$72200(
Александр
КУШНЕР
НА СУМРАЧНОЙ
ЗВЕЗДЕ
НОВЫЕ СТИХИ
«АКРОПОЛЬ»

А

Александр КУШНЕР
НА СУМРАЧНОЙ ЗВЕЗДЕ
НОВЫЕ СТИХИ
«АКРОПОЛЬ»
Санкт-Петербург
1994

ББК 84Р7-5
К 96
„ 4702010202-009 л © А. Кушнер, 1994
гх ~"~—■*^~~^~~~~~~~~~~~~—~ оез ооъявл
4П7(03)-94 © В. Бугаев, оформление, 1994
© В. Меклер, фотография, 1994
ISBN 5-86585-022-9 © Издательство «Акрополь», 1994

В МИРОВОМ СПЕКТАКЛЕ

* * *
Дайте мне, дайте башмаки пурпурные с загнутыми носками
И одеяние, шитое золотом, с брильянтами и аметистами;
Сколько можно ходить в пиджаке, пробавляться тусклыми
мазками.
Повседневной живописи, с ее красками водянистыми?
Сколько можно читать газеты, пить чай, надоело притворство!
Братья мне микенские цари: кого свергли, кого придушили,
Кто спасся бегством, — выручило с рабом-садовником
сходство,
Потом трясся в арбе, плыл на корабле, мчался в наемном
автомобиле.
О, как интересно, как интересно
Жить, участвовать в мировом спектакле,
Сброшенным быть со скалы отвесной,
Найденным быть в камышах и распеленутым нимфой или
цаплей.
Друг меня предавал, за стеной обо мне шептались,
Я пережил пятерых владык, мне шестой симпатичен,
Нынче, когда чуть что, говорят: ментальность,
Рекомендую в снегу кувыркающихся синичек.
Телефон, звони; пой, хор грубоголосый;
Проноси записочки под кофтой, старая служанка.
Что всего дешевле в этом мире? Слезы.
Ничего не стоят. Говорил: «Не плачь, гречанка
7

Верная». Про мирты что-то на мече героя.
Мы сейчас сказали 6: на прикладе автомата.
* Встать за всех обиженных одни стихи горою
В этом мире рады, и строка чуть-чуть горбата.
8

* * *
Но тот, кто видел в сетке крошечных
Перепелов несчастных, участи
Ужасной ждущих, кучкой сложенных,
Как овощи, полузамученных,
Дрожащих, маленькие головы
В ячейки узкие просовывающих,
Боящихся прилавка голого
И смуглокожих рук чудовища, —
Я тверд, и ты не слабонервная,
И жизнью вылеплены строгою,
Старик абхазец прав*; наверное,
Что ужас наш его не трогает, —
Кто видел пестрых, видел обморочных,
На вес идущих грудой дышащей,
Тому уже не надо поручней,
Перил, тот верит силе мышечной,
Тот знает, что и в худшем случае
Не упадет, что роли воина,
Ловца, раба, царя получены
Из сильных рук, что так устроено.
9

* * *
Молодой Рембрандт с кошачьими усами
Хорошо относится к себе и к жизни тоже.
Ничего плохого в этом нет, судите сами:
Разве кто-то хуже был, когда он был моложе?
Разве завтра на небо опять не выйдет солнце?
Разве жизнь закончится на нас, судите сами.
Жаль, что подозрительность с годами разовьется.
Хороша доверчивость с горячими глазами!
Этот цвет коричневый, вот именно, табачный,
И еще не ясно, кто тут мышка, кто тут кошка.
Разве осмотрительность не надоела, мрачность?
Поиграй, судьба, со мной, — просил, — еще немножко.
Так чужое, скрытое бывает не под силу
Недоброжелательство, что хочется проститься
С жизнью, уступить ему и вместе с ним в могилу
Проводить себя скорей, да стыдно живописца.
Шляпу так носить, как он, никто не будет, точно.
Бархатную, с мягкими, рифлеными полями.
Можно ль осуждать его, тем более, заочно?
Зная, как потом сгустится мрак, судите сами.
10

* * *
Если кто-то Италию любит,
Мы его понимаем, хотя
Сон полуденный мысль ее губит,
Солнце нежит и море голубит,
Впала в детство она без дождя.
Если Англию — тоже понятно.
И тем более — Францию, что ж,
Я впивался и сам в нее жадно,
Как пчела... Ах, на ней даже пятна,
Как на солнце: увидишь — поймешь.
Но Россию со всей ее кровью...
Я не знаю, как это назвать, —
Стыдно, страшно, — неужто любовью?
Эту рыхлую ямку кротовью,
Серой ивы бесцветную прядь.
И

* * *
Вот чего я не делал уже сто лет, —
Не читал романов: нездешний свет,
Океан, банановых листьев шелест,
Полицейский в хаки, скупой сюжет,
Все несчастья, как рыба, идут на нерест
В этот богом забытый, безлюдный край.
Человек, уходя, говорит: «Прощай»,
«До свиданья» сказать было б слишком смело.
И стервятник сидит на дороге в рай,
Это лучше, чем если бы плоть истлела.
Но когда я на миг отрываю взгляд
От страницы, — я вижу слепой фасад,
Белый, белый снежок, образцово белый.
Кое-что рассказать бы я тоже рад,
Да рассказчик, знаешь, я неумелый, —
О студеной стране, об игре с огнем,
Разговорах при стукачах, замнем
То, как это случалось и чем грозило,
И отъезд соблазнял нас, как ход конем,
Но спасла нерешительность — наша сила!
12

* * *
Нет дороги иной для уставшей от бедствий страны,
Как пойти, торопясь, по пути рассудительных стран.
Все другие дороги безумны, бездомны, страшны, —
Так я думаю, с книгой садясь на диван.
Рассужденья разумны мои — потому не верны.
И за доводом лезть надо в самый глубокий карман.
А в глубоком кармане, внутри пиджака, на груди —
Роковая записочка, скомканный, смятый листок,
И слова полустертые неразличимы почти,
И читать надо тоже не прямо ее — между строк:
Будь что будет, а будет у нас впереди
То, чего ни поэт, ни философ не знает, ни Бог.
Каждый раз выбирает Россия такие пути,
Что пугается Запад, лицо закрывает Восток.
13

* * *
Запиши на всякий случай
Телефонный номер Блока:
Шесть — двенадцать — два нуля.
Тьма ль подступит грозной тучей,
Сердцу ль станет одиноко,
Злой покажется земля.
Хорошо — и слава бог%,
И хватает утешений
Дружеских и стиховых,
И стареем понемногу
Мы, ценители мгновений
Чудных, странных, никаких.
Пусть мелькают страны, лица,
Нас и Фет вполне устроить
Может, лиственная тень,
Но... кто знает, что случится?
Зря не будем беспокоить.
Так сказать, на черный День.
14

* * *
Все эти страшные слова: сноха, свекровь,
Свекр, теща, деверь, зять и, боже мой, золовка,
Слепые, хриплые, тут ни при чем любовь,
О ней, единственной, и вспоминать неловко.
Смотри-ка, выучил их, сам не знаю как.
С какою радостью, когда умру, забуду!
Глядят, дремучие, в непроходимый мрак,
Где душат шепотом и с криком бьют посуду.
Ну, улыбнись! Наш век, как он ни плох, хорош
Тем, что, презрев родство, открыл пошире двери
Для дружбы, выстуженной сквозняками сплошь.
Как там, у Зощенко? — Прощай, товарищ деверь!
Какой задуман был побег, прорыв, полет,
Звезда — сестра моя, к другим мирам и меркам,
Не к этим, дышащим тоской земных забот
Посудным шкафчикам и их поющим дверкам!
Отдельно взятая, страна едва жива.
Жене и матери в одной квартире плохо.
Блок умер. Выжили дремучие слова:
Свекровь, свояченица, кровь, сноха, эпоха.
15

* * *
Будем думать, что смерть — это подвиг такой в конце
Жизни, с мокрою простыней и посудиной под кроватью.
В Петербурге, Париже, Лондоне, Нижневартовске,
Череповце —
Все равно, где отдаться этому горестному мероприятию.
Даже ближе в России, может быть, к идеальному образцу.
Съели всех ездовых собак, начиналась цинга, гангрена.
Ради этого рвались к полюсу и писали: «Прощай! — отцу, —
Ты меня понимал всегда... как я счастлив... болит колено».
Что касается римских авторов, будем думать, что их не зря
Издавали для нас в таком твердокаменном переплете,
Книжный памятник воздвигая им, чтобы высились, говоря:
Как желаете умереть? А не: Как хорошо живете!
Я любил вас, пустые улицы, выбегающие к Неве,
В полуночном такси, с окошечком, вниз приспущенным
на два пальца.
Холодок забирался в волосы на лысеющей голове
Верхогляда, гуляки, бабника, европейца, неандертальца.
И еще одно замечание: так как подвигам место есть
В жизни, только оно всегда заставлялось не то диваном,
Не то шкафом, то хоть под занавес надо место расчистить,
честь
Как бы требует наша этого в отречении покаянном.
16

* * *
Страшно жить, а не жить как раз
И не страшно. Счастливый сон —
Вечный, ровный, глубокий, нас
Устраняющий, — выйти вон
Из навязанных комнат, ниш,
Улиц, дружб, языка, дверей...
В детстве, помнится, «все проспишь! —
Говорили, — вставай скорей!»
Все проспать! Беззаботней нет
Участи. Я проспал уже
Трою, дягилевский балет
И Олимпию в неглиже,
Выезд Ирода из дворца,
Выход Пушкина на крыльцо...
Что ж вздыхать, горевать, конца
Избегать, закрывать лицо?
17

* * *
Я плохо сплю: приходят, словно днем,
Ко мне ночами мысли, тяжелее,
Чем камни, так и этак расставляю
Их, мрачных, сердце ходит ходуном,
И жалуюсь, и сам себя жалею,
О, если бы похожими на стаю
Они, в углу сознанья голубом,
Плескались бы, как голуби, белея,
Нет, давят, всё, что было, вспоминаю,
А днем томлюсь во сне полуслепом.
Не удивлюсь, когда узнаю: там,
В Италии, на ложе неудобном,
Холодном и покатом, поменялись
Местами Ночь и День, на горе нам.
Он, с грозным взглядом, сумрачно-надгробным, —
Что это, ревность, доблесть или зависть? —
Закручен, как пружина, и упрям,
Она ж — во сне счастливом, допотопном,
Когда еще и звери улыбались
В полях, метя хвостами по цветам.
18

* * *
Белой ночью кажется: дыханье
Затаила сонная Нева,
И стоят вдоль набережной зданья —
Мыслящие существа.
Мыслю — следовательно, существую.
Параллелепипеды, кубы
Норовят постигнуть мысль чужую
И понять любителя ходьбы.
Человек же думать не умеет:
Полугрезит, бедный, полуспит, —
Он и впрямь, как камень, цепенеет,
Известняк он, мрамор и гранит.
Памятник архитектуры,
Монумент Тоски и обелиск
Горя, слепок Мрачности — с натуры,
Барельеф Беды и смертный Риск.
Он идет, его как будто нету,
Умоляя вещество,
На Неву глядящее, как в Лету,
Эту мысль додумать за него.
19

Я СКАЖУ ТЕБЕ, ГДЕ ХОРОШО...
Я скажу тебе, где хорошо: хорошо в Амстердаме.
Цеховые дома его узкие волноподобны.
Я усилие сделал, чтоб вспомнить их: над головами
Их лепные коньки белогривые море способны
Заменить, на картине кипящее в буковой раме
Золоченой, — видения наши горьки и подробны.
Вспомнить что-нибудь трудно, труднее всего — по желанью.
Упирается память-: ей, видишь ли, проще в засаде
Поджидать нас, пугая то Вишерой вдруг, то Любанью, —
Почему ее вспомнил сейчас, объясни, бога ради!
Дует ветер с Невы, тополя прижимаются к зданью.
Я скажу тебе, где хорошо: хорошо в Ленинграде.
Я скажу тебе, где хорошо: хорошо, где нас нету.
В Амстердаме поэтому лучше всего: у канала
Мы не бродим, не топчемся, не покупаем газету,
Не стремимся узнать из нее: что бы нас доканало?
Я стоял над водой — все равно что заглядывал в Лету.
В Амстердаме нас нет, — там и горе бы нас не достало.
Я скажу тебе, где хорошо: хорошо, где нам плохо.
Хорошо, где, к тебе поднимаясь навстречу с дивана,
Произносят такие слова, как «страна» и «эпоха» —
И не стыдно тому, кто их вслух произносит, не странно,
И всерьез отвечая на них, не боишься подвоха,
И болят они, как нанесенная в юности рана.

НЕОТРАЗИМЫЙ СТРОЙ

* * *
Под шкафом, блюдечком, под ложечкой, под спудом,
Под небом Африки, под креслом, под судом,
Под страхом смерти злой, чудачествам, причудам
Не веря, под вечер, одной звездой ведом,
Под небом голубым страны своей, под гнетом
Обид, под насыпью, под бурею судеб,
Под длинной скатертью столов, под переплетом,
Под снегом, под руку, под шапкой снега — Феб,
Под зноем флорентийской, если помнишь, лени, —
Строка растянута — и сразу не узнать,
Тоска, друзья мои! Спасибо, куст сирени,
Под ней, персидскою, мы встретимся опять,
Под гневным лозунгом, любуясь под грозою
Уснувшим воином, под влажный шум листвы,
Под ветром, выяснив, что под его рукою
Не бьется сердце, — жаль, в ее стихах, увы,
Под солнцем вечности, творительным предлогом
Все это вырастив вокруг и сотворив,
Под мраком, если бы я мог сказать: под Богом!
Так подбирается и сам ведет мотив.
23

* * *
Ты, душа, энтелехия, как говорил
Не Платон, а строптивый его ученик,
Ты устала, потратив так много чернил,
Столько строк сочинив, повлияв на язык
Поэтический, только! — в обиду не дав,
Как дитя, на растленье семье воровской,
Не покинув его, но держа за рукав,
Да не вырвется, не соблазнится тоской
Трехкопеечной, помня и в черные дни
О еще не разгаданном нами родстве,
Но счастливом, лишь руку во тьме протяни,
Со звездой в облаках и дыханьем в листве.
24

* * *
Тает, тает, в лучах выгорая,
За предел отступает земной
То, что бабочка может ночная
Рассказать по секрету дневной,
Захоти она вдруг, засыпая,
Выдать радужной нас, золотой.
Но бесхитростен день благосклонный
И разумен, как честный чертеж.
Кто ж поверит ей, серенькой, сонной:
Слишком правда похожа на ложь!
Блещут стекла, сверкают флаконы
И занятья осмысленны сплошь.
Среди ярких таких декораций
Заподозрить ни в чем нас нельзя.
Что вы! Мало ли как улыбаться
Можно, в комнату чайник внося...
И сама бы могла догадаться —
Недогадлива! В золоте вся.
25

* * *
Я не ценю балет и не люблю парад,
Их крепостной сюжет, самодержавный лад.
Пусть ножка ножку бьет, под козырек берут, —
Подозреваю гнет и подневольный труд.
А я люблю, когда по комнате, мой друг,
Смеясь, балдой балда, ты закружишься вдруг.
И я люблю стихов неотразимый строй,
Что умереть готов, как полк, за нас с тобой.
26

* * *
Смог насчитать всего одиннадцать
Счастливых дней великий немец.
Как мы в сравненье с ним продвинулись
Вперед, какой же он младенец!
Восьмидесятилетний, с орденом,
Советник в мире самый тайный
Всего одиннадцать на пройденном
Пути отметил дней, — печальный
Итог и малоутешительный.
Иль требовательность такая,
Что нам не снилась? Вопросительный
Знак ставлю, точки избегая.
А море? А стихотворение?
А взгляд счастливый и блестящий?
Я б останавливал мгновение
Раз десять на день или чаще!
В двадцатом веке надо гибельном
Жить, смертоносном, массовидном,
Чтоб дело счастья было прибыльным
И чувство радости — завидным.
27

* * *
И в радости нерадостных мгновений,
Не правда ли, хватает, отвлечений,
И мраморный угрюм в аллее гений.
И мы, когда на желтого смотрели,
С отбитою рукой, то пить хотели,
Шел дождь, а зонт оставили в отеле.
Дворец? Дворец! Сказала: «Очень мило».
О, если б тела не было! Но было.
Накрапывало. Боже мой, знобило.
И все это, и в том числе ненастье,
Вниманья требовало и участья
Сердечного. И это было счастье!
28

* * *
Ни ужимок, ни жестов, ни слов
Жалких, женских, ни поз, ни уловок,
Твой обычай бесценный таков, —
Залюбуется им египтолог,
Да его, слава богу, нигде
Нет поблизости, просто и прямо
Ты глядишь на меня в тесноте
И обиде вседневного хлама.
И когда удается найти
Чудный смысл и расчистить пространство,
Как я счастлив с тобой посреди
Мирового притворства, жеманства,
Многослойно-червивых ходов,
Общих мест и захватанных истин,
И прямой от любви до стихов
Путь стремителен и бескорыстен!
29

* * *
В романе сказано, что женщин добрых нет,
Но есть способные на нежность, — автор бедный
Заврался, думаю. Вечерний льется свет
На шкафчик лаковый, а кажется, что медный.
Открыла скрипнувший и вазочку взяла.
Все обобщения смешны, по меньшей мере.
Должно быть, вечером ему на ум пришла
Мысль, — записал ее, а утром не проверил.
Что ясно поутру, то смутно ввечеру.
И, мимо идучи, в глаза поцеловала.
Ах, нежность все-таки во след за ним добру
Я предпочесть готов, ее всегда нам мало!
30

* * *
Сапоги твои стоят в прихожей,
Словно я живу с кавалеристом.
Здравствуй, день весенний, тонкокожий,
С влажным блеском, с талым аметистом.
На мальчишек женщины похожи,
И короткая идет им стрижка.
Все мы братья, сестры все мы тоже,
Пауза у нас и передышка.
Никого никто не будет мучить
Больше; вшиты солнечные клинья
В сумрак; ах, весною даже тучи
Не внушают мрака и унынья.
31

* * *
Любить — смотреть в четыре глаза
На днище старого баркаса,
На сумрак вспененного вяза!
И, как в четыре на рояле
Играть руки, во все детали
Вникать, в рисунок на медали.
Надменный профиль полководца,
Аустерлиц и его солнце,
Что над тщеславными смеется.
Любить — забыть о ржавой славе.
У одуванчиков в канаве
Желтее цвет, — сказать мы вправе.
Четырехруким — шестикрылых
Жаль, знать не знающих о милых
Словечках, лестничных перилах,
Четырехногом на диване
Полуживотном и тумане
В глазах, и розочке в стакане.
А без животного духовный
Мир был бы только лад церковный,
Не любящий, а полюбовный.
32

Под слово «любовь» подставляют слова
Любые в стихах — и не знают заминок.
Понятно, когда это боль, поединок.
Но также: не знать почему-то ботинок,
И даже: любить это значит дрова.
Скажите, зачем их рубить до утра?
Я помню, как эти стихи на ура
У нас проходили, семнадцатилетних,
В десятом, простые, как стук топора.
Сбегать так приятно с уроков последних.
Любить так прекрасно, так весело — жить!
Я тоже могу кое-что предложить:
Любить — это с ниточкой, вьющейся рядом,
Покрепче связав узелком свою нить,
Ни бьГгом не дать запугать, ни халатом
Себя, ни размолвками, — как им не быть?
А кто их боится, живет суррогатом
Любви, — пусть идет он колоть и рубить.
33

Ужас, ужас какой! Что прочел я, что вычитал...
Запирали Володю на кухне, и в дверь
Он царапался, плакал, — страшна ты, за вычетом
Двух-трех дней, легендарная жизнь, — что он, зверь,
Что он, пес или кот, чтобы с ним так решительно
Поступали, в постель торопливо ложась?
О, не только предметно, но и умозрительно
Невозможно представить тройную их связь, —
И не надо. Чужое несчастье обставлено
Как борьба с износившейся формой любви,
Но борцы изумленно глядят и затравленно
На свои достиженья. Нет, пусть соловьи
И луна, и дыхание, как его, робкое?
Расшатали стихи, раскачали строфу, —
Вот и ломится в дверь он, и плачет за скобкою
Горько так, что вот-вот вместе с ним зареву.
34

* * *
Я список кораблей прочел до середины...
О. Мандельштам
Мы останавливали с тобой
Каретоподобный кэб
И мчались по Лондону, хвост трубой,
Здравствуй, здравствуй, чужой вертеп!
И сорили такими словами, как
Оксфорд-стрит и Трафальгар-сквер,
Нашей юности, канувшей в снег и мрак,
Подавая плохой пример.
Твой английский слаб, мой французский плох.
За кого принимал шофер
Нас? Как если бы вырицкий чертополох
На домашний ступил ковер.
Или розовый сиверский иван-чай
Вброд лесной перешел ручей.
Но сверх счетчика фунт я давал на чай —
И шофер говорил: «О'кей!»
Потому что, наверное, сорок лет
Нам внушали средь наших бед,
Что бессмертия нет, утешенья нет,
А уж Англии, точно, нет.
Но сверкнули мне волны чужих морей,
И другой разговор пошел...
Не за то ли, что список я кораблей,
Мальчик, вслух до конца прочел?
35

Лучше всего оно знаешь когда, когда?
Знаешь, когда оно лучше всего, всего?
В послеобеденный час, когда спит орда
Отпускников, — и нет на море никого!
В самый горячий, расплавленный, сонный час,
Самый пустынный и знойный, глаза слепя.
Было бы лучше еще, если 6 также нас
Не было, плещется лишь для себя, себя.
Только себе оно принадлежит, светло
Глядя на спящий, себя позабывший мир,
Столь абсолютное, словно добро и зло,
Столь драгоценное, словно брильянт, сапфир.
Словно идея Платонова наяву,
Овеществленная силой его ума...
Спросят, что делаю? Точный ответ: #сиву.
Яркие вспышки и пенная бахрома.
И обнаружив среди золотистых сот
Голову прочно увязшего в них пловца,
Видишь: есть кто-то всегда, кто полней живет
И углубленней, решительно, до конца.
36

* * *
В конце концов, смотри, полюбишь эти слезы,
Мужскому чуждые уму,
И перемену чувств, как перемена позы,
Мгновенную, — вопрос бессмыслен: почему?
И сбивчивую речь, и грозное молчанье.
Ну в чем ты виноват? Подумай и скажи.
В конце концов свое увидишь оправданье
В отсутствии души.
Душа твоя сидит, обидясь, в старом кресле,
Молчаньем все сказав.
Вот если 6, умерев, и впрямь потом воскресли,
Тогда б разобрались, кто больше был неправ.
В конце концов, душа, конечно, не мужчина,
А женщина: ее передоверив ей,
Ты видишь, что всегда для горя есть причина,
Для радости и слез, для блеска и теней.
«В конце концов, скажи, чего ты хочешь?» — эти
Слова произносить не стоило. Вина
Моя. В конце концов, не правда ль, мы не дети
И ясность быть должна
Во всем? В конце концов, мужское небо прочно:
Светло, когда светло, темно, когда темно;
И в ласточке проточной,
Купающейся в нем, нуждается оно.
37

* * *
Не знали мы названия цветка
Двухцветного, названье с потолка
Придумывал ему, и впрямь дикарь я.
Лиловый он, смотри, желтей желтка.
Оказывается, иван-да-марья!
Мы в Риме трав, как варвары, с тобой
Не знаем прав, культуры вековой,
До нас страдали, мучились, любили
И любовались радостью двойной.
О, жизнь вдвоем, всех благ милей не ты ли?
А желтый цвет как символ жарких чувств,
А цвет лиловый марок так и густ,
Что кое-где лежит и на зеленых
Листочках, — позавидует и хлюст,
И хлыщ — союзу любящих, влюбленных!
И всем друзьям и милым женам их,
Превозмогавшим с нами бремя злых
Лет, — шлем привет от имени двухцветных
Цветочков этих, словно в шерстяных
Домашних кофтах вязаных, заветных.
38

* * *
Не заметишь, как станешь ровесником немолодых
И, как правило, второстепенных героев, — не их
Любит автор; отныне старик-генерал — твой товарищ,
«Толстый, этот», как сказано, бедной Татьяны жених.
Видишь, возраст всесилен, и опыт насмешлив и старящ.
Что ж, в свое удовольствие сладко и скромно живи.
Ты не в фокусе, с ветки дубовый листочек сорви,
Как он женствен! С тобой, слава богу, отныне идею
Не связать, ни сочувственный замысел, — что до любви,
То она... то о ней... и умрем — не расстанемся с нею.
39

* * *
Нечто вроде прустовского романа,
Только на языке другом и не в прозе,
А в стихах, — вот чем занят я был, Ориана,
Альбертина, Одетта, и на морозе,
А не в благословенном Комбре, Бальбеке,
Не в Париже, с сиренью его, бензином,
И хотя в том же самом железном веке,
Но железа прибавилось в нем, в интимном,
Но с поправкой на общие беды, плане,
То есть после Освенцима и на фоне
Стариков, засыпанных в Магадане
Снегом, звездами, тучами... «встали кони».
Нечто вроде прустовского романа
По количеству мыслей в одеждах ярких,
Только пил из граненого я стакана
Чаще, чем из бокала, и та, с кем в парке
На скамье целовался, носила платье
От советской портнихи по два-три года,
И готовились загодя мероприятия
Юбилейные, громкие, в честь Нимрода,
И не поощрялся любовный шепот,
Потому что ценился гражданский пафос,
Но я знал и тогда: это опыт, опыт,
А не просто ошибка и скверный ляпсус.

ПЕРЕБОИ СМЫСЛА

* * *
Из гостей придя домой,
Продолжаешь улыбаться...
Час полночный, золотой,
Жаль с ним, желтым, расставаться.
Ламп ли заполночь накал
Ярче, ум ли веселее?
Иль последний был бокал
Четырех других полнее?
Почитать бы что-нибудь!
Да пожить своею жизнью,
Как бы преданной чуть-чуть.
Поиграть своею мыслью.
Отпустить, в один прыжок
Вновь настичь ее, подбросить,
Дорогую на зубок
Взять, поерзать, поелозить.
Потрепать... С мгновенной, с ней,
Хорошо четырехстопный
Управляется хорей,
Ничего, что допотопный.
Я сейчас тебе скажу
Что-то важное, вниманье!
Здравствуй, выход за межу
Золотого мирозданья!
43

Безупречное Ничто
Дышит радостью слепою,
Словно выигрыш в лото,
Не заслуженный тобою.
44

ТРОЯ
Т. Венцлове
— Поверишь ли, вся Троя — с этот скверик, —
Сказал приятель, — с детский этот садик,
Поэтому когда Ахилл-истерик
Три раза обежал ее, затратил
Не так уж много сил он, догоняя
Обидчика... — Я маленькую Трою
Представил, как пылится, зарастая
Кустарничком, — и я притих, не скрою.
Поверишь ли, вся Троя — с этот дворик,
Вся Троя — с эту детскую площадку...
Не знаю, что сказал бы нам историк,
Но весело мне высказать догадку
О том, что все великое скорее
Соизмеримо с сердцем, чем громадно, —
При Гекторе так было, Одиссее,
И нынче точно так же, вероятно.
45

< * *
Из поврежденной статуи торчит
Железный штырь. Ты хочешь знать загадку
Жизнеустройства? Хватит с нас обид!
Не суй свой нос, не лезь к миропорядку
С расспросами. Увидишь грубый срез
И ржавчину. И это — Афродита?
Не руку жаль, а душу жаль, — протез
Не заведешь, не торс, а жизнь разбита.
46

* * *
Данаиды наполнят бездонную бочку, поверь,
И Сизиф свой валун обязательно на гору вкатит,
Потому что защелка однажды ломается, дверь
Больше не запирается, гнев выдыхается: хватит!
Останавливаются часы, обрывается трос,
Заменяются боги одним — и его под сомненье
Ставят, слезы текут, а потом, как ты знаешь, и слез
Нет, и самое лучшее слово на свете: прощенье.
47

* * *
Клоками жесткими из пальмы конский волос
Торчит, — мне вспомнилось: в диване был такой
Старинном, дедушкином, что-то там кололось,
Пружина с жалобой кряхтела вековой.
Как пальцем волос тот из дырочки украдкой
Тащить мне нравилось! Таких наперечет
Занятий вдумчивых у нас: усердье сладко
Так, словно, детское, меня переживет! *
Не знаю, вечны ли Платоновы идеи,
Растаем в памяти, покинем белый свет,
По кипарисовой уйдем во тьму аллее,
Но ощущения, — им, точно, сносу нет.
48

* * *
Нету сил у меня на листву эту мелкую,
Эту майскую, детскую, липкую, клейкую,
Умозрительно воспринимаю ее,
Соблазнившись укромной садовой скамейкою,
Подозрительный и как бы сквозь забытье.
О, бесчувственность! Сумрачная необщительность!
Мне мерещится в радости обременительность
И насильственность: я не просил зеленеть,
Расцветать, так сказать, заслоняя действительность,
Утешать, расставлять для меня эту сеть!
Это склочный старик с бородой клочковатою
Пел любую весну, даже семидесятую,
Упивался, как первой весной на земле,
Не считаясь в душе ни с какою затратою
И сочувствуя каждой пролетной пчеле.
Даже как-то обидно, что стерпится — слюбится:
Оплетет, обовьет, обезволит причудница
И еще-подрастет — и поверю опять,
Не смешно ли? что все состоится и сбудется.
Что? не знаю, и в точности трудно сказать.
49

* * *
В отчаянье или в беде, беде,
Кто 6 ни был ты, когда ты будешь в горе,
Знай: до тебя уже на сумрачной звезде
Я побывал, я стыл, я плакал в коридоре.
Чтоб не увидели, я отводил глаза.
Я признаюсь тебе в своих слезах, несчастный
Друг, кто бы ни был ты, чтоб знал ты: небеса
Уже испытаны на хриплый крик безгласный.
Не отзываются. Но видишь давний след?
Не первый ты прошел во мраке над обрывом.
Тропа проложена. Что, легче стало, нет?
Вожусь с тобой, самолюбивым...
Названья хочешь знать несчастий? Утаю
Их; куст клубится толстокожий.
Как там, у Пушкина: «всё на главу мою...»
Что всё? Не спрашивай: у всех одно и то же.
О, кто бы ни был ты, тебе уже не так
Мучительно и одиноко?
Пройдись по комнате иль на диван приляг.
Жизнь оправдается, нежна и синеока.
50

* * *
Чья-то нежность, и наша гримаса...
«Потерпи еще, — просят, — постой!»
Этот мир, как соринку из глаза,
Вынут нам с набежавшей слезой.
Лишь бы в этой слепой проволочке
Доверяли мы легкой руке, —
И покажут его на платочке,
На крахмальном его уголке!
51

* * *
Спит Ариадна, руки заломив
На ложе мраморном. Как нравится мне миф
С клубком! Прекрасная, немножко полновата.
Ее герой светолюбив,
Из мрака тянется он к солнцу, как рассада.
Есть вещи вечные на свете: сладкий сон,
Одежды каменной струящийся фасон,
Любовь, способная на радость
И соучастие в мужских делах, капрон
Был бы надежнее, о, хитрость, вороватость!
Мне грустно. Ниточку на палец намотав,
В кармане найденную, обхожу я шкаф,
Стол, все живущие — герои,
Когда, отчаявшись, устав,
Живут, скрывая боль и смысла перебои.
Ты смотришь: где
Зверь, мной заколотый? В сердечной тесноте,
В душевном сумраке. Слезы из нас не выжать.
Не те страдания и подвиги не те,
И чувство юмора нам помогало выжить.
52

* * *
Он поймал себя, пылкий, на том ощущенье,
Обнимая ее, что опять — в лабиринте,
Правда, в этот раз — в маленьком, и восхищенье
Испытал: с этим делом у них тут на Крите
Хорошо, как нигде. И, смутясь, свою рыбку
Прижимал, свою птичку, к себе что есть силы.
В полумраке она разглядела улыбку
У него на лице и подумала: милый!
Хорошо, что не все наши мысли и тени
Мыслей, проблески, молнии, вспышки, догадки
Для сторонних, — чужих и родных — наблюдений
Абсолютно открыты, — смешны они, сладки,
Прихотливы, сомнительны, непроизвольны,
Безответственны, жутки, Бог знает откуда
К нам приходят, темны их пути и окольны.
Он сказал ей, опомнившись: тьь мое чудо!
53

В СВОБОДНОМ РАЗМЕРЕ
Родиться в семье миллионера,
Учиться в Кембридже, носить полосатый галстук,
Занять первое место в академической гребле, трепать
фокстерьера,
Доверять больше «Плейбою», чем Екклезиасту,
Что касается звезд — не хватать их с неба,
Ни в коем случае! Их сложное расположенье
К нам столь очевидно, что менять нелепо
Что-либо, — помолчи, о, сделай одолженье!
У девушек всего пленительней улыбка,
Притом что ног длина, само собой, бросаться
Должна в глаза. Как не любить стихи? Но лучше скрипка.
— Что любите вы? — Бук. — А я люблю акаций
Узорчатую тень и привкус сладковатый.
Учение о мировом яйце Анаксагора — прелесть, правда?
Мир выпал из гнезда и грезит прутиками, ватой.
Сказать по правде, путаю его и Анаксимандра.
— Вы очень милый... — Иногда мне кажется, что я был
евреем.
— Охота вам выдумывать! И ничуть не похоже.
— Жил в России... — Почему же не в Корее?
А вы замечали, что корейцы чем старше, тем кажутся
моложе?
— Умирают детьми, рождаются стариками?
— Сядем в мерседес и поедем тихо-тихо...
Почему бы и впрямь не расстаться с собой, не распроститься
со стихами?
Хотел же Ницше быть толстой купчихой!
54

* * *
Манекенщицы и манекенщики в светлых плащах,
Одинаково длинных, дорожных, все вместе и разом
Расходились, сходились, как будто почувствовав страх
Или новость узнав, — ум, казалось, заходит за разум.
Словно грозный какой-то объявлен указ или весть
Разнеслась, напугав их, о ком-то знакомом, лихая,
Или поезда ждали — и поезд опаздывал: шесть,
Шесть двенадцать, шесть двадцать, расчеты и планы сметая.
Неужели беда у изысканно-модных таких,
Элегантно-безгрешных случается тоже, нарядных,
В их хлопчатобумажных, ворсистых краях шерстяных
И велюрово-фетровых? Может быть, чья-нибудь в пятнах
Оказалась накидка? И мечутся: где ацетон?
И подстегивать музыке велено поиски эти.
Вьюга. Вечная женственность. Может быть, спальный вагон.
И мужского дендизма железнодорожные сети.
55

* * *
— Ну что за похороны, — две всего гондолы! —
Сказал слуга-венецианец. Гулко
Слова его звучали в зале голой:
— Так, маленькая, жалкая прогулка,
Un piccolo passeggio... Ей-богу,
Ее, бедняжку, жаль мне. Poveretta! —
Другой он видеть скорбную дорогу
Хотел... Ну что сказать ему на это?
— Дурак! Спустись в тратторию и ужин
Мне принеси, проси — погорячее... —
Он думает, что похороны служат
К увесе ленью близких... На плече я
В тот миг ночную бабочку заметил,
Вцепившуюся в ткань, она сидела
Так, словно свет свечи был слишком светел.
— Убавь его. Вот так, другое дело!
56

В поместье у фон Мекк он, бедный, жил, как в сказке
Про аленький цветочек.
Не видеться. Не звать к себе. Не строить глазки.
Платочек не сминать в комочек.
Из дома выходил пройтись не без опаски.
Записка от нее. Как страшен женский почерк!
Нет странностей. Верней, у странностей причины
Есть. В глубине чудачеств
Мерещится изъян. О, маски, о, личины,
Скрывающие смысл от нас таимых качеств.
Как женщины мрачны! Как женственны мужчины!
Подальше от причуд, причудливых дурачеств.
Но в музыке душа как бы живет без тела,
Поймать ее с поличным
Нельзя, не так ли? Да. Хотя... Не ваше дело!
За выкриком трубы и вывертом скрипичным...
Как бабочка, взвилась от вас и улетела,
И счастьем дышит в ней, что было неприличным.
57

* * *
Тираноубийцы Гармодий и Аристогитон.
Коль не запишу, как их звали, то сразу забуду.
Стоят они голые, странная честь, но для жен
Тут радости нету, для девушек тоже: влюблен
Тот в этого; лучше не буду
Вникать в их интимную жизнь; почему-то любовь
И заговор ходят в обнимку.
Любовь-заговорщица вскинет высокую бровь
И высмотрит жертву, узнав ее по фотоснимку.
Не нравится мне эта ржавая царская кровь.
Под Страсбургом видел я парочку: встреча была
Нежна, с поцелуйчиком; двое усатых и рослых;
Всё есть в этой жизни: и вспышки речного стекла,
И брызги на веслах,
И льнущие жадно друг к другу мужские тела.
Итак, терроризм так же древен, как драма, как страсть
Любовная, движет мирами.
И если звезда, покачнувшись, решает упасть,
То, видимо, двое сошлись, столковались над нами.
Любви незаконной претит беззаконная власть!
Ну, ладно, ребята, убили мерзавца — и тем
Прославились. Всё. Расходитесь. Зачем же обоим
Стоять перед публикой? Мало вам гимнов, поэм,
Ваш подвиг воспевших? И тем
Хватает других, более современных, не скроем.
58

Рожденьем ребенка венчается брак у людей
Обычных, увы, поделом презираемых вами.
А ваше дитя? Или двух вы хотите смертей,
Трех, чадолюбивые? Сколько их в вашей программе?
У ваших затей
Есть то преимущество, что погибает тиран,
И тот недостаток, что так образуется полость
Во рту у истории... Благословляют роман
Ваш — Кастор и Поллукс,
Две странные звездочки, блещущие сквозь туман.
59

В ГОРАХ
И. Ефимову
Там холят, и школят, и пестуют воду,
Лелеют ее на краю у небес,
Прыгучесть ее повышают, по ходу
Занятий меняют характер и вес,
Как в цирке тигренка на тумбочке учат
Сидеть и в пылающий обруч прыжком
Влетать, там взбивают драчливую, мучат,
Чтоб выдать с мукою мешок за мешком.
И радуясь мельнице высокогорной,
И свежестью влажной всей грудью дыша,
Я думал: какой же сметливой, проворной,
Способной быть может вода, — и душа,
Не правда ли, тоже, к счастливой работе
Приучена, смысл обретает, а все
Мечты, без труда, о свободе, — свободе
Претят на ее подневольной стезе.
60

* * *
Вставанием усопшего почтили.
Не правда ли, какой-то конный способ?
И если 6 луч прорвался в зал, то пыли
Увидели бы облако... Вопросов
Нет. Стук сидений твердых, деревянных,
Побывших в вертикальном положенье.
И всё? И всё. Каких участник странных
Ты взрослых игр, умершим в утешенье!
Не говорили целую минуту.
Можно сказать, пожертвовали ею,
Теперь опять я вслушиваться буду
Во что? Не все равно ли? В ахинею.
Лишь бы не думать. Пусть на рассмотренье
Предложат список для голосованья.
И то сказать, мы больше чем мгновенье
Стояли молча, странные созданья.
61

* * *
«Жизнь серьезна, серьезней, чем думаем мы, потому
Что кончается вечностью», — строгие эти слова
В дневнике императорской фрейлины вряд ли к уму
Обращались, но к сердцу, — и думать хотелось: права
Написавшая их, — никаких доказательств, одно
Утвержденье... Да здравствует воздух Ливадии, зной,
Вист вечерний за столиком, сплетни, глядящий в окно
Кипарис, — если все они к мысли склоняют такой!
День расписан, и времени нет на себя, ритуал
И на отдыхе строг ежедневный, придворный, смягчен
Разве что летним платьем и скромной прогулкой у скал...
Тем значительней вывод, а если бы, пламенный, он
Исходил от священника, — вряд ли бы тронул меня,
Не задел бы ничуть: так по службе положено им
Говорить, то есть здесь мне как раз и не надо огня,
Нужно теплое чувство с его сожаленьем земным.
62

* * *
Мне, видевшему Гефсиманский сад,
Мне, гладившему ту листву рукою,
Мне, прятавшему в этой жизни взгляд
От истины, взирающей с тоскою
На нас, — за что такой подарок мне,
Евангельских стихов у Пастернака
Не любящему, как бы не вполне
Им верящему, как бы сделать шага
Не смеющему в направленье слез,
Струившихся в ту ночь, — иллюстративны
Все, все стихи на эту тему, — гроз
Ночных спонтанны вспышки и наивны!
Мне, видевшему в том саду цветы:
Тюльпаны, маки, розы, маргаритки,
Мне, может быть, ступавшему в следы
Те самые при входе у калитки,
Влекомому толпой туристской, — мне,
Про Мастера роман и Маргариту
Не ценящему: ведь о сатане
Слишком легко писать, в его защиту
И к славе, упрощается сюжет,
Разбитый изначально на два плана, —
За что мне эта зелень, этот свет?
А ни за что! Как ты сказал: спонтанно?
63

* * *
Лишайничек серый, пушистый, на дачном заборе,
Такой бархатистый, — свидетелем будь в нашем споре.
Жизнь — чудо, по-моему, чудо. Нет, горечь и горе.
Да, горечь и горе, а вовсе не счастье и чудо.
На дачном заборе, слоистый, не знаю откуда.
Такой неказистый, пусть видит, какой ты зануда.
Какие лишенья на мненье твое повлияли,
Что вот утешенья не хочешь, — кружки и спирали
Под пальцами мелкие, пуговки, скобки, детали.
Всего лишь лишайничек, мягкою сыпью, и то лишь
Забывшись, руке потрепать его быстро позволишь,
И вымолишь вдруг то, о чем столько времени молишь.
Затем что и сверху, и снизу, и сбоку — Всевышний,
Поэтому дальний от нас, выясняется, — ближний,
Спешащий на помощь, как этот лишайничек лишний.

СТАНСЫ

СТАНСЫ
1
Дни мирные — суббота, воскресенье,
В отличие от будней роковых!
Не ждете неприятностей, боренья
Отложены, вы нежитесь без них,
Забыты сослуживцы, к телефону
Вы просите не звать вас: дома нет.
Из форточки приблудную ворону
Подкармливаете: ей тыща лет.
2
Этот период советский, «что модно ругать
Нынче, охаивать либр высмеивать», в моду
Лет через семьдесят, может быть, семьдесят пять
С треском войдет: было славно и страшно; свободу
Лучше любить в перспективе: так, скажем, весна
В стуже январской особенно влажной и пестрой
Кажется; жизнь, просто жизнь безнадежно пресна;
Будет цениться все, что ее делало острой.
3
Как если бы я подходил к человеку,
А он превратился в цветок — и не знаю,
Что с лилией делать? Полезть за ней в реку?
Стоять, любоваться у берега, с краю?
Мы были знакомы лет десять, — внезапно
Открылось такое... Его подменили:
Бутончик и стебель... Когда б поэтапно...
Скажи мне, как звать тебя: Юлий? Эмилий?
67

4
Все понятно. А что непонятно,
То уже не поймем никогда,
Потому что синильные пятна
Не отмоет слепая вода
Блеклой так называемой Леты.
Как в загробный прийти кинозал
На сеанс... Ох уж эти поэты,
Как, зевая, Евгений сказал.
5
Почему это, думал, в романе Пруста
Инвертирован каждый второй, вторая,
А к концу — каждый первый? И очень грустно,
Что не знаешь, к кому ревновать, — такая
Чехарда. Но смотрю: и в родном пределе,
Стоило лишь растаять советской льдине,
Удивительно быстро поголубели
Многие. Кое-кто так и вовсе синий.
6
Анекдот. Открывается дверь,
Входит смерть, вот такого росточка,
Очень острую держит, проверь,
Косу, вся — не крупней ноготочка
Твоего. В капюшончике. Что ж,
Умереть? Ты готов. От злодейки
Все равно никуда не уйдешь.
— Извини, я к твоей канарейке.
68

7
Ты ропщешь, а Гете любил послушанье
И безоговорочное исполненье,
Хотя, безусловно, зайдя в мирозданье
На время, приятно иметь свое мненье,
Но веймарский герцог, его приглашая
К столу, уставал от серьезной беседы, —
Его бы устроила полунагая
Актриса, скорей, в одеянии Леды.
8
Птеродактили и диплодоки...
Кто фильм ужасов этих снимал
В относительно сжатые сроки
И следы, торопясь, заметал?
Неужели же все это нужно
Было? Или не нужно ему?
Так бездарно-бездумно-бездушно,
Что нельзя показать никому...
9
Духовные стихи в журналах публикуя,
Он думает, что Бог читает «Новый мир».
Мне скучно. Виноват. Привязан к пустяку я.
Но можно ль для вещей в стихах ввести ранжир? —
Тогда поэт с его воробышком, отдавшим
Концы, стоять в углу, как малое дитя,
Уныло обречен, робеть, как перед старшим,
Застежку теребя и слов не находя.
69

10
Удивительно устроена
Эта жизнь. А та — не так?
Та еще сильней прослоена
И расписан каждый шаг
В горней: ангелы, архангелы,
Серафимы, никуда
Без начальства! Остров Врангеля
Лучше, с вечной коркой льда.
11
Вошел по пропуску — и вот я в коридоре,
Где речь картавая металась Ильича,
Потом Мироныч здесь лежал, стране на горе,
Убит обдуманно, а с виду — сгоряча.
Бр... Эти Ждановы, Романовы, с изнанки
Дорожки, чудится, еще чернеет кровь.
Теперь здесь мэрия... О, бедные смолянки,
Их сны и Тютчева последняя любовь!
12
Судьба. Спохватишься: судьба? зачем?
Тяжелокрылая, избави бог!
На ней, наверное, слепящий шлем,
А мне, мне нравится вино, пирог
Капустный, с корочкою золотой,
Так сладко тающей на языке.
А судьбоносный миг... Какой,, какой?
Пускай провалится, с мечом в руке.
70

13
На самом деле, Бог намного актуальней
Для нас, чем для людей тургеневской поры:
И мысли тяжелей, и опыт наш печальней;
Никто из нас «мерси» не скажет, в топоры
Не станет мужичков скликать, ходить в поддевке,
Ни в рабском виде вдруг Небесного Царя
Проездом прозревать в Овстуге ли, в Орловке,
О Бисмарке в купе с французом говоря.
14
Выпил — отпустило. Боже мой,
Так молитва -раньше помогала
С детскими словами вразнобой,
А теперь ее как будто мало.
Что же это? Ведь нехорошо!
Вот идешь — и рад тому, что снежно,
Колко, звездно, пенисто, свежо,
Сладко, жарко, потно, безнадежно.
15
О, мальчики в рубашках желто-серых
Без рукавов, с тяжелым шлемофоном,
Не счесть алмазов в каменных пещерах,
Не счесть жемчужин в море полуденном,
Пишите нас с распластанного юга
В Антропшино подробно и наивно...
Не верить в бессознательное Юнга
Нельзя, оно к тому же коллективно!
71

16
После Освенцима можно писать стихи,
Это мы, жестокосердные, доказали.
Грубый, неряшливый, пасмурный лист ольхи
В атласе лучше, чем, скажем, в оригинале,
Так типографскою красочкой пахнет он
Сладко, и дышат стихи неприличной лестью
Миру бессмысленному. Ну, а клен, а клен?
Он-то за каждый листок отвечает честью!
17
И Фет не о любви писал бы, — говорите, —
Когда бы жил сейчас: все сказано о ней.
А я-то, боже мой, как будто я на Крите
Живу средь злющих львов и сумрачных царей
Микенских, все еще мусолю и талдычу
Про чувства, будто я их первый подстерег,
Настиг, — и вот в зубах несу свою добычу.
А Фет когда" еще исполнит свой урок.
18
Во-первых, щеточка для пишущей машинки
И спички, бритвочка, стиральных две резинки,
Три ручки, что еще? бумага на столе,
Будильник маленький, нет, Гоголь, не в чехле,
Ведь мы не Чичиков, у нас другие нравы,
Сигары «Cafecreme», вам скучно? Вы не правы!
Я б отдал многое, чтоб разглядеть в упор,
Допустим, римлянина письменный прибор.
72

19
Зощенковские очки
На столе мерцали блекло...
Где теперь его зрачки,
Что смотрели в эти стекла?
И вдовы, еще живой,
Взгляд по-детски был заплакан...
Маслянистые, с тоской
В них, как бы прикрытой лаком.
20
Лирические отступления —
Вот что всего милей в романе.
Ах, мягкий снег, его роение
Под фонарем, и вы, в стакане
Чаинки, долго чайной ложечкой
Бренчал — ив нем кружилась стая...
Как будто с жизнью понемножечку
Мирясь, обиду запивая.
21
Два слова: «щи» и «борщ». Откуда это «щ»?
Ты слышишь: в слове «тень» его недаром нету!
Скребущий, грязный звук, подобие клеща.
Трут овощи. Кладут очистки на газету.
Когда бы не язык, не жил бы здесь ни дня.
Не сам я выбирал: мне выбрали, мне дали.
Беседа, разговор и даже болтовня, —
Как в юности ее мы пылко презирали!
73

22
У Мандельштама черепаха-лира
На солнце греет золотой живот,
Что невозможно. Честь ее мундира
Задета. Ей нельзя наоборот
Перевернуться. Что вы! Интересно,
Он что, не знал? Когда 6 ему тогда
Сказать о том, что школьнику известно,
Смеялся б он? Я думаю, что да.
23
Вам не понравился бы Петербург десятых
Годов, не знаете вы ничего о нем!
Повсюду дворники с навозом на лопатах,
Что измельчен в труху и ходит ходуном
В июльском воздухе, — от вихрей этих желтых
Не уберечь лица, и грубый гром колес,
Но ни у Анненского нет об этом твердых
Стихов, ни Блок о том двух слов не произнес.
24
Мы влюблялись. Любили и нас. Ей-богу,
Это лучше, чем спорить с Левиафаном,
Неуклонно дряхлевшим и понемногу
Зубы стачивавшим; предавать не стану
Свою молодость; кстати сказать, свобода,
Как вода, прибывала, в глазах блестела;
Я бы и не хотел получить у входа
Меч; любимую руку — другое дело!
74

25
Вот такие теперь поэмы.
Никакого сюжета. Мы,
Испытавшие гнет системы
Самой страшной, зато зимы
Не боимся, морозостойки.
Всё нам нравится, даже стул,
Другом найденный на помойке:
Как он спинку, смотри, прогнул!
26
Прозрачный блеск ночных светил!
И веселюсь, и торжествую:
Как будто кто-то уложил
Стекло в солому золотую.
Не разобьется! В добрый час!
На новой будем жить квартире!
И о поэзии до нас
Успел подумать в этом мире.
27
Я выгляну в окно; ворона пересядет
С приступки на карниз, качнувшись тяжело,
Поправив невзначай раскрывшееся сзади,
Сложившееся вдруг не так свое крыло.
Мы будем всех точней, и если это штора,
То в рубчик, и, смотри, топорщится в горсти.
Я — автор и, клянусь, все пункты договора,
Подписанного мной, стараюсь соблюсти.
75

28
Мы за столиком с тобою
Посидим восьмиугольным,
Смертной радостью любою
Дорожа в плену юдольном, —
Оправданье было 6 длинно,
Если б строк не знал заветных:
«Изолина! Изолина!
Там, в блаженствах безответных».
29
Банкет лейб-гвардии драгунского полка
И во главе стола — великая княгиня
Мария Павловна, стол белый, как река,
Усатый выводок, она при нем гусыня,
Царит веселие. Сияет на лице
У подпоручика улыбочка, на диво
Мил, словно девочка, и хоть сидит в конце
Стола блестящего, зато близ объектива.
30
Подросток все про эрогенные
Узнает зоны от подростка,
И бедной жизни тайны бренные
Ему ясны, как папироска,
Он не хранит о них молчание,
А точным словом, бледный, хмурый,
Клеймит, похож на одичание
Сбесившейся литературы.
76

31
У Кандинского козявочки, букашечки, спирали
Преисполнены немыслимой отрады и печали
И прекрасны так, что после них не нужен Рафаэль.
Чепуха! Не говори такого вслух! На карамель
Эта живопись похожа, положив ее за щеку,
Хорошо идти к любимой на свиданье, но не к Богу,
К Богу все-таки явиться лучше с чем-нибудь другим:
С ясноглазым Рафаэлем, с Тицианом дорогим.
32
Спать и в восемь, и в девять, и в десять,
Плотной шторой окно занавесить,
И в одиннадцать все еще спать,
Лишь к двенадцати, может быть, встать, —
Лучшее времяпрепровожденье.
Вы обмануты, поползновенья, —
Чьи? Не все ли равно! Каждый сам
Знает, чем угнетен по утрам.
33
Когда он писал о прквах человека,
Что ценит недорого их, неужели
Провидел парламент наш бедный: два века
Соседних похожи, как куклы из Гжели,
Тоска! Эти реплики, крик этот хлесткий...
Представил ли он, как, язвя и переча
Собрату, Булгарин бы спорил с Сенковским,
Отстаивая резолюцию Греча?
77

34
Душа, конечно, есть, но, глядя на (подставим
здесь Y или Z) на Игрека, берет
Сомнение. А мы, что мы, скажи, предъявим,
Окликнуты тайком? Кто сердце, кто живот,
Кто разум, где она, бессмертная, гнездится
Порой... Лети, душа, посматривай вокруг,
У некоторых ты, боюсь, совсем как птица,
От зимних холодов махнувшая на юг...
35
Оказывается, старик
Рембрандтовский — еврей,
А сколько лет висел ярлык,
Что просто он старик!
Но разве мог тогда музей
Позволить хоть на миг
Себе такое? Бедный лик!
«Скорей, певец, скорей!»
36
Голубизна собора Смольного
Среди январской белизны
Окатит пеной недовольного,
Навеет ласковые сны,
И на снегу голубоватые
Проступят тени, боже мой,
К монастырю как бы прижатые
Солоноватою волной.

СПАСИБО КУСТУ
МОЖЖЕВЕЛОВОМУ

* * *
Спасибо кусту можжевеловому,
От взглядов меня закрывающему.
Спрошу его, не надоело ему
Весь год зеленеть вызывающе?
Сидеть на террасе мне весело
В качалке за маленьким столиком.
Пушистая зелень завесила
Мой труд, словно шерстью иль войлоком.
И лишь стрекоза, как разведчица,
Ко мне залетает, доносчица, —
Что делаю, где-нибудь взвесится,
Оценится, кто-то поморщится.
«Нет, — скажет, — не видно трагедии,
Не чувствуется страдания».
Но скучно в железном столетии,
Скажу, выполнять мне задание.
81

* * *
Я не прав, говоря, что стихи важнее
Биографии, что остается слово,
А не образ поэта; пример Орфея
Посрамляет мою правоту: сурово
С ним судьба обошлась — и его обида
Драгоценней, чем если бы две-три строчки
Из него выучивали для вида
Маменькины сынки, папенькины дочки.
Ни одной не дошло — и не надо! Висли
Сталактиты, как слезы, тоска, прохлада...
То есть, если ты хочешь остаться в мыслях
И сердцах, оглянись, выходя из ада,
Упади, уронив пистолет дуэльный
В снег иль сам застрелись, — пусть живут хористы.
А стихи... о стихах разговор отдельный,
Профессиональный и бескорыстный.
82

* * *
Заумь тоже дождется симпозиума.
Пригласят — и, рассевшись кругом,
Ей внимать будут слаще, чем Бозио.
Помнишь Бозио? Русским стихом
Избалованы мы. За полозьями,
За блеснувшим в снегу серебром.
Вообще, это все сумасшествие!
Не иначе. И смерть не страшна.
И причина заходит за следствие,
За смертельную жалость — вина.
Наше счастье и вечное бедствие,
Зачерпнувшая смерти страна.
Вроде снега, попавшего в валенки.
Снимет, вытряхнет, все — нипочем!
И смутишься, и вспомнишь, как маленький
Стыл под школьным в строю кумачом.
Где же смысл? Нету смысла. Без паники!
Еще раз, — разговор ни о чем!
83

* * *
Тот вечер под эпиграфом «Последний
Из царскосельских лебедей», с афишей
Невзрачной, — впрочем, будь она заметней,
Народу б не прибавилось, — всех тише
Прошел, наполовину музыкальный,
В Аничковом дворце, — внимали дети
С учителями повести печальной
Об окружном инспекторе-поэте.
Что делать? Ашимбаева болела,
Уехал Кац, а Мец не смог приехать,
Ведущий извинялся то и дело
И спрашивал в большом смущенье: — Где хоть
Подольская? — Должно быть, за границей.
К упадку все идет и разобщенью.
Но я пришел! я выступил! И мнится,
Расслышан был обиженною тенью.
Обиженной? Ничуть. Стихи, звучите,
И детская играй, фальшивя, скрипка!
И если нас и связывают нити,
То редкие. Какая ж тут ошибка?
Бывает так: стоит над морем туча,
Развившиеся распустив волокна,
Суха, в продольных молниях, колюча,
А кажется, она от слез намокла.
84

* * *
Только раз мы холодные руки сплели...
И. Анненский
Я, кажется, знаю, щемящая эта
Откуда ни с чем не сравнимая нота, —
У Тютчева нету такой и у Фета,
О, полу преступная боль и забота,
Она и дала нам такого поэта.
Недаром он переводил Еврипида.
Подпольное, влажное солнце, как в марте.
Нельзя себя выдать, задумавшись, вида
Подать, не следите за ним и отстаньте!
Подтаявший снег и слепая обида.
История Федры в мужском варианте.
А что в сюртуке, так еще безутешней,
Что шелковый бант, так еще злополучней,
И снег этот мутный, и свет этот вешний,
И эти конюшни в дыму и скворешни, —
Еще безнадежней и многоразлучней.
85

* * *
«С нетерпеньем жду Африки», — писал он
В Петербург на открытке из Одессы,
И казалась ему Россия залом
Ожиданья, кто мог бы интересы
Разделить акмеиста? Нет такого
Человека в России, — только дети.
Шкура львиная, стертая подкова
И любимый винчестер в кабинете.
И когда я ищу ему собрата
В русской литературе, то не вижу
Никого, — умолкают виновато,
Опускают глаза: «Сперва в Париже
Побывать, — говорят, — потом бы в Риме...»
Голый череп сверкает, как полено.
И приходит, увы, на память имя,
К сожалению, только Тартарена.
86

* * *
Каких камней я дома не держал!
И халцедон, и палевый опал,
Не буду их расцвечивать словами, —
И без меня им льстили, вспоминал,
В руке вертя их, черноморский вал,
Скалистый берег, грезящий стихами.
Со светляком сравнивший изумруд,
Ну как, скажи, его не вспомнить тут?
Другой лиловым отдал аметистам
Свою любовь, у третьего агат
На муравья похож, я им не сват,
Не брат, я рад в том хоре быть хористом.
Но у меня для них с недавних пор
Подарок есть, — клянусь, он может взор
Любой привлечь пресыщенный, — гранита
Кусочек; праздник празднует рука:
Повержен председатель ВЧК,
Оплачен счет, отомщена обида.
87

* * *
Человек узнает о себе, что маньяк он и вор.
Что в автографе гения он преднамеренно строчку
Исказил, — как он жить будет с этих, подумаешь, пор?
А никак! То есть так, как и прежде, с грехом в одиночку.
Потому что в эпоху разомкнутых связей и скреп
Никому ничего объяснить не дано — и не надо.
Кислой правды назавтра черствеет подмоченный хлеб.
Если правду сказать, и строка та была сыровата.
И не трогал ее, а дотронулся только слегка.
Совершенного вида стесняется несовершенный.
Спи, не плачь. Ты старик. Ну, стихи, ну, строфа, ну, строка.
Твой поступок — пустяк в равнодушной, как старость,
Вселенной.
Ай! Не слышат. Ой-ой! Ни одна не сойдет, не кричи,
С ненавистной орбиты ревущая зверем громада,
Серный газ волоча. О, возить бы на ней кирпичи,
Как на грузовике, что несется в пыли мимо сада.
— Ах, вы вот как, вы так? Обещая полнейшую тьму,
Беспросветную ночь, безразличную мглу, переплавку...
Он сказал бы, зачем это сделал, певцу одному,
Если б очную им вдруг устроили звездную ставку!
88

* * *
Со следами былой красоты старуха,
Настрадавшаяся и при нем, и после
Его смерти, не видящая, как муха,
Сквозь большие очки, кто — вдали, кто — возле,
Кто вблизи помогает найти ступеньку,
И еще одну: высока эстрада;
Легкомысленная, напоследок пенку
Снять спешащая скромно с былого ада
И потухшего рая; ну как не выпить,
Если хочется, как не потрафить ждущим
От нее — двух-трех ужасов — эта прихоть,
Эта слабость простительна в пальцах мнущим
Приглашенье на встречу; в стихах не слишком
Разбирающаяся: при чем тут Тютчев
Или Анненский? тянущаяся к мальчишкам
И девчонкам, о господи, жечь и мучить,
И гасить, и во тьме поднимать «соблазна
Жар» умевшая в белом чаду метели,
О, как было бы дико, своеобразно,
Архаично — убить ее, в самом деле,
Милосердно, бесчеловечно, чудно —
Уложить с Господином в одной гробнице,
Как наложниц тех нежных, рабынь распутных,
Юных жен, — да не старится, не срамится,
Не целует подряд всех, всех, всех, — наяды
Так ведут себя взбалмошно, след пятнистый
Оставляя, багровый ожог помады
Не стереть стиховедам, не смыть славистам...
89

* * *
Разве можно после Пастернака
Написать о елке новогодней?
Можно, можно! — звезды мне из мрака
Говорят, — вот именно сегодня.
Он писал при Ироде: верблюды
Из картона, — клей и позолота, —
В тех стихах евангельское чудо
Превращали в комнатное что-то.
И волхвы, возможные напасти
Обманув, на валенки сапожки
Обменяв, как бы советской власти
Противостояли на порожке.
А сегодня елка — это елка,
И ее нам, маленькую, жалко.
Веточка, колючая, как челка,
Лезет в глаз, — шалунья ты, нахалка!
Нет ли Бога, есть ли Он, — узнаем,
Умерев, у Гоголя, у Канта,
У любого встречного, — за краем.
Нас устроят оба варианта.
90

* * *
В сравненье с дантовым, старинного покроя,
Тяжелым, выцветшим, атласно-золотым,
Парчовым, бархатным, лепным и все такое, —
Бессмертьем новеньким любуется своим
И в снисходительных руках литературоведа
(Как слово глупое из рамок лезет всех!)
Поверх тифозного и лагерного бреда
Песцовый, пасмурный, безгрешный гладит мех.
91

КОНЬКОБЕЖЕЦ
1
Зимней ласточкой с визгом железным
Семимильной походкой стальной
Он проносится небом беззвездном,
Как сказал бы поэт ледяной,
Но растаял одический холод,
И летит конькобежец, воспет
Кое-как, на десятки расколот
Положений, углов и примет.
2
Геометрии в полном объеме
Им прочитанный курс для зевак
Не уложится в маленьком томе,
Как бы мы ни старались, — никак!
Посмотри: вылезают колени
И выбрасывается рука,
Как ненужная вещь на арене
Золотого, как небо, катка.
3
Реже, реже ступай, конькобежец...
Век прошел — и чужую строку,
Как перчатку, под шорох и скрежет
Поднимаю на скользком бегу:
Вызов брошен — и должен же кто-то
Постоять за бесславный конец:
Вся набрякла от снега и пота
И, смотри, тяжела, как свинец.
92

4
Что касается чоканья с твердой
Голубою поверхностью льда, —
Это слово в стихах о проворной
Смерти нас впечатлило, туда,
Между прочим, — и это открытье
Веселит, — из чужого стиха
Забежав с конькобежною прытью:
Все в родстве-воровстве, нет греха!
5
Не споткнись! Если что и задержит,
То неловкость — и сам виноват.
Реже, реже ступай, конькобежец,
Твой размашистый почерк крылат,
Рифмы острые искрами брызжут,
Приглядимся к тебе и поймем
То, что ласточки в воздухе пишут
Или ветви рисуют на нем.
6
Не расстаться с тобой мне, — пари же,
Вековые бодая снега.
И живи он в Москве, — не в Париже,
Жизнь тебе посвятил бы Дега,
Он своих балерин и лошадок
Променял бы, в тулупчик одет,
На стремительный этот припадок
Длинноногого бега от бед.
93

* * *
Там, где весна, весна, всегда весна, где склон
Покат, и ласков куст, и черных нет наветов,
Какую премию мне Аполлон
Присудит, вымышленный бог поэтов!
А ствол у тополя густой листвой оброс,
Весь, снизу доверху, — клубится, львиногривый.
За то, что ракурс свой я в этот мир принес
И не похожие ни на кого мотивы.
За то, что в век идей, гулявших по земле,
Как хищники во мраке,
Я скатерть белую прославил на столе
С узором призрачным, как водяные знаки.
Поэт для критиков что мальчик для битья.
Но не плясал под их я дудку.
За то, что этих строк в душе стесняюсь я,
И откажусь от них, и превращу их в шутку.
За то, что музыку, как воду в решето,
Я набирал для тех, кто так же на отшибе
Жил, за уступчивость и так, за низачто,
За je vous aime, ich liebe.
94

* * *
О. Чухонцеву
Мне приснилось, что все мы сидим за столом,
В по луб леек облачась, в полумрак,
И накрыт он в саду, и бутыли с вином,
И цветы, и прохлада в обнимку с теплом,
И читает стихи Пастернак.
С выраженьем, по-детски, старательней, чем
Это принято, чуть захмелев,
И смеемся, и так это нравится всем,
Только Лермонтов: «Чур, — говорит, — без поэм!
Без поэм и вступления в Леф!»
А туда, где сидит Председатель, взглянуть...
Но, свалившись на стол с лепестка,
Жук пускается в долгий по скатерти путь...
Кто-то встал, кто-то голову клонит на грудь,
Кто-то бедного ловит жука.
И так хочется мне посмотреть хоть разок
На того, кто... Но тень всякий раз
Заслоняет его или чей-то висок,
И последняя ласточка наискосок
Пронеслась, чуть не врезавшись в нас...
95

ПОСЛЕДНИЙ ПОЭТ
Оно шумит перед скалой Левкада...
Е. Баратынский
Что ни поэт — то последний. Потом
Вдруг выясняется, что предпоследний,
Что поднимается на волнолом
Вал, как бы прятавшийся за соседний,
С выгнутым гребнем и пенным хвостом.
Стой! Не бросайся с Левкадской скалы.
Взгляд задержи на какой-нибудь вещи:
Стулья есть гнутые, книги, столы,
Буря дохнет — и листочек трепещет,
Нашей ища на ветру похвалы.
Больше в присыпанной снегом стране
Нечего делать певцу с инструментом
Струнным. Сбылось, что приснилось во сне
Сумрачном: будем с партнером, с агентом
Курс обсуждать, говорить о зерне.
Я не гожусь для железных забот.
Он не годится. Мы все не подходим.
То-то ни с места наш парусный флот
В век, обнаруживший смысл в пароходе:
Крым за полдня, закипев, обогнет.
На конференции по мировой
Лирике, к Темзе припавшей и Тибру,
Я, вспоминая огни над Невой
Парные, сопротивлялся верлибру.
О, со скалы не бросайся, постой!
96

Кроме живой, что змеится, клубясь,
В бедном отечестве, стыд многолетний,
Есть еще очередь — дивная связь:
«Я», — говорю на вопрос: кто последний?
Друг, не печалься, за мной становясь.
97

* * *
И вот ему несет, рука моя
Зародыши елей, дубов и сосен...
Е. Баратынский
Зародыши елей, дубов и сосен
Как бы не сам он нес, — несла его рука.
А он со стороны смотрел на это: «Осень»
Написана уже, и жизнь недорога.
Нахмурен и серьезен,
Хозяин так глядит: что делает слуга?
Отчаянье его на помощь мне приходит.
Ни грубый лист ольхи,
Ни женственный — дубов, в их царской позолоте,
Ни хвоя, — разотрешь — сильнее, чем духи,
Волнует, — не спасут, в физической работе
Отрады тоже нет, но видишь: есть стихи!
Могучие, и впрямь густые, вековые,
В их сумраке тебе мерещится привет.
Когда они, впервые
Из-под его пера увидевшие свет,
Явились, — кто прочесть их мог? Нужны другие
Глаза, которых здесь при нашей жизни нет.
Слух медленно растет, и зренье долго зреет...
Упрямый лесовод
Бесхитростную тень безгрешную лелеет
Бессумрачных еще лесных своих пород.
Тенистою аллеей,
Он знает, что не он, а внук его пройдет.
98

Есть будущее! Нет нас в будущем. Забуду,
Что был. Зато стихи расскажут, смерть поправ,
Как бронзового Будду
Ты ставила, стерев пыль тряпочкой, на шкаф.
И разве эта жизнь не потакает чуду?
Вяз ласков, ель остра, клен пышен, дуб курчав.
И вспомню, как плутал я на велосипеде
За Сиверской, один, и выехал на склон,
А там рядком росли, как маленькие дети,
За взрослыми вдогон,
Лесные существа, похожие на эти
Стихи, — придет их час, их век, и шелест крон.

СОДЕРЖАНИЕ
В МИРОВОМ СПЕКТАКЛЕ
«Дайте мне, дайте башмаки пурпурные с загнутыми носками...» . 7
«Но тот, кто видел в сетке крошечных...» 9
«Молодой Рембрандт с кошачьими усами...» 10
«Если кто-то Италию любит...» 11
«Вот чего я не делал уже сто лет...» 12
«Нет дороги иной для уставшей от бедствий страны...» 13
«Запиши на всякий случай...» 14
«Все эти страшные слова: сноха, свекровь...» 15
«Будем думать, что смерть — это подвиг такой в конце...» . . 16
«Страшно жить, а не жить как раз...» 17
«Я плохо сплю: приходят, словно днем...» 18
«Белой ночью кажется: дыханье...» 19
Я скажу тебе, где хорошо 20
НЕОТРАЗИМЫЙ СТРОЙ
«Под шкафом, блюдечком, под ложечкой, под спудом...» ... 23
«Ты, душа, энтелехия, как говорил...» 24
«Тает, тает, в лучах выгорая...» 25
«Я не ценю балет и не люблю парад...» 26
«Смог насчитать всего одиннадцать...» 27
«И в радости нерадостных мгновений...» 28
«Ни ужимок, ни жестов, ни слов...» 29
«В романе сказано, что женщин добрых нет...» 30
«Сапоги твои стоят в прихожей...» 31
«Любить — смотреть в четыре глаза...» 32
101

«Под слово „любовь" подставляют слова...» 33
«Ужас, ужас какой! Что прочел я, что вычитал...» 34
«Мы останавливали с тобой...» 35
«Лучше всего оно знаешь когда, когда?..» 36
«В конце концов, смотри, полюбишь эти слезы...» 37
«Не знали мы названия цветка...» 38
«Не заметишь, как станешь ровесником немолодых...» 39
«Нечто вроде прустовского романа...» 40
ПЕРЕБОИ СМЫСЛА
«Из гостей придя домой...» 43
Троя 45
«Из поврежденной статуи торчит...» 46
«Данаиды наполнят бездонную бочку, поверь...» 47
«Клоками жесткими из пальмы конский волос...» 48
«Нету сил у меня на листву эту мелкую...» 49
«В отчаянье или в беде, беде...» 50
«Чья-то нежность, и наша гримаса...» 51
«Спит Ариадна, руки заломив...» 52
«Он поймал себя, пылкий, на том ощущенье...» 53
В свободном размере 54
«Манекенщицы и манекенщики в светлых плащах...» 55
«— Ну что за похороны, — две всего гондолы!..» 56
«В поместье у фон Мекк он, бедный, жил, как в сказке...» . 57
«Тираноубийцы Гармодий и Аристогитон...» 58
В горах 60
«Вставанием усопшего почтили...» 61
«„Жизнь серьезна, серьезней, чем думаем мы, потому...» ... 62
«Мне, видевшему Гефсиманский сад...» 63
«Лишайничек серый, пушистый, на дачном заборе...» 64
102

СТАНСЫ
Стансы 67
СПАСИБО КУСТУ МОЖЖЕВЕЛОВОМУ
«Спасибо кусту можжевеловому...» . . . . , 81
«Я не прав, говоря, что стихи важнее...» 82
«Заумь тоже дождется симпозиума...» 83
«Тот вечер под эпиграфом „Последний...» 84
«Я, кажется, знаю, щемящая эта...» 85
«„С нетерпеньем жду Африки", — писал он...» 86
«Каких камней я дома не держал!..» 87
«Человек узнает о себе, что маньяк он и вор...» 88
«Со следами былой красоты старуха...» 89
«Разве можно после Пастернака...» 90
«В сравненье с дантовым, старинного покроя...» 91
Конькобежец 92
«Там, где весна, весна, всегда весна, где склон...» 94
«Мне приснилось, что все мы сидим за столом...» 95
Последний поэт 96
«Зародыши елей, дубов и сосен...» 98

Александр Семенович Кугинер
НА СУМРАЧНОЙ ЗВЕЗДЕ
Новые стихи
Редактор К. Г. Лейбов
Художник В. Я. Бугаев
Художественный редактор Л. Е. Миллер
Технический редактор П. Е. Морозов
Корректор А. В. Келле-Пелле
Сдано в набор 4.08.94. Подписано в печать 12.09.94.
Формат 60x90 Vi6. Бумага офсетная. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 6,5. Тираж 2 000.
Издательство «Акрополь»
191011, С.-Петербург, Садовая ул., 2.
Лицензия ЛР JSfe 062461 от 24 марта 1993 г.
АООТ «Иван Федоров»

Александр Кушнер — известный поэт, автор —
десяти поэтических сборников: «Первое
впечатление» (1962), «Ночной дозор» (1966),
«Приметы» (1969), «Письмо» (1974), «Прямая
речь» (1975), «Голос» (1978), «Таврический сад»
(1984), «Дневные сны» (1985), «Живая изгородь»
(1988) и «Ночная музыка» (1991), а также книги
эссе «Аполлон в снегу» (1991).
Его стихи переводились на английский,
.французский, итальянский, немецкий, чешский,
японский и другие языки.
Живет в Санкт-Петербурге.
В книгу «На сумрачной звезде» вошли стихи,
написанные в последние годы.