Оглавление
Глава I. Викинги Азии и перст Космоса
Глава II. Этническое происхождение алан: версии и факты
Глава III. Асы и тохары в Центральной Азии
Глава IV. Асы-аланы и завоевание Бактрии
Глава V. Аланская империя Кангюй
Глава VI. Асы Усуни, Китай и хунну
Заключение
Примечания
Список кратких библиографических ссылок
Библиография
Список сокращений
Иллюстративное приложение
Text
                    H.H. ЛЫСЕНКО
асы-аланы
в
восточной скиаэии
Ранний этногенез алан в Центральной Азии:
реконструкция военно-политических событий IV в. ао н.э. -
I в. н.э. по материалам археологии и свеаенпям нарративных
источников
Санкт-Петербург
2002


ББК 63.3(2)233 Л88 Утверждено к печати Институтом истории и археологии Республики Северная Осетия-Алания Рецензенты: доктор исторических наук Р.С.Бзаров кандидат исторических наук А.А.Цуциев Автор выражает благодарность Альберту Александровичу Джуссоеву, генеральному директору ОАО "Стройпрогресс" (г. Москва) за финансовое обеспечение издания данной книги. Wastyrgi dyn aqazqcenœg weed! Лысенко H.H. Л 88 Асы-аланы в Восточной Скифии. (Ранний этногенез алан в Центральной Азии: реконструкция военно-политических событий IV в. до н. э. -1 в. н. э. по материалам археологии и сведениям нарративных источников). СПб.: Издательство СОГУ им. К.Л. Хетагурова, 2002. - 542 с: ил. В монографии исследуется история происхождения и миграций асов-алан в Центральной Азии. На расширенной источниковедческой базе (палеогеография, антропология, археологические материалы и письменные источники) реконструируются основные военно-политические события IV в. до н. э. -1 в. н. э., произошедшие с участием асов-алан. Автор предлагает новые ответы на ряд важных вопросов этнической истории алан. В книге предпринята попытка создания целостной картины ранней аланской этнополитической истории, детально показан процесс межэтнического взаимодействия восточноиранских и тюркских племен Великой Степи с китайским этносом эпохи Хань. ББК 63.3(2)233 ISBN 5-8336-0322-6 © H. H. Лысенко, 2002 л 0505000000-11 17 2qq2 © ГИПП "Искусство России", 2002 С190(03)-2002
ОГЛАВЛЕНИЕ Вступая в стремя (вместо предисловия) 5 Глава I. Викинги Азии и перст Космоса 9 Глава II. Этническое происхождение алан: версии и факты 43 Глава III. Асы и тохары в Центральной Азии 141 Глава IV. Асы-аланы и завоевание Бактрии 207 Глава V. Аланская империя Кангюй 273 Глава VI. Асы Усуни, Китай и хунну 339 Заключение 411 Примечания 425 Список кратких библиографических ссылок .. 467 Библиография 483 Список сокращений 503 Иллюстративное приложение 505
АЛАНЫ Посмотри - ведь у туч цвет бывает саврасо-буланым Да в подпалинах рыжих... Какой подпалил их огонь? Может быть, это небесный табун саурагов аланов, Тех, что шли с седоками до Африки да одвуконь? С дробной рыси - в галоп! Ни мольбы о пощаде, ни вопли Не помогут, ведь синие очи слезой не пронять... Вот уже отгремели прощальные гимны Скифопля, Но еще не затоптана в поле парфянская рать! Тот степняк, что взял в руки копье, тот неистовый арий, Что ему караваны двугорбых верблюдов - людей, Что ему хитрый грек иль мидиец-катафрактарий, Если Вышняя Воля -умри, но врага одолей! Он загонит бактрийцев в урочища Каракорума, Согдианские цитрусы срежет двуострым мечом! И в развалинах Понта отары овец тонкорунных Будут загнанно блеять, как пленники пред палачом! А в заплечных колчанах - вершины седого Алтая, Бирюзовый Наньшань и среброволнистый Арал... Что последнее вспомнит душа, в небеса отлетая, Что мальчонкою он с молоком материнским впитал? Остановка в пути для кочевника что наважденье, Нет желанней мечты, чем лететь на взбешенном коне! Только алою кровью врага, только жаждой сраженья Он и грезит в любой, даже самой прекрасной стране! Пусть в кровавых ристалищах канут несметные орды, Доживать оставляя в обозе, кто немощно стар... Жизнь - за счастье узреть, как степной саураг свою морду Фыркнув, в пену пролива опустит, что зван Гибралтар! Поклонись же, мой друг, тем безвестным аланским могилам, Где над каждою камень, разрубленный напополам... И дыханье займется: какая же горняя сила Вознесла в длани Божьей великое имя - алан! Виктор Павлов
ψ^ψ^ψ-ψ^ ψ^ψ^ψ^® ψ^ψψ^ψ^® йуЩущущ^ущ^) ès&iu^&^&s&sè è/fès&^^fes^® Светлой памяти моего деда, казака Федора Мефодьевича Лысенко, - посвящаю! ВСТУПАЯ В СТРЕМЯ... (вместо предисловия) Есть ли связующая нить между Алтаем и причерноморскими степями, между пустынями Арала и перевалами Центрального Кавказа, между Волгой, Доном, Днепром и Дунаем, между равнинами центральной Франции и Пекином, между африканским Карфагеном и монгольским Каракорумом - столицей Золотой Орды? Да, такая драгоценная для историка нить есть - это аланы, это их кони прошли дробной рысью по камням многотысячеверстных дорог Азии, Европы и Африки, это горячая кровь их богатырей пролилась на поля бесчисленных сражений на трех континентах, это для их воинской доблести и человеческого мужества в мире не существовало границ. С кем можно сравнить алан? Был ли в мире еще такой народ, который столь же широко шагал бы по Вселенной, который так же легко проливал свою и чужую кровь, который был таким же неукротимым, мужественным и кипучим? Пожалуй, только скандинавские викинги отличались столь же бойцовским характером, такой же жаждой приключений и битв, а главное - таким же колоссальным, поистине геополитическим размахом деятельности. Подобно аланам, которые на своих боевых конях шли нескончаемыми дорогами трех континентов, так и викинги на драккарах бороздили 5
беспредельные дали Атлантики и Северного Ледовитого океана в поисках славы и богатства. Норвежские фьорды, побережье всей Европы, колонии в Гренландии и Винланде (Северная Америка), служба в Константинополе и героическая оборона этого города от турок-османов, эфемерное государство на острове Сицилия и всюду битвы, битвы и гибель героев!.. Те же тысячеверстные пути у аланов: Алтай, приаральские степи, Бактрия, Волга, Кавказ и Парфия, Днепр и Дунай, боевые марши через всю Европу, переправа через Гибралтар, создание эфемерного государства в Карфагене, гибель под мечами византийских легионов, а в то время на Востоке - арабская, а затем монголо-татарская лавины, сметающие все на своем пути, затем служба в Пекине и всюду битвы, битвы и гибель героев!.. Почему ни викинги, ни аланы, побеждая своих противников в десятках тяжелейших сражений, захватывая огромные пространства, не сумели создать свою великую Империю, не могли на сколько-нибудь продолжительное время собрать под свою руку земли и народы, как сумели сделать это арабы Халифата или гений степей Чингисхан? Что помешало этому - излишняя неустрашимость, унесшая прежде времени жизни наиболее могучих богатырей? Отсутствие глобальной идеологии, сравнимой по мощи и привлекательности с Исламом? Междоусобицы, сжигающие в прах силы героев и мысль мудрецов? Или просто такова Божья воля, дарующая одним - великие государства, другим - великую славу, а третьим безграничное смирение? Есть что-то невыразимо трагическое в этой участи народов- богатырей: бесконечно воевать, бесконечно побеждать, бесконечно терять лучших из лучших своих сыновей и, в конечном итоге, исчезнуть почти без следа - как уходит из разрубленной раны в песок, тускнеет и обращается в прах алая, буйнокипящая здоровьем и жизнью кровь... Известный петербургский поэт Виктор Павлов, мой добрый друг и первый «рецензент» моих рукописей, написал замечательное стихотворение об аланах, открывшее эту книгу. Я неспроста поместил его впереди всех научных текстов - в этом «отзвуке мыслей благородных» как в луче прожектора сфокусированы все чувства, что долгое время являлись моими бессменными спутниками в работе над азиатской частью истории алан. Любопытство, удивление, искреннее восхищение, а затем и щемящая 6
грусть над яркой и трагичной судьбой великого народа, некогда легко сотрясавшего своей могучей рукой самые грозные престолы Азии и Европы! Очень надеюсь, что в этой книге, которую вы только что раскрыли, мне удалось преодолеть «западноголовость» - прискорбный методологический ритуал, пустивший цепкие корни в отечественной исторической науке еще со времен петровских «новин». Идеологический смысл этого ритуала - европоцентризм, реализуемый в научной практике через комплекс методологических приемов, используя которые любой, даже самый блистательный и самобытный феномен древнего бытия Руси и Азии можно представить как некое вторичное явление мировой истории в сравнении с «классикой» Запада. Немногим русским историкам хватило мужества и эрудиции, подобно Г.В. Вернадскому и Л.Н. Гумилеву, решительно отринуть это интеллектуальное «чужебесие», а следовательно, научиться мыслить и писать действительно по-русски - т. е. исходя прежде всего из идей и интересов русского исторического бытия, используя прежде всего отечественные оценочные категории. Мне трудно судить об этом вполне объективно, но думаю, что я сумел в своей книге показать самоценность и самодостаточность Азии как величайшего этногеографического континента. Я никогда не смог бы выполнить те задачи, которые ставил перед собой, принимаясь за изучение древней истории алан, если бы не радушие и самое широкое содействие моей работе со стороны руководителей и сотрудников Северо-Осетинского государственного университета имени К.Л. Хетагурова и Республиканской национальной библиотеки РСО-Алания во Владикавказе. Выражаю особую признательность ректору СОГУ, профессору Ахурбеку Алихановичу Магометову за те многочисленные консультации и ценные советы, которые были сделаны им при неоднократных просмотрах рукописи моей книги. Также приношу свою благодарность Елене Агубеевне Газдановой, директору Республиканской национальной библиотеки, а в ее лице всем сотрудникам этого государственного учреждения за создание для меня особо благоприятной обстановки при работе с каталогами и фондами РНБ. 7
В процессе работы над рукописью существенную помощь некоторыми историческими материалами и своим неизменно дружеским участием оказал мне профессор Амирхан Михайлович Торчинов (г. Москва). Весьма важную часть иллюстративного материала книги подготовила по моей просьбе сотрудница Фонда «Руссалан» Ирина Ивановна Перцева (г. Ростов-на-Дону). Этим людям - моим духовным соавторам - я также приношу свою искреннюю благодарность. Не могу забыть и моих давних осетинских друзей - Ахсарбека Дидарова и Султана Олисаева - за их искренние пожелания успеха моей работе и хорошее осетинское вино, которыми сопровождались все наши обсуждения славной истории алан на благословенной солнечной земле Осетии. Николай Н. Лысенко С-Петербург. 2002 г.
ГЛАВА I ВИКИНГИ АЗИИ И ПЕРСТ КОСМОСА Альпинист, прежде чем выйти в свой нелегкий горный маршрут, внимательно осматривает свое снаряжение, проверяя - весь ли необходимый для восхождения инвентарь исправен, собран и уложен в надлежащее место в рюкзаке. В предгорье, на базовом лагере, он внимательно изучает карту подъема и отмечает на ней предполагаемое время достижения промежуточных пунктов - чтобы лучше рассчитать свои силы, а также запас топлива и провианта на весь период восхождения. На маршруте, взбираясь по горному ребру или взойдя на ледник, он пользуется вполне определенной - ледовой или скальной (в зависимости от конкретных условий) - методикой восхождения, так называемой техникой подъема, без использования которой успешное покорение грозной вершины просто немыслимо. Этнолог, подобно опытному горному путешественнику, прежде чем приступить к изложению своего видения истории древнего народа (а любая реконструкция неизбежно - по фрагментарности исторических источников и скудости археологического материала - сопряжена с эмпирическими обобщениями и догадками, часто основанными почти на одной интуиции), должен проверить свой интеллектуальный багаж и уточнить этногеографические пределы предстоящего повествования, решив для себя раз навсегда - а хватит ли у него знаний и сил для должного описания исторической судьбы целого народа? И только ответив утвердительно на этот главный вопрос, исследователь может сделать выбор в пользу той историографической школы, которая своими методологическими приемами (а главное - результатами исследований!) способна, по его мнению, обеспечить максимальное приближение к исторической истине - к правде возникновения, возмужания, борьбы и гибели того древнего народа, которого уже нет под вечно молодым Солнцем. Поскольку такой подход к изучению этнической истории вполне разумен и, по-видимому, вполне научен, последуем этим путем и мы... 9
Впкпнгп Азпп η перст Космоса Европейские народы стали изучать сармато-алан с самого первого момента их появления у границ античной ойкумены. Правда, вначале это изучение имело не столько научный, сколько военно-прикладной характер. Например, античные авторы с восхищением отмечали широкое использование сарматскими всадниками аркана, искусно сплетенного из ремней или из особо изготовленных полосок ткани. В бою, уронив меч или не имея возможности использовать кинжал, сарматы ловко накидывали аркан на шею противника, рывком сбрасывали его с лошади и, повернув своего скакуна, уносились прочь, безжалостно волоча за собой разрываемую в куски об острые камни жертву. Впрочем, античные хронисты скорее всего преувеличивали эффективность боевого использования аркана, который вряд ли мог быть полезен при столкновении больших масс конницы, а ведь именно в этих генеральных сражениях часто решался исход войны. Необычность внешнего облика сарматов и алан - длинные бороды, суровое выражение небесно-голубых глаз, островерхие сверкающие металлом шлемы, постоянное ношение боевого оружия, - конечно, в немалой степени способствовала тем зловещим, но красочным описаниям, какими их награждали в своих произведениях древние авторы.1 Овидий пишет, что «между ними нет ни одного, кто не носил бы налучья, лука и синеватых от змеиного яда стрел» [Овидий. V. 7, 12-20]. «Народ кровожаднейший и посвященный Арию, считающий спокойствие за несчастье», «кочевое скопище - суровое, хищное, бурное» - так ярко характеризует сарматов Либаний. Римский офицер, а впоследствии талантливый историк Аммиан Марцеллин пишет об аланах, что у них «счастливым считается тот, кто умирает в бою...» [XXXI, 2, 22]. «Сарматы не живут в городах и даже не имеют постоянных мест жительства, они вечно живут лагерем, перевозя свое имущество и богатство туда, куда привлекают их лучшие пастбища или принуждают отступающие или преследующие враги; племя воинственное, свободное, непокорное и до того жестокое и свирепое, что даже женщины участвуют в войнах наравне с мужчинами», - так описывает сарматов современный им римский географ Помпоний Мела [III. 33]. Испытавшие на себе в I веке до н. э. в Месопотамии страшные удары парфянских катафрактариев, - «пламени подобных - сами в шлемах и латах из маргианской, ослепительно сверкавшей стали, кони же их в латах медных и железных»2, - римляне вполне могли оценить могучий боевой потенциал сармато-аланской конницы, единственной, которая могла в то время на равных противостоять парфянам. Римский историк Тацит отметил характерную черту сарматской конницы: неустрашимость и неостановимость ее атаки, - качества, которые придавали ей люди нового духовно-психологического склада - пассионарии.3 Тацит пишет: «Они [сарматы - Н.Л.] ... убеждают друг друга не допускать, чтобы их осыпали 10
Γ η a aal стрелами: это необходимо предупредить стремительным натиском ирукопашною схваткой».4 Приверженность сарматов и алан к длинному (3 метра и более) копью стала для их конницы таким же отличительным признаком, как мощные дальнобойные луки у скифов, а стальные латы и медные конные доспехи у парфянских всадников. В качестве личного оборонительного оружия сарматы использовали чешуйчатые панцири, которые они, видимо, заимствовали у парфян. В пользу предположения о таком заимствовании свидетельствует факт, что чешуйчатые доспехи не прижились у сармато-аланских воинов, а были затем повсеместно сменены на более легкие и надежные кольчужные боевые рубахи. Конские доспехи применялись сарматами гораздо реже, чем парфянами, став скорее парадной, нежели боевой принадлежностью сарматской знати. Вообще тяжелая конница сармато-алан была по оборонительной экипировке и военной тактике несравненно легче и маневреннее парфянской, но тяжелей, выносливей и более гибкой в управлении, нежели римская кавалерия. Основной строевой лошадью сарматов, наряду с восточными сухими, тонконогими скакунами типа современных ахалтекинцев, были так называемые Сау-раги («Черная спина»), - неприхотливые степные скакуны, по преданиям совершенно не боявшиеся огня и громкого звона ударов металла о металл. Это были сравнительно невысокие, очень крепкие по конституции лошади саврасой либо буланой масти, с узким черным ремнем вдоль всего хребта. На этих конях сарматы отправлялись в походы одвуконь, приводя в страх противника как быстротой передвижений, так и неостановимой яростью своих атак. Сомкнутые на конях в едином строю, блистающие на солнце остроконечными позлащенными шлемами, ощетинившиеся огромными копьями сарматские всадники наносили с галопа исключительно мощные удары. Тацит отмечает, что едва ли какая-либо армия могла выдержать удар сарматской конницы, если только ей не препятствовали болотистая местность и проливной дождь. На болотистом грунте сарматские кони, привыкшие к твердому, каменистому субстрату степей, легко увязали и быстро теряли силы, а в дождливый день на суглинистой почве лошади могли легко поскользнуться и упасть под тяжестью вооруженного всадника. В битвах сарматы обычно ставили тяжело вооруженную конницу ровными рядами в центре боевого строя, а на левый и правый фланги выпускали беспорядочные отряды легко вооруженных конных лучников. Выпустив тучу стрел, с диким гиканьем и волчьим воем устремлялись они на врага, стремясь по возможности максимально сильно расстроить его боевые порядки перед завершающим ударом конных копейщиков. За ними дробной рысью, а перед самым ударом - на коротком галопе - неостановимо шла конная фаланга, сметавшая все преграды на своем пути. 11
Впкпнгп Азпп η перст Космоса После первого яростного натиска в сомкнутом строю сарматы не откатывались назад, подобно парфянской, скифской или римской конницам, а, выхватив длинные узкие мечи, яростно рубили ими противника. Неотъемлемой частью вооружения сарматского воина был длинный обоюдоострый кинжал, который пускали в ход в ближнем бою, - примерно такой же формы и величины, какие еще носила осетинская знать в исходе XIX века. Из античных источников Ι-ΙΙ вв. н. э. известно, что сармато- аланские мечи и кинжалы имели красные деревянные ножны и красную рукоять; уже позднее к простой раскраске деревянных частей вооружения будут добавляться у алан вставки из каменных пластин сердолика и граната-альмандина [Ковалевская. 1984. С. 82]. Вряд ли следует сейчас более подробно анализировать сведения античных источников о сармато-аланах - вся дальнейшая работа так или иначе будет строиться на таком анализе, подчас весьма детальном. Представляется гораздо более важным в этом разделе книги рассмотреть в историографическом аспекте имеющиеся на сегодняшний день обобщающие труды, прежде всего те, которые посвящены реконструкции этнической истории сармато- алан. Первой серьезной попыткой такого рода следует признать монографию Ю.А. Кулаковского «Аланы по сведениям классических и византийских писателей».5 Замечательному русскому ученому удалось обобщить огромный фактический материал по социально-политической истории алан от момента первого появления этнонима «аланы» в античных источниках до периода гибели Аланской державы в Предкавказье в результате нашествия монгольских орд. Вплоть до сегодняшнего дня труд Ю.А. Кулаковского представляет огромный интерес, а единственным его недостатком следует признать почти полное отсутствие материалов по аланской истории из среднеазиатских и китайских источников. Впрочем, как явствует уже из названия монографии, автором и не ставилась задача анализа азиатских этнологических материалов. Из зарубежных работ этого времени, посвященных как отдельным аспектам политической истории алан, так и исследованию сармато-аланского этногенеза в целом, следует выделить труды ученых немецкой исторической школы - К. Мюлленхоффа, Ф. Хирта, Е. Тойблера, Э. Шарпентье, П. Блейхштейнера.6 Важно отметить, что немецкие ученые в своих этнологических реконструкциях изначально исходили из предположения о нахождении этнической прародины сармато-алан на далеком азиатском Востоке. Этим выводом немцы в известной степени предвосхитили последующие аналогичные концепции российских ученых, многие из которых долгое время оставались приверженцами представлений о пре- 12
Γ η ав a I имущественно европейском «автохтонизме» сармато-алан. Так, Э. Шарпентье вполне категорично отождествлял аланов с асиями-асианами античных источников, а последних - с усунями китайских летописей. Пожалуй, именно Э. Шарпентье впервые указал, что древнейшее самоназвание аланов звучало как «ас», которое сохранилось в этом качестве вплоть до средневековья. Ф. Хирт пытался отождествить Яньцай с племенем аорсов, и хотя это предположение трудно назвать в должной мере обоснованным, все же восточноазиатское направление поиска древней прародины сармато-алан было для того времени безусловно прогрессивной научной разработкой. К. Мюлленхофф, труды которого заложили основу представлений о ираноязычности скифо-сакских и сармато-аланских племен, изучая этимологию слова «алан» пришел к выводу, что оно происходит от маньчжурского alin - горный хребет. Значение этого указания трудно переоценить, особенно с учетом последующих «автохтонистских» теорий, усматривавших прародину алан в равнинном Волго-Донском междуречье. Несмотря на безусловно передовые для своего времени этнологические концепции немецких ученых, все же следует признать, что все собранные в дореволюционный период нарративные и археологические материалы были впервые комплексно изучены и блестяще обобщены именно русским исследователем - М.И. Ростовцевым. В своих фундаментальных работах М.И. Ростовцев впервые установил хронологические рамки сарматской культуры («покровский» V в. до н. э. и «прохоровский» IV-II вв. до н. э.), а также сформулировал хронологические критерии ряда сармато-аланских памятников более позднего времени.7 Прародину сармато-алан он усматривал в Азии, в предгорных степях иранского Востока. Наступившая вскоре в России революционная смута и братоубийственная гражданская война помешали замечательному ученому продолжить свои археологические изыскания в пределах Отечества и в дальнейшем все работы М.И. Ростовцева выходят на Западе, причем, к сожалению, на английском языке. Дальнейшее развитие сарматологии как специальной отрасли исторической науки связано с трудами российских ученых уже советского периода. Следует подчеркнуть, что именно в это время археологические исследования в России, особенно в бассейне Днепра, в Поволжье и Южном Приуралье, приобретают планомерный и широкомасштабный характер. Трудами П.С. Рыкова, П.Д. Pay, Б.H. Гракова, К.Ф. Смирнова, СИ. Руденко, М.П. Грязнова и многих других советских археологов отечественная школа сарматологии заняла безусловно ведущие позиции в мировой исторической науке. П.С. Рыков проводил археологические исследования в Нижнем Поволжье, где в течение 1924-26 гг. им было исследовано 70 курганов сарматского времени, в 13
Впкпнгп Азпп η перст Космоса совокупности составлявших крупнейший курганный могильник около села Суслы, погребальный комплекс которого ныне определяет один из хронологических рубежей сарматской культуры. К несомненным научным заслугам П.С. Рыкова следует отнести предпринятую им попытку соотнести исследованные им группы сарматских памятников с конкретными сарматскими племенами, упомянутыми в античных письменных источниках. На основе этих сопоставлений исследователь счел возможным опровергнуть известное положение М.И. Ростовцева об аланах, якобы изгнавших из Поволжья ранее их мигрировавшее сюда племя аорсов. П.С. Рыков справедливо отмечал, что определенный контингент аорсов существовал в Поволжье и после прихода сюда алан, что очевидно доказывает, что взаимодействие этих племен носило не антагонистический, а, наоборот, мирный характер.8 К периоду 20-х годов относятся также раскопки, проведенные в Нижнем Поволжье П.Д. Pay, результаты которых были обобщены и опубликованы в ряде работ. Если с точки зрения культурно-исторической хронологии аналитические построения П.Д. Pay представляют несомненный шаг вперед, то этнологические реконструкции исследователя, относящиеся к аланской истории, вряд ли могут быть приняты. В своей концепции аланского этногенеза ученый выступил как поборник гипотезы европейского автохтонизма скифо-сарматских племен, якобы сложившихся в III-IV вв. н. э. на юго-востоке Европы в новую аланскую этническую общность. По мнению П.Д. Pay, на рубеже Империи (если воспользоваться римской хронологией) этнически обособленные друг от друга сарматские племена начинают терять искони присущие им племенные черты и постепенно объединяются в некий собирательный аланский этнос. Их этнонимы, продолжающие бытовать на страницах античных анналов, следует поэтому воспринимать только как географо- хронологические или политические ориентиры, имеющие самое косвенное отображение в конкретном этническом субстрате. Вряд ли сегодня, с учетом имеющейся нарративной и археологической информации, подобная точка зрения может быть принята безоговорочно. Вместе с тем следует подчеркнуть, что ученый очень проницательно подметил существенное различие между ранней и более поздней волной аланской миграции на запад. П.Д. Pay считал, что первая волна алан выдвинулась к границам Европы вслед за другими сарматскими племенами (языгами и роксаланами). Вторая волна аланского нашествия, принесшая на европейские равнины обычай искусственной деформации черепов, по мнению исследователя, должна быть приурочена к рубежу III-IV вв. н. э. Не вдаваясь сейчас в детальный разбор этой концепции, отмечу лишь, что для своего времени эта мысль П.Д. Pay, поражающая глубиной научного предвидения, явилась несомненно важнейшей этнологической находкой ученого.9 14
Γ π ав a I В послевоенное время, после периода интеллектуального измора 30-х годов, вызванного насильственным вгоном исторической науки на прокрустово ложе марксистско-ленинских догм, после преодоления догматического влияния учения Н.Я. Марра о языке, в развитии сарматологии наступил долгожданный расцвет. В первую очередь он был связан с трудами Б.Н. Гракова и его ученика К.Ф. Смирнова. В 1947 году Б.Н. Граков выпускает в свет свою знаменитую статью «Пережитки матриархата у сарматов», которая, невзирая на узкотематическое название работы, подвела итог всего предшествующего исследования сарматской культуры и стала своего рода концептуальной программой дальнейшего развития сарматологии. Ученый впервые четко выделил четыре этапа эволюции сармато-аланской культуры (блюменфельдский, прохоровский, сусловский и шиповский), закрепив за каждым из них термин «культура» (в археологической трактовке термина) и отметив преемственность в развитии каждого последующего этапа от предыдущего. О фундаментальном значении данной периодизации свидетельствует факт признания хронологической системы Гракова всеми последующими исследователями, а универсальный характер системы позволил ей практически без изменений служить задачам сарматологии вплоть до сегодняшнего дня. В части этнологической реконструкции национальной истории сарматов и алан вклад Б.Н. Гракова, к сожалению, менее значим. Исследователь повторил по сути неверные «автохто- нистские» положения П.Д. Pay, т. е. фактически признал правомерность поиска прародины сармато-алан в Европе.10 Следующий этап развития сарматологии (и соответственно следующая значимая попытка реконструкции ранней истории сарматов и алан) по праву должны быть связаны с деятельностью известного русского археолога К.Ф. Смирнова. Будучи талантливым учеником Б.Н. Гракова, К.Ф. Смирнов посвятил всю свою научную жизнь изучению древней культуры и истории сарматов. Он развил и конкретизировал хронологическую систему сарматской культуры, разработанную его учителем, сумел внести ряд существенных, обоснованных поправок в этнологические построения П.Д. Pay. Оставаясь приверженцем «автохтонистской» гипотезы раннего этногенеза сармато-алан, К.Ф. Смирнов вместе с тем признавал большое влияние на развитие сарматской культуры внешних этнических импульсов. Восточные регионы, располагающиеся за Уралом, населенные сибирскими, алтайскими и среднеазиатскими народами, были постоянным источником этих импульсов, оказавших особое влияние на формирование более поздних периодов сарматской культуры. На более раннем этапе своей исследовательской деятельности К.Ф. Смирнов отдавал приоритет в процессе становления общесарматской культуры народу роксаланов, рассматривая последних как исконно поволжское, аланское 15
Впкпнгп Азпп η перст Космоса племя, игравшее доминирующую роль среди сарматов II в. до н. э. -1 в. н. э. Именно с роксаланами связывал исследователь культуру диагональных погребений, имеющих особое распространение на правобережье Дона.11 Рассматривая роксалан и аланов как генетических преемников савроматов, К.Ф. Смирнов предложил считать аланскими диагональные погребения сарматов между Доном и Южным Приуральем. Несколько преувеличивая военную мощь и политическое влияние аорсской конфедерации, ученый предполагал, что аланы как самобытный этнос вызревали именно в среде аорсов, а в качестве независимой политической силы впервые заявили о себе только в I веке н. э., столкнувшись на Дунае с легионами Римской империи. И хотя впоследствии под влиянием материалов новых археологических раскопок К.Ф. Смирнов вынужден был отказаться от взгляда на диагональные погребения как на погребальный комплекс роксалан, все же его этнологическая реконструкция раннего этногенеза сармато- алан в главных чертах осталась неизменной и на долгие годы стала, к сожалению, неким эталоном, правомерность использования которого (учитывая большой научный авторитет его создателя) весьма сложно было подвергнуть сомнению [Смирнов. 1984]. В дальнейшем главные положения «автохтонистской» этнологической реконструкции сармато-аланской истории К.Ф. Смирнова были развиты и конкретизированы его учениками и последователями.12 Важно отметить, что уже с момента своего выхода в свет «автохтонистская» гипотеза раннего этногенеза сарматов подверглась конструктивной критике некоторых исследователей. Так, И.П. Засецкая справедливо указала на существующий хронологический разрыв не менее чем в двести лет между ранними диагональными погребениями VI - начала III вв. до н. э., принадлежащими вероятно савроматам, и поздними уже собственно сарматскими диагональными погребениями I в. до н. э. - III в. н. э. Констатация этого бесспорного факта наносила серьезный удар по «автохтонистской» реконструкции этнической истории сарматов, поскольку, согласно этой гипотезе, савроматы должны были служить неким протоэтническим ядром, вокруг которого постепенно складывался новый сарматский этнос. Наличие хронологической лакуны между диагональными погребениями, принадлежащими разным этносам, фактически исключало возможность непрерывного развития сарматской культуры от значительно более ранней культуры савроматов [Засецкая. 1974. С. 105-121]. Несколько позднее И.П. Засецкая опубликовала чрезвычайно интересную работу, посвященную сарматскому звериному стилю, в которой указала на очевидные восточноазиат- ские корни сарматского искусства.13 16
Γ η ав a I Почти одновременно «автохтонистская» гипотеза раннего этногенеза сармато- алан подверглась серьезному анализу с точки зрения ее соответствия информации античных письменных источников. Д.А. Мачинский в двух аналитических статьях внимательно рассмотрел большинство сочинений греко-латинских авторов по сарматской проблематике.14 В результате исследователь пришел к нескольким любопытным выводам, главный из которых состоял в утверждении тезиса о теснейшей социогенетической связи между скифами и савроматами и, наоборот, об отсутствии таковой между последними и сарматами. Впервые в научной литературе была четко и ясно сформулирована мысль, что роксаланы, возможно, не являются самостоятельным племенем, а представляют собой передовую часть единого аланского этнического массива. Прямо констатируя восточное (т. н. «массагетское») происхождение алан, Д.А. Мачинский тем не менее в определенной степени остался под научным влиянием «автохтонистской» гипотезы К.Ф. Смирнова, предприняв очень осторожную попытку ее модернизации путем выделения некоего исседонского ядра формирования сарматской культуры в Приуралье. В ходе научной дискуссии, развернувшейся после выхода в свет работ Д.А. Мачинского, сторонники «автохтонистской» гипотезы раннего этногенеза сармато-алан (в том числе и сам К.Ф. Смирнов) признали возможность существования локального исседоно-дахо-массагетского центра формирования сарматской культуры, который, по их мнению, находился в Южном Приуралье. Именно здесь, по мысли К.Ф. Смирнова, сформировались как самостоятельные этносы аорсы, роксаланы и аланы.15 Несмотря на совершенную с легкой руки Д.А. Мачинского некоторую ревизию «европейско-автохтонистской» концепции раннего этногенеза сармато-алан в сторону ее незначительного сдвига к востоку, в целом этническая реконструкция К.Ф. Смирнова осталась без изменения и вплоть до сегодняшнего дня служит своего рода матрицей для разных вариантов «автохтонистских» этнологических построений. Одним из первых таких вариантов стала этнологическая концепция В.П. Шилова, опиравшегося на известное положение К.Ф. Смирнова о ведущей роли Южного Приуралья в формировании раннесарматской (прохоровской) культуры. Исследователь пришел к выводу, что на базе предшествующих культур одновременно в Нижнем Поволжье и в Южном Приуралье формируются две сарматские этнические общности. В Нижнем Поволжье на основе этнического ядра савроматов складывается раннесарматская культура, представленная мощными племенными союзами аорсов и сираков, а в Южном Приуралье на основе исседонского этнического массива формируется прохоровская культура ранних алан.16 Таким образом, 2 Заказ №217 17
Впкпнгп Азпп η перст Космоса В.П. Шилов, стараясь остаться в рамках «европейско-автохтонистской» концепции сарматского этногенеза, сделал попытку найти компромиссное решение этнологического уравнения, возникшего вследствие столкновения давних теоретических положений К.Ф. Смирнова с новыми разработками источниковедческой и археологической науки. Эту попытку вряд ли можно считать удачной, что вскоре подтвердилось рядом новых публикаций, в том числе блестящими исследованиями А.С.Скрипкина в Нижнем Поволжье17 и А.Х. Пшеничнюка на Южном Урале.18 Вероятно, последнюю по времени попытку совместить «европейско- автохтонистскую» концепцию раннего этногенеза сармато-алан с вновь открывшимися нарративными и археологическими реалиями предпринял в своем основательном труде «Сарматы на Дону (археология и проблемы этнической истории)» В.Е. Максименко. Согласно этнологическим построениям исследователя, - в V-IV вв. до н. э. политическая гегемония в бассейне Нижнего Дона принадлежала савроматскому племени язаматов (с центром непосредственно в дельте Дона), которые в политическом аспекте ориентировались на мощное скифское объединение, находящееся в междуречье Днепра и Дона. Не позднее IV в. до н. э., по мнению В.Е. Максименко, произошло обособление правобережной группы савроматов и ее резкое военно-политическое усиление за счет миграции исседонских племен с востока. Образовавшееся этническое объединение (исследователь считает его сирматским) послужило основой союза племен, постепенно установивших политическое господство на территории прежней Скифии. К началу II в. до н. э. из заволжских степей на запад, вдоль береговой черты Дона продвинулась новая мощная волна сарматов - носителей прохоровской культуры. Это привело к расколу прежних объединений и образованию новых союзов племен, среди которых были как представители старых савроматских традиций, так и новых, сарматских, сформировавшихся на основе прохоровской культуры. Таким образом, к I веку н. э. река Дон стала четкой границей между двумя Сарматиями - Европейской и Азиатской. В Европейской Сарматии (в восточных регионах) господствующую роль до II в. н. э. играли роксаланы, в западных - языги. В Азиатской Сарматии, по мнению исследователя, наибольшую активность проявляли аорсы и сираки, которые боролись между собой за сферы влияния. После того как аорская конфедерация племен на Донском левобережье распалась, политическое влияние вновь перешло к потомкам савроматов - неким яксаматам, которые, как считает В.Е. Максименко, в последние века до н. э. также раскололись. Часть яксаматов, приняв новый этноним - языги, ушла к Дунаю, а часть осталась на прежнем месте. Аланы, как считает исследователь, приобрели реальное военно-политическое влияние только к концу II в. н. э. Отказываясь видеть 18
Γη a Bat в аланах особый этнос, В.Е. Максименко определяет термин «алан» как своего рода социально-политическое звание, полагая, что в рамках общесарматских союзов аланами стали называться «наиболее активные группы кочевников, сформировавших боевые, сильные отряды, способные перемещаться на далекие расстояния». Именно эта способность к дальним перемещениям, по мнению ученого, «позволила им постепенно выделиться, установить политическое господство на огромной территории (в том числе и на Дону)» [Максименко. 1998. С. 179-182]. Как видим, этнологические реконструкции В.Е. Максименко весьма объемны и чрезвычайно сложны, причем, как представляется, сложность эта имеет в значительной степени искусственный характер, ибо вызвана необходимостью уместить на традиционное ложе «европейско-автохтонистской» этнологической концепции действительно большой объем археологического материала явно азиатского происхождения, в том числе открытого самим В.Е. Максименко19. В 1990 году вышла в свет фундаментальная монография A.C. Скрипкина «Азиатская Сарматия», ставшая своего рода научным резюме исследовательской работы сарматологов разных направлений в 70-е и 80-е годы. Автор проделал колоссальный объем работы по вовлечению в научный оборот обширного, но ранее лежавшего втуне археологического материала, наметил новые хронологические периоды развития сарматских культур, органично увязывая их со сведениями нарративных источников и определяя их отношение к конкретным сарматским этнонимам. Рассматривая проблемы этнической истории Азиатской Сарматии, исследователь указал на поразительные совпадения отдельных категорий археологических находок на Алтае, в Средней Азии и в более западных районах. Так, в курганах Уландрыка последних веков до н. э. обнаружено большое число деревянных ножен кинжалов с лопастями для крепления на ноге, идентичных по конструкции известным находкам кинжалов с ножнами из Тилля-тепе в Северном Афганистане, а также некоторым находкам из сарматских погребений Восточной Европы.20В этом же ряду находок -типично хуннские наконечники стрел на Днепре и Нижнем Поволжье в сарматских погребениях I века н. э. Здесь же находятся золотые браслеты с конически расширяющимися концами, аналогичные тилля- тепинским находкам, китайские зеркала, которые также представлены в Тилля-тепе и других синхронных памятниках Средней Азии. Продолжая далее свой анализ, A.C. Скрипкин отмечает, что начиная с I века н. э. в степях Восточной Европы получает распространение новая волна звериного стиля в искусстве, отличающегося богатой полихромией золотых изделий, которая не имеет непосредственных истоков в памятниках предшествующей раннесарматской культуры. Вещи, выполненные в оригинальной манере звериного стиля, были обнаружены в таких курганах, как 19
Впкпнгп Азпп η перст Космоса Хохлач, Садовый, Жутовский, Кирсановский на Дону. Аналогичные находки известны и в Нижнем Поволжье, в курганах на Кубани и Украине (Запорожский курган). Таким образом, отмечает исследователь, прослеживается некоторая закономерность в распространении сходных явлений в материальной культуре от Монголии через Среднюю Азию в степи Восточной Европы. Причем хронологически эта культурологическая волна совпадает с продвижением с востока в Среднюю Азию юэчжей, а затем с появлением аланов в Северном Причерноморье [Скрипкин. 1990. С. 200-207]. Для более развитой аргументации этого важнейшего заключения A.C. Скрипкин привлекает информацию древних китайских источников о кочевых владениях Яньцай и Кангюй, рассматривает религиозные представления сарматов в контексте находок зооморфных изделий сарматской керамики и культа фарна, некогда широко бытовавшего на огромных пространствах Средней Азии. Упоминая о некоторых особенностях распространения в европейских степях восточноазиатских тамг, А.С.Скрипкин подчеркивает, что в свете имеющихся археологических материалов21 гипотеза об аланской принадлежности евразийских тамг представляется наиболее обоснованной [Скрипкин. 1990. С. 208]. Оценивая значение монографии A.C. Скрипкина «Азиатская Сарматия: проблемы хронологии и ее исторический аспект», следует признать, что это исследование открыло по сути новую эру в изучении этнической истории сарматов и алан - эру постижения их азиатской прародины и создания обоснованной научной реконструкции подлинной истории великого сармато-аланского этнического феномена, осмысление которого попросту немыслимо без учета его могучих азиатских корней. Разумеется, замечательное исследование A.C. Скрипкина не могло возникнуть на пустом месте. Этому обобщению предшествовала огромная работа, проведенная нашими археологами в азиатской части России. Это блестящие археологические исследования М.П. Грязнова в Туве, СИ. Руденко на Алтае и в Забайкалье, Б.А. Литвинского на Памире, С.С. Черникова в Северном и Восточном Казахстане, М.К. Кадырбаева в Центральном и Западном Казахстане, К.А. Акишева и Г.А. Кушаева в Семиречье, СП. Толстова, М.А. Итиной, O.A. Вишневской в Приаралье, В.В. Волкова и Э.А. Новгородовой в Монголии, а также труды многих других советских и российских археологов. Во многом благодаря значительному научному базису, созданному в процессе обобщения результатов раскопок этих исследователей, стал возможен коренной пересмотр всей концепции раннего этногенеза сармато-аланских племен, сопряженный в первую очередь с поиском древней прародины алан на далеком азиатском Востоке и научной реконструкцией 20
Γη ав a I начального, очень важного этапа их этнической истории. В этой связи необходимо отметить большое значение сравнительно недавних работ целой плеяды историков и археологов, преимущественно российских: Б.А. Раева и С.А. Яценко22, Н.Е. Берли- зова и В.Н. Каминского23, A.C. Скрипкина24, Т.А. Прохоровой и В.К. Гугуева25, Ю.А. Заднепровского26, Н.Л. Членовой27, В.В. Дворниченко и Г.А. Федорова- Давыдова28, Е.Е. Кузьминой29, A.B. Симоненко и Б.И. Лобай30, Т.А. Габуева и A.A. Цуциева31. Среди зарубежных публикаций недавнего времени, посвященных изучению роли белокурой иранской расы в этногенетических процессах в древней Центральной Азии и также использованных при подготовке настоящей монографии, следует упомянуть работы К. Йеттмара, Д. Мэллори, Э. Паллибленка, В. Майера, Е. Хедингхема, Хань Кансинь и Ван Биньхуа.32 Важно подчеркнуть также значительное влияние работ российских антропологов научной школы В.П. Алексеева на формирование и обоснование центральноазиатской гипотезы прародины алан.33 Палеоантропологические материалы из Тувы, Горного Алтая и Западной Монголии позволили с максимальной объективностью подтвердить этнологическую достоверность древних китайских исторических хроник в отношении европеоидного населения Центральной Азии - жунов, юэчжей, усуней и динлинов. Несмотря на то, что благодаря переводам Н.Я. Бичурина с конца 19-го столетия сведения китайских хронистов о номадах Центральной Азии были буквально под рукой российских этнологов, вплоть до самого недавнего времени специалисты по сармато-аланской истории либо вообще не использовали их, либо отдавали приоритет гораздо более запутанным и невнятным западным античным анналам. Поскольку ниже мы будем широко использовать сведения китайских летописей для реконструкции процесса раннего этногенеза сармато-алан, целесообразно уже сейчас остановиться на краткой характеристике важнейших источников. Китайская летописная традиция началась с монументального трактата «Ши цзи» («Исторические записки»), составленного Сыма Цянем, сыном придворного астролога Сыма Таня, служившего при дворе ханьского императора У-ди (140-87 гг. до н. э.). «Ши цзи» охватывает историю Китая с древнейших времен до конца II века до н. э. и является своего рода прообразом для всех последующих китайских династийных хроник. Следующей официальной династийной летописью стала «Хань шу (Цянь Хань шу)» - «История Старшей династии Хань», повествующая о событиях, произошедших в период 206 г. до н.э. - 6 год н.э. Ее написал Бань Гу, представитель старинного аристократического клана Бань, давшего Китаю знаменитых 21
Впкпнгп Азпп η перст Космоса полководцев и не менее талантливых историографов. В своей работе Бань Гу опирался на «Ши цзи», поэтому ряд глав «Хань шу» практически повторяет сведения, изложенные в труде Сыма Цяня. Вместе с тем в «Хань шу» в специальный самостоятельный раздел выделена информация о западных соседях Китая - «Повествование о Западном крае», который в последующих династийных историях станет традиционным. Нет сомнения, что особый интерес историка к событиям в Западном крае был вызван непосредственным общением Бань Гу с родным братом Бань Чао, удачливым полководцем, долгое время воевавшим на западных рубежах китайской ойкумены. После «Цянь Хань шу» в династийных летописях Китая наступает перерыв вплоть до V в. н. э., когда ученый и государственный деятель Южной империи Сун Фань Е, живший в 398-445 гг., составил «Историю Младшей Хань» - «Хоу Хань шу». Жизнь создателя летописи на юге Китая и большой хронологический отрыв (более двух веков!) от описываемых событий не могли не сказаться на объеме и качестве материалов «Хоу Хань шу» по Западному краю. Информация о происходивших здесь политических событиях фрагментарна, очень лаконична, однако именно в этой хронике появляется первое прямое указание на существование народа алан в Азии: «Владение Яньцай переименовалось в Аланья; состоит в зависимости от Кангюя». Исторический период, обнимаемый этой династийной хроникой - 25-220 гг. н. э. По мнению некоторых исследователей, в основе ряда разделов «Хоу Хань шу» лежит «Обзор царства Вэй» - северного, политически субъектного осколка империи Младшей Хань, распавшейся в 220 г. Этот важный исторический труд был написан уже в III в. н. э. (т. е. гораздо раньше летописи Фань Е), но не сохранился в пожаре гражданской войны, охватившей Китай после крушения Хань. Отдельные фрагменты этого труда использовались как комментарии к своду историка Чэнь Шоу «Сань Го Чжи» («Описание трех царств») и видимо оттуда были заимствованы Фань Е. В VI веке н. э. придворный летописец Вэй Шоу подготовил династийную историю «Вэй шу» («История государства Вэй»), хронологические рамки которой - 384-534 гг. Специальная 102 глава свода, повествующая о Западном крае, была утеряна, но, по-видимому, большая ее часть была включена в 97 главу хроники «Бэй ши» («История Северных династий»), написанную в начале VII века Ли Яньшоу. В целом же и «Бэй ши», и «Вэй шу» малоинформативны (особенно последняя). Для «Вэй шу» это вызвано самой структурой повествования - подчеркнуто сухая и лаконичная информация об иностранных государствах при обилии подробностей, подчас даже второстепенных, но относящихся к внутренней истории Китая. Сам Вэй Шоу отмечает, что при вэйском дворе записывали названия госу- 22
Γη a eat дарств и народов, присылавших послов, но мало интересовались их обычаями. Столь же скудна информация о Западном крае Ли Ху Дэфэня, составителя «Чжоу шу» («История государства Северное Чжоу»); хронологические рамки - 557-581 гг. В отличие от трех вышеупомянутых летописей более обширная и, по-видимому, более компетентная информация содержится в «Шисань Чжоу чжи» («Описание тринадцати округов»), составленном Кан Инем около 430 г., т. е. значительно раньше, нежели истории Ли Ху Дэфэня и Ли Яныпоу. Этот свод был написан не столько в жанре традиционной китайской династийной истории, но скорее как некое этнолого-географическое руководство для государственных деятелей с элементами социально-политической хроники. Интересные сведения о народах центральноазиатской степи и государствах Западного края находим в «Суй шу» («История династии Суй»). Краткий, но яркий взлет династии Суй, правившей в Китае всего 37 лет (с 581 по 618 гг.), был отмечен весьма активной внешней политикой, проводимой под лозунгом возрождения национального величия китайского народа. Частые контакты этого государства со странами азиатского Запада позволили историку Вэй Чжэну подготовить очень насыщенную этнополитической информацией династийную летопись. Странам и народам северо-западных рубежей посвящено в «Суй шу» целых четыре главы (81-84), причем в 84 главе, в «Повествовании о теле», поименованы 45 племен азиатской степи, среди которых фигурирует и а-1ап (аланы). Включение ираноязычных алан в перечень тюркских (телесских) племен следует считать либо ошибкой составителей «Суй шу», либо, что более вероятно, свидетельством происходившей социально- политической ассимиляции аланов в среде тюркоязычных токуз-огузских (телесских) племен.34 Весьма важная информация по раннему асскому (усуньскому) периоду истории алан имеется в работе китайского историка XIX века Хэ Цю-тао - «Шофанбэйчэн». Это исследование представляет собой систематизированный свод сведений из различных китайских исторических источников, снабженный подробными комментариями как самого Хэ Цю-тао, так и многих других китайских ученых. Особую ценность этому труду придает специальное «Исследование о племени усунь», полный перевод которого вместе с дословными комментариями китайских авторов сделан Н.В. Кюнером [Кюнер. 1961. С. 68-100]. Таким образом, значительный объем новых археологических раскопок в Евразии, а также обращение к огромному научному потенциалу древних китайских нарративных источников создали в отечественной сарматологии в конце 90-х годов XX столетия качественно иную, гораздо более благоприятную ситуацию, нежели та, в которой приходилось работать сарматоведам в конце 60-х - начале 70-х годов. 23
Викпнгп Азпп η перст Космоса Имеющиеся объективные предпосылки позволили специалистам по сармато- аланской истории преодолеть инерцию «автохтонистской» этнологической концепции и перейти к созданию целостной этнической реконструкции раннего аланского этногенеза, органично сочетающей как европейскую, так и азиатскую составляющую истории сармато-алан. В качестве впечатляющего, удачного примера такой работы следует отметить публикацию обобщающей монографии Т.А. Габуева «Ранняя история алан (по данным письменных источников)», а также состоявшуюся защиту кандидатской диссертации A.A. Цуциева (Владикавказ) по теме: «Аланы Средней Азии (I-VI вв. н. э.): проблема этногенеза». Обе эти работы, написанные на основе изучения древних китайских источников, отличает концептуальная новизна, непротиворечивость обобщенной информации и тщательность осмысления конкретных элементов предлагаемых авторами этнических реконструкций. Этот краткий комментарий к указанным (вновь подчеркнем - весьма актуальным) исследованиям Т.А. Габуева и A.A. Цуциева следует, по-видимому, признать достаточным, тем более, что ниже мы будем неоднократно обращаться к текстам данных работ- и в случае несогласия с отдельными элементами предлагаемых авторами этнических реконструкций, и в случае необходимости перепроверки наших собственных выводов.35 Итак, заимствованная мной у гипотетического альпиниста система подготовки к восхождению (в нашем случае - к возможно более глубокому постижению и достоверному описанию центральноазиатского этапа раннего этногенеза алан) дала свои первые результаты - мы внимательно просмотрели подготовленное нашими древними и современными предшественниками интеллектуальное снаряжение и пришли к весьма обнадеживающему выводу о его исправности и полном соответствии высокой заявленной цели. Теперь осталось в сущности немного: изучить карту, наметить маршрут, составить график прохождения контрольных пунктов и ... в путь! «Картой восхождения» в нашем случае будут географические и хронологические границы внутри континента Евразия, в рамках которых мы будем изучать военно-миграционные перемещения аланской орды. «Маршрутом» станет процесс изучения конкретных этапов сармато-аланского этногенеза, которые, по нашему мнению, четко соотносятся с конкретными же географическими пунктами бытования аланского этноса. А «графиком прохождения контрольных пунктов» станет реконструированная нами на основе археологических материалов и древних письменных источников хронологическая лествица аланских перемещений по карте Евразии. Здесь мы также должны хронологически определить финальный рубеж раннего этногенеза алан - т.е. возможно точнее установить ту эмпирическую дату единого этнического процесса, за которой остается ранний этногенез (т. е. движение 24
Γ η а в a I к апогею этнической консолидации народа) и начинается историческое бытие - некая стадия инерционного движения этноса по горизонту земного существования, завершающаяся в свою очередь неизбежным спуском к перигею, т. е. в полное историческое небытие. Попытаемся же раскрыть содержание каждого из этих необходимых концептуальных модулей этногенетического развития аланского этноса. Первая концептуальная позиция, очевидно требующая пояснения, касается основного для данной работы этногеографического термина - Восточная Скифия. В какой мере может быть соотнесено такое этногеографическое определение с более традиционным для советской и российской исторической науки термином - «Восточный Туркестан»? Синонимична ли в трактовке автора Восточная Скифия термину «Центральная Азия» или же эта этногеографическая область обнимает только часть огромного центральноазиатского региона? Оба этих вопроса, по-видимому, вполне правомерны, поскольку и в советской, и ныне в российской исторической науке, наряду с термином «Восточный Туркестан», широко применяются еще три географических определения: «Центральная Азия», «Средняя Азия» и «Туран». Не имея сейчас возможности полемизировать с рядом историков и этногеогра- фов по поводу частного применения каждого из вышеуказанных терминов, укажу лишь на те географические и этнологические критерии, которыми я руководствовался, выбирая формат их использования в настоящей работе. По классическому определению академика В.В.Бартольда, Туран - это «бассейн Аральского моря». Весьма значительную часть этого бассейна занимает Туранская низменность, простирающаяся от Каспийского моря на западе и от степной полосы Казахстана на севере до южных окраин пустынь Каракум и Кызылкум на юге. Территория Турана, очевидно, не распространяется на горные и предгорные районы Памира и Западного Тянь-Шаня, несмотря на истоки аральских рек Сырдарьи и Амударьи, которые берут свое начало в этих горах. Территория Средней Азии вполне соотносима с территорией Турана, а по давней советской этногеогра- фической традиции в пределы Средней Азии принято включать территории памиро- тяньшаньских горных республик - Таджикистан и Киргизию. Восточный Туркестан как этногеографический термин является очень неудачным российским аналогом китайского геополитического определения - Синьцзян или более традиционного - Западный край. С моей точки зрения, ни один из вышеуказанных терминов неприменим к истории раннего этногенеза асов-алан в целом. Географические рамки Средней Азии слишком узки для целостного описания феномена возникновения сармато- аланского этноса. Туран и Восточный Туркестан помимо столь же локального 25
Впкпнгп Азпп η перст Космоса географического охвата имеют в своих названиях слишком отчетливое указание (прежде всего второй термин!) на будто бы изначально имеющуюся тюркскую этническую составляющую, якобы исторически традиционную для этих регионов. Совершенно очевидно между тем, что для избранных нами хронологических границ исследования: IV в. до н.э. -1 в. н.э. использование такого рода этногеографических терминов представляется некорректным. Прежде всего потому, что на территории и Турана, и Восточного Туркестана в указанное историческое время практически не было тюркоязычного населения, а проживавшие здесь народы говорили либо на восточноиранских, либо на тохарских языках, т.е. являлись либо этническими иранцами (подавляющее большинство населения), либо тохарами [Восточный Туркестан. 1992. С.6 ел.]. Любые указания на военно-политические действия восточноиранских народов на их исторической прародине, используя при этом термин «Туран» либо «Восточный Туркестан», чреваты, на мой взгляд, алогичной внеисторичностью, серьезно искажающей древнеисторические реалии и задающей опасные геополитические константы. С этногеографической точки зрения гораздо корректнее, а с исторической точки зрения и целесообразнее использовать для описания истории асов-алан на востоке Центральной Азии другой термин - Восточная Скифия. Еще в VIII-V вв. до н.э. эллины Греции именовали Скифией северо-восточную часть Евразии, ограниченную на западе дельтой Дуная, Восточными Карпатами, восточным побережьем Балтики, а на юге - Черным морем, Кавказом, Каспием, среднеазиатскими пустынями и горами Тянь-Шаня. Современные научные сведения о более глубоком (нежели это представлялось еще недавно) продвижении на восток иранских кочевников позволяют перенести границу Скифии далеко за Тянь- Шань. Историческая Скифия, несомненно, включала территории нынешнего Синьцзяна, Западной и Центральной Монголии, китайских провинций Ганьсу, Нинся-Хуэ, автономный район Китая «Внутренняя Монголия». При одном взгляде на карту легко заметить, что Уральские горы и почти меридиональная линия западных отрогов Алтая, хребта Тарбагатай и Восточного Тянь-Шаня делят территорию Скифии на три приблизительно равновеликие части. Западная Скифия - от Дуная до Урала и западного побережья Каспия. Центральная Скифия - от восточного берега реки Урал и восточного побережья Каспия до условной, почти меридиональной линии, проходящей через хребет Тарбагатай, озера Зайсан и Алаколь. Восточная Скифия - от вышеуказанной линии до восточной оконечности Гобийского Алтая и великой излучины реки Хуанхэ. Южной границей Восточной Скифии (поскольку именно этот регион интересует нас в первую очередь) является барьер горных хребтов Куньлуня, Алтынтага и 26
Γη ав a I Наньшаня, a также как бы продолжающая этот барьер линия Великой Китайской стены. Северный рубеж Восточной Скифии, как, впрочем, и всех других регионов Скифии вообще, совпадает с границей устойчивого перехода лесостепи в зону постоянного произрастания лесов. Вполне очевидно, что географическая совокупность Центральной и Восточной Скифии в значительной мере может быть исчерпана единым географическим определением - Центральная Азия. Этот термин, обладающий устойчивым научным статусом и не требующий каких-либо дополнительных разъяснений, полагаю, способен примирить меня с теми возможными оппонентами, для которых мое этногеографическое определение Восточной Скифии по каким-либо причинам покажется неубедительным. Итак, название нашей работы можно прочитать как - история раннего этногенеза алан в Центральной Азии. Однако, поскольку история асов-алан не ограничивается только центральноазиатским регионом, а с рубежа новой эры важные события аланской истории происходят также и в Европе, закономерен вопрос: высвечивая событийную канву сугубо центральноазиатской истории асов- алан, не рискует ли автор искусственно разорвать ранний этногенез алан на две, как бы изолированные друг от друга части - европейскую и азиатскую? Не мудрствуя лукаво, отвечу сразу: опасения такого рода действительно имеют под собой реальную почву. Конечно, ранний этногенез алан не исчерпывается собственно азиатскими событиями сармато-аланской истории. Также бесспорно, что европейская компонента начальной истории алан важна не менее азиатской, а ее содержание не менее масштабно и динамично - ведь это этнические столкновения такого размаха и ожесточения, которых могло бы с лихвой хватить на все бренное существование какого-либо более смиренного и миролюбивого народа! Завоевание великой державы скифов, первые яростные столкновения с западным кельто-германским миром, начало длительного противоборства с огромной Римской империей! Воздавая должное справедливости такого рода соображений и, разумеется, расценивая ранний этногенез асов-алан как целостный евроазиатский процесс исторического развития этноса, я тем не менее решился изучать и реконструировать центральноазиатскую историю асов-алан как некий географически обособленный историко-культурологический комплекс. К такому решению меня подтолкнули как очевидные причины нарративного и археологического порядка, так и поистине глобальные масштабы центральноазиатского этнологического поиска. Географические рубежи асо-аланской этносферы в Азии действительно впечатляют: на востоке - это южная граница пустыни Гоби, Ордос, предгорья хребтов Нанынань и Алтынтаг; на западе - это междуречье Окса и Яксарта, восточный и северный 27
Викингп Азпп η перст Космоса берега Каспия, край греко-латинской ойкумены, предел действия леденящего взора европейской Медузы Горгоны. На юге исследователь должен пройти маршрутом победоносной асо-юэчжийской рати вдоль предгорий Тянь-Шаня и Памира, чтобы увидеть - как шло завоевание оазисов Согда, Хорезма и Греко-Бактрии. А на севере - последовать за неустрашимыми аланскими латниками вплоть до верхней границы лесостепи в междуречье Иргиза и Эмбы, наблюдая, как вспыхивают последним чадным огнем взятые изгоном массагетские стойбища. Согласитесь, - детальное изучение этносоциальных процессов на столь обширных географических пространствах очень трудно должным образом совместить со столь же детальным изучением европейской истории асов-алан! Есть и еще одна причина (возможно, почти метафизического характера), властно побудившая меня не совмещать в едином исследовательском повествовании историю алан в Азии с историей алан в Европе. В этногенезе сармато-алан Азия суть самодостаточная величина: ее могучим духом, ее безграничными просторами, ее самобытной культурой наполнено все подлинно великое и прекрасное в аланской истории. Подчас кажется, что азиатская прародина имела для алан сакральное, почти мистическое значение: в конце IV века до н. э. они покинули предгорья Наньшаня в своем вынужденном движении к западу - и это символизировало рождение великого феномена неведающих страха белокурых завоевателей на неведающих устали буланых конях, а в 1368 году они вынуждены были покинуть духовно непобежденный Пекин вместе со своими черноволосыми и раскосыми сюзеренами - монголами, чтобы окончательно выбыть из списка великих наций мира, исчезнув в мареве родных им гобийских степей!.. Теперь географические границы нашего этнологического исследования обозначены вполне отчетливо. Но как быть с границами хронологическими? Где, на каком этапе сармато-аланского этногенеза, на каком событии аланской истории мы вправе будем остановиться и сказать: все, вот здесь, в этой конкретной хронологической точке - мы на вершине, а любой путь вперед, дальше, это путь только вниз? Т.А. Габуев в своей монографии, посвященной ранней истории алан, отметил, что хронологические рамки ранней истории алан охватывают период с I по IV вв. н. э. Исследователь аргументировал свой выбор так: «... Нижняя дата связана с первым упоминанием алан в письменных источниках, а верхняя - с гуннским нашествием, завершившим ранний этап аланской истории» [Габуев. 2000. С. 4-5]. На первый взгляд, такая аргументация предельно конкретна и точна, но она, к сожалению, не дает ответа на многие «почему»?! Например, почему первое упоминание этноса в письменных источниках должно считаться началом его национальной истории - что, разве до этой даты этнос не существовал, не имел 28
Γη а в a I своей национальной культуры, никак не проявлял себя как этнически полноценный субъект? Или другой вопрос, также, по-видимому, остающийся без ответа: почему начало этнической истории алан связывается с появлением их этнонима в беллетристических произведениях Сенеки и Лукиана в первой половине I в. н. э., а не с началом продвижения сарматских племен в конце III в. до н. э. в Северное Причерноморье, т. е. с глобальным по масштабам Древнего мира сдвигом нового этнического массива, который по любым версиям раннего этногенеза алан (от «автохтонистской» до «центральноазиатской») стал существенным этапом их этнического становления? Мой возможный оппонент может сделать ссылку на давнюю традицию историографии, согласно которой история этноса начинается с его первого упоминания в самом раннем нарративном произведении древности, признанном историческим источником. Но ведь если за окном кабинета стремительно меняется мир, а вслед за миром стремительно изменяется (к счастью, в сторону увеличения) информационный базис различных отраслей исторической науки, то почему же историография должна слепо следовать консервативным, некогда, вероятно, необходимым, но ныне безнадежно устаревшим традициям?! Разве кто-то из специалистов по истории сармато-алан сможет убедить, хотя бы самого себя, что история аланского этноса началась с египетской бумаги и римского гусиного пера на письменном столе Сенеки?! Начальная дата этногенеза любого этноса (алан в том числе), разумеется, с известной долей хронологической погрешности, может быть определена иначе - по совокупности косвенных указаний письменных источников вкупе с тщательным анализом культурологически близкого археологического и антропологически тождественного материала раскопок. Конечно, даже такой способ датировки начальной фазы этногенеза (неизмеримо более сложный и долгий, нежели традиционный) не может полностью застраховать исследователя от добросовестных ошибок, но это будут ошибки реального процесса познания, а не реальный способ уклонения от него. С учетом предложенного критерия начало раннего этногенеза сармато-алан должно быть отнесено к рубежу IV-III века до н. э., т. е. к тому историческому периоду, когда на западномонгольском участке Великой Степи началось глобальное столкновение монголоидной (хунны) и европеоидной (усуни, юэчжи, динлины) антропологических рас.36 Именно в это время на наковальне яростных сражений со степной империей монголоидов, впервые складывающейся на азиатских просторах, был выкован тот удивительной прочности человеческий материал, которому предстояло пройти через три континента под гордым именем асов-алан. 29
Впкпнгп Азпп η перст Космоса Таким образом, нижняя граница начала раннего этногенеза алан как будто бы определена. Ну а как быть с верхней границей? И насколько обоснована в этой связи точка зрения, согласно которой завершение раннего этапа аланской истории хронологически совпало с нашествием гуннов, т. е. с 372 г. н. э., когда впервые в своей истории гунны форсировали Волгу и всей массой бесчисленных конных туменов обрушились на алан-танаитов? Вопрос хронологической периодизации истории любого народа всегда в конечном счете упирается в датировку начальной фазы этногенеза - даже самая сложная хронологическая вертикаль не может начинаться никак иначе, кроме как с некой первичной даты, открывающей процесс этногенеза точно так же, как подъем занавеса открывает начало спектакля. Если, согласно мнению Т. А. Габуева, начало аланской истории действительно было приурочено к первой половине I века н. э., тогда очевидно, что завершение начального (так называемого раннего) этапа аланской истории хронологически близко времени нашествия гуннов и вполне может быть соотнесено с датой их первого появления на восточных рубежах Европы. Вместе с тем, как мне представляется, выше было достаточно убедительно показано, что дата начала аланской истории, соотносимая с 50-ми годами первого столетия н.э., может быть расценена только как дань существующей историографической традиции и, к сожалению, не имеет ничего общего с фактическим началом раннего этногенеза сармато-алан. Следовательно, перенос нижней границы аланского этногенеза к рубежу IV-III вв. до н. э. сразу же делает историю аланского этноса древнее как минимум на 350 лет, и в этом случае нашествие гуннов (как, впрочем, и вторжение готов - III в. н. э.) должны быть соотнесены не с ранним, а со следующим - средним периодом аланской истории. Но тогда возникает вопрос об исторически осязаемом рубеже завершения раннего этногенеза алан, ведь при всей искусственности т. н. «гуннского» рубежа - эта дата, без сомнения, обладает яркой образностью - качеством, без которого любая написанная человеком национальная история будет являться только невыразительной сводкой библиотечного архива. Представляется, что таким хронологическим рубежом - историографически осязаемым и образным, а при этом (что важнее всего!) максимально точно соответствующим исторической истине - является период фактического завершения аланского завоевания всей территории Европейской и Азиатской Скифии, который, по-видимому, совпал с завершением первого столетия новой эры. В этот исторический период (IV-III вв. до н. э. -1 век н. э.) вся аланская история как будто бы устремлена вверх - аланские воины словно бы везут успех и победу в тороках своих седел, их триумфальное шествие к западу не знает географических или иноплеменных преград, а в их военных успехах нет никакой двойственности, 30
Глава I никакого, пусть даже малейшего намека на возможность отступления или проигрыша, на скорбную тенденцию постепенного превращения из расы ведущих в расу ведомых. Следующие 150 лет - вплоть до прорыва в 251 г. н. э. германских племен готов в Северное Причерноморье - аланская история зависает в неком почти статическом движении по горизонтали, как снаряд или космический корабль в точке апогея. И лишь потом, медленно описав параболическую кривую (периодом почти в 120 лет), пересекает хронологическую точку нашествия гуннов (372 г.) и начинает устойчивое скольжение вниз к 1368 г. (год ухода алан-асов из Пекина вместе с монголами), т. е. к той эмпирической линии нулевой отметки, с которой когда-то много веков назад, как с некой гипотетической сташ-овой полосы, начался взлет аланского этногенеза. р6 п+21 Р5 п+15 Р< п+10 р3 р2 ч р; Рг р2 Фазы п+6 п+3 п+1 жертвенность \90(Утяш 1200 т** • * *% неспособность регулировать вожделения %£ **·♦ неспособность удовлетворять вожделения Подъем Акматическая Надлом Инерццональная Обскурация Регенерация Реликт скрытый явный % Рис. 1. Изменение пассионарного напряжения этнической системы. (По Л.Н. Гумилеву) Если перенести наиболее значимые факты аланской истории на известное графическое построение этногенеза Л.Н. Гумилева (Рис. 1), т. е. если представить аланскую историю в виде асимметричной, дискретной и анизотропной по ходу хронологического возрастания циклоиды, напоминающей кибернетическую кривую 31
Впкпнгп Азпп η перст Космоса Разгром асами юэчжийской орды Кидолу 165г. до н. э. Завоевание Согда и Греко-Бактприи 130г. до н. э. Разгром хуннов на востоке. Разгром массагетов Яньцай на западе 72-70г. до н. э. Первый поход в Закавказье 35г. Разгром аланами парфянской армии в Армении и Мидии 72г. Вторжение алан в Каппадокию Борьба с готами в Северном Причерноморье 300 600 900 1200 *\1500 Конец W-начало III в до н.э.—старт этногенеза асов-алан Подъём · акматическая · надлом · инерционная · обскурацця · регенерация · реликт ПЕРИОДЫ D ранний средний поздний Рис. 2. Сравнительный график основных событий этногенеза асов-алан и хронологического изменения пассионарного напряжения этноса. взрыва порохового заряда (Рис. 2), то интересующая нас часть аланской истории (ранний этногенез) будет занимать участок графика между датами «III век до н.э.» и «72 год н.э.» по оси ординат (восходящая часть графика Л.Н. Гумилева между уровнями Р0 и Р6).37 32
Γ η ав a I Насколько правомерно привлечение некоторых концептуальных положений теории этногенеза Л.Н. Гумилева к попытке реконструкции ранней этнической истории сармато-алан? По-видимому, настолько - насколько в рамках данной монографии можно совместить восстанавливаемое по археолого-антропологическим материалам и нарративным источникам историографическое «как это произошло» с этнологическим «почему это произошло именно так» при некотором приоритете первой посылки. Теория этногенеза Л.Н. Гумилева является на сегодняшний день единственной научной теорией этноса, которая ясно, четко и в целом непротиворечиво объясняет всю историю любого народа38 от момента его выхода на историческую сцену до момента гибели или перехода в реликтовое состояние. Все иные существующие этнологические концепции, пытающиеся объяснить феномен возникновения и гибели этносов, начиная с теории «вызова и ответа» А.Дж. Тойнби39, «очерков теории этноса» Ю.В. Бромлея и кончая «антропологическим этногенезом» В.П. Алексеева40, к сожалению, страдают нарочитым схематизмом или, наоборот, гипертрофированной специализированностью, либо являются откровенной и бессистемной компиляцией.41 Теория этногенеза Л.Н. Гумилева в этом смысле выгодно отличается: она безусловно универсальна, научна и оригинальна (хотя многие важные концептуальные положения автор очевидно почерпнул у Н.Я. Данилевского, А.Дж. Тойнби, О. Шпенглера, Г. Лебона, Р. Груссе и др.), основана на синтезе разных отраслей исторической науки и даже отдельных наук (история, география, антропоэкология, космонавтика). Однако главное достоинство теории пассионарности (до сих пор, к сожалению, так и не оцененное многими учеными) заключается не столько в ее букве, сколько в духе: будучи именно научной теорией, а не догмой, эта этнологическая система пробуждает энергию исследователя и не закрепощает его мысль, а, следовательно, легко может быть отложена в сторону, если в ней нет нужды или если засвидетельствованному историей факту тесно в ее границах. Следуя такой оценке, мы будем обращаться к теории пассионарности лишь в той мере, в какой ее концептуальные положения способствуют воспроизведению яркой и живой истории аланского народа, т. е. помогают оттенить, сделать более рельефным и осязаемым установленный средствами традиционных методик исторический факт (при этом одинаково уклоняясь как от излишне модернизированных событийных схем, так и от излишней абсолютизации прежних, во многом уже устаревших методологических конструкций). Так что же такое этногенез по Л.Н. Гумилеву? Это исторический процесс от момента возникновения до исчезновения этнической системы под влиянием 3 Заказ №217 33
Впкпнгп Азпп η перст Космоса энтропийного процесса потери пассионарности.42 Ученый определяет пас- сионарность как дуалистический термин, характеризующий в одном случае - стереотип поведения конкретного человеческого индивидуума, а в другом - энергетическое напряжение этнической системы. Природа пассионарных проявлений в обоих случаях едина - это избыток биохимической энергии живого вещества биосферы, обратный вектору инстинкта самосохранения, что предопределяет способность и этноса, и индивидуума к длительному сверхнапряжению и жертвенности во имя великой цели. Появляясь внутри конкретной человеческой популяции под действием пассионарного толчка43, пассионарность приводит к возникновению рецессивного генетического признака у отдельных индивидуумов (т. н. пассионарный признак), который обуславливает возможность повышенной абсорбции ими биохимической энергии из внешней среды и выдачу этой энергии в виде работы (военно-политической, творческой, предпринимательской и при необходимости физической). Это уникальное свойство пассионариев придает этнической системе огромный динамизм и силу сопротивляемости неблагоприятным факторам внешней среды (от приспосабливания к плохим климатическим условиям до вооруженного отпора вторжению агрессора). Причиной любого пассионарного толчка Л.Н. Гумилев считает генетическую микромутацию некоторой части конкретных индивидуумов в пределах конкретного же и весьма узкого географического ареала. Эта микромутация отражается только на стереотипе поведения охваченной ею части человеческой популяции, но почти не влияет на фенотип. Несмотря на то, что внутри затронутого пассионарным толчком протоэтноса мутируют только некоторые, относительно немногочисленные индивидуумы, - этого может оказаться вполне достаточно для того, чтобы из среды данной протоэтнической общности выделился новый этнос, имеющий абсолютно новые и не похожие на прежние поведенческие доминанты. Ареалы выделяемых исследователем зон пассионарных толчков разбросаны по всему земному шару и представляют собой узкие полосы, похожие на геодезические линии и тянущиеся то в меридиональном, то в широтном направлении примерно на 0,5 окружности планеты. Возникают толчки редко - два или три за тысячу лет и почти никогда не проходят по одному и тому же месту. До наступления новой эры Л.Н. Гумилев отчетливо прослеживает только два толчка: в VIII в. до н. э. от Аквитании, через Лациум, Элладу, Киликию, Парс до Средней Индии и в III в. до н. э. - по степям современного Казахстана и Монголии (Рис. 3). При датировке конкретных пассионарных толчков ученый специально оговаривал возможное наличие хронологической погрешности плюс-минус 50 лет, поскольку в инкубационный период этногенеза44, особенно в его раннюю (скрытую) 34
Γ η ав a I стадию, не представляется возможным сделать четкий вывод о наличии или отсутствии пассионарной микромутации в толще протоэтноса [Гумилев. 1998. Т. XI. С. 42]. Фактор пассионарное™ (фактор Р) с момента своего первого появления внутри данного этнического сообщества имеет вначале тенденцию к накапливанию, а затем к убыванию, определяя тем самым возрастание уровня пассионарного напряжения этнической системы45, которая проходит в своем развитии ряд последовательных и строго определенных фаз (Рис. 1). Пусковой момент этногенеза (т. е. момент возникновения пассионарного толчка, являющегося нулевой точкой отсчета для диахронической шкалы этногенеза) означает начало постепенного накапливания этнической системой пассионарного напряжения (уровень пассионарности Р0 - Р3). На этом историческом этапе, именуемом фазой подъема, этнос внешне ничем особенным себя не проявляет, однако в его недрах идет постоянный процесс увеличения числа и влияния пассионарных индивидуумов. Их время наступит только через 150-200 лет, когда этнос совокупными усилиями достигших критического числа пассионариев будет буквально вброшен в следующую - акматическую фазу - период достижения пассионарного апогея. Этот период жизнедеятельности этноса хронологической протяженностью в 300-350 лет характеризуется предельным для данной системы уровнем пассионарности и перемежающимися колебаниями пассионарного напряжения в этносе близ точки апогея. Для конкретного народа и его представителей этот период означает время великих битв и великих свершений, великих жертв и великих побед, величайших возможностей для реализации своего национального и индивидуального «я». Но в любом пешем бою первыми погибают те, кто первыми же встает из окопа, а в любом конном сражении из передовой лавы всадников лишь единицы остаются в живых. А поскольку все те, кто идет на смерть первыми, без принуждения и окрика офицера, почти на 100 % оказываются пассионариями то, следовательно, именно их телами любой этнос выстилает себе путь к вершинам побед. Этот процесс преимущественного выбивания пассионариев на полях внутренних и внешних битв неминуемо приводит этническую систему к временному пассионарному оскудению. Внутри социальной структуры этноса вместо благотворного и очищающего влияния кипящих разумом и горящих сердцем героев, жертвенных, инициативных, преданных своему народу и Родине, начинает хотя и временно, но мощно преобладать влияние холодных, уравновешенных, склонных к личному стяжанию, предательству и лобному делу манкуртов - субпассионариев46. Наступает фаза надлома. 35
Впкпнгп Азии η перст Космоса В ходе этой фазы этногенеза уровень пассионарности этнической системы в значительной мере снижается искусственно - путем драконовских мер государственной власти, все этажи которой в конце акматической фазы переполняются ищущими безопасности и теплого угла субпассионариями. В этот исторический возраст системы очень высока вероятность ожесточенных гражданских войн внутри этноса или его раскола на несколько взаимно враждебных составляющих - субэтносов.47 В случае интенсивных этнических контактов нельзя исключить инкорпорации в тело этнической системы чужеродной и враждебной ей этнической группы с последующим образованием страшной химерной конструкции48, при которой оставшиеся пассионарии будут поставлены перед неумолимым выбором: либо они, вновь презрев и жизнь и смерть, сумеют уничтожить химеру, либо химера обязательно, неизбежно уничтожит весь их народ. Надлом - это кризисное, очень тяжелое и очень ответственное время в жизни конкретного этноса. Пережившие надлом народы живут еще долго и более-менее счастливо. В этом они похожи на тех людей, которые, счастливо миновав кризис какой-либо опасной болезни, более никогда в своей жизни не вспоминают о ней. Сокрушенные надломом этносы пополняют обширные списки исчезнувших народов - так же как умершие больные пополняют печальную картотеку кладбищенских «городов мертвых»... Хронологическая протяженность фазы надлома исчисляется в 120- 150 лет. Следующая фаза этногенеза - инерционная - спокойна, относительно тиха, а в так называемых цивилизованных сообществах даже респектабельна. Угасающий этнос через социальные механизмы саморегулирования преследует все проявления пассионарной инициативы «во имя посредственности, которая становится идеалом»49. Инерционная фаза - социальное царство законопослушных и унылых гармоников50, тех скорбно-правильных личностей, что повсюду составляют основной субстрат человеческой породы, но никак не ее соль. Уровень пассионарного напряжения этнической системы неуклонно снижается, правда, не так обвально, как в фазу надлома, но тем не менее достаточно существенно. Государство гармоников (если этнос создал собственное государство) неизбежно проводит миролюбивую внешнюю политику, вынужденно огрызаясь лишь в тех случаях, когда наиболее бесцеремонные соседи начнут, не стесняясь, подпаливать ему бока. На дворе, по образному определению Л.Н. Гумилева, - «золотая осень» этнической системы - время готовиться к встрече этнической зимы, т. е. шить белые саваны, сочинять величальные песни и лениво молиться на печке давно надоевшим богам. В этот исторический период народная толща продуцирует много хороших писателей, поэтов, архитекторов, инженеров и зубных врачей, но крайне мало 36
Γ η ав a I талантливых, дерзких военачальников, самобытных политических деятелей и неистовых, искренне верующих в свою идею проповедников - болото гармоников неизбежно засасывает их всех в свои убого-правильные и тоскливо-законопослушные недра. Период инерционной фазы этногенеза Л.Н. Гумилев определяет в 300- 350 лет. Последняя фаза эволюции этноса, за которой следует либо его гибель, либо через краткую фазу регенерации превращение его в реликт, получила название обскурации. Это наступление клинической смерти этноса если и примечательно чем-то, то только героическими усилиями немногих оставшихся в живых пассионариев и примкнувших к ним гармоников продлить мгновения жизни родного им этноса. Однако вдохнуть жизнь в одряхлевший труп невозможно: пассионарное напряжение этнической системы спадает до гомеостаза51, начинается сильнейшая деградация и упадок культуры, социально-политическая система общества, подточенная размножившимися в инерционную фазу субпассионариями, разваливается в мучительных судорогах - этнос гибнет как системная целостность. В особо исключительных случаях, если оставшимся после краха единицам пассионариев и сотням гармоников очень повезет, т. е. их этнический ареал, отгороженный от остального мира горными хребтами, морями или пустынями, не привлечет внимания воинственных и пассионарных соседей - на пепле угасшего этноса (после процесса регенерации в 100-150 лет) возрастет некий этнический реликт, сохранивший в своих песнях, легендах и мифах память о великом героическом прошлом. Весь период жизнедеятельности этноса от момента пассионарного толчка до момента гибели в конце фазы обскурации определяется автором теории этногенеза в 1200 лет, а с учетом возможной (но не обязательной) регенерации - в 1500 лет. Итак, механизм этногенеза понятен. Рост пассионарного напряжения приводит к росту активности и жизнестойкости этнической системы, а также к ее усложнению за счет появления внутри этнического массива новых субэтносов. Снижение пассионарного напряжения, напротив, ведет к упрощению и деградации этноса. Разрушение этнической системы тоже легко объяснимо: с точки зрения физики любой инерционный процесс неизбежно затухает от сопротивления среды, а с точки зрения генетики столь же неизбежно постепенное рассеивание и конечная аннигиляция рецессивного гена. Не совсем ясно (а точнее, совсем неясно) другое: откуда приходит первичный импульс, порождающий однотипные микромутации на четко локализованных и притом очень длинных отрезках земной поверхности, причем эти полосы всегда не совпадают с предшествующими и последующими? 37
Впкпнгп Азпп η перст Космоса Сразу подчеркну, что в трудах Л.Н. Гумилева исчерпывающего ответа на этот вопрос нет. (Как, впрочем, нет вполне убедительных разъяснений еще по целому ряду узких мест его этногенетической концепции. Например, почему мутантный рецессивный ген пассионарности, который по всем законам генетики сразу после своего появления должен обнаруживать тенденцию к рассеиванию и угасанию, по мнению Л.Н. Гумилева, напротив, - обнаруживает стремление к первоначальному накапливанию и распространению?) В своей фундаментальной работе «Этногенез и биосфера Земли», где впервые системно и обстоятельно была изложена теория пассионарности, Л.Н. Гумилев дал, к сожалению, широчайший простор для разного рода домыслов (зачастую откровенно злопыхательских и спекулятивных) по поводу природы первичного импульса, вызывающего пассионарную мутацию человеческого гена. Раздел этого труда «Природа пассионарности» - многословный, обремененный массой ненужных подробностей и почти насильственно подверстанных к теме этногенеза цитат из наследия В.И. Вернадского, оставлял у читателя чувство досады и недоумения52. Между строк можно было понять, что автор сам находится на перепутье, не зная какой из гипотез природы первичного импульса отдать предпочтение: космической, солярной, биосферной (размышления об энергетическом заряде т. н. «живого вещества планеты») или ландшафтной. (Поскольку целью настоящей монографии не является, конечно, детальный разбор истории создания теории этногенеза, я не буду здесь раскрывать содержание каждой из означенных выше версий). Впоследствии, вероятно под влиянием новых работ в области космической лучевой энергетики53, Л.Н. Гумилев конкретизировал свое видение природы негэнтропийного импульса. Большинство предлагаемых ранее версий, включая хтоническую (подземную), были отброшены. Осталась одна: вариабельное космическое излучение. В одном из своих последних капитальных трудов Л.Н. Гумилев изложил тщательно откорректированную, фактически новую версию гипотезы о природе первоначального негэнтропийного импульса, вызывающего пассионарность. «Представим себе поверхность Земли как экран, на который падают космические лучи. Большая часть этих лучей задерживается ионосферой, но некоторые достигают поверхности Земли, чаще всего ночью, ибо ионосфера и космическая радиация нестабильны, даже в суточном цикле. Однако космические импульсы будут деформированы магнитным полем Земли и примут облик геодезических линий, не зависящих от наземного ландшафта. Время каждого облучения не должно быть продолжительным, но оно должно быть и достаточным для того, чтобы произошла 38
Γ η ав a I микромутация, изменяющая еще в зародыше психические свойства небольшого числа особей, рождающихся в облученном ареале. ...Так появляется первое пассионарное поколение, распространяющее свой генофонд по популяции и образующее оригинальные биосоциальные коллективы - новые этносы» [Гумилев. 1998. Т. XI. С. 41]. Таким образом, не вступая сейчас в дискуссию об обоснованности, достоинствах и погрешностях концепции этногенеза по Л.Н. Гумилеву (как было уже подчеркнуто, она хороша уже одним тем, что - единственная - предлагает целостный, системный подход к анализу причин возникновения и гибели этнических сообществ), отметим ряд важных выводов, которые следует сделать применительно к истории сармато- алан, опираясь на теорию пассионарности. Вывод I. Если теория этногенеза Л.Н. Гумилева верна (а я исхожу из предположения, что ученому удалось установить ряд важнейших этнологических зависимостей, до сих пор в своем преобладающем объеме никем не опровергнутых, невзирая на подчас весьма жесткие критические замечания), то, следовательно, - историческая прародина сармато-алан никак не могла находиться в географическом ареале Волга-Южное Приуралье (как полагают известный археолог К.Ф. Смирнов и ученые «автохтонистской» школы). По этим территориям ни в I тысячелетии до н.э., ни в I тысячелетии н.э. не проходила полоса первичного негэнтропииного импульса, а значит, новых этногенетических процессов, способных привести к возникновению глобальной экспансии сармато-алан, в данном географическом ареале не могло быть. Вывод II. Зона пассионарного толчка III в. до н. э., согласно исследованиям Л.Н. Гумилева, прошла полосой от юго-восточного побережья Арала, через северные склоны Тянь-Шаня, через Джунгарию, Монгольский и Гобийский Алтай, южные отроги Большого Хингана и север Корейского полуострова. Ровесниками сармато-алан по хронологическому рубежу старта этногенеза были: корейские племена когурё и пуё, населявшие север Кореи и юг Маньчжурии; племена сяньби, кочевавшие между рекой Керулен и южными отрогами Большого Хингана; хунны, жившие в Южной Монголии (Гобийский Алтай). Таким образом, сармато-аланский протоэтнос, подвергшийся воздействию первичного негэнтропииного импульса, мог населять любую зону оставшейся части полосы пассионарного толчка III в. до н.э.: от южных отрогов Монгольского Алтая - на востоке, до южной оконечности Арала - на западе. (Позже мы убедимся, что именно в этой географической триаде Монгольский Алтай - Джунгария - Восточное Приаралье и происходило в действительности этническое рождение и возмужание аланского этнического сообщества). 39
Впкпнгп Азпп η перст Космоса - Зона пассионарного негэнтропийного импульса. Рис. 3. Пассионарный толчок III в. до н. э. (по Л. Н. Гумилеву) Вывод Ш. Вышеизложенные выводы хорошо подтверждаются сведениями китайских династийных историй, которые с рубежа ΙΙΙ-ΙΙ вв. до н. э. фиксируют начало активных военно-политических действий в огромном территориальном прямоугольнике Гобийский Алтай - восточные отроги Наньшаня - западные отроги Алтынтага - Джунгария - Монгольский Алтай [Ши цзи, Цянь Хань шу]. С указанного времени здесь начинается жестокое противоборство между монголоидными хунну и европеоидными юэчжи и усунями, причем последние, будучи первоначально слабейшим племенем, в конечном счете сумели отбить натиск всех своих могущественных противников и стали этнической основой великого феномена алан. Вывод IV. С учетом известного положения теории этногенеза о возможной хронологической погрешности в 50 лет при определении продолжительности инкубационного периода фазы подъема (а, следовательно, и при определении 40
Γ π ав a I хронологических рамок первичного негэнтропииного импульса)54, мы вправе предположить, что пассионарный толчок, вызвавший этногенез хуннов, сяньби, сармато-алан и северокорейских племен пришелся не на начало III в. до н.э. (как это предполагал Л .Н. Гумилев), а на середину - вторую половину IV в. до н.э. Тогда, откладывая на хронологических счетах 150 лет (скрытый инкубационный период фазы подъема), мы получаем рубеж Ш-И вв. до н.э. - как начало активной акматической фазы, в которой и племена сармато-алан, и племена хуннов должны будут энергично проявить себя. Действительно, как показывают китайские летописи, именно с рубежа Ш-П вв. до н. э. за обладание центром и западом Монголии начинается бескомпромиссная, напряженная и кровавая борьба всех перечисленных участников начавшегося этногенеза. Остается непроясненным только один, но существенный вопрос: почему же сам Л.Н. Гумилев - один из крупнейших специалистов по кочевым племенам Евразии - усматривал историческую прародину сармато-алан не на территории Восточного Туркестана, а в Восточном Приаралье? Ответ очевиден: ни один ученый, даже самый даровитый, не может объять необъятное. Л.Н. Гумилев был, и до конца своего творческого пути оставался прежде всего тюркологом и хуннологом, а сфера его основного научного интереса распространялась преимущественно на установление этнологических зависимостей в рамках предложенной им теории пассионарности. Этническую историю алан исследователь рассматривал в основном в зонах контакта этого народа с гуннами, готами, парфянами и другими народами древности, привлекая события аланской истории в качестве хотя и наглядного, но только служебного инструмента для доказательства концептуальных положений теории этногенеза. Собственно же события и генезис этнической истории восточно- иранских кочевых племен Л.Н. Гумилева интересовали в значительно меньшей степени, и он никогда специально этой проблематикой не занимался. Рассматривая степи Восточного Приаралья в качестве прародины сармато-алан, ученый, по-видимому, только закрывал для себя вопрос о причине взрыва их военно- политической активности, начиная со II в. до н. э., которая, с точки зрения его этногенетической концепции, была бы просто немыслима в том случае, если бы сармато-аланский протоэтнос располагался в момент негэнтропииного импульса западнее - в ареале волго-приуральских степей, т. е. там, где его локализуют сторонники «автохтонистской» школы. Итак, готовясь к восхождению на этнический Олимп центральноазиатской истории асов-алан, мы еще раз просмотрели свое источниковедческое и историографическое снаряжение, состояние которого хотя и не во всем удовлетворяет нас, но все же вполне достаточно для достижения поставленной нами цели. На- 41
Впкпнгп Азпп η перст Космоса мечен также будущий географический маршрут, определены его узловые точки и, что немаловажно, по-видимому, верно установлены хронологические рубежи предстоящего исследования. Кроме того, что тоже имеет определенное значение, мы избрали этнологическую концептуальную шкалу, при помощи которой отдельные факты сармато-аланской истории, разбросанные широко во времени и пространстве, можно будет свести в некую целостную систему, наименование которой - ранний этногенез алан. В ходе этой подготовительной работы, нам пришлось, к сожалению, еще раз убедиться в несостоятельности ключевых локализационных выводов «автохтонистской» сарматологической школы, проверив эти выводы с помощью фундаментальных положений теории этногенеза Л.Н. Гумилева. Использование эмпирической методики пассионарного фактора позволило установить, что перст космического негэнтропийного импульса, вопреки соответствующим выводам К.Ф. Смирнова и его учеников, направлен не на приволжско-уральский регион, а на восток Центральной Азии как на наиболее вероятный ареал локализации исторической прародины алан. Что ж, чтобы проверить верность этого указующего жеста Космоса, необходимо в сущности не так много - возврат к традиционным методикам исторического познания, т. е. к комплексной перепроверке сделанных нами выводов путем анализа имеющегося нарративного и археологического материала. 42
ГЛАВА II ЭТНИЧЕСКОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ АЛАН: ВЕРСИИ И ФАКТЫ В советской сарматологии существовала прочная традиция, связывающая происхождение сарматов исключительно с регионом Поволжья и Южного Приуралья. Основание этой традиции было заложено работами маститого советского археолога К.Ф. Смирнова, а затем надстроено его учениками [см. напр. Мошкова. 1974]. Главный вывод этих работ состоял в утверждении, что археологическая карта Поволжья и Южного Приуралья указывает на формирование именно в этом регионе основных черт сарматской культуры [Клейн. 1976]. При этом почему-то очень долгое время совершенно игнорировались результаты археологических раскопок, проведенных в Средней Азии, в верховьях Енисея, в лесостепном Приобье, в предгорьях Алтая, Туве и Монголии. Как справедливо отметил в своей книге Л.А. Ельницкий: археологи стремятся истолковать геродотовское размещение скифских племен так, чтобы исследованная ими территория оказалась как раз в центре реконструируемой ими геродотовской Скифии [Ельницкий. 1977]. Аналогичная ситуация сложилась и в сарматологии, где подавляющее большинство раскопок было проведено археологами, близкими по взглядам к К.Ф. Смирнову, и притом в тех регионах, в которых этот мэтр советской археологической школы усматривал прародину савромато-сарматских племен. Часть исследователей пошла еще дальше и на основании реального факта, что античные письменные источники практически не знают сарматов за Волгой и Уралом, пришла к парадоксальному выводу, что прародиной сарматов, начиная со второй половины I тыс. до н. э., стали именно донские, приазовские и северокавказские степи. Этот вывод обычно подкрепляется ссылкой на Геродота и на поведанную им легенду о происхождении савроматов [Геродот. IV. 110-117]. 43
Этническое пропсхожаеипе алан: верспп η Факты Ссылаются также на Диодора Сицилийского, который предполагал, что родина савроматов находится у Танаиса (Дона). Сегодня, опираясь на огромный фактический материал, накопленный сарматологией, необходимо окончательно признать, что долгое время господствующая в науке гипотеза о прародине сарматов в степях Приазовья, Предкавказья и Южного Приуралья нуждается в коренном пересмотре. Прежде всего потому, что объективные данные археологической карты Азии ясно говорят о распространении культуры восточноиранских кочевников далеко за Урал - вплоть до Тувы, Алтая, Монголии и среднего течения реки Хуанхэ в Северном Китае.1 Указание же на полную неосведомленность античных авторов о былых перемещениях сарматов с востока на запад через Урал - свидетельствует только об этой неосведомленности, но никак не может стать убедительным аргументом в пользу того, что сарматских племен никогда за Уралом не было. К тому же просто наивно, зная чрезвычайно низкий уровень развития информационных коммуникаций древности, ожидать от античных писателей сколько-нибудь детальных знаний по этническому составу регионов, в которых они никогда не бывали и о которых они слышали через десяток посредников. Геродот побывал не во всех районах даже европейской Скифии, не говоря уже об азиатской ее части, которая начиналась за Доном и простиралась далеко на северо-восток. Геродот записывал свои сведения главным образом в городе Ольвии, расположенном на берегу Буго-Днепровского лимана. Свои записи он вел со слов местных жителей - греков и скифов, которые хорошо знали окрестности своего города, но, чем дальше от Ольвии, тем их сведения, а следовательно, и записи Геродота становятся неопределеннее. Диодор Сицилийский никогда сам на Та- наисе (Дону) не был и, естественно, ничего не мог знать о племенах, располагавшихся за ним. Информационная база других античных авторов о территориях Заволжья и Зауралья совершенно аналогична, т. е. чрезвычайно скудна. Вообще Танаис и северо-восточная оконечность Меотиды даже в представлении римлян долгое время оставались краем обитаемой земли, а народы, жившие вблизи этих пределов, именовались просто «другими народами» еще в работах такого знаменитого римского историка как Тит Ливии (59 г. до н. э.).2 И, наконец, если прародиной сарматов со второй половины I тыс. до н. э. стали степи Волго-Донского междуречья и Южного Приуралья, то куда же тогда исчезли из этих мест скифы и как они могли позволить невесть откуда взявшимся чужакам сделать принадлежащие им земли своей «прародиной»? А если скифы таинственным образом освободили большую часть своих лучших земель специально затем, чтобы сарматы превратили их в свою этническую колыбель, то почему же потом они столь 44
Γ π а в a Π яростно противостояли им на всем протяжении огромной дуги от Арала до Днепра? Заведомо упрощенный (или навеянный какими-то сторонними, далекими от науки мотивами) вывод о «прародине» сарматов в степях Волго-Уральского региона или Предкавказья - что с концептуальной точки зрения одно и то же, на самом деле не делает картину этногенеза сармато-алан более четкой и яркой, а, напротив, резко сужает горизонт научного поиска, более того - лишает историю аланского народа плодотворной и требующей значительного научного труда гипотезы о прародине сармато-алан на далеком азиатском Востоке. А между тем эта гипотеза является на сегодняшний день единственной научной концепцией происхождения народа алан, которая непротиворечиво сочетает как этимологию самого имени «алан», так и данные новейших археологических раскопок (вспомним, что Аммиан Марцеллин объяснял этноним «аланы» как производный от названия каких-то далеких гор на востоке). Еще в конце XIX столетия немецкие ученые Нейманн3 и Мюлленхофф,4 изучая этимологию слова «алан» пришли к выводу, что оно происходит от маньчжурского alin - горный хребет. Независимо от них австрийский ученый Сестренцевич-Богуш констатировал, что под именем «ален» древние маньчжуры понимали Алтайский хребет.5 Рассматривая чрезвычайно сложную проблему происхождения сармато-алан, необходимо специально остановиться более подробно на вопросе об исходных этнических компонентах, давших начало сарматской волне и аланам в частности. Без этого анализа, являющегося краеугольным камнем для постижения процесса этногенеза любого народа, дальнейшая история алан будет представлять в глазах исследователя не целостную и последовательную картину жизнеописания одного из самых ярких народов Земли, а хаос случайных эпизодов, не имеющих ни начала, ни причин, ни, что главное, - смысла. Совсем недавно подавляющее большинство российских (прежде всего советских) историков, исключая, пожалуй, только М.И. Ростовцева и Г.В. Вернадского (сегодня к их научной школе можно причислить уже целую плеяду современных исследователей)6, вслед за К.Ф. Смирновым, считала сарматов некой сложносоставной этнической общностью, в основе которой, говоря словами известного археолога: «органически слились савроматские племена Подонья - Поволжья, пришельцы из Приуралья-носители прохоровской культуры-и, возможно, Приаралья» [Смирнов. 1984. С. 18]. Развивая далее свою мысль, К.Ф. Смирнов отмечает, что ядра сложения различных сарматских племен были далеко не одинаковы: «где-то ведущую основу составляли прежние савроматы Геродота (сирматы), где-то - родственные племена степного Предкавказья и Восточного Приазовья (сираки и языги, последние - от яксаматов)». Главную роль в формировании аорсов, роксалан7 и 45
Этническое пропсхоишеипе алан: верспп η Факты аланов К.Ф. Смирнов отводит дахо-массагетским племенам Южного Приуралья и Приаралья. Схожую мысль о ведущей роли массагетов, асиев (асов) и аорсов в начальном этногенезе алан высказывает и В.А. Кузнецов в своей обновленной монографии [Кузнецов. 1992]. Следует заметить, что все эти предположения (равно как и предположения других сторонников складывания сарматских племен по типу «сборной солянки») имеют под собой весьма шаткое основание и должны рассматриваться только как рабочие гипотезы для нынешнего и последующих поколений археологов. Поясняю сказанное. Письменные источники древности (как античные, так и восточные) не дают никаких оснований считать, что сармато-аланы как этнос образовались путем почти механического слияния других племен, упомянутых в источниках. Это, разумеется, не исключает очевидного факта, что в состав аланского этноса (замечу - вполне этнически, идеологически и социально сформировавшегося на своей исторической прародине) по мере его продвижения с востока на запад могли входить и постоянно ассимилироваться в аланской среде осколки иных племенных формирований из числа покоренных сармато-аланами, либо союзных им народов. Открытые на сегодняшний день археологические материалы в свою очередь не дают оснований не только для предположений о происхождении, например, алан от массагетов, исседонов, саков и кого бы то ни было еще, но даже для четкого разграничения по племенной принадлежности скифских и савроматских могильников (а ведь последние, по К.Ф. Смирнову, якобы составили первооснову сарматской волны). Более того, на основании данных археологии невозможно определить (и вряд ли это удастся в обозримом будущем) принадлежность того или иного захоронения к конкретному сармато-аланскому племени. Если уж археологическая наука пока бессильна дать обоснованный ответ на эти, несомненно, первичные вопросы, то как можно на основании этнически обезличенного археологического материала переходить к таким фундаментальным обобщениям, как происхождение сарматских племен путем полиэтнического слияния?! Весьма показательно, что сам К.Ф. Смирнов в своей последней (посмертной) монографии вынужден был признать бессилие археологической науки дать сколько-нибудь обоснованное заключение по проблеме начального этногенеза сарматских племен. «Археологические памятники скифов и савроматов, - пишет К.Ф. Смирнов, - начала их истории почти не различимы, так как их погребальные обряды и материальная культура в целом имели больше общего, чем раздельного». (Подчеркнуто мной - Н.Л.). И ниже: «ни один характерный для сарматов признак погребального обряда нельзя уверенно связать только с одной сарматской 46
Γ η а в a II группой Северного Причерноморья. Когда-то предпринятая мной попытка связать только с роксаланами диагональные погребения не увенчалась успехом, и я от этой мысли давно отказался» [Смирнов. 1984. С. 12; 122]. В противоположность мнению К.Ф. Смирнова, В.А. Кузнецова и других сторонников гипотезы о полиэтничности раннего этногенетического ядра сарматских племен, М.И. Ростовцев еще в 1918 году сформулировал тезис о полной этнической независимости сарматов не только от скифов, но и савроматов Геродота [Ростовцев. 1918. С. 33-35]. Современный исследователь Д.А. Мачинский на основании сравнительного анализа античных письменных источников пришел к достаточно обоснованному мнению о резкой отличности роксалан и аланов не только от савроматов, но даже от других сарматских племен [Мачинский. 1974]. Для оценки вышеуказанных, абсолютно не согласующихся между собой точек зрения попробуем рассмотреть только одну, но зато ключевую проблему сарматских истоков: тезис о формировании сарматских племен вокруг некоего ядра савроматов (сирматов) - положение активно отстаиваемое ныне всеми сторонниками гипотезы полиэтничности раннего сарматского этногенеза, и, соответственно, европейской (волго-уральской) автохтонности сарматов. К.Ф. Смирнов по этому вопросу высказывает следующее мнение: «Многие более поздние античные авторы, особенно римские, отождествляют савроматов и сарматов. Такое отождествление объясняется, видимо, не только близостью самих терминов, но и действительным родством этих племен. Археологическими данными оно хорошо подтверждается. Судя по ним, савроматы Геродота вошли в состав новых объединений кочевников под общим названием сарматов. Сородичи савроматов в Южном Приуралье, безусловно, послужили основным ядром для определенной группы сарматов, особенно аорсов» [Смирнов. 1984. С. 39]. Выше я уже имел возможность привести мысли К.Ф. Смирнова о том, что, во- первых, скифские археологические памятники практически не отличимы от савроматских, а по погребальному обряду сарматов невозможно понять - к какому конкретно сарматскому племени относится каждое конкретное захоронение [Смирнов. 1984. С. 12; 122]. Поэтому совершенно непонятно, на основе каких критериев К.Ф. Смирнов определяет не только собственно савроматскую археологическую культуру, но и находит «хорошее подтверждение» (?!) формирования именно народа аорсов вокруг савроматского племенного ядра. Что же касается отождествления римскими авторами савроматов и сарматов, то необходимо отметить, что в то время, когда римляне впервые тесно столкнулись с сарматами (II в. до н. э.) никаких савроматов в степях Причерноморья уже не было, а были лишь сарматы и два разгромленных ими и едва уцелевших субэтноса ски- 47
Этническое поопсхожаеипе ааан: верспп η Факты фов - один на Крымском полуострове и в низовьях Днепра, другой - в Добрудже. Поэтому единство обозначаемого предмета и чрезвычайное сходство звучания обоих терминов позволяло римским авторам пользоваться терминами «сармат» и «савромат» как синонимами. Античные источники IV-III вв. до н.э. ни разу не отождествляли сарматов с савроматами, наоборот, они даже отличали первых от «женоуправляемых савроматов» (псевдо-Скимн, псевдо-Скилак). Слияние этих этнонимов происходит только во II в. до н. э. (т. е. после того как савроматы были частью уничтожены, частью поглощены сарматами), да и то далеко не у всех античных авторов. Полибий, описывая современное ему событие 179 г. до н. э. - заключение мирного договора между рядом государств Малой Азии (Понтийское царство, Пергам, Вифиния и Каппадокия), упоминает Гатала - царя европейских (т. е. северопричерноморских) сарматов.8 Полиен, сообщая о политических событиях на Понтийском побережье, подробно рассказывает о деятельности сарматской царицы Амаги. Великая сарматка «сама расставляла гарнизоны в своей стране, отражала набеги варваров и помогала обижаемым соседям». Одними из этих обижаемых являлись херсонесцы, которых, видимо, уже долгое время притесняли скифы, вымогая с города дань. Амага вступила в союз с Херсонесом, разгромила скифское ополчение и, ворвавшись со своим отрядом во дворец царя скифов - «убила царя и бывших с ним родственников и друзей, страну отдала хсрсонесцам, а царскую власть вручила сыну убитого, приказывая ему править справедливо» [Polyen. Str. VIII. 56]. Полиен не упоминает - о каком конкретно сарматском племени идет речь, однако, с учетом географической локализации Херсонеса, сарматами Амаги могли быть либо языги, либо (что более вероятно) роксаланы. В рассказе Полнена перед нами разворачивается одна из локальных военных операций сарматов в их движении на запад, когда они вооруженною рукой вытесняли скифов с их жизненного пространства, брали под свой протекторат (фактически данничество) греческие города-государства, уничтожали пытавшихся организовать сопротивление врагов и ставили во власть над смирившимися послушных и робких марионеток. Это обычная борьба заведомо враждебных друг другу, вступивших в непримиримую борьбу этносов, и непонятно почему К.Ф. Смирнов, так же ссылаясь на этот эпизод сармато-скифской войны в своей книге, считает его легендарным [Смирнов. 1984]. По данным М.И. Ростовцева, повествование Полиена об Амаге основано на свидетельствах местных херсонесских источников эллинистического времени. В их числе Ростовцев считает труд историка Филарха, описывавшего события 272-220 гг. до н. э. [Ростовцев. 1925]. Если такая хронологическая привязка является верной, то в этот исторический период сарматы уже прочно утвердились на 48
Γ π а в а И «Понтийском побережье», т. е. на берегах Черного моря. Центр территории их кочевий, откуда Амага предприняла набег на крымских скифов, чтобы защитить Херсонес, лежал в 1200 стадиях (около 200 км) от «двора» царя крымских скифов [Мачинский. 1971. С. 46]. Поскольку «двор» скифского царя мог находиться только в Неаполе Скифском или, во всяком случае, вблизи от него, то центр зимних кочевий сарматов должен был находиться на побережье Черного моря, вероятнее всего между устьем Днепра и Перекопом. Геродот ничего не знает о сарматах и не упоминает о них на страницах своей «Истории». Однако он хорошо наслышан о савроматах и массагетах, которым в его труде уделено достаточно много места.9 Самое раннее упоминание о сарматах датируется концом IV века до н. э. (Гераклит Понтийский), а первое сообщение о стране «Сарматия» - возможно еще более ранним временем. Оно принадлежит Теофрасту (372-287 гг. до н.э.), ученому- естествоведу и ученику Аристотеля. В своем сочинении «О водах» он упоминает «Скифию» и «Сарматию», - четко разделяя эти две страны, населенные разными народами. Следовательно, не позже начала III в. до н. э. древним грекам была уже известна рядом со Скифией страна, населенная сарматами. Рубеж первого вторжения сарматов в Скифию (достаточно мощного и необратимого, чтобы о нем могли узнать греки) приходится на промежуток времени между 325 и 290 гг. до н.э. Мы можем судить об этом потому, что еще Скилак Кариандский ничего о сарматах не знает. Сохранившееся под его именем сочинение «Описание моря, прилегающего к населенной Европе, Азии и Ливии» было написано между 356 и 335 гг. до н.э. и отражает ярко выраженный интерес автора к восточной части Северного Причерноморья. «70. Савроматы. От реки Танаиса начинается Азия, и первый народ ее на Понте - савроматы. Народ савроматов управляется женщинами. 71. Меоты. За женоуправляемыми живут меоты».10 Скилак отмечает, что восточнее савроматов находятся меоты (а не сарматские племена, как это представлялось К.Ф. Смирнову), следовательно (возьмем наиболее позднюю дату) около 335 г. до н. э. сарматы еще не пересекли рубежей Скифии. К 300 г. до н.э. этнополитическая панорама Северного Причерноморья резко изменилась, поскольку Теофраст (умер около 287 г. до н. э.) уже знал о стране «Сарматии». Таким образом, очевидно, что савроматы, в которых К.Ф. Смирнов видит будущих аорсов, еще в середине IV века до н.э. никак не подозревали об этой предуготовленной им роли и спокойно проживали на берегах Дона, имея своими ближайшими соседями скифов и меотов. К.Ф. Смирнов считает савроматов - древнейшим населением восточной части Приазовья, утверждая об их автохтонном происхождении для этих мест [Смирнов. 1984. С. 11]. Одновременно ученый 4 Заказ №217 49
Этническое пропасожаеипе апан: верспп η Факты поясняет, что савроматы говорили на одном из скифских диалектов [Там же. С. 11], входили в скифскую орду «хозяйничавшую в Закавказье и Малой Азии» [С. 12], принимали участие в войне с персами Дария на стороне скифов, имели культурно- экономическую и политическую ориентацию на Скифию [С. 18]. Следует подчеркнуть, что теснейшая этногенетическая связь скифов и савроматов, равно как и различие последних с сарматами, хорошо подтверждается сведениями античных авторов. Так римский географ Помпоний Мела, размышляя об этногеографии Скифии, пишет, что скифы и савроматы «одно племя, но разделенное на несколько народов с разными названиями» [Мела. 1, 115]. Псевдо-Скимн, напротив, четко разделяя сарматов и савроматов, сообщает следующее: «На Танаисе, который служит границей Азии, разделяя материк на две части, первыми живут сарматы, занимая пространство в 200 стадий. За ними, по словам Деметрия, следует меотийское племя, называемое язаматами, а по Эфору оно называется племенем савроматов» [Псевдо-Скимн. 874-875]. Если это так, то становится совершенно непонятно, что же в конечном итоге побудило савроматов, по мнению К.Ф. Смирнова, объединиться с «восточными пришельцами» против своих родовичей - скифов и, не теряя времени даром, начать подготовку к «крупным завоеваниям» [Смирнов. 1984. С. 66]. Т. е. объединившись с невесть откуда взявшимися чужаками, разорвать все отношения с генетически самым близким союзным народом и начать готовиться к завоеванию фактически самих себя?! Также трудно признать обоснованными утверждения К.Ф. Смирнова о будто бы имеющимся другом «ядре», вокруг которого якобы сформировались сарматы - племенах массагетов, исседонов и дахов. Массагеты во всех своих этносоциальных проявлениях, детально описанных Геродотом и Страбоном, предстают как народ сугубо скифский (сакский), причем имеющий гораздо большую склонность к оседлости, нежели сами скифы. «[Массагеты] - прекрасные конные и пешие воины; вооружены луками, мечами, панцирями и медными секирами» [Strabo. XI, 8,6]. Схожую информацию о скифском типе вооружения этого племени находим у Симния Родосского: «Массагеты, ездящие на быстрых конях, вооруженные скорострельными луками» [Simmias Rhod., fr. 1, Duntzer]. «Они [массагеты - Н.Л.] ничего не сеют, питаясь домашними животными и рыбой (которая в изобилии добывается ими из реки Араке)» [Herod. I, 216]. «Жители равнин [массагеты - Н.Л.], хотя и владеют землей, не занимаются земледелием, но питаются бараниной и рыбой, подобно кочевникам и скифам» [Strabo. XI. 8,9]. Ни одного из этих вышеуказанных признаков, изначально присущих массагетам (бой в пешем строю, скифский набор вооружения с очевидным приоритетом лука, значительный рыбный промысел, владение землей), невозможно найти ни у одного из подлинно сарматских племен, впервые 50
Γ η а в a II появившихся на исторической сцене как совершеннейшие, безусловные кочевники. И.В.Пьянков в специальном исследовании о массагетах отметил, что исконно массагетским погребальным обрядом следует считать особый вид трупосожжения, оставивший археологический след в виде знаменитых «шлаковых» курганов, одним из которых на территории Хорезма стал грандиозный погребальный курган Койкрылган-кала [Пьянков. 1975. С. 70]. Как эту информацию можно согласовать с давно уже общепризнанным в науке фактом о специфически сарматских погребальных обрядах, ни в один из которых трупосожжение и «шлаковые курганы», конечно, не входят?! Очевидная необходимость каким-то образом разрешить это противоречие приводит порой сторонников «савромато-массагет- ской» гипотезы происхождения сарматов прямо-таки к курьезным выводам. Так В.А. Кузнецов, размышляя о генетических (!) связях скифо-савроматских катакомб с катакомбной культурой эпохи бронзы, пишет: «Сако-массагетский подбойно- катакомбный обряд погребения, по-видимому, формируется под влиянием савромато-сарматского» [Кузнецов. 1992. С. 37]. Поскольку чуть выше тот же В.А. Кузнецов утверждает, что - «среднеазиатские массагеты ... сыграли важную роль в формировании и этнической истории алан» [С. 29], то не враждующий с элементарной логикой читатель легко поймет, что в результате изначально неверных построений ученый пришел к странному выводу, что массагетские прадеды восприняли похоронный обряд у своих «савромато-сарматских» внуков!.. Нужно признать, что гипотеза о массагетском происхождении алан основывается на свидетельствах двух авторитетных латинских историков. В «Римской истории» Диона Кассия (II в. н.э.) имеется ссылка на: «...аланов, по происхождению массагетов» [Дион Кассий. LXIX, 15]. Аммиан Марцеллин (IV в. н.э.), автор известного труда «История», указывает на эту версию происхождения алан дважды. В первый раз, когда вкладывает в уста императора Юлиана следующую реплику: «... Не теперь впервые, как нашептывают мои зложелатели, проникли римляне в Персидское царство. Не стану говорить о Лукулле и Помпее, который, пройдя через земли албанов и массагетов (которых мы теперь называем аланами), разбил и это племя...» [Аммиан Марцеллин. XXIII, 5, 16]. В другом месте, повествуя о нашествии гуннов, историк вновь упоминает о происхождении алан: «Этот подвижный и неукротимый народ [гунны - Н.Л.], воспламененный дикой жаждой грабежа, двигаясь вперед среди грабежей и убийств, дошел до земли аланов, древних массагетов» [XXXI, 2, 12]. В какой мере можно доверять этим указаниям? Дион Кассий упомянул о происхождении алан в своей работе только вскользь, и, кажется, эта тема интересовала его в самую последнюю очередь. Аммиан 51
Этническое пропсхожаеипе ааан: версии η Факты Марцеллин, напротив, весьма часто упоминает об алланах в «Истории», но как справедливо отметил первый переводчик этого труда на русский язык Ю.А.Кула- ковский, он пользовался «не столько живыми сведениями о современном ему населении, сколько научными материалами, закрепленными на обращавшихся тогда географических картах» [Марцеллин. 2000. С.492]. В какой мере использованные Марцеллином материалы отражали подлинные реалии происхождения алан, а не мифологемы античных писателей выяснить в настоящее время практически невозможно. Нельзя исключать, что упоминание о массагетском происхождении алан являлось всего лишь знаковой ремаркой, с помощью которой античные авторы специально подчеркивали очень большую удаленность родовых земель алан от границ античного мира, их варварское азиатское происхождение. На аналогичное, т.е. почти идеологическое использование этнонима «скиф» указывает, например, Плиний Старший: «Имя скифов всюду [т.е. при описании хорошо известных античным авторам территорий - Н.Л.] переходит в имена сарматов и германцев, так что древнее имя осталось только за теми племенами, которые занимают самые отдаленные страны и почти неизвестны прочим смертным» [Плиний. IV, 8]. Ряд весьма спорных этногеографических пассажей, которые присутствуют в сочинении Аммиана Марцеллина, на мой взгляд, свидетельствуют о том, что этот латинский автор в гораздо большей степени был склонен к описанию современной ему политической конкретики, нежели к должной перепроверке древних этногеографических сведений. Например, описывая земли, находящиеся на незначительном удалении от Фракийского Боспора, Аммиан Марцеллин поясняет: «В самом начале этого материка, там, где кончаются Рифейские горы, живут аримфеи, праведные и известные своим миролюбием люди. Область их омывает реки Хроний и Висула (Висла). По соседству с этим народом обитают массагеты, аланы и саргеты, а также многие неизвестные народы; но нам неведомы даже названия их, не то что обычаи» [Аммиан Марцеллин. XXII, 8, 38]. Если о местонахождении Рифейских гор можно спорить, то о существовании «праведных и миролюбивых» аримфеев в IV веке знал только Марцеллин и, возможно, тот греческий или латинский источник сведениями коего без необходимой их перепроверки воспользовался историк. Существование массагетов рядом с аланами также вызывает недоумение. Если аланы, по мнению Марцеллина, являлись своего рода потомками массагетов, то как же можно тогда объяснить их одновременное и, по-видимому, территориально близкое друг к другу проживание у «Рифейских гор»? Возникает ощущение, что Марцеллин вообще очень смутно представлял себе реальную географию описываемых им местностей. Иначе трудно объяснить, почему Висула (Висла), впадающая в Балтийское 52
Γ π а в a il море, вдруг оказалась причисленной к бассейну Понта (Черного моря) и оказалась вблизи Фракийского Боспора. Аналогичная путаница, а точнее - публицистическая мифологема отчетливо просматривается в другом параграфе «Истории», где также есть сведения об аланах. Латинский историк пишет: «В среднем пространстве лука [Марцеллин сравнивает береговую линию северной стороны Черного моря со скифским луком - Н.Л.], представляющем собой весьма широкую протяженность, в 15 дней пути для хорошего пешехода, живут европейские аланы, костобоки и бесчисленные племена скифов, область которых тянется до земель с неизвестными нам границами. Небольшая часть их питается плодами полей; все же остальные кочуют по широким степям, не тронутым сохой, не знавшим посева, одичалым и покрытым инеем. Они питаются по звериному...» [Марцеллин. XXII, 8, 42]. В это трудно поверить, но по всей видимости Аммиан Марцеллин искренне считал, что благодатнейшая земля юга современной Украины и Ростовской области круглый год покрыта инеем, а скифы, костобоки и аланы столь дики, что питаются подобно диким зверям. Очевидно, что при столь глубоких «этногеографических» познаниях латинский историк мог отождествлять алан с кем угодно, лишь бы только этот народ кочевал по заиндевелым равнинам Азии и питался сырым мясом. Впрочем, нет сомнения в том, что за указаниями на массагетские корни алан просматривается реальная фактологическая основа. Суть ее - в территориальной, а не в этнической принадлежности алан к земле массагетов. Будучи генетически отличным от массагетов народом, аланы завоевали родовые земли этого некогда очень могущественного племени, а самих массагетов существенно потеснили к западу. Впоследствии, впервые соприкоснувшись с греко-латинским миром именно с массагетских земель, имея именно там главную базу своих новых кочевий, аланы неизбежно должны были предстать в сознании греков и римлян в качестве прямых преемников, даже потомков массагетов. Такому восприятию в значительной степени способствовала зримая военно-политическая мощь движущейся к западу сармато- аланской кочевой орды, сила которой была вполне сопоставима с потенциалом массагетской державы времен царицы Томирис. Сторонников гипотезы о массагетском протоэтническом ядре сармато-алан почему-то не обескураживает факт вполне самостоятельного национального присутствия массагетов в Истории - как до прихода сарматов (война массагетов с персами Кира [Herod. I, 205-214]), так и после сарматского завоевания азиатской и европейской Скифии [Гмыря. 1988]. Непонятно, как могли массагеты участвовать в формировании сармато-аланских племен, сами при этом не только не теряя собственной национальной индивидуальности и своего этнического имени, а 53
Этническое происхождение ааан: версии η Факты напротив, продолжая играть самостоятельную политическую роль в древней Истории? Ведь для того, чтобы сохранить имя и место массагетов как народа и, одновременно, выступить в качестве «соучредителей» сармато-алан, им пришлось бы буквально раздвоиться или же разделить свой этнос на части. Ссылки некоторых исследователей на указание античных источников о многоплеменном характере массагетского этноса вряд ли способны помочь в преодолении этого противоречия, хотя бы уже потому, что все эти племена имели общие этногенетические корни, единые религиозные воззрения и сходный социальный быт (иначе они вряд ли получили бы у древних авторов единый этнический определитель - «массагеты»). В сочинении армянского историка VII века Анания Ширакаци вместе с аланами, наряду с мидянами, албанами, лбинами, чилбами, армянами, упоминаются и массагеты [Абрамян. 1944. С. 360]. Византийский писатель Иоанн Цец, живший в XII в., пишет : «Колхи суть индийские скифы, они называются также лазами и живут вблизи абасгов, прежних массагетов». В другом месте Цец повторяет почти тоже самое: «Колхи, называемые и лазами, переселены из Египта, они живут вблизи абасгов, называемых также массагетами».и Оставляя заинтересованным исследователям вопрос о географических координатах местообитания колхов, отмечу лишь, что где бы ни локализовать это племя (в регионе Колхиды Черноморского побережья или в районе прикаспийского Абхаза -современный азербайджанский город Куба),12 очевидно, что и массагеты, и аланы сосуществовали в истории как два вполне независимых друг от друга этнических субъекта. В I веке н. э. на прикаспийском побережье массагеты (вероятно, при политическом руководстве алан) создали свое царство, известное как государство массагетов - маскутов (страна «Махелония» надписи Кааба-и-Зардушт). Царство массагетов граничило на западе с Албанией по линии: река Геокчай - Ширванская степь (современная железнодорожная станция Уджары, Азербайджан), и в той или иной степени контролировало прибрежную полосу Каспия от устья Волги до устья Куры. В период властвования царя Шапура I (242-272 гг. н.э.) Иран полностью подчинил себе Великую Армению, Иберию и Албанию. В этот же период от царства массагетов была отторгнута вся территория южнее Кавказского хребта и, с учетом важнейшего военно-стратегического значения этого региона, превращена в северный военный форпост Сасанидской державы. В 297 г. н.э. сасанидский Иран, впервые потерпев серьезное поражение от римлян, вынужден был заключить в Низибисе сорокалетний мирный договор, ключевым положением которого было признание политического status quo между Западом и Востоком, закрепленное римско-парфян- ским Рандейским договором 62 г. н.э. После Низибиского договора царство массагетов вновь обрело на юге свои прежние границы и сохраняло относительную поли- 54
Γ η а в a II тическую самостоятельность вплоть до 338 года, когда в регионе Закавказья вновь жестко столкнулись стратегические интересы Ирана и Рима [Еремян. 1967. С. 57]. Таким образом, гипотеза о массагетской этнической основе последующих алан, бывшая некогда (в силу своей подчеркнутой «восточности») важным конструктивным элементом перспективного научного поиска, ныне должна быть признана безнадежно устаревшей и уже никак не вмещающей всю полноту накопленного в последние десятилетия научного материала. Тоже самое можно сказать и об исседонах - известные еще Геродоту в середине V века до н.э.13 в качестве самостоятельного этнического субъекта, они в том же качестве приняли участие на стороне Иберии в войне с Арменией и Парфией в 35 г. н.э. (кстати, действуя против парфян вместе с аланами, участие которых в конечном счете определило победу иберской коалиции).14 Д.А. Мачинский, подробно разбирая этнокарту Северного Причерноморья по указаниям античных источников, отметил, что первые сведения об исседонах приурочены к периоду: вторая половина VII в. до н. э. - начало IV в. до н. э. (сообщение Алкмана, Аристея, Гекатея, Геродота, Дамаста и Ктесия Книдского). Затем, указывает ученый, - «от начала IV в. до н. э. до начала I в. н. э. включительно, ни один автор не сообщает оригинальных сведений об исседонах, да и повторение старых как будто не имеет место». Почти одновременно с прекращением известий об исседонах, живших за Волгой в приуральских и приаральских степях, появляются сведения о сарматах, пришедших в степи Подонья и Приазовья. Из контекста статьи Д.А. Мачинского можно сделать вывод, что исследователь усматривает определенную взаимосвязь между временным этноисторическим забвением одного (и притом давно уже известного!) народа и неожиданным появлением другого -доселе никому в античной ойкумене неведомого [Мачинский. 1971. С. 54]. Археологические исследования последних двух десятилетий XX века со всей очевидностью показали, что именно на рубеже начала III в. до н.э. натиск сарматских племен на запад принял особо массовый и уже необратимый характер. Исседоны, занимавшие приблизительно географический центр приуральских и приаральских степей, несомненно, попали поперек этого сарматского потока и вряд ли прохождение многотысячных сармато-аланских орд по землям исседонов было мирным и безмятежным. Разгромленные передовыми отрядами языгов и роксалан, исседоны вынуждены были отойти к северу - в сторону от генеральных путей сарматских миграций. Затем, став, вероятно, союзниками аланской орды, исседоны вновь появляются (в I-II вв. н.э.) на страницах античных летописей, по-видимому, только затем, чтобы вскоре вновь и уже окончательно кануть в историческое небытие. 55
Этническое пропсхожаеипе алан: верснп η Факты Что же касается дахов, то по многочисленным свидетельствам античных авторов, в числе других сакских (скифских) племен они стали родоначальниками парфян. Причем участие дахов в процессе сложения Парфянского государства было далеко не определяющим, а происходило путем медленной, уже по сути внутригосударственной консолидации с другими сакскими и мидийскими племенами. Помпеи Трог пишет по этому поводу: «Язык у них - средний между скифским и мидийским, помесь того и другого» }s Стефан Византийский оставил подробное описание происхождения парфян: «Партиэи - племя издревле скифское, впоследствии бежавшее или переселившееся к мидийцам и получившее у них такое название от свойств принявшей их земли, болотистой и богатой ущельями, или вследствие их бегства, так как скифы называют беглецов Πάρθοι».16 Примечательно, что подчеркивая значительную роль скифского компонента в консолидации парфянского этноса, античные авторы буквально ничего не говорят об участии дахов в раннем этногенезе сарматских племен.17 Б.А. Литвинский локализует племена дахов в последней трети IV в. до н. э. на берегах реки Сырдарья к северо-западу от Чордарьинской степи и в Согдиане, что вполне согласуется с указанием античных источников [Curt. VII. 7.32; VIII. 1.6, 8; Arr. Anab. III. 28.8, 10] [Литвинский. 1972. С. 173]. На рубеже IV-III вв. н. э. область расселения дахов смещается к западу - дахи занимают в Восточном Прикаспии Присаракамышскую дельту Амударьи и восточные окраины Устюрта [Балахванцев. 1998. С. 155]. Несколько десятилетий спустя апарны (парны) - одно из племен дахской конфедерации откочевывает на юг, где расселяется в северо-западной части гор Копет-Дага. Только этими двумя районами, сравнительно небольшими по масштабам Азии, и ограничивается область этнического ареала прикаспийских дахов. За исключением курганных погребений с катакомбой или подбоем в погребальной культуре дахов не удается выделить каких-либо специфических сарматских особенностей, и уж тем более нет никаких оснований считать сугубо локальную культуру дахов праматерью глобальной культуры сармато-алан. Могильники дахского типа отличаются небольшими размерами и ни один из них не встречается западнее меридиана Ашхабада [Сорокин. 1956. С. 98, 102; Марущенко. 1959. С. 110-115]. A.C. Балахванцев на основании анализа сообщений Тацита, подкрепляемых свидетельствами других античных источников, выдвинул достаточно обоснованную гипотезу о существовании племен юго-восточных дахов, обитавших южнее Гиндукуша, в восточной части Арахозии и Гандхаре вплоть до реки Синд, за которой в области Аберия жили племена ариев (современный район Пакистана - 56
Γ η а в a II правобережье Инда от устья реки Кабул до южных отрогов Сулеймановых гор) [Балахванцев. 1998. С. 158]. Если это предположение верно, то тогда тем более трудно предположить, что арахозийские и гандхарские дахи, разгромленные в 44 - 45 гг. н. э. парфянскими войсками Вардана I, могли оказать сколько-нибудь существенное влияние на этногенез находящихся далеко на севере сарматских племен. Таким образом, необходимо еще раз подчеркнуть, что концепция раннего этногенеза сарматов К.Ф. Смирнова, изложенная в наиболее развернутом виде на страницах его обобщающей книги «Сарматы и утверждение их политического господства в Скифии» (М., 1984) и констатирующая значительное консолидирующее участие племен массагетов, исседонов и дахов в сложении сармато-аланского этноса, является только концептуальной точкой зрения ученого, не подтверждаемой, к сожалению, в полной мере ни историческими источниками, ни археологическим материалом. Вернемся к савроматам. Геродот в своей «Истории» рассказал очень любопытную легенду об их происхождении. ЛЕГЕНДА О ПРОИСХОЖДЕНИИ САВРОМАТОВ (Геродот. Книга IV, гл. 110-117) 110. О савроматах рассказывают следующее: когда эллины вступили в борьбу с амазонками (амазонок скифы называют Οιορ/τατα; это название в переводе на эллинский язык значит «мужеубийцы», так как оюр значит «муж», α πάτα «убивать»), то, как гласит предание, эллины, победив их в сражении при Термодонте,1* отплыли обратно, везя с собой на трех судах амазонок, которых им удалось захватить в плен. Последние в открытом море напали на мужчин и изрубили их; но они не знали судов и не умели обращаться ни с рулем, ни с парусами, ни с веслами и поэтому после избиения мужчин, стали носиться по волнам по воле ветра и прибыли к Кремнам на Меотийском озере: эти Кремны лежат в земле свободных скифов. Сойдя здесь с судов, амазонки отправились в обитаемую местность; встретив первый табун лошадей, они захватили его, сели на лошадей и стали грабить владения скифов. 111. Скифы не могли объяснить себе случившегося, так как не знали ни их языка, ни одежды, ни народности и недоумевали, откуда они взялись; они приняли амазонок за мужчин одинакового возраста и вступили с ними в битву. В битве скифы овладели трупами амазонок и, таким образом, узнали, что они - женщины. Тогда скифы на совете порешили никоим образом не убивать более амазонок, а послать к ним самых 57
Этническое пропсхожаенпе апан: верспп η Факты младших из своей среды, приблизительно в таком числе, сколько было амазонок; юношам приказано было стать лагерем по соседству с ними и делать все, что они будут делать, а в случае преследования с их стороны не вступать с ними в сражение, но убегать; когда же они прекратят преследование, - возвратиться и расположиться лагерем по соседству. Так решили на совете скифы, желая иметь детей от этих женщин. 112. Посланные юноши стали исполнять приказание; амазонки, заметив, что они прийти без всякого злого умысла, оставляли их в покое; с каждым днем оба лагеря все более и более сближались. Юноши, подобно амазонкам, ничего не имели с собою, кроме оружия и лошадей, и потому вели одинаковый с ними образ жизни, занимаясь охотою и грабежом. 113. Около полудня амазонки делали следующее: они расходились по одной или по две, отходя далеко друг от дружки для естественной надобности. Заметив это, скифы стали делать то лее самое; один из них приблизился к одной из уединившихся амазонок; последняя не оттолкнула его и отдалась ему без сопротивления. Она не могла с ним говорить, так как они не понимали языка друг друга, и потому указала ему рукою на следующий день прийти на то же место и привести с собою еще другого, знаками показывая, чтобы их было двое и что она также приведет другую. Юноша, удалившись от нее, рассказал об этом товарищам. На другой день он сам явился на то же место и привел с собою другого; он застал амазонку вместе с другою уже поджидающими. Остальные юноши, узнав об этом, также приманили к себе прочих амазонок. 114. После этого они соединили свои лагеря и зажили вместе, причем каждый юноша имел женою ту, с которой впервые вступил в связь. Мужчины не могли научиться языку женщин, но женщины переняли язык мужчин. Когда они стали понимать друг друга, мужчины сказали амазонкам следующее: «У нас есть родители, есть и имущество, не будем же дольше вести такую жизнь, но вернемся в наше общество и будем жить в нем; женами нашими будете вы и никакие другие женщины». Но амазонки возразили на это следующее: «Мы, пожалуй, не уживемся с вашими женщинами, так как у нас не одинаковые с ними обычаи: мы стреляем из луков, бросаем дротики, ездим верхом, а женским работам не обучены, тогда как ваши женщины ничего не делают из того, что мы перечислили, а занимаются женскими работами; они постоянно сидят на повозках, не ходят на охоту и вообще никуда не показываются; стало быть, нам с ними не поладить. Но если вы хотите иметь нас своими женами и показаться честными людьми, то пойдите к вашим родителям, возьмите свою долю имущества, затем вернитесь к нам и будем жить сами по себе». 58
Γη а в a II 115. Юноши послушались их совета и поступили согласно с ним. Когда же они, получив следовавшую им долю имущества, явились обратно к амазонкам, жены сказали им следующее: «Нам делается боязно и страшно при мысли о том, как нам жить в этих местах, с одной стороны, потому, что мы отняли у вас отцов, а с другой потому, что сильно разорили вашу страну; но так как вы желаете иметь нас своими женами, то вместе с нами сделайте следующее: снимемся с этой земли, переправимся за реку Танаис и там поселимся». 116. Юноши и на это согласились; переправившись через Танаис, они шли к востоку три дня спустя от Танаиса и три же от озера Меотиды к северу. Пришсдши таким образом в местность, которую занимают и теперь, они поселились там. Отсюда савроматские женщины исстари ведут свой образ жизни: они ездят верхом на охоту с мужьями и без них, выходят на войну и носят одинаковую с мужчинами одежду. 117. Савроматы говорят на скифском языке, но издревле искаженном, так как амазонки не вполне его усвоили. Относительно браков соблюдается у них следующее правило: ни одна девушка не выходит замуж, пока не убьет врага; некоторые из них и умирают в старости безбрачными, потому что не могли выполнить этого требования. Уже древние авторы не очень-то верили в реальный исторический подтекст многочисленных легенд об амазонках, имевших широкое хождение во всем античном мире. Страбон, в свойственном ему назидательном ключе, так пишет об этих воинственных дамах: «Сказанию об амазонках выпала какая-то особенная судьба. В остальных сказаниях баснословное и историческое разграничены: сказания древние, неверные и чудесные, называются баснями, история же ищет истины, будь это древнее или новое событие, и чудесного или вовсе не допускает, или лишь изредка. Об амазонках же и прежде и теперь существуют одни и те же сказания, полные чудес и далекие от вероятия. В самом деле, кто может поверить, чтобы когда-нибудь составилось войско, город или народ из одних женщин без мужчин? И не только составилось, но и совершало походы на чужбину и покоряло не только ближние земли, дойдя даже до нынешней Ионии, но предпринимало и заморский поход до Аттики? Ведь это все равно, как если бы кто-нибудь стал говорить, что тогдашние мужчины были женщинами, а женщины -мужчинами. А между тем и теперь о них рассказывается то же самое, и своеобразность сказаний увеличивается тем, что древним сказаниям верят больше, чем нынешним» [Strabo. XI, V, 3]. Скепсис Страбона относительно легенд об амазонках очевиден. Тем не менее дыма без огня не бывает. Без сомнения мифы об амазонках явились своего рода поэтическим отображением реальных пережитков матриархата, бытовавших в 59
Этническое пропсхожаенпе апан: верспп η Факты социальной среде савроматов, а также карийцев, лидийцев, ликийцев и ряда других малоазийских племен. Эти пережитки, видимо достаточно сильные, позволили Скилаку Кариандскому назвать савроматов «женоуправляемыми». Грекам, давно забывшим (а возможно счастливо миновавшим) прелести собственного матриархата эти отношения казались чрезвычайно удивительными, почти невероятными. Нас пережитки матриархата у савроматов интересуют несколько с иной точки зрения - как явный признак малоазийских корней савроматов (что прямо согласуется с указанием Геродота на местонахождение родины савроматских амазонок). Диодор Сицилийский, уроженец города Агирия на Сицилии, живший во второй половине I века до н. э., в одной из книг своей «Библиотеки» приводит другую, гораздо более реалистичную версию происхождения савроматов, связанную также с территорией Малой Азии. «Поработив себе многие значительные племена... они [скифы - Н.Л.] распространили господство скифов с одной стороны до восточного океана,19 с другой до Каспийского моря и Меотийского озера; ибо это племя широко разрослось и имело замечательных царей, по имени которых одни были названы саками, другие массагетами, некоторые аримаспами и подобно им многие другие. Этими царями были переселены и многие другие покоренные племена, а самых важных выселений было два: одно из Ассирии в землю между Пафлагонией и Понтом, другое из Мидии, основавшееся у реки Танаиса; эти переселенцы назывались савроматами» [Diodori Bibl. И. 43, 5-7]. Это сообщение Диодора представляет для истории савроматов большую ценность, поскольку оно полно и непротиворечиво объясняет и «искажение» савроматами скифского языка, и уход обремененных детьми и мужьями амазонок за Танаис, и последующую тесную родственную взаимосвязь между скифами и савроматами. Вряд ли, конечно, скифы, основным хозяйственным занятием которых было кочевое скотоводство и коневодство, вдруг пожелали переселить с собой из Малой Азии (Мидии) целые племена. Любому человеку для жизни нужен хоть малый, но свой клочок земли, а пастбищ для кочевника никогда не бывает с избытком: скифы никогда не стали бы переселять с собой из Мидии лишние рты. Под «племенами» Диодора нужно понимать толпы малоазийских рабов, преимущественно молодых женщин и зеленых юнцов, которые могли стать сильными рабынями и прыткими пастушками. Именно их - красивых рабынь и крепких пацанов - гнали в своих обозах вперемешку с захваченным скотом торжествующие победители. В легенде Геродота нашли отражение реальные подробности организации кочевого быта того времени: лагеря рабынь и молодых рабов размещались по соседству с ордой полноправных членов племени. Эта мера 60
Γ η а в a II была вынужденной: в условиях кочевого хозяйства большое количество рабов просто невозможно разместить вблизи хозяев, поэтому их кибитки размещали поодаль - ближе к выгонам для скота. Более-менее свободный быт рабов требовал постоянного наблюдения и бдительности со стороны хозяев - отсюда вторая характерная черта геродотовой легенды: отряд юношей постоянно находящийся вблизи лагеря «амазонок». Взрослым воинам невмоготу было заниматься столь малопочетным занятием - поэтому посылали юношей. Эффект непринужденного общения сильных, истосковавшихся по семьям рабынь с простодушными молодыми кочевниками не замедлил сказаться уже через 15-20 лет - скифы получили в самом центре своих владений большую колонию бастардов - как все бастарды скорее чужих, чем родных, и как все бастарды более прытких, живучих и наглых, чем родные дети. Тогда, чтобы не доводить дело до кровопролития (ведь кровь-то была все же своей!) бастардов с постаревшими матерями и молодыми женами проводили подобру-поздорову за Танаис, на шесть дней пути к северо-востоку - чтобы и пастбища родовые не вытаптывали, и при необходимости были легко досягаемы. Социальное (пожилые матери) и, видимо, численное (плюс молодые невестки) преобладание женщин в новом протоплемени заморозило на долгое время те пережитки малоазийского матриархата, что принесли с берегов Термодонта в своем сознании и социальных привычках бывшие скифские рабыни. Последнее обстоятельство навечно наложило на савроматский народ малопочетную в глазах настоящих мужчин печать - «женоуправляемые»... Николай Дамасский (I в. до н .э.) и Исигон Никейский (I в. н. э.) отмечают, опираясь, по-видимому, на сведения из более ранних источников, что савроматы во всем повинуются своим женам как госпожам [Nie. Dam., fr. XXI; Isig. Nie, fr. 50]. О столь высоком социальном положении женщины в структуре собственно сарматского (а тем более аланского) общества источники не сообщают. Ничем неограниченное господство женщины у савроматов находит полную аналогию только в скифско-сакском этносе, а также у ликийцев [Heracl. Pont., Derepubl. XV] и кантабров в Иберии [Strabo. III. 4, 17-18]. Специально исследовавшая проблему матриархата применительно к обществам ираноязычных кочевников Евразии Т.В. Мирошина делает вывод о совершенно одинаковом социальном статусе женщины у саков, савроматов и скифов [Мирошина. 1990. С. 174]. Античные источники засвидетельствовали только у саков непосредственное участие значительного числа женщин в боевых действиях. Так в рассказе Диодора о войске сакской царицы Зарины сообщается, что женщины саков совместно с мужьями «участвуют в военных опасностях» [Diod. II, 34, 1]. В войске царицы амюргийских саков Спареты (около 30-40 гг. VI в. до н. э.) состояло 300 тысяч 61
Этническое пропсхожаенпе алан: верспп η Факты мужчин и 200 тысяч женщин [Phot. 3]. На этом фоне особенно контрастным выглядит свидетельство Полиена о сарматской царице Амаге (властвовала над роксаланами или, возможно, над языгами), которая хотя сама и отличалась чрезвычайной воинственностью, но бойцов-амазонок у себя в войске по-видимому не имела [Polyen. Str. VIII, 56]. Женщины савроматов по склонности к вооружению и личному участию в войне во всем соответствуют скифскому женскому «военному стандарту»: они отправляются в боевые походы вместе с мужчинами, ездят в мужской одежде на охоту, стреляют из луков и мечут дротики. В своем стремлении обрести ловкость подлинно профессионального воина савроматки не останавливаются даже перед членовредительством: чтобы укрепить и сделать более свободной правую руку, они выжигают себе еще во младенчестве правую грудь. Не убив врага, савроматки не могли вступить в полноценный брак и некоторые из них так и жили до старости в безбрачии, поскольку не имели удачи в войне [Herod. IV, 117]. Однако даже создание семьи не могло помешать этим вооруженным фуриям принимать личное участие во всеобщих военных походах своего племени [Ps.-Hipp. De aère, 24]. Свидетельства античных писателей о массовой вооруженности скифо-сакских и савроматских женщин подтверждается данными археологии. Как отмечает Т.В. Мирошина, у савроматов процент женских погребений с оружием и конской сбруей к числу всех женских погребений приблизительно одинаков во все савроматское время (конец VII-IV вв. до н.э.) и составляет - 29-38%. «Он подобен, - делает вывод Т.В. Мирошина, - количеству женщин с оружием у скифов (25-37%), что и неудивительно, так как это родственные народы и савроматов вполне можно считать, как их называл Гиппократ, - «скифским народом». Важно отметить, что у сарматов процент женских погребений с оружием значительно ниже, причем этот показатель постепенно уменьшается почти до нуля (от 14% - в прохоровское, до 0,04% - в среднесарматское время)» [Мирошина. 1990. С. 168]. Сопоставление вышеприведенных цифр с аналогичными показателями по женским захоронениям тасмолинской культуры Центрального Казахстана (предположительно культура исседонов или агриппеев) приводит к немаловажному выводу об отсутствии специализированной женской военной субкультуры в среде сарматских (аланских) племен Азии. Так, если все тасмолинские женские погребения периода VII-VI вв. до н. э. имели военную атрибутику (конную сбрую), то для рубежа III века н. э. (т. е. после прохода по этим землям сармато-аланской орды) не было раскопано ни одного женского захоронения, которое содержало бы оружие или конный инвентарь [Маргулан и др. 1966]. (Примечательно, что в территориально достаточно близком сакском могильнике Уйгарак для периода VII-V вв. до н. э. около 42% женских погребений имело оружие и соответствующий конный инвентарь [Вишнев- 62
Γη а в a Π екая. 1973. С. 8-59]). В другом промежуточном центре раннего этногенеза аланов - в Семиречье - среди погребений усуней периода V в. до н. э. - III в. н. э. также нет ни одного женского погребения с уздой или оружием [Акишев. Кушаев. 1963]. Еще в 1947 году Б.Н. Граков пришел к заключению об отсутствии в социальном быту и культуре аланского этноса своеобразной субкультуры вооруженных женщин-амазонок. (Ученый считал, что наибольшее количество вооруженных женщин имелось у савроматов на так называемом блюменфельдском этапе (VI-IV вв. до н .э.), их число резко уменьшается для прохоровской культуры (IV-II вв. до н. э.), чрезвычайно мало в среднесарматской культуре (II в. до н. э. - II в. н. э.) и совсем нет амазонок в собственно аланской культуре (II-IV вв. н. э.) [Граков. 1947. С. 121]. И хотя сегодня открыты богатые женские погребения с оружием, несомненно принадлежащие аланам Ι-ΙΙΙ вв. н. э. [Прохорова. Гугуев. 1988. С. 40-49], все же главный вывод Б.Н. Гракова, разумеется, с внесением необходимых корректив, сохраняет и доныне свою актуальность. М.И. Ростовцев и другие исследователи полагали, что в основе легенды о происхождении савроматов лежат действительные события. По Геродоту, местом формирования этого объединения кочевников были степи на побережье Меотиды, около торжища Кремны [Herod. IV, 110-117]. Это торжище, как справедливо указывает Мачинский, могло возникнуть на пустынном северо-западном берегу Меотиды (Азовское море) только в результате контактов греков с местным скифо-савромат- ским населением. Проникновение же греков в эту окраинную область ойкумены трудно представить ранее, чем в самом конце VII в. до н. э. Исходя из этого, формирование савроматского этноса могло произойти никак не ранее рубежа VII-VI вв. до н. э. Таким образом, представляется очевидным, что ни происхождение савроматов, ни их отмеченная в античных источниках история (совместные военные походы со скифами), ни культурно-политическая ориентация этого народа (на союз со Скифией), ни даже материалы археологических раскопок не дают никаких оснований к тому, чтобы оторвать савроматов от собственно скифов (по отношению к которым савроматы безусловно являются самыми близкими родовичами), а уж тем более заподозрить их в возможности стать ядром объединения неких антискифских сил. Д.А. Мачинский, разбирая в своей статье основные положения «автохтонистской» концепции К.Ф. Смирнова, приходит к аналогичному выводу. Он пишет: «... Нет никаких оснований отводить всю огромную область вплоть до зауральских степей савроматам и приписывать им какие-либо памятники VIII- VII вв. до н.э., а также вводить новое, расширенное, «археологическое» понимание названия савроматы, отличное от понимания его античными авторами» [Мачинский. 1971. С. 37]. 63
Этническое пропсхожаенпе апзн: верспп η Факты Вообще, следует заметить, что современная историческая наука должна, наконец, подвергнуть основательной ревизии ранее принятую методологию - непременно выводить родословную новых народов из племен уже известных, и либо обитавших ранее в точке начала нового этногенеза, либо лингвистически близких. Данные этнографии (и шире-этнологии) свидетельствуют: сколь бы малым и экономически тщедушным ни было бы каждое конкретное племя, однако оно будет всеми силами поддерживать свою этническую индивидуальность пока и поскольку у него имеется возможность сохранять властную этническую иерархию, а следовательно сохраняется некоторая степень внешнеполитической свободы. Заставить полноценный этнос (а уж тем более этнос древний, имеющий богатую историю и достаточно развитую внутреннюю иерархическую структуру) забыть самого себя и добровольно стать «ядром» для формирования некоего нового этноса - невозможно. Как верно заметил осетинский ученый Ю.С. Гаглойти в приложении именно к истории алан: «До тех пор, пока аланы сохраняли свое этническое название, они не растворялись ни в гуннской, ни в готской, ни в вандальской среде и сохраняли свою этническую индивидуальность» [Гаглойти. 1966. С. 121-122]. Именно поэтому вызывают обоснованное недоумение те положения К.Ф. Смирнова (и, к сожалению, некоторых его последователей), в которых известный археолог пытается продекларировать (именно продекларировать, поскольку обосновать невозможно) заведомо противоречивую «полиэтническую» концепцию раннего этногенеза сарматских племен, которые будто бы могли произойти от слияния вполне полнокровных племен массагетов, исседонов и дахов. Обаяние научного имени К.Ф.Смирнова (внесшего, без всякого сомнения, огромный вклад в развитие сарматологии) способствует, к сожалению, тому печальному факту, что главные тезисы его «полиэтнической» концепции тиражируются некоторыми учеными без должного критического осмысления. То же самое следует сказать и о «социальных» версиях происхождения алан. Одну из таких версий в наиболее завершенном виде выдвинул В.А. Кузнецов на страницах своей последней по времени издания монографии «Очерки истории алан» [Кузнецов. 1992. СИ; 19-20]. Суть этой концепции в следующем. Исследователь считает, что в конце I тыс. до н. э. - в начале I тыс. н. э. племя аорсов не было единым и монолитным («исследования советских археологов показали, что об этом единстве не может быть и речи»), а представляло собой некое объединение племен. Причину этого В.А. Кузнецов, кроме уже упомянутой поли- этничности (археологический фактор), видит в факторе географическом - «одно племя, как бы велико оно ни было, не могло занимать и контролировать такую 64
Γ η а в a II огромную территорию». Исходя из этих посылок, В.А.Кузнецов, вслед за Страбоном20, делит аорсов на два территориальных отдела - аорсов и верхних аорсов. Нижние аорсы, по его мнению, занимали большую часть равнинного Предкавказья, включая Ставропольскую возвышенность, Северо-восточный Кавказ и предгорья Кавказского хребта. Верхние аорсы населяли междуречье Волги и Дона, Северный Прикаспий и Южное Приуралье. Эти аорсы, по мнению В.А. Кузнецова, вели караванную торговлю, были богаты и многочисленны. Затем «сираки, аорсы и другие сарматские племена слились в одно полиэтническое объединение под новым и общим для всех именем «аланы». Это соображение В.А. Кузнецов подкрепляет свидетельством римского историка Аммиана Марцеллина о том, что аланы «подчинили себе β многочисленных победах соседние народы и распространили на них свое имя, как сделали это персы».21 Далее то ли среди аланов, то ли среди аорсов - понять этого не удается, поскольку эту часть своей «социальной» концепции В.А. Кузнецов излагает весьма непоследовательно и зыбко - выделилась некая социальная группа, которая вела караванную торговлю и потому стала особенно богатой. Эта социальная группа взяла на себя особое самоназвание «аланы» - «благородные», которое «было призвано подчеркивать особое значение и социальное превосходство носителей этого имени среди окружающих их народов» [Кузнецов. 1992. С. 19]. В подтверждение последнего тезиса неожиданно приводится сообщение Аммиана Марцеллина о том, что все аланы одинаково благородного происхождения.22 Заканчивая изложение своей концепции, В.А. Кузнецов делает парадоксальный вывод, что после сирако-аорской войны 49 г. н.э. термин «аланы» теряет свое социальное значение и «становится популярным этниконом». При ближайшем рассмотрении «социальная» концепция происхождения этнонима «аланы» не выдерживает ни малейшей критики. Выше мне уже приходилось цитировать мнение известного советского археолога-сарматоведа К.Ф. Смирнова о том, что ни один признак погребального обряда сарматов нельзя соотнести с конкретным сарматским племенем ввиду большой близости погребального обряда всех сарматских племен [Смирнов. 1984. С. 121 - 122]. Поэтому неясно, что же имеет ввиду В.А. Кузнецов, утверждая, что «исследования советских археологов» ясно свидетельствуют об отсутствии этнического единства среди аорсов. При этом В.А. Кузнецов ссылается на более раннюю работу К.Ф. Смирнова,23 из которой-де следует, что «судя по археологическим данным, в частности по наличию на территории аорсов различных погребальных обрядов, в состав аорсского объединения входили многие родственные сарматские кочевые племена» [В.А. Кузнецов. 1992. С. 12]. Однако при 5 Заказ №217 65
Этническое происхождение апан: версии и Факты ознакомлении с указанной статьей становится очевидным, что говоря о различных погребальных обрядах на территории занятой аорсами, К.Ф. Смирнов имеет ввиду только местные племена несарматского происхождения и, напротив, специально подчеркивает по сути идентичность археологической культуры разных племен сарматов. Эти положения К.Ф. Смирнова абсолютно не противоречат друг другу, поскольку понятно, что аорсы были завоевателями новых территорий (в том числе и тех регионов, на которые указывает В.А. Кузнецов) и пришли на землю, которая до них отнюдь не пустовала. Как из сообщения К.Ф. Смирнова можно сделать вывод об этнической разобщенности аорсов знает, по-видимому, только сам В.А. Кузнецов. Столь же умозрительным следует признать и другой основной аргумент В.А. Кузнецова - о невозможности силами одного племени держать под контролем обширную территорию. Летописи буквально всех сколько-нибудь организованных кочевых орд противоречат этому положению ученого. Даже если объединить всю территорию аорсов воедино, то пространство от Дона до Урала будет примерно соответствовать расстоянию от Дона до Дуная - территория, которую до сарматов занимали европейские скифы, этническую монолитность которых вряд ли можно подвергнуть сомнению. Разделяясь, как и все кочевники, на отдельные роды, скифы были тем не менее достаточно едины и сильны, чтобы эффективно контролировать всю подвластную им землю и даже вынудить к бегству огромную армию Дария. Племя жужаней до своего разгрома в 552 г. тюркютами хана Бумына господствовало на географическом пространстве более чем в три раза большем, нежели территория племени аорсов. Держава тюркютов в конце VI века простиралась от Волги на западе -до государства Когурио в Северной Корее на востоке. На севере пики тюркютских латников упирались в горы Алтая и Яблонового хребта, а на юге их кони пробирались каменистыми тропами предгорий горной системы Куньлунь.24 Общая же площадь территории тюркютской державы в эпоху максимального могущества превосходила территорию аорсов более чем в 8,5 раз. И эта земля собиралась, организовывалась и защищалась силами одного численно весьма небольшого кочевого племени! Мнение В.А. Кузнецова о караванной торговле аорсов на верблюдах азиатскими товарами также недостаточно обосновано, поскольку является простым повторением информации Страбона. К сожалению, В.А. Кузнецов почему-то упускает из вида, что сообщения всех других античных источников, повествующие о занятиях сармато-алан вообще и аорсов в частности, никак не подтверждают это сообщение Страбона о «караванной торговле», а наоборот, - прямо противоречат ему. Все античные источники, исключая данное конкретное сообщение Страбона, называют по существу только два рода постоянных занятий сарматов (аорсов и 66
Г а а в a II аланов в том числе) - кочевое скотоводство и военные походы, причем совокупная доля материальных богатств, которые давали военные походы, не идет ни в какое сравнение с экономической эффективностью мирного скотоводства. С момента форсирования сарматами Дона, они с каждым годом приобретали все больше специфически военных черт, постепенно превращаясь в народ профессиональных воинов. Эту особенность алан хорошо передал в своем описании Аммиан Марцеллин (IV век н. э.), который, в отличие от Страбона, не только читал о сарматах в других историко-географических сводах, но и лично воевал с ними в качестве римского офицера. Обстановка перманентной войны, властно требующей постоянной мобилизации всего сармато-аланского этноса, выработала в этом народе совершенно особые религиозно-этические нормы поведения и очень своеобразный национальный менталитет. Ключом к нему служит понятие о воинской доблести и чести, возведенной в абсолют. Душа любого аланского (сарматского) мужчины была буквально пропитана сознанием гордости за национальное военное признание своего народа и неразрывно связанным с этим весьма щепетильным чувством личной чести как чести воина. Хорошей иллюстрацией вышеизложенного служит история о доблести простого аланского воина, описанная Никифором Вриением. В Малой Азии во время одного из сражений между турками и византийцами в кольцо врагов был захвачен один из императорских евнухов, который, изумляя всех своим ростом и силою, отчаянно отбивался. Князь Алексей из царствующего рода Комниных врубился в кольцо турок и буквально вырвал евнуха из под ударов ятаганов. Раздосадованные турки с удвоенной яростью навалились на самого Комнина, тем более что вокруг него оказалось всего несколько человек солдат. Тогда один алан «из числа вступивших по найму в отряд благородного Исаака, по имени Арабат, видя, что варвары нападают с величайшей яростью и необычайной стремительностью и что братья (Комнины), одни с немногими воинами, подвергаются опасности, и боясь, чтобы с каким-нибудь из них не случилось какой беды, приглашал товарища, по имени Хаскарис, из подручных Алексея Комнина, вместе с ним сойти с лошадей и ударить на врагов копьями». «Стыдно будет», - сказал Арабат, - «если в присутствии аланов мужи благородные и именитые подвергнутся опасности: срам падет тогда на весь алан- ский народ!». Далее Вриений пишет, что Хаскарис отверг предложение Арабата «будто бы не столько благоразумное, сколько смелое». По мнению Хаскариса, на открытой и ровной местности, спешившись, аланы только подвергли бы себя смертельной опасности и не принесли бы никакой пользы своему сюзерену. Хаскарис предложил подождать немного и доскакать до видневшихся неподалеку скалистых теснин и уже там, сойдя с коней, отвлечь на себя турок. 67
Втнпческое пропсхожлеипе апан: верспп η Факты В ответ Арабат, выбранив Хаскариса «по-варварски», тотчас же спрыгнул с коня и ударив его кнутом, чтобы он ускакал за отступающими византийцами, с копьем наперевес пеший вступил в бой! Изумленные его храбростью турки остановили лошадей, а затем закружились вокруг него, пытаясь зарубить. Однако убить профессионального аланского воина - потомственного искусного ратоборца оказалось не так то просто. «В руке Арабата, - указывает Вриений, - было короткое копье: первого попавшегося турка он ударил этим копьем в грудь и сбил его с лошади. Другой турок пустил в него стрелу и ранил ей правую его руку; но он вырвал стрелу из раны и ею же, как некогда Брасид [знаменитый спартанский полководец времен Пелопонесской войны - Н.Л.], отомстил варвару. Устрашенные таким его мужеством, варвары немного отступили. Пользуясь этим случаем, он взошел на кровлю (какого-то строения) и оттуда поражал неприятелей стрелами». Воспользовавшись этой передышкой византийцы во весь опор рванулись к спасительным теснинам. Вдруг опамятовшись и увидев, как буквально из-под носа ускользает богатая добыча, турки оставили Арабата и яростно атаковали отступавших византийцев. Однако время и расстояние были уже упущены и, опираясь на теснины, Алексей Комнин вместе со своими воинами сумел отбить этот натиск. Осознав, что ситуация резко ухудшилась, а противник теперь неуязвим, турки ускакали прочь. Византийцы же, отступив немного, спешились и остановились в безопасном месте. «По наступлении ночи пришел к ним и тот алан, который прежде сошел с лошади. Таким образом все спаслись, - никто не был взят в плен, ни убит», - заключает свой рассказ Никифор Вриений.25 Этот поступок Арабата - мгновенный слепок с тысячелетнего монументального духа степного богатыря - презирающего жизнь, если в ней не остается места для чести. Профессиональный воин, он хорошо понимал, что сойти с лошади в чистом поле с копьем в руках, имея против себя многочисленных конных противников - означает 100% гибель, отвратить которую ничто, кроме Божьей воли, не в силах. Изнурят, закружив вокруг бесконечную конную карусель, вырвут арканом копье из ослабевших рук, стиснут ногайкой горло и, захлестнув ноги ременной петлей, поволокут по земле на верную смерть, оставляя на острых степных камнях куски кровоточащего мяса. Это, если есть время потешиться, поглумиться над угасающим от яростного бессилия врагом. Ну, а если времени нет, остановит осман верткого коня своего, сорвет с плеча тетиву заброшенного за спину лука, смачно выдохнет, оттягивая звенящую струну к отверделой скуле, - свиснет стрела и прошибет насквозь... С 15-20 шагов - ничто не остановит ее: любой войлок, любую кольчугу - все насквозь!.. Арабат хорошо знал, что нет османам равных в стрельбе из лука. Знал - и спрыгнул с коня; понял, что смерть стоит за плечами - и ринулся с 68
Γ η а в a II копьем в руках в последний яростный бой, - верил, с молоком матери впитал в себя, что так и только так должен поступать настоящий аланский воин!.. Такая огранка национального менталитета аланского народа (и родовичей других сарматских племен) определяла соответствующее отношение сарматов и алан ко всем другим видам человеческих занятий - как к профессиям неполноценным, ущербным, недостойным настоящего человека. Исключение составляла лишь профессия чабана-скотовода - это было делом пращуров и дедов, это уважали. Особое же неприятие в этой среде профессиональных солдат вызывало торгашество в любых его формах. Торговец, купец, ростовщик - все это, по мнению аланских воинов, были недочеловеки, рабы чистогана, человеческая плесень без имени, без рода, без чести, определенный самим Богом (потому что вполне заслуживает этой участи) объект грабежа и насилия. Презрение - вот тысячелетнее стойкое чувство, которое испытывал свободный воин-кочевник к унылым и трусливым, а подчас - за стенами городов, вдали от степных дорог - разнузданным завсегдатаям караван- сараев. Даже убийство такого человеческого червя считалось малопочетным делом и, экспроприируя караваны заморского добра, степные воины, при отсутствии сопротивления, в 99 случаях из 100 оставляли в живых насмерть перепуганных «курдючников». Сама мысль, что весь народ аорсов (боевого племени, которое в числе первых двигалось в общем сармато-аланском натиске на запад) - был способен в погоне за золотом променять горячего саурага на двугорбую спину «корабля пустыни» - означает глубочайшее непонимание главных психологических доминант арийского сознания степняков и оценку этого сознания с приземленно-социоло- гизированной точки зрения сегодняшнего дня.26 Примечательно, что известный исследователь этногеографии Причерноморья Д.А. Мачинский, упоминая в одной из своих работ об активизации торговли на берегах Меотиды (т.е. как раз в области верхних аорсов Геродота), связывает ее развитие, начиная с IV в. до н. э., исключительно с деятельностью греческих купцов [Мачинский. 1971. С. 45]. Ю.Г. Виноградов в специальной работе, посвященной военно-политической истории сарматов в I веке н. э., справедливо отметил, что замечание Страбона о посреднической караванной торговле аорсов приходит в противоречие со страбоновской же информацией о примитивном характере обмена номадов натуральными продуктами собственного производства. Например, о городе Танаисе Страбон пишет: «Это был общий торговый центр азиатских и европейских кочевников, с одной стороны, и прибывающих на кораблях в озеро с Боспора, с другой; первые привозят рабов, кожи и другие предметы, которые молено найти у кочевников...» [Strabo. XI. 2. 3]. Богатство аорсов, указывает далее Ю.Г. Виноградов, объяснялось не торговлей, которой это воинственное племя не занималось, а 69
Этническое происхождение ааан: верспп η Факты выгодой географического расположения их владений, которое позволяло аорсам конвоировать прибывавшие из Индии и Переднего Востока через Мидию и Армению караваны по южнорусским степям, получая за это вознаграждение не только для покупок в боспорских городах предметов роскоши, но и в качестве пошлины и платы за обеспечение безопасности - сами эти драгоценные вещи в полихромном стиле восточного производства. Аналогичное положение имело племя скенитов, которые, согласно другому рассказу Страбона [XVI. 1. 27], обеспечивали безопасность и умеренное взимание пошлин с торговых караванов, следовавших через пустыню из Сирии в Селевкию и Вавилон [Виноградов. 1994. С. 161]. (Впервые подобное истолкование причин благосостояния аорсов было сформулировано еще М.И. Ростовцевым: «Придонские аорсы считались очень богатым племенем. Оружие и одежда их покрыты были золотом. Богатство их было результатом того, что они заняли старый вышеупомянутый путь из Индии и Вавилонии через Мидию и Армению к Танаису. Платежи купцов давали им большие средства и позволяли им щедро платить боспорским грекам за вино, одежду и драгоценные вещи» [Ростовцев. 1918. С. 130]). Невозможно не согласиться с мнением В.А. Кузнецова о том, что этноним агуа имеет прямую фонетическую связь с этнонимом alani, как это было убедительно показано в работах М. Фасмера и В.И. Абаева27. (Что, кстати, не исключает, а скорее предполагает последующее перенесение этого этнонима иноязычными народами, уже как географический термин, с названия этноса на место его первоначальной локализации (прародины) - Алтайские горы; ср. маньчжурское - alin - Алтай.)28 Вместе с тем, утверждение В.А.Кузнецова, что этнонимы aria и alani - в значении «благородные» - имеют социальное значение и призваны будто бы «возвысить определенную группу сарматов» над другими сарматскими племенами совершенно бездоказательно, поскольку не подтверждено ничем, кроме предположения о «караванной торговле аорсов». Ссылка на Аммиана Марцел- лина, которую в качестве аргумента приводит автор «социальной» концепции этногенеза аланов, очень некорректна, поскольку когда римский историк указывает в своей работе, что все аланы равно благородного происхождения, то делает это он с целью прямо противоположной мнению В.А. Кузнецова, а именно - показать, что в среде аланов имелось (или по крайней мере - провозглашалось) полное социальное равенство.29 Вообще, при чтении данного отрезка работы В.А. Кузнецова невольно возникает мысль, что автор как бы опасается употреблять термин «национальный - национальное», а вместо него повсюду использует термин «социальный - социальное», что, очевидно, по смыслу совсем не одно и тоже, а методологически глубоко неверно. Иначе, кроме как нарочитым смеше- 70
Γ π а в a II нием смыслового значения вышеуказанных терминов трудно объяснить, например, такое высказывание автора: «наименование «аланы» - «благородные» ... было призвано подчеркивать... социальное (? - Н.Л.) превосходство носителей этого имени среди других народов». [Подчеркнуто мной - Н.Л. См.: Кузнецов. 1992. С. 19]. Суммируя вышесказанное, следует сделать вывод, что «социальная» концепция раннего этногенеза сармато-алан (а точнее, подмена этногенеза - естественного и неизбежного процесса в истории любого народа - умозрительной социоло- гизированной схемой), выдвинутая В.А. Кузнецовым, не может быть признана удовлетворительной ни с источниковедческой точки зрения, ни с позиций элементарной логики. В наибольшем своем значении эта «концепция» - только предположение, на которое, разумеется, каждый ученый имеет неотъемлемое право. Своего рода версию «социальной» концепции происхождения алан представил в своем недавнем обобщающем труде, посвященном сарматам Дона В.Е. Максименко. Исследователь, повторяя ранее высказанное и, к сожалению, лишенное какой-либо доказательной базы мнение А.О. Наглер и Л.А. Чипировой30, считает, что аланы приобрели особую военно-политическую силу только к концу II в. н.э. Первоначально, по мнению В.Е.Максименко, «аланами» назывались некие наиболее активные группы кочевников, действовавшие в рамках общесарматских союзов. Эти группы формировали сильные боевые орды, способные перемещаться на далекие расстояния. Постепенно именно эта способность к организации дальних набегов позволила им выделиться из общесарматской среды и установить свое политическое господство на огромной территории.31 Весьма симптоматично, что В.Е. Максименко (точно так же как ранее А.О. Наглер) подчеркнуто тезисно излагает свою версию раннего этногенеза алан. Это не удивительно, поскольку всякий другой подход невозможен в принципе - версия об аланской военно-дружинной прослойке, сотканной из представителей различных сарматских племен, не только не имеет ни малейшего следа в древних источниках, но и прямо противоречит многочисленным сведениям древних авторов о конкретной территории проживания вполне конкретного народа аланов. Возможно, вряд ли следовало вообще упоминать об этом частном мнении известного исследователя, если бы не его давняя и твердая приверженность «автохтонистской» школе К.Ф. Смирнова. «Социальная» точка зрения В.Е. Максименко на алан как на военную дружину неких общесарматских мобильных отрядов - это своего рода отчаянная попытка одним рывком преодолеть все более расширяющуюся пропасть между пополненной многими новыми фактами научной нарративно-археологической базой и старыми представлениями «автохто- нистов», которые формировались и крепли еще в 60-70-х годах XX столетия. В этом 71
Этническое пропсхожаеипе алан: версии η Факты качестве «последнего штурма» объективно сложившейся парадоксальной дилеммы концепция известного ростовского археолога, несомненно, представляет определенный интерес. Ясное представление о географических, этнических и внешнеполитических условиях, при которых начался этногенез сармато-аланских племен, просто немыслимо без ясного же представления о предшествовавшей этому событию этногеографической карте Азии: от Урала и Каспия - на западе, до Тувы и Монголии - на востоке. Пока эта карта довольно фрагментарна, что является неизбежным следствием устойчивой традиции европейского сарматоведения, уделявшего, к сожалению, вплоть до недавнего времени чрезмерно большое внимание (прежде всего в области археологии) регионам Северного Причерноморья, Прикаспия и Южного Приуралья в ущерб этногеографии и археологии центральных и восточных регионов Азии. Между тем, уже проведенные на Востоке археологические раскопки дают впечатляющую картину единообразной восточноиранской (скифо-сакской) кочевой культуры VIII-IV вв. до н. э., которая простиралась на колоссальной территории Восточного Поволжья, Южного Приуралья, Средней Азии, Казахстана, Семиречья, Памира, Тянь-Шаня, Южной Сибири, Алтая, Тувы и Западной Монголии. Даже с учетом уже проведенных археологических изысканий традиционное представление о исконности происхождения этнического предшественника сарматов - скифского этноса и культуры в европейской Скифии должно быть пересмотрено.32 Так, например, если в Северном Причерноморье скифская археологическая культура известна лишь с начала VI в. до н. э., то сакская культура Казахстана и Средней Азии - с VIII-VII вв. до н. э.33 Для территории Средней Азии и Ирана сакские племена определенно фиксируются с VII-VI вв. до н.э. античными источниками (Аристей, Гекатей)34 и ахеменидскими надписями, а археологические материалы позволяют считать эту дату еще более древней - до VIII в. до н. э. Следовательно, местонахождение первичного этнокультурного центра Скифии (ниже мы увидим, что этот фундаментальный постулат имеет прямое отношение и к истории сарматов) должно быть перенесено далеко на восток. Западная Скифия от низовьев Дуная до реки Урал являлась лишь западной периферией огромного монолита евразийской скифо-сакской культуры, ныне обозначаемой некоторыми исследователями как «Скифский мир». Этот очень удачный и емкий термин обнимает культуру европейских скифов (до р. Дон), скифскую же культуру савроматов (Волго-Уральский регион), тасмолинскую и кулажургинскую культуры Казахстана, сакскую культуру Приаралья, Семиречья, Киргизии и Памира, большереченскую культуру Западной Сибири, тагарскую культуру Минусинской котловины, культуру саков в Восточной Сибири (Тува, так 72
Γ π а в a II называемая культура «уюк»). Ряд авторов также соотносит со «Скифским миром» пазырыкскую культуру Горного Алтая, культуру Улангом в Западной Монголии, культуру плиточных могил в Восточной Монголии и Забайкалье, культуры европеоидов Ордоса (Северный Китай). Хотя, по нашему мнению, последние четыре археологические культуры нельзя прямо соотносить со «Скифским миром», все же представляется несомненным, что скифский восточноиранский суперэтнос имел глобальный евразийский масштаб, а в культурологическом аспекте отличался чрезвычайной монолитностью. (В качестве необходимой ремарки отмечу, что культуры Пазырыка, Улангома и, возможно, культуру белых кочевников Ордоса предпочтительнее, на мой взгляд, связывать с асским (протоаланским) этническим сообществом. В отличие от этих культур плиточные могилы Забайкалья и Монголии надежнее, по-видимому, соотносить с протохуннским монголоидным населением, которое усвоило в зоне контакта некоторые культурные и социальные новации своих иранских соседей). Н.Л.Членова выделила десять наиболее универсальных элементов скифо- сакских культур, распространенных в VII-III вв. до н.э. по всему Скифскому миру и выполнявших важную оборонительную, религиозную или утилитарно-прикладную нагрузку [Членова. 1993. С.49-75]. К таким компонентам, почти не имеющим локальных вариантов (однако не исчерпывающих, впрочем, всей полноты региональных скифо-сакских параллелей) относятся: бронзовые удила со стремевидными концами (Рис. I. Раздел «Иллюстрации»); боевые шлемы «кубанского типа» (Рис. II); металлические зеркала с бортиком и крепежной петлей на обороте (Рис. III); литые котлы на поддонах с кольцевыми или полукольцевыми ручками (Рис. IV). При всей культурологической значимости этих предметов их трудно считать абсолютно надежными, знаковыми этническими определителями. Понятно, что и бронзовые удила, и боевые шлемы, металлические зеркала и котлы представляли собой определенную ценность в качестве военных утилитарных трофеев, могли быть захвачены иноплеменниками в ходе войны, а затем успешно эксплуатироваться по прямому назначению в другой этнической среде. Такого рода соображения невозможны по отношению к другой части общих для всего Скифского мира предметов, а именно тех, которые имели помимо утилитарного, также и сакральное назначение. Это наконечники стрел - наиболее полно сохраняющаяся в захоронениях часть единого комплекса «лук, стрелы, колчан», который у восточноиранских кочевников носил сакральный характер и при возможности передавался по наследству [Симоненко. Лобай. 1991. С.70]. Это скифские акинаки - специфическая форма кинжала или короткого меча (у сармато- алан меч вообще), имевшие по свидетельству Геродота [Herod. VI, 62] функцию 73
Этническое пропсхожаенпе ааан: верспн η Факты зримого символа бога войны, а также четыре мотива звериного стиля, несомненно, пришедших из глубокой древности и обладавших магическими функциями. Рассмотрим поочередно эти важнейшие компоненты единой скифо-сакской кочевой культуры и определим их соответствие (или, наоборот, различие) с аналогичными группами сакрализованных предметов у сармато-алан. Бронзовые наконечники стрел скифского типа с ромбической и лавролист- ной головкой, двух- или трехлопастные, втульчатые широко распространены по всей территории Скифии от района Северного Причерноморья и Кавказа до Минусинской котловины и Тувы. Известны случайные находки подобных стрел в Монголии и Ордосе. Это сравнительно легкие и сложные по технологии изготовления наконечники, многие из которых имеют специальный шип увязания, расположенный на втулке или у основания пера (Рис. V - VII). По мнению большинства исследователей, втульчатые лавролистные или ромбические наконечники идентичны на всем пространстве Евразии, причем их форма в боевом отношении нерациональна: гораздо более устойчивы в полете стрелы трехгранные иещеболее-пулевидные[Членова. 1993. С.51]. Последние типы стрел были известны скифам как на западе, так и на востоке их ойкумены, но не получили сколько-нибудь широкого боевого применения [Галанина. Алексеев. 1990; Киселев. 1949]. Такая специфическая, трудоемкая в изготовлении и сложная в боевом использовании стрела не могла быть изобретена одновременно в разных территориальных центрах Скифии, тем более что ни до, ни после скифской эпохи такая форма наконечника стрелы не применялась. Как считает Н.Л.Членова, лавролистно-ромбический наконечник был изобретен скифами в каком-то одном месте (следует, видимо, понимать, что это произошло близ центра их исторической прародины), а затем, наряду с другими вещами скифской эпохи, был распространен победоносными скифскими лучниками по различным регионам Евразии. Это объяснение, впрочем, оставляет открытым вопрос о причине упорной приверженности скифов именно к такому - сложному и трудоемкому в изготовлении - наконечнику стрелы. Причину этого следует искать в каких-то религиозных воззрениях или сакральных обычаях скифо-саков. Сармато-аланские наконечники стрел, обнаруженные в разновременных и разнотипных захоронениях, в абсолютно подавляющем большинстве случаев резко отличаются по своей форме от втульчатых, ромбических и лавролистных наконечников скифов. Отдельные находки скифского типа наконечников стрел в сармато-аланских могилах свидетельствуют, по мнению некоторых исследователей, не об их боевом, а скорее о ритуальном использовании - в качестве амулетов [Абрамова. 1987. С. 151; Гущина. Засецкая. 1994. С. 10]. Вообще тип втульчатых 74
Γ π а в a II наконечников, как убедительно показал в своем исследовании А.М.Хазанов, был несвойственен для сармато-алан, повсеместно использовавших для своих стрел со времени раннесарматской эпохи черешковые наконечники [Хазанов. 1971. С.35-38]. Исследователь отмечал также, что в Сибири, на Алтае и в Монголии древнейшие экземпляры черешковых бронзовых наконечников известны с VIII-VII вв. до н.э. и уже отсюда распространились к западу. Приверженность сармато-алан именно к черешковым типам наконечников стрел можно расценивать, таким образом, как зримое подтверждение гипотезы об их этническом формировании на далеком азиатском востоке, причем за пределами сферы консолидированного распространения культур Скифского мира. Последнее предложение хорошо иллюстрируется составом вооружения из сармато-аланского погребения I в. н.э. у села Пороги, в частности набором наконечников стрел (Рис. VIII). Один из обнаруженных наконечников - трехлопастной, с треугольной головкой и прямым углом атаки лопасти - является классическим сарматским типом наконечника (Рис. VIII, 2). Близок к нему другой тип наконечника (количественно преобладающий в захоронении) - трехлопастной с острым углом атаки (3). Оба эти наконечника широко представлены в аланских захоронениях, особенно в могильниках Средней Азии (Тулхарский, Лявандакский, Кую-Мазарский) и Афганистана (Тилля-тепе), датируемых Ш-П вв. до н.э. [Литвинский. 1965. С.78-81; Симоненко. Лобай. 1991. С.45]. В этот регион данные типы наконечников несомненно попадают вместе с приходом сюда сармато- аланских войск. Функционально и технологически к вышеназванным типам наконечников относится и другой тип наконечника, обнаруженный в Порогах, - с округлыми гранями и муфтой-упором при переходе в черенок (Рис. VIII, 4). Тяжесть этого наконечника, скорее всего, свидетельствует об его использовании в качестве «бронебойного», т.е. для стрельбы по хорошо защищенным доспехами «латным» войнам. Исключительный интерес представляют так называемые хуннские наконечники стрел, обнаруженные в захоронении наряду с сарматскими. Наиболее типичен в качестве специфически хуннского вооружения ярусный наконечник (Рис. VIII, 5). Эти наконечники, оставлявшие на теле своих жертв глубокие рваные раны, появляются в хуннских памятниках Монголии и Забайкалья в конце II в. до н.э. и надолго остаются одним из ведущих типов наконечников хуннских стрел. В Европе этот тип наконечника появляется только в IV веке в результате вторжения армии гуннов. Подобное же сугубо восточное происхождение имеет и типологически очень редкий четырехгранный наконечник с пирамидальной головкой, возможно имеющий указанное выше «бронебойное» назначение (Рис. VIII, 6). 75
Этническое происхождение апан: версии и Факты Украинские археологи А.В.Симоненко и Б.И.Лобай, исследовавшие аланское (по моему мнению - Н.Л.) захоронение в Порогах, пришли к выводу, что лук и колчанный набор, положенные в могилу погибшего или умершего витязя, несомненно попали в Поднестровье откуда-то с востока непосредственно с их хозяином [Симоненко. Лобай. 1991. С.70]. В противном случае, т.е. переходя от владельца к владельцу, колчанный набор со специфически хуннскими стрелами не мог сохраниться в неприкосновенности - стрелы были бы попросту израсходованы. Регион исхода сармато-аланского витязя видится исследователям в неких «заволжско-среднеазиатских территориях», которые по логике должны находиться вблизи от границ хуннской кочевой державы. Таким образом, изложенное выше предположение о возможности формирования сармато-аланского этноса за пределами консолидированного распространения культур Скифского мира получает, по-видимому, некое фактическое подтверждение. Действительно, очень трудно, а вернее невозможно представить себе такую этнополитическую обстановку внутри границ Скифского мира при которой новый этнос, формирующийся на скифской этнолингвистической и культурологической основе, вдруг отверг бы основополагающие военно-сакральные инновации собственных предков, но при этом широко воспринял бы военно- технологические изобретения иноплеменников, вполне чуждых ему в культурологическом и расовом аспекте. Подобная обстановка могла сложиться только в зоне контакта двух различных суперэтносов, т.е. на границе взаимодействия двух (или нескольких) генетически различных и враждебных друг другу этнических сообществ. В этом случае постоянно присутствующая внешняя угроза подхлестывала ускоренное развитие новой этнической системы, стимулируя выработку нового, отличного от прежнего поведенческого стереотипа. В результате новый пассионарный этнос получал уникальную возможность, не оглядываясь на явно устаревшие, но освещаемые традицией каноны, быстро усваивать и эффективно использовать все военно- технические инновации, в том числе и такие, которые разрабатывали и применяли его потенциальные враги. Военно-техническая идея сарматских черешковых стрел, возможно, была воспринята иранскими кочевниками от монголоидных племен порубежья Восточной Скифии, т.е. вызревала на Алтае или в районах расположенных к юго-востоку от этих гор. В пользу такого предложения свидетельствует факт отсутствия стрел скифского типа (с втульчатой лавролистной головкой) в пазырыкских курганах Алтая. Все наконечники стрел, найденные в Ак-Алахинских курганах, однотипные - черешковые, причем сделанные из кости, что указывает на значительную 76
Γ η а в a II давность традиции изготовления таких стрел (Рис. IX, 1-5). В курганах Уландрыка и Сайлюгема обнаружено большое число втульчатых наконечников, форма которых традиционна для многих районов Центральной Азии, но нетипична для скифо- сакских захоронений. Это трехгранные или четырехгранные наконечники со скрытой втулкой, с шипами (вариант - с прямым срезанным основанием) (Рис. IX, 6-16). Наконечники этого типа использовались на востоке Центральной Азии в течение очень длительного периода: от времени карасукской культуры до полного изчезновения во II в. до н.э. [Новгородова. 1970. С. 102; Могильников, Суразаков. 1980. С. 183-189]. Столь длительное бытование втульчатых наконечников этого типа делает невозможным их использование в качестве датирующего материала или этнического определителя. Этого нельзя сказать о других наконечниках, найденных в курганах пазырыкской культуры - трехлопастных, черешковых, бронзовых, которые по своему внешнему виду и назначению могут быть признаны наконечниками сарматского типа (РисЛХ, 17) [Кубарев, 1987. С.70-71]. Относительно небольшое число таких наконечников в курганах пазырыкской культуры на Алтае объясняется, вероятно, их значительной ценностью в сравнении с традиционными костяными наконечниками и отражает, несомненно, начавшийся процесс перехода к качественно новым видам оружия в конце III - начале II в. до н.э. Этот процесс перевооружения был вызван или, во всяком случае, получил новый мощный толчок в связи с событиями почти двадцатилетней войны между племенами юэчжи и хун- нов, которая развернулась в указанный период в Восточной Скифии и в которую в той или иной мере были втянуты все кочевые племена этого обширного региона. Аналогичная тенденция - отказ сармато-алан от традиционного оружия скифов - четко прослеживается в военно-прикладном назначении скифского меча- акинака. Как убедительно показано Н.Л. Членовой, мечи-акинаки вплоть до сарматской эпохи были широко распространены на всем протяжении земель Скифского мира - от Дуная до Ордоса (Рис. Х-ХП). По свидетельству Геродота, помимо прямого военного назначения, акинаки имели важную сакральную функцию - олицетворяли земное присутствие бога войны. « ... Жертвоприношения Аресу совершают они [скифы - Н.Л.] следующим образом: в каждой области по околоткам построены у них следующие святилища Ареса: связки хвороста накладываются одна на другую на пространстве трех стадий в длину и ширину, а в вышину несколько меньше; наверху устраивается четырехугольная площадка; три стороны кургана делаются отвесными, а с одной есть доступ. Ежегодно привозят полтораста возов хвороста, потому что от непогоды это сооружение постоянно оседает. На каждом таком кургане водружен старинный железный меч, и он-то служит кумиром Ареса. Этому мечу они ежегодно приносят 11
Этническое происхождение алан: версии и Факты β жертву рогатый скот и лошадей и еще больше жертв приносят, чем другим богам. А именно: из числа пленных врагов приносят ему каждого сотого мужчину, но не тем лее способом, как скот, а по-другому: совершив возлияние над головами жертв вином, они режут их над сосудом, затем несут кровь на вершину кучи хвороста и обливают ею меч. Наверх они относят кровь, а внизу у святилища совершают следующее: отрубив у всех убитых людей правые плечи с руками, бросают их в воздух, затем, совершив другие жертвоприношения, удаляются; комедия рука остается там, где упадет, а туловище лежит отдельно» [Herod. VI, 62]. Следует специально подчеркнуть, что, невзирая на некоторое разнообразие локальных вариантов, общим для всех акинаков на всей территории Скифского мира является бабочковидная форма перекрестья (с функционально близкими вариантами - сердцевидным и почковидным) и очень часто - с брусковидным или валиковидным навершием. Как неоднократно отмечалось исследователями: бабочковидное перекрестие (и его варианты) является крайне неудобной формой защиты кисти от срыва при ударе на режущие поверхности лезвия [Халиков. 1977. С. 167; Членова. 1993. С.71]. Оптимальную защиту руки воина при одновременном функциональном удобстве использования колюще-режущего оружия обеспечивает прямое (брусковидное) перекрестие. В отличие от последнего бабочковидное перекрестие заставляет излишне жестко зажимать рукоять кинжала или меча в кулаке, при этом рука и продольная линия лезвия оружия образуют так называемый «неудобный угол». В связи с этим весьма показателен факт: ни до, ни после скифской эпохи бабочковидные перекрестия на мечах и кинжалах не использовались, а повсеместно у всех народов Степи заменялись прямым перекрестием (или вариантами этой технической идеи), которое позволяло более удобно и эффективно использовать оружие в бою. Полагаю, что широчайшее распространение бабочко- видных перекрестий в скифскую эпоху на всей территории Скифии объясняется отнюдь не его военными преимуществами, а исключительно тем огромным сакральным значением, которое по мысли скифов имели именно архаичные, наиболее древние формы этого оружия. Неслучайно Геродот специально подчеркивает, что скифы поклоняются именно «ΑΡΧΑΙΚΟΣ ΑΚΙΝΑΚΟΣ». Глубокое религиозное почтение, испытываемое скифами именно к древним образцам мечей и кинжалов, побуждало скифских оружейников вновь и вновь воспроизводить архаичные типы этого оружия. Трудно сомневаться в том, что если бы формирование сармато-алан происходило внутри скифского этносоциального массива или в савромато-сакской среде, т.е. если бы сармато-аланы отпочковывались бы от испытывающей генезис развития части Скифского мира, - в этом случае сарматские и аланские войны должны были бы воспринять акинак как 78
Γ η а в a II военно-культовое оружие. Этого, как мы знаем, не произошло и характернейшая форма скифского акинака с бабочковидным перекрестием отошла в Лету вместе с авторами и адептами этой идеи. Сармато-аланы предпочли прямое перекрестие и кольцевое навершие для рукоятей своего холодного оружия. Ярким экземпляром такого оружия является короткий меч с кольцевым навершием из мужского захоронения у с.Пороги (бассейн Днестра). В Северном Причерноморье такие мечи и кинжалы появляются во II в. до н.э. вместе с пришедшей сюда сармато-аланской кочевой волной и широко бытуют до начала II в. н.э., хотя отдельные экземпляра встречаются и позднее. Как отмечают исследовавшие захоронения в Порогах А.В.Симоненко и Б.И.Лобай, технические характеристики этого меча типичны для множества почти стандартных экземпляров такого оружия, что, несомненно, свидетельствует о массовом усвоении сарматскими оружейниками военно-технической идеи этого изделия (Рис. XIII). Подобно абсолютному большинству сармато-аланских мечей I в. до н.э. -1 в. н.э., клинок из порожского захоронения примечателен тремя инновациями, которые резко отличают это оружие от любого варианта скифского акинака. Это прямое перекрестие (выше мы довольно подробно останавливались на его отличиях от бабочковидного скифского перекрестия); кольцевое навершие рукояти; очень специфические ножны с боковыми крылообразными выступами у устья и окончания (Рис. XIV). Происхождение технической идеи сарматского кольцевого навершия до сих пор является спорным вопросом истории развития сармато-аланского оружия. Некоторые исследователи, вслед за К.Ф.Смирновым, высказываются в пользу его происхождения от одной из форм скифского акинака [Смирнов. 1959. С.320; Хазанов. 1971. С.6-7]. Другие ученые занимают более осторожную позицию, не находя прямой связи между круто изогнутыми волютами серповидного навершия так называемых «савроматских» мечей и кольцевым навершием сармато-аланского оружия [Сланов. 2000. С. 58 ел.]. Наиболее слабым местом предлагаемой версии о происхождении кольцевого навершия путем постепенного «эволюционного» сращивания сильно загнутых, близко подходящих друг к другу волют серповидного навершия мечей савроматов является немногочисленность находок мечей и кинжалов с кольцевым навершием в Приуралье, т.е. именно там, где по мысли сторонников этой версии, проживали савтоматы и где, по логике, встречаемость такого рода находок (а также промежуточных, технически незавершенных вариантов) должна быть максимальной [Хазанов. 1971. С. 10]. Не имея сейчас возможности вступать в полемику по данной проблеме, отмечу лишь один важный момент, который почему-то не нашел пока отражения в специальных работах по 79
Этническое пропсхожаеипе алан: верспп η Факты вооружению сармато-алан. Массовость находок различного размера клинков с кольцевым навершием (только А.М.Хазанов учел при подготовке своей монографии свыше 170 единиц такого оружия), их широчайшее географическое распространение свидетельствуют скорее не о спорадичности и вариантности этой технической идеи (как это было бы в случае постепенной реализации «савроматской» идеи), а о ее массовой и, по историческим меркам, почти одномоментной этнической востребованности. Одним словом создается впечатление, что сармато-аланы взяли на вооружение мечи и кинжалы с кольцевым навершием не только потому, что такое навершие было более удобно, нежели серповидное, но прежде всего потому, что это было их племенное навершие - яркая деталь вооружения, которая зримо удостоверяла военно-этнический суверенитет нового народа. Как неоднократно подчеркивал А.С.Скрипкин, идея местного (волго- уральского) происхождения кольцевого навершия не находит достаточной опоры в конкретном археологическом материале [Скрипкин. 1992. С.34-35]. Напротив, на территории Восточной Скифии традиция изготовления такого типа оружия уходит корнями еще в эпоху бронзы. Кинжалы и ножи с кольцевым навершием в указанную историческую эпоху были широко распространены на территории Северного Китая, Тувы, Алтая, Минусинской котловины; известны они в этих местах и в течение большей части раннего железного века. Их изображения встречаются на оленных камнях, обнаружены они и в погребениях. Только на территории Северного Китая, в памятниках кочевников VI-III вв. до н.э., по последним данным, учтено несколько десятков кинжалов и мечей с кольцевым навершием [Скрипкин. 2000. С.26]. Как и многие другие этнически субъектные и оригинальные идеи сармато-алан, кольцевое навершие находит свою предтечу в культуре Пазырыка. В.Д.Кубарев, исследовавший в течение многих лет курганы пазЫрыкского круга, показал в ряде своих работ, что железные кинжалы и ножи с кольцевым навершием уже ко II в. до н.э. были достаточно широко распространены среди пазырыкцев Алтая. Исследователь подчеркивает при этом, что бронзовые кинжалы с кольцевым навершием, классифицируемые им как 5-й тип алтайских кинжалов, были известны здесь и в более раннее время, а их появление на территории Монголии прямо связано с юго-восточными районами Алтая [Кубарев. 1981. С.34. Рис.3, 5; 1987. С.58]. Отказ сармато-алан от военной и культовой миссии скифского акинака представляется труднообъяснимым фактом только в свете «автохтонистской» гипотезы о размещении прародины сармато-алан между Волгой и Уралом. Любопытно отметить в связи с этим, что так красочно описанный Геродотом обряд 80
Γ π а в a II отсечения правой руки, являясь специфическим ритуалом отправления культа грозового божества, в полной мере сохранялся в религиозной практике сармато- алан [Прохорова. 1998. С.20 ел.]. Эта «загадочная» дилемма имеет довольно простое, на мой взгляд, объяснение: прародина сармато-алан находилась на самой границе восточной периферии Скифского мира, что, с одной стороны, делало этих восточноиранских кочевников более открытыми внешним, неиранским влияниям, а с другой - резко снижало прессинг многовековой общескифской традиции, которого невозможно было бы избежать, если бы протоэтнос сармато-алан занимал географически более центральные позиции в границах Скифского мира. На Алтай (или на географический регион непосредственно примыкающий к этим горам) указывает и последняя своеобразная деталь аланского меча из мужского погребения у с.Пороги - ножны с боковыми крылообразными выступами (Рис. XIV). (Чтобы избежать возможных упреков в некорректном использовании археологического материала, подчеркну, что А.В.Симоненко и Б.И.Лобай, проводившие раскопки этого порожского кургана, связывали его с сарматским племенем аорсов, что, на мой взгляд, в совершенно одинаковой степени умозрительно, как если бы это же самое погребение соотносить, например, с роксаланами. Археологические критерии по которым можно было бы хотя бы предположительно отличить языгов от аорсов, а последних от алан настолько зыбки, что я предпочитаю не пользоваться ими вовсе, а опираться на гораздо более надежные сведения нарративных источников). Крылообразные боковые выступы, используемые для крепления кинжала или короткого меча у бедра, симметрично расположенные у устья и основания ножен, являются уникальной особенностью холодного оружия сармато-аланского мира. Такие ножны по существу являются надежным этническим определителем, поскольку подобной конструкции прочного крепления клинка у бедра нет ни в скифском, ни в савроматском, ни в меотском вооружении. Наиболее ранние находки ножен с выступами известны в Горном Алтае (могильники Уландрык, Боротал, Барбугазы). К сожалению, в указанных комплексах обнаружены лишь деревянные модели ножен с выступами (Рис. XV), подлинные же вещи не найдены, вероятнее всего пазырыкцы не имели ритуальной практики захоронения столь ценных для кочевника в повседневной жизни вещей. По общему мнению специалистов, эти модели с досточной точностью повторяют конструкцию реальных ножен [Амброз. 1986. С.30-31; Симоненко. Лобай. 1991. С.40]. Наиболее ранние находки ножен с крылообразными выступами датируются не позднее II в. до н.э. (сарматские погребения у хутора Красногорского, курган 7 Верхне-Погромного могильника, 1 Прохоровский курган). Следует отметить, что ножны этого типа выполняют роль 6 Заказ №217 81
Этнпческое пропсхожаеипе апан: верспн η Факты своего рода путевых вех, отмечая на географической карте маршрут движения сармато-аланской орды на запад: Тилля-тепе (Северный Афганистан - Рис. XVI- XVII), Косика (Волга - Рис. XVIII), могильник Дачи (Нижний Дон), захоронение у с.Пороги (Днестр). Возникает впечатление, что впервые появляясь у иранских кочевников Горного Алтая не позднее III в. до н.э. (а возможно и ранее), этот тип ножен постепенно «продвигается» по пространствам скифских степей вместе со своими владельцами на запад. В таком случае, если мы знаем этих владельцев под именами сарматов и алан на Волге, Дону и Днестре, то почему же в научной практике до сих пор почти безраздельно доминирует весьма невыразительный, излишне обобщающий термин «ираноязычные номады» по отношению к точно таким же обладателям ножен с крылообразными выступами с Алтая, Согда или Северного Афганистана? Если оторваться от гиперконкретных (т.е. по сути частных и ситуационных) деталей богатых сармато-аланских погребений III в. до н.э. -1 в. н.э. на всем маршруте следования их орды от Алтая до Северного Причерноморья то окажется, что главные элементы (смысловые модули) этих погребений, разбросанных по Евразии на тысячи верст друг от друга, удивительным образом совпадают. Попробуем вчерне обозначить эти смысловые модули, взяв в качестве типологических образцов следующие погребения: богатое пазырыкское детское захоронение в кургане 2 могильника Ак-Алаха I, мужское княжеское захоронение 4 могильника Тилля-тепе (Северный Афганистан), княжеское аланское погребение I в.н.э. у с.Косика (Астраханская область), богатое захоронение аланского витязя I в. н.э. у с.Пороги (левобережье Днестра). Ак-алахинское детское захоронение в Горном Алтае, датируемое IV в. до н.э., следует охарактеризовать подробнее, поскольку для решения задачи, которую мы сейчас поставили перед собой, это погребение бесспорно является матричным. Курган 2 могильника Ак-Алах I расположен на высокогорном (около 2,5 тыс. метров над уровнем моря) плато Укок в южной части Горного Алтая. Похороненный в этом кургане ребенок (возрастная группа, вероятно, 8-10 лет) несомненно принадлежал к знатной пазырыкской семье. Об этом свидетельствует весь обряд погребения в деревянном срубе с полом, включая обряд сопроводительного захоронения коня [Полосьмак. 1994. С.60-65]. Важно отметить, что детские погребения пазырыкцев устроены так же, как и взрослые: планировка и атрибутика их курганных захоронений совершенно идентична со «взрослыми» курганами, в сопроводительном инвентаре нет специфических детских предметов. Как отмечают исследователи, только две категории пазырыкского населения - 82
Γη а в a II самые знатные, богатые люди и дети - удостаивались чести быть захороненными в колодах (т.е. по существу в специфических гробах, изготавливавшихся по возможности из цельного ствола дерева). Причем детские погребения в колодах обнаружены в могильниках даже рядового пазырыкского населения Юго- Восточного Алтая [Кубарев. 1987. С.28]. Погребальная камера кургана 2 могильника Ак-Алах I была прекрыта бревенчатым накатом, состоявшим примерно из семи бревен. Костяк лежащего в кургане ребенка был ориентирован в северо-восточном направлении и находился в небольшом, специально изготовленном срубе с полом и потолком, размерами 200 X 95 см (Рис. XIX). Над черепом погребенного находились детали головного убора, покрытия из золотой фольги, полностью повторяющие форму изделия. На шее погребенного была бронзовая гривна, покрытая золотой фольгой. На правой бедренной кости лежал небольшой бронзовый кинжал в деревянных, обтянутых кожей ножнах с боковыми выступами. Рядом лежал бронзовый проушной чекан. В погребении не сохранился колчан, но, как считают исследователи, колчан здесь обязательно должен был быть, поскольку у стоп погребенного находилось восемь костяных черешковых наконечников стрел, которые были сконцентрированы так, как будто бы лежали в колчане [Полосьмак. 1994. С.63]. Перед лицевой частью черепа лежали фрагменты раздавленного глиняного кувшина с орнаментом из налепных валиков, недалеко от него - два крестца барана (деревянное блюдо, на котором они должны были находиться, по мнению Н.В.Полосьмак, не сохранилось). Необходимо подчеркнуть, что в парном захоронении (мужчина и женщина) кургана 1 Ак- Алахинского могильника, находящегося рядом с курганом 2, присутствовал такой же набор вооружения: луки, стрелы, колчаны (от них сохранились деревянные части), кинжалы в ножнах с боковыми выступами, чеканы. В обоих случаях луки и колчаны со стрелами находились вдоль левых бедер погребенных, а на их правых бедрах при жизни были закреплены кинжалы. Полагаю нелишним указать также, что и мужчина, и женщина, захороненные в кургане 1, относились к европеоидному типу человека. На их шеях были одеты сложносоставные гривны со стилизованными изображениями барсов и волков на концах бронзового прутка. На полу их погребальной камеры стояли блюда с ритуальной пищей в виде крестцовой части барана и мяса лошади (сохранились кости). Все захоронения в раскопанных курганах могильника Ак-Алаха I сопровождались погребеньями верховых лошадей и предметов конского убора [Полосьмак. 1994. С.26-63]. 83
Этническое пропсхожленпе ааан: версии η Факты Кочевническое погребение 4 в Тилля-тепе было осуществлено в деревянном дощатом гробу прямоугольной формы длиной 2,2 м, шириной 0,7 м и высотой около 0,5 м (Рис. XX). Сохранились следы деревянной трухи наверху гроба, что, по- видимому, свидетельствует о том, что он был перекрыт деревянной крышкой. Курганная насыпь над захоронением отсутствовала. Поверху могильной ямы находилось перекрытие в виде деревянной решетки, состоявшей из поперечных перекладин, расположенных на расстоянии около 10 см друг от друга и скрепленных продольными жердями. Поверх решетки была положена плетеная циновка, а на нее насыпана земля. Голова покойного была ориентирована на север и лежала на массивном золотом сосуде, отлитом в форме типичного греческого фиала. К бортику сосуда, нависая над головой умершего, была прикреплена золотая модель дерева с длинным четырехугольным в сечении стволом, расширяющимся книзу, где он переходит в подставку в виде крестовины из четырех лепестков с отверстием в центре каждого из них для крепления. Это обстоятельство, по мнению исследователей, проводивших раскопки в Тилля-тепе, с бесспорностью указывает на вторичное употребление деревца. Сверху ствол дерева заканчивается шестилепестковой розеткой. С конца каждого лепестка на тонких золотых проволочках свободно свисают золотые диски. От ствола в стороны отходят изогнутые ветви, заканчивающиеся свободно вращающимися на проволочках дисками. Некоторые проволочки украшены посредине нанизанными на них жемчужинами, возможно, имитирующими плоды. Рядом с краем фиала на полу гроба находилась золотая пустотелая статуэтка горного козла, первоначально также прикрепленная к краю сосуда каким-то смолистым или клеящим веществом. Раздвоенные копытца козла опираются на специальные колечки, что свидетельствует, возможно, о вторичном использовании статуэтки в данном захоронении [Сарианиди. 1989. С.86-89]. Проводивший раскопки Тилля-тепе В.И.Сарианиди высказал предположение, что модель золотого дерева и статуэтка горного козла первоначально были частью царской диадемы греко-бактрийских правителей, которая была изготовлена руками бактрийских греков в период предшествовавший завоеванию Греко-Бактрии иранскими кочевниками. Попав в качестве трофея в руки восточноиранских степных витязей, диадема была разъята на части и поделена между удачливыми предводителями завоевателей. Затем, утверждает исследователь, - «пройдут два-три поколения, и новые правители нарождающей Кушанской империи, как бы символизируя преемственность своей власти от басилевсов Греко-Бактрийского царства, будут помещать разрозненные части таких престижных трофеев в могилы первых кушанских царей» [Сарианиди. 1989. С.90]. 84
Γη а в a /I Нужно признать, что полет фантазии на тему исторического эссе, продемонстрированный уважаемым исследователем, способен превзойти самые блистательные образцы такого жанра. Еще бы! Алчные «кушане» вначале разъяли на части бесценный труд греческих мастеров - вероятно, чтобы не остаться внакладе после удачного завоевания, а затем, - «символизируя преемственность своей власти» от этих же самых разгромленных греков, собственноручно закопали бесценное творение своих предшественников под двухметровый слой земли! Причем сделали этот весьма символический (интересно для кого?) акт тайно и под покровом «глубокой ночи» [Сарианиди. 1989. С.46]! Эти леденящие душу и очень увлекательные подробности являются ярким образцом «западноголовости» отечественного образовательного базиса, подводящего своих добросовестных питомцев почти на уровне безусловного рефлекса к «очевидному» выводу, что все изобретения ума и все лучшие творения человеческих рук появляются исключительно с Запада. Жаль только, что сознание этого «очевидного» факта не способно, к сожалению, ни на йоту приблизить нас к постижению подлинного смысла золотого дерева и фигурки священного животного на краю ритуальной чаши асов-алан. Впрочем, даже подчеркнуто «сухой» фактологический анализ демонстрирует по меньшей мере несостоятельность почти традиционной и, к сожалению, почти окаменевшей версии об исключительной, всецело доминирующей роли «златообильной» Бактрии (а, следовательно, искусства эллинских торевтов) в производстве изделий «бирюзово-золотого звериного стиля» на всем пространстве Скифского мира. Чтобы не обременять заинтересованного читателя пространным отступлением на тему сарматской и бактрийской торевтики (что, разумеется, выходит за рамки нашей основной темы), позволю себе сослаться на обстоятельную статью С. А.Яценко «О мнимых «бактрийских» ювелирных изделиях в Сарматии I-II вв. н.э.», в которой указанная проблематика рассмотрена достаточно всесторонне [Яценко. 2000. С. 172-182]. Этнические истоки и сакральный смысл сармато-аланских диадем давно ожидают углубленного специального исследования. Типологическое сходство сравнительно недавно открытой диадемы из Кобяковского кургана (Нижний Дон) с уже известными диадемами из новочеркасского кургана «Хохлач» и из кургана 46 близ станицы Усть-Лабинская свидетельствует об устойчивой сакральной каноничности этого изделия. Главные смысловые детали всех известных сармато- аланских диадем схожи: центральный по композиции и смыслу образ дерева, шесть фигурок животных (преимущественно оленей и горных козлов) - по три с каждой стороны дерева, четыре изображения птиц, размещаемых либо по периферии композиции (Хохлач), либо, напротив, в центре - у дерева (Рис. 4). 85
Этническое пропсхожаенпе алан: верспл η Факты Рис. 4. Фризы сармато-аланских диадем: 1 - Кобяковский курган, реконструкция В. К. Гугуева; 2 - Усть-Лабинская, курган 46; 3 - курган «Хохлач»; 4 - Тилля-тепе, женское погребение 6. (По В. К. Гугуеву). В.К.Гугуев, занимавшийся реконструкцией диадемы из Кобяковского кургана, предложил следующую версию главных смысловых модулей этого изделия. Древо - мировая ось, медиатор, связывающий верхний и нижний миры, символ плодородия, вечно обновляющейся природы, источник плодов, из которых изготавливается напиток бессмертия, жертвенник, место обитания священных птиц, ипостась божества демиурга и богини плодородия, место, где находятся солнце, священный огонь, золотые атрибуты (плоды, цветы, листья, руно и т.д.). Хищные 86
Га а в a II птицы (орлы, вороны и др.) - медиаторы трех сфер мироздания, обитатели и хранители древа жизни, поедающие плоды, дарующие бессмертие, разносящие его животворящие семена, носители земного и небесного огня, олицетворяющие солнце, обладающие золотым блеском. Олени - медиаторы, имеют доступ в верхний и нижний миры, обладают способностью перемещения по небу, воздействуют на размножение скота, их рога идентифицируются с ветвями древа жизни, золотом и солнцем, отождествляются с Хозяйкой мира, шаманом, вождем, жрецом. Золотые диски - плоды древа жизни («золотые яблоки»), источник плодородия и бессмертия [Гугуев. 1992. С. 119]. Предложенное разъяснение сакрального смысла важнейших композиционных элементов сармато-аланских диадем является, конечно, значительным шагом вперед в сравнении с «бактрийской версией» В.И.Сарианиди. Вместе с тем следует отметить, что общие материалы по семантике мифов различных народов Евразии, на которые опирается в своей трактовке В.К.Гугуев, являются недостаточно прочным, а вернее - слишком обобщающим, эклектичным основанием для сакрально-идеологических построений, касающихся вполне конкретного народа восточноиранского происхождения. Для такого рода сложнейших реконструкций гораздо надежнее, на мой взгляд, опираться на исследования и нарративные источники по древнеиранской мифологии, т.е. использовать материалы, имеющие непосредственное отношение к семантике сакрального мироощущения сармато-алан. По одной из версий древнеирански'х представлений о картине первично обитаемого мира, Вселенная имеет вид каменной сферы, которую делит пополам земной круг, плавающий в водах Мирового океана. В центре земной тверди находится наиболее одухотворенный, населенный и благоустроенный «каршвар» (область) Хванирата, расположенный у подножья горного пика Хукарья, с которого на землю стекают священные воды рек. Обычно Хукарья представляется самой высокой горой хребта Харайти (Хара Березайти), высочайшие отроги которого (параллельные хребты?) охватывают по окружности весь окоем. В некотором удалении от Хванираты по всему лику земли, примерно на одинаковом расстоянии друг от друга, расположены еще шесть каршваров (областей). Эти области населены преимущественно скотоводами-ариями и разделены «водами и густыми лесами». С юга к границе Хванираты вплотную примыкает озеро-море Воурукаша. Посередине моря Воурукаша есть заветный остров, на котором у святого источника Ардвисуры произрастает мировое дерево Хаома и «Древо всех семян» - Виспобиш. Это чудесное дерево плодоносит семенами и зернами всех полезных растений, какие есть в мире. На Виспобиш живет царь-птица по имени Сенмурв. Иногда Сенмурв улетает и немедленно на дереве вырастает тысяча новых ветвей, а когда он садится, то под 87
Этническое пропсхожаенпе апан: верспп η Факты его тяжестью ветви обламываются, а семена осыпаются вниз. За всем этим процессом зорко наблюдает вестник великого бога Митры - птица Чамраош. Она всегда сидит неподалеку и, когда семена падают с «Древа всех семян» на землю, собирает их, а затем относит в то место, где бог Тиштрия пьет воду. Тиштрия выпивает воду вместе с семенами, становится облаком и проливает зерна всего сущего с дождем на весь мир [Рак. 1998. С.105-107]. Следует подчеркнуть, что важной особенностью древнеиранской модели мира является доминирование, особая структурообразующая роль географической оси восток-запад (в отличие, например, от европейской оси доминирования север-юг). Ориентируясь на эту главную ось, размещаются по иранской ойкумене шесть периферийных каршваров (В - 3: ЮВ, ЮЗ, СВ, СЗ), окруженные великим горным барьером Харайти, проходящим по краю видимого земного круга [Бойс. 1987]. Распевы «Авесты» раскрывают перед нами этот почти зачарованный мир. Мы почитаем Митру... Который самым первым Из всех божеств небесных Над Харою восходит. Перед бессмертным Солнцем, Чьи лошади быстры, И первым достигает Прекрасных золотистых Вершин, откуда видит Он весь арийцев край. Где храбрые владыки Сбираются на битвы; Где на горах высоких, Укромных, полных пастбищ, Пасется скот привольно... Так, на Восток и Запад, В две стороны на Север, В две стороны на Юг И на каршвар прекрасный, Обильный населеньем Оседлым, Хванирата, Взирает Митра сильный.... (Михр-яшт, IV) 88
Γ η а в a Π Эта древнеиранская картина мира, дошедшая до нас в зороастрийской традиции, по-видимому не претерпела изменений в связи с религиозной реформой Заратуштры, поскольку основной идеей этой реформы стала отнюдь не ревизия общей картины мироздания, а борьба с дэвами - могучей жреческой прослойкой, препятствовавшей установлению централизованной власти сильных государей (Хшатра). Борьба с дэвами за установление мира на земле (Арамати) стала идеологическим отражением жесткой борьбы за военно-политическое доминирование в Иране между двумя этническими массивами восточноиранских племен: оседлыми племенами оазисов Согдианы, Маргианы, Хорезма, Бактрии, и их северными кочевыми сородичами - саками, исповедующими героические языческие культы и сохраняющими родоплеменной строй [Абаев. 1990. С.9-47]. Задачи, которые ставил перед собой Заратуштра и поддерживавшая его реформу династия Ахеменидов, не требовали коренной перелицовки древних постулатов об общей картине мира, поэтому зороастрийская версия древнеиранского мироздания вполне пригодна, на мой взгляд, к использованию для реконструкции различных аспектов религиозно- мифологических воззрений сармато-алан (Рис. 5). Известный исследователь древней евразийской истории Д.А.Мачинский в одной из сравнительно недавних работ предложил очень любопытную версию географической привязки древнеиранской картины мира к конкретным регионам Горного Алтая и Хакасско-Минусинской котловины. Исследователь вполне обоснованно утверждает, что древнеиранская модель мироздания наиболее естественно могла сложиться в прилегающих к Алтаю областях, где Хванирате, по его мнению, первично соответствовал Горный Алтай с прилегающей зоной предгорных степей, а расположенная к югу огромная котловина озера Зайсан стала прообразом моря Воурукаша. В этом случае высочайшие заснеженные вершины Алтая (пик Белуха, Хыйтун, Табын-Богдо-Ола) логично отождествляются с величайшим пиком Хукарья, с которого стекают священные воды рек. В пределах Скифии только вокруг Алтая зона степи-лесостепи, вытянутая в общем направлении с востока на запад, состоит из отдельных ландшафтных анклавов, отчетливо отделенных друг от друга «густыми лесами», «водами», а на севере и «горой» (Кузнецкий Алатау). Д.А.Мачинский выделяет для шести периферийных каршваров следующие примыкающие к Алтаю степные области. Первый каршвар - степь к западу от озера Зайсан. Второй каршвар - степное междуречье Иртыша и Оби в верхнем течении. Третий - степи в верхнем течении реки Томь, примыкающие к Кузнецкому Алатау. Четвертый каршвар - Хакасско-Минусинская котловина. Пятый - степной анклав в верховьях Енисея в районе современного города Кызыл. Шестой - Кобдинская степь в Монголии [Мачинский. 1997. С.88]. 89
Этническое пропсхожаенпе ааан: верспп η Фанты СОЛНЦЕ гХУНАРЬЯ-еысочаишии пик ,- ΧΑΡΑ БЕРЕЗАЙТИ m- ' „ воды и густые леса V разоеляющие наршвары Ю \древо всех семян Рис. 5. Древнеиранская модель мироздания. (По М. Бойс). Подкрепляя свою неожиданную, но очень интересную идею Д.А.Мачинский выдвигает новое, столь же неожиданное и столь же интересное обоснование. Исследователь пишет: «Возможно, отголосок (не всегда осознаваемый) древ- неиранской картины обитаемого мира (круг, окаймленный цепью гор, с мировой горой в центре) обнаруживается в особенностях формы «скифских» зеркал VIII-VI вв. до н.э., имеющих непрерывный бортик по краю оборотной стороны, а в центре ручку-петельку или 1-4 «столбика», прикрытых круглой «кнопкой», на которой изображены розетка или «лучи», или горный козел, или свернувшийся хищник (барс?). Особый интерес представляет происходящее с Алтая (с Хванираты?) самое древнее из «скифских» зеркал (VIII - нач. VII вв. до н.э.) и самое совершенное по композиции, чистоте стиля и изяществу рисунка зеркало из Усть-Бухтармы, украшенное с оборотной стороны шестью фигурами животных (5 оленей и 1 горный 90
Га а в a II ЩШь - район горы Белуха, Табын-Богдо-Ола (l j - порядковые номера каршваров Рис. 6. Сопоставительная карта древнеиранской модели мира и степных областей, прилегающих к Горному Алтаю. (По Д. А. Мачинскому). козел), направленными по часовой стрелке. Если провести основную ось зеркала через ручку и отверстие для подвешивания, то окажется, что фигуры шести животных ориентированы по странам света так же, как шесть каршваров в иранской ойкумене» (Рис. 6) [Мачинский. 1997. С.88-89]. 91
Этническое пропсхожаеипе апзн: версии η Факты При изучении «звериной» композиции усть-бухтарминского зеркала становится очевидным, что все шесть животных воспринимаются как единое целое только в том зрительном ракурсе, который отмечен Д.А.Мачинским. Разворот зеркала от отмеченной вертикальной оси на четверть или половину окружности сразу же ломает целостное восприятие композиции, немедленно превращающейся в примитивный графический орнамент. Совершенно обоснованно подчеркивая этот факт, исследователь высказывает предположение, что пять оленей на орнаменте зеркала обозначают племена ариев пяти степных карш- варов, окружающих центральный каршвар в Горном Алтае. Такое предположение не выглядит бездоказательным, поскольку древнее самоназвание иранских кочевников Скифии восходит к обозначению оленя - saka [Абаев. 1996. ТЛИ. С. 12-13]. Изображение горного козла в этом случае могло обозначать обособленный и удаленный шестой, северо-восточный каршвар, где численность диких горных козлов преобладала над численностью оленей. Этот каршвар, по мнению Д.А.Мачинского, соответствует Хакасско-Минусинской котловине. Отдавая должное неординарной мысли и логике построений ученого, следует указать тем не менее на некоторые погрешности конкретного приложения данной гипотезы (принципиальные основы построений Д.А.Мачинского могут быть приняты, на мой взгляд, почти безоговорочно). При перенесении означенных исследователем местоположений конкретных шести районов каршваров на географическую карту оказывается, что они располагаются не по румбам: В, 3, ЮВ, ЮЗ, СВ, СЗ, - т.е. по почти правильной окружности вокруг центрального горного пика (в данном случае - район Белухи, Табын-Богдо-Ола), как это следует из принципов древнеиранской модели мироздания и схемы усть-бухтарминского зеркала. Реальное расположение каршваров оказывается совершенно иным: их анклавы соответствуют румбам компаса В, СВ, ССВ, С, СЗ, 3, а следовательно, описывают только полуокружность к северу от условной линии В - 3, пересекающей район Горного Алтая и практически совпадающей с параллелью 48°. Измерение расстояний между территориальными центрами каршваров (согласно их локализации по Д.А.Ма- чинскому) дает среднюю цифру 300-400 километров. Для обособленных функциональных центров модели мироздания кочевого этноса, все члены которого, включая женщин и детей, были отличными наездниками, такое расстояние представляется очень незначительным. (Вспомним, для примера, алан- ского коня императора Проба, способного проскакать в день 100 миль и сохранять такую скорость в продолжении восьми или десяти дней [Вописк. Проб, VIII, 3-7]. 92
Γη а в a II A «тысячелийные» кони хуннов, которые были способны, по китайским источникам, проскакать за сутки около 400 км?). Еще более сомнительным представляется отождествление северо-восточного (козьего, а значит горного) каршвара с территорией Хакасско-Минусинской котловины. Этот район Южной Сибири отличается ровным, лишь отдельными участками слегка всхолмленным рельефом, и по своим ландшафтным условиям совершенно не пригоден для обитания сибирского козерога. Эти горные козлы населяют довольно обширные скальные районы в Восточном Саяне (Удинский хребет), но ведь эти горы, как известно, не являются региональной частью Хакасско- Минусинской котловины. С позиций «алтайской» гипотезы Д.А.Мачинского очень трудно, а вернее - невозможно объяснить отсутствие периферийного (по краю населенного ариями земного круга) пояса высоких гор, который, согласно древнеиранской модели мироздания, составлен из непреодолимых горных хребтов и окаймляет арийскую ойкумену сразу за линией дальних степных каршваров (Рис. 5). Древние арии считали, что за этим поясом гор плещутся воды, но их, с вершины Хыйтун, так же не просматривается. Алтайский горный анклав на 50% окружности окоема подпирает безбрежная Западно-Сибирская равнина, покрытая на севере и северо- западе мрачными болотистыми лесами, переходящая на юго-западе в слабохолмистый Казахский мелкосопочник. Ближайшие горы в этом направлении - Южный Урал, но до него не менее 1800 км! К тому же его сглаженные, задернованные возвышенности никак не похожи на снежные вершины неприступных хребтов. И, наконец, последнее - согласно древнеиранской модели мира со склонов священной горы Хукарья стекала река Ардви, впадавшая в священное море Воурукаша, расположенное у южного подножья этой горы. Д.А. Мачинский отождествляет священную гору Хукарья с вершиной Хыйтун - одной из пяти вершин горного массива Табын-Богдо-Ола, которая, отметим, значительно уступает горе Белуха (высшая точка Алтая) по монументальности высшего вида. Если Хыйтун - это Хукарья, то у ее южной подошвы должно находиться море Воурукаша, но его там нет. Южнее Хыйтун - безводные склоны Монгольского Алтая, полупустыня Джунгарии и тонкая водная нить Черного Иртыша. Озеро Зайсан, в котором исследователь готов видеть море Воурукаша, расположено на расстоянии около 300 километров к западу от Хыйтун (и на расстоянии более 250 км к юго-западу от вершины Белуха). Можно, конечно, в небольшой горной речушке Канас-Бурчум, берущей начало со склонов Хыйтун, видеть один из истоков Черного Иртыша, и на этом основании отождествить эту 93
Этническое пропсхожаеипе апан: верам η Факты речушку со священной рекой Ардви (поскольку Черный Иртыш впадает в озеро Зайсан). Однако, если не порывать с географическими реалиями, то придется признать, что речка Канас-Бурчум является только одним из притоков верхнего течения Черного Иртыша, а подлинные истоки этой реки находятся не на склонах Хыйтун, а на склонах Монгольского Алтая, т.е. дальше на юго-восток более чем на 300 километров. Таким образом, приходиться признать, что предложенное Д.А. Мачин- ским отождествление центрального каршвара древних ариев с южным массивом Горного Алтая вызывает ряд серьезных и, вероятно, непреодолимых возражений. Впрочем, сам автор вышеизложенной гипотезы о размещении прародины ариев (авестийский «простор ариев») между верховьями Черного Иртыша и верховьями Катуни, сознавая, видимо, неубедительность некоторых географических привязок, подчеркивает, что не настаивает на точном отождествлении конкретных каршваров с конкретными степными областями [Мачинский. 1997. С. 88]. Существует иной вариант географической привязки древнеиранской Хвани- раты и, соответственно, большинства степных каршваров, окружающих эту цитадель древнеиранского мироздания. Все противоречия версии Д.А. Мачин- ского легко снимаются, если локализовать центральный каршвар «простора ариев» не в районе массива Табын-Богдо-Ола на Алтае, а в Восточном Тянь- Шане, близ пика Майтаг (5.500 м). Эта высочайшая вершина северной гряды Восточного Тянь-Шаня (горный узел Богдо-Ула), обладающая собственным ледником, зрительно воспринимается как колосальная каменная пирамида с тремя заснеженными пиками, обособленная от прочих вершин. По смыслу и духу «Авесты» Майтаг гораздо больше соответствует вершине Хукарья - высочайшей точке легендарного горного хребта Хара Березайти, нежели Хыйтун - одна из гор пятиглавия Табын-Богдо-Ола. Кстати, этот массив в сознании современных горноалтайцев воспринимается как целое - «Пять святых вершин» - без обособления специальной миссии Хыйтун. Горный анклав Майтага по крайней мере, на 75% окоема окружен высочайшими горами, от которых ныне его отделяет пояс пустынь и полупустынь, бывших в VIII-VI вв. до н.э. привольными и лишь участками слегка засушливыми степями (об этом подробнее см. в главе III). На юге и юго-востоке: это стена высочайших заснеженных пиков Алтынтага и Наньшаня. На юго-западе и западе: это Куньлунь и южный отрог центрального Тянь-Шаня - хребет Какшаал-тоо, а чуть севернее, через долину верховьев Или - массив центрального Тянь-Шаня. На северо-западе: это хребет Тарбагатай, на севере - Горный Алтай. На северо-востоке - Монгольский Алтай, 94
Глава II на востоке - отделенный более чем трехсоткилометровой степной полосой хамийский анклав Восточного Тянь-Шаня (высшая точка - 4925 м). Почти от подножья Майтага берет начало речка Хайдык-Гол, которая, конечно, далеко не Волга или Дон, но, по крайне мере, значительно полноводнее горной речушки Канас-Бурчум. Хайдык-Гол, ныне впадает в озеро Баграшкёль, которое собственным коротким протоком соединяется с рекой Тарим. В непосредственной близости от этого устья ныне находится небольшой поселок Лоб-Hyp, в названии которого исторически отразилось прежнее местоположение «блуждающего» озера Лобнор. В VIII-III вв. до н.э., а возможно и позже ложе озера Лобнор находилось почти на 400 км западнее его нынешнего ложа. В те времена селение Лоб-Нур находилось у восточной оконечности озера Лобнор, а само это озеро очень коротким протоком соединялось непосредственно с озером Баграшкёль [Восточный Туркестан. 1988]. Любопытно, что расположение прежнего ложа озера Лобнор относительно пика Майтаг полностью отвечает расположению моря Воурукаша относительно вершины Хукарья по представлениям древних иранцев: водная гладь озера (моря) должна быть расположена у южной подошвы горы (Рис. 7). К этому следует добавить, что по расчетам палеогеографов водная гладь Лобнора в древности была по площади как минимум в три-четыре раза обширнее его нынешней поверхности, а, следовательно, озеро Баграшкёль могло восприниматься древними ариями только как залив или более высоко расположенное преддверие Лобнора. В древнее время на берегах Тарима и Лобнора кипела жизнь: изобилие и многолюдность этих мест в древности, конечно, не могут идти ни в какое сравнение со степной кочевой периферией у озера Зайсан. «Нечего говорить, - писал Н.М. Пржевальский, - что сыпучие пески таримского бассейна представляют собой, как везде, самого страшного врага культуры. Здесь, как и в западном Туркестане, многие процветавшие в древности местности уничтожены, и вообще район культурных площадей стесняется все более и более; область же сыпучего песка расширяется. Причина столь рокового для туземцев явления заключается во всеобщем усыха- нии Средней Азии. Не говоря уже про Лобнор, некоторые речки, стекающие с южных окрайних гор, на памяти местных стариков были многоводнее. Еще красноречивее свидетельствуют путешественнику о том же уменьшении живительной влаги и о прогрессе мертвящих сил пустыни засыпанные песком некогда цветущие оазисы и города. Про многие из них известно из китайских летописей; некоторые мы видели сами; наконец, об иных слышали от туземцев, которые говорят, что в старину на площади между Хотаном, Аксу и Лобнором лежали 23 города и 360 селений, ныне не существующих». 95
Этническое пропсхожленпе апан: верспп η Факты сь 5500 - центральный каршвар Хванирата (Восточный Тянь-Шань) - пик Майтаг - священная гора Хукарья; - местоположение степных каршваров; - древнее ложе озера Лобнор (море Воурукаша). Рис. 7. Карта древнеиранской прародины в Восточной Скифии Таким образом, в горном пике Майтаг можно с большим основанием видеть прообраз священной горы Хукарья, со склонов которой в море Воурукаша (Лобнор) сбегают священные воды реки Ардви (речка Хайдык-Гол). Центральным каршваром древних ариев - Хваниратой - следует считать местность вдоль берегов озер Баграшкёль и Лобнор (прежнее таримское ложе), которая в древности представляла собой обширнейший, процветающий в экономическом отношении и весьма многолюдный оазис. 96
Γ η а в a II «Простор ариев» лежал внутри огромного территориального круга, по периферии которого располагались шесть степных каршваров. Диаметр этого круга составлял не менее 1500 км. Периферийные каршвары располагались в полном соответствии с авестийской моделью мироздания по географическим векторам: ЮЗ, 3, СЗ, СВ, В, ЮВ. Первый каршвар (если считать по часовой стрелке - т.е. так, как указывают головы оленей на усть-бухтарминском зеркале) находился около нынешнего Хотана, точнее - между речками Хотан и Керия, доныне сбегающими с Куньлуня в раскаленное чрево пустыни Такла-Макан. Даже много позже рассматриваемого времени (IV в. до н.э. - I в. н.э.) на территории этого каршвара жили хотано-саки, говорившие на одном из диалектов древнеиранского языка. Второй каршвар прилегал вплотную к северным отрогам Западного Тянь-Шаня и простирался по берегам реки Или вплоть до южного берега озера Балхаш. Древние китайские хроники на историческом отрезке до II в. до н. э. размещают здесь кочевое владение, населенное народом «сэ» (саками). Озеро Балхаш, протянувшееся ныне с востока на запад на расстояние около 500 км, бывшее в древнее время значительно многоводнее, стало, вероятно, прообразом внешнего моря Авесты, попасть к берегам которого можно только через горы (Тянь-Шань). Как считают некоторые географы, в древности озера Восточной Скифии - Балхаш, Сасыкколь и Алаколь - составляли единое целое. Балхаш в этом случае должен был достигать огромной длины - более 700 км, при ширине от 15 до 60 км. Легко представить, какое колоссальное впечатление на степного кочевника, единственным кораблем которого был его конь, производил этот огромный водный язык, перегораживающий с востока на запад всю видимую линию степного горизонта! Третий каршвар «простора ариев» находился уже за Балхашом (вспомним фразу Авесты о разделенности каршваров «водами и густыми лесами»!), а точнее - в обширнейшем степном треугольнике: северный берег Балхаша, озеро Зайсан, Иртыш. Здесь протекает река Бухтарма, впадающая в Иртыш, именно здесь - на устье Бухтармы найдено знаменитое скифское зеркало, фундаментальную идею которого так зорко подметил Д.А.Мачинский. Географически противоположный третьему, шестой каршвар лежал вдоль северных склонов хребта Алтынтаг, занимая центральную и западную часть знаменитого «коридора Хэси» (о территории этого каршвара мы будем подробно говорить в главе III). Пятый каршвар простирался по благодатным в древности степям Западной Монголии. Его центр находился, скорее всего, на широкой слабовсхолмленной долине между восточными отрогами Монгольского Алтая и хребтом Хангай. Здесь, по берегам реки Дзабхан и озера Хара-Ус-Нур , исследователи ныне находят наибольшее число так называемых оленных камней саяно-алтайского типа, которые являются, на мой 7 Заказ №217 97
Этническое происхождение алан: верспп η Файлы взгляд, ярчайшими следами восточноиранской кочевой цивилизации [Савинов. 1994. С. 30-31]. Четвертый, горный каршвар, отмеченный на усть-бухтарминском зеркале графическим изображением козерога, несомненно, располагался на Алтае. Хорошо выраженная обособленность пазырыкского варианта восточно-иранской кочевой культуры, по-видимому, заслуживает того, чтобы уделить «козьей» проблематике этого каршвара чуть больше внимания. Еще раз подчеркнем, что известная обособленность пазырыкской культуры в пределах Скифского мира, предопределенная рубежным местоположением алтайского каршвара на границе двух культурологически и расово отличных сред (европеоидной и монголоидной) не нуждается в дополнительном обосновании. Этот факт отмечался практически всеми исследователями, кто, так или иначе, затрагивал проблематику пазырыкского наследия. Отличие алтайских кочевых племен от других племенных групп восточных иранцев видимо хорошо осознавалось в древности, иначе трудно объяснить: почему на усть-бухтарминском зеркале северовосточный каршвар отмечен именно изображением козерога. Учитывая высокое сакральное значение, которое придавали древние скифо-саки изображению оленя-самца (что имело, как показал В.И.Абаев, глубокую тотемистическую предоснову), невозможно представить ситуацию, когда близкий или родственный народ (племя) заведомо «лишили» бы покровительства животного-тотема. (Присутствие изображения животного обеспечивало присутствие его духа, сакральной силы). Следовательно, можно предположить, что древние саки (народ «сэ» китайских династийных историй), жившие в третьем каршваре при слиянии Бухтармы с Иртышем, воспринимали своих восточных соседей-пазырыкцев как народ территориально принадлежавшей к системе иранского мироздания, но по своим родовым корням чуждый сакам. Такая оценка возможно являлась следствием не только родовой отчужденности пазырыкцев от всего остального восточно- иранского мира, но и особой популярности образа козерога на Алтае. Четыре изображения козерога украшали головной войлочный шлем молодой девушки из кургана 1 могильщика Ак-Алаха I (Рис.8). В системе пазырыкских захоронений это погребение является уникальным. В так называемых царских курганах Пазырыка женщины были похоронены в богатой, но женской одежде, без оружия. По неоднократным наблюдениям археологов, оружие не встречается и в многочисленных рядовых женских погребениях Горного Алтая. В отличие от своих соплеменниц молодая девушка была положена в курган 1 Ак-Алахского могильника одетой по-мужски и с полным комплектом боевого вооружения. Нельзя исключать, что изображения козерогов на шлеме молодой амазонки связаны именно с ее прижизненной военной или военно-ритуальной миссией. В пользу такого 98
Га а в a II предположения свидетельствует сопутствующее захоронение в том же кургане боевого коня, вероятно принадлежавшего погребенной девушке, на седельной попоне которого имелось изображение крылатого козерога [Полосьмак. 1994. С.43]. Рис. 8. Изображение сибирского козерога на войлочном шлеме молодой вооруженной амазонки из кургана 1 могильника Ак-Алаха I. (Реконструкция Н. В. Полосьмак). Есть все основания предполагать, что именно Горный Алтай стал родиной фантастического по духовной энергетике языческого символа: коня с рогами козерога. Пугающий своим необычным видом фантом с неограниченными возможностями (быстрота коня и чудовищная способность козерога подниматься 99
Этническое пропсхожаенпе апан: верспп η Факты и опускаться по почти отвесным скалам), способный возносить своего владельца в царство богов, - вот очевидная сакральная идея этого символа. Только с Алтая образ этой химеры мог попасть на юго-восток - в Северный Китай, и на юго-запад - в Среднюю Азию [Акишев. 1978. С.9]. По крайней мере только на Алтае этот образ старались максимально персонифицировать, т.е. придать ему осязаемую полноту: в конских отсеках 2-го Туэктинского и 2-го Башадарского курганов (отметим - самых древних из известных курганов пазырыкской культуры) найдены огромные деревянные «рога» козерога, входившие в состав прижизненного конского убора похороненных здесь верховых скакунов. Теперь, полагаю, нам пора вновь вернуться к краткой характеристике раннеаланского погребения в Тилля-тепе, от описания которого мы по необходимости вынуждены были далеко уклониться. Итак, представленные выше материалы с достаточной убедительностью свидетельствуют о том, что золотой греческий фиал со статуэткой «Древа всех семян» и фигурой козерога из погребения 4 могильника Тилля-тепе на самом деле является вовсе не диадемой (странная диадема для высокородного аланского князя - перевернутая вверх дном греческая пиала!), как это казалось В.И.Сариани- ди, а традиционной сармато-аланской ритуальной чашей. В ряду подобных изделий телля-тепинская чаша отличается очень высоким религиозно-мистическим статусом, поскольку к ее краю, помимо фигурки священного животного (тотема), было прикреплено символическое изображение «Древа всех семян», общенациональный сакральный смысл которого был, конечно, на порядок выше, нежели изображение личного или родового тотема. Обычно ритуальные личные кубки сармато-алан не сопровождались столь значимой деталью, а, следовательно, есть основания предполагать, что в погребении 4 в Тилля-тепе был похоронен не просто князь - знатный витязь, но медиум, исполнявший во время боевых походов важные жреческие функции (Рис. XXI). Еще более существенно другое: ритуальная чаша из Тилля-тепе является, насколько мне известно, первым с востока (по маршруту движения сармато-аланской миграционной волны) сосудом такого назначения, обнаруженым археологами. Его очевидные сакральные детали («Древо всех семян», козерог) свидетельствуют, что религиозно-мистическая идея сосудов подобного назначения (чаш, кубков и т.п.) формировалась в области первичной древнеиранской ойкумены, т.е. на просторах Восточной Скифии между хребтом Алтынтаг - на юге, и Горным Алтаем - на севере. Важно отметить, что почти то же самое можно сказать и о сармато-аланских диадемах: идея этого изделия формировалась, конечно, не в Волго-Донском междуречье или в Приуралье, а на далеком азиатском востоке. Уже в эпоху бронзы 100
Γ π а в a II диадемы в виде гладких, узких или более широких бронзовых полосок были известны на территории Минусинской котловины. Точно такие же гладкие и узкие золотые диадемы найдены и в Туве [Мартынов. 1979. С 55; Грач. 1980. С.36]. Вместе с тем, ни металлических гривн, ни диадем с барельефными изображениями животных (или с их аппликациями на кожаную или деревянную основу, подобно диадеме из Кобяковского могильника) в памятниках Центральной Азии пока не найдено. Это обстоятельство придает особую ценность деревянным диадемам и деревянным резным наконечникам бронзовых гривн, найденным в пазырыкских курганах Горного Алтая. На деревянных резных диадемах из уландрыкских курганов изображены пары противолежащих зверей: верблюдов, оленей, ланей и барсов. Среди них выделяется тщательностью исполнения и реалистичностью персонажей диадема из кургана 1 могильника Уландрык IV. Она любопытна и тем, что на ней изображена единственная на изделиях такого рода сцена «терзания» оленей барсами. По мнению В.Д. Кубарева, проводившего раскопки уландрыкских захоронений, уландрыкские диадемы - это достоверные, максимально сближенные с оригиналом копии каких-то широко распространенных украшений. Исходя из анализа технологии изготовления таких диадем, можно предположить, что они имитировали налобные повязки или венцы с нашитыми на них бронзовыми, а может быть, и золотыми фигурками зверей. То же самое, по мнению исследователя, следует сказать и о пазырыкских гривнах. Эти изделия представлены в курганах Горного Алтая деревянными наконечниками, выполненными в виде парных барельефных фигур барсов и волков или только их голов. Все без исключения наконечники гривн покрыты снаружи листовым золотом. Сами гривны, имитированные согнутым тальниковым прутом и также обернутые в листовое золото, сохранились в отдельных курганах только в виде небольших фрагментов [Кубарев. 1987. С. 115-116]. Завершая этот краткий анализ, отметим, что личные ритуальные кубки (чаши) и шейные гривны (пекторали), в отличие от диадем, являлись, по-видимому, неотъемлемыми сакрализованными предметами всех знатных сармато-аланских витязей. Отсутствие этих предметов в каких-либо захоронениях свидетельствует не о том, что они были необязательны для данного конкретного воина, но лишь об их непредвиденной утрате накануне смерти владельца, либо об удержании этих предметов в собственности ближайших родственников (Рис.9). Продолжаем перечисление сакрализованного инвентаря (т.е. только тех предметов, которые помимо бытового назначения обладали еще и культово- мистическим ореолом в сознании сармато-алан) из раннеаланского погребения 4 в Тилля-тепе (Северный Афганистан). 101
Этническое пропсхожаенпе эпэн: верам η Факты Рис.9. Золотая гривна с наконечниками в виде конских голов. Аланское погребение 1 у с. Пороги (левобережье Днестра). (По А. В. Симоненко, Б. И. Лобай). 1 - общий вид; 2(A) - механизм фиксации. На погребенном знатном князе-жреце лежали две золотые подчелюстные ленты, на его шею была одета золотая пектораль с камеей в центре, золотой плетеный пояс, украшенный девятью крупными бляхами. С левого бока умершего находились длинный меч и короткий нож в золотых ножнах с боковыми выступами (Рис.ХУИ). 102
Γ π а в a II Второй кинжал большего размера, также в золотых ножнах с боковыми выступами, располагался у правого бедра (Рис. XVI). С левой стороны костяка за стенкой гроба лежали два лука и два колчана с золотыми обтяжками, наполненные стрелами с железными наконечниками. Один из колчанов имел серебряную стаканообразную крышку с тонкой гравировкой по тулову. В ногах князя была положена конская уздечка, украшенная золотыми фаларами и предположительно бляшками арочной формы с рельефными изображениями, выполненными в сибирском зверином стиле. Наверху, у нижнего обреза могильной ямы лежал череп и кости ног коня, убитого, вероятно, в качестве сопроводительного дара умершему [Сарианиди. 1989. С. 86-89]. Таким образом, в этом аланском погребении, так же как в погребальных комплексах пазырыкской культуры Горного Алтая, просматриваются по сути идентичные ритуально-мистические модули: ориентация головы погребенного на северную сторону горизонта; перекрытие погребальной камеры в виде деревянного наката (решетки); деревянная гробовина; кинжал в ножнах с боковыми выступами у правого бедра погребенного; лук и колчан со стрелами с его левой стороны; гривна или пектораль на шее погребенного; портупейный набор с золотыми бляхами (парные поясные резные пряжки в зверином стиле, оклеенные золотой фольгой - у пазырыкцев); принадлежности конского убора (уздечки, седла, фалары и т.п.); ритуальное сопроводительное захоронение коня (или частей тела коня символизирующих его функцию средства передвижения). Теперь проверим этот весьма важный вывод на материалах из княжеского аланского погребения I в. н.э. у с.Косика (Нижняя Волга) и захоронения аланского князя I в. н.э. у с.Пороги (левобережье Днестра). Как отмечено исследователями, отличительной чертой степных погребений различных эпох самого нижнего течения Волги (южнее села Никольского Енотаевского района Астраханской области) является отсутствие их видимых признаков. На этих территориях степи могильники обычно не имеют курганных насыпей и располагаются на вершинах дюн или на буграх Бэра - длинных волнообразных возвышенностях, перпендикулярных течению реки. Интересующее нас аланское погребение 1 из могильника у с. Косика было очень серьезно повреждено роторным экскаватором, который разрушил большую часть погребального комплекса, поэтому для многих вещей из данного захоронения можно констатировать только их наличие, но не местоположение. Вместе с тем, следует подчеркнуть, что это аланское захоронение является очень богатым: у Косики был похоронен, вероятно, один из влиятельных племенных князей (скептух). Яма погребения имела правильное прямоугольное очертание и была ориентирована по северному румбу СЗ-ЮВ. По верхнему обрезу ямы имелось 103
Этническое происхождение апан: версии и Факты Рис.10. Золотая пектораль из аланского погребения 1 у с. Косика (Нижняя Волга). (По В. В. Дворниченко, Г. А. Федорову-Давыдову). решетчатое древесное перекрытие, аналогичное захоронению 4 в Тилля-тепе. На дно была положена какая-то рубчатая ткань или циновка (погребальный обычай, отмеченный, например, в том же Тилля-тепе или в Соколовой Могиле на Южном Буге) [Ковпаненко. 1988. С. 12]. На дне ямы были обнаружены остатки деревянной гробовины и расшитого золотом погребального алькова, типологически схожего с обнаруженными в Тилля-тепе. Из сакрализованных предметов в погребении имелось: парадный меч в богатых, отделанных золотом железных ножнах (Рис.ХУШ), имеющих хорошо выраженные боковые выступы; серебряный сосуд- 104
Г а а в a II кубок с двумя ручками в виде фигурок диких кабанов (Рис.ХХ1-5); стрелы, находившиеся, скорее всего, в колчане (их более 50 штук); золотая, исполненная на очень высоком уровне пектораль (Рис. 10); портупейный пояс (от него сохранились золотые пряжки и золотые наконечники в виде фигурки ежа с двумя змеями у ног и стилизованными головками птиц перед передними лапами). В погребении были обнаружены также мелкие декоративные золотые нашивки, служившие, вероятно, золотым декором на одежде покойного. К предметам конского убора, найденным в разрушенной части погребения 1 у с. Косика, относятся два больших золотых фалара и семь золотых уздечных блях, вероятно, опущенных в погребение вместе с уздой. Фалары представляют собой круглые, выгнутые в виде умбона диски (Рис.11). В центре фалара расположен сдвоенный треугольник, представляющий собой каст под вставку. Вокруг него изображены три головы орлиноголовых грифонов, касающихся холками и ушами сторон треугольника. Шеи грифонов вихреобразно закручены и опираются основанием на ряд жемчужника, обрамляющего композицию. За жемчужником по кругу идет фриз из голов хищного животного (вероятно, волка) с раскрытой пастью, расположенных так, что ухо каждого предыдущего хищника попадает в пасть следующего волка. Золотые уздечные бляхи имеют вид ажурного диска, состоящего из двух широких плоских колец, спаянных из трех филигранных проволочек каждый [Дворниченко. Федоров-Давыдов. 1993. С. 141 ел.]. Фалары с грифонами относятся к группе поздних изделий такого рода (I-первая половина II в. н.э.) с изображением свернувшихся животных и сценами терзания, выполнены они в характерном для этого времени бирюзово-золотом стиле. С. А. Яценко усматривает прототипы изображений на фаларах из Косики в хуннском прикладном искусстве [Яценко С.А. Доклад на Отделе скифо-сарматской археологии ИА РАН 21. XI. 1990]. Итак, мы можем констатировать, что и в аланском погребении у с. Косика в почти полном объеме присутствуют все основные ритуально-мистические модули, характерные в той или иной степени для широкого круга сармато-аланских мужских захоронений (включая в этот круг соответствующие комплексы на Алтае). Вместе с тем необходимо отметить одну весьма важную деталь этого погребения на Нижней Волге: отсутствие сопроводительного захоронения коня. Вместо коня в могилу был положен только богатый конский убор, что явно свидетельствует о постепенном угасании обряда сопутствующего захоронения лошади. Создается впечатление, что чем дальше находятся сармато-аланские походные кибитки от Алтая (и во времени, и в пространстве), тем меньше вспоминают степные витязи об этом суровом обычае своих предков. 105
Этническое пропосожаенпе алан: версии η Фаты Рис.11. Золотой фалар из погребения 1 у с. Косика (Нижняя Волга). (По В. В. Дворниченко, Г. А. Федорову-Давыдову). Аланское погребение 1 у с. Пороги представляло собой катакомбу, перекрытую насыпью кургана. В этом погребении был похоронен знатный и богатый витязь, возможно, князь. Рядом, в 2, 1 м к юго-западу находилось другое - женское погребение в могильной яме, перекрытой по поперечной оси могилы деревянными плахами. Оба захоронения были ориентированы по северным румбам компаса: первое - на С, а второе - на ССВ. Погребенный воин лежал в специальном деревянном саркофаге (термин А.В.Симоненко и Б.И.Лобай), сделанном из досок толщиной около 6 см. У левого плеча погребенного найдена золотая гривна из витого прута, концы ее оформлены в виде головок лошадей (Рис.9; XXII-17). Гривна лежала на линии стенки саркофага и, вероятно, была прислонена к ней изнутри. У правого плеча воина находился ритуальный серебряный кубок (XXII-19) с ручкой в виде фигурки лошади. Он также стоял у самой стенки саркофага и вывалился из него через пролом. У левого бедра лежал железный кинжал (ХХП-2), рукоять его находилась у колена, а острие - у кисти. (Я сохраняю в данном описании порожского погребения терминологию, принятую археологами А.В.Симоненко и Б.И. Лобай, которые осуществляли раскопки. Между тем, можно предположить, что деревянный «саркофаг», так звучно поименованный украинскими учеными, на деле является 106
Г а а в a Π обычным, качественно исполненным гробом, а «кинжал» у левого бедра погребенного алана - просто седельный нож - обычная принадлежность любого кочевника. Столь же звучно обозначенный «меч» у противоположного бедра, судя по его размеру и расположению в захоронении, является только кинжалом, единственное подлинное отличие которого от сотен других кинжалов с кольцевым навершием - в его богатом золотом убранстве). С левой же стороны, вплотную к стенке саркофага, лежал лук (ХХП-З) с костяными накладками, а под ним, ближе к юго-восточному углу саркофага - колчан со стрелами и дротик (ХХП-4,5). Вдоль правого бедра погребенного лежал короткий меч (XXII-1) с кольцевым навершием, рукоять и ножны которого декорированы золотыми пластинами. Погребенный аланский князь был одет в красную кожаную куртку и кожанные штаны, остатки которых прослежены по всей площади саркофага под скелетом. Рукава куртки были расшиты золотыми цилиндрическими пронизями, лежавшими вдоль плеч преимущественно с внешней стороны их. Куртку подпоясывал красный кожаный пояс с железными, плакированными золотом бляхами-застежками (Рис. XXII - 7; Рис. 12). По обе стороны их на поясе располагались две накладки (XXII - 8), золотые с внешней стороны и серебряные с внутренней. На них нанесены тамги. Такие же две накладки находились на задней стороне пояса, а на бедрах - портупейный пояс, к которому крепился меч. Гарнитура портупейного пояса состояла из двух ажурных золотых пряжек (Рис.ХХШ), двух накладных золотых пластинок, золотых наконечников ремней, украшенных вставками из эмали. К портупее меч пристегивался золотыми пряжками со специальными карабинами [Симоненко. Лобай. 1991. С. 8-10]. Уже одного беглого взгляда на реконструированный облик сармато-аланского витязя из погребения 1 у с. Пороги, совмещенного со взглядом на реконструкцию костюма восточноиранского князя из захоронения в Тилля-тепе, достаточно, чтобы признать, что перед нами разные представители единого народа. Действительно, типологическое сходство, почти тождество: костюма, обуви, кинжалов, гривен, браслетов, золотых пронизей и нашивных бляшек на куртках, внешнего вида блях портупейных ремней, конструкции ножен и схемы их крепления к портупейному ремню, не говоря уже о едином наборе вооружения и тождестве погребального обряда, - все это в совокупности бесспорно свидетельствует об аланском происхождении обоих мужчин (Phc.XXIV-XXV). Этот вывод тем более значим, поскольку очевидно, что погребение в Тилля-тепе является своего рода географическим и хронологическим мостиком между двумя географическими полюсами единой культуры сармато-аланских степных кочевников: европейским (который мы знаем как культуру сармато-алан) и азиатским (известным как культура пазырыкского населения Горного Алтая). 107
Этническое пропсхожленпе апан: верспп η Факты Рис.12. Плакированная золотом бляха-застежка. Аланское погребение 1 у с. Пороги. (По А. В. Симоненко, Б. И. Лобай). Итак, сравнительный анализ инвентарной и обрядовой структуры трех сармато- аланских погребений II в. до н.э. - I в. н.э. (Тилля-тепе, Косика, Пороги) и ак- алахских захоронений пазырыкской культуры конца IV - начала III вв. до н.э. позволяет прийти к выводу о значительной тождественности этих комплексов (см. Табл. I). Выбор именно этих захоронений для типологического анализа определялся как полнотой и ненарушенностью комплексов (все погребения, включая ак-алахские, не подвергались вторжению грабителей), так и промежуточным положением их хронологии в границах своей культуры: IV в. до н.э. - ак-алахские курганы 108
Γ η а в a II (промежуточное место между более ранними (Туэктинские и Башадарские курганы) и более поздними (Пазырык, Уландрык)); среднесарматское время (Косика, Пороги) для сармато-аланской культуры в целом. Сопоставив основные инвентарно- обрядовые позиции указанных памятников, мы заведомо опустили некоторые другие схожие признаки, изучение или хотя бы иллюстрирование которых заняло бы слишком много места. Например, было бы очень интересно сопоставить на обширном материале планировку и стратиграфию пазырыкских курганов Алтая и сармато-аланских курганов Западной Скифии. Как мне представляется, результаты такого анализа еще более укрепили бы сделанный нами вывод о значительной тождественности этих памятников [Полосьмак. 1994. С.20-21; Шилов. 1983.С.179]. Таблица I. Ритуальные модули сармато-аланских захоронений IV е. до н. э. (сармато-аланский протоэтнос) -le н.э. (асы-аланы) № 1 2 3 4 5 Ритуальный модуль Ориентировка головы погребенного по северным румбам (СЗ-С-СВ) Курганная насыпь. (Здесь и далее: + имеется; - отсутствует) Перекрытие погребальной камеры в виде наката или деревянной решетки Погребальный тканевый альков Гробовина (деревянный гроб; деревянная колода; деревянный саркофаг) Погребальный комплекс; его местонахождение Ак-Алах I Горный Алтай + (СВ) + + — + Тилля-тепе Северный Афганистан + (С) + + + + Косика Нижняя Волга + (СЗ) — + + + Пороги Левобережье Днестра + (С) + + — + 109
Этнпческое пропсхокшенпе апан: верспп η Факты 1 6 7 8 9 10 И 12 13 14 Кинжал или короткий меч β ножнах с боковыми выступами у правого бедра погребенного Лук и колчан со стрелами с левой стороны погребенного Ритуальная чаша (кубок, фиал) с прикрепленной к ней статуэткой животного Гривна или пектораль на шее погребенного Золотые (или завернутые в золотую фольгу) декоративные нашивки на одежде Портупейный набор с золотыми бляхами, оформленными в зверином стиле, и с золотыми наконечниками свисающих ремней Сосуд (кувшин, амфора), оставленный с ритуальными целями в погребальной камере Принадлежности конского убора (уздечки и/или фалары, седла) Ритуальное сопроводительное захоронение коня + + + (В поздних курганах пазырык- ской культуры отмечено появление этого обычая. Курган 1 Уландрык III; Кызыл-Джар I; Туэктинский 1кург.). + + + (Парные поясные резные пряжки в зверином стиле, оклеенные золотой фольгой) + + + + + + + + + + + (Захоронена голова и кости ног коня) 1 + (Точное положение неизвестно из-за техногенного разрушения части комплекса) + (Точное положение неизвестно) + + + + + + — + + + + + + + + — 10
Г а а в a II В этой связи следует указать на необходимость в развернутом сравнительном анализе сармато-аланского погребального обряда, сопоставленного с близкими памятниками восточных областей Центральной Азии. В актуальности и, возможно, неожиданных результатах подобного анализа вполне убеждает следующий пример. В торцовой стенке деревянного саркофага, из аланского погребения 1 у с. Пороги, было прорезано круглое отверстие, закрытое пробкой. По мнению А.В.Симоненко и Б.И.Лобай, проводивших раскопки этого погребения, - «ничего подобного в сарматских (да и не только в сарматских) древностях этого времени неизвестно». Исследователи усматривают в этой детали саркофага проявление каких-то ритуалов, связанных с заупокойным культом, и склоняются к мысли о предназначении упомянутого отверстия для «выхода души» покойного [Симоненко. Лобай. 1991. С.38]. Этот вывод, вполне приемлемый в качестве рабочей гипотезы, неожиданно находит свое косвенное подтверждение в восточноиранских памятниках Лобнора. Так археологической экспедицией Ф. Бергмана в погребении 7А (район озера Лобнор) был обнаружен очень любопытный вариант долбленого гроба-колоды. Гроб был вырублен из цельного ствола дерева (яркое свидетельство того, какие богатейшие леса росли в древнее время в окрестностях Лобнора! - Н.Л.). При устройстве внутренней полости-углубления на одном торце гроба была оставлена стенка-перегородка, на другом (в плане округлом) она была сровнена. В середине торцовой стенки сделан полукруглый вырез, в который вертикально помещена закрывавшая его полукруглая дощечка [Восточный Туркестан. 1995.С.331]. Встречаем ли мы здесь некую предтечу несомненно позднейшему деревянному саркофагу из Порогов? Является ли достаточно аргументированным предположение о древнем восточноиранским сакральном обычае, положенном в основу указанных конструкций деталей гробовин? Какие еще особенности сармато- аланского погребального обряда имеют явно азиатские религиозно-мистические корни? Вот почти магический круг исключительно интересных вопросов, в пределы которого не удавалось по настоящему ступить еще ни одному исследователю! А.С.Скрипкин, в присущем ему почти провиденциальном стиле, обращает внимание на наличие фундаментальных параллелей в погребальном обряде сарматов Азиатской Сарматии и кочевого населения (исследователь не уточняет его этнического происхождения - Н.Л.), жившего от них за тысячи километров. Так, в раннесарматском погребении II-I вв. до н.э. на левом берегу Волги у пос. Рыбного в Волгоградской области была обнаружена деревянная колода, имевшая два параллельных выступа в головной части. Находившейся в ней скелет человека был ориентирован головой на север. Аналогичной формы колоды известны 111
Этническое пропсхожаенпе апан: верспп η Факты в погребальных памятниках Тувы последних веков до нашей эры, причем опять- таки с северной ориентировкой костяков в них. Они обнаружены в тувинских могильниках Аймырлыг, Кокэль, Байдаг И. Интересно отметить в связи с этим, что именно северная ориентировка погребенных была достаточно широко распространена среди аналогичных памятников кочевников восточного ареала евразийских степей, в том числе и хуннских [Скрипкин. 2000. С.26]. Удивительно, но является фактом, что разделенные громадными расстояниями и вековыми хронологическими отрезками исторического времени сармато-аланские погребальные комплексы (включая в этот круг также их этногенетическую предтечу - культуру Пазырыка) демонстрируют почти абсолютное совпадение основных ритуально-мистических модулей, освящаемых едиными религиозными представлениями и сцементированных древней традицией. На протяжении почти пятивекового периода только один существенный элемент ритуальной модели типичного сармато-аланского захоронения обнаруживает тенденцию к постепенной редукции и исчезновению: сопроводительное захоронение коня (коней). Этот обычай, еще представленный в Тилля-тепе ритуальным захоронением головы и ног животного, после пересечения сармато-аланской кочевой волной меридианальной линии Урала почти полностью исчезает из погребальной практики. Любопытно, что в сходных миграционных условиях, т.е. после пересечения меридиана Уральского хребта, в той же последовательности - через этап захоронения конских голов, костей ног и хвостовой части скелетов лошадей - постепенно редуцировался, а затем изчез вовсе обычай сопроводительного захоронения лошадей у угров [Халикова. 1976]. Такое совпадение «потери» многовекового обычая у совершенно разных народов не может быть случайным: по-видимому, пастбищные условия в европейских степях не предоставляли кочевникам столь неограниченных возможностей для воспроизводства лошадей, как нескончаемые азиатские степные пространства. К тому же интенсивность боевого использования коней в условиях взаимно враждебного племенного столпотворения у входа в территориально тесный европейский аппендикс Азии, вероятно, возрастала столь резко, что степным богатырям становилось откровенно невмочь убивать перед открытой могилой своих верных четвероногих товарищей. Процесс редуцирования обряда сопроводительного захоронения лошадей существенно замедлялся в тех регионах, в которых сармато- аланы либо не вели интенсивных боевых действий, либо имели особо благоприятные условия для содержания крупных табунов лошадей. Например, в лесостепной зоне Среднего и Верхнего Дона (Чертовицкий могильник) в сарматских курганах кости лошадей абсолютно преобладают над костями других четвероногих животных (овцы, крупного рогатого скота). Судя по обнаружению в погребениях черепов лоша- 112
Γ η а в a II дей, в этом регионе наблюдался обычай совмещенного использования жертвенной лошади - и для погребальной тризны (напутственная пища), и в качестве сопроводительной жертвы. А.П.Медведев, проводивший раскопки Чертовицкого могильника, связывает сохранение обычая жертвенного убоя лошадей с сарматами-гиппофагами, о которых упоминал Птолемей [Ptolem. V, 3,16]. Исследователь полагает также, что условия лесостепной полосы Подонья способствовали развитию в кочевом хозяйстве местных сарматов в первую очередь табунного коневодства [Медведев. 2000. С. 129-132]. С постепенным отмиранием обряда сопроводительного захоронения коня связано, по-видимому, также и нарушение практики опускания в могилу напутственной пищи для покойного. Если в восточных областях Западной Скифии (в Приуралье, на Волге и Дону) кости овцы в сармато-аланских могилах - почти неизбежный атрибут, то в западной части этой этногеографической зоны, особенно на правобережье Днестра, во многих сарматских погребениях напутственная пища вообще не регистрируется [Симоненко. Лобай. 1994. С.38]. В пользу сделанного нами заключения о локализации прародины сармато-алан на самой удаленной на восток периферии Скифского мира свидетельствует и сопоставление наиболее характерных для скифо-саков и сармато-алан сюжетов звериного стиля. Н.Л. Членова, специально изучавшая искусство и предметы материальной культуры скифо-саков с целью выделения единых устойчивых компонентов для всего Скифского мира, сделала вывод о наличии четырех почти канонических (т.е. отличающихся чрезвычайной устойчивостью) и очень распространенных по скифской ойкумене сюжетов звериного стиля. Это изображения оленей в двух вариантах: «олени с подогнутыми ногами» (Рис.XXVI) и «олени, стоящие на цыпочках» (Рис.XXVII). А также изображения свернувшегося в кольцо кошачьего хищника (Рис.XXVIII) и стилизованной головы хищной птицы (Рис.XXIX) [Членова. 1962; 1993. С.68-69]. Ни один из отмеченных «оленьих» мотивов не характерен для сармато- аланского звериного стиля. Для искусства сармато-алан типичны сложные и динамичные, а не простые и статичные композиции. Излюбленный мотив сармато- аланских торевтов не мирно покоящийся на согнутых или вытянутых ногах олень, а предельно драматичная сцена борьбы могучих зверей - так называемое «терзание». Нередко нападающее животное и почти всегда животное погибающее изображается с перевернутым (вывихнутым) туловищем или с резко повернутой назад головой. Для большей выразительности сарматский художник часто прибегал к гиперболическим приемам, непомерно увеличивая когтистые лапы хищника, его пасть или клюв грифона. Одной из очень характерных черт сармато-аланского звериного стиля (которая, кстати, имеет 8 Заказ №217 113
Этническое пропсхожаеипе алан: верспп η Факты осязаемые параллели в китайской торевтике северных провинций) является широкое использование вставок из цветных камней и эмали, подчеркивающих рельеф глаз, ушей, копыт, когтей на лапах, а также мышц бедра, плеча и часто ребер. При этом шерсть животных или оперение птиц передаются косыми или прямыми линиями, наколотыми точками или валиками с короткими глубокими нарезами [Засецкая. 1980. С.46]. Будет нелишним отметить, что ни один из перечисленных композиционных или стилистических приемов сармато-аланских художников не имеет даже косвенных аналогий в скифо-савроматском искусстве. Это композиционно-стилистическое различие особенно хорошо заметно при сравнении скифских изображений оленя с рельефами и фигурками оленей из курганов Алтая. Вряд ли целесообразно предпринимать здесь детальное описание опубликованных изображений оленя из курганов пазырыкского круга, прежде всего потому, что абсолютно подавляющее большинство их не может быть расценено как местная версия означенного Н.Л.Членовой скифо-сакского оленьего «канона» . Если это так, то, возможно, следует признать, что скифо-савроматский звериный стиль в части его специфических и наиболее распространенных оленьих изображений, имеющих для скифов важное сакральное значение [Абаев. 1949. С.37, 179, 198], не мог являться генеральной композиционно-стилистической основой для формирования сармато-аланского звериного стиля. Возможно также, что художественный стиль Пазырыка (который некоторые исследователи в силу давней традиции по-прежнему соотносят с искусством Скифского мира), демонстрируя свою типологическую совместимость с художественной традицией сармато-алан, представляет собой все же качественно иное культурологическое явление, лишь косвенно смыкающееся с художественным миром скифов. Логика такого предположения подталкивает к следующему вопросу: нет ли уже сегодня (на современном уровне научных знаний) достаточных оснований считать, что обширный регион Восточной Скифии, расположенный южнее и юго-восточнее Алтайского горного массива, был населен в древности другим, заметно отличным от скифов-саков, восточноиранским народом? Если это так, то именно в среде этого народа (племенного союза?) на рубеже IV-III вв. до н.э. сформировались новые композиционно-стилистические основы художественного творчества, получившие впоследствии наименование сарматского звериного стиля. Еще в меньшей степени соответствует сарматской иконографии и стилистической традиции скифо-сакский канонический образ свернувшегося в кольцо кошачьего хищника (Рис. XXVIII), да и вообще все скифские иконографические мотивы этой тематики. Длительное время считалось, что образ активного и кровожадного кошачьего хищника (вероятно, все же барса), а также «сцены терзания и 114
Γ η а в a II борьбы восходят еще к савроматскому времени Южного Приуралья и, вероятно, связаны с эпическими сказаниями, отражающими активную межплеменную борьбу и постоянные войны между сарматскими племенными объединениями» [Смирнов. 1976. С.88]. Однако, как показала И.П.Засецкая, при сопоставлении сарматского образа «пантеры» с мотивом кошачьего хищника савроматского искусства, нетрудно убедиться, что «между ними нет ничего общего ни в композиционном, ни в стилистическом отношении» [Засецкая. 1980. С.51]. Действительно, собственно савроматский звериный стиль, хотя и обладает развитыми мотивами кошачьего хищника и волка, однако в соответствии с общескифской традицией облекает эти образы в условные и подчеркнуто статичные образы. В качестве основного материала для своих изделий савроматские мастера чаще всего избирали кабаньи клыки, широкая прикорневая часть которых обрабатывались в виде головы хищника с оскаленной пастью. В редких случаях противоположному узкому концу клыка также придавали вид головы животного. Туловище, лапы и хвост савроматы практически никогда не изображали, ограничиваясь довольно примитивным «орнаментом» в виде кружков, точек, зигзагообразных штрихов по основному массиву клыка. Еще менее, как подчеркивают исследователи, могут претендовать на роль прообраза «сарматской пантеры» зооморфные изображения прохоровской культуры, представленные в основном серией находок костяных гребней с вполне миролюбивыми и весьма схематичными головами коней и уток [Засецкая. 1959. С.37-41; Мошкова. 1963]. (Приходится сожалеть, что при описании изображений кошачьего хищника в сарматологии укрепился термин «пантера» - крайне неточный, чтобы не сказать дилетантский. «Пантера», в традиционном, общем для биологов и охотников толковании этого термина, означает меланистическую, т.е. темношерстную, почти черную разновидность леопарда. Этот хищник, обитая на юге Приморья и на Кавказе, не регистрируется биологами для горных районов Тянь-Шаня и Алтая, да и в древности вряд ли имел здесь сколько-нибудь широкий ареал. Барс же, напротив, и ныне почти обычный зверь на Тянь-Шане и Памире, изредка встречается на Алтае, а в прежнее время, еще в конце 18-го столетия, был вполне обычен для этих гор. Очень сомнительно, что сарматские торевты, изображая кошачьего хищника, пытались передать в этом образе именно специфическую форму леопарда - черную пантеру, но, по-видимому, во всех случаях изображали барса или тигра (последний, например, четко просматривается на золотых бляхах из Сибирской коллекции Петра I). Семантика этого образа понятна: кошачий хищник с древних времен был символом сармато-алан и в более позднее время изображался на геральдических значках аланской знати [Цагараев. 2000. С.37]. 115
Этническое пропсхожаенпе апан: верспп η Факты Рис.13. Кошачьи хищники Пазырыка. 1 - Тигр напал на оленя. Украшение седла (1/4 натур, вел.). 2 - Барс напал на горного барана. Украшение седла (1/4 натур, величины). (По С. И. Руденко) В нартовском эпосе осетин - единственных прямых потомков алан - есть указание на древнюю символику барса, терзающего свиней у подножья Мирового древа, - как на зооморный образ великого война Батраза, соотносимого исследователями с грозовым богом небес [Уарзиати. 1996. С. 17]. Полагаю, что с учетом этих фактов 116
Γ η а в a II было бы с исторической точки зрения более верным (а методологически более точным!) в неясных или спорных случаях называть сарматский образ кошачьего хищника именно «барсом», а не «пантерой». Сармато-аланский барс, в изображении древних художников, предстает исключительно могучим зверем: поджарое мускулистое туловище, широко оскаленная пасть, терзающая тело врага, тяжелые когтистые лапы, мощный длинный хвост. Этот образ, полный сознания силы и внутренней динамики, столь характерен, что даже его сюжетно близкие аналоги (например «львиное» терзание из Келермеса) производят не столь яркое впечатление. Единственным исключением, пожалуй, являются сцены терзания из Пазырыка: при всей сюжетной лаконичности и минимуме изобразительных средств они поражают своим динамизмом и художественной емкостью. Нет сомнений, что именно мотивы пазырыкских кошачьих хищников следует рассматривать как идейно-стилистическую предтечу сармато-аланских «барсов» (Рис. 13). Последний из выделенных Н.Л.Членовой единых компонентов звериного стиля, общих для культур Скифского мира VII-VI вв. до н.э. - изображение головы хищной птицы. Как отмечает исследователь, этот сюжет многовариантен: он известен в Северном Причерноморье, на Кавказе, в Приаралье, на Памире, в тасмолинской культуре Казахстана, в Горном Алтае, в Минусе, Монголии и Ордосе (Рис.ХХ1Х). Профиль хищной птицы - один из самых, если не самый популярный мотив скифского звериного стиля; выполнялся он в разнообразной технике и в разном материале: известны такие изображения в кости и бронзе, часто они украшают какие-то предметы (ножи, зеркала, перекрестия кинжалов) или являются бляхами, навер- шиями, наконечниками луков. Нужно отметить, что этот сюжет является в то же время и наименее каноничным сюжетом скифского искусства. Одновременно бытовало несколько версий профиля: птичьи головы с коротким клювом; стилизованные в виде запятой; с длинным клювом; головы птиц, изготовленные из астрагала барана. Первая версия известна и на западе и на востоке, остальные - только в восточной части ареала Скифского мира, но также очень широко - от Турана до Монголии и Ордоса [Членова. 1993. С.71-72]. Место сложения этих версий «птичьего» сюжета, по мнению большинства исследователей, находится где-то в восточной части Скифского мира, скорее всего в Приаралье. Именно здесь этот сюжет необычайно популярен: в одном только могильнике Уйгарак известно 11-12 вариантов профиля [Вишневская. 1973. С.112-114, 119]. Популярен ли этот сюжет звериного стиля у сармато-алан? Отчасти да, но только отчасти, поскольку в своем чистом виде он присутствует, пожалуй, только в произведениях пазырыкской культуры, а затем и на Алтае и далее к западу, на всем протяжении территориального ареала сармато-алан, сменяется мотивом головы 117
Этническое происхождение алан: верспп η Факты грифона, в очень редких случаях - орла. Встречаем ли мы здесь обратную, отраженную волну некогда занесенных далеко на восток переднеазиатских мотивов (как это традиционно принято считать) или же на Тянь-Шане и Алтае возникает феномен конвергентного, вполне автономного образа грифона, навеянный не переднеазиатскими, египетскими или греческими мотивами, а смутными призраками древнекитайской мифологии - это предстоит еще установить исследователям. Вполне ясно пока одно: грифон - чудовище с телом льва (в отдельных случаях волка или собаки), с лошадинообразной или змееобразной шеей, с длинным орлиным клювом, с кожистыми или чешуйчатыми крыльями и гребнем - все еще остается одним из самых загадочных по своему происхождению и сакральным функциям образом древности. И.В.Пьянков в одной из своих работ приводит очень любопытный фрагмент из сочинения Ктесия «Индика» (конец V - начало IV в. до н.э., сохранился в переложении Элиана): «Я узнаю, что гриф, это индийское животное - четвероногое, наподобие льва, когти имеет чрезвычайно сильные и притом также похожие на [когти] льва. Повествуют, что спина [его] покрыта перьями и цвет этих перьев - черный, а спереди, говорят, красный. Крылья же у него - ни того и ни другого [цвета], но белые. Шея, рассказывает Ктесий, у него украшена темно-синими перьями, клюв орлиный, голова такая, какую мастера рисуют или ваяют, глаза его, говорят, огненные. Гнезда вьет в горах. Взрослого [грифа] поймать невозможно, [поэтому] ловят птенцов. Бактрийцы, соседние с индийцами, рассказывают, что [грифы] в тех местах являются сторожами золота. Говорят, что они выкапывают его и сооружают из него гнезда, а золото осыпающееся [при этом] подбирают индийцы. Индийцы же, напротив, отрицают, что [грифы] являются сторожами этого золота, так как грифы не нуждаются в золоте (и мне, по крайней мере, кажется, что это правильно утверждают), но [индийцы] сами отправляются на сбор золота. [Грифы] же, обеспокоенные за своих птенцов, нападают на приближающихся. Они также вступают в борьбу и с другими живыми существами и легко одолевают их, кроме льва и слона, с которыми не могут бороться. Местные жители, опасаясь силы этих животных, отправляются собирать золото не днем, а ночью, так как тогда надеются лучше спрятаться. Область, где обитают грифы и находятся золотые рудники, - пустыннейшая. Поэтому желающие добыть металл, о котором идет речь, отправляются туда, снаряженные [всем необходимым], по тысяче и по две, приносят заступы и мешки, и копают, дождавшись безлунной ночи. И если утаятся от грифов, то достигают двойной выгоды : и сами остаются живыми и уносят домой ношу [золота]. Те, кто научился очищать золото, выплавляя его каким-то своим 118
Γ π а в a Π способом, приобретают себе путем этих опасностей огромные богатства. Если же окажутся схваченными - гибнут. Возвращаются оттуда, как я узнаю, через три или четыре года» [Aelian., N.A., IV, 27]. Это сообщение Ктесия об обитании грифов в горах перекликается с другим фрагментом из «Индинки», сохраненным Фотием [Phot., 26]. «Имеется и золото в Индийской земле, которое, однако, не в реках разыскивают и промывают, как [это бывает] в реке Пактоле, но в обширных и громадных горах, в которых обитают грифы, четвероногие птицы, величиной с волка, с ногами и когтями как у льва». Оба эти отрывка всесторонне рассмотрены И.В.Пьянковым, который пришел к выводу, что Ктесий отождествил страну своих грифов со страной «стерегущих золото грифов» Аристея, затерянной далеко на востоке, за странами исседонов и аримаспов - в Рипейских горах. Аристей же сообщает о грифах следующее. Обитают грифы далеко на севере («север» в античных источниках, как неоднократно показано разными исследователями, необходимо понимать как «восток» - Н.Л.), близ Рипейских гор, с которых никогда не сходит снег и где дует Борей, северный ветер. Земля там в изобилии производит золото, а грифы стерегут его. Аримаспы, живущие к западу от Рипейских гор, похищают золото и постоянно сражаются из-за него с грифами [Aristeas, fr.5, 7]. И.В. Пьянков, вслед за подавляющим большинством исследователей, локализует Рипейские горы на Алтае. Рекомендуя вниманию всех заинтересованных читателей эту интересную работу [Пьянков. 1976. С. 19 ел.], остановимся на констатации главного для нас факта, логично вытекающего из нее: приоритет Алтайских гор как родины фантастических чудовищ- грифов (грифонов), в качестве бесспорной истины утверждается самыми разными античными источниками, прежде всего - греческими. Трудно поэтому согласиться с мнением С.В.Киселева (и некоторых других исследователей, повторяющих ту же мысль), усмотревшего в образах древнегреческого искусства прототип пазырыкских грифонов с зубчатым гребнем [Киселев. 1951. С.347]. Если С.В.Киселев высказывал это свое мнение достаточно осторожно, то некоторые современные исследователи на Западе всерьез считают, что «... пазырыкские грифоны... были изготовлены ... ремесленниками [предполагается, что эти «ремесленники» жили близ Алтая - Н. Л.], работавшими по греческим образцам, а их изображения могли являться личным или клановым тотемом похороненных в 1-м и 2-м Пазырыкских курганах людей» [Kawami. 1991. Р. 18]. Не имея сейчас возможности для полемики с исследователями, искренне полагающими, что все восточное - это западное, временно забытое на Западе, укажу лишь на одну китайскую идеограмму, датируемую эпохой раннего Чжоу, на которой изображены два одетых в перья грифона с 119
Этническое происхождение алан: верспп η Факты зубчатым гребнем и огромными, загнутыми, типично «пазырыкскими» клювами [Цагараев. 2000. С.37]. Многие древние народы (египтяне, ассирийцы, хетты, персы и парфяне, греки) знали грифона как мифическое божество, грозного стража потустороннего мира или просто как яркий художественный образ. Стилистика изображений грифона имела в каждом регионе свои специфические черты. Однако только в пазырыкской культуре образ грифона пронизывал все сферы прикладного искусства и разрабатывался с методичной последовательностью во множестве вариантов (Рис.ХХХ). Рождение образа орлиноголового грифона на Алтае, по мнению большинства исследователей, непосредственно связано с образом орла. Алтайский грифон представляет собой типологически наиболее верное воплощение орлиноголового грифона (и, возможно, наиболее архаическое), поскольку, в отличие от переднеазиатских вариантов этого образа, предстает в обличие именно птицы, а не зверя. Скорее всего, птицей - прообразом этого фантастического существа стали не черные грифы (биологический вид пернатых), хотя они и водились в высокогорных районах Алтая, а самый крупный из орлов - беркут, именно его черты просматриваются в изображениях алтайских грифонов. Л.А.Баркова, изучавшая генезис этого образа у пазырыкцев, отмечает, что его создателями могли быть предшественники пазырыкских племен, проживавшие в Горном Алтае в VIII-VI вв. до н.э. Типологически завершенный образ алтайского орлиноголового грифона, по мнению исследователя, соотносим с VI в. до н.э., - именно этим временем датируются Башадарские и Туэктинские курганы, в которых были обнаружены первые полностью завершенные экземпляры этого мотива [Баркова. 1987.С.13-18]. Помимо древних пазырыкцев можно назвать еще только один народ, у которого образ орлиноголового грифона (и грифона вообще) был столь популярен: это сармато-аланы. Практически нельзя назвать ни одного сколько-нибудь значительного произведения сарматских торевтов, на котором не был бы запечатлен либо сам грифон, либо существенная деталь его обличия (голова, клюв и т.п.). По популярности в сармато-аланской среде этот мотив звериного стиля равноценен или только немногим уступает образу барса (т.н. кошачьего хищника). Почти столь же высоко котировался образ барса и на Алтае [Кубарев. 1987. С118-119]. Если согласиться с версией «автохтонистов» о местоположении прародины сармато-алан в степях между Волгой и Уралом, то такое совпадение художественного вкуса двух разных и разделенных тысячеверстными пространствами народов, конечно, выглядит совершенно необъяснимым. Однако если исходить из гипотезы, что предкам сармато-алан в их поступательном движении на запад пришлось проходить через территорию пазырыкских племен (или в непосредственной близости от Алтая), 120
Γ η а в a II то тогда это удивительное совпадение художественного стиля и эстетических пристрастий пазырыкцев и сармато-алан получает вполне внятное и логичное объяснение. Как мне представляется, в общем контексте информации нарративных источников (прежде всего древнекитайских) и открытого археологического материала, вполне правомерно рассматривать племена пазырыкской культуры Алтая как существенный (возможно, на каком-то этапе даже определяющий) генетический компонент в становлении раннеаланского этноса. Эта мысль находит свое новое подтверждение при изучении другого, на сей раз ярчайшего и этнически уникального образа, опять-таки общего для сармато- аланской и пазырыкской культур - так называемого «сарматского тарандра». Насколько мне известно, термин «сарматский тарандр» был впервые применен по отношению к фантастическому образу оленегрифона (в других вариантах - конегрифона и волкогрифона) Л.С.Клейном. Впоследствии часть исследователей, обращавшихся к проблематике вышеупомянутого образа поддержала это определение Л.С.Клейна, а другие, напротив, подвергли критике правомерность его употребления. (Для справки следует, вероятно, привести одно из античных описаний тарандра в изложении Теофраста: «Таранд величиною с быка, а мордою похож на оленя, только шире, [так что она] как бы сложена из двух оленьих морд. [Животное это] - двухкопытное и рогатое. Рог имеет отростки, как олений, и весь покрыт шерстью: кость его обтянута кожею, откуда и растет шерсть. Кожа толщиною в палец и очень крепка, поэтому ее высушивают и делают [из нее] панцыри» [Theop. Ill, 218]. В описании Теофраста под тарандром вполне определенно понимается лось и даже дальнейшее описание (которое я не стал проводить - о баснословной способности тарандра изменять свою окраску и сливаться с местностью) не меняет этой оценки, так как способность именно лося удивительно легко теряться на фоне любой древесной растительности хорошо известна каждому охотнику. В этом смысле определение Л.С.Клейна безусловно проигрывает, поскольку явно пришлось не по адресу: сарматский оленегрифон, если и похож на лося то весьма и весьма отдаленно. Выигрывает же оно в другом: в образности самого определения и понятийной четкости определяемого сюжета, поскольку до сих пор все изображения оленегрифона и его варианты именовались недопустимо размыто - «фантастические существа». Впрочем, участие в полемике о плюсах и минусах предложенного Л .С. Клейном определения не входит в мою задачу. Главное значение этой хорошо известной работы о «сарматском тарандре» я вижу в другом: на основе изучения генезиса «тарандра» и географического ареала распространения этого образа исследователь 121
Этническое пропсхожаенпе апан: верспп η Факты пришел к обоснованному выводу о вероятном расположении прародины сармато- алан в степях между верховьями Иртыша и Алтаем [Клейн. 1976. С.228-234]. С момента опубликования упомянутой статьи Л.С.Клейна прошло уже достаточно много времени, и сегодня многие неясные и спорные вопросы о происхождении образа оленегрифона (оленьего грифона) и его географической локализации уже не представляются столь затруднительными. Например, уже ясно, что классическим и завершенным вариантом первичного оленьего грифона следует считать иконографическую версию, близкую к изображениям этого существа на теле пазырыкского мужчины из кургана 2 Пазырыкской группы (Рис.ХХХ1). По мнению О.А.Новгородовой, изображения оленей с ветвистыми рогами и клювом орла, вместе с карасукскими орудиями труда и оружием, выбитые на наиболее ранних оленьих камнях в Западной Монголии, позволяют отнести период возникновения этого иконографического мотива ко второй половине II тыс. до н.э. [Новгородова. 1986. С.49]. Существенно расширился и географический ареал образа оленегрифона, правда, исключительно на восток - вплоть до Ордоса (могильник Сигоупань). Изменение иконографического образа оленьего грифона происходило, по- видимому, в следующем порядке. Вначале, как результат достаточно сложных религиозно-мистических построений, возник первичный образ оленьего грифона - фантастическое существо с головой и туловищем оленя, клювом орла, с особо мощными ветвистыми рогами и хвостом хищника. Не исключено, что в религиозных воззрениях восточных иранцев это существо имело демоническую природу: в пользу такого предположения свидетельствует вполне человеческий, миндалевидный глаз чудовища с выраженным слезным синусом - в классическом варианте этого мотива (рис. XXXII-1). Географический ареал первичного образа оленьего грифона: обширный степной треугольник между Алтаем на северо-западе, забайкальскими степями на северо-востоке и стыком горных хребтов Алтынтаг-Нанынань на юге. Сакральная сущность этого образа обеспечила ему чрезвычайную устойчивость и популярность, а следовательно, очень долгое историческое бытование - не менее 6-7 столетий. Следующий этап развития образа - олений грифон со спинным «живородящим» рогом (Рис. ХХХИ-2). Вглядевшись в изображение этого грифона, нетрудно заметить, что от его головы вдоль шеи и лопаточной части спины идет небольшой рог, завершающийся живой головкой орлиного грифона (ушастого грифа - по С.И.Руденко). Точно такой же рог, но как бы в зачаточном, «бутонном» состоянии есть и у предыдущего варианта грифона, однако живая головка ушастого грифа на нем еще не проросла. 122
Γη а в a II Образ усложняется, и на территории все того же Ордоса появляется вариант оленьего грифона, на концах рогов которого отчетливо прорисованы некие живые бутоны, похожие на головы змей (Рис. ХХХП-3). В этом варианте находит свое завершение первичный образ мотива, поскольку олений грифон со змеино- подобными рогами и по стилистике изображения, и по сути идеи фактически тождественен классическому варианту чудовища, который уже знаком нам по татуировкам на руках пазырыкской мумии (Рис. XXXI). Все отличие пазырыкской прориси от изображения на ордосской застежке - стилизованные головки ушастых грифов на концах оленьих рогов, похожие на бутоны чертополоха, еще не прозревшие - не открывшие глаз, но уже выпустившие свой острый и, скорее всего, ядовитый клюв. Важно отметить, что второе изображение пазырыкского грифона (Рис. XXXI-2) уже имеет некоторые черты, свидетельствующие о направлении дальнейшей эволюции мотива: тяжелый и объемный, почти лошадиный круп; более крутой, опять-таки почти лошадиный абрис (выгиб) шеи; тяжелые лошадиные копыта с выраженными, совсем не оленьими копытными щетками. Неудивительно поэтому, что на золотой застежке из Верхнеудинской (Забайкалье) оленья основа образа уступила место конской сущности. Здесь четко просматривается конское туловище и конская горбоносая голова. Подчеркнуто горбоносую морду конегрифона следует, вероятно, рассматривать как неизбежную дань древнейшей иконографической традиции орлиного клюва - деталь, которой в будущем сармато-аланские художники и торевты будут пренебрегать (Рис. ХХХИ-4). В этом варианте мотива наблюдается уже полное развитие идеи «живородящих» рогов. Каждый отрожек мощной роговой короны конегрифона увенчан живой, внимательно озирающей пространство головой ушастого грифа. Сторожевая функция головок грифов подчеркнута их пространственным положением: в то время как большинство головок грифов на задних отрожках смотрят вперед - по ходу движения конегрифона, несколько недремлющих головок передних отрожков обозревают заднюю полусферу и потому обращены клювами против движения. «Живородящей», сторожевой и, соответственно, - поражающей функцией наделен здесь хвост чудовища: на его конце тоже прозрела и готова разить врага своим клювом голова ушастого грифа. Эту последнюю деталь вряд ли можно расценивать как абсолютно свежую инновацию, вспомним, что один из оленегрифонов классической пазырыкской прориси уже имел на конце хвоста бутон головки ушастого грифа. Вновь возвращаемся в Горный Алтай. В Котандинском кургане найдена деревянная резная пластина (вероятно макет застежки) с изображением конегрифона с телом барса (льва?), головой коня, с «живородящими» рогами и с головкой 123
Этническое происхождение алан: версии и Факты ушастого грифа на конце хвоста. Курган датирован концом V - IV вв. до н.э. [Руденко. 1953. С.312. Табл. XXXII, 4]. Л.С.Клейн, вслед за С.И.Руденко, склонен видеть в котандинском конегрифоне «копытного с головой лося», однако по конской постановке уха, горбоносой морде при одновременном отсутствии типичного лосиного перехвата под нижней челюстью, а главное - по очевидно конским копытам, - можно увидеть в этом существе все же конегрифона, а не его лосиную ипостась. С приходом сармато-аланской орды в зону туранских степей неизбежно должны были получить новый мощный стимул прямые или опосредованные контакты с персидско-парфянским миром, что в свою очередь открывало перед сарматскими торевтами новые возможности в освоении переднеазиатских художественных традиций. Так, в результате восприятия сарматскими художниками некоторых переднеазиатских мотивов появились изображения рогатых крылатых львов и орлиноголовых грифонов с телом льва (Сибирская коллекция Петра I). В этом же собрании сибирского золота имеются пластины-застежки с изображением совершенно уникального существа, названного Л.С.Клейном «сарматским тарандром». Перед нами, несомненно, изображение оленьего грифона, точнее его очередной метаморфозы: тело барса, голова волка, «живородящие» рога с головками ушастых грифонов, хвост с головой ушастого грифа (Рис. ХХХН-6). Появление нового чудовища вызывает несколько серьезных вопросов. И прежде всего - в какой мере образ волкогрифона («сарматского тарандра») является порождением переднеазиатских мотивов, если является таким порождением вообще? Нельзя исключать, что волкогрифон, напротив, является абсолютно «эндемичным» для сармато-аланского мира существом, а его происхождение связано не с некой привнесенной извне и творчески переработанной в азиатских степях чужеродной традицией, но с глубинными, очень древними религиозно-мистическими представлениями восточных иранцев. Не пытаясь предвосхитить возможное решение этой чрезвычайно интересной проблемы (представляющей почти девственное поле для искусствоведов и религиоведов), укажу лишь на некоторые первичные вводные элементы к ее решению, которые способны, на мой взгляд, послужить определенными вехами для исследователя. Первое. На парных золотых пластинах-застежках из коллекции сибирского золота Петра I, датируемых III - I вв. до н.э., изображена сцена терзания, столь любимая сармато-аланскими торевтами. На крупного мощного тигра напали два чудовища: орлиноголовый грифон с крыльями и телом барса - сзади, и волкогрифон с головой волка, «живородящими» рогами и телом барса - спереди. 124
Γ η а в a II Рис.14. Сарматские изображения «волкогрифона» («тарандра»). (Сибирская коллекция Петра I). 1 - «волкогрифон» атаковал тигра; 2 - «волкогрифон» и орлиноголовый грифон терзают тигра. Одновременное появление этих двух чудовищ в сцене терзания свидетельствует, вероятно, о том, что, по мнению сарматских торевтов (а значит и сармато-алан в широком смысле), орлиноголовый грифон и волкогрифон представляли собой существа разных видов, обладали генетически различной природой (Рис. 14). 125
Этническое пропсхожпеипе апан: верспп η Факты Общеизвестно, что сармато-аланские торевты избегали показа животных одного и того же вида в конкретной единичной сцене терзания. В таком случае правомерен вопрос: возможно ли рассматривать представленного на этой пластине (равно как и на других изделиях сарматских мастеров) «волкогрифона» именно как грифона, т.е. как типологически однокорневую разновидность оленьего грифона? Не встречаем ли мы здесь, в образе так называемого «волкогрифона» мифологическое существо совершенно иной природы, принадлежность которого к семейству грифонов определяется лишь наличием «живородящих» рогов? Второе. На теле мумии из второго пазырыкского кургана есть несколько изображений «волкогрифона» (одно из них почти идентично изображению «волкогрифона» на изделиях коллекции Петра I), у которых бутоны головок ушастых грифов растут не из «живородящих» рогов, а непосредственно из основания шеи и спины (Рис. 15). На той же мумии присутствуют татуировки классического варианта оленьего грифона (Рис. XXXI). Не свидетельствует ли такое сочетание в пользу высказанного выше предложения о разной религиозно- мистической природе этих двух фантастических существ? И, наконец, третье наблюдение, относящееся, впрочем, скорее к методологической, нежели к фактической стороне проблемы. Выше мною были высказаны соображения как против, так и в поддержку давнего предложения Л.С.Клейна об обозначении «волкогрифона» термином «сарматский тарандр». Следует признать, что вне зависимости от декларативной точности этого термина, его концептуальная значимость очень высока, поскольку позволяет достаточно кратко и с максимальной ясностью обозначить такое мифологически и морфологически сложное явление, каким предстает перед нами «волкогрифон». Полагаю, что в качестве временного промежуточного определения «сарматский тарандр» смог бы хорошо послужить исторической науке, во всяком случае до тех пор, пока новые талантливые исследования не продемонстрируют со всей очевидностью достоинств какого-либо нового, еще более краткого и звучного, но уже с методологической точки зрения абсолютно безупречного термина. Актуальность таких исследований не нуждается в доказательствах, ее легко проиллюстрировать на элементарном примере. В Запорожском кургане на Украине найдена пара золотых пряжек-пластин, аналогичных по конструкции вышеупомянутым образцам из коллекции сибирского золота Петра I. На пластинах изображена сцена терзания: на поверженного быка набросился один «сарматский тарандр» («волкогрифон»), который в свою очередь атакован другим таким же чудовищем. Сцена, как видим, вполне доступная разумению, хотя бы на основе одного только предварительного прочтения статьи Л.С.Клейна о «сарматском 126
Γ η а в a II Рис.15. Изображение «волкогрифона» на теле пазырыкской мумии. Курган второй. Пазырыкский могильник. (По С. И. Руденко). 1 - 2/3 натур, величины; 2-1/2 натур, величины. тарандре» (Рис.16). Вполне очевидно также, что в данной сцене задействованы только три реально действующих персонажа (поверженный бык и два сражающихся «тарандра»), все же остальные глазастые и клювастые лики принадлежат несубъектным элементам - это только головки ушастых грифов - неотъемлемая часть «живородящих» рогов волкогрифонов. Сколько же усматривают действующих фигур в этой драме некоторые исследователи? А.П.Манцевич, например, видит их сразу пять: быка, неких двух «рогатых хищников» (под ними подразумеваются, конечно, волкогрифоны) и еще двух 127
Этническое происхождение алан: верспп η Факты «зверьков» - «... с острой мордой, круглыми глазами и торчащими ушами и туловищем в виде члеников; хвост не обозначен». Эти зверьки локализуются исследователем «на лбу зверей» (т.е. волкогрифонов - Н.Л.) [Манцевич. 1976. С. 172]. В.П.Шилов, описывающий то же изделие и ту же схватку с участием быка и двух волкогрифонов, более умерен в своих оценках. Он усматривает в развернувшейся драме только четыре субъекта: многострадального быка, двух «пантерообразных хищников», в одного из которых «вцепился зубами мелкий рогатый хищник», - еще более страшный оттого, что «концы рогов его, видимо, завершаются четырьмя головками грифонов» [Шилов. 1983. С. 181]. Можно еще долго цитировать весьма увлекательные подробности нападения неких «зверьков» или «мелких рогатых хищников» на больших и страшных «рогатых» и «пантерообразных хищников», но от этого ни на йоту не изменится факт добросовестного (и, честно говоря, досадного) заблуждения двух известных исследователей, видимо мало соприкасавшихся до подготовки процитированных выше работ с конкретикой восточноиранских версий грифона. На деле же и «зверек» и «мелкий рогатый хищник» - это всего лишь головка первого по счету ушастого грифа, располагающаяся, как это хорошо видно на всех профильных изображениях «сарматского тарандра», - сразу же за ушами и затылком чудовища. Поскольку на запорожских пластинах головы «тарандров» показаны торевтом не в фас и не в профиль, но сверху, как бы в развороте на зрителя, а тела чудовищ остались в традиционной позе в профиль, то, понятно, что и первая по счету головка ушастого грифа, развернувшись на зрителя вместе с головой своего хозяина, обрела положенные ей два глаза, двое ушей и острый клюв. Этот пример (хотя он, разумеется, имеет частный характер) все же достаточно показателен, по крайней мере для того, чтобы сделать вывод о необходимости серьезных, глубоких работ в области сарматской мифологии и торевтики. Теперь мы можем подвести логичный итог наших наблюдений по проблематике генезиса изображений оленьего грифона в Восточной Скифии. Даже без излишне эмоциональных (впрочем, по сути очень верных) суждений о том, что «это был манифестируемый символ народа: он - это мы, мы - это он; в пазырыкском искусстве грифон всегда выступал победителем» [Полосьмак. 1994. С.9], нужно признать, что образ грифона является глубоко традиционной, несомненно, сакральной, а значит - этнически неотъемлемой частью пазырыкской и сармато-аланской культур. В этом смысле представляется бесспорным утверждение, что мотив оленьего грифона, а особенно, «сарматского тарандра» 128
Γ π а в a II Рис.16. Два «волкогрифона» (сарматских тарандра) терзают быка. (Золотые пластины-застежки из Запорожского кургана. Прорисовка по А. В. Брянцеву: 1 - левая половина; 2 - правая половина). («волкогрифона») является абсолютно надежным этническим определителем. Если последний факт не мог вызывать сколько-нибудь аргументированных возражений в середине 80-х годов XX столетия (т.е. во время опубликования Л.С.Клейном своей хорошо известной статьи), то ныне, с учетом открытого в последнее десятилетие 9 Заказ №217 129
Этническое пропсхожаенпе алан: верспп η Факты нового археологического материала, неотъемлемая принадлежность мотива грифона к сармато-аланскому этнокультурному базису выглядит еще более убедительно. В этногеографическом аспекте этот вывод означает, что линия, соединяющая на карте конкретные точки локализации (находок) сюжетов оленьего грифона и «сарматского тарандра» покажет в итоге вполне достоверный вектор движения сармато-аланской этнической волны по степной полосе Евразии (Рис. 17). Следовательно, по совокупности поступальных этапов развития мотива оленьего грифона и последующей этногеографической эстафете «сарматского тарандра» по Евразии можно с достаточной уверенностью очертить на географической карте как область предполагаемой прародины сармато-алан, так и генеральный маршрут их марша на Запад. К аналогичному выводу приводит изучение другого сармато-аланского мотива звериного стиля: образ верблюда-бактриана в различных версиях (лежащий или стоящий верблюд, схватка двух верблюдов, схватка верблюда и тигра, верблюд в лапах грифона и т.д.). В скифское время «верблюжий» мотив отсутствует в европейских степях к западу от Волги. Однако и в Поволжье в памятниках так называемого «савроматского» круга изображения верблюда практически не встречаются. Единственное изображение некоего животного из Блюменфельда, определенное О.А.Кривцовой-Граковой как верблюд, по данным последнего специализированного исследования, следует считать все же изображением лося или оленя [Королькова. 1999. С.83]. Ситуация с верблюжьим мотивом звериного стиля (равно как и с остеологическими останками верблюдов в археологических памятниках) резко изменяется с началом II в. до н.э. Как показала Е.Е. Кузьмина, это связано прежде всего с продвижением сармато-аланских племен на запад с территории Зауралья и левобережного Поволжья. В сарматскую эпоху изображения верблюдов появляются в Европе одновременно на весьма значительной территории, распространяясь преимущественно в Нижнем Поволжье и Приазовье (Рис. XXXV). Очень показателен факт наибольшей концентрации находок «верблюжьих» предметов искусства близ Танаиса, население которого, как известно, было очень сармати- зировано [Кузьмина. 1963. С. 42]. Последнюю по времени сводку данных по находкам изделий с «верблюжьим» мотивом в евразийских степях опубликовала Е.Ф. Королькова [Королькова. 1999. С. 68-96]. Исследователем проделана большая работа по классификации сюжетно связанного с верблюдом-бактрианом изобразительного материала скифо-сарматского времени. Е.Ф. Королькова отметила ряд территориальных очагов концентрации находок «верблюжьего» мотива, из которых она 130
Га а в a II s s ce o. ffl Ы о с % s § Ю о s Ш I с υ Χ § 1 χ 2 ^ α χ >> 2 * 'S * ζ ο •θ· s ε· ο •θ· s fr ο ιο ο υ ι ο α ο с m Ι © Θ χ ο Γ- ο i ^ ев о I I Θ Θ э 1 Θ ι Θ & ta ΘΘ 131
Этническое происхождение апан: версии η Факты выделяет регион Южного Приуралья и Западного Казахстана. Также отмечена несомненная связь между появлением изображений верблюда в Приазовье и миграцией новой этнической группы номадов (аорсов или аланов) из области Бактрии в район Танаиса и Азовского моря [Королькова. 1999. С. 94]. Не вдаваясь сейчас в детальный анализ этой очень интересной работы, следует указать лишь на некоторые досадные, на мой взгляд, нестыковки отдельных элементов предложенной автором концепции генезиса «верблюжьего» мотива. Например, Е.Ф. Королькова совершенно справедливо отмечает два важных положения. Первое - двугорбый верблюд (и это подтверждают большинство исследователей) был одомашнен в восточной части евразийских степей. Второе - «зооморфный образ может стать архетипом в искусстве лишь в ареале биологического вида, который является основой для создания художественного образа» [Указ. соч. С. 68, 80]. Вывод же, который делает исследователь на базе этих двух положений, противоречив - Е.Ф. Королькова отчего-то считает, что «одним из самых ранних центров распространения образов верблюдов-бактрианов был регион Южного Приуралья и Западного Казахстана» [Указ. соч. С. 93]. Таким образом, родиной «верблюжьего» мотива исследователь считает отнюдь не центральный в географическом аспекте (северная часть Турана), и не главнейший, с точки зрения биологии вида (Джунгария и пустыня Гоби), участок ареала бактриана, а рубежную, пограничную часть ареала, где бактриан в историческое время был сравнительно редок [Соколов. 1979.С. 487-492]. Трудно согласиться также с основополагающим выводом Е.Ф. Корольковой о якобы имеющихся двух импульсах «верблюжьего» мотива, которые, по мнению исследователя, на рубеже IV в. до н.э. исходили из Южного Приуралья и Западного Казахстана в противоположных направлениях - на запад и восток. Полагая, что эти культурные импульсы связаны с какими-то «разновременными волнами продвижения каких-то этнических групп», исследователь, к сожалению, добровольно обрекает себя на досадный концептуальный провал, ибо значительные «волны продвижения» каких-то этносов на восток ( т.е. по логике вплоть до Ордоса) на рубеже IV в. до н.э. пока неизвестны. На указанное обстоятельство обратил внимание A.C. Скрипкин, подчеркнув в одной из своих недавних работ, что распространение «верблюжьего» мотива (на примере ажурных поясных пряжек с изображением бактриана) это уже «обратная волна распространения восточных традиций в новом историческом контексте» [Скрипкин. 2000. С. 25]. Полагаю, что различные версии иконографического образа верблюда- бактриана в период IV—II вв. до н.э. распространялись по территории Евразии только в одном направлении, а именно - с востока на запад (Рис. XXXVI). 132
Г а а в в II Из Гобийского центра первичного формирования образа «верблюжий» мотив на рубеже IV-HI вв. до н.э. перемещается на Алтай, а затем вместе с кочевыми ордами сармато-алан продвигается в область Согда и Приаралья. В дальнейшем наиболее важным центром бытования «верблюжьего» мотива становятся приволжские степи к западу от Мугоджар. Отсюда, с левобережья Волги, опять- таки вместе с сармато-аланскими мигрантами и живыми бактрианами, «верблюжий» мотив перемещается в Приазовье, концентрируясь в качестве археологических находок в тех локальных территориальных узлах, которые подверглись сарматизации в наибольшей степени. Итак, анализ перемещений художественного образа бактриана в период IV—II вв. до н.э. наглядно свидетельствует о глобальной миграционной тенденции указанного времени для евразийских степей, напрямую связанной с сармато- аланским этнополитическим фактором. Эта тенденция выражалась в неуклонной военно-территориальной экспансии нового пассионарного этноса, легко преодолевающего на своем пути по континентальной ойкумене любые географические и этнополитические преграды. Анализ древних письменных источников также убеждает нас в правомерности пересмотра «автохтонистской» версии местоположения исторической прародины сармато-алан. Уже Гекатей Милетский (конец VI в. до н. э.) упоминал о восточных скифах, соседях индийцев: причем его сведения, как считает большинство исследователей, почерпнуты у Скилака.35 В свою очередь сообщение Лукана о скифах - соседях Бактрии и Гиркании [De bello civ. Ill, 266 sq.], по мнению И.В. Пьянкова [Пьянков. 1975. С. 63], восходит к Гекатею. О восточных, среднеазиатских скифах упоминал и Херил Самосский (конец V в. до н. э.). Его сообщение сохранилось у Страбона [VII, 3,9]: «пастухи овец - саки, по происхождению скифы; населяли они богатую пшеницей Азию; они были, конечно, выходцами из номадов, справедливых людей». Неоднократно упоминал об азиатских скифах, живущих по соседству с Бактрией и Индией, сам Страбон.36 Диодор Сицилийский [И, 35, 1] приводит сообщение Мегасфена о скифах, называемых саками, которые отделены горами от северной Индии. Сам Диодор говорит об их проживании в северных частях Азии, рядом с индийцами [И, 43 ел.]. Арриан [Anab., VII, 16, 3] при описании рек, впадающих в Каспийское море, выводит Яксарт (Сырдарью) из Скифии. Также размещает Скифию и Птолемей на своей карте: Азия на 2-й карте ограничивается с востока Скифией и частью Каспийского моря [VIII, 18, 2]. О пограничной с Индией Скифии упоминают также Филосторий37 и «Землеописание» Анонима [VI, 19]. 133
Этническое пропосожаенне апан: верспп η Факты Примерно такую же картину размещения в Азии основного массива ираноязычных племен дает анализ латинских источников. Гораций [Carm., IV, 14; Carm. Saec.] упоминает скифов как живущих по соседству с индийцами. Несомненно, ираноязычные дахо-массагетские и сакские племена имеет в виду Помпеи Трог (Юстин), когда говорит о том, что скифы основали Парфянское и Бактрийское царства, уничтожили войско Кира, а оружие римлян узнали только по слухам, но не почувствовали.38 Помпоний Мела, приступая к описанию Азии, первыми из живущих на востоке племен назвал индов, серов и скифов. В индах легко узнаются индийцы, а в серах - жители Серики (Западный Синьцзян к югу от Тянь-Шаня). Считая Каспий заливом Внешнего океана [II, 38], Мела разделяет его акваторию на три залива: прямо против устья - Гирканский, влево (т. е. тот, что обращен к Азии) - Скифский, вправо - собственно Каспийский. В Скифский залив впадают реки Яксарт и Оке, которые протекают по пустыням Скифии [II, 42], а на самом Каспийском море есть несколько пустынных островов, не имеющих названия и именуемых вообще Скифскими [II, 56]. Плиний свидетельствует, что за рекой Яксарт, которую скифы называют Силисом, живут скифские народы [VI, 49-50]. Персы дали им общее название сагов (Sagas) от ближайшего народа, а древние греки - арамийцев (Aramios). Сами же скифы, пишет Плиний, называют персов - хорсарами (Chorsaros), а Кавказские горы - Кроукасисом (Croucasim), т. е. белыми от снега.39 Два этих слова имеют прямые корни в древнеиранском языке: первое из них сопоставляется с иранским, даже персидским *Xor-sar - «петушиная голова», «красная голова», а второе - с иранским *Xrohu-kas - «блестящий лед».40 Возникновение скифского термина *Хог- sar связано, видимо, с красными высокими боевыми шлемами ассирийцев, которые затем, с незначительными изменениями, были заимствованы персами. Кроме этого, Плиний дважды говорит о скифах как о соседях бактрийцев.41 Он также указывает, что Ганг стекает со Скифских гор [VI, 65]. Солин повторяет сообщение Плиния о реке Силисе как границе персидских и скифских племен, которых персы называют саками42 [49,5-6]. При этом он уточняет, что среди скифских народов наиболее известны массагеты, исседоны, сатархи и апалеи [49, 7; ср. 19, 3]. В другом месте [19, 2] Солин называет Скифией страну у реки Пропаниса (Propanniso), однако здесь видимо вкралась последующая ошибка, и Солин имеет в виду, скорее всего, не реку, а древнее название горного хребта Гиндукуш - Паропанис. Таким образом, и здесь Скифия соседствует с Индией. Скифов в числе варварских народов Востока - индийцев, парфян, бактрийцев и др. - называет Юлий Валерий [Epitom., I, 2], Аврелий Виктор43, Евтропий [VI, 10], 134
Γ π а в a II Павел Оросий [Adv. Pagan, VI, 12, 19]. Последнему принадлежит подробное описание горного хребта, который тянется до крайнего востока через всю Азию и имеет различные названия для разных своих частей, составляющих по существу единое целое [Adv. Pagan., I, 2, 36 sq.]. К северу от этого хребта между Каспийским морем и горой Имавом (т. е. крайней восточной оконечностью Тавра) живет, как пишет Оросий [I, 2, 47], - сорок два кочевых гирканских и скифских племени. Очевидно, что горным хребтом, тянущимся через всю Азию, может быть только горная система Памир - Тянь-Шань. Таким образом, представление античных авторов о восточных, среднеазиатских скифах имело давнюю традицию и было достаточно четким и определенным. Персы называли этих скифов - саками, причем древнеперсидские надписи обозначают присутствие саков преимущественно на границах северо-западной Индии, т. е. там же, где их знали и античные авторы.44 Геродот называет их амиргийскими скифами, что, по установившемуся в науке мнению, тождественно сакам Бехистунской и Персепольской надписей (т. е. самых ранних списков подвластных персам народов), сакам-хаумаварга более поздних надписей и, возможно, также сакам за Согдом.45 Хотя многие исследователи неоднократно подчеркивали идентичность терминов «скифы» и «саки», тем не менее по явно устаревшей научной практике эти этнонимы продолжают применять для обозначения как будто бы двух совершенно разнородных этносов.46 В результате, северочерноморские скифы предстают в иных научных работах, как совершенно самостоятельный и при том отличный от среднеазиатских кочевников (саков) - этнос, что, разумеется, не соответствует исторической истине. Племенные образования «саки» и «скифы» имели общую индоиранскую прародину, несомненно единый генетический фонд и, вероятнее всего, единый язык, различающийся только на уровне весьма близких территориальных диалектов. Идентичность понятий «скифы» и «саки» четко прослеживается в сообщениях Херила Самосского [VII, 3, 9], Геродота [VII, 64, 2], Страбона [XI, 8, 2], Диодора [II, 35, 1], Плиния [VI, 50], Солина [49, 6], Стефана Византийского, Гезихия, Фотия (s.v. Lakai). К скифо-сакским племенам относились исседоны и массагеты, в которых некоторые исследователи, подобно К.Ф. Смирнову, непременно хотят видеть предков сармато-алан. О скифской принадлежности исседонов и массагетов прямо говорят Страбон [XI, 8, 2], Диодор Сицилийский [II, 43, 5] и Солин [49,7]. На это родство указывают также и очень многие исторические параллели. Например, имя массагетской царицы Томирис [Hdt., I, 205], уничтожившей войско Кира, имеет явное фонетическое производное в имени одного из сакских царей -Тамириса [Poly- aen., Strat., VII, 12]. Имя ее сына Спаргаписа [Hdt., I, 211, 3; 213] перекликается с 135
Этнпческое поопсхожаенпе алан: верспп η Факты именем скифского царя Спаргапифа [Hdt., IV, 76, 6]. Имя брата одного из скифских царей - Марсагет [Ctes. ар. Phot., cod. LXXII, p. 106, § 16] - является прямым фонетическим производным от племенного названия массагетов. Чрезвычайно показательны в этой связи разногласия в сообщениях античных авторов о племенах, на которые пошел походом Кир: Геродот [1,201 ел.] называет их массагетами; Страбон [XI, 8,5], рассказывающий о том же походе - саками (а в других местах - массагетами: XI, 8, 6; XI, 6, 2). Другие авторы (Помпеи Трог (Юстин), Фронтин, Полиен, Оросий и др.), описывая этот же поход Кира, называют врагов персов - скифами.47 Интересно, что замечательный русский ученый и переводчик древних текстов Ф.Г. Мищенко, размышляя о времени первого появления скифов в Европе, отметил, что известное по античным источникам знаменитое вторжение скифов в Мидию на самом деле сделали азиатские саки, перейдя Араке (Амударью).48 Исследователь приводит текст Страбона [XI, 8, 4]: «Саки, подобно киммерийцам и трсрам, совершали набеги то в более отдаленные, то в ближайшие страны. Так, они заняли Бактриану, покорили плодороднейшую область Армении, которая и получила от них название СакасенЫ*9; отсюда они проникли даже до каппадокийцев, в частности тех, которые живут на Евксинском Понте и называются теперь понтийскими. Однако находившиеся в то время в этой стране военачальники персов ночью напали на них, празднующих по поводу добычи, и совершенно их перебили». По существу, перед нами рассказ о первой, наиболее мощной волне скифского нашествия на Переднюю Азию, только скифы названы саками. Путь их движения проходил от предгорий Памира (либо западных отрогов Тянь-Шаня), по Средней Азии с форсированием Аракса (Амударьи), через Бактрию, в обход Каспийского моря с юга, через территорию Мидии - в Закавказье. Один из наиболее энергичных отрядов этого нашествия дошел до Каппадокии, предал огню и мечу эту страну, но был разгромлен подошедшими персидскими войсками. Неслучайно в исторической топонимике Закавказья сохранились названия, этимологически связанные с именем скифов-саков: Шакашен, Шикакар, Шаке и др.50 Французский исследователь Э. Кавеньяк полагал даже, что в середине VII в. до н. э. существовала в Сакасене целая скифская империя, охватывающая Каспиану, Северную Армению и Каппадокию.51 В этой связи важно отметить, что хотя возможно Кавеньяк несколько преувеличивает размах территориальной экспансии скифов, все же беспорным историческим фактом является существование города Скифо- полиса в южной Галилее, разрушенного царем Навуходоносором в начале VI в. до н. э. В свете изложенных фактов представляется обоснованным следующий вывод: на рубеже X-IX вв. до н. э. вся Центральная Азия вплоть до юго-восточных областей, 136
Γ η а в a II граничащих с Индией и Синьцзяном, включающих предгорья Памира и западного Тянь-Шаня - вся эта колоссальная территория была населена скифскими (сакскими) племенами и находилась под их военно-политическим контролем.52 В IX-VIII вв. до н. э. эти племена начали свое продвижение на запад, а в первой волне этой глобальной подвижки восточноиранских племен шли киммерийцы, впервые появившиеся в Малой Азии в VIII в. до н. э. По-видимому, киммерийцы и скифы были близкородственными ираноязычными племенами, а небольшой хронологический разрыв между появлением тех и других на исторической сцене дает возможность считать киммерийцев просто передовым отрядом скифо-сакского продвижения.53 Обогнув Каспийское море с юга, киммерийцы захватили все Иранское нагорье, а затем, выйдя к восточному берегу Персидского залива, двинулись к северо-западу вдоль моря. Этот путь - через Персидские ворота - горный проход в западной части Иранского нагорья (недалеко от Персеполя) между отрогами гор Загрос и берегом Персидского залива, выводил их к границам Элама, Вавилонии и Ассирии. Видимо не случайно скифские наконечники стрел конца VIII- VII вв. до н. э. обнаружены в качестве оружия осаждавших у стен таких городов, где, казалось бы, присутствие скифов или киммерийцев исторически не засвидетельствовано: в Вавилоне, Ашуре, Каркемише и др.54 В этой связи следует упомянуть о знаменитом Саккызском кладе (Зивие, южнее озера Урмии, на территории бывшей Манны). Наконечники скифских стрел раннего времени были найдены в Закавказье, Сирии, Малой Азии; Палестине, Египте и на всей территории Передней Азии,55 причем это наконечники именно таких типов, которые являются общими для всей территории скифо-сакской культуры (Казахстан, Средняя Азия, Памир, Тянь-Шань, Семиречье и т. д.). Во время завоевания киммерийцами территории к северу от Персидского залива, скифы, видимо, находились еще на территории среднеазиатского междуречья (Амударья-Сырдарья), но напор с востока других ираноязычных племен скифского корня (исседонов, массагетов и др.) заставил скифов (саков) покинуть излюбленные места уже ставших привычными кочевий и двинуться на запад. Это, в свою очередь, толкнуло киммерийцев еще дальше к северо-западу - на штурм городов греческого Причерноморья. На рубеже VII-VI вв. до н. э. киммерийцы совершают систематические набеги на Фригию, Пафлагонию, Эолиду, Ионию. Исторически засвидетельствовано взятие киммерийцами Сард в 654 г. до н.э. [Струве. 1968. С. 90 ел.]. Около ста лет они владели городом Антандром на мисийском берегу Эгейского моря в северо-западной Малой Азии, и этот город даже назывался Киммеридой. О киммерийской оккупации Вифинии сообщал Арриан [См.: Eustath., ad Dion. Perieg., 322]. 137
Этнпческое пропсхожаенпе апзн: верспп η Факты Пока киммерийцы не давали грекам спокойно наслаждаться культом Вакха, скифы упорно двигались на запад - вслед своей первой волне, оторвавшейся от них примерно на 100 лет истории. Движение сакских племен с востока в Северное Причерноморье происходило, по-видимому, двумя путями: племена исседоно- массагетского круга шли в Северное Причерноморье по землям Южной Сибири (территория нынешнего Северного Казахстана), через Южное Приуралье, Поволжье и задонские степи, тогда как собственно сакские (в греческой традиции именуемые царскими скифами) племена прошли южным путем: переправившись через р. Араке (Амударью) и обогнув по южному берегу Каспий, они через территорию Мидии и Закавказье прошли в Малую Азию.56 История пребывания скифов в Передней и Малой Азии хорошо известна по персидским, ассирийским, урартским, вавилонским, греческим и даже библейским источникам (это события конца VIII - начала VI вв. до н. э.). В 585 году до н. э. скифы, снова перейдя Араке (на сей раз армянский), вторглись через Кавказ в Северное Причерноморье. Легко сломив сопротивление киммерийских орд (а, возможно, попросту присоединив их к себе, предварительно уничтожив недовольную знать) и обложив данью несчастные племена местных пахарей-автохтонов, скифы быстро заняли все Предкавказье и земли у Меотиды. С этого времени начинается господство скифов в Северном Причерноморье, широкое распространение там скифской культуры и, одновременно, относительное историческое затишье, которое было прервано на рубеже III в. до н. э. (т. е. приблизительно через 250 лет) приходом следующей, третьей по счету, азиатской волны, имя которой было - сарматы. Изучение истории европейских степей в период с VIII века до н. э. по XIII век н. э. ясно показывает, что из азиатских степей, лежащих к востоку от р. Урал, каждые 200-300 лет в Европу вторгалась новая мощная орда кочевников. Эти вторжения всякий раз приводили к коренной перелицовке этнической карты вначале Северного Причерноморья, а с нашествием гуннов уже всей латинской Европы (т. е. областей, лежащих в пределах юрисдикции, либо культурного влияния Римской Империи). Примерная схема хронологического ритма прихода этих азиатских волн к берегам Европы будет выглядеть так.57 Рубеж Vin - VII вв. до н· э. - вторжение киммерийцев - I волна Азии. Начало - середина VI в. до н. э. - приход скифов - II волна Азии. Начало III в. до н. э. - удар языгов (царских сарматов) - III волна Азии. Середина II века до н. э. - приход второй орды сарматов (аорсы, роксоланы - авангард аланского этноса) - IV волна Азии. 138
Γη а в a It Первая половина I в. н. э. - приход аланской орды - V волна Азии. Вторая половина IV в. н. э. - нашествие гуннов - VI волна Азии. Вторая половина VI в. н. э. - вторжение аваров - VII волна Азии. X век - вторая половина XI века - печенеги и половцы - VIII волна Азии. Первая половина XIII века - нашествие монголо-татар - IX вал Азии. Очевидно, что подобный глобальный ритм движения различных этносов в масштабе огромного континента имеет глубокие причины биосферного и космоцентрического порядка, которые не могут быть связаны с умозрительными процессами образования нового этноса путем почти механического слияния различных этнических компонентов (дахи, массагеты, исседоны, и проч.) вкруг некоего произвольного ядра (савроматы). Все этнические волны Азии, включая монголо-татарский «девятый вал», подходили к границам Европы уже вполне сформированными этническими субъектами, каждый из которых имел не только свою собственную национальную культуру, но и только ему присущий психофизиологический облик и неповторимую духовно-этическую доминанту. Долгий экскурс по кладезям археологических материалов и немеркнущим скрижалям древних источников, который мы специально предприняли, логично завершить главным выводом этой главы. Аланы как этнос (во всем своеобразии составляющих его частей) сформировались за пределами ведомого античным авторам мира. Эти пределы на востоке заканчивались Серикой - т. е. страной, простирающейся к юго-востоку от Западного Тянь-Шаня. От восточных границ античной ойкумены и вплоть до Серики вся полоса евразийских степей и полупустынь была населена сакскими племенами, имевшими давние и прочные культурные традиции, богатую историю и свойственный только им национальный менталитет. Сакский этнический массив вполне мог стать элементной средой для формирования аланского народа на ранней ступени его этногенеза, но, конечно, не мог быть этнической базой этого процесса, - прежде всего в силу этнической древности, культурной самобытности и политической самодостаточности своего этносоциального комплекса. Таким образом, именно за Серикой - в громадном азиатском степном поле, ограниченном с запада и востока меридианами 85° и 100°, с севера - горной системой Алтая и Саян, а с юга - барьером хребтов Алтынтаг и Наньшань, следует искать древнюю прародину аланов и тот протоэтнос белокурых ираноязычных номадов, который дал начало аланскому этническому феномену. Именно отсюда - от самых удаленных границ Восточной Скифии предки алан, разбуженные от унылого сна гомеостаза могучим потоком животворных космических ионов, начали свой славный и кровавый военный поход хронологи- 139
Этническое происхождение алан: верспп η Факты ческой протяженностью в 1500 лет. Как и все пассионарии, остро чувствующие свое национальное «я», аланские племена подошли к границам европейского мира будучи вполне спаяны в единое национально-религиозное целое, - т. е., как вновь вышедший из-под молота кузнеца клинок, были вполне готовы к исполнению своей исторической миссии. Продвигаясь по степям Скифии, сравнительно узким в вершине, но имеющим значительную хронологическую глубину (примерно в 200 лет) этническим клином, сармато-аланы разрезали надвое изъеденный прожитыми веками, субпассионарный 58 массив скифо- сакских племен. К северу от их движения были отброшены исседоны - потрепанные, но сумевшие сохранить свой политический и этнический суверенитет. Скифы, а также их «женоуправляемые» друзья савроматы, оказавшиеся волею судеб прямо перед острием сармато-аланского тарана, были смяты, побеждены и рассеяны в ничтожно короткий по историческим меркам промежуток времени. Массагеты и дахо-сакские племена вовремя посторонились к югу - перекочевали в юго-восточную часть Прикаспия и на плато Устюрта. Им очень повезло - первые десятки тысяч сарматских саурагов пронеслись мимо них! История дала им время подумать и, наблюдая издалека трагедию избиваемых скифов, принять не самое героическое, но зато самое надежное решение - примкнуть к победителям. Ими же оказались аланы... 140
ГЛАВА III АСЫ И ТОХАРЫ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ Локальный географический ареал исторической прародины асов-алан был только небольшой частью громадной территории, известной под наименованием Центральная Азия. Этот восточный регион, вполне сопоставимый по площади с объединенной Европой (включая русские доуральские пространства), охватывает территорию Турана, так называемого Восточного Туркестана, Саяно-Алтай, Туву, Забайкалье, Внутреннюю и Внешнюю Монголию, Ордос. Его относительно равнинная - срединная часть окружена, словно кольцом, высочайшими горами: с запада - Памиром, Тянь-Шанем и Алтаем; с севера - Саянами и Яблоновым хребтом; с востока - Большим Хинганом. Южная граница региона проходит по горной системе Куньлунь - Наныпань, и далее на восток - по линии Великой Китайской стены в нынешнем автономном районе КНР «Внутренняя Монголия». Горные склоны служат уникальной естественной основой для тысячеверстных альпийских лугов и высокогорных степей (их средняя высота над уровнем моря 1500 м), которые являются второй ландшафтной границей пустынных центральноазиатских равнин. На севере это второе кольцо разрывается стремящимися в юго-восточном направлении горами Хангая, Хентея и Монгольского Алтая. У южной оконечности этих гор, по центральной части Монголии проходит Великий азиатский водораздел. Отсюда несут свои воды на север в Байкал - реки Селенга и Орхон, на восток, в бассейн Амура катятся волны Керулена и Онона, а к западу все реки региона либо быстро исчезают в раскаленном зеве пустыни Такла-Макан, либо, напротив, живут долго и счастливо, создавая своей живительной влагой начало великих русских рек Оби и Енисея. Центральная Азия - страна уникальных, вероятно, нигде более в мире не отмеченных географических и климатических контрастов. Обледенелые и мертвые горные пики сменяются здесь благодатнейшим поясом высокогорных 141
Асы η тохары в (Лентрапьноп Азии степей, которые в свою очередь, следуя общему понижению рельефа к центру континента, сменяются безжизненными (большую часть года) пространствами пустынь Гоби, Алашань, Бэйшань и Такла-Макан. Мертвая центральная часть Такла-Макан по жестокости своего климата вообще не имеет аналогов среди других пустынь планеты: летом - здесь раскаленное, иссушающее все живое пекло, а зимой - вечный мороз, ледяная стужа несущихся по бесснежной равнине песчаных смерчей. Сухость и, как следствие, безжизненность этих пустынь (40-50 мм осадков в год, в среднеазиатских пустынях - 100-200 мм)1 объясняется как их сравнительно высоким положением над уровнем моря (800-900 м, - значительно выше пустынь Средней Азии и Иранского нагорья), так и географическим расположением в центре постоянно стоящего над Центральной Азией антициклона. Несмотря на чрезвычайно суровый климат внутренних областей региона, животный мир Центральной Азии, населяющий по преимуществу периферийное ландшафтное кольцо высокогорных степей, богат и разнообразен. Даже сегодня здесь нередкость тысячные стада степных антилоп - сайгаков и дзеренов, в горах Монголии водятся горные бараны-аргали, в более равнинных частях региона можно встретить диких ослов-куланов, лошадей Пржевальского, диких азиатских верблюдов- хавтагаев, севернее - на склонах Саяно-Алтая обычен марал, сибирская косуля, бурый медведь, волк. В интересующую нас историческую эпоху - в IV-III вв. до н. э. климат восточной части Центральной Азии был несколько холоднее, чем сейчас, а следовательно мягче2 - были сглажены амплитуды зимних и летних температур, достаточная обеспеченность атмосферными осадками создавала благоприятный для кочевых обществ ландшафтно-климатический фон. Увлажненная степь простиралась в глубину континента на значительно более далекое расстояние, увеличивая тем самым площадь пастбищных угодий, способных обеспечить прокорм для тысячных стад домашнего скота. В предгорьях Наньшаня и в примыкающей полосе нынешней знойной пустыни Алашань в те времена было много озер, хотя отчасти поросших камышом, но служивших прекрасными местами водопоя для копытных. Озера эти питались горными потоками рек Шулэхэ, Хэйхэ, Марин-Гола, множеством других горных ручьев и речек. Это были благодатнейшие места для скотоводства и облавных охот, способные обеспечить достойную жизнь большого числа людей.3 Даже страшная ныне пустыня Такла-Макан на рубеже IV-III вв. до н. э. имела совершенно иной облик: с севера и юга ее окаймляли цепочки обширных зеленых оазисов, обеспеченных круглый год водой, сбегавшей с горных кряжей. Крупнейшими из этих оазисов были: Дуньхуан, Чарклык, Черчен, Хотан, Яркенд - на юге, и Хами, Турфан, Харашар, Куча, Курля, Аксу 142
{Улан-Батор) (03 Эби-нур) Чеши ближнее (Турфан) Цеми Гяньишт (хр. Ьаркулыпао (Сайн-Шанд) ч ч· (Чжаосиньчэм) (озЛалай чур)' "*4**· — % Цеми \ Чеши дяпкнрр /\ «·» ίΥονΜΗπ\ \ 1еши дальнее * 1 \(^умнм| \ Гучэн (Цицзяоцзин) / Ч> Ciä^, (Хами) N*7 ^*ШР>^^^-*. (Гашуиьская Гоби) \ y>m±?^^ \ -^ ся.Пучонхаи \Л » Ά**^îb^O*"0мЛобнор) V,1 \ (АньСи) τ * «£-/*"» Гуйцы (К Улэй (Бугур) Хух-Хото) V , * -^Оча. · \\^Лашунь-нур} \f I ^^^^^РЛ^Датун) 1(Ле*» С η у С τη ы и я Та к л а - Макон) • - города давань - древнее название (Фергана) - современное название ""■ "" - караванные пути <s^-s - реки в - озера ц-ц-iJ - древние стены ^ЛакАжоу) ^♦Пэнъян |( Юн ч*·-«*-—4V Λ-. Чанъань (Сиань) Οι Рис. 18. Карта Восточной Скифии II—I вв. до н. э. (Реконструкция Л. А. Боровковой).
Асы η тохары в Центральной Азпп и Кашгар - на севере (Рис. 18). Тарим - крупнейшая блуждающая река Кашгарии - в те далекие годы не пересыхал ни на одном участке своего более чем тысячекилометрового русла, создавая в северной части Таримской впадины своего рода зеленую полосу уремных лесов и тугайных джунглей. Турфанский оазис, расположенный в трехстах километрах к северо-востоку от Тарима у южных отрогов Восточного Тянь-Шаня, поразил впервые добравшихся туда во II в. до н.э. китайцев красотой своих храмов и городской застройки. Город был расположен на берегу большой реки, разведенной внутри жилых кварталов на множество ручьев. Ныне этой реки уже нет, а по ее пересохшему мертвому руслу ветер гоняет удушливую каменистую пыль - раскаленную летом, обжигающе льдистую зимой. «Нет другого более знойного уголка в Центральной Азии, чем Турфанская область; зависит же это от орографических особенностей этой страны. В Притяньшанье господствуют два ветра: северозападный, дующий преимущественно зимой и летом, и северо-восточный - осенью и зимой. От первого Турфан защищен снеговым массивом Богдо-ола, второй перекатывается свободно через пониженную часть Тянь-Шаня. Оттого климат Турфана очень сух и зимой сравнительно очень суров, а летом очень зноен. Крайности континентального климата здесь увеличиваются. Солнечные лучи всей своей силой накаляют горы Туз и Куш-тау и, отражаясь, значительно возвышают летнюю температуру, которая и без того высока, благодаря вечно безоблачному небу, чрезвычайной сухости воздуха и отрицательной высоте места» - так описывал климат Турфанского оазиса Г.Е. Грумм-Гржимайло, посетивший в начале XX века это ныне весьма унылое место.4 Склоны невысоких гор Иньшаня (на западе Ордоса) в IV-III вв. до н. э. были покрыты густыми лесами и изобиловали всевозможной дичью. Племена хуннов, населявшие в указанное время этот район, так любили Иньшань, что в I в. н. э. плакали, проезжая мимо своих родных гор, поскольку китайцы, выбив с Иньшаня хуннскую орду, запретили степнякам останавливаться в этих местах.5 В наше время от былых уникальных охотничьих угодий не осталось и следа: «... Местность эта в общем равнинная, пустынная, встречаются холмы и ущелья; на севере большую площадь занимают развеваемые пески. Северная часть плато представляет собой каменистую пустыню, среди которой встречаются невысокие горные хребты, лишенные травянистого покрова».6 Далеко к северо-западу от Иньшаня - в Джунгарии, там где ныне господствуют песчаные бури и растет только верблюжья колючка, хунны во II в. до н. э. занимались земледелием. В это же время рапорты китайских военачальников о численности отбитого у хуннов и реквизированного скота свидетельствуют об огромных 144
Γ η а в a III стадах, которые хунны без труда выпасали в пределах ныне крайне засушливого, пустынного Монгольского Алтая. При неудачных походах на хуннов, т. е. когда последние успевали вовремя отойти вглубь азиатских просторов, китайские трофеи исчислялись тысячами голов скота (1000, 7000 и т.д.), а при удачных - сотнями тысяч! Л.Н. Гумилев, специально исследовавший этот вопрос, считает, что цифры китайских военных рапортов вполне достоверны, поскольку после походов полководцы Китая сдавали свою добычу гражданским чиновникам по счету, а потому были заинтересованы скорее скрыть часть добычи, но никак не завысить ее.7 Подобные же многотысячные стада скота ираноязычные усуни выпасали рядом с Джунгарией - на территории ныне также очень засушливого Семиречья.8 Таким образом, огромные по протяженности и разнообразные по ландшафтно- климатическим условиям степи Центральной Азии издревле были весьма пригодны для заселения человеком и для создания на этих просторах племенных объединений скотоводов-кочевников. Притягательность центральноазиат- ских степей для различных по этнической и расовой принадлежности народов особенно усилилась в середине II тысячелетия до н.э., т.е. в период, когда на основе освоения бронзовой металлургии и изобретения строгой узды для верхового коня были созданы предпосылки для перехода от комплексного, более-менее оседлого охотничье-скотоводческого хозяйства к кочевому скотоводству, которое немыслимо без возможности регулярного перемещения больших стад по обширным пространствам пастбищ и, соответственно, без дальних сезонных миграций всего состава племен кочевников.9 Так кем же были эти народы седой древности, потомки которых в период IV-III вв. до н. э. вступили в бескомпромиссную борьбу между собой за обладание благодатными степями центра и востока Центральной Азии, т. е. территориями, которые в китайской историографии и политической документации получили многозначительное наименование - Западный край? Поскольку нас интересует историческая прародина и ранняя история алан - белокурых и голубоглазых номадов (как свидетельствуют об этом народе китайские и античные источники) - будет вполне логично, если вначале мы обратимся к истории белой (европеоидной) расы в Китае, ибо очевидно, что только из этой расовой среды могли произойти степные богатыри, которых много позже римский поэт назовет «суровыми и вечно воинственными аланами». Следует отметить, что в России действительный интерес к изучению исторической судьбы европеоидной расы в Центральной Азии начался с фундаментального труда Г.Е. Грумм-Гржимайло «Западная Монголия и 10 Заказ №217 145
Асы η тохары в (Лентрапьноп Азии Урянхайский край», а также с конспективного изложения основных выводов этой работы в статье «Белокурая раса в Средней Азии». Позднее научную эстафету в изучении этой проблемы в России принял Л.Н. Гумилев (ограничившийся, к сожалению, только одной публикацией), а затем, уже в самое недавнее время, целая плеяда ученых.10 Важно подчеркнуть, что невзирая на многие десятилетия, прошедшие с момента опубликования указанной работы Г.Е. Грумм-Гржимайло, основные выводы этого замечательного исследователя и путешественника не только непоколеблены, а, наоборот, получили блестящее подтверждение и доныне служат своего рода маяками для научных изысканий других ученых. В интересующем нас контексте протоаланской проблемы эти выводы могут быть сведены к двум концептуальным положениям, которые мы сейчас последовательно рассмотрим. 1. Белая (европеоидная) раса населяла Центральную Азию и Северный Китай, вплоть до среднего течения реки Хуанхэ, с незапамятных времен. Соответственно, белокурые племена динлинов (китайский собирательный термин, обозначающий белокурого и голубоглазого европеоида) вполне обоснованно могли считаться автохтонами этих мест (по крайней мере по отношению к позднейшим китайским завоевателям, первый поход которых против динлинов в долину реки Хуанхэ и в Хэси последовал в 636 г. до н. э.).11 Китайская легенда связывает происхождение динлинов с неким героем Пань-ху, который был сыном белого варвара (по другой версии -сыном пятнистой собаки) и дочери императора Дику (Ку), царствовавшего с 2437 по 2375 гг. до н. э. Белокурые динлины, имевшие своим родоначальником Пань-ху, составили этническую основу народа чжоу, который дал Китаю вторую историческую династию Чжоу (1122-221 гг. до н.э.). (Первой исторической династией Китая следует, вероятно, считать династию Шан-Инь, поскольку именно после ее основания - 1586 или 1562 гг. до н. э. - сложились устойчивые традиции древнекитайской цивилизации, была изобретена иероглифическая письменность, а китайцы впервые сплотились в целостную этническую систему. Легендарная династия Ся, предшествующая Шан-Инь, вероятно, все же существовала, несмотря на сомнения отдельных западных историков, однако в эпоху этого царства китайский протоэтнос еще представлял собой только аморфный конгломерат отдельных племенных союзов). Династия Чжоу имела центр своих владений в северной части провинции Шэньси. Именно здесь князь Вэнь-ван, динлин по происхождению, стал создавать свою могучую армию. Главный воинский контингент этой армии составляли динлины (степные племена ди). Затем Вэнь-ван обрушился на соседние народы и в 146
Γ η а в a III короткий срок покорил огромную территорию к востоку и западу от своего владения.12 К 1115 г. до н. э. (год смерти Вэнь-вана) чжоуские динлины владели обширным царством, простиравшимся от побережья Желтого моря до Тибета. Вэнь- ван оставил своему сыну У-вану прекрасно обученную армию. Белокурые чжоуские воины, по словам пораженных их военной доблестью китайцев, - «имели сердца тигров и волков». С этой армией У-ван, исполняя завет отца, вторгся на территорию уже собственно китайской державы Шан-Инь, но в низовьях реки Хуанхэ был остановлен китайской армией и вынужден повернуть назад. Несколько лет спустя, в 1066 г. до н. э. чжоуский царь вновь напал на державу Шан-Инь: на этот раз китайское войско было разбито наголову, множество побежденных целыми родами были обращены в рабство и пожалованы чжоуским военачальникам. Овладев нижним течением Хуанхэ, победоносный У-ван повернул к югу, прошел победным маршем нынешние китайские провинции Хэнань и Хубэй и вышел в долину реки Янцзы. Таким образом, в результате этой военной компании все население междуречья Хуанхэ и Янцзы - двух великих рек Восточной Азии - склонилось перед торжествующим динлинским завоевателем. Похоже, что чжоусцам удалось сокрушить не только царство Шан-Инь, но и соседей этой державы на юго-востоке, поскольку, согласно китайским летописям, чжоуские воины взяли множество рабов из числа восточных [и] и южных [мань] приграничных народов. Предположение о динлинской этнической основе чжоуской армии косвенно подтверждается следующим историческим свидетельством: когда китайский император Гао-цзу услышал одну из военных песен динлинов, то воскликнул: «С этой именно песнью Вэнь-ван одерживал свои победы!». Грозные раскаты динлинского военного марша так поразили императора, что он велел обучить исполнению этой песни своих армейских музыкантов. Если бы в армии царства Чжоу (по крайней мере в первый - победоносный - период его существования) присутствовал бы китайский элемент, то либо военные марши динлинов были бы хорошо известны китайцам и не было бы нужды специально обучать им армейских запевал, либо эти мелодии подверглись бы значительной китайской редакции и вряд ли могли бы вызвать такое удивление и восхищение у Гао-цзу. Еще одним подтверждением динлинской этнической основы чжоусских племен, вторгшихся в XII в. до н.э. в Северный Китай, могут служить, вероятно, некоторые фрагменты великих од из древней «Книги песен» (эпоха сбора и записи VI-V вв. до н.э.), в которых в поэтической форме сохранились воспоминания о кочевом образе жизни древних чжоусцев и стратегическом направлении их боевого марша на Китай. 147
Асы η тохары в иеитрапьноп Азпп ОДА О ПЕРЕСЕЛЕНИИ ПЛЕМЕНИ ЧЖОУ (Ш,1,3) I Тыквы взрастают одна из другой на стебле... Древле народ обитал наш на биньской земле, Реки и Цюй там и Ци протекают, струясь. В древности Данъ-фу там правил - наш предок и князь. [Дань-фу - один из легендарных предков дома Чжоу. - Н.Л.]. Людям укрытья и норы он сделал в те дни - И ни домов, ни строений не знали они. II Древний правитель однажды сбирает людей, Утром велит он готовить в поход лошадей. Кони вдоль западных рек устремились, бодры, - Вот и достигли подножия Циской горы. Он и супруга - из Цзянского рода сама - Место искали, где следует строить дома. III Чжоу равнины - прекрасны и жирны они, Горькие травы тут сладкими были в те дни... Мы совещались сначала - потом черепах [Древний обряд гадания на черепаховых панцирях. - Н.Л.] Мы вопрошали: остаться ли в этих местах? Здесь оставаться! Судьба указала сама - Здесь и постройки свои возводить, и дома... [Перевод А.Штукина. Шицзин. 1987] Тесты великих од «Книги песен» являются очень сложными поэтическими конструкциями, в которых на древнюю чжоускую основу постепенно накладывались позднейшие напластования, отражающие, конечно, уже не образ мыслей и чувства ранних чжоусцев, а образ мыслей и чувства китайцев, ассимилировавших и усвоивших некоторые основы чжоуской этнической культуры. Как представляется, в приведенном выше отрывке запечатлены следующие архаические черты древних чжоусцев: кочевой быт (наличие «укрытий», каковыми в представлении последующих китайских редакторов вполне могли считаться 148
Γ η а в a III кибитки или юрты); отсутствие постоянных поселений (чжоусцы не знали «ни домов, ни строений»); передвижение только на лошадях («готовить в поход лошадей»); особое значение пастбищных условий для жизни этноса (равнины «прекрасны и жирны» - хороший травостой). Одновременно, здесь четко указана сторона света откуда чжоуские племена пришли в Китай - с запада («кони вдоль западных рек устремились»). По древней китайской традиции «западными реками» или «коридором западных рек» (Хэси джаолян) называются только реки Синьцзяна (Западного края), стекающие с Наньшаня: Хэйхе-Эдзингол, Шуйхе, Сумхе [Петров. 1967. С.8.]. Ни к каким иным рекам на территории других регионов Поднебесной в китайской историко-географической традиции определение «западный» не применяется. О том же свидетельствует, по-видимому, и позднейшая вставка в текст оды - «горькие [ныне - Н.Л.] травы тут сладкими были в те дни [т.е. во время вторжения чжоу в провинцию Шэньси - Н.Л.]». Вряд ли чжоуский бард в момент составления первичного текста оды мог знать о последующем, через много веков, усыхании степей Восточной Скифии (Западного края), однако об этом хорошо знали переписчики эпохи Хань, т.е. эпохи окончательного закрепления поэтической формы великих од. Весьма важна информация о лошадях, сохранившаяся в тексте оды. Создается впечатление об исключительно тесном и свободном обращении древних чжоусцев с этим видом домашних животных: утром повелели «готовить в поход лошадей» и, немедленно, - кони «устремились, бодры». Сегодня можно считать фактически общепризнанной (по крайней мере, в европейской науке) гипотезу о мощном индоевропейском импульсе, обеспечившем появление в Китае (в эпоху, предшествующую династии Инь) трех важнейших инноваций - колесного транспорта, доместикации лошади и металлургии [См. подробнее: Киселев. 1960; Кузьмина. 1999. С. 165]. Однако и после этого достаточно мощного иноэтниче- ского импульса китайская культура еще очень долгое время (даже после ассимиляции чжоуских племен!) оставалась внутренне чужда использованию большого числа лошадей в армии. Только в циньско-ханьское время, благодаря методичным усилиям государственного аппарата, китайцы сумели создать регулярные части конницы, которую они, кстати говоря, долго применяли крайне неумело. Сознавая этот органичный недостаток собственной военной организации, китайцы в эпоху Хань очень широко использовали кавалерийские отряды из числа кочевников, лояльно настроенных к ханьцам, что значительно повышало оборонительные возможности китайского государства [Кожанов. 1990. С.82-83]. Важно отметить, что многие мифологические сюжеты Древнего Китая находят прямые соответствия в индоевропейской мифологии, например, война пигмеев и 149
Асы η тохары в Центральной Азпп журавлей, сюжеты о стране людей с головами псов, об амазонках и змееногой богине, «стране счастья» (аналог вечно счастливых гипербореев) и т.п. [Юань Кэ. 1987. С.433 ел.]. Мифологические представления о «конях-драконах», которые определяли настороженное или даже опасливое отношение древних китайцев к лошадям, возникли, возможно, под впечатлением всесокрушающих боевых походов восточных иранцев, у которых неистовый конь и разящий с него всадник сливались в бою как бы в единое целое. В отличие от древнекитайских племен хуа, располагавших преимущественно пехотными формированиями, военные успехи белокурых чжоусцев обеспечивало именно массированное применение конницы. Об этом, как мне представляется, очень красноречиво повествуется в другой чжоуской оде. ОДА О ЦАРЯХ ВЭНЬ-ВАНЕ И У-ВАНЕ И О ПОКОРЕНИИ ЦАРСТВА ИНЬ-ШАН (И1,1, 2) III Этот Вэнь-ван был наш царь Просвещенный, и он Сердцем внимателен был и исполнен забот. Вышнему неба владыке со славой служил, Много от неба он принял и благ, и щедрот. Доблесть души и достоинство в нем без пятна! Царство над миром он принял и с ним его род... VI Воля от неба на землю тогда снизошла - Волею неба и стал на престоле Вэнь-ван: Стал он в столице, был в Чжоу удел ему дан. Дева из Шэнь, - государыню-мать заменив, - Старшая дочь из далеких явилася стран. [Дочь князя Шэнь стала супругой Вэнь-вана. - Н.Л.]. Милостью неба от нее и родился У-ван. Небо тебя сохранит и поможет тебе - Небу покорный, пойдешь на великое Шань! 150
Г а а в a III VII Иньские, шанскис - всюду отряды видны, Лесу подобные, строятся рати солдат. В полном порядке, как стрелы в пустыне Муе. [Территория в пределах провинции Хэнань. - Н.Л.]. Только и наши с достоинством рати стоят. Неба верховный владыка с тобою, У-ван. В сердце своем да не будешь сомненьем объят! VIII Эта пустыня Муе широка, широка! Блещет сандалом своим колесница, ярка; Каждая лошадь в четверке гнедая - крепка. Шан-фу, великий наставник, искусен в боях - Будто орел, воспаряющий ввысь в облака! Помощь У-вану несет эта Шан-фу рука. Шанскую мощную рать разбивает У-ван, В это же утро страну занимают войска. [Перевод А.Штукина. Шицзин. 1987] Итак, в восьмом разделе оды, являющимся смысловым апогеем всего произведения, довольно ясно (хотя и в иносказательной стихотворной форме) обозначен главный фактор победы армии У-вана над войском Шан-Инь в пустыне Муе. Это массированный удар конного корпуса (где каждая лошадь - крепка), возможно даже фланговый удар - столь излюбленный кочевниками. Аллегорическое сравнение великого наставника - полководца Шан-фу с орлом, парящим высоко в облаках, вероятно свидетельствует о том, что удар чжоуской конницы во фланг шаньских войск был совершенно неожиданным, т.е. был нанесен либо с марша, либо из засады - как орел неожиданно падает на свою добычу из облаков. Ода вновь и вновь подчеркивает преимущественно (или исключительно?) пехотную структуру армии Шан-Инь: рати солдат «строятся» и стоят «лесу подобные». Разбив эту «полную порядка» рать с помощью «руки» Шан-фу, великий У-ван в «это же утро» занимает страну своими войсками. Излишне доказывать, что подобные темпы оккупации любой более-менее значительной территории (а тем более страны!) доступны только высокомобильным и высокоорганизованным конным формированиям и, наоборот, совершенно невозможны для пехоты. 151
Асы η тохары в (Лентрапьноп Азпп Л.Н. Гумилев, размышляя в своем исследовании «Хунну» об исторических обстоятельствах, приведших к возникновению царства Чжоу, несколько занижает, на мой взгляд, степень вовлеченности динлинов в этот процесс и масштабы их влияния на него. Совершенно справедливо указание Л.Н. Гумилева на факт присутствия в китайском фольклоре легенд об ожесточенной борьбе «черноволосых» предков китайцев с «рыжеволосыми дьяволами». Справедливо и упоминание об опять-таки легендарном походе «Желтого императора» в 2600 г. до н.э. против степных и горных племен «жунов» и «ди». (Такое деление вряд ли правомерно. Признанный знаток китайского языка и династийных историй Н.Я. Бичурин, как известно, считал «жунов» и «ди» представителями единого этноса и объединял эти этнонимы в один: «жун-ди»). Однако явным преувеличением представляется дальнейшее утверждение исследователя о том, что китайцы выиграли эту войну и «оттеснили варваров в горы, степи и даже южные джунгли», тем более, что ниже Л.Н. Гумилев вынужден признать, что несмотря на столь блистательные победы полулегендарное китайское царство Ся овладело «лишь областью Хэнань и юго-западной частью Шаньси» [Гумилев. 1997. Т. IX. С. 27]. Также вряд ли можно признать обоснованной версию ученого о происхождении народа Чжоу. Согласно этой версии (очень похожей на прямую ретрансляцию официальной точки зрения китайской историографии), главную роль в возникновении народа чжоу сыграли не степные племена жун-ди (динлинов), а потомки китайских эмигрантов, примкнувших к опальному китайскому вельможе Гун-лю, который был лишен должности главного попечителя земледелия в царстве Ся, не вынес этой обиды и сбежал в 1747 г. до н. э. на запад к кочевым племенам жунов. Его потомки, за триста с лишним лет будто бы не смешавшиеся со степными жун-ди, в 1327 г. до н. э. вернулись обратно в северную часть Шэньси и основали там у горы Цишань княжество Чжоу. Эта легенда поразительно похожа на другую китайскую историческую новеллу - о происхождении народа хуннов, которые тоже будто бы произошли от китайского эмигранта Шун Вэя, сына Цзе-куя, последнего царя династии Ся, также удалившегося в северные степи. Алогичность этой явно идеологической посылки китайской историографии вполне очевидна уже из одного только факта первого появления этнонима «хунну» в китайских исторических документах в эпоху Чжаньго (эпоха «Воюющих царств», 403-221 гг. до н. э.).13 Если учесть, что Шун Вэй, последний царевич династии Ся, мог бежать в степи никак не позднее периода 1586-1562 гг. до н.э. (предполагаемое время переворота, приведшего к власти династию Шан-Инь), то окажется, что сяйские «родоначальники» хунну сохранили свой китайский этнический след среди степных «варваров» на протяжении более тысячи лет! 152
Γ η а в a III Вообще, если внимательно просмотреть обобщающие китайские исторические труды, то окажется, что любой народ, сыгравший сколько-нибудь значительную роль в китайской истории, неизбежно в том или ином колене имел китайских предков.14 Что ж, видимо в этом и заключается особый смысл и особый колорит китайской национальной историографии, обладающей редким искусством почти незаметно набрасывать, когда это нужно, на очевидный исторический факт темную вуаль мифа, и красиво представлять почти баснословный миф в пурпурном плаще исторической реальности. Вопрос заключается только в том - нужно ли русской школе историографии следовать методикам китайской в изучении истории самого Китая? Сопоставление же сведений китайских источников о ранней истории царства Чжоу, собранных в своде Н.Я. Бичурина, свидетельствует (на мой взгляд - весьма недвусмысленно) лишь о жесткой конкурентной борьбе различных племен белых европеоидов (жун-ди) за политическое доминирование в Северном Шэньси и связанные с этим экономические преимущества (сбор степной повинности «хуан-фу», возможность прямых торгово-экономических контактов с древнекитайской державой Шан-Инь).15 Вернемся к истории образования царства Чжоу. В пользу предположения о преимущественно европеоидной (динлинской или дисской - ниже я постараюсь показать существенное различие в смысловом содержании этих терминов) этнической основе народа чжоу свидетельствует факт коренной идеологической революции, которую совершили чжоусцы, завоевав древнекитайское царство Шан-Инь. Первым делом они уничтожили человеческие жертвоприношения до этого широко практиковавшиеся у китайцев. Затем, вероятно не без определенных мер принуждения, был отодвинут в сторону культ Шан-ди - поклонение верховному богу- мироправителю, а вместо него основой религиозных воззрений и обрядов стало поклонение душам предков и культ героев, ставший на длительный срок основой всех сакрально-мистических конструкций чжоуских племен.16 Г.Е. Грумм-Гржимайло отмечает, что вообще все духовные и социальные установления чжоусцев имели много общих черт с древнеарийскими, а от них были заимствованы китайцами. Так новобрачная в Китае, вступая в дом мужа, приносит обязательную жертву его предкам - обычай, который несомненно имеет под собой динлинскую основу.17 На определенном историческом этапе, в течении нескольких веков после завоевания чжоусцами царства Шан-Инь представители белой европеоидной расы вероятно составляли военно-политическую элиту Северного Китая. Иначе трудно объяснить, почему некоторые китайские императоры, вплоть до периода «Троецарствия» (220-280 гг. н. э.) имели достаточно выраженный европеоидный облик. Так Ши-хуанди, император династии Цинь (246-209 гг. до н. э.) имел 153
Асы η тохары в Центральной Азии продолговатое лицо, широкие глаза и выдающийся нос. Столь же выраженными арийскими чертами обладал и гениальный родоначальник династии Хань-Гао-цзу. «Γαο-ди, он же Гао-хуан-ди и Гао-цзу, основатель династии Хань, прозывался Лю, по имени Бан, по проимснованию Цзи. Родился в нынешней губернии Гансу в области Сюй-чжеу-фу. Он имел орлиный нос, широкий лоб, был прост и одарен обширным соображением» [Ши цзи. 19]. Ниже Сыма Цянь добавляет, что Гао-ди имел также великолепную бороду и бакенбарды - физиономические признаки практически немыслимые у этнически чистых китайцев. В «Троецарствии» многие деятели китайской политики описаны точно так же, а один из них, рыжебородый богатырь Сунь Цюань, даже носил прозвище «голубоглазый отрок».18 Очевидно, что столь характерные черты внешности очень мало соответствуют китайским этническим стандартам, но вполне отвечают традиционному европейскому фенотипу. Это различие лучше всех понимали сами китайцы, например, Янь Ши-гу, комментатор «Цянь Хань шу», желая дать образную внешнюю характеристику усуней Наньшаня (и ориентируясь при этом, разумеется, не на европейскую читающую аудиторию, а на китайцев) писал: «Усуньцы обликом весьма отличны от других инородцев Западного края. Ныне иностранцы с голубыми глазами и рыжими бородами, похожие на обезьян, суть потомки их».19 Г.Е. Грумм-Гржимайло отмечает следующие характерные особенности динлинского облика: высокий рост, могучее телосложение, белый цвет кожи, голубые (или зеленые) глаза, черты лица кавказского типа. Позднее исследователь детализировал внешние признаки, характеризующие древнюю белую расу Центральной Азии: рост средний, но часто высокий; плотное и крепкое телосложение; продолговатое лицо; цвет кожи - белый с румянцем на щеках; белокурые волосы прямые, но иногда и вьющиеся; нос выдается вперед, прямой, часто орлиный; светлые глаза.20 Такой внешностью (с той или иной степенью выраженности отдельных черт) обладал любой представитель кочевых племен центральноазиатской степи, попадавший под собирательный китайский этноним «динлин», который имел очень древнее происхождение, так как упоминается уже в «Шань-хай-цзин», сочинении, относимом к дочжоуской эпохе.21 Древние китайские источники различают две больших группы кочевников, которые отличались друг от друга не только географическим ареалом проживания, но и расовой принадлежностью. На востоке, по южным склонам Большого Хингана и далее на север к реке Керулен кочевали монголоидные племена «ху», среди которых западнее находились исторические предки хуннов - племена хяньюнь и хуньюй, а восточнее - предки 154
Γ η а в a III сяньби, многочисленные роды дунху. Племена «ху» были слабо организованы, в военном отношении весьма слабы, и до завершения ожесточенного противоборства между китайцами и белыми динлинско-жунскими племенами (к концу III в. до н. э.) не имели сколько-нибудь существенного военно-политического веса в Центральной Азии и Северном Китае. Белый (европеоидный) центральноазиатский суперэтнос китайцы именовали - племенами «ди». Этот суперэтнос состоял из племен динлинов (включавших народы бома) и племен жун-ди (включавших жунов, дили и еще целый ряд племен). Динлино- жунские племена представляли собой грозную, хотя и не организованную должным образом силу и занимали колоссальную территорию от верховьев Тарима на западе, до нынешней китайской провинции Хэбэй на востоке. Состав этих племен был, вероятно, очень различен: наряду с кочевыми народами, населявшими «песчаную страну Шасай» (т.е. южную окраину Гоби), на территории современных провинций Хэбэй, Хэнань, Шаньси, Шэньси и Ганьсу жили многочисленные оседлые племена «ди». Несколько забегая вперед, отмечу, что и по этническому происхождению (а, следовательно, по языку, стереотипу поведения и национальному менталитету), и по культуре, и по социально-экономическим интересам оседлые и кочевые европеоидные племена очень отличались друг от друга, что исключало их военно-политическую консолидацию, а значит существенно облегчало задачу древних китайцев по завоеванию исконных динлинско-жунских территорий. На востоке Северного Китая, в провинции Хэбэй жили племена, объединяемые древнекитайским названием «бэй-ди» (северные ди): шаньжун - бэйжун, цзяши (восточные роды племени чиди - красных ди), учжун, а также племена сяньлюй, фэй и гу (последние возможно были оседлыми или полукочевыми). Все эти народы (особенно шаньжуны, жившие на северо-востоке рядом с дунху и хуннами) в той или иной степени сохраняли кочевой быт. На западе, в провинциях Шаньси, Хэнань, Шэньси и в южной части Ганьсу, перемежаясь анклавами китайского населения, жили белые племена земледельцев и оседлых скотоводов: дажуны, лижуны, цюаньжуны, маожуны, цянцзюжуны, а также племена луши, люсюй и дочэнь (последние три племени возможно были полукитайскими или в значительной степени воспринявшими китайские обычаи и национальный менталитет).22 В северной части Шаньси оставались племена с ярко выраженной кочевой культурой - лоуфань и баянь, впоследствии вытесненные китайцами в Ордос.23 На юге Ганьсу, имея с запада монголоидных соседей - тибетские племена жокянь, кочевали сяожуны, затем вошедшие, вероятно, в состав юэчжей. Все эти племена, вслед за Г.Е. Грумм-Гржимайло, следует отнести к древнейшему населению Северного Китая, по отношению к которому сами китайцы, безусловно, являются только пришельцами (Рис.19). 155
Рис. 19. Ареалы племен в Восточной Скифии и Северном Китае в VII - V вв. до н. э. УСЛОВНЫЕ ЗНАКИ Ϋ// / — Ареал монголоидных племен (ху) - Ареал восточноиранских племен (ди) — Ареал тохарских племен (жун) ::!:":£·j — Китайские княжества (хуа)
Γ η а в a III Л.А. Боровкова в своей недавно вышедшей монографии «Царства Западного края» не учитывает, к сожалению, фундаментальное расовое различие, которое разделяло все кочевые и полукочевые народы, живущие к северу от китайцев на европеоидов (ди) и монголоидов (ху). Это привело исследователя к весьма спорному заключению, что у древних китайцев все северные народы именовались - ху (хусцы). Аргументация этого положения сводится в основном к трем цитатам из «Ши цзи» Сыма Цяня, содержание которых, по мысли Л.А.Боровковой, свидетельствует о том, что «древние китайцы называли хусцами все народы, жившие севернее их, от Ганьсуского коридора до Ляодуна» [Боровкова. 2001. С.36-38]. Отдавая должное высокой эрудиции автора, подкрепляющей все свои выводы собственными переводами древнекитайских источников, позволю себе все же не согласиться в этом случае с их конкретным истолкованием. Итак, в главе 43 «Ши цзи» приводятся сведения о хусцах (ху) времен правления Улин-вана (325 - 299 г. до н.э.). В 307 г. до н.э. Улин-ван усматривал такое географическое местоположение иноплеменных и китайских соседей у границ своего княжества Чжао: «Ныне [царство] Чжуншанъ [в центре провинции Хэбэй - прим. Л.А.Боровковой] находится у моей груди, на севере [царство] Янь, на востоке - хусцы, на западе - линьху и лоуфань и граница с [царствами] Цинь и Хань» [Ши цзи. Гл.43. С. 1806. Перевод Л.А.Боровковой]. Чуть ниже в этой же главе читаем: «К востоку от Чаньшань [в царстве Чжуншань - прим. Л.А.Боровковой] до Дай [княжество - Н.Л.] проходит граница с Янь и восточными хусцами [дун-ху], а на западе - граница с лоуфань, Цинь и Хань» [ШЦ. Гл.43. С. 1809. Боровкова. 2001]. В сообщении «Ши цзи» за 306 г. указывается, что Улин-ван в инспекционной поездке - « ... на западе обследовал земли, пограничные с хусцами, доехал до Юнъчжуна, [где] правитель линьху преподнес [ему] в дар лошадей» [ШЦ. Гл.43. С. 1811. Боровкова. 2001]. Размышления Л.А.Боровковой сводятся к следующему. Из двух первых, приведенных выше, сообщений «Ши цзи» можно понять, что к западу от княжества Чжао проживали некие племена линьху и лоуфань. А в сообщении от 306 г. до н.э. хусцами назван народ, проживавший к западу от Чжао. Сумма этих двух промежуточных выводов, по мнению Л.А.Боровковой, означает, что и племя линьху, и племя лоуфань в первой китайской династийной истории (а значит и в более древние времена) именовались хусцами (ху). Вряд ли подбор именно этого примера является случайным, поскольку европеоидная расовая 157
Асы η тохары в иентрапьноп Азпп принадлежность племени лоуфань давно является общепризнанным фактом [Миняев. 1991]. Тем самым Л.А.Боровкова пыталась, по-видимому, еще раз подчеркнуть внерасовость - универсальность применения термина ху древними китайцами. Однако внимательное прочтение вышеуказанных цитат из «Ши цзи» позволяет признать некоторую искусственность размышлений исследователя. Обратим внимание, что в двух первых сообщениях «Ши цзи» главный географический вектор проведен с юга на север через княжество (царство - по Л.А.Боровковой) Чжуншань, к востоку от которого находятся хусцы (восточные хусцы), а к западу - племена линьху и лоуфань (во второй цитате племя линьху вообще не указано, что дает право считать его соотнесенным с одним из варварских субъектов, т.е. либо с лоуфань, либо с дунху). Следует указать также, что этноним линьху состоит из двух смысловых модулей, из которых базовым является несомненно ху - по-китайски «варвар». (Л.А.Боровкова склонна переводить наименование ху как «дальний народ», что в данном случае непринципиально). Линь означает: «посмотреть на - ». Таким образом, сочетание линьху можно перевести как «смотрящий варвар», «дозорный варвар», а по отношению к племени как «племя рубежных, дозорных варваров». Перейдем к следующему сообщению 43 главы «Ши цзи». О чем повествуется здесь? Повествуется же о том, что Улин-ван, князь владения Чжао, проехал с инспекционными целями вдоль границы своего княжества с хусцами, т.е. вдоль восточной границы. Неважно, в какую сторону следовал князь: с востока на север, либо с востока на юг; важно, что в определенный момент он должен был оказаться у западной полусферы своих владений, где первыми, по логике, должны были проживать линьху - племя рубежных, дозорных варваров. И действительно, «Ши цзи» повествует о встрече Улин-вана не с лоуфань, а именно с линьху. Но в таком случае закономерен вопрос: если племя линьху является рубежным, дозорным племенем, то в пользу кого осуществляет оно свой дозор, рубеж земли какого народа (группы племен) оно представляет? Полагаю, что дальнейшие пространные размышления излишни: очевидно, что в представлении древних китайцев племя линь-ху - это передовое, рубежное племя огромного этнического массива племен ху, хорошо известных китайцам своим воинственным характером и наклонностью к грабежам на границе. В таком случае не вызывает сомнений и то, что термин ху (хусцы) ни в коей мере не распространяется на племя лоуфань (европеоидное и восточноиранское происхождение которого представляется бесспорным), в противном случае придворный китайский историограф просто не 158
Γ η а в a III стал бы обозначать его во всех своих сообщениях как отдельный этнический субъект. А раз европеоидные лоуфань, по мнению китайцев, не принадлежат к этническому массиву ху, то среди племен северных варваров они могут принадлежать только к этническому массиву жун-ди, т.е. ко второму обобщающему надплеменному объединению, хорошо известному по древним китайским источникам. Такой вывод, вероятно, разрушает концептуальный базис под построениями Л.А.Боровковой о якобы универсальности применения термина ху древними китайцами по отношению ко всем северным варварам ордосских и гобийских степей. Это мнение можно подкрепить другим примером, также использованным Л.А.Боровковой для иллюстрации ее «хуской» версии. В «Исторических записках» (Ши цзи) Сыма Цяня есть специальный раздел «Повествование о Сюнну (хунну)», в котором в частности рассказано о превентивных военно-стратегических мероприятиях циньского полководца Мэн Тяня против северных варваров, в том числе и хуннов. (Не вдаваясь в детали полемики по поводу целесообразности применения того или иного варианта центральноазиатских этнополитических терминов: хунну или сюнну, юэчжи или юечжи, Кангюй или Канцзюй и т.д., хочу отметить, что во всех случаях я по возможности придерживаюсь вариантов, принятых Г.Е.Грумм-Гржимайло для своего труда «Западная Монголия и Урянхайский край»). Сыма Цянь пишет: «Позлее Цинь уничтожила шесть царству и Ши-хуанди послал Мэн Тяня во главе 300-тысячного войска на север нанести удар по хусцам. [Мэн Тянь] полностью овладел землями к югу от Реки9 и Река стала рубежом [сай]. Построили 44 уездных города вдоль реки и переселили ссыльных и жунов, чтобы заполнить их» [ШЦ. Гл.110. С.2886. Перевод Л.А.Боровковой]. В биографии Мэн Тяня, приведенной в главе 88 «Ши цзи», о том же событии говорится следующее: «Цинь объединила Поднебесную и затем послала Мэн Тяня во главе 300-тысячного войска на север. Преследуя жунов и ди, [он] овладел [землями] к югу от Реки, построил длинную стену [чан-чэн]... В это время Мэн Тянь внушал страх еюннам» [ШЦ. Гл.88. С.2565-2566. Боровкова.2001]. Комментируя эти события Л.А.Боровкова недоумевает: «... Мэн Тянь на севере наносил удар по жунам и ди, а не по хусцам, но страх он внушал почему- то еюннам, хотя о борьбе с ними нет ни слова» [Боровкова. 2001. С.41]. Полагая по-видимому, что в области военной стратегии «нанести удар» и «внушить страх» можно только прямым натиском войска на поле сражения, исследователь делает вывод о том, что под хусцами Сыма Цянь понимал именно жунов и ди, коль 159
Асы η тохары в (Лентрапьноп Азпп скоро именно их преследовали войска Мэн Тяня. Такой вывод представляется слишком поверхностным, и вот почему. Во все времена военная стратегия использовала такое понятие как «создание прямой угрозы жизненно важным интересам противника». Именно этими - военно- стратегическими, а не военно-тактическими мероприятиями занимался Мэн Тянь на берегу Хуанхэ. (Л. А.Боровкова, к сожалению, не видит принципиальной разницы между этими двумя понятиями). Циньский полководец был послан императором Ши-хуанди для ликвидации потенциальной угрозы спокойствию империи со стороны хусцев-хуннов и отлично справился со своей задачей. Он не стал гоняться за хуннами по степям, а использовал весь огромный потенциал 300-тысячной армии для основательной зачистки излучины Хуанхэ, т.е. Ордоса. Все неблагонадежные и, вероятно, союзные хуннам племена жун-ди были поголовно согнаны со своих земель, а затем вдоль всей излучины построили 44 военных форта, которые были заселены ссыльными (т.е. помилованными преступниками) и китаезированными жунами из более южных земель. Чего добился этими мероприятиями Мэн Тянь? Во-первых, он лишил хуннов удобного военного плацдарма для нападения на Китай. Во-вторых, он лишил их доступа к оперативной информации о положении в китайском приграничье - эту информацию бесспорно поставляли хуннам вассальные им жун-ди (т.е. племена, изгнанные китайцами из Ордоса). В-третьих, Мэн Тянь поднял на качественно новый уровень пограничную службу Цинь -линию из 44 фортов значительные массы конницы не могли преодолеть незамеченными. В-четвертых, он провел между Китаем и Степью естественную границу - широкую водную гладь реки Хуанхэ. И, наконец, в-пятых, циньский полководец создал новый, хорошо обустроенный плацдарм для собственных войск на случай возможной конфронтации с хунну, который теперь располагался значительно ближе к центру их кочевий, нежели те оперативные рубежи с которых ранее выступала на север циньская армия. Являются ли все эти результаты военной экспедиции Мэн Тяня «ударом» по хусцам? Способен ли полководец, сумевший за короткий срок добиться таких военно-стратегических изменений в свою пользу, «внушить страх» своим потенциальным врагам? Полагаю, что эти вопросы звучат уже риторически. В западной части «песчаной страны Шасай», т. е. на северо-западе Западного края - у озера Лобнор, по нижнему течению Тарима, в окрестностях Турфанского оазиса, по склонам Монгольского и Гобийского Алтая, а также по северным отрогам горной системы Алтынтаг - Западный Наньшань жили племена динлинов, имевшие на севере, в горах Саяно-Алтая, своим этническим подразделением народы «бома». Китайцы знали о существовании Саянских гор, которые по имени населявшего их народа называли - Динлин.24 Все племена динлинов отличались кочевым бытом и 160
Γ η а в a III чрезвычайной воинственностью, превышавшей, вероятно, воинственность племен жун-ди - такой вывод логично вытекает из факта, что не этноним «жун-ди» стал в устах китайцев собирательным этническим наименованием для всех белых азиатских европеоидов, а именно этноним «динлин». Динлинские воины поражали своих китайских современников невероятным мужеством в бою и неукротимостью, китайцы говорили, что динлины «имели сердца тигров и волков». Из их этнической среды китайские императоры набирали отряды своих телохранителей, из них же всегда формировали авангард своих войск. Ярость атак динлинов не знала преград (вспомним последующие неустрашимые и неостановимые атаки аланских катафрактариев!), в бою (при прочих более-менее равных условиях) их невозможно было одолеть. Ханьчжунский полководец Шан- цзи произнес однажды следующую речь в защиту воинской чести ба-ди (вероятно, правильнее - бай-ди, белые ди): «Ба-ди семи родов имеют заслугу в том, что убили белого тигра. Эти люди храбры, воинственны и хорошо умеют сражаться. Некогда цяны [тибетские монголоидные племена - Н.Л.], вступив в округа и уезды Хань-чуань, разрушили их. Тогда нам на помощь явились ба-ди, и цяны были разбиты наголову и истреблены. Поэтому [они] и были прозваны божественным войском. Цяны почувствовали страх и передали другим родам, чтобы они не двигались на юг, когда же впоследствии цяны вновь вторглись с большими силами, то мы только при помощи тех же ба-ди несколько раз наносили им поражения. Цзян-цзюнь [полководец - Н.Л.] Фынь-гун, отправляясь в поход на юг против ву-ли, хотя и получил самые отборные войска, но смог совершить свой подвиг лишь при помощи тех же ба-ди. Наконец, когда недавно произошло восстание в области И-чжоу [Юньнань], то усмирить бунтовщиков помогли нам опять-таки ба-ди...».25 Г.Е. Грумм-Гржимайло отмечает, что еще в X в. н. э. среди сяньбийского народа киданей жило белокурое и голубоглазое племя (вероятно этнический реликт динлинов), которое выделялось своей бешенной храбростью в бою. Как следствие генетического смешения с этим племенем, среди маньчжур даже в конце XVIII века нередко можно было встретить индивидуумов со светло-голубыми глазами, прямым или орлиным носом, темно-каштановыми волосами и густой бородой.26 Следует подчеркнуть, что это качество превосходной военной доблести не было достоянием какого-либо одного динлинского племени или ситуационным всплеском боевого энтузиазма, а являлось постоянной психологической доминантой всего белого центральноазиатского суперэтноса, которая властно направляла и целые племена, и конкретных индивидуумов к проявлению особой неустрашимости, дерзости и жестокости во время военных действий. Основой, незыблемым И Заказ №217 161
Асы п тохары в Центральной Азии фундаментом этой доминанты являлся неоднократно отмеченный многими исследователями общединлинский (назовем его - асский) культ героев, согласно которому уважающий себя мужчина не мог (не должен был!) умереть от старости или болезни, а обязан был погибнуть в бою или от раны в этом бою полученной. Только такой воин был достоин милости Бога и достойного места в его чертоге вместе с другими богатырями и великими витязями прошедших времен. Такой духовный настрой шедших в атаку воинов, помноженный на давность и священность национальной боевой традиции, придавал войску динлинов ту неустрашимость, ту безоглядность атаки, которая так восхищала их умных, хитрых, но далеко не таких мужественных китайских современников. 2. Г.Е. Грумм-Гржимайло считал динлинов, народы ди (дили) и бома - племенами хотя и различными по отношению друг к другу, но объединяемыми в одном европейском расовом стволе.27 Причем, по мнению исследователя, - «к динлинской расе принадлежат четыре древних народа Центральной Азии: кыргызы на верхнем Енисее, динлины в Прибайкалье, усуни, которых история застает у оз. Лобнор, но в момент передвижения их на запад - в северный Тянь-Шань, и бома в Саяно-Алтае».28 С момента публикации указанных работ замечательного русского ученого прошел без малого век и с учетом нового, накопленного наукой материала, некоторые выводы исследователя, разумеется, нуждаются в поправке и конкретизации. Если первое, уже рассмотренное нами концептуальное положение «центральноазиатской теории белого человека» Г.Е. Грумм-Гржимайло, относительно автохтонности белых европеоидов в Северном Китае, получило блестящее подтверждение, то второй вывод ученого о гомогенности европеоидного азиатского ствола, к сожалению, должен быть отвергнут. Попытку первой коррективы этого вывода предпринял еще Л.Н. Гумилев - ближайший ученик Грумм-Гржимайло. По его мнению, в Центральной Азии и по среднему течению реки Хуанхэ сосуществовали две европеоидные расы, которые относились друг к другу как расы второго порядка европейского расового ствола. Южносибирская долихоцефальная раса была носителем андроновской археологической культуры и в рассматриваемую эпоху была представлена в центральноазиатском регионе племенами динлинов, северных бома (племена бикин и алакчин) и, как явствует из контекста специальной статьи Л.Н. Гумилева и как прямо указывается в другой работе исследователя, - народом юэчжи.29 Северокитайская брахицефальная раса, являвшаяся автохтоном среднего течения реки Хуанхэ (Гумилев предлагает именовать ее - тангутской расой), представляла собой потомков афанасьевской археологической культуры, переселившихся в Северный Китай по крайней мере ранее середины III тысячелетия до н. э. В период IV-III вв. до н. э. тангутская раса 162
Γ η а в a III подверглась массированному военно-политическому прессингу со стороны китайцев и была ими частью истреблена, а частью ассимилирована. Определенная (западная) часть брахицефальных европеоидов вошла в состав восточных тибетцев, образовав при смешении племена тангутов, а другая (восточная) часть, представленная племенами шаньжунов (горных жунов), была вынуждена объединиться с восточными монголами дунху (сяньби, кидани) и хуннами. К племенам этой расы, по мнению Л.Н. Гумилева, относились: все племена жун-ди, бэй-ди (в двух этнических подразделениях ди\ красных - чи и белых - бай), племена дили (теле) и усуни. Аргументируя свои выводы, Л.Н. Гумилев ссылается на указания западных античных источников, в частности на Птолемея, который, как известно, знал на далеких азиатских окраинах два разных народа: синов и серов. Сины помещены южнее серов и названа их столица - Тина, лежащая в глубине материка и к северу от порта Каттигары. «Карта Птолемея, - пишет исследователь, - столь приблизительна, если не сказать фантастична, что идентификация названий крайне затруднительна, но это для нашей темы не важно. Существенно другое: сины, несомненно, подлинные китайцы империи Цинь, и они не отождествляются с серами, поставлявшими шелк-серикум в Парфию и Римскую империю. Серы упоминаются раньше, чем сины, и в другой связи: греко-бактрийский царь Эвтидем около 200 г. до н. э. расширил свои владения на востоке «до владений фаунов (цянов) и серов». Впоследствии, когда установилась торговля шелком по Великому караванному пути, название «серы» применялось к поставщикам шелка в бассейне Тарима, а не к самим китайцам».30 Основываясь на известном указании цейлонских послов, что серы - рослые рыжеволосые и голубоглазые люди, живущие за «Эмодом» (т. е. за Гималаями), Гумилев делает вывод, что «серы» Птолемея - это племена «ди» китайских исторических документов, а территория «Серики» простиралась от Кашгара до Северного Китая, т. е. приблизительно до западной оконечности провинции Ганьсу в районе оазиса Дуньхуан. Принимая во внимание, что цитированная статья Л.Н. Гумилева была написана в 1959 году, следует признать, что несмотря на явную скудость имеющихся в тот период археологических материалов, ученый сумел буквально опередить время в решении ряда весьма значимых историко-археологических проблем. Поэтому было бы наивно и несправедливо ожидать от его яркого таланта историка-евразийца большего, а, следовательно, ту, в сущности очень небольшую, коррекцию его выводов, которую я вынужден буду сделать ниже, следует расценивать не столько как необходимую научную критику, сколько как дань моего безграничного уважения одному из тех людей, которые по праву заслужили гордое имя «великих русских». 163
Асы η тохары в (Лентрапьноп Азии Крупнейшие историко-этнологические проблемы Центральной и Восточной Азии (история белой расы в Китае; характер и генезис этнических контактов китайцев и кочевых обитателей степи; история культуры Китая; проблема тохарского этноса и языка; ранний этногенез сармато-аланского социума) практически не разрешимы без учета археологической карты Западного края (Синьцзяна). Именно по территории Синьцзяна пролегал великий этнополитический коридор, который соединял Китай как с Европой, так и с Передней Азией и Индией. После классического исследования Ф. Рихтхофена этот коридор получил наименование Шелкового (или Великого Шелкового) пути.31 Эта величайшая стратегическая трасса древности имела два маршрута караванных дорог: северный и южный. Северный маршрут Шелкового пути шел от озера Лобнор по южным предгорьям Тянь-Шаня через Карашар и Кучу, далее вверх по Тариму до Кашгара, а затем через перевал Терекдыван в Фергану. Здесь была крупнейшая перевалочная база и дорога вновь раздваивалась - можно было двигаться в Северное Причерноморье (т. е. к границам греко-римской ойкумены): вверх по Сырдарье на Южный Урал, и далее через Нижнюю Волгу и низовья Дона к греческим полисам северного Понта. А можно было направить караваны в Иран или Переднюю Азию - через Самарканд и Амударью. Южный маршрут, в целом наверное более безопасный, вел в Мервский оазис (вдоль северных склонов Куньлуня, затем по реке Яркенд до Ташкургана и далее через памирский Вахан на перевалы Мерва) или в Индию (через Гилгит и Кашмир в Гандхару). Существовали, по-видимому, и другие караванные дороги.32 Торгово-экономическое (а, следовательно, и военно-политическое) значение Великого Шелкового пути в древности было исключительно велико: еще до начала регулярного вывоза шелка из Китая (это событие относят преимущественно к античной эпохе) эта караванная магистраль функционировала весьма интенсивно. Именно таким путем китайцы ввозили бирюзу из Согда, нефрит из Хотана и Яркенда, высокопородных лошадей из Средней Азии, меха и рабов от северных кочевых племен.33 Возможно даже, что уже в начале II тысячелетия до н. э. этим главным евразийским коридором повезли из Китая шелк.34 Вне представления о ключевом военно-экономическом значении Великого Шелкового пути для развития социально-экономической сферы Древнего Китая невозможно понять -что же могло на протяжении многих сотен лет так властно побуждать этих прилежных земледельцев к неисчислимым человеческим и финансовым жертвам, которые китайская нация принесла на алтарь стратегического обладания Западным краем (Синьцзяном). Н.М. Пржевальский оставил исключительное по образности описание караванной дороги от оазиса Дуньхуан (крайний западный предел собственно 164
Γη а в a III китайских владений в Ганьсу) на Хами, от которого Шелковый путь поворачивал к Турфану и далее на Карашар. «По дороге, - отмечал исследователь, - беспрестанно валяются кости лошадей, мулов и верблюдов. Над раскаленной почвой висит мутная, словно дымом наполненная атмосфера. Часто пробегают горячие вихри и далеко уносят столбы крутящейся пыли. Впереди и по сторонам путника играют миражи. Жара днем невыносимая. Солнце жжет с восхода до заката. Оголенная почва нагревалась до 63°, а в тени было не меньше 35°. Ночью также не было прохлады, но двигаться по этому пути можно было лишь ночью и ранним утром».35 Подобный географический ландшафт, даже с учетом других, менее жарких сезонов года (Пржевальский двигался на Хами поздним летом - наиболее знойное время года в азиатских пустынях) и гораздо более мягкого климата в Центральной Азии в V-II вв. до н. э., никогда сам по себе не привлек бы внимание китайцев, остающихся от момента своего исторического возникновения и до сего дня народом «речных заводей». Нет, за интересом китайцев к Восточной Скифии (впрочем не только китайцев, но и вождей динлино-жунских племен, хуннов и вообще всех исторических кочевников Центральной и Западной Монголии) стояли вполне конкретные финансово-экономические выгоды, которые в виде пошлин, сборов и прочих финансовых повинностей стекались в карманы тех, кто контролировал движение и безопасность на караванных дорогах Западного края. Именно поэтому результаты археологических исследований Синьцзяна поистине бесценны для верной реконструкции этнических и социальных процессов, которые шли как внутри самой Срединной империи, так и на ее северной и северо-западной периферии. Археологическое изучение Синьцзяна началось в 30-х годах XX столетия. Первые исследования не вышли за рамки довольно поверхностной археологической разведки, но четко обозначили ряд крупных основополагающих проблем, которые предстояло решить.36 Последующие археологические работы в Синьцзяне проводила китайская «Группа по охране и изучению памятников материальной культуры Синьцзяна», результаты деятельности которой также нельзя признать значительными. Подлинно революционный переворот в изучении культуры древнего населения Восточной Скифии начался с открытием в районе озера Лобнор уникальных захоронений мумифицированных людей европеоидного антропологического типа. Затем, начиная с 70-х годов, китайские археологи обнаружили еще около сотни мумий в неглубоких песчаных могильниках. Большинство захоронений находится между предгорьями Тянь-Шаня с севера и оазисами пустыни Такла-Макан с юга - вдоль ныне высохшего русла реки Тарим. Сохранность деталей мумий просто невероятная: при высокой температуре окружающего песка и 165
Асы η тохары в Центральной Азпп исключительно высокой сухости воздуха на коже погребенных сохранился даже нанесенный охрой орнамент. Прекрасно сохранившиеся продолговатые лица имеют глубоко посаженные глаза, низкие глазницы, крупные выступающие носы и тонкие губы - типичные черты белой расы.37 По мнению ряда исследователей, самым древним захоронением является могильник Гумугоу, открытый в 1979 году к западу от оз. Лобнор. На второй надпойменной террасе реки Кончедарья раскопано 42 могилы. Все они содержат по одному погребению (только одно погребение Гумугоу парное и одно - тройное) и имеют аналогичный погребальный обряд: умершие лежат вытянуто на спине головой на восток, рядом положены деревянные блюда, стены могил имеют деревянную обкладку, а сами они сверху перекрыты шкурами и деревянным настилом. Прекрасно сохранились костюмы умерших: шерстяные ткани верхних одежд, островерхие войлочные колпаки, кожаные сапоги. Кроме деревянных блюд из сопутствующих предметов следует отметить: трубчатые бусы из кости и нефрита, подобие палки-жезла, костяные булавки, каменную двусторонне обработанную стрелу с древком из камыша, антропоморфные фигурки из камня и дерева, несомненно имеющие культовое значение. Рядом с захоронениями найдены зерна злаков, а также кости и рога принесенных в жертву домашних животных - овцы, козы, быка. Охотничья фауна представлена костями верблюда, оленя, азиатского муфлона - аргали, несколькими видами птиц. По мнению некоторых исследователей, единство погребального обряда позволяет указать на отсутствие в среде этого племени со