 Пауза  была  долгая.
 Вячеслав  Павлович  смотрел  на  него  с  явной  укоризной,  а  на¬
чальник  сказал,  не  глядя  на  Ивана:
 —  На  голове  стоять  не  надо.  —  И  добавил:  —  Идите  к  кад¬
ровику.  Будем  пока  оформлять  на  временную.
 Другого  Иван  и  не  ждал.  На  постоянную  его  могли  зачис¬
лить  только  с  пропиской.  Через  минуту  он  уже  сидел  в  малень¬
кой  комнатке  отдела  кадров,  отделенный  от  пожилого  кадро¬
вика  предохранительным  фанерным  барьерчиком.  Иван  еще  по¬
думал:  «На  черта  такая  глупость,  подумаешь,  стена».
 Кадровик  был,  верно,  когда-то  строг,  а  сейчас,  судя  по  все¬
му,  пребывал  в  предпенсионном  состоянии.  Он  с  живейшим  инте¬
ресом  поглядел  Иванову  справку  и  сказал:
 —  Заполняй,  дорогой,  автобиографию.  И  давай...  это...  все
как  есть.
 —  Все-все?  —  спросил  Иван.
 —  А  то  как  же?  Как  есть,  так  и  пиши.
 —  И  плен?  И  награды?
 —  Чего,  чего?  Какие  еще  награды?
 —  Да  вот,  в  плену  мне  пришлось  побывать.  И  награды  прави¬
тельственные  имею.
 105

Кадровик  усмехнулся:  «Чудной  парень,  ну  еще  бы,  из  каких
широт  приехал...  Они  после  этого  все  такие  —  с  чудинкой,  тро¬
нутые  малость.  Нервы,  конечно,  имеют  место».
 —  Пиши  и  награды,  раз  есть,  —  сказал  кадровик.  —  Кто  б
другой  стал  спорить,  а  я  не  буду.  Все  пиши,  милый  друг.
 —  А  судимости?
 —  А  много  их  у  тебя?
 —  Маленько  есть.
 Кадровик  еще  раз  пробежал  Иванову  справку,  характеристику
из  колонии  и  сказал  тихо,  подводя  черту  разговору:
 —  Ладно,  все  не  надо.  Не  обязательно.  —  И  добавил,  повы¬
сив  голос:  —  И  давай  без  лишних  подробностей,  чтоб  все  корот¬
ко  и  ясно:  год  рождения,  место  рождения,  национальность,  ад¬
рес,  последнее  место  работы.  Напиши,  и  будь  здоров.  —  И,  гля¬
нув  на  Ивана,  закончил:  —  Не  в  космонавты  же  тебя  зачис¬
ляем.
 —  Это  уж  точно,  —  подтвердил  Иван.
 Все  пока  шло,  тьфу,  тьфу,  чтоб  не  сглазить.  По  крайней
мере,  если  еще  не  было  полного  порядка  ни  с  пропиской,  ни  с  ра¬
ботой,  то  дело,  во  всяком  случае,  сдвинулось.  А  это  —  самое
главное,  чтоб  в  деле  было  движение.  Чтоб  не  тянулась  резина.
А  то  тратишь  силы,  жмешь,  суетишься,  а  резина  тянется  и  тя¬
нется  до  бесконечности.  Так  и  у  Ивана  бывало,  когда,  освободив¬
шись  в  прежние  времена,  он  начинал  устраиваться  на  работу.
И  нельзя  сказать,  что  ему  отказывали,  не  то  чтобы  мордой  об
стол  встречали,  но  тянулось  все  долго:  на  работу  не  устраивали
из-за  прописки,  не  прописывали  из-за  того,  что  не  работает.  Это
была  вечная  проблема  отбывших  срок.  Многие,  покрепче,  доби¬
вались  своего  после  долгого  натиска,  просьб,  заявлений,  объяс¬
нений.  Другие  же  быстро  теряли  терпение,  уставали  долбить  стен¬
ку  лбом  и,  едва  только  пачечка,  заработанная  в  колонии,  таяла,
снюхивались  с  кем  попало  из  прежних  своих  дружков  или  из
новых  таких  же,  и  все  начиналось  сначала...  А  на  этот  раз  у  Ива¬
на  дело  пошло.
 Иван,  со  своей  стороны,  прекрасно  понимал,  что  аплодисмен¬
тами  его  никто  здесь  не  встретит.  Чего  ради?  Ведь  не  впервой
приходили  на  различные  предприятия  такие,  как  он,  и  всякий
раз  с  возмущением  отвергали  чьи-то  сомнения:  «Да  чтоб  я  по
новой?!  Да  никогда!»  А  через  две  недели  их  ловили  на  преступ¬
лении.  Поэтому  Иван  нисколько  не  обиделся  на  начальника,  а
просто  нервы  у  него  съехали,  да  и  знал  он,  что  даже  если  школь¬
ника  спросить:  «Хорошо  себя  будешь  вести  или  нет?»  —  школь¬
ник  всегда  овтетит:  «Конечно,  хорошо».  Разве  что  словами  опре¬
делишь?
 Домой  Иван  вернулся  в  хорошем  настроении.  Он  повозился  на
кухне,  помогая  матери,  с  удовольствием  поколол  дрова  во  дво¬
ре,  потом  появился  Серега,  прибежал  из  школы.  Серега  сел  за
уроки  и  с  ходу  попросил  Ивана  решить  задачу.  Иван,  хоть  и
106

недавно  закончил  десятилетку  в  колонии,  о  чем  и  имел  соответ¬
ствующее  свидетельство,  вспотел  и  измучился,  прежде  чем  по
всем  правилам  смог  записать  условия,  рассовать,  куда  следует,
все  иксы.  Очень  научно  эти  задачки  решались.  После  того  как
Иван  с  Серегой  с  грехом  пополам  осилили  уроки,  они  долго  го¬
нялись  друг  за  другом  по  саду,  и  младший  палил  из  новенького
автомата  длинными  трескучими  очередями,  а  Иван  старательно
отстреливался  из  пластмассового  пистоля  с  обломанным  дулом.
 —  А  какая  дальность  боя  у  автомата  Калашникова?  —  меж¬
ду  очередями  спрашивал  брат.
 «А  фиг  его  знает»,  —  думал  Иван.  И  отвечал  со  знанием
дела:
 —  Большая.
 —  Ну  а  если  враг  движется  по  ту  сторону  реки  —  вот  я,
например,  сейчас  по  ту  сторону  реки,  —  то  пограничник  его  до¬
станет?
 —  Достанет.  Обязательно.
 —  А  гранатометы  пограничники  применяют?
 —  Применяют.
 —  А  какой  радиус  боя  у  гранат?
 —  Огромный,  —  не  растерялся  Иван.
 —  А  служебная  собака  в  дозоре  сколько  может  не  есть?
 —  Три  дня.
 —  А  на  четвертый  что?
 —  А  на  четвертый  она  начинает  жрать  пограничников.
 Братан,  однако,  не  улыбался.  Напротив,  рожица  у  него  оби¬
женно  вытянулась.  Он  таких  шуточек  не  принимал.  С  челове¬
ком  по-серьезному,  а  он  черт-те  что  городит.  Правда,  через  ми¬
нуту  брат  забывал  обиду,  и  снова  начиналось:
 —  Ас  какого  возраста  собак  принимают  на  службу?
 —  С  молодого,  —  отвечал  Иван.  И  добавлял  для  конкретно¬
сти,  для  уточнения:  —  Полгодика  ей  стукнуло,  ее  сразу  на
службу.
 В  собачьих  вопросах  он  чувствовал  себя  более  уверенно.
 Глава  17
 А  свидание  было  назначено  на  восемь  часов.  Иван  успел  уже
с  утра  простирнуть  парадную  нейлоновую  рубашку,  материн  и
отчима  подарок,  а  сейчас  наскоро  погладил  ее,  нацепил  галстук
и  в  сопровождении  брата  отправился  в  парк.  Шел  дождь,  густой
и  по-весеннему  шумный,  и  через  минуту  Иван  вымок  и  из  пи¬
жона  превратился  в  мокрую  курицу.  Брат  же  был  в  полном  по¬
рядке:  в  резиновых  сапогах  и  в  маленьком  плаще-болонье  он
чувствовал  себя  амфибией,  водоплавающим,  прыгал  по  лужам  и
кричал  от  восторга.  Иван  хотел  было  вернуться,  переодеться,  на¬
деть  резиновые  сапоги,  но,  поскольку  был  человек  суеверный,  не
вернулся  и,  махнув  рукой  на  внешность,  потопал  к  парку.
 Когда  они  подошли  к  парку,  у  Сереги  настроение  упало.  Он
107

уже  чувствовал,  что  сейчас  старший  даст  ему  знак  топать  назад,
а  ему  еще  хотелось  побыть  с  Иваном,  сходить  куда-нибудь,  мо¬
жет,  в  кино,  а  лучше  всего  в  тир,  а  если  и  туда  нельзя,  то  просто
походить  с  братом,  разговаривать  на  различные  интересные  те¬
мы,  и  вернуться  домой  вместе,  и  вместе  лечь,  и  вместе  уснуть,
и  вместе  проснуться,  и  завтра  тоже  кое-как  проглотить  школу,
и,  чуть  только  раздастся  звонок,  бежать  домой,  задыхаясь  и  пред¬
вкушая  новую  встречу  с  братом.  Насколько  интереснее  стала
жизнь  с  приездом  старшего!  Да,  уходить  Сереге  не  хотелось.  Но
Серега  не  любил  быть  приставучим,  как  липкая  бумага,  он  знал
тот  момент,  когда  взрослые  перестают  разговаривать  с  тобой  от
души  и  начинают  отвечать  механически,  а  сами  думают  о  своем
и  косятся  по  сторонам.  Вот  тогда  и  надо  от  них  тикать  по  своим
делам,  чтобы  их  не  раздражать  и  не  портить  себе  настроение.
 Однако,  несмотря  на  эти  рассуждения,  уходил  он  от  брата
с  некоторой  грустью  и  непониманием.  Ну  что  он,  мешает,  что
ли,  брату?  Если  надо,  может  и  помолчать  и  не  задавать  вопросы
про  пограничников,  а  просто  ходить  рядом,  не  говоря  ни  единого
слова.  Он  может  даже  приносить  пользу  Ивану  —  сбегать  за  си¬
гаретами,  или  показать,  как  пройти  на  ту  или  иную  улицу,  или
постоять  для  Ивана  в  очереди  за  пивом,  или  что  еще...
 Разве  он,  Серега,  станет  лезть  в  чужие  разговоры,  если
Иван,  например,  будет  разговаривать  с  каким-нибудь  дядей  или
даже  тетей?  Какое  дело  Сереге,  с  кем  разговаривает  и  гуляет
брат?  Ему  лишь  бы  быть  рядом,  а  не  идти  домой  одному,  чтобы
опять,  как  в  те  вечера,  что  были  до  брата,  сидеть  в  темноте
у  телика  и  смотреть,  что  покажут,  и  слушать  с  отвращением  на¬
доевшую  песенку  из  дошкольных,  бесправных  времен:  «Спят
усталые  игрушки»,  одеяла  и  подушки,  и  лягушки,  и  квакушки,  и
черт-те  еще  кто.
 Серега  чувствовал,  что  сейчас  наступит  этот  «момент,  когда
брат  снисходительно  и  жалеючи  посмотрит  на  него  и  скажет  де¬
ловито:  «Не  пора  ли  домой,  брат?»  И  чтобы  предотвратить  этот
момент,  Серега  сказал  тихо  и  как  бы  равнодушие:
 —  Ну,  значит...  Мне  пора  домой.
 Он  еще  надеялся,  что  брат  улыбнется  и  скажет:  «Куда  ты,
Серега?..  А  как  же  я  без  тебя?»
 —  Да,  брат,  пора  тебе,  —  сказал  Иван.  —  Отдохни  малость.
 —  А  я  не  устал,  —  сказал  Серега  и  быстро  повернулся,  что¬
бы  скрыть  обиду,  и  пошел,  выпрямив  плечи,  нарочито  бодро,  —
мол,  мне  что,  мне  ничего,  у  меня  свои  дела  есть.  Он  высоко
вскидывал  ноги  в  резиновых  сапогах,  как  прусский  солдат  на
марше,  и  со  страшной  силой  бил  ногами  по  широким,  неглубоким
лужицам,  подвижным,  как  ртуть.  Он  решил  не  оборачиваться  и
не  думать  о  брате,  может  быть,  даже  забыть  о  нем.  Забыть  на
время,  не  навсегда,  может  быть,  до  следующего  утра.  И  он  обер¬
нулся  только  один  раз,  уже  дойдя  до  самого  угла.
 Он  увидел  тогда,  что  сквозь  мерцающие  на  излете  прерывис¬
тые  струйки  дождя,  из  темноты  на  свет  фонаря  у  входа  выпорх¬
нуло  что-то  похожее  на  серебристую  рыбу,  а  может,  и  на  ракету,
108

длинненькое,  тоненькое,  сверкающее  —  то  ли  плавниками,  то  ли
хвостовым  оперением.  Но  если  вглядеться  как  следует,  то  окажет¬
ся,  конечно,  что  это  не  ракета  и  не  рыба.  Да,  да,  не  ракета  и  не
рыба.  А  человек.  Женщина.  И  если  уж  совсем  присмотреться,  то
обыкновенная  продавщица  из  универмага...  та  самая.  Только  в  се¬
ребристом  плаще.  И  в  таких  же  серебристых  сапогах.  И  Сереге
сразу  же  стало  неинтересно,  и  он  захлюпал  дальше.
 —  Ерунда  все  это!  —  шепотом  сказал  он  и  громко,  чтобы  пе¬
рекричать  дождь,  запел,  давясь  от  непонятной  горечи:  —  «И  снег,
и  ветер,  и  звезд  ночной  полет...»
 Иван  и  девушка  шли  по  парку  целеустремленно,  будто  у  них
были  билеты  в  кино  и  они  опаздывали.  Рыжая  галька,  которой
были  посыпаны  дорожки,  казалось,  вскипала  от  дождя.
 —  Вы  промокнете  совсем,  —  сказала  девушка,  достала  из
сумочки  коротенький  складной  зонтик.  Щелчок  —  и  зонтик,  та¬
кой  же  серебристый,  как  и  ее  плащ  и  сапоги,  раскрылся  над  го¬
ловой  Ивана.  Иван  перехватил  из  ее  рук  зонтик,  поднял  его  по¬
выше,  она  невольно  придвинулась  к  нему,  и  они  пошли,  почти
прижавшись  друг  к  другу.  «Однако  дождь  объединяет»,  —  поду¬
мал  Иван.
 —  А  что,  если  пошлепать  босиком?  —  предложил  он.
 —  Нет  уж,  —  строго  сказала  девушка.  —  Я  лично  в  вос¬
палении  легких  не  нуждаюсь.
 —  Какие  вы  нежные!  —  сказал  Иван.
 —  А  вы  грубый?  —  спросила  девушка.
 —  Иногда...  На  всякий  случай,  —  сказал  Иван.
 Девушка  не  ответила  ему,  как  видно  не  приняв  его  шутки,  и
разговор  снова  повис,  как  дождевая  капля  на  спице  зонта.
 Они  сделали  круг  по  парку,  дошли  до  танцплощадки,  пустой,
темной,  зарешеченной  сеткой  от  любителей  бесплатных  удоволь¬
ствий,  миновали  старого  дискобола  с  отломанным  диском,  купаль¬
щицу  и  физкультурника,  смирно  стоящего  с  зажатым  под  мыш¬
кой  мячом,  с  круглыми  мускулистыми  ягодицами,  сплошь  испещ¬
ренными  короткими  выразительными  надписями.
 «Надо  срочно  сматываться  из  этого  половодья.  Вопрос  —  ку¬
да?  В  кино  билетов  не  достанешь.  В  ресторан  она  не  пойдет...
И  вообще  все  как-то  не  так,  как  ожидал.  Когда  слишком  ждешь,
всегда  так  бывает».
 —  Куда  пойти,  куда  податься?  «—  сказал  Иван.  —  Я  здесь
человек  новый,  давайте,  Тамара,  командуйте  парадом.
 —  Я  не  знаю,  —  вяло  сказала  девушка.  —  Скорее  всего  по
домам.
 —  Нет,  так  не  пойдет,  —  решительно  сказал  Иван.  —  Выхо¬
дит,  за  что  боролись,  на  то  и  напоролись.  Пошли  в  ресторан?
 —  Ресторан  у  нас  паршивый,  —  сказала  девушка.  —  Да  и
публика...  А  оркестр  там  только  раз  в  неделю.
 —  А  что  нам  оркестр?  Мы  сами  спляшем  и  споем.
 —  Какой  вы  бойкий,  однако,  —  сказала  девушка,  оглядела
вымокшего  Ивана  и  усмехнулась.
 109

Иван  отчетливо  понял,  что  вот  сейчас  он  ей  явно  не  нравится.
Он  увидел  себя  ее  глазами:  не  такой  уж  молодой  гражданин
и  все  шебаршится:  танцы,  шманцы,  а  у  самого  брюки  круглые
и  короткие,  и  без  складки.  Но  Иван  давно  уже  выработал  в  себе
силу  сопротивления  чужому  неодобрительному  глазу,  он  знал,  что
только  поддайся  —  и  сам  почувствуешь  себя  таким,  каким  тебя
видят  со  стороны.  И  надо  перебить  этот  взгляд,  надо  стать  таким,
каким  ты  сам  ощущаешь  себя,  а  если  ты  никак  себя  не  ощу¬
щаешь,  а  тоже,  к  примеру,  чувствуешь  себя  жалкой,  мокрой  ку¬
рицей,  то  придумай  что-нибудь  про  себя  и  заставь  другого  чело¬
века  поверить  этой  выдумке.
 —  Ну  что  ж,  Тамара,  —  сказал  Иван.  —  Если  тут  негде
культурно  отдохнуть  двум  хорошим  людям,  то  сейчас  возьмем
такси  и  поедем  в  республиканский  город  Минск.
 —  Ну  да,  разбежались,  —  все  с  той  же  иронией  сказала  де¬
вушка.
 —  Я  не  шучу,  —  сказал  Иван,  вышел  на  мостовую  и  поднял
РУКУ-
 —  А  я  не  поеду,  —  поняв  вдруг,  что  он  действительно  не
шутит,  сказала  девушка.
 —  Тогда  пошли  в  ресторан.  Я  семь  лет  не  был  в  ресторане.
 —  Это  почему  же?..  Времени  не  хватало?
 —  Времени  навалом  было.  Только  вот  ресторана  там,  где  я
находился,  не  было.
 —  На  Луне,  что  ли,  находились?  —  спросила  девушка.
 —  Почти  что...  В  предлунной  области.
 —  Это  что  же,  служба?  —  со  слабым  проблеском  интереса
спросила  девушка.
 «Все-таки  падки  они  на  погоны»,  —  подумал  Иван.
 —  Служба  в  некотором  роде.
 —  Таинственно  звучит.  Может,  вы  наш  агент  на  Луне  или
что-нибудь  в  этом  роде?..  Сейчас  таких  каждый  день  по  теле¬
визору  показывают.
 —  Может,  и  агент,  —  сказал  Иван.  —  А  может,  и  контрагент.
А  может,  просто  агент  по  снабжению.  В  тепле  поговорим.
 —  В  ресторан  я  не  пойду,  —  решительно  сказала  девушка.  —
А  вот  в  кафе  «Молодежное»  зайти  можно.
 Какими-то  дворами  она  вывела  Ивана  к  новому  дому,  где  со¬
седствовали  две  стеклянные  витрины:  Дворец  бракосочетания  и
кафе  «Молодежное».
 Стены  кафе  почему-то  выложены  кафелем.  Иван  удивился  и
спросил  девушку:
 —  А  что,  здесь  баня  была  раньше?
 —  Нет,  кафе  «Мороженое»,  —  сказала  девушка.  —  Знаете,
такой  ледяной  терем.  А  теперь  ассортимент  расширили,  стало
кафе  общего  типа,  некоторые  сюда  со  своим  запасом  приходят.
Магазин  тут  рядом.
 —  Это  ценно,  —  сказал  Иван.  —  Жаль,  мы  своего  не  при¬
хватили.  Свое-то,  оно  греет.
 Надо  сказать,  что  соседство  магазина  больше  сказывалось  на
110

облике  кафе,  чем  соседство  Дворца  бракосочетания.  Примерно
половину  посетителей  составляли  шоферы,  которые  перед  заходом
в  «Молодежное»  отоваривались  в  магазине  беленькой,  которой
в  нежном  ассортименте  молодежного  кафе,  естественно,  не  чис¬
лилось.  Они  отдыхали,  громко  разговаривали  и  разливали  свою
беленькую  втихую  (больше  для  порядка,  чем  из  опасения).  Ста¬
рушка  уборщица  проходила  между  столиков,  нагибалась,  арти¬
стически  ловко  прихватывала  бутылки  и  кидала  их  в  какую-то
торбу.  Иван  обратил  внимание,  что  в  другой  части  зала  сидела
в  основном  молодежь,  те  пили  мало,  медленно,  важно,  но  зато
дымили  вовсю.  И  оценивающе  цепко  оглядывали  каждую  и  каж¬
дого  вновь  входящего,  девушке  давали  мгновенную  молчаливую
оценку  по  всем  статьям,  а  на  мужчину  глядели  с  таким  видом,
будто  ждали,  что  он  сейчас  же  покажет  фокус,  по  крайней  мере
достанет  из  ушей  трешник  и  тут  же  положит  им  на  стол.  Иван
бывал  в  краткие  паузы  светской  своей  жизни  в  таких  вот  кафе  и,
признаться,  их  не  любил.  По  опыту  своему  он  знал,  что  надо
идти  в  хороший  ресторан,  где  за  те  же  примерно  деньги  тебя
напоят  и  накормят  да  еще  салфеточку  на  стол  положат.
 В  ресторане  можно  было  отдохнуть,  да  и  музыка  там  живая,
человеческая,  не  то  что  эти  чудеса  техники,  когда  бросаешь
пятак  в  щель,  и  он  беззвучно  летит  куда-то,  в  тартарары,  и  толь¬
ко  автоматические  зубы  щелкнут,  а  в  ответ  —  ни  музыки,  ни
пятака.
 Подошла  официантка,  принесла  меню,  сказала:
 —  Из  горячего  —  только  гуляш  со  сложным  гарниром.
 —  А  попроще?  —  спросил  Иван.
 —  А  попроще  —  рядом  в  магазине,  —  сказала  официант¬
ка.  —  На  троих  без  бутерброда.  А  у  нас  здесь  молодежное  кафе.
 —  Ладно  выступать,  —  сказал  Иван.  —  Принесите  гуляш  со
сложным,  вина  и  апельсинов.
 —  Сегодня  яблоки  пойдут.
 —  Давайте.
 —  А  вино  какое,  портвейн  или  шампанское?
 Иван  посмотрел  на  девушку.  Она  сделала  безразличные  глаза,
мол,  все  равно.
 —  По  обычаю  по  цыганскому,  —  сказал  Иван.
 —  Ваш  намек  поняла,  —  подобрела  официантка.  —  Буты¬
лочку  или  в  фужеры?
 —  Бутылочку,  и  чтоб  с  салютом,  —  сказал  Иван.
 Теперь  Иван  действовал  уверенно,  здесь  он  был  в  своей  сти¬
хии,  и,  как  ему  показалось,  его  уверенность  понравилась  де¬
вушке.  Они  ведь  не  любят  кавалеров,  которые  мнутся,  ежесекунд¬
но  спрашивают:  «Вы  это  будете,  а  это  будете...»,  которые  вы¬
нуждают  их  отвечать:  «Нет,  не  хочу  ни  того,  ни  этого».  Девуш¬
ки  любят,  когда  им  выкладывают  готовое  решение.
 Появилось  шампанское,  официантка  выстрелила,  приятно  за¬
пахло  свежим  газовым,  винным  запахом.  Сработал  наконец  чей-
то  пятак,  и  зазвучала  мяукающая,  но  приятная  польская  песенка,
где  отдельные  слова  угадывались  по-русски.
 111

—  Ну  что  ж,  вздрогнем?  —  сказал  Иван.  —  За  что?
 —  Давайте  без  тостов,  —  сказала  двеушка.  —  Я  не  люблю  эти
чоканья  и  прочее.
 —  А  я  люблю,  —  сказал  Иван.  —  И  давно  ни  с  кем  не  чо¬
кался.  А  сегодня  мне  очень  хочется  чокнуться  с  вами...  У  старых
людей,  знаете,  свои  привычки.
 —  Да,  да,  —  передразнила  его  девушка,  протянула  руку  с  бо¬
калом.
 Они  звонко  чокнулись.
 А  пластинка  все  крутилась,  и  все  вспыхивали  эти  слова,  ко¬
торые  легко  можно  было  перевести  на  русский,  а  можно  было  и
вовсе  не  переводить:  «То  ля  доля,  то  ль  нядоля...»
 Девушка  разрумянилась  в  тепле  и  стала  красивее,  чем  там,
на  улице,  и  чем  в  магазине.  Снова  щелкнул  пятак,  и  снова  тех¬
ника  сработала,  и  завертелось  что-то  быстренькое  и  заводное.
 —  Ну  что  ж,  попляшем?  —  сказал  Иван.
 —  А  никто  еще  не  танцует,  —  сказала  девушка,  видно,  не
очень-то  уверенная  в  Иване.
 —  Кто-то  ж  должен  начать,  —  сказал  Иван.  —  Я  лично  вас
приглашаю.
 Девушка  поднялась.  Иван  чуть-чуть  оробел,  замер  внутренне.
«Сейчас  опозорюсь,  сойду  с  круга,  и  все  пропало.  В  таком  воз¬
расте  они  глупые,  пустяков  не  прощают».
 Однако  Иван  знал,  что  в  танце,  как  и  во  многом  другом,  глав¬
ное  не  умение,  а  смелость.
 Сплясали  разок  —  и  ничего,  все  в  порядке.  Иван  держался
так,  будто  только  и  делал  в  дальней  своей  отлучке,  что  изучал
мелодии  новых  танцев.  Конечно,  твист  Иван  не  танцевал  никогда.
Когда  его  забрали,  еще  царствовал  рок,  а  твист  почти  не  танце¬
вали  в  общественных  местах,  а  только  критиковали.  Впрочем,
Иван  осмелел  и,  глядя  на  других,  тоже  стал  шаркать  ножкой,
извиваться  туловищем,  точно  был  мокрый  и  вытирал  спину  на¬
сухо  полотенцем.  Уже  вся  молодежь,  бывшая  в  кафе,  вышла  на
пятачок,  стало  душно  и  тесно,  но  танцевать  на  многолюдье  было
уютней.  Меньше  думаешь,  кто  как  посмотрит  и  что  скажет,  и
больше  близости  со  своей  партнершей.  А  партнерша  его  могла
плясать  что  угодно  и  как  угодно,  ее  чуткие  шелковые  ноги
в  серебристых  сапогах  мгновенно  откликались  на  первый  же  такт
любой  мелодии  и  повторяли  эти  мелодии  на  свой  лад,  красиво,
легко  и  четко.  И  всякий  раз  перед  началом  танца,  когда  ее  тон¬
кая  маленькая  ладошка  ложилась  на  его  плечо,  он  вздрагивал  и,
сам  того  не  осознавая,  отчетливо  испытывал  что-то  похожее  на
благодарность.
 За  все  тебе  спасибо,
 За  то,  что  мир  прекрасен,
За  то,  что  ты  красивый
И  взор  твой  чист  и  ясен.
 Это  он  уже  слышал  когда-то...  Кажется,  у  Галы  это  «спасибо»
уже  было.  Только  что  из  этого  вышло?  Да,  да,  то  самое  «Арэб-
ское  танго»...  Смотри,  никак  не  выйдет  из  моды.  Батыр  Заки-
 112

ров,  или  Закир  Батыров,  он  не  помнит.  Музыка  сладкая,  как  рас¬
таявшее  мороженое.  И  все-таки  растравляет  душу.  Особенно  если
она  уже  удобрена  для  этого  и  если  ее  чуть-чуть  подгазовать  шам¬
панским.
 Ах,  как  хорошо  и  тепло  ты  держишь  свои  руки  на  моих  пле¬
чах!  За  все  тебе  спасибо.  Как  ладно  и  хорошо  покачиваться
в  такт,  не  сходя  с  места,  а  только  с  пятки  на  носок,  с  носка  на
пятку,  с  земли  на  воду,  с  воды  на  небо.  Не  сходишь  с  места  и
вместе  с  тем  движешься,  плывешь  по  теплой  реке,  по  общему  те¬
чению.  Все  танцуют,  и  ты.  Ты  как  все,  такой  же...  Во  всем.  В  об¬
щем  танго,  в  общем  фокстроте,  в  общем  твисте,  в  общем  счастли¬
вом  сумасшествии,  как  в  том  анекдоте:  «Идея.  Иде  я  нахожуся?»
В  кафе  я  нахожусь...  Неужели  и  вправду?  Не  в  колонии.  Не  на
перекличке.  В  кафе  «Молодежное»  на  танцах.  За  все  тебе  спаси¬
бо,  за  то,  что  мир  прекрасен...
 —  Тома,  мир  прекрасен?
 Она  молча  кивает,  занятая  танцем.
 —  Тома,  ответь  мне,  прчему  так  прекрасен  этот  лучший  из
миров?
 Она  морщится.  «Но  откуда  я  знаю»,  —  говорят  ее  лоб  и  нос.
Ей  не  нравится  философствовать  во  время  танца,  обсуждать  мно¬
гообразные  проблемы  жизни,  выпадать  из  ритмичного,  всепогло¬
щающего  движения.  Ей  нравится  это  сахарное  арабское  танго,  и
не  надо  ей  задавать  непонятных  вопросов...  И  вообще,  что  тебе
надо  от  нее?  Того  же,  что  и  от  всех  других?  Ну,  ответь,  гражда¬
нин  Ваня  Лаврухин,  на  совесть.  Да,  и  этого,  если  уж  на  то  пошло.
Все  мы  люди,  все  мы  человеки,  уж  так  устроен  свет,  хвала  тебе,
аллах.  Но...  не  так-то  все  просто.  Ему  это  надо,  но  не  на  час,  не
на  день,  не  для  того,  чтобы  забыться  и  снова  куда-то  бежать...
Так,  значит,  навсегда...  Ах,  навсегда  ли,  Ваня?  Да,  именно  так.
Навсегда.  Ушел  на  рассвете,  в  холод,  на  работу.  Встал  —  холод¬
но,  зябко.  И  ты  не  один  в  доме,  она  тут,  ты  слышишь  ее  голос.
Вернулся  домой,  она  ждет...  Навсегда.  Ты  уехал  ненадолго  к  ко¬
му-то,  к  чужим,  а  вернулся  к  своей,  в  свой  дом,  навсегда.
 «Я  буду  тебя  любить,  —  твердил  про  себя  Иван.  —  Да,  да,
любить,  не  удивляйся  этому  слову.  Я  его  где-то  вычитал,  запо¬
мнил...  И  надо  же  это  испытать  на  себе...  Я  буду  обращаться
с  тобой  осторожно,  как  это  называется,  лелеять.  Очень  осторожна.
Не  кантовать,  не  бросать  на  пол...  Я  буду  ходить  босиком  на
цыпочках,  летать  по  саду,  махать  самодельными  крыльями.
Я  буду  носить  тебя  на  руках...  Шутки  шутками,  но  я  всерьез.  На¬
всегда».
 —  Что  вы  там  такое  бормочете?  —  спросила  Тамара.
 —  Репетирую.
 —  Роль?
 —  Нет,  объяснение.
 —  Так  вы  артист?
 —  Есть  маленько  в  крови.
 —  С  вами  надо  осторожно.
 —  Вот  именно.  Главное,  не  бросать.
 8  Приложение  к  журналу  '<Сепьк1я  молодежь»,  т. 	113

—  А  вас  много  бросали?
 —  Всю  дорогу.  Только  не  в  том  смысле,  в  каком  вы  думаете.
Об  пол,  о  подоконник,  о  стенку.
 —  Значит,  бока  у  вас  крепкие.
 —  Были  крепкие.  Да  штукатурка  пообилась.
 —  Ну  вот,  мы  проболтали,  а  танец  кончился.
 —  Навсегда?
 —  Да  нет...  До  новой  монеты.
 Они  сидели  за  столиком,  аппарат  гудел  и  не  заводился.  Лам¬
почка  вспыхивала  и  бессильно  гасла.
 —  Курить  хочется,  —  сказала  девушка.
 Иван  не  выказал  удивления,  достал  пачку  «Беломора»,  про¬
тянул  ей.
 —  Нет,  такие  я  не  курю.  Иван,  стрельните  у  соседей  сигаре-
точку,  пожалуйста.
 Первый  раз  она  обратилась  к  нему  по  имени.  Иван  поднялся
и  подошел  к  соседнему  столу,  который  был  буквально  облеплен
парнями.  Они  сидели,  пригнувшись  к  столу,  шушукались  над
единственной  бутылкой,  как  заговорщики.  Один  из  них,  не  глядя,
не  обернувшись,  протянул  Ивану  пачку,  Иван  передал  Тамаре.
 Ему  казалось,  что  курит  она  больше  для  форса,  чем  для  удо¬
вольствия  или  по  привычке.  Но  Иван  не  осудил  ее,  хотя  в  прин¬
ципе  и  не  одобрял  тех,  кто  пьет  и  курит  для  видимости,  ^тобы
быть  как  все.  К  тому  же  все  женщины  из  прежней  его  жизни
курили.  Курили  что  попадалось:  махру,  папиросы,  трубку,  —  и
было  странно,  что  и  эта  тоже  делает  как  они.  Впрочем,  оглянув¬
шись,  он  увидел,  что  все  девушки  в  кафе  курят,  и,  поняв,  что
так  теперь  полагается,  Иван  успокоился.  Тоненькая  сигаретка
торчала  в  таких  же  тоненьких,  детских  каких-то  пальцах,  и  Ива¬
ну  очень  захотелось  погладить  эти  пальцы,  эту  узкую,  белую,
с  лакированными  коготками  руку.  Он  зубами,  как  фокусник,  вы¬
тащил  из  ее  пальцев  сигарету,  сделал  вид,  что  обжегся,  бросил
сигарету  и  накрыл  своей  ладонью  ее  руку.  Он  почти  физически
ощутил  под  своей  ладонью  теплого  и  дрогнувшего  птенца,  пой¬
манного  случайно  и  на  мгновение.  Вот  сейчас  выпорхнет  сквозь
пальцы,  и  бегай  лови.  Она  ничего  не  сказала,  но  посмотрела
с  удивлением.  Мол,  к  чему  все  это?  Но  он  не  отпускал.
 —  Что,  руки  озябли?  —  спросила  Тамара.
 —  Да.  Очень,  —  сказал  Иван.
 —  Что  же  вы  такой  мерзляк?  А  еще  военный.
 Иван  не  ответил.  Птенец  еще  жил  и  теплился  в  ладонях,  еще
не  улетел,  и  это  было  сейчас  важнее  всего.  Он  взял  ее  вторую
руку,  прижал  к  своей  щеке,  потом  поцеловал.
 —  Это  что,  галантность  или  нахальство?  —  спросила  девушка.
 —  Ни  то,  ни  другое,  —  ответил  Иван.  —  Первый  раз  в  жизни
целую  руку.  Ей-богу.
 Она  отвернулась  и  закурила,  взяв  папиросу  из  его  пачки,  ле¬
жащей  на  столе.  Затем,  искоса  глянув  на  него,  спросила:
 —  Что  ж,  и  жене  никогда  не  целовали  руку?
 —  Жены  не  было.
 114

—  Это  отчего  ж  так  сурово?
 —  Такие  вот  суровые  обстоятельства.
 Молчащий  ящик  вдруг  прорвало,  и  они  снова  пошли  на  пя¬
тачок  для  танцев.  Теперь  ящик  взвывал  нараспев,  стеная  и  моля:
«Ай,  ай,  Дилайла»,  —  и  двигаться  теперь  надо  было  быстро,
крепенькая  рука  на  плече  приказывала  ему:
 «Ныряй  быстрее  в  общее  движение,  догоняй  эту  Дилайлу,  и  я
с  тобой».  И  он  нырял  в  общий  поток  и  вертелся  в  этом  потоке,  на
кого-то  наталкиваясь,  а  сам  думал  при  этом:  «Не  удержалась
все-таки,  спросила...  про  жену.  Как  ни  верти,  а  это  —  главное
для  них,  даже  для  такой,  как  она».
 —  Сколько  тебе  лет?  —  спросил  Иван,  перекрикивая  «Ди¬
лайлу».
 —  Достаточно.
 —  А  точнее?
 —  Двадцать  два.  А  вам?
 —  Столько,  сколько  Иисусу...  Примерно...
 —  Какому?
 —  Боженьке.
 —  А  я  не  знаю,  сколько  ему.  Его  юбилей  мы  пока  еще  не  от¬
мечали.
 —  Иисусу  было  тридцать  три.  Что,  многовато?  А  мне  еще
больше...
 —  Не  в  этом  дело.
 —  Ав  чем?
 Она  не  ответила,  а  музыка  кончилась.
 Когда  они  шли  к  столику,  Иван  мысленно  проговорил:  «Ты
будешь  моей  женой».  Он  хотел  повторить  это  вслух,  но  раздумал.
По  опыту  своей  жизни  он  знал,  что  в  важных  делах  никогда  не
следует  торопиться.
 Глава  18
 До  вечера  судья  Малин  так  и  не  знал,  поедет  он  к  Ване  или
нет.  На  следующие  два  дня  были  отложены  давно  тянущиеся
хвосты  ненаписанных  писем,  непрочитанных  бумаг,  следовало
давно  произвести  «мусорный  аврал»  —  повыбрасывать  все  не¬
нужное,  разобрать  всю  корреспонденцию,  надо  было  позвонить
в  Клуб  пищевиков,  который  терпеливо  вот  уже  два  месяца  при¬
глашал  его  выступить  на  тему  о  правосознании  граждан,  а  он  ре¬
гулярно  переносил  это  до  более  свободных  времен...  Следовало
в  эти  свободные  дни  почитать  кое-какую  специальную  литературу,
да  были  и  немаловажные  хозяйственные  дела,  как,  например,
громоздкое  мероприятие  (одна  мысль  •  о  котором  приводила
в  ужас)  с  установкой  новой  газовой  плиты...  Все  это  и  должно
было  привычно  составить  его  выходные  дни...  И  вдруг  выпрыгнуть
из  упряжки!
 Конечно,  если  он  не  приедет,  Иван  расстроится,  но  не  обидит¬
ся.  Иван  знает,  что  судья  Малин  —  человек,  обремененный  забо¬
тами,  занятой.  Да  и  к  тому  же  можно  послать  Ивану  теплую  те¬
леграмму,  поздравить  его  от  души  и  сказать  в  тексте,  что  сейчас
8*
 115

он  приехать  не  может,  что  приедет  летом...  Все  это  можно,  конеч¬
но,  только  этого  ли  ждет  Иван?  И  еще  он  подумал:  в  одном  Ива¬
не  ли  тут  дело?  Если  он  сейчас  не  поедет,  то  все,  значит,  он
никогда  уже  не  поедет  никуда,  кроме  командировки,  санатория,
ближней  рыбалки,  никогда  никуда  не  поедет  просто  так  —  по¬
тому  что  захотелось,  —  никогда  не  будет  свободным,  ни  на  се¬
кунду,  от  существующих  и  придуманных  работ,  обязательств.
 Все  это  прокрутилось  в  его  голове,  как  лента  в  магнитофоне,
и  сознание  полной  своей  связанности,  зависимости  от  чего-то  тош¬
нотворно  наполнило  его,  и,  как  в  детстве,  он  ужаснулся  вдруг  от
сонного  и  беспомощного  ощущения:  на  тебя  едет  поезд,  а  ты  ле¬
жишь,  не  в  силах  ни  двинуться,  ни  крикнуть...  «С  подушки
съехал,  одеяло  сбросил,  вот  и  орет»,  —  ворчала  дежурная  дет¬
домовская  нянечка,  поправляя  ему  одеяло.
 «А  в  чем,  собственно,  дело?  —  спросил  сам  себя  Николай
Александрович.  —  Возьму  и  поеду.  Гори  оно  все  огнем  синим  >.
 Позвонил  в  клуб  и  еще  раз  окончательно  и  бесповоротно  на¬
значил  день  выступления,  отложил  бумажки  и  письма,  написал
жене  записку,  поехал  на  вокзал.
 Взял  билет  в  мягкий  вагон,  к  тому  же  повезло:  в  купе  он
был  один.  Постоял  у  окна  в  момент  отхода  поезда,  посмотрел  на
полупустой  перрон,  испытав  почти  рефлекторную  отходную  вок¬
зальную  грусть,  скорее  связанную  с  какими-то  давними  отъездами
и  проводами.  Сегодня  его  никто  не  провожал,  да  и  встречать  Иван
не  будет,  так  как,  по  обыкновению  своему,  он  не  стал  давать
предупреждающую  телеграмму.
 На  мгновение  стало  хорошо.  Бросил  на  верхнюю  полку  порт¬
фель,  переоделся  в  спортивный  костюм,  достал  еженедельник
♦  Футбол  —  хоккей».  Однако  не  читалось...  Вышел  в  тамбур,  поку¬
рил,  поглядывая  на  уже  спешащую  в  ресторан  публику.  Хотелось
ощутить  себя  неприкаянным,  праздным,  ничейным  и  молодым.
В  тамбуре  было  холодно  и  пыльно,  он  вернулся  в  вагон,  стал
у  окошка  на  весеннем  ветерке,  высматривая  ночные  огни.
 Когда-то  в  давние  поездки  они  гипнотизировали  его  отдельной
своей  жизнью,  ощущением  далекого,  неведомого  жилья,  в  которое
и  его,  может  быть,  занесет  когда-нибудь  случай  или  судьба.
Огни  эти  волновали  не  столько  затерянностью  своей  в  ночи  и
одинокостью,  сколько  вызывали  образ  собственной  его  физической
крошечности  в  мире,  собственного,  почти  муравьиного,  непримет¬
ного  людям  движения  —  в  черно-белом  пространстве,  одновремен¬
но  отталкивающем  своей  бесконечностью  и  влекущем.
 Сейчас  все  воспринималось,  пожалуй,  проще  и  грустнее:  стук
колес,  размеренное  движение  и  огни  за  окном  отсылали  не  к  ту¬
манному  будущему,  а  ко  всему,  что  уже  было  с  ним,  не  к  пред¬
вкушению,  а  к  воспоминанию.  То  неясно  зреющее  в  душе  ожида¬
ние  крутого  странно-счастливого  поворота  в  жизни,  которое  всег¬
да  обжигало  его  в  минуты  небудничные,  нерабочие:  в  лесу,  на
рыбалке,  на  пароходе,  в  тамбуре  ночного  вагона,  —  теперь  пере¬
родилось  в  нечто  другое,  в  неостро  бередящий  душу  тягостный
комок.
 116

В  одном  справочнике  он  прочитал  недавно,  что  все  подобные
эмоции  в  пожилом  возрасте,  смены  настроения  и  прочее  являются
лишь  признаками  постепенно  развивающегося  склероза  —  не  бо¬
лее  того.  И  совершенно  незачем  им  поддаваться,  а  для  того,  что¬
бы  свести  их  к  минимуму,  нужно  регулярно  употреблять  вита¬
мины.
 Ему  захотелось  чуть-чуть  выпить,  согреться,  но  без  назойли¬
вых  дорожных  компаньонов,  и  он  зашел  в  вагон-ресторан,  где
ему  налили  в  толстый  граненый  стакан  с  подстаканником  жел¬
того,  как  некрепкий  чай,  арабского  коньяку.  Он  вернулся  в  купе,
знал,  что  не  заснет  скоро,  стал  настраивать  себя  на  встречу
с  Иваном,  вспоминать  Ивана,  его  голос,  лицо...  Ведь  знал  он
его  уже  несколько  лет,  а  видел  всего  дважды.
 Многие  люди  в  его  жизни,  столь  богатой  встречами,  как  бы
повторялись  многократно,  точно  были  различными  вариантами
одного  и  того  же  образа.  Они  и  говорили  похоже,  и  схожими
были  их  поступки,  и  проступки,  и  объяснения,  и  оправдания.  Но
были  другие,  непохожие,  уникальные,  не  в  деяниях  своих  (под¬
час  так  же  стандартно  укладывающихся  в  кодекс),  а  в  чем-то
ином,  скорее  всего  в  той  внутренней  жизни,  которая  существо¬
вала  в  них,  неподвластная  наказанию  и  посулу,  подчиненная  не
обстоятельствам,  а  характеру,  как  бы  некоему  предначертанию
судьбы.  Такие  люди  были  интересны  ему,  у  него  было  к  ним
свое  отношение:  одних  жалел,  другими  восхищался,  третьих  по¬
баивался,  некоторых  ненавидел,  но  уважал...  Так  и  Иван  был
когда-то  интересен  ему.  А  потом  интересность  ушла,  и  осталась
тревога  и  родственная  жалость,  как-то  незаметно  Иван  стал  сво¬
им  человеком,  которого  забываешь  надолго,  но  все-таки  он  есть,
существует  и,  неизвестно  почему,  нужен  тебе  и  заботит  тебя.  Чуд¬
ной  он  был,  этот  Иван!
 Николай  Александрович  почитал  газетку,  полежал  полчаса
с  закрытыми  глазами,  изо  всех  сил  стараясь  заснуть  без  сно¬
творного,  потом  понял,  что  ничего  не  выйдет,  достал  предусмот¬
рительно  взятый  им  с  собой  димедрол,  заглотнул  горькую  таб¬
летку,  и  минут  через  двадцать  голова  его  стала  тяжелеть  и  туск¬
нуть,  как  перекаленная  лампочка...  Все  меньше,  слабее  накал,  и
наконец  темнота.
 Едва  он  заснул,  раздался  шум  открываемой  двери,  грохот,
щелканье  чемоданов,  зажгли  свет,  он  проснулся,  увидел  каких-
то  людей:  мужчину  и  женщину,  которых  поселили  именно  к  не¬
му,  несмотря  на  множество  других  незанятых  купе,  —  видимо,
по  извечному  и  многократно  проверенному  <  закону  перевернутого
бутерброда»,  всегда  падающего  маслом  вниз.
 Глава  19
 Под  конец,  под  закрытие,  Иван  расплясался...  Теперь  ему  и
сидеть  не  хотелось,  только  танцевать.  Особенно  ему  твист  нра¬
вился.  Здесь  музыка  как  бы  входила  в  тебя,  вливалась  в  твое
117

существо  и  оживала  в  тебе  движением,  подчиняла  твои  мускулы,
заполняла  каждый  миллиметр  твоего  тела.  Здесь  и  руки  и  ноги
танцевали,  а  все  тело  —  и  спина,  и  плечи,  и  сердце  —  букваль¬
но  плавилось  от  ритма,  от  музыки,  от  счастья.
 —  Давненько  не  плясал  я  подобных  танцев,  —  сказал  Иван.
 —  А  что  у  вас,  другие  танцуют?
 —  У  нас  немножко  другая  мода,  —  ответил  Иван.  —  Обо¬
жаю  бальные  танцы.  Знаете,  падеспань,  падгармонь,  падконвой.
 —  Это  еще  что?  Такого  не  слышала.
 —  Это  старинный  бальный  танец.  Молодежь  его  мало  знает.
 Она  улыбнулась,  не  поняв.  Да  и  к  чему  было  понимать?  Ну,
шутит  человек  как  умеет,  настроение  у  него  хорошее.
 А  Иван  с  радостью  подумал  о  том,  что  все  пока  хорошо  за¬
крутилось.  Вот  он  чем  теперь  занимается  —  танцует  в  молодеж¬
ном  кафе  с  такой  девушкой  и  не  позорится,  не  хуже  других,  и
не  заводится  ни  с  кем,  не  глотничает,  ни  от  кого  ничего  не  хо¬
чет,  и  никто  ничего  не  хочет  от  него.  То,  что  вчера  казалось  со¬
вершенно  недоступным,  постепенно  становилось  явью.  Он  только
мечтал  с  ней  познакомиться,  только  мечтал  заговорить,  встре¬
титься,  а  вот  уже  они  вместе,  будто  так  и  надо.  Нет,  есть  бог
или  там  кто  еще.  Все-таки  он  есть,  аллах,  прими  поясной  по¬
клон.
 Когда  она  оставила  его  и  ушла  на  минутку,  он  проводил  ее
взглядом  и  еще  раз  удивился  тому,  как  хорошо  она  сложена,
как  здорово  она  смотрится  издали,  как  свободно  и  хорошо  она
ходит.  «Такой  в  моей  жизни  еще  не  было,  —  подумал  Иван.  —
А  Гала?»  Он  подумал  о  Гале  с  грустью,  но  без  прежней  обиды
и  боли.  Ранка  долго  ныла,  теперь  зажила,  не  найдешь  и  след  ее,
Гала  была  хороша,  но  уж  больно  умна  и  все,  верно,  знала  на¬
перед,  что  ей  нужно,  а  что  нет,  привыкла  учить  людей,  а  ведь
это  трудно  —  думать  все  время  об  отметке,  и  чувствовать  себя
благодарным,  и  смотреть  на  женщину  снизу,  с  парты,  все  время
как  бы  с  четверенек.
 А  эта  мало  что  знает  в  жизни,  не  побита,  не  издергана,  не
оскорблена,  поэтому  не  станет  оскорблять  других.  Все  у  нее  есть,
что  надо,  бог  дал  ей  юность,  походку,  уверенность,  а  значит,  и
доверчивость...  А  что  еще?  Некоторое  бесчувствие,  что  ли...  Но
это,  наверное,  от  возраста...  Скрытая  ласковость  (когда  они  тан¬
цевали,  он  это  почувствовал),  желание  выйти  замуж.  И  прекрас¬
но.  И  он  будет  охранять  ее,  будет  ласковый,  как  собачка,  и  бу¬
дет  гавкать  на  других,  если  кто  приблизится  на  расстояние  трех
шагов.
 А  вдруг  она  ушла  и  не  придет?  Отвалит'  —  вот  с  таким  боро¬
датым,  тонкогорлым,  который  еще  на  свете  ничего  не  видел,  но
кое  в  чем,  может,  опытнее  и  ловчее  его.  Что  тогда?  Ну,  он  от¬
лупит  пару  таких...  Ну  и  что  дальше?  Что  он  докажет  этим?  Он
и  впрямь  вдруг  поверил,  что  она  не  придет.  «Это  будет  мне  на¬
казание  за  то,  что  слишком  расслабился»,  —  подумал  он.  Ни¬
когда  не  следует  раньше  времени  радоваться,  а  он  рассусолил-
ся,  как  теленок...  А  может,  и  впрямь  он  годится  лишь  для  ка¬
118

кой-нибудь  вдовой  Маруськи,  любящей  выпить  перед  сном.  Через
минуту  она  пришла.  Села,  выпила  глоток  вина.
 —  Что  вы  такой  хмурый?
 —  Я  думал,  ты  сбежала.
 —  Зачем?
 —  А  вот  так  просто.  Сбежала  с  молодым  продавцом,  со  сту-
дентом  техникума,  с  кондуктором,  кто  еще  у  вас  в  городе  есть?
 —  С  вагоном  без  кондуктора,  —  поправила  она.  И  добави¬
ла:  —  У  нас  тут  много  кто  есть,  но  я  такой  привычки  не  имею.
 —  Все  равно  бы  догнал.
 —  Ну  и  что?
 —  А  вот  посмотришь  что.
 —  Значит,  вы  опасный  человек?
 Он  проговорил  быстро,  как  говорят  некоторые  кавказцы,  ког¬
да  кого-нибудь  хвалят,  в  знак  наивысшего  восхищения:
 —  Звэр-а!  («Машина  —  звэр-а!  Костюм  —  звэр-а!  Игрок  фут¬
больной  команды  —  звэр-а!»)
 Тамара  рассмеялась.  Уже  ходила  уборщица,  подбиравшая
бутылки,  просила  покинуть  помещение.  Ребята  пытались  спо¬
рить  с  ней,  дескать,  еще  рано,  уходили  медленно,  нехотя,  не¬
которые  еще  пританцовывали,  надевая  пальто,  хотя  в  нарядном
ящике  уже  давно  погас  свет  и  пятаки  не  звенели,  не  зажигали
рубиновый  глазок  аппарата,  они  богатым  медным  кладом  ле¬
жали  на  дне  кассы.
 На  улице  подсохло,  но  земля  блестела,  и  одновременно  пахло
пылью  и  чем-то  острым,  терпким,  будто  эфир  расплескали.  Цве¬
тение  угадывалось  сквозь  тьму  —  клейкостью,  влажностью  ве¬
сеннего  ветерка.  Выйдя  на  улицу,  Иван  замолчал,  разглядывая
ребят  и  девушек,  расходящихся  по  домам,  танцующих  без  му¬
зыки,  весело  переговаривающихся.
 Там,  в  кафе,  Иван  чувствовал  себя  нисколько  не  хуже  их,
а  сейчас  ему  представился  завтрашний  день,  поход  к  участково¬
му  и  все  остальное,  что  еще  предстояло,  и  на  смену  возбужде¬
нию  пришли  тревога  и  усталость.  Никогда  еще  в  жизни  не  дово¬
дилось  ему  радоваться  до  конца,  без  оглядки,  а  всегда  с  тайной
опаской  и  заботой.  Так  и  сейчас.  И  разговаривать  с  Тамарой
вроде  бы  стало  не  о  чем,  и  идти  некуда.
 —  Ну  так  как  домой,  на  автобусе  или  пешком?
 —  Можно  и  пешком.
 Если,  уйдя  из  кафе,  он  как  бы  оторвался  от  нее,  мысленно
отдалился,  то  она  еще  была  вместе  с  ним,  и  ее  рука  тепло  и
покойно  лежала  на  сгибе  его  локтя.  Иван  устыдился  своей  ду¬
рости,  тому  состоянию,  что  последние  годы  стало  привычным
для  него  и  которое  он  называл  «психом».  («Псих  на  меня  на¬
пал».)
 Он  покрепче  прижал  ее  руку  и  сказал:
 —  Лучше,  конечно,  пешком.  Такой  вечер  один  раз  в  жизни
бывает.
 —  Почему?
 Он  не  ответил.  Они  пошли  быстро,  сначала  улицей,  потом
119

пустырем,  переулками.  Минут  через  пятнадцать  пришли  к  ее
дому.
 Дом  в  отличие  от  Иванова  жилья  был  новенький,  блочный,
а  вокруг  него,  отгороженные  палисадничком,  росли  кусты.
 И  собаки  так  же  брехали  по-деревенски,  как  и  в  том  районе,
где  жил  Иван,  а  из  деревянного  сарайчика  натужно,  пароход¬
ным  гудком  голосила  растревоженная  свинья.
 —  Вот  моя  деревня,  вот  мой  дом  родной,  —  сказала  Тама¬
ра.  —  Спасибо  и  до  свидания.
 —  Вот  так  сразу?  —  сказал  Иван.
 —  А  что?  Пора  уже,  поздно.
 —  Покурим?  —  предложил  Иван.
 —  Ну,  по  одной  на  посошок,  —  согласилась  она.
 Они  сели  на  не  просохшие  еще  дрова,  сваленные  посреди  дво¬
ра,  и  закурили...  Было  хорошо,  тихо,  прохладно.
 —  А  кто  тебя  ждет  дома?  —  спросил  Иван.
 —  Сестренка  и  мать.  Да  они  не  ждут,  а  уже  улеглись.
 —  А  пахан?
 —  Кто?  —  переспросила  она.
 —  Отец.
 —  Тот  по  другому  адресу  с  другой  сестренкой.
 —  Бывает,  —  сказал  Иван.
 Ему  захотелось  узнать  о  ней  побольше,  увидеть  комнату,
в  которой  она  живет.  Она  сидела,  задумавшись,  пожевывая  па¬
пироску,  так  и  нераскурившуюся,  склонив  голову  чуть  набок,
как  скворец,  и  в  лунном  свете  был  явственно  виден  чистенький
школьный  пробор  в  расчесанных  набок,  распущенных  волосах;
тон  на  щеках,  подсиненные  глаза  взрослили  ее,  делали  незави¬
симее,  загадочнее,  а  сейчас  всего  этого  не  было  видно  в  темно¬
те,  только  пробор  светлел  на  склоненной  голове,  и  она  казалась
уставшей  девчонкой,  присевшей  передохнуть,  то  ли  после  учебы,
то  ли  после  игры...  Он  дотронулся  до  ее  волос,  провел  ладонью
по  теплому  и  твердому  затылку,  все  его  нутро  вдруг  содрогну¬
лось  от  нежности,  тепла  и  жалости,  той,  какую  испытал  он  од¬
нажды  к  спящему  Сереге.  Он  вытащил  из  ее  губ  папиросу,  бро¬
сил  на  землю,  прижал  ее  голову  к  себе  и  сидел  так,  чуть  по¬
качиваясь,  будто  собираясь  ее  убаюкать,  усыпить.  Верно,  ей
было  неудобно,  но  она  не  шелохнулась.  Потом  он  поцеловал  ее
в  шею,  в  щеку,  в  глаза,  чувствуя  сладкое,  нежное  тепло  кожи,
горечь  краски  ча  глазах.  Она  не  сопротивлялась  и  не  отвечала
ему,  была  рядом  и  вроде  бы  не  существовала  совсем.
 —  Слушай,  —  хрипло  сказал  он,  не  зная,  как  объяснить
все  получше,  боясь  напугать  ее  и  стесняясь  своих  мыслей.  —
Я  тебя  люблю,  хочешь  верь,  хочешь  нет.  Вот  знаю  тебя  вроде
мало,  а  разве  в  этом  дело...  И  если  кто  тебя  обидит...
 «При  чем  тут  обидит,  —  подумал  он,  —  кто  ее  обижать-то
собирается?  Нет,  не  то  ты  тянешь,  Ваня».
 —  Вот  такое  дело,  Тамара,  —  сказал  он  и  замолчал.  Хо¬
телось  все  не  так  сказать...  Не  так  сейчас  он  чувствовал.  Будто
забежал  куда-то  слишком  далеко  и  стоишь,  как  пенек,  не  зна¬
120

ешь,  что  делать,  вроде  и  возвращаться  нельзя  и  вперед  идти  сил
нет.  —  Думаешь,  выпил,  болтает  задаром.  Ты  уж  меня,  как  го¬
ворится,  извини...  Только  я  словами  не  бросаюсь...  Вот  так,  зна¬
чит...  Хочешь  верь,  хочешь  нет.
 Она  не  ответила,  посмотрела  на  него  искоса,  чуть  снисходи¬
тельно  и  с  интересом,  как  бы  вновь  увидев,  и  провела  рукой  по
его  волосам.
 —  А  ты  седой,  —  сказала  она.
 —  Это  ты  сейчас,  в  темноте,  разглядела?
 —  Нет...  Еще  там,  в  кафе.
 —  Есть  маленько.  Для  солидности.
 —  Мне  нравится...  Лицо  молодое,  а  сам  седой.
 —  Какое  ж  у  меня  молодое?
 —  А  вообще  сначала  ты  мне  показался  старым  и  очень  про¬
тивным.
 —  А  сейчас?
 Она  не  ответила,  уткнулась  лицом  в  его  плечо,  а  он  гладил
ее  волосы  и  что-то  быстро,  громко  говорил,  но  про  себя,  не
вслух,  потому  что  боялся  голосом  и  словами  все  испортить.
Вроде  он  качался  на  качелях  и,  когда  молча  гладил  ее,  то  взле¬
тал  вверх,  и  в  животе  что-то  приятно  замирало,  обрывалось  от
высоты  и  тишины,  а  потом  он  летел  вниз  и  надо  было  что-то  го¬
ворить,  объяснять,  а  язык  был  неповоротливый,  тяжелый,  тянул
его  не  туда,  слова  были  жесткие  и  не  те,  что  надо.  И  все-таки
хорошо  ему  было,  и  он  поверил,  что  и  дальше  будет  хорошо...
А  волосы  у  нее  были  электрические,  ладонь  его  чувствовала  ост¬
рые  частые  зарядики...  Качели  быстро  и  круто  подымали  его
душу  вверх  —  в  нежность  и  в  покой.
 Но  другая  мысль  наперекор  всему  этому,  беспокоя  и  ожес¬
точая  его,  лезла  со  дна  и  тянула  качели  вниз,  в  голую  дере¬
вянную  землю.
 —  Том,  ты  извини,  не  думай,  что  я  халява  такой,  нахаль¬
ный,  только  один  вопрос  у  меня  есть  к  тебе.  Скажи,  у  тебя,  на¬
верное,  сейчас  кто  есть?
 Она  не  ответила,  он  отстранился  от  нее,  закурил,  руки  у  не
го  дрожали.  Ее  молчание  все  и  подтверждало...
 Не  надо  было  заводиться,  конечно,  на  эту  тему,  но  остано¬
виться  уже  не  мог.
 —  Ты  не  темни,  Томк.  Говори  как  есть...
 Она  встала  с  сырого  штабеля,  одернула  свой  серебристый
плащ.  Он  металлически,  как  жестяной,  зашуршал.
 —  Ты  же  седой,  значит,  должен  быть  умнее.
 —  Не  обязательно,  —  сказал  Иван.  —  А  что?
 —  А  то,  —  сказала  она.  —  Стала  я  б  с  тобой  сидеть,  если  б
кто  был.  Я  так  не  умею.
 Качели  вновь  рванулись  вверх,  будто  их  из  страшной  рогатки
выпульнули...  «Все  нормально,  капитан,  все  нормально»,  —  ска¬
зал  Иван  мысленно  свою  любимую  фразу.
 Она  встала,  Иван  продолжал  сидеть.  Край  ее  плаща  холодно
и  жестко  касался  его  щеки.  Шелковые  точеные  ноги  были  в
 121

сантиметре  от  его  лица,  казалось,  они  источали  нежное  тепло,
от  которого  сердце  останавливалось.
 Не  вставая  с  места,  сильным  движением  Иван  притянул  ее  к
себе,  ухом,  щекой,  каждой  своей  клеткой  ощутил  сильную,  хо¬
лодноватую  от  чулка  плоть  ноги,  прикосновение  буквально  обо¬
жгло  его,  и  он  ткнулся  головой,  лицом  в  ее  колени.  Ноги  ее  на¬
пряглись,  сопротивляясь,  пытаясь  вырваться  из  этого  обруча,
уйти,  убежать,  она  что-то  говорила,  он  не  слышал.  Куда  делась
прежняя  острая  и  жалостная  нежность?..  Он  терял  голову,  жела¬
ние  душило  его,  и  только  краешком  сознания,  еще  трезвым,  еще
не  одурманенным  близостью  женщины,  он  соображал,  что  сейчас
все  кончится  скверно,  что  она  уйдет  от  него,  и  все,  больше  он  ее
не  увидит,  что  он  испортил  все,  что  было  вначале,  и  уже  не  бу¬
дет  никаких  качелей,  ничего  не  будет.  Он  разжал  руки,  она
рванулась  от  него  в  сторону,  к  дому,  он  крикнул  ей  почти  с
мольбой:
 —  Погоди  минутку,  останься,  ну  не  бойся,  прошу  тебя!
 Она  остановилась  на  полпути,  между  бревнами  и  подъездом.
Он  подошел  к  ней,  сказал  успокаиваясь:
 — 	Не  сердись,  ты  потом  поймешь...  Я  уже  забыл,  какие  жен¬
щины  бывают.  Озверел  малость.  Будет  так,  как  ты  захочешь,  и
все,  я  тебя  больше  ничем  не  обижу...  Не  в  этом  дело.
 —  Ав  чем?  —  спросила  она.
 —  Ав  том,  что  я  тебя  люблю,  вот  и  все,  и  не  смейся...  У  ме¬
ня,  может,  ничего,  кроме  тебя,  нет.
 —  Как  же  ты,  интересно,  жил  до  сегодняшнего  дня?
 —  А  я  и  не  жил,  я  только  ждал  тебя.
 —  Чудной  ты,  —  сказала  она.  —  Чуть-чуть  с  приветом.  —
Она  стукнула  пальцем  по  виску.  —  То  такой  хороший,  покорный,
то  будто  с  цепи  сорвался.
 —  Ну,  сорвался  раз,  —  согласился  он.
 — 	Ладно,  —  сказала  она.  —  На  первый  раз  прощаю.
 Он  взял  ее  руки,  холодные,  будто  был  мороз,  и  провел  ее
узкой  ладонью  по  своему  лбу,  щеке,  по  губам.
 —  Ну,  когда  теперь?  —  спросил  он  с  надеждой.
 —  Когда-нибудь,  —  ответила  она,  улыбнувшись.
 —  Завтра,  —  твердо  сказал  Иван.
 —  Какой  ты  настырный.  Ну  ладно.
 Она  повернулась  и  пошла,  вот  она  уже  дошла  до  подъезда,
открыла  дверь.
 —  Слушай,  ты  в  бога  веришь?  —  крикнул  он.
 —  Никогда,  —  ответила  она.
 —  Ав  судьбу?
 —  Верю.
 —  Ия  тоже.
 —  Только  в  счастливую,  а  ты?
 Он  не  ответил,  молча  махнул  ей  рукой.  Хлопнула  дверь  подъ¬
езда.
 Он  подумал,  что  не  сказал  ей  что-то  важное,  существенное,
да,  в  общем-то,  ничего  не  сказал,  и  он  решил  догнать  ее,  вбежал
122

в  подъезд,  в  эту  гулкость,  пустоту,  полутьму,  терпко  пахнущую
кошками.
 Где-то  наверху  он  услышал  уже  слабый,  нечеткий  стук  каблу¬
ков,  затем  дверь  захлопнулась,  в  подъезде  стало  безжизненно  и
тихо.  Он  сел  на  подоконник,  достал  свой  «Беломор»  и,  когда,  за¬
куривая,  поднес  руки  к  лицу,  отчетливо  почувствовал  запах  ее
духов,  волос.
 Он  прижал  ноги  к  теплой  батарее  и,  словно  собака,  обнюхал
свои  руки,  пахнущие  ею.  Так  он  сидел  еще  долго,  чувствуя  тепло,
которое  от  ног  шло  вверх,  наполняя  все  его  внутренности  бла¬
женным,  усыпляющим  покоем.
 Такое  было  чувство,  будто  падал  самолет,  камнем  в  землю,
с  большой  высоты,  и  вдруг  парашютик  неожиданно  раскрылся
над  ним,  и  он  повис  недвижно  меж  облаков  и  мягкого  неба.
 Глава  20
 Он  легко  ориентировался  в  чужой,  незнакомой  местности  и
сейчас  пошел  не  тем  путем,  как  шли  они  вместе  сюда,  а  крат¬
чайшим,  как  ему  казалось,  —  дворами.  Вышел  на  пустырь,  быв¬
ший  когда-то  стадионом,  судя  по  еле  очерченному  квадрату  поля,
перепаханного  кое-где  бульдозером,  по  сваленным  в  кучу  остат¬
кам  трибун.  На  колышках  висели  большие  фанерные  щиты,  ви¬
димо,  стенды.  В  одном  месте  стенды  были  сняты,  и  сердцевина
щитов  не  белела,  а  гасла  в  общей  тьме.  Около  одного  из  щитов
он  заметил  какое-то  движение.  Подойдя  чуть  ближе,  увидел  груп¬
пу  людей.  Они  стояли  плотно,  Ивану  даже  почудилось,  в  кружок.
Голосов  не  было  слышно,  в  темноте  казалось,  что  они  колдуют
над  чем-то  или  же  роют  землю,  встав  в  круг.  Неожиданно  круг
разжался,  и  из  него  пулей  выскочил  человек  и  побежал.
 Он  пробежал  метрах  в  десяти  от  Ивана.  Только  белое  пятно
лица  мелькнуло,  очень  белое,  белее  стендов  на  колышках.  Иван
скорее  угадал,  чем  увидел,  что  это  был  молодой  парень,  хотя
бежал  он  тяжело,  то  ли  пьян  был,  то  ли  подбит...  И  туг  же  це¬
почка  рванулась  за  ним,  и  по  той  сосредоточенности,  с  какой  они
молча  бежали,  Иван  понял,  что  эти  четверо  травят  пятого  не  на
шутку...  И  что  при  таком  ходе  он  от  них  не  уйдет.
 Действительно,  они  быстро  догнали  его  и  остановились,  и  бе¬
жавший  и  догонявшие  его  стояли  на  сей  раз  вроде  бы  мирно,
что-то  выясняя.  Ивану  были  слышны  их  голоса,  но  что  они  гово¬
рили,  он  не  различал.  Незаметно  как-то  бежавший  переместился
в  центр  группы  и  стал  размахивать  руками,  будто  объяснять
что-то.  А  через  секунду  он  упал,  будто  поскользнулся,  будто  не
на  земле  стоял,  а  на  льду.  Тут  же  он  исчез  из  поля  зрения,  пото¬
му  что  те  четверо  окружили  его.  Они  покачивались,  размахивая
руками,  будто  играли  в  футбол,  пасовали  в  кружок,  тут  же  Иван
понял,  что  и  на  самом  деле  они  работали  ногами.  Он  подошел  на
несколько  метров  ближе  к  ним  и  явственно  услышал  ругань,
123

сдавленный  крик;  кольцо  на  мгновение  разорвалось,  и  тог,  что
был  внутри,  по-лягушечьи,  на  четвереньках,  выпрыгнул  из  коль¬
ца  и  снова  тяжело,  подбито  бежал,  время  от  времени  нагибаясь
к  земле  и  хватаясь  одной  рукой  за  бок...  И  снова  те  четверо  по¬
гнались  за  ним,  и  Ивану  было  хорошо  видно,  как  он  растерянно
нагнулся,  схватил  что-то  с  земли,  видно  камень,  и  бросил  в  них,
но  не  попал,  потому  что  они  не  замедлили  свой  бег  и  уже  почти
настигли  его.  Иван  не  мог  разглядеть  их  как  следует,  но  сейчас
по  их  бегу,  по  суетливой  ярости,  с  которой  они  все  на  него  снова
кинулись,  Иван  почуял:  это  не  мужики,  это  малолетки.
 Иван  вложил  оба  пальца  в  рот  и  свистнул.  Он  хотел  их  взять
на  испуг,  остановить.  Действительно,  они  остановились,  но  не
все:  один,  самый  маленький,  махал  руками  около  подбитого.
Остальные  стояли,  двигаясь,  издали  разглядывали  Ивана.  Убе¬
дившись,  что  он  один,  они  сделали  шаг  ему  навстречу.
 —  Эй,  подойди!  —  крикнул  один  из  них  высоким,  ломким
голосом.
 Иван  не  ответил.  Он  снова  сунул  пальцы  в  рот  и  засвистел,
будто  подзывая  кого-то  к  себе.  Свист  его  прозвучал  на  этот  раз
резко,  пугающе.  Они  остановились,  замерли...  Иван  повернулся  и
ровным  шагом  пошел  назад  к  щитам.  Однако,  пройдя  десяток
метров,  он  вновь  услышал  резкий,  тонкий,  будто  бы  знакомый
окрик:
 —  Стой!  Вертай  назад!
 Иван  продолжал  идти,  не  замедляя,  не  убыстряя  шаг,  вскоре
он  услышал  нарастающий  топот.  Теперь  бежали  за  ним.
 «Может,  рвануть?  —  соображал  Иван.  —  Да  ни  к  чему  от
мелюзги  бегать...  Пугну,  отобьюсь.  А  вообще  зачем  я  влез?»
 Он  прошел  еще  несколько  шагов,  чувствуя  затылком,  спиной
близость  бежавших  людей,  и  круто  повернулся  им  навстречу.  Он
сунул  руки  в  карманы,  будто  там  было  что-то  такое,  чего  не
достают  попусту.  Он  молчал,  выжидал.  Двое  подошли  вплотную.
 —  Ты  чего  свистел?  —  спросил  тот,  кто  окликал  его.
 —  Не  тарахти,  сопляк  локшовый,  —  спокойно  сказал  Иван.  —
Дыхало  закрой,  когда  со  старшим  говоришь,  фрайеришка.
 Тот  аж  опешил  на  мгновение.
 —  Так  вот  я  вам  говорю,  —  продолжал  Иван.  —  Валите  от¬
сюда,  пока  вас  тут  не  тормознули.  И  человека  оставьте,  не  смей¬
те  марать.
 —  А  тебе  что,  больше  всех  надо?  —  сказал  парень,  и  Иван
окончательно  признал  его.  Это  их  шайка-лейка  прицеплялась  к
Ивану  в  парке  у  пивного  ларька.  Сейчас,  сбитые  с  толку  изощрен¬
ным  блатом  Ивана,  его  уверенностью,  угрожающим  видом,  они
пялили  глаза,  одновременно  робея  и  взвинчивая  себя,  остервеня¬
ясь  и  с  опаской  косясь  на  неподвижные  руки  Ивана,  тяжело  ле¬
жавшие  в  оттопыренных  карманах,  в  которых,  кто  знает,  какая
штучка  лежит.
 —  Да,  мне  надо,  —  сказал  Иван.  —  Я  вам  повторяю:  валите
хором  отсюда  без  несчастья.
 Иван  повернулся  и  пошел.  Они  стояли  сзади,  еще  не  решив,
124

что  делать,  но  нападать  пока  боялись.  Теперь  нужно  было  ухо¬
дить...  Все,  что  мог,  он  сделал,  а  теперь  уходить,  быстро  и  тол¬
ково,  но  без  суеты.  Не  дай  бог  показать  этой  шушере,  что  ты
боишься.
 Он  пошел  достаточно  быстро,  твердо,  одну  руку  по-прежнему
держа  в  кармане  для  понта,  другой  помахивая  для  быстроты
хода,  шел  так,  будто  сзади  никого  нет.
 Тихо  —  ни  голоса,  ни  ветерка.  Тихо,  прохладно,  свежо.  «Надо  б
дойти  до  остановки,  —  подумал  Иван.  —  Метров  через  сто  вро¬
де  б  остановка.  Может,  еще  автобусы  ходят.  Кто  его  знает,
какие  тут  порядки?»»
 Задумавшись,  он  не  расслышал,  как  двое  стоявших  впереди
рванулись  с  места,  а  двое  других  побежали  за  ними.  Он  прозевал
их  рывок  на  секунду,  нет,  на  полсекунды,  чуть  запоздал  ринуться
вперед,  а  теперь  они  уже  догоняли  его.  Он  мгновенно  решил,  как
будет  действовать.  Сначала  он  побежал  несильно,  потом  резко
остановился,  и,  когда  первый  на  скорости  поравнялся  с  ним,  Иван
прыгнул  на  него  и  всей  тяжестью  своего  тела  свалил  на  землю.
Второй  кинулся  на  него  сзади,  но  промахнулся,  проскочив  впе¬
ред,  и  Иван  успел  ударить  его,  аж  пальцы  хрустнули  обо  что-то
твердое,  должно  быть,  затылок.  Валясь,  тот  заплел  ноги  Ивану,  и
Иван  потерял  равновесие,  но  все-таки  устоял.  И  тут  же  он  уви¬
дел,  что  около  него  прыгает  и  петляет,  как  заяц,  то  удаляясь,  то
приближаясь,  бежавший  сзади  всех,  маленький,  верткий,  без
шапки.
 —  Прочь,  гнида!  —  крикнул  Иван  и  побежал  вперед.
 Но  те  двое  уже  встали  и  пошли  вдогонку  за  Иваном.  Через  не¬
сколько  секунд  он  уже  слышал  рядом  их  бешеное  дыхание,  пре¬
рывистую  ругань.  Одного  Иван  ударил  сбоку,  в  печенку,  удар  по¬
лучился  скользящий,  не  очень  сильный,  но  второй  подсек  Ивану
ногу,  и  Иван,  таща  его  за  собой,  вместе  с  ним  упал  на  землю.
Первый  прыгал  над  ним,  целясь  ногой  в  голову.  Иван  уклонялся,
вертелся  на  земле,  как  рыба,  одной  рукой  прижимая  того,  кто
упал  с  ним  вместе,  ногами  отбиваясь  от  нападавших  сверху.  На¬
конец  ему  удалось  опрокинуть  на  себя  первого,  и  теперь  они  все
трое  бились  на  земле  пыльным,  шипящим,  кровавым  клубком,  и
главное  сейчас  было  первым  выскочить,  первым  встать  на  землю.
Иван  метелил  их  влежку,  руками  и  ногами,  не  чувствуя,  не  заме¬
чая  ответных  ударов.  Как  бы  в  полусне,  он  видел  маленького,  ко¬
торый  нагибался  над  ним,  но  у  Ивана  руки  были  заняты,  и  он  не
мог  его  отпихнуть,  и  он  не  знал,  чего  этот  маленький,  эта  крыска,
хочет.  Ему  удалось  на  мгновение  высвободиться,  встать,  и  он  рва¬
нулся  вперед,  но  тут  маленький,  как  мышь,  метнулся  наперерез,
обежал  Ивана  кругом  и  подскочил,  отставив  назад  одну  руку.
Иван  почувствовал  не  тяжесть  удара,  а  тычок,  горячий,  в  спину,
раз,  и  снова  такой  же,  колющий  и  более  глубокий,  в  поясницу...
Боль  почему-то  отдавалась  в  живот,  а  спина  стала  мокрой  и  го¬
рячей.
 Он  еще  не  понял:  как  это?  Чем?  Только  почувствовал,  что
ноги  держат  плохо,  что  бежать  не  может.  Что-то  липкое,  скольз¬
125

кое  склеило  ноги,  тянуло  вниз,  к  земле.  Да  и  бежать  уже  было
ни  к  чему:  пространство  вокруг  него  было  пустым,  и  три  спины
удалялись  от  него,  постепенно  сливаясь  с  землей,  с  темнотой,
 Иван  попробовал  все-таки  встать,  идти,  прошел  несколько
шагов,  потом  его  затошнило,  свело  живот.  Теперь  впервые  он  по¬
чувствовал  глубокую,  нестерпимую  боль,  он  встал  на  колени,  по¬
том  лег  на  землю,  сжавшись,  бочком.  Он  вдруг  стал  плохо  видеть
и  не  знал,  куда  ползти  и  кого  позвать.  Он  пополз  к  щитам,  белев¬
шим  невдалеке,  но  доползти  до  них  не  сумел,  потому  что  ему  по¬
казалось,  будто  голыми  внутренностями,  кишками  он  царапается
о  землю,  о  грязный,  острый,  нерастающий  снег.
 Николай  Александрович  так  и  не  заснул,  всю  короткую  ночь
он  провел  в  тревожной  полудреме.  Поезд  приходил  рано  утром,
стоянка  была  трехминутная,  и  он  боялся  проспать.  Как  назло,  за¬
был  завести  часы  и  все  вглядывался  в  окошко,  где  развиднелось
тускло,  не  по-весеннему.  Наконец  он  встал,  побрился  в  коридор¬
чике  электробритвой,  зудящей  уныло,  вполнакала.
 —  Зря  беспокоитесь,  —  сказала  ему  проводница.  —  Спали  бы
себе.  Еще  час  до  вашей  станции.  У  меня  же  отмечено  в  книжечке,
седьмое  купе  —  разбудить  в  шесть.
 «Все-таки  хорошо,  что  вырвался.  Иван  обрадуется...  Надо  бу¬
дет  зайти  в  райотдел  милиции  —  не  помешает.  И  насчет  работы
обмозгуем...»
 Мать  Ивана  несколько  раз  в  ночь  вставала,  подходила  к  две¬
рям,  прислушивалась...  Ивана  все  не  было.  Она  дважды  пила  сер¬
дечные  капли,  будила  мужа,  один  раз  даже  всплакнула  и  внезап¬
но  заснула  на  рассвете,  измаявшись  и  устав  за  ночь.  Ее  и  мужа
разбудил  звонок  в  дверь,  долгий,  сплошной,  без  перерыва.
 —  Открой,  Михайловна,  —  сказал  громкий  женский  голос.
 На  пороге  стояла  соседка,  из  домика  напротив.
 —  Подымайся,  Михайловна!  С  Ваней  неприятность.
 — 	Что,  что  такое?!  Слава,  иди  сюда  скорее.  Ой,  нехорошо
мне!..
 —  В  больницу  беги.  В  больницу  его  отвезли...  Говорят,  дрался
с  кем-то...  Там  он  в  больнице  лежит  порезанный.
 Туфли  не  застегивались,  платье  не  надевалось,  и  Вячеслав
Павлович  молча  помогал  ей.  Задыхаясь,  с  таблеткой  валидола  во
рту  она  выскочила  из  дома  и  бежала  к  больнице,  а  муж  сзади.
 — 	Я  же  говорил,  —  тихо,  чтобы  она  не  слышала,  бормотал
он.  —  Я  же  говорил,  я  же  заранее  знал,  что  так  будет...
 Она  не  слышала  ничего  и  молчала.  Лицо  ее  казалось  застыв¬
шим  в  мертвенности  своей  —  неприступным.  И  только  внутри
себя  она  кричала  криком,  и  внутренности  ее  рвались  и  набухали
кровью:  «Ведь  так  все  хорошо  было...  Ведь  хорошо  же  было...  Что
же  ты  делаешь  со  мной,  Ванечка-а-а?..  Что  же  ты  с  нами  де¬
лаешь?»
 В  больнице  кто-то  накинул  на  нее  халат,  объяснял,  какой
этаж,  какая  палата,  она  не  слышала  и  не  понимала,  и  бежала
вперед,  сдернув  с  себя  мешавший  халат,  держа  его  в  руках,  как
 126

полотенце,  и  безошибочно  поднялась  на  третий  этаж,  и,  не  спра¬
шивая,  нашла  палату,  где  он  лежал.  У  палаты  она  остановилась.
Не  могла  переступить  порог  и  открыть  дверь.  Муж  догнал  ее,  и
она  сказала:
 —  Ты  иди...
 Он  вошел,  а  она  стояла  у  дверей,  ждала.  Через  минуту  муж
вышел.
 —  Живой  он?  —  спросила  она  мужа.
 Муж  замешкался,  секунду  не  отвечал,  ее  стало  знобить,  и  она
накрыла  голову  халатом.  Наконец  до  нее  дошел  его  далекий,  при¬
глушенный  голос.
 —  Живой  он...  Без  сознания  сейчас...  Ты  бы  пока  не  входила
Сережку  никто  не  разбудил,  как  обычно,  и  он  хотел  было  про¬
снуться  сам  и  вылезти  из  теплой  постели  в  утренний  холод,  но
раздумал  и  снова  накрылся  с  головой.  Поспав  еще  немного,  он
разлепил  глаза,  посмотрел  на  часы,  было  уже  больше  девяти...
Первый  урок  подходил  к  концу.  Он  вскочил,  в  доме  никого  не
было.  Раскладушка  брата,  сложенная,  стояла  у  стены.  «Как  же
это  я  не  услышал,  что  он  встал?»  —  подумал  мальчик.  Он  похо¬
дил  немного  по  квартире,  вышел  во  двор,  посмотрел  там...  «Мо
жет,  брат  здесь,  делает  зарядку?»  Но  брата  не  было...  Отец  и  мать
видно,  ушли  на  работу,  а  в  доме  почему-то  все  было  раскидано.
 Он  собрал  учебники  и,  не  поев,  пошел  в  школу.  Он  не  знал
как  он  объяснит  учительнице  свое  опоздание.  Не  мог  ничего  при
думать.  Около  школы  тоже  было  пусто  и  тихо.  Только  один  па
рень  из  седьмого  «Б»  что-то  чертил  на  земле  прутиком.
 —  Говорят,  к  тебе  брат  приехал?  —  спросил  парень.
 —  Ага,  —  с  гордостью  сказал  Сережка.  —  Давно  уже.  Четвер¬
тый  день.  Он  у  меня  на  погранке  служил.
 —  На  погранке?  —  ухмыляясь,  сказал  парень.  —  А  мне  гово
рили,  он  в  тюрьме  сидел.
 У  Сережи  аж  лицо  вспухло.  Он  приставил  палец  к  своему
виску  и  сказал:
 —  Ты  что...  Совсем,  что  ли,  того?
 —  Я-то  ничего.  Ты-то  чего  дурочку  ломаешь?  В  тюрьме  он
сидел,  все  говорят.
 Сережка  встал,  бросил  на  землю  портфель  и  пошел  на  парня...
 —  А  ну-ка  еще  скажи...  Я  тебе  сейчас  дам  в  лоб.  Мой  брат  по¬
граничник.  Он  со  службы  вернулся.  Все  знают...  Попробуй  скажи
еще  про  моего  брата.
 Семиклассник  сплюнул,  повернулся  к  Сереге  спиной  и  пошел
в  школу.
 А  Сереге  хотелось  драться  и  плакать.  Плакать  и  драться.
И  еще  есть,  потому  что  так  никогда  не  бывало  в  его  жизни,  чтобы
его  не  будили,  не  оставляли  ему  еды,  не  провожали  его  в  школу,
чтобы  он  опоздал  на  целый  урок  и  не  знал,  что  говорить  учи¬
тельнице.
 Апрель  1970-го  —  февраль  1972  г.

9  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  8

Прелюдия  к  побудке
 Буржуазная  революция  —  вещь
легкая,  ослепительная,  ненадеж¬
ная,  веселая...  Хряск  шел  по  горо¬
ду:  машины  сталкивались.
 Викт.  Шкловский.  «Жили-были»
 Родзянко,  председатель  Государ¬
ственной  думы,  с  трудом  умолил
государя  об  аудиенции.  Получил
ее...  Во  время  доклада,  когда  раз¬
говор  пошел  о  скверном  снабжении
армии  и  городов,  председатель  Ду¬
мы  был  прерван  нервным  возгласом
царя:
 —  Нельзя  ли  короче?  Меня
ждут  пить  чай...
 Родзянко  с  достоинством  по¬
клонился:
 —  Ваше  величество,  меня  гне¬
тет  предчувствие,  что  эта  аудиен¬
ция  была  моей  последней  аудиен¬
цией  перед  вами.
 —  Почему?  —  удивился  Ни¬
колай,  оживляясь.
 —  Направление,  по  которому
следует  правительство  вашего  вели¬
чества,  не  предвещает  ничего  доб¬
рого...  Результатом  безобразия  в
министерствах  будет  революция,  ко¬
торую  мы  не  удержим.
 Николай  ничего  не  ответил  и
отправился  пить  чай.  Родзянко,
оскорбленный,  собирал  свои  бума¬
ги.  Доклад  вышел  скомканным.
На  листы  его  доношений  капнула
сердитая  старческая  слеза.
 Рабочие-путиловцы  с  трудом  до¬
бились  аудиенции  у  Керенского.
Они  предупредили  его,  что  Путилов-
ский  бастует  и  забастовка  их  может
130

стать  основой  для  потрясения  страны.  Потрясения  будут  гран¬
диозны  —  ни  с  чем  ранее  не  сравнимы...  Керенский  их  не  по¬
нял,  а  ведь  они  оказались  пророками!
 Было  очень  холодно.  На  улицах  Петрограда  полыхали  костры.
Толпы  студентов  и  прапорщиков  распевали  «Марсельезу».  Никто
еще  ничего  не  знал,  и  по  дворцу  ходила,  ломая  руки,  бледная,
вздрагивающая  императрица.  «Ах,  как  бы  я  хотела  повесить  Гуч¬
кова!»  —  говорила  она.  С  улиц  кричали:  «Хлеба!»
 Если  хочешь  иметь  хлеб,  возьми  ведро,  пробей  гвоздем  в
днище  его  дырки,  насыпь  горячих  углей  и  с  этим  ведром  ступай
вечером  стоять  в  очереди.  Ты,  голубь,  на  ведро  сядь,  и  снизу  тебя,
драгоценного,  будет  припекать.  Так  пройдет  ночь,  так  наступит
утро.  Если  хлеб  подвезут,  то  его  получишь...  Хвосты  превраща¬
лись  в  митинги.  Изысканный  нюх  жандармов  точно  установил,
что  выкрики  голодных  идейно  смыкаются  с  призывами  больше¬
вистских  прокламаций.  Громадные  сугробы  с  улиц  не  убирались.
 Двадцать  третьего  февраля  работницы  вышли  из  цехов,  и
фабрики  остановились.  «На  улицу!  Верните  мужей!  Долой  вой¬
ну!»  К  женщинам  примкнули  и  мужчины,  забастовка  охватила
всю  столицу.  Керенский  выступал:
 —  Масса  —  стихия,  разум  ее  затемнен  желанием  погрызть
корочку  черного  хлеба.  Массой  движет  острая  ненависть  ко  всему,
что  мешает  ей  насытиться...  Пришло  время  бороться,  чтобы  без¬
умие  голодных  масс  не  погубило  нашего  государства.
 В  следующие  дни  к  рабочим  колоннам  присоединились  сту¬
денты,  офицерство,  интеллигенция,  служащие.  Городовых  стали
разоружать.  Их  били,  и  они  уже  тогда  стали  бояться  носить
свою  форму.  Вечером  25  февраля,  когда  на  улицах  пострели¬
вали,  ярко  горели  огни  Александрийского  театра  —  шла  премье¬
ра  лермонтовского  «Маскарада».  В  последнем  акте  зловеще  про¬
звучала  панихида  по  Нине,  отравленной  Арбениным.  Через  всю
сцену  прошла  белая  согбенная  фигура.  Публика  в  театре  не
догадывалась,  что  призрак  Нины,  уходящей  за  кулисы,  словно
призрак  смерти,  предвещал  конец  всему.
 Родзянко  встретился  с  премьером  —  князем  Голицыным:
 — 	Пусть  императрица  скроется  в  Ливадию,  а  вы  доброволь¬
но  уйдите  в  отставку...  уйдите  все  министры.  Обновление  кабине¬
та  оздоровит  движение.  Мы  с  вами  живем  на  ножах.  Нельзя  же
так  дальше!
 —  Вы  хотите,  чтобы  я  ушел?  А  знаете,  что  в  этой  папке?
 В  папке  премьера  лежал  указ  царя  о  роспуске  Думы,  под¬
писанный  заранее,  и  князь  в  любой  момент  пустит  его  в
дело.  Думу  закрыли.  По  коридорам  Таврического  дворца  метался
Керенский:
 — 	Господа,  нужен  блок.  Ответственный  блок  с  диктатором!
 — 	И...  пулеметы!  —  подчеркнул  Шульгин.  —  Довольно  тер¬
петь  кавказских  обезьян  и  жидовских  вундеркиндов,  агитиру¬
9
 131

ющих  за  поражение.  Лучше  пожертвовать  монархом,  дабы  спасти
идею  монархии!
 Дума  решила  не  «распускаться».  Но  думцы  не  хотели  нару¬
шить  и  указа  царя  об  их  роспуске  —  зал  заседаний  был  пуст,
депутаты  боязливо  слонялись  по  коридорам.  Керенский  неистов¬
ствовал:
 —  Умрем  на  посту!  Дать  звонок  к  заседанию...
 Увы,  кнопку  звонка  боялись  нажать.  Керенский  сам  нажал:
 —  Господа,  всем  в  зал.  Господа,  будьте  же  римлянами!
 —  Я  не  желаю  бунтовать  на  старости  лет,  —  говорил  Родзян¬
ко.  —  Я  не  делал  революции  и  не  хочу  делать.  А  если  она  сде¬
лалась  сама,  так  это  потому,  что  раньше  не  слушались  Думы...
Мне  оборвали  телефон,  в  кабинет  лезут  типы,  которых  я  не  знаю.
Все  спрашивают:  что  делать?  А  я  тоже  спрашиваю  себя:  что
делать?  Можно  ли  оставить  Россию  без  правительства?  Тогда
наступит  конец  и  России...
 В  этот  день  Николай  II,  будучи  в  ставке,  записал  в  днев¬
нике:  «Читал  франц,  книгу  о  завоевании  Галии  Цезарем...  обе¬
дал...  заехал  в  монастырь,  приложился  к  иконе  Божьей  Матери.
Сделал  прогулку  по  шоссе,  вечером  поиграл  в  домино».  Ближе
к  событиям  была  императрица,  она  сообщала  мужу:  «Это  —
хулиганское  движение;  мальчишки  и  девчонки  бегают  и  кричат,
что  у  них  нет  хлеба...  Если  бы  погода  была  еще  холоднее,  они
все,  вероятно,  сидели  бы  по  домам».  Она  поехала  на  могилу  Рас¬
путина.  «Мне  кажется,  что  все  будет  хорошо...  солнце  светит  так
ярко,  и  я  ощутила  такое  спокойствие  и  мир  на  ЕГО  дорогой  мо¬
гиле.  Он  умер,  чтобы  спасти  нас...»
 Наконец  до  Николая  дошли  слухи  о  беспорядках.
 Он  распорядился:  «Дать  хлеба!»
 И  вот  тут  правительство  схватилось  за  голову:
 —  Какой  хлеб?  О  чем  он  болтает?  Рабочие  хлеба  уже  не  про¬
сят.  На  лозунгах  написано  теперь  другое:  долой  самодержавие!
 Сообщили  царю,  и  он  ответил:  «А  тогда  надо  стрелять!»
 Адмиралтейство  установило  на  башне  флотский  прожектор,
который,  словно  в  морском  сражении,  просвечивал  Невский  во
всю  его  глубину  —  до  Знаменской  площади,  и  в  самом  конце
луча  рельефно  выступал  массивный  всадник  на  лошади.  Подбо-
ченясь,  похожий  на  городового,  сидел  там  Александр  III  и  смот¬
рел  на  дела  рук  сынка  своего...
 Звучали  рожки  —  сигналы  к  залпам,  и  солдаты  стреляли
куда  придется.  Рикошетом  отскакивая  от  стен,  пули  ранили  и  уби¬
вали.  Мертвецкие  наполнялись  трупами.  Иногда  офицеры  вы¬
хватывали  винтовки  у  солдат  и  сами  палили  в  народ.
 —  Кто  хочет  жить  —  ложись!  —  предупреждали  они  толпу.
 Родзянко  советовал  пожарным  командам  поливать  публику
водой:
 —  В  такой  мороз,  мокрые-то,  долго  не  выдержат,  разбе¬
гутся.
 132

Он  склонялся  к  идее  «министерства  доверия».  Царь  не  от¬
вечал  на  его  телеграммы.  Войска  отказались  выполнять  при¬
казы.  Из  Мариинского  дворца  министры  расходились  по  чер¬
ной  лестнице.  С  опаской  и  бережением.  По  одному.  Посмотрят
налево,  поглядят  направо,  а  потом  бегут...  Власть  в  стране  за¬
бирала  Государственная  дума,  и  к  Таврическому  дворцу  пова¬
лили  толпы  рабочих,  солдаты.  Шли  полки,  чтобы  защищать
Думу...  от  царя!  Думских  воротил  спрашивали:
 —  Научите  нас,  как  уберечь  свободу.  Сделайте  что-нибудь.
 Неустанно  звонили  телефоны  из  полков  —  войска  требовали
из  Думы  ораторов.  Родзянко,  взмокший,  кричал  в  трубку:
 —  Какой  полк?  Мы  же  прислали  вам...  Милюкова!
 —  Давай  нового...  левее!  —  отвечали  полки.
 В  этих  условиях  большевики  не  смогли  создать  своего  цент¬
ра  и  примкнули  к  массам,  спешившим  в  Таврический  дворец.
♦Пахло  кожей,  солдатским  сукном,  хлебом.  Всюду  вдоль  стен
спали  вповалку  солдаты...»  Эта  публика  особенно  досаждала
полотерам  и  швейцарам.
 —  Ишь,  развалились?  Натоптали  здесь,  нагаверзили,  насви¬
нячили.  Теперь  в  неделю  не  отмоешь...  Хоть  бы  скорей  эта
революция  кончалась!
 Под  крылом  Государственной  думы  уже  образовался  Совет
рабочих  депутатов.  Но  как  было  еще  далеко  до  ленинского
призыва:  «Вся  власть  Советам!»
 —  Хорошо,  —  решился  Родзянко,  хрястнуз  об  стол  мяси¬
стым  кулаком,  —  я  беру  на  себя  полноту  власти,  но  требую
абсолютного  подчинения.  Александр  Федорович,  —  погрозил  он
Керенскому,  —  это  в  первую  очередь  относится  к  вам,  милей¬
ший...  Вы  склонны  играть  роль  примадонны!  Откуда  у  вас  эти
завихрения?
 До  царя  наконец  дошло,  что  в  Петрограде  не  мальчишки
с  девчонками  бегают  по  улицам  и  не  хлеба  они  там  просят.
Сейчас  за  ним,  за  царем,  остался  только  отрядик,  засевший
в  Адмиралтействе:  сидит  там  и  посвечивает...  Ставка  не  ведала
истины  до  конца:  генералы  говорили  о  «безобразниках»,  а  пра¬
вительство  жаловалось  на  удушение  от  «революционеров».
Наконец  на  сторону  народа  перешел  гарнизон  Петропавловской
крепости!  Но  это  еще  не  все...
 Николаю  II  пришлось  испить  чашу  до  последней  капли.
 —  Ваше  величество,  —  доложили  ему,  —  старая  лейб-гвар¬
дия...  Невозможно  выговорить,  но  это  так:  Преображенский
полк  примкнул  к  восставшему  гарнизону  столицы  и  порвал
с  вами.
 —  Как?  И  офицеры?
 —  Ваше  величество,  мужайтесь  —  офицеры  тоже.
 —  Кто  же  там  остался  мне  верен?
 133

—  Один  лишь  Гвардейский  флотский  экипаж,  посланный
вами  в  Царское  Село  для  охраны  вашего  семейства...
 Четко  печатая  шаг,  к  Таврическому  дворцу  уже  подходил
Гвардейский  флотский  экипаж,  который  вел  великий  князь
Кирилл  Владимирович  —  двоюродный  брат  императора,  и  на
шинели  его  высочества  колыхался  красный  бант.  Великий
князь  доложил  Родзянке,  что  его  экипаж  переходит  на  сторону
восставших.  Родзянко  содрогнулся:
 —  Только  снимите  этот  бант,  вашему  высочеству  не  к  лицу.
 Слепящий  глаз  прожектора  на  Адмиралтействе  погас,  и
канул  во  мрак  истукан  царя-миротворца,  до  конца  досмотрев¬
шего  всю  бесплодную  тщету  своего  сына...
 Балтийская  побудка
 Гигантская  мелкобуржуазная  волна
захлестнула  все,  подавила  сознательный
пролетариат  не  только  своей  численно¬
стью,  но  и  идейно,  т.  е.  заразила,  захва¬
тила  очень  широкие  круги  рабочих  мел¬
кобуржуазными  взглядами  на  политику.
 В.  И.  Ленин.  Поли.  собр.  сон.,  т.  31,
с.  156
 1
 А  на  «Кречете»  все  спокойно,  и  Непенин  рассуждал:
 —  В  столице  началась  вибрация.  Опять  что-то  со  жратвой...
Результат  дезорганизации  всей  нашей  похабной  системы.  Но  это
рабочие!  —  отмахнулся  он,  кривясь.  —  Флота,  надо  полагать,
это  не  коснется.  Слава  богу,  прошлая  кампания  так  вымотала
людей,  что  они  как  тряпки  сейчас...  отсыпаются,  отъедаются.
Балалайками  мне  все  уши  прозвонили.  Сейчас  командам  не  до
политики.
 Осторожный  князь  Черкасский  подсказал  командующему:
 —  А  вы  про  крейсер  «Аврору»  забыли?
 —  Она...  где  сейчас?
 —  У  стенки  Франко-Русского  завода...  в  самом  пекле.
 —  Ты,  Михайла  Борисыч,  —  наказал  князю  Непенин,  —
отстучи  командиру  Никольскому,  чтобы  пресек  общение  коман¬
ды  с  берегом.  На  причалы  не  вылезать.  Пусть  тихонько  пере¬
сидят  это  время...
 Эскадры  —  в  серой  облицовке  брони  —  стыли  во  льдах
Гельсингфорса.  Мощные  динамо-машины  насыщали  их  утробы
теплом  и  светом.  Город  едва  угадывался  вдали,  тая  в  розовой
дымке.  Был  тихий,  спокойный  вечер.  Хотелось  съехать  на  бе¬
рег,  взять  финские  санки,  и  чтобы  рядом,  под  локтем,  хохотала
доступная  барышня...
 Адриан  Иванович  Непенин  сладчайше  зевнул:
 —  Чего-то  спать  хочется.  Мне  тут  вчера  попалась  одна.
134

Странная  вещь!  Блондинка,  когда  она  раздевается,  так  не  воз¬
буждает,  как  брюнетка...  Вообще-то  я  не  люблю  женский  товар
в  упаковке.
 Видать,  эта  блондинка  попалась  ему  с  изюминкой,  а  чело¬
веку  в  сорок  пять  лет  такие  забавы  оплачиваются  излишней
сонливостью.
 —  Пойду-ка  я,  —  сказал  Непенин,  —  лягу  пораньше.  Стану
аккумулировать  энергию  на  батареи  души  и  тела...
 Каперанг  Черкасский  подпихнул  Довконта  в  спину:
 —  Проводи,  Федя.  Поставь  перед  адмиралом  мышеловку  и
подвесь  большой  кусок  нашего  сала...  Может,  он  хапнет  сразу?
 Непенин  жил  под  бдительным  негласным  надзором  заговор¬
щиков.  Не  затем  же,  черт  побери,  они  ставили  Непенина  над
флотом,  чтобы  он  лишнего  орла  получил  себе  на  погоны.  Нет,
друг  ситный,  теперь  ты  поездишь  в  нашей  демократической
упряжке...
 —  Феденька,  тебе  чего?  —  спросил  Непенин,  раздеваясь.
 —  Не  все  продумато,  —  отвечал  кавторанг  в  духе  адми¬
рала.  —  Вас  разве  не  удивляет  легкомысленное  спокойствие
ставки?  Известно  из  истории,  что  престолы  не  терпят  на  себе
монархов,  которые  осмелились  проиграть  большую  националь¬
ную  войну.
 —  Думато,  Феденька,  думато.  Но  спроси  хотя  бы  Мишу
Кедрова,  он  не  дурак,  к  царю  вхож.  Он  мне  сказал,  что  путь
к  сердцу  монарха  —  это  единственно  путь  придворной  интриги.
Ты  смотри,  Феденька,  что  получается.  Адмирал  Нилов,  будучи
флаг-капитаном  императора,  два  раза  царя-батюшку  на  рифы
сажал...  со  всей  фамилией!  Так  трескал  «Штандартом»  в  бан¬
ки,  что  великие  княжны  кверху  пятками  из-за  стола  вылетали
вместе  с  компотом.  А...  ничего.  Потому  что  Нилов  —  не  мы
с  тобой:  он  знает,  с  кем  старку  пить!
 Довконт  развернул  перед  комфлотом  письмо.
 —  От  кого?
 —  От  Гучкова...  в  ставку!  Копия  —  через  Костю  Житкова.
 —  Дай  сюда.  Не  терплю  чтецов-декламаторов.  Я  сам...
 Адмирал  прочел  письмо  и  вернул  равнодушно.
 —  Это  детский  плач,  —  сказал  Непенин,  взбивая  под  со¬
бой  подушки  кулаком,  поросшим  рыжеватой  шерстинкой.  —
Если  хочешь,  я  тоже  тебе  покажу.  Открой  вон  тот  ящик  стола.
Это  мне  жандармы  присылают,  как  командующему.  Раныпе-то
я  вроде  святого  жил.  А  теперь,  слава  богу,  жандармы  меня  здо¬
рово  искушают...
 Довконт  листанул  секретные  бумаги.  Стенограмма  речи
Чхеидзе...  вырезка  из  английской  «New  statements»,  где  Прото¬
попов  назван  провокатором...  шпионаж  императрицы  в  пользу
Германии  доказан.,,  шведская  статья  о  Распутине...  проскрип¬
ционные  списки  на  очередность  убийств:  за  Распутиным  —
царица,  потом  Вырубова...
 —  Вот  и  скажи:  как  с  таким  барахлом  побеждать?
 —  Династия  дискредитирована,  —  начал  вешать  сало  на
135

мышеловку  Довконт.  —  Победить  можно,  но...  обязательно  ли
с  царем?
 Непенин  на  демократические  приманки  не  кинулся:
 —  Непенины  руку  Грозного  лобызали  —  даже  когда  он  им
башку  с  плеч  рубил.  Я  монархист  потомственный  и  заслужен¬
ный.  Моя  вера  настояна  на  чистейшей  дистиллированной  во¬
дичке...  Гаси  свет!
 Среди  ночи  его  разбудил  дежурный  по  штабу  Ренгартен.
 —  Ну,  что  там  у  вас  стряслось?
 —  «Аврора»!
 —  Читай...
 Ренгартен  ознакомил  его  с  рапортом  командира  крейсера
каперанга  Никольского.  Из  толпы  рабочих,  подстрекавших
команду  к  бунту,  были  вырваны  три  человека  и  посажены  в
бункер  крейсера.  Офицеры  «Авроры»  сделали  при  этом  не¬
сколько  выстрелов  из  револьверов.  Настроение  команды  нерв¬
ное.  Ручаться  за  матросов  нельзя.
 —  Давай  обратно,  —  сказал  Непенин,  скидывая  сонную
одурь.  —  Значит,  так...  Никольскому.  Точка.  Ваши  распоряже¬
ния  правильны.  Точка.  Команде  надо  разъяснить,  запятая,  что
их  задача,  тире,  боевая  готовность.  Точка.  Добавь  сам,  Иван
Иваныч,  что  у  нас  все  в  порядке...  Больше  не  буди.  Дэй  вы¬
спаться.
 Утром  он  вышел  к  завтраку  в  кают-компанию  «Кречета».
 —  Было  что-либо  за  ночь?
 —  Было.  Из  главморштаба  —  от  графа  Капниста.  Зачи¬
тываю  :
 «Весь  город  в  руках  мятежников...  Единственная  надежда
на  то,  что  образованный  Государственной  думой  комитет  вос¬
становления  порядка...»
 —  Какой  комитет?  —  возмутился  Непенин.  —  Что  за  слово?
 —  «...сумеет  порядок  восстановить.  Необходимо  применить  все
усилия,  чтобы  удержать  порядок  и  дисциплину  среди  войск
и  флота,  тогда,  даст  бог,  все  образуется...»
 —  Паникеры!  —  сказал  Непенин.  —  Упаси  бог,  если  такая
галиматья  дойдет  до  эскадры...  Не  надо  объявлять.  А  как
«Аврора»?
 —  Пока  все  тихо.
 —  Ну  и  правильно.  Пошумят  и  разбегутся.  Никольского
я  знаю:  он  револьвер  всегда  в  кармане  таскает...
 Воодушевись,  комфлот  велел  Ренгартену  заменить  матро¬
сов-радистов  офицерами  связи.  Завтрак  проходил  в  скучности.
В  развращающей  роскоши  стола.  Драгоценный  хрусталь  тонко
вздрагивал.  Серебро  горело.  Все  были  сытые  люди  и  бросались
кусками.  Роскошные  омлеты  —  шириной  в  лапоть  —  только
ковырнули.  Парниковая  редиска  никого  не  радовала.  Мысли
136

оперативников  занимали  события  в  Петрограде.  Об  этом  же,
конечно,  думал  и  Непенин,  но  старался  не  говорить...
 —  А  что  пишут  в  иностранных  газетах?
 —  Союзники  всегда  пишут,  что  «русских  трудно  понять».
 —  Боюсь,  что  когда  поймут  нас,  то  будет  уже  поздно.
 Неожиданно  в  кают-компанию  «Кречета»  вошел  жизнера¬
достный  Костя  Житков.  Свеженький  —  прямо  из  Петрограда.
Потирая  замерзшие  руки,  молодой  кавторанг  отделался  общим
поклоном  (особо  Непенину)  и  вкусно  разгрыз  на  зубах  хруст¬
кую  редиску.
 —  Не  приведи  бог,  —  сказал  он,  садясь  за  стол  и  заливая
яйца  соусом  «крутон-моэль»,  —  не  дай-то  бог,  говорю  я  вам,
ежели  бы  этот  ваш  стол  питерским  показать...  Растрепали
бы  нас!
 Его  обступили  с  вопросами:  «Как?  Что?  Не  тяни...»
 —  Спокойно!  —  сказал  Костя,  затыкая  за  воротник  кителя
салфетку,  украшенную  якорями  и  короной  с  орлами.  —  Рево¬
люция  в  Питере  продолжается  полным  ходом  и...  У  кого  соль?
Вестовой!
 Непенин,  рассвирепев,  хлопнул  перед  ним  солонку:
 —  Держи!  Но  если  еще  хоть  раз  услышу  от  тебя  слово
«революция»,  велю  фалрепным  спустить  тебя  без  штанов
на  лед...
 Житков  отбросил  вилку,  и  она  грустно  звякнула  среди
хрусталя.
 —  Вы  разве  ничего  не  знаете?  —  изумился  он.  —  А  я  ведь
прибыл  к  вам  за  советом...  в  надежде,  что  вы  извещены  до¬
статочно.
 —  Чего  ты  хочешь?
 Кавторанг  Житков  вытянулся,  заговорил  уже  официально:
 —  У  меня,  господа,  сверстан  и  готов  к  выпуску  февраль¬
ский  номер  «Морского  сборника».
 —  Так  что?  —  спросил  Непенин.  —  Есть  интересное?
 —  Есть.  Две  статьи:  «Нельсон  и  его  капитаны»  —  Сашки
де  Ливрона,  «Место  командующего  эскадрой»  —  Овандера...
Хочу  спросить  вас:  как  быть?  Давать  мне  уведомление  от  ре¬
дакции  о  том,  что  творится  в  Петрограде,  или...  Извините  меня,
Адриан  Иваныч,  но  революция  не  такая  штука,  чтобы  ее  можно
было  замолчать.
 —  Опять  революция?  —  Непенин  стал  багрово-красным.
 —  Приношу  извинения,  но  все-таки  это  —  революция...
 Непенин,  кося  широкими  плечами,  выбирался  из  за  стола.
 —  Адриан  Иваныч,  —  задержал  его  Житков,  —  я  как
редактор  «Морского  сборника»  ответствен  за  точную  инфор¬
мацию.  Какими  глазами  я  буду  смотреть  в  глаза  читателям,
если  скрою  от  них  то,  что  они  сами  ежедневно  наблюдают?
 —  Ничего  не  давай  в  февральском  номере...  Не  верю!  Это
бунт.  Взнуздают  всех  опять  и  побегут  к  победе,  хвостами  по¬
махивая.
 Он  ушел.  Костя  Житков  взялся  за  вилку.
 137

—  Командира  «Авроры»  уже  убили,  —  сказал  он.
 —  Как  убили?
 —  А  так  и  убили.  Он  со  своим  револьвером  совался  по
стенке,  стал  с  рабочими  драться.  Ну,  его  и  хлопнули  из  тол¬
пы.  А  за  компанию  с  ним  ранили  и  старшого  с  крейсера  —
Ограновича...
 —  Кто  пойдет  сообщить  Непенину?  —  поднялся  Черкасский.
 —  Костя,  ты  первоисточник.  Сходи  ты,  —  просили  Жит¬
кова.
 —  Мне?  А  ты  видел?  Адмирал  уперся,  как  баран  в  новые
ворота.  Замалчивание  революции  перед  флотом  может  обер¬
нуться  трагично  для  флота.  И  это  грозит  трагедией  для  самого
Непенина...
 Крутя  на  пальце  ключик  от  секретного  сейфа  с  шифрами,
князь  Черкасский  шагнул  на  трап.  Постоял,  обдумывая:
 —  Ладно.  Я  скажу...
 Непенин  услышал  от  князя,  что  командир  «Авроры»  убит.
 —  Я  ж  его  предупреждал,  чтобы  с  оружием  поберегся.
 —  После  драки  кулаками  не  машут,  —  ответил  князь.  —
Для  нас  сейчас  важен  факт:  «Аврора»  начала  первой!
 —  Лучше  бы  она  погибла  в  Цусиму,  —  осунулся  Непенин.
 —  Будут  у  вас  приказания,  Адриан  Иваныч?
 —  Нет...
 Черкасский  спустился  в  кают-компанию:
 —  Адмирал  ослабел.  Как  раз  момент,  чтобы  нажать  на
него.  Мы  за  два  дня  выбьем  из  него  веру  в  монарха,  как  вы¬
бивают  пыль  из  мешка...  Господа,  мы,  сторонники  либеральной
демократии,  кажется,  выходим  на  фарватер,  проложенный  на¬
шими  друзьями  в  Думе.
 —  Ура!  —  воскликнул,  дурачась,  Костя  Житков.  —  Но  ка¬
кими  глазами  я  буду  смотреть  на  своих  читателей?
 —  Мы  сильно  запоздали,  —  рассуждал  Ренгартен.  —  Те¬
перь  события  следует  нагонять...  Главное  сейчас  —  сохранить
флот  как  боевую  единицу  и  не  допустить  матросов  дальше  тех
кавычек,  в  которые  будет  заключена  политика  Временного  пра¬
вительства.
 —  Крах  распутной  системы  самодержавия  наступил,  —
подхватил  князь  Черкасский.  —  Теперь  все  зависит  от  пашей
гибкости.
 Федя  Довконт  на  ладони  показал  виляние  рыбьим  хвостом.
 —  Это...  вот  так  надо  делать?  —  и  фыркнул.
 —  Феденька,  ты  у  нас  прекрасный,  но  глупый  инфант.
 —  Кавторанг,  хватит  чудить!  —  обозлился  Ренгартен.  —
Когда  ты  ведешь  корабль  в  шхерах,  ты  же  не  режешь  курс
напрямую  через  рифы  и  банки.  Ведь  ты  хочешь  жить...  Хо¬
чешь?
 —  Хочу,  —  согласился  Довконт.
 —  Потому  ты  и  лавируешь  между  опасностями.  Надо  лави¬
138

ровать  и  сейчас,  если  не  желаешь  иметь  свое  драгоценное  ман¬
то  в  дырках.
 —  Ладно.  Я  вам  славирую.  А  вот  как...  адмирал?
 —  С  ним  у  нас  разговор  особый,  —  помрачнел  Черкасский.
 Заговорщики  вошли  к  Непенину  в  каюту  —  все  разом.
 —  Адриан  Иваныч,  —  сказал  Ренгартен,  благоухая  духа¬
ми,  —  известно  ли  вам,  что  вы  у  нас  в  долгу?
 —  Я?  У  вас?  Какой  долг?
 Ему  прямо  в  лицо  грубейше  втолковали,  как  он  стал
командующим  Балтийским  флотом  и  кому  должен  быть  за  это
благодарен.  Непенин  потускнел.  Разговор  велся  заговорщиками
напористо,  без  жалости  к  монархическим  сантиментам  адми¬
рала.
 —  Сейчас,  —  внушали  ему,  —  вы  должны  облокотиться
в  своей  власти  на  власть  Временного  правительства...  Монарха
оставьте!
 —  Не  могу,  —  отбивался  Непенин.  —  К  чему  вы  меня  при¬
нуждаете?  Это  бесчестно,  господа...  Я  ведь  не  Родзянке  нани¬
мался  служить,  а  царю.  Ца-а-арю...  Понимаете  вы  или  нет?  А  на
что  мне  сдался  этот  хохол?  Такой  же  дворянин,  как  я,  только
богатый,  а  я  бедный!
 Заговорщики  его  породили  —  они  могут  его  и  убрать.
 —  Вопрос  решен!  —  наседали  на  комфлота.  —  Теперь  вы¬
бирайте:  без  царя,  но  с  флотом  или  с  царем  в  голове  —  без
флота.
 —  Как  вам  не  совестно?  Где  же  ваша  присяга?
 —  Это  все  старинные  благоглупости.  Садитесь.  Пишите.
 —  Чего  писать?  Куда  писать?
 —  Царю  в  ставку.  Телеграмму.  Пишите,  —  диктовали
ему,  —  чтобы  его  величество  пошел  навстречу  Думе,  без  влия¬
ния  которой  на  события  внутренние  и  внешние  немыслимо
сохранить  на  флоте  не  только  боевую  готовность,  но  и  пови¬
новение.
 —  Не  могу...  я  монархист!
 —  Вот  и  хорошо,  что  вы  не  Гучков  и  не  Милюков.  Вам  как
монархисту  государь  скорее  поверит.
 Непенин  написал.  Сидел,  держась  за  голову:
 —  Что  будет?  Вы  о  России-то  хоть  подумали?
 —  Думато,  —  ответили  ему.
 Раздался  бряк  в  дверь  —  явился  рассыльный  матрос:
 —  Из  аппаратной.  Только  что  получили.
 Ренгартен  взял  квитанцию  и  буквально  зашатался.
 —  Да  что  вы?  Читайте  же...
 Черкасский  перехватил  квитанцию  из  его  пальцев,  быстро
пробежал  ее  глазами.  Оглядев  всех,  князь  произнес  только  одно
слово,  и  оно  прозвучало  в  тиши  салона,  как  треск  рвущейся
петарды:
 —  Кронштадт...
 139

Непенин  радировал  адмиралу  Вирену  —  выйти  с  флотом,
чтобы  распять  Кронштадт  на  кресте,  никак  не  может;
 —  Лед,  мы  во  льду...  всюду  лед.  Ледоколы  беспомощны!
 В  трескучей  россыпи  морзянки,  в  искрах  реле,  четко  пуль¬
сирующих  в  передачах  на  эфир,  билось  сейчас  трепетно  и
жарко,  словно  живое  человеческое  сердце,  только  одно  всеобъ¬
емлющее  слово:  Кронштадт.
 2
 Начинается  он  с  Ораниенбаума,  куда  подвозит  столичный
поезд.  Веселая  публика  на  вокзале,  прекрасный  парк  с  ресто¬
ранами,  и  казалось,  ничто  не  может  смутить  души.  Зимою
ползает  на  Котлин  ледокольчик,  пробивая  во  льду  канал,  а
рядом  с  бортом  корабля  (так  забавно!)  бегут  лихие  рысаки,
скачут  в  тройках,  звенящих  бубенцами,  офицеры  с  дамами.
Слышен  смех  женский,  и  прекрасны  женские  лица  —  разве
так  уж  страшен  Кронштадт?
 Кронштадт...  Трудно  себе  представить  более  величественное,
более  славное  и  более  уродливое.  Тогда  было  все  равно,  где
провести  пяток  лет  жизни,  —  или  тачку  возить  на  Сахалине,
или  здесь  высидеть,  на  всем  готовом,  во  всем  казенном...
К  тому  времени  Кронштадт  устарел  уже  настолько,  что,  по¬
явись  германский  флот,  фортам  крепости  вряд  ли  удалось  бы
отстоять  столицу  от  нападения.  Это  тыловая  база  по  ремонту
кораблей,  по  внедрению  железной,  бессловесной  дисциплины,
по  обучению  молодых  кадров.
 Новобранцев  здесь  гоняют,  как  зайцев,  по  плацам  дворов
1-го  Балтийского  экипажа.  Внедряют  в  них  твердый  шаг.  Учат
почтению  к  начальству.  С  пяти  утра  слышны  над  Кронштад¬
том  рык  и  рявк  боцманматов.  Дают  тут  «кубаря»,  суют  «бань¬
ку».  Вешают  на  спины  ранцы,  в  которые  заботливо  уложены
кирпичи.  Чем  больше  —  тем  лучше.  Винтовку  в  руки  —  и  стой
с  этим  ранцем.  Стой,  собака,  прямо!  А  за  Толбухиным  мая¬
ком,  словно  зачумленное,  околачивается  брандвахтенное  судно
«Волхов»  —  плавучая  тюрьма.  Вот  если  ты,  братишка,
влипнешь  на  этот  «Волхов»,  так  тебе  и  Кронштадт  раем  пока¬
жется?
 Кронштадт  выстелил  трубы  водопровода  по  дну  Финского
залива  и  сосет  воду  прямо  из  моря.  Дунет  ветер  с  востока  —
Кронштадт  пьет  сдобренную  хлоркой  заразу  столичной  кана¬
лизации,  из  которой  извергаются  вулканы  экскрементов  и  по¬
моев.  Задует  вдруг  западный  ветер  —  и  тогда  Кронштадт,
прильнув  к  Маркизовой  Луже,  подсасывает  в  свои  форты  соло¬
новатую  воду  Балтики,  усердно  подслащивая  ее  казенным  са¬
харком...
 В  окантовке  заводов  и  доков,  из  которых  корабли  торчат
верхушками  мачт,  стоит  Кронштадт  уже  два  столетия  —  в  бро¬
не,  в  чугуне,  в  камне.  Форты  —  как  казармы,  а  казармы  —
140

как  форты;  в  окнах  (это  не  окна,  а  бойницы)  —  решетки  же¬
лезные.  Повиснув  на  них,  пять  лет  подряд  глядится  не  узник,
а  слуга  царю  и  отечеству.  Видит  он  дымы  заводские,  золотится
купол  Морского  собора,  там  Якорная  площадь,  а  на  площади
в  шинели  распахнутой  стоит  адмирал  Макаров,  возле  ног  его  —
доска  с  надписью:  «Помни  войну».  Екатерининский  канал
медленно  обтекает  зеленые  от  плесени  стены  казарм-тюрем,
звериную  тоску  бастионов.  По  вечерам  в  переулках  мерцают
красные  фонари  домов  терпимости.  Проститутки  (самая  дрянь,
самая  дешевка)  —  с  глазами,  почти  безумными  от  кокаина  и
водки,  —  шляются  по  «суконной»  стороне,  ищут  клиента  с
шевронами.
 —  Отцепись,  салажня  паршивая!  —  кричат  они  ново¬
бранцам...
 Кронштадт  —  здесь  один  царь,  один  бог  и  один  начальник.
 Вирен!  Роберт  Николаевич  женатый  человек,  прекрасный
семьянин.  Когда-то  был  командиром  «Баяна».  Даже  не  понять,
как  из  боевого  офицера  мог  выродиться  такой  сатрап.  Это  не
губернатор  Кронштадта  —  террорист,  облеченный  монаршей
милостью.  Гнев  его  распространялся  широко  —  даже  на  капе-
рангов,  поседевших  на  службе.  Даже  на  их  жен!  Лютый  цар¬
ский  опричник,  Вирен  считал,  что  Кронштадт  —  его  вотчина,
данная  ему  царем  на  «кормление»...
 Один  праздник  —  на  рождество.  Тогда  весело,  и  корабли
в  фонариках.  Рубят  во  льду  проруби.  Над  ними  кресты  воз¬
водят,  тоже  изо  льда,  перед  рассветом  обольют  их  свекольным
соком.  Ярко-красные,  кресты  светятся  —  будто  окровавлены.
Гремят  торжественные  салюты  фортов.  Несут  меж  кораблей
купель  со  святою  водой.  Попы  кропят  матросов  с  метелочки.
Освящаются  на  весь  год  казематы  и  башни,  аудитории  минные,
водолазные,  подводные  и  сигнальные.  А  на  пасху  сам  Вирен
с  лукошком  крашеных  яиц  подъезжает  к  Морскому  собору  на
Якорную  площадь.  Расположится  там  на  паперти,  будто  тор¬
говать  собрался,  и  начинает  зазывать  к  себе  прохожих  мат¬
росов.
 —  Срочной  службы  Мордюков...  явился  по  вашему  прика¬
занию.
 —  Ну-ка,  братец,  сними  штаны,  —  говорит  Вирен.  —  Да  не
стесняйся.  Свои  люди.  Военные.  Бабы  не  смотрят  —  привыкли.
Молодец,  метки  у  тебя  на  кальсонах  исправно  нашиты.  Возь¬
ми...  как  тебя?
 —  Мордюков,  ваше  высокопревосходительство!
 —  Ишь  ты!  Ну,  ладно,  вот  тебе  яичко...  похристосуемся.
Адмирал  Вирен  изволит  панибратски  лобызать  матроса.
Матрос  почтительно  целует  адмирала  Вирена.
 Якорная  площадь  опустела  —  все  разбежались...
 Макаров  глядит  с  памятника,  как  Вирен  с  лукошком  яиц
возвращается  в  коляску.  Он  отъехал.  Площадь  снова  оживает.
«Помни  войну».
 141

Утром  28  февраля  Вирен  посетил  судоремонтный  завод.
До  рабочих  уже  дошли  столичные  газеты,  они  стали  подсту¬
паться  к  адмиралу:
 —  Чего  скрываете  от  матросов?  Вы  же  большой  начальник,
так  выступите...  Раскройте  гарнизону  глаза  на  революцию.
 Вирен  отказался  говорить,  но  предупредил  рабочих:
 —  Завтра,  первого  марта  *,  обязательно  приходите  на  Якор¬
ную  площадь.  Обещаю  вам,  что  всю  правду-матку  узнаете...
 День  прошел  спокойно.  В  столовой  Морского  собрания  ад
мирал  Вирен  сидел  под  картиной  Ткаченко  «Прибытие  на  Крон¬
штадтский  рейд  императора  Вильгельма  II».  Адмирал  Бутаков
со  Стронским  сиживали  под  картиной  Гриценко  «Прибытие  на
Кронштадтский  рейд  президента  Французской  республики  Фелик¬
са  Фора».  Две  картины  —  две  эпохи  в  русской  политике.  Но  сей¬
час  политика  другая...  Стронский  был  командиром  1-го  экипа¬
жа  —  зверь  сущий!  А  Бутаков  имел  несчастье  быть  очень  гру¬
бым  человеком.  Как  осатанелый  от  службы  матрос  драит  су¬
конкой  медяшку,  так  и  адмирал  Вирен  —  с  таким  же  остер¬
венением  —  надраивал  свое  сердце  лютейшей  злобой  к  завт¬
рашнему  митингу.
 Заявился  комендант  Кронштадта  —  контр-адмирал  Курош.
 —  Пулеметы  я  расставил  в  подвальных  окнах  собора,  —
доложил  он  Вирену.  —  Огонь  пойдет  по  земле...  Всех  без  ног
оставим!  Пусть  только  они  соберутся...
 Адмирал  Бутаков  (честный  грубиян)  вздохнул  —  с  над¬
рывом  :
 —  Не  слишком  ли  вы  увлеклись?  Всех  не  перестрелять.
 —  Смотря  как  стрелять,  —  возразил  ему  Стронский.  —
В  моем  экипаже  полно  вислоухих  новобранцев,  которые  едят
меня  глазами.  Скажу  им  слово  —  всех  переколют  штыками.
Они  не  рассуждают!
 —  Но  мы-то,  господа,  должны  рассуждать.  Может,  лучше
отпустить  вожжи  и...  пусть  кони  вывозят,  куда  хотят?
 —  Александр  Григорьевич,  так  нельзя,  —  сказал  ему  Вирен.
 —  Роберт  Николаевич,  —  отвечал  на  это  адмирал  Бута¬
ков,  —  да  ведь  пойми,  что  в  старости  умирать  на  штыках
тяжко...  У  меня  же  —  дети!  У  меня  —  внуки...
 Ярко  досвечивало  вечернее  солнце.  На  рейде  посверкивали
бортами  учебные  корабли  —  «Океан»  и  «Африка»,  «Воин»  и
♦  Верный»,  «Николаев»  и  «Рында»;  мрачно  дымил  в  отдалении,
словно  покуривая  перед  сном,  старенький  дедушка  флота  «Им¬
ператор  Александр  II».  Все  было  спокойно.  «Женатиков»  сего¬
дня  домой  не  отпускали.  Экипаж  и  школы  затворили  свои  во¬
рота.  И  вдруг  над  Кронштадтом  брызнула  затяжная  очередь
из  пулемета  —  сигнал  к  восстанию...  Учебно-минный  отряд
поднялся  первым.  Вмиг  разобрали  винтовки,  офицеров  аре¬
стовали.
 *  Некоторые  мемуаристы  раскладывают  кронштадтские  со¬
бытия  на  два  дня  —  28  и  29  февраля,  совершенно  забывая,  что
29  февраля  в  календаре  1917  года  не  было.
 142

На  Павловской  улице  гремела  бурная  «Марсельеза».
 1-й  Балтийский  экипаж  —  гроза  морей,  главный  в  стране.
Ворота  его  заперты  изнутри.  По-хорошему  не  открывают.
—  Ломай!
 Минеры  навалились  гуртом  —  слышался  хряск  костей.
Рота  за  ротой  давили,  давили,  давили  в  ворота.  Первые  ряды
матросов,  уже  полузадохшихся  от  натиска,  проломили  кова¬
ное  железо  —  перед  ними  открылся  двор!  А  во  дворе,  покры¬
тые  щетинкой  штыков,  стыли  новобранцы.  Без  ленточек.
До  ленточек  они  еще  не  дослужились.
 Тогда  старые  матросы  сказали  этой  салажне  слова  вещие:
 —  Вот,  хрест  святой...  Ежели  хоть  одна  паскуда  стрельнет,
мы  вас,  быдто  щенят,  об  стенку  расшибать  станем!
 Посыпались  окна  канцелярии  —  в  острые  проломы  стекол
высунулись  руки  в  манжетах.  Дергались  при  выстрелах,  и  пули
запрыгали,  как  кузнечики,  по  булыжникам  двора.  Большевики
кричали:
 —  Не  поддавайся  на  провокацию!  Не  отвечай  на  огонь...
 Матросы  с  матерщиной  выстояли  под  залпами  офицерских
револьверов.  К  ним  вырвались  из  подъезда  матросы  «перехо¬
дящей  роты  »:
 —  Мы  с  вами!  Мы  с  вами...
 —  Бери  канцелярию!  Вы  тут  двери  и  трапы  знаете.  Обез¬
оружьте  своих  офицеров...  А  где  Стронский?  Подать  нам  Строн-
ского...
 На  Николаевском  проспекте  ярким  факелом  уже  горел
подожженный  участок  охранки:  жандармы  спешили  уничто¬
жить  следы  своего  тайного  сыска,  чтобы  революция  никогда  не
узнала  имен  провокаторов,  шпионов  и  доносителей...  С  треском
горело!  И,  ликуя  на  трубах,  «Марсельеза»  звала  в  будущее.
Рейд,  как  на  рождество,  украсился  красными  фонариками.
Это  зажигали  клотиковые  огни  корабли.
 —  Арсенал,  арсенал!  Арсенал  бери,  братва...
 —  Валяй  на  радиостанцию.  Даешь  на  весь  мир  правду!
 —  Штаб  крепости.  Товарищи,  берите  штаб...
 Из  окон  домов  терпимости  орали  им  пьяные  проститутки:
 —  К  нам,  матросики,  к  нам.  У  нас  цены  снижены...
 Точными  выстрелами  матросы  рассаживали  фонари  при¬
тонов.
 Духовые  оркестры  шли  по  «бархатной»  стороне  улиц.
С  крыш  горящих  домов  шумно  оползали  лавины  снега  и  руши¬
лись  на  тротуары.
 Ночью  был  митинг  в  Морском  манеже.  Над  гвалтом  люд¬
ских  голов,  над  скрещенными  в  лязге  штыками,  над  чернью
кружков  бескозырок,  над  папахами  солдат  и  зимними  мала¬
хаями  рабочих-судоремонтников  взметнулась  рука  матроса-
большевика  Пожарова:
 —  Братишки,  ша!
 И  стихло.  Только  в  углу  кто-то  елозил  сапожищами  по
полу.
 143

—  Кто  там  елозит?  Или  невтерпеж  стало?
 —  Да  он  раненый,  —  отве-гили.  —  От  боли-то...  мучается!
 —  Раненому  прощается.  Открываем  наше  первое  собрание
в  первый  день  кронштадтской  свободы.  Вопрос  первый  —  о  де¬
легатах  Кронштадта  в  Петроградский  Совет  рабочих,  солдат¬
ских  и  матросских...
 —  Матросских,  а  потом  уже  солдатских!  —  ревели  из  за¬
ла.  —  Матрос  пять  лет  табанит,  а  солдат  два  годка.  Мы,  флот¬
ские,  умнее!
 В  окна  манежа  пялились  зарницы  догоравших  домов,  от
Ораниенбаума  доносило  стрекотню  выстрелов  —  там  тоже  на¬
чали.
 —  Уже  рассвет,  —  заволновались.  —  Сегодня  все  сделать
и  точку  поставить...  Кончай  речи!  Еще  не  со  всеми  расправи¬
лись.
 Здоровенный  матрос  с  «Азии»  взял  за  воротник  шинели
гарнизонного  солдата  и  встряхнул  его  в  могучей  лапе:
 —  Вот  что,  серый!  Ты  как  хошь,  а  Вирена  я  тебе  не  отдам.
 —  Вирен  наш,  —  ликовали  матросы,  расходясь.
 —  Где  Стронский?  Найти  Стронского...
 —  Бутакова  —  за  жабры...  Бутакова  тоже!
 Расходились.  Взвинченные.  С  глазами,  красными  от  недо¬
сыпа.
 Шли  скорым  шагом,  охватывая  Кронштадт  в  кольцо.
 —  Двадцать  кирпичей...  не  могу  поднять!
 —  Ништо,  —  отвечали.  —  Он  и  больше  клал.  Вали  еще...
Ранец  с  кирпичами  взвалили  на  спину  Стронского.  Вывели
изверга  на  Якорную  площадь  —  к  памятнику  Макарова,  ве¬
лели:
 —  Стой!  Как  и  мы  стояли...
 Неизвестно,  спал  ли  в  эту  ночь  Вирен.  Но  когда  к  его  дому
подошли  матросы,  он  сам  отворил  им  двери  —  уже  в  кителе.
На  панели  он  оглядел  толпу  и,  покраснев  от  натуги,  вдруг  за¬
орал:
 —  Смирррр-на-а!
 Раздался  хохот.  Очевидец  пишет:
 «Вирен  весь  как-то  съежился  и  стал  таким  ма¬
леньким  и  ничтожным,  что  казалось  —  вот  на  гла¬
зах  у  всех  человека  переменили.  Поняв,  что  ему  не
вывернуться,  адмирал  попросил  разрешения  сходить
надеть  шинель...  Этого  разрешения  ему  никто  не  дал,
а  предложили  идти  немедленно  с  собравшимися  на
Якорную  площадь...»
 —  Я  вам  скажу,  товарищи,  —  твердил  Вирен  по  дороге,  —
я  ничего  не  скрою.  Скажу  все,  что  знаю  о  событиях  в  Пите¬
ре...  правду!
 —  Иди,  иди.  Мы  и  без  тебя  все  уже  знаем...
 144

На  Якорной  площади  валялся,  оскалив  рот,  полный  загу¬
стевшей  крови,  экипажный  командир  Стронский,  а  из  ранца
убитого  рассыпались  кирпичи.  Вирена  поставили  так,  чтобы
его  видела  площадь  —  та  самая,  на  которой  он  сегодня  хотел
перебить  весь  гарнизон.
 Вирен  всегда  был  хорошим  семьянином  и  сейчас  просил:
 —  Я  не  простился  с  женою...  дозвольте.  По-христиански.
 Ему  не  дозволили:  поздно!  И  сорвали  с  него  погоны  с  ор¬
лами.
 Вирену  было  сказано  —  со  всей  ответственностью:
 —  Ты  своим  диким,  варварским  режимом  превратил  наш
Кронштадт  в  каторжную  тюрьму...  Разве  не  так?
 —  Так!  —  надрывалась  толпа.  —  Кончайте  его!
 —  Ты  приготовил  вчера  пулеметы,  чтобы  расстреливать
нас...
 —  Не  тяните!  —  стонала  площадь.  —  Бей,  и  дело  с  концом!
 —  Ты  не  думал,  что  сегодня  умрешь.  А  ты  умрешь...
 Вирен  (кто  бы  мог  ожидать?)  опустился  на  колени:
 —  Братцы,  сам  знаю  —  виноват...  Верьте  мне  —  я  искре¬
нен.  Пожалейте  меня,  старика.  Я  исправлюсь...  Пощадите  меня!
 На  остриях  штыков,  испустив  дикий  вой,  Вирен  взвился  вы¬
соко  над  людьми.  Теперь  его  видели  все  —  даже  из  самых
последних  рядов.  Он  висел  на  штыках.  Он  скреб  их  пальцами,
которые  скользили  по  мокрым  от  крови  лезвиям.  Голова  адми¬
рала  склонилась  на  грудь  —  он  умер...  Но  матросы  со  штыков
его  не  снимали.
 Так  и  понесли.  Через  город.  На  штыках.  Мертвого.
 И  сбросили  в  овраг,  куда  кидали  дохлых  собак  и  кошек,..
 —  Не  умел  помереть,  как  надо.  Погано  жил  и  погано  сдох...
Адмирал  Бутаков  принял  смерть  с  большим  достоинством,
Вышел  на  казнь  по  форме  одетым,  перекрестился  и  сказал:
--  Прощайте,  братцы.  Я  готов...
 Его  убили,  а  потом  вспоминали  с  уважением:
 —  Не  цеплялся  за  житуху  свою.  Помер  вполне  благородно...
 Ночь  расплаты  —  «варфоломеевская»  ночь  Кронштадта.
Никто  не  был  забыт,  хоть  единожды  нанесший  обиду.  Но  «мор-
дэбойцев»  убивали  не  всех  —  иных  арестовывали.  По  дороге
в  тюрьму  один  такой  лейтенант  (которому  сам  бог  велел  мол¬
чать)  стал  ругаться.
 —  Мерзавцы!  —  говорил  он  матросам.  —  Сегодня  ваш
день,  вы  пируете  в  крови  нашей.  Но  завтра  придет  пулемет¬
ный  полк...
 Этих  угроз  матросы  не  стерпели:
 —  Мы  с  тобой  по-людски,  думали  —  исправишься.  Ах  ты..,
 И  его  убили.  Рано  утром  повели  на  расстрел  одного  мич¬
мана.  Молод  он  был,  но  держался  молодцом.  Виноватый,  он
и  сам  знал  это.  А  когда  вскинулись  матросские  карабины,
к  залпу  готовые,  мичман  вдруг  стал  плакать,  как  ребенок.
 —  Расхлюпался?  —  сказали  ему.  —  А  раньше  собакой
грызся?
 1)  Приложение  к  журналу  «Сеаьская  молодежь»,  т.  6
 145

—  Собака  так  собака!  —  ответил  мичман.  —  Мне  сеоя  уже
не  переделать.  И  не  оттого  плачу.  Не  хочется  мне  сейчас  уми¬
рать.  Хотел  бы  пожить  в  новой  России,  чтобы  знать,  как  будет.
 Это  был  честный  ответ,  и  потому  карабины  матросов  разом
опустились  к  ноге.
 —  Проваливай,  —  сказали  ему.  —  Живи,  смотри  и  наслаж¬
дайся!
	 	;  :  »
 В  эту  ночь  немало  матросов  дали  на  Якорной  площади
страшную  клятву:  не  пить,  не  курить,  не  сквернословить,  блю¬
сти  себя  в  целомудрии.  Революция  должна  свершаться  чистыми
людьми.
 В  эту  ночь  Керенский  возненавидел  Кронштадт,  и  ненависть
будущего  премьера  отразится  на  судьбах  Балтийского  флота.
 3
 В  этом  году  царю  исполнилось  304  года  —  три  столетия
русской  истории  лежали  за  плечами  Романова-Голштейн-Гот-
торпского.  И  расстаться  с  этим  наследием  было  не  так-то  лег¬
ко...  Николай  II  существовал,  и  никто  еще  не  сказал  ему,  чтобы
он  собирал  манатки.
 Алиса  Романова,  красивая  и  злая,  была  далеко  от  мужа,
запропавшего  в  ставке,  —  она  слышала,  как  под  окнами  двор¬
ца  пели:
 Надо  Алисе  ехать  назад.
 Адрес  для  писем  —  Гессен-Дармштадт.
 Фрау  Алиса  едет  «нах  Рейн».
 Фрау  Алиса  —  ауфвидерзейн!
 Не  теряя  надежд,  императрица  писала  мужу:  «Два  тече¬
ния  —  Дума  и  революционеры!  —  это  две  змеи,  которые,  как
я  надеюсь,  отгрызут  друг  другу  головы,  —  это  спасло  бы  по¬
ложение.  Я  чувствую,  что  бог  что-нибудь  сделает  для  нас...»
Она  была  совсем  не  глупая  женщина  и  сумела  разгадать  сек¬
рет  возникшего  в  стране  двоевластия.
 Да,  двоевластия!
 Необозримая  и  великая  Российская  империя  жила  еще  цар¬
скими  указами.  28  февраля,  в  пять  часов  утра,  еще  затемно,
от  перрона  могилевского  вокзала  отошел  блиндированный  салон-
вагон  —  царь  тронулся  на  столицу.  В  городах  и  на  станциях
к  «литерному»  выходили  губернаторы  с  рапортами,  выстраива¬
лись  жандармы  и  городовые.  Колеса  вертелись,  пока  не  подъ¬
ехали  к  столице.  Здесь  график  движения  сразу  сломался.  Все
так  же  безмятежно  струились  в  заснеженную  даль  масляни¬
стые  рельсы,  но...  революция  затворила  стрелки  перед  «литер¬
ным»,  и  Николай  велел  повернуть  на  Псков.
 В  8  часов  вечера  1  марта  1917  года  царский  вагон  загнали
в  тупик  псковского  узла.  Сыпал  мягкий  снежок.  Император
146

вышел  из  вагона  глянуть  на  мир  божий.  Он  был  одет  в  чер¬
кеску  6-го  Кубанского  полка,  в  черной  папахе  с  пурпурным
башлыком  на  плечах,  а  на  поясе  царя  болтался  длинный  гру¬
зинский  кинжал...  Его  друг,  контр-адмирал  Нилов,  уже  успел
споить  императора,  и  мешки  под  глазами,  вялая  дряблость
кожи,  дрожь  в  пальцах  —  это,  читатель,  не  от  потрясения  рево¬
люцией,  это  от  алкоголизма!
 Но  когда  человеку  304  года,  он  становится  уникален,  как
археологическая  древность,  и  это  «сокровище»  решили  спасать.
 Спасать  Николая  —  значит  спасать  монархию,  старый  ре¬
жим.  На  спасении  особенно  настаивал  Родзянко.  Совет  рабочих
депутатов  следил  за  Родзянкой:  «Как  бы  этот  мордастый  в
Псков  не  уехал!»
 Думцы  сообща  решили:  к  царю  ехать  Гучкову  и  Шульгину.
 —  Александр  Иваныч,  и  вы,  любезный  Василий  Виталь¬
евич...
 Те  поднялись,  готовые.  Вопрос  в  паровозе.  Где  взять  паровоз?
 —  Украдите,  —  мудрейше  посоветовал  находчивый  Род¬
зянко.
 Воровать  паровоз,  чтобы  мучиться  потом  в  угольном  тен¬
дере,  не  пришлось.  Для  «борцов  за  свободу»  уступили  вагон
со  спальнями.  Тронулись!  Шульгин,  как  монархист,  особенно
был  взволнован:
 —  Я  небритый,  в  пиджаке,  галстук  смялся.  Ах,  какая  ужас¬
ная  задача  перед  нами:  спасать  монархию  России  через  отре¬
чение  монарха!
 Ярко  освещенный  поезд  царя  и  темный  Псков  —  все  каза¬
лось  призрачно  и  неестественно,  когда  они  прыгали  через  рель¬
сы.  Гостиная  царского  вагона  была  обита  изнутри  зеленым  шел¬
ком.  Император  вышел  к  ним  в  той  же  черкеске.  Жестом  при¬
гласил  сесть.  Гучков  заговорил.  При  этом  он  закрылся  ладонью
от  света.  Но  у  многих  создалось  впечатление,  что  он  стыдится
смотреть  на  царя.  Он  говорил  о  революции...  «Нас  раздавил
Петроград,  а  не  Россия!»  Слова  Гучкова  горохом  отскакивали
от  зеленых  стенок.  Император  встал.
 —  Сначала,  —  ответил  он  спокойно,  —  я  думал  отречься
от  престола  в  пользу  моего  сына  Алексиса.  Но  теперь  я  пере¬
менил  решение  в  пользу  брата  Михаила.  Надеюсь,  вы  поймете
чувства  отца?
 Гучков  подал  Николаю  набросок  акта  отречения.
 —  Наш  брульон,  —  сказал  он.
 Николай  вышел.  Министр  двора  граф  Фредерикс  спросил:
 —  Правда,  что  мой  дом  в  столице  подожжен  бунтовщиками?
 —  Да,  граф.  Он  горит  уже  какой  день...
 —  Ссссволочи!  —  просвистел  министр  и  замкнулся  в  себе.
Возвратился  в  гостиную  вагона  Николай-последний:
 —  Вот  текст...
 Отречение  было  уже  переписано  на  штабной  машинке:
 10*
 147

«В  дни  великой  борьбы  с  внешним  врагом,  стре¬
мящимся  почти  три  года  поработить  нашу  родину,
господу  богу  угодно  было  ниспослать  России  новое
тяжкое  испытание...»
 Далее  сн  отрекался.  Часы  показывали  близкую  полночь.
Отрекшегося  (!)  императора  Гучков  и  Шульгин  стали  упраши¬
вать,  чтобы  он  начертал  указ  в  правительствующий  сенат:
 —  О  назначении  председателя  совета  министров.
 За  чем  дело  стало?  Бывший  император  охотно  согласился.
 —  Кого  вам  надо  в  презусы?  —  спросил,  присаживаясь
к  столу.
 —  Князя  Львова.
 —  Львова  так  Львова,  —  согласился  Николай:  ему-то  что?
 Написал  указ.  Шульгин  откровенно  поделился  с  царем:
 —  У  нас  в  Думе  сейчас  ад  кромешный.  Скоро  нам,  бла¬
гонамеренным,  предстоит  принять  решительный  бой  с  левыми
элементами...
 На  лице  бывшего  императора  было  написано  злорадное:
<Я  уж  с  ними  достаточно  повозился,  теперь  возитесь  вы,  гос¬
пода...»  Акты  государственной  важности  всегда  подписываются
чернилами.  Николай  же  подписал  акт  отречения  не  чернилами,
а  карандашом,  будто  это  был  список  грязного  белья,  сда¬
ваемого  в  стирку.
 Вернулись  в  Петроград  рано  утром.  Оказывается,  шила
в  мешке  не  утаишь,  и  лидеров  Думы  на  вокзале  встречали.
Всем  было  интересно,  какого  кота  они  привезли  в  темном  меш¬
ке.  Гучкова  сразу  же  отодрали  от  Шульгина  и  увели  под  ло¬
котки  —  для  речеговорения.
 Шульгина  тоже  поволокли  от  перрона:
 —  Войска  уже  построены.  Скажите  им...  скажите!
 Помещение  билетных  касс  Варшавского  вокзала  стало  пер¬
вой  аудиторией,  где  русский  народ  услышал  об  отречении  Ни¬
колая.  Войска  стояли  в  каре  «покоем»,  а  не  заполненное  ими
пространство  забила  жарко  дышащая  толпа.  Стоя  внутри  каре,
Шульгин  вырыдывал  из  себя:
 —  ...Он,  отрекаясь,  подал  нам  всем  пример...  богатые  и  бед¬
ные.  единяйтесь...  спасать  Россию...  о  ней  думать...  война...  раз¬
давит  нас...  один  путь  —  вместе...  сплотимся  все...  вокруг  нового
царя...  царя  Михаила...  урра-а!
 Его  выхватили  из  каре  штыков,  потащили  к  телефону:
 —  Милюков!  Милюков  просит  вас...  срочно.
 В  телефонной  трубке  перекатывался  профессорский  басок:
 —  Все  изменилось.  Не  объявляйте  отречения.
 —  Я  уже  объявил.  Я  сказал...  всем,  всем,  всем!
 —  Кому,  черт  побери?
 —  На  вокзале.  Войска...  народ.  Я  им  —  про  Михаила!
 —  Ляпнули...  как  в  лужу,  —  отвечал  Милюков.  —  Пока
вы  ездили  в  Псков,  здесь  закипела  буря.  Восстановление  мо¬
148

нархии  почтут  за  оскорбление...  Нас  раздерут  на  сто  кусков.
Нас  четвертуют.  Не  царь  нужен  сейчас,  а  Учредительное  со¬
брание...  Вот  несчастье!
 —  Сейчас  побегу,  —  сказал  Шульгин.  —  Предупредить  Гуч¬
кова.
 —  Да,  да.  Пусть  не  делает  глупости.  И  с  вокзала  поезжайте
на  Миллионную,  двенадцать.  Квартира  князя  Путятина...
 Шульгин  отыскал  Гучкова  на  митинге  в  цехе  железнодорож¬
ных  мастерских.  Через  закоптелые  стекла  крыши  падал  гряз¬
ный  свет.  На  помосте  «эшафота»,  сколоченного  из  досок,  стоял
Гучков  —  и  молчал.  Вместо  него  выступал  рабочий:
 —  Правительство?  А  кто  в  этом  правительстве?  Может,  от
народа?  Как  бы  не  так...  Вот  князь  Львов  —  премьер.  А  кто
по  финансам?  Не  те,  кто  нужду  познал.  А  сам  господин  Тере¬
щенко  —  миллионер.  Одних  сахарных  заводов  штук  десять,  а
то  и  больше...  Сладкая  жизнь!
 Шульгин  коснулся  шубы  рядом  стоящего  инженера:
 —  Именем  свободного  отечества...  заклинаю...  вот  этот  па¬
кет...  выходите  спокойно...  и  донесите  до  Думы.  Поняли?
 Инженер  вовремя  вынес  акт  отречения  Ликолая,  ибо  вскоре,
как  и  предугадал  Шульгин,  с  трибуны  раздался  голос:
 —  Закрыть  все  выходы!  Гучков  и  Шульгин  привезли...
а  что  они  привезли?  Мы  разве  просили  их  в  Псков  ездить?
Не  от  Совета  рабочих  поехали  —  от  Думы  своей.  А  кто  в  Думе?
Помещики.  И  потому  я,  товарищи,  советую  душевно,  чтобы
Гучкова  и  Шульгина  обыскать.
 Шульгин  дотянулся  до  помоста  —  до  Гучкова.
 —  О  царе  Михаиле,  —  шепнул,  —  ни  звука...  Растерзают!
 Он  сам  вскочил  на  трибуну  и  заговорил:
 —  Именно  сейчас,  в  этот  исторический  момент,  должна  со¬
стояться  встреча  Думского  комитета  с  Советом  ваших  депута¬
тов...  с  вашим  же  Советом,  товарищи!  Как  вы  можете  нам  не
верить?  На  этом  совещании  все  решится.  Все  будут  довольны.
А  вы  двери  запечатали...
 Их  выпустили.  На  площади  перед  вокзалом  думцев  ждал
автомобиль  под  красным  знаменем.  Человек,  весь  в  коже,  с
большим  наганом  в  руке,  распихивал  перед  собой  толпу:
 —  Дай  пройти!  Товарищи,  идут  облеченные  доверием  на¬
рода...
 Шульгин  сказал  кожаному  владельцу  нагана:
 —  Велите  шоферу  ехать:  Миллионная,  двенадцать...
 Трамваи  не  работали.  День  был  солнечный.  Магазины  за¬
крыты.  Никто  не  ходил  по  панелям  —  толпа  перла  посереди
улиц.  Половина  людей  была  вооружена.  Трехсоттысячный  гарни¬
зон  столицы  растворялся  в  этой  толпе,  празднующей  свободу.
Два  «архангела»  из  охраны  Гучкова  и  Шульгина  лежали  живо¬
тами  на  крыльях  автомобиля.  Выдвинутые  вперед  штыки  про¬
нзали  воздух  ожесточенно.
 —  Не  выколите  глаза  людям!  —  кричал  из  кабины  Шульгин.
 149

Миллионная,  12  —  особняк  князя  Путятина,  где  затаился
от  толпы  новый  император  всея  Руси.  Здесь  же  собрались  и  все
члены  нового  кабинета:  Родзянко,  князь  Львов,  Милюков,  Керен¬
ский,  Некрасов  и  прочие...  Милюков  говорил  так,  словно  накар-
кивал  беду:
 —  ...ваше  высочество...  не  откажите!  Если  не  вы,  то  Россия
пропадет...  такая  история...  бурная,  великая...  Что  ждет  нас  без
царя?  Кровавое  месиво...  анархия...  хаос...
 Михаил  покорно  слушал.  Терещенко  зашептал  Шульгину:
 —  Не  могу...  я  застрелюсь.  Что  делать?  Рядом  со  мной
Керенский,  он  весь  дрожит...  его  колотит.  Боится...  надежных
частей  нет.
 Керенский  обрушил  на  великого  князя  лавину  слов:
 —  Я  против  монархии,  я  республиканец.  Как  русский  рус¬
скому,  скажу  правду.  Недовольство  народа  против  монархии...
нас  ожидает  война  гражданская...  как  русский  русскому...  если
нужна  жертва...  примите  ее...  в  любом  случае  за  вашу  жизнь
я  не  ручаюсь!
 Михаил  подумал  и  отрекся,  оставляя  престол  бесхозным.
 За  ученической  партой  в  классной  комнате  дочерей  Путя¬
тиных  писали  опять  акт  об  отречении.  «Мы,  Божией  милостию
Михаил,  Император  и  Самодержец  Всероссийский...»  За  партой
поместились:  Шульгин,  Набоков  и  юрист  Нольде;  возле  них
учителем  прохаживался  Михаил.
 —  Что  вы  пишете?  —  возмутился  он.  —  Я  же  еще  не  цар¬
ствовал...  Триста  четыре  года  начались  Михаилом  —  Михаилом
и  закончились.
 С  высоты  скоротечного  величия  мнимого  трона  Михаил  по¬
слал  благословение  новому  Временному  правительству  и  осенил
Русь  надеждой  на  ниспослание  власти  Учредительному  со¬
бранию.
 К  нему  подошел  князь  Львов,  и  Михаил  обнял  его:
 —  Благословляю  вас  на  премьерство...
 Тут  к  великому  князю  судорожно  подскочил  Керенский:
 —  Мы  донесем  драгоценный  сосуд  вашей  монаршей  власти
до  Учредительного  собрания,  не  расплескав  из  него  ни  единой
капельки!
 Долго  спорили,  как  писать  о  рождении  Временного  прави¬
тельства.
 От  кого  родилось  оно  —  от  Думы  или  от  «воли  народа»?
 Керенский  неистово  вопил:
 —  От  имени  Совета  рабочих  и  крестьянских  депутатов  я  тор¬
жественно  заявляю  о  создании  нашего  правительства  лишь  че¬
рез  волю  народа!
 Родзянко  сожмурился  в  едчайшем  сарказме:
 —  Только  воля  народа!  Тем  более  в  презусы  князя  Львова
сам  государь  император  назначил...  Выбросьте  «волю  народа»!
Все  равно  никто  не  поверит,  только  шум  будет  лишний.  А  нам
и  без  того  ругни  хватает.  Или  не  слышали,  как  орут  на  ули¬
цах:  «Долой  Родзянку!»
 150

Ходили  среди  парт.  Средь  разбросанных  детских  игрушек.
Шульгин  говорил,  страдальчески  дергая  плечом:
 —  Как  жалобно  зазвенел  трехсотлетний  металл  драгоценной
короны,  когда  его  ударили  об  грязную  мостовую...
 От  Невы  горело  закатом.  По  Миллионной,  заворачивая  на
Мошков  переулок,  прошла  рота  матросов;  они  распевали:
 Ешь  ананасы,  рябчиков  жуй  —
 День  твой  последний  приходит,  буржуй...
 Слова  незнакомые.  Расходясь,  министры  молились:
 —  Да  поможет  господь  бог  нашей  России!
 Актом  своего  отречения  Николай  на  время  парализов^
ярость  монархистов.  Мало  того  (и  это,  пожалуй,  самое  глав¬
ное),  армия  и  флот  теперь  оказывались  автоматически  освобож¬
дены  от  присяги  на  верность  царю.  Отныне  офицер  не  будет
вступать  в  конфликт  со  своей  совестью  —  он  может  открыто
переходить  в  стан  революции.
 Долг,  честь,  присяга  —  это  ведь  не  пустые  слова!
 Нельзя  их  закидывать  под  лавку...
 4
 Фон  Грапф  (сегодня  небритый)  хрустнул  костяшками  пальцев:
 —  Я  бы  отдал  десять  лет  жизни,  только  бы  эта  гадость  не
увидела  света.  Какой  мерзавец  догадался  подложить  под  рус¬
скую  армию  и  русский  флот  такую  свинью?
 —  Позвольте  глянуть  и  мне,  —  сказал  Артеньев.
 Это  был  «Приказ  №  1»  Петроградского  Совета.  Вставание
во  фронт  и  отдавание  чести  отменялись  (переживем!).  Теперь
его  назовут  не  «благородием»,  а  «господином  старлейтом»  (тоже
плевать!).  Офицер  должен  обращаться  к  матросу  на  «вы»
(что  ж,  это  не  страшно).
 Но  зато  дальше  Артеньев  был  не  согласен:
 —  Кто  будет  командовать  флотом  и  кораблями?  Выборные
депутаты?  Вон  Сашка  Платков  тарелки  для  нас  моет  к  обеду  —
его  выберут,  а  мы  его  слушайся?  Это  грязная  провокация...
Что  остается  нам,  офицерам?  Сидеть  по  каютам?  Мусолить
книжки?  Может,  это  отменят?
 —  К  сожалению,  —  отвечал  Грапф,  —  бомба  уже  взорва¬
лась.  Осколки  ее  разлетелись  широко,  и  голыми  руками  их  не
схватить...  Однако  если  мы  будем  отсиживать  революцию  по
каютам,  то  революция  пойдет  не  так,  как  нам  хотелось  бы.
Нужна  консолидация  мыслящего  передового  офицерства.  Надо
противостоять  хаосу  и  анархии.  Я  отъеду  в  Гельсингфорс,  там
пока  спокойно,  хочу  переговорить  кое  с  кем...
 «Новик»  за  зиму  обшаркался  бортами  у  сменок  ревельской
гавани.  Глазу  моряка  неприятно  видеть  пятна  сурика,  заляпав¬
151

шего  ржавь  и  копоть  электросварки.  Ревель,  засыпанный  сне¬
гом,  дремал  в  отдалении,  струясь  в  небо  дымами,  и  казалось:
так  было,  так  есть  и  так  будет  бесконечно  —  даже  через  века.
 Артеньева  навестил  штурман  Вацлав  Паторжинский;  за  зиму
они  успели  сдружиться,  и  старлейт  был  рад  этому  приятель¬
ству,  ибо  прежняя  близость  с  Дейчманом  окончательно  разва¬
лилась.
 —  Не  помешаю?  —  спросил  Паторжинский,  входя.  —  Ка¬
жется,  в  Финляндии  не  все  благополучно...  Я  уж  не  говорю  о
революции,  но  финский  сенат  заговорил  о  самостоятельности.
Польша  под  немцем,  я  здесь,  на  русской  службе,  и  вообще...
ничего  не  ясно!
 Разговор  обещал  быть  серьезным,  непростым.  Но  Ревель
вдруг  наполнился  ревом  гудков,  кричали  с  вокзала  паровозы,
и  Артеньев  взялся  за  грудь,  где  часто-часто  забилось  сердце:
 —  Забастовка!  Только  этого  нам  сейчас  не  хватало...
 К  нему  пришел  Семенчук,  одетый  по  всем  правилам  формы:
 —  Разрешите  увольнение  на  берег?
 Артеньев  был  против  шлянья  в  такое  время,  но  тут  он  со¬
рвал  с  доски  личного  состава  медную  бляшку  с  номером  галь¬
ванера:
 —  Разрешаю.  Ты  дисциплинированный  матрос,  и...  только
поэтому.  Но  ты  мне  скажи,  на  кой  черт  тебе  сдался  сегодня
берег?
 —  Не  берег,  —  ответил  Семенчук.  —  Теперь  революция,  и
могу  вам  честно  сказать:  я  большевик.  Иду  по  делам.  Запре¬
тить  не  можете.
 Артеньев  вспомнил  о  «Приказе  №  1».
 —  Вы  очень  много  на  себя  берете,  —  сказал  с  неудоволь¬
ствием.  —  И  почему  вы  решили,  совсем  не  мудро,  что  только
простонародье  может  верно  страдать  за  Россию  и  будто  только
вы,  рабочие  да  крестьяне,  способны  быть  вершителями  ее  ис¬
торических  судеб?  Это  уже  большое  нахальство  —  считать  себя
умнее  других  людей...  А  впрочем,  катись  на  берег.  Что  я  тут
с  тобой  спорю?
 Потом  с  папиросой  он  вышел  курить  под  срез  полубака.
Надоел  этот  ремонт,  этот  Ревель,  поскорей  бы  в  Ирбены  и  е
Моонзунд  —  там  люди  проще  и  все  понятней...  Через  леера
прямо  на  причал  лез  кондуктор  Хатов  с  чемоданом.  Отличный
служака,  и  вдруг  такое  дикое  нарушение  флотской  дисцип¬
лины.  Моряк  никогда  не  полезет  через  леера.  Артеньев  строго
окликнул  Хатова,  но  кондуктор  будто  и  не  слышал:  ушел.
Старшина  Жуков,  стоя  у  сходни,  видел  эту  сцену:
 —  Да  он  чокнутый...  анарха!  Только  помалкивал.  А  теперь
пришло  его  время.  Пошел  к  дружкам  своим...  дров  наломают,
балбесы.
 В  коридоре  кают-компании  между  кают  шатался  Петряев:
 —  Старшой!  Кто  мне  ответит,  где  сейчас  место  офицера?
 Артеньев  печально  сказал  артиллеристу  эсминца:
 —  Дорогой  мой,  склянки  отбили  девять,  а  ты...  уже  пьян?
 152

Ревельские  заводы  стонали  во  мгле  морозного  рассвета.
 —  Я  не  пьян.  Я  только  потерял  чувство  юмора.  Что  же
далыпе-то  будет?  Ведь  Россия  занялась  революцией  некстати...
Война!  Немец  не  станет  ждать  и  попрет  нас  дальше  за  милую
душу.
 —  Наш  долг  —  не  пропустить  его.
 —  Долг?  —  усмехнулся  Петряев,  и  клок  волос  болтнулся
на  его  лбу  (так  жалко  его  стало!).  —  Это  слово  из  какого  лек¬
сикона?  Все  кричат:  свобода...  равенство...  братство.  О  долге
не  слыхать!
 —  Ну,  так  я  скажу  тебе:  долг,  как  и  совесть,  существует.
 В  спину  старшего  офицера  Петряев  произнес  глухо:
 —  Как  бы  тебя  за  это  не  убили  первым...
 Неподалеку,  приткнувшись  к  стенке,  стояли  еще  два  эсмин¬
ца  —  «Охотник»  и  «Пограничник».  В  середине  дня,  проломив
ворота  порта,  громадная  толпа  рабочих  манифестаций  с  фаб¬
рики  Лютера  и  с  завода  Беккера  тронулась  прямо  к  кораблям
Минной  дивизии...  Грапф  перед  отъездом  в  Гельсингфорс  при¬
казывал  —  чужих  на  борт  не  принимать,  и  Артеньев,  чуя  беду,
велел  наружной  вахте:
 —  Сходню...  убрать!
 Сходню  выдернули  из-под  ног  манифестантов.  Рдеющая  зна¬
менами  толпа  остановилась  возле  эсминца,  подняв  на  руках
оратора:
 —  Товарищи  моряки,  в  этот  великий  день...  в  это  празд¬
нество  наступившей  свободы...  сбросьте  тиранов,  омытых  в  ва¬
шей  крови!  Идите  в  наши  колонны...  всему  миру  мы...  возне¬
сем...  правду.
 —  Вон  отсюда!  —  кричал  Артеньев.  —  Здесь  вам  не  место!
 Из  другого  конца  гавани  —  так,  словно  быстро  чиркали  и
тут  же  гасили  спички,  —  вспышками  бился  прожектор  на  мо¬
стике  «Москвитянина».  Артеньев,  прищурясь,  прочел  по  про¬
блескам  :
 «Мы  командира  уже  убили.  Расправляйтесь  и  вы...»
 Сходня  вдруг  поехала  обратно  на  причал.
 —  Назад  сходню!  —  Ив  этот  момент  Артеньев  ощутил,
как  тяжело  провисла  пола  его  кителя:  кто-то,  зайдя  сзади,
опустил  в  карман  ему  пистолет;  обернулся  —  перед  ним  стоял
минер  Мазепа.  —  Игорь,  это  ты?  Только  не  вздумай  стрелять  —
погоди...  обойдется...
 Офицеры  стали  уговаривать  матросов  не  уходить  с  рабочими.
Уговаривали  пылко,  страстно,  настойчиво  и  любезно:
 —  Ну,  ребята,  ну,  не  надо.  Посидите  дома...  завтра  пойдете.
 С  мостика  гаркнул  сигнальщик  вниз  —  в  самую  заваруху:
 —  Семафор  от  начдива  Развозова:  по  двадцать  человек  с
каждого  эсминца  можно  отпустить,  чтобы  далее  порта  не  хо¬
дили...
 Сергей  Николаевич  махнул  рукой:
 153

—  Двадцать  человек,  но  не  больше...  Подайте  им  сходню!
С  грохотом  она  двинулась  на  причал  —  побежали.
 На  эсминцах  осталось  по...  двадцать  человек.  Плюс  офи¬
церы.
 —  Куда  они  пошатались?  —  спросил  Мазепа.
 —  Мне  их  намерения  неизвестны.
 —  Будут  участвовать  в  революции,  —  вставил  Дейчман.
 Артеньев  с  презрением  оглядел  инженер-механика:
 —  А  вы  даже  не  участвуете  —  вы  только  устраиваетесь  в
революции,  как  в  неудобной  комнате.  Комната  плоха,  но  дру¬
гой  нет,  и  потому  заранее  приживаетесь  к  ней,  как  клоп  к  то¬
щей  перине...
 Мимо  эсминцев,  гремя  сапогами,  бежали  еще  матросы.
 —  Это  уже  с  крейсеров...  тоже  пошли!
 —  Я  еще  раз  спрашиваю,  —  сказал  Петряев,  —  где  сейчас
место  русского  офицера?  Может,  и  мне  шагнуть  через  леер?
 —  Иди  в  каюту.  Закройся.  И  проспись  до  обеда.
 Офицеры  разбрелись  по  каютам.  Кажется,  там  шло  тишай¬
шее,  осторожное  пьянство.  До  нормы,  чтобы  не  терять  головы.
Быть  пьяным,  но  только  не  качаться.  Артеньев  прохаживался
вдоль  минных  рельсов.  Надоел  хлам  ремонта...  Мимо  него  про¬
дефилировал  на  сходню  и  Дейчман,  одетый  под  матроса  —
в  бушлатике,  только  фуражка  офицерского  покроя  прикрывала
голову.  Глупую  голову!
 —  Куда,  мех!  Назад!
 —  Сейчас  свобода...  не  имеете  права.
 —  Назад!  Вы  мне  противны  в  таком  виде...
 Дейчман  хотел  что-то  возразить,  но  не  успел.  Жесткий  ку¬
лак  Артеньева  свалил  его  со  сходни  обратно  —  на  палубу,  на
рельсы.
 —  Оденьтесь  по  всей  форме,  как  офицер,  тогда  отпущу...
 Это  был  второй  случай  за  время  службы,  когда  Артеньев
ударил  подчиненного.  На  этот  раз  ударил  своего  же  —  офи¬
цера.  Резко  повернувшись,  старшой  уходил  под  полубак  —  тоже
закрыться  в  каюте.
 Мистическая  корпорация  шварцгауптеров  не  думала,  что
доживет  до  таких  времен.  Сейчас  старшины  этого  древнего  брат¬
ства  наблюдали  из  окошек  Дома  Черноголовых,  как  валит  мимо
толпа  —  прямо  к  «Толстой  Маргарите».  Матросы  с  эсминцев
и  рабочие-ревельцы  уперлись  в  башню  «Маргариты»,  а  через
Большие  морские  ворота  их  подпирали  крейсерские  —  запоздав¬
шие.  «Толстая  Маргарита»  —  вся  в  старой  кладке,  четыреста
лет  отстояла  она,  и  никто  еще  не  решался  штурмовать  ее  пер¬
вобытные  стены.
 —  Сымай  караульных!
 Караул  и  сам  брякнул  наземь  винтовки.
 —  Братцы,  да  знаете  ли  вы,  кто  сидит  в  «Маргарите»?
 —  Открывай!
 154

—  Здесь  же  матросы...  еще  по  бунту  на  крейсере  «Память
Азова».  Сколь  годочков.  А  открыть  не  можем  —  ключей  у
нас  нет.
 Крейсерские,  работая  локтями,  продирались  вперед:
 —  Полундра,  полундра,  тебе  говорят...  не  мешай!
 За  ними  тянулся  длинный  телеграфный  столб,  вывернутый
из  земли.  Раскачали  его  матросы,  и,  как  таран,  он  бился  в  во¬
рота.  Ворвались  внутрь.  Там,  внутри,  даже  в  нос  шибало.  Кры¬
сами,  плесенью,  мылом,  хлебом  кислым.  Бравый  надзиратель,
звякая  ключами,  отворял  камеры.  Заживо  погребенные  обре¬
тали  жизнь.
 —  Выходи...  вылезай...  и  ты,  приятель:  срок  вышел!
 Вот  они  —  выходят  шатаясь.  И  сразу  притихла  толпа  на
улице.
 Шли  как  тени.  Матросы.  Революционеры  1905  года.
 Потухли  глаза  их,  а  время  выпило  из  них  морскую  синь.
Все  было.  Все  было  раньше...  Седые,  старые,  они  идут.
 —  Амнистия  или  што  тут?  —  спрашивали.
 —  Революция!  —  отвечали  им.
 Они  плакали:
 —  Отсидели,  как  по  звонку:  от  революции  до  революции...
 Узники  шли  по  городу,  губами  ловили  снежинки:
 —  Смотри-ка,  снег...  снежок  какой...  мяконький.
 Их  беззубые  рты  источали  страшные  улыбки.
 Ближе  к  ночи  прибыл  с  берега  Семенчук,  вернул  бляшку.
 —  Так,  так...  Значит,  и  ты  был  возле  тюрьмы?
 —  Был.
 Сергей  Николаевич  скинул  китель,  возле  раковины  стал  по¬
лоскать  горло  раствором  марганцовки.  Сквозь  бульканье  про¬
рывались  слова:
 —  Это  хорошо,  что  сознался...  Теперь  хоть  буду  знать,  что
ты  за  фрукт.  Опасный  ты...  А  с  вашим  приказом  номер  один
не  согласен!
 Семенчук  подумал  о  чем-то  и  вскинул  руку  к  бескозырке:
 —  Есть!
 Ловко  придумано  на  флоте  с  этим  коротким  и  бравым
«есть!».  Ругают  матроса  —  он  говорит  «есть!».  Хвалят  его  —
тоже  «есть!».  На  все  дается  один  ответ,  все  до  конца  исчерпы¬
вающий...  Эсминец  уснул.  За  плюшевым  пологом  спал  в  каюте
Артеньев.  На  узкой  откидушке,  вмонтированной  в  борт  корабля,
как  тюремная  койка  в  стену  камеры,  спал  гальванер  Семенчук...
У  каждого  была  своя  правда.
 Теснота  феодального  Ревеля  всегда  утишала  душу.  Было
что-то  милое  в  узости  переулков,  в  лабиринте  дворов  и  ворот.
Сегодня  ему  повезло:  роясь  в  книжной  лавке  на  Бубличном
проходе,  Артеньев  из  рухляди  извлек  почти  новенький  каталог
портретов  московского  архива  министерства  иностранных  дел...
 155

Как  и  все  книголюбы,  Сергей  Николаевич  не  удержался,  чтобы
не  полистать  книгу  на  улице.
 Он  шел  сейчас  по  улице  Пикк  через  Гильдейский  проход,
и  в  коридор  стен  сверху  падал  сумеречный  свет  древности.
Каталог  очень  интересный.  Канцлеры,  дипломаты,  консулы...
Ага,  вот  самое  любопытное:  портреты  частных  лиц!  От  волне¬
ния  даже  придержал  шаги.  Гильдейский  проход  кончался,  он
вышел  на  улицу  Лай,  а  там  высоко  в  небе  уже  купалась  стрела
Олай-кирхи,  всегда  видная  с  моря...  Акулина  Евреинова,  дети
Демидовых,  жена  Гундорева  с  грушей  в  руке,  пьет  чай  с  блюд¬
ца,  а  перед  нею  лимон.
 Черной  тенью  заслонило  ему  глаза  —  матросы!  Не  с  крей¬
серов  и  не  с  Минной  дивизии.  Улица  Лай  —  щель,  где  не  про¬
пихнешься.  Может,  отступить?  Это  ясно,  что  они  ждут,  когда
он  приблизится.  Стояли  шагах  в  десяти,  ноги  в  клешах  рас¬
ставив.  Посмеивались:
 —  Ну,  ползи,  ползи...  Чего  встал?
 И  тогда  он  пошел  прямо  на  них.
 —  Дай  пройти  офицеру!  —  заявил  матросам,  а  в  горле  что-
то  жалобно  пискнуло,  и  тут  ногой  поддали  ему  по  книге...
 Он  нагнулся,  чтобы  поднять  ее,  но  сверху  двинули  по  за¬
тылку  кулаком.  Артеньев  упал,  и  его  стали  бить.  Он  выпрямил¬
ся  рывком,  уже  без  фуражки.  Запонки  отлетели,  манжеты  сполз¬
ли  и  торчали  теперь  из-под  рукавов  несуразно-ослепительной
свежестью.
 —  Нет!  Нет!  Нет!  —  вскрикивал  он  при  каждом  ударе.
 Наконец  бить  закончили.
 —  А  за  что?  —  спросил  их  Артеньев,  сплюнув  кровью.
 —  Вас  всех,  офицеров,  к  стенке  надо.
 —  За  что?
 —  Еще  спрашивает!  Скажи  спасибо,  что  живым  отпускаем...
 —  За  что?
 —  Холуй  ты  царский,  —  влепили  на  прощание,  как  поще¬
чину...
 Ушли.  Он  отцепил  манжеты,  отбросив  их  от  себя.  Книга  ле¬
жала  в  стороне,  затоптанная  сутолокой  ног.  И  вот  тогда  он  за¬
плакал.  Но  слез  этих  себе  не  простил.  Ожесточась,  быстрым
шагом  вернулся  в  гавань.  Прямо  от  сходни  приказал  вахте:
 —  Большой  сбор  —  все  наверх!
 Грянули  звонки.  Буцая  в  палубу,  сбегались  матросы.  И  за¬
стывали  на  корме,  лицами  внутрь  эсминца,  двумя  фалангами.
Ветер  мусолил  ленты,  гремели  на  ветру  жесткие  робы.
 —  Слушай  все!  —  сказал  Артеньев.  —  Сейчас  в  городе  меня
избили...  матросы.  Матросы  флота  избили  офицера  флота.
За  что?  Но,  кажется,  они  сами  не  знают.  Меня  назвали  «холу¬
ем  царским».  И  я  здесь,  перед  всей  командой,  заявляю,  что
ничьих^  холуем  никогда  не  был.  Я  не  политик  и  революций
не  делаю...  Я  только  строевой  офицер.  Кадровый.  Меня  в  кор¬
пусе  вашим  «измам»  не  обучали.  Но,  как  офицер,  я  знаю,  что
без  дисциплины  нет  флота.  Без  флота  не  будет  победы.  Слу-
156

шайте  все...  Вы  знаете,  я  был  строг.  При  царе.  Но  я  никогда
не  завинчивал  гаек.  А  теперь  стану!  Да...  И  чем  больше  рас-
христаетесь,  тем  круче  я  стану  требовать  с  вас  порядка.
 Он  потрогал  разбитую  губу  и  закончил,  как  обычно:
 —  Ррразойдись  по  работам!
 —  Не  расходиться,  —  послышался  голос  Хатова,  который
соизволил  вернуться  из  отлучки  и  теперь,  как  последняя  ско¬
тина,  лез  через  леера  на  борт  эсминца.  —  Не  расходись!  Теперь
я  говорить  буду...
 Кажется,  он  был  пьян,  но  говорил  складно:
 —  Братва,  слышали,  что  старшой  заливал  нам  тута?  Мало
вчера  ихнего  брата  угробили  —  надо  бы  и  нашего  прихватить
за  компанию.  Вы  слышали  голос  платного  наймита  буржуазии?
Это  к  чему  же  он  всех  нас  призывает?  В  старые  времена?  Дис¬
циплинки  ему  хочется?
 Хатов  осекся  —  прямо  на  него  в  упор  глядела  жуткая  ды¬
рочка  револьвера.  Когда  Артеньева  били,  он  про  него  забыл.
А  вот  теперь  вспомнил.  И  навел.
 —  Убирайся.  Или  прихлопну.  Как  муху...
 5
 Вице-адмирал  Андрей  Семенович  Максимов,  начальник  Мин¬
ной  обороны  флота,  ступил  на  палубу  посыльной  «Чайки».
Ни  тебе  фалрепных  у  трапа,  ни  тебе  «захождения»  на  горнах,
ни  тебе  вахтенных,  отдающих  честь,  —  разболтались!  Окружили
его  с  карабинами:
 —  Вскинь  руки!  Ребята,  хватай  браунинг  у  него...
 Скрутили  адмиралу  руки,  потащили  его  в  корабельный  кар¬
цер.  В  дверях  он  уперся  ногой,  не  давал  себя  закрыть:
 —  Стой!  Один  только  вопрос:  что  я  вам  худого  сделал?
 —  Все  вы  одним  лыком  шиты.  Давай  посиди  тут,  а  мы
за  это  время  судьбу  твою  порешим  как  следует...  по  справед¬
ливости!
 Сбили  ногу  адмирала  с  комингса  —  дверь  задраили.
 Непенин  обвел  флаг-офицеров  суровым  взглядом:
 —  Колчак-то,  господа,  мерзавцем  оказался...  На  митингах
треплется.  Всю  полицию  разогнал,  а  в  Ливадии  великим  князь¬
ям  обыск  устроил.  Вскормили  мы  с  вами  змия  у  груди  своей...
 По  салону  обеспокоенно  расхаживал  князь  Черкасский:
 —  Революция  пошла  с  кренсм  на  левый  борт.  Метацентр
высоко  поднялся,  и  Россия  может  опрокинуться  кверху  килем...
 На  столе  комфлота  лежали  груды  бумаг,  разложенные  стоп¬
ками.  Рука  адмирала  Непенина,  мягкая  и  розовая,  парила  над
этнами  и  везувиями  восстаний,  как  над  раскаленными  пли¬
тами  :
 —  Вот  Кронштадт...  вот  Ревель...  в  Або  пока  спокойно.
 Ренгартен  почти  не  спал  эти  дни,  взвинченный  до  предела.
157

Время  от  времени,  наглотавшись  новостей  и  слухов,  он  забегал
в  каюту,  торопливо  доверяя  впечатления  своему  дневнику:
 «Жалко  смотреть  на  Непенина  —  так  он  устал,
бедняга,  так  он  травился  и  с  таким  трудом  сдержи¬
вался...  Провокация  по  радио:  смерть  тирана...  Раз¬
вал  полный!  Опять  надо  рассчитывать  на  бога,  на
чудо...  Дал  мысль  Непенину  снять  везде  царские
портреты.  Уже  приказано  им...  Депутаты  к  Адриану
(к  Непенину.  —  В.  П.)  приходили  —  он  выслушал
их.  Велел  для  них  в  столярной  мастерской  дать  чаю
с  хлебом...  Неужели  все  погибнет?..»
 Офицеры-заговорщики  были  обеспокоены.
 —  Только  бы  наш  комфлот  не  вздумал  выступать  с  речами
перед  матросами.  Так,  келейно,  он  еще  держится  в  рамках  де¬
мократии.  Но  случись  митинг  команд,  он  же  гавкнет...  обяза¬
тельно  гавкнет!
 Революция  шла  по  флоту  зигзагом:  побывав  в  Кронштадте,
она  навестила  Ревель,  а  теперь  подкрадывалась  к  Гельсинг¬
форсу.
 На  совещании  флагманы  стали  терзать  Непенина  упреками.
 —  Это  преступно!  —  кричали  из  зала.  —  Это  несовместимо
с  понятием  о  чести...  Разве  можно  порывать  с  династией  так
легко?
 Красный  как  рак  Непенин  отбивался  от  флагманов:
 —  А  что  мне  прикажете  делать,  если  вся  Россия  отшатну¬
лась  от  престола...  вся!  С  царем  порвали  люди,  знавшие  его  от
самых  пеленок.  У  нас,  господа,  сейчас  уже  нет  иного  выхода,
как  идти  в  струе  за  новым  кабинетом  России...
 Поднялся  адмирал  Бахирев,  заявивший  конкретно:
 —  Остаюсь  верен  его  императорскому  величеству.
 —  Михаил  Коронатович,  —  с  горечью  ответил  ему  Непе¬
нин,  —  неужели  ты  думаешь,  что  я  монархист  меньше  твоего?
Ты  же  меня  знаешь.  Но  сейчас  война.  Верь,  как  я  верю,  что
после  войны  государь  снова  займет  престол.  А  теперь  флагма¬
нам  нельзя  разбегаться.  Бороться  нам  предстоит  не  только  с
немцами.  Но  и  здесь...  в  своем  доме!
 С  флагманами  он  справился.  Но  общения  с  командами  не
избежать,  и  Непенин  был  вынужден  выступить  перед  матро¬
сами  с  дредноутов.  Свой  монархизм  он  запечатал  в  душе,  как
недопитое  вино  в  бутылке,  и  держался  на  митинге  идеально.
Заговорщики-офицеры  перевели  дух.  Но  тут  из  команды  «Пол¬
тавы»  адмирала  спросили:
 —  А  кады  мыло  дадут?  Кады  белье  грязное  сменят?
 Непенин  сорвался.  В  одну  кучу  адмирал  свалил  революцию
и  грязное  белье  с  мылом.  Наполняясь  гневной  кровью,  он
кричал:
 —  Страной  управляет  черт  какой-то!  Кронштадтцы  —  своло¬
чи  и  трусы!  Красные  фонари  на  клотиках  зажигают,  предате¬
ли...  бордель  развели  на  флоте!  Спрашивайте  еще  —  я  вам  от¬
вечу!
 158

Его  спрашивали  об  уважении  к  матросу,  чтобы  разрешили
курить  на  улице,  чтобы  честь  не  отдавать  офицерам.  Непенин
распалился:
 —  Л  вы  и  не  нужны  мне  со  своей  «честью»!  Хотите  по  ули¬
цам  с  цигарками  шляться  —  ну  и  шляйтесь...  Только  не  лезь¬
те  ко  мне  на  «Кречет»,  не  суйтесь  в  мои  дела,  тогда  худо  будет!
 Кажется,  он  и  сам  понимал,  что  его  занесло.  Занесло  в
безудержности  лая,  помимо  воли  его,  как  тогда  в  Ливадии,  ког¬
да  он  без  передышки  лаял  на  императрицу.  Императрица  его
простила,  но  революция  может  не  простить.  В  командах  слы¬
шался  ропот:
 —  Слыхали?  Дракон  был  —  драконом  и  сдохнет...
 Неожиданно  выручил  Керенский  —  обратился  ко  всему  Бал¬
тийскому  флоту  со  строгим  приказом  к  матросам,  чтобы  во
всем  повиновались  Непенину,  власть  которого  признана  Времен¬
ным  правительством...  Адриан  Иванович  даже  обмяк  от  удо¬
вольствия:
 —  Охранная  грамотка  мне...  спасибо  этому  адвокатишке.
 Обращение  Керенского  размножили,  офицеры  с  «Кречета»
объезжали  корабли,  зачитывали  его  на  больших  сборах.  Каза¬
лось,  поддержка  комфлоту  обеспечена.  Однако  примитивный
Непенин  не  настолько  был  изворотлив  и  хитер,  как  Колчак,  —
прямой  и  грубый,  с  повадками  мужлана,  он,  низко  опустив  го¬
лову,  хотел  бодать  революцию  рогами,  словно  бык,  увидевший
красную  тряпку...
 Вечером  3  марта,  выписывая  зигзаг  над  Балтикой,  молния
революции  достигла  Гельсингфорса,  она  ударила  в  клотиковые
огни,  и  клотики  загорелись  красным  пламенем...  Что  ни  день,
то  новая  база  революции:  1  марта  —  Кронштадт,  2  марта  —
Ревель,  а  сегодня  она  уже  в  главной  гавани  линейных  сил
флота.
 «Император  Павел  I»  вздернул  на  стеньгах  боевые  флаги  —
красные  треугольники.  Носовая  башня  его  пришла  в  движение.
Мрачная  жуть  стволов  катилась  вдоль  рейда,  словно  не  находя
цели,  пока  «Павел»  не  уставился  в  борт  «Андрея  Первозванно¬
го»,  —  сигнал!  Бурно  расплескивало  морзянку:  «Товарищи,  не
верьте  тирану  Непенину.  От  вампиров  старого  строя  не  полу¬
чим  свободы.  Арестовывайте  неугодных  офицеров.  Мы  своих
уже  арестовали.  Над  рейдом  вспыхивали  огни  клотиков  —  огни
всегда  тревожные,  всегда  зовущие...
 В  штабе  комфлота  —  суета,  нервность.
 Командир  второй  бригады  адмирал  Небольсин  убит...
 —  Боже,  опять  убийства!  —  воскликнул  Довконт.  —  Ну,
когда  это  все  кончится?  Давайте  же  что-нибудь...  надо  делать.
 —  Что  делать?  —  спросил  Непенин.
 Радиорубки  эскадры  посылали  в  эфир  проклятия  адмира¬
лам.  С  «Павла  I»  строго  предупредили:  «Ораторам  в  атмосферу
не  говорить  —  немец  подслушает!»  Между  линкорами  —  по
15£

льду  —  сновали  депутации.  Уже  темнело,  и  рейд  горел  крас¬
новато,  как  при  пожаре.  С  мостика  «Кречета»  наблюдали,  как
группками  сходились,  судачили,  снова  разбегались  по  тропкам
между  тяжких  бортов,  палили  в  небо.
 Команда  «Кречета»  обратилась  к  Непенину:
 —  А  мы  чем  хужее?  Почему  у  нас  нет  красного  флага?
 —  Поднимайте,  —  разрешил  комфлот.  —  Мне  все  равно...
 Сидя  под  красным  флагом,  он  дал  радиограмму  Родзянке:
«Балтийский  флот  как  боевая  сила  не  существует  что  могу  сде¬
лают.  Засыпанный  снежком,  прямо  в  шинели,  ворвался  к  нему
Черкасский.
 —  Сюда  идет  толпа...  матросы!  Кажется,  арестовывать.  Анар
хия  на  эскадре  полная,  вы  слышите  —  они  стреляют.  Убивают
всех  без  разбору...  Максимов  задраен  матросами  в  карцере...
 На  это  Непенин  ответил  кратким:
 —  Хорошо.  Будем  ужинать...
 Над  столом  нависло  молчание.  По  дну  тарелок  надсадно
тренькали  ложки.  И  вдруг  Непенина  словно  ошпарило.  Он  за¬
дергался  и,  будто  забыв  о  присутствии  вестовых,  обратился  к
штабистам:
 —  Начал  сегодня  «Павел»...  тэ-экс!  А  какой  из  дредноутов
по  диспозиции  может  открыть  огонь  по  зачинщику  «Павлу»?
 Никто  ему  не  ответил  —  все  уткнулись  в  тарелки.
 —  Нет,  —  сказал  Непенин,  не  найдя  ни  в  ком  поддержки,—
я  не  стану  проливать  кровь  на  рейде.  Пусть  уж  лучше  льет¬
ся  моя...
 Толпа  матросов  уже  ломила  со  льда  по  трапам  на  «Кречет»,
напором  тел  расшибали  двери.  Бежали  по  коврам...  ближе,
ближе...
 —  Непенина!  Где  адмирал?
 Комфлот  поднялся.  Нет,  это  не  убийцы.  Это  пока  депутаты,
Он  не  сразу  понял,  что  они  сейчас  хотят  от  него.  Матросы
просили  дистанционные  трубки  для  кормовых  орудий:
 —  Дайте!  По  льду  движется  пехота,  чтобы  усмирять  флот,
Мы  эту  крупу  раздробим  картечью...  Кто  посмел  вызвать  сол¬
дата  с  берега?
 —  Я  не  вызывал.  А  трубки  возьмите...
 На  прощание  депутаты  ему  заявили:
 —  Вы  не  волнуйтесь.  Возле  погребов  —  усиленные  караулы,
Мы  и  сами  боимся  провокаций.  Служба  у  нас  продолжается
по  уставу...
 На  крейсерах  волнения  перешли  в  бурные  взрывы  патриоти¬
ческих  ликований.  Там  кричали  «ура  России»  —  и  даже  качали
офицеров.  Они  взлетали  на  матросских  руках,  с  высоты  палуб
виделся  им  рейд,  молчаливые  остовы  дредноутов,  на  которых
офицеров  никто  не  качал.  Там  их  убивали,  там  штыками  заго¬
няли  их  в  норы  казематов.
 Непенин  сказал,  растирая  в  ладонях  лицо:
 —  Когда  закончится  эта  галиматья?
 К  ночи  уже  вся  эскадра  примкнула  к  восстанию.
 160

—  Утром  начнем  подсчитывать  убитых,  —  распорядился
Непенин,  —  Попытаемся  воздействовать  на  матросов,  чтобы
освободили  офицеров  из-под  ареста.  Неужели  в  Питере  власть  —
голая  фикция,  неужели  не  могут  нажать  на  флот?  Вот  Керен¬
ский...  прислал?  Филькину  грамотку  о  доверии  масс  к  моей
особе...  подтереться  ею?
 Всю  ночь  шла  стрельба  и  гудели  палубы  от  миг  гов.
 Под  утро  вошел  к  комфлоту  Ренгартен  —  серый,  небритый.
—  Вот  последнее,  что  мы  имеем,  —  сказал  и  вышел...
Непенин  взял  брошенную  им  квитанцию:
 «Вся  команда  судов,  потерявшая  к  Вам  доверие,
требует  временного  прекращения  издания  Ваших
приказов  и  телефонограмм,  которые  будут  только
двоить  и  ухудшать  создавшееся  положение.  У  коман¬
ды  (эскадры)  временно  организуется  Комитет,  кото¬
рый  и  будет  управлять  впредь  до  установления  пол¬
ного  порядка...»
 В  это  утро  комфлот  встал  над  самым  провалом  пропасти.
Он  заглянул  в  ее  черноту  и  смрад,  и  ему  стало  плохо.
 Андрей  Семенович  Максимов,  сидя  под  арестом  на  «Чайке»,
догадывался,  что  творится  сейчас  на  эскадре.  В  любую  минуту
могла  распахнуться  дверь,  оттуда  выставится  дуло  винтовки  —
и  грянет  завершающий  выстрел...  Максимов  в  эту  ночь  —  чест-
нейше!  —  спрашивал  у  себя:  «Правильно  ли  я  жил?  Был  я  ви¬
новат  или  не  был  виноват?»
 Ну  вот.  Кажется,  за  ним  идут...  Слышны  шаги.  Сочно  бря¬
цают  по  трапам  винтовочные  приклады.  Значит,  сейчас  будут
убивать.  Адмирал  встал.  Подсобрался.  Застегнут.  Пальцами  он
поправил  воротник.  Что  у  него  тут?  Портсигар.  Бумажник.
Деньги.  Все  это  уже  стало  чужим,  далеким  и  ненужным...
♦Ну  что  ж?»
 Взвизгнули  дверные  задрайки.  Провернулись  догболты.  Рези¬
новая  прослойка,  отсырев  на  море,  громко  чмокнула,  будто  це¬
луя  входящих,  и  станина  двери  с  грохотом  откатилась  в  сто¬
рону.
 Высоко  задрав  ногу  над  комингсом,  вошел...  Павел  Дыбенко.
 На  адмирала  смотрел  люто.  В  руке  —  наган.  За  пазухой  —
«смитт-вессон».  На  ремне  —  две  бомбы.  Офицерский  кортик
сбоку.
 —  Прошу,  —  сказал.  —  На  митинг.
 — 	С  каких  это  пор  митинги  стали  лобным  местом?
 —  Балтийский  флот  оказал  вам  особое  доверие...
 —  Что  вы  сказали?  —  спросил  Максимов.
 — 	Резолюция  такая  от  эскадры,  чтобы  вы  флотом  коман¬
довали.  Прошу  на  митинг,  а  потом...  смещать  Непенина  станем?
 На  палубе  «Чайки»  было  не  протолкнуться  —  полно  матро-
 11  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6 	161

сов,  солдат,  офицеров  разных,  которых  Максимов  и  в  глаза
не  видел.
 —  Это  ваши  избиратели,  —  сказал  Дыбенко,  размахивая
наганом.  —  Дорогу  адмиралу!  Первому  адмиралу  революции...
ура,  ребята!
 —  Уррра-а!  —  захлестывало  и  другие  корабли  рейда.
 Оркестры  исполнили  для  бодрости  «Янки  дудль  дэнди»,  по¬
том  рейд  заполнило  торжеством  «Марсельезы».  Андрей  Семе¬
нович  сделал  под  козырек,  его  прошибла  слеза.
 Дыбенко  указал  ему  наганом,  где  встать:
 —  Говорите.
 Адмиралу  было  сейчас  не  до  слов,  но  он  собрался  с  духом:
 —  Не  вы  ли  арестовали  меня?  Вы...  А  теперь  голосованием
вознесли  на  высокий  пост.  Я  надеюсь,  что  это  не  стихийный
порыв,  но  обдуманное  решение.  Если  я  выбран  народом,  я  —
адмирал  народа!  —  исполняю  волю  его.  Я  не  злопамятен.
Не  сержусь,  что  мне  скрутили  руки  и  повели  под  арест...  Дело
свободы  дороже  всего.  Я  с  вами.  Был  вчера.  Есть  сегодня.
И  буду  завтра!
 На  автомобиле  —  под  красным  знаменем  —  его  везли  по
городу.  За  спиною  Максимова,  принимая  на  себя  приветствия
толпы  и  грозя  всем  наганом,  ехал  мрачный,  как  сатана,  Павел
Дыбенко.  Замкнул  лицо  в  безулыбье,  бескозырка  —  на  ухо,
бушлат  нараспашку,  грудью  на  мороз,  а  на  ленточке  Дыбен-
ки  —  краткое  «Ща»,  которое  издали  читалось  всеми  как  «Ша!».
 —  Дорогу  адмиралу!  —  покрикивал.  —  Эй  ты,  рыжий,  за¬
давим!  Береги  свою  жизнь  —  еще  пригодится.
 —  Итак...  —  начал  Максимов,  всходя  на  «Кречет».
 —  Итак,  —  прервал  его  Непенин,  —  я  уже  обо  всем  изве¬
щен.  Что  ж,  поздравляю  вас,  Андрей  Семеныч...  выдвинулись
на  революции!
 —  Стоит  ли  язвить,  Адриан  Иваныч?
 —  Я  не  язвлю.  Вчера  вас  арестовали.  Сегодня  поставили
комфлотом.  Смотрите,  как  бы  завтра  они  вас  не  повесили!
 —  Выборных  не  вешают,  —  круто  вмешался  Дыбенко.
 Дыбенко  вел  себя  в  кают-компании  «Кречета»  как  у  себя
дома  —  на  военном  транспорте  «Ща».  Цыганским  глазом  под¬
мигнул  вестовым:
 —  Эй,  Вася  или  Петя,  чайку  бы  мне  с  песком  и  булкой!
 Из  портсигара  Ренгартена  он  угостил  себя  папироской:
 —  «Эклерчик»...  На  что  дамские  курите?
 —  Чтобы  поберечь  здоровье.  В  них  меньше  никотина.
 Дыбенко  через  весь  стол  прикурил  от  зажигалки  Довконта.
 —  Надо  бы  и  мне,  —  сказал,  —  тоже  о  здоровье  подумать...
Он  резко  повернулся  к  соперникам-адмиралам:
 —  Непенин  —  дела  сдать!  Максимов  —  дела  принять!
 Непенин  подошел  к  нему  со  словами:
 162

—  Судя  по  хамству,  с  каким  вы  себя  ведете,  я  имею  честь
наблюдать  самого  господина  Дыбенко?
 —  Угадали.  Но  я  —  не  хам.  Я  просто  искренен...
 Непенин  отвернулся  от  матроса  к  Максимову.
 —  Меня  не  так-то  легко  свалить.  Вот  вам  —  читайте...
 Максимов  прочел  и  передал  бумагу  Дыбенке.  Временное
правительство  предотвратило  удар  по  Непенину  —  Гучков,  на
правах  военного  и  морского  министра,  забирал  комфлота  к  себе
в  канцелярию  на  должность  помощника  своего  по  морделам.
 —  Чисто  сделано,  —  не  удивился  Дыбенко...
 Временные  правители  гасили  пожары  на  Балтике:  увеще¬
вать  Кронштадт  ездил  сам  Гучков,  Ревелем  занимался  Керен¬
ский,  а  теперь  в  Гельсингфорсе  ждали  двух  делегатов  сразу:
надета  Родичева  —  от  Думы  и  меньшевика  Скобелева  —  от  Со¬
вета.  Офицеры  ждали  приезда  их  с  нетерпением.  Кому  не  втол¬
кует  кадет,  того  проймет  до  печенок  социал-демократ.  Убитых
уже  не  вернешь,  но  взаперти  под  караулом  еще  сидели  многие.
Поезд  с  делегатами  опаздывал.  Флотская  типография  тысячами
выпускала  на  эскадру  стенограммы  телеграфных  переговоров
матросов  с  Керенским.  Офицерам  было  заявлено,  что  жела¬
тельно  видеть  их  на  демонстрации  с  красными  бантиками.
Многие  из  них  влились  в  манифестации.  Одни  —  душевно,  же¬
лая  понять  и  осмыслить.  Другие  —  из  трусости,  внутренне
негодуя.  Началось  расслоение  кают-компаний,  и  кадровые
«спецаки»  вдруг  заговорили  о  политике,  о  тезисах,  о  партийных
платформах.  Было  непривычно  слышать  от  почтенных  каперан-
гов  (даже  резало  слух),  когда  они  заявляли  о  своей  принадлеж¬
ности  к  эсерам:
 —  Так  уж  случилось.  Давно  эсер.  Немало  рационального...
Теперь  все  ждали,  что  будет  с  Максимовым.
 —  Провалится,  —  говорили.  —  Разве  можно  на  такие  посты
выбирать?  Это  сдуру  ведь...  пьяные  все  были!
 —  Говорят  и  хуже,  будто  на  митинг  затесались  тогда  гер¬
манские  агенты,  одетые  как  матросы.  За  Максимова  горло  и
драли!..
 Наконец  приехали  в  Гельсингфорс  депутаты  от  столицы,
чтобы  утихомирить  балтийские  страсти.  Офицеры  с  надеждой
взирали  на  Родичева  —  тверской  помещик,  голова  ясная,  этот
матросам  салазки  загнет.  Но  помощь  к  ним  пришла  неожидан¬
но  от...  Совета:  меньшевик  Скобелев  дал  приказ,  на  какой  не
мог  решиться  сам  Непенин:
 —  Матросов  не  распускать  —  пусть  сидят  на  кораблях.
И  впредь  до  особого  распоряжения  никого  на  берег  не  уволь¬
нять.
 ♦  Вот  —  умно?»  —  записал  в  дневнике  Ренгартен  кратенько...
 Последним  убили  командира  эсминца  «Меткий»  старлейта
фон  Витта.  За  что  убили?  Никто  не  знал.  Но  стали  арестовы¬
вать  офицеров  и  на  «Кречете».  Когда  их  уводили,  они  держа¬
лись  хорошо:
 —  Мы  надеемся,  что  последние.  Скоро  все  образумится...
 11*
 163

Максимов  издал  свой  первый  приказ.  Осадное  положение  от¬
менить.  Орудия  с  улиц  убрать.  Стеньговые  флаги  спустить.
Арестованных  восстановить  в  прежних  обязанностях.  Присту¬
пить  к  обыденной  службе.  «Император  Павел  I»,  который  вчера
и  начал  восстание,  вдруг  заартачился,  стал  «писать»  по  эскадре,
что  прежние  приказы  Непенина  были  вполне  разумны  и  впредь
только  Непенину  павловцы  и  будут  подчиняться...  Непенин  с
улыбкой  сказал  Максимову:
 —  Андрей  Семеныч,  давайте  я  подпишу  ваш  приказ.
 Подписались  оба.
 В  середине  дня  Непенин  собрался  уходить.  Надел  шинель,
обвязал  шею  легким  белоснежным  кашне.  Долго  ерзал  в  кори¬
доре,  натискивая  на  ботинки  галоши.
 —  Лейтенант  Бенклевский,  сопроводите  меня  до  вокзала...
 Вместе  с  дежурным  по  штабу  лейтенантом  он  пошел  пеш¬
ком.  Снег  хрустел  под  ногами.  Светило  солнце.  Слегка  подмо¬
раживало.
 —  Скоро  весна,  —  со  вздохом  сказал  Бенклевский.
 —  Будет  и  весна,  —  неохотно  отозвался  Непенин.
 Флот  у  него  отняли.  Он  уходил  к  Гучкову.
 —  И  не  жалею!  —  сказал  Непенин  с  яростью.  —  Флот  уже
развален.  Его  можно  сдавать  на  свалку.  Корабли  небоеспособны...
 Они  дошли  до  ворот  порта.  Группкой  стояли  матросы.  А  за
воротами  плотной  стенкой  сгрудилась  толпа  обывателей.  Когда
Непенин  обходил  гельсингфорсцев,  раздались  два  выстрела  —
в  спину!
 Он  упал.  Смерть  была  мгновенной.
 Теперь  пули  посыпались  в  Бенклевского...
 Но  тут  матросы  кинулись  вперед,  загораживая  его:
 —  Стой,  собаки!  Кто  пуляет?  Лейтенант-то  при  чем?
 Из  открытого  рта  Непенина,  сильно  пульсируя,  толчками
выхлестывала  кровь.  Адмирал  был  здоровяк,  полный  телом,  и
кровь  обильно  заливала  снег.  Бенклевский  был  бледен,  его
трясло.
 —  Спасибо,  —  сказал  он  матросам.  —  Вовек  не  забуду.
 —  Иди,  иди.  Ныне  шляться  опасно.
 И,  плача,  он  пошел  через  лед  обратно  —  на  «Кречет».
 Издалека  накатывало  «ура»  —  это  Максимов  объезжал  ко¬
рабли.
 6
 Матросы  не  стреляли  из-за  угла:  они  имели  достаточно  му¬
жества  расправляться  с  врагами  лицом  к  лицу.  Эскадру  вско¬
лыхнуло  подленькое  убийство  Непенина;  резолюция  экстрен¬
ного  Совета  рабочих  и  воинских  частей  Гельсингфорса  выра¬
жала  «возмущение  и  крайнее  негодование»  убийцам  адмирала
Непенина.
 Финская  столица  была  битком  набита  германскими  аген¬
тами.  Пули  в  Непенина  посыпались  из  автомобиля,  который
164

вынырнул  из-за  толпы  гельсингфорсцев.  Непенин  раньше  воз¬
главлял  русскую  морскую  разведку  на  Балтике,  и  не  исключено,
что  немецкая  агентура  разделалась  с  ним  за  все  сразу.  Тем  бо¬
лее  что  вину  за  убийство  все  равно  припишут  революционным
матросам...
 ...Эссен  —  Канин  —  Непенин  —  теперь  Максимов!
 Первый  выборный,  командующий  флотом  заступил  свой  пост.
—  Глас  народа  —  глас  божий,  —  говорил  Максимов.
Выборный  адмирал  шел  в  ногу  с  флотским  Советом.
 —  Товарищи,  —  сказал  Дыбенко,  —  объявляю  заседание
открытым.  Наш  Совет  —  Совет  рабочих,  матросских  и  солдат¬
ских  депутатов...
 Ренгартен  сразу  взвился  на  дыбы:
 —  И...  офицерских!  Мы,  офицеры,  тоже  здесь.
 —  Офицеры  могут  выступать  как  матросские  представи¬
тели.  Просим  в  президиум  нашего  адмирала  товарища  Макси¬
мова.
 Андрей  Семенович  говорил:
 —  Я  готов  умереть  за  счастье  народа  вместе  с  вами.  По¬
клянемся  же,  что  ничего,  кроме  республики,  в  России  отныне
не  будет!
 Очевидец  пишет:
 «...Максимов  дает  волю  всему  тому,  что  у  него
накопилось  в  груди  за  эти  первые  дни  революции.
Без  лести  и  без  страха  он  все  это  произносит.  На  его
лице  нет  хитрости  или  подхалимства.  Но  он  (Мак¬
симов)  не  учел  другого:  его  искренность,  его  откро¬
венность  не  понравились  многим  присутствующим
здесь  офицерам...  Этого  они  ему  не  простили.  Не  про¬
стили  не  только  при  Временном  правительстве,  но
даже  и  при  Советской  власти»  *.
 Черкасский  горячо  зашептал  на  ухо  Ренгартену:
 —  Получена  телеграмма  из  ставки,  командующие  фронтами
И  главный  штаб  требуют  убрать  выборного  комфлота  и  назна¬
чить  другого.  Кого  ты  думаешь?  Бахирева?  Или  Вердеревского?
 —  Чепуха,  —  возразил  Довконт.  —  Бахирев  известен  как
отъявленный  монархист,  а  Вердеревский  станет  заигрывать  с
матросами.  Я  скажу,  кто  нужен  Балтфлоту  —  Колчак!..
 И  скоро  потянулось  —  от  корабля  к  кораблю:
 —  Колчак!  Только  тихо,  господа,  никому  ни  слова...  Люди
уже  работают,  чтобы  раздавить  анархию.  Колчак  из  Кронштадта
сделает  то  же,  что  сделал  он  с  Севастополем,  а  рептилию  Мак¬
симова  удавим!
 ♦  Колчак...  Колчак...  Колчак...  приди  к  нам,  Колчак!»
Максимов  глубоко  страдал  от  недоверйя  офицерства.
 *  А.  С.  Максимов  —  в  советское  время  был  помощником
морского  министра,  командовал  флотами  Черного  и  Азовского
морей  (умер  он  в  1951  году  в  возрасте  90  лет).
 165

—  Господа,  —  убеждал  он  колеблющихся,  —  перестаньте
бояться  революции,  а  постарайтесь  понять  ее...  Ближе  к  массам!
 —  Это  верно,  —  согласился  находчивый  Ренгартен,  —  он
правильно  сказал,  что  офицерам  надо  смелее  входить  в  этот
революционный  кагал,  чтобы  крутить  машину  событий  своим
реверсом...
 Офицеры-заговорщики  объявили  себя  яростными  демократами.
Ренгартен  стал  товарищем  председателя  Гельсингфорсского  ис¬
полкома.  Он  разрывался  между  службой  и  между  политикой.
«Меня  сжигает  любовь  к  родине!  —  выступал  он.  —  Я  весь
принадлежу  ей,  только  ей...»  Еще  не  все  было  ясно  людям,  и
митинги  качало,  как  корабли,  то  влево,  то  вправо.  Керенского
то  крыли  матом,  то  считали  за  счастье  пожать  ему  руку.  Вскоре
Керенский  стал  появляться  в  публике  с  рукою  на  черной  пере¬
вязи.  «Я  не  ранен,  нет,  —  объяснял  он.  —  Но  моя  рука  пара¬
лизована  от  миллиона  братских  пожатий.  Я  самый  доступный
для  народа...»
 Молния  революции  заканчивала  зигзагировать  над  Балтикой.
Чем  дальше  от  столицы,  тем  слабее  и  глуше  были  раскаты  гро¬
ма.  На  отдаленных  базах  уже  не  убивали.  Но  в  отсеках  кораб¬
лей  долго  оставалась  едкая  гарь  восстаний,  и  офицеры  —  без
погон,  без  кокард  —  полиняли,  говорили  шепотом:
 —  Неужели  все  повторится?  Нужен  Колчак...  Александр
Васильевич  нашел  ключ  к  матросам.  У  него  на  Черном,  мне
товарищ  по  корпусу  рассказывал,  и  честь  отдают,  и  офицеры
там  —  кум  королю!
 На  заседаниях  Гельсингфорсского  Совета  они  спрашивали:
 —  Когда  у  нас  будет  порядок?
 —  Смотря  какой  вам  нужен,  —  отвечал  из  президиума  Ды¬
бенко.  —  Ежели  старый,  то  его  не  будет...  А  вообще-то  поря¬
док  обещаю.  Вот  скоро  вернется  из  эмиграции  товарищ  Ульянов-
Ленин,  он  всем  нам  порядок  устроит.
 Навигация  запаздывала.  Лед  лежал  ровным  толстым  пла¬
стом,  затягивая  даже  южные  районы  Балтики,  которые  обычно
не  замерзали.  Над  Финским  заливом  иногда  пролетали  колбасы
цеппелинов,  из  гондол  которых  немцы  внимательно  осматривали
муравейники  русских  эскадр,  возмущенных  революцией.  Над  Ир-
бенами  парили  русские  аэропланы,  ведя  ледовую  разведку...
Лед,  лед  —  всюду  лед!
 Витька  Скрипов  с  новой  жизнью  на  «Славе»  освоился.  Но  му¬
чила  его  слабость,  не  проходившая  с  детства.  Еще  в  школе  юнг
стыдился  вставать  по  утрам,  боясь  насмешек.  На  подводной
лодке  —  еще  ничего:  приткнешься  к  торпеде,  замерзнешь  и
сам  вскочишь.  А  на  линкоре  гамаки  подвесушек  качаются  в
кубриках,  и  греха  никак  не  скрыть:  на  парусиновой  койке,  про¬
бивая  пробковый  матрас,  позорно  мокнет  большое  желтое  пятно...
 Балтийские  рассветы!  По  утрам,  в  темени  этих  рассветов,
весь  флот  (десятки  тысяч  человек)  остервенело  вяжет  свои  кой-
166

ки,  и  десятки  тысяч  коек  похожи  одна  на  другую,  как  бобы
с  одного  поля.  Сгорая  от  стыда,  вяжет  свою  койку  и  Витька
Скрипов.  В  кубриках  стоит  суровое  молчание,  раздаются  зевки
и  свистят  в  руках  матросов  упругие  хлысты  шкентросов,  шну-
рующих  койки  через  дырки  люверсов...  Чья-то  теплая  большая
рука  легла  на  плечо  юнги  Скрипова;  обернулся  —  эго  был  сиг¬
нальный  старшина  Городничий:
 —  После  мурцовки  —  ко  мне  зайди...  побалакаем.
 —  Есть!
 А  в  сердце  дрогнуло  —  не  беда  ли?  Вспомнился  Обводный
канал  и  матка,  которая  живет  с  цапания.  Не  хотелось  Витьке
залезать  в  эту  поганую  житуху  обратно.  На  флоте  ему  нра¬
вится  —  сыт,  одет.  Если  б  не  эта  слабость,  за  которую  могут
списать,  как  негодного  к  службе  флотской...  Мурцовку  даже
не  допил,  нахлобучил  бескозырку.  Кондуктор  жил  отдельно  от
своих  сигнальщиков  —  в  каюте  для  «шкур»  (сверхсрочников).
Носил  он  мундир  почти  офицерский,  фуражку  офицерского  об¬
разца.  Городничему  давно  было  за  сорок,  Витька  —  пацан  перед
ним.  В  теплой  «пятиместке»,  где  пять  «шкур»  помещалось,  шур¬
шали  в  газетах  тараканы,  на  столе  —  консервы  рыбные  и  ли¬
мон  в  дольках  на  блюдце.  Кондуктор  брился  у  зеркала.
 —  Садись.  Как  живешь?  —  спросил  для  начала.
 —  Хорошо  живу.  Спасибо...
 ♦Издалека  подбирается»,  —  подумал  Витька,  весь  замирая.
 —  Расскажи-ка,  что  у  тебя  на  подлодке  стряслось.
 Кондуктор  был  один  в  каюте,  и  говорить  не  стыдно  —  даже
душу  облегчало.  Городничий  хлестал  бритву  золингеновской
стали  по  истертому  ремню,  и  лезвие  вспыхивало  при  отточке...
страшно!
 —  Дурак  ты,  —  четко  определил  кондуктор.
 —  Сам  знаю,  —  скромнейше  согласился  юнга.
 —  Учиться  бы  тебе  надо,  мазурику!
 —  Я  ученый.  По  первому  разряду  из  школы  выпущен.
 —  Флажками-то  махать  и  обезьяна  научится,  только  по¬
кажи  ей...  Ты  учился  скверно.  Первым  разрядом  не  хвастай,  —
внушал  кондуктор.  —  Юнги  за  большевиков  идут,  а  ты  настоя¬
щую  учебу  прошляпил.  Размахался  флажками,  а  политику
в  угол  закинул.
 —  Да  на  што  она  мне?  Есть  и  постарше.  И  поумней  меня.
 —  Это  верно.  Мы,  постарше  да  поумней,  скоро  уйдем  с
флота...
 Кондуктор  жил  вроде  барина.  После  бритья  освежил  себя
ароматной  водой  «вежеталь»  и  Витьку  издали  малость  по¬
брызгал  :
 —  Во,  как  завонял  ты...  Небось  нравится?
 —  Ага.
 —  Отец-то  твой  кем  был?  —  спросил  Городничий  душевно.
 —  Сцепщиком  на  дороге.  Вагоны  скреплял.  С  похмелюги
пошел  на  станцию.  Башка  у  него  еще  дурная.  Не  успел  отско¬
чить  —  его  буксами  в  лепешку  расплюснуло.  Так  блинком  в
167

гробешник  и  запихачили.  Матка  потом  пенсию  от  дороги  вы¬
хлопотала.
 —  Много  ль?
 —  Тыщу.
 —  О!
 —  Да  нет.  Сотню  получили.  Девятьсот  адвокат  закарманил.
 —  А  старая  ли  матка  у  тебя?
 —  Совсем  уже  старая.  Тридцать  шестой  год  шарахнул!
 —  Такими  старухами  прокидаешься.  Да  я  бы  за  ней  еще
поухаживал.  Ей,  матке-то  твоей,  еще  жить  да  жить  хочется...
 —  Куда  ей!  Сено  с  возов  цапает,  тем  и  кормится.
 Городничий  хлебнул  остывшего  чаю,  сжевал  ломтик  ли¬
мона.
 —  Вот  видишь,  как  оно  получается,  —  сказал.  —  Политика
тебя,  сукина  сына,  прямо  в  морду  с  детства  хлещет,  а  ты...
мимо!
 —  Где  уж  тут  политика?  Это  так...  мы  привыкшие.
 —  Адвокат  вас  ограбил?
 —  Обчистил.  Это  верно.
 —  Матка  цапает?
 —  Вовсю!  Бежит  и  цапает.
 —  Кнутом  ее  мужики  стегают?
 —  Лупят.  Ничего.  Она  живучая.
 —  Вот  это  все  и  есть  политика...  Чаю  не  дам!  —  неожидан¬
но  заключил  разговор  кондуктор.  —  Ты  до  нашего  чаю  еще  не
дослужился.  Доживешь  до  моих  лычек,  будет  тебе  и  кофий,
будет  тебе  и  какава.
 —  Не  спорю,  —  согласился  Витька.  —  Только  вот  опять
про  эту  политику...  Я  —  ладно,  согласен!  Но  где  ее  взять,
книжку  бы  какую.  А  то  вокруг  кричат,  я  тоже  ору,  что  от
других  слышу...
 —  Ладно.  Просветим  твою  серость.  Дадим  учителя.
 —  Какого?
 —  Тот  человек,  который  тебя  ночью  разбудит,  чтобы  ты
до  гальюна  сбегал,  тот  человек  —  помни  —  твой  лучший  то¬
варищ...
 Среди  ночи  кто-то  снизу  сунул  кулаком  в  гамак,  и  подве-
сушка  стала  раскачиваться  под  броневым  настилом  подволока.
 —  Вставай,  попйсать  надо...  —  сипло  сказали  из  мрака.
 Кубрик  наполнен  храпом.  Витька  насунул  на  босые  ноги
громадные,  как  кувалды,  бутсы.  Потопал  в  них  по  трапам,  по
трапам...  по  трапам...  до  гальюна!  Вернулся  обратно  в  палубу  —
там  все  спали.  «Кто  же  мой  товарищ?»  С  этим  снова  заснул
как  убитый.
 Утром,  по  сигналу  с  вахты,  взяв  на  плечо  рулон  своей  кой¬
ки,  как  и  весь  полуторатысячный  гарнизон  корабля,  мчался
Витька  наверх,  взлягивая  на  трапах  ногами,  чтобы  поставить
койку  в  сетки.  Возле  него  приладил  свою  сигнальщик  Балясин.
 —  Ну  как?  —  подмигнул.  —  Сухой  нынче?  После  обеда
поднимись  в  прокладочную...  Подзаймемся  с  тобой  азбукой.
 168

До  обеда  Витька  был  наряжен  на  работы  в  рефрижераторе.
Там,  в  страшной  стуже,  покрыты  инеем,  висели  на  крючьях,
поддетые  под  ребра,  серебряно-красные  бычьи  туши.  Шмыгая
от  холода  носом,  с  гордой  радостью  Витька  пластал  топором
туши  напополам.  Изобилие  мяса  на  линкоре  приводило  его  в
умильное  обалдение.  «Вот  бы  питерским  показать...  жратвы-то
сколько!  Хорошо  на  флоте  табанить:  и  оденут  тебя,  и  покор¬
мят».  Он  потел  во  льдах  рефрижератора...
 После  обеда  на  мачте  заполоскались  треугольники  белых
флагов,  исчерченных  черными  полосами  (сигнал  отдыха).  Витька
поднялся  на  мостик  «Славы»  —  в  прокладочную.  Здесь  душа
обмирала  от  обилия  инструментов  для  навигации.  Тончайшие
приборы  показывали  все,  что  надо  для  кораблевождения  —
курс,  погоду,  скорость,  глубину  под  килем.  Громадные  комоды
для  карт  занимали  половину  рубки.
 Витька  удивился,  что  здесь  же  и  офицер  Карпенко;  мичман
незадолго  до  революции  получил  лейтенанта,  но  погоны  надеть
не  успел  и  таскал  их  в  кармане.  Вроде  бы  с  погонами  человек.
Вроде  бы  и  без  погон...  Юнга  послушал,  что  говорит  офицер
Балясину:
 —  Ну  ладно.  Допустим,  я  согласен  в  вами,  что  война  эта
лишь  бойня  ради  прибылей  капитализма...  Допустим!  Отбросим
гордые  слова  «вторая  отечественная»  и  проставим  новое  опре¬
деление  —  «империалистическая».  Но  скажи  мне,  сигналец,
куда  же  деть  жертвы  народа  и  героизм  народа  в  этой  войне?
 —  Жертвам  вечная  память,  —  отвечал  Балясин,  —  а  ге¬
роизм  пусть  так  и  остается  в  памяти  народа.
 —  Боюсь,  не  получится  ли  так,  что  наш  героизм  будет  про¬
клят  большевиками  заодно  с  войной  и  вместе  с  подвигами...
 —  Так  история-то  России  не  кончается...  начинается!  Са¬
дись  ближе,  —  повернулся  Балясин  к  юнге.  —  А  вам,  господин
лейтенант,  я  принес,  что  обещал...  о  Циммервальдской  конфе¬
ренции.
 —  Спасибо.  Прочту.  С  удовольствием.
 Балясин  начал  прощупывать  Витьку  в  присутствии  офицера:
 —  Вот  сейчас  Америка,  небось  слышал  уже,  тоже  в  вой-
нищу  эту  ввязывается.  Скажи,  как  ты  к  этому  акту  отно¬
сишься?
 Витька  не  рубил  сплеча  —  сначала  подумал:
 —  А  что?  Это  дело...  У  мериканцёв  свинины  —  завались!
 —  Лопух  ты,  —  сказал  Балясин.  —  Уж  ты  не  смеши  нас.
 —  А  простой  народ  так  и  понимает...  желудком,  —  всту¬
пился  за  юнгу  Карпенко.  —  Нельзя  же  винить  за  безграмот¬
ность.  Вот,  помню,  когда  юбилей  консерватории  был,  так  в
народе  тоже  говорили,  что  теперь  консервы  подешевеют...  Учите
его:  поймет,  не  дурак  ведь!
 Политическую  азбуку  Витька  Скрипов  начал  проходить  с
буквы  «а».  Бедняга,  до  буквы  «я»  он  не  доберется.  Где-то  меж¬
ду  буквами  «в»  и  «г»  в  азбуку  понимания  жизни  войдет  беспо¬
щадный  Моонзунд.
 169

Командиром  носовой  башни  он  стал.  Это  большой  успех.
Гриша  Карпенко  дружил  с  лейтенантом  Бадей  Ивановым  *,  ко¬
торый  управлял  огнем  главного  калибра  с  кормы.  Из  мичманов
дружил  с  Деньером  —  внуком  известного  на  Руси  фотографа.
Вот  этот  мичманец  иногда  замудривал  —  хоть  стой,  хоть  падай.
Когда  убийства  офицеров  кончились,  Деньер  иногда  выдвигал
сложные  проблемы:
 —  Теперь  все  для  народа.  А  в  чем  заключены  великие  за¬
воевания  революции  для  офицеров?  Как  выяснилось  после  рево¬
люции,  царь  был  жестокий  сатрап  и  мучитель  —  он  заставлял
офицеров  флота  носить  усы.  Революция  избавила  нас  от  гнета,
и  Временное  правительство  вполне  демократично  разрешило  нам
усов  более  не  носить...  Ура!
 В  самом  деле,  многие  после  отречения  царя  усы  сбрили.
♦  Теперь,  —  говорили,  —  можно  хоть  сморкнуться  при  дамах,
не  обязательно  выбегать  в  прихожую...»  Командир  ♦Славы»
каперанг  Антонов  в  разговоры  молодежи  не  вмешивался.
Из  предохранительных  целей.  Исходя  из  той  же  осторожности,
он  даже  подумывал  —  не  записаться  ли  ему  в  эсеры?  Правда,
дома  скандал  будет,  но...  Яркий  пример  перед  глазами:  кавто¬
ранг  Ильюшка  Ладыженский,  командир  ♦Андрея  Первозван¬
ного»,  стал  заядлым  эсерищем  и  в  судовом  комитете  уже  пред¬
седателем.  Теперь  у  него  матросы  как  наскипидаренные,  по
струнке  бегают...  Офицеры  запирались  с  ножницами  в  каютах,
выпарывали  из  фуражек  белые  (монархические)  канты.  Появи¬
лась  несносная  мода  на  мятые  ♦фураньки».  Погоны  припряты¬
вали.  Может,  еще  повернется  колесо  истории?  На  то  ведь  колесо
и  существует,  чтобы  оно  вращалось.
 Скучая,  в  кают-компании  поговаривали  о  конце  войны:
 —  Выдохлась  Россия-голубушка,  да  тут  еще  и  ♦товарищи»
подгадили.  Бить  за  пораженчество  надо,  но  при  свободе  нельзя
уже  бить!  Говорят,  в  стране  голодают.  Что  за  чушь?  Чтобы
обжорная  Россия  да  голодала  —  эту  сказку  про  белого  бычка
в  Берлине  придумали.  А  те,  кто  вопит  о  нуждах  народа,  —  это
германские  агенты...  Вообще,  если  бы  не  революция,  в  этом  году
были  бы  уже  в  Берлине!  У  немцев  нехватка  во  всем.  Я  вон  чи¬
тал:  даже  трубы  траншейных  минометов  они  стали  делать  из
прессованной  фанеры.
 —  Быть  того  не  может!  Как  же  из  фанеры?
 —  По  окружности  проволокой  обмотают  и...  палят!
 Лейтенант  Карпенко  иногда  вступал  в  споры:
 —  На  флоте  не  принято  говорить  о  собственных  жертвах.
Но  послушайте  хоть  раз  речи  матросов...  Есть  деревни,  где  му¬
жики  сплошь  на  костылях  бегают.  И  это  —  женихи!  Есть  во¬
лости,  где  мужиков  подчистую  забрали,  а  бабы  на  себе  пашут
и  живут  с  мальчишками...  за  гармонь,  за  конфеты,  за  бутылку
водки.  Господа,  надо  не  радоваться  чужой  кривизне,  а  на  себя
обратиться.  Война  страшна  еще  и  тем,  что  нравственно  калечит
*  В.  И.  Иванов  —  в  советском  флоте  контр-адмирал.
 ,170

чистоту  русского  человека...  Это  осквернение  коснулось  и  са¬
мого  чистого  —  крестьянства!
 —  Гришок,  —  сказал  мичман  Деньер,  —  ты  как  большевик.
Тебя  бы  на  эшафот  исполкома,  чтобы  с  Дыбенкой  рядом...  вот
сюжетец.
 Каперанг  Антонов,  осторожничая,  решил  подать  голос:
 —  У  вас,  господин  Карпенко,  какие-то  лишние,  напрасно
отягчающие  вас  знания...  К  чему  они  вам?
 На  что  получил  ясный  ответ:
 —  Знания  человеку  двигаться  не  мешают  —  это  ведь  не
грыжа...
 —  От  недовольства  войной  можно  прийти  и  к  пораженче¬
ству.
 Гриша  Карпенко  извлек  из  кармана  кителя  свои  новенькие
погоны  и  приставил  их  к  плечам.
 —  Вот  они!  —  сказал.  —  Как  был,  так  и  остаюсь  офицером
русского  флота.  Не  поражения  жду,  а  победы...  Вы  неправильно
меня  поняли,  господа.  Если  «Слава»  пойдет  в  бой,  я  об  одном
буду  мечтать,  чтобы  погибнуть  за  отечество,  как  погибли  мой
отец,  мой  дед,  мой  прадед...  Карпенки  уже  сто  лет  качаются
на  палубах  русских  кораблей,  а  я  своих  предков  не  подведу...
 ...Уже  началось  дезертирство  с  флота.  Первыми  побежали
монархисты-офицеры,  не  желавшие  служить  «хохлу»  Родзянке.
Под  шум  митингов  утекали  и  матросы,  которым,  как  они  гово¬
рили,  «надоело».
 7
 Третьего  апреля  на  Финляндском  вокзале  собралось  много
народу.
 —  Скажите,  а  когда  приходит  поезд  номер  двенадцать?
 —  Гельсингфорсский  сегодня  опаздывает...
 В  двенадцатом  часу  ночи  паровоз  прикатил  финские  вагоны.
Вдоль  платформы  выстроились  матросы  2-го  Балтийского  флот¬
ского  экипажа.  Из  третьего  класса  вышел  Владимир  Ильич
Ленин,  поднял  над  головой  круглую  шляпу.  Раздалась  команда
морского  офицера:
 —  Смирррр-на!  На-а  кррра-а-а...  ул!
 Крепкие  ладони  матросов  отбили  прием,  винтовки  блеснули
и  замерли,  блестя  штыками.  Ленин  спросил  у  Бонч-Бруевича:
 —  Это  зачем?  И  что  я  должен  делать  в  таком  случае?
 К  нему,  печатая  шаг,  уже  подходил  офицер  флотского  эки¬
пажа.  Отдав  рапорт  Ленину,  он  произнес  приветственную  речь,
в  конце  которой  искренне  выразил  горячую  надежду  видеть
Ленина  членом  Временного  правительства,  товарищем  Керен¬
ского,  Гучкова  и  Родзянки.  Конечно,  политическая  инфантиль¬
ность  офицера  флота  была  слишком  очевидна,  но  Ленин  всту¬
пать  с  ним  в  спор  не  стал.  Он  обратился  с  краткой  речью  к
матросам,  закончив  ее  призывом:
 —  Да  здравствует  социалистическая  революция!
 173

Коллонтай  вручила  Ленину  цветы.
 —  Куда  мне  теперь  идти?  —  спросил  он.
 Его  провели  в  «царские  комнаты»  вокзала.  Здесь  его  под¬
жидал  черный  и  мрачный,  как  ворон,  Чхеидзе  (одет  под  рабо¬
чего).  Чхеидзе  прочел  Ленину  нотацию,  как  должен  вести  себя
Ленин  в  революционной  России...  Ленин  обратился  к  собрав¬
шимся  товарищам,  закончив  свою  краткую  речь  теми  же  сло¬
вами:
 —  Да  здравствует  социалистическая  революция!
 Площадь  перед  вокзалом  была  заполнена  народом,  который
его  ждал.  Загремели  оркестры.  Люди  пели  «Интернационал».
 На  площади  стоял  броневик.
 —  Владимир  Ильич,  народ  просит  вас  сказать...
 Ленин  поднялся  на  броневик.  Он  выкинул  вперед  руку  и  на¬
чал  говорить  —  в  века!
 На  следующий  день  выступал  в  Таврическом  дворце.  Тезисы
Ленина  так  и  вошли  в  историю  как  «Апрельские  тезисы».
Власть  должна  перейти  в  руки  пролетариата.  Отказ  от  всяких
аннексий  —  не  на  словах,  а  на  деле.  Полный  разрыв  с  инте¬
ресами  капитала.
 —  И  никакой  поддержки  Временному  правительству!
 Против  него  выступили  меньшевики.
 Чхеидзе  брякнул  в  колокольчик:
 —  Политическая  линия  Ленина  ясна.  Он  долго  не  был  в
России  и,  естественно,  не  знаком  с  нашей  действительностью.
 —  Бред!  —  орали  из  зала.  —  Позор  марксизма...
 —  Долой  Ленина!  Он  заговорился!
 —  Это  бунтарство,  ведущее  в  трясину  анархии...
 Поздно  вечером  Ленин,  усталый,  вернулся  домой:
 —  Надя,  сегодня  я  был  в  меньшинстве.  Неприятное  поло¬
жение.  Меня  поддержала  только  одна  женщина  —  Коллонтай...
 Чхеидзе  в  эти  дни  говорил:  «Вне  революции  остается  один
только  Ленин...»  Ах,  это  колесо  истории!  Как  оно  иногда  забав¬
но  вращается,  На  одном  из  его  поворотов  далеко  в  сторону  от¬
летел  сам  Чхеидзе  и  остался  «вне  революции».
 Сейчас  колесо  будет  раскручиваться...  влево,  влево,  влево!
 8
 Артеньев  получил  телеграмму:  сестра  Ирина  покончила
с  собой.  Уже  давно.  И  долго  лежала  мертвой  в  квартире,  соседи
догадались  по  запаху,  взломали  дверь  с  дворником...  Просят
выехать.
 Он  не  успел  заплакать,  как  дверь  каюты  раскрылась:  явил¬
ся  Хатов  с  Портнягиным,  оба  с  револьверами.
 —  Это  как  понимать?  —  бушевал  кондуктор.  —  Все  лич¬
ное  оружие  сдали,  один  вы  не  сдали...  Или  вам  особые  указы
нужны?
 172

Давясь  слезами,  Сергей  Николаевич  сказал:
 —  Идиот...  Сдали  —  у  кого  чести  нет.  У  меня  есть!  Пони¬
маешь,  у  меня  есть  честь...  Убирайся  вон,  шантрапа  несчастная.
 Плача,  он  вышел  на  палубу.  Его  трясло.  С  мостика  заме¬
тили:
 —  Наш  старлейт  ревет...  чего  это  он?
 Артеньев  задрал  лицо  кверху:
 —  Сигнальцы!  Не  отвлекаться  от  рейда...
 К  нему  подошел  Семенчук  и  ничего  не  спрашивал.
 —  Помнишь  Ирину?  Ее  уже  нет...
 Подбежал  рассыльный,  звеня  на  груди  цепкой  дудки:
 —  Господин  старлейт,  вас  просят...  командир  просят.
 Грапф  все  уже  знал.  На  столе  командира  «Новика»,  рядом
со  служебными  делами,  лежали  бумаги  комитетов,  офицерских
комиссий  и  резолюции  собраний...  Политика  задавила  службу!
 —  Сочувствую  вашему  горю.  Наверняка  лед  сойдет  только
к  маю.  Да  еще  в  битом  наплаваемся.  Езжайте  смело...  на  не¬
дельку.
 В  судовой  канцелярии  получил  жалованье  и  отпускные  из
расчета  по  45  копеек  на  день  (матрос  в  командировках  получал
5  копеек).
 —  На  что  ж  я  жить  стану?  —  спросил  Артеньев.  —  Самый
последний  дурак  знает,  что  один  день  в  Питере  обходится  в
десять  рублей.  Это  —  без  коляски,  если  буду  на  трамвае  ез¬
дить...
 Писарь  с  красным  бантом  поверх  робы  вмешался:
 —  Жрете  вы  много!  В  тарелку  все  денежки  и  вылетают.
 —  Это  ты  жрешь.  На  тебе  клопов  уже  давить  можно...
 —  С  революционным  народом  так  не  разговаривают,  —  оби¬
делся  писарь.
 —  А  как  с  ним  надо  разговаривать?  Как  Дейчман?
 Поехал  в  Петроград,  имея  при  себе  оружие.  Заодно  повез
домой  первую  связку  книг.  Сейчас  на  дивизии  неспокойно:
не  немцы,  так  свои...  на  цигарки  свертят!  О,  господи...
 Петроград!  —  большинство  петербуржцев  презирало  это
слово,  которым  из  побуждений  квасного  патриотизма  заменили
гордое  выражение  «Санкт-Петербург».  Казалось,  что  в  столице,
потерявшей  с  приставкой  «санкт»  свою  святость,  поселилось
что-то  дикое  и  безобразное.  И  никогда  еще  Петербург  —  Петро¬
град  не  был  так  порочен  и  продажен,  как  в  эти  дни  —  после
Февральской  революции.  В  подвалах  —  притоны,  кабаре,  шан¬
таны  с  раздеванием  женщин;  на  улицах  —  ворье,  жулики,  спе¬
кулянты,  малолетние  проститутки  с  подмалеванными  глазами,
которые  так  и  хватают  тебя  за  рукав...  «Грех  —  это  хорошо»  —
вспомнились  слова  Распутина.
 Скорее  прочь  —  в  квартиру!  Закрыться,  как  в  каюте.
 Сестра  не  ушла  из  жизни  без  последнего  слова  к  нему*
Артеньев,  как  только  глянул  в  записку  ее,  так  сразу  все  понял.
173

«Социальные»  опыты  окончились  поганым  осквернением.  Он
спустился  к  соседям  ниже  этажом,  где  жил  запуганный  стат¬
ский  советник.  Попросил  разрешения  позвонить  от  него  по  теле¬
фону.  Соединил  себя  с  квартирой  профессора  Пугавина.  Абсо¬
лютно  спокойным  голосом,  и  сам  дивясь  своему  спокойствию,
Артеньев  пожелал  Пугавину:
 —  Прогрессивная  личность,  с  вами  говорит  известный  мра¬
кобес.  Я  не  могу  сдержаться,  чтобы  не  пожелать  вам  от  чистого
сердца:  завтра  же  попадите  под  колеса  трамвая  со  всеми  своими
отпрысками!  Вам,  как  светилу,  наверное,  не  понять,  что  люди
есть  люди,  и  они  не  подопытные  лягушки...  Мерррзавец!
 Повесив  трубку,  старлейт  повернулся  к  растерянным  хозяе¬
вам.  Извинился  за  этот  разговор.  Его  стали  расспрашивать
о  флоте:
 —  Говорят,  всех  убивают...  это  правда?  Говорят,  в  Крон¬
штадте  проститутки  теперь  заседают  в  президиуме  Совета...  это
правда?
 —  Нет,  это  неправда.  Всего  на  Балтике  убито  сто  сорок
офицеров.  Что  же  касается  проституток,  то  Кронштадт  в  первую
же  ночь  восстания  занялся  их  выселением  из  крепости...
 —  И  куда  же?  Куда  их  выселили?
 —  Известно  куда  —  к  вам,  в  столицу...
 Поднявшись  к  себе,  долго  стоял  в  прихожей,  размышляя.
Вопрос  отныне  не  стоял  для  него  так:  «Когда  кончится  война?»
Вопрос  был  погружен  в  глубину:  «Когда  закончится  все?»
По  улице  прошел  какой-то  пьяный,  раздрызганный  юнкер,  гром
ко  распевая:
 А-афицер  выходит  в  ямбургцы,
в  ямбургцы!
в  ямбургцы!
 «Не  вовремя  ты  выходишь  в  ямбургцы»,  —  подумал  о  нем
Сергей  Николаевич.  Из  громадной  квартиры  еще,  кажется,  не
выветрился  сладковатый  запах  тления.  Он  открыл  все  форточки
и  ушел.  На  улице  спросил  солидного  господина-прохожего:
 —  Очевидно,  вы  истинный  петербуржец.  Я  тоже...  Сейчас  в
городе  все  смятенно.  Все  непонятно.  Я  с  флота...  Хотел  бы  не¬
множко  встряхнуться.  Забыться.  Подскажите,  где  это  можно
сделать?
 Господин  (истый  петербуржец)  взмахнул  тростью:
 —  Встряхнуться  сейчас  на  старый  лад  допустимо  только  в
«Астории».  Поверьте  моему  опыту,  что  только  там  еще  знают
толк  в  пулярке,  обжаренной  в  хрустящем  горошке.  Наконец,
в  погребах  от  мсье  Террье,  кажется,  еще  остался  портвейн,  ко¬
торый  родился  в  тот  год,  когда  мой  прадед  участвовал  в  Вен¬
ском  конгрессе.
 —  Благодарю,  —  откланялся  Артеньев.
 —  Поспешите,  юноша!  Жизнь  столь  скоротечна,  ее  сладкие
174

мгновения  считанны.  Пейте  до  дна  веселия  чашу,  пока  старость
еще  не  охладила  ваших  членов...
 Сразу  видно,  что  это  старый  петербуржец!
 Как  будто  кто-то  шаловливый  передвинул  стрелки  време¬
ни  назад,  через  годы  войны,  через  дни  потрясений  и  убийств...
 Сиянье  люстр  и  зыбь  зеркал
 Слились  в  один  мираж  хрустальный»
И  веет,  веет  ветер  бальный
Теплом  душистых  опахал...
 —  Как  же  дальше?  Я  забыл.  Все  забыл...  Нет,  помню:
 Похолодели  лепестки
 Раскрытых  губ,  по-детски  влажных,
И  зал  плывет.  Плывет  в  протяжных
Напевах  счастья  и  тоски...
 Он  осмотрелся.  На  гноище  старого  мира  Петербург  сохра¬
нил  красоту  женщин.  Не  женщины  —  королевы  плыли  перед
ним,  зажмурив  глаза,  в  сиянии  бриллиантов,  в  искрометных
мехах.  Это  не  его  королевы.  Он  смотрел  на  них  вполприщура,
как  глядят  на  чужую  пищу,  чтобы  не  оскорбить  аппетита  лю¬
дей,  поглощавших  ее!
 —  Моя  королева  далеко...  в  Либаве.  А  ведь  я  там  был  сча¬
стлив.  Почему  в  жизни  всегда  так:  прожитый  день,  обыденный
и  серый,  по  прошествии  времени  вдруг  обретает  яркую  красоч¬
ность?
 Он  опьянел.  Одинокий,  он  разговаривал  сам  с  собой.  Иногда
это  очень  полезно  —  поговорить  с  самим  собой.  Вслух,  как
идиот...  Мимо  него  протиснулся  коренастый  господин  в  штат¬
ском,  которого  Артеньев  узнал  сразу.  Это  был  тот  самый  пол¬
ковник-хам  из  разведки,  который  два  года  назад  сказал  ему,
что  он,  Артеньев,  стал  мешать.  Рядом  с  ним,  вся  в  нежных
муслиновых  шелках,  храня  на  губах  ангельскую  улыбку,  про¬
шла  мимо  его  королева...
 Артеньев  резко  встал.  Артеньев  резко  сел.
 —  Любезный,  —  подозвал  он  официанта,  —  мне  чрезвы¬
чайно  нравится  эта  дама.  Рядом  с  нею  какой-то...  муж,  что  ли?
Передай  эту  записку  даме.  Незаметно,  чтобы  только  ей,  толь
ко  ей...
 Клара  что-то  ела.  Что-то  пила.  Далекая.  Недостижимая.
 Официант  вскоре  вернулся,  принеся  карточку  вин.
 —  Сейчас  открыли  марсалу.  Удостоверьтесь  на  третьей  стра¬
нице.
 На  третьей  странице  —  почерком  Клары!
 «Не  вздумай  подходить.  Ты  будешь  мешать.
 Завтра  к  шести.  Каменноостровский,  Большая  аллея,  14.
 Не  надо  раньше.  Целую.  К.».
 175

Он  допил  вино  и  покинул  ресторан.
 —  Эй,  извозчик!  Вези  меня  в  каюту...  закрыться!
 На  следующий  день  поехал  на  Каменный  остров.  Особняк
был  отстроен  в  стиле  модерн,  с  узкими  софитами  окон.  Двери
открыла  горничная.  Молча,  сунув  руки  под  фартук,  проводила
на  второй  этаж.  От  большого  камина  в  нижнем  холле  истекало
приятное  тепло.  Пушистый  ковер  устилал  пологую  винтовую
лестницу.
 —  Здесь,  —  сказала  горничная  и  удалилась,  не  любопытная.
 Клара  сидела  на  полу.  Учила  пить  молоко  с  блюдца  малень¬
ких  котят,  у  которых  мелко  тряслись  тощие  хвостики.  Не  спеша
женщина  поднялась  с  ковра,  прошла  к  креслу  и  села.
 —  Проходи...  Сегодня  я  выступаю  в  несколько  иной  роли.
Уже  не  кельнерша,  как  ты  видишь,  а  богатая  дама.
 —  Отчего  ты  здесь,  в  столице?  И  почему  ты  стала  богата?
 —  Я  получила  большое  наследство.  Чтобы  пресечь,  дорогой,
твои  неизбежные  вопросы,  сразу  же  сообщаю,  что  это  наслед¬
ство  в  корне  изменило  всю  мою  жизнь.  Впрочем,  хуже  я  не
стала...
 —  Как  дочь?  Она  здорова?
 —  У  меня  нет  никакой  дочери.
 —  Не  понимаю.  А  разве  в  Либаве...
 —  Какая  дочь?  Разве  ты  видел  у  меня  дочь?
 Артеньев  пожал  плечами.  Спорить  не  стал.  Он  действи¬
тельно  слышал  о  дочери  Клары,  но  никогда  не  видел  девочки.
 —  Скажи,  тебе  понравился  мой  особняк?
 —  Вот  уж  никак  не  думал,  что  он  твой.
 —  Я  его  купила.  По  случаю.  А  сейчас  покупаю  имение.
 —  По  какой  губернии?  —  вежливо  спросил  Артеньев.
 —  По  Виленской.  Здесь  живет  одна  графская  семья  поля¬
ков-беженцев.  Они  дали  в  газете  объявление...  Я  решила  взять!
 —  Там,  в  Виленской,  немцы,  —  сказал  Артеньев.
 —  Не  вечно  же  они  там  будут.  Меня  немцами  не  испугаешь.
Садись.  Хочешь,  я  покажу  тебе  зимний  сад?  Мы  поужинаем
в  саду...
 Она  ловко  подхватила  с  полу  котенка,  нежно  его  лаская.
 —  Клара,  ты  —  шпионка!
 —  Какое  милое  создание,  —  забавлялась  Клара  с  ко¬
тенком.
 —  Клара,  ты  разве  не  слышала,  что  я  тебе  сказал?
 —  Слышала.  А  разве  это  дурная  профессия?
 Сергей  Николаевич  был  поражен,  что  она  согласилась  с  ним
и  даже  не  стала  допытываться  —  как  он  это  установил.  На  са¬
мом  же  деле  он  проанализировал  связь  между  событиями  и
сегодня  утром  окончательно  уверился  в  этом...
 —  Ты  разве  уходишь?  —  спросила  Клара,  отшвырнув  ко¬
тенка.
 —  Я,  моя  милая,  человек  военный.  Привык  иметь  дело  с
врагом  лицом  к  лицу  с  ним,  и...  Прости,  но  я  считаю,  что  шпио-
176

наж  —  это  дело  нечистое.  Я  ухожу  не  от  Клары  Изельгоф,  я
покидаю  женщину,  имени  которой  не  знаю.
 —  Значит,  я  грязная?  —  спросила  Клара,  приближаясь.
 Удар  пощечины  ослепил  его,  как  вспышка  магния.
 —  Получи  ты,  чистый  воин!  —  сказала  женщина.  —  Вы,  —
с  презрением  заговорила  она,  —  вы  хвастаетесь,  если  вам
удается  добиться  накрытия.  Три  процента  попаданий  —  об  этом
вы  болтаете  как  о  подвиге.  А  теперь  посмотри  на  меня.  Я,  сла¬
бая  женщина,  в  одну  ночь  могу  послать  на  грунт  эскадру  ко¬
раблей...  А  вы  так  можете?  —  спросила  Клара  на  высоком
крике.  —  Нет,  так  никто  не  может...  Только  я  могу,  я...  гряз¬
ная  тварь!
 Она  вернулась  в  кресло  и  произнесла  спокойно:
 —  А  теперь  ты  сядь.  И  больше  не  дури.
 Сергей  Николаевич  покорился,  говоря:
 —  Но  могу  ли  я  верить,  что  ты  сохранила  себя  в  чистоте
и  святости  за  это  время  нашей  горькой  разлуки?
 Неожиданно  Клара  бурно  разрыдалась:
 —  Клянусь  богом,  сейчас  я  чище,  чем  когда-либо...
 Артеньеву  вдруг  стало  безумно  жаль  ее:
 —  Клара,  я  осатанел  за  последнее  время.  Я  устал.  Прости
меня,  Клара,  я  сам  понимаю,  что  спросил  глупость.  Не  мне  ти¬
ранить  тебя.  Но  если  ты  хочешь,  чтобы  я  чувствовал  себя  сво¬
бодным,  поедем  ко  мне...
 —  Тебе  здесь  не  нравится?
 —  Пойми  меня  правильно  и  не  обижайся:  я  верю,  что  ты
купила  этот  особняк,  он  твой,  но  ты  в  нем  какая-то  не  моя...
 И  была  у  них  ночь  в  пустой  квартире,  где  в  тишине  потре¬
скивал  паркет.  Было  очень  холодно,  Клара  с  ужасом  забралась
под  ледяное  одеяло,  и  среди  ночи  Артеньев  не  раз  вставал,
чтобы  подбросить  дров  в  печки.  Красные  отсветы  бродили  по
комнатам...
 —  Я  тебя  все  время  бужу?  —  извинялся  он.
 —  Ой,  что  ты!  Буди.  Мне  нравится,  когда  печки  топят  дро¬
вами.  А  в  Либаве,  знаешь,  торф  или  уголь...  так  надоело!
 Он  приник  к  ее  уху  и  спросил  тихо:
 —  Скажи,  Клара...  как  тебя  зовут?
 —  Называй  как  угодно.  Все  равно  ошибешься...
 Утром  промерзлая  квартира  наполнилась  уютным  теплом.
Когда  человеку  за  тридцать,  ему  необходимо  жениться,  и  Ар¬
теньев  испытал  огромное  удовлетворение  от  того,  что  квартира
не  пуста,  на  его  кровати  сидит  прелестная  полураздетая  жен¬
щина,  закручивает  волосы  на  затылке  и  роняет  шпильки  на
пол...  Он  спросил  ее:
 —  А  во  имя  чего  ты  жертвуешь,  Клара?  Ты  думала?
 —  У  меня  один  идол  —  Россия,  которой  и  служу.  Сейчас
все  словно  помешались.  Кричат  о  партиях,  блоках.  Мне  это
смешно.  Я  признаю  только  одну  партию  —  русский  народ!
 —  Таких,  как  ты,  теперь  называют  националистами.
 —  Мне  это  безразлично.  А  чем  плохо  любить  народ,  к  ко-
 12  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6 	177

торому  принадлежишь?  Ты  меня  еще  мало  знаешь,  Сережа.
А  ведь  я  способна  на  любое  преступление,  могу  пойти  на  лю¬
бую  низость,  только  бы  России  было  выгодно...  На  плаху  то¬
же!  —  сказала  она,  уронив  шпильку.
 Артеньев  лазал  в  печные  трубы,  закрывал  гремящие  за¬
слонки.
 По  самый  локоть  испачкал  он  руку  в  саже.
 Случайно  встретил  на  улице  Колчака.
 —  Его  вызвал  к  себе  Гучков...  Мы  поговорили  с  адмиралом
вполне  доверительно.  Он  меня  знает  по  дивизии.  Я  сказал  ему
о  своих  осложнениях  с  командой.  Колчак  предложил  мне  пере¬
браться  в  Севастополь.  Обещал  сразу  дать  кавторанга  и  сделать
флаг-офицером...
 —  Не  нужно,  —  охладила  его  Клара.  —  У  вас  на  Балтике
все  кончается,  а  на  Черном  все  еще  только  начинается.
 Артеньев  послушался  ее,  как  муж  слушается  жену:
 —  Тогда  остается  Балтика...  и  мне  завтра  уезжать.
 —  Сейчас  в  Ревель?
 —  Да.  Затем  и  дальше  —  до  рейда  Куйваст  в  Моонзунде...
 —  Моонзунд,  вот  проклятый  Моонзунд!  —  неожиданно
пылко  произнесла  Клара.  —  Я  чувствую,  что  проблема  этого
пролива  будет  разрешена  в  нынешнюю  навигацию.
 —  Ты  что-нибудь  знаешь  точно?
 —  Отчасти  догадываюсь.  Это  нетрудно...  На  флоте  анархия,
мы  ослабели,  в  Финский  залив  немцы  уже  не  рискнут  сунуться
после  гибели  Десятой  флотилии.  Для  них  один  выход  —  стре¬
миться  через  Моонзунд...  А  меня,  кажется,  опять  пошлют  туда.
По  всем  правилам,  меня  бы  не  должны  направлять  к  немцам,
но  людей  не  хватает.  Надо  ехать.  Я  и  сама  знаю,  что  надо...
 Был  хороший  вечер,  уже  повеяло  весной,  когда  она  его  про¬
вожала  на  вокзале.  Он  стоял  в  тамбуре,  и  Клара  сделала  не¬
сколько  шагов  за  уходящим  поездом.
 —  Мы  еще  встретимся,  —  торопливо  говорила  она...
 Артеньев  возвращался  в  Ревель  как  из  сладкого  сна.
На  «Новике»  было  как-то  одичало-пустынно.  У  трапа  попался
Хатов.
 —  У-у,  приполз,  долгоносик,  —  вонзилось  в  спину  Ар-
теньеву.
 9
 Колчак  провозглашал  в  Севастополе  здравицу  за  свободу  и
демократию  грядущего  мира...  Куда  там  до  него  Вирену  или  Не-
пенину!  На  революции  он  еще  больше  укрепил  свой  авторитет
среди  черноморцев.  И  флот  пошел  за  ним  —  слепо  и  глухо.
Здоровенные  бугаи-братишки  на  своих  руках  выносили  Колчака
из  автомобиля.  Перли  его  на  трибуну.  А  после  речей  несли  об¬
ратно  в  автомобиль,  крича  во  всю  глотку:  «Весь  мир  насилья
178

мы  разрушим...  во  мы  какие!»  Колчак  обратил  комитеты  флота
в  придатки  своей  канцелярии.  Черноморский  флот  посылал
проклятья  флоту  Балтийскому.  «Предатели,  —  доносилось  из
Севастополя  до  Кронштадта,  —  в  этот  грозный  час...  не  бунто¬
вать,  а  воевать  надо!»
 Адмирал  прибыл  в  столицу,  когда  здесь  назревал  кризис.
Политический  —  после  речи  Милюкова.  Историк  в  ноте  своей,
обращенной  к  Антанте,  заверил  союзников,  что  Россия  остается
верна  прежним  договорным  обязательствам.  Особенно  Милюков
нажимал  на  Босфор  и  Дарданеллы  —  «глотку»,  воспетую  даже
поэтами:
 Олег  повесил  щит  на  медные  ворота
столицы  цезарей  ромейских,  и  с  тех  пор
Олегова  щита  нам  светит  позолота
и  манит  нас  к  себе  недремлющий  Босфор...
 Столичный  гарнизон  сразу  взбурлил:  «Долой  Милюкова!»
 —  Кто  кричит?  —  вопрошал  Гучков.  —  Сто  двадцать  тысяч
негодяев,  которые  окопались  в  тылу  столицы  и  боятся  войны!
 —  Так  отправьте  их  на  фронт,  —  рассудил  Колчак.
 —  Не  можем.  Они  взбунтуются.  Лучше  уж  пусть  кричат...
 Гучков  опять  болел,  и  на  частной  его  квартире  решались
судьбы  войны.  Здесь  же  собиралось  для  совещаний  и  все  Вре¬
менное  правительство  —  у  постели  Гучкова.  Народ  демонстриро¬
вал  перед  Мариинским  дворцом  —  пустым.  Протесты  сыпались
в  окна,  за  которыми  их  никто  не  выслушивал.  Требование
убрать  Милюкова,  как  говорил  тогда  Ленин,  было  «противоре¬
чивым,  несознательным,  ни  к  чему  не  способным  привести...».
Но  кризис  уже  определился,  осложняя  в  стране  обстановку,  и
без  того  архисложнейшую  и  запутанную...
 —  Александр  Васильич,  —  говорил  Гучков  адмиралу,  —
наше  правительство  чрезвычайно  довольно  вами.  Отлично  вы
справились  с  черноморцами!  Теперь  мы  желаем,  чтобы  вы  взя¬
ли  под  свое  начало  и  Балтийский  флот...  Вы  уже  имеете  опыт
общения  с  массами.
 —  Я  готов  хоть  сегодня  поднять  флаг  в  Гельсингфорсе,  —
сказал  Колчак  министру.  —  Но  я  не  выдержу  борьбы  с  боль¬
шевиками.  Я  охрип  от  митингов  Севастополя,  здесь  я  могу  изой¬
ти  в  крике  —  в  успех  не  верю.  Офицеры  говорят,  что  надо  ожи¬
дать  рецидива  резни...
 В  спальню  министра  вошел  контр-адмирал  Кедров.  Бывший
командир  «Гангута»  и  флигель-адъютант,  Михаил  Александро¬
вич  состоял  теперь  помощником  по  морделам  при  Гучкове.
 —  Прибыл  комфлот  Максимов  с  делами  по  Балтийскому
флоту.  Море  стало  освобождаться  ото  льда...  Прикажете  допу¬
стить?
 —  Нет!  —  вскрикнул  Гучков.  —  С  адмиралами,  которые
поддерживают  демагогию  ослепленных  масс,  я  иметь  дел  не
желаю.
 12*
 179

Кедров  в  смущении  перетопнулся,  развел  руками:
 —  Что  ему  сказать?
 —  Скажите,  что  министр  отбыл...  придумайте  что-либо.
 Кедров  умоляюще  глянул  на  Колчака,  но  тот  отвернулся.
 —  Александр  Иваныч,  неудобно.  Выборный  или  назначен¬
ный  адмирал,  но  флот-то  открывает  сейчас  военную  навигацию.
 —  Видеть  Максимова  не  могу!  —  заключил  Гучков.
 Кедров  вышел  в  прихожую,  где  с  папками  «к  докладу»  под¬
жидал  приема  командующий  славным  Балтийским  флотом.
 —  Андрей  Семеныч,  министр  дома.  Но  велел  мне  соврать,
что  его  нету...  Не  осуди  меня.  Гучков  не  верит  тебе.
 Максимов  сердито  запихивал  свои  папки  в  портфель.
 —  Знаю.  Мне  вредят.  Я  перешел  на  сторону  народа.  Меня
уважают  матросы.  Сейчас  флот  исходит  в  вопле:  «Долой  ми¬
нистров-капиталистов!»  Я  молчал.  А  завтра  буду  кричать  это
вместе  с  ними...
 После  его  ухода  Кедров  приник  к  двери  спальни.  Послушал.
 —  Вам  будет  трудно,  —  говорил  Гучков.  —  «Декларация
прав  солдата»  учит  солдата,  как  быстрее  развалить  армию.
Флот  уже  в  брешах.  Немцы  лезут.  Мы  задыхаемся.  Я  болею...
Не  хотите  спихнуть  Максимова,  мы  сами  его  спихнем.  Ладно,
езжайте  в  Севастополь,  и  мы  будем  уверены,  что  хоть  черномор¬
цы  сохранят  флот.
 —  Конечно,  трудно,  —  соглашался  Колчак.  —  Кто-то  пу¬
стил  слух,  будто  я  богатейший  хлебный  помещик.  Босфор  ну¬
жен  для  меня,  чтобы  я  имел  прямой  вывоз  зерна  за  границу.
Пришлось  мне  взять  два  чемодана,  которые  я  вывез  из  Либавы,
и  выйти  с  ними  на  митинг.  Перед  всем  флотом  я  открыл  чемо¬
даны,  откуда  посыпались  тряпки  жены,  игрушки  сына,  семейные
фотоальбомы  и  прочая  ерунда.  «Вот,  —  сказал  я  Севастополю,  —
любой  из  вас  имеет  больше  моего!»  Я  дал  им  представление,  как
у  Чинизелли,  и  пожар  на  время  потушен.
 —  А  что  вам  сказал  Родзянко  при  встрече?
 —  Он  посоветовал  мне  обратиться  к  Плеханову.  Но  я  сомне¬
ваюсь,  стоит  ли  мне  общаться  с  лидером  Второго  Интернацио¬
нала?
 —  Вполне  стоит...  Георгий  Валентинович  здравомыслящая
единица.  Сейчас  он  вернулся  из  Италии,  где  залечивал  свой  ту¬
беркулез,  и  он  примет  вас...  примет!  Он  очень  недоволен  боль¬
шевизмом,  особенно  его  возмутили  тезисы,  которые  выдвинул
Ульянов-Ленин.
 —  Итак,  Плеханов?  —  спросил  Колчак;  было  слышно,  как
скрипнул  под  ним  стул,  и  Кедров  отскочил  от  двери;  Колчак
вышел  из  спальни  министра,  сказал:  —  Миша,  не  дашь  ли  ты
мне  свой  автомобиль?
 —  Бери,  Саня,  —  ответил  Кедров.  —  Желаю  тебе  удачи...
 Плеханов  тоже  болел  —  так  уж  случилось,  что  Колчак  все
время  встречался  с  людьми  нездоровыми  и  сам  чувствовал  себя
прескверно.  На  пустынной  холодной  даче  в  Царском  Селе,  ку¬
таясь  в  халат,  Плеханов  встретил  Колчака.
 180

—  Я  счастлив  видеть  вас,  мой  доблестный  адмирал!  Знаете
ли  вы,  какое  историческое  значение  имеет  ваша  активность
в  борьбе  за  проливы?  Отказаться  сейчас  от  Босфора  и  Дарда¬
нелл  —  все  равно  что  жить  с  горлом,  которое  зажато  вражески¬
ми  руками.  Садитесь.  Что  вас  привело  ко  мне?
 Колчак  объяснил:  против  большевистской  агитации  флот
нуждается  в  контрагитации,  выводящей  корабли  из  череды  ми¬
тингов  в  череду  сражений  за  победу.  Насильственным  методам
борьбы  еще  не  пришло  время.  Пока  требуется  слово,  перевора¬
чивающее  в  черепе  мозги,  и  слово  за  вами,  знаменитый  маэст¬
ро,  прославленный  в  политических  деяниях,  а  я  не  политик,
я  послушаю,  что  вы  скажете...
 —  Увы,  —  сказал  Плеханов,  —  я  изжил  самого  себя.  При¬
ехал  вот.  Говорю:  «Плеханов»,  а  на  меня  глядят,  как  на  покой¬
ника.  Иные  же  спрашивают:  «Плеханов?  А  какой  это  Плеха¬
нов?»  Меня  забыли...  я  чужой.  Сейчас  другие  имена.  Их  знают.
Им  верят...  Чем  же  я  могу  помочь  вам,  если  события  управляют
правительством,  а  не  министры  событиями?  Говорят,  опять  про-
тестация.  Опять  стреляют...  Кризис!  Не  успели  обогреть  гнез¬
дышка,  как  птенцов  уже  разбрасывает  буря.  Масса  стала  требо¬
вать  обновления  кабинета  в  сторону  левизны...
 Колчак  убедился,  что  Плеханов  действительно  помочь  фло¬
ту  не  сможет.
 В  автомобиле  Колчак  долго  думал,  потом  сказал  шоферу:
 —  Обратно  —  на  Мойку.
 В  столице  уже  вовсю  трудился  командующий  столичным
округом  генерал  Корнилов.  Недавно  он  лично  пришел  аресто¬
вать  царицу  и  этим  доказал  свою  «демократичность».  А  сейчас
по  приказу  Корнилова  выкатывали  на  площади  пушки,  чтобы
расстреливать  народ.  Надо  думать,  что  и  в  этом  деле  он  оста¬
нется  «демократом».  Колчак  проезжал  мимо  бунтующих  толп,
клаксон  ревел,  никого  не  пугая.  В  окна  автомобиля  заглядыва¬
ли  разные  прохожие.
 —  А  это  еще  кто  такой?  —  спрашивали.
 Вид  адмиральских  эполет  был  необычен  (уже  отвыкли).
 —  Я  адмирал  Колчак,  —  говорил  Колчак.  —  Пропустите
меня.  На  Черном  море  погоны  не  сняты,  у  нас  такого  хамства
не  знают...
 У  Гучкова  собрались  министры,  явился  генерал  Корнилов.
 —  Пушки  готовы,  дайте  только  согласие,  и  я  начну!
 Керенский  возвышенно  объяснил  Корнилову:
 —  Наша  сила  в  моральном  воздействии  на  массы.  Приме¬
нить  вооруженную  силу  —  значит  вступить  на  прежний  путь
насилия...
 Итог  подвел  Милюков:
 —  Мы  можем  говорить  и  решать  здесь  что  угодно,  но  закон¬
чится  все  тем,  что  наша  корпорация  очутится  в  Крестах  или
в  Петропавловской  крепости...  Там  мы,  господа,  запоем  иные
романсы!
 Керенский  обещал  Колчаку  своих  агитаторов.
 181

—  Но  и  вы,  адмирал,  прилагайте  посильные  старания...
 Колчак  смотрел  всем  прямо  в  глаза  —  как  беркут  на  солн¬
це,  не  мигая.  Древняя  кровь  ногаев  еще  просвечивала  в  смугло¬
те  адмиральских  скул.  За  спиною  Колчака  чудилось  хищни¬
чество  Батыя,  слышалось  пение  татарских  стрел  в  давних  сечах.
Колчак  по  сравнению  с  этими  болтунами  был  человеком  дей¬
ствия.  Ничто  не  дрогнуло  в  лице  его,  энергичном  и  гладко  вы¬
бритом,  но  в  запавших  глазах  сквозило  явное  презрение  к  слад-
коглаголящему  Керенскому...
 —  Господа,  —  призывал  Гучков,  —  прошу  вас  к  моему
столу!
 Стол  был  первогильдейский:  сочные  балыки  и  розовые  лом¬
ти  семги;  грибки  соленые  и  маринованные;  аппетитно  пузател
бочонок  с  икрой,  под  водку  охотно  ели  министры  селедку.  Кол¬
чак  выпил  стопку  рябиновки  и,  не  закусив,  ускользнул...
С  улиц  кричали:  «Долой  Милюкова!»  Милюков  перетащил
к  себе  на  тарелку  балтийского  угря.
 —  Александр  Иваныч,  —  спросил  у  Гучкова,  —  но  вы-то,
голубчик,  понимаете,  что  без  Босфора  нам  нельзя?  Нельзя  нам
без  Босфора!
 —  Я  вас  понимаю,  Павел  Николаич:  никак  нельзя.
 —  Тогда  нам  придется  уйти  из  кабинета...  Где  Колчак?
 Колчак  ушел  по-английски  —  ни  с  кем  не  попрощавшись.
 Севастополь  бурлил:  кадетские  газеты  сообщили,  что  Ленин,
«разложив»  флот  Балтийский,  собирается  в  Севастополь,  дабы
начать  «разложение»  флота  Черноморского.  Московская  город¬
ская  дума  надеялась,  что  «лозунги  черноморцев  спасут  Россию
от  гибели».  Буржуазия  носилась  с  черноморцами  как  с  писа¬
ными  торбами.  Отличившихся  в  боях  награждали  уже  не  день¬
гами,  не  крестами  —  им  вешали  на  грудь  кулоны,  бриллианты,
сапфиры  и  яхонты.
 Колчак  еще  в  поезде  обдумал,  как  из  Севастополя  удобнее
ломать  шею  Кронштадту.  Для  начала  он  выступил  на  митинге:
 —  Германия  смотрит  на  русских  как  на  навоз  для  удобре¬
ния  германских  полей.  Я  читал  Трейчке,  я  знаю...  Сентименталь¬
ности  в  политике  не  существует,  Милюков  был  прав,  когда
подтвердил  верность  старым  договорам.  Если  немцы  победят,
Россия  будет  расплачиваться  не  только  унижением.  Хлебом,  са¬
лом,  спиртом,  золотом!  Гинденбург  вернет  нашу  страну  в  перво¬
бытное  состояние  Московии,  когда  вокруг  Москвы  ютилось  не¬
сколько  городов...  так  уже  было!  Балтийцы  —  негодяи,  прода¬
лись  немцам  за  деньги,  а  вы,  бравые  черноморцы,  должны  де¬
лом  заставить  балтийцев  воевать.
 Он  был  зорок,  и  он  присматривался.  Флаг-офицеры  брали
нужных  людей  на  заметку.  Скоро  Колчак  составил  громадную
(ь  300  человек)  делегацию  от  Черноморского  флота,  и  матросы-
ораторы  поехали  по  всем  фронтам,  разнося  боевой  клич  к  пе¬
182

реходу  в  наступление.  Адмиралу  особо  понравился  студент  Фе¬
дя  Баткин,  он  его  приласкал:
 —  Вам  бы  жить  в  Древней  Греции...  в  Афинах,  юноша!  Но
у  нас  тоже  завелись  Афины.  Я  говорю  о  Кронштадте...  Не  риск¬
нете?
 —  Я  же  не  матрос.  Меня  кронштадтские  освищут.
 —  Зачисляю  вас  в  Черноморский  флот*.,  матросом!
 Федор  Баткин  (лжематрос)  поехал  на  Балтику,  ближе
к  «Афинам».  Момент  для  погромной  агитации  был  удобный.
Ленина  как  раз  стали  открыто  обвинять  в  том,  что  он  тайный
германский  шпион.
 Делегацию  черноморцев  встретил  сам  Керенский.
 —  Вылечите  от  безумия  Балтийский  флот,  —  истошно  при¬
зывал  он  колчаковцев,  —  и  родина  никогда  уже  вас  не  за¬
будет!..
 Керенский  верил  в  магическую  силу  словосочетаний,  бро¬
шенных  навзрыд  в  орущую  и  приседающую  в  истеричности
толпу.  Ему  казалось,  что  на  словах  только  и  держится  вся  ре¬
волюция,  и  отними  у  нее  слова  —  революция  распадется,  как  дом
Бабы  Яги,  из-под  которого  выдернули  куриные  ножки.  Керен¬
ский  расщедрился:  агентам  Колчака  выдали  25  миллионов  руб¬
лей.  Каждому  —  по  «Георгию»:  красуйтесь  на  здоровье.  Их
пламенно  целовал  плачущий  Родзянко:
 —  Ваши  лозунги  —  это  святые  слезы  поруганной  отчизны...
 В  цирке  Чинизелли  была  устроена  проба  голосов.  Для  за¬
травки  на  арену  выпустили  послов  Франции  и  Англии  —  Палео¬
лога  и  Бьюкенена.  Говорил  Керенский  —  с  истерикой,  Брешко-
Брешковская  —  с  плачем,  министр-социалист  Вандервельде  —
с  тигриными  воплями,  Алексинский  —  с  клеветой  на  Ленина.
Матросы  толкнули  Баткина:
 —  Федька,  твоя  очередь...  прыгай!
 Баткин  черной  пантерой  выскочил  на  арену.  Экзальтирован¬
ный.  Худущий.  Крикливый.  Хитрый.  Вот  именно  таких  орато¬
ров  и  просил  Колчак  у  Плеханова...  Баткин  заговорил.  Один  мат¬
рос-большевик  с  крейсера  «Диана»  вспоминал  позже  о  Баткине:
«Надо  отдать  ему  должное  —  говорил  он  здорово,  оратор  был  —
хоть  куда!»
 Выдержат  ли  балтийцы  этот  натиск?  Не  пойдет  ли  Балтий¬
ский  флот  на  поводу  у  Колчака?  Неизвестно...  Но  черноморские
делегаты  осмелились  задеть  имя  Ленина,  и  это  решило  их
судьбу.
 Гельсингфорс  —  волна  речей  нахлынула  на  базу  линейных
сил  и  разбилась,  откатившись  назад,  вся  в  черных  помойных
брызгах.
 Ревель  —  лавина  клеветы  опрокинулась  на  минно-крейсер¬
скую  базу,  разлилась  над  причалами  и  улицами,  муяно  вскипая
и  пузырясь^  и  отошла  с  шипением  —  обессиленная
 Кронштадт,.,  Ну,  тут  просто  кричали  Баткину:
 183

—  Где  ты  «Георгия»  отхватил?  Пройдись-ка  по  трапу...
 По  трапу  Баткин  спускался  задом,  а  не  лицом  к  крутизне,
как  делают  все  моряки.  Он  был  фальшив  насквозь  и  погубил
себя  окончательно,  когда  благородный  морской  гальюн  назвал...
уборной.  Черноморцам-колчаковцам  в  Кронштадте  кричали
в  лицо:
 —  А  тебе  все  мало?  Или  больше  других  Босфору  с  Дырда-
неллами  захотелось?  Могим  по  блату  устроить...  и  в  бумажку
завернем!
 Кончилась  «агитация»  потасовкой  —  на  кулаках...
 Резолюция  Балтфлота:  «Обратиться  к  матросам
Черноморского  флота  с  просьбой  расследовать  действия  своей
делегации  и  те  пути,  по  которым  она  идет  в  своей  агитации...»
Колчак  потерпел  от  большевиков  свое  первое  поражение.
Павел  Дыбенко  рассуждал  в  эти  дни:
 —  А  теперь  мы  отправим  свою  делегацию  на  Черное  море.
Матрос  с  матросом  всегда  столкуются,  самое  же  главное  —
Колчака  надо  разрушить!  Ох  и  хитер  адмирал...  Голыми  рука¬
ми  печку  горящую  по  флотам  таскает  и  даже  не  обжегся  ни
разу.
 Россию  трясло,  било  и  мотало,  как  корабль,  работающий  ма¬
шинами  «враздрай»  (левая  машина  —  вперед,  правая  машина  —
назад).
 Финал  к  побудке
 В  середине  мая  дредноуты  еще  раскалывали  в  Финском  зали¬
ве  глыбы  битого  пузырчатого  льда  —  лето  выдалось  запоздалое.
Потом  как  навалилось  над  Балтикой  солнце,  плавя  серые  льди¬
ны,  расквашивая  смолу  в  пазах  корабельных  палуб,  —  и  нача¬
лось  жаркое  лето,  лето  1917  года...
 Через  Галерную  на  Английскую  набережную  вышли  матро¬
сы.  Хорошо  они  шли  и  красиво.  Мотало  клеши  врасхлест,  ветер
взвивал  над  шеями  косицы  ленточек,  в  ладонях  —  крепких  и
сильных  —  покойно,  как  в  люльках,  лежали  приклады  винто¬
вок.  И  гудела  мостовая  от  их  дружного  шага.  —  Нева  текла
мимо,  дома  мимо,  прохожие  мимо.
 —  Ать-два...  ать-два!
 И  вдруг,  раскинув  руки,  перед  колонной  встала  Женщина:
 —  Стой,  матросы...  стойте!  Выслушайте  меня...
 Брякнули  приклады  на  торцы  мостовой,  и  стало  тихо.
 Женщина  умоляюще  протягивала  к  матросам  руки.
 —  Спасите,  —  просила  она,  —  только  вы...  одни  вы  можете!
 На  улице  говорить  о  своей  беде  она  стыдилась.  Матросы  при¬
вели  женщину  на  корабль.  Собрались  всей  командой  в  жилой
палубе,  сверху  были  откинуты  люки,  и  невские  чайки  кричали
в  синеве.
 184

Женщина  сказала  им,  рыдая:
 —  На  вас  моя  последняя  надежда!  Сколько  я  ходила,  сколь¬
ко  слез  выплакала,  была  и  в  синоде  святейшем  —  отказывают.
Измучилась  я  со  своим  извергом-мужем...  не  люблю  его!  —  вы¬
крикнула  она  с  лютостью.  —  Терпеть  его  не  могу...  ненавижу,
слюнявого!
 Председатель  ревкома  корабля  поднялся  над  столом:
 —  Товарищи,  тонкая  деликатность  вопроса  вне  всяких  ре¬
волюционных  сомнений.  А  впрочем,  мадам...  что  вам  от  нас
нужно?
 И  женщина  ответила,  глотая  слезы:
 —  Только  вы,  матросы,  способны  развести  меня  с  мужем!
Никто  не  удивился  —  к  просьбе  этой  отнеслись  серьезно.
 —  И  только-то?  Вот  чепуха...  Это  мы  вмиг  обтяпаем.
 —  Эй,  рассыльный!  —  позвал  председатель.  —  Тащи  сюда  из
писарской  корабельный  бланк,  чтобы  по  всей  форме...
 Женщина  с  благоговением  наблюдала,  как  ползет  перо  по
бумаге,  вырисовывая  на  ней,  коряво  и  неказисто,  но  искренне,
долгожданные  слова:
 СПРАВКА.  Дана  в  том,  что  гражданка...  разводится
с  мужем,  которого  она  терпеть  не  может.  В  дни  на¬
зревшей  лучезарной  свободы  не  потерпим  издеватель¬
ства  над  свободою  личности,  тем  более  —  женщины.
И  заверяем  этой  справкой  все  российское  население,
включая  сюда  и  родственников  пострадавшей,  что  ти¬
ран-муж  может  быть  вполне  спокоен.  Ему  жены  не
видать  как  своих  ушей.  Жена  его  вполне  уже  созрела
для  свободной  любви  нового  мира.  Да  здравствует  ре¬
волюция!  Смерть  угнетателям  и  поработителям!
 —  У  кого  печать  комитета?  —  спросил  председатель.
 Бац  —  печатью  по  справке:  готово!
 —  Держи,  гражданка.  Ты  пока  не  пугайся,  отныне  ты  от  по¬
стылой  любви  избавлена.  Посмотри  на  нас,  красавцев,  и  выбирай
любого.
 Она  плакала  от  радости,  а  матросы  ее  утешали:
 —  В  случае,  если  он  снова  к  тебе  под  борт  причалит,  ты  его
к  нам  присылай.  Мы  твоего  паразита  навек  от  любви  отучим!
 —  Чего  уж  там!  Мы  ему,  гражданка,  так  по  шее  накосты¬
ляем,  что  он  своих  не  узнает.  Будь  спокойна  —  мы  не  трепачи
какие-нибудь.
 И  верили,  что  способны  быть  справедливы  и  мудры:
 —  Мы  все  можем!
 По  солнечной  набережной  уходила  женщина,  прижимая
к  своей  груди  бумажку  с  ярко-синей  корабельной  печатью.
 Ветер  был  чист  и  прохладен.  Пьянило.  Дурманило...
 Буржуазная  революция  —  вещь  легкая,  ненадежная.
 Как  и  та  справка,  которую  выдали  этой  несчастной  жен¬
щине.
 185

Прелюдия  к  кризису
 Кронштадт...  он  был  какой-то  но¬
венький,  совсем  не  такой,  как  раньше,  в
дореволюционное  время,  словно  ему  надо
было  пролить  кровь  нескольких  сот
человек,  чтобы  обновиться,  помолодеть,
расцветиться  радужными  надеждами.
 И.  Ясинский.  «Роман  моей  жизни*
 «Виола»,  легкая  как  скрипка,  посвечивая  бортами,  купается
в  усыпляющем  песке.  1  мая  1917  года  над  кораблем  подняли
красное  полотнище,  в  центре  которого  два  скрещенных  якоря,
а  по  углам  —  четыре  буквы:  Ц,  К,  Б  и  Ф,  что  озна¬
чает  —  Центральный  Комитет  Балтийского  флота  (сокращен¬
но  —  Центробалт).  Это  был  искристый  кристалл  в  насыщенном
растворе,  который  притягивает  к  себе  все  активные  элементы.
 В  президиуме  —  Павел  Дыбенко,  матрос  с  транспорта
♦Ща».
 —  Ну,  вы  меня  все  знаете,  —  говорит  он  при  знакомстве
и  сует  цепкую  клешню  руки,  прожигая  насквозь  своими  глази¬
щами.
 Двоевластие  в  стране  —  Совет  и  Правительство.
 Двоевластие  на  Балтике  —  Центробалт  и  Командование...
 По  ночам  на  трепетной  «Виоле»  писк,  визг,  беготня  по
спящим  людям  —  это  крысы,  в  которых  Дыбенко  швыряет  бо¬
тинками.
 —  Стрихнину  вам  мало,  что  ли?  —  кричит  он.
 В  составе  Центробалта  33  депутата,  только  12  членов
РСДРП(б).  Остальные  —  эсеры,  меньшевики,  анархисты.  Есть
и  офицеры,  которые  желают  добра,  видят  это  добро  в  револю¬
ции,  но  еще  многое  неясно  для  них.  Они  скользят  по  поверхно¬
сти  революции,  боясь  окунуться  с  головой  в  ее  бушующие
недра.  Они  только  «сочувствующие»,  и  спасибо  им  за  это  сочув¬
ствие...
 Флот  раскололся  на  куски,  цак  перезрелый  арбуз,  который
трахнули  об  мостовую,  —  каждый  корабль  вырабатывает  на  ми¬
тингах  свои  местнические  решения.  Центробалт  должен,  как  пу¬
повина,  связать  воедино  разорванные  артерии  Балтики,  насы¬
щенные  бурной  кровью,  которая  вскипает  от  сумбура  событий.
Взволнованная  страна  ждет  созыва  Учредительного  собрания,  ко¬
торое,  казалось,  разложит  по  полочкам  все  чаяния  народа.
Центробалт  мечтает  о  созыве  первого  общебалтийского  съезда...
Как  при  этом  поведут  себя  офицеры?
 Ревель  —  столица  кораблей  быстроходных,  часто  рискую¬
щих.  Они  принимают  на  палубы  и  мостики  тонны  воды;  жесто¬
кие  ветры  съедают  кожу,  наливают  одурью  глаза.  Порывисты  и
186

резки,  крейсера  и  эсминцы  накладывают  отпечаток  и  на  свои
команды.  Может,  оттого-то  ревельские  офицеры  стали  действо¬
вать  активнее  других.  Там  верховодил  Дудоров,  начальник  Бал¬
тийской  Воздушной  дивизии.  Дыбенко  еще  раз  перечитал  резо¬
люцию  съезда  офицеров  Ревеля:
 «Под  влиянием  неправильно  понятой  проповеди
борьбы  с  буржуазией,  которую  ведут  среди  матросов
идейные  люди,  все  офицеры,  несмотря  на  то  что
большинство  из  них  фактически  принадлежит  к  ин¬
теллигентному  пролетариату,  считаются  буржуями,
против  которых  надо  бороться...»
 В  какой-то  степени  так:  сыновья  врачей,  педагогов,  мелко¬
травчатых  чиновников  —  вряд  ли  они  станут  врагами  народа.
Но  выборности  не  признают  и  грозят  Центробалту  бойкотом.
«Выборное  начало  командного  состава  в  армии  и  флоте  вообще
ведет  к  разрушению  военной  силы,  во  время  же  войны  проведе¬
ние  этой  реформы  является  изменой...»  Крепко  загибают  крейсе¬
ра  и  эсминцы!
 Большие  черные  крысы  скачут  через  Дыбенку.  Среди  ночи
он  вынимает  из-под  подушки  громадный  наган,  открывает
пальбу:
 —  Надоели  вы  мне...
 Как  дети  малые,  играли  матросы  со  свободой,  и  эти  игры
становились  порой  опасны.  Опасны  для  них  же  —  для  самой
революции!  За  бастионами  фортов,  отрезанные  морем,  крон¬
штадтцы  варились  в  собственном  соку,  и  сок  бродил,  грозя  за¬
кваситься  микробами  анархии,  вредными  бациллами  самочинств
и  самостийности.
 Арестованных  офицеров  Кронштадт  держал  в  тюрьме.  В  ли¬
стовках  писали:  «Правда,  тюремные  здания  Кронштадта  ужас¬
ны.  Но  это  те  самые  тюрьмы,  которые  были  построены  цариз¬
мом  для  нас.  Других  у  нас  нет...»  Все  это  так.  Но  комендант
тюрьмы,  выбранный  из  матросов,  каждодневно  обучал  офице¬
ров  пению  революционных  песен.  Какой-нибудь  каперанг,  про¬
шедший  через  Цусиму,  по  первому  приказу  коменданта  вскаки¬
вал  и  услужливо  запевал:
 Вихри  враждебные  веют  над  нами,
Темные  силы  нас  злобно  гнетут...
 А  в  глазах  стояли  слезы.  Это  было  уже  издевательством  над  че¬
ловеком,  но  кронштадтцы,  ослепленные  днями  свободы,  этого
не  понимали.
 187

—  Мы  же  пели  для  них  «Боже,  царя  храни»,  пусть  и  они
теперь  стараются.
 Кронштадтцы  «драили»  свой  город,  как  медяшку  перед  смот¬
ром,  как  поясную  бляху  перед  любовным  свиданием.  Город  за¬
сверкал!  Попался  ты  пьяным  —  всыплют  так,  что  забудешь  опо¬
хмелиться.  Алкоголиков  наказывали  полной  конфискацией  иму¬
щества.  Плачь  не  плачь,  а  последний  стул  из-под  тебя  выдернут
и  в  клуб  утащат.  По  вечерам,  в  море  разноцветных  огней,  под¬
свеченная  с  моря  прожекторами,  Якорная  площадь  кишела  ми¬
тингами,  где  каждый  говорил  что  хотел.  Чтобы  пресечь  вздор¬
ные  слухи  в  народе,  Кронштадт  (впервые  за  всю  историю  свою)
открыл  ворота,  приглашая  к  себе  гостей.
 И  потянулись  паломники,  как  пилигримы  к  святым  местам.
Город-крепость  поражал  людское  воображение.  Но  порядок  был
идеальный.  И  при  посещениях  тюрьмы  арестанты  в  офицерских
мундирах  дружно  пели  —  по  приказу  коменданта:
 Вставай,  проклятьем  заклейменный,
Весь  мир  голодных  и  рабов,..
 Прибывшие  в  Кронштадт  экскурсанты  дружно  подхваты¬
вали...
 Это  была  уже  профанация.
 Линейный  корабль  «Республика»  (бывший  «Император  Па¬
вел  I»)  прибыл  в  Ревель  под  красным  знаменем.  На  бортах  его
был  растянут  лозунг:  «Вся  власть  Советам!»
 Словно  того  и  ждали  крейсерские  —  кинулись  на  линкор
с  кулаками,  сорвали  с  мачты  «Республики»  красный  флаг  и
вместе  с  лозунгом  разодрали  его  в  мелкие  клочья.
 Здесь,  на  крейсерах,  были  сильны  авторитеты  не  только
эсеровские.  На  крейсерах  чтили  Плеханова  с  его  «Единством»,
крейсерские  Керенского  за  брата  считали:
 —  Сашка-то  сказал...  А  наш  Сашка  Федорыч  не  так  учит!
 Когда  откроется  Общебалтийский  съезд,  из  Ревеля  придут
на  рейд  Гельсингфорса  серые,  будто  обсыпанные  золой,  крейсе¬
ра  —  «Олег»  и  «Богатырь»  с  «Адмиралом  Макаровым».  За¬
щитники  министров-социалистов,  они  сдернут  чехлы  со  своих
орудий.
 Ты,  товарищ,  с  докладом  своим  выступай.  Ты,  товарищ,
декларируй  себе  в  удовольствие.  Ты  резолюцию  пиши,  конечно.
Но  все-таки  в  окно  поглядывай...  Вот  они  —  крейсера!  Вот  их
калибр!
 ...Согласия  не  было.  Его  предстояло  завоевывать.  В  драках.
В  спорах,  когда  от  ярости  из  глаз  сыплются  искры.
 Близился  кризис.
 188

Кризис
 Вердеревский:  Я  вижу,  что  развал
идет  полным  ходом.  «Петропавловск»  вы¬
нес  резолюцию  с  ультиматумом  Времен¬
ному  правительству  убрать  10  министров
в  24  часа  и  постановил  бомбардировать
Петроград,  если  это  требование  не  будет
выполнено...  «Слава»  отказывается  идти
в  Рижский  залив...  Я  уже  не  говорю  о
доверии  к  себе.  Теперь,  в  таких  серьез¬
ных  событиях,  личности  тонут...
 Протокол  беседы  адмирала  с  Центробал-
том
 Опять  они  уходили  —  «Новик»  отдавал  концы...  Дунуло
ветром  слегка.  Качнуло  эсминец  справа.  Вот  и  море!
 —  Слава  богу,  —  перекрестился  Артеньев.  —  Здесь  митин¬
гов  нет,  и  брататься  корабли  еще  не  умеют.  Это  тебе  не  солдаты!
Сунул  в  карман  кителя  блокнот,  обошел  нижние  отсеки:
 —  Товарищи,  подписывайтесь  на  «заем  свободы»...  Ну?  Кто
даст?  Портнягин,  тебя  на  пять  рублей  подписать  можно?  Не  по¬
худеешь?
 Качнуло  еще  раз,  и  матрос  уперся  сапогами  в  палубу.
 —  Чего,  чего?  —  спросил,  потускнев  лицом.
 —  Ну,  три  рубля.  Будешь  подписываться?
 —  Нет.  На  кой?..
 Поход  продолжался.  От  носа  до  кормы.  Никто  не  жертвовал
денег  на  продолжение  войны.  Артеньев  вернулся  на  мостик,  уже
весь  мокрый  ст  брызг,  косо  взлетающих  из-за  борта,  и  там
отряхнулся.
 —  Хоть  бы  дали  мне  кавторанга,  и  уйти  с  этой  собачьей
должности.  Визгу  много,  а  шерсти  мало,  как  от  поганой  кошки...
 Балтийский  флот  вступал  в  новую  полосу  испытаний,  для
многих  неприятную:  стали  тасовать  офицерские  кадры.
Для  офицеров  чистка  кают-компаний  была  как  жупел...  Куда  де¬
нешься?
 «Новик»  пролетал  за  Гангэ,  берега  едва  белели  вдали.
 —  За  себя  я  спокоен,  —  зевнул  Грапф.  —  Меня  чистка  не
коснется,  ибо  я  вступил  в  демократический  союз  офицеров...
А  вы?
 Артеньев  поднял  к  глазам  бинокль,  чтобы  не  отвечать  сра¬
зу.  В  панорамах  линз  серебристо  струилась  морская  тишь,  косо
и  безнадежно  мазнуло  по  горизонту  клочком  паруса.  Над  рыб¬
ным  косяком  кружили  чайки  —  словно  пчелы  над  банкой  с  виш¬
невым  вареньем.
 —  Какой  я  политик?  —  ответил  старшой.  —  Впрочем,  если
меня  выбросят  с  флота,  это  станет  трагедией  всей  моей  жизни.
Буду  на  Невском,  весь  в  орденах,  продавать  спички...  поштучно!
 Неожиданно  он  вспомнил  того  пленного  немца  с  крейсера
189

«Норбург»,  который  советовал  экономить  на  спичках.  Черт  побе¬
ри,  а  ведь  он  был  прав  тогда  —  спички  на  Руси  пошли  на  вес
золота,  а  дрова  в  Питере  ценились  чуть  ли  не  в  бриллиантовых
каратах.
 —  Пусть  вышибают,  —  сказал  Мазепа,  —  меня  примет  Кол¬
чак!  Черноморский  комплектуется  из  украинцев,  и  над  его
флагманом  скоро  уже  взовьется  желто-блакитное  знамя  великой
Украинской  Рады.
 Из  штурманской  рубки  с  юмором  откликнулся  Паторжин-
ский:
 —  Рада  и  сама  не  рада,  что  она  Рада!
 —  Не  смешно,  —  злобно  отвечал  Мазепа.  —  Украина  спо¬
собна  стать  великой  мировой  державой.  Она  засыплет  всю  Ев¬
ропу  дешевым  хлебом,  даст  свой  уголь,  свое  железо,  свой  интел¬
лект  Пилипенок...
 В  белом  кителечке  скатился  по  трапу  артиллерист  Петряев:
 —  Мало  вам  политики,  так  вы  еще  в  этот  шербет  навоз  ме¬
шать  стали.  Я  вот  русский  и  знаю  только  одну  Раду  —  Пере¬
яславскую!
 Грапф  подтянул  на  руках  истертые,  старые  перчатки:
 —  Одно  могу  сказать:  раньше,  в  так  называемое  проклятое
царское  время,  русский  флот  подобных  вопросов  не  ведал...
 Минер,  поняв  свою  отверженность,  с  вызовом  нырнул  в  люк.
 —  А  мы  вот  посмотрим,  —  выпалил  снизу,  —  как  запоет
великая  Россия,  когда  миллион  солдат-малороссов  откажется
за  нее  воевать  и  ногою  не  ступит  дальше  своей  Украины...
 «Новик»,  легко  кренясь,  шел  на  среднем.  Артеньев  маши¬
нально  глянул  в  репитер\  гирокомпаса,  спросил  Паторжинского:
 —  Вацлав  Юлианович,  отчего  мы  изменили  курс?
 —  Не  меняли  —  сто  восемнадцать.
 —  А  на  румбе  —  тридцать  четыре.
 —  Может,  гирокомпас  у  нас  скис?
 В  низу  корабля,  в  кардановых  кольцах,  гудел  ротор  гиро¬
компаса.  Возле  него  вахтенный  электрик  читал  Дюма.
 —  Ты  его  не  ударил  ли?  Или  перегрелся  ротор?
 —  Нет.  Точно  держимся  в  меридиане...
 На  руле,  невозмутим,  стоял  кондуктор  Хатов.
 —  Хатов,  —  спросил  его  Артеньев,  —  какой  был  дан  тебе
курс?
 —  Сто  восемнадцать.
 —  А  на  румбе?
 —  На  румбе  —  тридцать  четыре.
 Сергей  Николаевич  не  находил  слов:
 —  Под  монастырь  нас  подводишь?  Куда  гонишь?
 —  На  базу,  и  не  кричи  на  меня.
 —  Кто  тебе  приказывал?
 —  Команда  устала  шляться  без  толку,  —  ответил  Хатов.  —
А  ревком  «Новика»  плевать  хотел  на  ваши  приказы.  Гоню
в  Гангэ...
 Кулак  Артеньева  ловко  перехватил  сзади  фон  Грапф:
 190

— 	Спокойно,  Сергей  Николаич,  спокойно...  Или  вы  не  знае¬
те,  какие  сейчас  настали  счастливые  времена?
 Артеньев  в  яростном  бешенстве  наблюдал,  как  наплывает
на  корабль  финский  берег.  Его  похлопал  по  плечу  штурман:
 — 	Хочешь,  развеселю  последним  анекдотом?
 — 	Вот  самый  веселый  анекдот,  —  показал  Артеньев  вниз.
 На  шкафуте  стоял  механик  Дейчман  и  подхалимски  подхо-
хатывал  в  окружении  матросни.  Было  в  его  фигуре  что-то
мерзкое.
 —  А  ведь  был  человек,  —  сказал  Артеньев.  —  Вот  до  како¬
го  скотства  может  довести  подленький  страх  за  свою  шкуру.
 —  Зато  наш  мех  понимает,  что  тебя  вот  с  «Новика»  выки¬
нут,  а  он  останется.  Потому  что  ты  —  сатрап,  а  он  —  демо¬
крат...
 Едва  зашвартовались  в  Ганга,  как  Артеньев  сразу  спустился
в  каюту,  нажал  педаль  на  расблоке.  Явился  рассыльный.
 —  Гальванера  Семенчука...  быстро!
 Семенчук  явился.  Сесть  ему  он  не  предложил,  но,  учитывая
новые  времена,  и  сам  не  садился.  Расхаживал,  словно  зверь
в  клетке:
 —  Это  ваша  работа?  Комитетчиков?  Можно  ли  до  такой  сте¬
пени  разорять  дисциплину?  Самовольно  снялись  с  дозорной  ли¬
нии  и  обнажили  перед  врагом  громадный  кусок  моря...
 Семенчук  шагнул  на  середину  каюты:
 —  А  разве  я  развернул  эсминец  на  Гангэ?
 —  Ты  большевик,  —  ответил  ему  Артеньев.  —  Это  ваше
влияние.  Кто,  как  не  вы,  замудриваете  лукаво  насчет  ненужно¬
сти  войны...  Вот  и  результат!  Чего  ваша  левая  пятка  еще  по¬
желает?..
 Семенчук,  не  дослушав,  хлестанул  за  собой  дверью.
 Жилую  палубу  забили  матросы.  Пришли  офицеры,  подав¬
ленные,  одетые  на  новый  манер  —  английский:  без  погон,
с  нашивками  на  рукавах,  без  кантов  на  фуражках.  Сейчас  их
жизнь,  их  судьба  зависят  от  этих  зубастых  и  вихрастых  пар¬
ней,  которые  раньше  по  ниточке  у  них  бегали,  а  сейчас  —  гос¬
пода  положения!  —  бросают  окурки  в  иллюминаторы,  кричат
весело,  будто  собрались  в  цирке:
 —  Начинай!  Кто  первым  номером  у  нас?
 Заслуга  Артеньева  как  старшего  офицера,  что  «Новик»  не
знал  мордобоя,  это  обстоятельство,  которому  раньше  даже
не  придавали  значения,  сейчас,  после  революции,  стало  весьма
существенным.  Судя  по  настроению  матросов,  офицеры  поняли,
что  сегодня  их  семья  кого-то  лишится...  Знать  бы  —  кого?  Ар¬
теньев  даже  не  удивился,  когда  поднялся  Хатов  и  доложил  со¬
бранию  :
 —  Итак,  братишки,  всю  нечисть,  доставшуюся  нам  в  наслед¬
ство  от  Николая  Кровавого,  покидаем  сегодня  за  борт.  Чего  мол¬
чите?  Выдвигай  кандидатуры  на  удаление  с  флота...  —  И  сам
 Ю1

бросил  в  галдеж  кубрика,  как  бомбу:  —  Старлейт  Артеньев  —
рази  не  деспот?  Доколе  же  терпеть  мы  его  тиранство  станем?
 —  Постой,  —  встал  Семенчук,  —  о  старлейте  потом.  О  нем
разговор  особый.  Сначала  профильтруем  спецаков...
 Грапфа  не  тронули  как  «демократа».  Дружно  перетирали
кости  минеру  и  артиллеристу.  Решили  не  вышибать.  Только  про¬
драили  с  песком  и  с  мылом  за  привычку  не  «выкать»  матросу,
а  «тыкать».  Ладно,  еще  молодые  —  исправятся.  Дейчман  демон¬
стративно  отошел  от  трапа,  возле  которого  собрались  все  офи¬
церы  эсминца.  Инженер-механик  решил  окончательно  «слиться
с  народом»:  забился  в  самую  гущу  своих  машинных  да  котель¬
ных,  дымил  оттуда  (вполне  демократично)  козьей  ножкой,  даже
покрикивал  на  офицеров:
 —  Ничего.  Этих  можно.  В  случае  чего  —  поправим!
 И  вот  тут  поднялся  Портнягин.
 —  А  вот  наш  мех!  —  сказал  про  Дейчмана.  —  Как  его
прикажете  обсуждать  —  за  матроса  или  за...  офицера?  В  ко¬
тельных  у  нас  беспорядок,  только  жабы  еще  не  скачут.  Коче¬
гары  изленились.  Холодильники  текут.  А  мех  из  нашей  же  мах¬
ры  цигарки  себе  крутит...
 —  Хоб  што  ему!  —  раздался  голос.  —  Бессовестный!
 —  Верно,  ребята.  Зачем  нам  такого?  Мы  раньше  тридцать
два  узла  давали  играючи.  А  сейчас?  Двадцати  пяти  не  вытянем.
 —  Я  думаю,  —  сказал  Семенчук,  косо  посмотрев  на  Артень-
ева,  —  такие,  как  Дейчман,  не  нужны.  Флот  без  порядка  —  не
флот,  а  шалтай-болтай.  Приятелев  разных  мы  и  сами  себе  сы¬
щем.  Не  за  тем  ты  офицером  сделан,  учился  стока,  чтобы  поку¬
ривать  с  нами...
 Веселые  скрипки  запели  в  душе  Артеньева.  Он  крикнул:
 —  Встаньте,  мех!  Это  ведь  про  вас  говорят...
 Дейчман  поднялся,  крутя  в  пальцах  бескозырку.  Кителечек
раздрызгай,  без  пуговиц,  без  воротничка,  весь  в  маслах  едучих.
Чувство  золотой  середины  дается  не  каждому,  нужен  для  этого
талант.  А  бездарные  актеры  всегда  переигрывают.
 —  Я  же  за  вас,  братцы!  —  провозгласил  он  плачуще.
 И  тут  раздался  хохот.  Страшный.  Издевательский.
 —  Гляди-ка!  Он  за  нас...  Ну,  комик-зырянин!  Счепушил!
 —  Долой  его  с  эсминца,  чтобы  пайка  даром  не  трескал.
В  стране  бабы  сидят  голодные,  детишки.  А  он  жрет  здесь...
за  что?
 —  Убрать  с  флота!  Сами  справимся.
 —  Яс  вами,  —  взывал  Дейчман,  —  как  матрос  с  матросом!
 —  А  коли  матрос  ты,  —  отвечали  разумно,  —  так  валяй
в  боевое  расписание  по  графику.  К  форсункам  вставай!
 Дейчман  поплелся  к  трапу,  и  офицеры  расступились  перед
ним,  как  перед  прокаженным.  Один  вылетел  из  их  компании.
Что  ж,  решение  справедливое.  А  сейчас  будет  несправедливое,  и
Артеньев  уже  внутренне  сжался  в  комок,  беду  предчувствуя.
 —  Теперь  о  старлейте,  —  настырно  тащил  за  собой  собрание
Хатов.  —  Ведь  он,  когда  послабление  всем  нам  от  революции
192

выпало,  гайку  эту  самую  взял  и...  крутит,  крутит,  крутит.  —
Исказив  лицо,  Хатов  показал,  как  Артеньев  крутит  гайку.  —
Ведь  он  —  садист!  Ведь  он  наслаждается,  когда  мы  с  вами  дис¬
циплинированны!
 Кубрик  надсаженно  орал  сотнею  здоровых  глоток:
 —  Давай  контру  за  старшйм,  чтобы  по  всей  важности...
 —  Контра  будет!  —  пообещал  Хатов,  поворачиваясь  к  Ар-
теньеву.  —  Вот  вы  нам  и  обрисуйте  в  красках  свое  отношение
к  борцу  за  народную  свободу  —  министру  Керенскому...  По-
жалте!
 Артеньев  скупо  кашлянул  в  кулак.
 —  Видите  ли,  —  начал  с  сердцебиением,  —  Александр  Фе¬
дорович  —  это  в  моем  понимании  —  как  политик  пока  не  дал
ясных  решений.  Он  отделывается  речами,  которые  способны
удовлетворить  каждого  в  принципе,  но  никого  на  практике.
Что  же  касается  моего  личного  —  я  подчеркиваю  это  —  отно¬
шения  к  нему  как  к  военному  деятелю,  то...  пока  он  себя  не
проявил  в  этой  области.
 —  Во!  —  расцвел  Хатов,  довольный.  —  Видели,  как  он  гнус¬
ную  контру  плетет?  Такого  голыми  руками  за  хвост  не  пой¬
маешь.
 —  А  ты  бы  за  шею  хотел  его?  —  спросил  Хатова  Семенчук.
 —  Ответ  давай,  —  ревела  палуба,  —  конкретно  о  Сашке!
Артеньев  позеленел  от  гнева.  Стоит  ли  осторожничать?
 —  Даю  ответ  по  существу,  —  объявил  он  команде.  —  К  ва¬
шему  Сашке  Керенскому  я  отношусь  как  к  жалкому  фигляру...
Политическая  проститутка!  Вот  я  сказал,  а  теперь  вышибайте
меня  с  флота!
 Ему  сразу  стало  легко.  На  палубе  наступила  тишина.
 —  Опять  гайку  законтрил,  —  вздохнул  кто-то,  будто  со¬
жалея.
 Подал  голос  боцман  эсминца  —  «шкура»  Ефим  Слыщенко:
 —  А  чего  вы  в  Сашку-то  вклещились?  Нам  с  Керенским
не  воевать,  не  плавать.  Старшой  здесь  фигура,  вот  о  нем  и  рас¬
суждайте.
 Неожиданно  завел  речь  больной  матрос  из  минной  команды.
Лежал  он  на  втором  ярусе  стандартных  коек,  говорил  тихо
с  высоты:
 —  Старшбго-то  как  раз  и  надобно  поберечь.  А  за  гайки
евоные  спасибо  надо  сказать.  Крутит,  и  верно  делает,  что  кру¬
тит.  У  него  такая  собачья  должность.  Нам  волю  дай,  так  мы
в  два  счета  все  тут  раздрипаемся...  Не  понимаю,  —  говорил
больной,  —  чего  вы  так  дисциплины  пужаться  стали?  Не  волк
же  —  не  сожрет  она  вас...
 —  Замашки  старорежимные,  —  начал  было  Хатов  наседать
снова.
 Но  тут  Артеньев  бросился  от  трапа  в  контратаку:
 —  Врешь!  Дисциплина  воинская  —  это  не  замашка  тебе.
Режим  старый,  режим  новый,  а  дисциплина  всегда  будет  ос-
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  f

новным  правилом  службы...  Я  не  против  революции,  но  я  враг
разгильдяйства,  которое  некоторые  прикрывают  именем  свобо¬
ды!  Что  за  дурная  появилась  манера?  Если  я  говорю,  что  палу¬
ба  грязная  и  ее  надо  прибрать,  вы  устраиваете  митинг.  На  тему:
убирать  или  не  убирать?  Я  ненавижу  ваше  словоблудие.  Морду
бы  вам  бить  за  такие  вещи...
 —  Слышали?  —  спросил  Хатов.  —  Он  еще  вас  закрутит.
 —  Закручу!  —  открыто  признался  Артеньев  и  взялся  за  по¬
ручни  трапа.  Следом  за  ним  поскакали  наверх  и  другие  офи¬
церы.
 Артеньев  не  любил  споров  на  политические  темы,  но  после
этого  собрания  он  разговорился...
 —  Я  не  совсем  понимаю,  как  мыслят  себе  большевики  даль¬
нейшее.  Оттого,  что  они  провозглашают  конец  войне,  война  ведь
сама  не  закончится.  Иной  раз  финал  войны  гораздо  труднее  ее
прелюдии.  И  что  будет?  —  спрашивал  Артеньев.  —  Что  будет,
если  немец  пойдет  на  большевика  со  штыком  наперевес?
 —  Он  побежит,  —  огорчился  Петряев.
 —  Да!  А  за  ним,  увлеченные  его  пропагандой,  побегут  и
другие.  Вот  что  страшно,  вот  что  преступно!
 —  Маркс  учит,  —  заметил  Грапф,  —  что  у  пролетария  нет
отечества,  нет  любви  к  родине.  Патриотизм  коммунисты  причис¬
ляют  к  серии  буржуазных  извращений  ума  и  сердца...
 Вестовой  Платков  сбросил  с  плеча  полотенце,  навестил  Ха-
това.
 —  А  там  опять...  контрят!  До  чего  мне  надоело  посуду  для
них  перемывать.  Петряев-гад  сейчас  сразу  две  тарелки  испачкал.
Хлеба  кусок  возьмет  —  давай  под  него  тарелку.  Ведь  скатерть
чистая.  Взял  бы  да  положил  хлеб  на  стол,  как  все  порядочные
люди  делают.  Так  нет,  ему  еще  тарелку  подавай.  Мне  уж  так
опротивело,  что  я  плюну,  бывает,  полотенцем  по  тарелке  плевок
разотру  и  подаю  к  столу  —  «чисто,  ваше  благородие!».
 Хатов  собирался  ехать  в  Петроград.  Набрав  в  рот  сахарного
песку,  он  разжевывал  его  до  сиропного  состояния,  потом  клей¬
кую  жижицу  искусно  размазывал  языком  по  своим  ботинкам.
Обувь  па  глазах  преображалась  —  становилась  лаковой,  как  из
магазина.
 —  Еду  по  делам,  —  сообщил.  —  Князь  Кропоткин,  наш
вождь,  из  эмиграции  возвращается.  Сорок  один  годочек  не  бы¬
вал  дома  человек.  Большевики  Ленина  своего  на  ять  встречали.
Мы  тоже  не  подгадим...  вот,  еду!  Ежели  не  приду  встречать  —
старикашка  обидится.
 2
 Солнце  плавило  гельсингфорсский  рейд,  на  котором  в  томи¬
тельном  зное  застыли  раскаленные  утюги  дредноутов.  Броня  па¬
луб  обжигала  матросам  пятки.  Купались  много:  прямо  с  мости¬
194

ков  в  воду  —  бултых.  Потом  лезли  на  корабль  по  балясинам
штормовых  трапов;  голые,  плясали  на  шкафутах,  вытряхивая  из
ушей  воду.  Когда  солнце  уходило  за  античную  храмину  фин¬
ляндского  сената,  над  рейдом  свежело.
 Вечерами  эскадра  отдыхала  от  митингов,  от  ораторов  и  ре¬
золюций,  от  которых  команды  уставали  гораздо  больше,  чем
раньше  от  вахт,  боев  и  приборок.  Заводили  граммофоны.  Каж¬
дый  корабль  имел  свою  любимую  пластинку.  Ее  гоняли  часами,
радуя  себя  и  досаждая  другим.  О,  российские  граммофоны,  вас
никогда  не  позабыть!..
 С  учебной  авиаматки  «Орлица»  жалобно  выстрадал  Мор-
фесси:
 Вы  просите  песен  —  их  нет  у  меня,
На  сердце  такая  немая  тоска...
 А  затем  и  полилось...  До  глубокой  ночи  рыдала  на  дредноуте
«Петропавловск»  Настя  Вяльцева:
 Дай,  милый  друг,  на  счастье  руку.
Гитары  звук  разгонит  скуку...
 На  посыльной  «Кунице»  дурачились  в  грамзаписи  популяр¬
ные  клоуны  Бим  и  Бом,  а  на  благородной  «Ариадне»,  борта  ко¬
торой  были  украшены  красными  крестами,  гоняли  по  кругу,
как  шахтерскую  лошадь,  еврейского  куплетиста  Зангерталя:
 Армянин  молодой
рядом  в  комнате  жил,
и  он  с  Сарой  моей
шуры-муры  крутил...
 Из  кают-компании  элегантной  яхты  «Озилия»  слышался  из¬
нуренный  надлом  Вертинского:
 К  мысу  радости,  к  скалам  печали  ли,
к  островам  ли  сиреневых  птиц,
все  равно,  где  бы  мы  ни  причалили,
не  поднять  нам  усталых  ресниц...
 Эсминец  «Эмир  Бухарский»  обожал  Надю  Плевицкую:
 Средь  далеких  полей  на  чужбине,
на  холодной  и  мерзлой  земле...
 Разведя  высокую  волну,  прошел  «Поражающий»,  изо  всех
иллюминаторов  которого,  словно  воду  через  дырки  дуршлага,
выпирало  глуховатый  цыганский  басок  Вари  Паниной:
 Стой,  ямщик!  Не  гони  лошадей,
 Нам  некуда  больше  спешить,
Нам  некого  больше  любить...
 А  из  отдаления,  с  захудалых  и  грязных  тральщиков,  обижен-
13*
 195

них  пайком  и  жизнью,  проливался  на  рейд  Гельсингфорса,  ши¬
роко  и  свободно,  сладостный  сироп  голоса  Лени  Собинова:
 Слезами  неги  упиваться.
 Тебя  дерзать,  себя  томить,
Твоей  истомой  наслаждаться  —
Вот  так  желал  бы  я  любить...
 ...Разом  смолкли  граммофоны.  Дредноуты  провернули
башни.
 Дмитрий  Николаевич  Вердеревский  из  начальников  бригады
подплава  стал  пятым  комфлотом  на  Балтике  с  начала  войны.
Неглупый  человек,  он  понимал,  как  будет  ему  трудно.
 —  Андрей  Семеныч,  —  сказал  Вердеревский,  поблескивая
лысою  головой,  —  я  должен  исполнить  свой  долг.
 —  Сейчас,  —  ответил  ему  Максимов,  —  помимо  долга  воин¬
ского,  существует  еще  и  понятие  долга  революционного.  Как-то
воспримут  на  эскадре  Гельсингфорса  мое  «повышение»  и  ваше
назначение?..
 Ставка  не  простила  балтийцам  выборности  комфлота.  Сам
принцип  голосования  приводил  в  ярость  генералов  из  Могиле¬
ва,  еще  вчера  пивших-евших  на  походном  серебре  императорско¬
го  двора.  Ставка  нажала  на  Керенского,  и  он  назначил  в  коман¬
дующие’  Балтийским  флотом  контр-адмирала  Вердеревского;
Максимова  же,  чтобы  не  остался  человек  на  обсушке  мели,  пе¬
репихнули  в  начальники  Морштаба.
 Вердеревский  щелкнул  себя  перчатками  по  ладони:
 —  Обойдем  корабли  эскадры...  вместе.
 На  катере,  стоя  рядом,  два  адмирала  (приходящий  и  уходя¬
щий)  выкрикивали  в  мегафоны  обращения  к  эскадре.
 —  Будем  работать  рука  об  руку!  —  обещал  Вердеревский,
проплывая  мимо  дредноутов,  тяжко  лежащих  на  воде,  словно
черепахи.
 «Андрей  Первозванный»  отвечал  ему:
 —  Долой  Вердеревского...  вернуть  Максимова!
 —  Андрей  Семеныч,  что  мне  ответить  на  это?
 —  А  лучше  промолчите...
 Вердеревский  опустил  бинокль,  обеспокоенный:
 —  По  антеннам  «Петропавловска»  пробежала  искра  пере¬
дачи...
 Линкор  по  радио  оповещал  «всех,  всех,  всех»,  чтобы  мини¬
стры  признали  за  балтийцами  право  избирать  для  себя  началь¬
ников.  78  кораблей  гельсингфорсской  эскадры  поднимали  флаги,
тут  же  голосуя  в  реве  сирен  за  выборное  начало.  Адмиральский
катер  пролетал,  весь  в  брызгах  пены,  под  стволами  главного  ка¬
либра  линейных  сил,  грозивших  Вердеревскому  полным  непри¬
знанием,  и  новый  комфлот  покорно  выслушивал  брань  с  кора¬
бельных  палуб.
 196

— 	Труднейшие  времена,  —  сказал  он  на  пристани.  —
И  подскажите,  как  мне  выгнать  эти  линкоры  в  море?
 — 	Даже  «Слава».  —  печально  ответил  Максимов,  —  даже
«Слава»,  столь  геройски  воевавшая,  не  желает  больше  держать
позицию.  Чтобы  сдвинуть  линкоры  с  места,  надо  будить  в  мат¬
росах  самолюбие  и  гордость.  Я  верю:  они  встанут  на  позицию,
когда  будет  затронута  честь  революции  и  ясен  оперативный
план.
 —  А  если  затронута  честь  России?
 —  Сейчас  им  на  это  плевать  с  фок-мачты...
 Два  адмирала  еще  раз  окинули  панораму  рейда.  Незабыва¬
емая  картина  —  оскорбляющая  одного  и  ставящая  в  неловкое
положение  второго.  На  мачтах  линкоров  не  был  спущен  флаг
Максимова  (вице-адмиральский),  а  делегация  матросов  пыта¬
лась  сорвать  с  «Кречета»  флаг  Вердеревского  (контр-адмираль¬
ский).
 —  Познакомьтесь  с  Дыбенкой,  —  советовал  Максимов.  —
Он  человек  сильной  воли,  ловко  схватывающий  суть  любой  мыс¬
ли.  Но  предупреждаю,  что  Дыбенко  —  человек  с  капризами  и
крайне  честолюбив.  Понравитесь  ему  —  будет  верить  и  помо¬
жет.  Если  не  понравитесь,  тогда...
 —  Простите,  а  что  тогда?  —  спросил  Вердеревский.
 —  Тогда  он  станет  пожирать  вас  на  каждом  углу.  Именно
так  он  поступает  сейчас  с  Керенским,  и  нет  врага  для  Дыбен-
ки  более  страшного,  чем  наш  министр.  Он  его  жрет  ежедневно,
ежечасно,  ежеминутно,  ежесекундно,  и  вся  эскадра  слышит
хруст  костей  Керенского...  Челюсти  же  у  Дыбенки  необыкновен¬
но  здоровые,  как  у  негра!
 Керенский  совершал  массу  глупостей...  Зачем-то  сделал  сво¬
им  помощником  лейтенанта  Лебедева,  которого  флот  совсем  не
знал.  Да  и  откуда  знать,  если  этот  Лебедев  был  лейтенантом
французской  службы!  Матросы  крайне  возмущались  этим  и  го¬
ворили  так:
 —  Ну,  разве  можно  чужака  к  нашим  секретам  подпущать?
 Офицеры  вполне  соглашались  с  матросами.
 —  Уважающий  себя  человек,  —  рассуждали  флотские  эсте¬
ты,  —  не  станет  носить  черный  мундир  при  белых  штанах.  Ко¬
гда  смотришь  на  Лебедева,  испытываешь  лишь  одно  желание:
перевернуть  его  с  ног  на  голову,  чтобы  черное  оказалось  внизу,
а  белое  наверху...
 Первый  съезд  Балтфлота  собрался,  и  грызня  началась  сра¬
зу  же.  Партийные  распри  —  это  тебе  не  дележ  бачка  с  кашей.
Бой  для  большевиков  слишком  неравен:поджимают  эсерствую-
щие  товарищи,  анархиствующие  и  прочие.  Павел  Дыбенко  со¬
вершенно  спокоен  за  Гельсингфорс,  за  Кронштадт,  даже  за  Або
и  Аренсбург.
 —  Но  зато  Ревель  ведрами  мою  кровь  пьет!
 Ох  уж  эти  ревельцы...  На  высоких  скоростях  носятся  по  мо¬
197

рю  как  ошалелые.  Для  них  Милюков  —  авторитет  (профессор,
как  же!).  Резолюции  свои  Керенскому  пересылают,  он  для  них
непогрешим.
 —  Где  Лебедев?  —  спрашивал  Дыбенко  на  собрании.
 Нет  Лебедева.  Устав  Центробалта  утвердили  (со  скрипением
стульев)  без  него.  Слово  взял  Дыбенко  —  как  берут  быка  за
рога:
 —  Предлагаю  лейтенанта  Лебедева  вычеркнуть  из  списка
почетных  председателей.  Семеро  одного  не  ждут,  а  эскадра,  ко¬
гда  она  движется,  не  станет  волокитничать,  ежели  один  тралец
отстал...
 Выбросили  Лебедева!  Заодно  и  Керенскому  наука.
 Приехал  опоздавший  Лебедев,  сразу  поперся  на  трибуну:
 —  Утверждение  устава  Центробалта  в  таком  большевистском
виде  есть  предательский  акт,  означающий  непризнание  прави¬
тельства.
 Дыбенко,  мрачный,  шлепнул  перед  Вердеревским  устав:
 —  Ваша  очередь...  перышко  есть?  Подпишите.
 —  Не  могу,  —  отвечал  комфлот.
 —  Чернил  нет,  что  ли?
 —  Министр  еще  не  подписал  —  Керенский!
 —  Вы  же  клялись,  что  «рука  об  руку».
 —  И  будем  работать  дружно,  но...  не  могу,  Павел  Ефимыч!
Поймите  и  меня:  Керенский  подмахнет,  тогда  и  я  «добро»
спущу.
 В  середине  съезда  на  трибуну  поднялся  матрос.  Седой.
С  тиком  на  лице.  Еще  не  обсохший.
 —  Я  прямо  со  дна  моря,  —  сообщил  он.  —  Пролежала  на¬
ша  лодка  на  грунте  в  шхерах  пять  часов.  Затонула!  На  глубо¬
мере  тридцать  два  показывало.  Воздух  кончился.  Амба  пришла.
Тогда  жребий  бросили:  кому  какая  судьба?  Восемнадцать  ребят
остались  лежать  на  грунте.  А  пятерым  лафа  выпала...  по  жребью
через  люк  всплыли  мы!  Пятый  —  это  я.  А  те  восемнадцать,
может,  и  сейчас  стоят  на  цыпочках  в  воде  по  уши.  Добирают
с  подволока  последние  граммы  воздуха.  Пятеро  нас...  поседел
вот  некстати.  Братцы!  —  выкрикнул  подводник.  —  Уж  вы  по¬
старайтесь  общим  решением:  кончайте  войну...
 Вердеревский  склонился  к  уху  Максимова:
 —  А  я  хотел  ее  начинать.
 Керенский  прибыл.  На  перроне  Гельсингфорса  выли  ор¬
кестры.
 Дамы  просили  своих  кавалеров  поднять  их,  чтобы  взглянуть
на  «министра-социалиста».  «Ах,  душка!  Как  он  демоничен...»
 Керенского  уже  завинчивало  в  гулком  зените  славы:
 Пришит  к  истории,
пронумерован  и  скреплен,
и  его  рисуют  —
 и  Бродский  и  Репин.
 198

Вердеревский  был  со  штабом  и  скомандовал  Дыбенке:
 —  Центробалт  —  в  кильватер...  ходу!
 С  рукою  на  черной  перевязи,  в  гетрах  и  бриджах,  во  френче
британского  покроя,  жестковолосый,  Керенский  шел  не  улыба¬
ясь,  а  за  ним  из  вагона  сыпало,  сыпало,  сыпало...  как  из  ды¬
рявого  мешка  мусор!  Это  его  адъютанты.  Изредка,  встретив
просьбу  нли  заметив  непорядок,  министр  бросал  уголком  скеп¬
тического  рта:
 —  Адъютант,  запишите...  —  и  шествовал  дальше.
 Павлу  Дыбенке  он  сказал  с  угрозой:
 —  Ну,  хорошо.  Я  приду  на  «Виолу».  Адъютант,  запишите...
 Встретили  его  на  «Виоле»  честь  честью.  Как  министра.  За  Ке¬
ренским  по  трапу  просигналили  белые  штаны  Лебедева.  Министр
сказал:
 —  У  меня  двадцать  три  минуты  свободного  времени.
 —  Ничего.  Справимся,  —  утешил  его  Дыбенко.
 И  подсунул  для  подписи  устав  Центробалта.
 Керенский  даже  не  глянул  —  подписал:  «Утверждаю».
 Лебедев,  которого  перед  употреблением  надо  было  перево¬
рачивать  с  ног  на  голову,  был  удивлен.
 —  Но  я  своих  решений  не  отменяю.  Адъютант,  запишите...
Дыбенко,  радуясь,  что  так  обошлось,  объявил  Центробалту:
—  Слово  для  приветствия  народному  министру...
 Поговорить  Керенский  любил,  и  двадцать  три  минуты  про¬
шли.
 —  Вы  же  уходить  собрались.  Не  опоздайте...
 Керенский  растерянно  замолчал.  Повернулся  к  свите:
 —  Состав  Центробалта  пересмотреть.  Адъютант,  запишите?
 Вдогонку  ему  гаркнул  Дыбенко:
 —  Состав  Временного  правительства  тоже  пересмотреть...
Адъютант,  запишите!
 И  записали.
 Анархисты  собирались  встречать  князя  Кропоткина.  О  ши¬
роте  их  натуры  можно  было  судить  по  ширине  клешей.  Шесть¬
десят  пять  сантиметров  —  это  еще  не  предел  анархических  воз¬
можностей.
 —  Могим  и  больше,  да  тряпок  не  нашли.  Обедняла  Русь!
 Хатов  с  «Новика»,  готовясь  к  церемониалу  встречи,  повесил
на  грудь  себе  кулончик  из  сапфира  (между  нами  говоря,  в  Ре¬
веле  одну  дамочку  вечерком  обчистил,  потому  как  —  свобода!).
Золотой  браслет  с  сердоликом  крутился  на  волосатой  руке  ко¬
тельного  машиниста  с  эсминца  «Разящий».  Пили  денатурат  из
графина  хрустального,  который  в  1813  году  забыл  в  Митавском
дворце  король  Франции  Людовик  XVIII.  Закусывали  хамсой,
разложенной  на  газетке.
 Хатов  между  прочим  в  газетку  посматривал.
 —  Во!  Адмирала  Колчака,  пишут  здеся,  надо  всенародным
диктатором  сделать,  чтобы  он  всем  нам  деру  задал  хорошего.
 199

—  Черноморцы  у  него,  —  сказал  котельный  с  браслетом,  —
сырком  в  маслице  катаются.  Жри  —  не  хочу!  Добавку  за  борт
отрыгивают.
 —  Хохлы  там.  Они  привыкли.  Сало  с  салом.  Хутора  имеют.
Хозяйственные.  Коли  кто  в  дезертирство  ударится,  так  обяза¬
тельно  пушку  или  пулемет  до  жинки  прут...  в  хозяйстве  все  сго¬
дится!
 Явился  главарь  кронштадтских  анархистов.
 Очевидец  пишет:
 «Черный  длинный  плащ,  мягкая  широкополая
шляпа,  черная  рубашка  взабой,  высокие  охотничьи
сапоги,  пара  револьверов  за  поясом,  в  руке  наот¬
машь  —  винтовка,  на  которую  он  картинно  опирал¬
ся.  Не  помню  лица,  только  черная  клином  борода
всем  врезалась  в  память.  Карбонарий!  Заговорщик!»
 —  Пить  хочу,  —  сказал  он  голосом  капризного  ребенка.
 —  Не  дать  ли,  миляга,  водички  из-под  крантика?
 —  Ходят  по  миру  злостные  слухи,  —  отвечал  главарь,  —  что
в  мире  существует  такая  жидкость  —  вода,  которую  употреб¬
ляют  обычно  для  стирки  белья.  Но  мы  ведь  не  белье  стирать
собрались...
 Ему  налили  денатурату,  и  он  успокоился.  Поправил  шляпу:
—  Пошли!  С  песнями...
 За  князем  Кропоткиным,  ученым  с  мировым  именем,  чело¬
веком  чистейшей  души  и  сердца,  волочился  шлейф  грязной  на¬
кипи.  Он  уже  знал  по  газетам  и  слухам,  какие  появились  у  него
«последователи»  на  родине,  и  сердитэ  посматривал  в  сторону  де¬
кольтированных  матросов...
 Князь  сказал  им:
 —  Анархизм  совсем  не  то,  что  вы  думаете.  Надо  вам  учить¬
ся.  На  одном  мне  свет  клином  не  сошелся.  Без  знаний  не  будет
свободы!
 •—  Да  мы  знаем...  мы  же  читали,  —  ответил  ему  Хатов.
 —  Вы  и  мою  «Пошехонскую  старину»  читали?
 —  Ну  как  же!  Только  ее  и  прорабатываем.
 —  А  мою  книжку  «Господа  Головлевы»  тоже  читали?
 —  С  нею  и  спать  ложимся.  Почитай,  у  каждого  под  по¬
душкой.
 «Историю  одного  города»,  выяснилось,  они  законспектиро¬
вали.
 —  Врете!  —  И  князь  пошагал  от  них  прочь.
 Анархисты  шли  за  ним,  поплевывая  семечки.
 —  Дурит  старикашка.  Цену  себе  набивает.  Не  на  таких
напал...
 В  зале  ожидания  вокзала  Кропоткин  встал  на  лавку  и  за¬
говорил  с  вокзальной  публикой,  как  говорят  люди  сами  с  собой:
 —  Я  глубоко  верю  в  образование  безначального  коммуни¬
стического  общества.  Верю  в  организацию  коммунистических
общин  в  крестьянстве.  А  сейчас  России  надо  лечь  костьми,  но  —
200

никакого  братания  с  гуннами  и  вандалами...  Где  же  слава
Плевны?
 Мимо  него  таскали  мешки  спекулянты  и  перли  на  перроны
дезертиры  с  винтовками,  визжали  бабы...  Плевать  на  Плевну!
 3
 Балтика  своим  крылом  задела  и  солнечный  Севастополь.
Большевики-балтийцы  переломили  черноморцев  на  митингах  —
в  их  же  базах!  Черноморский  флот  развернулся  на  борьбу
с  контрреволюцией,  и  пришел  последний  час  Колчака.  По  каю¬
там  эскадр  гремели  выстрелы  —  не  убивали,  нет,  это  офицеры
сами  кончали  с  собой.
 В  этот  последний  свой  час  Колчак  сбросил  маску  демократа.
На  флагмане  «Георгий  Победоносец»,  вокруг  которого  собра¬
лась  эскадра,  покраснев  от  натуги,  Колчак  кричал  в  мегафон:
 —  Вы  не  свободные  граждане,  а  бунтующие  рабы.  Вас
не  вразумить  словами  —  вас  надо  стрелять  как  собак!
 Эскадра  ревела:
 —  За  борт  его!  Эй,  на  «Георгии»,  —  хватайте  за  ноги...
 Флаг  Колчака  дрогнул,  сползая  вниз  по  мачте  броненосца.
 —  Сдать  оружие,  —  приказали  ему.
 Колчак  выхватил  свою  саблю,  сломал  ее  на  колене  и  облом¬
ки  вышвырнул  за  борт.  Сбежав  с  мостика,  прыгнул  под  капот
катера,  и  мотор  сразу  заторкал,  быстро  доставив  его  на  Граф¬
скую  пристань.
 Придя  домой,  он  сказал  жене:
 —  Соня,  моя  карьера  сегодня  кончилась  навсегда.
 —  Нет,  —  ответила  жена.  —  Ты  посмотри,  что  пишут  о  те¬
бе  в  газетах:  тебя  прочат  в  диктаторы  всей  России...
 В  дверь  постучали,  и  (как  в  сказке)  появился  долговязый
американский  адмирал  Глэнон,  прибывший  в  Севастополь  с  мис¬
сией.
 —  Мы  прибыли,  чтобы  учиться  у  вас.  Америка  —  страна
богатых  возможностей,  и  она  сумеет  расплатиться  с  вами...
 Колчак  был  очень  сдержанным  человеком,  но  иногда  он
взрывался,  как  бешеный  огурец,  и  тогда  сам  себя  не  помнил:
 —  Убирайтесь  к  чертовой  матери...  все,  все,  все!
 Вечером  Колчак  уже  покинул  Севастополь,  и  едва  исчезли
окраины  города,  как  в  купе  к  нему  просунулась  голова  Глэнона.
 —  Адмирал,  —  сказал  он,  —  Штаты  нуждаются  в  таких
людях,  как  вы.  Поверьте,  здесь  вы  уже  никому  не  нужны,
а  в  Америке...
 —  Закройте  дверь.  Я  устал,  —  ответил  ему  Колчак.
 —  Чего  он  хочет  от  тебя,  Саня?  —  спросила  жена.
 Колчак  открыл  окно.  Бурный  поток  воздуха  ворвался  в  ку¬
не,  и  запахло  степью  —  мятой,  чебрецом  и  навозом.
 —  Американцам  нужны  наши  секреты  минного  дела.  Ты  же
знаешь,  что  в  этом  вопросе  мы,  русские,  обскакали  флоты  всего
201

Мира.  За  океаном  —  детские  игрушки,  а  не  минные  поста¬
новки...
 На  вокзале  в  Петрограде  опять  подкатился  Глэнон:
 —  На  досуге,  адмирал,  поразмыслите  над  нашим  предложе¬
нием.  Мы  не  пожалеем  золота.  В  случае  согласия  —  вот  мой  ад¬
рес:  Зимний  дворец  —  миссия  адмирала  Глэнона...
 В  Мариинском  дворце  Колчак  выступал  перед  министрами.
 —  Вы  слабые  люди,  —  заявил  он  правительству.  —  Вы  за¬
мусорили  Россию  высокопарными  словами,  когда  требуется  толь¬
ко  кулак...
 Ему  предложили  ехать  обратно  в  Севастополь  и  поднять  на
флагмане  свой  вымпел  —  тогда  якобы  все  уладится.
 —  Мой  вымпел  разорван  в  клочья...  Вам  этого  не  понять!
 —  Может,  примете  на  себя  Балтийский  флот?
 —  Из  огня  да  в  полымя?  —  спросил  Колчак,  кося  глазами.
 На  выходе  из  дворца  за  адмиралом  вдоль  тротуара  следова¬
ла  машина  под  звездным  флагом  Штатов...  Глэнон  помахал
рукой:
 —  Адмирал,  садитесь.  Я  подвезу  вас...  Кстати,  опять  об
Америке.  Вы  напрасно  так  относитесь  к  поездке  за  океан.  Вы,
русские,  плохо  представляете  страну,  которая  вас  отлично
знает.
 Колчак,  не  отвечая,  развернул  столичную  газету.  В  глаза
бросилось  крупное  клише.  Плакат.  Не  русский  плакат  —  аме¬
риканский!  Дядя  Сэм  в  шляпе  квакера  строго  указывал  на  Кол¬
чака  пальцем,  а  под  плакатом  —  броская  надпись:
 I  WANT  YOU  FOR  US  ARMY
 (ВЫ  МНЕ  НУЖНЫ  ДЛЯ  АРМИИ
СОЕДИНЕННЫХ  ШТАТОВ)
 Колчак  в  раздражении  перевернул  страницу...  Стихи.  Кому
сейчас,  в  такое  время,  нужны  стихи?  Он  пробежал  их  глазами:
 Америка  —  могучая  страна
возможностей  необычайных,
ты  расточительнее  сна
о  творческих  вещаешь  тайнах..,
 «Похоже,  будто  все  сговорились  с  адмиралом  Глэноном!»
 —  Остановите  здесь,  —  сказал  Колчак.  —  Благодарю.
 Софья  Федоровна  пристально  вглядывалась  в  лицо  мужа.
 —  Саня,  у  тебя  какие-то  изменения?  К  лучшему?
 —  Сейчас  я  опять  встретил  этого  прилипалу  Глэнона.  Я  от¬
правлю  тебя  с  сыном  в  Париж,  где  будешь  ты  жить,  пока
в  России  все  не  изменится.  Я  понял  одно:  без  помощи  Америки,
Англии  и  Франции  нам  с  революцией  не  справиться.
 —  Ты  решил  ехать  в  Америку?
 —  Пока  нет.  Я  жду...
 202

—  Чего,  Саня?
 —  Я  очень  многого  жду  от  своей  судьбы.
 Он  ждал  момента,  когда  реакция  призовет  его  в  диктаторы:
нужен  Наполеон,  нужен  кулак!  Но...  Колчак  просчитался,  ибо
в  диктаторы  уже  нацелился  сам  Керенский.  Адмирал  сейчас
ему  просто  мешал,  и,  кажется,  он  был  не  прочь  спровадить  его
от  себя  подальше  —  за  океан...
 Колчака  навестил  французский  легионер  Зиновий  Пешков:
 —  Адмирал,  имею  до  вас  поручение  Пуанкаре  —  вас  ждет
высокий  пост,  если  вы  согласитесь  взять  на  себя  командование...
 —  Постойте.  Не  торопите  меня.  Я  жду...
 Лига  георгиевских  кавалеров  (самая  отпетая,  самая  монар¬
хическая)  вручила  Колчаку  золотое  оружие.  Колчак  почти
с  яростью  схватил  его  в  свои  костистые  пальцы.  Бледными  от
волнения  губами  он  истово  целовал  мерцающее  лезвие.  Он  за¬
дыхался  :
 —  Клянусь!  Все  свои  силы...  единая  и  неделимая...  триста
лет  династии...  А  Руси  —  восемьсот...  стояла,  стоит  и  стоять
будет!  Я,  адмирал  Колчак...  торжественно...  клянусь  при  всех...
 Глэнон  первым  поздравил  его  с  высокой  наградой:
 —  Завтра  об  этом  будут  писать  наши  газеты.  Вас  там  ждут,
а  чего  ждете  здесь  вы?  Британская  «Интеллидженс  сервис»  уже
взяла  вас  под  негласное  наблюдение.  О,  пусть  это  вас  не  пу¬
гает:  просто  британской  разведке  стало  известно,  что  герман¬
ская  агентура  готовит  на  вас  покушение  в  Петрограде.  А  вот
за  океаном...
 Временное  правительство  выдерживало  Колчака  на  льду,  что¬
бы  он  сохранился  в  лучшей  форме  для  боев  с  революцией.  Оно
требовало  от  адмирала  жертвы.  «Принесите  себя  в  жертву...  ра¬
ди  нас!»  —  так  прямо  и  заявляли  ему  министры.  Но  ради  них
он  не  хотел  идти  на  заклание,  как  глупый  агнец.  Разговоры  и
слухи  о  его  диктаторстве  не  прекращались.  Суворинские  газеты
декларировали  открыто:
 «Пусть  все  сердца,  которые  жжет  боль  об  армии,
будут  завтра  на  улице...  Пусть  князь  Львов  уступит
место  председателя  в  кабинете  адмиралу  Колчаку.
Это  будет  министерство  победы!»
 Германские  подводные  лодки,  шныряя  по  Северному  морю,
задерживали  для  обысков  корабли,  идущие  в  Англию.  Шла
проверка  документов  —  немцы  искали  Колчака.  Под  изменен¬
ным  именем,  с  подложным  паспортом  в  кармане,  одетый  ь  стат¬
ское  платье,  Колчак  благополучно  прибыл  в  Америку  как  по¬
четный  гость  США.
 ...Революционная  Россия  на  время  рассталась  с  адмиралом,
чтобы  встретиться  с  ним  уже  в  сибирских  снегах.  Именно  там,
поддержанный  всесильной  Антантой,  он  и  станет  тем  Колчаком,
которого  знает  наш  народ.  Россия  забудет,  что  он  был  прекрас¬
ным  минером  и  талантливым  флотоводцем,  что  он  был  поляр¬
ником  и  гидрографом,  —  отныне  и  во  веки  веков  адмирал  Кол¬
203

чак  останется  памятен  как  враг  народа  —  самый  опасный,  са¬
мый  коварный  и  самый  сильный.
 Плыть  бы  и  плыть  мне  к  седой  земле,
бредящей  именем  адмирала,
так,  чтобы  сердце,  на  миг  замлев,
хлыну  щей  радостью  обмирало...
 И  это  верно:  если  бы  Колчак  занимался  только  тактикой  и
только  гидрографией,  он  мог  бы  принести  большую  пользу  сво¬
ему  народу.  Многие  его  товарищи  служили  в  советском  флоте,
воссоздавая  его,  усиливая  и  совершенствуя,  и  умерли  в  высоких
«инах  и  всенародном  почете.
 Но  не  иная  земля  у  плеча
и  не  акулье  скольжение  у  клюзов:
путь  мой  искривлен  рукой  англичан,
бег  мой  направлен  рукою  французов...
 Под  шпилем  Адмиралтейства  —  суетня,  хлопанье  дверей,
звонки  телефонов,  авральная  работа  по  спасению  флота  от  ре¬
волюции.
 Ревельский  Дудоров  —  теперь  помощник  Керенского  по  мор-
делам,  а  Лебедев  —  заместитель  по  морделам.  Первый  —
контр-адмирал,  а  второй  лейтенантик,  но  это  дела  не  меняет.
Ребята  они  еще  молодые,  горячие,  хваткие,  нахальные,  верткие.
 Петроград  бурлит  за  окнами.  Путиловцы  идут,  как  шли
9  января  к  Зимнему  дворцу,  но  теперь  демонстрация  заворачи¬
вает  к  Таврическому.  Рабочие  идут  с  женами  и  детьми  —  как
шли  когда-то  к  царю,  чтобы  сказать  о  нуждах  своих.  Толпы
перегородили  мосты,  ревут  грузовики  с  пулеметами.  Министры-
кадеты  вышли  из  кабинета  (опять  кризис  власти).  Коалиция  раз¬
валивается  —  революция  строится.  А  впрочем,  подобная  об¬
становка  не  радует  и  большевиков.  Члены  ленинского  ЦК  при¬
зывают  Петроград  к  спокойствию.  Нельзя  начинать.  Еще  рано.
Демонстрации  преждевременны.  Не  допускайте,  товарищи,  при¬
зывов  к  свержению  Временного  правительства...
 Стихия  —  не  машина,  ее  не  остановишь.
 —  Задвигался  Кронштадт,  —  сообщил  Лебедев.  —  Если  он
войдет  в  Петроград,  набережные  захлестнет...  все  погибнет.
 —  Кронштадт  удержать!  —  бесновался  Дудоров.  —  В  конце
концов,  мы  не  остановимся  перед  торпедированием  кораблей...
 Кронштадт  звонил  в  ЦК  партии,  просил  к  телефону  Ленина,
но  к  аппарату  подошел  Зиновьев.
 —  Выступление  Кронштадта,  —  доложил  Кронштадт,  —  со¬
вершенно  неизбежно,  и  отвратить  его  мы,  большевики,  не  спо¬
собны.
 —  Подождите  у  аппарата,  —  сказал  Зиновьев,  —  я  сам  не
решаю.  Я  посоветуюсь  с  Владимиром  Ильичем...
 204

Кронштадт  ждал.  Зиновьев  снова  взял  трубку:
 —  Ленин  нездоров  и  сам  подойти  не  может.  ЦК  рекомендует
Кронштадту  превратить  демонстрацию  в  мирную  манифестацию.
 —  У  нас  все  вооружены  до  зубов.  Мы  хотим  драться!
 —  Ленин  —  против.  Пусть  демонстрация  будет  вооружена,
но  Кронштадт  должен  демонстрировать  лишь  с  мирными  наме¬
рениями...
 Адмиралтейство  связалось  с  Гельсингфорсом.  Дудоров  нака¬
зал  Вердеревскому  выставить  на  путях  к  Петрограду  подвод¬
ные  лодки:  команды  их  охотно  повинуются  своему  бывшему
начальнику.  Ревель  уже  ощетинился  против  большевистского
Центробалта.  Накануне  пришли  и  бросили  якоря  в  Гельсингфор¬
се  крейсера  «Олег»,  «Богатырь»  и  «Рюрик».  Посверкивая  пуш¬
ками,  прилетели  эсминцы  «Внимательный»,  «Выносливый»,  «Ор¬
фей»,  «Самсон»,  «Меткий».  Затаенно  перемигиваясь,  словно  за¬
говорщики,  подкрались  к  Центробалту  три  субмарины:  «Рысь»,
♦Пантера»  и  «Тигр».
 На  «Кречете»  раздумывал  над  приказами  Вердеревский:
 —  Как  быть?
 На  «Виоле»  Дыбенко  тоже  думал:
 —  Как  фуганем  по  «Кречету»  парочку  снарядов  —  пустое
место  останется,  и  даже  галоши  комфлота  не  всплывут...
 Завтра,  завтра...  Завтра  поворот:  или  мы  —  или  они!
 4
 Читатель!  Я  понимаю  —  об  этой  июльской  демонстрации,  ко¬
торая  вошла  в  историю  нашего  государства,  ты  уже  читал  не
однажды.  Ты  знаешь  о  ней  еще  со  школьной  скамьи,  и  напи¬
сано  об  этой  демонстрации  столько,  что  можно  составить  целую
библиотеку...  Писать  сцену  собрания  трудно.  Еще  труднее  опи¬
сать  демонстрацию.  Даже  когда  она  несет  через  улицу  идею.
Ибо  движение  людской  реки  многолико  и  однолико,  многоголосо
и  одноголосо.  У  демонстрации  нет  героя  —  здесь  один  герой.
Это  сама  демонстрация...  Я  смотрю  сейчас  на  старые  фотогра¬
фии,  запечатлевшие  июльскую  демонстрацию,  я  знаю,  что  ее
ждет  сейчас  не  победа,  а  поражение,  и  я  чувствую,  как  сам  не¬
заметно  сливаюсь  с  этой  толпой.  Изнутри  ее,  растворившись
в  ней,  я  описываю  ее  —  молодой  и  красивый!
 ...Я  всю  ночь  не  спал,  как  и  братва.  Всю  ночь  не  спал
Кронштадт,  не  спал  Гельсингфорс.  А  небо  над  Балтикой  было
в  тучах.  Моросил  теплый  дождик.  В  Маркизовой  Луже  нас
встречал  буксир,  на  котором  был  член  исполкома  Петроград¬
ского  Совета,  и  он  нам  через  матюкальник  долго  мозги  вкру¬
чивал  :
 —  Убирайтесь  к  чертовой  матери  назад...  Предатели!  Подле¬
цы!  Вас  никто  не  просил  б  столицу,  ъ  которой  гее  спокойно...
 .205

Корабли  входили  в  Неву,  подруливая  прямо  к  Английской
набережной.  Здесь  нас  встречали  большевики,  предупреждая:
 —  Не  стрелять,  товарищи!  Демонстрировать  мирно.
 Напротив  университета  стоял  автомобиль.  Когда  подошли
ближе,  из  машины  встала  в  рост  с  речью  Маруся  Спиридонова
Что  она  кричала  нам  —  я  не  помню,  наши  колонны  шли  ско¬
рым  маршем.  Тысячи  были  нас,  многие  тысячи,  и  мы  шли  ко
дворцу  Кшесинской.  Вот  и  садик,  голубели  в  небе  пасмурном
эмали  татарской  мечети.
 —  Ленина!  —  стали  просить  матросы.  —  Давайте  сюда
Ильича!
 Выступал  с  балкона  Луначарский,  говорил  с  нами  Свердлов,
 —  Ленина!  —  просили  мы  у  них  с  улицы...
 Ленин  вышел  на  балкон.  Ильич  извинился,  что  сегодня  не
в  настроении  говорить,  потому  что  болен.  Его  речь  —  два  сло¬
ва,  не  больше.  Никаких  программ.  Никаких  призывов  к  свер¬
жению.  И  мы  пошли  дальше...  Он  тогда  словно  предчувствовал,
что  ждет  Балтику  впереди,  и  —  стойкость,  выдержка,  вера!  —
лишь  к  этому  он  призывал.
 Военные  оркестры  трубили  уже  на  Троицком  мосту.  Прохо¬
жие  глядели  на  нас  с  ужасом.  Особенно  на  Невском  нашего
брата  боялись.  На  углу  Литейного  посыпались  пули.  Я  шел
в  голове  колонны,  а  те,  что  шагали  в  хвосте  ее,  даже  не  слы¬
шали  выстрелов,  —  столь  велика  была  наша  сила.  Пули  бились
под  ногами,  многие  даже  не  сразу  поняли,  что  по  ним  стреляют.
Первая  кровь  брызнула  на  панель.  Колонна  расстроилась.
Я  укрылся  в  подворотне,  видел,  как  ползут  раненые.  Вокруг
меня  сдергивали  с  плеч  винтовки,  стали  палить  по  окнам  и  чер¬
дакам.  Я  выпустил  всю  обойму,  вставил  новую...
 —  Стройся!  —  раздалась  команда,  но  построить  нас  снова
в  порядке  было  уже  невозможно.
 —  Не  нервничай!  —  орали  вокруг.
 Мы  шли  дальше  уже  стенкой,  забив  не  только  мостовую,  но
и  все  тротуары.  Помню,  как  при  нашем  приближении  с  визгом
опускались  железные  шторы  на  витринах  магазинов.  «Крон¬
штадт  идет!..»
 Вот  и  Таврический,  здесь  вдоль  Шпалерной,  за  решетками
садовой  ограды,  теснились  рабочие.  Рядом  со  мной  шагали  два
матроса,  один  с  «Авроры»,  другой  со  «Штандарта»,  они  разго¬
варивали:
 —  Свернем  шею  сразу  всем,  и...  даешь  Советы!
 Кто-то  сказал,  что  арестовали  министра  Чернова  —  он  был
эсер,  по  земледелию,  кажется.  Все  кричали  по-разному,  и  мало
кто  понимал,  что  происходит  и  зачем  сюда  пришли.
 —  Стой,  братцы!  Декабристы  так  же  стояли.
 —  Ого!  Много  они  выстояли?
 —  Пальнут  с  чердака...  пропадай  молодость!
 —  Стой,  говорю.  Ленин  уже  прибыл...
 Из  толпы  стали  выкликать  имя  Церетели:
 —  Церетели!  Пусть  он  скажет,  что  происходит...
 206

Вышел  из  дворца  Свердлов:
 —  Вместо  Церетели  сегодня  —  я!
 Мы  засмеялись.  Я  протиснулся  через  ораву  матросов  к  ра¬
бочим.  На  руках  женщин  спали  дети.  Звякали  кружки  с  во¬
дой,  за  которой  бегали  куда-то  далеко.  Я  спросил  одного  ма¬
стерового  :
 —  Отец,  а  давно  вы  здесь  загораете?
 —  Второй  дён  на  земле...  не  пимши,  не  жрамши.
 Тут  и  другие  вступились:
 —  Вы-то,  кронштадтские,  еще  первачи.  А  мы  вот  ночь  здесь
околевали.  Дюже  озябли.  Неужто  так  и  уйдем  ни  с  чем?
 —  А  чего  добиваетесь?  —  спросил  я.  —  Лозунг  у  вас  есть?
 —  Эй,  Локтарев,  покажи  малому  лозунг  наш...
 Один  рабочий  вскинул  над  садиком  красное  полотнище,  на
котором  я  прочитал:  «Вся  власть  Советам!»  Все  ясно.  Я  вер¬
нулся.
 —  Долго  будем  стоять?  —  у  дружков  спрашивал.
 —  Да  хто  его  знае...  Народу  уйма,  а  толку  нет.
 —  Делегатов-то  к  Ленину  послали?
 —  Были  уже.  Там  вциковские  о  нас  совещаются...
 Неожиданно  раздался  возглас:
 —  Всем,  всем,  всем...  всем  можно  разойтись!
 Нас  было  тысяч  сорок  в  бушлатах,  и,  когда  мы  разом  заре¬
вели,  казалось,  обрушится  купол  Таврического  дворца.
 —  Это  почему  же  разойтись?  А  на  что  шли?
 Вциковские  стали  нам  разъяснять:
 —  Товарищи,  своей  солидарностью  и  своими  большевистски¬
ми  лозунгами  вы  цели  уже  достигли...  Подумайте  о  ваших  бра¬
тьях  рабочих,  которые  сидят  тут  давно.  Дайте  им  уйти  в  уве¬
ренности,  что  вы  их  защитите.  Ваша  воля  не  пропала  для  рево¬
люции  даром!
 Надо  возвращаться.  Часть  наших  ребят  оставалась  в  Пите¬
ре  —  кто  в  охране  дворца  Кшесинской,  а  кто  попал  в  гарнизон
Петропавловской  крепости.  Я  встретил  тут  приятеля  с  минонос¬
ца  №  217,  который  у  стенки  завода  трубки  в  котлах  менял,  и
на  этом  эсминце  переночевал.  Вот,  кажется,  и  все,  что  можно
кратенько  сказать  об  этой  исторической  демонстрации.
 Утром  я  проснулся  на  чужой  подвесушке,  стал  во  фланелев¬
ку  головой  пролезать,  еще  босой  на  линолеуме  стою,  а  ребята
(с  этого  «минаря»  №  217)  и  говорят  мне:
 —  Ты,  приятель,  поживи  у  нас.
 —  А  чего?
 —  На  улицу  не  совайся.
 —  Это  почему?
 —  Наших  братишек  в  городе  лупцевать  стали...
 Так  я  узнал,  что  дела  наши  —  швах.  Балтику  брали
к  ногтю.
 Я  бы  и  больше  вам  рассказал,  но  я  —  только  матрос,  мне
тогда  из  колонны  мало  что  виделось.  А  документы  того  времени
 207

сохранились.  Ежели  их  пошерстить,  они  расскажут,  что  поло¬
жение  было  гораздо  сложнее,  нежели  я  тогда  думал...  Молод
я  был!
 «Правда»  была  разгромлена  первой.  Матросов,  которые  оста¬
лись  в  столице,  разоружали.  Мало  того,  балтийцев  теперь  били
все  кому  не  лень.  Почтенные  дамы  и  милые  барышни  тыкали
их  зонтиками.
 Адмиралтейство  ликовало.  Дудоров  сиял:
 —  Кронштадт  замкнуть  в  блокаде.  Не  давать  мяса  и  хлеба.
 Гельсингфорс  в  смятении.  Загнали  на  вокзальные  пути  три
цистерны  со  спиртом  —  появились  пьяные.  Центробалт  почуял:
в  городе  —  безвластие.  Советчики  Гельсингфорса  бились  над
вопросом:  как  угодить  Временному  правительству  и  «стравить
пар»  возмущения  в  рабочих  и  матросах...  Крысы  выживали
Центробалт  с  «Виолы»,  и  Павел  Дыбенко  перенес  свой  флаг  на
царскую  яхту  «Полярная  звезда».  Лучи  от  этой  «звезды»  расхо¬
дились  по  флоту  —  пугающе,  как  острые  клинки.  Многое  бы¬
ло  еще  неясно.  Здесь,  вдали  от  событий...
 Дыбенко  приказал:
 —  Караулу  —  на  «Кречет»!  Занять  радиорубки.  Посадить
своих  людей  на  аппараты  береговой  канцелярии  штаба  ком-
флота...
 Власть  на  эскадре  целиком  перешла  в  руки  Центробалта.
Гельсингфорс  запрашивал  Кронштадт:  «Сообщите  точно,  что
у  вас  случилось  и  нуждаетесь  ли  в  помощи?..»  В  этот  момент,
когда  бушуют  политические  страсти,  а  на  главные  калибры  уже
сочится  по  лифтам  боевая  сила  из  погребов,  —  в  этот  самый  мо¬
мент:
 —  Шифровка?  Из  Моргенштаба...  вам,  господин  адмирал!
 Вердеревский  вчитался  в  приказ  Дудорова,  который  требо¬
вал  от  комфлота  срочно  прислать  XI  дивизион  эсминцев:
 —  Одиннадцатый  дивизион: 	«Победитель»,  «Забияка»,
 «Орфей»  и  «Гром».  Требуют  подать  их  в  Неву  —  к  стенке
Зимнего  дворца.
 Сейчас  в  руках  адмирала  —  судьба  кризиса  правительства,
судьба  будущего  русского  флота.  Клочок  бумажки:  плюнь  да
брось!
 Аппараты  стучат,  опять  шифровка  —  строго  секретная:
 Временное  правительство  по  соглашению  с  Испол¬
нительным  комитетом  Совета  трудящихся  и  солдат¬
ских  депутатов  приказало  принять  меры,  чтобы  ни
один  корабль  без  вашего  на  то  приказания  не  мог
идти  в  Кронштадт,  предлагая  не  останавливаться
даже  перед  потоплением  такого  корабля  подводной
лодкой...
 —  Ну  да!  —  сказал  Вердеревский.  —  Расчет  на  то,  что  я
командовал  бригадой  подплава,  а  подводники,  если  я  им  при-
208

кажу,  не  станут  сентиментальничать  и  всадят  торпеду  даже
в  боженьку.
 Вердеревский  встретился  с  членами  Центробалта.
 Это  был  самый  рискованный  шаг  в  жизни  адмирала.
За  многие  столетия  рода  Вердеревских  были  они  стольниками,
были  воеводами,  сидели  в  думных  дворянах.  Но  еще  никакой  век
и  никакое  время  не  порождало  перед  ними  таких  вопросов,  ко¬
торые  предстояло  разрешить  сейчас  их  потомку.  Дмитрий  Нико¬
лаевич  сказал  матросам:
 —  Вот  сугубо  секретная  шифровка.  Там,  в  Петрограде,  под
влиянием  последних  событий  совсем  уже  сдурели  (адмирал  вы¬
разился  еще  грубее).  Приказывают  мне  выслать  дивизион  «но¬
виков».  Мне  рекомендуют  не  останавливаться  даже  перед  по¬
топлением  кораблей.
 Дыбенко  сказал:
 —  Ох  и  положение,  адмирал!  Надо  бы  огласить  по  флоту.
 —  Не  размахивайтесь  на  весь  флот.  Будет  вредно  для  дела.
 —  Но  все  шифрованное  слишком  волнует  команды  кораблей.
Люди  подозревают  в  оперативных  распоряжениях  контру.
 —  Я,  пардон,  служу  не  людям,  —  отвечал  ему  Вердерев¬
ский,  —  я  служу  только  отечеству.  И  если  флот  вовлекают  в  по¬
литическую  борьбу,  то  я...  —  он  передохнул,  —  не  исполню
приказа.  Да!  Что  же  касается  подводных  лодок,  то  я  сейчас  же
отошло  их  от  греха  подальше  —  пусть  лучше  держат  в  море  по¬
зицию...
 Центробалт  сразу  потребовал  ареста  Дудорова  и  Лебедева.
 Резолюцию  об  их  аресте  вызвался  отвезти  в  Петроград  сам
Дыбенко:
 —  Лично  в  руки  Керенскому...  Я  ему  покажу!
 Ровно  в  полдень  6  июля  «Гремящий»  ворвался  в  Неву,  тяже¬
ло  дыша  котельными  отсеками.  Когда  Дыбенко  с  товарищами
сошли  на  берег,  их  замкнули  в  кольцо  штыков.  Юнкера  взметну¬
ли  над  ними  приклады  винтовок:
 —  А,  собаки!  Большевистское  отродье...  продались?
 Дыбенко,  отбиваясь  от  ударов,  упал  на  мостовую:
 —  Стой,  .  сопляки...  Кому  продались?  Дыбенку  не  купишь...
 Избитого  в  кровь,  юнкера  потащили  его  в  Зимний  дворец.
Тащили  и  били.  Побьют,  снова  тащат...  Церетели  вышел  из  двор¬
ца  с  портфелем,  пошагал  куда-то.  Важный.  Социалист!
 —  Эй,  министр-социалист,  —  позвал  его  Дыбенко,  —  это  как
понимать  вашу  демократию?  Так  и  надо,  чтобы  нас  лупцевали?
 Следом  за  «Гремящим»  в  Неву  залетел  и  эсминец  «Молодец¬
кий»  под  флагом  контр-адмирала  Вердеревского.  Комфлот  со¬
шел  на  берег,  и  его  тут  же  обступили  офицеры  из  Адмирал¬
тейства  :
 —  Сдайте  кортик...  вы  арестованы!
 —  В  чем  я,  командующий  флотом,  провинился?
 —  Измена  родине  и  революции,  —  отвечали  ему.
 —  Это  лишь  красивые  слова,  а  где  же  факты?
 —  Секретный  приказ  товарища  министра  Дудорова  вы  огла-
 14  Приложение  к  журналу  «Опекая  мо  юдежь»,  ч.  ь 	209

смли  перед  большевиками-матросами.  Разве  это  не  есть  измена?
 Тут  же,  на  набережной,  Вердеревский  вывернул  карманы:
 —  Чист,  аки  голубь.  Ведите.
 Они  встретились  в  Зимнем  дворце  —  избитый  Дыбенко,  кото¬
рого  отвозили  в  Кресты,  и  общипанный,  без  нашивок  адмирал
Вердеревский,  которого  сейчас  отвезут  в  Алексеевский  равелин.
 —  Веселенькая  у  нас  с  вами  история,  —  сказал  Вердерев¬
ский  Дыбенке.  —  Прямо  мухи  дохнут  от  непонимания...  Сколь¬
ко  можно  быть  глупцами?  Комфлот  и  Центробалт  встретились,
и...  где?
 5
 Эссен  —  Канин  —  Непенин  —  Максимов  —  Вердеревский...
Теперь  начальник  Минной  дивизии  контр-адмирал  Развозов  по¬
лучил  приказ  сдать  дивизию  контр-адмиралу  Старку,  а  самому
заступить  пост  комфлота.  С  чего  начать  и  за  что  браться?..
 —  Я  за  старые  порядки,  —  предупредил  Развозов.  —  Флот
распустился,  он  потерял  боевые  качества.  Вернем  ему  божеский
вид...
 Керенский,  став  премьером,  публично  объявил  балтийцев
германскими  агентами,  сознательно  разрушающими  русский
флот.  Центробалт  переизбрали  заново,  и  Развозов  взял  его
в  свои  руки,  как  когда-то  Колчак  держал  в  руках  вожжи  черно¬
морских  ревкомов.
 —  Товарищи!  —  убеждал  Развозов.  —  Только  поменьше
политики,  только  побольше  дела.  Пишите  мандаты,  обсуждайте
резолюции,  но  не  суптесь  в  оперативное  руководство  флотом...
 На  Сенатской  площади  Гельсингфорса,  на  крутых  маршах
лестницы  финляндского  сената,  с  утра  до  вечера  толпились  мат¬
росы.
 —  Сашку  долой!  Почто  он  Балтику  матеряет?
 —  Товарищи,  никакого  доверия  временным!
 —  Слыхали...  А  чем  тебе  Керенский  не  угодил?
 —  Это  ты  брось,  а  то  и  в  ухо  могу  заехать.
 —  Крейсерские,  валяй  сюды...  тут  большак  затесался!
 —  Бей  его,  дай  в  зубы  шпиону.
 —  Это  ты  кого  бьешь?  Да  я  кавалер  «Георгия».
 —  Видали  мы  таких...  отфорсился!
 А  на  рейде  дымят,  стоя  близехонько  один  к  другому,  два
враждующих  линкора:  «Республика»  —  партийный  флагман
большевизма,  и  «Полтава»  —  мощная  цитадель  эсерства;  кате¬
ров  с  «Республики»  полтавские  даже  не  принимают  под  трапы.
 —  Отчаливай  по-хорошему,  а  то  все  зубы  тебе  по  палубе
раскидаем.  Ишь,  бойкие  какие...  им  Керенский  не  пофартил!
 В  море  деловито  вышел  крейсер  «Адмирал  Макаров»  —  под
черным  пиратским  флагом:  с  черепом  и  костями,  как  на  будке
трансформатора  токов  высокого  напряжения.  Костями  загреме¬
210

ли  они  не  от  анархизма  —  это  от  милтоновского  патриотизма.
Крейсер  объявил  себя  «кораблем  смерти»,  беря  пример  с  женско¬
го  «батальона  смерти».  По  радио  с  крейсера  оповещали:  «Ум¬
рем  за  Россию!»  (а  умереть  за  революцию  уже  не  хотели).  Кри¬
зис  не  прошел  даром  для  флота.  Даже  такие  твердыни  больше¬
визма,  как  Кронштадт  и  Гельсингфорс,  и  те  дали  трещины.  Мат¬
росы  «переписывались»  в  эсеры,  в  анархисты,  сваливались  в  бес¬
партийное  болото,  где  быстро  и  закисали.
 Теперь  слышались  и  такие  разговоры:
 —  А  разве  при  царе  плохо  жилось?  И  кормежка  была  луч¬
ше.  И  по  стопке  давали.  От  этих  революций  только  башка  тре¬
щит,  ну  ее!
 Немцы  наступали  по  всему  фронту,  и  сложный  вопрос  о  бра¬
тании  заглох  сам  по  себе.  Куда  же  там  брататься,  если  брат-
немец  своего  брата-русского  на  штык  сажает  и  радуется...  Кай¬
зер  забрал  Тарнополь,  наши  войска  оставили  Галич  и  Стани¬
слав,  все  рушилось  в  наступлении,  к  которому  призывал  Ке¬
ренский,  и  наступление  обратилось  в  беспорядочное  бегство  и
дезертирство.  Русские  войска  разложились!  Не  желая  воевать,
они  мародерствовали,  занимались  грабежом,  насиловали  жен¬
щин.  Это  была  уже  не  та  победоносная  армия  России,  какую
знали  раньше,  —  это  был  деморализованный  сброд...  Ленин  был
прав,  когда  эту  армию  распустил  и  стал  создавать  новую  ар¬
мию  —  на  новых  началах.
 А  сейчас  наши  дела  плохи,  читатель!
 Вскоре  дезертировал  минер  «Новика»  —  лейтенант  Мазепа.
Вещички  свои  он  оставил  в  каюте,  чтобы  они  его  в  бегстве  не
связывали.  Бежал  в  лучезарное  сияние  желто-блокитной  хохлац¬
кой  автономии.  Неожиданно  к  Артеньеву  явился  с  рапортом
Паторжинский.
 —  Я  тоже  ухожу,  —  заявил  он.
 —  Дезертируете,  —  поправил  его  Сергей  Николаевич.
 —  Нет.  Я  ухожу.  Минер  удрал  на  мотив  «Ой,  не  ходы,  Гры-
цу»,  а  я  ухожу  по  мотивам  благородного  полонеза  Огинского...
 Артеньев  жестоко  изодрал  в  клочья  рапорт  штурмана:
 —  К  чему  это?  Бегите  уж  так.  Без  официоза...
 С  вахты  доложили:
 —  От  Куйваста  подходит  «Гром»...
 Мягкий  толчок  корпуса,  скрип  кранцев,  хруст  швартовых
канатов  —  и  «Гром»  прильнул  бортом  к  своему  старшему  бра¬
ту.  В  дверь  каюты  Артеньева  сразу  же  постучали  —  вошел  ар¬
тиллерист*  с  «Грома»,  совсем  молоденький  лейтенант  Владимир
Севастьянов  *.
 *  В.  В.  Севастьянов  —  погиб  в  1919  году  в  боях  за  Со¬
ветскую  власть,  будучи  командиром  эскадренного  миноносца
«Гавриил».
 14*
 211

—  Садись,  красно  солнышко,  —  невольно  обрадовался  Ар¬
теньев  свежему  человеку.  —  Откуда  пришли  и  куда  уходите?..
 В  разговоре  о  том  о  сем  Севастьянов  сказал:
 —  А  я  по  делу...  У  меня  сразу  три  гальванера  сбежали.
Сергей  Николаич,  не  пожертвуешь  ли  для  «Грома»  одним?  А  то
ведь  случись  —  противника  встретим,  нам  даже  не  стругаться
от  него.  Со  Старком  мы  договоримся:  перепишет.  Не  скупись  —
дай!
 Артеньев  долго  молчал,  соображая.  Потом  сказал:
 —  Дам.  Вот,  ознакомься  с  этой  светлой  личностью...
 Просматривая  бумаги  гальванера,  Севастьянов  спросил:
 —  Нет  ли  подвоха,  Сергей  Николаич,  с  твоей  стороны?  Ты
сам  был  артиллеристом,  как  же  можешь  отдать  такого  специа¬
листа?
 —  Ты  просишь.  Я  уступаю.  Чего  не  понять?
 —  Да  ведь  гальванер  этот  сущее  золото  для  ПУАО.
 Артеньев  решил  быть  честным  с  товарищем:
 —  Володя,  отдаю  потому,  что  он  большевик...  Забирай!
 Севастьянов  пожал  плечами,  засмеялся,  наивный  человек:
 —  А  у  нас  на  «Громе»  уже  четырнадцать  большевиков.
Я  с  ними  вполне  лажу.  Ладно,  давай  заберу  и  пятнадцатого...
 На  вечерней  поверке  Артеньев  прочел  команде  приказ  вер¬
ховного  главнокомандующего  генерала  Брусилова:
 —  Слушай:  «Воспретить  всякого  рода  митинги  и  общие  со¬
брания...  считать  их  незаконными  сборищами,  направленными
против  родины  и  свободы,  и  рассеивать  их  силой  оружия.  Пункт
второй:  означенное  запрещение  считать  боевым  приказом,  не
подлежащим  никакому  обсуждению...»  Надеюсь,  в  связи  с  этим
вопросов  у  вас  не  возникнет.
 —  А  кем  подписан  приказ?  —  раздалось  из  команды.
 —  Подписал  генерал  от  кавалерии  Брусилов.
 —  Так  мы  же  на  лошадях  не  ездим.
 —  Все  равно,  —  сказал  Артеньев,  сворачивая  бумагу.  —
По  кавалерии,  по  инфантерии,  по  дизентерии  —  это  безразлич¬
но.  Важен  приказ  и  суть  приказа...  Семенчук!  —  вдруг  резко  вы¬
крикнул  он.  —  С  вещами.  Быстро.  Перейти  на  «Гром»...
 Два  эсминца  стояли,  тесно  прижавшись  один  к  другому,
словно  предчувствуя  скорую  разлуку.  В  страшной  тишине,  на¬
висшей  над  двумя  кораблями,  Семенчук  перекинул  свое  барах¬
ло  на  «Гром».  Перепрыгнул  и  сам.  Артеньеву  помахал  рукой
с  мостика  Севастьянов:
 —  Отдайте  нам  кормовые...  благодарю!
 «Гром»  наполнился  теплом,  мелко  задрожал  и  оторвался  от
«Новика».  В  какой-то  момент  Артеньеву  показалось,  что  Семен¬
чук  вот-вот  перескочит  обратно.  Но  «Гром»  уходил  все  дальше
и  дальше,  весь  в  ослеплении  бурого  заходящего  солнца.
 —  Ррразойтись!  —  скомандовал  Артеньев  (дело  сделано).
 Мало  было  охотников  в  дни  революции  занимать  полицей¬
скую  должность  старшего  офицера:  чуть-чуть  перегнул  пал-
212

ку  —  и  пулю  в  лоб  заработал!  Команда  «Славы»  своего  стар¬
шого  спровадила  подальше.  И  сейчас  матросы  были  удивлены,
что  на  это  вакантное  гиблое  место  нашелся  смельчак...  Кавто¬
ранг  Лев  Михайлович  фон  Галлер!  *
 —  Фо-он?  —  насторожились  все.  —  Этого  нам  еще  не  хва¬
тало...
 Вообще,  Галлер  не  вызывал  симпатий.  «Фон»  он  имел  мало
привлекательный:  хмурый  взгляд,  пронизывающий  насквозь,
голос  звучит  резчайше  —  будто  обжигает  кнутом,  рыжеватая
щетка  усов  тоже  не  украшала  кавторанга.  Этот  человек,  спе¬
циалист  флота  высокого  класса,  начал  наводить  порядок  в  «сла¬
вянстве».  Казалось,  Галлер  с  луны  свалился  и  не  знал,  что
офицеров  убивали.  Он  требовал!  Не  выносил  обсуждения  прика¬
зов  на  митинг  для  голосования,  не  ждал,  когда  выпадет  ему  ре¬
золюция,  —  нет,  он  совершал  почти  непростительную  дер¬
зость:  Галлер  приказывал,  а  отдав  приказание,  он  зорко  сле¬
дил  —  исполнено  или  нет?..
 Большевики  «Славы»  собрались  в  корабельной  прачечной,
где  было  прохладно  от  цементного  настила  палубы.  Городничий
сказал:
 —  Все,  братцы,  меняется.  Сейчас  положение  такое  —  ника¬
кого  пораженчества,  даже  не  моги  думать.  О  братании  забудь,
скоро  драка  начнется.  Иначе  нельзя:  конец  России  —  конец  ре¬
волюции...  А  к  старшому  уже  присмотрелись:  мужик  дельный.
Приказы  его  исполнять!
 Время  было  трудное.  «Слава»  до  середины  лета  не  строну¬
лась  с  антивоенных  позиций:  штабы  и  уговоры  не  могли  снять
ее  с  рейда.  Старая  заядлая  обида  на  дредноуты  из  Гельсинг¬
форса,  которые  всю  войну  канителились  в  Финском  заливе,  сей¬
час  прорвалась.  Люди  устали.  Тогда  и  большевики  на  митингах
выступали  так:
 —  Где  же  справедливость?  «Слава»  —  туда,  «Слава»  —  сю¬
да,  а  эти  биндюжники-дредноуты  загорают  и  купаются,  будто
дачники.  Дадут  нам,  славянам,  отдых  или  нет?  У  нас  же  боль¬
ных  полно  в  команде.  Психами  многие  стали...  Почему  нас,  как
будочников,  на  зимней  стоянке  в  Моонзунде  держат?  Мы  же
подыхаем  здесь.  А  деньги  дают,  будто  в  насмешку,  русские.  Фин¬
скими  марками  не  платят.  Придешь  когда  в  Або  или  в  Ганга  —
хрен  в  тряпке  купишь!
 «Слава»  была  отличным  кораблем,  испытанным  в  боях,  и
лишиться  броненосца  командование  не  хотело.  Всю  команду
подвергли  медицинскому  осмотру.  Просветили  рентгеном.  Вы¬
стукали  каждого,  как  на  курорте.  Психованных  списали.  В  от¬
*  Л.  М.  Галлер  (1883—1950)  —  один  из  активных  со¬
здателей  советского  флота;  адмирал;  командовал  Балтийским
флотом;  начальник  Главного  морского  штаба;  заместитель  нар¬
кома  ВМФ  в  период  Великой  Отечественной  войны;  начальник
Военно-морской  академии  кораблестроения  и  вооружения.
 213

пуск  ездили  «славяне»  по  белому  литеру  «А»,  будто  аристокра¬
ты.  Заплатили  им  финскими  марками.  Они  себе  накупили  кон¬
вертов,  расчесок,  помазков  для  бритья,  пива  выпили...  Повесе¬
лели!  После  чего  им  была  объявлена  особая  благодарность  по
флотам,  и  они  выбрали  якоря  с  грунта.
 «Слава»  снова  вошла  в  Рижский  залив.  Командир  ее,  ка-
перанг  Антонов,  осунулся  за  эти  дни,  жаловался  на  нервы.
Старший  офицер  фон  Галлер  ни  на  что  не  жаловался.  В  пять
часов  утра,  вместе  с  горнистами,  он  был  уже  на  ногах.  Правда,
без  улыбки  и  без  вежливостей,  но  от  старших  офицеров  никто  и
не  ждет  нежностей.
 В  команду  «Славы»  прислали  сто  человек  салажни  послед¬
него  набора.  Пахло  от  новобранцев  еще  казарменной  карболкой.
Сами  лопоухие,  стриженые,  прожорливые.  От  вида  сытной  ка¬
зенной  пищи,  за  которую  и  платить  не  надо,  они  словно  дуре¬
ли.  Позавтракав,  обеда  ждут.  Пообедав,  об  ужине  гадают.  По¬
ужинав,  крестятся  и  зевают.  Валят  в  церковь,  молятся.  Очень
подозрительны  ко  всему  на  свете.
 —  Где  война-то  у  вас  здеся?  —  спрашивают.  —  Небось
страшно  по  воде  воевать?  Дома-то  речка...  там  вольготно!
 Раньше,  когда  такой  молодняк  попадал  на  корабли,  их  бра¬
ли  в  оборот  «шкуры»  —  всякие  унтеры,  боцмана,  боцманматы  и
кондукторы.  Брали  их  круто,  учили  «по  бельмам»  и  «по  мор¬
дасам»,  но  зато  из  любого  сельского  теленка  в  месяц  делали
порхающего  по  трапам  дьявола.  А  сейчас  вся  салажня  из-под
контроля  сверхсрочников  выпала.  Центробалт,  исходя  из  рево¬
люционных  побуждений,  распорядился  всех  «шкур»  с  флота  вы¬
гнать.  Это  была  непростительная  ошибка.  Шкура  шкурой,  но
все-таки  флот  держался  на.  боевом  опыте  сверхсрочников,  зани¬
мавших  на  кораблях  положение  между  кубриками  и  кают-
компаниями.  Среди  демобилизованных  были  и  очень  нужные
люди,  крепко  любившие  флот  и  знавшие  свое  дело  доскональ¬
но.  Их  не  стало  теперь,  в  службе  сразу  что-то  хрустнуло...
 Правда,  ушли  не  все.  В  один  из  дней  в  сигнальную  палубу
спустился  кондуктор  Городничий,  бросил  на  рундук  свой  чемо¬
даны.
 —  Принимайте,  —  сказал,  —  к  своему  корыту...
 Китель  он  оставил  в  «пятиместке»,  оделся  в  матросскую  ро¬
бу.  Пил  по  утрам  мурцовку,  а  не  кофе.  Человек  уже  немолодой,
возле  губ  скорбные  морщины,  и  Витька  Скрипов  ему  посочув¬
ствовал  :
 —  Жалко  мне  вас.  Табанили-табанили,  и  все  маком!
 —  Сопляк  ты  еще,  —  отвечал  бывший  кондуктор.  —  Я  бы
тоже  ушел.  С  превеликим  удовольствием.  Думаешь,  не  надоело
мне  по  звонку  вставать?  По  звонку  уже  сколько  лет  ем,  как  пес
подопытный.  А  только,  брат,  сейчас  с  флота  никак  нельзя  ухо¬
дить.  Раньше  служил  за  погоны,  а  сейчас  буду  служить  за
партию.
 —  Вся  власть  Советам  —  так,  что  ли?  —  умудрел  Витька.
 214

— 	Этот  лозунг  уже  снят.
 — 	Как  же  так?  Выходит,  временных  признать  надо?
 — 	Кости  их,  как  и  раньше.  Но  свергать  погоди...
 Витька  слышал,  как  Балясин  однажды  сказал  Городничему:
 — 	Дыбенко  сплоховал,  скрыл  от  матросов  правду.  Ему-то
сейчас  в  тюрьме  хорошо,  и  думать  не  надо,  а  мы  вот  тут  —  давай
выкручивайся,  как  знаешь...
 Дыбенке  в  тюрьме  хорошо,  конечно,  не  было.  Человек  силь¬
ной  воли  и  выдержки,  Дыбенко  допустил  ошибку...  Когда  Вер¬
деревский  принес  ему  секретную  телеграмму  из  штаба  флота,
Дыбенко  скрыл  от  матросов  истину.  Он  свалил  всю  вину  на  ми¬
нистров  Временного  правительства.  Личная  ненависть  к  Керен¬
скому  затмила  ему  глаза.
 Он  хотел  спасти  честь  Совета,  а...  спасать-то  и  не  стоило!
 Гнев  Ленина  сейчас  был  направлен  не  только  против  мини¬
стров-капиталистов  и  министров-социалистов.  Казалось,  в  равной
мере  ненавидел  Владимир  Ильич  и...  Советы!
 Партия  временно  сняла  лозунг  «Вся  власть  Советам!».
 Ленин  писал:  «В  данную  минуту  эти  Советы  похожи  на  ба¬
ранов,  которые  приведены  на  бойню,  поставлены  под  топор  и
жалобно  мычат».  Потому-то  Ленин  и  считал,  чго  «лозунг  пере¬
хода  власти  к  Советам  звучал  бы  теперь  как  донкихотство  или
как  насмешка...».
 6
 «Новик»  покачивало  на  двинской  воде,  зеленели  лужайки
Больдер-Аа,  паслись  задумчивые  коровы  на  травке,  а  вдали
смутно  брезжила  Рига...  Рига!  Неужели  с  ней  можно  расстаться?
В  улицы  лифляндской  столицы  уже  вступил  царь-голод,  уже
стреляли  по  ночам,  и  кого-то  казнили  там  —  было  не  понять.
Смутно!  Нехорошо!
 Фон  Грапф  утром  спустился  в  кают-компанию  —  благоуха¬
ющий,  даже  без  погон,  он  был  элегантен.  В  руке  каперанга,  укра¬
шенной  перстнем,  хрустела  свежая  газета.  Попивая  чай,  обратил¬
ся  к  Артеньеву,  явно  вызывая  его  на  откровенность:
 —  А  знаете,  политика  все-таки  капризна,  как  испорченная
женщина.  Вы  напрасно  ею  пренебрегаете  —  иногда  она  достав¬
ляет  острейшие  пароксизмы  удовольствия.
 — 	Назовите  мне  самое  острое  удовольствие.
 — 	Пожалуйста,  —  охотно  согласился  фон  Грапф.  —  Сейчас,
после  бурной  вакханалии,  я,  как  и  многие  мыслящие  личности,
стою  за...  Только  не  пугайтесь,  —  предупредил  он.  —  Сейчас  я
сторонник  поражения  России  в  этой  войне.
 С  грохотом  отодвинув  стул,  Артеньев  встал:
 — 	Если  вы  хозяин  на  мостике,  то  здесь,  в  кают-компании
эсминца,  хозяином  я!  И  я,  Гарольд  Карлович,  не  позволю...
 215

—  Постойте,  —  остановил  его  фон  Грапф,  —  я  же  не  сказал
ничего  постыдного.  Это  мнение  многих.  Все  логично.  Большевики
были  пораженцами  при  царе.  Мы  становимся  пораженцами  при
революции.  В  этом  заключен  большой  смысл,  почти  гениальный.
 —  Я  не  вижу  смысла  в  поражении,  и  мне  противно.
 —  Конечно,  присяга  не  допускает  военных  людей  до  мысли
о  поражении,  —  толковал  фон  Грапф,  —  но  зато  политика  допус¬
кает...  Представьте,  что  кайзер  вступил  в  Петроград.  Что  он
делает?  На  безжалостном  блюминге  своих  первоклассных  дред¬
ноутов  он  в  тончайший  блин  раскатывает  русскую  революцию...
Кому  польза9
 — 	Германии,  —  ответил  Артеньев  с  озлоблением.
 —  Ошибаетесь.  Польза  России...
 К  завтраку  вышел  артиллерист  Петряев;  в  жизни  этого  моло¬
дого  человека,  бабника  и  запивохи,  давно  уже  что-то  сломалось.
Сейчас  он  развернул  газету,  отброшенную  каперангом,  вчитался
в  нее.
 —  Вот  герсй  моего  плана  —  Корнилов!  В  конце  концов,  стра¬
не  нужен  Наполеон...  Если  же  нет  Наполеона,  пусть  придет  и
владеет  нами  хотя  бы  Наполеончик.  И  он  предстал  во  всей  кра¬
се!  Пусть  у  него  лицо  калмыка,  неказист  и  кривоног,  но  в  нем
что-то  есть...
 Артеньев  через  плечо  лейтенанта  глянул  в  газетный  лист  (это
была  кадетская  «Речь»).  Корнилов  требовал  смертной  казни  на
фронте,  никакой  болтовни  —  только  дело.  «Довольно!»  —  вос¬
клицал  Корнилов  в  конце  своего  интервью.
 —  Я  тоже  за  это,  —  согласился  Артеньев.  —  Но  почему  Кор¬
нилов,  едва  став  главковерхом  после  Брусилова,  сразу  же  оголил
фронт  под  Ригой?  На  что  рассчитывает  этот  ваш  Наполеончик?
 Петряев  в  раздражении  отшвырнул  газету:
 —  Да  пусть  он  сдает  эту  Ригу,  пусть  немцы  прутся  до  само¬
го  Урала...  Мы  дошли  до  конца  веревки,  и  так  жить  дальше
нельзя!
 Фон  Грапф  глянул  на  часы:
 — 	Пожалуй,  мне  пора...  кой-кого  навестить,  кое-что  сделать.
Я  так  занят,  так  занят...  Кстати,  сейчас  в  Москве  готовится  все¬
народное  вече  государственного  совещания,  от  штаба  флота  едет
князь  Михаил  Борисович  Черкасский.  Центробалт  нового  состава,
который  столь  удачно  изнасилован  адмиралом  Развозовым,  так¬
же  посылает  в  Москву  делегата.  У  меня  имеется  гостевой  билет.
Но  ехать,  кажется,  не  смогу:  держит  готовность.
 — 	Дайте  его  мне,  —  неожиданно  попросил  Артеньев.
 Каперанг  с  удивлением  передал  ему  свой  билет:
 —  Странно!  Вы  же  политикой  пренебрегаете.
 —  Мне  интересно  знать,  что  может  сказать  совещание,  кото¬
рое  носит  громкое  название  «государственного»...  Благодарю.
Съезжу!
 Уходя,  фон  Грапф  задержался  в  дверях,  добавив  веско:
 —  В  дополнение  к  прежнему  разговору  —  о  пораженчестве.
Прошу  не  думать,  что  в  этом  вопросе  имеется  примесь  прогерман-
216

ских  настроений.  Хотя  и  «фон»,  но  я  считаю  себя  русским  пат¬
риотом  *.
 — 	Это  все  равно,  —  ответил  ему  Артеньев.  —  В  случае  воз¬
никновения  на  мостике  «Новика»  подозрительной  ситуации  я  вас,
любезный  Гарольд  Карлович,  просто  застрелю  и  выкину  за  борт...
 Грапф,  криво  усмехнувшись,  вышел.  Петряев  спросил:
 —  Из  чего  ты  его  думаешь  застрелить?  Из  пальца?
 Сергей  Николаевич  сунул  руку  в  карман  кителя:
 —  Оружие  —  дело  чести,  и  я  не  сдал  его  команде.
 — 	Ох,  как  ты  играешь  своей  головой!
 —  Что  ж.  Это  моя  профессия.  Мы  же  миноносники...  За  эту
вот  «игру»  я  и  деньги  от  казны  получаю!
 Москва  —  петербуржец  Артеньев  никогда  не  любил  этого  го¬
рода,  азиатски  вылупившегося  на  мир  каланчами  и  куполами,
расписанными,  будто  ярмарочный  пряник,  с  его  диким  хаосом
кривых  переулков  и  проездов,  немыслимых  и  пестрых.  Душе
петербуржца  всегда  ближе  строгий  порядок  расчерченных  линий
еропкинских  перспектив,  колоннады  храмов,  почти  античных,
идеальная  прямизна  улетающих  на  Острова  проспектов.  Он  счи-
тал,  что  Петербург  —  голова  всей  России,  а  Москва  —  ее  жирное
брюхо,  плотоядно  отвисшее...
 Все  московские  извозчики,  словно  сговорившись,  отвозили
офицеров  на  Александровский  вокзал.  Артеньев  тоже  не  избег
общей  участи;  с  трудом  он  пробился  к  перрону.  Дороговизна  в
Москве  была  страшная,  но  почти  все  дамы  и  даже  прапорщики
несли  букеты  цветов.  В  накрахмаленной  толпе  буржуазии,  в  серя¬
тине  фронтовых  гимнастерок  Артеньев  высматривал  темно-синие
пятна  флотской  одежды.  «Или  я  здесь  один?»  Князь  Черкасский
тоже  отыскивал  балтийцев  и  властно  вытянул  Артеньева  за  ше¬
ренги  оцепления.
 Приближался  поезд  с  генералом  Корниловым.
 —  Я  слышал.  князь,  будто  Керенский  запретил  главно¬
командующему  покидать  ставку...  в  такой  трудный  час!
 —  Разве  Корнилова  кто  удержит?  —  ответил  каперанг.  —
Сейчас  этот  человек  взлетает  на  гребне  народной  популярности...
 Застыли  оркестры,  готовясь  рявкнуть  приветственным  тушем.
За  четкою  полоской  юнкерских  штыков  строился  бабий  батальон,
жестко  обтянув  свои  груди  ремнями  портупей.  Тысячи  глоток  рас¬
крылись  разом  и  заглушили  дыхание  усталого  паровоза.  Прямо
над  ухом  Артеньева  бились  звончатые  медные  тарелки.  Корнилов
стсял  на  ступеньке  вагона,  и  Артеньев  внимательно  рассмотрел
главковерха...  Мундир  на  нем  —  генерала  по  генштабу,  через
плечи  хлестко  закручен  серебряный  аксельбант,  два  «Георгия»
тряслись  на  груди.  Маленький  человек  (явно  слабого  здоровья)
надвигался  на  Москву,  как  бронебойный  снаряд.  Было  что-то
 Командир  эсминца  «Новик»,  который  выведен  в  романе  под
именем  «фон  Грапф»,  изменил  вскоре  отечеству,  в  эмиграции
проживал  в  Мюнхене,  был  близок  к  гитлеровскому  окружению
начала  формирования  фашизма  в  Германии.
 217

литое  в  щупленьком  теле  генерала,  похожего  на  стального  куз¬
нечика.
 Цветы...  цветы...  цветы  —  они  выстелили  дорогу  Корнилова.
 Генерал  шагал  по  цветам,  давя  каблуками  потных  солдатских
сапог  нежные  лепестки  орхидей.  К  нему,  почтительно  сняв  ко¬
телки,  приближались  Родзянко  с  Родичевым.
 —  Гряди,  наш  вождь,  и  спасай  Россию  от  погубления!
 Только  сейчас,  затисканный  справа  женщинами,  исколотый
локтями  георгиевских  кавалеров  спереди,  Артеньев  понял,  что
имя  диктатора  найдено,  —  вот  он,  идущий  по  трупам  цветов.
А  за  ним  двигалась  плотная  стенка  стройных,  похожих  на  боксе¬
ров,  англизированных  офицеров  со  стеками,  которые  своими  во¬
плями  во  славу  Корнилова  напомнили  Артеньеву  театральных
клакеров,  бисирующих  купившего  их  бездарного  солиста.  И  по
настилу  перрона,  дергаясь  коленями  на  жестких  досках,  ползла,
ползла,  ползла...  как  в  финале  трагедии  с  убийством,  разряжен¬
ная  фабрикантша  Морозова.
 — 	Спаси  нас,  голубчик,  —  призывала  она  Корнилова.
 «Где  я  видел  все  это?»  —  невольно  задумался  Артеньев,  и
память  подсказала:  ведь  такое  же  исступление,  такое  же  клику¬
шество  он  уже  наблюдал  однажды  на  Гороховой,  64...  у  Рас¬
путина!
 Наконец  клакеры  подхватили  Корнилова  на  руки  и  понесли,
как  триумфатора,  через  толпу  —  на  выход  из  вокзала,  крича:
 —  Дорогу  спасителю  Руси!  Дамы,  господа...  дорогу!
 С  улыбкой  на  маске  серого  лица  Корнилов  качался  над
Москвой,  над  ее  несуразными  колокольнями,  —  казалось,  в  этот
момент  он  способен  воспарить  даже  над  Иваном  Великим.
 —  Спаси  нас  от  супостата  и  хама,  —  призывала  его
толпа...
 Потом,  когда  людей  разредило,  Артеньев  с  Черкасским  вы¬
шли  на  привокзальную  площадь.  Стали  щупать  отодранные  с
мясом  пуговицы.  Поправляли  измятые  воротнички  и  манжеты.
Оба  даже  вспотели.
 — 	Ну,  старлейт,  что  скажете?  —  довольно  спросил  князь.
 — 	Могу  сказать  одно:  здесь  не  обошлось  без  талантливого
режиссера.  Кто  это  был  —  Санин,  Мейерхольд  или  Станислав¬
ский,  того  я  не  знаю.  Но  режиссура  спектакля  была  блестящей.
Я  вовсе  далекий  от  политики  человек,  и  то  у  меня  екнуло
сердце.
 —  Погодите,  еще  не  то  будет!  —  посулил  Черкасский.
 К  ним  подошел  незнакомый  матрос  —  делегат  Центробалта.
 — 	Это  как  понимать?  —  спросил  он,  вконец  обалдевший.  —
Теперь  у  нас  главный  кто:  премьер  Сашка  или  главковерх  Кор¬
нилов?
 Черкасский  сильными  пальцами  держал  локоть  Артеньева:
 — 	Между  нами  говоря,  я  за  Корнилова...  А  вы?
 Государственное  совещание!  Было  немало  офицеров  и  солдат
с  фронта.  Серая  вшивая  «кобылка»  (как  звали  окопников)  не
218

определяла  лица  этого  вече.  И  сам  Керенский,  открывший  сове¬
щание,  невольно  стушевался...  Внешне  все  выглядело  прекрасно
и  даже  респектабельно.  В  толпе  делегатов  мелькали  визитки  гос¬
под  Гучкова  и  Милюкова;  дыбилась  на  всех  разлопаченная  на¬
двое  борода  князя  Кропоткина;  седая  старуха  Брешко-Брешков-
ская  хлопотала  за  кулисами,  непрестанно  жуя  конфеты:  были  и
 ♦ 	советчики»  —  Чхеидзе,  Гоц.  Дан;  в  длиннополом  сюртуке,  очень
похожий  на  купца  из  Зарядья,  похаживал  психиатр  Бехтерев;
шлиссельбуржец  Морозов  был  растерян;  с  виноватой  улыбкой,
словно  попал  в  неприличную  компанию,  из  которой  никак  не
выбраться,  бродил  ио  коридорам  знаменитый  гидрограф-океанолог
Шокальский  с  «Георгием»  на  шее...
 Артеньев  закрыл  глаза,  и  в  уши  хлынули  слова  оратора.
 Говорил  профессор  Соколов:
 — 	...после  ленинского  бунта  в  Петербурге,  после  тяжелого
поражения  на  фронте  мы  опомнились  в  этом  зале  (зал  Москов¬
ского  университета  загудел).  Яд  ленинства  разлагает  нашу  нацио¬
нальную  политику  и  ее  главную  опору  —  армию.  Самого  Ленина
еще  не  было  в  России,  а  его  идеи  уже  оказывали  разрушительное
воздействие  на  нашу  общественную  жизнь...  Ленинство  в  армии
пошло  у  нас  от  приказа  номер  один.  Ленинство  остается  как
учение  целостным  и  законченным.  Оно  до  сих  пор  верно  лозунгу
 ♦ 	Коммунистического  Манифеста»:  «У  пролетария  нет  отечества!»
Однако  братства  народов  ленинская  проповедь  нам  не  принесла,
и  результатом  разлагающего  влияния  большевизма  явилось  новое
торжество  германского  милитаризма...  Наша  революция,  —  воз¬
высил  пафос  Соколов,  —  была  прекрасна,  пока  она  была  рево¬
люцией  народной,  а  сейчас  величавый  ее  поток  разделился  на
множество  мутных,  грязных  ручьев.  Если  мы  хотим  спасти  рево¬
люцию,  —  закончил  профессор,  —  мы  должны  вернуть  ее  к
чистым  национальным  истокам...
 —  Вы  почему  не  аплодируете?  —  спросил  князь  Черкасский.
 —  Из  этой  речи  я  не  сложил  выводов...
 В  перерыве  Артеньева  перехватил  в  коридоре  корреспондент.
 —  Моряки  помалкивают,  —  сказал  он.  —  А  нашей  газете
было  бы  любопытно  установить,  о  чем  думает  офицер  Балтий¬
ского  флота.
 — 	Я  не  расположен  говорить,  —  помялся  Артеньев.  —  Поли¬
тика  не  моя  сущность.  И  я  запутался  в  дельте  революции,  где
к  морю  выводят  протоки  различных  партий,  больших  и  ми¬
зерных.
 — 	А  что  вы  думаете  о  спасении  России?  Конкретно.
 — 	Россия  —  но  Франция,  наш  век  —  не  век  Людовиков,  и
Наполеона  страна  отрыгнет,  как  плохо  переваренный  кусок  гни¬
лого  мяса.  Но  мне,  как  офицеру  эсминца,  всегда  спокойнее,  если
на  мостике  стоит  один  адмирал,  нежели  их  будет  толпиться  сра¬
зу  десять.  Пусть  уж  на  Руси  останется  одна  партия,  как  один
адмирал,  чтобы  больше  мы  не  вихлялись  на  путаных  курсах
революции.
 219

—  Одна?  —  засмеялся  корреспондент.  —  Но  одна  партия  при
демократии  невозможна.  У  вас  какие-то  черносотенные  взгляды...
 «Опять  меня  назвали  черносотенцем...  За  что?»
 Все  ждали,  что  скажет  Корнилов.
 Гремела  бурная  овация  —  Корнилов  уже  стоял  на  трибуне.
Зал  поднялся,  кроме  левой  части  его,  где  сидели  солдаты-
окопники.  Вот  только  они  не  встали,  и  тогда  —  справа:
 — 	Солдатам  —  встать!  —  кричали  негодующие.
 Справа  перекинулось  налево,  как  смачный  плевок,  одно  толь¬
ко  слово  —  презрительное:
 — 	Холопы...
 И  это  слово  вдруг  так  обожгло  Артеньева,  что  он  сел.
 Начинался  самый  ответственный  момент  государственного
совещания.  И  начинался  самый  ответственный  момент  в  биогра¬
фии  старшего  лейтенанта  Артеньева,  выходца  из  обедневших
дворян,  сына  питерского  учителя...  Итак,  читатель,  —  слово  Кор¬
нилову  :
 —  Враг  стучится  в  ворота  Риги,  и  если  неустойчивость  нашей
армии  не  удержит  нас  на  побережье  Рижского  залива,  то  дорога
на  Петроград  будет  для  немцев  открыта...
 Шум.  Керенский.  Колокольчик.  Взвизгивающий  голос
премьера:
 — 	Не  мешайте  сказать  истину  первому  солдату  Республики!
 Корнилов  продолжал  —  отрывисто,  словно  стрелял  из  пуле¬
мета,  когда  враг  наседает,  а  патронов  почти  не  осталось.  Корни¬
лов  расстреливал  сознание  людей  короткими  очередями:
 — 	...солдаты  пятьдесят  шестого  полка  отказались  держать
позицию!..  Полковник  Стрижевский,  звавший  в  атаку,  был  под¬
нят  на  штыки!..  Смертной  казни  на  фронте  еще  мало!  Я  предла¬
гаю  ввести  смертную  казнь  и  в  тылу!..  Враг  угрожает  хлебным
провинциям!..  Мы  потеряем  Молдавию  с  Бессарабией!..  Упразд¬
нить  все  ревкомы  и  Советы!..  Иначе  я  за  сохранение  Риги  не
могу  ручаться!..
 Артеньев  вдоль  рядов  уже  пробирался  к  выходу.
 — 	Куда  вы?  —  свистящим  шепотом  задержал  его  Чер¬
касский.
 —  Я  все  понял,  —  ответил  старлейт  и  покинул  зал...
 В  жизни  каждого  человека  бывают  минуты  прозрения.  Так
влюбленный  супруг,  боготворящий  красавицу  жену,  вдруг  с  ужа¬
сом  узнает  об  осквернении  ею  брачного  ложа.  Так  —  перед
смер1ью  —  иногда  вдруг  начинают  видеть  слепцы,  и  жизнь  в
последние  мгновения  дает  им  счастье  увидеть  лица  близких.
 —  Хватит!  —  сказал  Артеньев  на  улице.  —  Я  уже  не  маль¬
чик...
 Однажды  в  порту  Либавы  ему  пришлось  наблюдать  за  рабо¬
той  американского  бульдозера.  Было  странно  видеть,  как  под
натиском  железной  мощи  раскрывается  почва,  рушатся  в  ров
220

громадные  камни  и  птичьи  гнезда,  в  которых  трепыхались  птен¬
цы...  Безжалостная  работа!  Все  под  откос,  —  и  так  же  вот  сейчас
прошел  через  сердце  корниловский  бульдозер,  отбрасывая  в  овраг
все  лучшие  чувства  Артеньева  —  веру  в  долг  и  страсть  патрио¬
тизма...  Сергей  Николаевич  понял,  что  тарнопольское  поражение
сделало  Корнилова  главнокомандующим.
 А  когда  он  сдаст  Ригу  —  он  станет  диктатором,
 Наполеон  создал  себя  на  победах.
 Корнилов  создает  себя  на  поражениях.
 В  этом  гигантская  разница!..
 И  четко  оформилась  окончательная  мысль  Артеньева:  «Ва¬
шему  позору  я  более  не  слуга...»
 —  На  Рижский?  —  спрашивает  извозчик,  расправляя
вожжи.
 —  Нет.  На  Николаевский.  Еду  в  Петербург..,
 Рано  утром  он  был  уже  на  Невском.  Раскрыл  в  руке  коробок
спичек  и  заговорил  без  смущения,  а  даже  с  наглым  вызовом:
 — 	Господа  прохожие!  Вот  перед  вами  заслуженный  офицер
бывшего  императорского,  а  затем  республиканского  флота.  Если
желаете  купить  спички,  то  покупайте  у  него...  Только  у  него
покупайте!
 А  рядом  расположился  со  спичками  обтерханный  солдатишко,
ноги  которого  в  английских  обмотках,  и  они  обтягивали  эти  то¬
щие  ноги  солдата,  как  лента  изоляции  перепрелые  старые  шнуры.
 — 	Ты  заслуженный,  а  мы,  выходит,  и  не  заслужили?
 —  Помалкивай.  Тебе  офицера  не  понять...
 Тогда  солдатишко  распахнул  шинель  на  себе,  а  оттуда  блес¬
нуло  золотом  и  мишурой  былого  мира.  Мундир  полковника  лейб-
гвардии  с  регалиями  такой  первостепенности,  какая  Артеньеву  и
не  снилась.
 —  Извините,  —  буркнул  он  и  отодвинулся  от  конкурента...
 Был  ранний  час.  Разбредались  по  домам  проститутки.  С  по¬
хмелья  жадно  хлебали  воду  из  дворницких  кранов,  которые  все
они  открывали,  но  ни  одна  не  закрутила  обратно,  и  вода  текла
по  панели.  Прохожие  были  редки  еще.  Один  из  них,  одетый  под
Макса  Линдера,  в  котелке  и  при  тросточке,  удивленно  присвист¬
нул.  Артеньев  тупо  смотрел  на  него  и  не  сразу  понял,  что  перед
ним  штурман.
 — 	А  вот  это,  —  сказал  Паторжинский,  —  уже  срам...  От  ко¬
го  угодно,  но  от  вас  я  никак  не  ожидал  подобного  падения...
 Артеньев  рассыпал  спички  по  земле  и  горько  зарыдал.  Патор¬
жинский  отвез  его  на  Фонтанку,  24;  остановились  перед  дверью,
на  которой  медная  табличка  свидетельствовала  о  хозяине  кварти¬
ры:  «Берсонъ».  На  звонок  им  открыла  обворожительная  женщи¬
на  в  трауре.
 — 	Янина,  —  сказал  ей  штурман,  —  это  мой  товарищ  по
флоту.
 За  скромной  табличкой  «Берсонъ»  укрывалось  подлинное  ве¬
ликолепие.  Готический  зал  вел  в  залу  концертную,  устроенную
221

по  образцу  Веймарского  дворца,  и  еще  был  зал  —  для  собрания
саксонского  фарфора.  Множество  картин  висело  на  стенах,  часть
из  них  уже  была  скатана  в  рулоны...  Паторжинский  сказал:
 —  Наше  коло  провело  здесь  польскую  выставку,  чтобы  при¬
влечь  внимание  русской  общественности  к  нуждам  поляков.
 —  Но  я  вижу  здесь  Венецианова,  Брюллова...  —  осмотрелся
Артеньев.  —  Бог  мой,  но  при  чем  здесь  Репин  и  Серов?
 — 	Сознательно!  Родство  двух  великих  славянских  культур
не  подлежит  сомнению...  Ну,  Семирадским  тебя  не  удивишь.
А  вот,  посмотри:  это  Бакалович.  Кстати,  ведь  ты  обожаешь  порт¬
реты,  вот  —  оцени  Лампи...  Остатки  сладки  былого  вернисажа.
Ладно.  Тебе,  я  вижу,  сейчас  даже  не  до  этой  прелестной  миниа¬
тюры.
 — 	Да.  Тяжко.  Бог  с  ней,  с  миниатюрой...
 Паторжинский  уселся  в  готическое  кресло.
 — 	Старшой!  —  сказал  он  Артенъеву,  как  на  корабле.  —  Пят¬
надцать  лет  я  посвятил  русскому  флоту  и  не  раскаиваюсь.  Но,
кажется,  ты  стал  в  этом  раскаиваться...  Яниночка,  можно  кофе?
 Женщина,  вся  в  черном,  бесшумно  подала  им  кофе;  походя
она  поправила  эскиз  Баччиарелли  и  удалилась,  ступая  бесплотно,
как  дух  порабощенной  Польши...  Паторжинский  посоветовал  Ар-
теньеву  вернуться  обратно  на  флот  и  придвинул  ему  сахарницу.
 —  Я  могу  вернуться,  —  натужно  произнес  старлейт,  —  только
ради  единой  цели:  чтобы  погибнуть  на  флоте!  Но  служить  на
флоте  я  больше  не  желаю...  Я  устал  от  угроз  и  оскорблений.
 —  А  я  вам  даже  завидую,  —  вздохнул  Паторжинский.  —
У  нас  же  ничего  нет,  кроме  прошлого.  Будущее  пока  в  неясных
программах,  и  мы  живем  на  Рембрандтах,  вывезенных  нами  из
тех  замков,  где  пируют  сейчас  наглые  тевтоны...  Мы  ужасно  оди¬
ноки!
 —  Но  у  вас  цель,  а  я  свою  цель  потерял.  У  меня  всегда  были
маленькие  потребности,  —  признался  Артеньев.  —  Раньше  они
выражались  в  желании  отлично  служить,  а  по  вечерам  ковырять¬
ся  в  каталогах.  Сейчас...  какая  служба  сейчас?  Разве  это  служба?
Это  горе  наше.  Кругом  вопли,  суматоха,  предатели!  —  сказал
он,  вспомнив  о  Корнилове.  —  Я  согласен  подставить  себя  под
пули,  но  только  под  вражеские.  Ждать,  когда  тебя  убьют  свои,
противно.
 — 	Россия,  —  заговорил  Паторжинский,  —  вообще  такая
страна,  в  которой  к  людям  всегда  относились  с  беспощадной  чер¬
ствостью.  И  нигде  так  не  оскорблялось  человеческое  достоинство,
как  в  России.  Поверь,  я-то,  поляк,  это  хорошо  знаю.  Но...  воз¬
вращайся!
 — 	На  флот?
 —  Да.  Вы,  русские,  сами  не  знаете  своего  счастья.
 —  Мы  тоже  в  трауре,  как  и  ваша  прекрасная  Янина.
 —  Траур  легко  снять.
 —  Но  мне  больно...  вот  здесь!
 Он  коснулся  груди  и,  поникший,  ушел.
 Спичек  на  Руси  не  было.  Чести  не  стало.  Как  быть?
 222

7
 Немцы  везли  в  обозах  мармелад  и  оркестры,  маргарин  и  висе¬
лицы.  Они  устраивали  спевки  народных  хоров  и  отличные  конц¬
лагеря.  Планы  кайзера  были  таковы:  всех  балтов  из  Прибалти¬
ки  выдавить  в  Россию,  словно  крем  из  тюбика,  а  взамен  потре¬
бовать  от  России  всех  немцев  Поволжья,  Волыни,  Херсонщины
и  Кавказа,  которые  и  должны  колонизировать  новые  германские
земли  на  Востоке.
 Чуткое  ухо  Берлина  было  повернуто  в  сторону  трибун  России,
на  которых  выступали  думцы,  министры  и  генералы.  Речь  глав¬
коверха  Корнилова  на  государственном  совещании  в  Москве  была
для  немцев  как  сигнальный  звонок,  приглашающий  войти.  Имен¬
но  так  ее  и  поняли  в  Берлине:  «Рига  открыта!»
 Германские  войска  двинулись  на  город.  Им  удалось  форсиро¬
вать  Двину  возле  станции  Икскуль,  и  под  угрозой  окружения
оказалась  XII  армия  —  самая  мощная,  самая  упорная,  самая
революционная.  Из  «мешка»  Гинденбурга,  сочась  кровью  через
грязные  бинты,  армия  вывернулась,  но  Рига  пала.  Получив  при¬
глашение  от  Корнилова,  кайзер  не  заставил  себя  ждать.  Русские
моряки  все  же  успели  взорвать  форты  крепости  Усть-Двинска,  их
корабли,  спешно  набирая  обороты,  уходили  в  мелководные  тесни¬
ны  Моонзунда.
 Берлин  в  эти  дни  ликовал:
 —  Следующий  удар  рапирой  под  сердце  —  в  Петроград!
 Но  прежде  на  Петроград  тронулся  не  кайзер,  а  сам  Корнилов.
Смерть  становилась  популярна,  и  корниловцы  несли  на  рукавах
ее  эмблему  —  череп  с  костями.  За  корпусом  Корнилова  шли  на
Петроград  английские  броневики,  за  рулями  которых  сидели  бри¬
танские  офицеры,  ради  приличия  переодетые  в  русскую  форму.
Антанте  уже  надоел  болтунишка  Керенский  —  нужен  диктатор
с  ьолевым  лицом,  с  железным  кулаком,  из  которого  рассыпаются
горсти  пуль.
 Керенский  в  панике  метался  по  Малахитовому  залу  царского
дворца.  Премьер  понимал,  что  спасти  его  могут  только  больше¬
вики,  но  для  этого  надо  их  легализовать.  Выпустить  из  тюрем
арестованных.  Даже  своего  личного  врага  —  Павла  Дыбенко.
 —  Охрану  себя  я  могу  доверить  не  бабам,  а  матросам!..
 В  Зимний  дворец  вступила  рота  матросов  с  крейсера  «Ав¬
рора».
 Не  надо  удивляться  парадоксам  революции,  ее  удивительным
изгибам:  в  дни  корниловского  мятежа  «Аврора»  с  пушками  вста¬
ла  на  защиту  Керенского.  Исторически  это  было  правильно,  и  ло¬
гика  революции  не  страдала:  Корнилов  с  генералами  хуже  Ке¬
ренского  с  его  министрами.  ЦК  ленинской  партии  призывал
сплотиться  для  борьбы  с  корниловщиной.  Начала  создаваться
Красная  гвардия  —  предтеча  будущей  Красной  Армии.  Лозунг
«Вся  власть  Советам!»  обретал  новую  силу,  новое  значение...
 Приказом  по  армии  Керенский  сместил  Корнилова  с  поста
верховного  главнокомандующего.  Мало  того,  он  сам  заступил  этот
 223

пост.  Мрачный  фанатик  массовых  убийств  —  Гинденбург  —  ни¬
когда  в  жизни  не  смеялся.  Но,  говорят,  он  хохотал  до  упаду  весь
день,  когда  узнал,  что  Керенский  взял  на  себя  управление  фрон¬
тами.
 —  Вот  Россия  и  кончилась,  —  сказал  Гинденбург.  —  Просто
удивительно,  что  эта  гигантская  империя  много  столетий  была
обманчивым  миражем.  Как  мало  ей  надо,  чтобы  она  развалилась!
 Керенский  не  был  главнокомандующим,  недаром  его  прозвали
♦  гл  а  вноу  говаривающим  ».
 Но  уже  разгорались  огни  Смольного...
 Раньше  на  кораблях  били  морду,  если  кто  оговаривался  сло¬
вом  «оборона*.  Считался  предателем  тот,  кто  осмеливался  про¬
изнести  слово  «наступление*,  —  таких  арестовывали  и  посылали
на  фронт,  кормить  вшей  в  окопах...  Падение  Риги  заставило  о
многом  задуматься:  враг  целил  на  Петроград!  Теперь  уже  не  боя¬
лись  этих  слов  —  «оборона*  и  «наступление».  Изменился  сам
язык  резолюций.  Благоглупости  кончились.  Уже  не  стали  до  хри¬
поты  требовать,  чтобы  созвать  Учредительное  собрание  непремен¬
но  на  Якорной  площади  в  Кронштадте.  Гельсингфорс  уже  не  пы¬
лил  над  Балтикой  мусором  требований  особо  почтительного  отно¬
шения  к  матросам...
 И  очень  хорошо  (на  пользу  революции)  проболтался  Род¬
зянко:
 «Петроград  в  опасности...  Я  думаю,  что  бог  с  ним,  с  этим  Пет¬
роградом.  Опасаются,  что  в  Питере  погибнут  центральные  учреж¬
дения.  На  это  я  возражаю,  что  очень  рад  буду,  если  все  эти
учреждения  погибнут,  потому  что,  кроме  зла,  России  они  ничего
не  принесли.  Со  взятием  немцами  Петрограда  флот  все  равно  по¬
гибнет,  но  жалеть  о  нем  не  приходится  —  там  есть  суда  совер¬
шенно  развращенные».
 Балтийский  флот  опять  просеивал  своих  офицеров  через  мел¬
кое  сито  недоверия.  В  кают-компаниях  брали  расписки  в  том,
что  они  против  Корнилова,  не  пойдут  за  Корниловым,  проклина¬
ют  Корнилова!  Кто  отказывался  —  убивали...  Лучше  подписать¬
ся.  Пусть  Корнилов  сам  воз  вывозит  —  без  нас.  И  все  чаще  на
флоте  слышалось,  передаваемое  отрывистым  шепотом,  словно  за¬
секреченный  пароль:
 —  Моонзунд...  Моонзунд...  Моонзунд!
 Корнилова  били  политически.  Кайзера  резолюцией  не  хлоп¬
нешь.
 —  Товарищи,  только  кровь,  только  жертвы,  только  смерть
наша  остановит  Вильгельма  на  подступах  к  столице  революции.
Мужайтесь,  товарищи:  близится  наш  смертный  час,  и  вечную  па¬
мять  потомства  заслужим  мы  в  веках.  Мы  согласны  погибнуть,
чтобы  не  погибла  наша  революция,  наша  Россия!  —  вот  как  за¬
говорили  на  митингах...
 В  эти  дни,  далекий  ото  всего,  Артеньев  проснулся  рано  утром
весь  в  холодном  поту.  Кто-то  звонил  с  лестницы,  и  пустая  пе-
 224

прибранная  квартира  наполнялась  пугающим  звоном.  Спросонья
ему  показалось,  что  это  снова  забили,  как  по  тревоге,  колокола
к  бою.
 —  Кто  там?  —  спросил  он  перед  дверью.
 —  Обыск.  Открывай...
 Корнилов  был  побежден.  На  окраинах  столицы  уже  разбира¬
ли  баррикады.  Под  нажимом  корниловщины  «правительство  спа¬
сения»  само  развалилось,  и  на  его  руинах  Керенский  создал
власть  Директории  из  пяти  человек  (во  главе  с  собственной  пер¬
соной).  Непостижим  был  выверт  судьбы  адмирала  Вердеревского:
прямо  из  застенков  Петропавловской  крепости  он  вошел  в  состав
Директории  как  один  из  правителей  Российской  республики...  Вот
именно  к  нему  и  решил  обратиться  Артеньев  со  своим  делом.
Из  кризиса  надо  вылезать?
 ...Кстати,  при  обыске  личное  оружие  у  него  забрали.
 Республика  была  названа  «Российской»,  но  «демократиче¬
ской»  ее  не  назвали.  В  ответ  на  это  балтийские  корабли  стали
протестовать  поднятием  стеньговых  флагов.  Их  красные  конусы
колыхались  рядом  с  флагами  андреевскими,  белизна  которых
означала  воинскую  честь  и  доблесть,  а  синий  крест  был  символом
верности  долгу...
 Ренгартен  навестил  комфлота  Развозова:
 —  Матросы  заявляют,  что  красные  флаги  на  стеньгах  эскадру
не  опрокинут.  А  ваш  адмиральский  флаг  они  перевернули  «кры-
жем»  книзу.  Так  и  болтается...
 —  Передайте  выборным  от  команд,  что  флаги  никак  не  мо¬
гут  служить  для  выражения  протеста.  Не  нравится  им  буржуаз¬
ная  республика,  так  не  я  ее  делал!  Но  зачем  же  оскорблять  меня,
оборачивая  мой  флаг  *  верх  ногами?
 Конечно,  когда  адмиралу  38  лет,  когда  его  флаг  осрамлен,
перевернутый  «крыжем»,  можно  и  взбелениться.  Но,  кажется,
Александр  Владимирович  Развозов  решил  нз  обострять  отноше¬
ний  с  флотом.  Его  сейчас  волновал  созыв  второго  Всебалтий-
ского  съезда.
 —  Съезд  необходим,  —  соглашался  командующий.
 —  Но  съезд  будет  исключительно  большевистским,  —  пред¬
упредил  адмирала  Ренгартен.  —  После  разгрома  корниловщины
большевики  окрепли.  Эскадра  строится  за  ними  в  кильватер.  Вы
посмотрите:  эсеры  толпами,  буквально  целыми  командами  кораб¬
лей  перебазируются  в  партию  ленинцев...  Что  можно  ожидать  от
такого  съезда?
 —  Очень  многого.
 —  Разве  вам  было  мало  анархии?  —  заметил  Черкасский.
 —  Предостаточно,  —  парировал  комфлот.  —  Но  большевики
организованны.  Они  способны  выправить  кривизну  и  шатания
эскадры.
 —  Большевики,  —  припугнул  его  Ренгартен,  —  носятся  сей¬
час  с  идеей,  чтобы  поставить  на  мостики  кораблей  своих  комис-
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т  ♦
 225

саров.  А  это  уже  хамское  вмешательство  в  наши  оперативные
дела,  в  которых  комиссары  разбираются,  как  свинья  в  парфюмер¬
ной  лавке.
 —  Пусть!  —  сказал  Развозов,  поднимаясь  из  кресла  легко,
как  мальчик.  —  Да,  пусть...  Я  уже  изнемог  от  всяческих  безоб¬
разий.  И  сейчас  я  соглашусь  подписаться  под  любой  большевист¬
ской  резолюцией,  лишь  бы  большевики  вывели  флот  из  гаваней
в  сражение...
 Еще  раз  он  поглядел  на  свой  оскорбленный  флаг.
 —  Очевидно,  мне  следовало  бы  сдать  флаг  другому  человеку.
Но  ежечасно  притекает  обилие  оперативной  информации.  Ново¬
му  комфлоту  будет  труднее...  Я  решил  остаться.  Едем,  Иван  Ива¬
ныч!
 — 	Куда  прикажете,  Александр  Владимирович?
 —  В  Директорию  —  к  Вердеревскому.
 —  Что  мы  скажем  ему?  Он  только  что  из  тюрьмы,  а  мы...
 — 	А  мы...  хоть  в  тюрьму!  Но  я  скажу  то,  что  думаю.  Съезд
нужен.  Пусть  большевистский.  Когда  гром  грянет,  креститься  бу¬
дет  уже  поздно.  Всегда  надо  креститься  заранее...
 Возле  дверей  кабинета  Вердеревского  его  придержали:
 —  Член  русской  Директории  занят.
 —  И  надолго?  —  спросил  Артеньев.
 —  Подождите.  Сейчас  у  него  комфлот  Развозов  с  Ренгартеном
и  Демчинским...  Дела  неотложные  —  дела  политические.  А  у  вас?
 —  У  меня,  по  сути  дела,  вопрос  личного  устройства.
 —  Тогда  не  спорьте  и  подождите.
 Сергей  Николаевич  вскоре  предстал  перед  Вердеревским.
Гладкая  голова  адмирала  лоснилась  при  свете  люстр,  и  не  хоте¬
лось  верить,  что  адмирал  только  что  вышел  из  того  Алексеев¬
ского  равелина,  где  были  навеки  погребены  лучшие  умы  России.
 —  Как  видите,  я  бодр,  здоров,  деятелен.  О  моем  заключении
и  моем  возвышении  в  истории  сообщат  как  о  забавном  анек¬
доте...
 Артеньев  напомнил  адмиралу,  что  начинал  службу  на  «Нови¬
ке»  в  должности  артиллериста.
 —  «Новик»!  Краса  и  гордость  флота  российского,  —  перебил
его  Вердеревский,  явно  взволнованный  этим  напоминанием.  —
Никогда  не  забуду,  что  имел  честь  быть  его  первым  командиром.
Заранее  обещаю,  что  исполню  любую  просьбу  офицера  с  «Но¬
вика»...
 Артеньев  щелкнул  каблуками,  выпрямился:
 —  Я  желаю  погибнуть  за  отечество.
 Вердеревский  отступил  —  даже  в  некотором  разочарова¬
нии:
 —  Я  думал,  ваша  просьба  сложнее.  А  погибнуть  так  легко.
Но  я  вам  обещаю...  даю  слово...  вы  будете  иметь  случай  для
этого!
 226

8
 После  Питера  меркло  в  глазах  от  изобилия  даров  земли,  и
Артеньев  даже  размяк  душою,  когда  перновский  буксирчик  вы¬
садил  его  в  Аренсбурге.  Пустое  серое  море  обнимало  отцвета¬
ющую  землю  Эзеля.  На  эстонском  базаре  даром,  буквально  за
гроши,  ведрами  продавали  шпанскую  вишню;  сливы  —  величи¬
ною  в  кулак  —  еще  хранили  в  себе  ночную  прохладу.  Бергамото¬
вые  груши  лежали  перед  ним  —  такой  сочности,  что  боязно  в
руки  взять.
 Однако  напрасно  старлейт  пытался  купить  что-либо,  пред¬
лагая  «керенки»:  эстонцы  отворачивались,  делая  вид,  что  по-
русски  не  понимают.  И  какой-то  разболтанный  солдат  сообщил
дружелюбно:
 —  И  не  проси  —  не  продадут.  Все  они  тут  с  фрицами  по-
химичились.  Любого  бери  и  вешай  —  не  прошибешься:  агент
германский!
 При  этом  солдат  поглощал  вишни,  груши  укладывал  в  шапку.
 — 	Но  тебе-то  они  ведь  продали?
 — 	Мне?  Не...  Я  подошел  и  отнял.  Имею  право?
 —  Не  имеешь.  Потому  они  и  не  желают  по-русски  разгова¬
ривать.
 На  шпалерах  заборов  дозревал  эзельский  виноград.  Из  шумя¬
щей  зелени  тополей  краснели  черепицы  угловатых  крыш.  Возле
купален  лежал  опрокинутый  санаторный  щит-плакат.  Артеньев
поправил  его,  проходя  мимо,  и  прочитал  на  нем:  «Дамы!  Избе¬
гайте  морских  процедур  при  беременности  и  кормлении  грудью».
Из  калитки  вышел  человек  интеллигентного  вида  с  портфелем,
и  Артеньев  попросил  его  показать,  где  находится  дом  Емельяна
Пугачева.
 —  Вы  хотите  сказать  —  дом  родителей  славного  бунтовщика,
которые  были  сосланы  сюда,  в  Аренсбург?  Тогда  спуститесь  по
Лангштрассе  на  косую  Шлоссштрассе.  Пугачевские  дома  (их
здесь  три)  вам  покажут.  А  в  замке  вы  были?..
 Он  навестил  и  замок,  ибо  страсть  к  прошлому  никогда  в  нем
не  угасала.  Замок  Аренсбурга  был  засыпан  зерном,  служа  амба¬
ром  для  горожан.  На  третьем  этаже  Артеньев  постоял  в  зале
тайного  судилища,  где  инквизиторы-фрейшепфы  пытали  узников.
Вековым  ознобом  несло  из  ледяной  скважины  провала  в  львиную
яму;  осужденного  бросали  туда,  и  долго  потом  слышался  гроз¬
ный  рык  —  львы  поедали  осужденного...  С  тихим  шорохом  через
щели  древних  камней  просыпалось  сытное  зерно.  И,  как  зерно,
был  рассыпан  здесь  прах  незабвенной  давности.  Горели  в  этих
лесах  костры  пирующих  пиратов,  а  корабли  их  качались  на  рей¬
де.  Господин  Великий  Новгород  приходил  сюда  с  несметными
полчищами  ушкуйников.  В  свирепых  сечах  новгородцы  убивали
и  полонили  светловолосых  разбойников.  Вот  тогда  эсты  с  почте¬
нием  произносили  имя  русского.  Сергей  Николаевич  через  узкую
бойницу  глянул  на  море:  наверное,  вот  тут  стояла  в  1188  году
новгородская  эскадра  в  пять  тысяч  лодей  под  парусами,  отсюд
 15*
 227

русские  (заодно  с  эстами)  пошли  от  Моонзунда,  чтобы  уничто¬
жить  разбойничье  гнездо  на  Балтике  —  шумный  и  расточитель¬
ный  Сигтуну,  столицу  пиратов.
 Сыпалось  мирное  зерно,  и  рычали  львы,  поедая  людей.
 «Минувшее  проходит  предо  мною...»  Артеньев  вдруг  услышал,
как  противно  скрипят  шарниры  коленей  и  локтей  на  панцирях
меченосцев.  Псы-рыцари  замешивали  известь  своих  замков  на
крови  рабов,  на  белках  куриных  яиц  —  ради  мистической  проч¬
ности.  Епископы  топили  язычников  в  прорубях;  магистры  рас¬
секали  младенцев  языческих  плоскими  мечами.  Струились  века,
как  это  зерно,  и  наконец  вспыхнул  над  Аренсбургом  флаг  рус¬
ских  каперов.  Иван  Грозный  отправлял  отсюда  свои  караваны,
груженные  медом  и  пенькою,  рыбьим  зубом  и  мехами,  жемчугом
и  дегтем,  слюдою  и  поташом.  Но  только  в  1711  году  Россия
властною  ногою  ступила  на  острова,  и  флаг  эскадры  Наума  Се-
нявина  заполоскало  в  проливах  Моонзунда  —  победно!  А  теперь
вот  эстонцы  ждут  немцев...  «Обидно,  еще  как  обидно!»
 Сергей  Николаевич  вышел  из  замка,  в  гл^за  брызнуло  солн¬
цем.  Неподалеку  стояла  коляска  на  дутых  шинах,  запряженная
парой  добротных  лошадей.  На  диванах  коляски  сидела  женщи¬
на,  и  Артеньев  едва  поверил  своим  глазам.  Это  была  Лили  Алек¬
сандровна  фон  Ден,  урожденная  баронесса  Фитингоф.  Дама  из
свиты  Распутина  заметно  осунулась,  но  лицо  ее  было  свежим  и
румяным  от  спокойной  жизни  в  провинции.  Она  узнала  Артенье¬
ва,  и  он  подошел  к  ней  сам:
 —  Добрый  день.  Как  вы  оказались  здесь,  сударыня?
 Прошлое  не  отступило  от  женщины,  умевшей  ненавидеть.
 —  А  где  мне  быть?  На  Эзеле  наша  старинная  мыза  Верен-
компф,  которую  я  принесла  в  приданое  мужу...  Посмотрите  на
этот  замок  Аренсбурга:  разве  он  не  высок?
 Артеньев  невольно  обернулся:  да,  высок!
 —  Какие  тяжелые  и  дикие  камни,  верно?  —  спросила  Лили
Александровна.  —  Эти  вот  камни  шесть  столетий  назад  на  своей
спине  таскали  мои  предки,  бароны  Фитингофы,  и  после  этого  вы
еще  осмеливаетесь  спрашивать  меня,  почему  я  здесь?..  Эта  земля
испскон  веков  наша,  —  произнесла  она  с  глубоким  значением
и  зонтиком  ткнула  в  спину  эстонца-кучера:  —  Форвертс,  Яган!
 Сытые  лошади,  кормленные  овсом,  вымоченным  в  пиве,  легко
покатили  вдовицу  в  гору,  и  долго  не  могло  улечься  облако  душ¬
ной  пыли...  Артеньев  за  лечебницей  снова  поправил,  втыкая  в
землю,  пошатнувшуюся  рекламу  от  прошлых  времен,  которая
возвещала:  «Для  писателей  —  членов  Литературного  фонда  ван¬
ны  у  нас  бесплатно!»  Конечно,  это  смешно...  Разве  найдется  жен¬
щина,  кормящая  грудью,  или  писатель,  беременный  романом,
которые  бы  рискнули  сейчас  навестить  эти  края?  Приезжают
смертники  —  вроде  Артеньева!
 Он  уже  знал,  где  примет  смерть,  это  место  называлось  Церель.
Он  ехал  на  батареи,  стерегущие  от  немца  Ирбены.  Ехал  на  те¬
228

леге  с  солдатами,  свесив  ноги  между  колес,  а  вокруг  расстила¬
лись  поляны,  на  которых  по-русски  колыхался  неубранный  лен,
доцветала  тимофеевка.  Проплывали  вдали  от  дорог  мрачные,  как
заброшенные  форты,  баронские  мызы  —  с  башнями,  с  кирхами,
с  кладбищами.
 —  Эк,  устроились!  —  рассуждали  солдаты-попутчики.  —  На¬
меднись  самолет  германский  летал,  так  бароны  простыни  свои
сушить  стали.  Разложат  на  траве  и  сушат...  Сигналят,  а  не  при¬
дерешься.
 —  А  близ  нашей  батареи  они  эдак-то  нахально  пруток  по¬
ставили  на  кирхе  и  стучат...  по  радиву,  значит.  Крейсерам  своим
знаки  делают.  Вобче,  гроб  нам  здеся  с  крышкой  и  с  гвоздями.
И  живым  не  знай,  как  выбраться.  Море  стережет.  Одно  слово  —
остров!
 — 	Дома-то  помирать  легше:  там  по-русски  разговаривают.
 — 	Верно:  в  России  б  укрылся.  А  тута  пропадем  все...
 Артеньев  долго  терпел,  потом  не  выдержал  и  сказал,  чтобы
прекратили  свое  нытье  —  не  скулить  надо,  а  готовиться  к  бою,
не  щадить  себя  и  крови  своей  для  защиты  отечества,  для  славы!
 —  У-у,  куда  заехал,  —  смеялись  солдаты.  —  Завел  волынку,
будто  в  старые  времена.  Ты  нам  по  совести  ответ  дай:  на  што
мне  война?  на  што  мне  Эзель?  Я  же  весь  изранетый  да  еще  трип-
перный.  Мне  домой  хода  —  там  меня  баба  заждалась!
 —  К  бабе  не  спеши...  с  триппером,  —  посоветовал  Артень¬
ев.  —  А  речи  мои  не  старого  времени,  а  нового  —  революцион¬
ного.
 Солдаты  сошли  на  какой-то  батарее,  долго  виделись  среди
картофельного  поля,  болотистый  лесок  укрыл  их  в  вечерних
сумерках.  Когда  их  не  стало,  возница-эстонец  придержал  лошадь
российским  «тпрру-у»,  достал  бутыль  с  самогонкой,  наваренной
из  гнилой  картошки,  извлек  из  сумки  две  копченые  камбалы.
Стал  угощать.
 —  И  что  за  свинский  народ  пошел,  —  говорил  он.  —  Ни  сты¬
да  ни  совести!  Раньше  воин  российский  крепче  был...
 Артеньев  выпил.  Обожгло  горло.  С  утра  крошки  во  рту  не  бы¬
ло.  Жадно  вцепился  он  зубами  в  пахучий  и  жирный  бок  кам¬
балы.
 —  Спасибо,  приятель.  Сам-то  ты  кто  будешь?
 —  Я,  господин  офицер,  природный  русский  матрос.  Цусиму
на  себе  испытал.  Минный  машинист  первого  класса  —  Тынис
Муога.  Соседи  наши  с  Даго  больше  в  каботаж  уходят,  а  нас,
эзельских  крестьян,  к  морю  привычных,  на  военный  флот  заби¬
рают....  Дать  салаки?
 —  Дай.  Ты  на  каком  служил?
 —  На  «Авроре».  Нам  повезло:  «Аврора»  из  Цусимы  своим
ходом  вырвалась...  Разве  такие  огарки,  как  эти  солдаты,  приба¬
вят  славы?  А  мы  были  орлами.  Восемь  лет  оттабанил,  как  по
склянкам:  от  и  до!  Смотрю  я  сейчас  вокруг,  и  многое  мне  не
нравится.
 —  Кому  тут  понравится...  Женат?  —  спросил  Артеньев.
 229

—  Попалась  тут  мне  одна...  рыжая  да  богатая.
 —  Удачно  пришвартовался?
 — 	Как  сказать...  не  деремся,  и  то  ладно.  —  Тынис  Муога
тронул  вожжи,  и  лошаденка  потащила  телегу,  отчаянно  визжав¬
шую  колесами  по  мокрому  песку.  —  Неужели  вы  уйдете?  —
спросил  он  с  тревогой.
 — 	Уходить-то  некуда:  за  Моонзундом  —  Петроград,  самый
умный  город  в  России...  Постараемся  костьми  разлечься!  Хочу
верить,  что  доблесть  еще  не  умерла  в  людях.  Что  еще  сказать
тебе?..
 С  моря  эзельскую  ночь  рассекло  прожектором.  Исчезли  вдруг
сладкие  запахи  торфяных  мхов  и  клевера  —  море  властно  несло
свои  ароматы,  всегда  волнующие:  рыбы  и  водорослей,  йода  и
соли.  Уже  слышался  ропот  волн,  и  Тынис  Муога  сказал:
 —  Вот  и  Церель...  шумят  Ирбены!  Прощайте...
 Утопая  в  сыпучем  песке  разношенными  ботинками,  Артеньев
побрел  в  темноту,  и  Церель  встретил  его  гробовым  молчанием.
 Тогда  он  стал  кричать.  Он  кричал  не  потому,  что  ему  было
страшно  за  себя.  Артеньев  звал  караул,  которого  не  обнаружил:
 —  Эй,  люди!  Кто-либо  живой...  отзовитесь!
 Скрипнула  дверь  землянки,  вылез  матрос  в  кальсонах:
 —  Кто  здесь  раззевается,  спать  не  дает?
 —  Где  охрана?  Где  дневальные?
 —  Ну,  я  тебе  дневальный...  Чего  надо?
 —  Дрыхнешь,  скотина?  —  не  выдержал  Артеньев.
 Матрос  сунулся  в  провал  землянки,  вытащил  винтовку:
 —  Гробану  сейчас  в  доску  без  проверки  документов...  Чего
разорался  на  все  Ирбены?  Ты  кто  таков?
 —  Командир  Цереля.  Встань,  как  положено.
 — 	Но-но!  Разбудил,  да  еще  стоять  я  тебе  буду...  Ха!
 На  батарейных  плацах,  между  орудиями,  даже  во  мраке  уга¬
дывался  хаотичный  развал.  Под  ногами  катались  брошенные
снаряды,  а  между  дулами  пушек,  глядящих  в  Ирбены,  были  рас-
стянуты  бельевые  веревки.
 —  Караульный,  объясни  мне  свои  обязанности.
 — 	Могу!  Братву  разбужу,  и  она  тебе  глотку  заткнет...
 Артеньев  ударом  ноги  выбил  из  рук  матроса  винтовку,  п  она
прочеркнула  мимо  лица  его,  взлетая  кверху  острием  штыка.
 —  Вот  так,  —  сказал  ему  Артеньев.  —  А  теперь  нажми  пе¬
даль  колоколов  громкого  боя:  я  объявляю  на  батарее  тревогу...
 По  боевой  тревоге  никто  (никто?)  не  встал  к  орудиям.  Но  бе¬
шено  работающие  звонки  и  мычанье  сиплых  от  сырости  ревунов
способны  поднять  мертвецов.  Крутя  цигарки  и  тут  же  справляя
нужду  в  кустах,  замелькали  по  батарее  потревоженные  тени
людей.
 —  Какая  стерва  нас  будит?  Поспать  не  дают,  сволочи...
 Артеньев  спросил  —  есть  ли  на  Цереле  ревкомитет?
 —  Найдется.  Выбрали  тут  одного  гаврика.
 230

Гаврик  был  тоже  предельно  возмущен.
 —  Кака  така  тревога?  —  орал  он  на  офицера.  —  Ты  что,  с
потолка  свалился?  У  нас  коли  тревога,  так  об  этом  надо  людей
за  сутки  предупредить.  И  ты  здесь  свои  порядки  не  разводи...
 — 	Скажи,  гаврик,  а  немцы  тебя  тоже  за  сутки  предупредят?
 —  Плевать  мы  на  немца  хотели!  А  ревком  действует  в  согла¬
сии  с  командиром  всех  укреплений  Сворбе  —  каперангом  фон
Кнюпфером.  Ишь  ты,  баламут!  Прискакал  средь  ночи.  Людей
с  кроватей  рвешь,  будто  при  старом  режиме...  Это  ты  брось!
 Телефон  на  батарее  Цереля  не  работал.
 — 	Почему  зуммер  скис?
 —  Не  скис.  Это,  видать,  местные  бароны  опять  обрезали...
 Штаб  по  обороне  полуострова  Сворбе  размещался  невдалеке
от  Цереля,  в  рыбацкой  деревушке  Менто.  На  рассвете  высокие
травы  были  мокрыми  от  росы.  В  командном  блиндаже  —  стол
после  ужина.  Початая  бутылка  превосходного  коньяку.  Вскрытые
банки  сардин.  Печенье.  На  стуле  валялась  пара  боксерских  пер¬
чаток.  Застегивая  на  себе  мундир,  вышел  фон  Кнюпфер:
 —  Как  устроились?  Позавтракаем  вместе?
 Выяснилось,  что  фон  Кнюпфер  раньше  служил  на  «Гангуте».
 —  Знаете,  там  была  эта  история  с  бунтом.  Меня  огрели  поле¬
ном  по  голове  и  еще  сделали  виноватым.  Сослали  в  эту  Тму¬
таракань,  как  в  ссылку.  Но  я,  как  видите,  за  два  года  стал  капи¬
таном  первого  ранга.  А  те,  хорошенькие  и  чистенькие,  что  под
суд  не  попали,  так  и  громыхают  до  сих  пор  в  чинах  лейтенант¬
ских...
 —  Когда  начнем  приводить  Церель  к  бою?  —  спросил  Ар¬
теньев.
 —  А  никогда...  Никогда,  —  поправился  он,  —  батареи  Цере¬
ля  к  бою  нам  не  привести,  ибо  анархия  революции  все  разлагает.
 —  Но  так  же  нельзя,  черт  возьми!  Перед  нами  —  Ирбены!
 — 	Можно,  —  не  мигая,  отвечал  фон  Кнюпфер.  —  Так-то  оно
и  лучше:  если  генералу  Корнилову  не  удалось  раздавить  Петро¬
град,  так  пусть  это  сделают  Гинденбург  и  Хиппер.  Мое  благосло¬
вение  им  и  благословение  всей  мыслящей  России:  может,  немцы
избавят  нас  от  этого  позора  большевизма...  Почему  вы  не  едите?
 — 	Не  хочу.
 ...Он  очень  хотел  есть.
 Днем  прибыл  на  батареи  крепыш-матрос.  Пришел  он  босиком
от  самого  Аренсбурга,  перекинув  через  плечо  связанные  шнур¬
ками  ботинки.  На  ленточке  бескозырки  его  горело  золотом  —
«Самсонъ».  Возле  пояса  болтался  маузер.  Клеши  раздуло  от
бомб-«лимонок»,  рассованных  по  карманам,  как  яблоки.  Без  це¬
ремоний  он  сунул  руку:
 —  Ты  за  командира?  Ну,  здравствуй.  Я  —  Скалкин,  прислан
на  Церель  по  приказу  Центробалта...  комиссаром.  Не  испугал?
 —  Да  нет.  Страшнее  того,  что  здесь  творится,  не  будет.
 —  Это  мы  исправим.  Сейчас  перво-наперво  своих  поищу.
 231

— 	Земляков,  что  ли?
 — 	Да  ну  их  к  бесу,  земляков  этих!  Вот  когда  закопают  нас
за  милую  душу,  тогда  все  мы,  старлейт,  земляками  станем.
А  сейчас  пошукаю  большевиков.  Не  может  так  быть,  чтобы  в  эда¬
ком  раю  не  сыскалось  хоть  одного  с  мозгами...
 В  этот  день  кто-то  стрелял  в  Артеньева  из  винтовки.  Пуля
вжикнула  под  локтем,  едва  не  задев  руки,  он  обернулся  к
кустам:
 —  Эй,  как  тебя?..  Это  же  подлость  —  стрелять  в  спину!
 Скалкин,  ботинок  не  надев,  босой  гонялся  по  землянкам  и
баракам,  кулаками  и  лозунгами  выгонял  прислугу  на  по¬
строение:
 — 	Товарищи!  Время  не  такое,  чтобы  прохлаждаться...  Ты  ни¬
как  косой?  А  ну,  дыхни...  Два  пальца  в  рот  и  вытрави,  что  вы¬
пил...  Товарищи,  говорю  я  вам,  враг  не  ждет:  кровью  нашей
обмоем  дорогу  до  Моонзунда...  Ходи  все  наверх!  Кто  там  валяет¬
ся,  словно  падло  худое?  Встать!  Встать  по  приказу  революции...
Сейчас,  в  этот  исторический  момент,  ты  плетешься,  будто  вошь
в  баню...
 Артеньев  потянул  босяка-комиссара  за  рукав  форменки:
 —  Слушай,  мне  жалко  твоих  трудов.  Я  уже  пытался...
 —  Держись  на  товсь,  —  отвечал  Скалкин.  —  Никогда  не  те¬
ряй  хладнокровия...  Большевики  обнаружились.  А  тебя,  коли  ты
за  порядок  и  дисциплину,  я  отныне  буду  считать  сочувствующим.
Ты  сейчас  встань  сбоку  и  наблюдай,  как  я  печатать  всех  стану.
Не  бойсь:  я  на  «Самсоне»  не  такие  номера  прокручивал!
 Толпа,  сброд,  шантрапа  (иначе  не  назовешь)  построилась.
Мимо  комиссара  здоровущий  матрос  протащил  на  своем  сытом
загривке  пулемет  «шоша».  На  вопрос,  куда  он  его  тащит,  отве¬
тил  честно:
 —  На  пропой  братишкам.  На  мызе  с  бароном  договорились...
 —  Стой!  Именем  революции  —  не  ползи,  гнида!
 —  Иди  ты...
 Блеснул  огонь  из  маузера.  Пулемет,  рушась  сверху  на  убитого,
раздробил  ему  череп  возле  уха.  Все  было  так  неожиданно,  что
Артеньев  даже  растерялся...  Гарнизон  притих,  строй  выровнялся.
 Скалкин  дунул  в  черный  глазок  маузера.
 —  Сам  не  понимаю  —  отчего,  но  вот  эта  железная  штуч¬
ка,  —  он  показал  маузер,  —  когда  нажмешь  на  эту  пипочку,  она
стреляет...  Товарищ  Артеньев,  подойдите  сюда  и  отдайте  команду.
 Сергей  Николаевич  тихонько  спросил  его:
 —  Какую  команду?
 И  так  же  тихонько  ответил  ему  комиссар:
 —  Кричи  громчей  любую,  пока  они  по  шею  обкакавшись...
 —  Смиррр-на!  —  с  удовольствием  рявкнул  Артеньев.
 —  А  команды  «вольно»  теперича  не  будет...  вольная  житуха
кончилась!  —  объявил  Скалкин,  запихивая  маузер  в  кобуру.  —
Вот  перед  вами  командир,  приказы  которого  буду  проверять  я,
ваш  комиссар.  Если  командир  сплохует  —  я  его  шлепну  в  пато¬
ку.  Если  кто  приказа  командира  не  исполнит  —  его  тоже  шлепну
232

в  повидло.  Революция  ждет  от  нас  жертв,  товарищи.  Сейчас  весь
мир  смотрит  на  нас...  Или  мы  только  за  царя  умели  сражаться?
 Он  шагнул  к  строю,  прошелся  вдоль  шеренг:
 —  Кому  что  на  данном  политическом  этапе  неясно,  прошу
заявить  открыто.  Есть  у  вас  насущные  вопросы  или  мировые
проблемы?
 Ни  вопросов,  ни  тем  более  проблем  уже  не  возникло.
 —  Ваше  молчание  есть  верный  указатель  того,  что  вы  люди
с  башкой  и  сами  до  всего  допираете...
 Артеньев  потом  подошел  к  Скалкину  и  пожал  ему  руку.
 —  Спасибо,  друг,  —  сказал  он  с  чувством.  —  Если  бы  не  ты,
они  бы  меня  тут,  как  солому,  сжевали.
 —  Мы  хладнокровия  не  теряем.  У  тебя  вопросы  есть?
 —  Пока  нету.
 —  Вот  видишь,  как  хорошо.  Душа  радуется!
 Вечером  к  отмелям  Цереля  прибой  выбросил  матроса.  Словно
умирающий  краб,  раскинув  руки  и  ноги,  вцеплялся  он  в  рыхлый
песок.  Полз  и  полз  к  зеленеющим  далям  Эзеля,  уже  тронутым
осеннею  желтизной,  чтобы  —  прочь  от  воды,  которая  еще  пы¬
талась  оттащить  его  обратно  в  Ирбены...  Артеньев  перевернул
матроса  на  спину,  Скалкин  глянул  на  карман  его  робы,  где  на¬
шит  боевой  номер.
 — 	Из  минеров  он...  боевой  пост  —  два,  спал  на  восьмой  кой¬
ке  в  четвертой  палубе...  Эй,  приятель,  ты  с  какого?
 Выброшенный  морем  разлепил  глаза,  уже  изъеденные  солью:
 —  С  миноносца  «Охотник»...  наскочили  на  мину...
 — 	Ты,  браток,  один  спасся?
 — 	Там...  другие...  умираю...
 Финал  к  кризису
 Взрыв  настиг  эсминец  под  южным  берегом  Эзеля.  В  разру¬
шенный  корпус  «Охотника»  море  сразу  вошло  тоннами  воды.
Командир  эсминца  старлейт  Фоков  приказал  с  мостика:
 —  Внимание!  Осталось  минут  десять,  не  больше...  Раненых  —
в  шлюпки.  Команду  я  благодарю  за  службу,  и  сейчас,  прощаясь
с  нею,  я  скажу,  что  всегда  гордился  такой  командой...  Повторять
не  стану:  все  по  шлюпкам,  а  я  остаюсь  на  корабле...  с  кораблем!
 Фоков  отбросил  мегафон  и,  пожимая  наспех  руки  встречных,
сбежал  с  мостика  в  кают-компанию.  Он  слышал,  как  шлюпки
отошли,  гремя  уключинами  и  веслами.  С  палубы  спустились  в
кают-компанию  старший  артиллерист  и  минер  «Охотника»,  оба
молодые.
 —  Господа,  почему  вы  не  покинули  корабля?
 —  Мы  с  вами.  Сейчас  придут  и  другие.  Переодеваются...
 Во  всем  чистом,  при  кортиках,  с  чистыми  лиселями  ворот¬
ничков,  в  кают-компании  сошлись  все  офицеры.  По  низам  «Охот-
 233

ника»  с  ревом  наступала  вода,  и  взгляды  невольно  обращались
к  стрелке  кренометра.  Командир  распечатал  бутылку  вина,  и
каждый,  выпив,  разбивал  свою  рюмку  вдребезги.  Механик  открыл
портсигар  и  оставил  на  столе  раскрытым  —  уже  навсегда.  Он
сказал,  закуривая:
 —  Еще  минуты  четыре,  после  чего,  я  думаю,  поедем...
 Командир  встал:
 —  Отдраим  иллюминаторы,  чтобы  меньше  мучиться...
 Да.  Пусть  они  лягут  на  грунт  с  кораблем  уже  мертвецами.
Чтобы  не  страдать  на  глубине  моря,  вбирая  губами  последние
глотки  воздуха  из  спрессованных  воздушных  «подушек»  под  по¬
толком...
 Что-то  лязгнуло  наверху,  и  все  побледнели.
 —  Открыли  люк!  Кто-то  еще  ходит  по  кораблю...  Кто?
 Дверь  в  кают-компанию  распахнулась  —  матросы.
 —  Решением  ревкома  боевая  вахта  «Охотника»,  которую
взрыв  мины  застал  на  постах,  решила  эсминца  не  покидать...
 Офицеры  встали.  Они  заплакали.  Командир  сказал:
 —  Ну  что  же  вы  там?  Идите  сюда,  товарищи...
 Матросы  вошли  в  кают-компанию  и  сели  среди  офицеров.
 Теперь  их  было  52  человека.  Все  молчали,  прощаясь  друг
с  другом  взглядами.  Вода,  глухо  ворча,  вышибала  под  ними
крышки  горловин.  Вода  выпучивала  своим  напором  стальные  пе¬
реборки.  Она  разрывала  металл  перекрытий,  словно  бумагу...
Вода  приближалась  к  ним,  и  кренометр  показывал  уже  близкий
предел.
 Командир  встал:
 —  Ну...  готовьтесь.  Так  умирали  и  наши  деды!
 Эсминец,  словно  в  изнеможении,  стал  прилегать  на  борт.
Одна  из  его  труб  еще  поливала  волны  клубами  черного  дыма.
Изнутри  котельных  отсеков  доносилось  яростное  шипение,  словно
клубок  змей  поместили  в  машинах,  —  это  под  ледяным  гнетом
воды  отдавали  свой  нестерпимый  жар  котлы  системы  Бельвиля...
 —  Начнем  прощаться,  —  сказал  командир  и  крепко,  очень
старательно  загасил  папиросу  в  старинной  бронзовой  пепельнице.
 Плача  и  целуясь,  люди  обнимали  друг  друга.  Никогда  еще
в  жизни  не  были  они  так  нежны  и  искренни  в  своих  чувствах.
 —  Ты  прости  меня,  —  слышалось.  —  Я  не  хотел...
 —  А  тогда?  Помнишь?  Я  был  не  прав...
 —  Прости  и  ты  меня...
 Над  столом,  как  разбитое  стекло,  прозвенел  голос:
 —  Поторопитесь!
 Вода  раскрыла  двери  —  легко,  без  усилия,  и  вот  оно,  море...
 Брызжущее,  грохочущее,  ликующее,  море  ворвалось  внутрь,
оно  перевертывало  столы  и  стулья,  бросало  людские  тела  к  пе¬
реборке.
 Смерть  всегда  не  нужна.  И  всегда  сладки  мгновения  жизни.
 Кое-кто  встал  на  диваны  —  головами  к  потолку.  Через  раз-
драенные  иллюминаторы  толстыми  бивнями,  как  из  широких
234

брандспойтов,  врезались  морские  воды.  Холодна  вода,  до  чего
она  холодна!
 Очень  холодна  вода  Балтики  1917  года...
 Свет  померк.  Больше  они  никогда  не  пройдут  Моонзундом.
 Гибель  эсминца  «Охотник»  не  просто  исторический  факт.
 Команда  эсминца  —  в  своем  презрении  к  смерти  —  показала
высокий  воинский  дух.  Балтийский  флот  был  готов...  Да.  Бал¬
тийский  флот  был  готов  к  самопожертвованию.
 Лучшие  традиции  русских  моряков  оказались  живы.
 Кают-компания  и  боевая  вахта  матросов  легли  на  грунт.
 Рядом.  В  обнимку.
 —  Начинайте,  товарищи...  без  нас!
 Прелюдия  к  Моонзунду
 У  Вильгельма  Гогенцоллерна
размалюем  рожу  колерно.
 Вл.  Маяковский.
 Военный  лубок
 Читатель!  Если  ты  не  щедр  на  радости  жизни  и  тебя  не  вол¬
нует  гневное  кипение  моря,  если  твоя  хата  с  краю  и  остальное
ничто  уже.тебя  не  касается,  если  ты  никогда  не  совершал  диких
безумств  в  любви  и  тихо,  никому  глаз  не  мозоля,  укрываешься
в  кооперативной  квартирке  от  уплаты  алиментов,  если  тебе,  как
ты  не  раз  заявлял,  «все  уже  надоело»  и  ты  не  ходишь  в  кино
смотреть  военные  фильмы,  если  закаты  отполыхали  над  твоим
сердцем,  сморщенным  в  скупости  чувств,  —  тогда  я  заявляю  те¬
бе  сразу:
 —  Оставь  эту  книгу!  Можешь  не  читать  ее  дальше...
 В  самом  деле,  стоит  ли  тебе  напрасно  мучиться?
 Возьми  с  полки  справочник,  раскрой  его  на  букве  М,  отыщи
слово  «Моонзунд»,  и  там,  из  десяти  скупых  строчек,  ты  вкратце
узнаешь  все  то,  что  поведано  мною  на  последних  страницах.
 В  один  из  дней  к  особняку  русского  посольства  в  Стокгольме
подъехала  в  коляске  стройная  женщина  с  траурной  вуалеткой
на  лице;  она  позвонила  с  крыльца,  секретарь  проводил  ее  к  мор¬
скому  атташе  кавторангу  Сташевскому;  в  кабинете  женщина  от¬
кинула  вуаль,  и  кавторанг  заметил,  что  она  красива.
 —  Я  не  уполномочена  обращаться  в  посольство,  но  обстоя¬
тельства  вынуждают  меня  рискнуть,  —  сказала  женщина.  —  За¬
пишите:  четыре  линкора  типа  «Нассау»  уже  в  Либаве,  появи¬
лись  «байерны».  Наблюдается  активность  немцев  возле  Виндавы.
На  платформах  идут  из  Германии  подозрительные  баржи  с  от¬
кидными  бортами.  Много  лошадей,  масса  мотоциклов!  Сообщите
в  Адмиралтейство  срочной  шифровкой:  двадцать  восьмого  в  чет¬
235

верг  ожидается  неизвестная  мне  операция  немцев  в  районе  архи¬
пелага  Моонзундских  островов...  Записали?
 —  Информация  исходит  от...  вас?  —  спросил  ее  Сташев-
ский.
 —  Эти  сведения  сообщает  вам  Ревельская  Анна...
 Да,  именно  на  28  сентября  1917  года  была  запланирована
самая  громоздкая  операция  кайзеровского  флота.  Однако  нача¬
лась  она  на  день  позже,  потому  что  немецкий  педантизм  напо¬
ролся  на  русские  мины...  Атташе  проследил  через  окно,  как
женщина,  выйдя  из  особняка,  торопливо  прошла  через  улицу
к  своей  коляске.  А  из-за  поворота  медленно  выполз  черный  ли¬
музин  германского  посольства  и  поехал  за  русской  шпионкой,
словно  конвоируя  ее...  «Провал?»
 Из  Ватикана  за  проливами  Моонзунда  следили  зоркие  глаза
папы  Бенедикта  XV.  За  счет  военного  поражения  революционной
России  папа  хотел  сепаратно  сосватать  мир  Англии  с  Германией.
Но  для  этого  необходим  пустяк:  чтобы  флот  кайзера  ворвался
в  Петроград...  Мешал  Моонзунд!
 Лучший  дипломат  римской  церкви,  нунций  Эудженио  Пачел-
ли,  отбыл  в  Мюнхен  для  совещания.  Крупп  в  Мюнхен  не  при¬
ехал  —  промышленный  милитаризм  Германии  представлял  Гуго
Стиннес.  Договорились,  что,  когда  немцы  пойдут  в  Моонзунд,
Англия  и  Франция  мешать  немцам  не  станут.
 Лондон,  Уайтхолл...  За  столом  обширного  кабинета  сидит  че¬
ловек,  которого  хорошо  знают  в  нашей  стране.  Тогда  ему  шел
всего  сорок  третий  год.  Он  и  тогда  уже  был  с  солидным  брюш¬
ком.  Неизменная  сигара  и  бутылка  с  виски  не  мешали  ему  трез¬
во  оценивать  обстановку.  Сейчас  к  нему  явился  русский  военно-
морской  атташе,  предельно  взволнованный,  и  волнение  его  можно
понять.
 —  Германия  посылает  на  Балтийский  театр  две  трети  своего
флота.  Семьдесят  процентов  всего  Гохзеефлотте  скопилось  у  бе¬
регов  Курляндии.  Назревает  неслыханная  по  масштабам  опера¬
ция.  Если  союзный  флот  Великобритании  не  оттянет  часть  гер¬
манских  сил  с  Балтики,  активными  действиями  здесь,  то...
 —  Мой  друг,  —  отвечал  Черчилль,  —  что  вы  говорите?  Ве¬
рить  ли  этому?  Однако  если  ваши  сведения  справедливы,  то  я
призову  в  свидетели  адмирала  сэра  Джелико.  Пусть  он  подтвер¬
дит,  что  британский  флот,  всегда  верный  союзническому  долгу,
уже  начал  демонстрировать  возле  германского  побережья...
 Джелико  сказал,  что  это  все  чепуха:  Гранд-флит  забрался
в  спальню  его  величества  и  дрыхнет,  а  в  помощь  русским  болту¬
нам  он  не  даст  даже  подлодки  —  хватит!  Черчилль  энергично
сосал  потухшую  сигару.  «Разве  можно  быть  таким  откровенным
нахалом?»
 —  Ну,  все  равно,  —  сказал  он,  любезно  пожимая  руку  рое-
236

сийского  атташе.  —  Вы  не  волнуйтесь:  Уайтхолл  сделает  все  воз¬
можное,  чтобы  оттянуть  жар  от  больной  части  вашего  фронта...
На  самом  же  деле  согласно  сговору  в  Мюнхене  они  ничего
не  сделали.  Для  них  было  важно  одно:  пусть  тевтонский  кулак
раздавит  сердце  русской  революции  —  Петроград...  Ленин  писал:
 ♦Не  доказывает  ли  полное  бездействие  английско¬
го  флота  вообще,  а  также  английских  подводных  ло¬
док  при  взятии  Эзеля  немцами,  в  связи  с  планом
правительства  переселиться  из  Питера  в  Москву,  что
между  русскими  и  английскими  империалистами,
между  Керенским  и  англо-французскими  капиталис¬
тами  заключен  заговор  об  отдаче  Питера  немцам  и
об  удушении  русской  революции  таким  путем?
 Я  думаю,  что  доказывает».
 Вильгельмсгафен...  Здесь  проводится  подготовка  операции,  ко¬
торая  закодирована  под  шифром  ♦Альбион».  Никогда  еще  за  все
время  войны  флот  кайзера  не  выставлял  столько  боевых  сил.
Рейхстаг  требовал  победы  —  только  победы!  Смысл  высказыва¬
ний  министров  и  депутатов  был  примерно  таков:
 —  Революция  России  сдвинула  и  Германию...  Кровопускание
в  Моонзунде  будет  благодетельно  для  нашей  нации,  у  которой
закружилась  голова  от  русской  анархии.  Моонзунд  дает  нам
двойной  выигрыш:  мы  убиваем  русскую  революцию  и  ликвиди¬
руем  германскую  в  самом  ее  начале.  Победа  пойдет  далеко:  мас¬
сы  не  обладают  правильной  оценкой  времени  и  пространства,  а
посему  этот  Моонзунд  произведет  на  всех  внушительное  впечат¬
ление...  С  нами  бог!
 Революция  уже  стучалась  в  броню  германских  дредноутов.
На  ♦Вестфалене»  вспыхнул  бунт,  матросы  швырнули  командира
за  борт.  Команда  ♦Нюрнберга»,  следуя  примеру  ♦Потемкина»,
арестовала  офицеров  и  пыталась  укрыться  в  норвежских  фиор¬
дах.  Кронштадтские  ночи  в  пламени  выстрелов  освещали  доки  и
гавани  Вильгельмсгафена.
 —  А  сейчас,  —  говорил  гроссадмирал  принц  Генрих,  —  эки¬
паж  ♦Принца-регента  Луитпольда»  объявил  голодовку,  как
в  тюрьме,  а  на  ♦Пиллау»  —  стачка,  будто  на  заводе.  Моонзунд
спасет  нас...
 Над  разворотами  оперативных  карт  операция  ♦Альбион»  обре¬
тала  свою  плоть,  насыщалась  теплом  и  животворилась  от  крови,
которая  скоро  прольется.  В  пунктуальности  немцам  отказать  ни¬
как  нельзя.  С  точностью  до  минуты  было  разграфлено,  выверено
и  зафиксировано  —  куда,  когда  и  в  каком  состоянии  подойдет
корабль,  сколько  человек  втащат  пулемет  на  горку  возле  хуто¬
ра  Лыо,  кто  в  среду  в  03.47  обстреляет  колокольню  на  перекрест¬
ке  Тюрио-Ямма.
 —  Самое  главное,  —  рассуждали  оперативники,  —  заслать
как  можно  больше  агентов  для  муссирования  паники!  Все  гово¬
237

рящие  по-русски  агенты  должны  слиться  с  гарнизонами  Эзеля
и  Даго...
 Адмирал  Эргард  Шмидт  поднял  свой  флаг  на  «Мольтке».
 —  Мне  оказана  честь...  мой  кайзер...  моя  Германия...
 Сначала  один  германский  эсминец  пробежал  далеко  вперед
и  расставил  в  море  плавучие  маяки,  которые,  чадя  ацетилено¬
выми  горелками,  освещали  дорогу  эскадре,  словно  вечерний
проспект  большого  города.  11  дредноутов  во  главе  со  всемогущим
«Байерном»  взрыли  море  своими  мордами.  47  эсминцев  (сразу
несколько  флотилий)  пробороздили  горизонт.  Германская  армада
в  300  вымпелов  задымила  Балтику,  висли  над  мачтами  «фок-
керы»  и  «альбатросы»  с  ястребиным  оперением  на  хвостах,  гу-
дяще  плыли  над  эскадрами  флотские  «цеппелины».  В  тесноте
трюмных  стойл  било  на  качке  войсковых  лошадей,  на  палубах
крейсеров  стояли  тысячи  мотоциклов  и  велосипедов  самокатных
отрядов.
 Русские  мины  стерегли  эскадры  кайзера  в  глубине,  и  сроки
начала  операции  задерживались  кропотливой  работой  тральщи¬
ков.  График  «Альбиона»  сразу  затрещал,  и  адмирал  Шмидт
рискнул:
 —  Ну-ка!  Пусть  они  убираются  к  черту  со  своими  сетками.
Мы  не  можем  ждать,  пока  они  расчистят  весь  огород  от  кар¬
тошки...
 Эта  задержка  с  тралением  и  была  причиной  тому,  что  Моон-
зундское  сражение  началось  с  опозданием  на  сутки  —  не  28  сен¬
тября,  а  29  сентября  по  старому  или  12  октября  по  новому
стилю.
 Гельсингфорс  —  второй  Всебалтийский  съезд.
 В  руке  председателя  Дыбенко  вздрагивает  лист  бумаги,  а  по
щеке  сурового  богатыря  (что  это?)  скатывается  одинокая  слеза.
Он  читает  обращение  флота  «К  угнетенным  всех  стран».
 —  «Братья!  —  звеняще  произносит  Дыбенко.  —  В  роковой
этот  час,  когда  звучит  сигнал  смерти,  мы,  балтийцы,  возвышаем
свой  голос,  мы  посылаем  вам  предсмертное  завещание.  Атакован¬
ный  превосходящими  силами,  наш  флот  погибнет  в  неравной
борьбе.  Но  ни  один  корабль  от  боя  не  уклонится,  ни  один  матрос
нс  сойдет  с  палубы  побежденным...»
 Дыбенко  отложил  лист  и  выкрикнул  исступленно:
 —  Оклеветанные  и  заклейменные,  мы,  флот  Балтики,  испол¬
ним  свой  долг  перед  великою  русской  революцией!
 Двери  —  вразлет,  а  в  дверях  —  адмирал  Развозов.  От  са¬
мого  порога  зала  он  пошел  на  Дыбенку,  вопрошая  его  еще  из¬
дали  :
 —  Отвечайте!  Сейчас,  когда  разгорается  битва,  могу  ли  я  быть
уверен,  что  флот  исполнит  мои  приказы  беспрекословно?~
 Дыбенко  поднял  руку,  и  зал  съезда  помертвел  в  тишине.
 —  Приказ  адмирала  в  бою  —  закон  для  всех.  Кто  не  испол¬
нит  его,  тот  именем  революции  будет  расстрелян.  Но  мы  никог¬
238

да,  —  возвысил  голос  Дыбенко,  —  уже  никогда  (!)  не  исполним  ни
одного  приказа  Временного  правительства...  Ваши  же  приказы,
адмирал,  —  обратился  он  к  Развозову,  —  нравится  вам  это  или
не  нравится,  будут  проконтролированы  комиссарами  Балтики.
 —  Хорошо,  —  нервно  отвечал  Развозов.  —  Я  согласен.  Я  со¬
гласен  даже  на  это...
 Дыбенко  с  трибуны  протянул  адмиралу  руку.
 —  Но  если  мы  увидим,  что  флоту  Балтики  грозит  гибель,  вас
мы  повесим...  первого...  и  на  первой  же  мачте!
 Развозов  пожал  руку  большевистского  вожака  Балтики.
 —  Боюсь,  —  сказал  с  усмешкой,  —  что  меня  вам  вешать  не
придется.  Я  хочу  верить,  что  флот  исполнит  свой  долг...
 Делегаты  съезда  прямо  с  трибун  уходили  на  корабли  комис¬
сарами.  Они  поднимались  на  мостики,  вставая  рядом  с  команди¬
рами.
 За  рубежами  Моонзунда  открывалась  новая  революция  —
ленинская,  и  корабли  шли  в  бой  за  нее,  только  за  нее!
 Швартовы  отданы:
 Прощайте,  товарищи,  —  с  богом!  ура!
 Кипящее  море  под  нами.
 Не  думали  мы  еще  с  вами  вчера,
Что  нынче  умрем  под  волнами.
 Не  скажет  ни  камень,  ни  крест,  где  легли
Во  славу  мы  русского  флага...
 По  местам  стоять!
 Внешне,  на  первый  взгляд,  дело  об¬
стояло  так:  германский  флот  неожидан¬
но  предпринял  атаку  большими  силами
на  острова  Моонзундского  архипелага...
Русский  флот  защищал  их...  это  было
вполне  естественно  и  закономерно.
Не  случайно  все  историки  Моонзундского
сражения  рассматривали  его  как  один  из
эпизодов  первой  мировой  войны.
 Между  тем  такой  взгляд  непра¬
вилен!
 А.  С.  Пухов.  Моонзундское  сражение
 Через  узкие  глотки  Ирбен  и  Моонзунда,  через  пролив  Соэло-
зунд  и  Кассары,  словно  через  чудовищные  трубы  завывающего
в  тоске  органа,  продувало  черные  сквозняки  смерти.
 Первой  выбрала  якоря  «Слава».  Почти  касаясь  винтами  грун¬
та,  она  тронулась  через  роковые  фарватеры  Моонзунда;  следом
за  «Славой»,  взбаламучивая  ржавчину  ила,  пошел  «Гражданин»
(бывший  «Цесаревич»)  —  и  эти  два  эскадренных  броненосца
были  единственными,  кого  флот  мог  противопоставить  эскадрам
германских  «байернов».  По  традиции  от  прошлых  времен  мы  эти
броненосцы  будем  по-прежнему  величать  «линкорами».
 239

Сорвались  со  стоянок  крейсера  —  «Баян»  и  «Диана»,  за  ними
шагнул  в  революцию  крейсер  смерти  «Адмирал  Макаров»,  спу¬
стивший  со  стеньги  флаг  с  черепом  и  костями  (тоже  поднял
красный).
 Минная  дивизия  под  началом  адмирала  Старка  блуждала  по
шхерам,  дивизионы  строились  и  разбегались  по  морю,  отрабаты¬
вая  дымы  прогоревшего  угля  и  мазута,  а  возглавлял  эту  ди¬
визию  славный  первенец  —  «Новик»!
 Его  сейчас  догоняли  братья  и  сестры  —  «систершипы»,  по¬
рожденные  на  верфях  России  по  тем  же  чертежам,  что  и
«Новик».
 Молодой,  хорошо  подкованный,  легко  рысил  по  волнам  XI  ди¬
визион:  «Победитель»,  «Забияка»,  молниеносный  «Гром».
 Отбрасывая  крутую  волну,  пролетал  XII  дивизион:  «Десна»,
«Самсон»,  «Лейтенант  Ильин»  и  «Капитан  Изылметьев».
 Раздувая  белые  усы  пены,  кроил  море  форштевнями  XIII  ди¬
визион:  «Изяслав»,  «Автроил»,  «Гавриил»,  «Константин».
 Больше  нефтяников  не  было  —  следом  шли  угольные:  «Ге¬
нерал  Кондратенко»  и  «Пограничник»,  «Эмир  Бухарский»  и
♦Туркменец  Ставропольский».  А  дальше,  словно  отбивая  лихую
чечетку,  замелькали  по  Кассарскому  плесу  забубенные  имена:
«Стерегущий»,  «Страшный»,  «Гремящий»,  «Дельный»,  «Разящий»,
♦  Сторожевой»,  «Прыткий»,  «Лихой»  и  прочие.
 Нелюдимы  и  затаенны,  прошелестели  во  тьме  брезентами  на¬
весов  сторожевики  на  посылках:  «Барсук»  и  «Выдра»,  «Горно¬
стай»  и  «Хорек»;  за  ними  пробежала  осторожная  тихая  «Ласка»,
обнюхивая  воздух  широкими  ноздрями  своих  вентиляторов.
 Бродяги  тральщики  проутюжили  море  в  рискованном  отда¬
лении,  имена  их  были  взяты  словно  из  учебника  по  минному
делу:  «Ударник»,  «Капсюль»,  «Запал»,  «Минреп».
 Вот  пронесло  за  мыс  Патерностер  дивизион  канонерских  ло¬
док,  которых  страшно  боятся  немцы,  а  сами  они,  дерзкие,  всег¬
да  презирают  смерть:  «Хивинец»,  «Храбрый»,  «Грозящий»  —
родные  братья  «Сивуча»  и  «Корейца»,  павших  неподалеку  от¬
сюда  еще  в  пятнадцатом.
 Настораживая  людей,  проплыла  госпитальная  «Лава».  Крас¬
ный  крест  на  ее  борту,  а  в  иллюминаторах  —  круглые  женские
лица.
 —  Эх,  сестрички!  Не  дай  бог  попасть  на  вашу  «Лаву»...
 Шли  заградители  —  сетевые  и  минные,  имена  которых  взяты
с  географической  карты  России:  «Амур»,  «Волга»,  «Зея»,  «Бу¬
рея»  и  «Припять».
 Тащили  для  нужд  эскадры  уголь  транспорта,  названные  по
буквам  церковнославянского  алфавита:  «Буки»,  «Веди»,  «Гла¬
голь»,  «Иже»,  «Како»,  «Люди»,  «Живете»  и  другие  разные...
 Мало  выставил  Балтийский  флот.  Безбожно  мало!
 Казалось,  дредноуты  кайзера  насядут  на  этот  жидкий  строй
кораблей,  и  стальные  груди  «байернов»  в  слепой  ярости  разруше¬
ния  будут  крушить  и  ломать  хрупкие  ребра  шпангоутов  на
эсминцах,  они  просто  опрокинут  кверху  килем  старую  «Славу»,
 240

как  броневик  переворачивает  кверху  колесами  неосторожную  те¬
легу...
 ♦  Товсь!»
 Моонзунд  продувало  гибельными  сквозняками.
 Вдогонку  спешащим  на  смерть  крейсерам  и  эсминцам  густо
харкнул  Керенский  таким  приветствием,  которое  больше  смахи¬
вало  на  проклятье...  Вот  текст  его  радиограммы:
 НАСТАЛ  МОМЕНТ,  КОГДА  БАЛТИЙСКИЙ  ФЛОТ  ЦЕНОЮ
СВОЕЙ  КРОВИ  ДОЛЖЕН  ИСКУПИТЬ  СВОИ  ПРЕСТУПЛЕНИЯ
И  СВОИ  ПРЕДАТЕЛЬСТВА  ПЕРЕД  РОДИНОЙ.
 Гельсингфорсский  съезд  матросов  дал  ему  ответ:
 ТЕБЕ  ЖЕ,  ПРЕДАВШЕМУ  РЕВОЛЮЦИЮ  БОНАПАРТУ-
КЕРЕНСКОМУ,  ШЛЕМ  ПРОКЛЯТИЯ  СВОИ  В  ТОТ  МОМЕНТ,
КОГДА  НАШИ  ТОВАРИЩИ  ГИБНУТ  И  ТОНУТ  В  ВОЛНАХ
МОРСКИХ...
 Впрочем,  еще  никто  не  гибнул  и  никто  не  тонул.  Флоты  про¬
тивников  разворачивались,  совершали  перестроения.  Искали  опе¬
ративных  выгод  в  средоточиях  гаваней,  рейдов  и  виков.
 Все  русские  силы,  собранные  сейчас  в  Моонзунде,  на  обшир¬
ном  рейде  Куйваста,  в  Аренсбурге  и  в  Рижском  заливе,  возглав¬
лял  Михаил  Коронатович  Бахирев,  флаг  которого  колыхался  над
военным  транспортом  ♦Либава».
 Из  кают-компании  транспорта  разбрызгало  по  рейду  гитар¬
ным  звоном,  офицеры  завели  старую  песню  старого  флота,  по-
рожденную  в  тоске  зимних  стоянок  у  Вердера  или  подле  ремонт¬
ных  цехов  Рогокюля:
 С  теплых  коек  оторвавши
заспанных  господ,
в  бардаках  друзей  собравши,
гонят  их  в  поход.
 И  дружно  подхватили  —  почти  в  озлоблении:
 В  Моонзунд  идем,  наверно,
В  Моонзунде  очень  скверно.
Моонзунд,  Моонзунд!
 Нам  бы  лучше  в  Трапезунд...
 Большинство  офицеров  здесь  —  корниловцы.
 В  прохладном  салоне  ♦Либавы»  их  трое:  сам  Бахирев,  начмин
Георгий  Старк  и  молодой  контр-адмирал  Владиславлев,  начальник
подводного  плавания.  Старк,  как  «миноносник»,  любил  выпить.
Темно-бордовое  вино  текло  в  рюмки,  словно  мазут  с  «новиков»,  —
тягуче,  маслянисто  и  совсем  непрозрачно.
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6 	241

—  Нектар  чертей!  Попробуйте,  Михаил  Коронатович,  а  потом
совместно  занюхаем  цикорием,  чтобы  от  нас  не  пахло.
 Бахирев  и  Старк  пили,  но  Владиславлев  отказался.
 —  Эти  большевики  навели  порядок,  —  сказал  он.  —  Поду¬
мать  только:  ни  одного  пьяного...  На  «Рюрике»  офицерская  вахта
с  горя  накачалась  денатуратом,  чистейшим,  как  слеза  младенца...
Так  что?  Ревком  вынес  решение:  одели  ханжистов  в  робы  и  за¬
ставили  нести  кочегарную  вахту  возле  котлов...
 Старинная  мадера  была  великолепна.
 —  Откуда  она,  Георгий  Карлович?  —  спросил  Бахирев.
 —  Это  еще  из  погребов  Эссена...  недопил  покойник!  Как  бы
эта  мадера  не  стала  последней  нашей  мадерой  в  жизни...
 На  рейде  Куйваста  было  спокойно:  под  бортом  штабной  «Ли-
бавы»  тихо  подремывал  «Новик»,  у  пристаней  дымили  траль¬
щики,  «Гром»  держался  за  бочку...  С  вахты  доложили  в  салон:
 —  На  рейд  входит  «Победитель»  под  брейд-вымпелом!
 —  Это  вымпел  Пилсудского  *,  —  заметил  Владиславлев.  —
Он  ходил  на  «Победителе»  под  Аренсбург  на  разведку.
 Старк  любовно  наклонял  бутылку  над  рюмками:
 —  Передайте,  что  я  даю  «добро»  Пилсудскому  на  вхож¬
дение.
 Все  —  как  надо.  Обычная  суета  рейдов  и  гаваней.
 —  Пилсудский,  —  сказал  Бахирев,  —  отбоярился  перед  рев¬
комом  за  свою  фамилию.  Он  и  в  самом  деле  псковский  дворянин,
его  мать  из  рода  Аничковых.  А  вот  командира  «Храброго»  выки¬
нули.
 —  За  что?
 —  Родственник  главковерха  Корнилова...  было  не  скрыть!
 Бутылка  взвилась  над  столом,  выплеснув  мадеру  на  скатерть.
Рюмки,  жалобно  звеня,  рассыпались  осколками.  Старка  швырнуло
со  стула  на  Бахирева,  Бахирев  головою  влетел  в  живот  Влади¬
славлеву  —  адмиралы  покатились  по  коврам,  хватаясь  за  мебель.
Шторы  на  дверях  вытянулись  полого  —  «Либаву»  качало  с  трес¬
ком  корпуса,  хрустя  рвались  швартовы  с  соседнего  «Новика»,
тральщики  волной  отрывало  от  линии  причалов.
 —  Черт  бы  побрал  этого  лихача  —  Пилсудского!
 «Победитель»  не  сбавил  оборотов  на  рейде,  и  разводная  вол¬
на,  выбегая  из-под  его  винтов,  раскачала  спокойную  воду  Куй¬
васта.  Старк  с  огорчением  поднял  пустую  бутылку:
 —  Не  дал  допить...  На  мостике!  Дать  матом  на  «Победите¬
ля»  :  начмин  Старк  выражает  Пилсудскому  неудовольствие.  За¬
пятая...
 —  Поставьте  точку  без  продолжения,  —  подсказал  Бахирев.
 —  Точка!  —  крикнул  Старк  в  амбушюр  переговорной  трубы.
Рейд  затихал.  «Либаву»  качало  все  меньше  и  меньше.
 Над  мачтами  «Победителя»  вспыхнул  дерзкий  сигнал:
 ФЛОТ  ИЗВЕЩАЕТСЯ  тчк  НАЧМИН  СТРАДАЕТ  ОТ  КАЧКИ  тчк
 *  Г.  С.  Пилсудский  (р.  в  1880  г.)  позже  занимал  руково¬
дящий  пост  по  организации  морского  флота  Советской  Латвии.
 242

Эскадра  начала  репетовать  сигнал,  и  от  корабля  к  кораблю
переходило  известие,  что  адмирал  Старк  испугался  большой
волны.
 Бахирев  при  этом  сказал:
 —  Издеваются!  Как  угодно,  а  я  подаю  рапорт  об  отставке.
 —  Я  тоже,  —  сказал  Старк.  —  Ну  их  всех  к  черту!  Сколько
можно  терпеть?  А  ты,  Петр  Петрович?
 Владиславлев  был  и  хитрее  и  вреднее  обоих.
 —  Не  дурите,  —  отвечал.  —  Еще  не  все  пропало...
 На  краю  стола,  забрызганного  мадерой  старого  флота,  Бахи¬
рев  писал:  «Прошу  освободить  меня  от  командования  Рижскими
силами  залива,  так  как,  несмотря  на  мои  крепкие  нервы,  посто¬
янные  трения  мешают  мне  отдать  все  способности  на  оборону  за¬
лива  и  я  начинаю  терять  надежды  на  боевой  успех...»
 Когда  саботажники  отложили  перья,  Владиславлев  выру¬
гался:
 —  Донкихотством  грешите?  Да  кому  оно  нужно  сейчас?  Если
сопротивляться  большевикам,  так  надо  делать  это  иначе...
 Вошел  начдив-XI  кавторанг  Пилсудский.
 —  Осмелюсь  доложить,  за  Аренсбургом  все  спокойно.
 —  Зато  у  нас  не  все  спокойно,  —  отвечали  ему.
 Владиславлев  решительно  выволок  Пилсудского  из  салона:
 —  Жорж,  как  настроение?
 —  Отличное.  Такой  ветер,  такая  волна...
 —  Я  о  другом.  Ты  бежать  не  собираешься?
 Пилсудский  был  удивлен,  неуверенно  хмыкнул:
 —  Бежать?  Но...  куда  бежать,  если  завтра  бой?
 —  Ах  ты,  наивное  дитя!  За  кого  драться?  За  большевиков?
Неужели  твоя  дворянская  кровь  не  бунтует?
 Пилсудский  щелкнул,  как  пижон,  золотым  портсигаром,  на
котором  от  минувших  времен  сохранилась  витиеватая  гравиров¬
ка:  «За  отличную  стрельбу  въ  Высочайшемъ  присутствии  Ихъ
Императорскихъ  Величествъ».  Постучал  папиросой  об  ноготь,  ду¬
нул  в  нее.
 —  Ты  же  контр-адмирал,  —  сказал  начдив-Х1.  —  Я  думаю,
что  «адмирала»  можно  теперь  откинуть,  останется  только
«контр»...
 Удар  пощечины  отбросил  Пилсудского  к  переборке.  Начдив
раскурил  папиросу  и  прищурил  острый  глаз  на  Владиславлева:
 —  Субординация  связывает  меня...  отвечу  потом!
 Не  удалось.  Ответ  за  него  дали  другие.
 Политическая  болтовня,  когда  человека  хлебом  не  корми,
только  выступить  ему  дай,  —  это  наследие  буржуазной  револю¬
ции.  И  это  наследие,  будь  оно  трижды  проклято,  висло  гирями
на  ногах,  висло  камнем  на  шее  —  и  только  один  язык  был  сво¬
боден,  ничто  ему  не  мешало  болтать,  болтать  и  болтать...
 На  ревельском  вокзале  —  шум,  толкотня,  гвалт.  Мосальский
пехотный  полк  ночью  поднят  с  квартир,  сейчас  митингует:
 16* 	243

—  Куды  посылают?  На  Эзель?  А  я  не  хочу!  Ежели  рево¬
люция,  так  я  понимаю  —  свободы  много...
 По  теплушкам  воровато  шныряют  типы  с  бутылями,  в  кото¬
рых  фиолетово  светится  райская  ханжа.  Пьяные  солдаты  выши¬
бают  офицеров  из  вагонов,  сами  занимают  купе.  Офицеры  же,
затюканные  до  последней  степени,  размещаются  в  теплушках.
Колеса  крутятся.  На  прощание  по  окнам  Ревеля  солдаты  рассы¬
пают  пули:
 —  Прощай,  Ревелёк!  Нас  убивать  повезли...
 Попутно  разграбили  станцию  Шлосс-Лоде.  Очевидец  сообща¬
ет,  как  было:  «Озверение  дошло  до  того,  что  куриц  даже  не  ре¬
зали,  а  разрывали  на  части  руками,  свиней  не  кололи,  а  исполо¬
совывали  штыками».  Про  мебель  и  говорить  не  приходится:  кру¬
шили  все  подряд  страшными  гранатами  системы  Новицкого.
 Напрасно  сознательные  призывали  буянов:
 —  Товарищи!  Имейте  же  совесть,  наконец...
 —  А  у  них  совесть  имеется,  чтобы  нас  убивать?
 —  У  кого  —  у  них,  ты  подумал?
 —  А  вот  у  этих,  которые  нас  посылают...
 По  баронским  мызам  —  словно  чума  прошла.  А  где  не  было
усадеб,  там  врывались  в  дома  эстонских  крестьян,  грабили  иму¬
щество.  Так  доехали  до  курорта  Гапсаля,  Моонзунд  уже  дышал
в  лицо  солью.  Здесь  совсем  распоясались:  тащили  свиней  на
заклание,  а  свинарник  оказался  собственностью  бригады  крейсе¬
ров.  Матросы  с  «Адмирала  Макарова»,  примкнув  штыки  к  кара¬
бинам,  пошли  в  атаку  на  мосальцев,  спасая  своих  свиней.  Солдат
лупцевали  прикладами:
 —  Давай  на  Эзель,  крупа  худая!  Революцию  защищать...
 —  Ой,  не  бей!  Нам  бы  митинг  еще  провести!
 —  Крути  митинг  на  полный.  Война  не  ждет...
 Мосальский  полк  от  революции  усвоил  самое  худшее.  Сейчас
(в  кольце  матросских  штыков)  солдаты  избирали  президиум.
Крейсерские  топтали  под  каблуками  окурки,  покрикивали:
 —  Не  тяни  кота  за  хвост!  Голосуй  за  победу...
 —  Братцы,  —  призывали  ораторы,  разрывая  на  себе  шине¬
ли,  —  за  што  кровь  наша  льется?  Поклянемся  во  имя  револю¬
ции,  что  насилию  флота  подчинимся,  но  в  немца  стрелять  не
будем...
 А  к  берегам  Моонзунда  уже  подкатывали  в  Гапсаль  свежие
эшелоны  полков  Козельского  и  Данковского.  Пять  битых  часов
они  сообща  размусоливали  вопрос  —  воевать  им  или  не  воевать?
 —  Не  хотим!  —  была  резолюция.
 Большевики  Центробалта  осипли  от  уговоров.  Кое-как  под
утро  уломали  этих  баранов,  и  панургово  стадо  начали  грузить
на  пароходы  для  отправки  на  Эзель.  Демонстрируя  полное  от¬
сутствие  морской  культуры,  солдаты  высунулись  из  иллюминато¬
ров,  вертели  головами  слева  направо.  А  когда  вдали  показались
эзельские  берега,  опять  закрутился  на  палубах  митинг.
 —  Братцы,  на  повестке  дня  исторический  вопрос:  сходить
нам  с  кораблей  на  берег  или  не  сходить?  Чай,  мы  не  скоты
244

худые»  чтобы  самим  добровольно  на  убой  иттить.  А  потому  пред¬
лагаю  собранию  —  с  места  не  двинуться,  а,  ежели  немец  при¬
дет,  в  организованном  порядочке,  без  шуму  и  паники,  сдадимся
в  плен...
 Матросы  прикладами  гнали  их  с  кораблей  на  берег:
 —  Кончай  резолютить,  а  то,  видит  бог,  башку  расшибу!
 С  берега  (обиженные)  данковцы  и  козельцы  орали:
 —  Тока  б  до  первого  немака  добраться  —  мы  лапки  кверху!
 Еще  не  сделав  по  врагу  ни  единого  выстрела,  они  уже  за¬
планировали  сдачу  в  плен.  Пусть  имена  этих  негодяев  оста¬
нутся  в  истории  Моонзунда  как  грязное  пятно.  Вот  они:
 Мосальский  полк  —  Козельский  —  Данковский.
 ...Лучше  бы  их  сюда  и  не  присылали!
 Полуостров  Сворбе  —  длинный  язык  Эзеля,  он  вытянулся
далеко  в  море,  и,  казалось,  истомленная  за  лето  земля  жадно
припала  к  Ирбенам  и  сосет  из  них  воду,  пронизанную  взрывами
мин.  А  на  самом  кончике  языка  —  узенькое  жало  Цереля.
 Сейчас  на  Цереле  тишина,  только  ночное  море  лопочет  в  кам¬
нях.  От  рыбацкой  деревни  Менто  подвывают  сиреной  эсминцы  и
доносится  музыка.  Там  шумит  эстонская  свадьба,  вводят  в  дом
к  жениху  невесту  с  цепями  на  бедрах;  вся  в  лентах,  в  бусах  и
пряжках,  пьяная  от  крепкого  пива,  что  она  знает?..  Возле  брач¬
ного  ложа  ее  четыре  двенадцатидюймовки  Цереля,  развернув
жерла,  глядятся  в  хмурую  даль  Ирбен.  Через  ночные  свето-
ф  льтры  дежурные  дальномеры  прощупывают  плоские  берега
Курляндии...
 Артеньев  оторвал  листок  календаря:
 —  День  кончился.  Завтра  двадцать  девятое  сентября...  Ты,
комиссар,  садись  поближе.  Разговор  у  нас  будет  непростой.
 Скалкин  сел  перед  секретной  картой.  Моонзунд  вычурен
в  своих  изгибах,  будто  на  синьку  моря  плеснули  из  чернильницы
и  кляксами  расползлись  по  воде  острова:  Эзель,  Даго,  Моон  и
прочие.
 —  Смотри  сюда,  —  толковал  Артеньев.  —  Между  Эстляндией
и  Эзелем  лежит  небольшой  остров  Моон,  слева  от  него  —  про¬
лив  Малый  Зунд.  Пролив  этот  пересечен  проезжей  Орисарской
дамбой,  соединяющей  Моон  с  Эзелем.  Справа  от  Моона  —  Боль¬
шой  Зунд,  и  по  нему  плывут  корабли  на  Кассарский  плес.  По  су¬
ти  дела,  комиссар,  это  пока  детская  география,  но  без  нее
не  понять  дальнейшего...  Коссарский  плес  мелководен,  —  продол¬
жал  старлейт.  —  Кораблям  тут  нелегко  маневрировать.  Но
стратегически  он  важен  для  нас,  ибо  с  его  простора  открывается
сам  Моонзунд,  дающий  выход  нашим  кораблям  к  Финскому  за¬
ливу  и  далее  —  к  Петрограду...
 Палец  комиссара  влезает  в  узкий  просвет  между  островами
Эзелем  и  Даго,  где  по  мелководьям  струится  пролив  Соэлозунд.
 —  Дырка?..  Разве  немцы  не  могут  забраться  сразу  сюда?
Тогда  амба  всем  нам:  мигом  отрежут  эскадру  от  Моонзунда.
 245

—  Теоретически  это  допустимо,  —  согласен  Артеньев.  —  Ты
прав:  Соэлозунд  выведет  противника  сразу  на  Кассары.  Но  не
забывай,  что  с  Даго  пролив  к  Моонзунду  стерегут  батареи  мыса
Серро,  а  с  Эзеля  немца  также  не  пропустят  батареи.  Соэлозунд
запечатан!
 Скалкин  оказался  учеником  недоверчивым:
 —  Дай  мне,  старлейт,  любую  бутылку,  и  я  тебе  ее  распатро¬
ню  от  пробки.  Оставь  теорию  —  гляди  в  практику:  будь  я  на
месте  немцев,  я  бы  батареи  наши  с  землей  перемешал,  и  тогда...
 —  Тогда  —  да!  —  подтвердил  Артеньев.  —  Тогда  флот
вынужден  принять  бой  от  немца  на  Кассарском  плесе.  И  бой
этот  будет  жесток.  Посуди  сам:  за  Кассарами  все  наши  глав¬
ные  маневренные  базы.  Тут  и  рейд  Куйваста,  и  Вердер,  и  Гап-
саль,  и  цеха  Рогокюля...
 —  Это  все?  —  спросил  его  Скалкин.
 —  Нет.  Еще  не  все,  —  построжал  Артеньев,  глянув  на  ча¬
сы.  —  Уже  первый  час  ночи...  Как  быстро  бежит  окаянное  время.
Слушай  меня  дальше.  Только  слушай  внимательно.  Сейчас  я  от¬
крываю  тебе  секрет  Цереля  —  секрет  нашей  судьбы...
 Эскадра  в  300  боевых  вымпелов  как  раз  проходила  на  тра¬
верзе  Цереля.  Впереди  дредноутов  Гохзеефлотте  рыскали  во  мра¬
ке  юркие  искатели  подводных  лодок.  Но  русских  субмарин  они
не  встретили:  контр-адмирал  Владиславлев  не  дал  «добро»  своим
лодкам  на  выход.
 Чуткие  антенны  «Мольтке»  уловили  трепетные  дуновения
эфира:  это  заговорил  большевистский  Гельсингфорс,  передавав¬
ший  миру  открытым  клером  —  без  шифра.  Молодцеватый  мат¬
рос  вручил  на  мостике  Шмидту  квитанцию  радиоперехвата:
 —  Свежая,  герр  адмирал!  Перевод  занял  одну  минуту...
 Шмидт  поднес  бланк  к  узкому  лучу  света,  который  стелился
из-под  колпака  нактоуза.  Перед  глазами  побежали  строчки:
 ...МЫ  ИДЕМ  В  БОЙ  НЕ  ВО  ИМЯ  ИСПОЛНЕНИЯ  ДОГОВО¬
РОВ  НАШИХ  ПРАВИТЕЛЕЙ  С  СОЮЗНИКАМИ,  МЫ  ИДЕМ
К  СМЕРТИ  С  ИМЕНЕМ  ВЕЛИКОЙ  РЕВОЛЮЦИИ  НА  УСТАХ.
 МЫ,  БАЛТИЙСКИЕ  МАТРОСЫ,  ИСПОЛНЯЕМ  СЕЙЧАС  ВЕР¬
ХОВНЫЕ  ВЕЛЕНИЯ  НАШЕГО  РЕВОЛЮЦИОННОГО  СОЗНА¬
НИЯ...
 Эргард  Шмидт  просунул  квитанцию  в  узкую  прорезь  боевой
рубки,  словно  в  щель  почтового  ящика.  Ветер  сразу  вырвал
бумагу  из  корявых  от  холода  пальцев  флагмана.
 —  Обычная  большевистская  болтовня.  Не  стоит  внимания...
 Тишина  ночного  моря  вздрогнула  от  яростного  рева:  это  на
палубах  крейсеров  батальоны  самокатчиков  стали  опробовать
свои  мотоциклы.  В  мрачных  ущельях  трюмов  заржали  пугливые
кони.  Ветер  кружил  над  Балтикой  квитанцию  большевистского
призыва,  и  она  вздергивалась  порывами  шквалов  —  все  выше,
246

выше,  выше...  Ее  унесло  в  небеса,  пропитанные  дымом  сгоревшего
угля,  который  добыли  шахтеры  Рурского  бассейна.
 —  А  теперь  главное,  —  сказал  Артеньев,  —  только  не  бол¬
тай  другим...  Церель  с  нашими  батареями  выползает  прямо
в  Ирбены.  Ты  видишь  —  здесь  на  воде  густая  штриховка.  Это
минные  поля.  Кусок  моря  перед  ними  умный  Эссен  велел  оста¬
вить  незаминированным.  Образовался  маневренный  мешок  для
развертывания  наших  кораблей  от  Аренсбурга.  Мины,  мины,  ми¬
ны...  десять  тысяч  мин!  И  все  это  пространство  простреливается
нами  с  Цереля.  Мы  с  тобою,  Скалкин,  по  сути  дела,  бережем  не
только  Ирбены  и  Рижский  залив  —  от  нас  зависит  судьба  Моон-
зунда.  Не  люблю  произносить  высоких  слов,  но  это  справедливо,
что  от  стойкости  нашего  Цереля  зависит  сейчас  и  судьба  русской
революции...
 Скалкин  ребром  ладони  отсек  полуостров  Сворбе  от  Эзеля,
будто  отламывая  его  напрочь,  как  ломоть  хлеба  от  каравая.
 —  А  ежели  немцы...  вот  так?  Ежели  они  с  тыла  зайдут?
 —  Ты  прав,  —  вздохнул  Артеньев.  —  Наши  батареи  на  об¬
ратных  директрисах  стрелять  не  могут.  Пушки  развернуты  фрон¬
тально  в  Ирбены...  только  в  Ирбены!  Но  могу  утешить:  с  тыла
нас  бережет  эзельский  гарнизон.  Другие  батареи.  По  соседству
аэродром  Кильконд  с  героями-летчиками.  Наконец,  флот  же  нас
не  оставит...
 Артеньев  собрал  карты,  уложил  их  в  сейф  церельского  шта¬
ба.  Бетон,  заквашенный  в  зимнюю  стужу  прошлого  года,  за  лето
так  и  не  прогрелся,  —  под  землей  церельской  цитадели  людей
знобило.
 Скалкин  царапнул  себя  пятерней  в  затылке.
 —  Эх,  —  сказал,  —  что-то  тут  еще  не  продумано...  Ну,  лад¬
но.  Сдюжаем!  —  Бронированная  дверь  каземата  туго  подалась
под  его  плечом;  в  штабную  комнату  донесло  стуки  дизелей,  ров¬
но  урчали  динамо-машины,  насыщая  током  сложное  хозяйство
батарей.  —  Сдюжаем,  —  повторил  комиссар,  нахлобучив  беско¬
зырку.  —  Самое  главное  в  таком  деле,  как  драка,  сохранить
хладнокровие.  А  за  секреты  спасибо.  Только  я  поделюсь  ими
с  двумя  —  Кулаем  и  Журавлевым.
 —  Доверяешь?
 —  Как  не  доверять?  Они  же  партийные.
 —  Ну  смотри  сам...
 Разговор  закончился.  Все  было  просто.  А  сколько  стреляли
из-за  этого.  Сколько  офицеров  летело  за  борт.  Сколько  само¬
убийств.  Вообще,  сколько  познал  флот  трагедий  только  из-за  то¬
го,  что  офицеры  не  допускали  матросов  до  тайны  оперативных
планов!
 Рубикон  был  перейден...
 Мыза  Веренкомпф  глядится  в  море  своим:  ок  .ами,  в  которых
стекла  велики  и  чисты.  С  башни  старинного  имения  идна  вся
217

бухта  Тага-Лахт.  Словно  длинные  руки,  обнимая  бухту,  тянутся
в  море  два  мыса  —  Хундва  и  Ниннаст;  в  конце  этих  мысов
Тагалахтскую  бухту  стерегут  батареи...  Окна  мызы  Веренкомпф
смотрят  на  запад,  в  сторону  Швеции,  и  столетья  назад  взирали
отсюда  на  морской  простор  бароны  Фитингофы,  как  и  она  сей¬
час,  вдова  Лили  фон  Ден,  наследница  былого  величия.
 Погрев  возле  камина  руки,  женщина  подошла  к  телефону
(Эзель  был  густо  опутан  проводами:  в  медных  струнах  текли
разговоры  местных  баронов,  управляющих  мызами  и  военных
гарнизона).
 —  Это  аэродром  Кильконд?  —  спросила  госпожа  Ден.  —
Ах,  это  вы,  мой  милый  мичман...  А  полковник  Вавилов  далеко
ли  от  вас?  Если  он  еще  не  лег  спать...  Что?  Никак  не  может?
Жаль...
 Она  дала  отбой,  но  трубку  не  повесила:  редукция  мембран
доносила  до  нее  голоса  из  штаба  авиастанции  Кильконд:
 —  Опять  эта  баронесса  тут  вяжется.  Что  ей  надо,  старой
лахудре?  Спала  бы  себе...  Кстати,  мичман  Сафонов  еще  не
улетел?
 Лили  Александровна  поднялась  по  витой  лестнице  на  башню
мызы.  Тага-Лахт  теперь  бурлила  внизу,  окантованная  белой  вы¬
шивкой  прибоя.  Жутью  веяло  от  гудящих  во  тьме  лесов.  Вдова
каперанга  распахнула  окна,  и  внутрь  башни  ворвался  ветер.
За  спиною  женщины  стоял  плоский  щит,  затянутый  черным  по¬
крывалом.  Она  отдернула  штору  напрочь,  и...  обнажилось  зерка¬
ло.  Большое  зеркало!
 В  этот  момент  за  несколько  миль  от  мызы,  в  клокочущих
бурунах  пены,  из  моря  упруго  выпрыгнула  германская  подвод¬
ная  лодка.  Со  скрипом  отдернулся  тубус  люка,  на  мостик  вы¬
лезли  офицер  и  матрос,  который  сбил  заглушки  герметизации  на
прожекторе.  Вода,  колобродя,  еще  гуляла  у  них  под  ногами.
 —  Проведи  вдоль  горизонта,  —  приказал  офицер.
 Узкий  луч  с  подлодки  пополз  вдоль  берега.  Тьма...  тьма...
 И  вдруг  в  конце  луча  ярко  вспыхнуло  —  это  прожектор  упер¬
ся  в  зеркало  на  башне  мызы  Веренкомпф.  Теперь  этот  «маяк»
был  виден  далеко  с  моря,  и  на  эскадре  его  устойчивый  свет
сразу  заметили  с  марсов  флагманского  «Мольтке»...  Адмирал
Шмидт  сказал:
 —  Прекрасно!  Мы  вышли  точно  в  Тага-Лахт...
 Эскадра  занимала  исходные  рубежи  как  раз  в  точке,  зако¬
дированной  под  именем  «Вейс».  На  германских  дредноутах
команды  в  сорок  человек  с  трудом  стягивали  с  башенных  орудий
громадные  чехлы.  Их  тащили  с  пушек,  как  стаскивают  с  ног
длинные  чулки.
 Стволы  германских  орудий  были  украшены  личным  клеймом
кайзера  Вильгельма:  W.  При  неярком  свете  луны  на  корабель¬
ных  пушках  можно  было  прочитать  надписи  из  латинской  муд¬
рости:  «Ultima  ratio  regis»  («Последний  убедительный  довод»).
 Было  четыре  часа  ночи.  Якоря  они  отдали.
 243

В  эту  же  ночь  Владимир  Ильич  Ленин  закончил  работу  над
своей  статьей  «Кризис  назрел».
 Глубокий  анализ  событий  приводил  Ленина  к  мысли,  что
настал  момент  для  свершения  революции  социалистической.
 Это  был  его  последний  убедительный  довод.
 Дежурный  по  штабу  в  Ревеле  проснулся  от  звонка:
 — 	У  аппарата  батарея  Серро,  говорит  мичман  Лесгафт...
 — 	А  где  эта  батарея?  —  спросил  дежурный,  зевая.
 —  Это  на  самом  юге  Даго,  в  проливе  Соэлозунда.
 —  Дагомейцы,  а  как  у  вас  погода?
 —  Туманно,  —  ответил  мичман  Лесгафт.  —  Шла  изморось.
Видимость  дрянь.  Слабый  зюйд-вест.  На  море  —  один-два  бал¬
ла...  У  меня  вопрос:  вы  что  там?  В  шахер-махер  играете?  Если
флот  посылает  корабли  к  Эзелю,  так  предупреждайте,  а  то  ша¬
рахнем  по  своим!
 Сонную  одурь  выбило  из  головы  дежурного.  Индукция  сла¬
бых  токов  струилась  сейчас  от  Даго  по  кабелю,  брошенному
в  илы  Кассарского  плеса,  токи  тревоги  по  флоту  влетали  в  ком¬
мутатор  Гапсаля,  текли  над  землей  в  эту  черную  трубку  —  пря¬
мо  в  ухо:
 —  Алло!  Ревель  —  Даго:  флот  кораблей  не  посылал.
 —  Даго—  Ревелю:  чтоб  вас  всех  черт  побрал...  Прощайте!
 «Дагомейцы»  первыми  открыли  огонь,  и  грохот  орудий  пере¬
летал  через  Соэлозунд,  будя  эзельских  крестьян.  Деревушка  Сер¬
ро  засветилась  окнами,  в  хлевах  жалобно  замычали  коровы.
 Прямо  в  пасть  пролива  Соэлозунда  впирало  линкор  «Кай¬
зер»,  вокруг  которого  шмелями  жужжали  моторные  тральщики.
Крейсер  «Эмден»  и  15  эсминцев  противника  стали  взрывать  ба¬
тареи  с  моря.  Снарядные  чушки  подкашивали  прибрежные  сос¬
ны,  осколками  перебило  все  телефоны  и  переговорные  трубы.
Одно  орудие  село  на  катки,  как  раненая  лошадь  садится  на  зем¬
лю  избитым  крупом.  Второе  орудие  батареи  Серро  —  в  дымном
чаду  —  работало  и  работало.
 —  Есть  накрытие!  —  кричал  Лесгафт.  —  Давай  еще...
 Два  германских  эсминца  мотало  между  берегами  пролива,
как  пьяных  между  стенками  в  узком  коридоре.  Казалось,  их
рвало  над  туманной  водой  рыже-зеленой  блевотиной  нефтяного
пламени...  Когда  мичман  Лесгафт  спустился  с  вышки,  живых
уже  не  было:  трупы  защитников  разбросаны  среди  переверну¬
тых  орудий,  словно  неряшливые  узлы  с  жалким  барахлом.  Лес¬
гафт  стал  выкручивать  из  пушек  замки.  Задыхаясь,  он  таскал
их  к  воде  —  топил  в  море.
 Немцы  уже  выбросили  пробный  десант.  Германские  матро¬
сы,  словно  голодные  волки,  кинулись  прямо  в  деревню  Серро,
тащили  оттуда  за  уши  на  корабли  орущих  свиней,  а  следом  за
ними  —  растрепанные,  патлатые  —  бежали  старухи  эстонки.
 249

Мичман  Лесгафт  слышал  голоса  немецких  матросов.
 —  Реквизит,  реквизит!  —  кричали  они,  а  свиньи  нестерпимо
визжали,  когда  их  грузили  в  шлюпки  и  катера.
 ...Как  неожиданно  все  началось.
 Но  главный  удар  был  нанесен  в  самую  подвздошину
Эзеля.
 Прямо  по  бухте  Тага-Лахт  (точка  «Вейс»),  из  ковша  кото¬
рой  тропинки  древних  эстов  и  дороги,  укатанные  еще  кресто¬
носцами,  петляя  и  расходясь  по  лесам,  опутывали  весь  Эзель...
 Батарея  на  мысе  Хундва  огнем  своих  пушек  геройски  ото¬
гнала  в  море  германские  эсминцы.  В  поединок  огня  и  железа
вступил  рыкающий  бас  главного  калибра  дредноутов,  и  то^да  ба¬
тарейцам  стало  плохо.  Удачным  выстрелом  под  основание  нем¬
цы  своротили  батарейную  вышку,  она  разобралась  по  бревныш¬
ку,  словно  держалась  на  жидком  клею,  и  в  развале  бревен  умер¬
ли  все  наблюдатели.  Огонь  башенных  платформ  противника  пе¬
ремешивал  в  одну  скользкую  кашу  все  подряд  —  людей,  пуш¬
ки,  животных,  деревья,  лесок,  тину  и  рыбу.  Надо  знать,  что  та¬
кое  главный  калибр  дредноутов,  залпы  которых  способны
вскрыть  землю,  как  банку  консервов...
 Адмирал  Эргард  Шмидт  воткнул  в  уши  гуттаперчевые  пуго¬
вицы,  чтобы  не  оглохнуть.  Неожиданно  с  батареи  Хундва,  кото¬
рая  уже  погибала  вся  в  красном  зареве  пожаров,  флагманский
«Мольтке»  был  взят  в  губительную  вилку.  Русские  сумели  опре¬
делить  место  флагмана  (хотя  «Мольтке»  стоял  в  конце  аван¬
гарда).
 —  К  развороту!  —  приказал  Шмидт:  он  не  желал  поги¬
бать...
 И  вдруг  прославленный  «Байерн»,  махина  в  25  тысяч  тонн,
подпрыгнул  на  воде,  словно  лягушка,  и  линкор  стало  сильно
раскачивать.  Его  качало,  качало,  качало...  черный  дым  струил¬
ся  к  небу.  «Подорвались  на  мине»,  —  писали  с  «Байерна»  на
«Мольтке».
 —  Лучший  линкор  Германии,  —  огорчился  Шмидт.
 «Гроссер  Курфюрст»  лежал  в  пологом  развороте,  громя  сво¬
ими  башнями  уже  не  батарею,  а  просто  свет  божий.  Могучий  ку¬
лак  минного  взрыва  ударил  его  под  днище,  и  «Курфюрста»  то¬
же  качало,  качало,  качало...  второй  линкор  был  подорван.
 —  Минус  два,  —  заволновались  на  мостиках  «Мольтке».  —
А  мы  ведь  еще  только  пять  минут  как  начали  свой  бенефис...
 Шмидт  нетерпеливо  махнул  рукой:
 —  Вперед  десанты...  ошеломляйте  натиском!
 Горел  лес  (страшное  зрелище).  Мертвая  батарея  Хундва  по¬
сылала  к  небу  длинные  гейзеры  шипучего  огня,  словно  там  от¬
крывали  бутылки  с  адским  шампанским,  —  это  рвало  погреба
с  зарядами.  Тага-Лахт  наполнилась  кораблями:  шли  транспор¬
ты,  на  палубах  которых  в  четких  каре,  недвижимы  под  чехлами
♦  фельдграу»,  стыли  на  ветру  саксонцы,  баварцы,  голштинцы,
250

бранденбуржцы  и  гессенцы.  Десантные  суда,  скрежеща  днища¬
ми,  вползали  на  каменистые  отмели,  их  борта  откидывались  на
берег,  подобно  сходням,  —  по  ним  гнали  настегнутых  лошадей,
и  они  тащили  на  Эзель  пушки,  походные  кухни,  бомбометы,  ми¬
нометы,  огнеметы  и  санитарные  двуколки.
 Порядок  был  образцовый.  По  берегу  бегали  штабные  офи¬
церы.  В  рыхлые  пески  пляжей  вкалывали  шесты  с  номерными
плакатами.  Теперь  каждый  полк  еще  с  моря  видел,  в  каком  ме¬
сте  ему  высаживаться.  Тральщики  волокли  через  бухту  свои
громоздкие  сети,  но  вычерпать  все  мины  они  не  могли.  Гро¬
мадный  транспорт  «Корсика»,  плотно  забитый  солдатами  и  тех¬
никой,  взорвало  у  берега,  и  «Корсика»  пошла  брюхом  на  берег,
с  грохотом  раскидывая  из-под  киля  своего  обомшелые  камни.
 Эзель  вздрогнул  от  нестерпимого  треска.  Это  разом  зарабо¬
тали  тысячи  мотоциклов,  и  лавина  моторов,  извергая  из  себя
зловоние  газов,  покатила  по  дорогам,  давя  все  живое:
 —  На  Аренсбург!  На  Орисар!  С  нами  бог!
 ...Как  все  быстро  произошло.  Даже  не  верится.
 —  Где  мой  протез,  я  вас  спрашиваю?  Куда  его  засунули?
Одноногий  летчик,  лейтенант  флота  Прокофьев-Северский,
скакал  по  бараку  команды,  хватаясь  за  столы  и  койки.  В  окне
полыхало  зарево,  мимо  авиастанции  Кильконда,  низвергаясь
с  лесной  горы,  словно  гром,  неслась  мотоциклетная  саранча  про¬
тивника...
 —  Кто  видел  вчера  мой  протез?
 Мичман  Сафонов  вылез  из-под  кровати,  волоча  скрипящую
ногу,  которая  сверкала  от  обилия  планок  из  никеля:
 —  Вот  она!  Пристегивай...  бежим  на  гидро!
 В  дверях  барака  —  ас  морской  авиации  полковник  Вавилов:
 —  Скорей,  ребята!  Сжигать  ангары...  взлетайте  сразу!
 Культя  туго  влезла  в  протез.  Застегнуть  ремни  было  неко¬
гда.  Прокофьев-Северский  с  ремнями  в  руках  ловко  прыгал  по
жухлой  траве,  залитой  маслами  и  бензином.  Гидросамолеты  уже
выгоняли  из  ангаров  на  воду.  Механики  быстро  прокручивали
винты  лопастей.  Моторы,  как  назло,  барахлили  —  не  брали  «за¬
вод».  Прокофьев-Северский  рывком  завалился  на  крыло,  бросил
протез  в  кабину,  уселся  и  сам.  Брызгаясь  горячей  касторкой,
мотор  сорвал  машину  с  воды  на  взлет.  Делая  круг  над  авиа¬
станцией  Кильконда,  летчик  видел,  как  с  факелом  в  руке  бе¬
жит  через  поляну  полковник  Вавилов.  Вот  он  упал...  нет,  под¬
нялся.  Факел  дымно  чадит...  Самолет  ложился  на  Аренсбург,
а  под  ним  несло  грохочущую  лавину  мотоциклов.
 Одновременно  с  налетом  самокатчиков  три  германских  ми¬
ноносца  зашли  в  бухту  Папенхольм,  стали  разбивать  авиастан¬
цию  снарядами.  Телеграфные  столбы  наклонились,  в  разорван¬
ных  проводах  безнадежно  запутался  самолет  Сафонова  и  рух¬
нул  в  кустарник.
 —  Боря,  —■  позвал  его  Вавилов,  —  сюда...  ко  мне!
 251

Сафонов  выбрался  из  обломков.  По  летному  полю,  среди
снующих  мотоциклов,  металась  с  включенной  сиреной  санитар¬
ная  машина  Кильконда.  Из  кабины  автомобиля  летчиков  звал
шофер  авиастанции:
 —  Лезьте  в  кузов...  бросайте  все  к  черту!  Скорее...
 Вавилов  успел  зашвырнуть  факел  в  ангары,  оба  офицера
прыгнули  в  кузов,  машина,  ревя  клаксоном,  сорвалась  под  пу¬
лями.
 —  Костя,  куда  ты  жмешь?  —  спросил  Вавилов  шофера.
 —  А  куда  надо?  Дорога  одна  —  в  Аренсбург...
 —  Немцы!  —  выкрикнул  Сафонов,  показывая  вперед.
 Прямо  перед  ними,  посреди  моста  через  речку,  крутился  на
лошадях  взвод  германских  кавалеристов  с  карабинами.
 —  Прыгай!  —  заорал  Костя.  —  Прыгайте  оба...
 Вавилов  распахнул  дверцу  —  грузно  выпал  на  обочину.  Мо¬
лодой  Сафонов  прыгнул  удачнее,  как  на  тротуар  с  подножки
трамвая.  Он  видел,  как  пляшут  кони  на  мосту.  Он  видел,  как
«санитарка»  врезалась  в  крупы  лошадей,  давя  кавалерию
буфером.  Он  видел,  как  обрушились  перила  моста  и  Костя  по¬
летел  вниз  головой  —  прямо  в  реку,  а  сверху  его  раздавил  рух¬
нувший  автомобиль...  Поддерживая  тяжелого  полковника,  с  хру¬
стом  ломая  кусты,  Сафонов  уходил.
 —  На  Аренсбург!  На  Аренсбург!
 Но  то  же  самое  кричали  и  немцы.  Они  были  всюду.  Глав¬
ный  аэродром  Эзеля  перестал  существовать  в  первые  же  минуты
сражения.
 ...Действительно,  в  организации  немцам  отказать  нельзя.
 Аренсбург  —  столица  провинции,  и  царем  здесь  был  контр-
адмирал  Свешников.  Был!  Но  сейчас  власть  над  Эзелем  он  де¬
лит  с  комиссаром  своим  от  Центробалта  —  матросом  Женькой
Вишневским*,  на  лбу  которого  золотом  горит  античное:
«Д1АНА».  Власть  у  адмирала  большая  —  она  обнимает  все  по¬
зиции  Эзеля  и  Даго,  забирается  на  рейды  Куйваста,  контроли¬
рует  все  зунды  и  вики  архипелага.
 Непререкаемый  авторитет  Свешникова  был  хорош  до  какого-
то  момента.  Но  авторитет  адмирала  сразу  стал  переходить
к  комиссару,  когда  выяснилась  пикантная  подробность:  все  те¬
лефоны  молчали.
 —  Обрезали  опять,  —  сказал  Женька.  —  Мало  морду  шпио¬
нам  били.  Цацкались  вы  тут  с  баронами  да  графьями  местными!
 Комиссар  говорил  адмиралу:  «Дмитрий  Александрович».
 Адмирал  говорил  комиссару:  «Евгений  Иванович».
 В  общем-то,  пока  они  ладили.  Притирались.  Но  глаза  Свеш¬
никова  уже  стали  покашиваться  в  окно.
 *Е.  И.  Вишневский  —  впоследствии  видный  партийный
работник;  в  годы  первых  пятилеток  был  одним  из  создателей  тя¬
желой  промышленности  на  Урале.
 252

—  И  чего  это  вы  покашиваетесь?  —  спросил  Вишневский.
 —  Ваше  большевистское  величество,  у  вас  ноги  еще  моло¬
дые.  Вы  далеко  убежите.  А  вот  мне,  покорному  слуге  вашему,
свыше  не  дано  бегать...  Гляньте-ка  и  вы  в  окно:  разве  это  не
страшно?
 По  улицам  Аренсбурга,  неся  винтовки,  как  палки,  уже  брели
в  сторону  пристаней  первые  дезертиры...  Комиссар  сказал:
 —  Пехтура  ноги  в  руки  взяла.  Наши,  флотские,  не  бегают...
 В  раскрытое  окно  штаба  доносился  гам  голосов:
 —  У  фрица  машина,  а  у  нас  телега...  не  совладать!
 —  Опять  же,  я  с  винторезом  сколько  разов  стрелю?  Ну,
пяток.  А  у  немца  фитюлька  такая  в  руках  железная.  Он  ее
к  пузу-  приставит  и  поливает  меня,  как  дождиком.  А  где  наши
фитюльки?
 —  Товарищи!  —  раздался  с  улицы  голос,  почти  проникно¬
венный,  маслено  влезающий  в  душу.  —  Доколе  нас  предавать
будут?  Гляньте  в  листовки  германские:  они  верно  пишут,  чтс
нас  предали.  Свешников-адмирал  полмешка  в  золоте  взял,  а  не
керенками...
 —  Да  вмешайтесь  же  наконец!  —  возмутился  Свешников.
 Вишневский  с  бранью  выбежал  на  улицу,  там  грянул  выст¬
рел.  Провокатор  смолк.  Комиссар  вернулся  обратно  в  кабинет
адмирала,  долго  и  жадно  глотал  воду  из  горлышка  графина.
 —  Таких  много  тут,  —  сказал.  —  По-русски  знают  не  хуже
нашего.  Пристроятся  к  любой  части  и  панику  нарочно  на¬
водят...
 Связисты  сумели  наладить  связь  с  Куйвастом  —  и  на  другом
конце  провода  сразу  взорвался  адмирал  Вяхирев.
 —  Не  нуждаюсь  в  подробностях!  —  орал  он  на  Свешнико¬
ва.  —  Морская  авиация  с  аэродромов  Вердера  известила  меня
достаточно.  Немцы  идут  по  Эзелю  в  две  колонны.  Одна  —  пря¬
мо  на  вас,  на  Аренсбург,  а  самокатчики  противника  рвутся
к  Орисарской  дамбе  —  к  острову  Моон...  Вы  способны  их  за¬
держать  или  нет?
 —  Тут  все  бегут,  —  оправдывался  Свешников.  —  Впрочем,
передаю  трубку  комиссару...
 Бахирев  поперхнулся  на  ругательстве  в  отношении  комис¬
саров,  Женька  Вишневский  уже  докладывал  ему  в  трубку:
 —  Это  Куйваст?  Привет...  Окажите  поддержку  с  моря  в  зун-
дах,  а  за  нас  не  волнуйтесь.  Пусть  на  пристани  побольше  беглых
соберется,  тогда  я  своих  агитаторов  подброшу,  они  их  развер¬
нут  в  нужном  направлении.  Тут  масса  паникерских  слухов.
Шпионов  и  паразитов  будем  стрелять.  Самое  главное  —  Це-
рель,  а  там  спокойно.
 Бахирев  вдруг  замолчал,  и  комиссар  вернул  трубку  адми¬
ралу:
 —  Дмитрий  Александрович,  послушайте  вы...  он  молчит.
 —  Куйваст,  Куйваст!  Что  вы  затихли?
 —  Не  кладите  трубку.  Там  что-то  стряслось...
 253

Свешников  дождался,  когда  Бахирев  вдруг  сорванно  кри¬
кнул:
 —  Беда!  Германский  эсминец  уже  прорвался  в  Кассары.
 Свешников  со  стоном  схватился  за  седые  виски:
 —  Боже  милосердный!  Кто  бы  мог  ожидать?
 А  почему  бы  этого  не  ожидать?  Ведь  пролив  Соэлозунд
(между  Эзелем  и  Даго)  короче  всего  выводил  германские  легкие
корабли  на  просторы  Кассарского  плеса...
 Связь  Аренсбурга  с  базами  снова  прервалась.
 —  Опять  обрезали!
 Рогокюль  —  ремонтная  база  кораблей  на  Эстляндском  побе¬
режье,  сейчас  здесь  стояли  у  пирсов  «Припять»  и  эсминцы.
На  «Самсоне»  принимали  боезапас  в  кормовой  погреб.  На  «Гро¬
ме»  поворачивали  машины.  Стояли  борт  к  борту,  и  через  провал
воды  между  эсминцами  переговаривались  земляки  и  приятели.
Семенчук  тоже  приметил  земляка  на  «Самсоне»  —  комендора
Василя  Купревича  *.
 —  Василь,  ходи  на  бережок  —  поговорим,  а?
 —  Добро.  Только  догрузим...
 Прогретый  машинами  воздух  слоясь  вздрагивал  над  эс¬
минцами.  Известие,  что  немцы  уже  прорвались  в  Кассары,  на¬
тянуло  нервы  командам.  Большевики  «Грома»  —  в  основном  ар¬
тиллеристы,  гальванеры  и  машинные.  Командир  у  них  выбор¬
ный  —  Ваксмут,  молодой  и  толковый  офицер  в  чине  лейтенан¬
та.  К  нему  уже  подступались:
 —  Господин  лейтенант,  команда  просится  в  бой.  Радируйте
на  Старка,  что  одиннадцатый  дивизион  стоять  не  может.
 —  Не  засидимся,  —  отвечал  Ваксмут.  —  У  нас  еще  два  ча¬
са  свободных.  Погуляйте  по  берегу.  В  случае  чего  я  дам  си¬
рену...
 На  берегу  —  тощища  смертная,  но  иногда  не  мешает  прой¬
тись  по  травке.  Сорвать  ветку  бузины.  Посидеть  на  земле.  От¬
дать  в  эту  землю  из  тела  корабельные  токи.  Бушлаты  матросов
серебрились  от  измороси.  Семенчук  с  Купревичем  гуляли  вдоль
железнодорожной  ветки,  которая  от  города  тянулась  до  пирсов.
Купревич  по  силе  и  выправке  под  стать  Семенчуку:  гладкое  ро¬
зовое  лицо  самсонца  было  красиво,  как  у  девицы.  Ресницы
длинные...
 —  Полундра,  —  вдруг  сказал  Купревич,  предупреждая.
 Прямо  на  них  катились  товарные  вагоны.  Паровоз,  который
толкнул  их  к  морю,  теперь  поспешно  удирал  обратно  на  всех
парах.  Вагоны  мчались  в  тупик  —  по  инерции,  которая  не  по¬
гашена...  Мимо  матросов,  стуча  колесами,  бежали  одна  за  дру¬
гой  теплушки,  и  вдруг  под  ними,  откуда-то  снизу,  выбилось  ед-
 *  В.  Ф.  Купревич  (р.  в  1897  г.)  —  всемирно  известный  бо¬
таник,  член-корреспондент  АН  СССР,  президент  Белорусской
Академии  наук.
 254

кое  пламя.  Купревич  кошкой  вцепился  в  поручень  заднего  ва¬
гона,  повис  на  нем  и  поехал  в  тупик,  крутя  тормозной  кран.
Что-то  кричал,  быстро  удаляясь...
 Казалось,  что  катастрофа  неминуема:  рельсы  вели  состав
прямо  на  пирсы,  в  самую  гущу  кораблей.  Но  тут  от  гавани  ри¬
нулся  навстречу  составу  маневровый  паровозик.  Набирая  ско¬
рость,  он  грудью  решил  задержать  вагоны.  Машинист  жертво¬
вал  собой,  чтобы  спасти  корабли.  Семенчук  закрыл  глаза,  когда
паровоз  в  реве  встал  на  дыбы...  Передний  вагон,  треща  досками,
задрал  свои  колеса  над  будкою  машиниста.  Следующие  вагоны
с  грохотом  наползали  один  на  другой,  и  буйное  пламя  с  шипе¬
нием  охватывало  их...
 Когда  Семенчук  добежал  до  состава,  он  в  ужасе  остолбенел!
 Между  развороченных  досок  вагонов  торчали  взрыватели
шаровых  мин  с  навинченными  на  них  колпаками.  И  огонь  ве¬
село,  словно  радуясь,  лизал  их  черные  лаковые  бока,  смазан¬
ные  тавотом.
 Купревич  понесся  на  эсминцы,  крича  во  все  горло:
 —  Отходи  все!  Давай  в  море...  Мины!  Мины!  Мины!
 Семенчук  остался,  начал  выламывать  горящие  доски  ваго¬
нов.  Но  как  мины  не  сдетонировали  при  ударе  —  это  уж  секрет
производства.
 Это  был  как  раз  тот  рискованный  момент,  когда  первый  гер¬
манский  эсминец  прорвался  на  Кассарский  плес.  Дерзко  выско¬
чив  из-за  мыса  Памерорт,  он  долго  бежал  на  полном,  стеля  чер¬
ный  дым  из  косо  поставленных  труб.  Потом  резко  сбавил  обо¬
роты,  и  два  матроса  в  его  носу  стали  кидать  по  отмашке  лоты
(промеряли  глубины).
 В  воротах  Соэлозунда  дежурил  сейчас  один  «Генерал  Кондра¬
тенко».  В  его  котельных  гремели  заслонки  котлов,  кочегары
в  изнурении  швыряли  лопату  за  лопатой  в  бушующее  пламя  то¬
пок,  чтобы  набрать  запас  пара.  «Кондратенко»  на  пересечке  кур¬
са  открыл  частый  огонь,  и  противник  кинулся  обратно.  В  азарте
погони  за  ним  русский  эсминец  чуть  не  выскочил  за  мыс  Па¬
мерорт,  в  укрытии  которого  затаился  линкор  «Кайзер»  и  где
ползал  среди  отмелей,  словно  железная  каракатица,  четырех¬
трубный  крейсер  «Эмден».
 С  калибром  «Кайзера»  эсминцу  лучше  не  связываться,  и  по¬
тому  «Кондратенко»,  отбежав  назад,  как  хороший  вратарь,
снова  занял  место  в  воротах  пролива,  чтобы  охранять  Кассар¬
ский  плес.  От  берега  к  нему  летел  гидроаэроплан,  причем  летел
он  так  низко,  что  миноносники  решили  —  свой!  Но  это  был  не¬
мец,  который,  тоже  впав  в  ошибку,  принял  «Генерала  Кондра¬
тенко»  за  германский  эсминец,  посланный  для  промера  фарва¬
тера.  Летчик  сбросил  над  русским  кораблем  холщовый  мешок
с  кайзеровским  флагом.  В  мешке  оказалась  фотокопия  карты
позиций  Моонзунда,  а  на  ней  рукою  летчика  были  сделаны  по¬
метки  о  путях  русского  отступления  на  Эзель.
 255

Карта  пошла  гулять  по  рукам  матросов  и  офицеров.
 —  Скажи  на  милость  —  все,  подлецы,  знают!
 —  Орисар...  Смотрите,  куда  они  метят  —  прямо  на  Аренс¬
бург  и  точно  на  Орисар.  Неужели  с  ходу  возьмут  дамбу?
 Орисарская  дамба  —  отличный  мост,  по  которому  герман¬
ская  армия  может  сразу  перейти  с  Эзеля  на  Моон,  а  с  Моона
легко  ударить  по  флотской  базе  рейдов  Куйваста...  Нехороши  де¬
ла!  С  плеса  показался  эсминец,  резво  идущий  под  брейд-вымпе¬
лом.  Издали  было  не  угадать  —  чей  вымпел  полощется  на  его
мачте.
 —  Наверное,  Пилсудский  катит  нам  в  подмогу...
 Но  это  выскочил  на  позицию  сам  начмин  адмирал  Старк,
который  еще  издали  горланил  в  мегафон  трубяще:
 —  Удержите  плес  от  прорыва  немцев  хотя  бы  часок!
 ♦  Кондратенко»  подошел  ближе  к  флагману.
 —  Удержим!  —  заверили  Старка  с  шаткого  мостика.
 —  Я  иду  на  Куйваст  для  доклада  Бахиреву...  Слышишь  ме¬
ня,  ♦  Кондратенко»?  На  Куйваст,  а  потом  в  Рогокюль  и  вышлю
вам  подмогу!
 Из-за  мыса  Памерорт  торчали  массивные  набалдашники  ба¬
шен  ♦  Кайзера»  и  «Эмдена»,  и  когда  они  открывали  огонь,  то
казалось,  будто  проснулись  над  морем  давно  вымершие  ихтио¬
завры,  слышалось  издалека  чудовищное  бурчание  их  адских  же¬
лудков...
 Матросы-кондратенковцы  говорили  о  башнях  с  презрением:
 —  Кастрюльки  поставили  и  фасонят!  А  нам  плевать...
 Семенчук  и  Купревич  первыми  встретили  огонь...
 Стальные  колпаки  минных  рогулек,  укрывавшие  внутри  се¬
бя  стеклянные  пробирки  взрывателей,  оказались  такого  высоко¬
го  качества,  что  минные  рога  насквозь  прободали  доски  вагонов;
при  столкновении  с  паровозом  мины  разрушили  своим  весом  пе¬
рекладины  вагонов,  но  колпаки  не  деформировались.  Это  чудо
спасло  корабли!
 Но  теперь  вагоны  с  минами  горели,  подожженные  рукой  ди¬
версанта...  Пожар!  На  пристанях!  Возле  кораблей!
 Мины  раскалились  докрасна...
 И  никто  не  ушел!
 Не  ушла  даже  «Припять».  Она  не  ушла,  и  краска  на  бортах
минзага  сгорела  вся,  пузырясь  и  вскипая,  как  кожа  человека
при  смертельном  ожоге.  Не  снялись  в  море  и  эсминцы,  хотя
близкое  пламя  рассыпало  в  прах  их  сигнальные  снасти  фалов...
 Человек  не  знает  предела  мужеству,  на  какое  он  способен!
 В  пламя  кинулись  два  офицера:  с  «Победителя»  —  Виктор
Штернберг  и  с  «Грома»  —  Володя  Севастьянов  (молодежь!).  Ко¬
гда  корабельные  помпы  стали  подавать  воду  на  берег,  то  пар
над  составом  с  минами  поднялся  до  неба.  Казалось,  мины  не
выдержат  сначала  огня,  а  потом  резкой  стужи  моря,  и  сейчас
в  одном  бурном  возмущении  они  вознесут  к  облакам  все  при-
 256

стани  Рогокюля,  все  цеха,  все  дома  в  городе,  все  корабли  базы,
все  людские  команды...
 Матросы  забивали  пламя  чем  могли:  мокрыми  бушлатами,
одеялами  с  коек,  фланелевками,  иные  даже  брюки  сняли  с  себя
и  хлестали  клешами  по  огню,  который  облизывал  многие  тон¬
ны  раскаленного  тринитротолуола.  И  пожар  медленно  отступил
от  мин.  Рогокюль  спасли.  Обожженные  люди  возвращались  на
корабли.  Семенчук  в  одной  руке  тащил  обгорелый  бушлат,  дру¬
гой  обнимал  Купревича.
 —  Погуляли,  —  говорил  он.  —  По  травке.
 —  Бережок  —  что  надо,  —  отвечал  Купревич...
 Скоро  на  «Припять»  приказ:  мины  брать.
 «Самсону»  —  вытягиваться  на  Кассарский  плес.
 «Грому»  —  перетянуться  на  Куйваст  и  ждать.
 Вот  когда  всем  не  стало  хватать  времени!
 Пришла  беда  —  отворяй  ворота...  Сразу  семь  германских  эс¬
минцев  рвались  на  просторы  Кассарского  плеса,  прикрытые  от
Соэлозунда  крейсером  «Эмден».  «Генерал  Кондратенко»  и  «По¬
граничник»  ходили  перед  врагом  на  зигзагах;  между  отмеля¬
ми  качало  растрепанные  ветром  голики  вех  —  то  черные,  то
красные.  А  канлодка  «Грозящий»,  у  которой  осадка  была  мень¬
ше,  чем  у  эсминцев,  рванулась  с  лихостью  прямо  напересечку
кайзеровским  кораблям.
 Командовал  ею  опытный  кавторанг  Ордовский-Танаевский.
Отстранив  гальванера,  он  сам  прильнул  к  дальномеру:  линзы
выпукло  приблизили  к  нему  противника.  Откачнулся  в  кресле
и  сказал:
 —  Пусть  немцы  залезут  подальше,  где  фарватеры  узкие.
Там,  между  отмелей,  имеются  аппендиксы,  как  в  слепой  киш¬
ке:  туда  носом  всунутся,  а  вылезать  придется  кормою...
 Время:  16.  25...  Дистанция:  70  кабельтовых.
 —  Правым  бортом  —  огонь!
 В  извилинах  канала  немцы  запутались,  как  котята  в  клуб¬
ке  ниток.  Отвечали  они  с  большими  недолетами.  Но  сзади  гер¬
манские  миноносцы  подпирал  своей  мощью,  словно  страхуя  роб¬
ких  мальчишек,  здоровенный  дядька  «Эмден»  и  гулко  ухал  ка¬
либром.
 —  Накрытие!..  Накрытие!  —  радовались  на  «Грозящем».
 Два  германских  эсминца  вильнули  хвостами  корм.
 —  Отбегались,  —  скупо  заметил  Ордовский-Танаевский.
 Немцы  спасались  за  дымовой  завесой.  Соэлозунд  быстро  за¬
волакивало  черной  пеленой.  От  Куйваста  спешил  миноносец
«Разящий»,  окрикивая  все  корабли  подряд:
 —  Где  пакет  с  немецкого  самолета?  Бахирев  просит...
 С  борта  «Кондратенко»  перебросили  пакет  на  «Разящий»,  и
тот,  преследуемый  с  моря  вражескими  снарядами,  бодренько
побежал  на  Куйваст.
 Пять  эсминцев  противника  наседали  теперь  на  «Грозящего».
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6
 257

Весь  огонь  врага  пучком  сошелся  на  канонерке.  Минута,  вто¬
рая,  третья...  Фарватер  кончился,  расширяясь  как  воронка:  из
этого  раструба  канала  немцы  выскочили  на  плес.
 —  Ах,  мерзавцы!  Воевать  они  умеют...
 Теперь  из  кильватера  немцы  быстро  (очень  быстро)  пере¬
страивались  в  строй  пеленга.  Дистанция  боя  часто  менялась  —
от  40  до  60  кабельтовых.  На  разворотах  противник,  как  прави¬
ло,  вставал  всем  бортом,  давал  частые  залпы,  а  затем  отскаки¬
вал  назад...  Стреляли  немцы  отлично,  целик  у  них  был  пре¬
красно  выверен,  а  залпы  ложились  кучно  —  горсткой.
 Удар!  «Грозящий»  наполнился  дымом,  из  кормы  выхлопну¬
ло  огнем.  Ордовский-Танаевский  видел  с  мостика,  как  побежали
с  «минимаксами»  в  руках  палубные  матросы,  забрызгивая  по¬
жар  огнетушительной  пеной.  Первый  покойник,  крутясь  руками
и  ногами,  плюхнулся  за  борт  канлодки,  долго  не  хотел  тонуть.
 —  Отставить!  —  приказали  с  мостика.  —  Мертвых  не  вы¬
кидывать,  а  складывать  в  баню...  Мы  их  погребем  с  честью!
 Второй  удар.  На  этот  раз  —  подводный.  Броня  канонерки
выдержала,  хотя  от  нее  отскакивали  куски,  словно  от  раскро¬
шенного  бетона.
 Еще  удар,  и  кто-то  дико  закричал  от  боли...
 —  На  этот  раз  хуже,  —  решили  на  мостике.
 Ордовский-Танаевский  ждал,  когда  ветер  разбросает  густой
дым  над  рострами.
 Из  этого  дыма  медленно  проступали  руины  шкафута  и  вен¬
тилятор  кочегарок,  который  продолжал  работать,  затягивая
в  кочегарки  угарный  газ  взрыва  и  дым  пожара.  Катер  отлетел
за  борт  и  повис  на  бакштовах,  полузатоплен.  Лежали  ничком
мертвецы,  один  матрос  без  ноги  рывками  полз  по  палубе,  вскри¬
кивая  в  шоке  безумия:
 —  Не  больно!  Не  больно!  Не  больно!..
 Рука  кавторанга  Ордовского-Танаевского  вскинулась  кверху,
и  все  увидели,  что  антенны  разорваны.  Нет  гафеля.  Вместе
с  рангоутом  унесло  за  борт  и  флаг  корабля.  Знамя  укрепили
на  стеньге,  и  бой  продолжался.  Из  плесовой  мглы  вырвался  эс¬
минец  «Десна»  под  вымпелом  начмина  Старка.  Почти  касаясь
винтами  близкого  грунта,  эсминец  дерзко  застопорил  машины  и
включился  в  сражение.
 —  Есть...  врезали!  —  доложили  с  дальномеров.
 Третий  эсминец  врага  запарил  машиной,  отползая  прочь
с  плеса.  Пристрелка  немцев  сбилась,  они  снова  выпускали  из
труб  черно-бурые  шлейфы  дымового  прикрытия...  От  Рогокюля
уже  спешили  эсминцы  «Новик»,  «Изяслав»,  «Забияка»  и  «Гром».
С  мостика  «Забияки»,  отчаянно  картавя,  адмирала  Старка  во¬
прошал  кавторанг  Косинский:
 —  Мои  мат’осы  ’вутся  в  с’ажение.  Дайте  нам  дело!
 «Забияку»  и  «Гром»  оставили  на  ночь  в  Соэлозунде.
 —  Стоять  крепко!  —  наказывали  им  с  отходящих  кораблей.
Флот  не  пропустил  врага  на  Кассарский  плес.
 Но  зато  армия  пропустила  врага  к  Орисарской  дамбе.
 258

Немецкая  агентура  постоянно  размыкала  связь  между  ча¬
стями  эзельского  гарнизона.  Но  диверсанты  обязательно  (!)
вновь  соединяли  телефоны  баз,  когда  ожидалась  передача  изве¬
стий,  неприятных  для  русских.  Так  они  усиливали  разброд,  се¬
яли  недоверие  даже  к  честным  офицерам,  в  умы  даже  храбрей¬
ших  людей  они  вносили  впечатление  полной  безнадежности  со¬
противления.  Надо  было  обладать  железными  нервами,  чтобы
выстоять  нерушимо  под  гнетущим  шквалом  панических  выкри¬
ков,  под  лавиной  мрачных  слухов...
 Около  шести  часов  вечера  в  штабе  Аренсбурга  зазвонил  те¬
лефон,  и  комиссар  Вишневский  жадно  схватил  трубку...  Голос:
 —  Сообщаем  адмиралу  Свешникову,  как  начальнику  оборо¬
ны  островов,  что  немецкие  самокатчики  уже  вышли  к  Орисар-
ской  дамбе.
 Свешников  молча  перевел  взгляд  на  карту  района:
 — 	До  чего  быстро  они  шагают...  А  куда  вы,  комиссар?
 — 	Я  пошел.  Сейчас  главное  —  дамба!  А  вы,  адмирал?
 —  Я  еще  посижу.  Может,  позвонят...  как  знать...
 Вот  теперь,  когда  комиссара  под  боком  не  стало,  Свешников
облегченно  вздохнул.  Этот  матрос  с  «Дианы»  не  сводил  с  него
глаз  и  все  время  спрашивал:  «А  это  зачем?  А  что  выйдет  из
этого?..»  Сейчас  адмирал  тишком  созвал  секцию  Эзельского  ис¬
полкома.
 —  У  меня  на  руках,  —  сказал  Свешников  потрясенным  лю¬
дям,  —  имеется  решение  о  переводе  моего  штаба  в  Гапсаль...
Решение  это  принято  уже  давно,  но,  знаете,  все  как-то  было  не
собраться,  чтобы  переехать.  Сейчас  вы  сами  видите,  что  творит¬
ся  вокруг.  Связи  нет.  Все  бегут.  Я  отдаю  свое  последнее  распо¬
ряжение:  всем  частям  отступать  к  Орисарской  дамбе  и  удержи¬
вать  тет-де-пон,  заграждающий  подступы  к  этой  дамбе,  после
чего...  можете  переходить  в  решительное  наступление!  Желаю
успеха  вам,  дорогие  товарищи...
 На  случайном  Миноносце  он  выбрался  в  тыловой  Гапсаль.
 Хороший  курортный  городок  с  прекрасным  климатом.
 Вечером  адмирал  уже  принял  горячую  грязевую  ванну.  По¬
казался  врачам  курорта.  Сердце  ему  прослушал  немец.  Нервы
он  доверил  шведу.  Ухо,  горло,  нос  осмотрел  еврей.  Какой  врач
скажет  человеку,  что  он  абсолютно  здоров?  Таких  врачей  не  бы¬
вает.  А  когда  их  сразу  трое,  то  человеку  остается  только  од¬
но  —  срочно  заболеть.
 И  адмирал  Свешников  серьезно  «заболел»...
 Оборона  всех  островов  была  брошена.  Предательски!
 Свешников  затих  в  Гапсале  —  больше  о  нем  ни  слуху  ни
духу.  Так,  словно  этого  адмирала  никогда  не  числилось  в  ка¬
зенных  списках  российского  флота.  Вишневский  остался  комис¬
саром  при  несуществующем  начальнике.  Вот  этому  матросу
с  «Дианы»  и  выпала  честь  оборонять  дамбу,  ведущую  с  Эзе¬
ля  на  Моон.
 17*
 259

В  1309  году  море  прорвало  топкую  перемычку,  и  от  Эзеля
отделился  большой  кусок  земли,  ставший  самостоятельным
островом  Мооном.  Но  древним  эстам  не  понравилось  вмеша¬
тельство  стихии  в  их  личные  дела,  и  там,  где  море  разрушило
землю,  они  проложили  искусственную  насыпь.  На  Мооне  много
следов  активной  былой  жизни,  в  глинах  немало  черепов  и  ме¬
чей,  но  сейчас  жизнь  острова  замерла  в  нескольких  деревень¬
ках,  тощие  коровенки  крестьян  вяло  перетирают  на  зубах  су¬
хонькие  моонские  травки...  Вся  жизнь  Моона  —  на  рейде  Куй-
васта,  там  залечивали  легкие  ранения  корабли,  именно  там
сходились  самые  свежие  вести  с  моря.
 —  Где  адмирал  Владиславлев?  —  бушевал  Бахирев.  —  Его
бригаде  нужно  срочно  выслать  в  море  подлодки.  Без  торпедного
удара  по  дредноутам  из-под  воды  мы...  мы  просто  задыхаемся!
 Вечером  Бахирев  созвал  совещание  флагманов  и  командиров
судов  первого  ранга.  Для  начала  адмирал  сообщил:
 —  Не  в  утешение  —  ради  информации:  немцы  вывалили
мины  у  Штоппель-Боттенского  буя  —  нас  уже  стали  запечаты¬
вать  в  Моонзунде,  как  пауков  в  банке.  Неприятно,  но  знайте!
 Старк,  издерганный  горячкой  событий,  заявил:
 —  Минная  дивизия  будет  сражаться  до  конца.  Хотя  маши¬
ны  у  нас  истрепаны  на  переменных  реверсах.  Сегодня  мои  эс¬
минцы  не  раз  уже  чиркали  днищами  по  грунту.  Не  однажды
мы  бились  о  грунт  винтами.  Появилась,  черт  побери,  опасная
вибрация  корпусов...  Не  понимаю,  —  закончил  Старк,  —  но
команды,  которые  саботировали  войну,  сейчас  проявляют  чудеса
героизма  и  отваги.  Прекрасно  воюют!
 Начдив-XI  кавторанг  Пилсудский  хмыкнул:
 —  Как  же  не  понять?  Раньше  они  воевали  за  царя...
 —  А  теперь,  выходит,  за  Керенского?
 В  разговор  вмешался  командир  «Славы»  —  Антонов:
 —  При  чем  здесь  Керенский?  Сашку  Федоровича  они  забы¬
ли.  Они  сражаются  за  какую-то  свою  революцию,  и  я  не  могу
понять  —  за  какую?  Одна  революция  уже  была...  Господи,  не¬
ужели  закрутят  и  вторую?  У  меня  нервы,  знаете...  второй  не  вы¬
нести!
 Бахирев  позвонил  с  «Либавы»  в  службу  лоций.
 —  Сейчас  стемнело,  —  сказал  он.  —  Вырубайте  на  каналах
и  плесах  все  маяки,  все  створные  огни  и  буи...
 Угас  маяк  Папилайд,  и  Моонзунд  погрузился  во  мрак.
 —  Кто  видел  Владиславлева?  —  снова  спросил  Бахирев.
Флагманы  пожимали  плечами:  не  видели  они  его!
 —  Итак,  —  закрепил  разговор  Бахирев.  —  сегодня  флот  мо¬
жет  приписать  себе  в  плюс  недопущение  врага  на  Кассарский
плес.  Завтра  борьба  за  обладание  маневренным  пространством
плеса  продолжится.  Все  «новики»  —  в  дело.  Канлодки  —  к  бою.
В  проливе  Соэлозунда  затопим  пароход  «Латвию»,  загрузив  ее
предварительно  камнями...  Кстати,  заградитель  «Припять»
здесь?
 —  Есть!  —  поднялся  командир  минзага  Медведев-2.
 260

—  Мины  приняли?  Завалите  пролив  Соэлозунда.
 —  Есть!
 Бахирев  еще  раз,  обеспокоенный,  оглядел  собрание:
 —  Черт  возьми,  но  куда  же  провалился  Владиславлев  с  его
подлодками?  Куда  он  делся?  Может,  напился  и  спит?  Где  он
спит?  Найти  и  разбудить...  Нужны  подлодки!  Нужен  торпед-
ный  удар!
 Папилайд  мигнул  последний  раз  в  черноте  Моонзунда,  и  на
катер  надвинулась  кромешная  тьма.  Владиславлев,  подняв  во¬
ротник  шинели,  сидел  под  капотом,  воспринимая  всем  телом
удары  корпуса  о  водяные  ухабы  моря.  Дробно  стучал  мотор.
Катер  шел  через  пустынный  канал  Моонзунда  —  прямо  на  се¬
вер.  Слева  проплыл  лесистый  Даго,  справа  пропал  берег  Эст-
ляндской  губернии  с  ее  слабо  освещенными  Рогокюлем  и  Гапса-
лем,  впереди  показался  остров  Вормс,  а  за  ним  лежала  Штоп-
пель-Боттенская  банка.
 Дальше  не  было  ничего,  кроме  моря  —  открытого  моря.
 Через  Балтику,  следуя  строго  на  север,  Владиславлев  дезер¬
тировал,  чтобы  укрыться  на  базе  подлодок  в  Гангэ.  Берега
Финляндии,  почти  нелюдимые,  шумели  стройными  лесами.  Воз¬
ле  пирсов  качались  рыбины  субмарин,  всегда  готовых  нырнуть
в  глубину,  ударить  врага  торпедой  и  затем  всплыть  в  суровом
ненастье  моря...
 Владиславлев  на  пирсе  резко  обернулся.
 —  Кто  идет  за  мной?  —  крикнул  в  испуге.
 Ветер  донес  глухие  голоса:
 —  Мы  с  «Пантеры»...
 —  А  мы  с  «Миноги»...
 —  Это  идет  «Ягуар»...
 Темные  тени  матросов  замерли.  Он  тронулся  дальше,  и  тени
неотступно  двинулись  за  ним.  Владиславлев  снова  остановился:
 —  Что  вы  меня  преследуете?  Ступайте  на  подлодки...
 —  Сейчас  пойдем!  —  И  сразу  затрещали  выстрелы.
 Пинками  матросы  перекатили  адмирала  до  причального  сре¬
за,  и  под  телом  мертвеца  бурно  всплеснула  вода,  обдав  подво-
ников  холодными  брызгами.  Матросы  разошлись  по  лодкам.
 Бездействие  подводных  лодок  нуждалось  в  отмщении!
 Немцы  раскусили  Эзель  как  орех  возле  бухты  Тага-Лахт,
а  потом  два  клыка  мотопехоты  вонзились  в  тело  острова,  и
кровь  брызнула  двумя  струями  —  в  направлении  к  Орисару
(чтобы  отсечь  русским  отступление  на  Моон  через  дамбу)  и  на
Аренсбург  (чтобы  отрезать  полуостров  Сворбе,  где  до  времени
затаилась  страшная  для  Гохзеефлотте  угроза  батарей  Цереля).
 Ночью  стал  усиливаться  ветер.  К  трем  часам  он  достиг  че¬
тырех  баллов.  А  к  рассвету  уже  забирал  под  девять.  Это  был
зюйд  —  ровный  и  устойчивый,  который  тянул  через  Моонзунд,
261

как  через  вытяжную  трубу.  Над  Кассарским  плесом  летела  соч¬
ная  лохматая  пена,  и  в  ней  кувыркались  корабли  русской  бранд¬
вахты.
 «Забияка»  и  «Гром»  —  два  дерзновенных.
 Революция  оставалась  в  опасности!
 Линкоры  «Слава»  и  «Гражданин»  были  подняты  среди  но¬
чи  по  тревоге...  Что  случилось?  Ничего  страшного  —  митинг.
 На  барбете  аэропушки  выступал  комиссар  Вишневский:
 —  Революция  в  опасности...  Линейные,  помогите!
 Команды  строились  во  фронт,  выкликали  охотников.  Витька
Скрипов  видел,  как  шагнули  вперед  его  соседи  по  кубрику,
большевики-сигнальщики,  и  он  ступил  за  ними.
 —  Давай  я  тоже  пойду,  —  сказал  юнга.
 Вот  его  и  взяли  в  десант,  а  всех  других  сигнальщиков  за¬
толкали  обратно  в  строй.  Старший  офицер  фон  Галлер  кри¬
кнул:
 —  Сигнальные,  без  шуму!  Пусть  юнга  идет  на  берег  один,
а  если  и  вы  уйдете  в  десант,  то  кому  вахту  нести  на  мостике?
 По  железным  трапам,  бряцая  прикладами,  шли  матросы-ли¬
нейщики.  На  черных  водах  качало  паровые  баркасы,  плыли
стоя,  плечом  к  плечу,  через  Малый  Зунд  —  к  дамбе,  и  Эзель  за¬
свечивал  им  слева,  весь  в  ярких  вспышках  боев,  весь  в  трескот¬
не  минометов...
 Дамба,  —  так  вот  ты  какая!  Глянув  на  нее,  Витька  только
сейчас  понял,  что  такое  дамба.  Вишневский  показывал  во  тьму:
 —  Светится  вдали  огонек  —  это  пост  Орисар  на  Эзеле,  там
уже  немцы  кудахтают.  Самокатчики  слева,  за  тет-де-поном.
Ихние  мотоциклы  уже  заскакивали  на  дамбу.  Хотели  нас  на
испуг  взять.  Навоняли  тут,  натрещали,  а  не  прошли...
 Витька  Скрипов  нечаянно  сложил  стихи:
 Цыкал,  цыкал  мотоцикл,
Не  доцыкал  и  у  цыкал!
 —  Ты  у  нас  вроде  Пушкина,  —  похвалил  его  комиссар...
 Задача  была  понятна:  сбить  врага  с  предмостного  укреп¬
ления.
 —  По-олу-ундра!  Даешь  дамбу...
 В  черной  ночи  —  как  большие  черные  кошки.  Неслись!
 Витька  мчался  за  ними  —  вприскок.  Дамба  кончилась.
С  хрустом  рвались  штаны  о  цепкие  прутья  кустарников,  ого¬
ленных  к  осени.  Прямо  в  лицо  крошил  темноту  пулемет.  Немцы,
не  выдержав  натиска,  растаяли  в  ночи,  оставив  матросам  пять
мотоциклов.  «Линейщики»  заняли  тет-де-пон,  ведущий  на  дамбу
с  Эзеля,  а  из  темени,  со  стороны  Моона,  сердито  фырча,  подо¬
шли  броневики  в  подкрепление.
 На  рассвете  возле  дамбы  заполоскало  лентами  и  клешами  —
262

линкоры  сбросили  еще  один  десант.  Матросам  безо  всякого
слюнтяйства  было  объявлено,  чтобы  стояли  насмерть.  Стоять  до
тех  пор,  пока  из  Ревеля  не  подойдет  «батальон  смерти  револю¬
ционной  Балтики».
 —  Он  уже  формируется.  Ждать  недолго...
 Начинался  день.  Второй  день  битвы  за  Моонзунд.
 Еще  не  рассвело,  когда  из  Аренсбурга  вышли  в  разведку,
чтобы  обшарить  Рижский  залив,  два  «новика»  —  «Автроил»  и
«Лейтенант  Ильин».  Сильный  свежак,  дувший  навстречу,  сло¬
мал  на  «Ильине»  форстеньгу,  порвал  антенны.  Эсминцы  —  под
флагом  Зеленого-З  —  развернулись  на  остров  Руну,  где  обыч¬
но  проживали  700  шведских  семей,  нелюдимых  и  замкнутых,
сидевших  на  картошке  и  салаке,  но  копивших  деньгу.  Навстре¬
чу  эсминцам  с  Руну  взлетели  два  германских  самолета,  и  ста¬
ло  ясно,  что  остров  уже  захвачен  врагом.
 От  Руну  Зеленый-З  направил  корабли  к  мысу  Домеснес,  но
там  ничего  не  обнаружили,  и  в  11.15  они  бросили  якоря  на
рейде  Аренсбурга.  От  берега  к  ним  сразу  стали  подруливать
по  воде  гидросамолеты.  Заглушив  моторы,  аэропланы  легкими
поплавками  качались  на  пологой  зыби  возле  самых  бортов  эс¬
минцев.
 —  Аренсбург  брошен,  —  доложили  летчики.  —  А  мы  уле¬
таем  сейчас  на  Куйваст...  Драпаем  дальше  —  от  самого  Киль-
конда!
 Моторы  взревели:  шесть  аппаратов  нехотя  расстались  с  во¬
дой  и  разом  окунулись  в  стихию  воздуха.  Город  уже  помертвел,
захлопнув  ставни  домов.  Одинокий  лейтенант  флота,  весь
в  ожогах  и  копоти,  с  глазами  почти  безумными,  докладывал
Зеленому-З:
 —  Жгу  и  взрываю  все,  что  можно.  Осталось  рвануть  элек¬
тростанцию  и  автомастерские...  Помогите  мне!
 Матросы  с  эсминцев  помогли  ему  в  разрушительной  работе.
Сыпали  в  море  крупу  и  муку  со  складов,  лили  с  пристаней
подсолнечное  масло  из  бочек,  поджигали  ангары  и  казармы.
Топорами  изрубили  городской  телефонный  коммутатор,  безжа¬
лостно  оборвали  все  провода.  Мийоносцы  приняли  на  борт  по¬
следних  инженеров  и  интендантов,  забрали  иностранных  под¬
данных  и  отошли  на  Куйваст.  С  этого  момента,  как  дымы  их  по¬
гасли  за  горизонтом,  судьба  Цереля  уже  покатилась  в  пропасть
трагедии...
 Отход  миноносцев  из  Аренсбурга  был  неоправдан  и  такти¬
чески:  ведь  немцы  еще  не  взяли  города.  Уйти  можно  было  и
позже:  толкни  на  мостиках  рукояти  телеграфов  —  и  пошли!
 Дороги  отступления!  О  них  всегда  тяжело  писать...
 Масса  смятенных  людей,  запутанных  слухами  и  враждебны¬
ми  наговорами,  валила  через  Эзель  —  к  дамбе,  на  Орисар.
263

По  обочинам  торчали  брошенные  двуколки,  снарядные  фуры,
иногда  пушки  и  даже  броневики.  На  телегах  ехали  с  домашним
скарбом  женщины  с  детишками  —  в  гарнизоне  Эзеля  многие  пе¬
реженились  на  эстонках,  немало  было  и  семей,  выписанных  из
России.  Лошадей  загоняли  до  такой  степени,  что  они,  бедные,
уже  не  могли  двигаться.  Рассупоненные,  они  стояли,  низко
опустив  головы,  на  том  месте,  где  их  оставили.  Посреди  дороги
горел  грузовик,  ветер  раздувал  из  его  кузова  обгорелые  бумаги
какой-то  канцелярии.  В  толпе  отступающих  заметно  выделялись
данковцы,  козельцы  и  мосальцы:  не  стыдясь  честного  народа,
эти  полки  в  открытую  тащили  белые  флаги,  и  кто  кричал  им:
«Позор!»,  а  кто  и  одобрял:  «Правильно!»
 Не  было  начальника  —  не  было  человека  с  сильной  волей,
который  бы  с  презрением  поднялся  надо  всеми  и  сказал:  «Хва¬
тит!  Командую  здесь  я,  а  кто  не  подчинится  —  тот  слопает
пулю...»  Правда,  находились  офицеры  и  матросы,  которые  уго¬
варивали  не  бросать  оружия,  призывали  построиться  и  быть  го¬
товыми  к  бою.  Но  они  только  уговаривали,  а  надо  было  жестко
распоряжаться.  Иногда  возникали  ложные  тревоги:  «Немцы!»  —
и  люди  заворачивали  в  лес,  опрокидывались  телеги  со  скарбом,
ржали  беспомощные  кони,  сыпались  из  фур  снаряды  в  канаву,
плакали  дети,  а  жены  в  этой  суматохе  теряли  своих  мужей.
Начиналась  беспорядочная  пальба,  при  которой  убивали  друг
друга  слепо  и  зверино,  с  потухшими  взорами...
 Сколько  в  этой  толпе  было  германских  агентов!
 Сверху  отступающих  и  беженцев  не  раз  поливали  огнем  пу¬
леметов  германские  «фоккеры».  Иногда  же  самолеты  врага  на¬
чинали  забрасывать  людей  сверкающим  дождем  нарядных  и
вкусных  конфет.
 —  Не  ешьте...  не  давайте  детям!  Конфеты  отравлены...
 Доводы  разума  подействовали,  и  конфеты  хрустели  под  нога¬
ми,  такие  красивые,  такие  вкусные.  Потом  самолеты  стали  рас¬
кидывать  на  путях  отхода  к  Орисару  головки  крепкого  душисто¬
го  чесноку.  Люди  охотно  ели  чеснок,  ибо  это  дар  природы  —
не  фабричное  производство,  и  не  знали  того,  что  немцы  насы¬
тили  чеснок  холерными  бациллами.  Голодные  дети  просили
у  матерей  конфетку...
 А  за  несколько  верст  от  Орисара  толпа  застряла  как  вко¬
панная:  ни  вперед,  ни  назад.  Слышалась  стрельба.  Легкой  рыс¬
цой,  запаренные  и  полураздетые,  пробежали  куда-то  погранич¬
ники.  Несколько  штабных  автомобилей  развернулись  обратно  на
Аренсбург  (кажется,  поехали  сдаваться  в  плен).  Пошел  дождь.
Стало  сумрачно,  как  ночью.  Из-за  леса  взлетели  немецкие  ра¬
кеты.  Они  фукали  дымом  и  трещали  то  слева,  то  справа,  сзади
и  спереди,  отчего  казалось,  что  спасения  уже  нет:  окружены!
Горел  на  опушке  сарай  с  сеном,  бежали  лошади,  "волоча  под
брюхом  сбитые  седла.  В  колонне  не  сразу  поняли,  что  идет  бой.
Он  возник  стихийно,  и  люди  бились,  чтобы  проломиться  на  Ори-
сар.  Матросы  отбирали  оружие  у  трусов,  спешили  в  сражение.
Из  боя  их  выносили  обратно  в  колонну  —  простреленных  на¬
264

сквозь,  иногда  уже  мертвых,  клали  на  землю  и  тут  же  забы¬
вали  о  них.
 —  В  атаку!  В  атаку!  —  призывали  смелые  робких.
 Колонна  прорвалась  через  немецкий  заслон,  но  перед  самой
дамбой  ее  опять  словно  врыли  в  землю:  ни  вперед,  ни  назад.
Моон  уже  виднелся  за  взвихренным  от  ветра  Малым  Зун¬
дом,  но...
 —  Не  пущають!  —  визгливо  кричали  данковцы.
 —  Кто  не  пущает?
 —  Матросы  держат.
 —  Ломи  их...  Кирюха,  не  выдавай!  —  надрывались  ко¬
зельцы.
 В  этот  гвалт  въехал  на  рыжей  кобыле,  мокрой  от  дождя,
сам  мокрый,  хоть  выжимай  его,  комиссар  Балтфлота  —  Виш¬
невский.
 —  На  дамбу  пропущу  только  женщин  с  детьми.  Но  если
хоть  одну  белую  тряпку  увижу,  всех  перекалечу...  здесь  же!
 Данковцы  орали,  что  поднимут  его  на  штыки.
 —  Попробуй,  —  перегибался  с  седла  комиссар.  —  Ты  меня
приколешь,  а...  линкоры  видел?  Они  за  мою  шкуру  тебя  из
«кастрюлек»  своих  под  орех  разделают.  Где  оружие  твое,  пара¬
зит?  Бросил?
 И  рыжая  кобыла  комиссара  перла  грудью,  давя  и  топча.
Над  папахами  козельцев  и  мосальцев  Вишневский  потрясал  ку¬
кишем:
 —  Вот  вам  всем  дамба!  Воевать  надо,  сволочи...
 На  Орисаре  возле  пулеметов  сидели  матросы-линейщики.
Витька  Скрипов,  освоясь  и  гордясь,  похаживал  с  винтовкой,
грозя:
 —  Ну  куда  прешься?  Осади  назад...  дамба  закрыта!
 Среди  людей,  заламывая  руки,  бродила  молодая  женщина:
 —  Кто  видел  моего  мужа?  Он  с  ребенком...  прапорщик  Ле¬
ша  Романов,  худенький  такой...  шинель  еще  у  него  без  хля¬
стика.
 Отступающим  объявили,  что  корабли  брать  их  не  будут.
 Из  Менто  фон  Кнюпфер  позвонил  на  Церель  —  Артеньеву:
 —  Аренсбург  оставлен.  Эсминцы  отошли.  Подумайте  об
этом.
 И  бросил  трубку.  Напрасно  Сергей  Николаевич  крутил  руч¬
ку  зуммера,  вызывая  штаб  обороны  Сворбе,  —  фон  Кнюпфер
не  отвечал.  Плюнул  в  душу  и  замолк...  Скалкин  переломил  бес¬
козырку  пополам,  словно  лепешку,  сунул  ее  за  отворот  буш¬
лата.
 —  А  над  Менто  уже  белый  флаг,  —  сказал  тихо...
 Они  пошли  на  митинг.  По  рельсам  ползал  маневровый  паро¬
возик,  который  обслуживал  подвоз  к  батареям  погребных  за¬
рядов.  Машинист  высунулся  в  окно  будки,  крикнул  Артеньеву:
 —  Я  вольнонаемный...  на  што  мне  погибать  с  вами?
 265

Митинг  начался  страшно:  по  соседству  с  красным  знаме¬
нем  революции  мерзавцы  уже  развернули  белые  флаги.
 —  Не  совладать!  —  кричали  они.  —  Сдаваться  надо...
 Скалйин  сказал  Артеньеву:
 —  Буду  ломать  гадов,  правда  за  нами...  Товарищи!  —  обра¬
тился  он  к  прислугам  батарей.  —  Вы,  сорок  третья,  и  вы,  со¬
рок  четвертая.  Правда  за  нами,  и  вот  она,  правда,  поганее  ко¬
торой  не  выдумать,  но  зато...  зато  это  правда:  Церель  отрезан!
Вечером  немец  уже  сядет  в  Аренсбурге  и  покажет  нам  кулак
с  тыла.  А  наши  батареи  обратных  директрис  не  имеют,  пушки
наши  глядят  только  в  Ирбены...  Не  хочу  говорить  о  долге.
О  нем  еще  при  царе  Горохе  немало  сказано.  О  совести  гово¬
рить  стану.  Совесть,  товарищи,  это  тебе  не  шлынды-брынды!
С  нею,  братцы,  жить  и  .  умирать.  У  кого  глаза  бесстыжие,  тот
пускай  свои  портянки  заберет  и  уходит.  А  у  кого  совесть  чи¬
стая,  пусть  встает  под  наше  красное  знамя...
 Артеньев,  подавая  пример,  шагнул  первым  под  красное  зна¬
мя,  за  спиной  офицера  ветер  раскачивал  Ирбены,  старлейт  вче-
канил  подошвы  в  серый  бетон  бастионов,  и  под  раскатом  калиб¬
ра  в  двенадцать  всесокрушающих  дюймов  он  понял,  что  стоит
прочно.  Никто  его  отсюда  не  собьет,  а  вокруг  него  собирались
другие:
 —  Стоять  насмерть!  До  последнего  снаряда...
 После  митинга  Артеньев  сказал  комиссару:
 —  Послушай,  что  я  написал  для  передачи  адмиралу  Старку:
«Гарнизон  Цереля  просит  прислать  несколько  миноносцев.  Ко¬
гда  снаряды  у  нас  кончатся,  нам  предстоит  спасаться  морем...»
Добавишь?
 —  Нечего  добавлять.  Правильно.  Отправляйте...
 С  рейда  Куйваста  корабли  дружески  радировали  на  Церель:
 ДОРОГИЕ  ТОВАРИЩИ,  БУДЬТЕ  СТОЙКИ  ДО  ПОСЛЕДНЕГО,
МЫ  С  ВАМИ.  НАДЕЙТЕСЬ  НА  НАШУ  ПОМОЩЬ,  БРАТЬЯ!
 —  Флот  не  предаст,  —  заулыбался  Скалкин.  —  Дышать
легче...
 Артеньев  с  комиссаром  сработались,  как  две  шестеренки,
которые,  цепляясь  зубьями  одна  за  другую,  прокручивают  ме¬
ханизм.  Никаких  конфликтов,  даже  мелочных,  между  ними  не
возникало.  Да  и  какие  могут  быть  разногласия  у  людей,  решив¬
ших  вместе  погибнуть?
 Скалкин  с  уважением  говорил  Артеньеву:
 —  Вот  ты  человек  —  не  болтаешь,  а  делаешь...  Все  бы  так!
 Среди  дня  он  с  «охотниками»  пробрался  до  самого  перешейка
Сворбе,  чтобы  выяснить,  чем  там  пахнет  от  Аренсбурга.  Их  жда¬
ла  новость:  одна  рота  Каргопольского  полка  заняла  перешеек,
чтобы  ограждать  от  немцев  Церель  с  тыла.  Ротой  командовал
контуженый,  наполовину  оглохший  поручик.  Заикаясь,  он  ис¬
кренне  выпалил  перед  батарейцами:
 —  Кля-не-немся  —  мы  не  уйдем,  пока  всех  нас  не  выбьют
266

до-до  одного!  Де-держите  связь:  в  случае  чего  пусть  ваш  Церель
лупит  прямо  по  перешейку  —  мы  принимаем  огонь  на  себя.
 Скалкин  крепко  обнял  геройского  заику.
 —  Милый  ты  мой,  —  сказал  он  ему  с  чувством,  —  тобой  лю¬
боваться  можно.  А  только  убивать  вас  мы  не  способны.
 — 	Бейте  по  нас  без  жалости:  все  равно  уж  пропадать!
 — 	Обратных  директрис  на  Цереле  не  предусмотрено...
 ...Фон  Кнюпфер  молчал  весь  день,  словно  сдох.
 Но  вот  что  достойно  особого  внимания:  107-я  пехотная  ди¬
визия  под  командованием  генерала  Иванова  вообще  никуда  не
ушла.
 Ни  к  Сворбе,  ни  к  Орисару!
 Эзельские  леса  наполнялись  грохотом  боев  —  это  в  глубине
острова  беспощадно  сражалась  с  врагом  107-я  дивизия.
 Честь  ей  и  слава!
 Кассары  разгулялись  сегодня  —  эсминцы  захлестывало.
За  ночь  они  добрали  нефти  в  свои  трюмные  ямы.  Воздушные
лифты  заранее  подали  на  орудия  пристрелочные  снаряды.  Те¬
перь  эсминцы  шли  торжественно  и  гневно,  обмытые  мыльною
пеной  шторма.  «Гражданин»  бросил  якоря  возле  Шильдау.  Та¬
ясь  за  тенью  Моона,  он  покрывал  главным  калибром  простран¬
ство  Кассар  и  пролив  Малый  Зунд,  не  допуская  врага  с  моря
до  дамбы.
 Одномачтовые  тральщики  немцев,  дымя  из  высоченных  и
тонких  карандашей  труб,  старательно  ползали  через  Соэло-
зунд,  выскребывая  случайные  мины.  «Гром»  с  дистанции
в  55  кабельтовых  стал  бить  по  ним.  Семенчук,  прильнув  к  пано¬
раме  дальномера,  отчетливо  видел,  как  началась  беготня  мат¬
росов  на  палубах  тральщиков,  как  близкие  всплески  обруши¬
лись  на  их  мостики.
 Командир  «Грома»  —  Ваксмут  —  крикнул  ему  снизу:
 —  Осмотрись  за  Памерортом!
 Семенчук  погнал  дальномер  в  развороте.  Был  виден  гибну¬
щий  тральщик:  от  него  разметало  черную  угольную  пыль,
а  столб  дыма  напоминал  бокал  —  с  узкой  ножкой  внизу,  рас¬
ширенный  кверху.  В  хрустальные  кристаллы  оптики,  за  кото¬
рыми  колебалась  сизая  мгла  ненастья,  медленно  въехал  брони¬
рованный  борт  германского  крейсера,  укрывавшегося  за  мысом
Памерорт.
 —  Трехтрубный  типа  «Грауденц»,  —  доложил  Семенчук.
 —  Руби  до  него  дистанцию,  —  велел  с  мостика  Севасть¬
янов...
 Старший  артиллерист  Севастьянов  трудился  на  автомате
ПУАО,  и  сверху  Семенчук  видел  его  юношеский  затылок,  весь
мокрый  от  брызг,  с  вихрами  давно  не  стриженных  волос.  Дуэль
началась  невыгодно  для  эсминцев:  броня  крейсера  не  пропу
267

скала  снаряды,  а  сам  «Грауденц»  давал  отличные  накрытия.
Семенчук  невольно  сжался  под  свистом  осколков.  Что-то  стега¬
нуло  его  по  спине,  словно  розгой,  и  он  боялся  подумать,  что
ранен.  Но  это  сбило  на  «Громе»  радиосеть  —  гальванера  высте¬
гало  сзади  разорванной  антенной.
 «Изяслав»  и  «Самсон»  проходили  в  отдалении,  еще  не  раз¬
личая  цели,  по  которой  бил  «Гром».  Из  туманной  проседи  вы¬
вернулся  решительный  «Константин»,  тоже  ввязался  в  дуэль
с  крейсером.  За  мелкой  сеткой  дождя  пропадали  берега  Эзеля
и  Даго,  моросистые  шквалы  сбивали  наводку  эсминцев.  Адмирал
Старк  велел  выходить  из  огня  по  способности  и  вставать  на
якоря  —  тоже  по  способности.  Минная  дивизия  исполнила  раз¬
ворот  при  бортовой  качке  и,  переменив  курс,  подверглась  оглу¬
шительной  —  килевой,  от  которой  гудели  сочленения  их  узких
корпусов.  «Новики»  кувыркались  в  мутных  кассарских  водах.
На  палубах  перекатывались  расстрелянные  гильзы  унитарных
патронов.  Комендоры  —  ноги  циркулем!  —  заботливо  укрывали
замки  орудий  чехлами.  Прицелы  захлестывало  водой,  дождь  бил
в  лицо...  Ничего  страшного:  все  как  положено!
 Адмирал  Старк  объявил  по  дивизии:  «Командам  обедать!»
Обед  в  этот  день  на  «Громе»  был  непохож  на  обычные.  Даже
наружная  вахта,  продрогшая  на  знобящих  ветрах,  вниз  не  спу¬
скалась.  Офицеры  тоже  не  пошли  в  кают-компанию.  Вся  коман¬
да  глотала  порции  возле  боевых  постов.  Жир  от  мяса  замерзал
по  краям  мисок,  ели  наспех,  не  прожевывая  кусков,  над  ними
кричали  чайки,  ловя  из  воды  отброшенные  за  борт  корки
хлеба.
 Разговоры  слышались  только  одни:
 —  Кассары  бы  удержать,  а  то  худо  станется.
 —  Сегодня  еще  тихо,  завтра  жди  —  попрутся.
 —  Тралыцики-то  у  них  работают  —  как  цветы  собирают.
 —  «Припять»  уже  мины  взяла:  пойдет  ставить.
 —  Завалим  проход  к  Кассарам  —  не  пройдут...
 Настроение  было  бодрое.  За  кассарскими  туманами  чуди¬
лись  лучезарные  рассветы  над  Родиной.  Пятнадцать  большеви¬
ков  в  команде  «Грома»  —  это  не  пустяк  по  тем  временам:
за  ними  —  все!  Подбор  офицеров  прекрасный,  и  командир  вы¬
борный.  В  основном  —  молодежь  (на  миноносцах  старики  не
выдерживают:  слишком  тревожная  жизнь,  в  непрестанной  кач¬
ке,  в  разных  передрягах,  в  хроническом  недосыпе,  в  сыром
белье).
 Со  звоном  отлетела  миска  комендора,  он  с  руганью  бро¬
сился  к  аэропушке,  разворачивая  ее  в  безглазое  небо.
 —  Дурень!  —  остановили  его.  —  Да  это  наш  летит...
 Поплавки  гидросамолета  казались  поджатыми,  как  лапы
у  гуся  в  полете.  Шумно  рассекая  воздух  над  мостиками  эсмин¬
цев,  он  устремился  в  сторону  Эзеля,  а  из  мотора  его  била
струя  дыма.
 268

Прокофьев-Северский  тянул  машину  изо  всех  сил.  Сегодня
он  на  перелете  от  Аренсбурга  свалил  одного  немца,  а  сейчас
его  над  Серро  обстрелял  дирижабль,  которого  лейтенант  не  за¬
метил  среди  низких  облаков.  В  моторе  —  огонь,  и  вообще  непо*
нятно,  как  он  сядет.  Может,  лучше  плюхнуться  на  воду?  Когда
под  ним  зазеленело  хвойными  рощами  Эзеля,  он  понял:  «Сей¬
час  рухну...»  Пламя  уже  коснулось  его  лица,  он  отбивался  от
огня  перчаткой,  как  от  злой  собаки.  Верхушки  сосен  хлобыст¬
нули  самолет  по  фюзеляжу.  Впереди  —  шоссе,  удобное  для  по¬
садки.  Но  тут  поплавки,  словно  крючки,  зацепили  за  провода
электролинии,  и  гидроплан  (хвостом  вперед)  упал  в  лес,  круша
и  сминая  молодые  побеги  елочек...
 Жив!  —  это  первое.  Второе  дело  —  выбраться  из  обломков.
Задрав  штанину,  он  подтянул  протез.  Хромая,  обошел  самолет,
выдернул  из  кабины  авиапулемет.  Взял  два  пенала  с  патро¬
нами,  прикинул  в  уме  —  сколько  ему  шагать.  Сковырнулся  он
где-то  за  Памерортом  —  значит,  до  Куйваста  верст  сорок,  не
меньше.  Протез  скрипел,  как  несмазанная  телега.  Культя,  ко¬
нечно,  скоро  будет  в  крови.  Но...  не  пропадать  же  здесь!
 На  дороге  он  встретил  человек  сорок  немцев.  Это  не  само¬
катчики,  которые  нахально  несутся  вперед  —  только  вперед,
чтобы  наделать  паники.  Это  немцы  из  десанта,  который  сли¬
вается  из  трюмов  кораблей  на  Эзель,  словно  жидкость  из  бездон¬
ного  чана...  Прокофьев-Северский  лег  за  камнями  и  короткими
очередями  согнал  немцев  с  дороги.
 —  Вот  так  с  ними  надо!  —  сказал,  поднимаясь  в  рост.
 Пошел  дальше,  думая  о  своей  культе,  которая  с  болью  ер¬
зала  в  ямке  протеза.  Врачи  ему  говорили:  отнимем  ногу  и  выше,
если  не  станете  беречь  себя.  Выше  —  это  еще  сантиметров  де¬
сять.  Под  самый  пах!  Тогда  не  полетаешь...  Всю  дорогу  отваж¬
ный  летчик  отбивался  пулеметом  от  немцев,  и  про  него  можно
смело  сказать,  что  он  прошел  через  весь  Эзель  с  боями.
 В  одном  эстонском  хуторе  он  заглянул  в  дом:
 —  Эй,  бабка!  Дай  масла...  только  не  пугайся.
 Сливочным  маслом  густо  смазал  шарниры  протеза.  Уронил
голову  на  доски  стола.  Нет,  только  не  спать.  И  пошел  дальше.
У  него  осталось  еще  полпенала  патронов.  Пулемет  натер  плечо,
лейтенант  перехватил  его  в  руку,  как  тяжелую  дубину.  Каждый
шаг  —  боль,  которая  от  культи  въедается  в  сердце.  Мягок  мох
на  полянах,  сладки  ветреные  грезы  на  опушках,  хорошо  голове
полежать  на  ворохе  шуршащих  листьев...  «Нет!  Не  усну».  Вече¬
ром  он  подошел  к  Орисарской  дамбе  —  в  самую  заваруху  па¬
ники,  в  самое  позорище.
 Комиссару  Вишневскому  он  сказал  на  переправе:
 —  А  меня  ты  пропустишь.  Мне  в  Ревель.  За  новым  само¬
летом.
 И  такая  была  убежденность  в  этом  человеке,  истомленном
страданием  и  болью,  что  Вишневский  велел  матросам:
 —  Подсадите  его  в  машину  —  это  наш!
 В  автомобиле  он  уснул.  А  дальше  —  как  по  графику:  ми-
 269

ноносец  «Эмир  Бухарский»,  спешащий  в  Гапсаль  на  переборку
машин,  затем  был  вечерний  пустой  поезд  на  Ревель,  и  он  вы¬
спался  в  вагоне.  С  ревельского  аэродрома  Прокофьев-Северский
пригнал  новый  самолет,  а  утром  его  видели  снова  —  парящим
над  Моонзундом...
 Ну  разве  можно  таких  людей  победить?
 Упругий  ветер  летел  с  зюйда  —  не  по-южному  леденящий.
Адмирал  Бахирев  сказал:
 —  Пришла  пора  топить  суда  на  канале  Соэлозунда.  Когда
выйдет  из  Рогокюля  «Латвия»?  А  что  там  с  минзагом  «При¬
пять»?..
 Людские  судьбы  как  синусоида:  то  взлет,  то  падение.
Еще  вчера  адмирал  Бахирев  молился  на  Корнилова  как  на  свя¬
того.  А  сегодня  он,  даже  без  натуги,  свершает  большое  дело:
под  его  началом  флот  бьется  за  революцию.  Профессиональная
привычка  берет  верх  над  другими  соображениями.  Пройдет  еще
один  год,  и  по  приговору  петроградской  ВЧК  адмирал  Бахирев
будет  расстрелян,  как  собака.  Был  взлет  синусоиды,  потом  кри¬
вая  линия  судьбы  покатилась  вниз  —  адмирал  станет  ждать
Юденича,  как  ждал  когда-то  Корнилова...
 —  Передайте  на  «Латвию»  —  топить  ее!  —  приказал  он.
 Ветер  крепчал.  Буксиры,  надрываясь,  тянули  за  собой  паро¬
ход  «Латвия»,  забитый  камнями,  чтобы  закрыть  немцам  до¬
рогу  на  плес.  Возле  острова  Руке-Рага  тросы  лопнули,  и  «Лат¬
вию»  понесло  ветром...  дальше,  дальше.  И  выперло  на  камни.
 Доложили  Бахиреву:  не  получилось.  Старк  торопил  штаб:
 —  Минную  дивизию  треплет  на  якорях,  машины  постоянно
на  подогреве,  и  они  устали.  Вахты  кочегаров  валятся  с  ног...
Когда  же  вы  поможете  нам  и  завалите  минами  Соэлозунд?
 Эта  ругань  начмина  дошла  и  до  Бахирева.
 —  Радируйте  на  дивизию  Старка,  что  «Припять»  к  поста¬
новке  мин  на  канале  уже  вышла...
 «Припять»  к  постановке  мин  вышла...  Под  конвоем  «Разя¬
щего»,  имея  60  мин  на  борту,  «Припять»  дошла  только  до  тра
верза  Павастерорта,  и  здесь  команда  отказалась  идти  дальше.
 Забастовка!  Решение  судового  комитета:
 —  Идет  дождь,  и  постановка  мин  опасна...
 С  «Разящего»  (через  сетку  дождя)  спрашивали  клотиком:
 —  Чего  встали?  Пошли  дальше...
 Часы  в  рубках  показывали  17.10  —  скоро  над  Соэлозундом
стемнеет,  а  дождь  лишь  укроет  от  немцев  работу  минного  за
градителя.  На  мостике  «Припяти»  заплакал  командир  —  Мед
ведев-2.  Он  стал  уговаривать  всех  подряд  —  и  команду  и  коми¬
тетчиков:
 —  Я  же  не  от  царя...  вы  сами  меня  выбрали!  Вспомните,
как  опасно  было  работать  в  Ирбенах.  Разве  вы  забыли,  как  мы
270

ставили  мины  в  штормягу  у  Цереля?  Так  что  же  вы  сейчас
ерундите?
 А  ему  отвечали:
 —  Идет  дождь,  мины  прямо  с  завода,  на  них  густая  смазка,
можно  поскользнуться...  мало  ли  чего  не  бывает  с  минами!
И  нет  надежного  прикрытия  от  минной  дивизии  —  Старк  ото¬
шел  на  «Самсоне»  к  Кассарскому  бую.  Короче,  мы  не  пойдем
ставить  мины.
 «Разящий»  слезливо  мигал  во  тьме:  пойдем  или  не  пойдем?
Поставим  или  не  поставим?..  Медведев-2  выходил  из  себя:
 —  Подумайте  о  флоте.  Наконец,  подумайте  о  революции!
 —  Революция  непобедима,  а  дождь  шпарит,  а  мины
скользкие...
 «Припять»  совершила  в  этот  день  предательство:  забастов¬
ка  минного  заградителя  помешала  закрыть  подходы  к  Касса-
рам.  Правда,  это  был  единственный  случай  за  все  время  сра¬
жения  в  Моонзунде,  когда  матросы-балтийцы  не  выполнили
боевого  приказа...  Советские  историки  позже  провели  тщательный
анализ  обстановки,  и  они  пишут,  что  «это  решение  было  нео¬
правданным...  Условия  как  раз  благоприятствовали  выполнению
задачи:  плохая  видимость  и  дождь  способствовали  скрытности
постановки!».
 Полвека  тому  назад  это  же  самое  безуспешно  пытался  дока¬
зать  своим  забастовщикам  выборный  командир  Медведев-2,
Но  его  послали  подальше:  идет  дождь,  и  ты  крути  машину
назад!
 Медведев-2  в  отчаянии  пытался  покончить  с  собой,  но  за¬
стрелиться  ему  не  дали,  а  еще  и  разлаяли  как  следует:
 —  Это  на  што  похоже?  Мы  вас  выбирали,  а  вы...  как  де¬
вица,  которая  от  прохожего  забеременела!  Так  дело  не  пойдет
у  нас:  коли  уж  вас  выбрали  —  так  служите  с  честью.
 Но  сами  они  в  этот  день  честь  потеряли.
 По  сути  дела,  Эзель  уже  целиком  захвачен  противником,
только  не  сдается  в  лесах  107-я  дивизия  генерала  Иванова,
только  держится  оборона  полуострова  Сворбе  с  батареями  Це¬
реля...  Быстро,  прямо  скажем,  провернули  это  дело  немцы  на
своих  мотоциклах!  А  вслед  за  самокатчиками  к  восточному
побережью  Эзеля  уже  подтягиваются  морские  десанты  против¬
ника.  Конечно,  когда  в  спину  тебя  подпирает  немецкий  автомат,
а  ты,  друг  ситный,  винтовочку  свою  в  кустиках  оставил,  чтобы
бежать  не  мешала,  тогда  ты  об  одном  думаешь,  об  одном  кри¬
чишь:
 —  Открой  дамбу!  Дай  выйтить  отсель...  погибаем  ведь!
 —  Хрена  вам  всем,  —  отвечал  Вишневский.  —  Где  вин¬
товка?
 —  Откуда  я  знаю...  потерял!
 —  Вот  ты  мне  ее  найди,  поставлю  тебя  в  строй  и  тогда
стану  с  тобой  как  с  человеком  разговаривать...
 271

Большевистский  комиссар  Орисарской  дамбы  был  непрекло¬
нен.  Вновь  прибывшие  с  удивлением  спрашивали:
 —  Кто  он  такой,  что  нас  не  боится?
 —  Да  комиссар  от  большаков...  Коновод  главный.
 —  Что  у  него  на  лбу-то  написано?
 —  Написано  там:  Диана...  Форсу  много!
 Вишневский  к  тем  людям,  которые  сохранили  свое  оружие,
относился  по-человечески.  Таких  сводил  он  в  отряды,  наспех
ставил  во  главе  офицера  (иногда  первого  попавшегося)  и  посы¬
лал  в  бой.  Почуяв  твердую  руку  начальства,  люди  шли  в  бой
охотно.  Предмостное  укрепление  Орисарской  дамбы  медленно
насыщалось  кровью...
 К  вечеру  второго  дня  на  дамбу  пропустили  обозы.  Немцы
с  моря  засвечивали  прожекторами.  Обозы  часто  разрывало  по¬
полам  кинжальным  огнем  пулеметов  с  соседних  островов.
Дамба  узка,  как  бритва,  и  спастись  от  пуль  негде.  Дрыгая
ногами  и  запутывая  упряжь,  обозные  кони  рушились  в  море.
С  белыми  флагами  матросы  никого  на  дамбу  не  пропускали  —
лупили  прикладами  как  предателей:
 —  Не  туда  прешься!  Ступай  к  немцам,  падла  худая...
 Матросы-линейщики  подбирали  пушки,  броневики,  пулеметы.
По  взгорьям  —  на  виду  переправы  —  скакали  конные  разъезды
противника.  Слышались  минометные  залпы.  Убитых  не  успевали
вывозить.  А  какой-то  прапорщик,  нервный,  совал  в  руки  Виш¬
невского  ребенка:
 —  Подержите  мою  дочурку...  прошу  вас  —  подержите!
Я  сейчас...  я  больше  так  не  могу...  я  должен  драться!
 Вишневский  машинально  взял  девочку,  и  она  заревела:
 —  К  маме  хочу...  где  мама  моя?
 —  Что  ты  мне  соплячку  свою  суешь?  Или  дел  у  меня  нету?
 Комиссар  спихнул  ребенка  дальше  —  на  колени  какой-то
бабе,  и  телега  с  этой  бабой  сразу  вкатилась  под  дождем  на
дамбу.  Прапорщик  из  груды  оружия  долго  выбирал  винтовку
себе:
 —  Мне  это  надоело...  Кто  пойдет  со  мной?
 Вишневский  свистнул  —  сразу  явились  матросы.  Вокруг  них
собирались  офицеры  в  раздерганных  шинелях,  солдаты  разные,
казаки  и  пограничники...  Нервный  прапорщик  увлекал  их  горяч¬
ностью  :
 —  Товарищи!  Ударим  разом...  собьем  их  кордоны!
 В  этой  стихийной  атаке  немцев  гнали  целую  версту.  После
боя  прапорщик  умирал  на  земле,  проткнутый  тесаками  в  грудь.
Женька  Вишневский  склонился  над  ним  —  в  тоске  и  жалости:
 —  Друг,  как  зовут  хоть  тебя...  скажи.
 Остекленевшие  глаза  офицера  глядели  в  бездонную  пропасть
неба,  где  гудели  германские  «фоккеры»...  На  другом  конце
дамбы  Витька  Скрипов  тоже  насмотрелся  всякого  горя  и  вся¬
кого  счастья.  Видел  он,  как  рыдал  старый  солдат-ополченец,
копая  могилу  для  своей  жены,  как  целовал  он  ее,  опуская  на-
веки  в  землю.  Видел  юнга,  как  одна  молоденькая  женщина  с
 272

воплем  кинулась  к  телеге,  съехавшей  с  дамбы,  и  стала  отни*
мать  у  проезжей  бабы  ребенка:
 —  Отдай!  Боже,  это  ведь  моя  дочь.  Теперь  мне  осталось
найти  еще  мужа...  —  Она  металась  под  пулями  между  возов
и  пушек,  спрашивая:  —  Никто  не  видел  прапорщика  Леши
Романова?  Худенький  такой...  шинель  у  него  еще  без  хлястика!
 Вишневский  уже  закрыл  ему  глаза  и  оставил  лежать  под
дождем.
 Витька  Скрипов,  орудуя  прикладом,  командовал:
 —  Эй,  шантрапа  эзельская!  Дорогу  матери  с  ребенком...
 Вечером  немцы  вошли  в  Аренсбург.  Адмирал  Свешников
бежал  вчера  столь  поспешно,  что  даже  не  уничтожил  секрет¬
ной  документации,  и  она  сразу  же  поступила  на  обработку
германских  штабов.  Владиславлев  не  выслал  на  позицию  под¬
водные  лодки,  а  Свешников  «подарил»  врагу  планы  минных  по¬
становок.
 В.  И.  Ленин  писал  в  эти  дни:  «Воюют  геройские  матросы,
но  это  не  помешало  двум  адмиралам  скрыться  перед  взятием
Эзеля!!
 Это  факт.  Факты  —  упрямая  вещь».
 От  Аренсбурга  —  рукою  подать  до  Сворбе.  Немцы  так  и
сделали:  они  повернули  на  юг,  чтобы  размять  батареи  Цереля
с  тыла,  но  на  узком  перешейке  уперлись  в  штыки.  Там  насмерть
стояла  четвертая  рота  Каргопольского  полка...  Увы,  батареи  Це¬
реля  помочь  солдатам  не  могли  —  их  пушки  не  разворачива¬
лись  в  сторону  Аренсбурга.
 И  наступила  ночь.  Все  устали.  Каждый  по-разному.
 ...Не  уставал  от  войны  только  кайзер,  эту  войну  зачавший.
 Как  правило,  с  наступлением  осени  Потсдамский  двор  под
наблюдением  кайзера  заготовлял  впрок  бочку  майонеза.  Весь
зимний  сезон  дипломатов  и  генералов  потчевали  холодной  лосо¬
синой,  обильно  поливая  ее  домашним  майонезом.  Полной  лож¬
кой  Мольтке  —  шлеп,  послам  России  и  Англии  —  шлеп,  шлеп,
Гинденбургу  —  шлеп,  жене  —  шлеп,  Тирпицу  —  шлеп...  Ешьте!
Кайзеру  не  жалко.  К  весне  бочка  с  протухшим  майонезом  пу¬
стела  —  двор  переходил  на  черствые  кексы  и  мороженое,  кото¬
рое  ели,  не  снимая  перчаток.  Вилли  был  образцом  экономного
мужа,  и  бутылку  коньяку  он  умел  растягивать  на  целый  ме¬
сяц...  Это  тебе  не  русский  Николашка!
 Сейчас  Германия  кормилась  сталью  и  медью.  От  дверей  от¬
винчивали  ручки,  переплавляли  подсвечники;  тарелки  и  вилки
прадедов,  помнившие  времени  Гёте  и  Гейне,  летели  в  круппов-
ские  домны.  Какой  там  майонез!  Откуда  лососина?  Кексы?
Нет,  не  слыхать  про  кексы...  Голод  коснулся  даже  кайзера.
Количество  блюд  сократили  в  ставке  до  трех.  На  угощение
св  >им  генералам  Вильгельм  предлагал  на  выбор:  или  кружку
 18  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6 	273
пива,  или  сигару.  По  вечерам  в  штабном  поезде  кайзера  соби¬
ралось  человек  до  двадцати.  Так  как  это  время  целиком  посвя¬
щалось  бравым  окопным  анекдотам  о  героизме  германского
солдата,  то  Гинденбург  раз  и  навсегда  отказался  бывать  в  ва¬
гоне  кайзера  по  вечерам.  Беседуя  с  гостями,  кайзер  вскрывал
почту.  Врожденный  паралич  его  левой  руки  был  ужасен.  Но  им¬
ператор,  который  проектировал  броненосцы  и  умудрялся  писать
картины,  в  помощи  никогда  не  нуждался.  «Ему  приходилось
брать  телеграмму  правой  рукой,  вкладывать  ее  в  пальцы  левой
руки  и  затем  уже  вскрывать  и  разворачивать  правой...»
 Язык  кайзера  —  как  всегда  —  удивительно  бестактен:
 —  Ну,  что  там  мои  ребята  в  Моонзунде?  Будут  они  шеве¬
литься  или  наклали  полные  штаны  и  решили  как  следует  по¬
спать?..
 Перед  ним  развернули  карты  —  морские.  Обладающий  фено¬
менальной  памятью,  кайзер  точно  называл  глубины  Куйваста  и
Соэлозунда.  Операция  «Альбион»,  кажется,  получала  бесплат¬
ное  приложение.  Раньше  планировался  захват  одного  Эзеля,  те¬
перь,  взяв  Эзель,  германская  ставка  склонялась  к  мысли,  что
можно  забрать  и  Даго;  а  потом  шагнуть  и  далее  —  к  Петрогра¬
ду,  десантируя  войска  в  Финляндии.
 —  Забавно  получается,  —  говорил  Вильгельм.  —  Но  самое
главное  сейчас  —  Кассары,  от  Кассар  зависит  судьба  всего
«Альбиона»...
 Перед  сном  он  принял  ванну.  Лохань,  сделанная  по  его  эс¬
кизам  брюссельскими  заводами,  занимала  целый  вагон.  Ванна*
вагон  была  отлита  из  дефицитной  меди.  Из  тех  самых  тазов  и
тарелок,  из  дверных  ручек  и  ложек,  которые  конфисковали  у
населения  ради  победы  «германского  духа».  Кайзер  плавал  в
вагоне-ванне,  величественно  размышляя  о  стратегической  важ¬
ности  Кассарского  плеса.
 Германские  эскадры  раскачивало  в  серых  лоханях  бухт  за¬
падного  Эзеля.  Ветер  рвал  и  тащил  корабли  над  хлябями,  жид¬
кие  грунты,  составленные  из  древних  гниющих  илов,  не  дер¬
жали  якорей.  Тогда  по  приказу  флагмана  из  ушей  клюзов  вы¬
падали  гигантские  серьги  дополнительных  якорей.  С  грохотом
по  дну  моря  стелились  тысячи  тонн  якорных  цепей,  которые
были  способны  задержать  дредноуты  на  одном  месте.
 —  Итак,  —  сказал  Эргард  Шмидт,  —  русские  сегодня  по¬
чему-то  не  догадались  заградить  Соэлозунд  минами:  Кассары
открыты!
 Он  еще  не  знал  о  забастовке  на  «Припяти»...
 В  радиорубках  флагманского  «Мольтке»  —  надоедная  пис¬
котня  морзянки.  Вильгельмсгафен  запрашивал  эскадры,  что  ими
сделано  и  еще  не  сделано...  Адмирал  не  спал  всю  ночь,  только
мундир  переменил  на  халат,  а  обувь  на  комнатные  туфли.  Здо¬
ровенный  бульдог,  охранявший  покой  Шмидта,  устал  рычать  на
бесконечную  череду  вахтенных  и  под  утро  затих  на  ковре  возле
274

ног  хозяина,  только  скаля  зубы  на  входящих  с  новыми  донесе¬
ниями...
 Пора  подвести  итоги:
 —  Завтра  мы  имеем  отличный  шанс  прорваться  в  Кассары
и  раздавить  там  эскадру  Бахирева  так,  что  сок  от  нее  брызнет
во  все  стороны.  Если  же  нам  сделать  это  не  удастся,  тогда
русские  могут  поводить  нас  за  нос,  и  нам  в  подобном  случае
грозит  опасность  большой  драки  с  Церелем...  Его  императорское
величество,  наш  славный  кайзер,  сам  превосходный  офицер
флота,  и  он  справедливо  указывает,  что  главное  сейчас  —  это
Кассары...
 Бешеным  напором  ветра  антенны  линкоров  выгибало  в  дугу,
между  флагманским  «Мольтке»  и  радиостанцией  Норд-дейч  в
эфире  вибрировало  всю  ночь  напролет  одно  только  безумное
слово:  «Кассары...  Кассары...  Кассары...»
 Ночь.  Рассвет.  День  третий.  Воскресенье.
 Утром  третьего  дня  Старк  на  катере  обошел  эсминцы:
 —  Еще  раз  довожу  до  сведения:  трупы  убитых  не  бросай¬
те,  весь  товар  складывайте  по  баням,  чтобы  доставить  его  в
Ревель.
 —  Ясно!  —  отвечали  с  высоких  мостиков...
 Судьба  адмирала  Старка  тоже  выписывает  сейчас  сложную
синусоиду.  Сначала  яростный  монархист,  затем  убежденный
корниловец,  Георгий  Карлович  вынужден  сегодня  сражаться  во
имя  революции.  Правда,  он  не  совсем-то  понимает  —  во  имя
какой,  но  пусть  и  дальше  остается  в  счастливом  неведении...
 Старк  недовольно  машет  рукой  за  столом:
 —  Ладно.  Политикой  займемся  на  досуге,  сейчас  некогда...
 Над  флагманом  минной  дивизии  уже  поднят  сигнал  «буки»
(начать  движение).  Вспарывая  воду  ножами  форштевней,  как
страницы  непрочитанной  книги,  тронулся  XI  дивизион  под
командой  храброго  Пилсудского.  «Забияка»,  «Константин»  и
«Гром»  с  «Победителем»  выскочили  на  Кассары,  проникнув  в
Соэлозунд,  а  эсминцы  уже  нагоняла  издалека  канонерская  лодка
«Храбрый».  Старк  распорядился,  чтобы  к  Церелю  сбегали  на
разведку  «Украйна»  и  «Войсковой».
 —  Осмотритесь  за  Сворбе,  —  наказал  он  их  командирам.  —
Если  нужна  поддержка  на  перешейке,  окажите  ее  своей  артил¬
лерией.  Строго  советую  вам:  ни  одной  души  с  берега  не  при¬
нимать...
 С  моря  пришло  первое  сообщение  от  XI  дивизиона:  в  про¬
ливе  Соэлозунда  противник  не  обнаружен.  Уже  кое-что  ясно.
Старк  вызвал  к  себе  начдива-ХШ  —  Клавдия  Валентиновича
Шевелева.
 —  Клавочка,  —  сказал  он  каперангу,  —  пока  здесь  живьем
никого  не  жарят,  ты  сбегай  к  Домеснесу.  В  случае  встречи  с
немецкими  верзилами  сразу  отверни  и  не  связывайся  с  ними.,,
 18*
 275

Клавочка  увел  «Изяслава»,  «Автроила»,  «Гавриила».
 Расстановка  миноносных  сил  закончилась.
 —  Адвоката  мне!  —  потребовал  Старк  у  вестовых,  и  ему
принесли  стакан  крепчайшего  до  черноты  чая  с  ломтиком  ли¬
мона.
 Еще  ничего  не  было  решено.  Чтобы  даром  не  пережигать  ма¬
зут,  эсминцы  XI  дивизиона  встали  на  якоря  в  линию  —  вдоль
меридиана  Павастерорта,  образуя  как  бы  цепочку,  ограждав¬
шую  Кассары.  Около  полудня  Бахирев  поднял  флаг  на  «Баяне»,
пристегнул  к  своему  хвосту  пять  эсминцев  в  кильватер  и  пошел
к  Ирбенам,  где  его  встретил  XIII  дивизион  Клавочки.  С  диви¬
зиона  отсемафорили  на  адмирала,  что  возле  Домеснеса  все
чисто:  немца  нет!  Пока  они  там  болтались  без  дела,  на  Кас-
сарском  плесе  —  без  них!  —  была  перевернута  самая  яркая
страница  в  летописи  о  Моонзунде...
 Ходили  в  этот  день  лишь  «новики»,  работавшие  на  нефти,
а  старые  миноносцы,  бравшие  в  бункера  уголь,  Старк  придер¬
живал  на  базах,  ибо  с  них  были  взяты  офицеры  для  пополне¬
ния  комплекта  кают-компаний  на  «новиках».  Так  начинался
этот  день.
 Но  сначала  молния  блеснула  над  Церелем.  По  слухам  бата¬
рейцы  знали,  что  по  Эзелю  еще  бродит  107-я  дивизия,  ночью
слышалась  отдаленная  стрельба:  генерал  Иванов  бросал  диви¬
зию  на  прорыв,  и  всюду  она  наталкивалась  на  плотные  гер¬
манские  заслоны.  Церель,  таким  образом,  не  был  одинок  в
своем  окружении...
 Погода  выдалась  ясная,  горизонт  был  чист.  С  вышки  Це-
рельского  маяка  Артеньев  и  Скалкин  долго  разглядывали  без¬
людье  Ирбенского  пролива.  Сергей  Николаевич  сказал  комис¬
сару:
 —  И  дальше  бы  так!  Может,  сто  седьмая  еще  прорвется.
 —  Надо  на  флот  рассчитывать  —  не  оставят  ведь...
 Вскоре  поступил  доклад:  видны  тральщики.  Артеньев,  глу¬
боко  взволнованный,  плюхнулся  спиной  в  сиденье  десятимет¬
рового  дальномера,  самого  мощного  на  Цереле,  и  спина  сразу
вспотела.  Обняв  штурвал,  он  всмотрелся  в  панораму  и  стал
дико  ругаться.
 —  Что  там?  —  Скалкин  уселся  с  ним  рядом.
 Артеньев  отмахнулся.  Десятиметровый  был  испорчен  (мо¬
жет,  умышленно),  на  Цереле  остался  плохонький  дальномер
системы  «Барра  и  Струда»,  которому  доверять  нельзя.  Но  все
же  тральщики  они  разогнали  огнем.  Будут  не  тронуты  мины
в  Ирбенах,  значит,  не  пройдут  через  Ирбены  дредноуты.  Это  по¬
нимали  и  немцы,  а  потому  скоро  небо  над  Ирбенами  закоптили
новые  флотилии  тральщиков.
 —  Кабельтов  сто  тридцать,  —  на  глаз  определил  расстояние
до  них  Скалкин.
 Тревога  была  —  хоть  плачь.  Плелись,  покуривая,  будто  шли
за  пивом.  Но  зоркий  глаз  Артеньева  отметил,  что  большевики
четко  и  быстро  заняли  посты,  и  он  испытал  невольную  благо¬
дарность  к  ним.  Старший  лейтенант  подключил  к  сети  электро¬
ревун.  Отработав  данные,  замкнул  цепь,  ревуны  замычали,  и
горловины  пушек  изрыгнули  через  Ирбены  массу  огня,  стали  и
грохота.  Не  оглохнуть  было  нельзя,  и  скоро  на  Цереле  все
орали...  Следом  за  тральщиками,  поблескивая  издалека,  кай
прогулочные  яхты,  шли  в  прикрытии  германские  крейсера.
Церель  снова  изгнал  врага  из  Ирбен,  и  Артеньев  сыграл  в  конце
«дробь»,  велев  поставить  орудия  «на  ноль».
 —  Кажется,  одному  крейсеру  врезали,  —  заметил  Скалкин.
 —  Да  вроде  бы,  —  поморщился  Артеньев.  —  Чуть-чуть  не¬
долеты,  которые  меня  бесят.  Но  злиться  на  самого  себя  нет
смысла:  стрелял  не  я,  а  пушка...  Теперь  надо  ожидать  самого
худшего!
 На  Цереле  неожиданно  появился  фон  Кнюпфер,  и  Артеньев
доложил  каперангу  о  своих  соображениях:  тральщики  —  при¬
знак  нехороший...  Фон  Кнюпфер  был  удивительно  спокоен  и
повел  себя  странно.
 —  Вы  ошибаетесь,  старлейт,  —  сказал  он.
 —  Простите,  я  вас  не  понял.
 —  Ирбены  не  колыхнутся  еще  целую  неделю.
 —  А  зачем  же  они  стремятся  тралить  Ирбены?
 —  Ну,  это  так...  ради  приличия!
 Никаких  указаний  на  будущее  начальник  обороны  Сворбе
ему  не  дал,  но  зато  сообщил,  что  прибыли  немецкие  парламен¬
теры.
 —  Минутку!  —  остановил  его  Артеньев.  —  Я  теперь  не
один,  у  меня  есть  комиссар,  и  вопрос  слишком  щепетилен,  что¬
бы  нам,  офицерам,  решать  его  наедине.  Пулю  от  своих  я  полу¬
чать  не  желаю...
 На  общем  собрании  батарей  Кнюпфер  сказал:
 —  Подумайте  как  следует.  Не  кричите,  что  парламенте¬
ров  —  повесить!  Немцы  народ  серьезный  и  таких  большевист¬
ских  шуток  не  понимают.  Условия,  —  закончил  Кнюпфер,  —
можете  узнать  у  них  же:  немцы  сейчас  на  перешейке  и  ждут
делегатов  от  Цереля.
 Самое  правильное  было  бы  —  не  ходить  на  встречу  с  пар¬
ламентерами.  Но  разложение  уже  коснулось  прислуги,  слыша¬
лись  выкрики:  «Сдаваться...  чего  уж  там?  Перебьют  иначе,  как
щенят.  Какой  год  одно  и  то  же:  надоело.  Берлин  заодно  по¬
глядим.  Немцы,  чай,  тоже  не  звери!»  Слушая  этот  бред,  комис¬
сар  сказал  Артеньеву:
 —  Если  этих  идиотов  послать  на  перешеек,  они  продадут
Церель  с  потрохами  своими.  Потому  нам  идти  надобно...  обя¬
зательно!
 Идти  не  хотелось.  Тошно  было.  Но  лучше  пусть  с  парламен¬
терами  говорят  командир  с  комиссаром,  нежели  разложившаяся
шантрапа.  Предусмотрительно  старлейт  китель  снял,  переоделся
в  солдатское.  Парламентер  был  один.  В  чине  майора  саксонской
277

пехоты.  Прекрасно  говорил  по-русски  и  вел  себя  вежливо,  без
хамства.
 —  Условия  таковы,  —  деловито  сообщил  он  без  проволоч¬
ки,  —  если  на  Цереле  ни  один  винтик  не  будет  сломан,  если
вы  сдадитесь  без  боя,  мы  отвезем  вас  прямо  в  Германию...  в
самые  лучшие  города!  —  подчеркнул  майор.  —  Обставим,  ко¬
нечно.  Оденем  в  штатское.  У  каждого  будет  отдельная  кровать.
Даже  тумбочка.  Мыло  дадим!
 —  Что  мы,  —  не  выдержал  Скалкин,  —  мыла  не  видали*?
 Майор  улыбнулся,  посмотрев  на  фон  Кнюпфера.
 —  И  еще  одно  условие:  если  Церель  не  будет  сдан  вами,
он  просто  исчезнет  с  лица  земли.  Пленных  брать  не  станем.
У  нас  и  без  того  вашего  брата  хватает...  все  будут  расстреляны.
 Скалкин  сунул  кулаки  в  карманы  бушлата.
 —  А  вашего  брата  немца  мы  тоже  знаем.  Начитаны,  наслы¬
шаны!  И  не  все  русские  одинаковы.  Церель  будет  драться.
Вот  когда  разобьете  нас,  тогда  делайте  с  нами  что  хотите.
На-кось,  выкуси!
 Кнюпфер  ходил  за  спиной  майора,  как  кот  возле  сметаны.
 —  Послушай...  ты!  —  сказал  он  Скалкину.  —  Ведь  ты  не
приятеля  своего  встретил.  В  шалмане  он  с  тобой  не  сидел  и
сидеть  не  будет...  Как  ты  разговариваешь  с  официальным  пар¬
ламентером?
 —  Мы  не  желаем  кровопролития,  —  заметил  майор.
 —  А  чего  же  тогда  полезли  на  Моонзунд?
 Майор  кайзеровской  армии  любезно  объяснил  Скалкину:
 —  Да,  это  верно.  Мы  пришли  сюда.  Потому  что  мы,  гер¬
манцы,  стремимся  захватить  как  можно  больше  русской  земли.
Это  нам  необходимо,  чтобы  таким  путем  скорее  добиться  мира
с  вами.  Поймите  меня  правильно:  мы  наступаем  во  имя  вашего
же  блага!
 Артеньев  иезуитства  терпеть  не  мог  и  сразу  вмешался:
 —  В  ваших  рассуждениях,  господин  майор,  нет  логики.
 —  О,  есть...  ее  достаточно,  —  ответил  немец.
 —  Но  она  не  железная.
 —  Может,  золотая?  —  усмехнулся  парламентер.
 —  Нет.  Она  кровавая...
 Майор  снова  завел  речь  о  простынях,  о  тумбочках,  о  мыле
и  прочих  прелестях  плена,  но  Скалкин  повернулся  спиной:
 —  Жидко  пляшете!  Давай,  дядька,  разойдемся  по-хорошему;
ты  меня  не  знаешь,  я  тебя  никогда  не  видывал...
 Вернулись  на  Церель  в  подавленном  настроении.  Было
страшно  за  каргопольцев,  сидевших  на  перешейке.  Чистота  го¬
ризонта  меркла  во  мгле.  Германские  крейсера  вошли  в  сосед¬
нюю  бухту  Лео  и  методично  гвоздили  побережье,  никого  не  убив
и  не  ранив.  Били  просто  так  —  кажется,  для  проверки  профес¬
сионального  опыта.
 Тральщики  работали  вне  досягаемости  залпа.
 Было  ясно:  вслед  за  ними  покажется  Гохзеефлотте.
 278

С  эсминцев  XI  дивизиона,  болтавшихся  на  качке  в  горле
Соэлозунда,  хорошо  видели  немцев  —  трехтрубный  «Эмден»  и
миноносцы,  но  линкоров  сегодня  не  замечали.  Дул  слабый
зюйд...  Ровно  в  полдень  канлодка  «Храбрый»  примкнула  к  че¬
тырем  эсминцам,  вся  в  готовности,  и  Пилсудский  долго  смотрел
на  нее  в  бинокль.
 —  Хорошие  это  корабли,  —  сказал  он.  —  Неказисты  вроде,
но  в  них  что-то  есть  приятное...  Подойдем  к  храбрецам  поближе,
я  хочу  переговорить  с  их  командиром.
 Командира  «Храброго»  недавно  выкинули  с  флота  за  род¬
ство  с  генералом  Корниловым,  и  матросы  выбрали  в  командиры
канлодки  лейтенанта  фон  Ренненкампфа,  невзирая  на  его  не¬
мецкую  фамилию,  —  это  был  отличный  и  волевой  офицер,  еще
совсем  молодой.
 Пилсудский  наказал  Ренненкампфу  —  через  мегафон:
 —  Мы  пока  постоим  на  якорях,  а  вы  обстреляйте  этот
входной  мыс.  После  чего  будем  наводить  хандру  на  «Эмдена».
 —  Добро,  —  охотно  согласился  Ренненкампф...
 Но  едва  «Храбрый»  дал  обороты,  как  из-за  мыса  Памерорт
высунулся  форштевень  германского  дредноута  «Кайзер».  Рус¬
ские  эсминцы  и  канлодка  перед  ним  —  как  жуки  перед  носо¬
рогом.
 —  Выбирай  якоря,  —  среагировал  Пилсудский.  —  Быстро...
 Атмосфера  над  морем  наполнилась  гулом:  из  башен  «Кай¬
зера»  вылетели  сгустки  огня.  Сейчас,  не  считая  канлодки,  их
было  четыре  собрата:  «Победитель»,  «Забияка»,  «Константин»,
«Гром».
 Пилсудский  машинально  отметил  время:  13.50  на  часах.
 Комендоры  уже  на  пушках.  Корабли  —  в  развороте.
 «Кайзер»  давал  недолеты,  и  перед  эсминцами  выметывало
из  моря  каскады  воды,  прикрытые  сверху  шапками  дыма.
«Гром»  снялся  с  якоря  раньше  других,  первым  лег  в  развороте,
и  сейчас  получилось  так,  что  он  прикрывал  собой  остальные
корабли...
 Штурман  «Грома»  Митя  Блинов  сказал  про  немцев:
 —  Не  торопятся.  Стреляют  в  час  по  чайной  ложке...
 Ваксмут  перебегал  с  крыла  на  крыло  мостика,  оценивая  на
глаз  обстановку.  Второй  залп  с  «Кайзера»  захлестнул  эсминец
пеной,  и  «Гром»,  покачнувшись,  продолжал  выписывать  цир¬
куляцию.
 Володя  Севастьянов  ответил  штурману:
 —  Три  раза  в  день.  Но  ложка-то  у  них  столовая...
 А  вот  что  случилось  дальше  —  сразу  никто  не  понял.
«Гром»  испытал  сильнейшее  потрясение.  Людей  сбило  с  ног.
Главный  компас  сорвало  с  креплений,  и  он  заодно  с  тумбой
нактоуза  упорхнул  с  мостика  за  борт.  Со  щитов  выбило  все
минные  прицелы,  которые  повисли  на  рваных  концах  проводов.
«Гром»  стал  ложиться  в  крене,  но  он  еще  двигался,  и  Ваксмут,
не  растерявшись,  велел  на  руль:
 —  Право  на  борт...  пока  не  остановились.  Жми!
 279

«Гром*  получил  прямое  попадание  с  линкора  двенадцати¬
дюймовым  снарядом,  который  не  взорвался.  Бронебойная  чушка
(в  рост  взрослого  человека)  рассадила  эсминцу  правый  борт,  она
в  куски  разнесла  машину.  Пройдя  через  корабль  насквозь,  сна¬
ряд  вырвался  из  другого  борта  и,  глубоко  уйдя  в  воду,  только
там  и  лопнул.  Все  звуки  заглушал  острый  пронзительный
свист  —  травился  пар  из  разбитых  турбин.  Резануло  диким
воплем  —  это  кричали  обваренные  паром  котлов  кочегары,  ко¬
торые  выскакивали  на  палубу,  рвали  с  себя  раскаленные  робы
и  выли  от  нестерпимой  боли  ожогов...
 Ваксмут  снял  со  щеколды  микрофон  боевой  связи:
 —  Мостик  —  энергопосту:  Коля,  что  у  тебя  разбито?
 Громовский  инженер-механик  Малышев  доложил:
 —  Пар  выходит  из  правой,  но  левая  турбина  еще  тя¬
нет  нас...
 Над  эсминцем,  словно  сказочный  белый  гриб,  поднималось
вертикальное  облако  пара.  Со  свистом  это  облако  росло  —  все
выше,  выше  и  выше.  Когда  пар  стравился  до  конца,  застопила
и  левая  машина.  Приказ  к  повороту  был  отдан  Ваксмутом
кстати:  «Гром*  по  инерции  завернуло  за  мыс,  где  его  не  могли
видеть  с  «Кайзера*.
 Семенчук  стоял  на  мостике.  Побледнев,  Ваксмут  раскрыл
портсигар,  совал  его  к  лицу  каждого,  сунул  и  гальванеру;  Се¬
менчук  взял  папиросу,  раскурил  ее,  и  это  была  его  первая  па¬
пироса  в  жизни.  В  голове  замутилось,  он  слушал,  что  говорит
Ваксмут,  а  уши  раздирало  острым  криком  обваренных  людей...
 —  К  нам  спешит  «Храбрый*,  —  сказал  штурман  Блинов.
 Но  прежде  «Храброго*,  обгоняя  канонерку,  пронесло  мимо
«Победителя*,  с  него  начдив  Пилсудский  передал  в  рупор:
 —  Мы  вас  прикроем,  сколько  хватит  сил...  Держитесь!
 Пар  уже  таял  в  небе,  когда  Ренненкампф  подвел  свой  «Храб¬
рый*  вплотную  к  эсминцу.  Семенчук  кинулся  на  палубу,  раз¬
носил  по  борту  буксирные  концы.  Краем  глаза  он  видел,  как
на  корме  отходящего  «Победителя*  разбили  шашку,  ставя  ды¬
мовую  завесу.  Но  ветер  сегодня,  как  назло,  послабел  —  струя
дыма  не  развеялась  над  морем  в  спасительное  покрывало.
«Кайзер*,  перестав  стрелять,  медленно  отползал  за  мыс  Паме-
рорт...
 —  Начинаю  тянуть!  —  прогорланил  фон  Ренненкампф.
 «Храбрый*,  натужась  машиной,  рванул  «Гром»  с  места  и
потащил  за  собой  —  прочь  от  Соэлозунда.  «Константин*,  дого¬
няя  дивизион,  тоже  колотил  на  корме  шашку  за  шашкой.
На  какое-то  время  черно-бурая  полоса  дыма  все  же  закутала
поврежденный  эсминец.  «Храбрый*,  попадая  на  волну,  дергал
«Гром*  за  форштевень,  и  буксирные  тросы  рискованно  хрустели,
проклятые!
 Семенчук  глянул  на  свои  руки  —  ужасные  руки.  Никогда
со  стальными  концами  нельзя  работать  без  рукавиц.  А  он  сго¬
280

ряча  вступил  с  ними  в  борьбу,  как  с  железными  питонами-боа,
в  могучих  руках  выравнивал  их  извивы,  похожие  на  колбасные
кольца,  и  вот  результат:  на  руки  страшно  смотреть...  Но  сей¬
час  кровь  была  всюду.
 Убитых  складывали  в  ряд,  как  снопы...
 Появился  над  каналом  туманец,  и  на  время  корабли  про¬
тивника  стали  невидимы.  Эсминцы  маневрировали  на  15  узлах,
выписывая  «восьмерки»  между  Эзелем  и  Даго.  «Гром»  тянулся
за  «Храбрым»  на  скорости  в  три  узла,  и  дивизион,  конечно,  не
мог  их  покинуть.  Казалось,  спасение  близко.  Но  тут  с  мостика
сорвался  по  трапам  председатель  судкома  Соловьев,  выскочил
на  самое  острие  полубака.
 —  Не  пойму...  неужели  «новики»?  —  крикнул  он.
 Девять  плоских  теней,  как  призраки,  пролетели  в  тумане.
 Пилсудский  рывком  опустил  бинокль:
 —  Немцы!  Девять  шашлыков.  Штурман,  отметь  время.
 —  Пятнадцать  десять,  —  ответили  из  рубки.
 —  Запиши  в  журнал:  отражение  атаки...
 Над  трубами  германских  эсминцев  —  ни  одного  клочка
дыма,  только  дрожь  горячего  воздуха,  и  на  XI  дивизионе  все
поняли:
 —  Нефтяники...  как  и  мы,  грешные!
 Люди  еще  не  успели  осмыслить  превосходство  противника
(девять  против  трех),  как  из  тумана  вдруг  вынесло  на  канал
еще  несколько  силуэтов.  Сигнальщики  на  «Победителе»  над¬
рывно  отсчитывали:
 —  ...четыре...  пять...  шесть...  семь...  восемь!
 И  тут  у  многих  заныли  сердца:
 —  Еще  восемь,  итого  семнадцать  эсминцев  противника...
 Счет  открылся:  семнадцать  вымпелов  против  трех.
 Над  немецкими  кораблями  второй  группы  дымы  струились
широко,  и  стало  понятно:  эти  восемь  идут  на  угле.  А  дальше
началось  представление,  будто  в  цирке.  Форсируя  узость  про¬
лива,  четыре  эсминца  Германии  подряд,  один  за  другим,  будто
сговорившись,  стали  вылетать  на  каменистые  банки.  Поломав
винты  и  покорежив  плоскости  рулей,  они  помертвело  отпол¬
зали  обратно.
 Определился  окончательный  счет:  тринадцать  против  трех!
 Георгий  Сигизмундович  Пилсудский  сначала  закрутил  усы,
потом  как  следует  перекрестил  себя  и  сказал  своему  комиссару:
 —  Советую  и  вам  помолиться.  Есть  бог  или  нет  бога,  это  мы
на  том  свете  выясним.  Но  сейчас  бог  за  нас...  Внимание!  —
наказал  начдив-Х1.  —  Помните,  что  главная  задача  —  при¬
крыть  «Гром»...
 Вместе  с  эсминцами  открыл  огонь  и  «Храбрый».
 «Гром»  не  стал  ждать  особого  приглашения  —  тоже  вступил
в  бой.  Теперь,  когда  ПУАО  разрушено,  Семенчук  встал  к  бако¬
281

вому  орудию.  Хоть  что-нибудь,  но  делать...  Германские  эсмин¬
цы  шли  в  кильватер  на  высоких  оборотах,  сохраняя  между  со¬
бой  рискованную  дистанцию  в  300  метров.  Шли  —  как  на  па¬
раде!  Ноги  комендоров  «Грома»  уже  срывались  с  палубы:  крен
увеличивался.  За  борт  страшно  смотреть.  От  разбитых  маги¬
стралей  по  морю  растекался  жирный  мазут,  и  каждый  знал,
что  тонуть  в  нем  будет  нелегко.  Под  палубой  эсминца  чавкали,
пристанывая,  словно  больные,  помпы  —  качали  воду  из  низов,
но  справиться  не  могли:  «Гром»  тонул,  тонул,  тонул...
 Но  «Храбрый»  продолжал  тянуть  его  за  собой.
 Севастьянов  перегнулся  через  навес  мостика:
 —  Носовой  плутонг!  Ускорьте  стрельбу...
 Возле  пушки  —  привычная  возня.  Из  погребов  подали  фу¬
гасные,  на  головы  которых  нацеплены  красные  шапочки  взры¬
вателей.  Семенчук,  как  силач,  встал  на  подачу.  Открылся  перед
ним  черный  зев  казенника,  он  бросил  снаряд  на  откинутую  че¬
люсть  лотка,  и  пасть  орудия  тут  же  заглотала  его  в  себя.  Моло¬
дой  заряжающий  запечатал  пушку  замком  и  сказал  так  до¬
вольно,  будто  побрился:
 —  Хорош!
 Орудие,  дымно  воняя,  откатилось  назад,  прессуя  вокруг  себя
воздух.  Отдернули  замок  —  изнутри  дыхнуло  жутким  перега¬
ром  пироксилина.  «Гром»  кренило  все  больше.  И  теперь,  когда
подавали  из  погребов  снаряд,  надо  было  хватать  его  с  лифта
сразу  в  руки.  Иначе  он  скатывался  в  море  по  наклонной  па¬
лубе.  Мазут  растекался  дальше  от  «Грома»,  еще  свистело  где-то
паром,  помпы  чавкали,  надрываясь  в  усталости.
 —  Подавай!  —  Старшина  при  выстрелах  прыгал  в  кожа¬
ном  сиденье,  весь  в  дыму,  как  черт  в  родимом  пекле,  и  от  него
слышали  только  одно:  —  Подавай...  подавай...  подавай!
 Звучит  ревун.  Взблескивает  синяя  вспышка  сигнала.
 —  Подавай!  Подавай!
 Выстрел  —  и  орудие,  излучая  тепло,  отшибается  назад
вприсядку.
 Германские  корабли  уже  вырвались  на  просторы  Кассир¬
ского  плеса,  теперь  их  кильватер  сломался.  Разделясь  на  две
группы,  эсминцы  перестроились  во  фронт,  охватывая  три  рус
ских  корабля.  Сейчас  они  зажмут  «Забияку»,  «Победителя»  и
«Константина»,  чтобы  те  не  смогли  уйти  в  Моонзунд,  а  потом
за  милую  душу  примутся  долбать  безжизненный  «Гром»  и  кан-
лодку,  которая  связана  тросами  с  раненым  кораблем...  Все  ра¬
ботали!  Старшина  четко  включал  на  пушку  пневматику  проду¬
вания,  и  плотный  воздух,  остервенело  шипя,  чистил  канал
ствола.  Спина,  согнутая  над  прицелом,  и  —  голос:
 —  Подавай!  Чего  ждете?..  Подавай,  ребята!
 Буксирные  тросы  трещали  от  напряжения.  Рвануло  рядом,
и  старшина  кулем  отвалился  от  прицела.  Вместо  руки  —  лох¬
мотья  рваного  рукава,  а  пальцы  старшины  остались  на  штур¬
вале  наводки,  прилипшие  к  нему  намертво.  Досылающий  выро¬
нил  шток  прибойника,  взялся  за  живот:  «Ой,  зараза!»  —  и  по¬
282

полз  на  четвереньках.  Старшину  катило  от  пушки  по  сильно
накрененной  палубе.  Берег  далеко,  а  море...  вот  оно!  И  выпал
за  борт.  Всплеснул  под  ним  черный  мазут.  Нефтяная  пленка
тут  же  сомкнулась  над  человеком.
 Потянуло  дымом,  и  Семенчук  заметил,  что  «Гром»  горит.
Корпус  эсминца  дергался  на  буксировке,  как  вагон  на  стыках:
немцы  стали  избивать  его  очень  точно,  благо  эсминец  не  обла¬
дал  маневренностью.  Грот-мачта  «Грома»  вдруг  оторвалась  от
кормы.  Торчком  она  пошла  в  небо,  как  завинченная  юла,  а  на
высоте  переломилась  пополам  и  рухнула.  Треща  и  воя,  разго¬
рался  пожар  на  рострах,  от  шлюпочных  брезентов  сыпало  иск¬
рами.  Семенчук  остался  на  пушке  один  как  перст.  Воздушный
лифт  таскал  для  него  снаряды.  В  преисподней  ада,  в  погребах,
люди  жили  только  одной  надеждой:  подавать,  подавать,  пода¬
вать...
 В  микрофоне  старшины  —  голос  лейтенанта  Севастьянова:
 —  Целик  двадцать  влево,  бери  немца  под  ватерлинию.
 На  лотке  он  задвигал  в  пушку  снаряды,  наводил  как  умел,
ревун  звучал  призывно.  В  пятнадцатикратном  увеличении  оп¬
тики  пронесло  эсминец  врага  —  словно  погребальный  факел.
Горящая  нефть  при  качке  разлилась  по  кораблю,  но  машины
еще  работали.  Номерный  «немец»  двигался,  докрасна  раскален¬
ный,  будто  жаровня.  Огонь  преобразил  надстройки  гибнущего
корабля,  сделав  их  ажурными,  как  золотая  филигрань.  В  страш¬
ном  взрыве  это  сказочное  видение  навсегда  исчезло  из  пано¬
рамы  прицела...  Семенчук  засадил  в  дуло  очередной  снаряд,  но
замок  не  сработал.  Его  заклинило  от  перегрева.  Матрос  давил
от  себя  рукоять  замка,  и  ладонь  обжигало  так,  словно  схватился
за  ручку  раскаленного  утюга...  Амба!  Выдернул  из  ушей  за¬
тычки  —  в  сознание  сразу  вошел  ошеломляющий  шум.
 Шум  слагался  из  множества  разных  шумов:  криков,  воп¬
лей,  стрельбы,  команд,  треска  пожара.  Пламя  перебежало  по
рострам  —  легко,  словно  зверек  по  деревьям.  Оно  коснулось
борта  и  жадно  лизнуло  мазут  на  воде.  Не  прошло  и  минуты,
как  море  загорелось.
 Горящий  «Гром»  шел  в  море  огня,  стреляя  из  пламени.
 Это  били  по  врагу  пушки  кормового  плутонга.  Чего-то  не
хватало  на  корабле...  «Чего?»  Семенчук  не  сразу  понял,  что  на
палубе  нет  одной  дымовой  трубы  —  сбило!
 «Победитель»  (под  флагом  Пилсудского)  работал  артилле¬
рией  так,  что  скоро  со  стволов  орудий  отлетела  сгоревшая  кра¬
ска.  Уже  с  третьего  залпа  флагман  XI  дивизиона  накрыл  голов¬
ной  эсминец  противника.  Бой  шел  все  время  на  отходном  ма¬
невре:  в  пересечках  курсов,  в  острых  галсах  зигзаго  .  Дали
лаконичное  радио  Старку:  пусть  приходит,  они  погибают,  но  не
сдаются  (обычная  формула  русского  флота).
 «Константин»,  выручая  флагмана,  покрывал  его  дымом,
чтобы  «Победитель»  сумел  выскочить  из  бесчисленных  вилок.
283

За  эту  помощь  товарищу  «Константин»  поплатился  взрывом
под  кормой  и  получил  течь  в  румпельном  отсеке.  На  флагмане
выбило  все  стекла  в  ходовой  рубке,  осколками  изранило  лица
и  руки  многих  людей.  Снаряд  врага  разрушил  первое  орудие.
«Забияка»  и  «Константин»,  будучи  постоянно  в  накрытиях,
тоже  лишились  по  одной  пушке.  «Забияка»  получил  опасное
проседание  палубы,  но  оставался  молодцом.  Под  резким  углом
к  противнику  он  вводил  в  действие  и  носовую  пушку,  обратив
ее  в  корму  —  на  противника,  и  дуло  пушки  касалось  надстроек.
При  стрельбе  из  нее  ветер  боя  проникал  даже  в  рубки,  комкая
на  столах  карты,  как  ненужные  газеты.  Три  эсминца  против¬
ника,  избитые  вконец,  уже  погибали  наверняка,  и  теперь  Пил¬
судский  перестроил  корабли  во  фронт,  отводя  их  в  глубину  Кас-
сарского  плеса...  Скорость  была  увеличена!
 Матросы  с  «Грома»  кричали  на  «Храбрый»:
 —  Отходите  и  вы!  Бросайте  нас...  руби  концы!
 Отходящий  по  левому  траверзу  дивизион  развел  высоченную
волну.  Нахлынув,  она  раздвинула  два  корабля,  спаянные  тро¬
сами,  и  буксиры  лопнули.  От  бешеной  качки  люди  падали  за
борт  —  прямо  в  мазут.  «Храбрый»  не  ушел:  Ренненкампф  под¬
валил  канлодку  своей  кормой  под  нос  «Грома».  Стали  забирать
на  палубу  якорь  с  «Грома»,  чтобы  тянуть  его  дальше  —  на
цепях.  Большая  волна  с  моря  губила  все  усилия.  Пенистый  вал
надвинул  «Храброго»  на  бак  эсминца,  раздался  хряск  металла,
леерные  стойки  падали,  как  кегли.  Якорь  полетел  за  борт,  а
цепь  на  разлете  перебила  ноги  боцману.
 —  Уходите!  —  кричали  громовцы.  —  Мы  еще  постоим  за
себя...
 Немецкий  снаряд  разбросал  палубную  команду,  переборка
рубки  окрасилась  кровью.  Двое  раненых  на  коленях  гнулись
от  боли  в  дугу  и,  казалось,  отбивали  прощальные  поклоны
«Храброму».
 —  Уходите,  —  стонали  они.  —  Уходите...  мы  сами...
 Ваксмут  передал  на  мостик  канлодки  —  Ренненкампфу:
 —  Забирай  моих  людей.  Все  кончено.  Я  остаюсь...
 Механик  Малышев,  полуголый,  весь  в  грязи  и  кровище,  еще
пытался  остановить  приток  воды.  В  ряд  с  матросами  он,  словно
кузнец,  работал  пудовым  мушкелем.  В  нижних  отсеках  люди
стояли  уже  по  горло  в  воде...  Ренненкампф  призывал  команду
«Грома»:
 —  Вы  же  сгорите!  Прыгайте  на  меня...  быстро,  быстро!
 Во  всей  этой  неразберихе  автоматом  стучало  четвертое  ору¬
дие  «Грома»;  лейтенант  Севастьянов,  как  рядовой  матрос,  пода¬
вал  снаряды  на  пушку.  Из  рубки  выскочил  штурман  Блинов,
швырял  в  огонь  мазута,  прямо  в  горящее  море,  секретные  книги
и  своды  радиокодов.  Только  это  расставание  с  «секретами»  убе¬
дило  громовцев,  что  с  эсминцем  навеки  покончено.  Ваксмут,
облокотясь  с  мегафоном  на  обвес  мостика,  возвышался  надо
всеми  в  облаке  дыма  и  пара:
 —  Прощайте,  ребятки!  Благодарю  вас  за  службу!
 284

Предсудкома  Соловьев  сиганул  на  мостик:
 —  Вниз!
 —  Я  не  пойду,  —  был  ответ...
 Когда  его  стали  брать  силой,  Ваксмут  вцепился  в  телеграф,
не  желая  расставаться  с  кораблем:
 —  Прочь...  не  держите  меня!  Я  помру  с  ним...
 Его  стащили  вниз,  перекинули  на  канонерку.  Не  хотел  ухо¬
дить  и  механик  Николай  Малышев  —  тоже  отбивался  в  азарте.
Матросы  скрутили  его,  как  буйнопомешанного,  потащили  на
♦Храбрый»:
 —  Жить  надо,  мех!  Какого  хрена  психуешь?
 Ренненкампф  глянул  через  обвес  на  палубу,  где  муторно  и
нехорошо  колыхалась  толпа  мокрых,  окровавленных,  обожжен¬
ных  и  обваренных  кипятком  людей.
 —  Лишние,  сходи  вниз!  —  объявил  он  с  мостика...
 А  когда  между  бортами  кораблей  уже  образовался  провал
метра  в  три,  с  «Храброго»  вдруг  метнулась  на  «Гром»  боль¬
шая  сильная  тень  человека.  Распластав  руки,  Семенчук  пере¬
прыгнул  обратно.
 На  «Гром»!..
 «Храбрый»  на  отходе  получил  еще  одно  попадание.  Снаряд
врезался  в  «самоварную»  над  люком  жилой  палубы.  В  один  миг
не  стало  шестерых  ребят  с  канлодки  и  одиннадцати  спасенных
с  «Грома».
 Германский  эсминец  вдруг  вывернулся  перед  «Храбрым»;
канонерка  встала  к  нему  открытым  бортом  и  отомстила  че¬
тырьмя  попаданиями  подряд.  Просто  ахнули  все,  когда  эсминец
врага  с  поразительной  быстротой  лег  на  борт  и  затонул...
XI  дивизион  с  честью  выходил  из  боя.  На  картах  Кассарского
плеса  немцы  теперь  могли  написать:  «Оставь  надежду,  сюда
входящий».
 Старк  приближался.  Под  рукою  начмина  было  собрано  сей¬
час  все,  что  оказалось  поблизости:  два  «новика»,  остальные  —
старики  угольщики.  Им  встретился  XI  дивизион,  а  вдали  уже
завиднелись  германские  эсминцы.  Высоко  вздымался  столб
дыма  над  погибающим  «Громом».  Старк  Поднялся  на  площадку
дальномера,  согнал  прочь  гальванера,  уселся  за  окуляры  сам.
Издали  он  хорошо  видел,  как  к  «Грому»  приближались  мино¬
носцы  противника.  Было  похоже  на  то,  что  немцы  хотят  взять
его  на  буксир,  пожар  загасят,  воду  откачают...
 —  Получится  поганая  история,  —  пробурчал  Старк.
 Создалось  на  дивизии  общее  мнение,  что  сейчас  следует  ата¬
ковать  противника  всеми  эсминцами.  Но  Старк  воспротивился:
 —  Нельзя!  Кроме  дивизиона  Жоржа  Пилсудского,  который
уже  истрепан  в  бою,  со  мною  всего  два  «новика».  Если  рискну
ими,  то  что  останется  на  дивизии?  Одни  угольщики,  на  которых
недокомплект  команды  и  офицеров?  Нельзя,  говорю  я  вам...
 285

В  данном  случае  Старка  обвинять  нельзя.  В  его  отказе  за¬
ключались  практический  смысл  и  забота  о  завтрашнем  дне.
 Семенчук  на  палку  намотал  тряпку,  сунул  ее  в  мазут...
 И  тут  он  заметил,  как  резкими  зигзагами,  словно  стрекозы
над  водой,  мечутся  вокруг  «Грома*  германские  миноносцы.
Их  прицелы  и  трубы  дальномеров,  как  усики  осторожных  жу¬
ков,  все  время  находились  в  движении.  Издали  немцы  ощупы¬
вали  корабль,  как  бы  проверяя  —  пуст  ли  он,  нет  ли  угрозы?..
Семенчук  невольно  сжался  за  барбетом  торпедного  аппарата.
Ползком  влез  на  трубы,  внутри  которых  в  согласном  пучке
величаво  покоились  три  торпеды.  Германские  эсминцы  вдруг
перестало  дергать  из  стороны  в  сторону  —  теперь  они  дружно
пошли  прямо  на  «Гром»...
 Через  двадцать  пробоин  хлестала  в  эсминец  вода.
 Через  разбитые  ростры  и  мостик  перебегал  огонь.
 В  разводьях  волн  вспыхивали  лужи  мазута...
 Рывком  он  запрыгнул  в  кресло  наводки.  Отработал  штур¬
валом  растворение  труб  для  залпа  «веером».  Вдавил  в  глаз
каучуковую  блямбу  прицела.  Ему  все  было  ясно,  и  жизнь  уже
не  ставила  перед  матросом  никаких  задач,  кроме  одной...  Серый
борт  вражеского  миноносца  медленно  закатывался  в  перекре¬
щение  прицельных  нитей.  Семенчук  выждал,  когда  через  вер¬
тикаль  наводки  пройдет  его  фок-мачта,  и  рванул  рукоять  залпа.
Повинуясь  силе  взрыва,  который  произошел  в  трубах,  из  гро¬
мадных  жерл  аппарата  выставились  кабаньи  головы  торпед.
Они  как  бы  нехотя  упали  через  борт  в  море  и  —  пошли,  пошли,
пошли...
 Взрыв!  Эсминец  разнесло  в  атомы,  и  над  водой  осталось
только  темное  облако  угольной  пыли  из  его  бункеров.  Семенчук
с  факелом  в  руке  метнулся  на  камбуз.  Там  еще  пылали  плиты,
а  под  крышками  котлов,  задраенными,  словно  люки,  еще  бун¬
товал,  разрываясь  под  паром,  забытый  всеми  обеденный  борщ...
Пламя  перескочило  на  пропитанную  мазутом  тряпку.  В  два
прыжка  Семенчук  достиг  кормы.
 Швырнул  факел  —  прямо  в  кормовой  погреб.
 Палуба  сразу  раскрылась  перед  ним,  и  горячий  воздух,  вы¬
летев  из  вулкана  погребов,  бросил  кверху  пушки,  кранцы,  уби¬
тых  и  того  человека,  который  дал  жизнь  этому  взрыву...
 Германские  эсминцы  спешно  покидали  Кассары.
 Кто  не  знал  тогда  адмирала  Сушона?  Имя  этого  кайзеров¬
ского  адмирала  было  сюль  же  почтенно  в  морском  мире,  как
имя  британского  флотоводца  Битти...  Это  он,  Вилли  Сушон,  еще
в  четырнадцатом  проскочил  под  носом  английской  эскадры  в
Босфор,  держа  флаг  на  крейсерах  «Гебен»  и  «Бреслау»,  и  эти
корабли  создали  угрозу  Черноморскому  флоту.  Это  он,  Вилли
Сушон,  в  самые  трудные  годы  возглавлял  флоты  Турции  и  Бол¬
гарии  в  их  войне  против  России...  Защитники  Моонзунда  еще
 286

не  знали,  что  сегодня  Сушон  стоит  перед  входом  в  Ирбены,  ко¬
торые  ему  надо  пройти  под  раскатами  церельской  батареи,  —
и  от  этого  в  груди  адмирала  неприятный  щемящий  холодок.
Сушон  отлично  извещен,  что  такое  12  дюймов.  Это  ведь  не  пуш¬
ки,  а  дьяволы,  которые  способны  сокрушить  даже  отличную
крупповскую  броню...
 Последнее  уточнение  деталей,  последние  наставления.
 —  Сейчас,  —  говорит  Сушон,  —  заканчивается  сражение  на
Кассарском  плесе  не  так,  как  нам  бы  хотелось.  Мне  сообщили
с  «Мольтке»,  что  наши  эсминцы  отошли,  потеряв,  кажется,
четыре.  Дырок  наделали  им  больше,  чем  надо!  Утром  наш  пар¬
ламентер  пытался  уговорить  прислугу  Цереля,  чтобы  они  не
дурили  —  ведь  наша  победа  абсолютна!  Но  они  отказались  от
капитуляции.  Будем  их  вразумлять...
 Флаг  адмирала  Сушона  весело  трепещет  над  IV  эскадрой
флота  открытого  моря  —  лучшей  и  мощнейшей  эскадрой  Гох-
зеефлотте.  За  тральщиками  первыми  тронулись  крейсера.  На  хо¬
ду  дотягивая  якоря  до  клюзов,  пошли  германские  дредноуты.
Мощь  эскадры  была  столь  значительна,  что  Сушон,  демонстри¬
руя  немецкое  превосходство,  велел  даже  не  снимать  с  орудий
чехлы.  Башни  морских  гигантов  были  развернуты  «на  ноль».
Пространство  перед  ними  расступалось,  бессильное  противостоять
натиску  бронированных  чудовищ.
 На  Цереле  пока  все  спокойно.  Что  будет?..
 Эсминец  был  почти  однотипен  русскому  «Новику»,  три  его
трубы  отбрасывали  за  корму  теплый  воздух  котельных  устано¬
вок.  Два  германских  матроса  тащили  Семенчука  за  ноги,  будто
пьяного,  в  нос  корабля.  Выходит,  жив...  Плен!
 Немцы  волокли  его,  даже  не  обернувшись  ни  разу,  палуба
была  удивительно  скользкой,  будто  ее  намылили,  Семенчук
ехал  по  ней  на  спине,  бушлат  матроса  задрался  к  самому  за¬
тылку.  Вот  и  срез  полубака.  Немцы  передернули  его  тело  через
высокий  комингс,  и  Семенчук  больно  ударился  затылком  э
станину  порога.  Швырнули  пленного  на  пол,  залитый  цементом,
и  ушли,  плотно  задраив  двери.
 Это  была  душевая.  Корабельная  баня.
 Здесь  пленный  не  был  одинок.
 На  лавках  и  под  лавками  вповалку  лежали  немецкие  мерт¬
вецы.
 «Смотри-ка  ты,  —  рассеянно  подивился  Семенчук,  —  у  нем¬
цев,  как  и  у  нас,  мертвяков  в  баню  складывают...»  Эсминец
увеличил  ход,  резко  вибрируя  избитым  корпусом,  и  мертвецы
сразу  ожили.  С  них  еще  стекала  вода  и  кровь,  разинутые  рты
не  дышали,  глаза  уже  ничего  не  видели,  но  они  задвигались,
стали  перекатываться  с  борта  на  борт,  при  этом  руки  их  об¬
нимали  друг  друга.
 Один  мертвец  тесно  прилип  к  русскому  матросу.
 287

—  Иди,  иди,  —  сказал  ему  Семенчук.  —  Не  придуривайся...
...Пройдет  много-много  лет,  и  жизнь  человека  склонится  к
закату.  Молодость  все  реже  станет  волновать  его  воображение,
и  забегают  внуки,  говоря  ему:  «Дедушка!»  Много  лет  привыч¬
ной  дорогой  будет  ходить  старик  на  работу.  На  лесопилке  он
мастером.  У  него  медаль  партизана  Великой  Отечественной
войны  (сражался  у  Ковпака).  Семенчук  живет  этой  войной,  а  та
война,  давняя,  еще  в  молодости  его,  уже  позабылась.  На  лесо¬
пилке  про  старого  мастера  не  раз  скажут:  «Партизан  Ковпака»,
и  никто  не  назовет  его:  «Герой  Моонзунда...»
 Но  однажды  все  изменится,  и  старый  мастер  с  белорусской
лесопилки  обретет  славу  на  всю  страну.  Будут  писать  о  нем
газеты  и  журналы,  станут  ездить  на  лесопилку  корреспонденты,
историки  по  архивам  установят  то,  что  он  и  сам  позабыл,  его
наградят  высоким  орденом.  Это  странное  награждение  —  ведь
подвиг  «Грома»  совершен  еще  до  Советской  власти.  Семенчук
совершил  его  еще  при  Керенском...  Но  в  том-то  и  дело,  что  флот
при  Моонзунде  сражался  только  во  имя  ленинской  революции.
 Шумит  старый  лес,  и  работает  в  лесу  старая  лесопилка.
Возле  старой  пилы  —  старый  человек.  С  очень  молодой  славой.
 ...Мертвецы  ползали  по  цементу.  Эсминец  сильно  качало.
 Семенчук  стянул  с  себя  бушлат,  стал  выжимать  из  него
воду.
 Он  не  знал  времени,  но  было  как  раз  16.40.
 Артеньев  записал  в  вахтенном  журнале  батареи:
 16.40  —  Туман  рассеялся  над  Ирбенами.  В  направ¬
лении  к  NW  три  дыма.
 16.55  —  Дымы  определились.  Три  дредноута  типа
«Кайзер».  Курсом  SW.  В  охранении  —  крей¬
сера  и  миноносцы.  Объявлена  тревога.
 На  батарею  прибыл  каперанг  фон  Кнюпфер  с  большой  бу¬
тылкой  коньяку.  Осмотрев  через  дальномер  дредноуты  эскадры
Сушона,  он  стал  уговаривать  (и  весьма  настырно)  Артеньева  вы¬
пить:
 —  В  конце  концов,  жить  осталось  несколько  минут.
 Артеньев  пить  категорически  отказался:
 —  Смерть,  как  и  рождение  человека,  есть  акт  возвышенный,
и  не  хочу  свою  гибель  поганить  алкоголем...
 В  нерушимом  спокойствии  проходили  дредноуты,  и  дымы
их  не  таяли,  а  сгущались,  плотно  загустевая  над  Ирбенами.
Кильватер  противника  был  процен:  «Фридрих  дер  Гроссе»,
«Кайзерин»  и  «Кёниг  Альберт»...  Кнюпфер  исчез.  С  орудий  уже
поступали  доклады:
 —  Первое  орудие  (мичман  Поликарпов)  готово!
 —  Третье  орудие  (мичман  Гончаревский)  готово!
 —  Четвертое  орудие  (мичман  де  Ларош)  готово!
 Артеньев  переключил  перед  собой  телефон:
 —  Второе  орудие,  почему  не  готово?
 288

—  Возимся,  —  ответил  прапорщик  Родионов.
 —  Нашли  время.  Быстрее  надо...
 В  центропост  наводки  прошел  матрос  —  незнакомый.
 —  Господин  старлейт,  —  сказал  он,  —  кое-кто  убежал.
 —  Ты  первый!  Как  фамилия?
 —  Орехов.  Старшина  подачи  на  четвертом  орудии.
 —  Иди  на  пушку.
 —  Есть!  Я  хотел  сказать,  что  паника  начинается.
 —  Зачем  ты  мне  говоришь  это?  Я  панике  не  поддаюсь.
 —  Я  сообщаю  вам  как  командиру.
 —  Сообщи  комиссару:  это  его  дело.  Мое  —  стрелять!
 После  первого  залпа  появился  Скалкин:
 —  Снаряды  легли  в  сторону.
 —  Я  не  слепой,  —  раздраженно  ответил  Артеньев.  —  Сам
вижу,  что  пошли  влево,  а  понять  не  могу,  почему  так?
 После  второго  залпа,  который  выкинул  в  Ирбены  миллионы
рублей  русских  денег,  Сергей  Николаевич  огорчился:
 —  Опять  «вилка»  сломалась.  Я  ведь  небезграмотный.  Беру/
все  верно.  Но  отчего,  черт  побери,  я  так  безобразно  стреляю?
 Германские  дредноуты  пока  не  отвечали.
 —  Пошли,  комиссар,  проверим  центр  совмещения...
 На  посту  совмещения  сидел  матрос.  Перед  ним  —  прибор,
на  котором  в  беготне  стрелок  совмещалась  вся  умственная  и
физическая  работа  батареи.  Он  должен  давать  ревун  на  залп,
когда  стрелки  сомкнутся  на  приборе,  как  на  часах  в  полночь.
Артеньев,  стоя  за  его  спиной,  видел,  что  матрос  нажимал  на
ревун  еще  до  совмещения  стрелок,  —  летели  мимо  снаряды,
мимо...
 Кулаком  в  ухо  Артеньев  выбил  матроса  из  кресла.
 —  Ой,  ухо!  —  заорал  тот.  —  Меня,  революционного  мат¬
роса,  в  ухо  ударили...  И  кто  бьет?  Сатрап  недорезанный...
Я  тебя...
 Скалкин  ткнул  его  в  грудь  маузером:
 —  Не  доводи  до  греха.  Трахну  —  ив  дамках!
 Комиссар  сам  уселся  на  совмещении.  Церель  послал  снаряды
по  цели,  и  один  из  дредноутов  вздрогнул,  как  человек  от  страш¬
ного  удара  в  скулу.  Это  было  попадание...  Артеньев  склонился
над  датчиками,  которые  щелкали  на  разные  лады,  дружески
подмигивая  ему  разноцветными  лампочками,  настаивая  на  вни¬
мательности.
 —  Второе  орудие,  —  спросил  в  телефон,  —  вы  очухались?
 —  Это  я,  —  ответили  ему.
 —  Кто  ты?
 —  Орехов,  который  приходил...  Вы  меня  прогнали.
 —  Так  что?
 —  Я  заменил  командира.
 —  А  где  прапорщик  Родионов?
 —  Сбежал.  Тут  психи  собрались.  Водку  пьют...
 Артеньев  бросил  трубку.  Последние  пять  залпов  были  за¬
мечательны,  и  они  радовали  сердце  артиллериста,  как  сложный
 19  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  G 	289
пассаж  на  скрипке,  совершенства  которого  пять  лет  добивался
маэстро.  Головной  корабль  Сушона  задымил  и,  давая  промах
за  промахом,  стал  отворачивать  на  вест.  В  носу  дредноута  забу¬
шевал  огонь.  Артеньев...  заплакал!
 Чья-то  рука  легла  ему  сзади  на  плечо:
 —  Это  я...  матрос  Кулай.  Что  вы  плачете,  старлейт?
 —  Я  устал  ждать  боя.  Я  дождался  боя.  Бой  начался,  и  они
уходят  опять...  Значит,  опять  ждать!  Что  сейчас  на  батарее?
 —  Митинг.
 —  Нашли  время!  Возьму  оружие  и  разгоню  всех.
 —  Не  надо,  —  отсоветовал  Кулай.  —  Вас  могут  разодрать
за  ноги,  и  никакой  комиссар  уже  не  спасет...
 На  щите  расблока  Артеньев  подключил  себя  к  бараку  ма¬
стерских,  где  уже  привыкли  много  болтать  и  мало  делать.
 —  Алё,  —  ответили  ему.  —  Чего  надо?
 —  Положи  трубку  и  не  вешай  ее...  Понял?
 Через  трубку  телефона  он  слышал  противный  голос:
 —  Мы  тут  погибаем  не  пойми  за  што,  а  наш  командир...
Видели  вы  его,  товарищи?  Он  же  пьяный  в  доску,  лыка  не  вя¬
жет.  Сейчас  в  посту  матроса  избил.  Барабанную  перепонку  ему
высвистнул  за  здорово  живешь.  Какой  вывод  сделаем,  това¬
рищи?..
 Артеньеву  стало  тошно,  и  тут  он  вспомнил  Кнюпфера  с  бу¬
тылкой  соблазнительного  коньяка.  «Нет  ли  связи  между  капе-
рангом  и  этим  оратором?»  Писарь  Цереля  шепнул  ему  на  ушко,
как  слова  любви:
 —  Сейчас  вам  мерзость  устроят.  Спасайтесь,  пока  не  поздно...
 Вокруг  поста  собралась  галдящая  орава  батарейцев.
 —  Именем  революции...  дыхните!  —  требовали  они.
 Чего  только  не  делалось  во  имя  революции.  Процедура  весь¬
ма  унизительная,  но  Артеньеву  пришлось  пройти  через  нее.
 —  Нюхайте,  —  говорил  он  с  бранью.  —  Нюхайте,  провока¬
торы!
 Толпа  паникеров  была  неприятно  разочарована.
 —  На  ногах  держится...
 —  Не  валится.
 —  Может,  зажевал?
 —  Сен-сен  такой  есть.
 —  Или  чаю.  Тоже  дух  отшибает...
 Издалека  с  маузером  в  руке  подходил  Скалкин:
 —  В  чем  дело?  А  ну  разойдись.  Иначе  я  вас  нюхать  стану!
 Много  позже,  униженный  и  несчастный,  когда  его  начнут
пытать  и  насиловать  волю,  когда  в  штабе  Либавы  его  станут
бить  палкой  по  голове,  когда  адмирал  Сушон  пожелает  лично
увидеть  Артеньева  и  будет  кричать  на  него,  хамски  выпуская
в  лицо  старлейту  дым  стамбульской  пахитосы,  —  вот  тогда
Сергей  Николаевич  уяснит  для  себя  главное:  жизнь  не  была
прожита  напрасно  —  он  достиг  попадания  в  башню  флагман¬
290

ского  дредноута.  Этот  взрыв  сорвал  прохождение  IV  эскадры
флота  открытого  моря,  Сушон  не  прошел  в  тот  день  через  Ир¬
бены,  и  русская  эскадра  в  Моонзунде  не  была  разгромлена  с
той  стороны,  с  какой  нападения  врага  пока  не  ожидали...
 Брест-Литовский  мир,  подписанный  Лениным,  вернет  Артень-
еву  свободу  и  землю  Отечества  под  ногами,  но  душевный  над¬
лом  трагедии  Цереля  останется  невыправлен  на  всю  жизнь,  и
Сергей  Николаевич  обратится  к  теням  прошлого  —  к  миниа¬
тюрам...  Ах  эти  миниатюры!  Вся  жизнь  превратится  в  сплош¬
ную  миниатюру.  Старый,  сгорбленный  человек,  с  большою  лин¬
зой  в  руках,  будет  обходить  на  Невском  комиссионные  мага¬
зины  и  антиквариаты,  чтобы  не  купить  (нет,  на  это  нужны
деньги!),  а  только  любоваться  сиянием  и  воздушной  прелестью
людей,  живших  задолго  до  него  и  даже  не  знавших,  что  в  Рос¬
сии  существует  такой  Моонзунд...
 ...Одно  попадание!  А  как  оно  много  значило  для  всего  Моон¬
зунда.  Ради  этого  стоило  жить  и  мучиться.
 «Припять»  (имея  на  борту  груз  в  60  мин)  качалась  на  рейде
Куйваста,  и  выборный  командир  ее,  лейтенант  Медведев-2,  еще
переживал  события  вчерашней  ночи.  Как  несправедливо  иногда
оборачивается  судьба!  Он,  с  чистым  сердцем  признавший  рево¬
люцию,  он,  которого  сама  же  команда  выбрала  на  высокий  пост,
и  вот  он  сейчас  глубоко  оскорблен  вчерашним  отказом  команды
ставить  мины  в  Соэлозунде...
 В  дверь  каюты  командира  кто-то  робчайше  постучал.
 —  Входите,  —  сказал  Медведев-2.
 Вошел  предсудкома  «Припяти»  (левый  эсер).
 —  Ну  что?  —  спросил,  садясь  без  разрешения.  —  Все  еще
переживаете?  А  вы  плюньте.
 —  Знаешь,  голуба  моя,  я  рожи  твоей  видеть  не  могу.
 —  Напрасно.  В  общем,  так:  пошли  мины  ставить...
 —  Что-о-о?
 —  Пошли  поставим.  Все  шестьдесят!
 И  тогда  лейтенант  Медведев-2  встал.  Он  раздраил  винты
«барашков»  на  иллюминаторе,  откинул  толстое  и  выпуклое
стекло.  Каюта  сразу  наполнилась  шумом  тоскливого  балтий¬
ского  дождя.  Дождь  ликовал,  выплясывая  на  палубе  минного
заградителя  хорошую  чечетку.  И  вот  под  этот  шум  дождя  лей¬
тенант  Медведев-2  начал  мстить.  Это  был  с  его  стороны  спра¬
ведливый  акт  мщения.  Прямо  в  лицо  предсудкома  он  говорил,
что  его  надо  бы  расстрелять,..
 —  Ты  слышишь?  —  спросил  он,  тоже  ликуя.  —  Идет  дождь,
как  и  вчера.  А  мины  ведь  скользкие...  товар  опасный.  Может,
ты  не  знаешь,  что  такое  мины  «тип  08  (15)»?  Вспомни,  как
было  в  Ирбенах,  когда  их  ставили...  Ты  просто  трус!
 Предсудкома  слопал  все,  что  ему  было  выдано.
 —  Ладно!  —  сказал  он,  поднимаясь.  —  Плевать  на  дождь,
19*
 291

пошли  мины  ставить.  Команда  осознала  свою  ошибку  перед  ре¬
волюцией.  Давай  на  мостик...  веди  нас!
 ♦Припять»  пошла  и  вывалила  за  борт  все  шестьдесят  штук.
Соэлозунд  был  огражден,  и  на  время  спасена  судьба  плеса.
Но  если  бы  они  были  такими  молодцами  вчера,  то  не  было  бы
сегодня  неравной  битвы  эсминцев  на  Кассарах,  не  погиб  бы  и
славный  ♦Гром»...  Может  быть,  иначе  бы  сложилась  вся  судьба
Моонзунда!
 Революционная  свобода,  конечно,  вещь  приятная.  Но  нель¬
зя,  чтобы  свобода  оборачивалась  анархией.  Идет  жестокая  бит¬
ва,  и  такая  тема,  как  ♦хотим  —  не  хотим!»  —  этой  теме  уже
не  место  на  корабельных  митингах...
 Итак,  с  ♦Припятью»  покончено:  с  опозданием  на  сутки,  но
она  свое  дело  сделала.  Революция  бывает  иногда  непростительно
великодушна  —  она  простила  и  ♦Припять».  Но  она  не  простила
других.
 И  в  первую  очередь  —  Церель!
 Когда  ♦Гром»  был  еще  жив,  а  ♦Победитель»  увлекал  за  со¬
бой  в  героические  атаки  XI  дивизион,  когда  пушки  с  палуб
эсминцев  вылетали  за  борт,  как  отгоревшие  спички,  —  именно
в  это  время  миноносец  ♦Амурец»  конвоировал  через  плес
транспорта  ♦Буки»  и  ♦Вассиан»,  идущие  от  Гапсаля  с  ♦батальо¬
ном  смерти  Балтики».
 Большевистский  Центробалт  создал  его  в  Ревеле,  и  давай,  чи¬
татель,  не  будем  пугаться  этих  мрачных  словесных  сочетаний.
Батальон  назвал  себя  ♦батальоном  смерти»  потому,  что  такова
была  мода  времени  и  добровольцы  шли  на  смерть  не  ради
красного  словца.
 —  Да,  мы  смертники,  —  говорили  они  спокойно,  без  над¬
рывного  пафоса.  —  Мы  погибнем  за  революцию,  мы  умрем
здесь  все  и  знаем  это,  но  мы  прикроем  флот,  спасем  честь
России...
 ♦  Буки»  и  ♦Вассиан»  дошли  до  Моона,  когда  судьба  Ори-
сарской  дамбы  висела  на  волоске.  Ее  брали  немцы,  а  матросы
с  линкоров  опять  ее  у  немца  отнимали.  Днем  дамбу  обстрели¬
вали  набегающие  с  моря  через  Малый  Зунд  германские  мино¬
носцы...  Тяжело!
 А  из  лесов  Эзеля  еще  стучали  выстрелы,  вспыхивали  в  от¬
далении,  почти  в  молитвенной  суровости,  приглушенные  воз¬
гласы  ♦  ура».  Это  не  сдавалась  107-я  дивизия!  Это  не  сдавалась
воля  русского  человека.  Это  был  силен  доведенный  до  степени
отчаяния  дух  непобедимых  борцов  за  революцию.
 107-я  дивизия...  Кто  знал  о  тебе  до  Моонзунда?
 Генерал  Иванов...  Кто  ты  такой?
 Комиссар  при  сбежавшем  адмирале  Свешникове  матрос
Женька  Вишневский  пальцами  открывал  веки  своих  глаз  —
он  хотел  только  одного:  спать,  спать,  спать...  С  трудом  он  раз¬
лепил  глаза:  не  верилось!  Будто  снилось:  стоял  перед  ним  сия¬
292

ющий,  надушенный  и  припудренный  после  бритья  капитан  вто¬
рого  ранга...
 —  Пардон,  —  сказал  Женька,  —  а  вы  кто  такие  будете?
 —  Прибыли  из  Ревеля.  Командир  «батальона  смерти»  —
кавторанг  Шишко...  Народовольца  Шишко  ты  знаешь,  ко¬
миссар?
 —  Нет.  Не  слыхал.
 —  Так  вот,  я  его  родственник...  Принимай  смертников!
 Шестьсот  балтийцев,  сосредоточенных  в  движении  к  по¬
двигу,  вступили  на  предмостье  тет-де-пона  Орисарской  дамбы.
Их  было  всего  шестьсот,  и,  следуя  через  дамбу,  они  понимали,
что  шагают  по  своей  могиле...  Смерть  или  победа!  На  Эзеле
еще  горели  костры  отступающих,  к  Моону  пробилась  часть  дан-
ковцев,  козельцев  и  мосальцев.  Обнаглев,  они  требовали  у  флота
кораблей...
 Вишневский  сказал  кавторангу  Шишко:
 —  Бахирев  запретил  брать  их  на  борт,  и  адмирал  прав:
бегут  ведь  не  лучшие,  а  только  худшие.  Так  на  кой  черт  с  ними
вожжаться?  Но  хороших  бойцов  флот  обязательно  выручит...
 —  Это  справедливо,  —  согласился  Шишко,  благоухая.  —
Но  мы  останемся  здесь,  и  ради  нас  корабли  трепать  не  при¬
дется...
 Витька  Скрипов  тоже  хотел  одного:  спать,  спать,  спать.
 Десантников  с  линкоров  отпустили  по  домам  —  на  корабли.
 Из  боя  они  выходили  шатаясь.  Не  знали,  как  до  родимой
койки  добраться.  Карабины  матросов  раскалило  в  выстрелах,  и,
когда  оружие  бросали  в  мокрую  траву,  стволы  шипели  —  с
треском,  как  сало  на  сковородке...  Орисарская  дамба,  прощай!
 К  ночи  штабная  «Либава»  развернулась  на  рейде  Куйваста.
Среди  множества  бочек,  возле  которых  отстаивались  корабли,
«Либава»  искала  в  потемках  бочку  №  14.  Транспорт  вцепился
в  ее  кольцо,  и  «Либава»  недвижно  застыла  на  рейде  под  тенью
Моона.  От  этой  засекреченной  бочки  по  грунту  Кассарского  пле¬
са  тянулся  кабель  телефона  на  Даго;  укрытый  от  глаза  шпио¬
нов,  он  выпрыгивал  из  воды,  чтобы  на  земле  включиться  в
коммутатор  батарей  мыса  Тахкона...  Там,  на  мысе  Тахкона,
самой  северной  точке  Даго,  стоят  такие  же  мощные  батареи,
что  и  на  мысе  Церель.
 Михаил  Коронатович  Бахирев  велел  подсоединить  телефон
своей  каюты  к  вилке  на  бочке  №  14.  Один  из  матросов  прыг¬
нул  за  борт  «Либавы»  на  бочку,  воткнул  вилку  в  патрон  —
готово:  можно  разговаривать  с  Даго.  Попивая  остывший  чаек,
Бахирев  сказал:
 —  Здорово,  дагомейцы!  Кто  у  аппарата?
 —  Говорит  начальник  обороны  острова  Даго  кавторанг  Ни¬
колаев.  Сообщаю,  что  сегодня,  еще  до  битвы  эсминцев  на  Кас-
сарах,  немцы  произвели  попытку  высадить  десант...
 —  С  боем?
 293

—  Без  боя.  Забрали  свиней  на  хуторах  и  все  теплые  вещи
у  эстонцев.  Искали  шерсть.  Даже  клубки  ниток  и  те  у  баб  от¬
нимали.  Перчатки  тоже  снимали  с  жителей.  За  взятое  не  рас¬
плачивались...  Ну  а  как  там,  на  Цереле?  —  спросил  Нико¬
лаев.  —  Меня,  вы  понимаете,  это  особенно  волнует,  ибо  мы,
тахконцы,  ответственны  за  судьбу  Моонзунда  в  той  же  степени,
что  и  церельцы.  Только  до  нас  очередь  в  немецком  графике
еще  не  дошла.
 —  Церель  держится,  —  отвечал  Бахирев.  —  Я  прерываю
разговор  с  вами,  ибо  ко  мне  пришла  делегация  с  линкоров...
 Делегация  с  линкоров  была  большевистской.  Возглавлял  ее
комиссар  со  «Славы»  —  матрос  Андрей  Тупиков.
 —  Погодите,  —  остановил  его  речь  Бахирев.  —  Сначала
скажите,  как  вы  ладите  с  каперангом  Антоновым?  Он  мне  уже
не  раз  жаловался,  что  нервы  у  него  стали  хуже,  чем  мочалки.
 —  Старик  хороший  и  дело  свое  знает,  —  отвечал  Тупиков.—
Вы  не  волнуйтесь,  адмирал,  наша  партийная  организация  не  из
дураков  состоит...  Зачем  же  нам  напрасно  трепать  заслуженного
человека?
 Делегаты  пришли  к  Бахиреву  с  претензией:
 —  На  «Славе»  радисты  перехватили  радио  с  Цереля.  Дело
там  —  дрянь!  Хотя  и  артачатся.  А  почему  линкоры  наши  про¬
стаивают?  Командам  такое  не  нравится:  мы  же  не  пасхальные
яйца,  которые  до  следующего  года  хранить  надо?  Пускайте  нас
в  оборот...
 Адмирал  выждал,  когда  Тупиков  скажет  ему  все.
 —  Я  вас  понял.  Это  верно,  что  я  придерживаю  линкоры.
Такова  суть  морской  стратегии:  линейные  силы  —  главные  ко¬
зыри  в  игре,  ими  кроют  последнюю  карту  противника.  В  этом
вопросе  не  советую,  комиссар,  горячиться.  «Слава»  и  «Граж¬
данин»  несут  в  себе  потенциальную  силу  воздействия  на  собы¬
тия.  Даже  не  участвуя  в  битве,  они  лишь  своим  присутствием
охлаждают  противника,  чтобы  он  не  слишком-то  зарывался  с
нами...  Вы  меня  поняли?
 —  Мы  вас  поняли.  Но  нас,  линейных,  три  тыщи  гавриков.
Каждому  в  ухо  вдувать  эти  истины  большевики  не  могут.
Дайте  дело!
 —  Ладно.  Пусть  на  «Гражданине»  меняют  белье...
 Менять  белье  —  значит,  можно  готовиться  к  бою.  Того  и
ждали  на  линкорах.  Делегация,  радостно  шумя,  собралась  ухо¬
дить,  но  один  матрос  из  ее  состава,  совсем  молоденький,  успел
сладчайше  вздремнуть  на  адмиральском  стуле.  Тупиков  пота¬
щил  его  к  дверям.
 —  Это  наш,  —  пояснил  Бахиреву.  —  Сосунок  еще,  но  ра¬
стет,  будто  на  дрожжах.  Вы  уж  извиняйте  его:  в  десанте  был,
не  спал  двои  сутки.  Вот,  как  сел,  так  все  дырки  на  нем  и  за¬
драились.
 Витька  Скрипов  окончательно  проснулся  только  на  катере,
который,  раздвигая  тьму  рейда,  медленно  пробирался  среди  ко¬
раблей.
 294

— 	С  адмиралом-то  договорились?  —  спросил  зевая.
 — 	Проспал,  брат.  Завтра  «Гражданин»  двинет  к  Церелю.
 — 	Церель...  у-у,  как  страшно!  Это  тебе  не  дамба...
Завтра  покажет:  быть  Церелю  или  не  быть.
 Артеньев  до  полуночи  принимал  «делегации».
 —  Мы  не  можем  сражаться.  Сдавайте  батареи  немцам.
 Он  посылал  их  к  черту,  и  они  мялись  в  дверях.
 —  Так  мы,  —  спрашивали,  —  можем  уйти  с  Цереля?
 Но  эти  «делегаты»  хотя  бы  спрашивали  разрешения.  Другая
же  часть  прислуги,  полностью  деморализованная,  вообще  счи¬
тала,  что  она  свободна  от  всякого  долга.  Была  глухая  ночь,
едва  освещенная  лучами  прожекторов  с  моря,  когда  Артеньева
вызвали  в  казарму  для  собрания.  Он  пришел  в  барак  и  сразу
понял,  что  никакого  собрания  нет  и  не  будет.  С  ним  просто
решили  разделаться  «как  с  последним  препятствием,  —  писал
он  через  несколько  лет,  —  которое  стоит  на  пути  капитуля¬
ции».  Посреди  барака  —  ведро  с  самогонкой,  люди  подходили,
черпали  кружкой,  пили  и  предлагали  ему:
 —  Господин  старлейт,  хлебните  для  храбрости...
 Артеньеву  лучше  бы  молчать,  но  он  заговорил:
 —  Пока  вы  еще  не  надрались  до  полного  оскотинения,  пока
вы  еще  способны  хоть  как-то  мыслить,  я  вам  скажу  все,  что
думаю.  Церель  будет  сражаться  и  без  вас!  Вашей  паники  я
не  понимаю.  Мы  вчера  стреляли  как  раз  отлично,  а  немцы
стреляли  как  раз  отвратительно.  Неужели  даже  этот  факт  не
способен  придать  вам  бодрости?..  Но  после  этого  ведра  мне
говорить  с  вами  не  о  чем.  Вы  хуже  предателей!  Предатель  хоть
берет  деньги,  а  вы  торгуете  честью  русского  воина  бесплатно...
Сволочи  вы  и  подонки!
 Барак  решил  с  ним  разделаться,  но  эта  речь,  произнесенная
сурово  и  чеканно,  остановила  убийц.  В  спину  стали  кричать:
 —  Дайте  радиву,  что  мы  не  можем  сражаться.
 —  Хорошо,  я  дам!  Я  сообщу  Бахиреву  все,  как  есть...
 Вместе  с  комиссаром  старлейт  составил  радиограмму  на
Куйваст:  «Положение  Цереля  критическое.  Ждем  немедленной
помощи.  Приход  флота  к  утру  может  спасти  положение».  Со¬
держание  этой  шифровки  Скалкин  сознательно  довел  до  гарни¬
зона  Цереля,  и  слабой  надеждой  на  приход  кораблей  он  все-
таки  удержал  людей  до  утра.
 Из  бухты  Менто,  куда  собирались  все  дезертиры  и  где  еще
качались  миноносцы  «Украйна»  и  «Войсковой»,  оттуда,  из  этой
благословенной  тиши,  осененной  белым  флагом  капитуляции
(хотя  капитуляции  еще  и  не  было),  позвонил  на  Церель  капе-
ранг  фон  Кнюпфер:
 —  Я  думаю,  что  пора  вам  начать  расстрел  *  орудий.  Начи¬
найте  выкатывать  весь  боезапас  Цереля  в  Ирбены  и...  уходите.
 *  Расстрелять  орудия  —  значит  дать  на  них  пре¬
дельное  количество  выстрелов,  при  котором  изнашиваются  кана¬
лы  стволов.
 295

—  Рано,  —  ответил  ему  Артеньев.  —  Вы  не  беспокойтесь:
нам  ведь  до  Менто  теперь  так  же  далеко,  как  до  Луны.  Есть
еще  честные  люди  на  Цереле,  и  они  не  побегут...
 На  другом  конце  провода  (в  бухте  Менто)  раздался  отчет¬
ливый  зевок  Кнюпфера,  —  вот  от  кого  идет  разложение!
 На  штабной  «Либаве»  всю  ночь  гремели  трапы  от  беготни,
хлопали  двери  радиорубок,  сновали,  звеня  цепками  дудок,  рас¬
сыльные,  все  изнервничались  от  напряжения.  Казалось,  центр
сражения  за  Моонзунд  теперь  переместился  с  Кассарского  плеса
на  Церель.
 Флотоводец  —  почти  шахматист,  но  свою  партию  он  разы¬
грывает  не  на  доске,  а  на  карте;  и  линкор  зачастую  —  как
ферзь,  крейсер  —  как  ладья,  эсминец  —  как  слон,  а  дальше
спешат  на  погибель  пешки  —  тральщики,  посыльные,  прочие
суда  на  побегушках,  с  потерями  которых  мало  считаются.  Ноч¬
ная  рокировка  сил  была  проведена,  и  к  утру  фигуры  заняли
свои  места.
 Но  мысль  пульсирует  сейчас  и  за  островом  Эзель:  на  флаг¬
манском  «Мольтке»  тоже  не  спят,  тоже  прикидывают,  тоже
выдвигают  различные  версии.  Немцам  уже  ясно:  русская  эскад¬
ра  попадается  в  клещи,  еще  один  прорыв  через  Ирбены  —  и
германские  дредноуты  вползут  в  Рижский  залив...  Этой  ночью
в  глубине  Эзеля  стали  затихать  выстрелы.  По  темным  лесам  и
болотам  блуждали  женщины  с  детьми,  на  кочках  умирали  офи¬
церы  и  солдаты.  Немецкие  автоматчики,  прочесывая  Эзель,  по¬
всюду  натыкались  на  трупы...  На  рассвете  107-я  дивизия,  уже
на  последнем  пределе  сил,  начала  поодиночке  складывать  ору¬
жие.  Немцам  очень  хотелось  бы  видеть  акт  капитуляции  —  до¬
кумент,  подтверждающий  слабость  русской  армии,  и  каждого
из  107-й  дивизии  они  настойчиво  допрашивали:
 —  Где  генерал  Иванов?  Нам  он  нужен,  чтобы  расписался...
 Но  генерал  Иванов  в  эту  ночь  поднялся  от  костра,  зарядил
пулями  барабан  револьвера  и  ушел  во  тьму,  раздвигая  кусты.
Судьба  этого  человека  и  до  сих  пор  неизвестна.  Так  прошла
ночь,  и  наступил  рассвет.  С  утра  на  корабли  полезли  беглецы
и  дезертиры,  которым  удалось  с  Эзеля  перескочить  на  Моон,  а
теперь,  попав  в  Куйваст,  они  жаждали  одного  —  ощутить  под
ногами  палубу,  чтобы  бежать  дальше  на  материк.  Матросы
устраивали  на  кораблях  обыски,  вылущивали  таких  «гостей»
из  разных  придонных  щелей,  гнали  обратно  на  берег:
 —  Две  ноги  есть?  Две  руки  есть?  Вот  иди  и  воюй...
 Германские  эсминцы  снова  начали  рваться  на  Кассары,  но
их  стремление  на  плес  тут  же  гасили  огнем  канонерки  «Хиви¬
нец»  и  «Храбрый»,  стоявшие  с  ночи  в  брандвахте.  Постепенно,
чем  больше  отступал  мглистый  рассвет,  Кассарский  плес  ожи¬
вал.  За  пеленою  мелких  дождей,  секущих  темную  воду,  проно¬
сились  русские  миноносцы.  Их  винты  размывали  близкий  грунт,
за  кормами  кораблей  тащились  длинные  ленты  придонной
296

грязи.  На  месте  разрывов  снарядов  долго  бурлили,  лопаясь  гни¬
лостными  пузырями,  каскады  желтой  илистой  пены.  Тонуть
здесь  людям  неглубоко,  но  смерть  от  этого  не  становится  краше.
Если  забраться  на  марс,  то  с  высоты  хорошо  просматриваются
мачты  германских  эсминцев,  торчащие  из  воды;  они  уже  на¬
шли  место  своего  последнего  успокоения,  и  да  пребудут  здесь
как  память  о  войне,  пока  море  не  разломает  их  в  лихие  осен¬
ние  непогоды.
 ...День  четвертый  —  день  реквиема  Церелю!
 Артеньев  отодвинулся  от  прицелов:
 —  Комиссар,  хочешь,  посмотри  и  ты  на  немцев.
 —  Чего  уж  там  любоваться!  Давайте  сигнал  к  бою...
 Церель  открыл  огонь,  после  чего  германские  дредноуты  на¬
чали  перемешивать  его  с  землей.  Высоко  взлетели  разбитые
рельсы.  Дым  вздымался  на  чудовищную  высоту.  Осколки  же¬
стоко  изрезывали  бетон  укрытий.  Из  каркасов  брустверов  урод¬
ливо  выпучивало  основу  досок  и  бревен...  Церель  сражался.
 Но  тут  побежала  в  лес  прислуга  второй  башни.  Артеньев
видел,  как  впереди  солдат  прытко  наяривает  до  кустиков  сам
командир  —  прапорщик  Родионов.
 —  Минус  одно,  остается  три,  —  сказал  Артеньев.
 Близкий  разрыв  засыпал  его  мерзлой  землей,  сверху  упала
мертвая  чайка.  Шатаясь,  он  снова  приник  к  прицелам,  и  перед
старшим  лейтенантом  —  какой  уже  год!  —  все  так  же  волно¬
валась  серая  простыня  Ирбен,  на  которой  ползали,  будто  вши,
отвратительные  живчики  вражеских  кораблей.  Время  от  вре¬
мени  оттуда  вспыхивали  огоньки,  почти  мирные,  похожие  на
булавочные  головки,  —  это  были  выстрелы  дредноутов,  которые
отзывались  на  Цереле  страданием...
 Ему  позвонили  с  первого  орудия:
 —  Это  я...  мичман  Поликарпов.  Даю  последний  выстрел.
 —  Почему  последний,  черт  побери?
 —  Прислугу  отпустил  в  лес.  Не  отпусти  —  сами  бы  убе¬
жали...
 Остались  две  башни,  и  эта  арифметика  была  постыдной.
 Прислуга  третьего  орудия  то  убегала,  то  возвращалась.
Ей  было  страшно  —  и  она  бежала.  Потом  делалось  стыдно  —
и  она  возвращалась.  Вражеские  снаряды  ложились  возле  погре¬
бов,  упрятанных  под  массивом  бетона,  а  потом  перескочили
ближе  к  батарее.  С  четвертого  орудия  мичмана  де  Лароша
стреляли  по  дезертирующим,  и  они  падали  под  пулями,  не
успев  укрыться  в  лесочке.  Артеньев  видел  все  это  и  соединил
себя  с  четвертым.
 —  У  аппарата  хозяин  подачи  —  Орехов.
 —  Молодцы,  четвертая!  Как  у  вас  дела?
 —  Как  сажа  бела.  Но  за  нас  будьте  уверены...
 Сергей  Николаевич  потом  спросил  Скалкина:
 —  Этот  хозяин  подачи  Орехов  тоже  большевик?
 297

—  Нет.  Сочувствующий  нам.
 Артеньев  отработал  данные  к  новому  залпу  и  сказал:
 —  Сейчас  я  тоже  сочувствующий.  Всем,  кто  борется.  Мне
надоели  эти  визги  и  писки.  Я  уважаю  вот  таких,  как  этот
Орехов...
 От  третьего  орудия  убегал  в  лес  его  командир,  мичман  Гон-
чаревский,  и  кричал  в  сторону  четвертого  орудия:
 —  Не  бей  меня...  не  бей!  Я  не  убегаю  —  я  только  догоню
своих,  чтобы  устыдить  их...  я  вернусь  еще...  не  стреляй!
 Прислуга  третьего  орудия  вернулась,  дала  по  врагу  еще
четыре  залпа,  после  чего  снова  разбежалась.  Артеньев  снял
шинель,  долго  вытрясал  из  нее  землю.  Его  настиг,  как  удар  но¬
жом  в  спину,  звонок  из  деревни  Менто  —  от  каперанга.
 —  Вы  эту  канитель  там  кончайте,  —  сказал  фон  Кнюпфер
озабоченно.  —  А  то  немцы  могут  и  в  самом  деле  на  вас  рас¬
сердиться.  Дредноуты  до  сих  пор  только  постреливали,  а  теперь
станут  стрелять.  У  них  техника,  сами  знаете,  не  чета  нашей...
 Раздался  грохот,  и  батарейный  паровоз  кверху  колесами  по¬
катился  под  насыпь.  Прерывая  стукотню  дизелей,  еще  работав¬
ших  в  подземельях  Цереля,  завывали  конвейеры  подачи  сна¬
рядов,  ревуны  звали  прислугу  батарей  к  залпу...  Фон  Кнюпфер
намекнул:
 —  У  меня  над  Менто  белый  флаг,  и  нас  немцы  не  трогают.
 —  Это  —  что?  Добрый  совет?
 —  Тема  для  размышлений,  —  ответил  Кнюпфер.
 —  Благодарю.  Но  Церель  уже  имеет  свою  тему...
 Артеньев  разбил  трубку  телефона,  будто  она  виновата  в
измене  начальства.  Полтора  часа  зверского  напряжения  кончи¬
лись.  Германские  корабли  выходили  из  зоны  огня  батарей.
Артеньев  огляделся  во  внезапной  тишине  и  увидел,  что  на  Це¬
реле  остались  лишь  офицеры,  верные  долгу,  и  матросы-больше¬
вики...  Сколько  он  ругал  этих  большевиков,  порою  даже  остро
ненавидел,  но  сейчас,  когда  пришло  время  умирать,  они  оста¬
лись  на  постах,  они  открыто  принимали  вызов  неприятеля  и  от
смерти  не  прятались...
 —  Да!  —  сказал  он  комиссару.  —  Пусть  так  и  будет.  Это
не  сгоряча.  Это  от  души...  Ты  этого  офицерам  не  болтай.  Пусть
между  нами.  Считай  меня,  как  и  Орехова,  тоже  сочувству¬
ющим...
 Высокой  свечкой  сгорал  над  морем  древний  маяк  Цереля.
 В  этот  день  мичман  Сафонов  сбил  четвертый  самолет  про¬
тивника.  Каждый  день  он  сбивал  по  одному  «фоккеру»,  и  ему
везло.  А  сейчас,  когда  он  возвращался  с  разведки,  его  гидроплан
немцы  расстреляли  над  морем.  Хорошо,  что  неподалеку  кру¬
тился  «Разящий»,  летчика  подобрали,  и  стремительный  мино¬
носец  доставил  его  в  Куйваст...
 —  Пусть  он  войдет,  —  сказал  Бахирев.
 Мичман  Сафонов  (весь  мокрый,  челка  свисала  из-под  шлема
293

на  разбитый  лоб)  предстал  перед  адмиралом  в  салоне  «Ли-
бавы».
 —  Ну?  —  спросил  Бахирев  и  тут  же  кликнул  вестовых,
чтобы  приготовили  для  пилота  горячую  ванну  с  дозой  одеко¬
лона.
 —  Значит,  так...  —  начал  рассказ  Сафонов.  —  По  всей  до¬
роге  от  Цереля  до  Менто  тянутся  люди  с  сундуками  и  котом¬
ками.  Могу  поклясться,  что  даже  с  неба  видно  —  многие  из
них  пьяные.
 —  Откуда  спирт?  —  хмыкнул  Бахирев.
 —  Свинья  грязи  всегда  найдет...  Разрешите  продолжать?
 —  Прошу.
 —  Я  пролетел  и  над  перешейком  Сворбе,  где  еще  вчера  дер¬
жались  каргопольцы,  не  пускавшие  немца  к  Церелю...  Сегодня
из  окопов  уже  торчат  шишаки  германских  касок,  а  каргополь¬
цы  погибли.  Страшно  горит  над  Церелем  маяк!  Когда  я  сни¬
зился  над  ним,  меня  чуть  не  сбило.  Очевидно,  на  маяке  был
потайной  склад  боеприпасов  и  сейчас  они  рвутся.
 —  А  что  на  батареях  Цереля?  —  спросил  Бахирев.
 —  Батареи  молчат.  Людей  сверху  не  видно.
 —  Благодарю.  Вас  ждет  ванна...
 В  подкрепление  доклада  пилота  с  дивизиона  сторожевиков
прибыл  рапорт  такого  содержания:  гарнизон  Цереля  бежал  в
Менто,  где  потребовал  срочно  сдать  немцам  полуостров,  настаи¬
вая  при  этом,  чтобы  начальство  не  вздумало  что-либо  уничто¬
жить  на  батареях,  дабы  не  вызвать  ответной  мести  противника...
 Бахирев  сказал  Старку:
 —  Вопрос  нескольких  часов,  и  пролив  Ирбены  как  позиция
для  России  перестанет  существовать.  С  падением  Цереля  мы  име¬
ем  лишь  Моонзунд...  Дайте  запросное  радио  на  «Украйну»!
 «Украйна»  из  бухты  Менто  отвечала  конкретно:  «Церель
сдался,  иду  на  Куйваст».  Эсминец  прибыл  на  рейд  Куйваста,
имея  на  борту  питерских  рабочих,  снятых  с  землечерпалок,  и  по¬
следних  инженеров,  которые  застряли  на  Сворбе.  Командир
«Украйны»  от  хронического  недосыпания  шатался.
 —  Ваши  впечатления?  —  отрывисто  спросил  его  Бахирев.
 «Миноносник»  с  трудом  разомкнул  красные  веки.
 —  Там...  каша,  —  сказал  он,  махнув  рукою.
 —  Церель,  значит,  уже  сдан?
 —  Вроде  бы.
 —  Сдан  или  не  сдан?  —  переспросил  адмирал.
 —  Там  никого  уже  не  осталось.  Из  этого  можете  понимать
как  угодно:  сдан  Церель  или  не  сдан...
 —  Но  это  в  корне  меняет  все  дело,  —  заметил  Бахирев.
 Как-то  не  укладывалось  в  сознании,  что  Россия  потеряла  сей¬
час  Ирбены...  Сквозь  эфирную  трескотню  в  рубки  линкора  «Граж¬
данин»  вонзилась  ясная  дробь  приказа:
 Церель  уничтожить.
 Итак,  все  кончено.  Русский  флот  покидал  Ирбены.
 299

«Уничтожить  Церель!»  —  приняли  радио  на  «Гражданине».
Читатель,  но  ведь  Церель  еще  жив!
 Сколько  было  их  там?  Немного...  Вокруг  Артеньева  собра¬
лось  человек  двадцать,  и  он  им  сказал,  что  время  не  ждет.
 —  От  Цереля  мы  оставим  врагам  только  рожки  да  ножки!
 Скинули  шинели.  Открыли  погреба.  Это  очень  тяжелая  рабо¬
та  —  таскать  на  себе  фугасы.  Мешки  с  сахарным  песком  —
пушинка  по  сравнение  с  картузами  зарядов.  Артеньев  тоже  тру¬
дился,  как  грузчик,  и  по  тому,  как  прошибал  его  обморочный
пот,  старлейт  понял,  что  молодость  кончилась  —  не  стало  сил,
что  были  раньше.
 —  Клади  сюда,  —  командовал  он.  —  Осторожней,  ребята...
 В  горло  каждой  двенадцатидюймовки  вогнали  по  два  фугаса.
А  вплотную  к  ним  притиснули  подрывные  патроны.  Через  кана¬
лы  пушечных  замков  продернули,  как  шнуры  через  дырку,  галь¬
ванические  проводники  запалов.  Провода  эти  размотали  по  зем¬
ле  —  до  самых  блиндажей,  где  и  собрались  все  вместе.  Догово¬
рились:
 —  Подождем  рвать.  Может,  Бахирев  еще  придет  с  кораблями?
 Бахирев  не  пришел.  Но  зато  из  Менто  часто  появлялись  ка¬
кие-то  растрепанные  «делегаты»,  место  которым  —  в  психиатрич¬
ке  или  на  том  свете.  Некоторых  так  развезло  от  спирта,  что  на
ногах  уже  не  стояли.  Оказывается,  сидя  под  белым  флагом  в
Менто,  они  прослышали,  что  церельцы  хотят  взорваться,  и  по¬
тому  белофлажники  рассыпали  перед  честными  бойцами  страш¬
ные  угрозы:
 —  Вот  тока  рвани,  я  тебе  рвану...  Это  што  получается?  Ты,
значица,  рванешь,  а  немец  с  нас  за  неисправность  взыщет...
 Какой-то  пьяный  матрос,  наоборот,  стоял  за  немедленное  уни¬
чтожение  Цереля  и  сдуру  поджег  арсенал.  Горящий  арсенал  вы¬
звал  над  Церелем  бурю  огня,  из  которого  тучами  вылетали  пули
и  ракеты.  Одна  из  ракет  убила  самого  поджигателя.  В  руках  у
Скалкина  появилась  откуда-то  немецкая  винтовка  с  оптическим
прицелом.
 —  Хорошая  штука,  —  сказал  Артеньев.  —  Дай-ка  посмот¬
реть.
 —  Нарядная.  Только  бьет  криво.  Видать,  стукнута...
 С  моря  опять  подошли  корабли  кайзера,  подвергая  Церель
безжалостному  обстрелу.  Артеньев  из  блиндажа  чувствовал,  как
снаряды  копают  землю,  и  досадовал  на  безобразную  стрельбу
противника.
 —  Плохо  стреляют,  —  говорил  он.  —  Даже  не  верится,  что
немцы  хорошо  отстрелялись  в  Ютландском  сражении.  Ну,  посу¬
дите  сами,  второй  час  возятся  с  нами,  мы  им  даже  не  отвечаем,
казалось  бы,  чего  уж  проще?  Так  нет  же  —  не  могут  накрыть
как  следует...
 Все  его  поняли  правильно:  старлейт  хотел  полного  разруше¬
ния  батарей,  чтобы  не  возиться  с  ними  самому.  Скалкин  под¬
нялся:
 —  Я  схожу...  Эй,  у  кого  спички  есть?
 300

—  Ты  куда?
 —  Да  подпалю  что-нибудь.  А  так  много  ли  высидишь?  На
этих  немцев  какая  надежда?  Им  не  фугануть  точно...
 Скалкин  выпустил  из  бочек  нефть  на  землю,  поджег  барак
офицерского  собрания,  запалил  провизионку.  Была  как  раз  сере¬
дина  дня,  когда  в  штабе  Бахпрева  расшифровали  радиограмму,
перехваченную  с  германских  дредноутов:  «ЦЕРЕЛЬ  ПРИ  ОБ¬
СТРЕЛЕ  С  ТРЕХ  СТОРОН  НЕ  ОТВЕЧАЕТ  НАМ,  ВИДИМ  ДЫМ...»
В  это  самое  время  Аргеньев  замкнул  гальваноключ,  вызывая
взрывы  на  батареях.  Но  четыре  башни  по-прежнему  нерушимо
глядели  в  Ирбены  со  своих  парапетов.  Что-нибудь  одно:  или
осколками  перебило  проводники,  или...
 —  Или,  как  всегда,  вредительство,  —  сказал  Артеньев.
 Скалкин  распахнул  дверь  блиндажа,  высунулся  наружу.
 —  Немцы!  —  крикнул  он.  —  Садятся!
 —  Высаживаются,  —  поправил  его  Артеньев  —  С  моря?
 —  Нет.  Садятся.  С  неба.
 На  фоне  пожаров  метались  над  Церелем  две  тени  аэропла¬
нов,  которые  скоро  коснулись  колесами  земли.  Церельцы  выжда¬
ли,  чтобы  летчики  вышли  из  кабин,  и  Артеньев  скомандовал
комиссару:
 —  Лупи  их  из  своей  оптики...  Чего  смотришь?
 Немцы,  увидев  русских,  кинулись  к  своим  аппаратам,  в  крас¬
ном  дыму  провернулись  лопасти  пропеллеров,  и,  взяв  разбег  на
поляне,  самолеты  улетели  в  Ирбены  —  в  сторону  своих  кораб¬
лей...
 «Гражданин»  уже  приближался  к  Аренсбургу.
 «Гражданин»  проходил  в  узостях  мелководий,  протираясь
бортами  между  банками  и  минами.  Одно  резкое  движение  кор¬
мы  могло  обернуться  концом  для  всей  многочисленной  команды
линкора.  За  ним  шли  в  кильватерной  струе  конвойные  эсмин¬
цы  —  «Амурец»,  «Стерегущий»  и  «Туркменец  Ставропольский».
Германские  самолеты  появились  сразу,  как  только  штурман  до¬
ложил  о  приближении  Аренсбурга.  Аэропушки  «Гражданина»
отгоняли  их  прочь  от  кораблей...
 Солнце  было  уже  на  закате.  Быстро  наваливалась  темная
осенняя  ночь,  и  черта  эзельского  побережья  выступила  в  тем¬
ноте  зловеще  и  зыбко.  В  команде  росло  нервное  напряжение.
При  появлении  перископа  подлодки  линкор  открыл  огонь  ны¬
ряющими  снарядами,  и  азарт  был  столь  велик  в  матросах,  что
офицеры  силой  тащили  комендоров  от  пушек,  кричали  людям:
 —  Хватит!  Опомнись...  хватит!  Куда  лупишь?
 С  ночного  неба  на  линкор  были  сброшены  бомбы,  одна  из  них,
не  взорвавшись  почему-то,  с  резким  шипением  догорала  на  воде.
До  команды  долетел  зловонный  запах,  который  вентиляция  впи¬
тала  в  утробу  корабля,  и  долго  в  отсеках  пахло  какой-то  га¬
достью.  Справа  остались  огни  Аренсбурга  —  близок  уже  Церель,
и  все  примолкли...  Вот  он!  —  как  будто  у  входа  в  Ирбены  поло¬
301

жили  раскаленную  жаровню  (это  горела  земля).  Бурные  фонта¬
ны  огня  смерчеподобно  выплескивало  к  тучам.  Обгорелый  ске¬
лет  маяка  коптил  небо,  как  похоронная  свечка.  От  берега  слы¬
шалась  еще  стрельба.  А  на  черной  воде  спасались  люди.  Вдоль
всего  побережья  Сворбе  сновали  плоты  и  шлюпки,  таскались  бук¬
сиры  и  курортные  паромы.  Люди  кричали  в  сторону  кораблей  о
помощи,  но  «Гражданин»  брать  никого  не  стал,  и  людей  выхва¬
тывали  из  воды  идущие  за  линкором  миноносцы...
 Исполняя  приказ,  «Гражданин»  открыл  огонь  по  Церелю.
 Очевидец  пишет:
 «Стрельба  в  полутемноте  по  собственной  же  бата¬
рее,  с  таким  трудом  и  с  такой  поразительной  быстро¬
той  построенной  в  течение  летней  и  осенней  кампании
17-го  года  и  которая  честно  отстаивала  Ирбенский
пролив...  наконец,  эта  мрачная,  но  величественная
картина:  пожары,  неприятельские  аэропланы,  пуле¬
метная  стрельба,  разбросанные  кругом  шлюпки  и
буксиры  с  людьми,  панически  покинувшими  свои
посты,  —  все  это,  вместе  взятое,  запечатлелось  в  па¬
мяти  каждого  участника  нашего  похода  к  Церелю».
 Среди  гибнущих  и  тонущих  эсминцы  иногда  выуживали  и
офицеров  с  батарей.  Ошалелые  от  пережитого,  они,  казалось,  не
отвечали  на  вопросы,  а  злобно  огрызались:
 -  Да  нет,  нет!  На  Цереле  уже  никого  не  осталось.  Вы  по¬
смотрите  сами,  что  творится:  разве  тут  человек  выживет?
 Их  спрашивали  —  уничтожены  ли  батареи  Цереля,  они  от¬
вечали:
 —  Да,  конечно.  Иначе  и  быть  не  может...
 Об  этом  стало  известно  на  «Гражданине»,  и  горнисты  линко¬
ра  сыграли  «дробь».  С  мостика  последовал  приказ:
 —  Задробить  стрельбу.  Орудия  на  ноль.  Чехлы  закинь...
 «Гражданин»  с  трудом  развернулся  корпусом  среди  мелко¬
водий,  его  массивный  форштевень  обратился  на  норд  —  в  сто¬
рону  Куйваста.  Пассажирский  пароходишко  «Генерал  Циммер¬
ман»  напоминал  столичный  трамвай,  который  не  только  забили
изнутри,  но  и  облепили  снаружи  несчастные  пассажиры.  Про
буксиры  и  говорить  нечего:  они  едва  ползли,  а  на  палубах  эс¬
минцев  тоже  качалась  плотная  безмолвная  стенка  спасенных  со
Сворбе...  «Вид  у  этих  людей  (по  словам  очевидца)  был  крайне
жалкий,  запуганный,  голодный  и  обобранный».
 В  командах  кораблей  рассуждали  о  спасенных  так:
 —  К  собакам  наше  отношение  намного  лучше...
 Никто  из  матросов  не  заговорил  со  спасенными.  Не  дали  им
даже  кружки  кипятку,  чтобы  обогрелись.  Спички  не  чиркнули  —
цигарки  им  раскурить.
 А  если  кто  из  спасенных  что-либо  просил,  то  его  посылали:
 —  Иди  к  Пушкину...  к  Александру  Сергеичу!
 И  тогда  гарнизон  полуострова  Сворбе,  кажется,  и  сам  понял,
что  они  такого  отвращения  стоят.  За  кормами  уплывающих  ко¬
302

раблей  (за  их  же  спинами)  сейчас  феерически  догорал  Церель,
который  они  предали...  Они  предали  Ирбены.  Предали  главный
рубеж  обороны  всего  Моонзунда.  Теперь  они  плыли!  К  жизни.
В  тыл...
 Луч  прожектора  с  «Гражданина»  выхватил  из  тьмы  кусок
моря.  На  волнах  качалась  доска,  а  к  доске  прилипла  фигурка  че¬
ловека.  Его  сумели  поднять  на  палубу  линкора.  Это  был  мичман
Гончаревский  —  командир  3-го  орудия  с  Цереля.  На  палубе  его
долго  и  мучительно  рвало  морской  водой.  Мичмана  спросили:
 —  Батареи  на  Цереле  уничтожены?
 —  Кто  вам  сказал  эту  чушь?  —  ответил  Гончаревский.  —
Я  был  с  Артеньевым  до  последнего  момента.  Мы  хотели  уничто¬
жить  орудия,  но  гальваноключи  не  сработали...  Церель  не
уничтожен,  и  угроза  захвата  его  немцами  в  полной  исправности
остается!
 Это  была  новость.  Разгорались  огни  Куйваста.
 И  состоялся  митинг  кораблей  —  самый  кратчайший.
 Слушали:  дело  о  предательском  поведении  гарнизона  ба¬
тарей  полуострова  Сворбе,  о  прислуге  двенадцатидюймовок  Цере¬
ля,  об  их  постыдном  бегстве  в  бою,  об  их  спасенных  шкурах.
 Постановили:  предать  самому  суровому  революционно¬
му  суду  весь  состав  спасенных  сегодня  дезертиров  со  Сворбе  и
особенно  команду  с  батарей  мыса  Церель.
 Предать  суду  и  казнить  всех  без  исключения!
 Всех!  Кроме  тех  героев,  что  остались  на  батарее.
 Артеньев,  еще  два  офицера  и  большевики-матросы,  оставшие¬
ся  на  Цереле,  этому  суду  не  подлежали.
 —  Им  вечная  наша  память!
 На  рейде  Куйваста  корабли  приспустили  флаги  и  тут  же
боевито  вздернули  их  снова  «до  места».
 Бескозырки  опять  взлетели  на  матросские  челки.
 Митинг  закончился.  Вот  если  бы  всегда  так  —  по  делу!
 Ясно.  Честно.  Кратко.
 Ночь.
 —  Вот  и  ночь,  —  сказал  адмирал  Старк.  —  Может,  это  наша
последняя  ночь,  Михаил  Коронатович...
 Бахирев  ничего  не  ответил.  Он  понимал  Старка:  сегодня
опять  дрались  эсминцы  на  Кассарском  плесе  —  дрались  же¬
сточайше.
 —  Большие  у  вас  потери?  —  спросил  он  начмина.
 —  Да  как  сказать...  вполне  естественные.  Ужасен  только  вид
трупов,  передаваемых  с  кораблей  из  боя.  Черт  знает  на  что  они
похожи  в  веке  двадцатом  —  в  мазуте,  липкие,  обгорелые.
 Бахирев  нажал  кнопку  звонка,  чтобы  вестовые  принесли  чай.
 —  Ужасно  другое:  мы  немца  не  пускаем,  но  он  лезет  и  ле¬
303

зет...  Сегодня  Эзель  сдан  до  конца,  завтра  они  снова  пойдут  на
Кассары,  и  следует  ожидать  атак  на  Орисарскую  дамбу.
 На  Моонском  створе  море  колыхало  эсминцы,  стоящие  в  не¬
рушимой  брандвахте.  С  их  качливых  мостиков  люди  вглядыва¬
лись  в  коридор  Соэлозунда,  откуда  искрометно  сигналили  друг
другу  немецкие  корабли.  А  на  севере  молчаливо  застыл  Даго  —
настороженный.  Сегодня  видели,  как,  огибая  его  побережье,  про¬
шли  куда-то  62  германских  корабля,  включая  и  дредноуты.
Далеко  на  эстляндском  берегу  полыхало  зарево  пожаров  над
Перновом  —  мирный  город  недоспал,  недочувствовал:  его  раз¬
бомбили  с  цеппелинов,  германские  «фоккеры»  гонялись  с  возду¬
ха  даже  за  коровами,  расстреливая  их...
 Среди  ночи  заговорила  ставка,  и  ее  повелительный  тон,  уна¬
следованный  еще  от  царя,  был  принят  на  аппаратах  флагман-
ской  «Либавы».  Дробный  стук  в  двери  салона  —  вошел  рас¬
сыльный  :
 —  Господин  контр-адмирал,  свежая  квитанция.
 —  Положи,  братец,  и  ступай,  —  велел  Бахирев.
 —  Есть...
 Старк  поднял  глаза  над  стаканом  недопитого  чая:
 —  Что  там  пишут?
 Ставка  (уже  отживающий  организм  былой  власти)  дикто¬
вала  свою  неразумную  волю:  «Приказываю  не  смущаться  поте¬
рей  полуострова  Сворбе  и  церельской  батареи...  сосредоточивать
силы  на  Эзеле,  завтра  решительно  атаковать.  Ирбенский  пролив
защищать  всеми  силами...»  Надо  совсем  не  знать  обстановки  в
Моонзунде,  чтобы  отдавать  такие  глупейшие,  абсурдные  при¬
казы!
 —  Конечно,  —  горестно  заметил  Старк,  —  все  храбрецы
на  берегу,  когда  в  море  беда.  Самое  же  дурацкое,  что  мы  уже  не
в  силах  исполнить  ни  одного  пунктика  этого  приказа.
 —  Один  пункт  мы  исполнить  еще  способны:  нам  приказано
не  смущаться,  и  мы,  Георгий  Карлович,  действительно  не  сму¬
щаемся...
 Флот  —  в  тревогах  —  заснул.  Минную  дивизию  трясло  на
волне,  и  матросы  в  носовых  кубриках  часто  просыпались  от
звона  и  грохота  передернутых  цепей.  Ночь  длится  всего  две  не¬
полные  вахты.
 Орисарская  дамба  устала...  Полоска  земли  между  Эзелем  и
и  Мооном  была  слишком  узка  для  такой  широкой  отваги.  До  рас¬
света  еще  далеко.  Кавторанга  Шишко  было  не  узнать:  пришел
вчера  на  дамбу  пижоном  с  гельсингфорсской  Эспланады,  а  сей¬
час...  Сейчас  он  уже  фронтовик!  Шишко  зубами  стянул  на  своей
руке  окровавленную  перевязку,  французской  булавкой  скрепил
разорванные  в  атаке  штаны.
 —  Свинаречко,  там  граммофон...  поставь-ка  повеселее.
 Взвизгнула  музыка.  В  темноте  не  разберешь  надписи  на
пластинке.  Оказалось,  что  танго  —  модный  танец...  В  черном
 304

небе  вспыхнула  ракета  от  Малого  Зунда  и  осветила  матросов.
Билась  под  тупою  иглой  пластинка,  ерзая  по  кругу.
 Ах,  танго,  танго...  Встал  один  с  земли,  вздернув  локти:
 Матреха,  стерва,  что  ж  ты  задаешься?
 Скорее  тангу  со  мной  танцуй...
 Германские  эсминцы  за  Павастерортом  жгли  сигнальные  фей¬
ерверки.  В  зеленом  свете  их,  быстро  сгоравшем,  танцевали
матросы.
 Молча.  На  дамбе.  Мотались  клеши,  и  гнулись  гибкие  тела.
 До  рассвета  еще  далеко.  А  завтра  —  бой...
 Матросские  смешливые  барышни,  где  же  вы,  милые?
 Сегодня  танцуют  без  вас.
 Танцевал  комендор  Тюлякин  с  машинистом  Полещуком.
 Торпедист  Иванов  нежно  обнял  гальванера  Макарова...
 Из  темени  застрочил  пулемет,  и  разбитый  граммофон  скатил¬
ся  с  дамбы  в  воду.  Матросы  разошлись  —  оттанцевались.
 Завтра  будет  новый  день  —  пятый.  А  сейчас,  когда  угрозы
Цереля  более  не  существует,  Гохзеефлотте  уже  проходит  Ирбе¬
ны,  перед  дредноутами  скоро  откроется  простор  Рижского  зали¬
ва.  Германия  —  монархия,  и  потому  геральдические  имена
линкоров  можно  было  произносить,  предварительно  сняв  шляпу:
«Гроссер  Курфюрст»,  «Кёниг  Альберт»,  «Кронпринц»,  «Кайзе-
рин»,  «Принц-регент  Луитпольд»,  «Маркграф»  и  прочие.  Удары
их  башен  по  врагу  —  как  удары  молотом  по  шляпной  картон¬
ке:  всмятку!
 ...Революция  в  опасности.  Как  никогда...
 Ветер  бесновался  над  ночными  плесами,  когда  с  брандвахты
заметили  в  море  шлюпки,  наполненные  солдатами  и  офицерами.
 —  Кто  вы  такие?  —  окликнули  их  с  кораблей.
 —  Мы...  сто  седьмая  дивизия  генерала  Иванова!
 Новость:  покойники  объявились  с  того  света.
 —  Мы  не  последние,  нас  еще  много,  —  рассказывали  они.  —
Генерал  Иванов  приказал  нам  вчера  рассеяться,  и  мы  стали  как
партизаны.  Нет,  мы  не  сдались  —  это  вранье,  морду  бить  надо
тем,  кто  плохо  о  нас  подумал...  Нас  еще  много,  еще  сражаются!
 Оказывается,  оттиснутые  немцами,  бойцы  107-й  дивизии  про¬
бились  из  «мешка»  окружения  на  мыс  Кюбоссар.  Бахирев  при¬
казал:
 —  Тральщикам  «Крамбол»,  «Капсюль»  и  «Груз»,  а  также
угольным  эсминцам  сбросить  десант  из  «охотников»  на  Кюбоссар...
 Календарное  утро,  но  в  природе  еще  засилье  ночного  мрака.
Балтийская  поздняя  осень,  до  чего  ты  уныла  и  печальна.  Ветер
уже  не  доносит  с  материка  листву  опавших  дерев.  Плачуще
кричат  чайки,  грудью  летящие  на  яркие  рефлекторы  прожекто¬
ров.  В  добровольцы  вызвались  32  матроса  во  главе  с  лейтенан-
 20  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  т.  6
 305

том  Юрием  Рал  чем*.  Был  ранний  час,  и  немцы  крепко  спали,
никак  не  ожидая  появления  русских.  Десант,  как  гроза,  встрях¬
нул  весь  Эзель.  Отряд  лейтенанта  Ралля  принял  встречный  бой
с  батальоном  немцев,  половина  которых  сидела  на  лошадях.
Матросы  наголову  разбили  батальон,  выручили  из  плена  сотни
русских  солдат.  С  моря  «охотников*  поддержали  огнем  тральщи¬
ки,  их  малокалиберные  «пукалки»  били  сегодня  на  редкость
удачно.  Немцы  побежали.  Казалось,  что  мыс  Кюбоссар  станет
главной  темой  наступающего  дня.  Но...  уже  заворчали  герман¬
ские  дальнобойные  батареи,  уже  вынырнул  перископ  герман¬
ской  субмарины  под  бортом  «Деятельного»,  уже  ревели  над  Ма¬
лым  Зундом  немецкие  двухмоторные  бомбовозы...
 —  Рисковать  на  Кюбоссаре  не  стоит,  —  решил  Бахирев.  —
Это  лишь  вступительный  эпизод.  Помогай  нам  бог  справиться,
и  пора  вводить  в  защиту  Кассарского  плеса  линкор  «Слава»...
 Кровавым  клинком  обозначился  рассвет.  Посыльный  катер
обошел  сигнальные  буи  и  на  полчаса  скинул  с  фонарей  колен¬
коровые  мешки.  Буи  осветили  перед  «Славой»  лабиринт  слож¬
ного  фарватера,  а  когда  линкор  вышел  на  плес,  колпаки  йз  ко¬
ленкора  снова  задернули  светлые  ревущие  головы  буев.  Встав
на  позицию  для  стрельбы,  «Слава»  затопилась,  создав  искусствен¬
ный  крен  на  пять  градусов.  Подражая  линкору,  накренился  и
крейсер  «Адмирал  Макаров»,  тоже  впустивший  в  себя  воду...
Что  ж,  можно  открывать  огонь!
 —  Погибать,  но  не  сдаваться,  —  призывали  комиссары  на
кораблях.  —  Потому  как,  братва,  сама  понимаешь:  немец  чи¬
каться  с  нами  не  станет.  Ему  одно  в  заду  свербит  —  как  бы  на
Питер  вырваться  и  нашу  свободу  раздраконить  в  хвост  и  в  гри¬
ву.  А  потому  ты  знай,  товарищ:  передышки  не  будет,  поддерж¬
ки  тоже  не  обещаем...  Ты  по  сторонам  не  зыркай  —  ты  вперед
смотри,  в  революцию!
 Молитвы  не  было.  Завтракали  в  суровом  молчании.
 Эскадра  цепенела  на  рейдах  под  ветром,  летящим  через  тру¬
бу  Моонзунда,  как  черный  шквал.  Начался  день  —  пятый  день...
 Артеньев  проснулся  на  земле,  съежившись  от  холода,  и  дол¬
го  смотрел  вполглаза,  как  по  вороту  шинели  ползет  красивая
букашка.  Серый  рассвет  нехотя  сочился  через  заросли  кустов,
и  букашка  эта  напомнила  детство.  Сколько  таких  вот  тварей
пересажал  он  на  булавки,  гордясь  потом  коллекцией  перед  то¬
варищами  в  гимназии,  а...  зачем,  спрашивается?  Пусть  бы  жи¬
ли...  Растолкал  Скалкина:
 —  Комиссар,  вставай...  буди  людей.
 Скалкин  сразу  подхватил  с  земли  винтовку  с  оптическим
прицелом.  Из  офицеров  с  ними  только  два  мичмана  —  де  Ла¬
рош  и  Поликарпов;  мастер  подачи  Орехов  пропал  в  эту  ночь
*  Ю.  Ф.  Ра  л  ль  —  специалист  минного  дела  и  трального;
один  из  активных  создателей  советского  флота;  умер  в  звании
вице-адмирала.
 306

безвестно;  но  остались  еще  Кулай  с  Журавлевым  —  ребята
славные,  неробкие.  Все  они  тронулись  на  свои  батареи...  Просто
удивительно,  как  Церель  выстоял  вчера  в  море  огня.  Орудия
сохранились  в  исправности,  вокруг  них  испепелило  почву,  но
пожары  не  смогли  добраться  до  подземелий  погребов.  Загнан¬
ные  вчера  в  стволы  двойные  фугасы  еще  сидели  в  каналах  пу¬
шек.  Артеньев  долго  вертел  в  руках  гальванные  проводники,
осмотрел  не  сработавшие  на  контакт  запалы.
 —  Ну  что  делать?  —  спросил  Скалкин.  —  Техника  подвела?
 —  Я  придумал...  Рванем  к  черту  весь  Церель.
 —  Весь?
 —  Весь.  А  чего  жалеть?  Он  уже  не  наш...
 Патриотизм  —  вещь  высокого  накала,  как  пламенная  любовь.
Курций  бросался  в  пропасть.  Сцевола  клал  руку  в  пламя.
Артеньев  решил  взорваться  вместе  с  Церелем...
 —  Впрочем,  —  сказал  он,  —  я  никого  за  собой  тащить  за
волосы  не  стану.  Помогите  мне  все  приготовить  и  можете  ухо¬
дить.
 Матросы  выкатили  заряды  из  погребов  к  орудиям,  Артеньев
взял  винтовку  и  отошел  подальше,  вскинув  ее  для  стрельбы.
 —  Комиссар,  —  крикнул,  —  а  дизеля  у  нас  обложены  пат¬
ронами?
 —  Да.  Только  брызнут!
 —  Тогда  смывайтесь...
 Но  никто  не  ушел.  И  его  заставили  лечь.
 —  Не  дурите,  —  внушали  ему  товарищи.  —  Стрелять  мож¬
но  и  лежа.  Совсем  незачем  убиваться  вместе  с  батареями.  Жить
надо!
 Артеньев  выстрелами  поджег  картузы,  сваленные  у  раскры¬
тых  казематов.  Порох  разгорелся  моментально  и  рыжей  белкой
ускакал  по  зернам  порохов,  рассыпанных  тропинкою  вниз  —  в
погреба,  где  тихо  дремала  боевая  мощь  Цереля.  Раздался  ре¬
жущий  уши  свист,  перешедший  вскоре  в  оглушительный  рев,
будто  гигантская  эскадра  одновременно  начала  травить  пар  из
своих  котельных.  У  самого  входа  в  Ирбены  вырос  громокипящий
клубок  огня  и  дыма,  столбом  вырастающий  до  поднебесья.
Это  горел  только  порох,  и  Артеньев  понял,  что  огонь  не  успел
добраться  до  главной  начинки  Цереля  —  до  запасов  снарядов...
 —  Бежим!  —  рванули  его.  —  Быстро!
 Все  укрылись  в  ближнем  подземелье.  Сидели.  Ждали.  По¬
сматривали  друг  на  друга.  Артеньев  вынул  часы,  щелкнул  крыш¬
кой:
 —  Уже  двадцать  минут,  а  взрыва-то  все  нет...
 Церель  встал  на  дыбы!  Сила  взрыва  была  такова,  что  за
семь  верст  отсюда,  в  бухте  Менто,  сорвало  флаги  капитуляции,
вывешенные  фон  Кнюпфером,  и  немцы  догадались,  что  Церель
не  сдан,  что  Церель  еще  борется...  Скалкин  хотел  выйти  из
блиндажа.
 —  Стой!  —  заорал  на  него  де  Ларош.  —  Ты  с  ума  сошел!
 —  Я-то?  Почему  сошел?
 20*
 307

—  Взорвало  только  первый  погреб.  Сейчас  рванет  второй...
 Когда  над  Церелем  пронесло  вторую  лавину  извержения  огня
и  настала  едкая,  наполненная  газами  тишина,  неожиданно  все
услышали  тихий  смех...  В  замызганной  шинели  с  поднятым  во¬
ротником,  по  которому  еще  ползла  красивая  букашка,  это  сме¬
ялся  Артеньев.
 —  Ну  вот,  товарищи,  —  сказал  он  команде.  —  Теперь  я
могу  вас  поздравить:  мы  свой  долг  исполнили  до  конца...
 Со  стороны  Менто  уже  стучали  германские  мотоциклы.
 —  Пошли...  в  лес!
 Ирбенская  эпопея  закончилась.  До  1941  года.
 Но  в  1941  году  над  Церелем  встанут  другие.  Сыновья  этих!
 С  рассветом  миноносец  «Всадник»,  прикрываемый  канлодкой
«Грозящий»,  начал  сближение  с  противником,  чтобы  выжить  его
с  Кассарского  плеса.  Немцы  тащили  в  Малый  Зунд  транспорт  с
десантом,  за  которым  буксировались  шлюпки  с  саксонской
пехотой.  Русские  корабли  удачно  накрыли  транспорт,  внесли
разброд  и  панику  в  походный  ордер  противника  —  немцы
отошли.
 Первые  стремления  врага  на  этот  день  уже  определились.
 Бахирев  созвал  на  «Либаве»  скоропалительное  совещание
начальников  дивизионов  и  офицеров  первого  ранга.
 —  Вот  вам  стратегический  казус,  —  сказал  Бахирев.  —
Давно  овладев  Ригой,  немцы  только  сейчас,  после  падения  Це¬
реля,  могут  ввести  корабли  в  Рижский  залив.  Готовьтесь,  госпо¬
да,  к  самому  худшему:  за  прерывателями  уже  следуют  линко¬
ры,  крейсера,  эсминцы,  авиаматка  и  прочие...
 «Миноносники»  и  «линейщики»  задумались.  Сейчас,  пока
они  сидят  в  благословенной  тиши  салона,  прогретой  паровыми
калориферами,  в  холодных  Ирбенах  уже  гробятся  германские
прерыватели.  Трюмы  этих  кораблей  забиты  досками,  опилками
и  пустыми  бочками  из-под  пива.  Они  ползут  брюхом  по  русским
минам,  взрывая  их  своими  телами,  пока  не  кончится  запас  пла¬
вучести,  пока  они  не  захлебнутся  водой  до  мостиков.  А  следом
за  самоубийцами-прорывателями  через  Ирбены  протащатся,  как
по  маслу,  германские  эскадры...
 —  Первая  драчка  за  Кассары,  —  продолжал  Бахирев,  —
сегодня  уже  состоялась.  Несомненно,  что  немцы  запланировали
нажать  на  нас  с  тыла  линкорами,  а  со  стороны  Кассарского
плеса  отсечь  русские  корабли  от  выхода  в  Моонзунд  и  на  Бал¬
тийский  театр.
 Западня!
 —  По  сути  дела,  —  сказал  каперанг  Клавочка  Шевелев,  на¬
чальник  XIII  дивизиона,  —  мы  уже  обречены...  Впрочем,  госпо¬
да,  не  поймите  меня  превратно:  мой  тринадцатый  дивизион  го¬
тов  драться!
 308

—  Учтите,  —  закрепил  Бахирев,  —  вашим  эсминцам  придет*
ся  воевать  самым  роковым  образом:  одному  против  пяти...  Со¬
гласны?
 Начдив-ХШ  отозвался  на  этот  выпад  адмирала  с  невозмути¬
мостью,  которая  делала  ему  честь:
 —  Превосходно!  О  чем  речь?  Держу  флаг  на  «Изяславе»...
 XIII  дивизион  Шевелева  сорвался  с  якорей  и  ринулся  на  Кас-
сары.  Германские  армады  уже  подпирали  с  юга,  и  никак  нельзя
было  допустить,  чтобы  эсминцы  противника  отсекли  Куйваст
от  выхода  в  Балтику.
 Вот  имена  юных  бойцов:  «Изяслав»,  «Автроил»,  «Гавриил».
 Над  Соэлозундом  медленно  разворачивался  германский  цеп¬
пелин,  и  был  он  похож  на  ленивую  зажравшуюся  рыбину,  поме¬
щенную  в  небе,  как  в  гигантском  аквариуме,  в  котором  долго  не
меняли  воду.
 Под  ним  —  Кассарский  плес,  словно  изъеденное  оспой  лицо.
 Над  морем  выбрасывало  гейзеры  бурой  грязи,  и  долго  на
месте  взрывов  клокотал  кипяток  из  противной  смеси  воды  с
илом.
 XIII  дивизион  пошел  в  атаку,  как  человек  с  призывно  под¬
нятыми  руками  —  орудия  эсминцев  были  задраны  высоко  (вы¬
ше  предела)  в  расчете  на  дальнюю  дистанцию  боя.  Со  стороны
Малого  Зунда  доносило  уханье  калибра  «Славы»,  которая  со
старческой  неторопливостью  заколачивала  снаряды  во  врага.
Прикрывая  эсминцы,  поодаль  галсировал  крейсер  «Адмирал
Макаров».  Следом  за  «новиками»  рвались  в  бой  миноносцы  —
«Капитан  Изылметьев»  и  «Страшный».
 И  бой  начался  —  встречный  бой...
 Хороший  матрос  —  это  автомат,  воедино  сливший  свои  мыш¬
цы  с  мускулами  машин,  будь  то  турбина  или  орудие.  В  сраженье
ему  некогда,  и  этим  все  сказано.  С  первым  же  выстрелом  нер¬
вы  и  сердце  остаются  в  описаниях  анатомических  атласов:  нет
у  матроса  нервов,  он  уже  не  слышит,  как  стучит  его  безумное
сердце.
 Эсминцы  —  разгоряченные  кони!  —  толкали  своей  грудью
воздух,  уплотненный  от  скорости.  Штурмана  —  начеку:  слева
банка,  справа  веха  красная,  по  зюйду  торчит  мачта  погибшего
корабля.
 Время:  14.14...  Носовые  плутонги  приведены  в  действие.
Лязг  орудийных  замков,  угар  сгоревших  порохов,  взвизги  звон¬
ков,  четкие  удары  прибойников,  досылающих  снаряды  до  места.
 —  Ревун!  Залп...
 Немца  погнали.  Всем  некогда,  и  реакция  краткая:
 —  Мачту  свалили!
 —  Задымил,  гад!
 —  Есть,  порхнуло  огнем...
 Время:  14.20...  На  XIII  дивизионе  за  шесть  минут  боя  все
уже  стали  глухими  от  частоты  выстрелов  и  орали:
 309

—  Подавай!  Лоток...  замок...  ревун...  залп!
 Снаряды  врага  давали  всплески  воды,  окрашенной  сверху
желто-зеленым  цветом  сгоревших  лиддитов  и  кордитов.  Узкое
поле  битвы  не  позволяло  эсминцам  разгуляться  как  следует,  и
Клавочка  Шевелев  махнул  рукой  в  сторону  кораблей  поддержки:
 —  Они  будут  только  мешать  нам...  возможны  столкновения...
пусть  отвернут  и  прикрывают  нас  потом  —  на  отходе!
 «Грозящий»,  «Капитан  Изылметьев»  и  «Страшный»  исполни¬
тельно  отвернули.  Этого,  казалось,  немцы  только  и  ждали.  На
пересечку  XIII  дивизиону  разом  выскочили  сразу  восемь  перво¬
классных  эскадренных  миноносцев  типа  «V».
 —  К  повороту,  —  скомандовал  Шевелев.
 Под  огнем  противника  «Изяслав»,  «Автроил»  и  «Гавриил»,
словно  гарцуя  в  манеже,  блестяще  завершили  идеальное  манев¬
рирование.  На  легком  аллюре  скачки  XIII  дивизион  Клавочки
лег  на  8  румбов  в  развороте  «все  вдруг»  и  показал  противнику
свои  мощные  кормовые  плутонги.  Стремительная  отработка  авто¬
матов  ПУАО,  и  данные  к  стрельбе  уже  несутся  по  проводам  к
орудиям.  Жужжащие  и  квакающие  датчики  показывают  стар¬
шинам  орудий,  как  надо  действовать.
 —  Третье...  готово!
 —  Четвертое...  готово!
 —  Пятое...  готово!
 —  Товсь!  —  слышится  с  мостиков.
 Старшины  орудий  вырывают  из  ушей  пуговицы:
 —  К  едреной  фене!  Все  равно  оглохли...
 Восемь  узких,  зализанных  назад  теней  настигают  их.,  С  кор¬
мы  видны  форштевни  противника,  которые,  как  топоры,  секут
волны.
 Удар  пронизал  флагманский  «Изяслав»  от  самого  днища.
Первая  мысль  —  попадание!  Но  нет:  это  задели  винтами  грунт.
На  мостике  флагмана  беспокойство  и  суетня  офицеров.
 —  Задели  здорово.  Кажется,  погнули  гребные  валы...
 Эсминец  стало  бить  от  движения  винта.  В  жестокой  вибра¬
ции  ходуном  плясала  стальная  палуба.  Ерзали  в  рамах  прицелы
пушек.  Орудийных  старшин  дубасило  в  креслах  так,  что  у  них
щелкали  зубы.
 —  Огонь!
 Локти  офицеров  прыгали,  окуляры  биноклей  били  их  в  гла¬
за.  Невозможно  рассмотреть,  что  творится  по  корме,  за  масса¬
ми  горячего  воздуха,  свирепо  раздуваемого  из  труб.  Уши  опыт¬
ных  командиров  устроены  так  же,  как  уши  дирижеров.  В  сто¬
голосой  панике  хаотических  звуков  они  безошибочно  угадывают
пропущенное  соло  одинокой  скрипочки...  Шевелев  недовольно  по¬
косился  на  старшего  артиллериста  «Изяслава»  —  лейтенанта
Петрова.
 —  Третье  орудие...  молчит?  —  спросил  у  него  Шевелев.
 —  Молчит,  язва!  —  согласился  Петров  и  полез  к  трапу...
 310

Немцы  врезали  уже  два  снаряда  под  мостик  «Автроила»,  а
третий  лопнул  в  его  нефтяных  ямах.  Охваченный  дымом,  стра¬
дая  от  сильной  контузии,  «Автроил»  не  покинул  строя.  Кормо¬
вые  плутонги  эсминца  работали  на  славу:  два  головных  корабля
противника  уже  отворачивали  назад,  беспомощно  выстилая  по
морю  затухающие  шлейфы  от  работы  винтов,  —  из  игры  их
выбили!
 А  на  «Изяславе»  молчит  третье  орудие.  Молчит.
 Разинутый  зев  пушки  уже  проглотил  снаряд,  готовый  сорвать¬
ся  в  полете.  Дело  за  малым:  вложить  тарный  патрон,  который
даст  снаряду  пинка  под  зад,  чтобы  тот  метнулся  в  противника.
 —  Подавай  унитар,  холера!  —  рычит  старшина.
 Унитар  не  подан.  Досылающий  матрос  нежно  прижал  его  к
груди.  В  полном  обалдении,  раскрыв  рот,  он  глядит,  как  скачут
по  волнам,  легко  их  рассекая,  острые  топоры  чужих  форштев¬
ней...
 —  Подавай  патрон,  мать  твою  так!  —  кричит  старшина,  не
выпуская  из  прицела  один  из  этих  форштевней  противника.
 Кричит  спина.  Кричит  сердце.  Кричат  нервы.
 Теперь  уже  все  кричат  досылающему:
 —  Давай  патрон,  лярва...  чего  расшеперился?  Немца  не
видел?
 Лейтенант  Петров  уже  добежал  до  пушки.  Он  развернулся  и
треснул  досылающего  по  зубам.  Так  дал  ему,  как  в  проклятые
старые  времена,  будто  для  него  и  не  было  никакой  революции...
Хряск!
 Досылающий  сразу  подал  патрон.  Замок  задернулся.  Смачно
щелкнула  его  жирная,  в  тавоте  и  смазке,  челюсть.  Пропел  ре¬
вун:  му-у.  И  снаряд  пошел  сверлить  мутное  пространство  Кассар-
ского  плеса.
 Третье  орудие  (что  и  требовалось  доказать)  включилось  в
общую  симфонию  боя.  На  мостике  «Изяслава»  начдив  Шевелев,
как  опытный  дирижер,  отметил  на  слух,  что  в  оркестре  снова
порядок.
 —  Третье  заработало,  —  сказал  он,  довольный...
 Очевидец  пишет:  «Это  был  не  тычок  или  подзатыльник  и  не
боксерский  выпад,  а  самый  настоящий  удар  с  размаху,  сплеча,
нанесенный  с  большим  чувством».  От  себя  добавлю,  что  лейте¬
нант  Петров  ни  слова  досылающему  не  сказал.  Треснул  —  и
побежал  обратно  на  мостик...
 XIII  дивизион  с  победою  выходил  из  боя.  На  палубах  эсмин¬
цев  замелькала  белая  марля  на  раненых.  Стали  пересчитывать
трупы  убитых,  тащили  их  в  баню,  плакали  и  ругались...  Долго
не  мог  успокоиться  Кассарский  плес,  и  его  еще  долго  мутило
от  грунта,  словно  изблевывая  наружу  всю  грязную  накипь  взры¬
вов.
 Три  эсминца  против  десяти  выстояли.
 Три  угробили  трех  из  десяти...
 Из  раскрытой  раны  в  борту  «Автроила»  медленно  вытекала
в  море  корабельная  кровь  —  тяжелый  маслянистый  мазут.
 311

После  отхода  XIII  дивизиона  в  погоню  за  немцами  пошла
канонерка  «Грозящий»  под  командой  кавторанга  Ордовского-Та-
наевского.  Она  билась  почти  два  часа,  загоняя  противника  об¬
ратно  —  в  крысиную  дыру  Соэлозунда...  К  вечеру  «Грозящий»
сильно  сдал.
 Орудия  его  от  огня  разогрелись.  Носовое  даже  склонилось
набок,  словно  усталый  человек.  Кормовое  орудие  тоже  скособо¬
чилось.  От  частых  залпов  просели  палубы.  В  командном  отсеке
под  первой  пушкой  согнулись  столбы  пиллерсов,  подпиравшие
снизу  верхнюю  палубу.  В  корме  лопнули  кницы,  способные  удер¬
жать  любой  мост...
 Ордовский-Танаевский  даже  присвистнул:
 —  Еще  два  залпа,  и  можно  всем  нам  писать  похоронную...
 Да.  Боевая  техника,  скованная  из  высокосортных  сталей,
уже  начала  сильно  сдавать.  Но  люди  зато  держались.  Они  пони¬
мали  —  это  еще  не  самый  черный  день.
 Им  удалось  незаметно  прошмыгнуть  через  перешеек  полу¬
острова  Сворбе;  миновав  окопы,  в  которых  лежали  погибшие
каргопольцы,  они  вышли  со  Сворбе  на  Эзель;  дорога  лежала  на
Аренсбург...
 —  Кто-то  едет,  —  присмотрелся  Скалкин.
 Из-за  леса  выкатилось  старомодное  ландо,  запряженное  хо¬
леными  лошадьми.  Фон  Кнюпфера  узнали  все  сразу  —  это  он,
уже  в  сером  пиджаке  и  в  кепке  самой  модной,  в  крупную  клет¬
ку.  А  рядом  с  ним  сидела  поджарая  дама,  и  до  церельцев  доно¬
сился  их  смех.
 Артеньев  вытянул  руку,  сказав  комиссару:
 —  Дай-ка  мне  твою  оптику.
 —  Прицел  барахлит,  —  предупредил  Скалкин.
 —  Ладно.  Справлюсь...
 Коляска  приближалась.  Артеньев  из-за  кустов  поднял  винтов¬
ку  с  колена.  В  оптической  трубке  возникло  сытое  лицо  каперан-
га  с  папиросой  в  зубах.  А  рядом  с  ним  ехала  Лили  фон  Ден...
 —  Фу!  —  Артеньев  крепко  выдыхнул  из  груди  воздух,  что¬
бы  смирить  дыхание.
 Предателю  —  смерть!  Тщательно  прицелился  он  в  грудь  фон
Кнюпфера  и  через  оптику  досмотрел  до  конца,  как  выпала  из
коляски  на  дорогу  убитая  наповал  Лили  Александровна,  а  сам
Кнюпфер  в  испуге  стал  нахлестывать  лошадей...  Артеньев  рас¬
цепил  в  своих  онемелых  пальцах  оружие  и  схватился  руками
за  лицо.
 —  Боже!  Я  не  хотел...  клянусь,  я  не  хотел  в  женщину...
 Скалкин  решительно  поднял  винтовку:
 —  Пошли!  Я  же  говорил,  что  у  ней  прицел  свихнут...
 Словно  какой-то  рок  преследовал  Артеньева:  сначала  он  за¬
ставил  застрелиться  командира  «Новика»,  а  сейчас  случайно  за¬
стрелил  его  вдову.  Впрочем,  переживать  было  некогда...  Решили
обойти  Аренсбург  лесом  —  важно  пробиться  до  Орисарской  дам-
312

бы.  Артеньев  убеждал  товарищей,  что  дамбу  так  скоро  не  сдадут.
 —  Кто-то  опять  едет  навстречу,  —  заметили  матросы.
 Прядая  ушами,  не  спеша  ступал  через  лужи  старый  мерин,
а  в  телеге,  болтая  ногами,  сидел  эстонский  крестьянин.  Пожи¬
лой  уже.
 —  А  ведь  я  его  знаю,  —  сказал  Артеньев,  вспомнив  день
своего  прибытия  на  Эзель.  —  Этот  эстонец  из  наших...  флотский.
 —  Так  позовите  его:  может,  чем  и  пособит.
 —  Как  же  я  его  позову?  Имени  не  знаю...  болтал  он  что-то
про  себя,  да  я  все  позабыл.  Помню,  что  на  «Авроре»  он  служил...
Да,  верно,  еще  и  в  Цусиме  участвовал...
 —  Эй,  Аврора!  —  гаркнул  комиссар.  —  Остановись,  Цусима!
 Телега  остановилась.  Тынис  Муога  терпеливо  выждал,  когда
из  леса  к  нему  вышли  матросы  и  три  офицера.
 —  Церель?  —  догадался  он  сразу.  —  Плохи  дела  ваши...
Да  и  мои  не  слаще.  Уйдете  вы,  и  всю  жизнь  заново  строить  на¬
до.  Что  же  мне  теперь  —  к  немецким  порядкам  приспосабливать¬
ся?  Ай-ай...
 Артеньев  сунул  ему  руку,  и  Муога  узнал  его.
 —  Здорово,  приятель.  Ты  откуда  и  куда?
 —  Ездил  на  коптильню,  а  сейчас  домой...  жена  ждет.  Вас
взять  к  себе  не  могу.  Прокормить  бы  мог  такую  ораву,  я  не  бед¬
ный.  Да  жена  у  меня...  пастор...  опять  же  барон!  Вам  же  хуже
будет.
 —  Ясно,  —  сказал  Скалкин.  —  А  чего  везешь?
 Тынис  Муога  поднял  с  телеги  мешок,  из  которого  капало
вкусное  масло.  Пахло  от  мешка  очаровательно.
 —  Это  вам,  ребята,  —  сказал  бывший  матрос.  —  Копчушки.
Чего  еще?  Вот  табак...  Спички  есть?  Забирайте.  И  не  подумайте
обо  мне  скверно:  я  России  столько  лет  оттабанил,  что  теперь
мне  без  России  помирать  будет  тошно...  Ждать  ли  вас?  Верне¬
тесь  ли?
 Церельцы  хмуро  промолчали.  Он  показал  им  заветную  лесную
тропинку,  которая  выведет  на  дорогу  стороною  от  Аренсбурга  и
постов  полиции.  Они  тронулись  в  лес,  и  эстонец  на  прощание
крикнул:
 —  Если  «Аврору»  мою  увидите,  поклон  ей  от  меня!
 Скалкин  помахал  ему  издали  бескозыркой:
 —  Прощай,  Цусима!
 От  Куйваста  —  через  весь  Моон  —  с  песнями  бодрейшими
прошагали  к  Орисарской  дамбе  свежие  роты.  Будто  с  парада
свалились:  подтянутые,  ловкие,  хлястик  к  хлястику,  пуговка  к
пуговке,  а  голоса  звонкие  резали  осенний  воздух.  Это  шел  на
выручку  «батальону  смерти»  Эстонский  полк  —  ревельцы,  юрьев-
цы,  перновцы.  Возле  дамбы  стали  окапываться.  Эстонцы  рыли
окопы  с  завидной  аккуратностью,  ровняли  брустверы  так,  словно
готовили  огородные  грядки  под  клубничную  рассаду...  С  ними
стало  матросам  веселее!
 313

С  моря  подходили  германские  миноносцы,  вели  убийственный
огонь  по  защитникам  дамбы  в  упор.  Иногда  скакала  через  дамбу
немецкая  кавалерия  с  палашами  наголо,  чтобы  размять  русское
мужество.  Но  дамба  была  —  как  пробка,  которая  закрывала
собой  горлышко  Моона.
 Трусы,  предатели,  шкурники,  —  те  бежали  на  Куйваст.  Сидя
на  пристанях,  они  еще  издевались  над  героями,  которые  гиб¬
ли  в  неравной  битве  за  революцию.  Не  обошлось  и  без  дешевой
демагогии.
 —  Им  все  мало!  —  говорили  о  защитниках  дамбы.  —  Слы¬
шите,  как  распалились?  Все  изранеты,  сами  в  кровище,  как
мясники,  а  хлебом  не  корми  —  повоевать  дай.  Вот  они,  наем¬
ники  капитализма!
 Однако  никакая  демагогия  не  могла  убедить  команды  ко¬
раблей,  что  дезертиры  не  являются  «наемниками  капшала».
Куйваст  предоставил  им  берег,  но  дальше  берега  никого  не  пу¬
скали.  Сидите  там!  Дезертиры  распалили  костры.  Высоченные  —
до  небес.  Напрасно  с  эскадры  уговаривали  их  затоптать  костры,
которые  служили  хорошим  ориентиром  для  авиации  и  дири¬
жаблей  противника.
 —  А  пущай  глядят,  нам-то  што?  Мы  греться  хотим...
 Старк  посоветовал  Бахиреву:
 —  Дайте  туда  по  кострам  хотя  бы  парочку  пристрелочных!
 В  зловещей  темени  светили  костры  Куйваста.  Дергая  якор¬
ные  цепи,  раскачивались  корабли.  Они  устали,  бедняги...
 XIII  дивизион  после  боя  распался:  «Автроил»  принял  на
борт  начдива  Шевелева  и  сдал  трупы  убитых  на  «Изяслав»,
который,  истрепанный  жестокой  вибрацией,  потащился  на  ма¬
лых  оборотах  в  Рогокюль.  В  кают-компании  «Изяслава»  трепа¬
нировали  череп  матросу.  Скальпели  тряслись  в  руках  кора¬
бельных  хирургов.  Вообще  все  устали.  Зверски!  Люди  стали
зевать,  раздирая  рты,  но  спать  никто  не  ложился...  Хирурги
в  окровавленных  халатах  кричали  по  переговорным  трубам  в
центральный  пост  энергетики:
 —  Мехи!  Долго  еще  это  будет  продолжаться?
 Ради  спасения  жизни  человека,  лежащего  на  столе  со  вскры¬
тым  черепом,  машинисты  вырубили  работу  правого  вала  —
эсминец  пошел  на  одной  турбине.  Вибрация  уменьшилась.
Из  серой  вязкости  мозга  извлекли  осколок.
 Случай  возле  третьей  пушки  кормового  плутонга,  кажется,
всеми  на  «Изяславе»  уже  забылся.  Правда,  досылающий
комендор  иногда  еще  трогал  себя  за  скулу,  но  особого  недо¬
вольства  не  проявлял.  Под  полубаком,  в  тени  мостикового  на¬
веса,  его  обступили  анархисты  «Изяслава».
 —  Браток,  дело  революции  предано,  а  ты  молчишь  в  тряпку?
 —  А  что  я?  Я  —  как  все.  Так  и  я.
 —  Ты  зуб-то  выньми,  —  советовали  ему.  —  Выньми  зубчик...
Досылающий  пальцами,  измазанными  пушечным  маслом,  за¬
314

лезал  в  рот,  ковырял  весь  идеальный  набор  в  тридцать  два  зуба.
 —  Шатается?  —  с  надеждой  спрашивали  его  анархисты...
 Среди  офицеров  «Изяслава»  воцарилось  подавленное  на¬
строение.  Сообща  они  давали  накачку  артиллеристу  Петрову:
 —  И  дернула  же  вас  нелегкая  треснуть  этого  обалдуя!  А  те¬
перь  нам  грозят  осложнения...  Или  забыли  Февральскую  рево¬
люцию,  которую  болтун  Керенский  назвал  «великой  и  бес¬
кровной»?
 Когда  раздался  призыв  всем  свободным  от  вахты  собраться
в  жилой  палубе,  Петров  отправился  туда  —  как  вешаться.
За  столом  президиума,  явно  выжив  анархистов,  сидели  больше¬
вики  эсминца.
 —  На  повестке  дня  немало  насущных  вопросов,  но  среди
них  имеется  один  —  пустяшный!  С  ним  покончим  разом,  чтобы
не  мешал  заниматься  главными...  Досылающий  вот  с  третьей
пушки  раззявился,  когда  унитар  подавать  надо.  Вроде  помрач-
нение  у  него  случилось.  Ну,  лейтенант  Петров  не  растерялся  и
напомнил  ему...
 Анархисты  сразу  устроили  хай  на  весь  кубрик:
 —  Покрываете?  Большевики  офицерам  продались:
 —  Эй  вы  там!  На  румбе  князя  Кропоткина,  —  послыша¬
лось  от  стола  президиума.  —  Когда  говорите,  слова  все-таки
выбирайте.  Да  и  подумайте  прежде...  Послушаем,  что  скажут
врачи!
 Врач  «Изяслава»  сказал:
 —  Медицине  известно,  что  от  испуга  у  человека  случается
шоковое  состояние.  Мы,  давшие  клятву  Гиппократа,  люди  са¬
мой  гуманной  профессии  в  мире,  иногда,  пардон,  тоже  лупим
больного  по  морде,  чтобы  вернуть  его  из  состояния  затормо¬
женного  транса  в  обычное  его  состояние...
 Анархисты  не  унимались:
 —  Своих  замазываете?  Ты  скажи  —  нас  при  царе  били?
 —  Ну,  били.
 —  И  сейчас  лупцевать  станут?
 —  Нет,  бить  не  будут.
 —  Но  сегодня-то  одному  чудаку  звонаря  дали!
 Большевики  упрямо  гнули  свою  линию:
 —  Товарищи,  звонаря  никто  не  давал.  Коснулись  щеки,  и
только.  Вот  и  врач,  ученый  человек,  поклялся  на  этом  самом
Гиппократе,  что  таких,  как  наш  досылающий,  они  тоже  в  рожу
лупят  вполне  свободно...  Я  не  понимаю,  из-за  чего  шум-гам?
Кажется,  все  уже  ясно.
 —  Неясно!  —  загибали  анархисты.  —  Нас  при  царе  били?
 —  Ну,  били...  Ты  давай,  браток,  не  нажимай  на  царя.  Что
ты  вцепился  в  него,  как  клещ  в  собаку?  Тебе  чего  надо?
 —  Истины!
 —  Так  ты  ее  получишь...  Где  досылающий?
 —  Есть.
 —  Пусть  он  сам  как  на  духу  скажет...
 Досылающий  от  стыда  за  свой  страх,  испытанный  на  Кас-
315

сарском  плесе,  готов  был,  кажется,  сквозь  палубу  провалиться.
 —  Братцы!  —  взомлился  он.  —  Ну,  коснулись  личности.
Ну,  верно.  Потому  как  за  революцию...  мы  же  грамотные!
 Анархисты  не  сдавались:
 —  Ах  ты  грамотный?  Тогда  выньми  зуб...  покажи  со¬
бранию.
 Зуб  не  вынимался.  Досылающий  стал  плакать.
 Анархисты  совсем  разбушевались:
 —  Занести  в  протокол!  Заклеймить  позором!
 Большевики  отвечали  веско:
 —  Протокол  все  стерпит.  А  ты  скажи  по  совести  —  кого
нам  клеймить  позором:  лейтенанта  Петрова,  который  звону  не
давал,  или  досылающего,  у  которого  полный  набор  во  рту,  как
в  магазине?
 —  Не  надо  писать,  не  надо  клеймить,  —  умолял  досылаю¬
щий.  —  Он  шатается,  но  он  с  пломбой...  все  равно  к  зубодеру
идти!  Восемь  форштевней  когда  увидел,  ну,  тут  и  разинулся.
Лейтенант  Петров,  спасибочко  ему,  вовремя  подошел  ко  мне  и
вежливо  указал,  что  с  моей  стороны  большой  непорядок.
 —  Точка!  —  заявили  от  стола  президиума...
 Лейтенант  Петров  с  легкостью  шаловливого  юнги  взлетел
по  трапу.  Жить  можно.  Служить  можно.  Воевать  можно.
 ...«Изяслав»  подал  концы  на  причал  Рогокюля.
 День  шестой  Моонзунда  —  день,  какой  выпадает  в  истории
морских  держав  не  часто.  День,  слепленный  из  острейших  пара¬
доксов,  в  которых  невозможное  становилось  возможным  и  осу¬
ществимым.
 Календарь  был  уже  перевернут  на  мостике  «Деятельного»,
и  он  показывал  день  4  (17)  октября  1917  года,  а  в  радиорубке
эсминца  отстукивали  на  Куйваст  трудяги-радисты:
 ВИЖУ  28  ДЫМОВ  НА  SW...  НЕПРИЯТЕЛЬ  ИДЕТ  НА  КУЙВАСТ.
 Квитанция  радиограммы  легла  перед  Бахиревым,  и  контр-
адмирал  одним  глотком  допил  чай,  торопливо  застегнул  китель.
 —  Как  быстро...  Ну  конечно.  Сейчас-то  все  и  начнется.
 Брейд-вымпел  свой  он  перенес  с  «Либавы»  на  крейсер
«Баян».
 «Деятельный»  с  моря  оповещал  флот,  что  на  Куйваст  дви¬
жутся  мощные  линейные  силы  противника.  В  два  кильватера.
Крейсера.  Эсминцы.  Тральщики.  Авиаматка  с  самолетами.
 Курс  —  точный  норд.  Прямо  на  Патерностер.
 «Товсь!»
 Теперь  все  ясно.  Шестой  день  —  день  необычный.
 Но  кораблях  горнисты  выстрадали  в  хмурое  небо  призыв:
Наступил  нынче  час,
когда  каждый  из  нас
должен  честно  свой  выполнить  долг.
 До-олг...
 До-о-олг...
 До-о-олг...
 316

На  рейде  Куйваста  корабли  сходились  и  расходились  бор¬
тами.  Дивизионы  сбегались  и  снова  разбегались.  Казалось,  това¬
рищи  подходят  друг  к  другу,  чтобы  на  прощание  пожать  руку:
 —  В  добрый  час!  За  Россию!  За  революцию!
 «Деятельный»  ловко  прицепился  к  немецкой  эскадре,  дер¬
жась  от  нее  на  дистанции  вне  попадания,  и,  ощупывая  против¬
ника  зрачками  дальномеров,  информировал  флот  о  каждом  его
маневре.
 Минная  дивизия  Старка  отходила  опять  на  Кассары,  чтобы
беречь  их  как  зеницу  ока.  Именно  сегодня!  Ибо  «линейшикп»
предоставлены  сами  себе  —  эсминцам  же  стоять  на  страже
Моонзунда,  этой  последней  дороги  в  Балтику,  без  которой  нет
жизни  флоту...
 Погода  прояснела.  Воздух  над  морем  посвежел,  чистый.
 С  германской  эскадры  отчетливо  наблюдали  «Деятельный»  —
он  пролетал  в  серых  волнах,  сам  дымчато-серый,  и  только  од¬
нажды  солнце,  вынырнув  из-за  туч,  ярко  вспыхнуло  на  стеклах
его  рубок.  Дредноуты  с  презрением  не  замечали  эсминца,  как
гордые  породистые  псы  стараются  не  замечать  раздутых  от
ярости  кошек.
 Такое  же  презрение  немцы  испытывали  и  к  русским  линко¬
рам  «Слава»  и  «Гражданин»,  спущенным  на  воду  в  канун
Цусимы.  Имена  этих  кораблей  вызывали  у  них  подобие  кривой
улыбки,  и  на  мостике  «Кронпринца»  флагман  отзывался  о  них
с  иронией:
 —  Five-minutes  ships  *.
 По  семь  дальномеров  Цейса  на  каждом  дредноуте  включены
в  общую  цепь  автоматики,  звенья  которой  сходятся  в  глубине
кораблей.  Башни  линкоров  —  под  литерами  А,  В,  С  и  D  —
в  просторечии  называются  по  порядку  от  носа:  Анна,  Берта,
Цезарь,  Дора.
 Внутри  башен  снуют  быстроходные  лифты  подачи.  Для  пушек
уже  готовят  заряды,  обшитые  нежно-золотистым  шелком,  из  ко¬
торого  любая  женщина  Германии  не  отказалась  бы  сшить  себе
вечернее  платье.  Старшие  артиллеристы  линкоров  заранее  опро¬
буют  указатели  падений  снарядов,  и  в  наушниках  начинается
характерное  биение  пульса  автоматики,  от  которого  вечером  бу¬
дет  трещать  голова.
 Над  эскадрою  плывут  самолеты,  несущие  бомбогруз  для  рейда
Куйваста.  Тральщики  уже  раскинули  свои  сети,  расчищая  дорогу
перед  дредноутами.  Палубные  команды  потащили  многопудовые
тяжелины  чехлов  со  стволов  Анны,  Берты,  Цезаря  и  кормовой
Доры...  От  этого  русского  «Деятельного»  эсминца,  который  при¬
*  Английское  выражений  —  «пятиминутные  кораб¬
ли»,  то  есть  такие  корабли,  на  потопление  которых  надо  затра¬
тить  не  более  пяти  минут.
 317

лип  к  эскадре  как  бцнный  лист,  теперь  не  мешало  бы  и  отвя¬
заться.  Орудия  «Кронпринца»  выбросили  в  него  три  залпа.  «Дея¬
тельный»  предусмотрительно  рыскнул  в  сторону,  отбежав  подаль¬
ше,  и  продолжал  работать  на  ключе:  та-ти-ти-та,  ти-ти,  ти-та-ти,
та-ти-ти...
 За  это  время  русские  корабли  на  Куйвасте  успели  исполнить
маневр,  который  назывался  так:  «развертывание  для  ожидания».
 На  левой  стороне  мундира  —  Владимир  4-й  степени.  Коман¬
дир  «Славы»  каперанг  Антонов  задержался  на  трапе.
 —  Лев  Михайлыч,  —  спросил  он  старшего  офицера  линко¬
ра,  —  одета  ли  команда  по  первому  сроку?
 Кавторанг  фон  Галлер  натягивал  новенькие  перчатки:
 —  Да.  Команда  «Славы»  во  всем  чистом.
 —  Как  прошел  завтрак  в  низах?
 —  Спокойно.  Даже  не  торопились.  Самовары  еще  кипят.
 —  Отлично.  Благодарю.  Я  доволен.
 На  столах  кают-компании  —  желтые  головки  швейцарского
сыра,  едва  надрезанные,  и  хлеб,  которого  никто  не  коснулся.
 —  Господа,  —  говорит  Антонов,  —  мы  принимаем  бой.  Не¬
равный  бой,  и  к  этому  неравенству  наша  старушка  «Слава»  дав¬
но  привыкла.  Чувствую  сердцем,  что  линкор  последний  раз  бу¬
дет  сражаться  под  славным  андреевским  стягом.  Стеньговый  крас¬
ный  флаг,  возвещающий  готовность,  очевидно,  уже  никогда  не
будет  спущен.  Можно  сопротивляться  отдельным  личностям,  но
сопротивляться  народу  никак  нельзя...
 Все  его  поняли  —  он  предрек  победу  большевизма.  Пожилой
человек  с  седым  ежиком  волос  на  голове,  кавалер  Владимира,
закончил  обращение  к  офицерам  почти  по-домашнему,  как  отец:
 —  Молодые  люди,  прошу  вас  исполнить  свой  долг...
 Колокола  громкого  боя  уже  извергали  из  люков  непрерывную
цепочку  матросов.  В  глазах  рябило  от  стремительной  смены
только  двух  цветов  —  серого  и  черного.  Мелькнет  над  люком
черный  бушлат,  затем  серый  брезент  брюк,  опять  черное  пятно...
 Бушлат  —  штаны,  бушлат  —  штаны!  Ветер  срывал  с  голов
бескозырки,  и  каждый  матрос  держал  в  зубах  ее  ленты.
 «Слава»  набирает  ход.  В  глубинах  ее  отсеков  звучат  разум¬
ные  голоса  машин.  Ветер  заносит  на  бак  линкора  лохмотья  пе¬
ны,  которые  остаются  лежать  на  палубе,  словно  листья  разо¬
дранной  капусты.  Антонов  не  спеша  поднимается  на  мостик.
Трап.  Еще  трап.  Люк.  Опять  трап.  Этим  трапам  не  будет  кон¬
ца...  Тяжелая  пластина  броневой  двери  пропускает  каперанга
в  боевую  рубку,  где  запевает  прелюдию  к  бою  многоголосый
хор  автоматов  и  датчиков.  Окна  еще  не  закинуты  сталью,  и  пока
здесь  светло,  как  в  горнице.
 Покуривая  в  кулак,  стоит  комиссар  —  Андрей  Тупиков.
 Антонов  медлит  лишь  мгновение  и  протягивает  руку.
 318

—  Надеюсь,  мы  с  вами  поладим,  —  говорит  он  комиссару.  —
В  бою  не  место  разговорам.  Оповестите  команду,  что  я,  старый
русский  офицер,  не  отказываюсь  от  контакта  с  большевиками.
 Тупиков  крепко  жмет  бледную  руку  каперанга,  перевитую
голубыми  венами  напряжения  и  устали  бессонных  ночей.
 —  Добро,  —  говорит  он.  —  Команда  вам  верит...
 Под  глазом  каперанга  нервно  бьется  жилка.
 Красные  стеньговые  флаги,  которым  суждено  перевоплотиться
в  знамена  революции,  клокочут  над  мачтами  «Славы».
 Антонов  повернулся  к  боевой  вахте:
 —  Задраиться!
 Глухо  бухнули  броневые  щиты,  разом  отданные  с  крепле¬
ний,  и  боевая  рубка  погрузилась  в  ровный  зеленоватый,  как  глу¬
бина,  полумрак,  день  стал  просачиваться  внутрь  через  узкие  про¬
рези.
 —  Что  ж,  начнем  работать,  —  сказал  Антонов.
 Он  пошел  к  телеграфу  походкой  признанного  маэстро,  ко¬
торый  спешит  коснуться  клавишей  рояля.
 Перевес  ужасающий.  Каждый  немецкий  линкор  несет  сейчас
на  Куйваст  по  десять  двенадцатидюймовок.  Русские  —  по  четы¬
ре.  «Баян»  уже  заворачивал  к  осту,  пробегая  мимо  своих  кораб¬
лей,  и  адмирал  Бахирев  поделился  своими  мыслями  в  открытую:
 —  У  южного  входа  в  Моонзунд  наши  минные  банки.  Перед
ними  и  примем  бой,  чтобы  лишить  противника  маневренности.
Конечно,  немцы  могут  обойти  банки  к  осту  и  вылезут  на  чистую
воду...  Что  скажешь,  Сережа?  —  спросил  он  каперанга  Тими-
рева.
 Командир  «Баяна»  косо  глянул  на  своего  комиссара:
 —  Какой  бы  ни  был  у  нас  с  немцами  мордобой,  но  все  закон¬
чится  ха-арошим  купанием!  Германские  линкоры  —  великолеп¬
ны,  их  артиллерия  садит  на  целых  три  мили  дальше  нашей...
 Конечно  же,  последнее  сказано  не  столько  для  адмирала,
сколько  для  комиссара  —  для  большевиков:  пусть  и  они  по¬
дрожат!  Комиссар  молча  положил  локти  на  край  смотровой  ам¬
бразуры.  Резкий  ветер  сек  его  по  лицу,  двумя  струйками  выжи¬
мались  слезы.
 —  Вот  они...  детишки!  —  произнес  он,  разглядев  множество
дымов,  которые  разом  закоптили  небо  к  зюйду  от  Куйваста;  это
легион  германских  тральщиков  под  прикрытием  эсминцев  уже
начал  лихорадочно  резать  ножницами  тралов  крепкие  стебли
минрепов,  на  которых  тревожно  дремали  русские  мины.  —  Когда
наш  огород  пропашут,  —  сказал  комиссар  в  добавление,  —  пой¬
дут  забор  ломать  и  эти  болваны...  типа  «Кёниг»,  что  ли?  Я  не
знаю...
 Бахирев  приказал  сигнальной  вахте:
 —  Передать  всем.  Держаться  ближе  к  адмиралу.  Точка.
 Адмирал  —  это  он,  Михаил  Коронатович  Бахирев...
 Но  рядом  с  ним,  официальным  стратегом  этой  битвы,  призра¬
319

ком  вырастала  тень  «невидимого  адмирала»  —  той  нервной  си¬
лы,  которая  от  Центробалта  и  Смольного  уже  вращала  штурва¬
лы  линкоров,  встающих  грудью  перед  врагом  в  воротах  Моонзун-
да...  Сама  история  партии  писалась  сейчас  в  наклонении  кораб¬
лей  к  цели,  в  бурном  разбеге  кильватерных  струй,  над  которыми
с  причитаниями  носились  чайки.
 Партия  Ленина  давала  свой  первый  бой  на  море!
 На  мостиках  флагмана  люди  еще  не  знали  того,  что  адмирал
Свешников,  удравший  из  Аренсбурга  в  Гапсаль,  оставил  немцам
секретные  планы  минных  постановок  в  Рижском  заливе,  —  и
немцы  тралили  сейчас  наверняка,  ибо  тайные  очертания  мин¬
ных  полей  были  им  хорошо  известны.  Но  в  любом  случае  надо
помешать  тралению  противника...
 «Баян»  лежал  в  крутом  развороте,  словно  отбегая  подальше
от  своих  линкоров,  и  это  правильно:  не  надо  мешать  «Славе»
и  «Гражданину»  —  здесь  узко,  вешка  на  вешке,  мель  за  мелью.
Крейсер  первым  вышел  южнее,  и  первый  залп  с  «байернов»  за¬
плеснул  его  высоким  каскадом  пены...
 —  Холодная  ванна  кстати,  —  буркнул  Тимирев,  поежившись.
 —  Сегодня  играем  честно,  —  ответил  Бахирев.
 —  Сначала  тральщики,  —  дополнил  комиссар.
 —  Да.  По  тральщикам...
 Каждая  открытая  дверь  —  враг.  Каждая  горловина,  которую
забыли  задраить,  станет  твоим  предателем.  По  отсекам  линко¬
ров  стоял  грохот:  броня  закрывала  людей,  словно  запечатывая
их  от  смерти.  Не  осталось  даже  щелей  —  резина,  под  давлением
задраечных  догболтов,  плотно  сжималась  в  пазах,  чтобы  внутрь
не  просочились  вода  и  газы.  На  «Славе»  и  «Гражданине»  ты¬
сячи  людей  дышат  сейчас  через  ревущие  сопла  вентиляций.  Они
живы,  они  бодры,  их  голоса  звенят  —  как  тромбоны!  —  через
гулкую  медь  переговорных  труб,  через  хаотические  сплетения  те¬
лефонов,  связующих  посты  воедино,  словно  в  пуповине,  —  в  бое¬
вой  рубке.
 Пусть  рядом  вода  затопит  отсек  и  в  отчаянных  муках  захлеб¬
нутся  твои  товарищи,  —  мы,  соседний  отсек,  пока  живы,  про¬
должаем  бороться.  Пусть  рядом  с  нами  огонь  пожирает  людей
заодно  с  пенькой  и  краской,  пусть  докрасна  прогреется  перебор¬
ка,  —  мы,  соседний  отсек,  хватая  губами  раскаленное  олово  воз¬
духа,  еще  живы  и  боремся...  Так  (единый  в  целом)  корабль  раз¬
делен  на  составные  части,  и  каждая  его  часть  способна  существо¬
вать  сама  по  себе.
 Горны  уже  замолкли.  Рвало  ветром  над  палубами,  и  —  еще
недавно  столь  оживленные  —  палубы  теперь  поражали  своим
кажущимся  безлюдьем.  Никого  лишнего  наверху.  Все  вниз  —
все  под  броню!  По  местам  стоять  —  к  бою...  Лейтенант  Карпен¬
ко  пронырнул  в  дверную  щель  носовой  башни.  Словно  родимый
дом,  встретила  она  командира  в  спокойной  деловитости  чистоты
и  тишины.  Все  уже  давно  заняли  места,  дело  только  за  ним,  и
 320

лейтенант  по  узенькому  трапику  взобрался  под  броневую  «гру¬
шу»  купола  —  к  прицелам.
 —  Готово?  —  спросил  сверху  у  башни.
 Старшина  сковырнул  «фураньку»  со  лба  на  затылок:
 —  Есть  готовность.  Порядок...
 Да,  полный  порядок.  И  башенный  старшина,  плюнув  себе  на
пальцы,  отчеканил  «стрелку»  на  своих  клешах.  Из  глубокого  ко¬
лодца  подбашенного  отделения,  которое  шахтой  спускается  до
самого  дна,  привычно  тянет  запахами  порохов  и  чистых  маниль¬
ских  матов.  Из  боевой  рубки  —  первый  сигнал.  Повинуясь  воле
этих  людей,  многотонная  лавина  стали,  бронзы,  кожи,  резины
и  оптики  поехала  вправо,  перекатываясь  на  ядроподобных  под¬
шипниках  башенного  барбета.  Перед  унтер-офицерами  забегали
стрелки,  указывая  прицелы  и  целики.  Глухо  провыли  внизу  мо¬
торы,  и  вот  уже  на  башню  поданы  два  первых  снаряда  —  длин¬
ные  фугасы  с  острыми  рыльцами,  почти  в  рост  человека.  Они,
словно  нехотя,  покинули  свое  уютное  лежбище  на  мягких  матра¬
сах  погребов,  прошли  насквозь  через  три  этажа  палуб  и  напо¬
минали  багаж,  приготовленный  к  отправке...
 —  Заряжай!
 Два  орудия  башни  распахнули  свои  ненасытные  пасти.
 —  Клади!
 С  отчетливым  стуком,  словно  проставляя  печати,  фугасы  ста¬
ли  на  места,  доведенные  до  упора  механизмом  прибойника.  Но,
попав  в  пушку,  снаряд  беспомощен,  как  дитя  малое.  Ему  нужен
заряд,  который  выколотит  его  из  пушки,  как  бы  он  ни  упи¬
рался.
 —  Заряды...  подавай!  —  сказал  Карпенко.
 Иногда  в  уклонении  прицела  лейтенант  видит  перед  собой
полубак  линкора,  зарывающийся  в  воду,  наблюдает,  как  в  пута¬
нице  дымов  на  горизонте  растут  точки  вражеских  кораблей.  По¬
степенно  они  превращаются  в  восклицательные  знаки  —  это  от¬
крылись  для  глаза  их  мачты,  поднятые  над  точками-корпусами
(«шашлыки»!).
 —  Заряды  поданы,  —  следует  доклад  старшины.
 —  Клади!
 Тяжелые  картузы,  похожие  на  мешки  с  крупой,  прошпиго¬
ванные  фабричными  марками,  подперли  фугасы  под  их  толстые
румяные  задки  и  ждут  своего  мига,  чтобы  сгореть  по  приказу
человека.
 —  Закрой!
 Громадные  затворы  орудий,  похожие  на  сложные  станки,  свер¬
кая  сталью  и  бронзой,  мягко  постукивая  сочленениями  деталей,
бережно  затворили  пушки.  Они  проделали  это  так,  словно  за¬
перли  в  банковском  сейфе  фамильные  драгоценности.  Владелец
их  известен  —  это  мать-Россия!  Тысячи  и  тысячи  народных  руб¬
лей  чистым  золотом  (от  лаптей,  от  сохи,  от  выпивки,  от  налогов)
лежали  сейчас  в  казенниках  носовой  башни  «Славы»,  идущей
на  врага.
 Гриша  Карпенко  довольно  сообщил  в  телефон:
 21  Пр  иложенис  к  журналу  «Сельская  молодс/кь*.  т.  G
 321

—  Носовая  башня  к  открытию  огня  готова.
 Теперь  выжди  ревуна,  и  тогда  «Слава»  начнет  работать,
оправдывая  перед  народом  вагоны  мяса,  хлеба,  масла,  сахара,
полотна,  бязи  и  трикотажа,  —  все  то,  что  она  съела  и  сносила
за  эти  годы.  Наступал  момент,  ради  которого  учились,  служили
и  получали  чины  и  деньги  вот  эти  люди,  запертые  в  броневой
коробке...
 Раздался  грохот  снаружи,  и  он  вязко,  заполняя  все  щели,
вонзился  в  пространство  башни,  достигая  самого  днища  линкора.
Лейтенант  Карпенко  откачнулся  в  пружинном  кресле,  он  сказал
прислуге:
 —  Это  не  мы.  Это  заторопились  на  «Гражданине»...  У  них
дистанция  боя  всего  восемьдесят  восемь  кабельтовых,  а  мы  до¬
станем  врага  со  ста  шестнадцати.  Идем  вперед,  товарищи!
 Старшина  с  затылка  перекинул  фуражку  на  потный  лоб:
 —  А  на  сколько  же  бьют  линкоры  немецкие?
 —  Они  достанут  нас  даже  со  ста  тридцати...  увы!
 —  Все  ясно,  лейт:  идем  в  пекло.
 —  Но  сначала  тральщики,  —  напомнил  лейтенант.  И  ревун
промычал.  Как  всегда,  неожиданно.  Залп!
 Залп  —  и  над  штурманским  столом  вдребезги  разлетелся  кол¬
пак  лампы-бра;  мелкие  зеленые  осколки  засыпали  кальку  боя,
по  которой  дергало  самописец  одографа.  В  спиралях  амортизато¬
ров  долго  еще  трясло  на  затухающей  вибрации  приборы.  Ан¬
тоновым  можно  было  любоваться:  старик  сразу  помолодел,  дер¬
жался,  как  спартанский  юноша.  Живчик  под  его  глазом  прекра¬
тил  нервное  биение.
 —  Недолет,  —  прищурился  в  прорези  комиссар.
 —  Ясно  вижу.  Артиллерист,  работай,  душа  моя...
 Опять  мощное  содрогание  корпуса.
 —  Накрытие,  —  пропели  с  дальномеров  протяжно.
 Антонов  полез  в  карман  мундира  за  портсигаром.  Жестом
джентльмена  раскрыл  его  и  протянул  комиссару:
 —  Прошу.  Египетские.  Таких  теперь  нету...
 Выпуская  черные  облака  дыма,  будто  над  морем  загорелась
целая  деревня,  германские  тральщики,  обрубив  тралы,  спешно
отходили  на  зюйд.  Дымзавеса  над  ними  была  плотной,  но  ветер
уже  поднимал  ее  над  морем,  как  поднимают  над  сценой  зана¬
вес  после  краткого  антракта...  Антонов  внимательно  приник
к  смотровой  щели.
 —  Бродяги  ошиблись  адресом,  —  сказал  он.  —  Влезли
к  нам  не  с  той  стороны,  с  какой  надо.  Чистой  воды  немцы  здесь
не  сыщут  и  наверняка  постараются  зайти  со  стороны  эстлянд-
ского  берега.  Пошлите  кого-либо  помоложе  и  поглазастей  на
фор-марс,  —  приказал  каперанг  на  вахту.  —  Пусть  он  следит
за  общей  картиной  и  особливо  за  горизонтом  на  остовых  рум¬
бах.  Ясно?
 Городничий  хлопнул  Витьку  Скрипова  по  плечу:
 322

—  Ты  всех  моложе,  сынок.  Валяй...
 Вершина  фок-мачты  линкора  качалась  в  бездонности  неба.
Прижимаясь  к  холодному  ее  телу,  юнга  лез  по  скобам  трапа
наверх.  Лишь  единожды  глянул  вниз,  и  перехватило  дух:
«К  бесу...  сковырнусь!»  Вот  и  он,  спасительный  кружок  марса,
обведенный  для  защиты  от  ветра  поясом  брезента.  Огляделся  и
загордился...  Ну  что  там,  на  Обводном  канале?  Разве  жизнь?
Что  они  видят  там,  а  вот  он  видит  дальше  всех.  На  серой  пеле¬
не  моря  проступили  утюги  германских  дредноутов.  В  багровом
дыму  ползали,  как  жуки  в  парном  навозе,  перепуганные  траль¬
щики.  Крейсера  «Кольберг»  и  «Страсбург»  перемигивались  про¬
жекторами.  А  внизу  под  юнгой  широко  разлеглась  на  воде  «Сла¬
ва»,  и  Витька  Скрипов  сказал  в  телефон:
 —  Ясно  вижу:  красота!
 —  Не  болтай,  —  приняли  на  мостике.  —  Смотри  в  дело.
 —  Дело  такое:  на  остовых  румбах  чисто...
 Только  с  высоты  он  заметил  то,  что  графически  подразумева¬
лось  по  картам.  Пространство  заполняли  желтые  проплешины
отмелей,  отчего  становилось  страшно  за  корабли,  которые  ловко
перекатывались  через  узости  фарватеров,  не  боясь,  что  днища
их  влезут  на  отмели...  Невыносимая  теснота  рейда,  которая  ду¬
шила  линкоры,  была  известна  и  Бахиреву;  в  10.30  адмирал  от-
семафорил  с  «Баяна»  приказ  на  линкоры,  чтобы  удерживались
на  месте,  ведя  огонь  по  диспозиции.  В  это  время  Витька  Скрипов
доложил:
 —  Пять  всплесков...  кладут  под  корму  «Баяну»!
 И  еще  пять  выросли  под  бортом  «Славы».  Можно  было  только
ужаснуться  их  неправдоподобной  высоте.  Снаряды  вздыбнули
воду  до  мачт,  на  уровне  своих  глаз  юнга  увидел  их  шапки  и
даже  понюхал,  как  пахнут  эти  дымные  кольца,  иногда  черные,
иногда  оранжевые.
 —  Страшно,  сынок?  —  спросил  его  Городничий  снизу.
 —  Кому?  Нам?  Не.  Нам  не  страшно...
 Это  правда:  все,  что  он  наблюдал  сейчас,  казалось  ему
забавой,  удивительным  спектаклем,  поставленным  для  его  удо¬
вольствия.
 —  Тут  как  в  театре!  —  прокричал  он  в  телефон.
 Витька  соврал:  он  еще  ни  разу  в  жизни  не  был  в  театре.
 После  залпа  шипение  компрессоров  заполняло  всю  башню.
Сжатый  до  предела  воздух  плавно  возвращал  орудия  в  пазы  ста¬
нин.  Замковые  комендоры  привычно,  стоя  боком,  как  боксеры
в  драке,  отдернули  замки  пушек,  словно  открыли  жаркие  печки,
и  башню  прогрело  изнутри  теплом  сгоревших  нитратов  и  хлоп¬
ка.  Карпенко  здесь  был  самым  молодым.  В  башне  работают  «ста¬
рики»,  еще  помнящие  Эссена  молодым  и  веселым  матерщин¬
ником.  Закатали  матросы  рукава.  Им  не  привыкать.  Кто  служит
пять,  кто  восемь,  а  старшина  табанит  уже  двенадцатый...  Он,
как  и  все  в  башне,  тоже  не  видит  божьего  света  из  угрюмости
21*
 323

брони.  Один  раз,  нагнувшись,  даже  заглянул  в  дуло  пушки.  Мир,
за  который  он  сражался,  был  удивительно  круглым.  И  точно
выдержан  в  калибре  12  дюймов.  Старшина  дослужился  до  по¬
четных  шевронов  —  от  царя.  И  до  понимания  неизбежности  со¬
циальной  революции  —  от  Ленина.  Сейчас  ему  плевать  на  все,
даже  на  свою  Маньку,  которая  ходит  от  него  с  пузом,  —  лишь
бы  два  ствола  носовой  башни  стреляли...
 На  табло  приборов  началась  перебежка  стрелок  —  опять  сме¬
на  прицела,  и  Карпенко,  нагнувшись,  сообщил  на  башню:
 —  Миноносцы.  Большие.  От  Патерностера.  Фронтально...
 Рассекая  стволами  мутное  пространство  плеса,  башня  «Сла¬
вы»  развернулась  на  германские  миноносцы.  Все  готово.  Ревун.
 —  Отскочи!
 Пушки  отшибло  на  залпе,  опять  прошипели  компрессоры.
 —  Товарищи,  есть,  —  сообщил  из-под  колпака  Карпенко.
 —  Ура!  —  ответила  башня,  не  прерывая  работы...
 Как  испуганные  мальки  разбегаются  в  разные  стороны,  когда
на  них  упадет  тень  человека,  так  же  рассыпались  сейчас  гер¬
манские  эсминцы  —  кто  куда,  спешно  удирая.  А  один  из  них
рвало,  рвало,  рвало...  Из  корпуса  выбивало  пламя.  Пузырем
вспучивало  его  палубу.  Раскидывало  людей  на  взрывах.  Черные
шары  над  его  мачтами  крутились  на  обрывках  фалов...  Первая
победа  есть!
 И  вдруг:
 —  Лейт!  Замок  на  правой  отказал...
 Сверху  из-под  командирского  колпака  летит  офицерский  ки¬
тель.  Карпенко  вспотел,  ему  жарко,  он  остался  в  одной  сорочке.
 —  Ты  соображаешь,  что  говоришь?  —  кричит  он  старшине.
 Дальномерщики  с  «Кронпринца»  отчетливо  наблюдали
стрельбу  русских  линкоров,  которые  разворачивались  вдали  тя¬
жело  и  медленно,  словно  допотопные  животные  на  болотах  до¬
исторических  времен.  В  двадцатитрехкратном  увеличении  «цей¬
сов»  немцы  видели,  как  из  носовой  башни  «Славы»  вырывались
снаряды.  Появясь  над  дулами  орудий,  они  потом  как  бы  вытя¬
гивались  в  полете,  словно  их  путь  проводили  по  небу  рейсфе¬
дером.
 В  посту  ПУАО,  как  маститый  профессор,  которого  окружают
многочисленные  аспиранты,  восседал  на  троне  центральной  на¬
водки  старший  артиллерист.  Телефонная  корона  венчала  его  лы¬
сую  голову.  Возле  него  —  опытный  унтер-офицер,  как  статс-сек¬
ретарь,  стенографировал  каждый  возглас  офицера.  Помимо  жи¬
вых  человеческих  глаз,  отражающих  каждую  фазу  боя,  бездуш¬
ные  автоматы  точно  регистрировали  любое  обстоятельство,  мето¬
дично  исправляя  ошибки  людей  —  срывы  их  нервов,  просчеты
их  глазомера...
 —  Носовая  башня  «Славы»  повреждена,  —  поступил  доклад...
 Но  приборы  «слежения»  за  противником  не  отметили  попа¬
324

даний,  и  старший  артиллерист  «Кронпринца»  хмыкнул  в  те¬
лефон  :
 —  Фиксации  не  было.  Это  определение  визуально...
 Однако  это  так.  Против  двадцати  орудий  германской  эскад¬
ры  русские  остались  с  тремя.  Но  не  прошло  и  минуты,  как  но¬
совая  башня  «Славы»  вообще  замолчала.  Офицер  сунулся  носом
в  микрофон:
 —  Капитан-цур-зее,  у  меня  приятная  новость  —  у  русских
что-то  стряслось  с  первой  башней.  Позволяю  команде  крикнуть
«ура»...
 И  это  «ура»  секретарь  тоже  отметил  в  своем  блокноте.
 Машины  часто  работали  на  переменных  реверсах,  «Славу»
трясло,  и  страшную  нагрузку  испытывали  сейчас  крепления
бортовых  швов.  Прицелы  уже  не  были  чистыми:  оптику  загряз¬
нило  обилием  пороховых  газов  и  выбросом  из  корабельных  труб.
Рискуя  жизнью,  старшина  вылезал  из  башни,  протирал  линзы
спиртом.  Носовая  башня  била  в  противника  только  одной  левой
пушкой...
 Ревун  прозвучал,  но  выстрела  не  последовало.
 —  Лейт!  Замок  на  левой  тоже  отказал...
 Карпенко  спрыгнул  вниз.  Старшина  орал  ему  в  ухо:
 —  Хана!  Шестеренка  подачи  скапустилась.  Рамы  замков  пе¬
редернуло,  замки  не  двигаются  на  осях  шестерней.
 —  Попробуй  закрыть  пушки  силой...
 По  пять  человек  наваливались  грудью  на  замки,  как  на
буксующий  автомобиль,  ноги  людей  срывались  по  рифленому
настилу  брони,  искаженные  в  натуге  лица  матросов  заливал  се¬
рый  пот.
 —  А  хоть  ты  тресни,  не  закрыть  —  и  все!
 С  кормы  линкора  регулярно,  как  метроном,  стучала  кормо¬
вая  башня.  Носовая  молчала...  Выбивали  шестерни  из  механиз¬
ма  замков.  Под  градом  осколков  тащили  их  в  слесарную.  Там,
в  грохоте  боя,  корабельные  мастера  пытались  выправить  оси.  Но
брак  завода  мог  исправить  только  завод.  Из  погребов  у  башни
спрашивали:
 —  Эй,  никак  вы  там  ревете?  Или  убило  кого?
 —  Хуже,  —  отвечали  комендоры  погребным.
 Германская  эскадра  (и  без  того  мощная)  сразу  обрела  но¬
вую  мощь.  Русская  эскадра  (и  без  того  слабая)  еще  больше
ослабела.
 А  кто  виноват?  Рабочий  схалтурил.  Вот  он  и  виноват.
 Одна  шестеренка.  Одна  лишь  поганая  шестеренка.
 И  цена-то  ей  —  копейка.  Но  башня  молчала.
 —  Будь  ты  проклят,  халтурщик!  Много  ты  заработал?
 Ну,  рубля  три  он  себе  сварганил.  Башня  плакала.
 ...Эта  шестеренка  теперь  перетирала  на  своих  изломанных
зубцах  судьбу  линкора  «Слава»  и  трепетные  жизни  1500  че¬
ловек.
 325

С  высоты  фор-марса  восторженно  сообщал  юнга  Скрипов:
 —  Бегут!  Чтоб  мне  отсюда  сверзиться,  если  вру...
 На  одном  германском  дредноуте  возник  пожар  —  это  видели
все  и  не  могли  только  понять,  чья  заслуга:  «Славы»  или
«Гражданина»?
 —  Не  выдержали  немцы,  —  засмеялся  комиссар  Тупиков.
 —  Не  выдержали  этой  позиции,  —  ответил  ему  Антонов,  бог
лее  близкий  к  истине.
 Бежали  обратно  на  зюйд  крейсера,  поторапливались  эсминцы.
Последние  залпы  германские  дредноуты  расходовали  по  батареям
острова  Моон.
 —  Все-таки  победа,  —  сказал  комиссар.
 —  Победа  на  время  нашего  обеда,  —  серьезно  ответил  Анто¬
нов.  —  Нам  мешали  отмели  и  рифы,  а  немцам  —  минные  поля.
Они  отошли  не  ради  тушения  пожара:  сейчас  станут  искать
чистую  воду...
 Над  мачтами  «Баяна»  расцвели  комочки  флагов:
КОМАНДА  ИМЕЕТ  ВРЕМЯ  ОБЕДАТЬ.
 —  Видите?  —  сказал  Антонов.  —  Как  раз  кстати...
 Городничему  позвонил  с  марса  Витька  Скрипов:
 —  Жертвую  свою  пайку  в  пользу  прожорливых.  Вниз  не  по¬
лезу.  Страшно  спускаться,  да  и  есть  не  хочется.  А  здесь  хо¬
рошо...
 Первая  фаза  боя  закончилась.  Команды  ели  наспех,  торопли¬
во  глотали  из  мисок  борщ,  делились  впечатлениями,  смеялись.
 —  А  немец-то  погано  стрелял  —  мы  лучше  их!
 Пока  русские  обедали,  противник  запустил  впереди  себя
«искатели»:  выбрасывая  в  море  тралы,  немцы  искали  мины.
Обнаружив  чистую  воду,  германские  корабли  тронулись  в  обход
минных  банок,  чтобы  нанести  удар  со  стороны  Эстляндского  по¬
бережья.
 Теперь,  получив  свободу  маневрирования,  немцы  стреляли  хо¬
рошо.  Даже  очень  хорошо!
 «Слава»  в  нетерпении  боя  расклепала  цепи  и  навеки  погреб¬
ла  свои  якоря  на  грунте.  Машины  линкора  стойко  держали  его
корпус  между  отмелей  и  течений.  Каперанг  Антонов  передви¬
гался  по  рубке  шажками  мелкими,  словно  обутый  в  спадающие
шлепанцы.  Его  ладони  любовно  обласкивали  матовый  никель
рукоятей  боевого  телеграфа.
 Комиссар  Тупиков  ясно  видел,  как  выпирало  навстречу  эскад¬
ру  противника,  над  дредноутами  вскидывало  плотные  шапки
дыма.
 —  Ну,  отец,  —  так  и  сказал:  «отец»,  —  выкручивайся!
 Железные  стенания  брони  наполняли  корабль.  «Неужели
опять  Цусима?»  Но  сознание  беспомощности  перед  мощью  про¬
тивника  не  терзало  людей  —  даже  в  гибели  ощутим  острый
привкус  победы.  Антонов  правой  рукой  толкнул  рукоять  теле¬
графа  вперед.  Левой  рукой  рванул  рукоять  на  себя.  Машины  лин¬
326

кора  стали  работать  на  «раздрай».  Заворочались  гигантские  ша¬
туны,  толкая  винты  в  разные  стороны,  отчего  «Слава»  развер¬
нулась  на  «пятке».
 —  Лучшего  мне  ничего  не  придумать,  —  сказал  Антонов...
 «Слава»  пошла  на  врага  кормой  вперед!
 Кормовая  башня  стала  теперь  носовой,  а  молчавшая  носовая
переместилась  в  корму.  Карпенко  позвонил  лейтенанту  Иванову:
 —  Ваденька,  желаю  хорошо  отстреляться.  А  мы  сидим,  как
на  чемоданах.  Ждем  вот:  может,  где-либо  еще  понадобимся...
 Приказ  на  башню  Карпенко  последовал  от  комиссара:
 —  Лейтенант,  на  казематы  в  шесть  дюймов  еще  в  начале
боя  подали  ныряющие  снаряды.  Ну  их  к  бесу!  Побросайте-ка  за
борт.
 —  Да,  да,  голубчик,  —  добавил  в  телефон  Антонов.  —
У  этих  снарядов  слишком  капризные  взрыватели.  Чихнешь  не
так  —  и  лаптей  не  останется.  Подите  и  выбросьте,  чтобы  не
рисковать...
 Карпенко  покинул  башню,  велев  прислуге  и  погребным  оста¬
ваться  на  местах.  В  казематах  шестидюймовых  батарей  раска¬
тывались  по  матам  чушки  ныряющих.  Матросы  выбрасывали  их
через  портики  в  море,  причем  некоторые  снаряды,  дойдя  до
грунта,  давали  взрывы  за  кормою  линкора.  Было  видно,  как  над
дредноутами  противника  уже  развесилась  пепельная  гирлянда
первого  залпа.
 —  Выбросили?  —  спросил  комиссар  через  трубу  с  мостика.
 —  Да,  —  выдохнул  в  амбушюр  Карпенко.
 Теперь  к  амбушюру  прилегло  ухо  лейтенанта.
 —  Тогда  оставайтесь  пока  там,  —  донесло  дыхание  мостика.
 Губы  —  в  амбушюр:
 —  Есть!
 На  «Гражданине»,  страдая  от  собственной  неполноценности,
кажется,  решили  превозмочь  сами  себя:  линкор  стремится
к  сближению  с  противником,  чтобы  хоть  разок  дотянуться  до
него  слабой  своей  артиллерией.  По  германским  тральщикам  и
эсминцам  с  лихостью  лупит,  склоняясь  к  воде,  флагманский
«Баян».  За  крейсером,  дерзновенны  и  рысисты,  стреляют  два
миноносца  —  «Донской  казак»  и  «Туркменец  Ставропольский».
Немцы  прикрыли  себя  дымом.  А  когда  дымзавеса  развеялась,
с  птичьей  высоты  марса  юнга  Скрипов  не  обнаружил  одного
эсминца  и  одного  тральщика  противника.
 —  Вот  только  что  были,  —  докладывал  в  телефон  на  мос¬
тик,  —  а  теперь  нету.  И  куда  делись  —  не  знаю.
 —  Загляни  под  воду.  Наверное,  там,  —  ответили  ему...
 Полдень  закончился.  Стрелки  корабельных  часов  шагнули
во  вторую  половину  дня  —  необратимо.
 Наступил  критический  момент  боя.
 В  классическом  боксировании  запрещено  бить  ниже  пояса.
Бить  корабли  ниже  ватерлинии  —  даже  поощряется.
 327

Там,  где  вода  обтекает  борта,  уже  кончается  броневой  пояс,
которым,  словно  кушаком,  затянут  линкор  от  попаданий.  Пока
снаряды  крушат  трубы  и  надстройки  —  это  можно  вытерпеть,
как  удары  в  плечо  или  в  челюсть.  Не  дай  бог,  если  взрывчатый
кулак  врага,  нырнув  под  воду,  пронзит  острой  болью  тело  ко¬
рабля,  почти  обнаженное  (только  стальное,  но  не  бронированное).
 Там,  за  стальной  обшивкой,  укрыты  внутренности  и  сердце
корабля...
 Кстати,  там  же  и  церковная  палуба.  В  обрамлении  строгих
ликов  сияют  золотом  и  серебром  старомодные  киоты.  Качается
линкор,  и  вместе  с  кораблем  качаются  в  подвесках  свечи  и  лам¬
пады  перед  святыми  угодниками.  Сюда,  в  эту  благодать,  с  пер¬
выми  же  залпами  стали  заталкивать  с  палубы  салажню  послед¬
него  набора.  При  Керенском  так  было:  народ  на  корабли  при¬
сылали,  но  учить  ничему  не  учили...  Это  они,  сытно  пожрав  и
мечтая  об  ужине,  теперь  хватали  из  сеток  койки,  начали  подло
воровать  с  постов  чужие  пояса.  С  той  же  рабской  плотояд¬
ностью,  с  какой  молодняк  набивал  себе  брюхо  казенной  кашей,
теперь  он  обвешивал  себя  пробкой  и  пузырями.  С  тихой  дере¬
венской  речки  попасть  в  прорву  Моонзунда  —  это,  конечно,  пе¬
реход  слишком  резкий...  Но  паникеров  не  нужно!
 Паника  страшна  в  окопах,  но  еще  страшнее  она  на  кораб¬
лях,  где  нет  винта,  который  бы  крутился  впустую.  Если  ты  ни¬
чего  не  делаешь  —  тебя  за  борт!  Если  ты  мешаешь  делать  дру¬
гим  —  ты  стал  опасным  врагом...  Старший  офицер,  кавторанг
фон  Галлер,  решил  свалить  всех  новобранцев  в  церковную  палубу.
 —  В  люк!  —  покрикивал  он.  —  Быстро  пошел,  корова...
 В  сусальном  мерцании  киотов  сырая  и  серая  деревенщина
в  матросских  робах  опустилась  на  колени.  Линкор  на  залпах
сильно  качало,  и  людей  тоже  качало  —  в  ритме  лампадных  под¬
весок.  Сверху  церковь  задраили.  Все  было  строго  по  уставу:  нет
люков,  которые  в  бою  были  бы  открыты...  «Господи,  спаси  лю¬
ди  твоя!»
 С  верха  фор-марса  даже  накрытия,  рвущие  воду  под  бортом
линкора,  кажутся  сущей  ерундой,  как  на  интересной  картинке.
А  когда  человеку  семнадцать  лет,  то  смерть  не  воспринимается
им  как  конец  всего.  Юнги  флота  всегда  бессмертны...  Острота
чувств  опережает  развитие  сознания.  Может,  так-то  и  лучше!
 Городничий,  оставаясь  во  время  боя  на  мостике,  как  старши¬
на  сигнальной  вахты,  не  оставлял  Витьку  своим  вниманием.
 —  Ну  как  ты  там?  —  часто  слышалось  в  наушниках.
 —  Лучше  и  не  бывало.
 —  Чему  радуешься,  сосунок?  У  нас  Мокрюкову  уже  скальп
с  башни  сняло  как  бритвой.  Пестову  биноклем  глаз  выбило...
Понял,  что  не  шутки  шутят?  Смотри  внимательней.  Здорово  на¬
жимают?
 —  Ой  здорово!  Красота!
 328

—  Ты  кого  имеешь  в  виду?
 —  Да  нас.  Наши  линейные.
 —  Дурак.  Я  тебя  про  немаков  спрашиваю...
 Он  многое  видел  с  высоты  марса,  но  многое  не  понимал.
И  ему  стало  не  по  себе  только  сейчас,  когда  он  увидел  суету  на
решетках  мостика,  заплеснутых  близкими  накрытиями.  Снизу,
от  боевых  рубок,  до  юнги  долетело  одно  пугающее  слово:
 —  ...вилка!..
 Было  12.25,  когда  «Слава»  на  полном  разгоне  машин  вздрог¬
нула,  получив  сразу  три  удара  подряд,  й  громадный  завод
боевой  техники,  извергая  в  небо  массы  дыма  с  искрами,  начал
стремительную  раскачку  с  борта  на  борт,  словно  попал  в  креп¬
кую  штормягу.
 И  никто  теперь  не  качался  так  сильно,  как  юнга  Скрипов
на  марсе  фок-мачты.  Обняв  ее  закопченное  тело,  он  рушился
куда-то  вниз,  и  тогда  море  дышало  ему  в  лицо  холодом.  Потом
возносило  к  самому  господу  богу,  и  тогда  облака,  казалось,  об¬
липали  его.
 Марс  ходил  по  дуге  качки,  словно  маятник...
 —  Три  попадания,  —  доложил  Галлер.  —  Динамо  разбиты.
Две  подводные  пробоины.  О  потерях  доложу  позже.  Вода  при¬
бывает!
 ...Все  три  удара  пришлись  ниже  пояса.
 Электрики  носовых  динамо  полегли  замертво,  когда  снаряд
вломился  в  отсек,  напоенный  пчелиным  Гудением  моторов,  слов¬
но  летняя  трудолюбивая  пасека...  Блеск  ярче  солнца!  А  за¬
тем  —  ночь.
 —  Газы...  ой,  братцы,  не  могу...
 Каждый  глоток  воздуха  —  кинжал,  вонзенный  в  легкие  че¬
ловека  (если  он  остался,  конечно,  жив  после  взрыва).  Человек
спешит  вдохнуть  вторично  —  и  тут  же  падает  в  корчах.  Мо¬
гильный  мрак  динамо-отсека  вдруг  прояснило  пожаром.  Из  ха¬
оса  рваных  кабелей,  дымно  горящих,  из  жуткого  плена  пере¬
борок,  на  которых  с  быстротою  бензина  полыхала  краска,  вы¬
пятив  руки,  подобно  слепцам,  электрики  на  ощупь  покидали
отсек.  А  за  ними  (и  обгоняя  их!)  наступала  вода.  Зашипели  го¬
рячие  роторы  динамо,  остуженные  морем.
 Носовая  часть  «Славы»  погрузилась  в  темноту.  В  этом  же¬
лезном  мраке  вода  —  лучше  людей!  —  находила  себе  дорогу.
Через  рваные  пробоины  в  металле,  сбегая  по  трапам,  она  стре¬
мительно  завоевывала  для  себя  кубатуру  линкора,  стремглав
домчалась  до  батарейной  палубы  и  только  тут  напоролась  на
мужество  комендоров.  Карпенко  уже  видел  воду  под  собой  —
море,  осклизло  колышась,  угрожало  ему  грязной  накипью.  Лей¬
тенант  перехватил  на  трапе  электрика,  крикнул:  «Все?»  —  и
крышка  люка  упала  на  провал  «экстренного  лаза»,  закрывая  до¬
рогу  воде.
 —  Подпору  ставь!  Бей...  Мушкель  бери...  Бей,  бей,  бей!
 329

После  труда  матросы  рвали  с  тел  мокрые  тельняшки.  Вы¬
кручивали  их,  и  жгуты  белья  трещали  от  бешенства.  В  неров¬
ном  свете  аварийных  фонарей  спотыкались  о  разбросанный  по
отсеку  инструмент.
 —  Еще  б  секунда  —  и  понесло  бы  всех  нас  из  каземата!  Ку¬
да  башка,  а  куда  пятки...  Лежали  бы  сейчас,  воды  наглотав¬
шись...
 Карпенко  захотел  переговорить  с  погребами  своей  башни.
Как-то  они  там?  Наверное,  сидят  на  снарядах  и  волнуются.  Но
едва  лейтенант  вырвал  заглушку  из  амбушюра  трубы,  как
сильной  струей,  словно  из  шланга,  в  лицо  его  ударила  заборт¬
ная  вода.  Все  стало  ясно:  погреба  носовой  башни  уже  затопило
море,  и  37  человек  уже  плавают,  кувыркаясь  в  отсеке,  как
в  аквариуме,  двигаясь  вместе  с  кораблем  в  сражение.
 Карпенко  забил  трубу  заглушкой  и  заплакал.  Его  даже  не
спрашивали  ни  о  чем.  Люди  опытные  —  сами  догадались.
Во  тьме  каземата  блуждал  яркий  огонек  цигарки,  передавае¬
мой  по  кругу.  Горячий  кончик  его  коснулся  и  губ  рыдающего
лейтенанта:
 —  Курни,  лейт!  «Слава»  нарезает  вперед,  а  это  главное...
 Вода  остановлена.  Люки  задраены.  Подпоры  стоят  неру¬
шимо,  как  триумфальные  колонны.  Законы  морской  битвы
всегда  жестоки:  ради  спасения  корабля  и  спасения  всех  мож¬
но  пожертвовать  частью  команды...
 Удар  ниже  пояса  на  флоте  —  это  удар  по  правилам!
 За  несколько  минут  «Слава»  приняла  в  себя  ИЗО  тонн  за¬
бортной  воды.  Переборки  пока  отлично  выдерживали  натиск
моря,  лишь  в  сальниках,  через  которые  пропущены  электрока¬
бели,  появилась  соленая  «слеза»  фильтрации,  бившая  кое-где
струями.
 —  «Гражданин»  горит,  —  доложили  с  вахты.
 Антонов  с  комиссаром  приникли  глазами  к  щелям:  в  полос¬
ках  света  перед  ними  качался  рейдовый  плес,  а  дальше  виделся
«Гражданин»,  которого  настигли  два  жестоких  попадания.  Гус¬
той  черный  дым  валил  от  офицерских  кают  линкора,  в  этом
дыму  сновали  крохотные  фигурки  людей.  Что  там  —  спраши¬
вать  было  некогда.
 —  В  каждой  избушке  свои  игрушки,  —  сказал  Антонов...
 «Слава»,  будто  в  изнеможении,  прилегала  на  левый  борт.
Кормовая  башня  лейтенанта  Вадима  Иванова,  воздев  над  морем
плещущие  пламенем  жерла,  работала  как  заведенная,  и  эта  чет¬
кая  пальба  вселяла  в  команду  уверенность.  Только  бы  она  не  за¬
молкла...
 —  Выход  один:  затопим  коридоры  правого  борта,  —  распо¬
рядился  Антонов.  —  Иначе  с  таким  креном  нам  боя  не  вы¬
держать.
 Через  раскрытые  кингстоны  море  радостно  пробежало  вдоль
бортовых  коридоров,  а  дальше  его  не  пустила  сталь  переборок.
330

Принятая  линкором  вода  приподняла  его  левый  борт,  крен
уменьшился  до  четырех  градусов.  Антонов  позвонил  в  кормовую
башню.
 —  Вадим  Иванович,  —  похвалил  он  лейтенанта  Иванова,  —
вы,  душа  моя,  и  дальше  так  же  работайте...  Я  молюсь  за  вас!
 Глазами  (без  слов)  велась  потаенная  беседа.
 «Сколько  мы  приняли  воды?»  —  спрашивал  комиссар.
«Очень  много»,  —  прочел  он  испуг  в  глазах  каперанга.
«Как  же  мы  протащимся  через  канал  Моонзунда?»
«Не  спрашивайте  об  этом»,  —  отворачивался  Антонов.
Фон  Галлер  внес  ясность  в  этот  трагический  вопрос.
 —  «Слава»  села!  —  доложил  он.  —  Насосы  холостят,  мощ¬
ности  динамо  не  хватает...  Мы  погружаемся  и  будем  погружать¬
ся  дальше.
 —  Сколько  сели  форштевнем?  —  раздраженно  спросил  Ан¬
тонов.
 —  Тридцать  два  фута,  —  отвечал  Галлер.
 —  Как  сели  на  ахтерштевень?  —  спросил  комиссар.
 —  Кормушкой  на  тридцать...
 А  канал  Моонзунда  имел  глубину  всего  в  26,5  фута.  Кор¬
мою  вперед,  захлебываясь  водою,  «Слава»  шла  на  врага  своей
единственной  башней.  Отныне  терять  уже  нечего:  ей  быть  по¬
гребенной  здесь!  Она  сражается  над  собственной  могилой...
 На  повороте  линкора  ветер  откинул  дым  из  его  труб  на  дру¬
гой  борт,  и  Витька  Скрипов  оказался  в  непроницаемом  облаке,
забитом  мелкими  искрами,  его  сжигало  и  удушало  на  марсе.
Обводка  брезента  стала  черной,  в  груди  юнги  клокотало  от  боли,
он  с  силой  вцепился  в  обводной  поручень  марса.
 Линкор  под  ним  дрожал  в  непомерном  напряжении  машин,
его  конвульсивно  дергало  на  залпах,  и  было  страшно  расцепить
пальцы,  сведенные  на  спасительном  поручне.  Минутами  каза¬
лось,  что  мачта  «Славы»  уже  давно  оторвалась  от  корабля  и
сейчас  пролетает  высоко  в  небе,  отделенная  от  палубы  лин¬
кора...
 Поручень  вдруг  вырвался  из  рук  юнги.
 Куда?
 Дым  отнесло  в  сторону  —  «Слава»  закончила  доворот.
 Поручень,  как  и  раньше,  был  целехонек.
 Но  у  юнги  не  было  кисти  руки.
 Вместо  нее  —  красная  мочалка  сухожилий,  раздробленное
месиво  пальцев.  Он  смотрел,  как  хлещет  из  руки  кровь,  раз¬
носимая  ветром  в  мелкие  брызги,  словно  красный  одеколон  из
пульверизатора,  и  в  этот  момент  у  юноши  было  только  одно
чувство:  непонимание  того,  что  с  ним  произошло...
 Грохочущим  цехом  в  разгаре  рабочего  дня  прокатывался  под
юнгой  раскаленный  в  битве  линкор,  а  флаги  «Славы»  (андреев¬
ский  и  стеньговые)  бились  вровень  с  ним,  на  страшной  высоте
мачт.
 331

Вторая  рука  была  цела.  Он  взялся  ею  за  телефон.
 —  «Гражданин»  забил  пламя,  —  доложил  на  мостик  тихо
и  сосредоточенно.  —  У  них  пожара  нет.  Идут  дальше.  Как
и  мы...
 —  Спускайся  вниз,  —  приказал  ему  старшина.
 «Слава»  уже  не  могла  пройти  через  канал  Моонзунда.
 Витька  Скрипов  уже  не  мог  спуститься  с  фор-марса.
 Скоб-трап  был  рассчитан  на  матросов  с  двумя  руками.
 У  него  осталась  только  одна...
 В  померкшем  сознании  ему  увиделась  зеленая  травка  на  Об¬
водном  канале,  а  за  возами  с  сеном  —  через  Моонзунд!  —  бе¬
жала  его  безумная  матка  и  цапала,  цапала,  цапала...  дым,
дым,  дым!
 Яркий  сгусток  огня  вырвало  из  башни  головного  дредноута
«Кёниг»,  команда  дружно  прокричала  «ура»,  приветствуя  при¬
слугу  плутонга  лейтенанта  Иванова...  Победа!  Она,  блаженная!
 Но  в  этот  момент  «Славу»  дважды  встряхнуло.
 Еще  два  попадания.  Кажется,  от  «Кронпринца»...
 После  каждого  взрыва  «Слава»  наполнялась  резким  свистя¬
щим  шумом,  который  пневматически  передавался  по  всему  ко¬
раблю  через  переговорные  трубы,  еще  не  залитые  водой.  Из  ам¬
бушюров  струились  ярко-желтые  газы  —  почти  лимонного  цве¬
та.  Боевая  рубка  с  командиром  и  комиссаром  при  попаданиях
в  линкор  как-то  странно  подпрыгивала,  потом,  мелко  дрожа,
опять  садилась  на  свой  барбет.
 Страшно,  когда  сияющий  блеском  меди,  ухоженный  и  на¬
чищенный,  внутренний  мир  корабля  в  доли  секунды  превра¬
щается  в  свалку  гнутого,  зияющего  дырами  металлолома.  Пер¬
вое  ощущение  человека,  если  он  остался  жив,  таково:  «Где  я?..»
Все  сметено  и  разбросано.  Брандспойт,  сорванный  с  переборки,
колом  вонзился  в  спину  комендора.  Умирающие  люди  катаются
по  настилам  вперемешку  со  снарядами  и  унитарными  гильзами.
Металл  иссечен  осколками,  а  из  трещин  в  переборках  сочатся
то  вода,  то  газы,  то  пламя...
 Но  кто-то  (самый  сильный,  самый  находчивый)  затянул:
 Мы  с  пристани  верной  на  битву  уйдем  —
навстречу  грядущей  нам  смерти,
за  Родину  в  море  открытом  умрем,
где  ждут  нас  враждебные  черти...
 Это  была  песнь  о  «Варяге»  —  и  люди  опомнились.  Хотя  вна¬
чале  ориентировка  из-за  смещения  предметов  была  потеряна.
Из  узких  труб,  в  которые  обычно  сбрасывали  отстрелянные  гиль¬
зы,  теперь  червяками  выдавливались  снизу  обожженные  в  по¬
гребах  люди.  Матросы  уже  тащили  шланги  и  брезентовые  ру¬
кава  виндзейлей;  передвижки  вентиляторов,  всхлипывая,  стали
сосать  из  отсеков  взрывные  газы...  Карпенко  с  трудом  поднялся
332

на  ноги.  Мимо  него  —  в  оранжевом  дыму  —  два  санитара  про¬
волокли  что-то  ослепительно  белое,  густо  испачканное  красной
краской.  Не  сразу  догадался,  что  тащат  врача  линкора  —  Ле¬
пина.
 —  Док!  Никак  вы?  Убило?
 —  Тащим  в  корму...  —  отвечали  матросы.  —  Носовой  лаза¬
рет  уже  раздраконило.
 А  доктор  при  этом  повторял:
 —  Ничего,  ничего,  все  хорошо...  —  И  ноги  его,  как  стебли,
бились  о  ступени  трапов.
 Через  сорванный  люк  Карпенко  заглянул  в  центропост.  Лю¬
ди  там  были  разбросаны  и  перемешаны  с  ящиками  приборов
наводки  —  так,  будто  их  разом  высыпали  из  одного  вагона  под
насыпь.  Раздавленные  гальванеры  выли  от  газов,  едкие  струи
которых  обвивали  их,  словно  ядовитые  гадюки.  Израненные,  они
не  могли  подняться...
 —  Дай  сюда  конец  виндзейля!  —  приказал  Гриша  Карпенко.
 Он  сам  закинул  в  отсек  парусиновый  хобот  вентиляции,  смот¬
рел  сверху  вниз,  наблюдая,  как  все  гадючьи  ленты  газов  мед¬
ленно  заползают  внутрь  трубы.  В  этом  хаосе  борьбы  за  жизнь
корабля  послышался  знакомый  голос  фон  Галлера,  резкий  —
словно  свист  пара  из  боевой  сирены.  Срывая  с  себя  горящий
китель,  он  звал:
 —  Кто  может...  ко  мне!  Опять  пожар...  сюда,  сюда!
 Через  пробоины,  через  ослабленные  швы  корпуса,  через
фильтрацию  заклепок  «Слава»  медленно  насыщалась  водой.
 Вода...  Черт  ее  знает,  откуда  она  вообще  берется?
 В  носовых  кочегарках  вроде  бы  нет  и  пробоины.  Газы  есть,
но  вахта  котельных  машинистов  не  покинула  постов:  отравлен¬
ные,  они  работают.
 Еще  хуже  в  кормовых  кочегарках.  Бурный  поток  уже  мечется
среди  раскаленных  топок.  Котлы  вскоре  становятся  взрыво¬
опасны  —  пора  сбрасывать  давление...
 Цепочкой  (голова  одного  к  ногам  другого)  по  узкой  шахте
карабкаются  по  трапам  кочегары.
 Кочегары  еще  не  знают,  что  шесть  лишних  футов  осадки
уже  не  пропустят  линкор  в  Моонзунд,  и  трап,  по  которому
они  ползут  сейчас  наверх,  —  это  последний  их  трап  на  «Славе».
 Время:  12.39  —  еще  два  попадания  в  «Славу».
 Один  снаряд  угодил  в  настил  брони,  кончиком  своего  рыла
раздвинул  мощные  путиловские  плиты,  воткнулся  между  ними,
как  нож,  поднатужась,  прорвался  внутрь  и...  лопнул,  разламы¬
вая  переборку  угольного  бункера.  Этому  снаряду  не  повезло:
завалы  угля  погасили  ярость  его  взрыва  (он  не  исполнил  своей
роли).
 Второй  снаряд,  сокрушив  борт,  как  и  первый,  вломился  как
333

раз  в  церковную  палубу,  обретя  простор  для  разрушения.  По  до¬
роге  ему  попалась  толпа  коленопреклоненных  людей,  и  снаряд
прошелся  над  ними,  как  секира,  снимая  с  плеч  одну  голову  за
другой.  Судовые  образа,  освященные  еще  Иоанном  Кронштадт¬
ским,  политые  золотом  доброхотных  жертвователей,  разлетелись
в  труху.
 Карпенко  очнулся  от  грохота  этих  взрывов.
 —  Что  там,  наверху?  —  спросил  он  матросов.
 —  Порядок  полный!  Вот  только  в  «Баяна»  еще  ни  штуки
не  закатали.  А  по  «Гражданину»  тоже  врезали,  но  старик  еще
держится.  Два  эсминца  по  приказу  Бахирева  отошли...
 Лейтенанта  стали  пихать  к  трапу  на  верхний  дек:
 —  На  перевязку...  Ей-ей,  хватит  уже!
 —  Я  же  не  ранен...  я...  товарищи...  не  надо!
 —  Это  тебе  так  кажется.  Иди  до  лазарета...
 На  верхнюю  палубу  страшно  глянуть:  тысячи  уродливых
осколков,  еще  горячих,  захламляли  линкор,  как  улицу,  которую
забросали  камнями.  Карпенко  спустился  в  кормовой  лазарет,  и
его  сразу  же  отшибло  назад,  словно  от  помойной  ямы...  В  на¬
вале  изуродованных  тел,  живых  и  стонущих,  бродили  окровав¬
ленные,  как  мясники,  матросы-санитары,  выдергивая  под  нож
хирурга  то  одного,  то  другого.  А  врач  Лепин  внаклонку  стоял
посреди  отсека.  Сзади  его,  контуженного,  держали  два  здоровен¬
ных  матроса.  Почти  повиснув  на  их  руках,  часто  теряя  сознание,
врач  перевязывал  раненых.
 «Ну,  здесь  не  до  меня»,  —  решил  Гриша  Карпенко  и  пошел
обратно  в  каземат,  спотыкаясь  об  осколки.  Вторая  башня  лей¬
тенанта  Иванова  еще  сражалась.  Упругий  ветер  толкал  лейте¬
нанта  в  спину,  идти  было  приятно,  и  дышалось  ветром  легко...
Он  свалился  посреди  осколков  с  блаженной  улыбкой  на  губах.
 Бой  продолжался.  Уже  третий  час.
 Бахирев  с  мостика  «Баяна»  видел  все.  Конечно,  еще  одно
попадание  в  «Славу»,  и  начнется  агония  линкора.  Цусимы  не
получилось:  русские  корабли  выстояли.  Мало  того,  два  дряхлых
линейщика  еще  как  следует  намяли  немцам  бока...
 «Баян»  дал  радио  по  всем  кораблям:  отойти!
 Трепетные  флаги  бились  на  мачтах  крейсера:
 МОРСКИЕ  СИЛЫ  РИЖСКОГО  ЗАЛИВА,  ОТОЙТИ.
 Немецкие  дредноуты  перенесли  весь  огонь  на  флагман.  Из¬
далека  они  накрывали  его,  бросая  в  «Баяна»  сначала  по  три,
а  потом  залпируя  по  пять  снарядов  главных  калибров.  Искуше¬
ние  выскочить  из  «вилок»  было  слишком  велико.  Но...  нельзя
уходить  крейсеру.  Сначала  пусть  пройдут  линкоры.  «Гражда¬
нин»,  додымливая  остатками  пожара,  медленно  втягивал  свое
тело  в  коридор  канала.  За  ним  тащилась  «Слава»,  осев  в  море
глубоко  ниже  ватерлинии,  и  сердца  баянцев  щемило  при  виде
ее  бортов  в  черных  ожогах  и  пробоинах.
 —  Прошли,  —  сказал  Бахирев.  —  Теперь  можем  и  мы...
 334

Тимирев  едва  успел  поставить  крейсер  на  15  узлов,  как  под
мостик  «Баяну»,  разорвав  с  десяток  шпангоутов,  врезался  вра¬
жеский  снаряд.  Яркое  пламя  вспыхнуло  в  носу  крейсера  —  на¬
чинался  пожар.  На  мостик  флагмана  дунуло  шквалом  огня.  Вах¬
та  закрывалась  руками.  Лица  сигнальщиков  и  рулевых  потрес¬
кались  от  жара.
 Тимирев  доложил  Бахиреву:
 —  Огонь  уже  возле  погребов.  В  худшем  случае  —  сейчас
полетим  на  воздуси.  Самый  лучший  вариант  —  спечемся,  как
яйца  в  печке.
 —  Затопите  погреба  через  спринклеры,  —  сказал  адмирал.
 Погреба  затопили,  чтобы  спасти  крейсер  от  взрыва.
 «Баян»  осел  в  воду  носом  на  целых  26  футов,  и  тогда  рас¬
пахнулась  дверь  штурманской  рубки.  Закрываясь  локтями  от
нестерпимого  жара,  появился  на  мостике  баянский  штурман
Ухов.
 —  Мудрецы!  —  крикнул  он.  —  Одним  поворотом  на  спринк¬
леры  вы  сами,  своими  руками  погубили  наш  славный  крейсер...
 —  Костя,  —  сказал  Тимирев,  —  что  ты  говоришь?
 —  Соображать  надо,  черт  побери...  Вы  посадили  «Баян»  на
двадцать  шесть  футов,  а  глубина  в  Моонзунде  лишь  на  пол¬
фута  больше...
 Полфута  —  это  15  сантиметров.  Но  ведь  дно  канала  —  не
гладкая  доска.  А  если  там  есть  возвышения?  Если  ковши  зем¬
лечерпалок  не  догребли  грунт  до  нормы?  Если  схалтурили?  Что
тогда?
 —  Выхода  нет,  —  ответил  Бахирев.  —  Не  взрываться  же
нам  было!  В  конце  концов,  поползем  на  брюхе...
 Слева  по  борту  —  Моон,  справа  —  остров  Вердер.
 Прямо  по  курсу  —  канал,  и  виден  вдалеке  Шильдау.
 Огонь  противника  ослабевал  в  частых  недолетах,  германские
дредноуты  отворачивали  прочь  от  рейда  Куйваста.  Три  русских
корабля,  не  побежденные  эскадрой,  вышли  на  створ  канала...
 Под  килем  «Баяна»  оставалось  полфута  воды.
 А  под  килем  «Славы»  уже  ничего  не  оставалось.
 —  А  что  с  этим  мальчишкой?  —  спросил  комиссар  Тупи¬
ков.  —  Почему  он  молчит?..  Ну-ка  слазайте  кто-нибудь.
 —  Я  полезу,  —  сказал  Городничий  и  шагнул  к  мачте.
 Когда  человеку  за  сорок,  романтика  высоты  ему  уже  ни
к  чему  (он  уже  отвосторгался,  уже  отликовал).  Городничий  лез
по  скобам,  стараясь  не  смотреть  вниз.  Рядом  с  ним  поднимались
к  небу  струи  дыма.  Самые  последние  скобы  трапа  чуть  не  вы¬
вернулись  из  рук  старшины.  Отчего  они  скользкие?  В  крови...
 Яркими  брызгами  кровь  орошала  брезентовый  обвод  марса.
 Городничий  спустился  обратно  на  мостик.
 —  Андрюшка,  мне  его  не  снять,  —  доложил  он  комиссару,
335

подавленный.  —  Мальчишка  еще  живой...  ты  бы  видел,  что
с  ним...  Лапу  начисто  оторвало.  Весь  в  крови...  Отмахался,  бед¬
няга,  флажками!
 —  Надо  снять,  —  жестко  приказал  Тупиков.
 —  Как  снять?
 —  Не  знаю.  Но  снять  надо.
 Из  рубки  донесся  глуховатый  голос  каперанга  Антонова:
 —  Сжигайте  документы.  Уже  спешат  миноносцы...
 —  Слышал?  —  спросил  комиссар  старшину.  —  Сейчас  на¬
чнут  нашу  бражку  снимать  миноносцы.  Мертвых  оставляем  на
«Славе».  Но  всех  раненых  берем...  Взять  юнгу  с  фор-марса!
 Городничий  в  растерянности  обратился  к  вахте  своей:
 —  Хорошо  быть  собакой:  она  берет  щенка  в  зубы...
 Растолкав  всех  товарищей,  сигнальщик  Балясин  шагнул
к  скобам  трапа,  уводящего  под  небеса.
 —  Куда  ты?  —  пытались  удержать  его.  —  Хоть  веревку
возьми.
 —  Не  надо.  Буду  снимать  пацана.
 —  Как?
 —  Как  собака,  —  ответил  Балясин...
 Длинным  стеблем  росла  перед  ним  фок-мачта,  а  на  самом
верху  ее  —  красным  цветком  колебался  формас  «Славы».
 «Баян»  вошел  в  канал  и  сразу  погрузил  свои  винты  прямо
в  вязкое  тесто  грунтовых  илов.  Вот  оно  —  началось!
 Сколько  было  на  крейсере  глаз  —  все  на  штурмана.
 Сколько  было  сердец  —  все  обратились  к  нему.
 Константин  Сергеевич  Ухов  *  взялся  за  невозможное.
 «Баян»  не  плыл  —  «Баян»  переползал  днищем  через  канал.
 Одна  ничтожная  ошибка  —  и  наступит  конец...
 —  Лево,  —  говорит  Ухов  на  руль,  и  никто  на  крейсере  не
осмелился  бы  его  поправить.  —  Чуть-чуть  лево...  Право  клади!
 Рулевой  старшина  Попелюшко  двигал  штурвал  с  такой  осто¬
рожностью,  с  какой  химики  передвигают  реторты  с  гремучей
ртутью.  Семь  лет  человек  отстоял  за  рулем  крейсера,  и  стал  не
рулевым,  а...  ювелиром!
 —  Молодец,  —  сказал  Ухов  рулевому.  —  Держи  пока  прямо.
 «Баян»  словно  катился  по  незримым  рельсам  высокого  ма¬
стерства.  Винты  крейсера  работали,  как  мешалки  в  квашне
с  жидким  тестом.  Упорство  машин  вращало  их  в  бурой  жидко¬
сти  грунта  —  и  крейсер  медленно,  но  упрямо  полз,  полз,  полз...
 К  жизни!  В  Балтику!  В  революцию!
 Однажды  сели.
 —  Кажется,  прочно...
 И  сколько  было  людей  на  палубе,  все  свесились  за  борт.
 *  К.  С.  Ухов  —  в  советское  время  профессор,  автор  широко
известных  трудов  по  навигации;  по  учебникам  Ухова  училось
не  одно  поколение  советских  моряков-судоводителей.
 336

Корма  «Баяна»  отбрасывала  назад  каскады  взбаламученной
грязи.  В  дыму  неистово  содрогался  горячий  от  огня  корпус  крей¬
сера.  За  борт  швырнули  спасательный  круг,  и  он  долго  стоял  на
одном  месте.  Потом  вдруг  его  понесло  назад.
 —  Взяли!  —  раздались  крики.  —  Ура  нашему  штурману...
 Канал  уже  кончался.  «Баян»  был  спасен.
 — 	«Славы»  же  нам  не  спасти,  —  сказал  Бахирев  и  позвал
сигнального  старшину:  —  Передай  отмашкою  на  Антонова:  сесть
на  грунт  в  канале  и  взорваться!
 Карпенко  очнулся  и  увидел,  как  проносит  над  ним  задым¬
ленные  флотом  облака.  Лейтенант  лежал  на  рельсах  эсминца,
а  вокруг  стонали,  хрипели  и  бились  в  агонии  сваленные  на  па¬
лубу  люди.
 —  Где  я?  —  спросил  он,  силясь  подняться  с  рельсов.
 —  Мы  уже  на  «Эмире  Бухарском»...
 Гриша  перевел  взгляд  и  увидел  врача  со  «Славы»  —  Лепина;
два  матроса  по-прежнему  держали  его  на  своих  руках,  а  врач
на  весу  бинтовал  руку  сигнального  юнги  Скрипова...  Облака  ле¬
тели  стремительно,  низко  лежащие  над  водой.  «Эмир  Бухар¬
ский»,  выгодно  используя  волну,  шел  на  килевой  качке,  чтобы
не  вынесло  за  борт  раненых.  Левее  него,  размашисто  рассекая
воду,  проходил  «Туркменец  Ставропольский»,  а  мористее  уга¬
дывался  силуэт  «Донского  казака».  По  каналу  тащились  на  от¬
ходе  минзаги.  Карпенко  заметил,  как  из-под  кормы  «Припяти»
торопливо  выпадали  в  море  круглые  молчаливые  уродцы  —  но¬
ворожденные  мины.  Стало  ясно:  враг  не  пройдет.
 Попутно  русские  эсминцы  разрушали  навигационные  вехи  и
знаки.  «Эмир  Бухарский»  несся,  уставив  свои  пушки  в  воду.
Палуба  его  вздрагивала  от  выстрелов.  Драгоценные  линзы  Фор-
реля  на  маяках  разбивались  вдребезги.  Как  саданут  по  фонарю
буя  —  только  брызги  летят!  В  крутом  набеге  форштевней  эсмин¬
цы  топили  вехи...
 Порядок  был  образцовый.  Поразительный  отход!
 Далеко  впереди  эсминцев  был  виден  громадный  пожар.
 Это  уходил  горящий  крейсер  «Баян»...
 —  А  где  же  наша  «Слава»?  —  спросил  Карпенко.
 — 	«Слава»  приказала  всем  нам  долго  жить.
 Все  корабли  уже  прошли  через  канал,  только  «Слава»  оста¬
лась  у  входа  в  него.  Несколько  человек  не  покинули  линкора,
чтобы  завершить  последний  маневр  корабля.
 —  Лево  на  борт,  круче!  Полный  вперед!  —  приказал
Антонов.
 На  полном  разбеге  машин  «Слава»  покатилась  корпусом  вле¬
во,  и  со  страшной  силой  линкор  врезался  в  грунт.
 —  Поджигай  фитили,  —  велел  комиссар  Тупиков.
 Каперанг  Антонов  закинул  чехлом  боевой  телеграф:
 —  Пока  огонь  доберется  до  погребов,  мы  успеем  прос¬
титься...
 22  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  G
 337

Они  стали  прощаться  с  кораблем.  Командир  и  комиссар  —
новейшее  сочетание  корабельной  власти.  Последний  раз  отворя¬
лись  перед  ними  обожженные  двери,  в  последний  раз  гремели
под  ними  разрушенные  трапы.  Лучи  фонарей  вырывали  из  мра¬
ка  отсеков  изломы  рваного  железа.  Виделись  им  вздутые  давле¬
нием  газов  переборки,  за  которыми  все  уничтожено.  Из  лебеди¬
ных  шей  переговорных  труб  обильными  струями,  журча,  выбе¬
гала  вода.  Соленая!
 Всюду  лежали  мертвые.  Обожженные.  Обваренные  кипятком.
 —  Но  раненых  не  видать.  Кажется,  забрали  всех.
 С  шипением  бежали  по  фитилям  огни,  быстро  минуя  люки
и  горловины,  добираясь  до  гремучей  ярости  минных  и  артилле¬
рийских  погребов.  Антонов  —  сквозь  слезы  —  глянул  на  часы:
 —  У  нас  осталось  еще  семь  минут.  Мы  успеем.
 —  Вы  только  не  плачьте,  —  посочувствовал  ему  комиссар.
 —  Я  не  буду...
 Под  бортом  линкора  взвыла  сирена  «Сторожевого»,  который
требовал,  чтобы  поторопились.  Последним  сошел  с  корабля,  как
и  положено,  его  командир  —  каперанг  Антонов:
 —  Отходите  теперь  на  полных  —  сейчас  рванет!
 «Туркменец  Ставропольский»,  когда  погреба  отгремели,  до¬
бил  «Славу»  своими  торпедами...
 Разрушаясь  во  взрывах,  «Слава»  ложилась  на  грунт  Моон-
зунда,  закрывая  для  немцев  канал  своим  умирающим  телом.
 Вечная  ей  память!
 Транспорта  «Покой»  и  «Глаголь»  тоже  получили  приказ:
 — 	Открыть  кингстоны  —  топиться  на  фарватере!
 Враг  не  пройдет  через  Моонзунд;  кингстоны  обреченных  ко¬
раблей  еще  не  успели  напиться  из  моря  досыта,  как  эсминцы
стали  всаживать  в  транспорта  снаряды,  чтобы  они  тонули  вер¬
нее...  Враг  не  пройдет!
 Волновало  команды  одно:
 —  А  как  наши  дела  на  Кассарах?
 Радисты  —  всегда  в  курсе  событий  —  утешали:
 —  Ой,  что  там  было  сегодня!  Но  немца  не  пропустили...
 Сразу  отлегло  от  сердца:  спасибо  минной  дивизии,  спасибо
крейсерам  «Диане»  и  «Адмиралу  Макарову»,  —  они  сдержали
бешеный  натиск  Гохзеефлотте,  дорога  в  Балтику  оставалась  от¬
крытой.  Теперь,  подобно  гончим,  нюхающим  ветер,  эсминцы  рыс¬
кали  вдоль  побережья  Моона,  подбирая  людей  со  шлюпок.  У  спа¬
сенных  спрашивали:
 —  А  что  на  Орисарской  дамбе?
 — 	«Батальон  смерти»  верен  клятве  —  держит  дамбу...
 Но  к  вечеру  матросы  дамбу  взорвали  и,  унося  на  себе  ране¬
ных,  отступили  к  пристаням  Куйваста,  где  уже  не  качалось  ни
одного  корабля.  Немцы  вступили  на  Моон,  гарнизон  острова
складывал  оружие.
 —  Нас  флотские  предали!  Удрали  на  кораблях  своих...
 338

«Батальон  смерти»,  прижатый  к  воде,  не  сдавался.  Матросы
знали  о  битве  линкоров,  знали,  что  эскадра  ушла  на  север.
Но  они  не  верили,  что  флот  Балтики,  ставший  большевистским,
способен  предать  их.  Смертники  держались  на  пристанях.
 Оба  израненные,  оставались  в  живых  и  комиссар  обороны
Женька  Вишневский,  и  командир  батальона  —  кавторанг
Шишко.
 —  Держись,  братва!  —  передавали  по  цепочке  вдоль  бе¬
рега...
 Когда  стемнело,  подул  с  рейда  сильный  ветер.  Совсем  близ¬
ко  от  пристаней  прошмыгивали,  разрубая  мрак  выстрелами,
германские  корабли.  Лишь  единожды  послышался  с  моря  тур¬
бинный  рев,  и  пронесло  —  близко-близко!  —  знакомый  силуэт
русского  «новика».  Но,  кажется,  с  его  мостиков  не  могли  пове¬
рить,  что  на  Мооне  еще  держится  оборона,  —  и  миноносец,  сколь¬
ко  ему  ни  кричали  с  берега,  растаял  в  потемках.  Потом  на  се¬
вере  вдруг  возникла  над  Моонзундом  «рождественская  елка».
В  удивлении  поднимались  матросы-смертники.  Русские  корабли
вдруг  разом  воздели  к  небесам  свои  прожектора  и  там,  где  лу¬
чи  их  касались  туч,  они  их  скрестили,  —  это  и  была  флотская
«рождественская  елка».
 —  Что  бы  это  значило?  —  хмыкнул  кавторанг  Шишко.
 Женька  Вишневский  сплюнул:
 —  Может,  и  правда,  что  прощаются  с  нами...
 Утром,  еще  не  рассвело  над  рейдом,  прилетел  самолет.  С  шо¬
рохом  он  просыпал  на  «батальон  смерти»  листовки,  подписан¬
ные  контр-адмиралом  Бахиревым.  В  этих  листовках,  обращен¬
ных  к  смертникам,  Бахирев  благодарил  их  за  исполнение  долга
и  давал  свое  великодушное  «добро»  на  сдачу  в  плен  немцам...
«Родина  вас  не  забудет?»
 —  Сдурел,  что  ли?  —  ругались  матросы.  —  Мы  не  сда¬
емся...
 Эта  ночь  —  ночь  на  седьмой  день  битвы  —  была  самой  тре¬
вожной  для  всех.  Ветер  все  усиливался,  разведя  большую  волну.
Плесы  освещало  заревами  пожаров,  горели  эстонские  города,  а
с  моря  доносило  грохоты  —  это  рвались  на  минах  германские
корабли.  В  проливе  Соэлозунда  часто  мигали  фонари  —  против¬
ник  обменивался  информацией  о  новых  потерях.  На  русской  эс¬
кадре  было  известно,  что  немцы  уже  десантировали  на  Даго,  мо¬
топехота  врага  двигалась  на  север,  где  разместилась  русская  ба¬
тарея  на  мысе  Тахкона  (такая  же  мощная,  какая  была  и  на
Цереле).  От  матроса  до  адмирала  все  невольно  задавались  во¬
просом:  что  же  станется  с  кораблями  в  Моонзунде,  если  Тахко¬
на  постигнет  судьба  Цереля?
 Рассвет  обозначил  развихренный  плес,  завиднелись  на  гори¬
зонте  крестовины  мачт  германских  кораблей,  которые  нашли
себе  смерть  в  эту  ночь  на  минах.  Бахирев  был  категорически
против  снятия  войск,  оставшихся  на  Мооне,  из-за  чего  даже  пору¬
гался  со  Старком.
 22*
 339

— 	Там  одни  подлецы  и  трусы,  —  говорил  Бахирев.
 —  Но  там,  —  отвечал  Старк,  —  и  герои  Орисарской  дамбы.
Флот  не  простит  нам...  нам  снимут  головы!
 — 	Я  уже  послал  самолет,  сбросивший  на  Моон  листовки  с
разрешением  смертникам  сдаваться  в  плен.  Их  совесть  чиста.
 —  Клятву  нельзя  отменить  разрешением  свыше.  Пойми  ты,
Михаил  Коронатович,  клятву  они  давали  не  тебе,  а  своей  пар¬
тии.  Какое  ты  имеешь  к  ней  отношение?
 —  Никакого.  Ты  прав.  Пусть  нас  рассудит  комфлот...
 Командующий  флотом  адмирал  Развозов  доложил  Дыбенко
в  Центробалте  о  завершении  генеральной  битвы  линкоров.
 —  Павел  Ефимович,  позвольте,  я  буду  честен...  До  сих  пор  я
не  верил  в  боеспособность  флота.  Теперь  я  преклоняюсь  перед
его  геройством  и  твердо  уповаю,  что  никакой  враг  нам  не  стра¬
шен.
 Большевистский  съезд  все  время  следил  за  событиями  в  Мо¬
онзунде,  связь  делегатов  с  кораблями,  идущими  в  бой,  не  пре¬
рывалась.  Сейчас  комфлот  поведал  Центробалту  сводку  о  поте¬
рях  противника.
 —  Они  немыслимы,  —  сказал  Развозов,  —  почти  баснослов¬
ны.  Гохзеефлотте  потерял  в  Моонзунде  одну  пятую  часть  своего
личного  состава.  Вдумайтесь  в  это  —  и  вы  поймете,  что  Моон-
зундом  можно  гордиться,  как  гордимся  Гангутом,  Чесмой  и  Си¬
нопом.
 —  Чего  нам,  —  спросил  Дыбенко,  —  ждать  от  немца  те¬
перь?
 —  Кайзер  рассчитывал,  по  прохождении  Моонзундом,  раз¬
вить  успех  флота,  планируя  так  называемый  «финляндский  ва¬
риант»,  чтобы,  десантируя  в  финских  шхерах,  от  Або  и  Гель¬
сингфорса  рвануться  сразу  на  Петроград.  Но,  —  закончил  Раз¬
возов,  —  теперь  немцы  в  таком  позорном  кровохарканье,  что
операцию  сворачивают...
 Он  сказал,  что  знал.  Дыбенко  протянул  ему  руку:
 —  Несомненная  победа!  Сводку  потерь  германского  флота
сразу  доложим  съезду...  спасибо.  Вас  я  поздравляю,  адмирал.
 Исполняя  решение  Центробалта,  адмирал  Бахирев  послал  к
Моону  дивизион  мелкосидящих  тральщиков.  С  пристаней  Куй-
васта  они  забирали  «батальон  смерти  революционной  Балтики».
Людей  снимали  с  берега  в  такой  близости  от  противника,  что  с
мостиков  тральщиков  уже  видели  рожи  немецких  самокатчиков...
Когда  посадка  закончилась,  обратно  на  берег  перепрыгнул  кав¬
торанг  Шишко.
 —  Можете  отходить,  а  я  остаюсь  здесь.  Я  слышу,  что  еще
стреляют.  Кто-то  остался...  Прощайте!  Я  покажу  немецким  мер¬
завцам,  как  умирают  офицеры  русского  флота!
 Немцы  подорвали  его  гранатой,  полоснули  тесаками,  в  него
всадили  две  пули.  Но  он  был  еще  жив.  Таким  его  взяли  в  плен.
 340

На  окраине  Аренсбурга  немцы  уже  создали  обширный  конц¬
лагерь  для  военнопленных,  но  церельцев  они  отконвоировали
прямо  в  город.  Аренсбург  был  хорош  и  сейчас  —  даже  под  пя¬
той  оккупантов.  К  вечеру  пошел  затяжной  дождь,  Артеньев  с
печалью  видел,  как  мокнут  за  оградами  садов  осенние  волок¬
нистые  астры.  Голова  у  него  болела,  сильно  разбитая  прикладом
в  лесной  стычке  с  немцами.  Всю  дорогу  до  города  старлейта
поддерживали  под  руки  два  мичмина  —  де  Ларош  и  Поликар¬
пов  (последние  из  его  офицеров).
 Пленных  церельцев  завели  во  двор  комендатуры.
 —  Как  вы  себя  чувствуете?  —  спросил  Скалкин.
 —  Надо  держаться...  бинт  бы  дали!  —  ответил  Артеньев...
 Прошел  вдоль  строя  фельдфебель,  хамски  стучал  по  ногам
пленных  прикладом  винтовки,  выправляя  на  свой  вкус  ровность
шеренги.  Во  дворе  появилось  начальство  —  немецкий  майор,  ко¬
торый  когда-то  вел  переговоры  на  перешейке  Сворбе;  его  сопро¬
вождал  в  штатском  капитан  I  ранга  фон  Кнюпфер,  будто  так  и
надо...
 —  Совести  нет,  —  заволновались  матросы.  —  Уж  коли  пре¬
давал  нас  раньше,  так  хоть  теперь  скрылся  бы,  нахал  такой!
 Судя  по  всему,  немцы  были  очень  довольны,  что  в  руки  им
попался  сам  командир  батарей  Цереля.  «Ирбены»  —  это  слово
было  достаточно  известно  в  Германии,  и  немецкий  майор,  пере¬
шепнувшись  с  фон  Кнюпфером,  направился  прямо  к  Артеньеву.
 —  Вам,  —  заявил  он,  —  будет  оказан  особый  почет.
 —  Благодарю.
 —  Мы  уважаем  мужество  своих  противников.
 —  Благодарю.
 —  Только  подпишите  акт  капитуляции  Цереля.
 —  Благодарю,  —  усмехнулся  Артеньев.
 —  Вы  согласны?
 —  Конечно,  нет...
 —  Но  вы  же  сдались,  —  неуверенно  произнес  майор.
 Сергей  Николаевич  заговорил  с  ним  далее  по-немецки:
 —  Дайте  мне  бинт,  наконец...  Видите,  что  я  истекаю  кровью?
Я  военный  человек,  получил  в  России  хорошее  военное  образо¬
вание  и  знаю,  что  такое  капитуляция.  Вам,  —  говорил  Артень¬
ев,  —  это  тоже  известно,  но  Берлин  желает  видеть  Церель  сдав¬
шимся.  Однако  это  не  так.  Я  согласен  повеситься  в  вашем  при¬
сутствии,  если  вы,  господин  майор,  найдете  на  Цереле  хотя  бы
один  патрон  в  целости.  Вам  досталась  от  батарей  только  взо¬
рванная  земля  и  десяток  израненных  человек  из  гарнизона,  —
разве  же  это  капитуляция?
 Майор  спросил  его  в  упор,  почти  утвердительно:
 —  Вы...  большевик?!
 Артеньев  тронул  разбитую  голову,  еще  раз  глянул,  как  за
голубым  штакетником  дождь  обильно  поливает  прекрасные  ас¬
тры.  «Что  ответить?»  Матросы,  выручая  офицера,  кричали
майору:
 —  Да  нет...  он  так...  попался  с  нами.
 341

Артеньев  почувствовал,  что  между  ним  и  матросами  снова
начинает  пробегать  трещина,  и  он  поспешил  перепрыгнуть  че¬
рез  нее:
 —  Я  не  только  «попался  с  вами».  Но  я  и  сражался  вместе
с  вами.  Сражался  за  то  же,  за  что  и  вы!
 Трость  в  руке  майора  взлетела  над  шеренгой:
 —  Всем  большевикам  —  налево.  Германская  победоносная
армия  всегда  уважает  своих  врагов,  но  она  сурова  к  бандитам...
 Матросы  Цереля  дружно  шагнули  налево.  Сергей  Николаевич
впопыхах  пожал  руки  мичманам  де  Ларошу  и  Поликарпову.
 —  Мужайтесь...  —  И  он  шагнул  вслед  за  матросами.
 Фон  Кнюпфер  крикнул  в  спину  Артеньева:
 —  Один  только  шаг!  Но  как  вы  о  нем  еще  пожалеете!
 Скалкин  горячо  зашептал  старлейту:
 —  Ну  ладно  уж  мы.  А  вам-то  это  к  чему?  Вернитесь...
 Артеньев  занял  место  на  правом  фланге  церельцев.  Никогда
этот  человек  не  забывал  о  дисциплине  и  сейчас  вдруг  рассер¬
дился  на  своего  комиссара,  как  на  матроса:
 —  Не  спорить  с  офицером!  Распустился,  дорогой  товарищ.
Вынь  руки  из  карманов...  Как  стоишь  в  строю?
 Скалкин,  очевидно,  хорошо  понял  его  состояние.  Не  преко¬
словя,  он  подобрался,  застегнул  бушлат  и  сказал  кратко:
 —  Есть!
 Теперь  противники  имели  каждый  свою  определенную  цель:
русские  —  вырваться  из  Моонзунда  на  Балтийский  театр;  нем¬
цы  —  не  допустить  русские  корабли  до  этого  прорыва.
 «Новик»  уже  проскочил  в  открытое  море,  остался  в  брандвах¬
те  за  Штоппель-Боттенской  банкой,  чтобы  подсвечивать  прожек¬
торами  дорогу  следующим  кораблям.  Тронулись  в  путь  и  рабо¬
тяги-тральщики,  на  палубах  которых  гремели  звонки.  Каждый
звонок  возвещал  команде,  что  ножницы  тралов  вцепились  во
вражеские  минрепы.  Но  теперь  звонки  разрывали  уши  в  непре¬
станном  грохоте:  в  тралы  попадало  до  пяти  мин  сразу.  Ножни¬
цы,  стригущие  один  минреп,  не  могли  взять  на  «подсечку»  сра¬
зу  пять  тросов.  Приходилось  тралы  обрубать  топором,  как  сеть,
в  которую  попалась  опасная  рыбина.
 Сейчас  многое  зависело  от  мужества  батарейцев  Тахкона,  где
командовал  кавторанг  Николаев.  Если  «дагомейцы»  сумеют  вы¬
стоять,  жертвуя  собой,  до  прихода  флота,  —  значит,  эскадра
спасена.  Если  же  в  коллективе  прислуги  Тахкона  заведется
гнида  вроде  фон  Кнюпфера  —  тогда  эскадра  обречена...  Паника
на  Даго  уже  была  —  нехороший  признак  развала  обороны.  Нем¬
цы  рвались  на  мотоциклах  по  осенним  дорогам,  через  золото  ба¬
гряной  листвы,  обстреливая  все  живое  из  пулеметов;  они  тоже
понимали  стратегическое  значение  мыса  Тахкон.  Бахирев  пе¬
реслал  кавторангу  Николаеву  приказ,  который  кончался  слова¬
ми:  «сражаться  с  неприятелем  до  последнего  снаряда».  Демо¬
342

рализованная  армия  на  Даго  уже  распалась,  как  гнилой  орга¬
низм:  «Остались  (по  свидетельству  современника)  бунтующие
банды  мародеров  и  поджигателей,  готовые  поднять  на  штыки
любого  от  нетерпения  переправиться  на  материк...»
 На  экстренном  совещании  флагманов  в  Моонзунде  адмирал
Бахирев  огласил  свежую  агентурную  сводку:  кайзер  посылал  к
выходу  из  Моонзунда,  чтобы  закупорить  его  с  севера,  мощную
эскадру  из  дредноутов,  крейсеров,  эсминцев  и  подводных  лодок.
 —  Мы  уже  не  проскочим,  —  констатировал  Бахирев.
 Но  тут  же  поступило  сообщение  комфлота  Развозова,  одо¬
бренное  большевиками  Центробалта:  решено  дать  противнику
грандиозный  бой  на  передовой  позиции  флота  у  самого  входа  в
Финский  залив.  Русские  дредноуты  уже  двинуты  из  Гельсинг¬
форса  на  Порккала-Удд  —  ближе  к  событиям,  чтобы  принять
на  себя  любой  удар...
 —  Кажется,  мы  проскочим,  —  повеселел  Бахирев.
 Наступал  восьмой  день  битвы  за  Моонзунд:  календари  в  штур¬
манских  рубках  отмечали  6  (19)  октября  1917  года.  По  брезен¬
там  мостиков  колотили  проливные  дожди,  над  морем  волокло
низкие  густые  туманы.  Торопливо,  не  жалея  сил,  русские  кораб¬
ли  продолжали  разбрасывать  вокруг  себя  мины,  и  во  тьме  слы¬
шались  взрывы  гибнущих  врагов.  Обгорелый  «Баян»  сбил  с  сё-
бя  пламя,  и  теперь  крейсер  тихо  курился  дымом,  как  большая
фабрика  после  большого  пожара.  Бахирев  снова  поднял  свой
флаг  над  «Баяном».
 —  Господа,  и  вы,  товарищи,  —  обратился  он  на  мостике  к
офицерам  и  комиссарам,  —  сегодня  или  никогда...
 Раздвигая  перед  собой  пронизанное  сыростью  пространство,
корабли  тронулись  из  Моонзунда  фарватером  славы  и  доблести.
Их  дежурные  антенны  сразу  уловили  четкую  пульса¬
цию  радиостанции  Тахкона;  кавторанг  Николаев  сооб¬
щал,  что  на  батарее,  понимая  ответственность  перед  Родиной  и
революцией,  «все  решили  остаться  до  последнего  момента...  Не
имея  никакой  надежды  на  помощь  и  понимая  это,  команда  Тах¬
кона  сохранила  полное  спокойствие  и  решила  умереть  на  бата¬
рее  с  оружием  в  руках».
 Объятые  в  ночи  суровым  молчанием,  русские  корабли  уже
выходили  за  траверз  мыса  Тахкон.  Издалека,  будто  из  другого
мира,  родился  кованный  из  чистого  серебра  луч  прожектора.
Это  брандвахтенный  «Новик»  подавал  эскадре  светлую  руку:
«Идите,  я  жду  вас,  дорога  свободна...»
 Команды  на  кораблях  невольно  обратились  взглядами  за  кор¬
му.  За  ними,  как  черная  пропасть,  клубясь  туманами,  исчезал
Моонзунд.  А  по  курсу  эскадры  уже  плескало  возвышенно  и
бравурно,  как  музыка  приветственного  марша,  открытое  море...
 И  пожилой  матрос  с  «Баяна»,  глядя  в  рассекаемый  корабля¬
ми  простор,  сказал  себе  и  сказал  для  всех  —  как  нечто  новое,
до  сих  пор  никому  еще  не  известное:
 —  Вот  она...  Балтика!
 343

—  Товарищи  делегаты,  —  объявил  Дыбенко,  —  съезд  Бал¬
тики  вынужден  прервать  свою  работу...  Внеплановое  сообщение!
Наши  братья  в  Моонзунде  сберегли  всех,  кто  пал  в  неравной
битве.  Не  удалось  снять  тела  мертвых  только  со  «Славы».
 Всех  убитых  корабли  доставили  в  Ревель...
 Всебалтийский  съезд  большевиков  —  хор  многоголосый:
 ...и  время  настанет  —  оценят  ту  кровь,
которую  лил  ты  за  брата.
 Прощайте  же,  братья!
 Вы  честно  прошли
 свой  доблестный  путь  благородный...
 А  на  Михайловском  кладбище  в  Ревеле  —  гробы,  гробы,  гро¬
бы...  Очень  много  гробов,  и  все  они  одинаковы,  будто  снаряды
одного  калибра.  Стеньговые  флаги  кораблей,  опаленных  Касса-
рами  и  Куйвастом,  колышутся  над  павшими,  означая,  как  всег¬
да,  готовность  к  открытию  боевого  огня.  Завтра  в  последний  раз
флот  заглянет  в  застывшие  лица  своих  товарищей.  Они  лежат  в
мудром  спокойствии  смерти.  Их  руки,  которые  подавали  снаря¬
ды  на  элеваторы  башен,  кидали  уголь  на  колосники,  боролись
с  пожарами  и  пробоинами,  лили  кипящий  мазут  на  форсунки,  —
эти  вот  руки  теперь  сложены  на  груди,  как  в  заслуженном  от¬
дыхе.
 Печально  завывают  над  ними  гибельные  оркестры.
 Сразу  тысячи  матросов,  перевитых  через  плечо  казенными
полотенцами,  вскинули  на  плечи  себе  сотни  гробов.  Балтика  на¬
веки  прощалась  с  героями  Моонзунда,  и  матросы,  обнажив  голо¬
вы,  пели  и  плакали....  Они  плакали  и  пели:
 Напрасно  старушка  ждет  сына  домой.
Ей  скажут  —  она  зарыдает.
А  волны  бегут...
 Бегут  волны.  Бегут  они  и  бегут...
 Рядом  с  людьми  —  рядом  с  кораблями.
 Читатель!  Они  бегут  рядом  с  нашей  историей.
 Финал  к  Моонзунду
 В  расквашенной  дождями  темноте  осеннего  рассвета  вышли
из  Гельсингфорса  два  эсминца  —  «Самсон»  и  «Забияка»...
 Балтика!  Последние  маяки,  отсветив,  погасли.
 Возник  над  морем  серый  октябрьский  день.  Открылся  при¬
вычный  простор,  и  эсминцы,  глухо  провыв  турбинами,  зарылись
в  его  тревожную  смуту.
 С  мостика  «Самсона»  видят,  как  валит  на  борт,  кладет  в  за¬
тяжном  крене  выносливого  «Забияку»,  и  дым  из  труб  эсминца
долго  курчавится  над  водой,  растворяясь  за  сеткой  дождя.
 344

А  с  мостика  «Забияки»  видно,  как  борется  «Самсон»,  отбра¬
сывая  от  себя  волну,  он  влезает  килем  на  гребень  другой,  ру¬
шится  в  провалы  меж  водяных  ухабов,  —  хорошо  идет  «Сам¬
сон»,  красиво!
 Читатель,  что  еще  может  быть  великолепнее?..
 Эсминцы  шли  весь  день.  Их  мотало  и  било.
 Они  шли...
 День  был  краток,  и  затемнело  во  влажных  далях.
 Справа  по  борту  вдруг  брызнуло  огнями  столичных  предме¬
стий.  Проплыли  мимо  эсминцев  волшебные  электрозарева  Ора¬
ниенбаума  и  дачного  Мартышкина;  затемненный  Петергоф  со
скучающими  фонтанами  промигал  кораблям  одиноким  фонарем
на  причале.
 По  курсу  перед  эсминцами  —  словно  открыли  большую
парадную  дверь:  это  была  Нева,  и  корабли,  устало  добирая  пос¬
ледние  обороты,  вошли  в  ее  устье...
 А  из-за  Николаевского
 чугунного  моста,
как  смерть,
 глядит
 неласковая
 Аврорьих
башен
 сталь.
 «Самсон»  встал  за  кормою  «Авроры»,  «Забияка»  отчетливо
положил  свой  якорь  в  струе  «Самсона».  По  обширной  дуге  Ни¬
колаевского  моста  светили  окна  дребезжащих  вечерних  трам¬
ваев,  и  бежали  вдоль  Английской  набережной  фыркающие  газо¬
лином  автомобили.
 Подсвеченный  прожекторами  кораблей,  иногда  в  отдалении
вспыхивал  зеркальными  окнами  притихший  Зимний  дворец...
 Не  верилось,  что  еще  вчера  они  тонули  и  гибли  при  Моон-
зунде!
 Корабельные  склянки  отзвонили  на  палубах.
 Сегодня  они  пробили  последний  раз  в  старом  времени.
 На  «Авроре»  матросы  уже  потащили  чехлы  с  бакового
орудия...
 Скоро  склянки  пробьют  опять.
 Но  уже  в  Новом  Времени.
 Моонзунд  явился  ему  прологом...
 Осень  1970  года.  Рига
 346

Крутые  судьбы,  трудные  характеры
 Дебют  Владимира  Амлинского  пришелся  на  конец  50-х  —
начало  60-х  годов  —  время  притока  в  литературу  новых  имен.
 По-разному  происходит  утверждение  писательского  имени.
Иногда  самостоятельно,  как  бы  без  помощи  извне,  от  книги  к
книге,  другой  раз  —  с  помощью  критики,  с  ее  «жесткой»  лаской.
 Владимир  Амлинский  принадлежит  скорее  к  первым,  хотя
критика  тоже  не  обошла  его.  Он  сам  создавал  себя,  оставаясь
верным  своему  кругу  проблем,  мыслей,  своему  художническому
своеобразию.  Перечитывая  его  ранние  вещи,  вижу  в  них  вечный
дух  молодости,  но  не  «молодежности».  Уже  там  он  пытается
докопаться  до  нравственной  сердцевины  людей,  не  обходит  ост¬
рых  углов  жизни,  сложных,  наболевших  проблем.  И  уже  там
виден  СВОЙ  стиль,  своя  интонация,  без  которых  нельзя  пред¬
ставить  себе  настоящего  писателя.
 Голос  Амлинского  с  самого  начала  не  сливался  с  другими,
чуждый  захлебывающейся,  энергичной,  стремящейся  к  макси¬
мальному  авторскому  самораскрытию  форме.  Молодой  прозаик
тяготел  к  иному,  бурил  свою  породу  не  столь  шумно,  но  после¬
довательно  и  целеустремленно.  Органически  чувствуя  своих
героев-современников,  сосредоточил  внимание  не  на  манере  го¬
ворить  и  держаться,  а  на  более  скрытом  и  более  важном.
 Казалось,  как  много  написано  нашими  литераторами  о  це¬
лине  —  о  героизме  ее  первопроходцев  и  о  преодолении  всяче¬
ских  трудностей.  А  у  Владимира  Амлинского  «своя»  целина  —
хакасский  паренек  Павел  из  рассказа  «Над  рекой  Кизир»  с  его
любовью,  внутренней  силой,  одиночеством,  потребностью  сбе¬
речь,  защитить  слабое,  непрочное,  с  его  душевной  растворен-
ностью  в  этом  суровом,  его  усилиями  очеловеченном  краю.
Поэтичность  характера  скупая,  сдержанная,  даже  не  знаю,  то
ли  это  слово  —  поэтичность;  перед  нами  человек  и  сильный,  и
торжествующий,  и  вместе  с  тем  исполненный  печали.
 А  вот  другая  сторона  жизни.  Паренек  и  старик  (рассказ
«Двое  в  квартире»),  разделенные  эпохой,  чужие,  ожесточившие¬
ся,  неожиданно  открываются  друг  другу.  И  старику  видится
трудная  юность  этого  паренька,  а  тому  —  долгая,  трагедийная
судьба  старика,  прошедшего  через  многие  испытания  века.
Отношения  этих  людей,  еле  заметные  во  внешнем  проявлении,
обнажены,  обострены  внутренней  сутью,  два  маленьких  (а  мо¬
жет,  и  больших)  человеческих  мира  отталкиваются  и  притяги¬
ваются.  Вот  это  в  первую  очередь  и  интересует  писателя.
 Владимир  Амлинский,  чье  раннее  детство  совпало  с  войной,
так  или  иначе  возвращается  к  ней.  Ставшая  судьбой  моего  по¬
коления,  она  опалила  и  тех,  кто  помоложе.  С  большой  силой
написан  образ  мальчишки-дистрофика  в  рассказе  «Чистое  серд¬
це  горниста».  Здесь  детское  сталкивается  с  жестоким,  страш¬
ным,  неистребимое  жизнелюбие  детства  —  с  безвозвратностью
ранних  потерь.
 В  повести  «Тучи  над  городом  встали»  писатель  одним  из
первых  воссоздал  детство  в  эвакуации,  детство,  далекое  от
войны  и  вместе  с  тем  рядом  с  ней.  Но  проблематика  повести
шире,  чем  одни  лишь  тяготы  военного  лихолетья.  Сюда  многое
вместилось,  в  частности  тема  русской  интеллигентной  семьи  с
ее  благородными  нравственными  традициями,  достоинством,  ис<
346

тинной  духовностью,  не  приемлющей  любые  формы  унижения
людей.  Отлично  переданы  отношения  двух  мужчин  —  отца  и
сына,  непростые,  как  это  часто  бывает  в  жизни,  однако  нерас¬
торжимые  благодаря  не  только  родству  физическому,  но  и
духовному.
 Хочу  отметить  и  то,  что  в  этой  повести  автор  осмелился
затронуть  некоторые  вещи,  к  которым  обычно  прикасаются  роб¬
ко,  а  еще  хуже  того  —  фальшиво.  Он  написал  первую  любовь
Сережи  Островского  не  как  некое  отвлеченное  чувство,  а  как
плотское,  терпкое,  в  котором  нечто  юношески-идеальное  связано
и  с  «низким».  На  самом  деле  ничего  низкого  здесь  нет  —  это
пробуждение  пола,  нарождающаяся  страсть.
 В  голой,  обездоленной  войной  квартире,  где  полусумасшед¬
шая  старуха  соседка  кличет  погибшего  на  войне  сына  Степуш-
ку,  в  перевернутом,  ожесточившемся  мире  два  юных  существа,
ускользая  от  своих  одиночеств,  страхов,  тянутся  друг  к  другу,
но  в  девочке  нравственное  понятие  берет  верх.  В  этом  куске
множество  ярких  деталей,  запоминается  диалог,  происходит  все
то  смешение  высокого  и  «низкого»,  что  и  составляет  правду
жизни,  истинной,  а  не  сконструированной.
 Я  бы  хотел  остановиться  на  привлекательной  особенности
Амлинского  —  на  сплаве  поэтического  начала  и  обостренного
социального  видения.  Так  он  сумел  увидеть  или  угадать  на¬
рождающуюся  опасность  —  способность  некоторой  части  моло¬
дежи  на  крайнюю  и  беспричинную  жестокость  («крыски»,  как
их  называет  герой  в  романе  «Возвращение  брата»,  нападающие
на  него  самого,  или  Лопата  из  очерка  «Мальчишки  без  дев¬
чонок»).
 Социальное  это  начало  у  автора  тоже  окрашено  особым  све¬
том:  социальный  тип  не  сформулирован,  скорее  наблюден,
угадан.
 Писатель  заслуживает  несомненной  поддержки,  когда  выхо¬
дит  на  важные,  общественно  значимые  темы,  и  соответственно
жаль,  когда  он  не  продолжает,  не  развивает  найденное.  Ведь
тема  тех  же  «крысок»,  решенная  несколько  отрывочно,  что  ли,
могла  бы  исследоваться  углубленней.  Впрочем,  в  своей  публи¬
цистике  писатель  разработал  ее  своеобразно  и  убедительно.
 Владимир  Амлинский  тяготеет  к  герою,  пережившему  что-то,
прошедшему  сквозь  страдания.  В  «Жизни  Эрнста  Шаталова»  он
говорит,  что  это  делает  людей  «мудрее  и  выше».  Повесть  лиш¬
ний  раз  доказывает,  что  воспитательная  функция  литературы
гораздо  сильнее,  если  обходиться  без  дидактики  и  морализа¬
торства.  Писатель  построил  «Шаталова»  как  диалог  героя  и
автора,  с  уместными  отступлениями,  с  выразительной  новеллой
о  мысе  Фиолент,  о  несостоявшейся  любви  героя,  о  не  состояв¬
шейся  не  по  его  вине,  но  все-таки  яркой  судьбе.  Грустная,  ме¬
стами  драматическая  повесть  полна  тем  не  менее  радости,  тор¬
жества  жизни,  преклонения  перед  ней.
 Писатель,  опоэтизировавший  Лялин  переулок  и  Чистые
пруды,  пришел  и  на  городскую  окраину,  на  темные  ночные
дворы,  написал  мирок  хмельных  компаний,  странного  жаргона,
дружб,  переходящих  во  вражду.  Он  сумел  разглядеть  противо¬
речия  этой  среды,  показал  потребность  юной  души  в  само¬
утверждении,  потребность  в  том,  чтобы  почувствовать  и  свою
способность  на  поступок,  —  другое  дело,  каков  тот  поступок.
В  этих  песенках,  времяпрепровождениях  есть  и  что-то  чистое,
347

может  быть,  романтическое,  но  замутненное,  лишенное  серьез¬
ного  нравственного  стержня.  Психология  таких  ребят,  сокровен¬
ные  их  тайны,  надежды,  ошибки,  плата  за  них  —  вот  предмет
художнического  исследования.  Думаю,  исследование  именно
художническое,  писательское,  не  всегда  отвечающее  на  вопросы,
а  лишь  ставящее  их,  показывающее  психологию  и  состояние,
подводящее  к  сути  характеров,  может  дать  больше  в  понима¬
нии  душ  человеческих,  чем  чисто  проблемный  подход.
 Владимир  Амлинский  пишет  о  молодежи.  Но  это  совсем
не  значит,  что  книги  писателя  читают  только  ровесники  его
героев  —  они  дают  пищу  для  сердца  и  ума  людям  разных  по¬
колений.
 Роман  «Возвращение  брата»  —  вероятно,  наиболее  значитель¬
ное  произведение  Амлинского,  —  затрагивает  и  эти  темы.
Но  в  центре  неоднозначная,  по-своему  цельная  личность  —
Иван  Лаврухин,  по  которому  еще  в  малолетстве  прошли  жер¬
нова  войны,  а  затем  тяготы  послевоенных  лет.  Роман  написан
жестко,  сурово,  с  первых  же  страниц  возвращения  героя,  со
сцены  мирного  чаепития  в  бревенчатом  доме  у  читателей  воз¬
никает  чувство  тревоги  за  судьбу  Лаврухина.
 Иван  Лаврухин  увиден  как  бы  в  нескольких  планах:  соб¬
ственным  беспощадным  зрением;  глазами  его  меньшего  брата,
мальчишки,  которому  тоже  предстоит  перенести  первый  удар,
нанесенный  жизнью;  глазами  Тамары,  девушки  постепенно  на¬
чинающей  понимать  этого  чужого  для  нее  и  странного  чело¬
века  —  Ивана  Лаврухина.
 Тема  любви  —  одна  из  главных  в  романе  (мне  пришлось
прочитать  ряд  критических  статей  о  нем,  странно,  что  говори¬
лось  обо  всем,  кроме  этого).  Неосуществленная  любовь,  тоска
по  ней,  поиск  ее  —  все  это  написано  и  с  иронией,  и  с  болью,
с  печалью  и  с  радостью,  во  всем  этом  мысль  о  том,  что  неосу-
ществленность  любви  есть  и  неосуществленность,  может  быть,
самого  главного  в  человеческой  судьбе.
 Зарождение  чувства  исследуется  писателем  смело,  он  пока¬
зывает,  как  оно  гибнет,  не  развернувшись,  как  человек  угова¬
ривает  себя  примириться  с  обстоятельствами.
 В  последнее  время  Владимир  Амлинский,  не  изменяя  «веч¬
ной  юности»,  осмысляет  и  возраст  итога:  есть  на  что  обернуть¬
ся  и  спросить  себя,  как  ты  жил  и  что  ты  сделал  на  этой  земле.
 Когда  судья  Малин  из  романа  «Возвращение  брата»  идет
по  Москве,  человек,  еще  до  краев  полный  жизни,  он  огляды¬
вается  назад  и  осмысляет,  что  было  сделано  и  что  не  вышло.
Писателю  удается  уловить  состояния  души,  определяемые  как
катастрофа,  скрытая  от  постороннего  взгляда.  Он  умеет  передать
противоречйвую  зыбкость,  секунды  прозрения,  самоосмысления.
 Владимир  Амлинский  родился  в  Москве,  и  во  многих  его
произведениях  встает  облик  его  родного  города.  Он  любовно  пишет
город  в  разные  времена  года,  сквозь  призму  разных  состояний;
это  тоже  наша  Россия,  ее  поэзия,  иной  раз  и  самая  будничная.
Но  не  только  это.  Московские  пригороды,  полустанки  и  далекие
от  Москвы,  только  нарождающиеся  сибирские  города  (с  Сибирью
связана  часть  биографии  Владимира  Амлинского)  —  все  это
Родина,  и  писать  о  ней,  о  ее  народе  —  пожизненный  долг  лю¬
бого  из  нас.  Маститого  или  вовсе  молодого.  Тем  паче  того,  кто
вступил  в  пору  зрелости.
 Олег  СМИРНОВ
 348

Выбор  лейтенанта  Артеньева
 Балтика.  Семнадцатый  год.  Хищные  тела  миноносцев  в  свин¬
цовой  воде...
 Но  сначала  об  авторе...
 Юность  его  прошла  на  Северном  флоте.  В  шестнадцать  лет
бывший  юнга  становится  командиром  боевого  поста.  В  семна¬
дцать  вместе  с  товарищами  он  празднует  Победу.  *
 Биография  художника  —  это  произведения.  Давайте  же  про¬
следим  за  хронологией  писателя  Валентина  Пикуля.
 1954  год.  Издательство  «Молодая  гвардия»  выпускает  двух¬
томный  роман  «Океанский  патруль».  Это  первая  работа  Вален¬
тина  Пикуля.  Заявка  на  писательскую  зрелость.  И  она  была  при¬
нята,  эта  заявка.  Двадцатишестилетнему  писателю,  бывшему
юнге-североморцу  удалось  создать  полотно  боевых  действий  на¬
шего  флота  в  Баренцевом  море.
 А  потом  был  «Баязет»  —  роман,  увидевший  свет  в  1961  году.
Здесь  уже  Валентин  Пикуль  начал  работать  в  присущей  ему  ма¬
нере,  воскрешая  незаслуженно  забытый  у  нас  жанр  историче¬
ского  романа.
 Именно  в  этой  работе  В.  Пикуль  находит  индивидуальную,
свойственную  только  ему  одному  форму  изложения:  сплав  доку¬
мента  с  художественным  обобщением  происходивших  событий.
 Так  появляются  романы  и  повести,  рассказывающие  о  раз¬
ных  периодах  нашей  истории:  «Париж  на  три  часа»  (1962),
«На  задворках  великой  империи»  (1964—1968),  «Из  тупика»
(1968),  «Караван  PQ-17»  (1970),  «Пером  и  шпагой»  (1971),
«Моонзунд»  (1973),  «Слово  и  дело»  (1974),  «Битва  железных
канцлеров»  (1976),  «Богатство»  (1978).
 Перечисляя  работы  Валентина  Пикуля,  необходимо  вспом¬
нить  его  исторические  миниатюры,  увидевшие  свет  в  издатель¬
стве  «Детская  литература»  в  1976  году.  Называются  они
«Из  старой  шкатулки».
 Что  вынул  из  шкатулки  истории  писатель?  Что  посчитал
он  главным,  достойным  внимания  своего  современника?
 Мы  все  знаем  немало  исторических  анекдотов,  смешных,
скабрезных,  печальных.  Нет!  Пикуль  проигнорировал  их.  Он  по¬
казал  нам  людей.  Мужественных,  одержимых,  бесконечно  лю¬
бящих  Родину.  Людей,  при  жизни  своей  незаслуженно  забы¬
тых,  но  именно  они  вписали  яркие  страницы  в  историю  нашего
государства.
 Два  года  назад  в  Риге  я  сидел  в  квартире  Валентина  Пикуля.
В  квартире,  больше  похожей  на  архив  и  библиотеку,  и  мы  го¬
ворили  о  герое  романа  «Моонзунд»  Сергее  Артеньеве.  Да,  на
Балтийском  флоте  был  такой  офицер,  звали  его  Николай  Сер¬
геевич  Бартеньев.  Он  дожил  до  наших  дней  и  умер  в  начале
шестидесятых  годов.  Николай  Бартеньев  принадлежал  к  той
категории  офицеров  флота,  которые,  поверив  в  революцию,  от¬
дали  ей  свои  знания,  опыт  командиров,  мужество.
 ...Итак,  Балтика,  1917  год.  Вмерзли  во  льды  на  рейдах
Гельсингфорса  дредноуты,  закрытые  с  моря  частоколом  рифов
и  скал  и  неусыпной  брандвахтой.  Идет  война,  а  линкоры  и  тя¬
349

желые  крейсера  так  и  не  вышли  в  море,  сдерживаемые  непо¬
нятными  расчетами  «могилевских  стратегов».
 Но  все  же  флот  воюет,  дерется  в  море  минная  дивизия  —
гордость  Балтийского  флота,  и  в  списках  ее  есть  лучший  и  са¬
мый  современный  эсминец  «Новик».
 Вот  именно  на  нем  служит  старшим  офицером  Сергей  Ар¬
теньев.  Он  очень  «странный»,  этот  флотский  офицер.  Он  не  на¬
пивается  в  кабаках  и  не  ездит  по  борделям,  все  свободное  время
на  берегу  он  проводит  в  книжных  магазинах.  Он  увлекается
иконографией,  изучает  старинные  портреты  и  судьбы  лиц,
изображенных  на  них.
 Читая  роман,  словно  видишь  старшего  офицера  миноносца
«Новика».  Он  спокоен,  суховат,  требовательно-вежлив  с  подчи¬
ненными.  Флотская  служба,  служба  России  —  главное  в  жизни
этого  человека,  именно  России,  а  не  самодержавию.
 «...Артеньев  придерживался  иных  взглядов  на  судьбы  Оте¬
чества.  Ему  казалось  уже  давно,  что  все  равно  —  каким  путем,
но  Россию  надо  продуть  ураганом  насквозь,  как  засоренное
сопло  в  машине.  Если  при  этом  царя  вынесет  в  грязеотстойник,
то  жалеть  не  придется...»  Так  пишет  автор,  и,  следовательно,
так  думает  герой.  Он  очень  неоднозначен,  этот  старший  офи¬
цер  с  эскадренного  миноносца.  Он  смел  не  только  под  залпами
с  немецких  крейсеров,  он  смел  и  в  ситуациях  жизненных.
 Командир  корабля  фон  Ден  пытается  сдать  «Новик»  нем¬
цам.  Как  смыть  позорное  пятно  с  корабельного  флага?  Отдать
командира  под  суд?  Глупость.  У  фон  Дена  «рука»  в  окружении
императрицы.  И  тогда  Артеньев  решается.  Он  заставляет  коман¬
дира  застрелиться,  заранее  зная,  что  кое-кто  в  Петербурге  ни¬
когда  не  простит  ему  этого.
 А  разве  это  не  смелость  —  в  первые,  самые  трудные  дни  ре¬
волюции  остаться  таким  же  службистом?  Нет,  не  гоголевским
держимордой,  а  командиром,  строго  требующим  исполнения
веками  заведенной  флотской  службы,  тем  более  в  боевой  об¬
становке.
 Вот  что  говорит  Артеньев  своему  товарищу,  корабельному
механику  Дейнману,  льстиво  заигрывавшему  с  матросами:
 «—  Мне  изменять  себя  не  придется.  Будет  у  нас  революция
или  не  будет  ее  —  безразлично.  Я  стану  требовать  порядок  и
дисциплину  в  любом  случае.  И  пусть  меня  лучше  поднимут  на
штыки,  но  «Сережкой»  я  для  матросов  не  стану».
 Его  не  подняли  на  штыки.  Его  просто  избили  на  улице  Ре¬
веля,  унизительно  и  больно.  Избили  матросы  не  минной  диви¬
зии,  а  анархиствующие  «братишки»  с  крейсеров.  Но,  унижен¬
ный  физически,  он  все  равно  приходит  на  борт  «Новика»,
строит  команду  и  говорит,  что  будет  требовать  службу.
 Так  кто  же  он  все-таки?  Службист?  Нет.  Он  пока  слабо  раз¬
бирается  в  политике,  но  интуитивно  чувствует,  что  ветер  рево¬
люции  несет  на  его  Родину  прекрасные  преобразования,  зарож¬
дение  которых  необходимо  защитить  от  посягательства  кайзе¬
ровской  армии.
 Валентин  Пикуль  точно  и  беспощадно  рисует  нам  мир  кор¬
рупции  и  измены  правителей  тогдашней  России.  Прибалтийские
бароны,  работающие  на  немецкую  разведку,  морские  офицеры
фон  дены,  фон  кнюпфы,  фон  грапфы...  Фоны,  фоны,  фоны.
Немецкое  засилье  на  флоте.  Еще  бы,  ведь  флот  тогда  был  даже
более  привилегирован,  чем  гвардия.
 350

Была  светская  накипь,  но  были  и  адмирал  Макаров,  и  буду¬
щий  советский  академик  Крылов.  Многие  офицеры  флота  серд¬
цем  приняли  революцию.
 Давайте  пролистаем  романы  наших  писателей-маринистов.
Вспомним  Юрия  и  Николая  Левитиных,  героев  романа  Леонида
Соболева  (кстати,  тоже  мичмана  -императорского  флота),  мич¬
мана  Бахметьева,  героя  повестей  Сергея  Колбасьева,  мичмана
Щедрина  из  *  Северной  повести»  К.  Паустовского.  Все  они  раз¬
ными  путями,  но  пришли  в  революцию.
 Нелегко  понять  революцию.  И  трудно  приходит  к  ее  пони¬
манию  Артеньев.  Он  приходит  к  ней,  познав  бездарность,  про¬
дажность  царского  двора,  инертность  и  бездеятельность  Глав¬
ного  морского  штаба,  разочарование  в  генерале  Корнилове.
Он  не  пошел  за  русским  Ковеньяком,  весь  подвиг  которого  со¬
стоял  в  том,  что  он  бежал  из  немецкого  плена.
 Но  все  же  Артеньев  не  понял  главного,  пока  еще  не  понял,
бежав  из  Москвы,  где  офицерство  встречало  новоявленного
♦спасителя  России».  Он  не  хочет  жить,  не  может  служить  на
миноносце.  Артеньев  хочет  умереть.  Но  пистолет  к  виску  —
для  него  не  выход.  Он  офицер,  идет  война,  и  он  просит  послать
его  на  самый  опасный  участок.
 Его  назначают  командиром  батареи  на  мысе  Церель.  Бата¬
реи,  которая  должна  закрыть  ход  в  Ирбенский  пролив.
 А  битва  за  Моонзунд  началась.  Кайзеру  нужен  архипелаг,
необходимы  Ирбены.  Это  путь  в  Финский  залив,  путь  к  столице
России,  дорога  к  столице  революции.
 Но,  словно  пробка,  прикрывает  вход  в  Ирбены  батарея  Ар¬
теньева.  На  нее  обрушен  удар  линейных  кораблей,  стремитель¬
ный  бросок  десанта,  суетливость  гидропланов.  Но  батарея  бо¬
рется.  Среди  хаоса,  бегства  и  измены  живут  пушки  мыса  Це¬
рель.  И  все  потому,  что  рядом  с  любящим  Родину  офицером
стали  большевики  во  главе  с  комиссаром  Скалкиным.
 Сцена  боя  батареи  —  сцена  трагическая.
 А  потом  трагическая  сцена  плена.  И  именно  эта  трагедия
становится  кульминацией  романа.
 ♦  Трость  в  руке  майора  взлетела  над  шеренгой!
 —  Всем  большевикам  —  налево.  Германская  победоносная
армия  всегда  уважает  своих  врагов,  но  она  сурова  к  бандитам...
 Матросы  Цереля  дружно  шагнули  налево.  Сергей  Николае¬
вич  шагнул  вслед  за  матросами».
 Итак,  выбор  сделан.  Сделан  перед  лицом  смерти.  И  этим  по¬
ступком  Артеньева  писатель  показывает,  как  объединяются  с
большевиками  все  подлинные  патриоты  Родины.
 Лейтенант  Артеньев  стал  в  одну  шеренгу  с  Дыбенко,  Семен-
чуком,  Скалкиным.  Теперь  он  пойдет  с  ними.  У  них  еще  много
дел.  Еще  только  семнадцатый  год...  А  впереди  ярость  отрядов
на  Украине,  мужество  военморов  Волжской  флотилии,  облитые
кровью  окопы  Турецкого  вала  на  Перекопе.
 Другой  ♦  герой»  романа  —  Море  и  все,  что  связано  с  ним.
Писатель  любит  его  беззаветно  и  пишет  образно,  сочно  и  ярко.
И  кажется,  что  мы  видим  свинцовую  воду  Балтики  и  силуэты
миноносцев,  уходящих  к  горизонту.
 Море  и  революция  —  вот  главная  тема  романа  доброго  мо¬
ряка  и  доброго  писателя  Валентина  Пикуля.
 Эдуард  ХРУЦКИИ
 351

СОДЕРЖАНИЕ
 В.  Амлинский.  Возвращение  брата 	 5
 В.  Пикуль.  Моонзунд 	 .129
 Об  авторах 	346
 Под  редакцией
 О.  ПОПЦОВА,  Б.  ГУРНОВА
 В.  Амлинский.  Возвращение  брата.  Роман.  В  своем  романе
лауреат  премии  Ленинского  комсомола  писатель  В.  Амлинский
обращается  к  теме  нравственного  становления  человека.  Время
действия  —  наши  дни.
 В.  Пикуль.  Моонзунд.  Роман.  События  романа  В.  Пикуля  от¬
носятся  ко  времени  назревания  в  России  революционных  собы¬
тий.  Это  канун  Октября.  Действующие  силы  романа  —  рево¬
люционные  матросы  и  солдаты.
 Приложение  к  журналу  ♦  Сельская  молодежь»,  том  6,  1980,
изд-во  «Молодая  гвардия».
 352  с.  Цена  1  руб.
 Редактор  Б.  Гурнов
 Рисунки  В.  Плевина  и  В.  Федорова
 Обложка  В.  Федорова
 Оформление  А.  Шипова
 Художественный  редактор  В.  Федоров
 Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  22.01.81  г.  Подписано  к  печати  28.05.81  г.
А00764.  Формат  84Х108!/з2.  Бумага  типографская  № 	1.
 Гарнитура  «Школьная».  Печать  высокая.  Усл.  печ.  л.  11  (18,48).
Уч.-изд.  л.  24,8.  Тираж  300  000  экз.  Цена  1  руб.  Заказ  92.
 Типография  ордена  Трудового  Красного  Знамени  издательства
ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издательства  и  типогра¬
фии:  103030,  Москва,  К-30,  Сущевская,  21.
 352