8

I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 2 2 , № 8, 1 – 2 8 8

2022

РОМАН
ВАСИЛЕ АНДРУ
“СВАДЬБА
ПОСЛЕ СМЕРТИ”
ЭССЕ
АЛЕКСЕЯ
ЦВЕТКОВА,

8
2022

УИЛЬЯМ ШЕКСПИР
В РУБРИКЕ
“НАД МИРОМ
СЖАЛЬСЯ…”

СЕРГЕЯ
ГАНДЛЕВСКОГО,
АЛЕКСАНДРА
СТЕСИНА
В РУБРИКЕ
“IN MEMORIAM”

[8]
2022
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Из номера в номер

«Над миром сжалься...»

In memoriam

Статьи, эссе

«Во дни сомнений...»
Истина вверх ногами

БиблиофИЛ
Авторы номера

3 Василе Андру Свадьба после смерти. Роман.
Перевод с румынского Михая Препелицэ
103 Мехмет Хаккы Йазыджы Рассказы.
Перевод с турецкого Михаила Шарова
112 Зурина Хассан Стихи. Перевод с малайского и
вступление Виктора Погадаева
116 Андрес Неуман Странник века. Роман.
Перевод с испанского Ольги Кулагиной
[Продолжение]
201 Уильям Шекспир Сонеты. Перевод с
английского Михаила Кузмина. Вступление Игоря
Шайтанова
214 Алексей Цветков Молоток и болты
243 Сергей Гандлевский Заметки об Алексее
Цветкове
252 Александр Стесин Петрович
265 Борис Цирюльник Пахарь и глотатели
ветра. Перевод с французского и вступление Ирины
Дмоховской
269 Елена Суриц Лоскутья
272 Президентская азбука. Афоризмы американских
президентов. Перевод с английского Александра
Ливерганта
281 Среди книг с Виктором Андреевым
284

© “Иностранная литература”, 2022

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Василе Андру
[ 3 ]
ИЛ 8/2022

Свадьба после смерти
Роман
Перевод с румынского Михая Препелицэ

I

О

ТВОРЯЮЩИЕСЯ резные ворота и людской гул, оповещающий о том, что пора в путь — в дальний, в последний, — сзывают небольшие группки людей, раскиданные тут и там по двору. Сельчане подымаются со скамеек
или прямо с земли, поросшей густой травой, и направляются к
воротам. Всем этим дирижирует Штефан: ты поди туда, ты бери фонарь, ты понесешь “елку”, — говорит он полушепотом.
Большинство и сами знают, что надлежит делать: да и раньше
делали, сдается, что руки-ноги сызмальства усвоили этот ритуал, этот маршрут — может, с такой наукой человек и на свет рождается. Передо мной лежит рассохшаяся дорога, расстилается поле. Лошадь как-то многозначительно встряхнула головой,
звякнула цепь уздечки. А в общем над селом довлеет тишина,

© Vasile Andru (2018)
© Михай Препелицэ. Перевод, 2022
Публикуется с любезного разрешения наследников — Сильвии Андрукович
и Тамары Андрукович.

[ 4 ]
ИЛ 8/2022

солнце беспощадно палит, иссушая все окрест. Ворота уже распахнуты настежь, приглашая тронуться наконец в путь. Толпа
легонько вздрогнула, двинулась, стряхнув сонливость, вывела
меня из состояния оцепенения, и я вновь ощутил в крови своей естественную пульсацию. “Эй, жених! — зовет меня ктото. — Подойди, встань сюда!” А я и сам знал, что мне положено
идти впереди, и сам бы сообразил.
Сельчанин, находившийся рядом, с вызывающей озадаченностью разглядывает матерчатый букет на моей груди. Он так
уставился на этот жениховский атрибут, словно никогда раньше ничего подобного не видывал. А мне нравится, как он смотрит на меня, нравится, когда меня разглядывают набычась, хмуро, не терплю слащавых улыбок, не терплю людей, которые
лыбятся мне прямо в лицо. Чего сиять, когда не знаешь меня?
Смотри лучше беспощадно — так, будто вот-вот врежешь кулаком в лоб, — а там разберемся. Этот же крестьянин глядит на меня волком — вроде я убил его дедушку и до сих пор разгуливаю
на свободе. Я ему снисходительно киваю, но не знаю, дошел ли
до него смысл этого кивка. Он подымается со скамейки, одергивает мятую одежду — идти первым ему неохота, пусть другие.
Мне бы заорать ему в ухо: человече, когда видишь открытые ворота, не мешкай! Но я не ору — к чему его тревожить своими советами? Убедившись, что к выходу направляется все больше народу, двинулся и он — засеменил так осторожненько, словно
земля усеяна осколками стекла. Я его обогнал, но ненамного —
именно сейчас в воротах чуть ли не затор. Пропущу, пусть проходят те, которые спешат, а то еще обид не оберешься.
В эти минуты я изучаю пеструю толпу, а она, в общем-то, не
так уж и велика, не так уж много народу явилось, а точнее, осталось. С утра шли и шли — приходили поглазеть, что и как, уходили. Калитка-то открыта при таком событии для всех, а пес на
прочной привязи в дальнем углу двора, так что заходи любой,
можешь присесть на минутку, опрокинуть рюмку-другую водки,
можешь тут быть, сколько душе угодно, но никто, ясное дело, не
заставляет тебя находиться в этом доме до конца. Замечаю все
же, что толпа достаточно солидная и выстраивается она в некий отлаженный организм почти без вмешательства Штефана:
все это делается как-то инстинктивно — древний обычай в крови у людей. Избранные подружки встали впереди, несут длинную траурную гирлянду. Рядом с ними — двое дружек с приколотыми к рубахам искусственными букетиками: один — солидный
рослый мужчина, второй — совсем еще мальчишка. Наготове и
те двое, что понесут “елку”, и те, кому доверены корзины, полные калачей, и те, кто в ответе за корзины с водкой. Штефан заботится, чтоб все было как у людей, под его неусыпным взором

Василе Андру. Свадьба после смерти

весь кортеж. Он бросил беглый взгляд и на меня, оставшись довольным моими стараниями занять свое законное место, которые пока безуспешны из-за того, что народ преградил мне путь.
Продвигаюсь вперед довольно медленно — растворился в тол[ 5 ]
пе сельчан, хотя пытаюсь еще оставаться самим собой среди не- ИЛ 8/2022
жданных-негаданных товарищей по процессии.
Лошадь тянут за уздечку, и она трогается с места. Похоронные дроги украшены заблаговременно: покрыты цветастым ковром — алые розы на черном поле, — во главе укреплен большой
венок, вокруг дрог висят гирлянды. Несколько умельцев провозились с дрогами целое утро: надраили до блеска колеса, сменили доски, покрасили их заново, забили гвозди. Теперь дроги выглядят лучше некуда. И я приложил к этому руку, правда, совсем
чуть-чуть — мое рвение было воспринято сельчанами как формальная вежливость, а мне, честно говоря, искренне хотелось
помочь им и доказать, что кое на что гожусь, что мне ничего не
стоит очистить колесо от глины и пыли, хотя я и являюсь вот
уже пятнадцать лет жалким горожанином. Никто, естественно,
не воспрепятствовал моим действиям, но никто и не поверил,
что я в самом деле хочу быть чем-то полезным. У Петры, “тещи”,
было такое выражение лица, будто она просит у всех прощения
за мою неловкость и несообразительность. Собственно говоря,
я не очень-то и настаивал на своих услугах, осознавая, что люди
в них не слишком нуждаются — только путаюсь под ногами.
И вот выхожу в открытые ворота. Распахнутость ворот зачаровывает меня всегда, за их пределами меня охватывает великое чувство свободы: позади некое гнетущее ограниченное
пространство, впереди мне даровано пространство иное — раздвинутое, бескрайнее. Все на свете дороги корнями своими
врастают в ворота, отсюда разветвляются они во всех направлениях, на сотни и тысячи километров, отсюда берут свое начало
четыре стороны света, отсюда ведется отсчет расстояний —
громад — к другим континентам и даже планетам. За этими надменными воротами из старых, отшлифованных ветром, дождем, снегом и временем досок начинается бесконечность. Мир
строится из концентрических кругов, из магических колец, подобных горизонту и человеческим мечтам — круги расходятся
именно из этого привилегированного места.
Меня вдруг подтолкнули двое идущих сзади, они чуть не
споткнулись из-за моего замедленного шага; эти толчки спугнули мои философские размышления, вызвав злобную реакцию. Но я тут же вспомнил, где нахожусь. А еще кто-то наступил мне на ногу — тяжело, по-крестьянски, и резкая боль
вернула меня к реальности, заставила спуститься с небес на
землю.

[ 6 ]
ИЛ 8/2022

Подхожу к дрогам. Становлюсь за гробом. Меня уже ждут.
Между Штефаном и Петрой небольшой промежуток пространства — ровно такой, чтобы мог поместиться я. Стоя в таком почетном месте, во главе процессии, я чувствую себя не в своей
тарелке. Это, наверное, поначалу — пройдет. У Штефана, медленно вышагивающего по правую руку от меня, чересчур уж
торжественный вид. А мне как себя вести? Изо всех сил стараюсь выглядеть как можно естественнее, но самому трудно судить, насколько мне это удается. Все время кажется, что чем
больше стараюсь, тем хуже получается. Прикидываюсь, что не
замечаю некоторого замешательства Штефана: как только кладу руку на край гроба, он отодвигает свою на несколько большее расстояние, чем требуется, от моей ладони, словно подчеркивая этим, что для него такое близкое соседство пока что
нежелательно. Петра, его супруга, с распухшим от слез лицом и
покрасневшими глазами, идет слева от меня. Я для нее отсутствую, она не видит меня, да и вообще не видит, не замечает ничего вокруг, кроме гроба и узкой полоски дороги, ускользающей из-под колес похоронных дрог. Рядом с нами идет
девчушка с серьезными глазами, с видом занятого человека —
она еще очень не многое осознает из того, что стряслось, но
блюдет взрослую торжественность. Видимо, она из той породы
людей, которые с детства носят маску неулыбчивой, многозначительной серьезности и не снимают ее в течение всей жизни.
Или, может быть, ее подавляет плач Петры, пергаментная
бледность Штефана, онемевшая, скорбная, мрачная толпа?
Жду не дождусь того момента, когда я уже попривыкну к
своему почетному месту, положенному мне по роли, и избавлюсь от чувства сковывающей неловкости.
“Ну, вот ты и в женихах побывал! — воскликнет Адрианна
завтра, когда я начну ей обо всем рассказывать. — Так и вижу,
как ты важно вышагиваешь, осанистый, весь напоказ. Ты
ведь обожаешь быть на виду — чтобы все с интересом на тебя
смотрели, а ты бы рассчитывал при этом каждый свой жест,
каждое движение”.
“Так ведь всегда было, — продолжит Адрианна. — Ты ищешь
приключений на свою голову. Претендуешь на мобильность,
на дерзость побуждений. Знаю, что ты мастер выворачивать
слова наизнанку и интерпретируешь их именно так, как тебе
нужно. На самом деле это никакая не смелость, а всего-навсего
твоя неспособность устоять перед ежеминутным соблазном.
Смелость — это когда ты можешь предвидеть, хотя бы частично, будущие последствия странного, рискованного поступка и
совершаешь его сознательно. А у тебя все строится на чистой
случайности. Последствия же — такая неприятная алгебра, ко-

Василе Андру. Свадьба после смерти

торую легче принять в готовом виде, чем предвидеть и проконтролировать”.
“И еще я думаю, — продолжит излагать свою точку зрения Адрианна, — что ты не такая уж сложная натура, в душе твоей нет
[ 7 ]
особо темных закоулков, от тебя можно не ожидать великих ИЛ 8/2022
сюрпризов. Милый, ты создан для одной-единственной женщины, ты относишься к той категории мужчин, которые с головой
ныряют в тихую семейную заводь — женятся очень рано и чрезвычайно удобны для женщин: долго не выбирают, отдаются
объятиям практически первой встречной. И лишь потом начинают задавать себе вопрос, правильно ли они поступили. Растолковывают же все себе исходя из финала: если их постигла семейная неудача, убеждают себя, что ее невозможно было
избежать, причем с превеликим педантизмом будут приводить
себе аргументы, реальные и нереальные, дабы уверить себя, что
без этого никак, ну никак было не обойтись. Если же брак удачный, они начинают заносчиво доказывать, что это исключительно благодаря деятельности их серого вещества”.
“Мне не в чем тебя упрекнуть, — вздохнет Адрианна, — разве
что в постоянстве. Ты остаешься верным всем. У тебя может
быть две-три любовницы, но ты не решаешься порвать ни с одной из них. Ты приговорен своей натурой быть чудовищно
верным, ты не знаешь, что такое обман, лицемерие, скандал,
хлопанье дверьми, игра в обещания, которые никогда не выполняются. А я бы предпочла человека, который ошибается, тому,
кто чудовищно совершенен. Я знаю, ты очень высоко ценишь
‘совершенство’. Тебе нравится этот ‘рационалист’, под которого ты подлаживаешься. Потому-то мне и не в чем тебя упрекнуть, кроме как в ‘совершенстве’, — все остальное у тебя спрятано под панцирем. Ты ни разу никому не солгал — даже и мне за
шесть лет, что мы вместе. Ты педантично соблюдаешь данное
тобой слово. Ты не захотел, чтобы у нас была просто любовная
связь — сделал все возможное, чтобы надолго удержать меня. Ты
способен соблюдать лояльность, внушать уверенность, поддерживать иллюзии — с решимостью человека, не знающего поражений. Но до бесконечности все это длиться не может, и в один
прекрасный день ты совершишь нечто, не входящее в твои планы, решишься на безумный шаг — и сразу утратишь легкость походки, и земля вздрогнет у тебя под ногами, и ты сам не будешь
понимать, что с тобой происходит, хотя происходит нечто непредсказуемое: ты и ахнуть не успел — а уже жених. Ясно как божий день: ты — жених”.
Остановились — это первая ритуальная передышка в шествии. Сказали, их будет предостаточно — то есть предупреждали об этом особо. А мне-то что? Огорчаться я не намерен: я

[ 8 ]
ИЛ 8/2022

настроился на долгое путешествие. Свадебное. Да, эта очень
странная свадьба и впрямь пробуждает во мне ощущение длительного путешествия. Сейчас я человек, одолевающий пространство, наполненное загадками.
Воспользовавшись паузой в движении, расправляю концы
лент на груди, подрезанные наподобие хвоста ласточки, разглаживаю накрахмаленный букет — отличительный атрибут
жениха. Его ослепительная белизна полна многозначительности и обладает магической силой, подчинившей себе мое
сознание: стоит взглянуть на букет, тут же охватывает желание поклясться, сыграть до конца странную роль, взятую на
себя добровольно, не быть отступником.
Какая-то женщина взирает на меня с таким изумлением, будто я марсианин. Ну, разумеется, это оттого, что я чужак. Тут почти никто меня не знает, да и я не знаю никого: всего несколько
раз гостил у дяди, который здесь живет. Наезды мои, как правило, были краткими. Однако с отцом невесты я знаком — в том
смысле, что видел его и раньше: он дядин сосед, они друг к другу время от времени наведываются. И все же самому мне представляется чрезвычайно странным собственное присутствие
здесь сейчас. Между мною и остальными плывет мутноватый туман усталости, едкая дымка, порожденная бессонной ночью.
Сквозь эту назойливую пелену я вижу бдение прошлой ночи с вереницей молодых людей и скорбных старушек, с ирреальным
помигиванием свечей и густым воздухом, насыщенным духом
оплавленного воска и пронизанным плачем.
Последний раз я был в этом селе летом, ровно три года тому
назад. Тогда я застрял тут на целых четыре дня. Дожди лили и
лили, дня два я не выходил из дома, уж и не припомню, чем занимался — так, ничего особенного. По селу не шатался — единственное, где побывал, так это на гумне. Ни одного приятеля не
завел, о чем сейчас очень сожалею. Да и бывал-то я здесь каждый раз наскоком. Потому многие теперь и любопытствуют,
кто я, да откуда взялся, да где проживаю, да чего мне тут надо.
И так как никто им ничего рассказать не может, чего только люди не болтают. То, что я здесь проездом, сельчанам не интересно, вот и сочиняются всякие легенды. А меня, честно говоря,
это мало беспокоит — даже напротив, как-то даже развлекает.
Ну, вот опять процессия тронулась. Долгой была передышка или нет? Я совсем не знаю, сколько ей приличествует длиться при подобных обстоятельствах, а они знают. И ни в чем не
желают отступать от монотонности традиций — похоронная
процессия должна двигаться в положенном для нее ритме.
Опускаю глаза, смотрю на туфли. Тонкий слой пыли лег ровнехонько по всей их поверхности, почти что скрыл черный

Василе Андру. Свадьба после смерти

цвет кожи. Правда, немножко интенсивнее, толще серая бархатистость пыли у носка каждой туфли, а чем дальше, тем тоньше.
И отвороты брюк порядком запылились. Такое ощущение, что
вездесущая пыль карабкается по мне, цепляясь коготками-неви[ 9 ]
димками. Начала снизу и давай, коварная, ползти все выше и ИЛ 8/2022
выше, отвоевывая себе миллиметр за миллиметром. Такая ведь
ничтожная, невесомая, а я тем не менее вижу ее захватническую силу. Она и врасплох застать может — эти жалкие молекулы, почти незримые частички материи рвутся к человеку, подобно неугомонным козявкам-многоножкам, спугнутым с
насиженных мест.
С одного двора выходит мужчина. Снимает шляпу и, держа
ее в руке, ждет, пока с ним не поравняются священник, музыканты, и люди с венками, и те, что несут иконы и весь прочий
реквизит ритуала. Пусть теперь все пройдут вперед, и тогда он
сделает несколько шагов к процессии и к ней присоединится. С
ним неотлучно мальчишка с симпатичнейшей мордахой, и я
рад, что у меня будет такой спутник. Из того же дома выходит
женщина, запирает дверь на замок, направляется к нам, ища кого-то глазами. Не мужа, понятное дело, а какую-нибудь подругу,
знакомую, по дороге она сможет перемолвиться с ней словечком. Много пар глаз направлено на нее в эту минуту, но она, судя по всему, из той породы, которую ничем не смутишь. Вид у
нее такой энергичный и решительный, что вызывает невольное уважение. К тому же обладает она еще одним дополнительным преимуществом, полученным от матушки-природы: основательным, крепким, мускулистым телом. Она из тех женщин, с
кем никому не страшно будет двинуться на покорение Эвереста. Какое-то мгновение эта сельчанка удивленно смотрит на
меня, на мой белый нагрудный букет, и весь ее вид вопрошает:
откуда ты, женишок, взялся? Наконец она присоединяется к
процессии, растворяется в общей массе женщин и накидывается на соседку с распросами — по-видимому, обо мне. Я бы услыхал их разговор, если бы его не заглушала музыка.
Наверно, придется привыкать к тому, что все время меня
будут разглядывать, глазеть в мою сторону с удивлением.
Впрочем, это мне даже по душе — эдакое баловство честолюбия. Не сомневаюсь, что некоторые заинтригованные станут
качать головой: “И откуда он взялся? Нельзя, что ли, было жениха в нашем селе сыскать?” Если в иных глазах я улавливаю
подобный укор, то стараюсь ответить им легким кивком головы — снисходительно-доброжелательным.
Вуаль, закрывавшая лицо невесты, сползла набок. Если никто
сейчас не подойдет и не поправит ее, она вообще упадет от дорожной тряски. По-моему, я пока что единственный, кто это за-

[ 10 ]
ИЛ 8/2022

метил. Но молчу как рыба — мне хочется разглядеть невесту. Уставился на приоткрывшуюся часть ее лица и жду, когда вуаль сползет окончательно: так хочется увидеть лицо по-настоящему.
Девушка наряжена под невесту — такой уж обычай в этих
прикарпатских селениях: когда умирает девушка, молодая, незамужняя, ее хоронят как невесту и в последний путь ее непременно должен сопровождать жених... Теперь я отчетливо вижу
белоснежную вуаль с тонюсенькими миртовыми веточками. На
голове у невесты венок опять же из миртовых веточек.
Вчера по селу прокатилась молва, что хоронить ее будут как
невесту, но к моменту моего приезда сюда окончательно еще
ничего решено не было. “А что жених? Кто он?” — задал я вопрос дяде, к которому приехал в гости около полудня и который мне обо всем поведал.
Тогда-то я и узнал, что жениха у девушки не было. В селе парней раз-два и обчелся — бегут из села кто куда: одни учиться дальше, другие на фабрики, заводы. Не та нынче молодежь пошла,
горько вздохнул дядя. Неохота ей в земле копаться... А кому ж
охота? Играючи пахать-сеять невозможно, в лайковых перчатках не походишь — тяжело зарабатывать хлеб наш насущный.
Теперь, ежели дитя свое в школу не отдашь, оно, дитя, на тебя
волком глядит, как на врага. И не простит тебе такого до гробовой доски. А стоит подрасти — тю-тю, поминай как звали, улетит
куда-нибудь на стройку. Или учиться пойдет на какую-либо профессию. С профессией-то прокормиться легче. Сиди себе в мастерской, работай под крышей, получай зарплату. Так кому же тогда надо в селе торчать? Разве что растяпе какому да лодырю,
либо тупице, у которого с учебой вконец туго. Остальные же все
разбегаются. А потом глядишь — то к тому, то к этому сын на своем автомобиле прикатил. На что ему в грязи возиться, в поле
вкалывать, а там то дождь, то солнце жгучее. Нет, он уже горожанин, ему другую жизнь подавай.
И дядя все талдычит о том, как молодежь из села удирает, —
видно, наболело у него. Молодежь, говорит, пошла хлипкая да
безвольная, потому и бежит от родной земли, от землепашества.
Дядя абсолютно убежден в правоте своих слов, потому я даже и
не пытаюсь ему возражать. Да и мне ли возражать, когда мышцы
у меня слабые, хилые, лицо бледное, ноги как палки. Я для него
как раз и являюсь, так сказать, “вещественным доказательством”, главным аргументом в его рассуждениях. Он верит в то,
что сельское хозяйство — удел сильных людей, такие, увы, уже
отходят в прошлое, поскольку теперь нет в них нужды, раз уж
хлынул на поля поток машин. В то же время мой дядя отнюдь не
ретроград и не противник культуры — наоборот, он ее горячий
поборник и любит поговорить на эту тему.

Василе Андру. Свадьба после смерти

Да, вот так, значит, с женихом и получилось. Никто из сельских парней не явился в дом скорби и не предложил себя на эту
роль. Родители усопшей ждали до последней минуты, как того
требовал обычай, но увы... Дядя сказал, что, конечно, не совсем
[ 11 ]
парни в селе перевелись, кое-кто еще есть жениховского возрас- ИЛ 8/2022
та. Есть-то есть, да... Старинные обычаи, обряды перестали блюсти. Даже и не знают их уже. Считают это чудачеством — с придурью надо быть, чтоб вырядиться женихом и таким ряженым
провожать в последний путь покойницу. Кто захочет, чтобы потом, после похорон, сельчане его вдовцом величали? Как прилипнет прозвище “вдовец”, так всю жизнь и не отлипнет. Ну а
как же? Если ты самолично похоронил невесту, кто ты есть? Вдовец! А кому это по душе? Штефан даже и не пытался ходить по
селу, кого-то искать, уговаривать, уламывать. Полагали, что отец
смирится с похоронами без жениха. Тем паче, что у буковинских крестьян обычай этот все реже и реже соблюдается — отмирает. Люди его мало-помалу забывают и скоро забудут, наверно,
совсем. В один прекрасный день вдруг окажется, что уже никто
ничего о нем не знает...
Решил я сходить взглянуть на усопшую, отдать последний
долг, как это заведено у соседей, — ведь дом их напротив дядиного, через дорогу, окна в окна. Штефан, отец девушки, принял
меня на удивление дружелюбно — даже, можно сказать, сердечно. Вышел мне навстречу, к самим воротам подошел, как только заметил, что я направляюсь к ним. Тепло ответил на мое
приветствие и проводил меня в каса-маре — горницу, где лежала усопшая. Это была большая холодная комната с окнами на север, пропитанная духом истаявшего воска. Мы в ней оказались
втроем. Тут-то я и сказал Штефану, что буду женихом его дочери. Он сразу согласился. Ни минуты не колебался, будто опасаясь, что я могу передумать. Потом в горницу вошла Петра, мать,
и я повторил то же самое ей. Она не возражала. Но мне показалось, что по лицу ее скользнула тень сомнения, что-то в глубине
ее сердца этому воспротивилось. Она посмотрела на меня строго, почти сурово. Однако это еще не признак неприязни. Может быть, она сочла, что я не слишком-то подходящий жених
для ее дочери? Или колебания ее были связаны с обычной крестьянской предвзятостью по отношению к горожанину? Сельчанин всегда подозревает в горожанине высокомерие, чванство, лицемерие и считает его существом другого мира — нельзя
сказать, лучше ли, хуже ли, но другого. Психологически другого.
Так почему же тогда она не выплеснула мне в лицо своих сомнений открыто, напрямик? Я ведь не настаивал на том, чтобы
быть женихом. Впрочем, если вдуматься, суровость бедной
Петры могла быть просто поданным мне знаком, посредством

[ 12 ]
ИЛ 8/2022

которого соединились, породнились наши души. У Петры был
холодный и торжественный вид человека, который доверяет
мне дело особой важности и как бы предупреждает о возможных осложнениях, о непредвиденном риске.
Возможно, поэтому в мою душу — помимо странной, диковатой радости от предстоящей роли — проникло великое волнение, смешанное с состраданием, от которого я не так-то легко
избавлюсь, а может быть, даже не избавлюсь вовсе, и мне придется нести его в себе до конца своих дней, как тяжкое бремя,
как свой пожизненный крест.

II
Вернувшись в дом дяди, я объявил, что буду женихом. Дядя ничуть не удивился. Напротив, весь его вид говорил о том, что
иначе и быть не могло, что он ждал этого. Зная его словоохотливость, я решил, что сейчас пойдут комментарии к моему поступку — ан нет, он, к великому сожалению, отмолчался. Бывают ситуации, когда в полной безопасности ты себя можешь
чувствовать лишь с говоруном, а угрюмый молчун вызывает
беспокойство: кажется, что от тебя скрывают нечто неприятное. Я, к слову сказать, человек мнительный, склонный к софистике и обладаю особым талантом накручивать опасности и
повсюду видеть расставленные капканы. Но, зная за собой подобный грех, я стал внушать себе, что нужно соблюдать благоразумие, а не подозревать всех и вся.
Под вечер дядя сказал мне:
— Ступай-ка к ним, посиди возле девушки — чуть привыкнешь.
Я ведь вчера и не поговорил толком с людьми, ставшими
для меня тестем и тещей. Петра принесла мне букет жениха и
показала, как он пришивается к пиджаку. Потом опять отвела
меня в холодную — с окнами на север — комнату и указала на
стул у изголовья ее дочери. Я должен был сидеть только там, и
нигде более, там же следовало мне пришить букет к пиджаку.
Петра вышла, и я остался в комнате, где слабо горела, почти
тлела, одна-единственная свеча. Вздрагивания пламени заставляли его робкие отблески шевелиться на стенах и пульсировать на лице девушки, и мне чудилось, что я воочию вижу движения жизни в девичьем лице. Невозможные, обманчивые
движения. Меня завораживала эта пульсирующая игра теней
на бледной коже, я ощущал себя свидетелем предвоскресения,
которое готовится и вот-вот свершится в атмосфере густого,
волнующегося воздуха. Вот-вот горячая кровь хлынет даже в
неодушевленные предметы. Эта иллюзия мгновенно разруша-

Василе Андру. Свадьба после смерти

лась, стоило со скрипом открыться или закрыться двери. Время от времени заходил кто-то чужой и вскоре выходил, и шагал
при этом чересчур уверенно и даже грузно, без всякого стеснения, шумно шаркая по полу тяжеленными ботинками. А, мо[ 13 ]
жет быть, шел он вполне обычно, но шаги его чересчур гулко ИЛ 8/2022
отзывались во мне.
Не знаю, стоит ли влезать в чужую жизнь... Это всегда порождает во мне сомнения, пробуждает застенчивость, тайные
комплексы... В самом деле — я ведь не был даже знаком с этой
девушкой. Ни разу не встречал ее во время своих кратких наездов в село — во всяком случае, не припомню такого. А она, интересно, знала меня, видела? Это вполне возможно. Есть люди,
которых ты не видел и не знаешь, хотя и проходил мимо них, а
вот они тебя заметили, смотрели тебе долго вслед, разглядывали твою сутулую спину, видели твою отнюдь не грациозную походку, размашистые, деревянные жесты. Поглядели-поглядели
они на тебя и кое-что намотали себе на ус... Но все это, так сказать, размышления на тему, а в действительности, кто его знает, заметила ли меня эта девушка... Однако не в этом суть. Мне
следует идти просто и спокойно за похоронными дрогами до
самого кладбища, а затем вернуться обратно. Вот и все. Через
какие-то два-три часа все будет позади. Сон у меня в эту ночь будет здоровый и глубокий, я сумею полностью восстановиться: я
не спал двое суток и, стало быть, своему сну задолжал. Ощущаю
почти животную радость от предвкушения предстоящего сна —
долгого, многочасового. А завтра уеду, как и решил.
Вуаль сползла еще чуть-чуть, приоткрыв побольше бледное
лицо. Под изящным венком волосы невесты тщательно и красиво причесаны. Над прической трудились в течение трех часов три умелицы. Янтарные пряди девушки были заплетены в
косы и уложены наподобие кокошника принцессы. Тонкое,
почти филигранное переплетение волос походило на рельефную резьбу по эбонитовому дереву.
Вот-вот из-под вуали покажется подбородок девушки и шея,
где застегнута верхняя пуговица на ее белом подвенечном платье. Жду с нетерпением этого мгновения. Но увы — Штефан заметил сползшую вуаль, сделал шаг вперед, поправил. Лицо невесты опять сокрыто. Сквозь полупрозрачность вуали мне с
трудом удается разглядеть черты лица девушки и красоту ее наряда. Вуаль придает ей сдержанную загадочность, и начинает
казаться, что это не просто молоденькая крестьяночка, а какаянибудь шахиня или гаремная красавица сказочного Востока,
что прячет под таинственной и влекущей чадрой свои агрессивные и фатальные чары, обладающие огромной притягательной силой — они источают эту силу, этот зов пола, выраженный

[ 14 ]
ИЛ 8/2022

и грациозной походкой, и ямочками на щеках, и огненным взором. И все это, все — под чадрой.
Потом я расскажу обо всем Адрианне. Пока что она знает одно: я скоро к ней приеду, я уже почти в пути. Я ей звонил — обещал быть в конце недели, а до этого, сказал я, загляну к дяде в
село Мушатены. Адрианна все узнает завтра же, ну и — поскольку ничто человеческое ей не чуждо — начнет комментировать
последнее событие. Нет, такую возможность она не упустит:
“О, ты, стало быть, уже и в женихах побывал! В один прекрасный день надеваешь свой лучший костюм и отправляешься
жениться. Вот ведь оно как... Тебе по душе быть вольной птицей. Даже как-то обидно быть женихом только раз... Это вообще мужская черта: вам нравится чувствовать себя свободными.
(Адрианна обожает обобщения, у нее к этому великий талант, а
частное, детали она оставляет другим.) Вас страшит слово
‘окончательно’. Окончательно успокоился. Окончательно женился... Вы всегда готовы все начать сначала. И таких ‘начал’
может быть сколько угодно. Но они травмируют психику, и в
результате — неразбериха в решениях, одно противоречит другому. Потому-то ты и сыграл так хорошо роль жениха, что видел в ней еще и возможность отступничества...”
Я яснее ясного представляю себе нашу завтрашнюю встречу
с Адрианной — для этого не надо обладать богатым воображением. Мы расскажем друг другу новости, потом располземся по
углам — каждый со своей книгой, — и время потечет с рутинной
благообразностью. Затем я предложу прогуляться, подышать
свежим воздухом — грех весь день сидеть за книжкой, сгорбившись и чуть ли ни упершись коленями в подбородок. Ведь мы
давно не виделись, соскучились друг по другу — нужно отпраздновать встречу. Может быть, заглянуть куда-нибудь? Нет уж, это
она тут же отвергнет с неизменным упрямством. Ее тошнит от
общественных мест с их многолюдьем. Она считает, что только
алкаши, бабники, лодыри или уж совсем подозрительные типы — сексуальные маньяки, стукачи — могут позволить себе просиживать ночью по три-четыре часа в “вонючем кабаке”. Она
никогда не позволяла себе переступить порог ресторана — подобные заведения были навеки скомпрометированы в ее глазах. Вот такая уж она, и другой сделать мне ее никак не удается.
Да и, в конце концов, не велик вред окружающим от этого ее чудачества, так что можно с ним и примириться. Огромная тяга к
чтению и некоторая неловкость в контактах с людьми заставили ее еще больше замкнуться в себе и убедить себя, что всякие
развлечения не для нее и она их презирает. Долгие часы уединения приучили ее ценить тишину. А несколько весьма заметных успехов в области публицистики очень усилили доброволь-

Василе Андру. Свадьба после смерти

ное подвижничество Адрианны — ей вскружили голову запах
типографской краски и перспектива писательской карьеры.
Справа, в нескольких метрах от дороги, нам встретилась заброшенная мельница. Чутье подсказало мне, что здесь опять
[ 15 ]
будет остановка.
ИЛ 8/2022
Мельница очень большая. Дядя мне о ней с восторгом рассказывал как о главной сельской достопримечательности. Он
был убежден, что слава этой мельницы гремит по белу свету и
со стороны сельчан она заслуживает гораздо большего внимания... Я раньше уже видел ее — причем в разгар сезона помола,
когда сюда подъезжали подводы, доверху груженные зерном,
их было пруд пруди, двор не мог их вместить, и они гуськом выстраивались за воротами, по обочине дороги.
Тщательно копаюсь в своих воспоминаниях, связанных с наездами в село, — может, где обнаружу дочку Штефана. Картинки
прошлого восстанавливаю по крупице, но все бесполезно — не
нахожу этой девушки в глубинах своей перегруженной памяти.
Значит, мне не дано было встретить ее при жизни. Даже имя ее
мне неизвестно. Наверняка отец, Штефан, произносил ее имя
вчера вечером при мне, однако я пропустил его мимо ушей, оно
ускользнуло — по-видимому, из-за моей несобранности, рассеянности. Впрочем, узнать имя не составляло никакого труда. И тем
не менее, несмотря на то, что думал о ней, можно сказать, постоянно и напряженно удерживал ее в своем сознании, я представлял лишь безымянный ее образ. Ни на одно мгновение мне не
пришло в голову назвать ее по имени. Девушка была перед моими глазами неподвижная, подобно окаменевшей от изумления
мысли. Я ощущал ее неоспоримое присутствие, она резко отличалась от окружающих, ей не требовалось имени, в имени просто-напросто не было нужды. (Ведь когда я думаю о себе, я тоже
не называю себя по имени...) Я ни с кем не заводил о ней разговора. Да, собственно говоря, и не замечал никого вокруг — смотрел на людей, как на тени, как на нечто бесплотное, не способное запечатлеться в сознании. Их голоса, казалось, доносятся до
меня откуда-то издалека. Люди мелькали передо мной, но мне
было трудно поверить в их реальное существование. Наверно,
из-за усталости, из-за утомительной и долгой дороги...
Я ни у кого даже не спросил, отчего умерла дочка Штефана.
Вскользь слышал, что она довольно долго болела — с начала зимы. Но вообще-то меня мало интересуют сведения о том, КАК
она умерла, я не любопытен и избегаю разговоров на эту тему.
Другие же, говоря об усопших, либо дополняют свое беспомощное бормотание охами-ахами, либо сочувственно хлюпают носом, либо выражают лицемерное соболезнование. А мне все
это невыносимо. Жутко нервирует меня и традиционная фор-

[ 16 ]
ИЛ 8/2022

мула некрологов. “После продолжительной и тяжелой болезни...” Если других она устраивает, это их личное дело. А я уж попрошу тех, кого подозреваю в нежных чувствах к моей персоне,
не пользоваться в газетных сообщениях и прочих процедурах,
сопутствующих похоронам, этой формулой, когда речь пойдет
обо мне. Умер, и точка. Прожил столько-то, и точка... Может
быть, именно поэтому я вчера постарался не слышать жалостливо-патетических повествований — пощадил свое бедное сердце. Единственное, чего я желал, — это сидеть в ее изголовье и
наблюдать за отблесками свечи, пульсировавшими на ее бледном лице и одухотворявшими, оживлявшими его. Но мне мешали, постоянно мешали те, что приходили на бдение, набивались в комнату, говорили бог знает о чем, даже несли грязную
похабщину. Я раньше и представить себе не мог, что такое вообще возможно. За часы бдения я услыхал столько всякого,
сколько за всю жизнь не слышал. Не знаю, может, здесь так принято. Смеялись, разговаривали в полный голос, какие-то типы
достали карты и принялись резаться в дурака, иногда выплевывая матерное словцо... Лучше бы не слышать всего этого — выйти, уйти совсем...
Мельница осталась позади. Жалкий у нее вид — все признаки заброшенности. А ведь еще в прошлом году, примерно
в это время, в августе, здесь было шумно — подъезжали подводы с зерном, суетились люди. Веселье царило, радость. Ведь
свою пшеничку молотят, свои чердаки, свои закрома набьют
мешками со свежей душистой мукой. С мельницы выходили
румяные мужики — руки в муке, — и от них исходил дух свежего хлеба. Прямо с ног валил этот чудодейственный запах! Да,
именно здесь я с запахом этим — пронзительным, как ржание
молодого жеребца, горделивым и земным — запахом свежемолотой пшеницы и познакомился впервые.
Теперь пусто в мельничном дворе, оттого он кажется еще
просторней. Лишь следы от колес единственной подводы и
следы копыт единственной лошади, вдавленные в разбухшую
от дождя почву, да так и сохранившиеся, подсушенные солнцем, являют собой нечто вроде азбуки запустения.
Рядом с мельницей валяется перевернутая конура собакиволкодава. И мне вспомнилась здоровенная овчарка, которая
часто носилась вокруг мельницы — ее не держали на привязи.
Однажды она вылетела мне навстречу, когда я шел полевой
тропинкой пешком от вокзала. Было это три года назад. Овчарка отличалась редкостным дружелюбием. Она восторженно виляла хвостом от переполнявших ее чувств: встретила наконец
человека! Собака — единственное живое существо, которое я не
осмелюсь заподозрить в притворстве. Как она прыгала от радо-

Василе Андру. Свадьба после смерти

сти — гоп, гоп! — будто желала оказать мне услугу, пообщаться,
поделиться впечатлениями своей собачьей жизни, рассказать о
налаживании дружбы с человеком, которому она служит веройправдой уже тысячелетия, получает же от него в качестве пла[ 17 ]
ты черствую корку, а то и вовсе пинок под зад. Овчарка прово- ИЛ 8/2022
дила меня до самого села... Где она теперь? Что могло с ней
случиться? Конура опрокинута, пуста. Не знаки ли это угасания
собачьего рода-племени?..
По ту сторону мельницы теперь начинается узкая проселочная дорога, которая ведет к вокзалу. Именно по ней и шел я вчера в село — брел медленно, то и дело останавливаясь, чтобы поглядеть на окрестности. Вон холм, вон картофельное поле и
вдали, почти на горизонте, раскидистое дерево. Я чувствовал себя средневековым феодалом, любующимся своими владениями
по возвращении из дальних странствий. Передо мной расстилалось поле, и хлеба кланялись мне, своему повелителю. За мной
шли двое крестьян с орудиями труда на плечах и бурно спорили
о чем-то. Я дал им себя обогнать, и их равнодушие к окружающему пейзажу усилило мой восторг — ведь они оставляли мне все
здешние красоты, дозволяя ими единолично наслаждаться. И
вот уже на проселочной дороге никого, кроме меня. Я на самой
окраине страны, у подножия Карпат, земля тут выжженная, раскрашенная горячими лучами солнца, земля, по которой вьется
ручеек, — через убранные и неубранные еще поля бежит он,
словно указывая направление к горизонту.
Я уселся на траву — надолго. И у меня возникло желание
запеть, перекувыркнуться через голову, скинуть с себя семь
шкур, грубых, жестких, — все то городское облачение, в которое я был засупонен. Еще я ощущал, что именно здесь следует
мне сбросить и тот груз с моей души, который я давно и добровольно волоку. Вот ведь как восхитила меня эта дорога,
этот пейзаж. Что это? Реакция городского жителя, ведущего
сидячий образ жизни и в кои-то веки высунувшего нос на солнышко? Или это ожившее воспоминание прошлого — ведь я
провел в деревне свои детские годы?
Прислонив Великую Книгу к краю гроба, священник читает
что-то нараспев, и слова его точь-в-точь совпадают с моими ощущениями от поля и вообще природы. Что именно он читает или
поет, мне не уловить. Не различу, что он бормочет себе под нос,
но верю, что это гимн необъятной земле, гимн человеку, который внимает напряженному космическому импульсу, внимает
изначально — с самого появления своего на свет. Мне слышится
повествование о путешественнике, который пожелал отправиться в страну Монтесумы, чтобы повидать посеревшие от времени, иссушенные солнцем, израненные пирамиды, а затем в

[ 18 ]
ИЛ 8/2022

древнейшую страну Ардашира. Священник все поет, поет, но
мне слышатся не библейские тексты, а абсолютно иное. Вроде
бы слушаю священника, но на самом деле — себя, свой внутренний монолог, монофизитский, григорианский. И ритм моего
монолога в полной гармонии с биением моего сердца.
Я слышу кантату-легенду о человеке, рожденном под звездою странствий, который пускается в дальний-предальний
путь ради единственной остановки в Австралии с ее треугольной монетой, или в санскритской Индии, стране укрощенных
змей, или же в странах, чьи границы исчезают в песчаных барханах. Вот так узкая проселочная дорога в разгаре лета способна подарить тебе несбыточное путешествие в какую-нибудь
Ютландию. Взгляд мой скользнул по извилистой дороге, по полю — здесь наверняка запечатлены следы тех, кто ненасытен в
путешествиях. Сто нитей связует это пространство с беспредельностью — отсюда исходили все мои дороги, как пройденные, так и не пройденные.
В последних словах священника звуки-буквы как бы поменялись местами и превратились в монолог растений. Ах, как
умеет говорить трава! Как расчудесно лепечет полынь! Растения рассказывают мне о хлорофилле, о солнце, посылающем
благословения их миру, о воздухе, которым они дышат, об их
невесомых легких, о соках, текущих по их капиллярам, об их
грехах, выгравированных на листьях, о своих стеблях.
Пытаюсь отыскать на лицах сельчан тайное желание отправиться в путь по проселочной дороге и сожаление из-за
того, что надо-таки идти к кладбищу... Вот и двинулись. Но,
Боже мой, с какой поспешностью! И все идут точно по шоссе,
надежном, заасфальтированном. А проселочная дорога, ведущая к железнодорожному полотну — это нереализованное,
неудавшееся бегство в бесконечность, — исчезает в прозаическом картофельном поле. Романтический порыв, скончавшийся в картофельном поле на какой-нибудь северной окраине страны, со мной это не в первый и не в последний раз, — а
у картофеля такие сладкие, даже сладостные клубни, такой
сладостной бывает только меланхолия у школьников.
Чем ближе к центру села, тем теснее стоят дома. Дом Штефана, откуда начат наш скорбный путь, на окраине — чтобы
дойти до кладбища, нужно пересечь все село.
Штефан упирается ладонью в край гроба. Наши руки совсем рядом. Моя — бронзового цвета, подрумяненная загаром,
совсем другая, и потому я чувствую свою вину. Это все равно
что пыжиться, важничать перед порядочными людьми, которые не сделали мне ничего дурного. Спрятать бы где-нибудь
этот излишек жизни, эту свежесть кожи, а не демонстрировать

крестьянам свое предосудительное здоровье. Эта загорелая кожа, вдосталь обласканная морем, есть знак некоторой моей
привилегированности. Длинные пальцы, словно изваянные из
дорогого камня, тонкое запястье. На руке небольшой шрам —
[ 19 ]
из-за моих эротических переживаний... Штефан тоже внима- ИЛ 8/2022
тельно разглядывает мою руку — наверно, хочет найти какието признаки моей вины.
На сгибе моей ладони обнаруживается некоторая интеллигентская припухлость — этого никак не скроешь от всевидящих глаз Штефана. Пальцы мои растерялись, неестественно
задвигались, сжались. А человек, идущий рядом, чувствует, где
собака зарыта. Если он будет продолжать смотреть столь же
внимательно, обязательно прочтет даже имя женщины, которое в своих мечтах я рисую в воздухе крупными буквами... Вот
и настал момент обвинения, вот и появилась трещина в нашей
дружбе. Ведь Штефан надеется, что и прошлое мое тоже должно принадлежать ему. И предполагает, что в эти минуты душа
моя разрывается от воспоминаний о былых грехах. Но я ведь
от тебя, человече, ничего не таю! Пожалуйста, не подозревай
меня во всех темных делах, не смотри на меня так. Да, я переступил порог твоего дома вот с этими своими изнеженными руками, вот с этим своим небезгрешным телом, вот с этими своими тридцатью годами, из коих я не скрыл ни одного, вот с этим
сердцем, в которое я принял невесту, твою дочь, вот с этим
своим живым дыханием, вот с этим своим голосом, которым я
попросил ее руки. Так давай не будем мучить друг друга проницательными взглядами, едва слышными вздохами, а лучше
продолжим по-доброму, соблюдая наш древний ритуал, наш
тяжкий путь, ПУТЬ СКОРБИ, с палящим солнцем над головой, с горестной музыкой.

Сельчане больше не смотрят на меня так испытующе. Ведь я
продолжаю оставаться среди них, и это делает их мало-помалу
более снисходительными. Уже целый час мы дышим одним воздухом — на удивление свежим и бодрящим. Он, свободно струящийся над этими холмами, сумел-таки нас чуть-чуть породнить.
Теперь, когда их интерес ко мне почти пропал, я и сам могу коекого спокойно разглядеть. Вон мужик с лицом почти пунцовым.
Он, ясное дело, весь день вкалывает в поле, под солнцем, раздевшись до пояса. У него вид неутомимого работяги. Руки крепкие,
длинные — представляю его поигрывающие мышцы, которым
все нипочем. Руки у него как орудие труда. Спина сутуловатая —
наверно, этим летом он скосил гектаров двадцать пять травы.

Василе Андру. Свадьба после смерти

III

[ 20 ]
ИЛ 8/2022

Он способен бросить вызов всей современной технике и вызвать на соревнование все хлебоуборочные комбайны на свете.
Косит он, как бешеный, — могу себе представить. Если в один
прекрасный день сломается деревянная рукоять косы, он, не
мешкая, приладит лезвие к руке и будет дальше косить и косить... Рядом с ним шагает крестьянин, лицо его в глубоких морщинах. Суровые скулы, внушительный череп. Настоящий
фольклорный типаж. Разыгравшаяся фантазия непременно увяжет эту физиономию с какой-нибудь историей с гайдуками... А
вот высокий тип с болотистыми глазами — наверно, тутошний
начальничек. Об этом говорит все в его внешности: лучи солнца
не тронули его лица — сидит себе в укрытии, в кабинете, нацарапает бюрократическую справку, ответит на телефонный звонок, выскажет свое мнение — и стол у него уже ломится от плодов земли, а карман туго набит денежками. Ведь председатель
сельхозартели сам побеспокоится, чтобы начальничек ни в чем
не знал нужды... Только бросил взгляд, и все яснее ясного — люди передо мной, как в фильме. Делаю еще один шаг, чтобы понять их сущность, и они сразу открываются... А лица тут и
впрямь впечатляющие — будят воображение, выводят тебя из
сонного состояния и сами о себе рассказывают, кто тут кто. Нет
никакой надобности встречаться с человеком еще раз — с первого взгляда все разгадано.
Какой-нибудь художник-модернист, представитель поп-арта,
захлебнулся бы от счастья, увидав такие типажи — он бы попросту живьем втиснул их в картину. Или выполнил из живых фигур огромнейшую скульптурную композицию, неслыханную до
сей поры в искусстве. Или составил бы грандиозный коллаж из
крупных человеческих тел и крепких мускулов. Но тот “поп-артист” никогда не приедет в командировку в село Мушатены, и не
возьмет этих людей для своих сумасшедших композиций, и не
установит эти композиции в каком-нибудь парке города Массачусетс, Вустер, Спрингфилд, Виннипег, Йеллоунайф. Нет, не
выставит он ошеломляющий коллаж из живых людей, из живой
плоти. Тот самый “поп-артист” будет по-прежнему собирать
утиль, промышленные отходы и создавать свои “произведения”
из пустых бутылок кока-колы, унитазов, гаек, разбитых автомобилей, проволоки, фанеры. А эти люди будут до конца своих
дней демонстрировать здесь свои реальные фигуры, прекрасные скульптуры своих тел... За моей спиной шепчутся две девушки. Одна называет другую Флорентиной. Слегка поворачиваю
голову, обнаруживаю Флорентину и встречаюсь с ней взглядом.
И сразу так много о ней узнаю. Биография обычная, как почти у
всякой семнадцатилетней девушки, наверняка еще школьницы,
у которой сейчас каникулы. Могу угадать почти безошибочно ее

Василе Андру. Свадьба после смерти

оценки по ботанике и геометрии. Кое-что могу предположить
из области ее ночных грез. Августовские дни прямо-таки расписались на ее лице, на пышной груди, которая вот-вот вырвется
наружу из летнего платья с большим вырезом. На нежных пле[ 21 ]
чах я вижу руки черноволосого парня, обнявшего ее под елкой в ИЛ 8/2022
Прахове, где она была в летнем лагере и откуда вернулась дней
пять назад... Оборачиваюсь еще раз, и она мне улыбается. И не
догадывается, что я заметил на ее голых плечах незримые отпечатки объятия. Нет, нисколько не догадывается, что я вижу поцелуи на ее щеках, на ротике. В ее взгляде тривиальная картинка: лес, шепот речушки, пение какой-то птахи... Разве беседа с
Флорентиной что-нибудь добавит? Все о ней промелькнуло перед моими глазами, как цветной фильм, банальный до невозможности и переполненный девичьими грезами... Я больше не
оборачиваюсь, но ощущаю ее глаза, сверлящие мой затылок, —
угольно-черные, влажные, сверкающие, полные надежды, схожие с глазами женщины, желающей, чтобы ее любили, сжимали
в объятиях... О Флорентина, если бы подруга твоя не произнесла вслух твоего имени, я дал бы тебе именно это имя — оно просто написано на твоей мордашке. Диалог с тобой исчерпан. Думаешь, осталось еще что-то, для меня неизвестное? Да, может
быть, какие-то детали, но на что они мне? Тем паче, что сегодня
я слишком устал, чтобы интересоваться деталями.
А я действительно устал. Прямо-таки смертельно. Ночью
усну как мертвый и буду спать долго-долго. Сон, конечно, предстоит тяжелый, но завтра Адрианна встретит меня отдохнувшего и, возможно, даже веселого... Любопытно, чем она занимается в эти минуты? Наверняка погрузилась в свое эссе, работает
над ним фанатически. Оно огромное, с замысловатым названием, одна библиография в несколько страниц. Возможно, Адрианна нервничает из-за того, что встала ни свет ни заря, пошла
встречать меня на автовокзал, а я не приехал (я сказал ей по телефону, что приеду в конце недели, но дня не уточнял и встречать меня не просил, так что пусть на себя пеняет), или из-за того, что заподозрила меня в измене, но она все равно работает
как проклятая. Хотя своего сердца в эссе она не вкладывает. В
ее эссе нет ни меня, ни ее самой, а ведь это то, что приговаривает к убожеству, губит любое начинание. Но, может, мне это
только кажется. Она пишет, не самообольщаясь, она не из тех,
кто хмелеет до потери сознания в чащобе собственных метафор. Вот почему она никогда не устает и не знает сладостного
вкуса лени и желания отложить все на потом.
Но завтра при встрече она не будет выглядеть уставшей. Еще
раз прочтет последнюю главу эссе, хотя знает ее наизусть, как и
все предыдущие, и, возможно, скажет, что получила письмо от

[ 22 ]
ИЛ 8/2022

Мереуцэ (это семья ее давних знакомых), и в письме опять будет
укол в наш адрес: когда же, наконец, погуляем на вашей свадьбе?
А я буду молчать тем молчанием, которое вбирает в себя как добродетели, так и пороки молчащего. Молчание мое Адрианна может истолковывать как ей угодно: либо как откладывание брака
на неопределенный срок, либо все же как обещание, либо как
упрек в адрес семьи Мереуцэ, либо как признание справедливости их укора. Мы пройдем в комнату Адрианны, опрятную, но
заставленную книгами. Господи, как же заполнила эта женщина
свой дом книгами! Решила прожить четыреста лет, чтобы все их
прочесть? Куча специальных журналов, словари всех языков
земного шара! (Зачем? Сама она никогда еще не путешествовала.) Книги теснятся в узких стеллажах, стоят стопками вдоль
всех стен, горы их на креслах, сесть некуда — разве что на кровать... Адрианна покажется мне немного грустной. Как же развлечь ее? Побеседуем о чем-нибудь красивом — например, о совместной поездке на край света. И вечер пройдет легко и
приятно, а впереди целая ночь любви... Но вообще-то предаваться мечтаниям — это не для нее. Нет, не берусь утверждать,
что Адрианна совсем уж прозаическая натура, но она реалистка.
Сколько раз мы мысленно путешествовали с ней по всем меридианам и параллелям, столько же раз подсчитывали, во что это
обойдется. Вот уже много лет мы обманываем друг друга фантастическими прожектами...
А потом Адрианна, обнаженная, красивая, встанет с постели, в которой чересчур долго нежилась, и сразу же начнет: “Ты
мне всю ночь говорил о нашем браке, я уж решила, что ты останешься со мной навсегда, но ты ведь не хочешь порывать с другой, с твоей Исидорой! Я постоянно обнаруживаю у тебя ее
письма и не раз говорила тебе: если уж невмоготу без нее, иди,
скатертью дорога, оставь меня, наконец, в покое — я никогда не
удерживала тебя. А ты сразу, вместо того чтобы повиниться, попросить у меня прощения, успокоить, пообещать что-нибудь хотя бы для приличия, начинал выгораживать ее — она, видите
ли, девушка, с которой вы беседуете о смысле бытия, она мудрая, тонкая... Ах, как же ты ее защищал! Все эти грудастые бабы
для тебя тонкие и мудрые! Они горазды только заманивать в постель и в петлю таких дурачков, как ты. Ну как же, интеллигентная женщина! Она без конца тебе пишет, ты ей отвечаешь. Однажды обнаглел до того, что сказал: она, мол, тебе как родная
сестра. И это после всего, что между вами было! Уйти от меня
ты не хочешь, но и вдвоем мы никогда не были: всегда между нами находился кто-то третий, вернее, третья, даже в лучшие минуты любви, страсти, самозабвения. Эта грудастая баба. Тоже
мне интеллигентка!”

Василе Андру. Свадьба после смерти

Ну, вот и эта остановка подходит к концу. От похоронного
кортежа отделяется человек с фотоаппаратом. Просит разрешения сфотографировать нас. Никто не возражает. Фотограф
виртуозно маневрирует со своим аппаратом, видно, это чело[ 23 ]
век, который сам не располагает лишним временем и не жела- ИЛ 8/2022
ет испытывать наше терпение. Точными профессиональными
жестами он указывает, куда кому встать, затем дотрагивается до
каждого рукой, выправляя наши позиции, меня он вытягивает
вперед, ставит вплотную к гробу — у изголовья невесты. Щелчок — и готово!
Фотограф крутит какую-то ручку, поднимает ладонь, это
знак, чтобы оставались на своих местах: он хочет сделать дубль.
Но перед этим еще раз подходит ко мне, отодвигает меня от гроба, заставляет присесть, придает моей руке нужное положение.
И не обижается, заметив, что я не следую его указаниям. Отступает еще на шаг-другой, рассматривает нас в видоискатель, и
еще шаг назад, чтобы мы все поместились в кадре. Чуть-чуть согнул колени. Щелчок! И вот еще один семейный снимок.
Кончилась передышка. Я и не заметил — задумался. Стоял все
время, скорбно опустив голову, как и положено жениху при почившей невесте. Штефан смотрит на меня благосклонно — видимо, благодаря моей смиренной позе. А я всегда испытываю неловкость, когда меня одаривают вниманием, оценивают,
приписывают чувства, которых во мне нет. А теперь вот придется терпеть ласковое одобрение Штефана — послушный зять! — и
такая перспектива меня угнетает. Ради чего я здесь, среди всех
этих людей? Но задний ход не дашь, отступать поздно. Не знаю,
что меня ждет, что предстоит испытать. Те, кто вокруг меня, изучили этот ритуал до мельчайших подробностей, один я понятия
ни о чем не имею. Не знаю, что произойдет в следующую минуту
и вообще сколько все это будет длиться. У Петры напряженное
лицо — лицо человека суровой судьбы, человека, который очень
редко смеется, да и улыбается, наверно, не часто. В ее медленной
поступи ощущается приторможенный бешеный бег. Даже плача,
причитая, она не кажется слабой. Наоборот, оставляет впечатление сильной настолько, что в непоправимые потери не верит.
Иного о ней не скажешь, когда видишь ее окаменевшее лицо и
сжатые кулаки, как при драке с незримым врагом. Потом она немного успокаивается, и снова сдержанный — будто только для одной себя — плач, с трудом скрываемый от людей. Это плач-напутствие своей дочери, невесте.
Ее соседство понуждает меня устроить над собой судилище.
Мой скорбный вид все же несет на себе отпечаток какого-то
притворства — от этого мне никуда не деться... Может быть, мое
присутствие сковывает ее, как присутствие всякого безбожника,

[ 24 ]
ИЛ 8/2022

кощунственное при священной церемонии? Такое чувство, что
она без труда читает на моем лице знаки вины. Да и как ей простить такое: я, принаряженный, живой, здоровый, — жених, рядом с ее дочерью, маскарадной невестой! Это, полагаю, еще
один повод для скорби. Как может сердце женщины, матери,
“тещи” выдержать эту странную, причудливую свадьбу? Свадьбу
с музыкой, дружками-подружками. С водкой и калачами, с разноцветными гирляндами и множеством свечей. С этим пестрым
сборищем, о котором не знаешь, что и сказать — после однойдвух рюмок они расслабились, один так вообще умудрился напиться, другой тоже нас не стесняется, вот и чешут языки, болтают о невесте, да и о всякой всячине, о своих заботах, радостях,
печалях, и идут, идут за нами наши кривоногие свадебные гости.
Я торчу перед глазами Петры как воплощение надувательства, иду себе, и все во мне свидетельствует: я — живой, в висках моих пульсирует кровь, каждым шагом своим я утверждаю,
что впереди у меня нескончаемый запас дней, еще не использованных по назначению, во мне цел заряд здоровья и аккумулированная солнечная энергия. И как ей простить мне все это,
когда у несправедливости, которую я собой представляю,
столько свидетелей, целая процессия свидетелей, и к этой процессии народ все присоединяется, присоединяется, и скоро в
шествие вольется все село. Лучше бы Петра бросилась к дочери, сорвала бы с нее свадебный венец, кинула бы его подальше,
швырнула бы наземь вуаль, отодрала бы с пиджака моего жениховский букет. Но Петра не делает этого, не бунтует, а втихомолку плачет и судорожно посылает невнятные слова в мир
иной. Она льет слезы, отстранившись от нас, никого в свою
скорбь не допуская. Где уронит слезу, там в земле остается воронка. А если, случается, упадет материнская слеза на камень,
камень раскалывается надвое.

IV
Похоронные дроги останавливаются. Священник направляется к ним, спотыкаясь о собственную ризу. Кто-то бросает
перед колесами расшитый рушник.
Те, кто идут впереди с хоругвями, традиционными фонарями, подсвечниками, “елкой”, не сразу заметили остановку и
чуть вырвались вперед. Совсем ненамного — вот уже назад
возвращаются.
Священник прислоняет Евангелие, эту Великую Книгу, к
краю гроба. Мне виден его профиль. Это человек лет сорока
пяти, среднего роста, с пышной шевелюрой и густыми бровями. Руки у него белые и изящные, как у светской дамы. Взгля-

Василе Андру. Свадьба после смерти

нешь на такую руку, и тут же станет ясно, что он ее протягивает для поцелуя. Лицо худое, тонкое, вот потому-то, благодаря
сухопарому телосложению, он и не потеет в такую жару в своем многослойном облачении: длинная сутана, епитрахиль, яр[ 25 ]
ко-желтая риза, расшитая золотыми замысловатыми узорами.
ИЛ 8/2022
Священник листает книгу — ищет нужную страницу. Поля
испещрены разными знаками... Ну вот, нашел. А псаломщик заполнял весь этот временной промежуток пением себе под нос.
Теперь он молчит. Священник объявляет, какую главу Евангелия будет читать, и просит у Всевышнего мира и покоя для всех
нас и для невесты. Читает он сухо, монотонно, без всякого выражения, палящее солнце сжигает даже евангельские слова,
скрючивает их, коробит. Вокруг моих ушей летают гласные и
согласные, шурша, как листья осеннего кукурузного початка.
Слова размалываются под нестерпимо знойными лучами и доносятся до меня уже в виде словесной пыльцы, имеющей коричневатый цвет удушливой дорожной пыли.
Сельчане слушают чтение пассивно. Время от времени священник, завершив фразу уже по памяти, отрывает взгляд от
Книги, пытаясь дать импровизированный комментарий к только что прочитанному. Во время кратких передышек он то и дело косится в мою сторону. И я угадываю в его взгляде адресованную мне укоризну — мол, явился не запылился специально
для того, чтобы смущать сельчан да и его самого своим чересчур отстраненным видом. Может, хочет помешать нормальному ходу ритуала? Да-да, именно так он и думает.
Вот он опять приближается к концу абзаца, подымает глаза,
собираясь произнести нараспев по памяти последние слова, и
густые брови его вновь сурово шевелятся. Видимо, своего рода
комплексы заставляют его судорожно хмуриться, когда он
подозревает в чужаке атеиста — мол, жалкий горожанин не способен понять смысла и красоты древнего обычая. Однако открыто своих чувств выказывать он не собирается. Завершает
чтение, закрывает Евангелие, делает шаг в сторону и удаляется
в собственное, как в склепе, безмолвие. Через несколько мгновений я теряю его из виду — он исчезает из поля моего зрения, поглощенный своим безмолвием и таинственным небесным облачком, которое нежданно-негаданно всего его обволокло.
Когда стоишь неподвижно, солнце изнуряет куда больше,
чем когда идешь. И нервы вконец сдают. Переминаюсь с ноги на ногу, тешу себя иллюзией, что таким образом отдыхаю.
Опять тронулись в путь, и жара сделалась чуть терпимее. В
конце церемонии я, похоже, расплавлюсь... Так хочется отдохнуть. Кстати, отдохнувший хорошеет. Но увы, на глубокий сон нет надежды — я ведь не у себя дома.

[ 26 ]
ИЛ 8/2022

А если бы я сейчас, в это послеобеденное время, находился
в своей комнате, тут же сел бы за письмо Исидоре. Весь текст у
меня в голове, он мучает меня уже целых два дня. Письмо будет
длинное, прочувствованное. Надо сесть за него немедля. Что с
этой женщиной происходит? Почему она не пишет мне ни слова о ребенке? Что могло стрястись? И на это письмо не ответит? Скорее всего. Но такое предположение меня не обескураживает.
Пот покрыл тонким слоем лицо Штефана. Под влажной маской пота угадывается разброд мыслей, вызванных горем. И
лишь одна из них, огромная, как колокол, тяжело поворачивается на деревянной оси, но никак не найдет своего выражения,
не найдет иного языка, кроме как новый ритмический удар.
Камень, на который случайно наступил Штефан, срикошетил, стукнув меня по ноге. Прямо по щиколотке. Ой!
Прислонившись к своим воротам, стоит мужчина — он снял
шляпу и ждет, пока мы подойдем. Дом его — справа от дороги.
Жена прошла по двору, приблизилась к калитке, наспех вытерев мокрые руки о широкий подол юбки, выходит на улицу.
Смотрит на гроб так, будто взглядом хочет пронзить вуаль и
разглядеть лицо девушки. Медленно подносит ко рту ладонь. В
ее широко раскрытых глазах волнение и страх. Похоронные
дроги неспешно движутся вперед, и она поворачивается всем
корпусом им вслед, не отрывая от них глаз. Только потом переводит взгляд на траурный кортеж, здороваясь с людьми еле заметным наклоном головы. Муж заходит наконец во двор, она
же все стоит и стоит, будто вросла в землю. Когда какая-нибудь
женщина плачет у ворот, когда стоит вот так с широко распахнутыми глазами, будто видит перед собой что-то совершенно
невероятное, я понимаю, что для нее это не формальные проводы, не обычная дань умершему. Я вообще заметил, что в этом
селе люди сразу затихают, когда речь заходит о похоронах. Все
считают себя обязанными присутствовать, отдать усопшему последний поклон, почтить его минутой молчания. Испытывают
внутреннюю потребность проводить почившего в последний
путь, словно вместе с ним отправляется в последний путь какаято частица и их самих, умоляют не лишать их радости проводов
по старому обычаю даков.
Я убедился, что каждый считает своим долгом постоять перед процессией хотя бы в ритуальной минуте молчания, даже
те, которые не могут отделаться от забот-хлопот, не могут
примкнуть к траурному шествию, преисполненному благочестия. Да, те, что не могут присоединиться, выходят к воротам и
смотрят. Просто выходят к воротам, на несколько минут отры-

Василе Андру. Свадьба после смерти

ваются от каждодневной суеты, вытирают в спешке потные
мозолистые руки, молчаливо пожимают руки, протянутые им
из неизвестности, и неожиданно попадают в паутину ностальгии, самозабвения. На одно мгновение они делают опасный
[ 27 ]
шаг в иной мир — странный, ни на что не похожий, в котором ИЛ 8/2022
до сих пор им бывать еще не приходилось. Вот она, скважинка
в неведомое — и сетчатка глаз запечатлевает в равной пропорции как суету обыденности, так и потустороннюю тайну...
Постояв и поглядев, женщина удалилась к себе во двор — в
защищенное, надежное пространство, ограждающее ее от
большого, печального события забором из старых, кое-где поломанных и подгнивших досок, переплетенных лозой. Женщина плотно закрыла за собой калитку и задвинула затвор.
А из путаных закоулков моей головы вдруг появляется образ
Исидоры. Эта женщина не любила меня. Наша любовь была
лишь моей выдумкой, в которой Исидора оказалась случайно,
примкнула на какое-то время. Это был вяло текущий роман, в
котором каждый из нас — я в этом абсолютно уверен — ждал чего-то другого, хотя вслух никто ничего не высказывал. Но поскольку рыцарь на белом коне (предмет ее грез до определенного возраста, когда рыцари еще посещали хотя бы грезы) так и
не появился, она стала довольствоваться мною.
Ровно три года назад мы отдыхали вместе на море. Отчетливо вспоминается мне один тягостный день, предвестник чегото дурного, может быть, конца наших отношений, но к этому я
совершенно не был готов. Поскольку пребывал в состоянии
расслабленности, которое приглушает интуицию и не дает возможности расшифровать знаки дня.
Было около полудня. Я лежал у самой воды, оставив позади
пестрый мир людей, которые каждым летом теснятся на берегу
Черного моря, этот счастливый муравейник, где женщины, дети, мужчины, здоровенные и худые, палатки, мячи, транзисторные приемники, обгорелая, облупленная кожа, женские груди
сумасшедшей красоты, обтрепанные матрацы. Миграция людей
бесконечна — все провинции страны перемещаются сюда месяца на два. Концентрация нескольких тысяч людей на одном
квадратном километре создает впечатление крохотной перенаселенной планеты. И все это, включая Исидору, я оставил позади, а передо мной было только море, оно начиналось на самом
горизонте и кончалось во мне, в моей плоти, в моей груди. Одним краем оно соединялось с небом, второй вливался в меня.
Море приносило на своих волнах осколочки неба, звездную
пыльцу, солнечное крошево, лоскутки водорослей и других неизвестных растений, перебродивших, кисловатых на вкус. Вокруг было полным-полно потрескавшихся ракушек. Я наблюдал

[ 28 ]
ИЛ 8/2022

за волнами — как они накатываются одна на другую, толкаются,
бросаются к моим ногам, омывают их и отступают. Иногда мне
это казалось даже чем-то большим, чем просто баловством волн:
вода умудрялась достичь моих колен, обнять меня длинными
струями, словно женскими пальцами, и отступить так зазывно,
будто испытывая на мне вполне земные приемы совращения.
Волны рождались из гладкого, огромнейшего морского чрева: гладкая-прегладкая поверхность воды на горизонте чуть
вздрогнет, образуя небольшой холмик, напоминающий женскую грудь, потом он делается грудью гигантской женщины, рожденной лишь для того, чтобы погибнуть, разбившись о мои
ноги... Но эти чувственные ассоциации, эта западня, полная голосов соблазна, очень скоро исчезли в водоворотах. Вода, отвратительно соленая, проникала мне в легкие, пытаясь сдвинуть меня с места. Она наносила мне удар за ударом, терпеть это
было уже невозможно. Песок втискивался в мои клетки, распирал их, и тело увеличивалось и увеличивалось, я уже не понимал, где оно кончается, а нарастающий гул волн раздвигал мою
грудь, черепную коробку, напрягал силу мысли.
И вот Исидора в какой-то момент особого обострения чувств,
можно сказать, прозрения получила откуда-то извне сигнал,
очень странный, и тело ее приняло этот сигнал. Она сделалась
какой-то суетной, на лицо наплыла тучка, и она сказала: “Давай
уйдем отсюда!” И потянула меня так, словно, не уйди я отсюда, со
мной стрясется беда. Она меня тянула, и мне — отчетливо помню — представилась следующая поэтическая картина:
очень красивая женщина
отчаянно тянет огромное расплывшееся
пористое тело
в котором признаки человека
едва различимы
это нечто бесформенное
напоминающее большущее облако
из стаи кучевых облаков
а поры его набиты другими облаками
она выбивается из сил
но тянет и тянет по песку
это тело-облако неопределенной формы.

Исидора назвала меня по имени, и я откликнулся, я ей ответил: “Да, как хочешь, давай уйдем”... Потом Исидора немного успокоилась — с превеликим трудом удалось уломать ее остаться на берегу моря. А погода стояла изумительная, такие
дни редко выпадают у нас, в зоне умеренного климата.

Я спросил Исидору, что случилось. Она не сумела объяснить причину тревоги, длившейся несколько минут, и стала
неловко оправдываться, словно ее уличили в дурном поступке и теперь она пытается скрыть правду. Сказала, что ее нер[ 29 ]
вирует скопление народу на пляже, что здесь слишком шум- ИЛ 8/2022
но, что ей нравятся местечки потише...
Наступил вечер. Мы долго гуляли в огромном лесопарке с
беседками и укромными уголками, которые осчастливили бы
любую парочку на земном шаре, если бы только кто-то смог
оповестить влюбленных об этих дивных местах. Мы бродили
по лабиринту из нескончаемых тропок, обуреваемые желанием заблудиться по-настоящему. У Исидоры было теперь отличное настроение — возможно, оттого, что она не слышала больше морского гула (я подозревал, что именно это растревожило
ее в середине дня). Она хотела, чтобы мы были одни, даже вне
досягаемости морского шума, который доносился и до нашей
комнаты. (Она интуитивно догадывалась, что с заходом солнца
море делается тише, а днем, когда оно действует заодно с Великим Солнцем, человеку его не одолеть...) Я так и не узнал, что
произошло с Исидорой в тот день, почему она себя так непонятно вела. Спросил, но она уклонилась от ответа... Вечер
опустил нас на землю, и она, земля, оказалась такой родной и
близкой, такой дорогой и желанной, что мы, похоже, сошли с
ума и решили не возвращаться в нашу комнату, а пробыть всю
ночь, или хотя бы полночи, под открытым небом... Трава была
прохладная, влажная, дикая, но она по-доброму приняла в свои
чистые объятия наши измученные, обновленные, помолодевшие тела...

Развилка. Идущие в голове шествия свернули с шоссе направо. Дорога эта немощеная и намного уже. За теми, кто несли
фонари, свернули направо и музыканты, не прерывая похоронной мелодии.
Замечаю километровый указатель, укрывшийся средь ветвей ракиты. Останавливаюсь, чтобы прочитать, откуда и куда я
иду. Но прочесть не так-то легко — листва мешает. Из-за веток
выглядывают лишь острые концы трех стрелок. И видны несколько цифр. Легче всего догадаться, откуда мы движемся:
“Серет 15 км.”. Что касается противоположного направления,
можно увидеть лишь отдельные буквы: “...айн...км.”. Но больше
всего меня волнует правая стрелка — ведь мы поворачиваем направо, — однако тут не прочтешь ничего. Видимо, имеется в виду расстояние до центра села. Но все, увы, под листвой. Ракита

Василе Андру. Свадьба после смерти

V

[ 30 ]
ИЛ 8/2022

так разрослась, словно специально для того, чтобы сохранить
тайну географических координат.
Дерево замерло в своей неподвижности, будто из страха перед неким святотатством. И походит на живое существо, женщину без возраста, которую рок приговорил к наказанию через
позор, выставив для всеобщего осмеяния на перекрестке дорог.
Из-под листвы и ветвей выглядывают три острия стрелок, скованные какой-то омертвелостью и растопыренные в трех направлениях. И эти три острия — настойчивое приглашение
продолжить путь, наказ не останавливаться никогда. Почему
же дерево пытается скрыть направления от людских глаз? К чему ему это? Кого оно хочет ввести в заблуждение? Самой тревожной мне почему-то представляется стрелка, указующая к
центру села. Если бы я сумел прочесть надпись на ней, я бы
знал, куда направляюсь. Но нет такой возможности, и времени
нет, вот меня уже сзади толкают, грубо, почти враждебно —
удивлены моей неожиданной остановкой.
И я вдруг одним прыжком оказываюсь возле ракиты, раздвигаю ветви... Ну и ну! Краска со старой фанеры облупилась,
не прочесть ни одной буквы. Всего лишь подтеки черной
краски. И по спине моей вдруг пробегают мурашки.
Я нечаянно задел сучок — он пробудился от оцепенения и
вонзился в меня. Словно острозубый рот, не похожий ни на человеческий, ни на звериный, — нет, все-таки ближе к человеческому, — вонзился в меня обоими рядами хищных зубов людоеда. Я вырываюсь из его пасти, спасаюсь от капкана и вновь
становлюсь на свое место. Рот ракиты тут же скрылся в густой
листве. Из пораненной руки каплет кровь. Достаю носовой платок, прикладываю к ране. Крестьяне смотрят на меня с полнейшим равнодушием.
Здесь дома стоят далеко друг от друга. Справа за оградой
запущенный сад. Когда-то здесь был дом, но его снесли, от него осталась лишь груда мусора да часть разрушенной стены. А
вот заброшенный колодец, закрытый черными досками, такими старыми, будто напилены в мезозойскую эру.
Слева расстилается поле. Уборка хлеба подходит к концу.
Кто-то здесь косил с поспешностью сумасшедшего, который
вдруг узнал: он не один во Вселенной, и теперь заторопился
упрятать хлеб в свои закрома — с единственной мыслью выжить.
Осиротелая стриженая стерня тянется до самого горизонта.
Меня всегда волнует свежеубранное поле. Господи, сколько же всего пришлось сделать ради горсточки пшеницы!
Опять бросаю взгляд на крестьян — мне страшновато перед истинными хозяевами хлеба. Я в их руках, и то, что они
от меня потребуют, может оказаться либо непосильным для

Василе Андру. Свадьба после смерти

меня, либо противоречащим моим принципам. Кто их знает... Как же сумели они так быстро убрать хлеб?
Гляжу на жнивье, и меня гипнотизирует драгоценный блеск
кончиков срезанной соломы. В глубине моего сознания сущест[ 31 ]
вует нечто вроде фильма о хлебе, при показе которого то и дело ИЛ 8/2022
обрывается лента. Вот и получается: фрагмент, еще фрагмент.
Смогу ли я оценить фильм целиком?.. Ощущаю внутри себя и мышиную норку, каких было полным-полно на межах, ныне исчезнувших, — мыши разбежались, преследуемые тракторами, вспахавшими межи, их традиционные убежища, их континент, и
теперь те мыши вселились в мои внутренности, в мои кишки. Ах,
как больно, как тяжело воспринимает нутро все истребления,
все массовые уничтожения, избиения на земле! И маленькие,
беззащитные козявки — жучки-сверчки, жертвы инсектицидов,
тоже явились ко мне, чтобы найти укрытие в моих потрохах.
Обозреваю жнивье. И поскольку картина “Мужчина и женщина на уборке урожая” настолько глубоко проникла в мою подкорку, словно тысячелетиями ее там создавали, в качестве главного эпизода фильма я вижу на уборке себя и невесту. В руках у
меня коса (огромная, донельзя примитивная, как со средневековых гравюр), и владею я ею с поразительным мастерством.
Сам поражаюсь: я ведь неловкий, неумелый, как говорится, руки-крюки, и всегда подобных работ избегал, словно лодырь из
лодырей... Невеста же не вяжет снопы, как ей вроде бы положено по роли, а идет следом за мной. Никак не могу убедить ее скинуть белую вуаль, веночек из миртовых веточек, воздушное платье. Слыхано ли такое, чтобы на уборку хлеба выходить в
свадебном наряде — вся деревня засмеет, чокнутыми нас будут
считать, не от мира сего, — таковым они считают все, что выше
их разумения.
Сейчас уже примерно четыре часа (я умею узнавать время
по солнцу). У людей появляются первые признаки усталости:
они вялые, потные, утираются рукавами. Им хочется каких-то
перемен, они чего-то ждут — так я расцениваю нервозность сзади идущего. Многие словно истерзаны солнечными лучами —
стоит дойти до пятачка тени на обочине дороги, и лица просветляются, они счастливы, а кончится кратенькая передышка,
они снова несчастны. Несколько человек вот какую хитрость
придумали: прячутся в тени другого, поочередно меняясь местами. Мне странно, что люди избегают солнца. Меня наоборот
влечет к нему — горячие лучи вонзаются в мои хилые, атрофированные мышцы и делают их крепче. Единственное, что меня
одолевает, — это желание искупаться. Река, море, океан — откуда им взяться здесь, чтобы я мог самозабвенно тут же нырнуть в
воду? Хорошо бы подняться высоко в небо и оттуда броситься

[ 32 ]
ИЛ 8/2022

вниз головой в воду и достичь камней и ила. Волны распахнули
бы свои прохладные объятия и приняли бы меня, как родное
чадо, как очень близкое, кровно близкое существо, которое некогда вырвалось со дна, из ила. Да, но откуда же взяться сейчас
океану, морю или, на худой конец, речке?
Меня успокаивает воспоминание. Неделю назад я провел
день со своим другом Владом. Он пришел ко мне после обеда. И
мы отправились на речку. Ему этого совсем не хотелось, но я его
уговорил. “Тебе вредно быть на солнце”, — сказал он мне. “Моя
персона не стоит твоих забот, — ответил я. — Как может солнце
повредить?” А день и впрямь был знойный — солнце раскалило
все свои жаровни. Неслышно потрескивали в пекле многие тонны урана. А в другом конце неба из малюсенькой — с ноготок —
тучки вызревал дождь. Влад замолчал. “Отлично искупаемся”, —
сказал я, но он не проявил энтузиазма. Такой уж он серьезный
тип, а может, прикидывается таким. Не теряет самообладания,
даже если ему перебежит дорогу черная кошка. Лирических излияний, излишних восторгов тоже никто от него не слышал...
На берегу мы разделись. Я растянулся на песке, с наслаждением
вбирая телом его тепло — словно мне делали нежнейший массаж
изящные маленькие руки, деликатнейшие руки тысячи моих
возлюбленных... Прошел час — ну, может, чуть поменьше.
Вода была мутная, потому что накануне в Карпатах лил
дождь. По реке плыли бревна — то ли унесенные потоком из
штабелей дров, то ли из обрушенных деревенских мостов. Вода
была живая, притягивала к себе. Толкала волны к берегу, увлажняла песчаную почву, потом, захватив песок, отрывала его от берега, уносила. Вода пульсировала в ритме биения моего сердца,
проникала в меня через открытые воротца пор, добиралась до
моих внутренностей, наполняла вены и безболезненно по ним
циркулировала. Тянулась к периферии тела, продвигалась вперед по тонюсеньким капиллярам, скользила все дальше, глубже,
не встречая на пути преград. С проникновением воды в меня
входил сладостный привкус пшеничного зерна. Мой организм
нуждался в такого рода наводнении с илом и привкусом хлеба.
Силуэт друга все слабее обозначался с каждым новым всплеском волны. Его тело тоже впитывало воду, как губка, и вода
растворяла его плоть, его мышцы, известь костей. И клетки тела отделялись от него под шум волн. Когда он склонился надо
мной, чтобы укрыть полотенцем мне грудь и лицо, мне вдруг
причудилось, что он прозрачный, тонкий и невесомый, вот-вот
испарится в мелодичном воздушном потоке, и больше я его уже
не увижу...
Возле меня появилась девчушка. Ростом она чуть меньше
метра, сантиметров девяносто пять. Она постарше Даниэля.

Василе Андру. Свадьба после смерти

Исидора скупится на вести о Даниэле. Так, несколько стандартных фраз, и все: растет хорошо, нормально произносит все слова, пожалуй, чересчур серьезен для своего возраста. Собираю
воедино по черточке его личико, но нынешний его образ мне
[ 33 ]
воспроизвести не удается: мои воспоминания возвращаются к ИЛ 8/2022
крохотному орущему розовому комочку, который не желает,
чтобы его пеленали. Теперь на уже известные мне линии и формы я пытаюсь наложить другие, и мне начинает казаться, что я
вижу своего ребенка... У Даниэля светло-каштановые волосы,
он большеголовый, как и эта девчушка, — они вроде брата с сестрой. И глаза у нее, когда она на меня смотрит, точь-в-точь глаза Даниэля: в них суровый упрек — из-за долгого ожидания. Это
скорбь маленького человека, с которым поступили несправедливо: оставили в Доме ребенка, редко навещали, а позже на его
долю выпало терпеть нежность отчима, изображающего, насколько это в его силах, приветливость и ласку.
Хочется поговорить с девочкой, у меня просто потребность кому-нибудь здесь улыбнуться, сказать доброе, мягкое
слово. Человек острее всего ощущает свое одиночество, когда
ему некому адресовать теплую улыбку. И самый страшный запрет — это запрет на улыбку... Поговорю с девочкой на обратном пути, когда церемония будет уже завершена и останутся
только домашние. Я уже предвкушаю возвращение...
Пойдем по какой-нибудь узкой тропинке, напрямик, по
кромке глубокого оврага, почти пропасти, которая может поглотить любого чужака. В этих краях часто случаются оползни.
Пытались укрепить почву посадкой деревьев — все без толку:
отламываются, отваливаются кусища земли. Такое чувство,
будто оказался на некой планете, еще не обретшей окончательно свою форму: судороги, катаклизмы, все бурлит, строится,
рушится и создается вновь. Штефан, конечно, проследит, чтобы я не шел по краю обрыва. А когда овраг останется позади,
ноздри мои почуют дух реки, который меняет человеческое тело, дробит его, но не ради уничтожения, а для того, чтобы протянуть человеку белейшую, как сон, руку и дать ему другую
жизнь — более длинную, родственную жизни камней.
Кто-то за моей спиной тяжело дышит. Священнику подсказывают, что хорошо бы передохнуть. Мне тоже кажется,
что пора. И люди, несущие хоругви, то и дело оглядываются,
чтобы увидеть, что происходит за спиной. Однако священник шагает спокойно, с опущенной головой и суровой невозмутимостью.
В чем же все-таки причина равнодушия Исидоры? Да, она не
была в меня влюблена и к браку со мной не стремилась. Ребенок
появился совсем неожиданно. Она в конце концов объяснила

[ 34 ]
ИЛ 8/2022

его появление на свет своим страхом перед каким-либо вмешательством в свой организм, а уж никак не желанием ускорить наше бракосочетание. Она страшно боится всяких медицинских
инструментов, даже уколов не переносит. Довод ее был, по
крайней мере, честным. Шантажировать меня она никогда не
пыталась. Даже после рождения ребенка не произнесла таких
естественных в данной ситуации слов: “Погулял и хватит — готовься-ка к свадьбе”. Наоборот, стоило мне заикнуться о браке,
она тут же уводила разговор в сторону. Ее больше интересовали
мои шансы восстановиться на работе, получить должность (таковая как раз наклевывалась). Исидору очень волновало, что я,
вполне взрослый человек, не могу ужиться ни с одним шефом.
Я более чем уверен, что особых материальных претензий ко
мне у Исидоры не было, но в своих тревогах относительно моего служебного положения она была права — ребенка не вырастишь на манне небесной. Я и сам всерьез об этом думал, однако
бросил в лицо Исидоре что-то очень резкое — мол, перестань
меня терроризировать своими заботами. А на деле я просто
терпеть не могу, когда со мной нянчатся... Больше всего меня
выводило из себя то, что мы вынуждены были поместить Даниэля в Дом ребенка. Прямо выть хотелось, биться головой о стену, избить себя до смерти...
Спустя какое-то время возник Игнат. И откуда только берутся эти старые холостяки, куковавшие жизнь в одиночку то ли
по своей, то ли не по своей воле? Они так и выслеживают какую-нибудь девушку или молоденькую женщину, чтобы тут же
попросить ее руки! А где он был раньше, где прятался, откуда
появился? И вот я вижу, как они вдвоем с Исидорой шагают по
улице. Наблюдаю за ними сквозь оконное стекло, мутное от
ливня и деформирующее их силуэты. Он мне показался сутулым — может, из-за дождя, а может, из-за возраста. И он и она
были в каких-то черно-серых дождевиках, обходили лужи на
тротуаре. И так как зареванное стекло мешало моему наблюдению, я ударил по нему кулаком и разбил. Вот шрам на руке — напоминание о том дне. Осколки со звоном рассыпались по асфальту, ветер хлестнул меня по лицу, как плетью, — стоял
октябрь. А я не переставал вопрошать: Господи, откуда берутся
эти переспелые типы, которые уводят из-под носа у нас, молодых, здоровых людей, наших молодых женщин?
После долгого одиночества, страданий гнев мой поугас, и тут
я вновь встретил Адрианну. Я не искал ее — к женщинам я стал
совсем равнодушен: она сама ко мне явилась. И так как я долго
пребывал в нервозной изоляции, приход Адрианны стал для меня спасением. Возле нее душа моя успокоилась. Мы помирились
и жили, наслаждаясь свободой, в которой нет места амбициям и

Василе Андру. Свадьба после смерти

притязаниям. К Адрианне я возвращался всегда, из всех своих
похождений: путешествий, всяческих приключений, в том числе и любовных. И находил у нее безмерное пространство покоя — магическое, исцеляющее, очищающее. Исчезала всякая
[ 35 ]
тяжесть, проходили любые стрессы. Рядом с ней я испытывал ИЛ 8/2022
жажду работать — с головой ушел в проект, который готовил для
конкурса, ему я отдал несколько месяцев жизни, просиживал
над ним ночами, читал книги по специальности, рылся в картотеках, без конца писал, чертил, рисовал. Адрианна же, с одной
стороны, восхищалась мной, а с другой, тревожилась — предупреждала, что у меня снова подскочит давление и опять придется глотать всякую гадость. Но удивительное дело: чем больше
она беспокоилась, тем упорнее я рвался к работе.
У Адрианны много хороших качеств. Изъян у нее только
один: любит выносить поспешные приговоры. Одного неблагоприятного впечатления ей достаточно, чтобы сделать безапелляционное заявление. У нее не хватает терпения проанализировать ситуацию. Даже если это касается нас, наших отношений.
Адрианна не хочет оскорблять меня ни на румынском языке,
ни на французском, ни на эсперанто, ни на испанском, ни на английском, ни на одном из славянских. Думаю, она значительно
облегчила бы свои страдания, если бы выругалась как следует на
каталанском языке. А как великолепно прозвучала бы тирада ругательств на провансальском, на японском! И все же орать на кого-то и свести в могилу азиатскими звукосочетаниями, это уж
слишком. Редко, правда, но Адрианна позволяет себе фразу:
“Вы, мужчины, все такие”. О, как нестерпимо это знать — мы все
такие! Это ведь нечто убийственное — такие мы все!
Как бы она ни кричала, ссоры с ней не могут быть вульгарными. В ее устах смягчается любое резкое слово. А я в то время
нуждался в оскорблении. На дворе стояла скверная осень, и на
душе у меня было прескверно. Я пребывал в таком состоянии,
что хотелось, как говорится у нас, у румын, достать из кармана
триста лей и попросить первого встречного: вот тебе деньги и
врежь мне по морде на триста лей!.. Адрианна не способна
взять в руки плеть и огреть ближнего. Ей бы все сидеть взаперти за своим эссе и нервозно стучать на пишущей машинке.
Ведь это самая измученная машинка на всем белом свете, потому что Адрианна так бьет по клавишам и так дергает каретку,
что та зачастую вылетает, а буквы прорезают бумагу насквозь,
рвут ее. Это какое-то стихийное бедствие! Поражаюсь, что пишущая машинка не протестует, не вопит человеческим голосом: “Пощади! Перестань! Не бей меня больше!”
Как-то — года два назад — я поведал ей об Исидоре. Та была в роддоме, где ей предстояло пробыть еще несколько дней.

[ 36 ]
ИЛ 8/2022

Она была такая красивая и белая, как молочное облачко над
зелеными Карпатами. Медсестра принесла нам младенчика.
Он, кроха, заявлял о своем присутствии на земле писком, плачем, ревом. Ревом он доказывал свою принадлежность к человечеству. Исидора пыталась его утихомирить, но он не успокаивался, не подчинялся ей. Ведь он явился на свет не для
того, чтобы кому-то слепо подчиняться. У него были свои
права — он получил их от нас вместе с душой и голосом.
Исидора, смеясь, показала на ребенка и произнесла: “Вот
лучшее, что я создала в жизни. Надо будет его окрестить.
Придумай ему имя”. Я ответил, чтобы она сама придумала. “А
я уже решила, — сказала Исидора. — Давай дадим ему имя
твоего прадеда. Прекрасным может быть лишь старое, очень
старое имя. Как звали твоего прадеда, которого ты предал
забвению? Его имя должно быть символом силы. Вспомним
те несколько слогов, что идут к нам из неизвестных глубин?..
Впрочем, кто может сказать, откуда мы идем? Ты, возможно,
и хотел бы узнать его имя, но тебя испугали сложности поисков, и ты решил, что существуют потери окончательные.
Иногда, в особую, редкую минуту ты вглядываешься в себя
третьим оком и замечаешь окаменелые следы, идущие с двух
континентов, следы эти и среди бескрайних степей, и в горах, они наложены друг на друга, их трудно вычленить. Это
вроде чувствительной фотопленки, на которой заснято несколько кадров, и один наложился на другой... Знаешь, Траян, все-таки постарайся узнать имя твоего прадеда — сходи домой, к отцу, покопайтесь в прошлом. Если боишься
признаться, зачем тебе понадобилось имя прадеда, если боишься сказать о рождении внебрачного сына, выдумай чтонибудь, он тебе поверит, наши старики верят в сентиментальные байки... Или назови мне другое имя, но чтобы оно было
древним-древним, времен даков, к примеру...”
Когда я вышел из роддома, у меня была одна-единственная
мысль: отправиться к Адрианне и все начистоту ей выложить...
Адрианна же сильная, у нее тысяча инстинктов самозащиты.
Она так потрясающе вооружена всем необходимым для жизни,
словно ей суждено было родиться на самой враждебной для человека планете во всем космосе и уж никак не на нашей ласковой, доброй Земле. Вот потому-то у нее излишек жизненной силы, горячей крови, крепких нервов, энергии, к тому же она
владеет этим редкостным секретом самоконсервирования.
Она, безусловно, готовилась родиться вольфрамом или кремнием, и только по чистой случайности ее душа угодила в мягкую
структуру углерода. Готовилась к жизни на самой жестокой и
несчастной планете, но по ошибке оказалась на Земле. Вот ка-

Василе Андру. Свадьба после смерти

кой считал я Адрианну, вот какой видел. И часто задавался вопросом: зачем появилась она на нашей такой хрупкой и такой
цивилизованной планете? Это биологическая ошибка!
И я шел к Адрианне сказать, что жив и влюблен в Исидо[ 37 ]
ру! Я понимал всю нелепость ситуации, но твердо решил ид- ИЛ 8/2022
ти вперед и только вперед с тем упорством, которое заставляет двигаться многие нелепые, абсурдные механизмы на этой
планете. И хотя земная оболочка Адрианны была совершенной в своей непроницаемости, я все же мог бы предположить, что в глубине ее глаз могут оказаться и слезы, а на пальцах острые ногти, мог предположить, что столкнусь с
простой и естественной человеческой реакцией! Значит,
мне следовало бы пощадить Адрианну!..
И опять передо мной та самая девчушка. (Назову ее Даниэлой, по вполне понятным причинам.) Она хмурит свои детские бровки, глядит на меня недоверчиво. Она не принимает
меня как жениха (сия роль ей пока неведома), не понимает
моего заслуженного права идти сразу за гробом, да еще с таким
красивым букетом на груди, но чужаку не осмеливается задать
лишнего вопроса. Будь она менее воспитанным ребенком, тут
же стала бы спрашивать, а зачем я приехал, почему именно сегодня, почему именно я, сколько еще буду тут в деревне, что
мне от них надо, и кто для них я? Запаса сил на все эти вопросы она в себе еще не обнаружила.
Вот оно! От встряски похоронных дрог вывернулась с изнанки на лицо белая лента венка, и я читаю: “Нашей дорогой
АННЕ”. АННА написано огромными, километровыми красными буквами. То ли колесо наскочило на здоровый булыжник, то ли дроги внезапно остановились, но венок встряхнул
цветками, и мне открылось имя.
Скорее всего, оно уже появлялось перед моими глазами, и я
уже сто раз слышал его произнесенным вслух, но воспринимал
лишь как сочетание четырех букв-звуков, не относящихся ни к
кому конкретно. АННА пишется так же просто, как ХЛЕБ и
ВОДА. Это имя от невесты очень далеко, просто абстрактный
символ.
Ни ветерочка, и пламя свечей прямое-прямое, достойноторжественное, и сухо рассеиваются голоса. Вижу полотенце, которое подарил я. Купил его накануне приезда сюда, не
предполагал, что сегодня оно украсит похоронные дроги. По
одной моей артерии медленно ползет, карабкается мысль,
как жучок по стеблю травинки, мысль бесхитростная, домашняя, приближающая меня к ней: я купил ей вещь, которой она
пользуется. Мы свиделись с нею в этом избранном судьбою
месте, и между нами суровое полотно.

[ 38 ]
ИЛ 8/2022

Призванные моим воображением руки ее оживают и начинают перебирать лепестки алых роз, и пальцы наши встречаются на свадебном полотенце. Я ощущаю все отчетливее их
соединение — нет, это не проекция фантазии, а подлинное
реальное прикосновение. Я в этом убеждаюсь, когда она хватает мою руку с силой, какой я ни разу не встречал у женщин,
сжимает ее до боли, и я сразу ее вырываю, ошеломленный одновременно и страхом, и радостью.
Читаю имя на ленте множество-множество раз, как рефрен
в кантате. Неподвижность взгляда и палящее солнце превращают эти четыре буквы в стволы гигантских деревьев, соединивших землю с небом. Буквы переплелись с лучами — с распаленной материей солнца. Они для меня, для нас с невестой —
заклинание, которое я не в силах перевести на родной язык.
Знаю лишь, что это наказ продолжать свой путь, не поворачивать обратно, ничего не бояться, не протестовать. Я уже привязан ко всему этому, как к символу моей судьбы. Смотрю не моргая — вроде бы все хорошо вижу, но вещи вокруг вдруг теряют
форму и назначение, меняют контуры, расширяются, расползаются, голые, безмолвные, как “Часы” Сальвадора Дали, словно
сотворены они все из несущего свет химического элемента, из
света. И я существую во всем этом, в этом пространстве, в этих
безымянных предметах, — вода, Анна, хлеб, небо, поднебесье, — во всех этих неустойчивых формах, текучих, постоянно
отрицающих самих себя и тянущихся к одной всеобщей истине. Сплетясь, они становятся флюидами материи, из которой
соткан живой свет.
Нужны два кольца — того требует обряд, Анна их просит.
Хочу приобрести их тут же, сию минуту. И вдруг замечаю благоприятные обстоятельства, способствующие их воспроизводству, меня сдавливает огненный пояс, высвобождая потайную энергию, напряженное — до спазма — тело
подожжено, превращено в гигантский костер, и лишь глаза
остаются холодно-сосредоточенными. Вижу кольцо железной цепи на дрогах. И вдруг во мне — и через меня — начинают происходить необыкновенные химические процессы,
нервы наэлектризованы почти до шока, они порождают искру, способную плавить металлы, вызывать различные превращения. Живые клетки моих глаз бомбардируют металл
длинной непрерывной очередью, чтобы произошла нужная
реакция. Вон он, пунктир искр на цепи. Штефан удивлен —
это доказывает, что он тоже их видел.
Излучение моих глаз производит переполох в атомах железа, рвет их орбиты, перегруппировывает молекулы. И сам не
пойму, что же такое происходит, весь процесс перерождения

Василе Андру. Свадьба после смерти

металла мне как будто бы недоступен, но перед глазами моими
иной металл — новый, содрогающийся при возникновении. Металл, который страшно мучается, пытаясь обрести новый облик, новую сущность, он просит у меня помощи при рождении,
[ 39 ]
я даю ему жизнь из своей жизни и жизни Вселенной. И вот он ИЛ 8/2022
рождается, появляется на белый свет, излучая сияние и издавая
крик, столь естественный при рождении всего живого. В нем —
неистребимое желание жить, великий жизненный тонус плода.
Вот он, вот, и цвет его не может меня обмануть. Удары моего
сердца лихорадочно это подтверждают. Нет никакого сомнения — появился новый металл! И все-таки не спешить, не спешить... продолжать излучение... Сила, высвобождающаяся через
глаза, не убивает меня, но я горю в страшном потоке пламени,
я — его центр, я — огненный комок. Глаза беспрерывно испускают струи частиц, электризуют их, наделяя определенной силой
для перевоплощения старого металла. Такая вибрация сродни
агонии — трепет этот предназначен для электризации и трансформации атома. Душа вбирает в себя астральную силу — получает ее из ядра раскаленной звезды, из сердцевины возбужденной материи. И нет успокоения, происходит крещение ураном
и квазаром, глаза и мозг превращены в циклотрон. Необходимость свадебных колец сжигает меня внутренним пламенем. Я
утратил свое тело и не владею им больше. Оно огромное, безразмерное, растекающееся, и нет никакой возможности контролировать его. Различаю лишь присутствие раскаленного ядра, а
все остальное теряется в бесконечности и рассеивается где-то
далеко-далеко.
А вот теперь я мало-помалу начинаю возвращаться в собственные владения — к своему телу, своим ощущениям. Новый
металл уже существует, несмотря на упорство старого, однако
мне неизвестно, насколько сильно было мое излучение и нет
ли опасности обратного процесса.
И вдруг — встряска, все расставившая по своим местам. Я
выхвачен из внутреннего круговорота, оторван от огненного
шара и брошен в толпу людей, на землю. Я рухнул вперед, в
пыль. Падение мое было слишком внезапным, Штефан помогает мне подняться, отряхивает меня.
Тело мое молниеносно уменьшилось, вместилось в одежду,
восстановилось в прежних размерах и весе, подчинилось закону гравитации. Имя Анна, написанное громадными — от земли
до неба — буквами, покачивается на ленте траурного венка. Все
покачивается вокруг меня. Возница похоронных дрог потянул
вожжи, лошадь напряглась, вытянулась в струнку, сделала первый шаг, второй, третий, подымая и опуская копыта с такой
грацией и точностью, словно ей известен закон гармонии или

[ 40 ]
ИЛ 8/2022

открыта тайна золотого числа. Священник вышел вперед, завершив чтение нового отрывка из Великой Книги. Духовой
оркестр вновь выводит похоронную мелодию. Расшитый рушник подняли из-под колес и кому-то подарили, как того требует
обычай.
Я трогаюсь с места с превеликим трудом, одолевая какоето тяжелейшее сопротивление и обрывая некий корень, уже
успевший прорасти из моей ноги в землю...

VI
Да, я тронулся с места с величайшим трудом, одолевая сильное
сопротивление чего-то и обрывая корень, уже успевший прорасти из моей ноги в землю. И пока пытаюсь избавиться от
всех ответвлений своего корневища, ноги у меня заплетаются.
Я в своей слабости не одинок, и другие тоже еле идут — шарк,
шарк! — словно гигантская рептилия переставляет свои натруженные конечности. Однако шарканье мало-помалу прекращается, в шагах восстанавливается уверенность, грузная рептилия вновь обретает равновесие.
Траурная процессия растет, подчиняясь незыблемым законам роста. Вот прямо в эти минуты к нам примыкают трое
мужчин и двое детей с пухлыми мордашками, на которых начертан отмеренный им срок. У одного век достаточно долгий: еще шестьдесят один год проживет. Второй — ох! — попадет в аварию в тридцать восемь. Как жаль — лучше бы мне не
видеть его. Новички влились в общий людской поток. До этого они стояли перед каким-то домом, и я вовсе не уверен, что
у них было намерение примыкать к похоронной процессии,
но так уж вышло — тонкая ниточка благочестия привязала их
к нам... Все прибывают и прибывают свадебные гости.
Ладонь, вжавшаяся в край гроба, вспотела, вытираю ее о
брюки. Петра глянула на меня так строго, словно хотела удержать меня от непристойного жеста. И в памяти моей сверкнули глаза госпожи Вылчану, матери Исидоры, с которой я не
знаком, видел ее лишь “фрагментарно” — то есть ни разу не
видел целиком. А точнее, однажды я видел всего лишь ее глаза, нос и полоску лба. Мы с Исидорой возвращались в город
после довольно необычной загородной прогулки. Рядом была река Бистрица, дальше густой лес с высокими душистыми
травами и цветами. Природа так и зазывала нас почувствовать спиной землю, обрадовать ее молодым крепким потом и
стонами блаженства. Да, такой день сам к этому подталкивал... А теперь мы шли к дому. Перед городской библиотекой
Исидора как-то напряглась. Я успел заметить, что за нами сле-

Василе Андру. Свадьба после смерти

дят из окна, мимо которого мы проходим. “Это госпожа Вылчану?” — спросил я. И чуть позже Исидора подтвердила мое
предположение. А вообще-то она ведь сама выбрала маршрут — стало быть, и подтверждение было спланировано за[ 41 ]
ранее. Вот так и “познакомился” я с госпожой Вылчану. С пси- ИЛ 8/2022
хологической точки зрения момент был выбран наилучшим
образом: в моей памяти навсегда останутся два глаза, способные увидеть меня везде и всюду, уже никогда больше не остаться мне наедине со своими раздумьями, никогда не знать
сладости полного уединения — всегда есть кто-то, наблюдающий через окно, через щель, да и просто сквозь стену, некто,
направивший на тебя свой взгляд, ограничивающий твое эго.
А мы с Исидорой продолжали свой путь. Она была в отличном настроении, болтала без умолку, освобождая меня от обязанности ответных реплик, которые неизбежно оказались бы
суховато-формальными. Вечер был такой изумительный, что
больше уже ничего не хотелось. И мне очень нравился голос
Исидоры — он, прохладный и влажный, в нем было что-то от
поцелуя и вечера.
Вначале меня несколько обеспокоило, что ее мать так скоро
оказалась вовлеченной в наши отношения. Но я тут же Исидору оправдал — чего обижаться, она поступила совершенно нормально, с кем ей поделиться, если не с родной матерью? Стало
быть, я для нее что-то значу. И тут же ощутил себя принятым в
их семью. Это ощущение медом растеклось по моим жилам...
Но о чем так много разглагольствовала в тот вечер Исидора? Ее голос окружал, окутывал меня всего, ограждал от мира,
издавал инородное жужжание в районе моего уха. Ведь она не
любила меня — никогда, даже после того изумительного вечера
в лесу, после блаженного, ни с чем не сравнимого состояния
близости. Да, Исидора никогда не любила меня по-настоящему.
И никто не любил меня по-настоящему на всем белом свете...
До сих пор дорога к кладбищу тянулась по ровной местности: ни колдобин, ни ям, ни крутых подъемов, ни спусков. Теперь рельеф изменился — впереди опасный спуск. До него всего
несколько метров. Смотрю направо — от дороги ответвляется
узкая стежка. Насколько мне помнится, она ведет к току. В памяти моей встают высокие скирды пшеницы, ржи, ячменя. Скирды выстроились длинными рядами с узкими просветами между
ними — такими, чтобы могли проехать молотилка, трактор...
Я пришел тогда на гумно из чистого любопытства, мне в
этом муравейнике все было так интересно, что и самому захотелось поработать, помочь крестьянам, ведь не безрукий же
я, и мышцы какие-никакие, пусть дохленькие, у меня имеются. И я попросил вилы. Но люди были в такой запарке, что да-

[ 42 ]
ИЛ 8/2022

же не удостоили меня ответом, лишь двусмысленно ухмыльнулись — не до забав, работы невпроворот.
Молотилка грохотала, как в аду: хочешь кому-нибудь чтото сказать — ори в ухо. Все именно так и поступали: в данной
ситуации это было единственной формой общения — иначе
ничего не услыхать. Рычал трактор, крутились шестеренки,
шумел конвейер, и все это вкупе представлялось мне каким-то
допотопным диким животным, доведенным до бешенства. А
может, это дьявол устроил шумный пир на весь мир?..
Я встал в сторонку. И вдруг ко мне подбежала совсем молоденькая девушка, почти подросток, и, приблизив к моему лицу
свой ротик, что-то мне сказала. Я слов ее не услышал и замотал
головой — мол, не слышу, ничего не слышу. Тогда она просто
прижала свой горячий ротик к моему уху и стояла так до тех
пор, пока не произнесла всю фразу. А должен сказать, что фраза была достаточно длинной. И сердце мое чуть ни вырвалось
из груди от того блаженного замаскированного поцелуя...
Кто была та девушка? Это загадка, которую мне, по-видимому, никогда не удастся отгадать. Может быть, то была Анна? Вполне вероятно, что и она находилась на току. Да, вполне вероятно. Я ответил девушке на вопрос таким же образом,
послав в ее ушко вместе с поцелуем много-много трепетных
любовных слов, и под бурный грохот механизмов они проникли в ее молодое, чистое, святое тело.
Дорога идет под уклон. Крестьянские домики прячутся среди деревьев и напоминают кубические и призмообразные кристаллы соли. Дома из черного турмалина, хлева из корунда, сараи из аметиста, кварца — все это чередующиеся кристаллы...
Смотрю на долину, довольно большую, и на лошадь, изо всех
сил упирающуюся задними ногами в землю, стараясь притормозить дроги. Хватаю обеими руками гроб, который вот-вот
сползет вправо, — дорога-то наклонная. Но постепенно, будто
проникшись сочувствием к нашим мукам и нашей скорби, дорога выравнивается и позволяет идти спокойнее. Штефан избавил колесо от цепи, притормаживавшей дроги. Колесо оставляет в пыли глубокий след, четко очерченный, подобно
тому следу, что оставляют в душе мучительные воспоминания.
Я шагаю по колесному следу, и в памяти моей встает тот далекий день, когда родился Даниэль. Как прекрасно спал Даниэль
во время нашей короткой совместной жизни! Засыпал он после того, как накричится, утверждая себя как личность, имеющая голос. Я все говорил Исидоре о нашей свадьбе — с такой
настойчивостью, словно хотел убедить себя, а не ее. Адрианну
я уже давно не видел — она безуспешно разыскивала меня, оставляла под дверью записки. “Нужно еще раз с ней погово-

Василе Андру. Свадьба после смерти

рить, рассказать обо всем, так будет честнее”, — внушал я себе.
И наконец я нашел Адрианну, и беседа наша походила на фарс.
Вроде бы я пришел просить у нее разрешения! Не следовало
мне, не следовало этого делать! Ведь я же мог предвидеть ее ре[ 43 ]
акцию. Я рассказал ей о ребенке. Она была в ярости, плакала. ИЛ 8/2022
Я решил сократить сцену объяснения до минимума и очень быстро ушел. По дороге принялся казнить себя за свинство, мне
хотелось что-то исправить, и я повернул обратно. Зайду на десять минут, подумал. Застал Адрианну все в том же состоянии.
Обещал Исидоре скоро быть дома, но я, сентиментальный,
слабовольный и несчастный глупец, остался с Адрианной — боялся, чтобы она чего-нибудь с собой не натворила... я не мог повести себя иначе. Признаю, что не гожусь на роль героя, выходящего победителем в сложнейших ситуациях. Наоборот,
зачастую оказывается, что слабая душа моя беззащитна... Стоило увидеть Адрианну, дрожащую после перенесенного нервного стресса, и я тут же начал паниковать — боялся, вдруг у нее
подскочит давление, а что если случится шок...
На другой день пошел к Исидоре. Вначале подумал, что она
дуется на меня за какой-нибудь пустяк, но вскоре понял, что дела куда хуже. Она догадалась о причине моей ночной отлучки!
Я всю ночь сидел, выключив свет, и все говорил, говорил — шепотом, чтобы не разбудить мальчика. Исидору как подменили,
моего бегства — так назвала она мое вчерашнее поведение —
она мне не простит никогда. Вид у нее был отчужденный, и лавину моих грешных слов, мои длиннющие объяснения она равнодушно пропускала мимо ушей. Я виноват перед тобой, Исидора. Отчетливо это вижу с высоты сегодняшнего дня. Я
виноват, очень виноват перед тобой. Но если бы ты тогда все
сразу не перечеркнула, другая, совсем другая жизнь была бы у
меня сегодня. Но ты, Исидора, все перечеркнула, потому что не
любила меня. Да и никто меня не любил в этой жизни.
Вскоре я снова встретился с Адрианной. Нервный шок либо уничтожает тебя, либо закаляет, создавая резервы для новых испытаний, делает тебя сильнее, дабы ты мог отразить
грядущие напасти. Я говорил Адрианне, что после случившегося ничего между нами уже быть не может, что такого женщины
мужчинам не прощают. Говорил, что цепляется она за меня,
как репей за овечью шерсть. Господи, да чего я только ей не наговорил, даже вспомнить совестно. Но мне на ком-то надо было сорвать злость — этим я объясняю свою несдержанность,
хотя, конечно, тут уже никакими объяснениями ничего не исправишь. Еще я ей говорил, что она безвольная, находится на
первобытном уровне развития и все прочитанные ею тома не
пошли впрок, не научили ее благородству. Стоило произнести

[ 44 ]
ИЛ 8/2022

слово “благородство”, как Адрианна резко меня оборвала и закричала: “Убирайся к черту! Чтоб ноги твоей больше тут не было!” И зарыдала.
А куда мне было убираться? Исидора избегала меня. И в довершение всего до меня доходит ужасная весть, что Исидора
встречается с каким-то жалким типом по имени Игнат, и он
уже в годах. Я был взбешен и уже в который раз задался вопросом: откуда берутся подобные мужики, где они прятались всю
жизнь, чтобы потом — отхватить себе молодую женщину? Почему он не женился до сих пор? Явно недоделанный какой-то
или извращенец. Или уж такой урод, что женщины от него шарахаются. Или с комплексами. Или ледяной какой-нибудь. Или
импотент. Ну что можно — после подобных предположений —
подумать обо мне самом? Кто способен так оговорить незнакомого человека? Какое-нибудь ничтожество, свинья? Вот именно, таким-то я и являлся — ничтожеством и свиньей.
Я отчаянно искал встречи с Исидорой — хотел увидеть ее,
пока не поздно (они собрались переезжать в другой город), хотел узнать, что с ней происходит. Но она меня избегала и не выходила одна из дому. А слежка моя не прекращалась ни днем ни
ночью — ночами я бродил один, как вурдалак, по улицам, где мы
гуляли с ней когда-то. Мечтал встретиться с ней, как в старые
добрые времена, бросить в лицо обидные слова, как делают это
люди, которые вот-вот помирятся. Пусть бы мы истерзали друг
друга взаимными оскорблениями, а потом бы я с радостью позволил ей — в знак примирения — залепить мне пощечину и поцеловал бы руку, залепившую эту пощечину...
Я предвидел, как она будет защищаться: ко мне никаких претензий, скажет, что встретила приличного человека и вообще
надо же, в конце концов, создать семью. Господи, да она сама не
знает, чего хочет, и никогда не знала! В город выходит только
под ручку с ним, и я в один прекрасный день имел удовольствие
подробнейше разглядеть его. Нет, не такой уж он никудышный,
и на свалку отправлять его рано, должен в этом признаться. Здоровущий мужик, сложен пропорционально, роста высокого, и
силы, видно, в нем хоть отбавляй. Я поздоровался — он отвернулся, игнорируя мое приветствие. А погода как назло была хуже некуда — такая в летописи упоминается. С неба сыпались
пеньки и лягушки, как пишет летописец... Я ходил сам не свой.
Мое душевное равновесие, которое я считал устоявшимся, потерпело крушение. В те дни я запросто мог угодить под грузовик — стимула к жизни не было, смерть не пугала. Решил: если уж
не удается встретить Исидору одну, надо поговорить с ними двумя, терять мне нечего — бессонница притупила мое самолюбие.
Но когда я на это решился, они уже успели уехать из города...

Василе Андру. Свадьба после смерти

А этот парень откуда, интересно, взялся? Вырос передо
мной и шагает так независимо, с той показной самоуверенностью, которой стараются кого-то запугать. Не понимаю смысла его появления среди членов семейства невесты. Несколь[ 45 ]
ко раз сегодня я его уже видел, он прямо-таки норовил ИЛ 8/2022
попасться мне на глаза. Но ведь то, что он шагает рядом с нами, конечно же, что-то значит...
Штефан и Петра притворяются, будто не замечают его. Их
равнодушие походит, пожалуй, на сообщничество. У меня раскрываются глаза — я, кажется, догадываюсь о намерениях соперника. Он наверняка был ухажером Анны и сейчас уверенно
шагает рядом с гробом. У него вид человека, который, если уж
где появился, другой должен быть оттуда исключен, вытеснен.
И физиономия соответствующая. И взгляд выскочки — если уж
он достигнет какой-то ступеньки, другой рядом с ним не удержится, будет вытолкнут, скинут... Кто он? Что ему нужно от меня? Какую цель преследует? Почему прет впереди всех — впереди меня, впереди родителей невесты?
Вполне возможно, что они с Анной были в каких-то отношениях — может быть, в дружеских, виделись на сельских праздниках, работали в одном звене под началом одного бригадира, да
Бог с ними, они могли быть даже влюблены друг в друга. Но тогда отчего он не пришел и не предложил себя на роль жениха?
Может быть, родители девушки не знали об их отношениях. Штефан так наверняка не знал. Вечно занят, вечно в поле,
как всякий крестьянин, а дочка и рада была, что за ней не следят. Теперь вот и явился этот парень, чтобы продемонстрировать мне, как хорошо ему было с Анной на сельских вечеринках (я отлично представляю разнаряженных сельчан).
Да, Штефан наверняка не знал ничего. Он смотрел на дочку, как на дитя, которое еще ничего не смыслит. (У него и в
мыслях не было потолковать с ней о зове плоти, о чем-то сокровенном, об атомах любви, переполнявших эту плоть.) Видно, полагал, что обо всем об этом поговорит с дочерью мать.
Уверен, что Петра знала об Анне гораздо больше. Матери всегда легче завести с дочкой интимный разговор. Так и вижу обеих в летней кухне, во дворе, — готовят обед, и судачат о том о
сем, и вот касаются наконец любовной темы. Девушка покраснела, и мать сразу догадалась, что она хочет что-то сказать, но
смущается — ждет встречных вопросов. Мать обращается к тактике, продиктованной опытом, и, мягко гася смущение дочки,
говорит, что уже знает — за ней ухаживает Мирча (так, должно
быть, зовут парня). Анна вдруг раскрепощается и рассказывает
о каком-то случае, связанном с Мирчей. И с волнением и гордостью (словно речь идет о чем-то значительном) спешит пове-

[ 46 ]
ИЛ 8/2022

дать матери, что Мирча однажды обнял ее. Но после такого откровения мать резко меняет тон разговора — от дружеского
участия переходит к наставлениям. А как же иначе? Предупреждает дочку о всяческих опасностях, гиперболизированных
для убедительности и для того, чтобы добиться желаемого результата. Говорит и о девичьей репутации (тем паче в селе, где
все на виду!), о возможных пересудах, о том, что могут быть и
позорные последствия. Девушка, конечно же, всерьез слова
матери не принимает и только сожалеет, что разоткровенничалась, раскрыла матери секрет, а та, притворившись подружкой, расставила капкан. И вот мать уже твердит, что желает
дочке только добра (вот ведь оно как — мать желает тебе добра,
а счастливой быть не позволяет), а потом требует, чтобы дочь
ей все рассказывала (нет уж, Анна больше в эту ловушку не попадется). А потом мать принимается нахваливать Мирчу — парень неплохой, работящий, из порядочной семьи (зря мамаша
старается, откровенничать дочка больше не будет) и серьезный, на таких положиться можно, да и внешность у него приятная. Последнее даже я вижу, когда он идет рядом со мной за
гробом. По тому, как он напряженно шагает, ощущается его
желание заявить о своих претензиях, одолеть меня, а это требует от него определенных усилий. Но почему он не вел себя
так два часа назад, в самом начале похорон? Тут что-то кроется. Интересно, столкновений с ним у меня не будет? Исподтишка разглядываю его. Лицо упрямого, нетерпеливого человека. Лоб узкий, сутулится. Может быть, сутулится нарочито —
чтобы выглядеть старше? Под тонкими юношескими бровями
узкие глаза, возле крыльев носа ранние морщинки, преждевременные для его возраста морщинки. На лбу челка — тоже чтобы казаться взрослее и суровее. Эта претензия представляется
мне достаточно комичной и оказывает на меня успокаивающее действие.
Ростом он чуть пониже меня — сантиметра на три-четыре.
Важная деталь. Я бы, пожалуй, одолел его в схватке. Я несколько трусоват, во время драки плохо соображаю, но чувство страха часто мобилизует силы. Лишь бы его сельские дружки не поспешили на подмогу. Интересно, а финка у него с собой?
Пристально смотрю на него. Не похоже. Если защитников у
него будет не слишком много, я бы, пожалуй, справился с ним
с помощью приемов дзюдо — сельские парни их не очень-то
знают, машут кулаками как попало, так что с ними совладать не
трудно... Это я так себя подбадриваю — я ведь уже сказал, что
трусоват, тут хвалиться нечем... Не знаю, какие у него могут
быть планы, на что он рассчитывает, по лицу не прочесть —
это-то меня больше всего и волнует. Мышцы напрягаются до

дрожи, будто по ним пустили электрический ток. Конечно,
лучше всего защищаться приемами дзюдо...
“Спокойно, спокойно, — одергивает меня рассудок, оскорбленный всплесками моих эмоций, — доверься инстинктивной
[ 47 ]
мудрости своего тела, верь ей, этой мудрости, очень верь...”
ИЛ 8/2022
Вот тебе и на — парень незаметно отступает, шаг его все короче. Может, он старается, чтобы его исчезновение с передней позиции не слишком бросалось в глаза? И хорошо делает,
что отступает сам, хотя и это может оказаться, в конце концов,
уловкой, хитростью, опасным трюком...

Итак, теперь он где-то сзади. Не оборачиваюсь, чтобы он не решил, что меня слишком уж интересует его персона и что я придаю значение пустякам. На деле же я взвинчен, огорошен, и
мне стыдно сознаться себе в том, что меня терзает низменное
чувство ревности к предполагаемому сопернику. А ревность —
будь она даже продиктована сильной любовью — мне противна
во всех, в том числе и в себе, вернее, в первую очередь в себе.
Мой внутренний назидательный голос, восставший против
ревности, заставляет меня улыбнуться: я, ярый ее противник,
корчу из себя великодушного человека, пока первый встречный тип не наступает на любимую мозоль — и змея ревности тут
же поднимает голову. Внешней сдержанностью кое-как маскирую нервозность, вызванную появлением Мирчи. Случаен ли
его выход вперед, случайны ли те двести метров, которые он
прошагал рядом с нами? Выглядел он очень агрессивно. В итоге все встанет на свои места — посмотрим, не обманывают ли
меня дурные предчувствия?
А может, он и не был ухажером Анны. Она его игнорировала, была непреклонной, и все его заходы ни к чему не привели. Она дала ему понять, что он ей не нравится. Избегала
его на вечеринках, хороводах и хихикала над ним с подружками. Но он от нее не отстал — упрямый. За километр видно, какой настырный, — привяжется как банный лист, никуда от него не денешься. Тем более теперь — сама Анна уже не в
состоянии выбрать одного из нас.
Или, может быть, все это мои дикие фантазии — в окружении чужих людей моя подозрительность растет, а я ведь трус,
как уже признавался, и пугаюсь не только реальных, но и мнимых опасностей. Да, боязлив, как сурок. Я, между прочим, с удовольствием думаю о тех бесчисленных подземных галереях, в
которых прячется сурок. О, если бы и у меня было такое великолепное подземное убежище! Это одна из самых моих вожде-

Василе Андру. Свадьба после смерти

VII

[ 48 ]
ИЛ 8/2022

ленных грез. Я бы неделями не выходил оттуда. А если кто захочет наведаться, я еще подумаю, выходить ли навстречу или нет.
Взглянуть бы сначала в лицо пришедшего. Если решу, что это
продажная шкура или жадный стяжатель, или жестокий, тупой,
склонный к пороку человек, или тип, порвавший все связи с
предками, удеру и скроюсь в глубине земли, в своих бесчисленных галереях, где никто, никто меня не отыщет. А если ко мне
придет моя любимая, я заставлю ее перед тем, как переступить
мой порог, произнести молитву сурков, и это совершит чудо,
превратит ее в живое существо с маленьким серебристым телом, как раз таким, чтобы можно было свободно передвигаться
по подземному царству...
Теперь дорога к кладбищу тянется по плешивому холму, мы
дошли как раз до середины. А мне хотелось бы подняться на
такую высоту, чтобы я мог охватить взглядом все село — с кубиками и призмами домов, имитирующих структуру аметиста и
утверждающих своей строгой геометрией владычество кристалла.
Люди ускорили шаги — не из экономии времени, а из желания поскорее одолеть этот унылый холм. И еще я знаю, что существует зов возвышенности: тот, у кого хватило терпения дойти до подножия, непременно испытает желание подняться на
вершину. Этот импульс, подобно генетическому коду, вложен
во все живое, в частности, в растения. Даже лошадь подстегивает именно этот импульс. Она тянет дроги изо всех сил, пыхтит,
тяжело дышит, шея, натертая сбруей, вспотела. Наблюдая за ее
усилиями и за согбенными крестьянами, спешащими вверх, я
воображаю старинное состязание в покорении вершины, там
что-то должно произойти, там завершение чего-то важного: дороги, этапа жизни, страданий.
Солнце все еще нещадно палит. Опустилось мне на плечи,
и я несу его в дальний путь, как мешок с провизией. В качестве
компенсации солнце наградило меня длиннющей тенью — намного длиннее моего тела. Одна часть тени волочится по земле, другая взгромоздилась на гроб и походит на голову змеи —
вот сейчас сползет, дроги виноваты, тряска. А теперь моя тень
пала на невесту — мы с тенью тянемся к моей Анне, и это выглядит как объятие. Но похоронные дроги с их ужасной тряской
не дают возможности невесте порадоваться объятиям — дроги
дергаются вправо, влево, а тень-змея то и дело шлепается наземь, и звук при этом издает тихий, глуховатый, какой бывает
при рождении мысли.
Изучаю ухабы и особенности движения колес — их логику,
уловки — и понемножку учусь владеть своей тенью. Уже несколько минут она возле головы Анны, неотлучна, неподвижна. Ря-

Василе Андру. Свадьба после смерти

дом, по земле, плывут чужие тени. Мы идем все дальше, дальше,
неся на спине солнце, как свой крест. Удушливая жара не спадает и угрожает длиться долго — зной, как норовистый конь, дергается внутри нас. Люди выглядят измученными, не зная, куда
[ 49 ]
деться от солнца, стараются представить иней, снег. А я очень ИЛ 8/2022
благодарен Анне за то, что она обязывает меня пребывать вот
уже несколько часов под палящими лучами, мне по душе лето,
свихнувшееся от зноя, от обнаженных девушек на берегу Черного моря и от золотого песка, который вот-вот расплавится.
“У тебя южный темперамент”, — сказала мне Исидора на берегу Бистрицы, когда мы с ней занимались любовью на земле,
в высокой траве. “А что ты имеешь в виду под южным темпераментом?” — спросил я, и она пустилась в объяснения, которые
трудно было соотнести со мной, однако они мне нравились.
Самому было лень рот открывать, но льстило, что она говорит
без умолку обо мне. Я слушал ее, переполняясь гордостью.
Одно время Исидора писала мне длиннющие письма, в которых в основном говорила обо мне. Господи, чего только она
не вспоминала! Воспроизводила небольшие сцены, словечки,
перефразировала меня, заставляла вновь пережить пережитое.
И мне казалось, что я много для нее значу, что я завладел ее душой навеки. Но все же тревожился, боялся ее потерять, хотя
тогда подобной перспективы предвидеть было невозможно.
Исидора поселилась в моем сознании, как существо, завоеванное раз и навсегда, — победа без особого блеска, но все же уверенная. И Исидора, и Адрианна — обе были тем моим материком, на который никто не смел посягнуть и куда я спокойно мог
вернуться из любого путешествия. Вот так я себя обманывал.
Влад надо мной потешался: “Почему бы тебе не разрешить
этот треугольник по-восточному?” Он, по-видимому, полагал,
что я в затруднительном положении, хотя у меня, по правде говоря, подобного ощущения не было. Мой друг мне сказал: “Ты
очень мягкий человек, бурные разрывы не для тебя. Обставь
достойным образом квартиру, а потом — да-да, это стоит попробовать, увидишь, будет прелюбопытно — сведи их друг с другом,
не открывая ни одной своих намерений. Будь с обеими обходителен и ласков, дай им возможность привыкнуть друг к другу,
пока у них не зародится идея совместного приготовления обеда. Идея общего ведения хозяйства и общей семьи будет закрепляться день за днем. Для начала выдели каждой по комнате, и
каждая будет думать, что вторая живет у тебя временно и что
между этой второй и тобой существует какое-то дальнее родство, что-то по линии прабабушки дяди. Ты будешь стараться соблюдать полный нейтралитет, пока отношения не устоятся и
пока в женщинах не выработается рефлекс дружбы втроем.

[ 50 ]
ИЛ 8/2022

Они в конце концов подружатся и не захотят расставаться —
сам знаешь, как велика сила привычки”.
В другой раз то же самое сказала мне Исидора (как сговорилась с Владом!). Она тоже сочла, что я в затруднительном положении, и, разумеется, желая пооригинальничать, произнесла:
“Тебе еще не приходило в голову идея брака втроем? Странностранно, ведь ты такой изобретательный. Уже пора бы объявить, что нам следует решиться на единственно разумный
брак — втроем... О, это было бы великолепно! И не притворяйся, что тебя это не волнует. Ну, давай, говори, кто будет моей
подругой? Какой у нее рост, талия, темперамент, уживемся ли
мы с ней? Надеюсь, она не слишком скандальная? Как мы поделим домашние обязанности? Кто из нас будет фавориткой? Это
мне очень важно знать. Никогда нельзя предвидеть, кто станет
первой женой султана? Какие у меня шансы? Я скромница, за
первое место не борюсь, хотя оно и почетное, особенно когда
его назначаешь ты. А ты не подумал, что из-за этого самого первого места в твоем мини-гареме могут начаться разногласия и
мы вцепимся друг другу в волосы? А?.. Зато какими замечательными будут у нас долгие зимние вечера, когда мы, твои жены,
усядемся у камина и станем вязать чулки! Или нет — одна будет
крутить веретено, прясть, а другая кипятить молоко, и вместе
мы будем мило петь фольклорные песни, лучше всего в современной обработке. А потом начнем судачить о тебе, наш милый
муженек, — а ты в это время будешь далеко: в очередном путешествии или на поле брани...”
Этот день просто навалился мне на плечи. Сильно болят
глаза. Наверно, из-за интенсивного света, пронизавшего все
мое тело. Предметы, на которые я смотрю, не имеют четких
контуров, подрагивают. Что же это у меня со зрением? Пройдет — не думаю, что это тревожный симптом. Как и то, что у меня все плывет перед глазами. Я слишком ссутулился, надо держаться — я ведь жених. Выше, выше голову! Я — жених! Спина
прямо-таки окостенела, идти все труднее. И куда подевалась
эластичность моих мышц?
Интересно, и в античном мире молодых девушек обряжали
невестами, если они умирали, не успев выйти замуж? Когда родился этот обычай? Действительно, при даках? Какой чудесный и в то же время таинственный, прямо мистический обычай был у моих древних предков! Дохристианский... В женихе
должно было быть нечто от воина, красивого и победоносного. Он шагал с опущенной головой за гробом, сделанным из
древесного ствола, — на груди букетик как символ данной им
клятвы, от которой невозможно отступить. Шел со свадебными гостями-свидетелями знойным летом, и макушку его пекло

Василе Андру. Свадьба после смерти

жгучее солнце — огромное, горячее, грузное, оно наваливалось
затем ему на плечи...
Разве слово “mire” (“жених”) не от латинского “miles” (“воин”)? И разве сие не доказывает насильственного венчания дак[ 51 ]
ских женщин с римскими солдатами, захватившими Дакию в ИЛ 8/2022
начале нашего двухтысячелетия и перебившими при этом почти всех мужчин-даков?
“Mire”... Это слово могло означать тогда конец войны между
римлянами и даками, возрождение жизни. Его открытые гласные местного, карпатского происхождения, в них мне слышится восклицание воина, сбросившего оружие с израненных
плеч — с плеч сильных, готовых к любви. Это слово жизни. Продолжения рода. Это соглашение жить дальше совместно, соглашение, скрепленное чистейшим растительным маслом из придунайских подсолнухов, соглашение, навеки запечатленное у
нас на челе. Потому что мы даки. Были и есть. Свободные даки!
Это слово означает свободу от рабства, оно высечено на
лбу наших женщин, наших мужчин.
Я слышу внутри себя голоса из далекого времени, которое
мы условно называем античным, но оно ведь так близко к нашему. Две, три тысячи лет — лишь фаза дыхания, всего лишь глубокое наполнение легких кислородом, всего лишь недолгое путешествие по галактике. Да, во мне пробуждаются голоса из
далекого, туманного временного фонда, множество духов оживает в моей крови, вены ощущают миграции народов... Ах, как
болят во мне мидийцы и персы!..
Да, во мне всколыхнулись голоса, отзвуки мыслей, фразы и
даже отдельные слоги, произносимые сами по себе из-за желания услышать друг друга в неведомом кусочке пространства.
Отдельные фразы выдернуты из какой-то секундной истории — они забыли свой алфавит, потеряли его, а может быть,
не имели вовсе. Не знаю, откуда во мне эти слова, я их не учил
ни в одной школе, но в моей сумбурной памяти они шевелятся.
Это приветствия и слова основополагающие: ХЛЕБ, МИР,
ОГОНЬ... И серьезные вопросы... И вновь приветствия... И
еще звуки, которые никак не запишешь латинским алфавитом,
и нашей фонетике они неподвластны. Я регистрирую их внутри себя, возможно, неточно, но они очень красивы — подобны
МЕЛОДИИ СФЕР! О, если бы вы могли их услышать так, как
слышу их я! Они вошли в меня с лесами-кодрами, в которых
волчьи стаи...
О, сколько солнца, сколько солнца! Оно мощное, как божество со сморщенным лицом, красными от зноя глазами,
обожженной сетчаткой, обгорелыми глазными яблоками, с
вывалившимся от жары языком, который болтается до само-

[ 52 ]
ИЛ 8/2022

го пояса, с облупленной кожей на носу. В этом солнце нет ничего прародительского, весь его раскаленный глобус возник
в эту секунду и в ней продолжает свою жизнь, он — вечное настоящее, и нет в нем ничего, кроме сияния и любви.
Моя тень опять лежит возле Анны. Скользит под прозрачной вуалью меж оборочек ее платья, опускается на ее плечи.
Солнце, изобретательное, как стебель травы, сообразительное, как божья коровка, придумало этот путь к Анне, этот способ приближения к ней. Оно, солнце, согрело ложе невесты,
отобрало у меня мою длинную тень на этой горячей дороге и
повело ее к Анне, и тень все бежит передо мной, как молоденькая гаремная красавица, боящаяся первой брачной ночи, —
еще целый месяц будет она бегать по дворцовому лабиринту,
не отдаваясь в мужские руки... А ложем невесты будут камни,
песок, корни и первородная глина... Это ложе высушило, выжгло солнце для нас... Солнце породило и тень мою, впитавшую в себя материю моего тела...

VIII
Над дверью вывеска “Кооператив”. Написано красными трафаретными буквами, такие вывески есть в каждом селе. А рядом —
“Сельскохозяйственная артель Мушатены”. Строение, в котором теперь кооперативный магазин, ветхое, неухоженное, без
ограды и без будущего. Обращенная к дороге стена заляпана
грязью, штукатурка тут и там пооблупилась, у стены нагромождения ящиков с пустой тарой. Однако, несмотря на плачевный
вид, строение все же вызывает некоторое уважение — оно излучает дух старины, с которым нельзя не считаться. Покосившиеся стены и те заставляют размышлять о былом, об истории. Даже запущенность не может перечеркнуть престижа старины.
Строение ютится между яблонями и крапивой и напоминает
старичка, который прячется в зарослях воспоминаний.
Входная дверь смещена куда-то в угол — нелепая, отжившая архитектура. Зато это самое большое здание из всех, что
нам встречались на пути. Судя по его планировке, оно несколько экстравагантно для сельской местности. Исключено,
чтобы владелец дома мог предвидеть теперешнее его предназначение. Скорее всего, это был жилой дом, принадлежавший какому-нибудь местному богатею: кулаку, мелкому помещику. Тот, потерявший собственность и напуганный ходом
истории, вынужден был покинуть село глубокой ночью, тайком. Погрузив на подводу все, что казалось ему наиболее ценным, и усадив туда же свое немногочисленное семейство, он
попытался угомонить без конца причитавшую супругу. Сам

Василе Андру. Свадьба после смерти

он тоже был убит горем, и тоску его еще усиливало безмолвие
спящего села. Он шагал рядом с подводой, тяжело понурив
голову. Их сын, парнишка лет тринадцати, который недавно
прочитал книгу о Робинзоне Крузо и теперь только и ждал
[ 53 ]
подходящего случая, чтобы удрать из дому, казался беспеч- ИЛ 8/2022
ным. Нет, нельзя, конечно, сказать, чтобы подросток совсем
уж не понимал, что происходит, но он романтизировал события, и ему хотелось проявить смелость. Он знал, что родители его чувствовали себя хозяевами в селе, мог судить об этом
хотя бы потому, что видел отношение отца к крестьянам, —
их семья властвовала здесь на протяжении долгих лет. И этот
мрачноватый финал позволял порезвиться его воображению
и причислить отца к тем коронованным особам, о которых
он читал и которые тоже убегали в поисках убежища в бурные ночи истории. Вот потому сын — внешне само послушание — строго взглянул на мать, сидевшую на дорогом свернутом ковре и продолжавшую всхлипывать, и презрительно
посмотрел на отца, который, еле ноги волоча, вел под уздцы
лошадь, шел ссутулившийся, убитый горем. Когда выехали за
село, героические фантазии парнишки куда-то улетучились, и
он, прикорнув, уснул на подводе. Позже ему будет неприятно
вспоминать этот эпизод, и он сочтет его куском чужой биографии...
Священник опять просит Всевышнего упокоить душу Анны, просит у него мира и вечной памяти. И вновь читает
Евангелие. Над похоронными дрогами вижу новое вышитое
полотенце. Стало быть, еще через одни “врата” предстоит
нам пройти. По-моему, священник этот текст уже читал. Может, он всегда повторяет дважды свои любимые отрывки?
Или просто стал читать там, где раскрылась книга? А впрочем, могу ошибаться, ведь я ни разу не слушал текст от начала до конца. После вступительного библейского стиха я отвлекаюсь и уже ничего не слышу. Во всем виновата
специфическая интонация — монотонный тихий речитатив
убивает смысл слов. Мысли мои выстраиваются в вереницу
собственных стихов, которые мне кажутся библейскими, и
они заменяют собой тексты священника. А его голос — это оркестровка моего диалога с Анной, с селом, с тенями. Этот голос с небольшими григорианскими модуляциями становится
для меня окружающей средой, идеальной для моих грез.
Перед глазами возникают слова “Начальная школа”, которые вызывают во мне умиление. Двор порос высокой травой — сразу видно, что по этому двору давно никто не ходит.
Разгар каникул, тишина полнейшая. Но шум и гам школьных

[ 54 ]
ИЛ 8/2022

перемен вобрали в себя и травинки, и спинки козявок, и жучков с их хитиновыми надкрыльями.
Во всем ощущается ностальгия по началу учебного года, по
пятнадцатому сентября, такому же, как при мне. Я приходил в
школу первым с тонюсенькой тетрадкой в руках. На спортплощадке происходило торжественное открытие нового учебного
года — с длинными речами, с директором, с родителями зубрилотличников, и все разодетые, довольные собой, уверенные, что
без них, таких важных персон, и Земля бы не вертелась. Одним
словом, собиралось множество народу, у всех детей вокруг головы была повязана радужная лента — украли с неба последнюю
радугу, разрезали на кусочки, поделили между собой. И все эти
распрекрасные школьники принесли в тяжеленных ранцах воспоминания о каникулах...
Монотонное, заунывное чтение текстов Священного Писания почему-то пробуждает во мне неожиданные воспоминания.
Два года назад, в конце сентября, я был у Адрианны. Она рассказывала о своей школе, невероятно ее идеализируя. Создавалось
впечатление, что речь идет о чем-то знаменитом и легендарном,
о чем-то среднем между замком Комбург и Массачусетским технологическим институтом. Лицо Адрианны полыхало, она походила на средневековую весталку — да-да, времен ведьм и черных
литургий. Говорила она с большим пафосом и с теми обманчивыми переливами голоса, которые свое превосходство прикрывают самоиронией. Она говорила: “...постольку, поскольку...
отнюдь не... инженеры... авторитетное мнение... научная атмосфера... наивысшей требовательности... и принципы...” Но вот
что любопытно! Я не слушал, до меня доходили лишь обрывки
фраз и звонкие слова с хрупкой розовой плотью и соблазнительными формами — слова со светлыми длинными волосами, тонкими руками и колдовскими взорами. Я следил лишь за движениями губ Адрианны. Когда говорит красивая женщина, мне
безумно нравится следить именно за движением ее губ, я не в силах от них оторваться и не желаю концентрироваться на смысле
слов... Движения губ зачаровывали меня, я не воспринимал того,
что говорилось, а думал о другом — о том, как прикоснусь к этим
изумительным губам, как они обожгут меня огнем, как сползут с
нас все одежды, и пламя желания, страсти охватит нас целиком,
до последней клеточки... Губы Адрианны необыкновенного, особого, удивительного рисунка. Трудно представить, как она рискует с такими губами, таким совершенным телом и интеллигентными глазами появляться в толпе. Ведь ее облик — оскорбление для
уродин и идиотов. Боюсь, как бы ее не поколотили когда-нибудь
за такую красоту, — очень опасно выходить из дому, когда у тебя
такой красивый рот и такие умные глаза.

Василе Андру. Свадьба после смерти

Господи, Адрианна, у тебя есть книги и сила воли, как просто
жить тебе на белом свете! У тебя крепкие нервы и великолепное
тело. В душе твоей нет места сомнениям. Ночь существует для
отдыха, а день для работы — от восхода солнца и до намеченно[ 55 ]
го тобою часа. Какие-то несгибаемые предки передали тебе че- ИЛ 8/2022
рез гены уверенность в словах, мыслях и непоколебимость в решениях. Ты получила в наследство тело, которому не дано знать
хвороб и тогда, когда тебе будет за шестьдесят. Ты наделена
умом, который не заморочишь баснями... И твоя комната походит на лабораторию алхимика. Мою сущность ты расстилаешь
на столе, подобно пергаменту, сверху чертишь продольные и
поперечные линии, кружочки и режешь на куски, подготавливая какой-то фантастический проект. А я в это время ощущаю себя крошечной средневековой страной в центре Европы, которая то и дело терпит поражение, однако вновь и вновь
ввязывается в военные авантюры.
Ты мне подсказываешь всевозможные престижные должности, которые я могу заслужить “честным трудом” (последнее ты
особо подчеркиваешь, дабы выгоднее представить свои честолюбивые претензии). Ты определяешь мне темы книг, которые — если я их, разумеется, напишу — принесут мне научные
титулы. Ты прямо-таки размахиваешь у меня перед носом моим
именем и десятком громких титулов, каллиграфически воспроизведенных на визитных карточках. Помешанный на званиях
был бы от них в полнейшем восторге. Тебе кажется, что мания
величия присуща всем — это так же банально, как вор, скрывающийся под личиной честного человека.
Милая, я отвечаю тебе, что все это меня мало волнует. Ты
выказываешь недовольство, гневаешься на меня за спокойствие, равнодушие к твоим словам, тебя не устраивает мое положение рядового сотрудника, который почти механически выполняет свои обязанности, ожидая, что к концу года его труд
будет замечен, оценен, поощрен, что его повысят в должности,
дадут премию, пошлют куда-нибудь за границу (после того, как
все там уже перебывали). Повторяю, милая, титулы, почести,
слава меня не интересуют. Сам поражаюсь, с каким остервенением я работал два года над конкурсным проектом. Влез в это
дело без особого желания, а потом увлекся, преисполнился рвения, вообразил себя победителем, даже восхищался собой. Ах,
тщеславие, честолюбие! Сколько бы ты не жил на свете, тебе угрожает опасность служить этому темному божеству.
Исидора же, часто слышавшая, как я пою, посоветовала
мне пойти в эстрадные певцы. Она ссылалась на соблазнительный пример: у нее есть одна знакомая, врач, красивая, большеглазая, которая сделалась эстрадной знаменитостью, причем

[ 56 ]
ИЛ 8/2022

это не мешает ей оставаться врачом, занимающимся частной
практикой. Исидора убеждена: стоит удачно исполнить однуединственную песню, и ты выйдешь на эстрадную арену, затем
последуют зарубежные гастроли, и никого уже не будет интересовать, сколько книг ты прочел, сколько лет учился, сколько
научных трудов опубликовал и какова тема твоей докторской
диссертации. “У тебя очень красивый голос, — вздыхала Исидора. — Если бы у меня был такой...” И мне было ужасно жаль,
что я не могу сунуть руку себе в горло, как в карман, вытащить
оттуда свой голос, протянуть Исидоре и сказать: “Бери, пожалуйста, и будь счастлива!”
Петра поседела. Девчушка, Даниэла, подросла — теперь рост
ее, на мой взгляд, метр двенадцать сантиметров. Может быть, я
ошибаюсь. Но как же она умудрилась так вытянуться прямо у меня на глазах? Спина Штефана согнулась еще больше — совсем
горбун. Нет, нельзя придавать значения таким пустякам. Приняв их за абсолютную реальность, я сам насмерть перепугаюсь...
Штефан все стареет и стареет. Даниэла все растет... Мне кажется, что из дому мы вышли давным-давно. Но как не обмануться?
Где объективное подтверждение моим ощущениям? Ладно,
пусть пройдет еще какое-то время, пусть еще что-нибудь произойдет, и тогда все само собой разъяснится.
Из моего сознания, как с башни замка, спускается Адрианна и приближается к Анне. Обе среднего роста — кожа белая,
фигуры изящные. Встав из гроба, Анна поплыла, полетела на
высоте всего лишь нескольких сантиметров от земли. Адрианна все время идет рядом с ней, словно явилась сюда только
для того, чтобы сравнить себя с Анной. Вокруг Адрианны стена строгости из множества книг, впихнутых в ее черепную коробку, многочисленных рефератов, прочитанных на сессиях
Филологического общества, статей, опубликованных в специальных журналах, стена из горы бумаг, пробитых насквозь
ее неистовой, бешеной пишущей машинкой. В Адрианне —
видимо, от постоянного пребывания наедине с собой — утвердилось чувство ложной независимости от людей, абсолютно от всех: однажды появилась на свет, однажды отойдет
в мир иной, а интервал заполнен чем-то, дающим ей право на
превосходство. Это странное, обманчивое превосходство без
борьбы и сопоставления. Адрианна напоминает человека, который по десять раз на день умывается, испытывая нелепое
удовольствие от мысли, что один он чистый, а все человечество грязное... Возможно, сейчас Адрианна инстинктивно
одолжила бледность лица Анны, и теперь она мне видится
мертвенно-бледной, смирившейся с собой, усохшей из-за равнодушия к окружающему миру.

Василе Андру. Свадьба после смерти

Внешне Адрианна игнорирует Анну. Та, напротив, держится с этой заносчивой горожанкой очень тактично и приветливо. Адрианна ей симпатична и могла бы стать ей хорошей
подругой, будь у них в запасе побольше времени, чтобы сбли[ 57 ]
зиться, открыться друг другу и отказаться от целого ряда ус- ИЛ 8/2022
ловностей, которыми они напичканы до отказа... Однако Адрианна, ничего от меня не требуя, не считая себя брошенной
ради другой, не иронизируя и не упрекая меня, что я над ней
издеваюсь, унижаю ее, уходит. И в лице ее нет ни тени ревности, соперничества.
А в это время Анна приближается тенью к моему уху и старается изо всех сил произнести одно слово, подать мне некий
знак. Она касается губами моего уха, виска, но слова не пробиваются ко мне — между словами и мною водоворот страха. Ее
белая тень завершает полет над землей и ложится обратно в
гроб, опечаленная тем, что не удалось сказать мне то, что хотелось, не удалось открыть сердце, вырвавшись из оболочки своей теперешней жизни. Анна делает еще одну попытку — рисует
губами несколько слов, буквально вонзает их в меня. Слоги выглядят посиневшими, будто рождены ртом утопленницы. Я пытаюсь составить из них одно слово на сложном языке желаний.
Случайно повернувшись, вижу плачущего мужчину — взрослый человек и плачет. Слезы настоящие, крупные, они скатываются по его суровому лицу, как твердые кристаллы, оставляя на
коже глубокие следы-траншеи. Он смахивает их руками, но
слезные железы никуда не делись, и слезы снова запечатлеваются у него на лице как шрам на душе, как память об этом дне.
Не каждую слезинку удается ему ухватить рукой, отдельные, докатившись до скул, срываются на землю, разбиваются. Почему
его одолел плач? Как вошла в него эта жалость? Может быть, он
подумал о собственной смерти, о неизбежности конца, или в
нем пробудилась мысль о том, что все они — единая семья, весь
народ — одна семья, особенно малый народ, который теснят
большие... А возможно, ему передалось чужое страдание, ведь
скорбь заразительна, слезы — как инфекционная болезнь. Увидишь слезы в чьих-нибудь глазах, и волнение передается сердцу
по нервным каналам, доведенным до белого каления. Существует прямая связь между эмоциями и реакцией глаз. Скорбь от одного человека к другому распространяется очень быстро, она
солидарна со скорбью другого. Но кто может точно знать, что
сейчас происходит в сердце этого человека? Какой знак из мира иного был ему послан? Кто знает, в какую бездну заглянуло
его внутреннее око, его третий глаз? И я весь наполняюсь слезами, как кувшин родниковой водой, словно кто-то извне вливает в меня слезы — весь я полон уже ими по самые глаза...

[ 58 ]
ИЛ 8/2022

Даниэла растет с сумасшедшей скоростью, скоро она сравняется со мной ростом. Я зримо вижу, как размножаются клетки ее юного тела, — это ускоренное развитие. Периферийные
клетки отделяются, отторгаются от нее, парят в воздухе, садятся на землю. Вот он, снежный покров из молодых периферийных клеток. А на месте отторгнутых появляются новые клетки,
взрослые, причем в таком темпе, объяснить который не может
ни одна наука. Периферия постоянно подвержена вмешательству извне, контуры сами лишены контура, оболочка не отгораживает, не отделяет от внешнего мира, а соединяет с ним...
Миллионы клеток ежеминутно отрываются от гладкой и свежей кожи Даниэлы, миллионы микрочастиц — это бурный процесс. Я прямо-таки физически ощущаю ее живые частицы, парящие передо мной, вокруг меня, я дышу ими, вбираю их своим
телом, а девчушка вдыхает меня. Со всеми нами происходит одно и то же: все мы безвозвратно распыляем свои тела, вдыхаем
друг друга, перевариваем друг друга, как пищу, перерождаемся
один за счет другого, впиваемся друг в друга. Здесь происходит
великое слияние человеческих душ и тел.
Своего Даниэля я попытался увидеть три недели назад, но
мне не позволили. Может быть, и он растет в таком сумасшедшем темпе? Растет, не вдыхая моих клеток, не строя из них своего тельца. К великому сожалению, мои родительские атомы
вне его. Нет меня и в его будущей половой зрелости, он станет
взрослым, не питаясь мною — моей душой и сердцем, — не дыша мною, не утоляя жажду одной и той же водою, не следуя одним и тем же принципам. Он растет чужим! А я распыляю свое
тело, кровь, любовь, существование среди других людей... Интересно, узнаю ли я его, своего сына, когда однажды случайно
встречу?.. Почему ты, Исидора, не позволяешь мне увидеть сына? Боишься своего супруга? А ведь он никакого права не имеет препятствовать тебе в этом. Ему страшно не хочется, чтобы
мой сын привык ко мне, полюбил меня — он предпочитает,
чтобы я был чужим для моего сына. Ради Бога, Исидора, разреши мне его увидеть, я не отберу его у вас, не причиню никакого зла, не заражу никакой болезнью — болезни миокарда не инфекционны, сердечные боли касаются лишь их обладателей, в
один прекрасный день мое утомленное, измученное сердце
замрет в своей пещере, отказавшись перекачивать кровь, питать тело жизнью, подносить мне кусочки неба с дольками
солнца.
Ты придумываешь все новые и новые отговорки, чтобы
держать меня на расстоянии: то у мальчика корь и он не выходит из дому, то он у твоих родителей в деревне, у бабушки
с дедушкой. Но я-то знаю правду: это супруг тебе не позволя-

Василе Андру. Свадьба после смерти

ет! И если ты совершенно случайно встретишься со мной, несколько дней потом не будет в твоем доме покоя и мира...
Двое крестьян, стоявших на обочине дороги, примкнули к
процессии. С пристрастием взглянув на Даниэлу, обнаружи[ 59 ]
ваю, что она вытянулась еще на несколько сантиметров, вырос- ИЛ 8/2022
ла из платьица, и оно теперь короткое-короткое. Штефан горбун горбуном. Что это с его спиной, отчего она так согнулась?
За несколько часов постарели абсолютно все. Может быть, сами они этого и не ощущают, но для меня, глядящего на них свежим глазом, это совершенно очевидно. Однако точно вычислить, насколько все мы постарели, я не в силах. Время исчезло
незаметно, никто и не знает, сколько часов мы в пути! Да какое
там часов! Вначале у священника были румяное лицо и энергичная походка, живые яркие глаза и сравнительно короткие волосы. Теперь же вижу, что волосы у него седые, глаза тускло-серые, походка тяжелая, спина согнута. Да, такой был приятный
крепкий мужчина и во что превратился! Прямо сердце сжимается от жалости, когда вижу, что он еле ноги волочит. Хочется
подойти и предложить: “Залезайте-ка ко мне на плечи. И мне
тоже худо, но иду я все же чуть поживее, так что не стесняйтесь,
понесу вас на себе”. А музыканты играют нечто напевно-растянутое — такого еще никому не приходилось слышать, это музыка другой эпохи, будущей, она еще не сочинена, ей только предстоит родиться. И никто ее не слышал никогда, поскольку ее
попросту нет...
Процессия, обрастая новыми и новыми людьми, несколько
оживилась, вступив на тенистый отрезок дороги. Тут место сырое, щедрая растительность так и прет из земли наружу, одурманивая нас своими ароматами. Мы сейчас находимся недалеко от школы — дорога здесь узкая, обсаженная по обеим
сторонам деревьями, в основном орехами. Под ними и между
ними густая трава, уже подвядший полевой вьюнок, огромные
безумные лопухи, добравшиеся сюда из мезозойской эры, истерический латук со скрюченными стеблями. Но тенистый отрезок дороги, увы, вскоре остается позади, и процессия опять
оказывается на солнцепеке. Солнце встречает нас взрывом
света, радостно обрушивается на наши затылки — горячее, жгучее, будоражащее кровь, пробуждающее жизнь. Знойный воздух и дух травы неудержимо, наподобие алкоголя, проникает в
мое тело. Здесь изобилие зеленой массы, целый мир растительной плазмы, растительной плоти. Как же сумели эти зеленые сущности так вытянуться? Необъяснимую, могучую силу
влила в них земля!
Листья широкие, как ладони дикарок из джунглей — вроде
тех, что на полотнах Гогена. Те — все до единой — так и тянут-

[ 60 ]
ИЛ 8/2022

ся, так и тянутся к мужчинам. Их ладони созрели преждевременно для любви — они стремятся к мужчинам и разжигают в
них страсть. Век их короток, и потому они стремятся быть оплодотворенными. В лицах их панический страх перед уходом
из жизни, страх не оставить потомства. Будто живут всего
лишь один сезон, и если за этот краткий срок не вырвут себе — с мясом! — крупицу бессмертия у мужской половины, то
умрут пустоцветами. Вот потому-то в свой короткий век и охвачены они постоянным желанием любви...
Передо мною опять стелется моя длинная тень, изломанная посередине. Надломленная половина встала возле Анны.
Но неподвижность ей не грозит из-за тряски похоронных
дрог. Вот она упала под колеса, вот снова встает на ноги. Тень
перенасыщена атомами моего тела, я физически ощущаю ее
вес. В ней есть органика — нити сосудов, мышцы и даже любовное желание. Под конусом моей тени Анна как в укрытии.
Сейчас моя долговязая тень, у которой живое человеческое
сердце, улеглась на ее тело, а тень моей груди имеет живое человеческое сердце, состоящее из микроскопических частиц,
и такую же кровь. А у тени моих рук пять пальцев, живых и
гибких, они могут крепко, по-мужски, сжать тонкую девичью
талию. Меня пронзает дрожь. Солнце нас с Анной изолирует
от других и горячо обнимает. После мгновения радости, райского блаженства следует падение тени под колеса, тишина.
Где я, что со мной? Измеряю глазами нашу свадебную комнату, нашу брачную спальню. Вместо глухих стен — огромный
стеклянный купол горизонта. Интимная комната расширилась поначалу до размеров нашей маленькой страны, затем —
целого континента.
От глаз моих и тела отделяется любовь, как отделяется кора от ствола молодого деревца. Или как отрываются от ветки
и падают в девчоночий подол переспелые плоды. Ударяясь
же о голую землю, они удобряют ее, оплодотворяют.
Потом мираж исчез, рассеялся, и я уже вновь среди них,
среди этих крестьян, — шагаем бок о бок. Слышу, как за спиной моей тихо переговариваются. И этот вроде бы безразличный полушепот, негромкий гул, окружающий меня со
всех сторон, постепенно отдаляют меня от сверхвысокого накала ощущений, от только что вспыхнувшей любви и неудержимой страсти — страсти на грани безумия, на грани полной
потери рассудка, хотя сердце мое все еще стучит неровно и
громко, словно вольная птица в клетке, и чувство еще звенит
во мне, как колокол на самой высокой колокольне. А тень
моя, отброшенная вперед, затоптанная, измученная, делается все невесомее и незаметнее.

IX

Василе Андру. Свадьба после смерти

Я в конце концов осознаю, что дорога до кладбища не такая уж
длинная, да, совсем не длинная! Просто остановки, обходы, мо[ 61 ]
литвы, причитания, церемониальный шаг, значительность со- ИЛ 8/2022
бытия, насыщенность переживаниями делают путь вдвое, а то
и втрое длиннее. Стало быть, ощущение усталости не связано с
расстоянием, которое мы одолели, и тем не менее все страшно
устали. С трудом продвигаемся вперед, словно все мы уже родились усталыми от усталых родителей. Присесть бы на землю, на
травку — где-нибудь на обочине дороги. Ведь обочины, поросшие травой, как раз и предназначены для отдыха утомленных
путников. И когда мы прижимаемся к дороге подошвами, та догадывается, что нам необходим роздых. Чувствую, как она изо
всех сил старается стать поглаже, поровнее, вытягивается,
зная, что именно так может заставить нас идти дальше, не останавливаться. Пятками ощущаю трепет дороги, ее внутреннее
напряжение, стремление вытянуться в длину. Я знаю ее эластичность и обращаю на это внимание Штефана:
— Посмотрите-ка, дорога опять расширилась на целых четыре сантиметра...
Мне никак, ну никак нельзя усесться на обочине — существуют правила приличия, есть обычай. Ведь мы — то есть я и моя
невеста — находимся в центре внимания. Это наш праздник, на
который собралась вся деревня. Это наш день. Все пришли ради нас, но слушаться нас никто не обязан. Впрочем, никто и в
самом деле нас не слушается — все мы подчиняемся древнему
ритуалу. И никто не дает никаких указаний. Даже священник и
тот не руководит, а лишь следит за тем, чтобы ритуал соблюдался, чтобы все было сделано правильно. Идет он ровным,
размеренным шагом — наверное, к тому его побуждают еще и
многослойные парчовые одеяния. Тело его подчиняется епитрахили, черной мантии. Даже цвет одежды строго им соблюден. Он облачился таким образом, чтобы сыграть определенную роль, вжился в нее и напустил на себя суровость. И все
равно даже он не является предводителем процессии — так у
кого же попросить разрешения остановиться? Кому сказать:
жених с невестой просят остановки, вы вольны делать что вам
угодно, идти куда хочется — вперед, назад, мне до вас нет дела,
я вам ничего не сделал ни дурного, ни хорошего, и невеста тоже зла вам не причинила.
Старею. Не подумайте, что говорю это ради красного словца. Это не просто субъективное ощущение, не иллюзия — у меня есть доказательства, я замечаю признаки старения, которые
меня тревожат. Когда же было утро? И как успело пролететь

[ 62 ]
ИЛ 8/2022

время? Когда мы родились? Когда умрем? Признаки старости
налицо: затрудненное дыхание, дрожание рук. Нет былой уверенности движений, чем я когда-то гордился. Пальцы меленько
вибрируют. Зрение ослабло, уже не различить букв на траурной
ленте, свисающей с венка. Впрочем, тут и зрение излишне, ведь
я знаю, что там написано — либо Анна, либо вода, либо хлеб.
Я сгорбился — это видно по тени: солнце рисует у моих
ног горбатую изломанную тень. Мне даже страшно признать
ее своей. Отрекся бы от нее, но как — она выплывает прямо
из-под моих ног. А какая прямая тень была у меня еще совсем
недавно! Горделивая, высокая, стройная, как тополь, и крепкая, как древесный ствол!
Остановлюсь-ка я возле беседки, отломлю потолще ветку,
смастерю себе посох, чтоб облегчить дальнейший путь. Я приглядел впереди такую беседку. И не я один. Уже многие, отделившись от общей массы, ломали ветки, делали палки. Никогда
бы раньше не подумал, что прибегну к помощи посоха, гордость бы не позволила. А теперь мне плевать на гордость, на
тщеславие. Отделяюсь от кортежа и, перемахнув через канаву,
приближаюсь к дереву, ломаю ветку. На ходу обрываю листья,
чтобы не отстать от своих... Стоило мне чуть замедлить шаг, как
меня сзади принялись толкать руками, ногами. Крестьяне продолжали свой путь — если жених отстает, это еще не повод, чтобы замедлить ход. Да, с посохом и впрямь полегче. Теперь я иду
быстрее... Размышляю о себе и невесте. Уже и не знаю, когда
именно началась наша свадьба... В ранней молодости мы не
слишком долго выбираем, торопимся, даже родителям стараемся не все говорить и уж наверняка не просим их благословения,
хотя они, разумеется, кое-чему могли бы нас научить. Вот я выбрал тебя. А ты чем-нибудь вдохновила меня на это? Ты проникла в мое сердце, в мою душу, словно легкий шелест крыл, ты наполнила мозг мой и рот теми единственными словами,
которыми я попросил твоей руки? Была ты в моей крови, когда
я просил тебя стать моей женой? Хлестнула меня по горячему
сердцу белым крылом ангела?
Итак, мы начинаем свой путь и идем, идем, идем, пока
вдруг не обнаруживаем, что один из нас угас, ушел туда, откуда нет возврата. А другой уже стар. Свежий — из зеленой ветки — посох сгибается под тяжестью моего тела. Как бы не сломался он именно сейчас...
Не я один худо выгляжу. У всех спины согнуты, все хромают от изнеможения. И вот уже мы — кортеж из одних стариков. А может, ничего не произошло, но я вижу людей такими,
какими они станут через десять-двадцать лет. Вылетев за пределы земного времени, зрение мое различает их в иной пер-

спективе... Ряды людские с чудовищной скоростью редеют,
потом пополняются, и все возвращается на круги своя.
Волосы у Петры белым-белы. Шаги Штефана все тяжелее и
тяжелее. Предлагаю ему опираться на мою палку — пусть разом
[ 63 ]
послужит нам обоим. Дойдя до следующего дерева, я и ему отло- ИЛ 8/2022
мил ветку. Он низко опустил голову — не хочет выдать своего
возраста, напугать меня своей старостью. К чему такая предосторожность? Стыдиться тут нечего — открыто смотрите на свое
дряхлое тело, вялое сердце, старческий ум. Взгляните на себя
как на лишенного бессмертия. Будьте, прошу вас, хоть раз в
жизни честными с самими собой, признайтесь, что терять вам
абсолютно нечего! Откуда в вас эта твердолобость, самохвальство, надувная храбрость? Живите хоть сто, хоть двести лет,
все равно не избавитесь от зазнайства и позерства. Так хоть раз
наберитесь духу признаться: вот я какой и никакой другой...
Невдалеке показалась старая серая церквушка. До нее уже
рукой подать. За спиной слышу приглушенные голоса, шепот, даже попискивание — в монотонность привнесено некоторое оживление, ведь скоро конец испытаниям.
Колокола на колокольне встречают нас ливнем анахронических звонов...

Скоро мы окажемся на территории церкви. Ограду по-хозяйски подновили. И колокольня новая. Внимательно ее разглядываю, сгорая от любопытства — а старая куда подевалась? Рухнула дождливым летом? Или сами крестьяне ее разрушили после
какого-нибудь несчастного случая? Забрались, скажем, двое ребятишек туда, один сорвался и разбился насмерть — вот и покарали крестьяне старую колокольню за гибель ребенка. А может,
прознали, что под ней когда-то был зарыт клад? И разрушили в
надежде откопать его? Ведь у нас много кладов таится в земле —
еще со времен турок... А вдруг старая колокольня являлась музейной ценностью, потому ее разобрали и перенесли в городской музей? А скорее всего, священник, человек, судя по всему,
инициативный, убедившись, что народ не очень-то ходит в церковь, решил заманить их в храм новой колокольней... Звонят
три разные по величине колокола, надрываются изо всех своих
бронзовых и серебряных сил. Из этого звона образуется, отливается огненная стрела и вонзается каждому из нас прямо в
грудь, в сердце. В незастекленных окнах колокольни стоят дети
и смотрят, как мы проходим.
Вот и ворота. Они не так уж широки, а народу много, так
что надо соблюдать очередность. Позволяю тем, которые

Василе Андру. Свадьба после смерти

X

[ 64 ]
ИЛ 8/2022

слишком уж торопятся, пройти первыми. Четверо мужчин
подняли гроб и установили его на ступенях храма. Священник
опять принялся читать евангельские тексты. Пока я туда дойду, он, вероятно, закончит чтение. А я не слишком и спешу, уступаю людям дорогу, чтоб пройти без толкотни... Священник
закрыл Евангелие, гроб переносят в храм. Я на минутку задерживаюсь во дворе и делаю пару самостоятельных, неритуальных шагов. В церковном дворе осталось еще несколько человек, они между собой переговариваются, один уселся на
траву — счастливчик! Кое-кто остался за воротами — то ли покурить решили, то ли улизнуть тайком домой. Я их понимаю.
Выжидают, чтобы я зашел в церковь — при мне смываться неловко. Да пусть уходят, кто их держит, я, что ли? Двое так и делают — поворачиваются, отчаливают...
Вхожу в храм. Прохлада. Гроб установлен на столе, покрытом большим шерстяным ковром. По углам горят свечи в высоких церковных подсвечниках. Гроб окружен тесной толпой людей. Меня пропускают, уступают место...
Весь пол устлан крестьянскими коврами и дорожками. Я и
представить не мог, что обычная сельская церковь может
быть так богато украшена. Издали церковь казалась миниатюрной, а на деле просторная, вместительная.
Аромат воска и ладана, растекшийся по моей черепной коробке, есть изобретение монастыря — одного монастыря,
синтезирующего в себе все монастыри на свете. В том числе
и тот, в который входим мы с Исидорой. Ни с кем и никогда
я столько не ходил, как с Исидорой, мы посещали соборы, музеи, развалины, переполненные вокзалы, обретенных друзей, вагоны поездов с отшлифованными до блеска поручнями, за которые мы хватались на ходу. С Исидорой связаны
гудки паровозов, километровые столбики, загон для овец в
местечке Стулпиканы. Мы держались за руки и кружили, и
кружили все лето, обезумев от счастья, по магическому кругу
под названием Румыния.
Я расшифровывал старинную надпись на надгробии воеводы, когда Исидора подошла и встала рядом со мной. Не зная,
увлекают ли ее христианские мифы, и чтобы не докучать ей
глубокой стариной, я принялся рассуждать об иконе современного письма. Если отсутствие высокого мастерства в древней иконе обладает притягательностью, то в новой откровенно раздражает — она так и вопиет: я подделка! Изображено
там было Воскресение — этот сюжет преследует меня в последнее время. Потом мы рассматривали богато украшенный
иконостас, стараясь проникнуть в смысл светских символов.
Ведь все зависит от угла зрения — даже Бог может выглядеть

Василе Андру. Свадьба после смерти

светским, мирским с определенной точки зрения, более того,
можно даже попытаться доказать, что он имеет молекулярную
конституцию. И напротив — какой-нибудь обычный предмет,
с которым сталкиваешься ежедневно, подпитанный твоими
[ 65 ]
мыслями, вдруг начинает плакать, ходить... Исидора решила, ИЛ 8/2022
что я впал в метафизические размышления, и я тут же вознесся в ее глазах. В порыве радости она пожала мне руку выше
локтя. Это многозначительное пожатие вскружило мне голову, и я ее поцеловал. Поцелуй, в свою очередь, прервал наши
мысли о высоком и подтолкнул к затяжным объятиям, под потушенным канделябром. Но по спинам у нас вдруг забегал холодок испуга, и мы, прервав объятия в пустом вечернем монастыре, бросились вон...
Священник выходит в центр с кадилом в руке и помахивает
им очень грациозно. Пройдя по прямой линии между людьми
и окурив их ладаном, он застывает возле гроба с намерением
почитать Священное Писание, попеть. Потому кадило передает дьяку.
Я восхищенно отметил про себя изысканную пластику, с которой священник обращается с этим предметом культа, висящим
на цепочке. Ведь священник у себя дома, а все мы — его гости,
вот почему он двигается между нами с такой непринужденностью. Жесты его свободны и естественны — ничего напоказ и
никакого педантизма. Какой же он виртуоз! Сельчане чувствуют, как выросла здесь дистанция между ними и священником —
смущаются, мнутся. Его поддерживает торжественная церковная обстановка, а в свете канделябра пленительной красоты его
темный силуэт очень выигрывает. Фоном ему служит также
множество икон, с которых свисают расшитые полотенца, дух
ладана, яркие витражи высоких узких окон, солнечный свет
достигает в них особого напряжения.
Теперь возле меня стоит некто в очках, он похож на профессора. Его смиренный вид оказывается для меня ключиком
к его прошлому. Сколько лет он живет в этом селе? Думаю, завершив образование, он направился сюда, сочтя, что тут вполне терпимо и он без труда наберет нужный стаж. Разумеется,
он не намеревался поселяться в этой дыре на веки вечные, у него были грандиозные планы. А причина, по которой он здесь
все же остался, яснее ясного, — успех. Это-то его и погубило. В
деревне он не ведал поражений. Его мягкий, чуть склоненный
лоб говорит о благополучии. Его пухлые пальцы доказывают,
что неудачи обошли его стороной. Да, у него не было поражений, которые вынудили бы его уехать отсюда, швырнули бы к
другим ступеням жизни. А у него самого не хватило решимости
на такой жест, чистый, как звезды. Не хватило смелости во-

[ 66 ]
ИЛ 8/2022

брать в легкие огромный объем воздуха, весь воздух с нескольких квадратных километров, а может, со ста, тысячи — чтобы
попытаться найти свое истинное призвание и уже не обманываться более до конца своей жизни. Нет, на такое он не был
способен... Может, если бы его освистали тут, закидали камнями, тогда другое дело.
Сначала он просто отложил свой отъезд на неопределенный срок, однако надежда на жизненные перемены не покидала его. И усиливалась она ощущением собственной значимости,
самостоятельности. На окружающих крестьян он взирал свысока — ведь в отличие от них у него была перспектива реализовать
свои возможности. Эту мысль хранил он в себе, как свой надежный шанс, пока не использованный (вроде крупной суммы на
сберкнижке, запертой на черный день в ящике письменного
стола и позволяющей себя чувствовать важной персоной). Но
мало-помалу становилось ясно, что та сберкнижка — всего лишь
плод его фантазии. Может, она и существовала, но сумма-то на
ней лежала не ахти какая. Уже было решившись однажды перевестись в город, он не нашел в себе сил хлопотать об этом: в селе все просто, все налажено, у него тут нет соперников, он тут
фигура уважаемая как всякий человек с образованием. В селе
требуются минимальные усилия для завоевания авторитета и
получения приличной зарплаты...
Здесь почти все село — сплоченная крестьянская масса. Все
явились сюда ради нас с Анной. И ты вдруг открываешь, что
личность твоя значительнее, чем ты предполагал, и что из души твоей бьют родники. До сего дня ты еще не летал, широко
распластав крылья, жил ниже своих возможностей. А это мучительное ощущение — стало быть, в тебе засыхает живой корень
творчества, из которого могло бы произрасти нечто исключительное: редкостная работа, высокая идея. Нет, терзание твое
еще не перешло в дерзание, не обрело крыльев для высокого
полета. И, не умея найти ошибку своей жизни, ты хватаешься за
стандартные схемы оправдания, путая высокие устремления с
земными амбициями. И тебя начинают подтачивать мысли, углубляющие день за днем морщину между твоими бровями.
Интересно, а что думают обо мне сельчане? Каким женихом
считают меня? Перезрелым, разумеется, разве не видно? Все
меня выдает, все написано на моей физиономии и на моей сутулой спине крупными, как телеграфные столбы, буквами: и годы, и грехи. Хорош жених, не раз уже приближающийся к этой
роли, да так и не решившийся сыграть ее всерьез. Всем, наверное, видно, что позади у меня несостоявшиеся свадьбы, да еще
какие пышные! Но я себя умудрился сохранить, уберечь свой
жениховский статус. Да, эту нехитрую истину обо мне выдаст

Василе Андру. Свадьба после смерти

вам любой, она подсказана телом человека, его голосом и воспринята внутренним ухом наблюдателя. Но ничего не узнает
наблюдатель о шагах этого человека по своему жизненному пути, о шагах, оторвавших его на несколько десятилетий вот от
[ 67 ]
этой дороги. А еще они наверняка скажут, что я согласился на ИЛ 8/2022
эту церемонию лишь потому, что она ни к чему не обязывает...
Почему же я все-таки избежал своей собственной, настоящей
свадьбы? Исидора носила подаренное мною обручальное кольцо. Но ее мать, госпожа Вылчану, запротестовала (сам я этого
не слышал, мне передала Исидора: “Не носи кольца до свадьбы,
это нехорошо, дурная примета. Сними сейчас же и вымой руку.
А то замуж не выйдешь или будешь несчастлива в браке”...).
Адрианна же заявила: “Кольцо — это глупость, предрассудок, формальность. Избавь меня от этого. Я и после замужества никогда его носить не стану...”
И вот стою я сейчас, в минуту молчания, со скрещенными
руками, опущенной головой, уставившись в деревянный пол,
надраенный песком до белизны. Что мне ответить сельчанам,
собравшимся здесь, как упредить их окончательные выводы о
себе? Я не обвиняю никого, более того — люблю вас всех. И сейчас я не сбегу отсюда — останусь с вами. Только чувствую, как
подо мной дышит земля, как смещаются пласты глины, продвигаясь в мою сторону, дабы заполнить тело мое, имя мое. Под
моими ногами дышит земля, она — продолжение моего тела,
моих раздумий. Я привязан к ней функционально многочисленными артериями, я — ее мыслящая окраина.
Сколько времени длится церковное богослужение? Такое
ощущение, что всё на точке замерзания. Штефан делает мне
знак, чтобы я перекрестился. Пытаюсь подчиниться, чтобы не
выглядеть белой вороной, но рука отказывается выполнить знакомое движение и направляется по собственной траектории —
более широкой. И я не в силах ей приказать. Почему-то рука делается все легче, легче, как будто не принадлежит мне. Она почти испаряется, я ее уже не воспринимаю как свою — она парит у
моей груди так, как некое самостоятельное молекулярное соединение. И все-таки ощущается сторонняя попытка соединить эту
расползшуюся материю со мной воедино — ведь источник этих
парящих частиц во мне, и распыление моих конечностей тоже
имеет свой эпицентр, которым являюсь я. Я тот пар, из которого рождаются планеты. Атомы моей руки смешались с бессмысленными звуками, а может быть, со звуками подвешенного в космосе смысла, со звуками, отклеившимися от длинного
взрывного слова. Атомы руки, света, звука имеют одну суть, у
них самостоятельный полет, а я существую во всем... Это слишком красиво для того, чтобы быть правдоподобным. Такое не

[ 68 ]
ИЛ 8/2022

может длиться до бесконечности, и я возвращаюсь к окружающим людям, обнаруживая все предметы в целости и сохранности и восстанавливая смысл слов. (Догадываюсь, что видение
мое возникло в пространстве одного слова, произнесенного поблизости.) Теперь моя рука подчиняется командам, сокращая
мышцы по повелению моторного центра мозга.
Итак, чтобы крестьяне не глядели на меня искоса и чтобы
не доставлять неприятностей Штефану, подчиняюсь моему
дорогому тестю. Но, честно говоря, мне все порядком надоело. Боже, сколько формальностей, сколько бессмысленных
фраз, которые никто не слушает! Разве не ценнее было бы
сейчас безмолвие, глубокая тишина перед усопшей? Не ценнее было бы просто молчание, всеобщий хор молчания?
Все опускаются на колени. Разумеется, опять надо бить поклоны. А я вот не опущусь, буду стоять один во весь рост — пусть
мне в лицо и в сердце летят укоры. Все смотрят на меня почти
хищно, и мне нравятся их глаза с отраженным трепетом свечей. Надеюсь, бить меня они не будут. Что угодно выдержу, но
побои — это слишком гнусная перспектива. Нет, бить меня они
не собираются, только все глазеют, и я вижу по их лицам, что
им нравится мой дурацкий протест. Они нуждаются в необычных сценах, но, разумеется, в чужом исполнении — сами-то избегают их, боятся, затаиваются, пасуют перед догмами. Ну что
ж, я не имею к ним претензий. Кто-то, наверно, расценит мое
поведение как выпендреж чванливого горожанина, каким я и
сделался, черт бы меня побрал!
Священник объявляет со специфической интонацией: “Сейчас вам будет прочитано Евангелие от Матфея...” Только началось чтение, и я сразу вспомнил слова моего друга Влада. Он однажды сказал: “Матфей — это наивный ученик Христа...” Влад
обожает дискутировать на теологические темы, считает себя в
этом деле докой. Да и вообще он за словом в карман не полезет —
всегда у него готово объяснение даже по самым сложным проблемам. Я обычно слушаю его до определенного момента, до какой-то критической точки, а потом отвлекаюсь. Владу никогда
не являлся ни бог даков Замолкс, ни Бог, ни Аллах. Осмеливаюсь утверждать сие после пяти лет дружбы с ним — за столько
времени худо-бедно узнать человека можно. Так вот Влад — человек с наглухо запаянным третьим глазом, и, стало быть, контакты с мистерией для него исключены. Любопытно, почему же тогда он мой друг? Как я могу дружить с ним? Почему радуюсь этой
дружбе? Вот вопрос, над которым стоило бы поразмышлять.
Сколько черт моего характера находится в гармонии с его?
Сколько параметров души и тела у нас совпадают? Почему, находясь рядом с ним, я испытываю удовольствие?

А этот импозантный длинноволосый седой священник,
поющий красивым голосом, когда-нибудь возносился, распадаясь на мельчайшие частицы? Протягивал ли он вдаль руки,
полные космической пыли, хватал ли четыре звезды, строил
[ 69 ]
ли из них шалаш? А ноги его ощущали поток атомов из зем- ИЛ 8/2022
ных пластов, стучавшихся в его тело? Очи его видели, как его
крупицы несутся в звездную синь?
Смотрю на его руки, стараюсь обнаружить, не дрожат ли
они под лучом, переполненным квантами, выдерживают ли
они невесомое и одновременно чудовищное давление воздуха? Пристально смотрю на его руку, чтобы различить легонькую дрожь, не замеченную мною ранее — во время прохождения над нами Сатурна. Уловил ли его слух робкий стон из-за
породнения с минералом? Ощутил он дух камней, по которым мы только что ступали?..

Анна теперь выше всех: я тоже опускаюсь на колени и разглядываю окружающих уже коленопреклоненный. Все спины согнутые, круглые, дугообразные, какие-то отшлифованные, не
отличимые друг от друга. Глянешь — поле в валунах. Или, может быть, это кристаллические курганы с вершинами, залитыми шелковистым светом. Смотрю в упор на склоненные головы и пронизываю взглядом разреженную материю черепных
коробок. И вот они раскрываются, бесшумно падают, и известняк, из которого они состоят, превращается в пыль. Остается
лишь обнаженная мозговая масса покоряющей белизны с насечками извилин. Теряюсь в лабиринте их запутанных переплетений. Эта белизна, как светлая линза, впитывает в себя зоны космоса. Под давлением звездных лучей, под импульсами,
исходящими из различных пространств, извилины корчатся,
подобно змеям, убитым до захода солнца.
Вижу сокращения и расширения извилин, их пульсацию,
чувствую, как резкая боль пронзает мозг прямо у меня на глазах, звездные вибрации ударяют по сверхчувствительной коре, словно иглы с отравленными остриями. Пронзенная кора
дрожит, белизна меняет окраску под влиянием звездных эманаций — темнеет. Эмисферы окрашиваются в серый цвет, все
объемы мозга покрываются серой корочкой, а компактная
ткань нейронов превращается в нарост. Мозг, выставленный
в полном обнажении, становится огромным приемником,
улавливающим молнии вселенной.
Глаза мои утомлены, опалены ослепительностью серого
вещества, в которое я только что нырнул. Стоило мне от-

Василе Андру. Свадьба после смерти

XI

[ 70 ]
ИЛ 8/2022

крыть глаза, и я стал терять путь к сути вещей. Жар сетчатки
потихоньку снижается, но еще мешает мне все видеть ясно —
я потерял много конусообразных клеток, они восстанавливаются с трудом... Постепенно вещи вокруг меня принимают
обычный, естественный вид, возвращаются к своим земным
формам — столы-двери-клирос-пятки. Люди тоже обретают
былое обличие, пыль собирается воедино, образуя известковые черепные коробки, на которых растут волосы.
Анна наверху, как в начале шествия — оторванная от земли,
вознесенная по случаю своей свадьбы. Она — в ритуальном полете. А я так много говорил в непосредственной близости от
нее, говорил всю дорогу, отрывая от себя слова, отвязываясь и
от слов, и от всего, что они скрывают в своем ядре: от времени,
пространства, пластов прошлого, чувственных слоев. Я говорил много, много рядом с ней. Но разве человек, который исповедуется, — это тот, кто сдается? Разве объяснения — это белые
флаги капитуляции? Может быть, наоборот, это тайные победы? Вот что хочу я у нее спросить. Теперь-то я знаю, что она одна настоящая моя невеста. Она единственная посадила на груди
у меня деревце весны, знак, полный великого смысла, знак силы — этот вот жениховский букет. Я следую за ней в тишине между двумя свадьбами, той, несостоявшейся с нею при ее жизни,
и этой, состоявшейся после ее жизни. Я слышал призывы ее,
они падали в меня, словно зерна эфира. Я прислушивался к советам сопровождавших нас людей — ведь кортеж существует,
люди организовали музыку, достали водку, научили меня ритуалу. Все это — шанс к открытию чего-то подлинного, шаги к нашей раскаленной сути. Эта свадьба — для всех.
Скованная молчанием, Анна все же позвала меня, чтобы
сказать о простых, древних как мир и истинно земных делах:
нужно построить дом для нас, для нашей любви. Интересно,
какими бы были наши дети, дети, потерянные навсегда, кем
бы они стали, сколько бы их у нас было. Много?
Обеими руками обнимаю стол, на котором стоит гроб. Это
вместо нашего объятия. Дерево, доски переполнены ее клетками. Вижу выпуклые формы тела Анны, красивые линии, подчеркнутые вуалью. Касаюсь рукой ножки стола — она теплая.
Нет, нет, это не иллюзия. Подушечками пальцев ощупываю деревянные волокна, как ощупывают виски при головной боли.
Ножка стола обладает своим пульсом, и он совпадает с биением моего сердца. Чувствую — до боли — тихое подергивание
древесных волокон: они дышат, пульсируют, возбуждаемые
беспрерывным бегом лесной крови.
Провожу рукой вверх и вниз, едва касаясь поверхности стола, чтобы лучше уловить движение этой крови. Как мне найти

Василе Андру. Свадьба после смерти

тот язык, с помощью которого неодушевленная клетка вберет
в себя удары человеческого сердца? Я сохраняю абсолютное
уважение к жизни материи от ее неизвестного начала до своего рождения и дальше. Лишь материалистический экстаз смо[ 71 ]
жет воссоздать сложнейший путь мифа воскрешения!
ИЛ 8/2022
Моя рука опять нащупывает пульс дерева. Догадываюсь по
еле уловимому движению о пути атомов, об их страхе перед небытием. Отрегулированное движение — это желание продолжения жизни. Внезапно атомы пускаются в ошеломительное
кружение. И это тоже во имя продолжения существования! Когда-то это было дерево со множеством артерий, разветвлений,
капилляров, по которым протекала растительная жизнь. Вся
эта сеть осталась в целости и сохранности, и движение в артериях-капиллярах не приостановилось — просто видоизменилось. Древесная ткань имеет свои рецепторы, и, когда моя рука
ее исследует, она бьется под моими пальцами, будто я касаюсь
открытой раны...
Опять включаюсь в монотонную церковную службу, слово
за словом, слово за словом — бурный длительный поток слов.
Они разжижены, первоначальный их смысл забыт. Они будто ждут моего вторжения, чтобы вновь наполниться хоть каким-нибудь смыслом. Я нахожусь рядом с этими словами, чтобы подкармливать их своей кровью, своими мышцами,
легкими. Они должны почувствовать вкус кислорода! Даю им
кусочек своего сердца — пусть познают радость суровости, я
отдаю им свою грудную клетку, отдаю все тело и говорю:
— Существуйте! Шагайте по белу свету на своих детских
ножках, которые у вас уже когда-то были. Ходите босиком —
ведь ножки ваши уже почувствовали, что такое жизнь, роса,
сами вы знаете, что такое дневной свет...
Анна высоко — среди слов-женщин, слов-матерей-героинь.
Они рождают заново все, что уже когда-нибудь было, когда-то
жило. Они собирают, аккумулируют тепло отгоревших существований и дают им право на новую жизнь...
Хочу узнать, какими были сны моей невесты. Я буду знать
о вчерашней моей Анне все, если мне станет известно, что ей
снилось. Если в один из моих кратких наездов в деревню она
заприметила меня, взглянула на меня глазами женщины и
тайком пожелала моей любви, очень может быть, что потом
я появлялся в ее снах. Ведь сны как раз и воспроизводят случайные либо забытые эпизоды жизни. От неожиданных мыслей спастись можно, изгнав их из памяти, уничтожив, придушив в пеленках. А вот сны приходят без спроса, одолевают
любые преграды и шествуют свободно, обнажая наши желания. Сон — единственный грех херувима. Там, где желания

[ 72 ]
ИЛ 8/2022

неосуществимы, произрастает сновиденческий бред... Существовал ли я в тайниках, в самых отдаленных закутках подсознания Анны? Она, лишенная радостей, прикованная к постели, не могла не рисовать себе видений любви. Она долгое
время болела, лежала в одиночестве, а одиноким сон преподносит жестокий дар: возвращение к прошлому, ярко окрашенному отчаянием ожидания. А при выходе из расточительности бреда, галлюцинации, при прерывании иллюзорного
пиршества чувств, при пробуждении желание любви удваивается, делается еще сильнее, еще нестерпимее. Может быть, я
являлся к ней в деформированном образе — каким-нибудь эллипсом, треугольником, пластиной, стволом или полетом,
который рождает в душе ощущение экстаза. Может быть, в течение многих ночей я был ее другом, ее спутником в удивительных путешествиях — в Австралию, например, с ее треугольной монетой, а то мы отправлялись в авантюрный
межпланетный полет, в сказки недремлющего разума, которые уже не расшифруешь, но в свободное парение которых я
верю. Как легко я мог бы явиться к ней! Пересечь все разделявшие нас расстояния, все провинции нашей страны, все реки, прорваться сквозь двадцать один миллион жителей страны — впрочем, я уверен, что тут мне не пришлось бы вступать
в борьбу, никто из двадцати одного миллиона жителей Румынии не имел бы ничего против нашей любви. Но я понял все
это слишком поздно. Лишь одинокая девушка способна на фанатизм в любви — девушка, которую пока никто не любит и
которая страстно ждет мужчину. Поздно, очень поздно открылась мне эта истина, она измучила меня, и я не понимаю,
зачем я задаюсь вопросами о былых снах Анны...
Штефан подымается с колен, я тоже — о Господи, ноги
мои совсем одеревенели, затекли, онемели, пытаюсь подвигать ими, чтобы восстановить циркуляцию крови. А священник продолжает говорить — мы, кажется, поспешили-таки
встать, но сколько можно терпеть, он нас и так предостаточно продержал коленопреклоненными, ноги у всех затекли,
люди трут себе колени, икры. Ну вот, священник исчезает в
алтаре, двухстворчатая дверца закрывается — она украшена
пухленькими наивными ангелочками, держащими в руках оптимистические лилии.
Псаломщик, высокий, широкоплечий человек, стоит перед пюпитром — на четырех наклонных плоскостях лежат
церковные книги. Эта мизансцена напоминает известную
средневековую гравюру. Потом он начинает петь, а точнее,
блеять. Нет у него ни капельки призвания к этому делу. И ни
зернышка энтузиазма, ведь энтузиазм не возникает там, где от-

XII
Петра прислонилась к моему плечу. Мне было бы очень жаль,
если бы она подумала, что я согласился быть женихом лишь
потому, что здесь не требуется ни письменных заявлений, ни
присутствия работников ЗАГСа и свидетелей, специально для
этого приглашенных и вытянувшихся по стойке смирно, дабы

Василе Андру. Свадьба после смерти

сутствует призвание. Разгадываю заблудший и растерянный
взгляд псаломщика — меня такого рода взгляды привлекают.
Они будят во мне поисковый инстинкт, хочется дознаться,
что же скрывается — драма, падение, разочарование? — за по[ 73 ]
добными унылыми физиономиями. Полагаю, что псаломщик ИЛ 8/2022
не из тех, для кого профессия — лишь способ заработать кусок
хлеба насущного. В своих тайных помыслах он стремился занять более важное место в жизни крестьян, но увы, безуспешно. И теперь он выглядит несколько пристыженным — еще и
по той причине, что обладает богатырским ростом: метр девяносто один. Подобный рост предполагает власть (такие типы
забили себе головы всякой честолюбивой чепухой). А он при
своем крепком и ладном сложении всего лишь поет в церкви
псалмы, подчиняясь священнику — тот среднего роста, но явно умнее псаломщика, и у него прекрасно поставленный голос. Да, наверно, этот человек жалеет, что он своевременно
не нашел для своего внушительного роста и импозантной фактуры достойного применения. (Каждый отыскивает какой-нибудь аргумент своего преимущества перед прочими — без этого ему становится просто невыносимо жить.) Псаломщик
стесняется столько лет стоять у пюпитра. Его солидные мускулы, вероятно, бунтуют против допущенной несправедливости...
Да, псаломщик, этот горе-певец, отнюдь не молод, лицо у
него утомленное, пытающееся скрыть особую печать жизненного поражения. Проблеск удовлетворения мелькнул в его
глазах, когда ему показалось, что во мне он обнаружил собрата по невезению. Честолюбию его льстила бы мысль, что он
завершает свой путь, не являясь совсем уж последним среди
соотечественников. Вот почему он так пристально смотрит
на меня. Люди его типа обманывают себя тем, что видят вокруг лишь поверженных — им так легче. Им по душе, когда
ближний спотыкается — они чувствуют, что они сильнее на
его фоне. Они осознают, что имеют руки-ноги только тогда,
когда видят безруких или безногих. Осознают, что живы
лишь в тот момент, когда видят умирающего... Что ж, я бы с
радостью доставил ему это дурацкое детское удовольствие...

[ 74 ]
ИЛ 8/2022

услышать наше обоюдное согласие. Нет, Петра, умница, поняла, что тонкий поясок благочестия крепче и надежнее официальных процедур. Чистейшие нити гуманности прочнее формальностей.
Вчера я был ошеломлен, когда Петра спросила меня, на какое
приданое я претендую. И показала мне в касса-маре — в горнице,
вещи дочери, постельное белье, домотканые ковры, мебель, изготовленную весьма изящно местным краснодеревщиком. Я испуганно взглянул на Петру и почти закричал: “Мне ничего не
надо!” — “Нельзя, того требует обычай, — спокойно возразила
Петра. — Вот пуховые подушки, одеяла, два ковра, рулон льняного полотна, специально к свадьбе ткали... Мы не все еще успели
сделать, но кое-что собрали...” Я был не просто растерян, меня
потрясла настойчивость Петры, и я разразился тирадой: “Мне
не нужно ничего, поймите меня правильно, у меня нет ни желания, ни привычки собирать вещи, я убежден, что легко можно
обойтись и без них. Я презираю барахло, всю жизнь презирал,
дожил до тридцати лет и не накопил ничего. И плохо себя от
этого не чувствую. Я ненавижу копить деньги — за километр обхожу тех, которые поклоняются деньгам, мне они противны.
Меня даже кое-кто из-за этого считает чудаком. А с одним моим
родственником из-за этого у меня даже возник конфликт. Было
это лет пять тому назад, я работал тогда в агентстве, и он меня
терпеть не мог, потому что я издевался над его мелочностью и
скаредностью...”
Мой поток красноречия не убедил бедную женщину. Она
сказала:
— Сегодня забудьте о тех своих огорчениях. Давайте вместе забудем.
И стала объяснять мне, почему я непременно должен получить приданое — ведь я взял их дочь в жены, стало быть, ее
имущество переходит ко мне. Все по справедливости, обычай
обсуждению не подлежит. Да, в конце концов, это было последним желанием Анны — а это самый веский аргумент. И
Петра принялась складывать на полу, снимая с лавок и сундуков, подушки, ковры. Я становился богатым — никогда в жизни у меня не было столько вещей, никогда не было собственного шерстяного ковра. И отказаться было нельзя. Я,
разумеется, осознавал, что за этим кое-что скрывалось: каждый подарок означал ступеньку подчинения, моральное обязательство. Я оказывался уже не рядовым женихом-претендентом, а единственным — тем, который получил приданое и
дал гарантию, что эта свадьба не пустая формальность, не
спектакль, сыгранный в угоду зевакам на глазах у всей деревни, а серьезное и значительное событие. Дары я тоже прини-

Василе Андру. Свадьба после смерти

мал на глазах у всей деревни, и с объявлением каждого нового подарка чувствовал себя все скованнее, доброжелательность тестя с тещей ограничивала мои права на свободу —
мне уже не вернуться назад, к себе, меня вовлекли в страшную
[ 75 ]
игру, которой нет конца.
ИЛ 8/2022
Затем Штефан преподнес мне отдельный дар со своей
стороны: лошадь! Боже, я стал владельцем настоящей, живой
лошади! Все походило на сказку, в которой я — главный герой, и все же подобного я не ожидал. Иметь собственную лошадь! Но что я буду с ней делать, куда отведу ее? Где держать,
чем кормить, на каких работах использовать?
Потом, анализируя все это, я спрашивал себя: а не было ли
у этих добрых людей какого-либо скрытого плана в отношении
меня, не хотели ли они, чтобы я остался жить с ними, в их доме?.. Может, решили: потеряли дочь, а приобретем сына?.. Мои
предположения подтверждались особым — после бдения —
вниманием ко мне, их взглядами, которые они на меня бросали, а в завершение — горой подарков. Я был озабочен. Да, они
явно пытались убедить меня остаться в их доме — в этом состоял их тайный план. Они, конечно, впрямую мне ничего не сказали, это было лишь мое подозрение (а может быть, прозрение). И в то же время в сердце закралась тревога: а не делаюсь
ли я жертвой ловкого заговора?
Я тоже со своей стороны преподнес небольшие подарки
родителям Анны, которые становились теперь моими тестем
и тещей. Штефану подарил свои наручные часы и все, что обнаружил в своем дорожном чемоданчике: бритвенный прибор, лезвия, полотенце, две белые рубашки. Петре подарил
свой транзисторный приемник. Себе не оставил ничего — отдал абсолютно все, что у меня было. Не такие уж это необходимые для них и дорогие вещи, но они их приняли с радостью. Я до дна опорожнил свой кожаный чемоданчик, а в
конце сообразил, что можно подарить и его. Они радовались,
наблюдая, как я расстаюсь со своими вещами. Их радовала не
столько ценность вещей, сколько сам факт, что я очень легко
от вещей отказываюсь, и, стало быть, это свидетельствует о
моем добром нраве. А еще признак того, что я останусь у них
навсегда. Все говорило о том, что вещи мои они принимают
не для того, чтобы ими пользоваться, а для того, чтобы хранить их как память. Петра сказала: “Дочке мы собрали приданое, как сумели, — по-крестьянски, по-простому. Не ожидали
такой ее ранней свадьбы”. И тут же разрыдалась, потому что
уж ей-то, бедной матери, горше всего было произнести это
слово — “свадьба”. Потом Петра продолжала, совсем спокойно: “Дочка сама уже работала, ткала за станком. Еще год-дру-

[ 76 ]
ИЛ 8/2022

гой, мы бы больше накопили — ведь она нас умоляла, чтобы
мы не выдавали ее замуж бедной, в одном платье. “Когда появится Он, мой Жених, — говорила она, — подарите ему все,
что есть в доме, чтобы он не думал, что берет бесприданницу.
Потом, даст Бог, в вашем доме опять будет изобилие, радость, достаток...”
Слушая Петру, я заплакал, зарыдал вместе с ней, с ними, я
не смог сдержать своих слез, и мы долго плакали втроем — в
плечо друг другу. Господи Боже, какие же они добрые, слабые, святые, чистые люди, эти простые крестьяне, когда так
вот обливаются слезами у тебя на плече!..

XIII
Опять появился Мирча? Кто он? Может быть, родственник?
Но тогда бы я видел его вчера во время бдения, однако его
явно не было. Так чего же он теперь хочет? Чем ему помочь?
Я был бы очень рад, если бы он был настроен ко мне дружелюбно. Хотя не надо питать иллюзий — вид у него взъерошенно-задиристый. Может быть, злится, что не он жених?
Хотел бы быть женихом? Может, и хотел бы, но его на эту
роль не взяли по причине мне не известной. Или, возможно,
он сам этого не пожелал, потому что у него в селе есть другая
девушка. Одним словом, он вел двойную игру. Любит, конечно же, ту, другую. Она не явилась на похороны, ревновала
его к Анне, и даже смерть Анны ее с нею не примирила. А
Мирча никак не мог выбрать одну из них, ухаживал за обеими. И когда одна из девушек поставила вопрос ребром и потребовала свадьбы, он принялся выкручиваться, откладывать, потому что тянуло его к ним обеим. Да, наверно, так
оно и было — до недавнего времени его терзали сомнения, и
выхода из создавшегося положения он не видел. Лишь
смерть Анны все упростила. Если даже он и мечтал об Анне,
теперь дилеммы нет — ему подана на тарелочке вторая девушка в полной сохранности. Судьба избавляет его от угрызений совести и окутывает сердце китайским шелком бодрой печали. Нынче вечером он поплачет, а завтра начнет
готовиться к свадьбе с другой. Он гордится своей скорбью.
Сегодня он испытывает первое настоящее переживание за
всю свою молодую жизнь, и это превозносит его в собственных глазах. Сегодняшнее переживание необычное, оно обогащает его душу и дает ему ощутить, что он чего-то стоит. Почему же мне мешает его присутствие? Все собравшиеся
должны мне быть близки и дороги, я готов всех любить, чего ради мне на кого-то гневаться. А вот мое беспокойство,

Василе Андру. Свадьба после смерти

мое отношение к Мирче доказывает еще раз, что все у меня
не как у людей. Я весь состою из недоделок и недостатков —
на всех своих этажах, во всех своих отсеках. По тысяче дефектов на каждом квадратном сантиметре тела! Я — сгусток
[ 77 ]
ошибок. Вон оно, мое определение собственного эго: сгусток ИЛ 8/2022
ошибок. И что же положительного во мне все-таки остается,
чем могу я похвалиться, с чем предстану пред Всевышним?
Нет, ничего, кроме недостатков, я в себе не обнаруживаю
на всех уровнях своего физического и психического состояния: ошибки в мышлении, в приеме информации. Все отрицательные анкетно-статистические характеристики, составленные психологами, я принимаю на свой счет. Обидчивость,
циклотимия, импульсивность, переменчивость настроений,
неустойчивость. Я — носитель всевозможных комплексов — и
тех, которые уже определены наукой, и тех, которые ею еще
не обнаружены или, во всяком случае, не классифицированы.
Я есмь человек совершенно нормальный и в то же время я —
сплошное несовершенство. Хороший врач понял бы меня — я
и закомплексованный, и абсолютно незакомплексованный,
ибо освобождаюсь от своих комплексов сразу же при их обнаружении. Стоит найти для комплекса название, я тут же его демонтирую. Постоянно обнаруживаю в себе комплексы и сразу
избавляюсь от них.
Сам поражаюсь, что в моей субтильной фигуре находится
место для стольких катастрофических противоречий, а еще
странных страхов, стрессов, шоков. И как только я не взорвусь в один прекрасный день!
Зачем, скажем, я ищу основания для того, чтобы чувствовать себя хозяином положения? Нет, не спастись мне от рефлексов плоти, пока она, плоть, существует. Обнаруживаю в себе и механизм тщеславия, издеваюсь над ним и в то же время
испытываю удовольствие от возможности хоть разок кем-то
покомандовать... Возможно, Мирча человек импульсивный,
но ожесточаться против него, показывать себя глупым ревнивцем мне не следует. Пусть даже он знаком с Анной много
лет — мое присутствие здесь на протяжении нескольких часов перечеркивает это его знакомство. Ведь прошло много
времени с тех пор, как я иду с Анной, — не знаю конкретно,
сколько, но много! И, главное, время это было насыщенным,
концентрированным, обладало особыми свойствами! Оно
было свободно от закона земного притяжения, от нашего
замкнутого пространства, от физической системы нашей планеты, в которую это время заключено. Между нами — между
мной и Анной — столько всего произошло за эти часы! Руки
мои и кровь моя пропитаны близостью Анны. Моя невеста

[ 78 ]
ИЛ 8/2022

была во мне, прошла через меня, привязала меня к себе. Он,
Мирча, не знает этого. Во мне нет сейчас первоначальной агрессии — я бы не простил себе даже просто желания дать ему
в морду или получить от него затрещину. Вижу по его нахмуренной физиономии, что ему чего-то явно не хватает, что он
что-то затевает, но я нахожусь в таком состоянии, что он не в
силах причинить мне зло — финкой ли, камнем.
Диалог священник-псаломщик продолжается, и я вынужден это слушать, поскольку сейчас слова не растворяются, а
остаются целехонькими, обладают точным смыслом и побуждают меня к повиновению. Они проникают мне в уши, как люди, входящие без приглашения в твой дом и объявляющие,
что они твои друзья, однако сам ты в этом отнюдь не уверен.
Приборы магической лаборатории моих глаз куда-то исчезли. Окружающие, снисходительные ко всему в своем приспособленчестве, попритихли, слушают без прежнего внимания,
потеряли терпение. Но ждать осталось совсем чуть-чуть —
кладбище рядышком, там все и завершится. За моей спиной
перешептываются несколько женщин. Людей заметно убавилось — кое-кто тайком вышел во двор ждать окончания похоронной службы, уселся на траву.
Штефан склоняется к моему уху, шепчет:
— Поди и ты посиди чуток на траве.
Его совет кажется мне по меньшей мере странным. Неужели вид у меня хуже некуда? Следы усталости на лице моем он,
конечно, заметил. Дышу я тяжело. Наверно, врач был прав,
когда настаивал на госпитализации, а я вот не пожелал целую
вечность подвергаться скучным методам лечения. Да и вообще в последнее время я чувствую себя неплохо. Мой друг
Влад, тоже врач, любит бить тревогу по всякому поводу, все
видит в черном цвете. Предсказывает катастрофы и фатальные исходы. А я считаю, что в мои годы нельзя себя ограничивать на каждом шагу. Сказал ему, что он меня запугивает,
хочет иметь надо мной власть.
Насчет Влада я, конечно, не прав — не такой уж он трус,
просто действительно обеспокоен моим здоровьем. Говорит,
что с высоким давлением и моим сердцем шутки плохи. Я дал
ему слово, что, когда поеду отдыхать, постараюсь не уставать
и не нервничать. Его почему-то более всего тревожит усталость. Но люди ведь постоянно перемещались в течение тысячелетий. Вся история человеческого рода — это метания и
бегство! И никто не страшился усталости. А что касается нервов, Влад совершенно прав. Я ему пообещал: как только почувствую себя плохо, незамедлительно явлюсь к нему и отдамся во власть его врачебной премудрости. В настоящий

момент меня не слишком волнует боль в груди, которая, подобно паутине, оплела мое сердце (это у меня наследственное), гораздо больше меня испугало бы, если бы эта боль
вдруг исчезла...
[ 79 ]
Одно остается неясным: сколько времени прошло с тех ИЛ 8/2022
пор, как мы покинули порог дома Штефана? Смотрю на свою
руку и не узнаю ее: она высохла, исхудала, пожелтела. От нее
тянет духом пергамента, старины. Где же эластичная, молодая, блестящая кожа, которая так любит солнечные лучи?
Пытаюсь угадать свой возраст по глубоким морщинам на
руке. Так сколько же мне лет? Сколько времени прошло c тех
пор, как мы двинулись к кладбищу?
Но что это? У меня выросла борода! Просто невероятно.
Как такое могло случиться? Нужно вспомнить, когда я брился
в последний раз. Подумай хорошенько, говорю себе, не спеши, соберись с мыслями. Я, как правило, бреюсь ежедневно.
А сегодня в связи с похоронами не брился — брился накануне,
перед приездом в село, это совершенно точно. Сегодня утром
без бритья еще вполне можно было обойтись — щетинка едва
пробивалась...
Теперь же я держу в руках свою окладистую бороду, поглаживаю ее, как ленивого жирного кота. И никак не могу поверить, что она такая длинная, всклокоченная, поправляю ее,
расчесываю пальцами, приглаживаю с нескрываемой гордостью. Испытываю блаженство от возможности пройтись ладонью по солидным прядям.
И совсем мне не страшно! Ну ничуть не страшно, когда я
открываю — одну за другой — подробности перемен в себе. Я
уже не тот, тело мое не то, земля под ногами не та. Как может
испугать меня движение вперед, изменения, сам жизненный
процесс? И, напротив, разве может успокоить и даже обрадовать застой?..

Какой-то старик прислонился к стене с виноватым видом.
Угол, в который он забился, скрывает его от меня только наполовину, но ему не хочется, чтобы именно я видел его в физиологической поверженности: он фактически спит стоя —
пренеприятнейшее состояние. Жаль, что в церкви нет стульев — я бы принес ему. Хотя он вряд ли согласился бы принять
помощь — он из тех, кто боится быть в долгу, посему отказывается от любых услуг. А с каких услуг начинается закабаление, подчинение его воли чужой, он не знает, и на всякий
случай отмахивается от всего примерно с такими словами:

Василе Андру. Свадьба после смерти

XIV

[ 80 ]
ИЛ 8/2022

“Мне ничего не надо, оставьте меня в покое”. Да, есть такие
люди, которые легче подчиняются своему чувству страха, нежели принимают чужую помощь. Ну ладно, это, в конце концов, его личное дело. Только удивляюсь, как он еще держится на ногах после такого длительного пребывания под
палящим солнцем. И зачем ему торчать здесь до конца, к чему такое упорство? Может быть, ему нравятся похороны с
женихом, с музыкой, и он испытывает торжественно-возвышенное чувство, доставляющее ему удовольствие? Наверно.
На губах его древняя улыбка, словно забытая там другой эпохой, другим существованием. Фигура его вся черная, потому
что стоит он в полутемной нише. Он напоминает мне то ли
обугленный ствол дерева, то ли кусок вулканической породы. Под ногами старика начинается неизвестный мне мир,
который приглашает разгадать эта обугленная старческая
фигура. Нет, пол его не ограничивает, не отсекает — я вижу
это достаточно хорошо, — корни тянутся в глубины. И
скульптура, темное изваяние человека в конусообразной
мгле угла, всего лишь малая часть его фигуры, всего лишь намек на ту глубину, которая открывается под ним. Пятки его
прорастают вглубь, они все опускаются, опускаются, охваченные некой воронкой землеворота, а он стоит гордый,
словно ему удалось отвоевать бессмертие. Борода его — клочья застывшей магмы. Волосы обесцвечены до белоснежности расплавленным цирконом, произрастающим в чреве
планеты. Округлое лицо его — остывшая лава, оно буроватое, сухое, с отделившимися уже от него, испарившимися
грезами. Оно пропитано сумрачной окраской земных недр...
Кровь его вязкая, густая, как влага, орошающая глубины земли и рожденная концентрированным паром при плавке металла, при бурлении плазмы.
Старик шевельнул собственным изваянием, отрицая этим
истину, которая только что на мгновение мне явилась. Его серый отсвет пал на стоящих возле него односельчан — соседство всегда дает свои плоды. Я внимательно разглядываю односельчан и убеждаюсь, что это просто люди, и этим все
сказано. Каждый из них — вещь в себе. Крестьяне стоят в углу
окаменевшие, словно повинуясь приказу некой чудовищной
материальной громады. “Мы не отчуждены от себя самих, мы
существуем в самих себе с самого начала мироздания. Рожденные из самих себя раньше родителей наших” — вот какие сигналы посредством тонко-серых отблесков, пятнающих близкое и отдаленное, посылают они нам. “Мы встречаемся с
самими собой на тропинках сердца” — истина сильно ударила
в сверхчувствительную кору головного мозга, пробила ее от-

Василе Андру. Свадьба после смерти

равленными иглами, вызвала болезненное волнение, за которым последовал громкий всеохватывающий колокольный
звон. Люди просят, чтобы их знали, признавали... Материя
пробилась к мозгу, чтобы объявить о своей беспредельности
[ 81 ]
и чтобы сравниться с ней: она не многого бы стоила без это- ИЛ 8/2022
го наивысшего испытания. Через нескончаемые муки, через
миллионы, миллиарды пыток дух испытывает себя, обретает
мощь.
В нас гудят клетки, гудят планеты и галактики, они подчинены закону огромного круга, в котором нам посвящена вместительная секунда. Лишь через эту вместительную секунду
планеты и галактики проявляют себя в нас. Без человека вечная материя болела бы от бремени вечности.
Материя без духа покончила б с собой. Или искала бы дух
в собственных атомах, в чистейших своих частицах. Искала
бы его в рафинированных своих кристаллах, в иле великих
рек, в гибких молекулах углерода, кислорода, в комбинациях
вакуума с элементарными частицами тербия. Искала бы отчаянно и через тысячелетия несчастных поисков вновь ждала
бы, любила — со всем безумием и пылом бесконечности.
Крестьяне, стоящие в конусе полутьмы, задвигались —
один поднял руку, другой шевельнул губами, словно бы позвал меня: “Иди! Иди! Иди же!” — “Я здесь! — говорю я им. —
Я здесь, с вами!”
Я хочу быть везде, но возвращаюсь сюда. Штефан вытер
глаза тыльной стороной ладони. Может, он плакал — не знаю,
не вижу его лица, он стоит спиной ко мне. Петра плачет, уставившись в пол, не позволяя никому войти в ее плач, в ее
причитания, она защищает свой плач, погружая его в пол, в
землю.
Родительские слезы столь чисты и святы, что воскрешают
Анну, а им и невдомек. Их скорбь воскрешает дочь, воскрешает
всех нас, и я переживаю вместе со всеми великий миф воскресения. И дабы убедиться в этом, ущипнул себя за щеку и почувствовал боль — без всякого обмана. Все воскресли!
И вдруг чувствую жуткий голод. И обнаруживаю, что у меня
есть воспоминания. А в них хороший друг, Влад. Он врач, здорово зарабатывает, авторитетный специалист, он нарасхват. И
еще есть у него одно достоинство: он следит за неполадками
моего сердца бескорыстно, он просто хочет, чтобы я жил долго-долго, и мы играли бы в кости — никто не проигрывает ему
так красиво, как я...
Воскреснув, я обнаружил, что ужасно хочу есть (вот ведь
какой верный признак жизни!), я ничего не ел со вчерашнего дня. Съел бы сейчас вагон вареной пшеницы с молоком от

[ 82 ]
ИЛ 8/2022

семи жирных коров Навуходоносора... Да, у меня есть воспоминания, чувства, роль жениха и даже соперник...
Мирча опять тут как тут. Он ревностно взглянул на руки
невесты, скрещенные на высокой пышной груди, и перевел
взгляд на ее ноги. Теперь смотрит на меня. Как-то провокационно. Мозг его вырабатывает сыворотку агрессивности, которая распространяется по всему телу. Цвета она зеленоватого, как тухлое утиное яйцо. Мой взгляд его не смущает —
Мирча уже поднаторел в искусстве пренебрежения. Уверен,
что в его словарном запасе и слова-то такого нет — “пренебрежение”, но он от этого не страдает, плевать ему на глаголы и
имена существительные. А вот об утонченном уме таких хлюпиков, как я, мнения он крайне невысокого. Все во мне ему
противно: и экспрессии, и наслоения слов, и употребление
слов иностранных, и излишняя утонченность речи, и вообще
весь арсенал изящного интеллигентного разговора, и весь
интеллигентский набор.
Вид у Мирчи агрессивный, руки беспокойны — словно ищут
что-то стальное и острое. Нервные и в то же время расслабленные пальцы рук готовы вот-вот сжаться в кулак. Хмурый лоб напряжен в поиске мотива для нападения. Воинствующий дух зажигает глаза хищным блеском. На лице прочитывается
желание расшвырять всех в разные стороны.
“Вот и залился ты краской”, — насмешливо констатирует
один мой нейрон, самый наблюдательный, которого, видимо, раздражает пропасть между румянцем и бледностью.
Ну и паршивый, ну и въедливый у меня характер! Не могу
утихомирить ускоренного бега крови по артериям и сумасшедшего сердцебиения. Впрочем, в чем моя вина? В том, что
получил от Природы несовершенную систему кровообращения? Но не я ведь выбирал себе тело, которое мне предстоит
носить под солнцем несколько десятилетий!
Рядом с бездыханным человеком мне всегда хочется спросить: а не летаргический ли это сон? Не знаю, откуда во мне подобные тревожные сомнения. Возможно, это оттого, что душа
отказывается поверить в смерть, отказывается ее принять.
Есть во мне нечто, сопротивляющееся самой мысли о смерти.
Смотрю на Анну, и ее молчание — молчание скульптуры — тоже наводит на размышление об обманчивости ее смерти. Суть
моя отвергает небытие!.. И вчера, в часы бдения, те же сомнения обуревали меня. Я взял руку Анны и приблизил к своему
лицу в надежде почувствовать в ее пальцах хоть малейшее движение, самый крошечный признак жизни.
Врач, конечно же, констатировал смерть, и его заключение было правильным. “В нашем веке подобные ошибки ис-

Василе Андру. Свадьба после смерти

ключены”, — сказал он мне сегодня, когда я заикнулся о своих
сомнениях.
И все же в глубине своего сознания я не успокоился. Там,
глубоко, — несколько непрожитых лет, так меня будоража[ 83 ]
щих, несколько темных столетий, настраивающих меня на ИЛ 8/2022
сомнения, несколько тысячелетий, заставляющих меня томиться. Часть моей натуры не способна поверить в смерть. И
как человек мнительный — из тех, что по пять раз возвращаются в дом, чтобы проверить, закрыты ли краны на кухне,
нет ли утечки газа, — я семь раз приложился бы ухом к сердцу
Анны, чтобы уловить мерцания жизни, а после похорон пришел бы разрыть могилу, дабы удостовериться, что она мертва, — иначе я не знал бы покоя, меня бы терзала мысль, что я
лишил ее последнего шанса на существование... Ну, если бы
меня послушали, тогда похорон вообще бы не было — я фанатик “последнего шанса”. Я предоставил бы этот шанс каждому, и неужели хоть один из тысячи им бы не воспользовался?
А если бы воспользовался хоть один, этот единственный триумф способен был бы перекрыть длинный ряд неудач. Я за
тончайшие, въедливые обследования и наблюдения даже тогда, когда всем все кажется раз и навсегда законченным. Вот
почему я воспротивился начинать похороны рано утром, как
было запланировано.
Самые потайные закоулки моего сознания не в силах поверить в смерть, они сопротивляются фатальности. Глаза — не
авторитет для души. Глубинные клетки сознания ставят под
сомнение доводы всех пяти человеческих чувств. Не знаю,
свойственно это всем людям или это мой персональный заскок. Но этого заскока я не стыжусь — ведь он отрицает
смерть и приветствует жизнь!
К тому же моя вера в воскресение подтверждается кое-какими рассказами о возвращениях с того света. Может быть, и
случай-то был один-единственный, но его хватило для создания многих легенд.
В былые времена из-за отсутствия врачей и вообще из-за
варварского уровня медицины летаргический сон легко было
перепутать со смертью, и происходили фатальные ошибки —
похороны живых. Вот сейчас мне пришел на ум давний случай, который врезался в мою память.
На одном отдаленном карпатском хуторе скончалась женщина. Муж так сильно ее любил, что не мог с ней расстаться
и поверить в ее смерть. Соседи и родственники, суровые реалисты, решили ее похоронить. Посмеялись над безумцем мужем, который говорил: она не умерла. Собрались раздеть ее,
обмыть, обрядить во все новое, как принято, и положить на

[ 84 ]
ИЛ 8/2022

стол для бдения и оплакивания, перед тем как отправить в последний путь. Но муж ничего такого им не позволил. Стал в
дверях и заявил, что убьет всякого, кто хоть пальцем вздумает дотронуться до его супруги. Один родственник, явившийся помогать в похоронных хлопотах, получил такой удар палкой, что с криком бросился вон из дому... Муж охранял жену
день и ночь — днем сидел возле нее неподвижно, а ночью сторожил, прислонившись спиной к двери, чтобы ее не выкрали, если он уснет. Это безумие длилось десять дней. И конце
десятого дня, под вечер, его жена открыла глаза...
Конечно же, это был летаргический сон. А может, ее воскресила любовь? В сложном и загадочном существовании человека должно быть место для чуда. Человек, существо избранное, имеет в своем регистре свойств и магические силы,
невидимые в повседневности. Может быть, человеку дан
шанс возвращения с того света, если только он будет призван
оттуда сильнейшей, необычной любовью другого человека?
И, может быть, именно любовь — это та сила, которая способна сдвинуть горы? Это ведь то, на чем держится мир, и, возможно, единственное, что способно вырвать человека из когтей смерти... Кто может похвалиться, что исследовал глубоко
и разносторонне силу любви и знает все резервы этого святого чувства? Вера в чудо еще не угасла в человеке.
А как жутко было бы, если бы Анна тихонечко шевельнула
рукой, приподняла голову, взглянула на меня... А не мог ли все
же врач, зафиксировавший смерть, ошибиться? Нужно сделать все возможное, чтобы задержать погребение, насколько
удастся — на десять часов, на десять дней. Может быть, Анна
тоже в летаргическом сне, не надо спешить. Я сумею их убедить, посею в души надежду, сделаю своими союзниками, и
они будут тут стоять со мной целую вечность. Внушением иллюзии можно поработить целый континент, целую планету, а
не то что толпу из ста человек. Внуши им, что это летаргический сон, мне известны его признаки — вот один, вот второй, — и они мне поверят. Из памяти моей хлынула лавина разных историй, связанных с пробуждением. Тут и фольклорные
варианты, и книжные — полторы тысячи легенд! Вор является
ночью ограбить могилу богатой девушки — это сразу после похорон, он разрывает могилу, открывает гроб, девушка просыпается и радуется спасению. Осквернитель могил получает от
благодарных родителей большую мзду. Или: один врач, шедший навстречу похоронной процессии, заметил в лице усопшего признаки жизни, попросил разрешения оживить его, и
это ему удалось. Того врача звали Асклепиад, и жил он в Древнем Риме — я где-то читал об этом...

Василе Андру. Свадьба после смерти

Беру без спроса Даниэлу за руку — девочка подает мне руку
дружелюбно. Никакого отчуждения с ее стороны я не ощущаю. А ведь вначале оно было написано на ее лице отчетливо. Впрочем, кто из нас теперь выглядит так, как вначале? Ме[ 85 ]
ня ошеломляет рост Даниэлы: она подросла — уже в ИЛ 8/2022
церкви! — еще сантиметров на пять. Округлилась, становится
девушкой с высокой упругой грудью. Прощай, милое детство!
Пришла пора половой зрелости. Сейчас она барышня что надо — парни так и косятся на ее грудь, икры. Когда же успела
вырасти эта девчушка? Сколько времени пролетело с того момента, как мы покинули порог дома Штефана? Сколько лет
этому миру?
Старик с лицом из циркона вдруг задвигал руками, делая
себе нечто вроде искусственного дыхания. Потихонечку, чтобы я не заметил. Но я-то разгадал смысл этого подниманияопускания рук. Кости его похрустывают в суставах локтей,
плеч, когда он рисует воздушные круги. Другие крестьяне повторяют его движения, либо он им подражает, нет, скорее
они ему — старик мне симпатичен. Все задвигались, занимаются чем-то вроде самореанимации. А может быть, этими
движениями они стараются изгнать атомы земли, пробивающиеся в их пятки, чтобы оставаться хозяевами над своими конечностями. Они вбирают в легкие сразу по нескольку кубических сантиметров воздуха, чтобы тут же выпустить его
через ноздри. Такое чувство, будто они постоянно заняты инвентаризацией частей тела из страха их потерять: селезенка,
грудная клетка, черепная коробка, мозг, лоб, волосы на голове, питающиеся ее кровью, плечи, мышцы. И это перечисление возобновляется снова и снова, как бы из стремления удостовериться, что все на месте и с точки зрения анатомии не
произошло никаких изменений. Крестьяне нуждаются в таком периодическом подтверждении, страшатся метаморфоз,
страшатся гнева небесного и отрыва от земли. А я не в силах
им внушить, что они — не только селезенка, лопатки, мышцы.
Да кто меня станет слушать, кто мне поверит! Придется говорить несколько лет подряд — говорить и говорить, убеждать
и убеждать, что их движения растрачиваются сейчас понапрасну. Как мне разъяснить им, что с ними происходит, как
избавить от иллюзий?.. Меня угнетает неосознанное смутное
продвижение старика к смерти, оставляю его в покое, чтобы
он сам нашел звездный мостик к самому себе — он сумеет восстановить связь с артериальным деревом, из которого сделана половица, и вберет в себя пульсацию дерева, и циркон
вновь заблестит смуглой эмалью на его лице, и все потревоженные ткани восстановят свою силу...

[ 86 ]
ИЛ 8/2022

Петра стала относиться ко мне по-семейному, как любой человек, с которым длительное время живешь бок о бок. Симпатичная она бабушка. На первый взгляд суровая, а, по сути, суровости в ней нет никакой. И тем не менее первое впечатление
оказывает влияние на дальнейшее наше отношение к людям.
Теперь, мне кажется, она согласна даже поступиться кое-какими своими правами в мою пользу. Так неужели ее первоначальная суровость была лишь данью ритуала посвящения, причащения? Неужели этим она хотела уберечь меня от легкомыслия?
Мне покойно рядом с ней, меня обволакивает молчание, молчание живого человека, включающее в себя радость жизни.
Опять мое внимание приковывает старик, стоящий в углу, — прислонился к стене, как обугленный ствол дерева, как
кусок почерневшей породы. Он стоит в полумраке, и я с трудом различаю черты его лица. Четче всего выступают скулы,
а над ними не глаза, а два овальных провала, два серых панциря, вкрапленных в окаменелость доисторической эпохи. В
старике много возрастов — пласт за пластом. Темные краски,
заимствованные у минералов, властвуют над ним, как заклятие, он — выплеск неорганической материи. И потому одежды, покрывающие его наготу, кажутся мне странными, ложными, бессмысленными.
Обнажены лишь серые дендриты его пальцев, они вырисовываются с предельной четкостью и без стеснения демонстрируют свою известняковую окраску. Руки старика опущены, свисают. Безмолвие, источаемое его неподвижной
фигурой, давит, как безмолвие обширных залежей руды, к которой не удалось подобраться геологоразведчикам, ибо залежи эти скрываются глубоко-глубоко в земных недрах...

XV
Вокруг меня — какое-то неспешное движение. Стоит закрыть
глаза — вижу себя на балу, в тихом, классическом, благопристойном венском зале, где все размеренно: и шаги, и шорох
платьев, и светское немногословие.
Открываю глаза, замечаю волнение и замешательство перед выносом из церкви гроба. Несколько крестьян на цыпочках спешат к дверям — хотят быть первыми. Другие, потерпеливее, ждут. Кое-кто из тех, что находились во дворе,
появляются в церкви освеженные, отдохнувшие и в добром
расположении духа. Они сейчас пробиваются вперед, внося с
собой запах свежей травы.
Появляется какой-то тип с железякой в руке. Уж не знаю,
как он намерен ею распорядиться — наверное, будет забивать

Василе Андру. Свадьба после смерти

гвозди в крышку гроба. Беру железку из его рук, ставлю ее в
угол, я сам с этим справлюсь, когда будет нужно, спешка ни к
чему...
Хочу — через вуаль — разглядеть в облике Анны те слова и
[ 87 ]
знаки, которые она шлет мне из своего былого одиночества, ИЛ 8/2022
на которое была обречена болезнью. Мне известно, как активна фантазия больного. Она удивительно раскрепощена и,
оторвавшись от тела, прикованного к прямоугольнику кровати, порождает тени, в которые и влюбляется. Целую толпу теней, которые появляются и исчезают. Да, Анна могла любить
меня сильно в часы былого одиночества, могла направить
именно на меня поток своей любви. И вас всех — и тех, кого
знала, и тех, кого не знала, — могла любить лишь Анна. Одиночество не изолирует, не разобщает, а соединяет. Одиночество — ступенька к вашим сердцам. Одиночество — огнь очищающий, помогающий восхождению человека к людям. Тот,
кто вынужден часами пребывать в неподвижности и не делать ничего, что могло бы оторвать его от своих мыслей, тысячу раз пересматривает свой путь к людям и проходит его с
продуманной осторожностью, шаг за шагом, без спешки и лицедейства. И зарождается великая дружба, великий союз со
всем окружающим миром. И обновленная земля населяется
чистейшими существами. И континенты меняют свои очертания и размеры. И люди живут на них свято. И хлеб там белейший и пышный наподобие ломтя облака, а над водой клубится парок от дыхания ангелов...
Уловлю ли я когда-нибудь хоть одну мысль Анны? Фантазия ее не исчезла бесследно, мысли не канули в небытие, ибо
и они — росточки материи, плоды материи, чада материи. Ее
мысли, дыхание ее сердца, ее слова, произнесенные и не произнесенные, где-то в какой-нибудь складочке этого мира — да
существуют. В большой сфере есть их эхо, отражение, может
быть, одиночное, а может быть, и перемешанное с моими
грезами, блеском кварца, духом полыни... Как мне отыскать
путь к ним?
Свет, сочащийся в церковь через витражи, застывает на
лике Анны. Между мною и ее телом он, как висячий мост, по
которому могут ходить и люди, и призраки, он удержит всех,
потому что крепок: сооружен из тонких и плоских воздушных
камней. Это как раз и есть место встречи человека с тенью.
Если я сделаю хоть шаг по этому мосту, возвратиться уже будет невозможно.
На лице Анны четко написана легкость перехода туда, легкость обретения свободы и покоя. Это начертано звездными
тенями, отсветами солнца. Это путь отторжения от земли. Ис-

[ 88 ]
ИЛ 8/2022

парившиеся руки Анны тянутся к моим, трясут их. У Анны прямо-таки мужская сила. Моя древняя кожа охвачена присутствием Анны. В моем старом сердце дрожь. Анна входит в меня, как
судорога, и выходит из меня, как опустошение. Ощущение такое, что кто-то отделяет мою душу от тела. Все это длится совсем недолго — как полет птицы через человека... Освобожденный от страха этой минуты, я смотрю на неподвижность
Анны, на ее небытие...
Предложив нам проститься с невестой, священник исчезает в алтаре. Первой приближается к Анне Петра, она, рыдая, целует маленькую иконку на груди дочери и припадает к
Анне в объятии. Это объятие двух родных душ и тел стирает
грань между бытием и небытием, потому что Анна наделяет
тех, кто приближается к ней вплотную, способностью к легкому испарению. И Петра сейчас совсем не старая — она перевоплотилась, стала тоненькой, летящей, делает усилия,
чтобы и впрямь не отделиться от земли и не подняться в воздух. Ее причитания — последняя попытка сохранить связь с
землей. Иначе произошло бы вознесение, которого она страшится: высь, или небесная бездна, незнакома ей, Петра не готова принять ее в свою душу. И потому плачет, причитает —
этот плач является крепким, тугим поясом, привязавшим ее к
земле. Это — несомненность плоти. Теперь склоняется над
гробом Штефан — огромный, надломленный. Думаю, и он
плачет, но не могу этого увидеть, он стоит спиной ко мне. Тело его теперь странное, необычное, лишенное человеческой
формы и привычной окраски — это просто огромное скопление живых клеток, между которыми зияние пустого пространства. Только чудом его солидный корпус не распадается
на части...
Теперь настал мой черед приблизиться к гробу. Все отступили назад, отпорхнули, невесомые, и тут же вновь обрели вес и
связь с законом земного притяжения. Все втекли, вплыли в собственные одежды и приняли вертикальное положение. Мне оставлен узкий коридор между людьми, чтобы пройти к невесте.
Приближаюсь. Смотрю на свечи-факелы, горящие по четырем
углам гроба. Одно пламя спокойное, другое слегка дрожит.
Смотрю в них, не мигая, как в пару гипнотизирующих меня глаз.
В свете свечей люди и предметы деформируются, удлиняются,
помигивают. Все качаются, словно лес водорослей. Силуэты походят на фантастические лестницы, нижним своим краем вросшие в раскаленную земную магму, а верхним уцепившиеся за
крупную пылающую звезду, вроде Миры Кита...
Люди ждут, на меня направлено много глаз, меня штурмуют
взгляды! И в каждом — столько нетерпения! Мой облик отпеча-

Василе Андру. Свадьба после смерти

тан на стольких сетчатках глаз! Мое тело распадается на части,
распределяясь по этим сетчаткам. Я — рассыпанная мозаика.
Как близки мне, как дороги мне эти люди, радушно принявшие
меня в материю собственных глаз, собственных тел. Мне тепло
[ 89 ]
у них внутри. Они — мое укрытие от смерти. Здесь происходит ИЛ 8/2022
пространственное проникновение всех во всех. Мы с Анной
рассыпаны по людским сетчаткам. Вот они — ворота к людям.
Кусочки, частицы меня останутся в людях, это посев, мелодичный, как ход жизни, посев, который вызовет в них преобразующее напряжение...
Не хочу, чтобы все кончилось! Не хочу, чтобы забивали
крышку гроба! Почему меня не спросили? Почему сами все
решают? Здесь происходит нечто из ряда вон, свадьба, в которой все участвуют — последний шанс для воскресения Анны,
так давайте останемся вместе еще на год, на десять лет! Не
уходите! Где и когда еще будет возможен такой процесс нашего взаимопроникновения? Где и когда возможно будет такое
великое, невероятное общение?..
Все замерли — ждут, чтобы я поцеловал иконку на груди
невесты. Не удивлюсь, если увижу громилу псаломщика, несущегося ко мне, чтобы заставить коснуться губами иконки, —
иначе хребет переломит.
Не спешите — раз уж мы достигли этого места и этого момента между вознесением и падением, то грех все испортить.
Заострите зрение свое, слух свой и обнаружите перед собой
Великое Сегодня. Взгляните на разжиженные атомы, плавающие в пустом пространстве, свободном и прозрачном. Обнаружьте в своем теле кружение этих крох, из которых вы состоите, которые породили вас, которые проделали тяжкий
жизненный путь. Атомы — великие планеты, честолюбивые
галактики, и все это в одном вашем пальце, в одном волоске.
За пределами тела, за его контурами есть клетки, вышедшие
из повиновения плоти, они редкие, одинокие, и находятся
одна от другой на космическом расстоянии. Между собой они
соединены всего лишь мелодией, рожденной их свободным
парением...
Кажется, никто не слышит эту божественную мелодию. И
вдруг меня дергают за рукав. Знаю, знаю, что вы от меня требуете, — хотите, чтобы все было завершено... Я так голоден — поесть бы... Но почему вы сами, без меня, решили, что сейчас
должно все завершиться? Почему, войдя в мой дом, вы сделались в нем хозяевами? Вы постарели рядом со мной, но все равно требуете повиновения, послушания. И я постарел рядом с
вами, так зачем же мною командовать? Ладно, ступайте, оставьте меня с Анной.

[ 90 ]
ИЛ 8/2022

В звездной тишине люди размыты — парят, кружатся, исчезают в ореоле света. Издали доносятся голоса:
— Пойдем же!
— Да иди же, иди!
— Возьми отсюда венок.
— И жениха прихвати.
— Он не хочет!
— Да отодвинь его в сторону!
— Он двумя руками уцепился...
— И стоит битый час!
— Так что же делать?
— Уберите его, уберите!
— Да кто может его оторвать?
— Он словно каменный.
— Ну да, окаменел...
— Может, худо ему?
— Ладно, хватит, достаточно!..
Мирча сорвался с места, направляется ко мне. Лицо у него
сосредоточенное, напряженное, как у человека перед большим испытанием. Под широкими бровями глаза прикрыты,
как у стариков. Он подходит ко мне, протягивает руки — две
сучковатые ветки. И вонзает острые когти в мою руку. Ах, как
больно может пронзить коготь самую дальнюю, хрупкую клетку! Я испускаю дикий крик, и он, срезонированный куполом,
прозвучал, как гром небесный.
Восклицания женщин, их бег к выходу доказывает мне,
что происходит нечто из ряда вон выходящее. Круг расширяется. Вокруг Мирчи толпа — сам он лежит на полу. Его подымают, двое выносят на руках во двор. Непонятно: уносят его,
потому что с ним случилось что-то ужасное, или же хотят защитить меня, оградить от его нового нападения?
Осторожно касаюсь памятью последней секунды и нахожу
объяснение происшедшему. По-моему, его ударило электрическим разрядом. Огненная дуга вылетела из моего тела после того, как я ощутил дрожь. Это случилось сразу же, как
только он до меня дотронулся. Впрочем, я еще не все могу осмыслить. Спрашиваю, что случилось, но никто мне не отвечает. Крестьяне глядят на меня удивленно, ошеломленно, словно только что были свидетелями чуда. Хочу сказать, что у них
большие глаза — такими можно смотреть только на чудо или
на чудище. Они отстраняются, в страхе отступают от меня —
наверно, боятся новой молнии...
Штефан быстрыми и ловкими движениями закрывает
гроб крышкой. Подхожу, помогаю ему. Он явно встревожен
моим приближением, но берет себя в руки, не убегает. Я все

Василе Андру. Свадьба после смерти

же стараюсь не мозолить ему глаза, отхожу в сторонку —
очень бы не хотелось и ему нанести какую-нибудь травму...
Вокруг меня восклицания различных тональностей, обрывки слов, какие-то суровые звуки, призванные ранить. На[ 91 ]
верно, это произносятся слова, лишь они могут быть так без- ИЛ 8/2022
жалостны. Но дистанции между словами столь велики, что
невозможно уловить общего смысла...
Четверо мужчин встало у углов гроба — готовятся поднять
его со стола и вынести. Одного из них я отодвигаю и занимаю
его место. Руки мои, плотно прижавшиеся к дереву, уже не
дрожат. Выходим. Крестьяне стоят по стенам, так что нам
предоставлен узкий проход. Плечо мое не ощущает ожидаемой тяжести, это деревянное сооружение такое легкое, что
мне начинает казаться, что Анны в нем нет.
Дерево теплое, я вновь чувствую циркуляцию его крови,
поток атомов по сухим древесным жилам. Прижимаюсь к дереву щекой. Пальцы мои нащупали пульс дерева. Держу руку
на доске гроба, словно на виске своей любимой. Ради Бога,
оставьте же меня с Анной, не тащите нас за собой силой...
Мы идем довольно быстро. У ворот церкви нас ожидает
весьма странный транспорт античного образца, украшенный
домоткаными коврами. Впереди лошадь, какая-то нереальная, будто из другой эпохи, к уздечке привязано белое в черную полоску полотенце. Рядом человек-призрак. Он дергает
за уздечку — это означает, что пора в путь.
Во дворе замечаю Мирчу в окружении женщин. Что же такого я ему сделал? Было бы неприятно узнать, что я как-то ему
навредил. Из моего тела вылетела молния, повергшая его наземь? Нет, никакой вражды к нему я не испытываю. И к этой
лошади тоже, она передвигает ноги, пытаясь убедить меня в
своей реальности. Так ведь я могу и поверить, что лошадиный род еще не окончательно перевелся. Не успели, коммуняки...
Не чувствую враждебности ни к траве, ни к камням. Только
что же все-таки произошло в церкви? Помню лишь огненную
дугу между собою и Мирчей. Можно бы спросить у Штефана,
но он, кажется, совсем не настроен давать мне объяснения.
Штефан говорит, что у меня кровь на нижней губе. Наверно,
трещинка появилась от длительного пребывания на солнце.
Достаю носовой платок, промокаю... Вспоминаю момент электроразряда. Я ощутил прикосновение Мирчи как ранение —
тело мое сверхчувствительно, весь я соткан из одних нервных
окончаний...
Меня покачивает, подташнивает. Может, присесть на минуту у придорожной канавы, а то грохнусь. Но ведь все уйдут

[ 92 ]
ИЛ 8/2022

вперед, бросят меня тут, я вижу, как они спешат. Настырность и упрямство помогают мне удержать равновесие, подписать новый контракт с вертикальным положением. Колесо
вертится, неуклюже имитируя само время. Смотрю вниз, на
спицы колес, они вот-вот намотаются на ось. Но пока что на
ось наматывается мой взгляд. Больно, ох как больно! Взгляд
напрягся, растянулся, я с трудом его выдернул.
За моей спиной оживление. Весь кортеж перешептывается, только что произошедшее дает обильную пищу, для того
чтобы почесать языки. Слышны комментарии, возмущение.
Те, что находились в церкви, пересказывают сцену тем, кто
находился во дворе. Все говорят о какой-то молнии. Те, что
ее не видели, просят вновь и вновь рассказать детали. Я тоже
слушаю, и нет у меня ощущения, что речь идет обо мне — я не
узнаю себя в этой странной истории. Напрягаю слух и все-таки не все улавливаю, до меня долетают с разных сторон лишь
обрывки фраз, куски диалогов. Не хочу больше слушать. Да
разговоры и сами собой идут на спад...
Теперь движемся под уклон. Справа и слева хлебные поля,
пшеницу еще не убрали. Я рад, что довелось мне увидеть неубранное поле. Хороша пшеничка — хлеб для тысяч животов.
Поле длиннющее, способное накормить целое село, целый
район, да плюс еще сурков, прячущихся в своих подземных
галереях и запасающих на зиму провизию. И мне радостно
при мысли, что сурки, малюсенькие, с изящными мордочками, с глазенками, как блестящие пуговки, будут обеспечены
пищей на зиму. Есть тайное сообщничество между зерном и
сурками: пшеница изо всех сил старалась вырасти, налиться в
тяжелых колосьях — во имя выживания всего сущего, во имя
равновесия в мире. Это сообщничество записано на каждом
зернышке, но прочесть письмена непросто — они прячутся
под пленкой цвета девичьей груди, цвета любви.
Вскоре поле кончается, и начинаются снова дома, утопающие в зелени деревьев. Я этого места не знаю...
Хватаюсь двумя руками за катафалк, чтобы гроб не так
тряхануло, — колесо наскочило на колдобину. Дорога по мере
удаления от главной сельской артерии становится все менее
похожей на дорогу в цивилизованном смысле этого слова:
сплошные ямы да рытвины. Единственная непреложная и неизменчивая ее достоверность — пылища. В ней искупаться
можно по самую грудь. Она проникает в нас через ступни, как
вода ручейка. Достигает щиколоток, подымается все выше,
выше — это сухое скольжение, теплое прикосновение. Колеса
оставляют в пылище глубокие следы, но они временные — ничто не длится здесь слишком долго. Вмятины от лошадиных

Василе Андру. Свадьба после смерти

копыт почти сразу затягиваются, закрываются. Лошадь хрипит от удовольствия, вдыхая пыль. Шаги людей вздымают
пыль в воздух — это апофеоз творчества природы, ее неоценимое произведение. Пы-ли-ща... Серо-желто-красноватая...
[ 93 ]
Медленно втягиваю в легкие пыль, она набивается в меня с ИЛ 8/2022
некоторой деликатностью, словно привыкая к моему внутреннему миру, осваивая его. Шаркаю ногами так, чтобы поднять как можно больше пыли и насытить ею грудь. Хватаю ее
ртом, заглатываю. На вкус она терпкая, словно порошок из
экзотических фруктов, хранившийся в погребе несколько
столетий...
На миг останавливаюсь, пошатнувшись. Влад будет и удовлетворен, и огорчен. Огорчен, потому что нежно ко мне относится. А удовлетворен, потому что оказался прав в своих
подозрениях, и мой случай — прекрасное подтверждение его
мыслей о поведении миокарда, которым он занимается уже
несколько лет. Если бы он учел еще в своей диссертации и эту
пыль!.. Но что это со мной? Если я сейчас упаду, как поступят
люди? Помогут мне или бросят на произвол судьбы? Перед
глазами плывет, накатывается на меня волнами какой-то разжиженный туман. Дорога подбрасывает меня, как норовистая лошадь, ходит ходуном, как ее хребет, — так и хочет скинуть наземь. Но я еще держусь, иду. Иду...
Мы слишком быстро достигнем кладбища. И все из-за толпы, так спешащей к развязке. Священник тоже несется во всю
прыть — ему и в голову не приходит сделать еще одну остановку, что-нибудь спеть, прочитать. Так торопится, словно у него
нынче еще одни похороны. Ах, если бы он дал нам небольшую,
последнюю передышку для восстановления сил! Увы, все полотенца уже брошены под колеса, все остановки позади... Смотрю
на священника — схватить бы его за рукав, сказать, что пора
спеть о нашем с Анной венчании и рассказать без всяких обиняков обо всем, что тут происходит... Разве я прошу чего-то невероятного? Я попрошу его, а он мне, конечно, откажет по той
простой причине, что никто не отвечает на вопросы, не имеющие ответа. Или же он удивится, сочтет мое желание крайне
странным. Мне не удастся заставить его выслушать меня, и, стало быть, лучше обратиться к другому священнику. Прийти к нему с Анной на руках и обратиться с просьбой. Это будет священник гор и белых кленов, невидимый миру, потому что живет
отшельником. Это священник беглецов и вурдалаков. Надо искать такого в чаще — на вершине какой-нибудь буковинской горы. Зубчатые контуры Карпат обозначили удивительный зигзаг горизонта, он целый день у меня перед глазами и успел
запечатлеться во мне...

[ 94 ]
ИЛ 8/2022

Или найду отшельника в келье, вырубленной в скале. Явлюсь к нему посреди ночи с невестой на руках... Но как мне
добраться до него, чтобы никто не увидел? Как пройти незамеченным сорок километров? Достигну леса, но это еще не
все, придется поблуждать — отшельник не прячется, но и не
выставляется напоказ всем взорам, способным нарушить его
уединение. Да и потом, разве мне известна та единственная
тропа, что ведет в его келью? Ее не многие знают — кто нынче просит у отшельника совета? Но если я разыщу его, он
взглянет на нас сурово, хмуро. Роста он великого, но под хламидой изможденное, изнуренное постом тело — кожа да кости. Он старается не показывать своего лица, дабы не испугать
им до смерти... Он подаст нам знак встать на колени, мы повинуемся ему (или нет, но значения это не имеет), и он опустит на наши головы свою ледяную ладонь. Завершит ритуал
благословения довольно быстро и вновь укроется в своей келье, оставив нас в лесу среди елей и белых кленов...
Дорога сухая-пресухая. Вздымается туча красновато-бурой
пыли. Это лошадь взметнула ее копытами. Прах земли, прожаренный солнцем. Пыль набилась мне в ноздри — у нее запах стихии, неорганический дух, вкус планеты. В городе я не
ощущал этого сладковатого вкуса, не чувствовал, как пробивается в меня через ноздри жизнь из глубин земли. Город в принудительном порядке отделяет человека от земли плотным
слоем асфальта. Город сокрыт за великими стенами из бетона, гудрона, окиси углерода. Улицы города подметены, я жил
в городе, но ничего не знал о трепете гранул земли в человеческой крови, в наших легких, в наших мыслях. Глубоко, всей
грудью вбираю воздух, состоящий из плоти земли, — он явился породниться с моей плотью, рвется ко мне, в мое тело вошли атомы земли, они липнут к нежнейшим альвеолам моих
внутренностей, ищут ворота к моему сердцу, крови. Дышу открытым ртом. В нем — броуновское движение земли, приправленное пшеничным ароматом. Частицы земли прорвались-таки к сердцу, нашли вход и стараются заменить собою
кислород. Вдыхаю в себя всю землю, восток и запад. Поры открываются, чтобы получить поток красноватых частиц. Во
мне рождается новая жизнь — минеральная. Продолжаю вбирать в себя землю открытым ртом, дышать становится все тяжелее и тяжелее. Но я себе внушаю: гранулы глины доставят
мне другой, обновленный кислород. Гранулы распределяются по моим мышцам, по всей моей плоти и звенят пред таинством великого сплава моего тела с землей.
Тишину, охватившую меня, никто не в силах нарушить —
даже эти вот люди, которые суетятся вокруг, окружили, тол-

пятся, брызжут на лицо мне воду. И полны удивления, опаски, и глаза их широко открыты надо мной. Потому что в
конце концов эта норовистая дорога взбрыкнула, стряхнулатаки меня с себя, со своего хребта и швырнула плашмя на
[ 95 ]
землю...
ИЛ 8/2022

Солнце садится. В его топках догорают последние мегатонны
урана, потрескивают далекие, не слышные нам взрывы, день
угасает. Половина солнечного диска, пламенеющая, еще сопротивляется остыванию, отказываясь уйти на покой. Чтобы
не свалиться в хаос, в зияние пустоты, солнце хватается огненными зубами за кромку горизонта. И за мою память. Солнце рассевает последние лучи над нами с Анной и над остальными, над всем миром. Это перед наступлением сумерек.
Обнаруживаю остывающие осколочки солнца у себя под ногтями, под веками, между ресницами. Ткани тела моего пропитаны солнцем, ведь я всю дорогу хватал его ртом. С неба солнце переместилось на голубой небосвод моего разума.
Память — это огонь, находящийся в центре планетной системы. Круглый огонь галактики. Солнце, сокрывшееся в моих
костях, в моих потаенных пластах, в мышцах и коже, расплавляет их, лишает сущности. Плоть делается легкой до невесомости — прилагаю большие усилия, чтобы не оторваться от
земли, не взлететь. На отдельных небольших отрезках дороги — в четыре-пять метров — я вовсе не касаюсь стопами земли; передвигаюсь большими прыжками. Этот полет мне
очень приятен, возникает эйфорическое состояние, но тело
сопротивляется, не желает ему подчиняться. Стопы упираются в землю, но естественное чудо ходьбы вспомнить не могут,
я весь состою из роя разобщенных клеток, которые меня совсем не слушаются. Хочу ухватиться за катафалк, чтобы не
оторваться от земли, но руки мои — лишь скопление пыли,
поток частиц, рождающийся во мне беспрерывно и уносящийся к горизонту — за заходящим солнцем. И Анна, моя Анна, протягивает руку, которая тут же превращается в пар, сублимируется, — ощущаю на лбу, на щеках, на сердце десять
пальцев как десять отпечатков ветра. Это Ее пальцы. И это Ее
нежнейшее прикосновение будоражит меня и рождает во
мне великое чувство, именуемое любовью. Я все же не покинул
похоронного кортежа — иду до конца уверенными шагами,
однако же я боюсь вновь впасть в забытье.
И вот мы уже на кладбище. Идем вперед по извилистой аллейке между старыми и новыми могилами. Чем дальше, тем

Василе Андру. Свадьба после смерти

XVI

[ 96 ]
ИЛ 8/2022

гуще и выше травы. Растительности тут дана анархическая
свобода. Чего тут только нет: и полынь, и крапива, и молочай, и чертополох. Эта плотная зеленая масса — как утешение, как странное перевоплощение человека. Листва широкая, постоянно обновляющаяся, никто ее не рвет, траву
никто не косит, и зелень является здесь единственной владычицей над рождением и разложением. Здоровенные лопухи
на толстых жирных стеблях — как мужские ладони, выросшие
из костей, посеянных тут, рядышком, под землей. Это иллюзия повторного рождения мужских рук. А в округлых мясистых листьях непонятных растений — призрак повторения
женских грудей. Пышный куст шиповника словно заигрывает с заходящим солнцем. Стебель барвинка, уже зрелого и
пресыщенного, равнодушно соседствует с тонким стебельком безымянной травинки, которая что-то пытается спросить у него шепотом. Если напрячь слух, можно воспринять
тихую речь подземных испарений, запотевших радиоволн,
воссоздающих слова и голоса т о г о мира. По растительной
плоти полыни, цикуты пробегает страсть, потом отделяется,
распыляясь в пространстве. Дыхание хлорофилла внедряется в мое нутро, мечется по клеткам...
Я опять покачнулся, споткнулся, движение по извилистой
тропинке усиливает головокружение, тошноту. Я, кажется,
опять упаду, но мне уже не страшно — атмосфера тут чисто семейная, как на мирной домашней кухне... Мне кажется, что я
уже здесь был. Но когда же?.. Ноги мои подчиняются потайному рефлексу — такому, какой, скажем, ведет к дому настоящего
друга. Или к родным местам, к любимым уголкам детства... И
все-таки не стоит себе лгать — что-то плохо верится, чтобы я
бывал именно тут, на этом пятачке земли. Он обладает пористостью тучи (если и упаду, совсем не почувствую удара, ушиба).
Нет, я действительно никогда раньше здесь не был, но узнаю в
самой ткани участка, в самой этой мягкой пористости — созданной специально для того, чтобы амортизировать мое падение и даже, может быть, настроить на него, — какую-то изначальную структуру, в которой пробился древний росточек
жизни, этот неоспоримый триумф бытия.
Под шагами моими — семейная, материнская материя,
схожая с материей любой точки вселенной и одновременно
единственная. Она обладает отличительными чертами от огромного вечного пространства: в ней и притворное бессилие
инертности, и опасное искушение остаться здесь навеки, и
обещание неограниченной свободы. И все это я должен преодолеть, ибо во всех клеточках моей сущности начертана заповедь сохранить себя...

Василе Андру. Свадьба после смерти

Запах свежеразрытой земли оповещает, что мы подошли
к могильной яме. Воздух сделался прохладнее, в нем многочисленные куски минералов из погреба земли. Глубоко дышу.
Два лоскутка воздуха проникают мне в ноздри и наматывают[ 97 ]
ся на катушки легких. И вдруг откуда-то пахнуло илом — мо- ИЛ 8/2022
жет быть, изнутри меня? Где гарантия, что этого во мне нет?
Какую языческую молитву произнести, какой гимн во спасение пропеть, чтобы защитить себя? Господи, какой длиннющий путь проделало первое зерно жизни до меня! Сколько
пульсации потребовалось, чтобы стереть с него отпечаток
небытия! Сколько кропотливости и прозорливости — чтобы
защитить от гибели и пополнить его тело вечностью! И эта
свадьба тоже часть вечности. А ноша, которая взвалена нам
на плечи с момента рождения, — это наша свадьба. Без свадьбы тело наше — камень. Две смерти даны тому, кто не дожил
до своей свадьбы. Вереница погружений в небытие дана тому, кто не сыграл своей свадьбы...
С великим трудом удерживаю себя на земле — опять начались мои короткие перелеты, которые почему-то никому не
заметны... Часть моего существа согласна на эйфорию вознесения, другая же изо всех сил сопротивляется, вопит, просит
о помощи. Сказать Петре? Попросить у нее помощи? Или повременить, потерпеть, притвориться сильным, пока не рухну окончательно и ничья помощь мне уже не потребуется?
Но я все же не думаю, что надо мной нависла такая опасность. Сердце сейчас забыло о перебоях, трепыханиях. В
груди — там, где положено быть сердцу, — обнаруживаю зернышко боли. И воспринимаю его как знак успокоения и даже
жизненной силы: ведь боль дается человеку по контрасту с
самой жизнью. Господи, сохрани во мне эту сладостную
боль! Цепляюсь за чувство боли как за спасение. Но прав ли
я? Разве не так — удушающе, смутно, клокоча, мучительно перемещаясь в кристаллах-двойниках — болит рана атомов
стронция? Сердце опускается в базальтовый карьер. Внутренняя сторона груди облицована какой-то вулканической
породой, окрашивающей кровь в темный цвет — цвет земли.
И все это обнадеживающе прочно — даже красноватые отблески в крови синие — от сияния звезд. Все это воодушевляет меня, успокаивает. Пульс делается более четким, нет в нем
прежнего трепета неуверенности, нет семидесяти двух страхов в минуту. Сердце следует за дыханием пульсирующей
звезды, которая и диктует ему удары.
Открываю глаза. Прошло какое-то время, о котором я не
знаю буквально ничего. Это время, прошедшее без меня. Если конец мой уже предрешен, я восприму сие спокойно. Буду

[ 98 ]
ИЛ 8/2022

молчать, улыбаться, всех любить, чтобы уйти, любя людей
всем бессмертием и всем небытием, которые заключены во
мне. И не дам им возможности помочь мне еще раз, воспрепятствовать моей смерти. Со мной все в порядке, кричу им, я
чувствую себя прекрасно, будьте счастливы! И стану пить водку, которую по обычаю нальют в стаканы. Так раскупоривайте же поскорее бутылку, наполняйте мой стакан!
Но сейчас, в эту минуту, мне лучше все-таки помолчать,
поэкономить силы. А позже докажу всем, что я такой же, как
они, что у меня, как и у них, отменный аппетит, что у меня
хорошая память и сильный интеллект — могу что-нибудь процитировать наизусть, могу сказать, сколько раз в пьесах Шекспира повторяется слово “смерть”; могу рассказать им о ледниковом периоде и о том, что неандерталец был первым
антропоидом, и он знал похоронный ритуал и провожал
усопшего в последний путь медленным, тяжелым, неуклюжим шагом. Расскажу им о действии белладонны, о принципах кодирования, могу пропеть песнь прощания с ханом у
Каракорума...
Гроб пока еще на земле. Возле могильной ямы. Я приподнял еще раз крышку, чтобы посмотреть на мою невесту, на
мою любовь. Никто не протестовал. Я долго смотрел на невесту, потом позволил забить гвозди... Готовят веревки... Глаза
мои затуманиваются, а меня вдруг охватывает покой — неожиданный, организованный какими-то загадочными силами. Соблазном покоя захлебывается мое сердце и вроде бы засыпает... Борьба с хаосом мне не по силам, меня он застал врасплох,
я считал себя защищенным, но увы... Я — жертва иллюзии. Меня обволакивает родной голос, зовущий назад, домой. Кто может противостоять инстинкту возвращения к родному очагу,
кто станет сопротивляться зову крови? Все уходы из этого мира пасуют перед миром родного очага, все катапультирования
в космические меридианы никнут перед интимным зовом родного порога, где отчая рука благословила когда-то меня на
жизнь, а теперь подает знак возвращаться...
Крестьяне смотрят на меня моими глазами, теперь эти
глаза принадлежат им. Интересно, они знают, что я существую в них, а они во мне, что тела наши всосали клетки друг
друга, обменялись оболочками характеров, мыслями. Если
бы они узнали это, какой великой любовью прониклись бы
мы друг к другу! Мы возлюбили бы даже изъяны и грехи друг
друга. Даже несовершенства взаимно воспринимали бы как
святыни...
Священник стоит на краю могилы, машет руками, словно
усиливая жестами какие-то слова, но движения мало-помалу

Василе Андру. Свадьба после смерти

делаются все более вялыми. Ветка плакучей ивы выгравирована на лопатке человека, пролежавшего в земле столетия.
Ветка окоченела в старании проверить статическую податливость кости.
[ 99 ]
Вот, священник уже и сам окаменел, стоит неподвижно, ИЛ 8/2022
от него никто ничего не требует. Псаломщик же подымает с
земли домотканый ковер, в котором преобладают два цвета — черный и желтый. Стоит подавленный. Оба они, и священник, и псаломщик, на краю могилы походят на жрецов,
они служат одному земному божеству. Это видно по их фигурам-статуям, по их аманитовым очам. Пропойте о венчании! — кричу я, но меня не слышат — жрецы не нисходят до
простых смертных. Впрочем, голос мой так слаб, что и сам я
себя не слышу. Слова мои с большим трудом пытаются передать новые картины, появляющиеся перед глазами, краски,
пространство, пейзаж. Во мне теперь лишь эхо слов. Ощущаю неспособность назвать окружающее прежним языком.
Начинает формироваться новый язык, но не из звуков. Все
настолько реально — до невозможности! — что слова боятся
этого приступа реальности. Их тела из звуков и нервов не могут все объять, здесь имели бы некоторую силу лишь презренные междометия, но они униженно молчат из робости.
Петру, похоже, тоже подташнивает. Видимо, от брызг халцедона, проникающих нам в грудь и доказывающих, что легкие наши питались когда-то минералами. Да, Петру, судя по
всему, угнетает еще присутствие двух демонических служителей культа с лицами из циркона, мозгом из ионизированной
плазмы и аманитовыми глазами, которые присланы сюда рассказать нам не об иллюзорном рае, а о зажженном когда-то
очаге и о первичном семени, давшем росток и поднявшемся
ввысь в трепете роста, вознесения...
Мать невесты слушает двух служителей культа, благословляющих нашу свадьбу. Люди стоят с каменной серьезностью,
лица их придавлены гнетом бессмертия. Их понурость создает
впечатление, что они слушают дыхание почвенных глубин, и
взор их проникает куда-то в черные недра, и при этом они ощущают тоску отъединения от всего небесного, звездного. Эту горечь несут они в себе целую жизнь, как ржавый гвоздь, забитый в таинственные ладони бытия, в радость существования...
Дети и подростки уже готовы удрать. Что им тут делать? О
смерти думать нельзя, пока не проживут по крайней мере тысячу лет. А смыться охота потому, что впереди целая жизнь,
ее колоссальный запас. Если вглядеться в них, увидишь это
напряжение, способное поддерживать огонь существования
еще долго-долго, нескончаемые эры...

[100]
ИЛ 8/2022

Я как-то раньше не представлял, что музыка может играть,
когда опускают гроб в могилу. Счел бы это крайней жестокостью, а теперь вот вижу, что ошибался. Когда опускали в могилу гроб, к ее краю приблизились музыканты и заиграли трепещущую мелодию. Всю дорогу звучала унылая траурная
музыка, а теперь вдруг пошла развеселая, как в разгар свадьбы, большой свадьбы, — такая мелодия сама отрывает ноги от
земли, заставляя выплясывать крестьянский танец бэтуту.
Будто черти водят пальцами кларнетиста — так и скачут пальцы по клавишам, резво да ловко. Обезумел кларнетист! Трубачи надувают щеки — вот-вот лопнут. Трясут головой, всем
корпусом, к щекам кровь приливает, трубы надрываются, разносят мотив бэтуты над всем погостом, а мелодия-то свадебная, она словно раскаленные угли под пятки подкидывает...
Гроб опускают на веревках, и чем ниже он, тем быстрей и
огненней играют музыканты, а люди плачут, рыдают, хотя
пламя танца и охватило их тела. Это музыка большого праздника, музыка жизни рвет нам души. А невеста, невеста под эту
недозволенную музыку уходит все глубже, глубже в сырую
землю... Я держу ее за руку, она кружится, вертится на каблучках, удивительная, гибкая... Глаза наши, ослепленные огненными слезами, все-таки видят, как невеста исчезает в веселых
вихрях танца. Барабанщик рвет нам барабанные перепонки,
нарушает сокровенные ритмы нашего существования, вобравшие в себя нечто одновременно и от сотворения мира и
от конца света. Сумасшедшие музыканты перепутали мелодии, но остановиться не в силах. Музыканты не прощают нам
такой юной смерти, они не жалеют нас, играют дальше, дальше, сотрясают этим танцем все кладбище. Господи, сколько
скорби, горя заключено в мелодии бэтуты, исполняемой над
разверстой могилой, когда в холодную землю опускается невеста, молоденькая, еще не успевшая даже потанцевать с парнями на сельских праздниках, не успевшая поплясать и на
свадьбе своей с избранником на всю жизнь, на целую вечность — со своим женихом...
Душераздирающая бэтута, с мясом вырванная из наших
душ, — это символ жизни! Танец крутится вокруг могил, хватается за кресты и раскачивает их, раскачивает, а кресты старые, деревянные, не выдерживают, валятся. Танец хватается
за ограды и рушит их наземь. Этот страшный танец без участия людей сам сходит с ума. Все в ужасе. Трубы, раскаленные
добела от напора, обжигают нас. Лишь настоящая румынская
хора способна расколоть пополам человеческое сердце. Все
плачут. А родители Анны прячут лица свои в ладонях, а меж
пальцев, по рукам, текут ручьи горячих, горючих слез. Музы-

ка играет все громче и громче, и плачут они все сильней и
сильней...
Каждая травинка прослезилась, на каждом листике зернышко слезы...
[101]
Комья желтой глины летят на крышку гроба, и звуки бэту- ИЛ 8/2022
ты делаются ожесточенными. Это апогей свадьбы, наивысшая точка, которую невозможно выдержать простому человеческому сердцу. Плачут крестьяне, мужчины, женщины,
дети, все село, да и все мы рассудка лишились от этой музыки
и скорби...
Могильщик кидает еще лопату глины. И помощник его старается изо всех сил, орудуя второй лопатой, — даже, пожалуй,
чересчур усердствует. Они вроде бы даже соревнуются. Взмах
лопат ускоряется, могильщики спешат быстрее подровнять
могилу из опасения, как бы вновь не потянуло нас к соленой горечи слез, этому эликсиру жизни, соединенному со стойкостью. Слезы — возвращение к обычным, людским понятиям, к
земным измерениям...
Музыканты продолжают убивать нас мелодиями радости,
отделять наши души от тел, бросать в нас огонь. Откупорено
несколько бутылок самогона, и стопы пошли по рукам. Мужчины опрокидывают в себя стопки, и их чувствительные горла загораются, горят ярким синим пламенем наподобие факелов. Большинство направляется к кладбищенским воротам,
изрыгая ртом пламя...
Перед глазами у меня туман: не различаю могильщиков,
не слышу звона ритмично взмывающих вверх лопат, не слышу стука земли о гроб. Потом на какое-то мгновение зрение
возвращается ко мне, и тогда, внимательно оглядевшись, я
ощущаю себя присутствующим при установке какого-то аппарата — нужно запомнить каждую деталь, чтобы в случае чего я
мог сам разобрать и собрать его...
Могильщики торопятся, насколько это только возможно в
таком деле. У их рук скорость механизма, вышедшего из повиновения человеку. Земля ровная, парная, исчезли холмы, растеклись горы, душа возносится к безмолвию, на туманном
пальце Анны солнечное кольцо...
Петра подымает руки, чтобы ухватить меня, удержать, собрать из частиц воедино. Ее зов временно возрождает меня,
слышу его совсем рядом и издалека-издалека, отовсюду. Он
сопровождает меня, вьется за улетучивающимся паром...
Возле меня появляется могильщик, от тела его разит мраком, началом всех начал. В нем — энергия вещей, рожденных
для умирания. Материя в раздоре с собой, и этот раздор спровоцирован мною. Расплачусь за это галактиками недр, вселен-

[102]
ИЛ 8/2022

ной своего “я”. Вещи вот-вот вернутся восвояси, они застыли в
положении прыжка, словно после свадьбы тут им уже больше
нечего делать. Но в этом хаосе, разоре, страдании есть и мое
“я” — я знаю, что останусь, и останется моя человеческая боль
как символ жизни. Да, сохранится боль и счастье ее ощущать.
Раны и привилегия иметь раны тоже никуда не исчезнут.
ОДИН ИЗ НАС ОБРЕЧЕН НА УХОД ПОСЛЕ СВАДЬБЫ... А
поскольку существует еще и другое мое “я”, оно — в переменчивости этого мира и в гибели этого часа, я знаю, что оставил позади себя мелодию неумирания. Потому ухожу не во мрак, и даже земля светлеет от моего взгляда — проникнув мне в глаза,
она зажигается их светом. Руки мои погружаются в просветленную землю... Родной очаг...

Мехмет Хаккы
Йазыджы
[103]
ИЛ 8/2022

Рассказы
Перевод с турецкого Михаила Шарова

Лавка потерянного времени

Н

ЕКОТОРЫЕ люди, увидев где-нибудь длинную очередь, обязательно спросят, за чем стоят. Вот и я из таких. Шел по тихой, безлюдной улочке и вдруг вижу:
очередь. Я остановился. Чем торгуют, непонятно: в витрине
старой лавчонки, за давно не мытыми стеклами, ничего не
выставлено, никаких поясняющих надписей нет, даже вывески. Внутрь пускают по одному.
Последней стояла девушка с книгами под мышкой: видать,
студентка. Я подошел к ней и поинтересовался, что это за заведение такое, а она отвечает:
— Лавка потерянного времени.
Я, конечно, ничего не понял.

© Mehmet Hakki Yazici, 2022
© Михаил Шаров. Перевод, 2022

[104]
ИЛ 8/2022

— Здесь можно выкупить время, которое, как вам кажется,
вы потеряли или впустую потратили. Мне подруги рассказали, вот я и пришла.
Я, кажется, стал понимать, о чем она. В этой лавке по разумной цене можно было приобрести то время, что по вашему легкомыслию или лени прошло зря: добавить его снова к
вашей жизни, чтобы теперь распорядиться им получше.
Звучало это все не очень убедительно, но занятно. А у меня как раз никаких срочных дел не было; я уезжал в командировку проверять, как идут дела в представительствах нашей
компании, объехал их все раньше, чем планировалось, и вернулся в Стамбул накануне вечером. На работе думали, что я
еще в пути, так что можно было устроить себе выходной.
Я встал в очередь. Продвигалась она еле-еле, ну и ладно, я
никуда не торопился. За мной становились другие.
Стоящие в очереди переговаривались. У каждого была
своя история.
Большинство мужчин хотели вернуть время армейской
службы.
Бывший левак, чья юность пришлась на конец шестидесятых, рассказывал, какое разочарование постигло его после
распада Советского Союза; он собирался выкупить годы молодости, потраченные на борьбу за социализм. С ним отчаянно спорил мужчина, стоявший на два человека впереди: утверждал, что падение СССР вовсе не означало крах
социалистических идей. (Сам он жаловался на то, что потерял много времени, сидя в тюрьме по политическому делу после военного переворота; в конце концов суд его оправдал.)
Немолодой уже человек говорил, что влюбился в девушку
двадцати пяти лет — так сильно, что и представить себе не
мог, что бывает такая любовь, — и теперь сожалеет о тридцати годах супружеской жизни: “Хочу получить назад время,
проведенное с женой!”. У него был портфель, набитый деньгами: за тридцать лет придется выложить немалую сумму.
А вот одна женщина пришла купить время для своего нежно любимого мужа, он был неизлечимо болен — жить ему оставалось всего несколько месяцев. Она говорила, что денег у
нее немного, но все, что смогла собрать, принесла с собой.
Одним из самых удрученных в очереди был человек, который когда-то без особой охоты выучился на инженера-металлурга, но не смог устроиться по специальности и пошел работать в банк, а теперь лишился места из-за экономического
кризиса.
Ирфан-бей, судья в отставке, твердил, что бездельник, попусту убивающий время, — настоящий преступник, однако

Мехмет Хаккы Йазыджы. Лавка потерянного времени

сам нарушал свои принципы: несмотря на то, что у него была
банковская карточка, пенсию свою он всегда получал не в
банкомате, а в кассе, отстояв немалую очередь. По правде говоря, ему просто нечем больше было заняться.
[105]
Я начал размышлять, что я сам попрошу, когда придет моя ИЛ 8/2022
очередь зайти в лавку. Надо было определиться заранее. Так
какое же время я потратил впустую?
Я не смог поступить в университет сразу после школы и
целый год бездельничал, шатался по улицам. Ходил и ходил
по Стамбулу — огромному, бесконечному, и влюбился в этот
город. Разве можно об этом сожалеть?
В университете я полюбил девушку по имени Седеф. Целый год добивался ее благосклонности, совсем потерял голову, забывал есть и пить. В конце концов она ответила мне взаимностью, и мы провели вместе немало счастливых лет, но
потом поняли, что не сходимся характерами, и расстались
друзьями. Собственно, и любовь к тому времени уже прошла.
Может быть, попросить вернуть мне эти годы? Нет-нет, и про
них я не мог сказать, что они прошли впустую: наши чувства
были прекрасны, путь все и закончилось расставанием.
Тогда, наверное, стоит выкупить часы, проведенные в кафе за нардами и карточными играми?
Никак не мог я решить, что мне делать. Какую часть жизни начисто стереть, чтобы ее вовсе не было?
Если бы толстый человек в очках, сидевший за деревянным столом, не обратился ко мне: “Слушаю вас, бей-эфенди!” — я и не сообразил бы, что уже подошла моя очередь. Я
долго в нерешительности смотрел на толстяка. Наконец тот
сердито проворчал:
— Будьте добры, поскорее. Вы крадете время у тех, кто стоит за вами.
Я признался, что не знаю, на что решиться. Похоже, не
было в моей жизни времени, которое я хотел бы из нее вычеркнуть и прожить иначе. Ни от чего я не мог отказаться, каждая минута вдруг стала мне дорога.
— Вы уверены? — спросил толстяк за столом. — Подумайте
еще немного
— Нет, я думал уже достаточно.
— Ну, тогда, по крайней мере, купите то время, которое
напрасно провели в этой очереди.
— Хорошая мысль! Так, пожалуй, и сделаю.
И я по сходной цене выкупил время, что провел с самого
утра стоя в очереди, и, вполне довольный, вышел из лавки.

Когда дует лодос1

[106]
ИЛ 8/2022

У

Х, ну и разозлилась же она на Шейму!.. Ну почему ей не
сиделось, зачем встряла? Новая учительница попросила всех учеников представиться и рассказать о себе:
имя, фамилия, кем работает отец и так далее... Наджийе и рта
не успела раскрыть, как Шейма выпалила: “А ее папа на берегу работает: собирает, что море выбросит, когда лодос!” Ейто какое дело? Сама Наджийе хотела сказать, что отец у нее —
человек свободной профессии.
А разве не так? Начальника у него нет, работает, когда захочет, — точнее, в те дни, когда дует лодос... Если кого и можно было назвать его начальником, то именно этот ветер, позволявший ему зарабатывать на хлеб. Море, разбушевавшись,
2
выбрасывало на берег в Кумкапы всякий хлам, среди которого отец искал полезные вещи, которые можно продать. Каждый вечер он возвращался домой, нагруженный своими находками, и Наджийе казалось, что ее папа — самый дельный
отец в мире, ведь он ни от кого не зависел и мог сам прокормить свою семью. Иногда он дарил дочери найденные на берегу игрушки. Однажды вечером принес пластмассовую куклу,
Наджийе дала ей имя Эбру и так ее полюбила, что никогда с
ней не расставалась. Но одна кукла что — все игрушки, что были у Наджийе, принес с моря отец. У Эбру не было волос и одного глаза, ну и пусть. Наджийе попросила маму сшить кукле
платьица — так красиво вышло! Эбру — так звали прежнюю
учительницу. Наджийе очень любила Эбру-ханым и горько
плакала, когда та попросила перевести ее в другой город и уехала.
***

До чего же дрянная девчонка эта Шейма! Она и раньше так
поступала. Однажды прямо посреди урока подняла руку и
громко сказала: “Эбру-ханым, а Эрджумент написал Наджийе
любовное письмо!” Как будто учительница ее спрашивала. Ясное дело, сделала она это из зависти...
Учительница подошла, пролистала тетрадку, куда Наджийе спрятала письмо, и нашла его.

1. Так в Турции называют сильный юго-западный ветер. (Здесь и далее — прим.
перев.)
2. Кумкапы — район, расположенный в европейской части Стамбула, на
берегу Мраморного моря.

Это письмо Эрджумент вручил ей на перемене, на школьном дворе: ни слова не говоря, сунул конверт и убежал. Наджийе сначала не поняла, что это такое. Открыла конверт,
прочитала, удивилась, подумала, что это какая-то игра. Потом еще много раз его перечитывала. А эта гадкая Шейма увидела, как она прячет письмо в тетрадку, силой отняла его и
принялась насмехаться. Наджийе думала, что этим дело и
кончится, ей и в голову не приходило, что эта негодница может наябедничать учительнице... И вот, пожалуйста.
За партами сидели по трое; если бы между ними не было
Айсун, Наджийе хорошенько ущипнула бы эту Шейму. От
стыда она покраснела как рак. Украдкой бросила взгляд на
задние парты: Эрджумент, сидевший между двумя приятелями, так съежился, что, казалось, стал еще меньше ростом (он
и так-то был невысок) и вот-вот скроется под партой.
Эбру-ханым вернулась за свой стол и прочитала письмо.
Улыбнулась; потом прочитала еще раз, и глаза ее затуманились. Письмо она аккуратно сложила и спрятала в карман.
Наджийе решила, что учительница сильно разозлилась и пожалуется директору; еще много ночей потом она никак не
могла уснуть от страшных мыслей о том, чем это все может
кончиться. Потом прошел слух, что Эбру-ханым показала
письмо своему жениху и сказала: “Видишь, какие прекрасные
письма малые дети пишут своим любимым девочкам! Смотри
и учись!” Жених не принял это всерьез, стал смеяться. Говорили, что тогда Эбру-ханым разозлилась на него и разорвала
помолвку; потому-то она и попросила, чтобы ее перевели в
другой город.

[107]
ИЛ 8/2022

Очень скверная девчонка эта Шейма... Сколько гадостей она
наделала! И отец ее странный человек. Хозяин бакалейной
лавки... Тоже, стало быть, человек свободной профессии.
Чем он отличался от отца Наджийе, спрашивается? Но Шейма ей завидовала. Наверное, потому, что отец не приносил ей
игрушек. А может быть, из-за Эрджумента... Однажды, когда
Наджийе пришла в лавку (мама оправила ее купить бельевых
прищепок) с куклой под мышкой, дядя Тахир, отец Шеймы,
спросил:
— Скажи-ка, Наджийе, кто у этой куклы папа?
Взгляд у него был такой же противный, как у Шеймы, и усмешка такая же.
— У нее нету папы, — ответила Наджийе.
— Нет уж, милая, скажи без утайки, кто?

Мехмет Хаккы Йазыджы. Когда дует лодос

***

[108]
ИЛ 8/2022

— Говорю же, дядя Тахир: это кукла, игрушка. А у игрушек
не бывает пап!
Да, не бывает. А жаль. Вот бы папой этой куклы был Эрджумент!.. После выходки Шеймы Эрджумент перестал даже
смотреть на Наджийе — все обходил ее стороной, потупив
взгляд. Сильно испугался, бедняжка... Этак она скоро забудет,
какого цвета у него глаза.
***

Однажды вечером отец Наджийе, человек довольно щуплый,
притащил с берега женский манекен больше себя ростом. Услышав его шаги, Наджийе босиком бросилась к двери. Увидев отца с изящным манекеном под мышкой, удивилась, а потом решила, что он принес ей новую игрушку.
Мама стирала во дворе и ничего не видела.
Отец достал из гардероба старое мамино платье, которое
она носила в юности и уже давным-давно не надевала, поскольку оно стало ей мало, надел на манекен и усадил его на
самое видное место. Очень красиво получилось. Отец налил
себе рюмку ракы1, порезал брынзу и помидоры, положил на
тарелку и уселся напротив манекена.
Когда в комнату вошла мама с бельевой лоханью в руках,
разразился страшный скандал. “Да что ж ты так кричишь, она
же не живая! Это просто пластмассовый манекен. Чем она отличается от куклы Наджийе, скажи на милость?” — твердил
отец, пытаясь убедить маму, что ничего необычного не произошло. Но мама никак не успокаивалась, все кричала и кричала, а потом решительно заявила:
— Или я, или этот манекен!
Тут уже взбеленился отец.
— Вот как? Ну, я пошел! — И выбежал на улицу, хлопнув
дверью.
Куда он пошел, сомневаться не приходилось: или в кофейню, или в мейхане2. Там он проводил время в те дни, когда не
дул лодос. Он ведь был человеком свободной профессии.
Вернулся отец, как всегда, пьяным. Не увидев манекен на
месте, страшно рассердился и заорал на маму:
— Где она?!
Мама кивнула в сторону сада:
— Получила по заслугам!

1. Ракы — турецкая анисовая водка.
2. Мейхане — питейное заведение.

Отец, пошатываясь, вышел в сад, потом за ворота и побежал к роще между домами и кладбищем. Там давно уже собралась толпа, в воздухе стоял гул голосов. “Человека убили! Повесили там, в роще!” Первой увидела среди ветвей темный
силуэт соседка, тетя Хатидже, и так громко завопила, что услышали жители всех окрестных домов. Новость быстро разнеслась по кварталу. Из ближайшего полицейского участка
приехал патрульный автомобиль. Ночь была безоблачная, на
небе сияла луна, и в ее свете было видно, как в роще покачивается на ветру страшная тень. Один из полицейских направил на эту тень свой фонарик, и все увидели манекен, висящий среди голубовато-розовых цветов багрянника.
— Ах, бедняжка! Такая красивая, такая молоденькая! —
убивалась тетя Хатидже.
Тут подбежал отец Наджийе. Забрался, к удивлению собравшихся, на дерево, снял манекен, а потом, провожаемый
изумленными взглядами, потащил его прочь.

[109]
ИЛ 8/2022

***

Домой он в ту ночь не вернулся. Наджийе так и не смогла
сомкнуть глаз, а на следующий день не пошла в школу. Получалось, что отец предпочел матери эту пластмассовую женщину! Но ведь он был хорошим человеком — во всяком случае, лучше, чем отец Шеймы. Выпивал, не без того, но семья
ни в чем не нуждалась.
Весь день Наджийе пролежала у мамы на коленях в обнимку с куклой Эбру. Однажды спросила:
— Мам, а папа теперь никогда не вернется?
— Не задавай глупых вопросов! — раздраженно ответила
мама.

Отец пришел вечером, снова пьяный. Манекен он по хорошей цене продал одному торговцу одеждой. Принес с собой
куклу-мальчика в костюме моряка. Наджийе очень обрадовалась, схватила новую игрушку и сказала:
— Назову его Левент. Будет женихом Эбру!

Мехмет Хаккы Йазыджы. Когда дует лодос

***

Чертово одиночество
[110]
ИЛ 8/2022

П

ОРА бы уже, что ли, проснуться...
Первые гудки утренних пароходов. Муэдзин зовет на
утренний намаз. Луна еще виднеется на небе. Чайки
кричат...
Сны мне снились, плохие сны... Надо сдавать экзамен, а я
не подготовился, опаздываю на автобус. Ноги вдруг налились
тяжестью, и в довершение всего я забыл надеть рубашку...
Диплом мой, никому не нужный, лежит в шкафу.
А я — безработный.
И одинокий. Никто не придет проведать.
Если б вы знали, какой я невезучий! Был бы я рыбой, в меня бы пароход врезался.
***

Какой-то шорох послышался из кухни. Крыса, что ли? Или
кошка в открытое окно залезла?
Я пошел на кухню. Нет, не крыса и не кошка. Какой-то
тип, похожий на мышку.
Увидев меня, схватил кухонный нож.
— Ты кто такой, так тебя и растак?
— Нежданный гость.
— А нож тебе зачем?
— Арбуз порезать... Поедим вместе, папаша?
— Какой я тебе папаша... Нет у меня арбуза.
— И то правда, я в холодильник уже заглянул, там пусто.
— И что ты забыл в моем холодильнике, спрашивается?
— И опять правда ваша, ничего не забыл. А вот проголодался, и дай-ка, думаю, посмотрю, вдруг найдется что поесть.
Нет, не найдется. В проклятом этом холодильнике хоть
шаром покати. Этак и с голоду можно помереть.
— Ты еще не сказал, кто ты такой.
— Я вор, папаша.
— В моем доме вору делать нечего. Хоть все окна и дверь
раскрывай настежь. Что тут красть-то?
— И то верно, папаша, нечего. Похоже, вы, как и я, на
мели.
— Увы.
— Ладно, папаша, я пойду.
— И куда?
— Да я вышел-то хлеба купить. Мама дома ждет, будет беспокоиться.
— Погоди чуток. Садись, поговорим.

— Хорошо, папаша. Только вот кушать хочется, сил нет!
Дай-ка я сбегаю куплю нам по бублику. А вы пока чай заварите.
— Давай побыстрее, одна нога здесь, другая там. А если
[111]
сбежишь, я тебя найду, где бы ты ни спрятался, и тогда уж не ИЛ 8/2022
обессудь.
— Хорошо, папаша, не беспокойтесь!
— Постой! Сейчас оденусь, вместе пойдем. Посидим гденибудь на набережной, поговорим.
Прошлись немного.
— Папаша, мне пора. Честное слово, мама будет волноваться.
— Хорошо, сынок, иди.
Хоть и похож на мышку, а все равно неплохой парень. И
поговорить умеет, и выслушать.
— Послушай, сынок, — окликнул я его. — Как ко мне попасть, ты знаешь. Заходи, поболтаем.

Зурина Хассан
[112]
ИЛ 8/2022

Стихи
Перевод с малайского и вступление Виктора Погадаева

Зурина Хассан (р. 1949) — одна из самых тонких и лиричных поэтесс Малайзии. Она привнесла в поэзию свежий голос, особую интонацию и изысканность. Уже первые стихи обратили на себя внимание читателей и критиков, а с начала XXI века это — популярный и знаменитый автор.
Тематика ее лирики разнообразна — от философских размышлений о
жизни до трогательных любовных стихотворений. Страстно и настойчиво
поэтесса поднимает проблемы женской эмансипации, экологии, исторического прошлого страны. Малайзийский поэт Баха Заин так характеризует
творчество Зурины Хассан: “Она — мыслитель и внимательный наблюдатель. Она не торопится выносить приговор негативным явлениям, а пытается разобраться в них и найти им причину. Свое ‘нет’ она облекает в мягкие
одежды женского сердца”.
Среди опубликованных поэтических сборников — “Тихая улица”
(1974), “Отъезд” (1985), “Заметки эпохи” (2000, совместно с Ли Сви Тином),
“Глядя на гавань” (2004; русскоязычная версия, 2014), “Родословная”
(2005), “История в истории” (2014) и др. Ее перу принадлежат также несколько сборников рассказов и одна повесть. Зурина Хассан не только
именитая поэтeccа, но и исполнитель различных жанров традиционной по-

© Zurinah Hassan, 2014
© Виктор Погадаев. Перевод, вступление, 2022
Публикуется с любезного разрешения автора.

эзии (поэмы-шаиры, четверостишия пантуны и гуриндамы, мусульманские
песнопения назам), с которыми она выступает на официальных церемониях, а также на различных культурных и литературных мероприятиях. Стихи
поэтессы переведены на английский, французский, испанский, японский и
другие языки. Ее вклад в литературу оценен по достоинству и в стране, и
за рубежом. Она является многократным лауреатом Главной литературной
премии Малайзии, лауреатом Литературной премии Юго-Восточной Азии
(2004) и премии Сунтона Пу (2013, Таиланд). А с 2015 года носит звание
Национального писателя Малайзии — высшее звание, присваиваемое литераторам страны с 1981 года (до настоящего времени такой чести удостоены только четырнадцать литераторов).

[113]
ИЛ 8/2022

Жизнь из окна поезда
Жизнь — это только вид из окна поезда,
Мчащегося вперед по пути,
Направляемого рельсами.
Жизнь, постоянно меняющаяся
И стремительно пролетающая мимо.
А сама я не большая ли гора,
Не чувствующая ни ласки ветра,
Ни заигрывающих с ней облаков,
Ни объятий лаланга1 высокомерного,
Проклинаемого, но и в ненависти
Обильно и непреклонно растущего.

Или я — река в старости,
Отдающаяся на милость
Изгибам равнины,
Печально, как грудь, вздымающейся.

1. Лаланг (Imperata cylindrica) — высокая сорная, трудновыводимая трава,
символ стойкости. (Здесь и далее — прим. перев.)

Зурина Хассан. Стихи

Или я — водопад,
Яростно о камни бьющийся,
Сердитым рокотом отдающийся
В хитросплетениях таинственных джунглей,
Пеной разбивающийся вдребезги,
С хохотом исчезающий в груде камней.

[114]
ИЛ 8/2022

Ливень, возникший из ниоткуда,
Закрывает вид из окна.
И становится ясно: мы все одиноки,
У каждого из нас свой путь.
Встречи и расставания
Всегда случайны...
Я ищу себя в заоконном мире
Среди странных лиц
И меняющихся цветов.
Яснее бы стали их очертанья,
Но поезд летит все дальше
В неведомый разуму мир.

Малакка1
(Форт А’Фамоcа)
Может быть, нам и следовало разрушить его,
Это напоминание позора нации.
Но, может быть, все-таки лучше
Сохранить это свидетельство
Нашего поражения,
Хотя бы ради того,
Чтобы можно было спросить,
А извлекли мы урок из этого унизительного
прошлого?

После просмотра сериала “Корни”2
Он хотел оставаться Кунта Кинте,
Но все его звали Тоби.
Его снова пытали,
И боль стала той ценой,
Которую он заплатил,
Чтобы остаться самим собой.
А за это всегда надо платить много.
Мне невыносимо больно
От правды твоего пера,
1. Малакка — процветающее малайское государство (в XV — начале XVI вв.)
и его столица; в 1511 г. захвачено португальцами. В центре города сохранились руины португальского форта А’Фамоса.
2. “Корни” — телесериал, снятый по одноименному роману американского
писателя Алекса Хейли.

Боли и ужасов рабства,
Ненависти в твоих строках.
Должно ли искусство
Всегда рождаться из одиночества
И страданий?

Когда я убегаю от поэзии
Иногда, погружаясь в поэзию,
Я вижу там юношу, лежащего на скамье,
С растрепанными волосами,
Без рубашки
На ветру и в пыли.
Иногда, погружаясь в поэзию,
Я вижу там рыбака, влюбленного в волны,
Забывшего родной дом
И ожидающую его жену.
Иногда, погружаясь в поэзию,
Я вижу там стареющую женщину,
Которая, устав от тревог,
Борется со временем.
Днем она в постоянных хлопотах,
А ночью проваливается в сон, как в бездну моря.
Иногда, погружаясь в поэзию,
Я вижу там заблудившегося странника,
Который без конца задает вопросы
И сердится, не находя на них ответы.
Иногда, погружаясь в поэзию,
Мне вдруг становится так страшно,
Что я убегаю от нее.

[115]
ИЛ 8/2022

Из номера в номер
[116]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман
Странник века
Роман1
Перевод с испанского Ольги Кулагиной

Сидя на сундуке, умывальник по одну руку, полотенце на спинке стула по другую, расставив ноги, чтобы не намочить босые ступни,
Ханс косился в пристроенное на полу зеркальце и брился. Он привык бриться в такой позе, словно глядя в маленькое озерцо, так ему
легче думалось, потому что после сна мозги требуют некоторой
встряски, особенно мозги полуночника. Бывают дни, подумал
Ханс, которых ни на что не хватает. Сегодня он проснулся полным
сил и спешил реализовать все свои планы. За завтраком нужно было дочитать недочитанную книгу, потом сходить к шарманщику и
предложить ему вместе поужинать, выпить кофе с Альваро и немножко попреследовать Софи, если удастся, как уже не раз удавалось, встретить ее на прогулке с подругой, после визита в магазин с
Эльзой или на полпути к кому-нибудь в гости. Сидя с бритвой в руке, весь в пене, не успев даже одеться, он был уверен, что все это
можно успеть.
Из задумчивости его вывели крики на нижнем этаже. Отметив
про себя, что день явно начался, Ханс вытер лицо, повесил акварель на место, загнал в пятку занозу, чертыхаясь, ее извлек, закончил одеваться и спустился вниз. Крики не утихали. Лиза пыталась
пробиться к кухонной двери, но ее мать и свисавшие с потолка
окорока преграждали ей путь. Можешь рассказывать что угодно,
вопила госпожа Цайт, но меня не проведешь: здесь не хватает пятнадцати грошей, десяти по крайней мере! Но, матушка, защищалась Лиза, разве вы не видите, что я принесла на целый фунт больше и мяса, и помидоров? Конечно вижу, не унималась госпожа
Цайт, и не пойму, кто тебе велел покупать столько помидоров, мясо еще ладно, оставшееся можно засолить, но эти помидоры, кто,
по-твоему, съест их целую корзину, ну, скажи! Кроме того, фунт
мяса не может стоить так дорого, ты меня за дуру держишь? Матушка, возражала Лиза, я уже вам говорила, сегодня утром цены
подскочили, из каждых семи ценников один поменялся. Это мы

1. Продолжение. Начало см. в “ИЛ”, 2022, № 7.

[117]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

еще проверим!, перебила ее мать, завтра я сама пойду на площадь
и клянусь тебе, что. Да делайте что хотите, в свою очередь оборвала ее Лиза, и, если мне не верите, можете ходить туда и завтра, и
послезавтра, хоть каждый день. Меня не интересуют ни мясники,
ни помидоры, ни споры с вами. Но послушай, дочка, не унималась
госпожа Цайт, хватая Лизу за запястья, даже если это правда, разве ты не знаешь, что почем?, когда же ты образумишься? Если цены подскочили вдруг на ровном месте, нужно отбросить гордыню
и торговаться, слышишь?, торговаться!, а не изображать из себя
важную даму.
Лиза как раз собиралась ответить, когда боковым зрением увидела неподвижно стоявшего в коридоре Ханса. Она тут же сделала
вид, что его не замечает. Любопытство перебороло воспитанность,
и Ханс продолжал стоять на месте. Лиза отбивалась от сыпавшихся
на нее упреков короткими высокомерными фразами. И было очевидно, что, несмотря на свой материнский авторитет, госпожа
Цайт страдает от этого спора гораздо больше, чем ее дочь. Обе постепенно переместились в другую часть кухни и теперь стояли почти напротив Ханса. В отблесках медной и оловянной посуды он видел морщины на лице госпожи Цайт, множившиеся при каждом
новом крике. Видел шрамы, пятна и ссадины на жестикулирующих
руках Лизы. И на какое-то мгновение разница между ними обеими,
несходство их силуэтов, различия во внешности и поведении вдруг
стерлись, и перед глазами Ханса промелькнула одна и та же женщина в два разных момента времени, одна и та же женщина двух разных возрастов. Ханс сразу же ушел.
Доброе утреннее расположение духа вернулось к нему только
после того, как в гостиную стремительно ворвался Томас. Перед безоговорочным оптимизмом этого ребенка и его каким-то инстинктивным настроем на лучшее устоять было просто невозможно.
Мальчик рассеянно поздоровался с Хансом, спросил, каково его отношение к лосям, спрятал его чашку с кофе за диван, брыкнул ногой и исчез в коридоре. Ханс поднялся из-за стола, и Томас, решив,
что за ним собираются гнаться, сломя голову бросился вверх по лестнице. Чтобы не обманывать ожиданий ребенка, Ханс пошел за
ним следом, изображая людоедский гнев и требуя свою чашку, которую уже нашел на полу. Добежав до конца коридора и уткнувшись
в стену с окном, Томас обернулся к преследователю с таким перекошенным лицом и такой паникой в глазах, что от неожиданности
Ханс едва не почувствовал себя настоящим людоедом. Как раз в ту
секунду, когда он протянул руку, чтобы погладить беднягу по голове и развеять его страх, Томас громко захохотал, и Ханс понял, что
мальчишка притворялся не хуже него самого. Он рассеянно посмотрел в окно и увидел, что идет дождь. Томас, дьяволенок!, взревела снизу госпожа Цайт, удвоив свою ярость, как всякий родитель,
только что потерпевший фиаско в ссоре с другим ребенком. Томас,
тебе говорю, спускайся немедленно вниз и займись уроками! Гос-

[118]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

подь милосердный!, ты даже первое упражнение не доделал! Хорошо бы школа работала и по субботам! И, кстати!, забудь, что собирался кататься на санках! Мальчик посмотрел на Ханса, привел себя в порядок и пожал плечами, как человек, осознающий, что игре
пришел конец. Понурив голову, он поплелся к лестнице. Они спустились вместе в полном молчании. Разгневанный папаша выбрался
из-за конторки, на ходу схватил Томаса за ухо и повел по коридору
к хозяйской квартире. Вернувшись обратно и все еще пребывая на
взводе, он сказал: Сами изволите видеть, все как у людей. Конечно,
ответил Ханс, ничего страшного. Хозяин сунул руку в карман слегка сползших штанов и объявил: Кстати, учитывая ваше длительное
пребывание и ваш, так сказать, ночной образ жизни, вот вам ключи! Пожалуйста, не потеряйте! И всегда носите их с собой, когда
отправляетесь куда-то на ночь глядя.
Полдень постепенно тонул. На узком тротуаре пихали друг друга
зонты. Сапоги Ханса хлюпали и смазывали собственные следы. Поднимая грязную волну, мимо неслись экипажи, напоминавшие чьи-то
безнадежно упущенные возможности. На рыночной площади торговцы складывали лотки. Ханс заметил шарманщика, он стоял, склонившись над инструментом, на своем обычном углу, сосредоточенный на музыке, и вращал по кругу площадь. Из его капюшона
высовывалась борода, с нее медленно падали капли. Увидев старика
таким невозмутимым, Ханс смирился с ненастным днем: до тех пор,
пока шарманщик стоит в центре Вандернбурга, город не пропадет.
Франц, как обычно, первым почувствовал приближение Ханса: он
навострил черные уши, поднял голову, встал на ноги и отряхнулся.
Как дела, шарманщик?, поздоровался Ханс, сжимая морду крутившегося юлой Франца. Прекрасно, ответил старик, ты заметил, как переливается туман? Туман?, нет, признался Ханс, не заметил. Он все утро менял цвет, объяснил шарманщик, тебе нравится туман? Мне?,
удивился Ханс, наверное, не очень. Нам с Францем он кажется забавным, сказал шарманщик, верно, животина? А что народ?, спросил
Ханс, в порыве прагматизма указывая на тарелку, чего немедленно устыдился, я хочу сказать, публика сегодня подавала? Совсем чуть-чуть,
признался шарманщик, но на ужин хватит, ты ведь придешь? Ханс
кивнул, сомневаясь, спросить ли насчет вина, поскольку старик всегда обижался, когда понимал, что все принесенное Хансом не проявление вежливости, а попытка снабдить его продуктами. Ламберг обещал забежать после ужина, добавил шарманщик. Я беспокоюсь за
этого парня, на фабрике он вкалывает до потери сознания и очень
редко смеется, а когда человек много пьет и мало смеется, дело плохо. Постараемся его вечером развлечь, ладно?, ты расскажешь про
свои путешествия, я сыграю что-нибудь радостное, а Рейхардт, думаю, позабавит нас своими скабрезными шутками. Ну а ты, разбойник, отрепетировал какой-нибудь новый лай?
На случай ухудшения погоды Ханс пошел условиться с возницей, чтобы тот ближе к ночи подбросил его до дороги, ведущей к

[119]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

мосту. Возница ответил, что все крытые коляски ангажированы на
весь день, и он не уверен, что сможет предложить пассажиру крытый экипаж. Тогда Ханс попросил зарезервировать ему место в открытом тильбюри, обещав, что прихватит зонт. Возница откашлялся и ответил, что вряд ли сможет предложить пассажиру открытый
тильбюри. Ханс пристально на него посмотрел и со вздохом достал
пару монет. Возница тут же вспомнил, что в последней коляске, кажется, одно местечко оставалось.
Возвращаясь на постоялый двор, где он рассчитывал немного
почитать, Ханс шел по широкому тротуару Королевской улицы, обрамленной с обеих сторон акациями и привыкшей к более чистым
колесам, более крепким лошадям и к возницам, одетым в ливреи.
Среди крытых колясок, сияющих ландо, грациозных кабриолетов
внимание Ханса привлек один экипаж, передвигавшийся торжественным галопом и запряженный парой белых лошадей. Хансу не
сразу удалось сфокусировать зрение на пассажирах кареты, а когда
удалось, он, к своему изумлению, разглядел половину лица Софи, за
каплями дождя показавшегося ему слишком миниатюрным, а рядом — силуэт мужской шляпы. Софи сразу же отпрянула от окна, и
Ханс услышал, как чужой заботливый голос спрашивает у него, все
ли с ним, Хансом, в порядке.
Экипаж свернул с Королевской улицы. С противоположного
конца Крайней аллеи к Стрельчатой улице приближалась какая-то
фигура. Когда экипаж с ней поравнялся, прохожий повернул голову: облаченный в капелло и мантию поверх сутаны, отец Пигхерцог
опустил зонт и отвесил приветственный поклон. Внутри обитой
бархатом кареты спутник Софи изо всех сил изогнулся, чтобы ответить на приветствие. Софи не шелохнулась. Добрый день, дорогой
господин Вильдерхаус!, проговорил отец Пигхерцог, все сильнее
вытягивая шею по мере того, как экипаж удалялся. И добавил, возможно, слегка запоздало: Благослови вас Господь! Снова поднимая
над головой зонт, отец Пигхерцог нечаянно сбил с себя шляпу, и
она шлепнулась в грязь. В большой досаде он пошел по Стрельчатой улице дальше, держа шляпу двумя пальцами на отлете.
Ризничий надраивал церковные сосуды. Мир тебе, сын мой,
сказал отец Пигхерцог, входя в ризницу. Ризничий помог ему снять
мантию, оставил шляпу отмокать и закончил приводить в порядок
все реликвии. Как прошел сбор пожертвований, сын мой?, спросил
священник. Ризничий протянул настоятелю стальную шкатулку,
именуемую хранилищем богоугодного волеизъявления. Ступай себе с миром, сказал отец Пигхерцог, ты свободен.
Оставшись один, отец Пигхерцог оглядел аккуратно прибранную ризницу и вздохнул. Затем сверился с настенными часами,
сел под лампу и переложил стопку книг со стола себе на колени.
Вернул обратно книгу церковных обрядов и “Римский миссал”.
Подержал секунду катехизис Пия V, что-то пометил на одной из
страниц и тоже отправил книгу на стол. На коленях у него остал-

[120]
ИЛ 8/2022

ся только толстый фолиант под названием “Книга о состоянии
душ”, в который он делал записи о своих богоугодных трудах: о
церковной службе, о выполнении прихожанами Пасхального обряда, каждым поименно, о подробностях жизни каждой семьи в
приходе, о происшествиях во время литургий, о потребностях и
ожидаемых нуждах, а также о достойных упоминания взносах и
пожертвованиях; записи последнего раздела, самые спорадические, адресованные “Его Высокопреподобию” и посвященные
“Квартальному балансу использования земель, сданных Святой
Матерью Церковью в концессию”, священник тщательно проверял, переписывал начисто и отправлял архиепископу почтой.
Все записи отец Пигхерцог вносил изящнейшим почерком и каждую тему предварял заголовком.
Он раскрыл “Книгу о состоянии душ” на последней заполненной странице. Перечитал завершающие абзацы. Взял перо, торжественно обмакнул его в чернила, поставил на странице дату и приступил к делу.
...кто вызывает во мне беспокойство, так это фрау Г. Х. Питцин, чьи
печали мы комментировали прежде. Немало терзаний омрачает ее совесть и смущает душу, и спасенье ее в большой степени зависит от готовности ее к искуплению, к этой последней мере, вызывающей в ней
гораздо меньше отклика, чем молитва. Не следовало бы женщине ее веры и семейных обстоятельств так усердствовать во всевозможных
вольностях и мирских забавах. Принять во внимание указанные тенденции на ближайших исповедях.

Из номера в номер

...как следует из упомянутого эпизода, сиятельный господин Вильдерхаус-младший, чье благородство и щедрость к нашему скромному приходу мы уже с умилением отмечали, сделал понятный выбор, обратив
внимание на достоинства барышни Готлиб, кои, однако, прискорбно
затмеваются, как я позволю себе заметить, ххххх некоторой строптивостью и легкомыслием, укоренившимися в ней в последние годы. Речь,
однако, не идет ни о чем таком, чего бы праведная семейная жизнь,
тишина домашнего очага и хлопоты материнства не могли бы исправить. Направить ризничего в поместье Вильдерхаусов с повторной
письменной благодарностью за щедрое пожертвование, на бланке прихода. Просить у господина Готлиба разрешения на приватную беседу с
его дочерью.
...таким образом отказавшись он своего статуса вновь обращенной. И
все же достойно похвал ее стремление отринуть прошлую ересь, но
окончательно ли оно, мы увидим в дальнейшем. Гораздо более сложный
случай видится нам в ее супруге, господине А. Н. Левине, который не
только не отказывается от своих ххххх семитских заблуждений и арианских вывертов, но вносит сумятицу в душу своей супруги разного рода фальшивой теософией, начиная с адопционизма, посягающего на

единосущность Отца и Сына, и заканчивая лживой мешаниной из
преникейской христианологии, картезианской онтологии и брахманического пантеизма. Насколько я наслышан, именно пантеизм поверг в
сомнения его супругу. Ей следовало бы объяснить мужу, что упомянутая
система провоцирует духовное безразличие, поскольку если бы во всем
сущем в равной мере присутствовал Бог, то уместно было бы печься о
тучах и камнях в той же мере, в какой и о Святом Духе. Все не есть
Бог, но Бог есть все, вот что она должна была ему напомнить. Еще раз
предостеречь фрау Левин. Просить ее также получить консультацию
супруга по поводу сделок, описанных на следующих страницах.

[121]
ИЛ 8/2022

...с неслыханным бесстыдством. Произвести дознание в его группе по
изучению катехизиса. Строго предупредить учителя.
...об этих обнадеживающих признаках. Посвятить общую воскресную
молитву первостепенности самоотречения, на примере его задачи.
...но и о чревоугодии. Направить ему затем предупреждение, пригрозив
запретом посещать столовую.

...я вижу себя обязанным сообщить Вам, что новые поступления в наше хранилище богоугодного волеизъявления, столь благотворно повлиявшие на наш смиренный приход и на процесс отпущения грехов, за последний месяц уменьшились на семнадцать процентов, истаяв с
прежнего полуталера на одного прихожанина до нынешних восьми грошей за каждую воскресную мессу, что равносильно оскудению наших ресурсов на пятнадцать луидоров или двадцать два дуката брутто —
причина, по которой я настоятельно и смиренно прошу Ваше Высокопреподобие войти в наше положение и отыскать способ возместить
указанную потерю, хотя бы частично. И, наконец, сообщаю, что, учитывая незначительную текущую активность в сфере сельского хозяйства, размер податей сохранится на прежнем уровне до третьего квартала, то есть до того момента, когда будет пересмотрен и составит
три с небольшим талера с каждого облагаемого крестьянина. Будучи
покорнейшим слугой Вашего Высокопреподобия, ожидаю Вашего нового
визита, чтобы облобызать Ваши руки в надежде, что Вы лично распорядитесь относительно упомянутых дел и отслужите Епископскую
Торжественную мессу во всем ее величии и красоте.
Я рада, что вы упомянули Фихте, господин Ханс (сказала Софи, поглаживая ручку чашки по внутренней дуге, но не продевая в нее палец, а лишь слегка до нее дотрагиваясь, отчего наблюдавшему за
этим движением Хансу становилось все тревожней на душе), ведь

Андрес Неуман. Странник века

...нечистые помыслы с вызывающей тревогу частотой и ххххх недвусмысленные рисунки. Потребовать наказания. Поговорить с его наставниками.

[122]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

если мне не изменяет память, в прошлую пятницу никто из нас не
вспомнил о нем во время дискуссии о нашей стране, но не кажется
ли Вам, дорогой профессор Миттер (сказала она другим тоном, в
другую сторону, оставив в покое ручку чашки и ощупывая теперь
подушечками пальцев рельеф фарфора на ее внешней стороне, как
будто считывала шрифт Брайля), что надо было уделить ему внимание? Наш уважаемый молодой человек (обратился к Хансу профессор Миттер, который до этого момента доминировал в споре и ни
на секунду не разжимал сплетенных в замок пальцев), я вижу, вы
проявляете интерес к некоторым философам, а можно полюбопытствовать, какое вы получили образование? (Руки Софи отделились
от чашки и на секунду замерли, оттопырившись, как уши). Я?, философское (ответил Ханс, но не сразу, а после паузы, потерев ладони, и жест этот показался Софи смущенным). Ах, философское!
(воскликнул профессор Миттер, на секунду разжав пальцы и выбросив их вверх), занятно, а где вы учились? В Йене (снова после
некоторой паузы ответил Ханс, а затем решительно уперся ладонями в колени, как бы говоря: Продолжения не будет).
Из всех идей Фихте, которые мне знакомы (заметил господин
Готлиб, не вынимая трубку изо рта), я более всего согласен с его
рассуждениями о Германии, хотя, насколько понимаю, он чуть ли
не атеист. Отец (воскликнула Софи, почти молитвенно сложив ладони), как интригующе звучит это ваше “чуть ли не”! Согласно Фихте, “Я” (вступил в разговор господин Левин, обычно сидевший неподвижно, почти оцепенело) — категория божественная. Мне
кажется, что никакое “я” не может быть божественным (сказал
Ханс, разглаживая ладонями брюки, возможно, чтобы этим жестом
напускной застенчивости смягчить свой протест), если, конечно, в
глубине души это “я” не отождествляет себя в какой-то мере с “Он”.
(Указательный палец Софи потянулся к внутреннему контуру чашки.) Да!, и! (подхватил господин Левин, указывая на какую-то воображаемую точку на столе) более убедительным было бы “Мы”, те,
кто ходит под Ним. Дорогуша (встрепенулась госпожа Питцин, откладывая в сторону вышивание), не осталось ли еще бисквитов?
В начале вечера Софи объявила, что несколько минут назад получила записку от Руди Вильдерхауса, в которой тот просит гостей
извинить его за отсутствие и обещает непременно быть в следующую пятницу. Ханс подумал, что в таком случае это его последний
шанс произвести впечатление на Софи, прежде чем на сцене появится ее жених. И тут же ринулся в дискуссию о Фихте. Лично мне,
сказал он, вполне симпатична теория Фихте об индивидууме, но ни
в коей мере не его взгляды на Германию. Если каждый воплощает в
себе свою отчизну, то население всей страны — это страна, состоящая из стран, не так ли?, но тогда ни один индивидуум, каким бы достойным его ни считали, не может восприниматься как воплощение
всей страны или как иллюстрация ее сущности (скажите, возразил
господин Левин, но разве Бах, Бетховен не представляют нас самым

[123]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

достойнейшим образом? Ага!, туше!, воскликнул профессор Миттер, стараясь выглядеть веселым, но не умея скрыть своего раздражения. Впрочем, Ханс все равно говорил только для Софи), нет-нет,
не в этом смысле. Если кому-то удалось выразить духовную восприимчивость своей страны, если музыкант или поэт сумел достичь такого высочайшего уровня отождествления, это всегда случайность,
исторический феномен, а не умозрительная предопределенность.
Неужели вы действительно верите, что Бах сочинял музыку, исходя
из своей немецкости? Такие идеи заставляют меня с недоверием относиться к Фихте: как можно защищать категорическую субъективность и делать выводы о целой нации? Когда он говорит о немце как
таковом, кого, черт возьми, он имеет в виду?, кого примут за образец?, кого отбракуют? В своих лекциях Фихте объясняет, как формировались особенности немецкого народа в эмиграции, пока остальные германские племена не покидали родных мест. И мне
удивительно, что, говоря об этом, он берется утверждать, будто смена места жительства не имеет существенного значения, будто над
местом доминируют этнические характеристики и прочую ерундистику. Профессор, вы сами путешествовали и знаете (Ханс говорил,
почти не переводя дыхания, и профессор, не находя промежутков в
его стремительном монологе, отвел глаза и сделал вид, что ничего
не слышит), это знает всякий, кто путешествовал: перемена мест
действительно вызывает внутренние изменения. История нам демонстрирует, что народы изменчивы, как реки. А Фихте превращает их в мрамор, в некую глыбу, которая поддается обработке и перемещению, но уже изначально является тем, чем является. Он
недооценивает смешение германской крови с народами-завоевателями и, мало того, намекает, будто наши пороки, наши застарелые
пороки, имеют не немецкую, а заимствованную природу, какое бесстыдство!, что он хочет этим сказать?, от кого нам следует держаться подальше, чтобы не подхватить заразу? (Господин Левин пару раз
не удержался от кашля.) Все, что я знаю, я выучил в путешествиях,
то есть живя среди иностранцев. Хорошо, предположим, что Фихте
наговорил все то, что наговорил, только ради поднятия духа народа
после французской оккупации или после чего бы там ни было еще.
Большое спасибо, господин Фихте, вы весьма удачно простимулировали наши сугубо немецкие железы, но теперь, когда мы уже пришли в себя, давайте займемся поиском общих принципов существования, а не следов германских племен.
Ханс наконец умолк, остальные тоже молчали. Тишина длилась
не более секунды. Софи с трудом скрывала воодушевление, которое вызвали в ней слова Ханса. Особенно трудно ей было определить, связано ли это воодушевление с философией или имеет другую, весьма далекую от Фихте природу. Но тут кто-то звякнул
ложечкой о чашку, кто-то попросил передать сахар, кто-то встал и,
извинившись, отправился в туалетную комнату, и снова ожили привычные звуки, голоса и жесты.

[124]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

Потирая ладонью костяшки пальцев, Альваро заметил, что Германия — единственное место в Европе, где просвещение и феодализм всегда были одинаково сильны. И добавил (хотя профессор
Миттер счел его идею чересчур республиканской), что, по его мнению, именно природа немецкого правления препятствовала развитию немецкой мысли. Этим противоречием объясняется, как полагал Альваро, почему немцы так отважны в мысли и так покорны в
иерархических связях. Профессор вновь обратился к Фихте, развивая мысль о том, что по этой самой причине, по причине феодальных корней Германии, единственный прогрессивный путь для
нее — выбор стержня, объединяющего всю нацию, и что в настоящий момент таким стержнем может быть только Пруссия. Госпожа
Питцин (ко всеобщему удивлению) оторвалась от вышивания и
процитировала Фихте. Цитата была не философская, но из Фихте
и касалась физического воспитания немецкой молодежи. О да!,
гимнастические упражнения!, попытался сыронизировать Ханс,
воистину великое проявление культуры! Профессор Миттер вступился за физическое обучение, назвав его отражением духовной
собранности. Не надо далеко ходить (признался он с оттенком кокетства), я сам до сих пор делаю по утрам гимнастические упражнения. Дорогой профессор, воскликнула Софи, вы великолепно выглядите и не обращайте внимания на господина Ханса,
поддерживая свое здоровье, вы поступаете очень мудро. Благодарю
вас, милая барышня, ответил польщенный профессор Миттер,
просто некоторые полагают, что молодость дарована им на века.
Темы мелькали, как карусель, одни — житейские, другие — глубокие. Но каждый раз, когда разговор возвращался к философии и
в силу каких-то личных причин ни профессор Миттер, ни Ханс не
желали уступать друг другу ни миллиметра. Профессор облокачивался о спинку кресла и закидывал ногу на ногу, словно давая понять, что опыт и спокойствие на его стороне, а нервозность и неуверенность на стороне Ханса. Ханс выпрямлял спину и поднимал
подбородок, демонстрируя, что сила и убежденность на его стороне, а цинизм и усталость на стороне профессора Миттера. Во время их споров господин Готлиб прятал усы в табачный дым. Господин Левин принимал сторону то одного, то другого, в зависимости
от темы, но затем отрекался от своих слов. Госпожа Левин не произносила ни звука, хотя поглядывала на Ханса с определенной неприязнью. Альваро говорил редко и почти всегда поддерживал
Ханса, иногда потому, что был с ним согласен, иногда потому, что
ему претил апломб профессора Миттера. В какой-то момент Альваро с удивлением заметил, что Эльза, горничная, замедляет шаг и
словно вслушивается в разговор. Софи цитировала авторов, названия, концепции и незаметно уходила в тень, стараясь не поддерживать ни одного из спорящих, чтобы каждый чувствовал себя комфортно и мог раскованно отвечать оппоненту. Однако мнения в
ней копились, и несколько раз она чуть было не вмешалась, желая

1. Милостивый (нем.). (Здесь и далее — прим. перев.)

[125]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

возразить обоим. Бывают дни, думала Софи, разливая чай, когда совсем не хочется быть светской дамой.
Если уж выбирать национальный дискурс, говорил Ханс, я выбрал бы Гердера, без нашей истории мы как народ априори ничто,
вам так не кажется? Любая страна должна спрашивать себя, не что
она из себя представляет, а в какие времена и почему. Профессор
Миттер ответил ему сравнением концепций национальности Канта и Фихте, желая доказать, что второй не предал идеи первого, а
лишь развил. На это Ханс ответил, что по сравнению с Фихте его
отношение к Канту — прямо противоположное: одобряя его идеи о
стране, он не одобряет его высказываний об индивидуумах. Каждому обществу, пояснил Ханс, требуется порядок, и Кант предлагает
довольно мудрый вариант. Но гражданину необходим и беспорядок, а этого Кант не допускает. Для меня свободная нация — это некое единство достойного уважения беспорядка с порядком, который этот беспорядок в себя вмещает. А мне особенно дороги
националистические устремления Фихте, настаивал профессор
Миттер, с учетом ситуации, в которой мы живем (а в какой ситуации мы живем?, поинтересовался Ханс), вы знаете не хуже меня!
Германия не может и дальше выбирать между иностранной оккупацией и раздробленностью, пора сделать шаг вперед и решить нашу
судьбу (но наша судьба зависит и от судеб других стран Европы, невозможно заложить основы нации, не перезаложив основ всего
континента), вы имеете в виду своего Наполеона, gnbdiger1 Ханс?
(нет, осадил его Ханс, я имею в виду ваш Священный союз!).
Софи испытывала и воодушевление, и беспокойство: она впервые видела, что профессору серьезно возражают, но не решалась
корректировать ситуацию, поскольку знала, что некоторые высказывания Ханса она сама не смогла бы себе позволить, отчасти из-за
присутствия отца, отчасти из-за нейтралитета, вменяемого ей как
хозяйке Салона. Второй аргумент постепенно начал казаться ей
спорным, и чем больше она сомневалась, тем быстрее порхали ее
длинные пальцы, тем чаще она предлагала гостям канапе, желе, пирожные, горячий шоколад. Профессор Миттер удивлялся, почему
Софи не пресекает дерзостей Ханса, но одновременно сам этого не
желал, чтобы не упустить шанс достойно их оспорить, поэтому отвечал спокойно, не раздражаясь.
Дорогой друг, сказал профессор, хочу вам напомнить, что без
сильных наций любому международному праву грош цена. А я, уважаемый профессор, возразил Ханс, все равно чувствую себя гораздо больше гражданином Европы Канта, чем гражданином Германии Фихте, уж ничего тут не поделаешь! Чувствуйте себя кем
угодно, ответил профессор, но факт остается фактом: федеративное республиканство принесло Европе не мир, а войну за господ-

[126]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

ство. Как раз наоборот, возразил Ханс, мы нажили войну из-за федеративных неудач. Кант предлагал объединение, созданное свободными государствами, но оно несовместимо с империализмом.
Проблема в том, что в Европе каждый мирный договор подписывает следующую войну. Европа, юноша, увещевал его профессор Миттер, имеет общую религиозную базу, и это единственная основа для
длительного объединения, разве вы не понимаете, что отрицать
это контрпродуктивно? Меня удивляет (вмешался Альваро, стараясь отвести взгляд от Эльзиной лодыжки), что эти слова произносит лютеранин. Я лютеранин, но в первую очередь христианин,
обиделся профессор Миттер, христианин и немец. Господа, кхм,
решился высказаться господин Левин, э-э, с вашего позволения,
единственным надежным связующим звеном является не мораль, а
коммерция, то есть я хочу сказать, что, если Европа обретет тесные
коммерческие связи, она не позволит себе воевать, нет-нет!, слишком много бисквита, достаточно, спасибо. Согласен, сказал Ханс,
но эти коммерческие связи не могут сформироваться вне общей
политической структуры, потому что, если мы будем преувеличивать идентичность каждой нации, последуют войны за контроль
над рынками, экономике ведь тоже учатся, не так ли? Да, ответил
господин Левин, но не будем забывать, что обучение зависит от
экономики. Экономическое обучение, подчеркнул профессор Миттер, является частью национального строительства, здесь Фихте
бьет в самую цель. В цель бьет Кант, не уступал Ханс, написав свой
“Вечный мир”. А вот это действительно хорошо! (воскликнул профессор, заглатывая канапе и не уточняя, касается ли это канапе или
Канта), знайте, юноша, что утопию мира сочинил некий Данте более пятисот лет назад. Но Данте, возразил Ханс, верил, что сохранение мира зависит от политической элиты, а это примерно то же
самое, что мы имеем сейчас!, Кант предлагал превратить гарантии
мира в закон, закон, подписанный равноправными государствами.
Доверить сохранение мира горстке лидеров означает легитимировать произвол. Кхм, а я думаю (заметил господин Левин, уклоняясь
от ласковых прикосновений, которыми пыталась предостеречь его
супруга), что иногда мы поддаемся абстракциям, то есть, при всем
моем уважении, не кажется ли вам, что сохранение мира напрямую
связано с богатством? Да, но здесь вопрос переходит и в область
морали, кивнул Ханс, без раздела богатства никогда не будет мира,
бедность потенциально воинственна. Совершенно верно!, воскликнул Альваро. Господа, прошу вас, вздохнул профессор Миттер,
не будем наивны! Мир стремится к той же цели, что и война, но
иными средствами, которые нам нравится называть мирными, а
именно стремится установить, кто главный, и точка. Кхм, возможно и так, хотя есть и другой аспект, продолжил свою мысль господин Левин, очень часто война заканчивается не выгодой, а убытками, даже для победителя, так что объективной оценки затрат на
войну могло бы хватить для предотвращения самой войны.

[127]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

Господа, сказал господин Готлиб, поднимаясь с кресла, прошу
вас чувствовать себя как дома. Я вынужден вернуться в кабинет,
чтобы доделать кое-какие дела. Сегодняшний диспут был, как обычно, чрезвычайно бодрящим.
Хансу показалось, что произнося слово “бодрящим”, господин
Готлиб посмотрел на него. Хозяин дома завел настенные часы, на
которых было ровно десять. Затем подал знак Бертольду, чтобы
тот зажег еще свечей, поцеловал дочь в лоб, свесил в поклоне усы и
исчез в коридоре. Оставшись наедине с гостями, Софи вздохнула с
облегчением: теперь можно было высказываться с меньшей опаской. Едва она собралась вступить в разговор, как ее отвлекла госпожа Питцин, в свою очередь решившая уйти: она взяла Софи за
обе руки и держала, произнося какие-то слова, которых никто больше разобрать не мог. Софи кивала, искоса поглядывая на гостей,
состоявших теперь из профессора Миттера, Ханса, Альваро и супругов Левин. Как только Эльза принесла госпоже Питцин ее шерстяную шаль и шляпу с лентами, Софи поспешила занять свое место. К ее разочарованию, говорили уже не о политике, а о
Шопенгауэре.
Нет, книга не имела большого успеха, говорил господин Левин,
хотя мне она показалась, кхм, занятной, по крайней мере, необычной. Что-то хорошее должно же быть в этом Шопенгауэре, пошутил Альваро, раз он перевел Грасиана и говорит по-испански, весьма нешуточное достижение для немца. Ах, оставьте!, отрезал
профессор Миттер, индуистский плагиат, не знают, чем подменить
Бога и копаются в буддизме! А мне Шопенгауэр симпатичен тем,
сказал Ханс, что презирает Гегеля. Но сколько в нем пессимизма!,
возразил господин Левин, вы не находите его слишком надрывным? Возможно, ответил Ханс, но можно читать его и с оптимизмом. Можно принять его принцип воли и не согласиться с тем, что
она обречена вести нас к страданию. Таким образом, мы принудительно будем стремиться к счастью, не так ли? Полноте, господа!,
вернул их к спору профессор.
И дальше, в том же духе, смазанными, словно распаленными в
колеблющемся свете канделябров губами участники Салона продолжали свою полемику. Софи слушала их одновременно с интересом и досадой, радуясь, когда они высказывались, и досадуя, когда
о чем-то умалчивали. Ее внимание привлекла госпожа Левин, неподвижная, нахохлившаяся, прильнувшая к плечу своего мужа, счастливого оттого, что она так внимательно его слушает. Софи представила себе, как они возвращаются домой, идут по улице,
высматривая свободный экипаж, она держит его под руку, он слегка наклоняется к ней и спрашивает: Ты в порядке, дорогая?, тебе не
холодно?, или замечает: Кхм, интересная была дискуссия, та, что о
Шопенгауэре!, ожидая услышать в ответ, что да, интереснейшая, и
удачнее всех высказался именно он, хотя самой-то ей в этом не разобраться, тогда господин Левин выпрямляет спину, крепче при-

[128]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

жимает к себе ее руку и начинает объяснять, кто такой Шопенгауэр, где теперь читает свой курс, какие работы опубликовал, знаешь,
дорогая, это не так уж сложно!, и не спеша рассказывает ей все, чего не смог высказать в Салоне, снова обретая слушателя, снова слушая себя самого.
Софи сжала пальцы так, словно скомкала бумажку.
А вы, дорогая?, спросила она госпожу Левин, ничего нам не скажете? Гостья растерянно улыбнулась. Моя жена, опередил ее супруг, со мной согласна. Какое счастливое совпадение!, воскликнула
Софи. Это правда, пролепетала госпожа Левин тонким, как нитка,
голоском, я действительно согласна. Софи прикусила губу.
А вы, сударыня, что же вы сами?, попробовал спровоцировать
Софи Ханс, не спуская глаз с этой ее губы.
Я?, Софи поднесла согнутую в запястье руку к груди, я, мудрейшие
господа, горжусь тем, что имею возможность вас слушать, поскольку
ничто не окрыляет нас, женщин, так, ведь верно, дорогая?, как возможность присутствовать на подобном пиршестве знаний. Я уверена,
любая из нас готова дни напролет восхищаться этой истинно мужской дискуссией. И вдруг вы застаете меня врасплох, в таком восторженном расположении духа, и спрашиваете о Шопенгауэре, меня,
еще такую несмышленую!, признаться, я краснею, поскольку недостойна даже самого вопроса. Поэтому, уважаемые господа, прошу вас
проявить снисхождение и простить мне скудость моих познаний, вы
ведь знаете, как поверхностно мы, девушки, пролистываем труды великих мыслителей. А теперь позволю себе наконец углубиться в высокие материи и скажу, что, насколько мне удалось понять, а поняла я,
бесспорно, мало, господин Шопенгауэр — один из самых презренных
авторов, чьи воззрения мне приходилось искажать своей неумелой
интерпретацией. Недавно я решилась прочесть его книгу, в которой
он выглядит весьма неубедительным в своем отношении к женщинам
и настаивает на том, что женщинам надлежит заниматься исключительно домашними делами и огородом, но ни в коем случае не лезть в
литературу, и уж тем более в политику. Однако это, господа, парадоксально, потому что для успешной реализации его замысла, то есть для
того, чтобы идеи господина Шопенгауэра не пропали зря, гораздо
практичнее было бы рекомендовать всем дамам внимательно изучать
философские труды, и его труды в особенности. Из-за слабой теоретической подготовки меня преследует ощущение, что все самые крупные философы нашего времени грешат одной противоречивой особенностью: страстно желая сказать нечто новое в области
философской мысли о нас, женщинах, они тем не менее думают все
одинаково. Не правда ли, забавно, господа? Я уверена, что у нас еще
остались канапе с пальмовым кремом.
Они договорились встретиться в таверне “Центральная”. Альваро
ждал, локти на барной стойке, нога на выступе стены, поза опытного наездника. Через полчаса в таверну вошел, слегка пошатываясь,

1. Провинция Страны Басков.
2. Загородная резиденция эмиров, правивших Гранадой в XIII—XIV вв.
3. Центральная площадь в Гранаде.

[129]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

Ханс. Мое почтение и добро пожаловать на этот свет, скорее насмешливо, чем сердито, приветствовал его Альваро, заметив темные
круги под глазами приятеля. Извини, объяснил Ханс, вечером я был
в пещере, а когда вернулся, засел за чтение, который час? Разве ты не
носишь часов?, удивился Альваро. Сказать по правде, не вижу в них
пользы, пожал плечами Ханс, все равно они никогда не показывают
нужное мне время. Ну что ж, улыбнулся Альваро, это называется
“скрещение культур”: я в этом похож на немца, а ты на испанца.
Мои предки, рассказывал, жевал и рассказывал Альваро, родом из
Бискайи1. Я родился в Гипускоа, но стал приемным сыном Андалусии
и вырос в Гранаде, знаешь этот город?, да, он чудесный, в нем я провел все детство, мой отец получил работу в Королевской больнице,
там мы и остались. Мне кажется, человек должен хоть однажды увидеть две вещи: весну в Хенералифе2 и утро на площади Биб-Рамбла3.
Ах, если бы ты поглядел на этих гранадских сеньор, разряженных в
пух и прах для похода в рыбную лавку, и на их мужей, фланирующих
с неизменно кислым видом, но симпатяг в душе. Иногда я открываю
глаза, и мне кажется, что я проснулся в Гранаде. Ты-то, небось, даже
не знаешь, где ты нынче пробудился, верно?, могу себе представить,
ну что ж, дай Бог тебе терпения. Никогда в жизни у меня не было таких друзей, как в Гранаде. В то же время Гранада город немного меланхоличный, этим она напоминает Вандернбург, но жители гордятся ее меланхолией. Если не считать первых лет, прожитых здесь с
Ульрикой, я никогда, наверно, не был так счастлив, как в те времена.
Возможно, все дело в возрасте, но тогда казалось, что самое важное в
жизни ждет тебя буквально за порогом. Судьба Испании и впрямь достойна летописца: то нас оккупировали иностранные войска, то к нам
вернулся король-предатель, то мы затеяли республику. Кадисские
кортесы, это было так впечатляюще, ты знаешь, что такое Кадисские
ко...?, извини, я забыл, что немцам испанская политика до..., и что ж?,
ничтожной малости хватило, чтобы страна стала другой! Одним словом, когда король Фердинанд вернулся, чтобы ликвидировать нашу
конституцию, восстановить инквизицию и перестрелять уйму народу, я решил уехать. Ты спрашиваешь, вынужденно ли? И да и нет. Конечно, любой человек мог впасть в немилость, потерять работу, угодить в тюрьму, все это происходило каждый день. Но основной
причиной было разочарование, понимаешь?, у нас отняли страну, которую мы защищали, мы победили для того, чтобы проиграть. Поэтому еще до отъезда у многих из нас возникло ощущение, что мы живем
не в своей стране.
Да, спасибо, еще две, твое здоровье! Когда пришли люди Наполеона, я, признаться, почувствовал себя странно. Они нас захвати-

[130]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

ли, да, но они принесли с собой культуру, которой мы восхищались,
и законы, о которых мы мечтали. Зачем же было в них стрелять, защищая гнилое, средневековое государство? Разве не всю свою
жизнь мы прожили при независимости, но без свободы? В конце
концов я все же записался в ополчение и участвовал в боях в Андалусии и Эстремадуре. Потом меня перевели в гарнизоны Мадрида и
Гуадалахары вместе с ополченцами со всей страны. И там, клянусь
тебе, Ханс, слушая все эти споры и доводы своих соотечественников, я не раз подумывал о дезертирстве. Но, co…o 1!, это ведь была
моя страна! Я разработал для себя такой план: принять врага, научиться у него всему, что можно, изгнать его и самим, своими силами
совершить революцию. Я был в партизанских отрядах и внимательно присматривался к хунтам2 и конституционным судам — они особенно меня интересовали. И не мог не спрашивать себя: где же,
черт возьми, эта самая родина, что именно мы защищаем? Удалось
ли мне это понять?, а!, в этом-то вся и штука. Ты удивишься, но, разговаривая с другими ополченцами, я понял, что защищаем мы свои
воспоминания детства.
Во время оккупации, что меня больше всего..., хочешь еще по одной?, это уж перебор!, но, если ты платишь, шучу, больше всего меня бесило, как рьяно нас поддержала церковная братия, все эти мерзавцы, дрожавшие от страха, что дело закончится для них тем же,
чем во Франции! До сих пор помню их тошнотворный катехизис,
который они распространяли по приходам. “Кто ты, дитя? Испанец, благодаренье Богу. Кто такие французы? В прошлом христиане, ныне превратившиеся в еретиков. Откуда возник Наполеон? Из
греха. Грешно ли убить француза? Нет, отец мой, убив презренного
еретика, ты делаешь доброе дело”. В них взыграл не патриотизм, а
инстинкт самосохранения (это и есть патриотизм, заметил Ханс),
не будь циничным. По ночам я не мог спать, меня снова мучили сомненья: а что, если мы перепутали врага?, и сражаться за Испанию
означает что-то совсем другое: то, что делают франкоманы, которых мы так ненавидим?, какое предательство хуже? Короче, не буду
тебя утомлять. Суть в том, что сразу после реставрации я покинул
страну. Объездил пол-Европы, оказался в Сомерс-Тауне. В первый
же день в Лондоне я обшарил свои карманы и нашел там суммарно
один duro3, знаешь, сколько это?, один-единственный дуро для обмена на фунты, точнее, на шиллинги. Тогда я пошел к Темзе, полюбовался ею немного и выбросил монеты в воду (выбросил?, удивился Ханс, но почему?), друг мой, такой кабальеро, как я, не может
приехать в великую столицу с такими жалкими деньгами! Я предпочел начать с нуля, но не крохоборствовать. Я наладил контакты с ис-

1. Черт побери! (Исп.)
2. Законодательные и исполнительные органы власти при Наполеоне.
3. Испанская монета.

1. Сто тысяч сыновей Людовика Святого — название французской армии,
вторгшейся в Испанию в 1823 г. с целью восстановить на троне Фердинанда VII.

[131]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

панской общиной, пожил некоторое время в долг, брался за любую
работу из тех, которые грустно выполнять, но интересно описывать. Был ночным сторожем, официантом, чистильщиком рыбы,
конюхом при скаковых лошадях, помощником переплетчика, подменным учителем фехтования (ты такой виртуозный фехтовальщик?), нет, поэтому был подменным! В конце концов, отчасти волей
случая, я занялся текстильной промышленностью. Мне повезло:
вложенные мной сбережения удвоились. Я снова их инвестировал,
уже вместе с приятелем, дело пошло, и тогда я решил рискнуть и заняться только этим. И посмотри, куда меня привел удачный шаг!
Кое-кто из моих родственников вошел со мной в долю, и несколько
лет назад мы учредили компанию, наладившую торговлю между Англией и Германией. Мы обосновались в Лондоне, Ливерпуле, Бремене, Гамбурге, в Саксонии и ее приграничных областях — за этот регион как раз отвечаю я. Нельзя сказать, что работа меня сильно
увлекает, но она приносит неплохие барыши, к тому же, как ты знаешь, в определенном возрасте, назовем его печальным, барыши
прельщают больше, чем увлеченья. И, конечно, еще была Ульрика.
(Передашь мне фрикадельки?, попросил Ханс, и ты больше не
возвращался в Испанию?) Нет, то есть да, один раз съездил после
амнистии восемнадцатого года. Хотел посмотреть, что там творится, сам не знаю зачем. Но обстановка показалась мне тревожной, и
я сразу вернулся в Лондон. Приехав в Германию по делам, я познакомился с Ульрикой. Она была такая, такая! В ней было что-то, в
ней было все. История очень... уникальная история. (На, выпей).
Она была здешняя и мечтала сюда вернуться, поэтому мы переехали в Вандернбург. Особенно мне больно, что она так и не смогла
увидеть Испанию, понимаешь, я так и не показал ей свои родные
места. Мы думали об этом, много раз обсуждали и всегда откладывали: “как-нибудь”, “в это лето не получится” и прочее в таком роде. А
потом заварилась эта мерзость с сыновьями Святого Людовика1 и
их Священным союзом, вогнавшим в краску самого дьявола, и ехать
стало нельзя, какая тут, к черту, политика, какая конституция, какая родня. Тогда оставшаяся часть моей семьи переехала в Англию.
Знаешь, Ханс, мы оба, ты и я, из стран с трагической судьбой. Обе
были покорены Наполеоном, в обеих правили его братья, обе сражались за независимость, и обе, ее обретя, скатились в прошлое.
Моя родина — Испания, однако не та, что есть, а та, о которой я
мечтаю. Республиканская, космополитичная. Чем больше Испания
старается быть испанской, тем хуже ей это удается. Да что говорить, такова родина, верно?, что-то неопределимое, что определяет наш путь (не знаю, ответил Ханс, не думаю, что родина опреде-

[132]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

ляет наш путь, на действия нас подвигают любимые люди, а они могут быть откуда угодно), да, но многих любимых мы находим в своей стране, а не в чужой (не забывай еще про иностранные языки,
которые можно выучить, продолжал Ханс, и упомянутые тобой
воспоминания. А вот как быть, когда сами воспоминания подвижны?, когда они меняют время и место?, какие из них тогда в большей мере принадлежат тебе?, именно так со мной и происходит,
именно так), эй, послушай, ты в порядке?
Постепенно их плечи никли, как сложенные зонты. Таверну
“Центральная” мало-помалу заполняла публика, компании собирались по углам, пар и запахи жаркого плыли к потолку, чужие рты
жевали, смеялись, поглощали пищу. Лишившись даже условного уединения у барной стойки, Альваро и Ханс почувствовали себя немного странно: чужой смех отражался в их печальных душах, как в
кривом зеркале. Что их так веселит?, изумился Альваро. Ничего
особенного, ответил Ханс, народ везде одинаков: смеется, потому
что ест. Но ведь нам с тобой грустно?, возразил Альваро. Возможно, это просто другой способ выразить то же самое, предположил
Ханс. Оба рассмеялись, и к ним вернулась их разговорчивость.
Приятели обсудили странные манеры вандернбуржцев, их неприветливое поведение в сочетании с фанатичной приверженностью
нормам городской жизни. Попав в Вандернбург, рассказывал Ханс,
я сначала не знал, как себя вести. Никто тебе не улыбнется, не поможет, но у всех наготове полдюжины вариантов поклонов и бесконечный репертуар приветствий. Конечно, при условии, что тебя
разглядят в этом проклятом тумане. Интересно, как им удается заводить интрижки, если они даже не видят друг друга?, как они размножаются? Наверно, подыскивают пару только летом, предположил Альваро. Здесь мужчины часами сидят, продолжал Ханс, не
снимая шляпы, если хозяин дома не предложит им ее снять. А дамы
ни за что не расстанутся с головным убором, поскольку не могут попросить разрешения пойти в туалетную комнату, чтобы поправить
прическу. Здесь никогда не знаешь, нужно ли вести разговор сидя
или лучше встать, потупить взор, ссутулить спину и поджать под себя зад. Одним словом, заключил Альваро, из-за нехватки воспитания им приходится строго соблюдать этикет.
Ханс заметил, что в зал вошли пятеро господ, чрезмерно нарядных, или чрезмерно расфуфыренных. К его удивлению, хотя в таверне негде было яблоку упасть, официант, работая локтями, пробрался через зал и согнал с места двоих молодых людей. Как только
стол освободился и был тщательно протерт тряпкой, пятеро господ
сели за него с таким царственным видом, словно дело происходило
не в пропахшей колбасой таверне, а в зале парламентских заседаний. Трое из них раскурили огромные сигары, картинно зажав их в
зубах. Официант принес им пять кружек черного пива и блюдо с
клубникой. Альваро объяснил Хансу, что это господин Гелдинг и
его компаньоны, хозяева текстильной фабрики Вандернбурга. На

[133]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

этой фабрике работает Ламберг, сказал Ханс. Кто?, переспросил
Альваро, а!, тот парень, с которым меня познакомил на днях твой
шарманщик?, не позавидуешь ему с начальством. Но избавиться от
них невозможно: в этом городе все дельцы, промышленники, подрядчики, акционеры и банкиры друг другу родня. Нюхом чуют друг
друга. Женятся только на своих. Живут по соседству. Дружно плодятся. Держат круговую оборону. И ни на минуту не прекращают
пить пиво. Все это великое семейство пользуется услугами других
знатных семейств: семейств адвокатов, врачей, нотариусов, архитекторов и муниципальных советников. Если ты сложишь их вместе, то в сумме получишь все деньги местной буржуазии за исключением кое-какой мелочи. Возможно, часть этой мелочи принадлежит
господину Готлибу. Другая кому-то еще. Словом, можно смело утверждать, что город держится на экономике организованного инцеста.
Я вижу, рассмеялся Ханс, ты хорошо их знаешь. Я их очень хорошо
знаю, кивнул Альваро, но это не самое худшее. А хуже всего то, что,
когда они меня заметят, нам придется их поприветствовать. Поскольку, среди прочего, я существую за счет продажи их продукции.
Через пять минут Альваро и Ханс уже сидели за столом господина Гелдинга и его компаньонов. Ханса изумила деловитая сухость,
которую сразу напустил на себя Альваро: придав мускулистости своим интонациям, он гонял желваки по скулам и подпускал в свою
речь воинственные нотки, столь непохожие на напевную испанскую просодию их приятельских бесед. Господин Гелдинг почти
сразу заговорил о сроках взаиморасчетов, и Альваро, защищая свои
интересы, сыпал на память цифрами, экономическими показателями и датами.
Что меня удручает, сетовал господин Гелдинг, посасывая сигару перепачканными клубникой губами, так это их привычка вечно
ныть, ныть, несмотря на то что условия для тех, кто столько ноет,
постоянно улучшаются. Хотя, конечно, улучшаются они лишь потому, что эти прохвосты ноют! Одним словом, я ведь не говорю, не
утверждаю, что не существует тем для обсуждения, и даже могу понять, когда поденщики хотят получить, скажем, среднесрочный
контракт. Я только хотел бы обратить ваше внимание, господа, что
здесь, где вы меня сейчас видите, я работаю ежедневно гораздо
больше часов, чем они на производстве. И, естественно, требую такой же отдачи от них. Они жалуются на контракты с изменяющимися условиями, те самые контракты, которые позволили населению этого чертова города ежегодно расти на семь процентов в
течение двадцати последних лет, прекрасно, браво, господа, но
только знаете ли вы, что происходит потом?, вы даже не догадываетесь, что происходит, когда им уступаешь и переводишь их на постоянный контракт!, вообразите, какая случайность!, они начинают приносить меньше дохода! Но ведь работа требует отдачи! Чего
им еще не хватает?, остановить станки, чтобы маленько вздремнуть? Клянусь, господа, я не знаю, что делать, не знаю, просто не

[134]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

знаю. Посмотрите, к примеру, на ткачей. Ткачи приходят на фабрику на полчаса позже остальных, потому что должны разогреться
котлы. Отлично, я молчу, котлы так котлы, пусть тогда кто-то придет раньше, чтобы их разогреть, тогда и ткачи придут раньше. Так
ведь нет же!, они тоже, тоже ноют! Неужели им и этого мало? Эти
чертовы ткачи встают на полчаса позже меня и отрабатывают всего-то двенадцатичасовой рабочий день, а что это значит?, это значит, господа, если я не забыл арифметику, что они работают только половину суток, половину!, а вторую отдыхают. Разве это так уж
изнурительно? Разве это причина для того, чтобы болтать бог весть
что и болтать беспрерывно?, или они желают бездельничать дольше, чем работать? В мои времена, господа, в мои времена! Поглядели бы эти ткачи на моего благочестивого батюшку, царство ему небесное, который отроду не жаловался на жизнь и один-одинешенек
поставил на ноги всю эту фабрику! Ну вот!, клубники больше не осталось, какая жалость. Мой отец действительно..., да о чем тут говорить? Так мы не восстановим страну, так мы вообще ничего не восстановим!
Подстрекаемый гримасами Ханса, Альваро откашлялся и сказал: Дорогой господин Гелдинг, а не случалось ли вам обращать
внимание на тот факт, что ваши рабочие основную часть свободного времени тратят на сон? Господин Гелдинг уставился на него,
скривив губы с отвисшей вниз сигарой. Он казался не обиженным,
а растерянным, словно Альваро неправильно понял его слова. А!,
но ведь мы, господин Уркио, не можем выполнять роль инспекторов, воскликнул господин Гелдинг, нет уж, увольте, в это я не лезу,
каждый рабочий делает со своим свободным временем все, что ему
заблагорассудится, этого еще не хватало! Не знаю, как такие дела
решаются в вашей стране, но, да будет вам известно, одно из правил моего предприятия — полная свобода работника вне его рабочей смены. Надеюсь, что уж с этим точно никто не станет спорить!
Стук в дверь разбудил его и наконец выгнал из постели. Нити света
пробивались сквозь закрытые ставни и ползли к замерзшим ступням Ханса. Он быстро нацепил на себя то, что нащупал на стуле, и
открыл дверь, силясь разлепить веки: улыбающаяся Лиза протянула ему лиловую записку. Ханс хотел сказать спасибо, но в зевке промямлил нечто вроде “спасява!”. Затем забрал из ободранных пальцев Лизы лиловую бумажку и снова закрыл дверь.
При том условном освещении, которое пробивалось сквозь
ставни, Ханс разглядел приложенную к письму визитную карточку
и на ней имя: Софи Готлиб.
Подскочив на месте, он бросился умываться, распахнул ставни
и сел у окна. Карточка была изготовлена на качественной, мелированной бумаге с тонким, похожим на рамку, ободком. Цвет шрифта
был необычный: серый с оранжеватым отливом, словно строгость
сочеталась в нем с легким кокетством. Несмотря на снедавшее его

нетерпение, Ханс не спешил разворачивать записку, наслаждаясь
неизвестностью и смакуя мгновения надежды — на тот случай, если
впереди его ждало разочарование. Он заметил почерк Софи, торопливый, решительный, слишком размашистый, больше подходящий человеку с умом расчетливым, как у кошки, чем благовоспитанной юной барышне. В записке не было ни обращения, ни
приветствия.

[135]
ИЛ 8/2022

Отчасти случайно так вышло, что мне пришлось обдумать аргументы, высказанные Вами на нашей последней пятничной встрече. Не
скрою, хотя некоторые из них мне не совсем понравились, когда Вы их
произнесли, или, возможно, не понравился тот тон, которым Вы их
произнесли (откуда в Вас эта привычка все здравое превращать в вызывающее, а все обоснованное — в надменное?), я все же обязана признаться, что в целом они показались мне интересными и даже до некоторой степени оригинальными.
Интересными! До некоторой степени! Ханс секунду смотрел в окно
на солнце, восторженно упиваясь гордыней Софи. Независимо от
того, что последует дальше, он уже знал: письмо ему нравится.
По этой причине, дорогой господин Ханс, и, конечно, при условии, что
Вам это удобно и у Вас нет других, более достойных планов, я была бы
чрезвычайно рада поговорить с Вами не в часы Салона, требующие от
меня разнонаправленного внимания, даже некоторой изворотливости, необходимой хозяйке дома и, безусловно, замеченной вами.

Если у Вас найдется время, мой отец и я будем рады видеть Вас в нашем доме завтра, в половине пятого. Надеюсь, что это новое приглашение Вас не обременит, поскольку, Вы, похоже, одержимы чтением, а
никто из тех, кто любит читать взапой, не стремится к встречам и
общению. Прошу Вас ответить мне в любое удобное для Вас время в течение сегодняшнего дня. С искреннейшей преданностью,
Софи Г.
Ханс почувствовал, что в этом отстраненном и несколько поспешном прощании чего-то не хватает, едва заметного слова, в обычном
обиходе привычного, но в данном случае, подумал он, чрезвычайно значимого: слова “ваша”. Если Софи не простилась строгой фор-

Андрес Неуман. Странник века

От заговорщического тона этой вскользь брошенной фразы, “и,
безусловно, замеченной вами”, у него перехватило дыхание. Стало
быть, она признает, что заметила, что он заметил! Кто и что именно заметил, станет ясно потом. Но если Софи рассчитывала, что
этот небольшой промах останется безнаказанным, она ошибалась:
Ханс собирался уцепиться за ее слова, как падающий с откоса цепляется за тонкую ветку.

[136]
ИЛ 8/2022

мулировкой “искренне ваша”, то в этом смущенном пренебрежении притяжательным местоимением чувствовался подсознательный страх, что оно не будет выглядеть невинным. Или нет? Или да?
Или он бредит? Предает излишнее значение ее словам? Ведет себя
смешно, опираясь на догадки? Строит из себя умника? Или, сам того не желая, в который раз путает разумный подход с домыслами
гордыни?
От этих тревожных мыслей его отвлекла приписка, сделанная
явно позже, другими чернилами и отражавшая мучительные колебания автора:

Из номера в номер

P. S. Я также беру на себя смелость настоятельно просить Вас, чтобы
Вы не появлялись перед моим отцом в берете и в рубашке с широким воротником, то есть в том наряде, в котором я иногда Вас вижу в городе. Не отрицаю своей симпатии к политическим коннотациям этого
костюма, но прошу Вас осознать его неуместность в таком преданном
традициям доме, как мой. Полное соблюдение всех формальностей было бы предпочтительно. Благодарю Вас за понимание в вопросах досадно нелепого протокола. Я же, со своей стороны, постараюсь компенсировать Вашу снисходительность всевозможными закусками и
сладостями. С. Г.
Слово “сладостями” было последним, самым последним словом Софи.
Ханс не находил себе места от восторга и нервного возбуждения.
Что ему ответить? Сколько помедлить с ответом? Какой выбрать костюм? Он встал, снова сел, снова встал. Его захлестнула волна радости,
сексуального возбуждения, а затем ужасающей нервозности. Он понимал: прежде всего нужно спокойно перечитать письмо Софи. Для
этого ему пришлось заставить себя подождать несколько минут, выглянуть в окно и некоторое время разглядывать головы, шляпы и
башмаки прохожих на улице Старого Котелка, оставив письмо Софи
остывать. Затем он несколько раз перечитал упреки первых строк.
Улыбнулся мягкой критике, которая в той же мере относилась к нему,
в какой характеризовала саму авторшу. Он еще раз обратил внимание
на осторожную недосказанность приглашения, на его правдоподобную небрежность, на соблазнительную приправу заговорщических
интонаций. Задержался на последних словах, стараясь оценить, какую долю в них составляет холодность, а какую — благоразумие. И под
конец насладился замечательным пассажем в приписке, фактически
признающим, что на улице она его тоже замечает. Ханс взял перо и
обмакнул его в чернила.
Закончив писать ответ, он не стал его перечитывать, чтобы не
пожалеть о нескольких вольностях, которые позволил себе под действием эйфории. Глубоко вздохнув, он подписал письмо и сложил
его для отправки. Затем закончил одеваться. Спустился вниз, чтобы
отдать послание Лизе, а заодно спросить, кто принес записку и что
при этом сказал. По описаниям Лизы он понял, что посыльным яви-

[137]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

лась Эльза. Ничего особенного она не сказала, но, как добавила Лиза, вела себя угрюмо и даже неодобрительно заглянула внутрь дома.
А поэтому она, Лиза, и ее мать решили (таких слов она не произнесла, но догадка позабавила Ханса), что сама Эльза и есть автор лиловой записки. Лиза смотрела на письмо, которое ей протягивал Ханс,
со смесью жадности и печали. В первый момент ему показалось, что
она ведет себя слишком нескромно. Но он тут же устыдился: было
очевидно, что Лиза не читает имен отправителя и адресата, а лишь
мечтает прочесть. Она подняла глаза и внимательно посмотрела
Хансу в лицо, словно давая понять, что уж мысли-то его читать она
умеет. Еще совсем детская красота Лизы вдруг стала не по-детски
строгой. Ханс не знал, что сказать, как извиниться. Но, судя по всему, девочка удовлетворилась его мимолетным испугом, ее лицо смягчилось, она стала прежней и пообещала: Я немедленно его отнесу, сударь. Ханса неприятно кольнуло это слово: “сударь”.
Он ел в гостиной овощной суп, когда в дверь просунулся край
Эльзиной шляпки. Он пригласил ее войти и сесть, и, к его удивлению, приглашение было принято. После недолгого растерянного
молчания он с улыбкой спросил: И? Эльза непрерывно качала ногой,
словно давила на какую-то педаль. Ты ко мне с поручением?, спросил
Ханс, не замечая, что смотрит не на ее лицо, а на покачивающуюся
ногу. Нога мгновенно замерла. Эльза протянула ему записку. Это от
госпожи Готлиб, сказала она. Хансу показалось, что в силу своей очевидности эти слова должны означать что-то другое. Вижу, сказал
Ханс, продолжая теряться в догадках. Госпожа Готлиб дала мне это
письмо час назад, сказала Эльза, и просила отнести его вам на постоялый двор. Так!, кивнул он с нарастающим любопытством. Но я
не могла принести его раньше, продолжала Эльза. Ничего страшного, ответил он, спасибо, что принесла сейчас. Вам не за что меня благодарить, возразила она, это моя обязанность. (Что она хочет этим
сказать?, подумал Ханс, что принесла мне записку с удовольствием,
хотя в любом случае должна была это сделать?, или, наоборот, что ни
за что не стала бы ее носить, будь на то ее воля? Ханс перебрал все
возможные варианты. А может, она не имела в виду ни того ни другого. Может, что-то занимало ее мысли и она просто решила посидеть на диване. Но почему она не уходит?) Госпожа Готлиб предупредила, сказала Эльза, что ответа не нужно, разве что вы сами изъявите
желание. (А это как перевести? Нужно ли настаивать на ответе, сообщала ли Софи в этой новой записке, что встреча отменяется? Или
же, как в истории с веером, ее слова служили приглашением продолжить переписку? Нелегко было думать после сытного обеда.)
Эльза ушла, оставив ощущение, что так и не сказала того, что
хотела сказать, или что не захотела сказать того, что сказать ей было должно. Непроницаемая, вышколенная, она ловко увернулась от
всех его вопросов, в то же время не отказавшись на них отвечать.
Ханс жадно прочитал записку, но все сомнения так при нем и остались: обтекаемо, безупречными фразами Софи приветствовала его

[138]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

согласие прийти к ним завтра во второй половине дня, уточняла
мелкие детали визита, но особенно было заметно (почти только на
это он и обратил внимание), насколько охладел ее тон по сравнению с предыдущим письмом и с какой неумолимой иронией она отвергла все комплименты. Он смирился, поняв, что может биться
над этой загадкой хоть целый день, но никакая сила не смогла бы
заставить его отбросить надежду и сладкие сомнения, которые, он
так этого боялся!, отныне будут терзать его вечно.
Ханс, шарманщик и Франц шли через город в густеющих вечерних
сумерках. Оранжево-зеленая тележка подскакивала на булыжной
мостовой, на земляных ухабах. Ханса восхищала невозмутимость, с
которой старик ежедневно, добрых четыре километра, отделявших площадь от пещеры, катил перед собой свой инструмент. Еще
его не переставало удивлять, что шарманщик никогда не мешкал ни
на одном повороте, ни на одном перекрестке, ни на одной развилке. Сам Ханс провел здесь уже не меньше полутора месяцев, но все
еще не мог несколько раз подряд пройти по одному и тому же маршруту: дело всегда заканчивалось тем, что он возвращался туда, откуда стартовал, и по дороге непременно замечал какие-то изменения. Теперь он интуитивно понял, что Вандернбург не столько
меняет неприметно свой облик, сколько вращается на месте, словно следующий за капризами солнца подсолнух.
Вчерашняя грязь начала подсыхать. Пятна изморози оттаивали и
слегка дымились, с земли поднимался плотный запах развороченной
глины и мочи. На серых городских стенах отблескивали пятна сырости и последние остатки дневного света. Ханс смотрел на застаревшую коросту грязи, на мешковатую неопрятность Вандернбурга, к
которой никак не мог привыкнуть. Шарманщик вздохнул и коснулся
худыми пальцами плеча Ханса: Как все-таки красив Вандернбург!
Ханс изумленно к нему обернулся. Красив?, переспросил он, а не кажется вам город грязным, убогим, тесным? Конечно!, ответил шарманщик, но и очень красивым. А тебе он не нравится? Жаль. Нет, пожалуйста, не извиняйся, к чему эти церемонии!, я тебя понимаю, все
логично. Может быть, он нравится больше, когда его узнаёшь поближе. Лично мне, улыбнулся Ханс, Вандернбург нравится тем, что в
нем есть вы. Вы, Альваро, Софи. Разве не люди создают красоту места? Ты прав, согласился шарманщик, но меня, кроме того, не знаю,
как тебе это объяснить, меня продолжают удивлять его улочки, я не
устаю на них смотреть, потому что..., Франц!, оставь в покое лошадей, разбойник!, иди сюда!, этот пес, когда голодный, становится чересчур общительным, бедняга полагает, что каждый готов угостить
его котлеткой, а не пинком, о чем бишь я?, а!, эти улицы мне кажутся новыми благодаря своей старости, ох!, какие глупости я говорю!
Просто для меня в них есть отрада. Но объясните, воскликнул Ханс,
что именно вас так воодушевляет?, что конкретно вам в нем нравится? Все и ничего, объяснил шарманщик, площадь, например, с каж-

[139]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

дым днем она кажется мне все интересней, хотя я играю на ней уже
много лет. Раньше, знаешь?, я боялся заскучать, боялся, что площадь
для меня иссякнет, но теперь, чем дольше я на нее смотрю, тем более
незнакомой она мне кажется, если бы ты видел, какой разной бывает башня в снег и летом!, кажется, что она сделана... сделана из чегото нового. А рынок, фрукты, краски?, никогда не знаешь, что привезут сюда после сбора урожая, хоть в эту зиму, например, Франц,
осторожно!, иди рядом!, даже сам не пойму, мне нравится, когда зажигают фонари, ты видел? Мне нравится смотреть, как люди, сами
того не замечая, становятся другими, хотя все так же продолжают идти мимо: мужчины лысеют, женщины толстеют, дети растут, но появляются другие, новые. Мне грустно, когда я слышу, что молодым
не нравится их город; конечно, хорошо, что они любознательны и
мечтают о чужих краях, но именно поэтому не мешало бы им проявить свою любознательность и здесь, в родном краю: возможно,
они недостаточно пристально в него вгляделись. Они молодые. Им
пока кажется, что все на свете либо красивое, либо уродливое, без оттенков. Знаешь, я так люблю разговаривать с тобой, Ханс! Я ни с кем
так раньше не разговаривал.
Вдали, за огороженными пастбищами, овцы заканчивали кормить ягнят, тянущихся к их соскам, как к лучам света. Ночь стремительно сплетала свое полотно.
Рейхардт и Ламберг явились чуть пораньше и теперь по-братски делили бутылку вина и буханку клейкого хлеба. За ними приехал Альваро, по просьбе Ханса он иногда заезжал в пещеру и привозил по его же просьбе щедрый рацион еды, приготовленный его
кухаркой. После смерти жены Альваро одиноко жил в своем загородном доме, недалеко от текстильной фабрики. До города он
обычно ехал верхом. А там оставлял седло на конюшне и дальше добирался своим ходом или в экипаже. На лошади он сидел безупречно, плотно прижимая пятки и расслабив руки, чуть ли не уронив их
вдоль тела. Казалось, его норовистая лошадь не столько подчиняется поводьям, сколько просто во всем согласна со своим хозяином. В
пещере Альваро не засиживался. В определенный момент он бросал взгляд на нагрудные часы, раскланивался и вскакивал в седло.
В тот вечер он приехал в пещеру довольно небрежно одетым,
что случалось с ним крайне редко. Волосы его были растрепаны,
щеки горели, как у человека, долго отмывавшего лицо после физического труда. Прошу простить за опоздание, пробормотал он,
присаживаясь у костра, но я умудрился сесть в ужасный экипаж.
Сначала мы чуть не перевернулись, а потом у нас увязло колесо, и
мне пришлось толкать эту колымагу, пока кучер нахлестывал лошадь. Этот изверг так избил несчастное животное, что оно не в состоянии было двигаться дальше! Хансу показалось, что для неформальной встречи в пещере его приятель оправдывается слишком
подробно. Он вспомнил, как шел сюда с шарманщиком, как выглядели мостовые и, не раздумывая, брякнул: Как странно, что твой

[140]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

кабриолет увяз, ведь земля совсем почти сухая. Ну, что тебе на это
ответить!, огрызнулся Альваро, там, где ехали мы, было грязно!
Набитый желудок и общий костер подогревают дружеские чувства. Вскоре Альваро вновь обрел свое обычное уравновешенное состояние, стал дружелюбным, всех смешил, и то хватал Ханса за локоть, то хлопал его по плечу. Беседа понемногу входила в свое русло.
Выпитое вино, прежде чем повергнуть их в опьянение, даровало им
пару часов просветленного глубокомыслия. Альваро спросил Ханса о
том, о чем прежде не решался. Ты часто говоришь, что собираешься
в Дессау, сказал он, а что ты там будешь делать? Там меня ждет господин Лиотард, очень серьезно ответил Ханс. А кто он такой?, поинтересовался Альваро. Это я расскажу тебе в другой раз, подмигнул ему
Ханс. Послушай, продолжил расспросы Альваро, а тебе никогда не
хотелось вернуться в Берлин? Нет, ответил Ханс, в этом нет смысла.
Даже если я оставил там свои воспоминания, разве можно за ними
вернуться? Можно отступить назад, но не вернуться. Вернуться невозможно. Поэтому я предпочитаю новые места. А где ты был до Берлина?, спросил шарманщик. В других местах, еще дальше, ответил Ханс.
Мальчик мой, вздохнул старик, складывая ухо Франца наподобие носового платка, но почему ты так много путешествуешь? Считайте, что
по-другому я не умею, ответил Ханс. Мне кажется, что если точно знаешь, куда направляешься и что будешь там делать, то рано или поздно
просто перестанешь понимать, кто ты такой. Я зарабатываю на
жизнь переводами, а этим можно заниматься где угодно. И я стараюсь
не строить планов: пусть за меня решает судьба. К примеру, несколько недель назад я выехал из Берлина. Хотел добраться до Дессау, но
решил заночевать здесь, и вот, пожалуйста: я все еще здесь и с удовольствием разговариваю с вами. Случайностей не бывает, сказал
шарманщик, мы сами приходим им на помощь. Мы им подсобляем. А
если все идет не так, виним в этом случайность. Уверен, что тебе известно, почему ты никуда не уезжаешь, и я этому рад!, и почему уехал
из Берлина тоже знаешь! Эй!, профессора!, взмолился Рейнхардт, если вы и дальше будете философствовать, я усну!
Нет-нет, встрепенулся вдруг Ламберг, щуря глаза, Ханс верно
говорит. Я никогда не знал, почему я здесь, зачем торчу на этой
фабрике и куда бы мог уехать. Со мной происходит то же самое, что
и с ним, но только тут, на одном месте.
Пламя переговаривалось с глазами Ламберга, перекидывалось с
ними искрами.
Я без этого не могу, продолжал Ханс, когда я надолго застреваю на
одном месте, то как будто перестаю видеть, как будто слепну. Все становится каким-то одинаковым, расплывается, перестает меня удивлять. И, наоборот, во время путешествия все видится мне загадочным
еще задолго до того, как я добираюсь до места. Мне нравится путешествовать в дилижансах и смотреть на незнакомых попутчиков, придумывать их жизнь, пытаться угадать, почему они откуда-то уехали или
куда теперь едут. Я спрашиваю себя, сведет ли нас когда-нибудь еще

[141]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

судьба, или мы — что вероятнее всего — никогда больше не пересечемся. А раз мы никогда не пересечемся, думаю я, значит, эта встреча неповторима, и мы можем продолжать молчать, а можем признаться
друг другу в чем угодно, например, я смотрю на какую-нибудь даму и
думаю: сейчас я могу сказать ей “я вас люблю”, могу сказать “сударыня,
знайте, что вы мне не безразличны!”, и есть один шанс из тысячи, что
она не посмотрит на меня, как на сумасшедшего, а улыбнется и скажет
“спасибо” (хрена лысого!, заверил его Рейхардт, в ответ на твой пыл
сударыня отвесит тебе пару пощечин!), да, наверно, но ведь может
она спросить “вы это серьезно?” и неожиданно признаться: “уже двадцать лет мне никто такого не говорил”, понимаешь? То есть меня
волнует мысль, что это единственный раз, когда я вижу этих людей.
И когда я вижу их такими безмолвствующими, серьезными, то не могу не гадать, о чем они думают, глядя на меня, что чувствуют, какие
секреты скрывают, что пережили, кого любят, и все такое прочее.
Получается, как с книгами: ты видишь стопки книг в магазине, и тебе
хочется заглянуть в каждую из них, узнать хотя бы их звучание. Ты
чувствуешь, что упускаешь нечто важное, ты видишь их, и они тебя
интригуют, искушают, напоминают тебе, как ничтожно мала твоя
жизнь и какой безбрежной она могла бы быть. Каждая жизнь!, воскликнул, ерничая, Альваро, ничтожно мала и безбрежна! Ты еще
очень молод, Ханс, сказал шарманщик. Совсем не так, как вам кажется, улыбнулся Ханс. И так кокетлив!, добавил Альваро. Ханс огрел его
веткой по голове. В ответ Альваро натянул ему на нос берет и повалил
на землю. Они катались по пещере, умирая от смеха, и к ним в восторге присоединился Франц, выискивая какую-нибудь щель между ними,
чтобы активно поучаствовать в драке.
Я тоже повсюду вижу тайну, задумчиво сказал шарманщик, но
вижу, как уже сегодня говорил, не двигаясь с места, не покидая площадь. Я сравниваю то, что вижу, с тем, что видел вчера, и, поверь
мне, повторений не бывает. Ты смотришь и замечаешь, что сегодня не хватает одного фруктового лотка, что кто-то опоздал в церковь, что какая-то парочка выясняет отношения, что у кого-то заболел ребенок, и многое другое. Думаешь, я увидел бы все это, не
простояв на площади такое количество раз? Если бы я столько раз
переезжал с места на место, как ты, у меня голова пошла бы кругом,
я не успевал бы сосредоточиться. Эти охи-ахи у тебя пройдут, ехидно заметил Рейхардт, ты перестанешь млеть от пейзажей. Мне,
почти такому же старому, как ты (а кто из вас старше?, поинтересовался Ханс), что за вопрос, малолетка!, ты разве сам не видишь?, конечно, он!, смотри, какие у меня мускулы, пощупай!, так вот: мне
все стало скучно. Нет уже того любопытства, что прежде, как будто
все знакомые места постарели вместе со мной. То есть как будто бы
вокруг все то же, но помельче.
Ханс пристально посмотрел на Рейхардта, осушил свой стакан
и сказал: Это ты гениально подметил. “Вокруг все то же, но помельче”. Черт, просто гениально, не знаю, понял ли ты это сам. Если ты

[142]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

передашь мне бутылку, ответил Рейхардт, то я пойму все, что твоей
душеньке угодно. Одним словом, подытожил Альваро, выходит,
что есть два типа людей, да?, те, кто всегда уезжает, и те, кто навсегда остается. Еще есть такие, как я, кто сначала уезжает, а потом остается. Э-э, я думаю, лучше сказать так: те, кто хочет остаться, и те,
кто хочет уехать, возразил шарманщик. Согласен, кивнул Альваро,
но хотеть передвигаться — это одно, а передвигаться — совсем другое. Я, например, с каких же это пор?, неважно, одним словом, уже
давно думаю, что мне пора уехать из Вандернбурга, и, как видите,
все еще здесь. Дорогой мой, улыбнулся шарманщик, а я разве не
двигаюсь, когда каждый день везу с собой шарманку, когда вращаю
ее рукоятку? Можно оставаться на месте и все время двигаться. Вы
другое дело, сказал Ханс (нет-нет, запротестовал шарманщик, облизывая пальцы, ведь правда, Франц?, мы такие же, как все), вы определились со своим местом, вы его нашли, но, если не считать таких,
как вы (не забывай еще про Франца, напомнил шарманщик), я серьезно!, человеку, чтобы понять, где он хочет находиться, нужно объездить много мест, узнать много вещей, людей, новых слов (а что
это: путешествие или побег?, спросил шарманщик), хороший вопрос, дайте подумать, наверно, и то и другое: иные путешествуют,
в том числе, убегая, в этом нет ничего плохого. Однако убегать и
смотреть в будущее — тоже разные вещи.
А я всегда мечтал сбежать в Америку, снова заговорил Ламберг.
В Америку или в любое другое место, где можно все начать сначала.
Лично мне очень хотелось бы все начать сначала.
Ламберг замолчал и продолжал вглядываться в огонь, как человек, пытающийся прочесть объятую пламенем карту.
Костлявые пальцы шарманщика поглаживали спину Франца,
который теперь дремал. Я очень мало путешествовал, сказал он, и,
честно говоря, Ханс, меня восхищает, столько ты всего видел. В молодости я боялся путешествий, думал, что они меня обманут. Обманут?, удивился Ханс. Да, пояснил шарманщик, думал, что путешествия могут создать ощущение, что моя жизнь изменилась, но
иллюзия продлится ровно столько же, сколько само путешествие.
Не знаю, задумчиво сказал Альваро, уехать?, остаться?, наверно,
это наивно. На самом деле невозможно быть целиком и полностью
только в одном месте или уехать от всего навсегда. А ведь и те, кто
остался, могли бы уехать или могут сделать это в любой момент, а
те, кто уехал, могли бы, наверно, остаться или вернуться обратно.
Почти все люди так и живут, разве нет?, живут между уехать и остаться, словно на границе. В таком случае, сказал Ханс, ты бы чувствовал себя как дома в каком-нибудь портовом городе вроде Гамбурга. У меня уже был однажды дом, вздохнул Альваро, и я его
потерял. Мне вспомнилась одна арабская поговорка, сказал Ханс,
кладя руку ему на плечо, в ней говорится, что идущий сам превращается в дорогу. И что эта хрень означает?, поинтересовался Рейхардт. Не знаю, улыбнулся Ханс, поговорки все такие, загадочные.

[143]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

Лучшая дорога — та, что имеет изгибы, провозгласил Альваро. Это
тоже поговорка?, спросил Рейхардт и рыгнул. Нет, ответил Альваро, просто в голову пришло. Лучшая дорога — та, что ведет к морю,
сказал Рейхардт, я уже тридцать лет не видел моря! Лучшая дорога — та, что ведет тебя к исходной точке, определил шарманщик.
А для меня, снова заговорил Ламберг, лучшая дорога — та, которая позволит мне забыть исходную точку.
Шарманщик задумался. Он хотел что-то сказать, но Ламберг
рывком вскочил на ноги и отряхнул суконную куртку и шерстяные
штаны. Мне пора, сказал он, не отрывая глаз от угасающего костра,
завтра на работу. Уже поздно. Спасибо за ужин. Шарманщик, кряхтя, встал и предложил гостю глоток вина на дорогу. Остальные четверо попрощались с ним, не вставая с земли. Перед тем как выйти
из пещеры, Ламберг обернулся к Хансу: Я обдумаю твои слова. И он
растворился в темноте.
А почему бы тебе не завести другой дом?, спросил шарманщик.
Теперь уже поздно, невнятно пробормотал Альваро, перемешивая
печаль с вином. Тебе здесь неуютно живется, сказал шарманщик. Я
не хотел сюда приезжать, сокрушенно вздохнул Альваро. А почему
не уезжаешь?, спросил Рейхардт. Потому что разучился уезжать, ответил Альваро. Хорошо быть чужестранцем, заметил Ханс. Чужестранцем из каких стран?, спросил шарманщик. Чужестранцем, пожал плечами Ханс, просто. Я знаю многих чужестранцев, сказал
старик, некоторые, как ни стараются, не могут прижиться на новом месте, потому что их не принимают. Другие сами не хотят прирастать к чужой земле. А третьи похожи на Альваро, они могут
быть откуда угодно. Вы говорите в точности так же, как Кретьен де
Труа, удивился Ханс. Кто-кто?, переспросил шарманщик. Один
средневековый француз, который высказал замечательную мысль:
те, кто верит, что их родина там, где они родились, страдают. Те,
кто верит, что их родиной может быть любое место, страдают
меньше. Зато те, кто знает, что ни одно место на земле не будет им
родиной, — неуязвимы. Слушай, запротестовал Рейхардт, опять ты
все усложняешь, при чем здесь этот допотопный француз!, вот я,
например, родился в Вандернбурге, я здешний и не смог бы жить в
другом месте, точка. Да, Рейхардт, согласился Ханс, но скажи, почему ты так уверен, что это твое место?, откуда ты можешь знать,
что именно оно и никакое другое? Да знаю, черт меня возьми, и все
тут!, воскликнул Рейхардт, как я могу не знать? Я чувствую себя
здешним, я саксонец и немец. Но сейчас Вандернбург прусский город, возразил Ханс, почему же ты чувствуешь себя саксонцем, а не
пруссаком?, и почему немцем, а не, скажем, германцем? Эта земля
бывала в разные времена саксонской, прусской, наполовину французской, чуть ли не австрийской, и кто знает, какой еще будет завтра. Разве это не чистая случайность?, границы бродят с места на
место, как стада, страны мельчают, дробятся и растут, империи зарождаются и гибнут. Единственная надежная вещь, которая у нас

[144]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

есть, это наша жизнь, и она может протекать в любом месте. Любишь ты все усложнять, повторил Рейхардт. Я думаю, вы оба правы, сказал шарманщик. Единственная надежная вещь, которая у нас
есть, это наша жизнь, ты прав, Ханс. Но именно поэтому я уверен,
что принадлежу этой земле: пещере, реке, своей шарманке. Здесь
мое место, мое имущество, все, что у меня есть. Это так, сказал
Ханс, но вы могли бы играть на своей шарманке и в любом другом
месте. В другом месте, улыбнулся старик, мы с тобой не были бы даже знакомы.
Теперь они остались втроем. Рейхардт ушел отсыпаться. Вина
почти не осталось, и речь Альваро заполнилась межзубными “с” и незнакомыми “х”. Хансу казалось, что чем хуже Альваро произносит звуки, тем лучше изъясняется по-немецки, как будто опьянение нарочно
демонстрировало, что он иностранец, но та же неспособность полностью приноровиться к чужому языку делала его более чутким и отважным в формулировках. Непослушными губами и заплетающимся языком Альваро расходовал последние минуты ясного сознания. Теперь
он цеплялся за любые слова собеседников и с удивлением их повторял, смакуя, словно вновь изобретенные. Gemttlichkeit1?, произносил он, как..., какая прелесть, а? и как трудно: Gemttlichkeit... Сначала
складываешь губы, как будто хочешь свистнуть, Gemt..., но вдруг, э-э,
приходится резко улыбнуться, отлично!, tlich..., но ни шиша!, радость
длится недолго, теперь нужно щелкнуть языком по небу, keit, на!, получай!, keit!, и у тебя просто вылетает челюсть... Ханс слушал его с интересом и вместе с ним шевелил губами, а потом спросил, как это слово переводится на испанский. Не знаю, засомневался Альваро, все
зависит от, подожди, дай подумать, дело в том, что, конечно, можно
использовать Gemttlichkeit как..., просто как comodidad2, э-э,
placidez3, верно?, но это чушь, потому что есть другой смысл, который вложил в него ты, Gemttlichkeit, то есть, эх, не умею я говорить!,
м-м, удовольствие от пребывания, верно?, от нахождения там, где ты
есть, радость, что ты остался в этом месте, что у тебя... у тебя есть родной очаг. Одним словом, в том смысле, в котором ты хотел сказать,
что у меня этого нет. Этого нет ни у одного немца, сказал Ханс. А!,
знаете, что?, продолжал Альваро, не обращая на него внимания, мне
пришло в голову слово с совсем обратным смыслом, оно к тому же не
кастильское, а галисийское, но все испанцы его знают, очень красивое, послушай, как оно звучит, какое оно изящное: morri…a. Услышав
музыку этого слова, шарманщик зааплодировал, засмеялся и попросил Альваро повторить его раз шесть подряд, и каждый раз снова смеялся. В приступе эйфории Альваро объяснил, что “morri…a” — это нечто вроде ностальгии по родной земле, чувство отстраненное,

1. Уют, удобство (нем.).
2. Удобство (исп.).
3. Спокойствие (исп.).

В ту пятницу — да, наконец-то! — в ту пятницу, когда все уже были в
сборе, шрам на верхней губе Бертольда торжественно подтянулся,
объявляя о прибытии в Салон Софи Готлиб господина Руди Вильдерхауса. Господин Вильдерхаус-младший, пропел Бертольд. Стараясь подавить волну ревности, Ханс вынужден был себе признаться, что уже привык, слыша о женихе Софи, делать вид, что его нет,
словно таким способом можно было отменить сам факт его существования. Все присутствующие встали. Господин Готлиб сделал несколько шагов вперед, чтобы встретить гостя еще в коридоре. Софи поправила декольте и повернулась к Хансу в зеркале спиной.

[145]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

печальное, но и сладостное тоже. И добавил, что быть республиканцем и одновременно испанцем тоже своего рода “morri…a”, тоскливосладостное чувство, высокая честь и горькие слезы. Накатывающая
печаль, как у моряков, но мы ведь все немного моряки.
Вдруг Ханс ни к селу ни к городу рассказал, то и дело икая, что
жители Тибета называют человеческое существо “тот, который
мигрирует” из-за людской потребности всегда рвать устоявшиеся
узы. Шарманщик, явно еще трезвый, кивнул на сосновую рощу: У
меня уз нет, зато много корней. Да, конечно, это верно, затараторил Ханс, верно, конечно, да, но тибетцы имеют в виду, что и связи, и корни, и прочие подобные штуки не позволяют нам перемещаться, поэтому путешествовать означает преодолеть все эти
ограничения и удерживающие меня путы, понимаете?, Альваро, голубчик, ты меня понимаешь? Конечно, дружище!, встрепенулся
Альваро, мы преодолеем и “morri…a”, и ностальгию, и Gemtt...
Gemttlichkeit! Ребята, улыбнулся старик, я уже не в том возрасте,
чтобы преодолевать удерживающие меня путы, я, скорее, озабочен
тем, чтобы их сохранить. А что касается ностальгии, кто сказал,
что нельзя путешествовать с ностальгией? Ханс подавил икоту,
взглянул шарманщику в лицо и воскликнул: Альваро, слушай! если
мы довезем этого человека до Йены, многим придется отказаться
от кафедр! Ты слышишь меня, Альварито? М-м-м, нет, промычал
Альваро, не слышу, уже ни тебя, ни себя.
Альваро дремал, открыв рот и вытянувшись на соломенном тюфяке. Пару раз из него доносились какие-то тягучие слоги на непонятном языке. Ханс сидел с туповатой улыбкой, слегка прикрыв
глаза. Шарманщик плотнее укутал его и себя в старое одеяло. А всетаки вы правы, вдруг прошептал Ханс. Нет, ответил шарманщик,
прав ты. Значит, мы достигли консенсуса, сонно констатировал
Ханс. Они долго молчали, глядя, как разгорается влажный луч зари.
Уже можно было различить сосны, позади пещеры просматривалась река.
Свет дня здесь стар, пояснил шарманщик, ему трудно разгораться, как ты сам видишь.
Какая изолированность, прошептал Ханс, какое обветшание!
И какой покой, вздохнул старик, какое отдохновение.

[146]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

Сдвоенные шаги приближались с другого конца коридора: легкие,
нервозные — Эльзы и неспешные, скрипучие — Руди Вильдерхауса.
Этот пронзительный скрип издавали туфли гостя: они звучали все ближе, словно эхом отдаваясь в гостиной, звучали слишком долго, и, наконец, сверкнули и замерли напротив ботинок господина Готлиба. Руди
Вильдерхаус оказался выше ростом, чем того хотелось бы Хансу. На
нем был бархатный плащ, который Бертольд принял с нежным трепетом, раззолоченный на плечах камзол, жилет с двумя рядами ювелирных пуговиц, обтягивающие белые панталоны с вертикальной боковой
каймой и тонкие чулки до колен. Конической формы рукава плотно облегали запястья. Жесткий воротничок рубашки оставлял такое впечатление, будто массивную голову Руди Вильдерхауса, украшенную на макушке безупречно уложенным коком, на блюде подносят гостям.
Милостивейший государь!, воскликнул господин Готлиб, кланяясь и
пожимая гостю обе руки выше локтя. Дамы слегка присели в реверансе, кавалеры (Ханс, ощущая себя полным идиотом, в том числе) слегка
надломили прямые спины. Руди Вильдерхаус подошел к Софи, взял ее
белые, длинные пальцы, коснулся их губами: Meine Dame...
Когда их формально представили друг другу, Ханс заметил три
вещи. Во-первых, Руди Вильдерхаус слегка пудрил и румянил лицо.
Во-вторых, его чрезмерно надушенное тело издавало весьма расхожий цитрусовый аромат. В-третьих, в разговоре он имел привычку
приподнимать плечи, как будто старался подкрепить свои слова, до
сих пор вполне предсказуемые, мускульной силой. К большому
удивлению Ханса, с ним Руди поздоровался если не сердечно, то, во
всяком случае, с определенной учтивостью, не выказанной до этого ни чете Левин, ни госпоже Питцин. Мне говорили, что Салон
обрел нового участника. Рад, что вы к нам присоединились. Скоро
вы убедитесь, что бывать в этом доме большое удовольствие. Наш
уважаемый господин Готлиб и моя дорогая Frbulein Софии, без сомнения, восхитительные хозяева.
Наш уважаемый и моя дорогая, Ханс попытался распробовать
эти слова на вкус, наш уважаемый и моя дорогая.
Господин Вильдерхаус, объясняла Хансу Софи, пока все снова
рассаживались по местам, к сожалению, не всегда имеет возможность оказать нам честь своим визитом, поскольку бесчисленные дела требуют его неусыпного внимания. Даже сегодня он не останется
с нами до конца и пробудет только до восьми. Как? Ничего кроме
чая? Умоляю вас, не будьте таким аскетичным, дорогой господин
Вильдерхаус, попробуйте хотя бы ложечку желе, вы же не станете
меня огорчать!, Эльза, пожалуйста, вот так-то лучше, как сложно вас
уговорить, чтобы вы хоть что-нибудь съели! Перед вашим приходом,
дорогой господин Вильдерхаус, мы обсуждали интересные различия
между Германией, Францией и Испанией, последнюю мы затронули
благодаря осведомленности господина Уркио, нет, извините, Уркикхо?, одним словом, вот о чем мы говорили. О, воскликнул Руди, старательно изображая энтузиазм, отлично!, превосходно!

1. Они так безоговорочно очаровательны! (Фр.)

[147]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

Почему она все время называет его “дорогой господин Вильдерхаус”?, подумал Ханс, не слишком ли искусственно звучит такое обращение?, не слишком ли мало в нем близости?, обычной для людей, которые?, может быть, это знак?, почему я такой идиот?, зачем
строю иллюзии?, почему не могу взять себя в руки?, почему?, почему?, почему?
Проще говоря, витийствовал профессор Миттер, можно сказать, что французы воспринимают внешние объекты как движитель своих идей, в то время как мы, немцы, считаем их движителем
наших впечатлений. Никто не спорит, что в Германии люди имеют
склонность включать в разговоры темы, более уместные для книг,
зато во Франции ошибочно включают в книги темы, уместные
лишь для разговора, что гораздо хуже. Я бы сказал так: французы
пишут в основном, чтобы понравиться, немцы пишут, чтобы подтолкнуть читателя к размышлениям, англичане, чтобы разобраться
в себе. Вы так считаете, профессор?, усомнилась госпожа Питцин,
но французы так бесконечно элегантны, ils sont si conscients du
charme!1 Сударыня, повернулся к ней профессор Миттер, честно
говоря, выбирая между одной ценностью и другой... Кхм, а мне кажется, набрался смелости господин Левин, что и выбирать не нужно!, верно? Любая эстетика, отчеканил профессор, основана на выборе. Да, конечно, сразу сдался господин Левин, но все-таки, не
знаю. Наш дорогой господин профессор, вмешалась Софи, я, с вашего позволения, хочу заметить, что и Германии не повредила бы
небольшая толика бездумности. Нет сомнений, что эстетика — как
вы здесь правы! — дело выбора. Но ведь мы можем выбрать определенное смешение, эстетика включает в себя все: концепции, абстракции, предметы, забавные истории, вы не согласны? Пф-ф, ушел
от спора профессор Миттер. (Ханс, воспользовавшись тем, что Руди на него не смотрит, разглядывал микроскопические поры на
предплечье Софи, испытывая острое желание их облизнуть.) А вы,
Руди?, спросила Софи, какого мнения о французах? (Руди!, чертыхнулся Ханс, теперь она назвала его Руди !, хотя “дорогой” не добавила, господи, ну почему я такой дурак?) Я?, вздрогнул Руди, поднимая
плечи, я, моя дорогая, в этом вопросе не имею мнения, сколько-нибудь отличного от вашего, (“вашего”, насторожился Ханс, он сказал
“вашего”, общаются ли они на “ты”, когда остаются вдвоем?), я хочу сказать, что различий в моих и ваших взглядах нет. Абсолютно
никаких?, настаивала Софи, я призываю вас возразить, не будьте
столь застенчивы. Дело не в этом, улыбнулся Руди, просто вы изложили все так ясно, как истинный ангел. Стало быть, в истинности
ангелов вы не сомневаетесь?, пошутила Софи. Признаться, дорогая, когда вас вижу, нисколько, ответил Руди.
(Ах! Ханс прикусил губу.)

[148]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

Но что же плохого в сдержанности?, вопрошал профессор Миттер, ужель она не столь же благородна, как украшательство? Дорогой профессор, возразила Софи, возможно, уместней было бы говорить о социализации. Ведь мы всегда все держим при себе, все
скрываем. Во Франции же все напоказ. Мы замкнуты по природе
или, по крайней мере, считаем, что такова наша природа, поэтому
и выглядим такими недотепами. Этого никак нельзя отрицать, согласилась госпожа Питцин. Много лет назад я была в Париже, и...,
да что там говорить, это совершенно другой мир. Эти великолепные наряды. Рестораны. Праздники. Ах. Клянусь тебе, дорогая, любой французский покойник развлекается веселей, чем любой живой немец! Германия, загадочно произнес господин Левин, это
кухня Европы, а Франция — ее желудок. Но, оставляя в стороне развлечения, продолжил профессор Миттер, давайте согласимся, что
во Франции читают гораздо меньше. Профессор, возразила Софи,
вы так прекрасно осведомлены, что я боюсь вам возражать, но что,
если читают не меньше, а просто по-другому? Скорее всего, французы читают, чтобы иметь возможность с кем-то эти книги обсудить, в то время как для нас, немцев, компанию составляют уже сами книги, они и есть наше прибежище. Разница в другом,
сударыня, возразил профессор Миттер, к сожалению, во Франции
не только читают для других, но и пишут для других, на публику. А
немецкий автор сам создает свою публику, он ее формирует и строго с нее взыскивает. Французский писатель готов всего лишь потакать читательским запросам, предоставлять им то, что они от него
ждут. Вот она, социальная открытость французов, et je ne vous en
dis pas plus!1 Профессор, а не в том ли дело, раздраженно вмешался Ханс, что во Франции читателей намного больше, чем у нас? В
Париже больше театров и книжных магазинов, чем в Берлине. У
нас здесь художник с трудом отыскивает, кого бы мог восхитить
или разочаровать. Скорее всего, именно поэтому мы утешаем себя
мыслью, что наши писатели самые взыскательные, самые независимые и все прочее. В Париже, сударь мой, возразил профессор
Миттер, царит легкий успех и обывательский вкус. В Берлине же
ценятся индивидуальность и возвышенность, вы разве не видите
разницы? Вы сами сказали, заметил Ханс, что в обоих случаях тон
задает предписанный образец. В Париже ценится стиль, в Берлине
ценится другое. В обоих случаях авторы ищут аплодисментов. Одни ищут одобрения просвещенных людей, которых во Франции
предостаточно, другие же ищут одобрения критиков и профессоров, тех немногих, кто в Германии читает. Ни один из двух вариантов не свидетельствует ни о меньшей социальной открытости, ни о
меньшей заинтересованности. И разницы в благородстве целей я
тоже не вижу. А если это так, господин Ханс (объявила Софи заго-

1. Здесь: больше мне нечего добавить! (Фр.)

[149]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

ворщическим тоном, наклоняясь к Хансу, но одновременно очаровательно улыбаясь профессору Миттеру), что вы могли бы предложить для сближения позиций тех и других? Ханс и сам частенько
над этим задумывался и уже готов был ответить, но тут ему пришла
в голову злокозненная идея. Он поставил чашку на стол и, сделав
вид, что Руди просил его об этом взглядом, громко провозгласил:
Конечно!, извольте, дорогой господин Вильдерхаус!
Руди, весь последний час нюхавший табак и отвечавший “безусловно, безусловно” на любые вопросы Софи, выпрямил спину и
приподнял одну бровь. Хансу удалось уклониться от его испепеляющего взгляда, вовремя переключив все внимание на поднос со сладким. Руди видел, с каким интересом повернулась к нему невеста, и
понимал, что должен дать достойный ответ. Не ради остальных
гостей, которых он ни в грош не ставил, не ради даже собственной
чести, построенной на куда более серьезных ценностях, чем эти
литературные посиделки. Нет, ответить надо было ради Софи. Ради нее, и еще, пожалуй, чтобы проучить этого наглого чужака, ввалившегося в дом даже без перчаток. Руди стряхнул с жилета несколько табачных крошек, прочистил горло, расправил плечи и
сказал: Возможно, Париж превосходит нас количеством печатных
дворов и театров, но не может и никогда не сможет сравниться с
Берлином в благородстве и добродетели.
Дебаты продолжались, как будто ничего не произошло. Но на
губах Ханса играла улыбка, а Руди то и дело ронял на себя табак.
Это правда, друзья мои, говорила госпожа Питцин, что для меня
нет лучшего времяпрепровождения, чем книги. Разве может еще
что-то нас так развлечь, увлечь, как литературный роман? (я заметил, сударыня, пошутил профессор Миттер, что чтение вас изрядно
развлекает), вы даже не представляете себе, профессор, до какой
степени, даже не представляете! Для меня культура всегда служила,
как бы это сказать?, огромным утешением. Я постоянно твержу своим детям, как твердила и покойному супругу, царствие ему небесное:
ничто не может сравниться с книгой, ничто так многому нас не
учит, поэтому читайте!, неважно что, но читайте! Но вы сами знаете, какова теперь молодежь, они не интересуются ничем, кроме своего приятельского круга, своих развлечений и балов (однако, верно
ли, кхм, усомнился господин Левин, верно ли, что не имеет значения, что именно читать?), но ведь не существует вредного чтения, не
так ли? (при всем моем уважении, сударыня, вмешался Альваро, боюсь, что это слишком простодушный взгляд: конечно, вредные книги существуют, и бесполезные, и даже контрпродуктивные, точно
так же как существуют плачевные комедии и ни гроша не стоящие
картины), ну, не знаю, если так смотреть... Я согласен, сказал профессор Миттер, с господином Уркио : литературное образование
должно предполагать отказ от вредных книг. И ничего ужасного в
этом нет. Мне хотелось бы понять, отчего мы так благоговеем перед
любым печатным словом, даже если оно не содержит в себе ничего,

[150]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

кроме вздора?, (но кому же решать, возразил Ханс, кому решать, какие книги — вздор?, критике?, прессе?, университетам?), о!, прошу
вас, только не надо рассказывать нам про относительность мнений,
ради бога, наберемся смелости, кто-то же должен отважиться (я не
говорю, перебил его Ханс, что все мнения имеют одинаковый вес,
например, ваше, профессор, существенно весомее моего, однако
меня интересует, как должна распределяться ответственность за
создание литературных иерархий, само существование которых я
не отрицаю), прекрасно, тогда, если вы не возражаете, господин
Ханс, если не сочтете за дерзость с моей стороны, предлагаю вам довольно простой подход: филолог несет больше ответственности,
чем зеленщик, а литературный критик — больше, чем козий дояр,
для начала вас устроит?, или нам следует обсудить эту идею с гильдией ремесленников? (господин профессор, сказала Софи, не остыл
ли у вас чай?), спасибо, дорогая, сейчас (обсудить — нет, ответил
Ханс, но, уверяю вас, если бы филолог хоть полчаса понаблюдал за
жизнью ремесленников, он сменил бы свои литературные предпочтения), да, чуть-чуть, дорогая, он действительно остыл.
Один современный романист, продолжал профессор Миттер,
провозгласил, что роман, спасибо, с сахаром, что современный роман является зеркалом нашего уклада жизни, и не существует никаких сюжетов, а есть лишь наблюдения, и все происходящее в них
уже заключено. Эта мысль весьма занятна, хотя и оправдывает господствующий дурной вкус: выходит, любая дикость или глупость заслуживает своего рассказа, потому что такие вещи происходят, верно? Сейчас часто твердят, вмешалась Софи, что современные
романы похожи на зеркало, но что, если это зеркало — мы сами? я
хочу сказать, что, если мы, читатели, сами отражаем уклад жизни и
события, изложенные в романах? Это соображение кажется мне
более занятным, поддержал ее Ханс, при таком подходе каждый читатель в определенном смысле превращается в книгу. Дорогая моя,
поспешил согласиться Руди, беря Софи за руку, блестящая мысль!,
ты совершенно права. В свое время подобное открытие сделал Сервантес, заметил Альваро.
Когда гости перешли к разговору об Испании, Руди посмотрел
на настенные часы, встал и произнес: Прошу меня покорнейше простить... Господин Готлиб тут же вскочил, все гости немедленно последовали его примеру. Эльза поспешила было в коридор, но Софи
подала ей знак и сама пошла за шляпой и плащом своего жениха.
Воспользовавшись паузой, Руди пояснил: этот злополучный
ужин, на котором я обещал присутствовать, образовался так некстати! Поверьте, наши споры меня полностью поглотили. Я получил огромное удовольствие, дамы и господа, истинное удовольствие. Впрочем, мы скоро увидимся, возможно, в ближайшую
пятницу. А теперь, с вашего позволения...
Ханс вынужден был признать, что Руди, перекочевав из мира
мыслей в мир жестов, хороших манер и куртуазности, сразу же об-

[151]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

рел несокрушимую уверенность в себе. Замерев в ожидании, массивный, блистательный, скульптурный Руди Вильдерхаус производил впечатление человека, способного без малейших затруднений
простоять неподвижно хоть час. Когда Софи принесла ему шляпу и
плащ, господин Готлиб подошел к ним и тихо сказал несколько
слов, от которых усы его мягко обвисли, а затем все трое исчезли в
глубине коридора. Ханс смотрел им вслед, пока от них не остался
лишь табачный дым, скрип лаковых туфель и шорох женских юбок.
Гости в неожиданном смущении поглядывали друг на друга, в воздухе летали фразы, вроде: “Так и есть”, “Одним словом”, “Сами видите”, “Какой приятный вечер”. Затем все умолкли и принялись уделять усиленное внимание каждому принесенному Эльзой подносу.
Профессор Миттер листал книгу, придвинувшись поближе к канделябру. Альваро подмигнул Хансу, словно говоря “потом обсудим”. В
это время Ханс удивлялся тому, какая говорливость вдруг напала на
неизменно молчаливую госпожу Левин, и именно сейчас!, в полнейшей тишине, она что-то быстро и без умолку, энергично жестикулируя, тараторила на ухо мужу, а тот кивал, упорно глядя в пол.
Ханс попробовал прислушаться, но уловил только отдельные слова. Одно из них его насторожило и немного встревожило: ему показалось, что он услышал свое имя.
Когда Софи снова появилась в гостиной, все оживились, пространство вновь заполнилось смехом и разговорами. Софи попросила Бертольда зажечь еще свечей, а Эльзу — передать Петре, кухарке, что пора подавать куриный бульон. Затем она снова села, и
гости придвинулись к столу. Ханс про себя отметил, что Софи обладала особым двигательным даром: ничто не оставалось рядом с
ней статичным или индифферентным. Вскоре вернулся господин
Готлиб, сел в кресло и погрузил свой мясистый палец в усы. Беседа
пошла своим чередом, но Ханс заметил, что Софи избегает его
взгляда в круглом зеркале. Ничуть не встревоженный Ханс увидел в
этой неожиданной застенчивости добрый знак: Софи впервые оказалась одновременно в компании Ханса и своего жениха.
Значит, вы и с Испанией знакомы, господин Ханс?, восторженно воскликнула госпожа Питцин, интересно, где вы находите время, чтобы посещать столько стран! Уважаемая сударыня, ответил
Ханс, для этого ничего особенного не надо, достаточно сесть в экипаж или на корабль. Судя по количеству описанных вами путешествий, иронично заметил профессор Миттер, вы должны были истратить на них целую жизнь. В некотором смысле так и есть, ответил
Ханс, но не встал в оборону и уткнулся носом в чашку с чаем. Дорогой друг, Софи повернулась к Альваро, пытаясь рассеять возникшую неловкость, не могли бы вы рассказать нам о современной литературе вашей страны? Честно говоря, боюсь, что рассказывать-то
особо нечего, улыбнулся Альваро. Современной литературы у нас
почти нет. Достаточно потрудились наши бедные просветители.
Возьмем, к примеру, Моратина, вы о нем слыхали?, я не удивлен, он

[152]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

пересек Альпы и половину Германии, так и не узнав, представьте, о
существовании Sturm und Drang1. Однако быть ` la page2, воскликнула госпожа Питцин, это не самое важное, верно?, вы ведь не станете отрицать прелести испанских городков, обаяния вашего непритязательного народа, его жизнерадостный дух, его. Сударыня,
перебил ее Альваро, не напоминайте мне об этом. Насколько мне
известно, вступил в разговор господин Готлиб, вынув изо рта трубку, религиозный пыл в Испании гораздо чище, гораздо искренней,
чем наш (отец!, вздохнула Софи с досадой). А музыка, заметил профессор Миттер, музыка берет свое начало совсем из другого источника, из творчества народа, из сути традиций и...
Альваро слушал собеседников-германцев с печальной улыбкой
на губах.
Друзья, друзья мои, сказал он с глубоким вздохом, уверяю вас, что
за всю свою жизнь я не видел столько цыган, гитар и красоток, как на
картинах английских живописцев и в дневниках немецких искателей приключений. Видите ли, моя страна несколько необычна: пока
половина поэтической или, как теперь говорят, романтической Европы, пишет об Испании, мы, испанцы, образовываем себя тем, что
все это читаем. Пишем мы мало. Предпочитаем быть темой. И сколько же среди этих тем кошмара!, молодые мадридцы, покоряющие
брюнеток серенадами!, юнцы, убивающие других и себя из чисто
средиземноморского пыла!, праздные работяги, преимущественно
андалусийцы, прохлаждающиеся на своих балконах!, профессиональные святоши, танцовщицы из Лавапьес3, похожие на амазонок,
трактиры с нечистой силой, допотопные экипажи!, впрочем, последнее правда. Я понимаю, что весь этот фольклор может показаться очень привлекательным, но при условии, что речь идет о чужой
стране.
В гостиной наступила тишина, как будто все только что увидели
лопнувший мыльный пузырь.
Ровно в десять господин Готлиб отлепил спину от кресла. Подтянув пружину настенных часов, он распрощался с гостями.
Учитывая слегка меланхоличное настроение всех присутствующих, Софи предложила уделить остаток вечера музыке и чтению
вслух, ее идею встретили с энтузиазмом все, но особенно профессор Миттер, который иногда исполнял с ней на пару дуэты Моцарта и Гайдна и даже иную из сонат Боккерини (выражение “и даже
иную” принадлежало профессору). Софи подошла к фортепьяно,
Эльза принесла футляр с виолончелью. Прежде чем зазвучала музыка, Эльза впервые за весь вечер смогла сесть и теперь, тоже впер-

1. “Буря и натиск” (нем.) — название литературного движения в Германии
второй половины XVIII в.
2. В ногу со временем (фр.).
3. Богемный район Мадрида.

[153]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

вые, казалась внимательной. Кончиком туфли она вдавила в ковер
несколько крошек обжаренного хлеба: крошки хрустнули одновременно с первым ударом смычка профессора Миттера. Ханс смотрел лишь на гибкие, беглые пальцы Софи.
Дуэт отзвучал без эксцессов, нарушаемый лишь энергичными
взмахами головы профессора Миттера, на которые Софи отвечала
брошенными искоса взглядами и сдержанной улыбкой. Когда дуэт
достиг своего финала и отзвучали аплодисменты, Софи уговорила
сесть за пианино госпожу Питцин. Наслаждаясь настойчивостью
хозяйки, госпожа Питцин сопротивлялась ровно столько, сколько
нужно, и с манерной застенчивостью уступила как раз в тот момент, когда Софи уже слегка ослабила напор. Все снова зааплодировали; ожерелье госпожи Питцин отклеилось от ее декольте и на секунду повисло, сверкая, в воздухе. Затем гостья повернулась к
клавиатуре и, гремя кольцами и браслетами, неумолимо запела.
Ну как?, спросила госпожа Питцин, заливаясь краской. С завидной изворотливостью Софи нашлась с ответом: вы так превосходно
музицировали! Чтобы вывести из летаргии госпожу Левин, Софи
предложила ей исполнить что-нибудь в четыре руки с госпожой
Питцин. Остальные поддержали ее идею восклицаниями, уговорами, удвоенными уговорами и, наконец, аплодисментами, когда госпожа Левин, страдая, встала и огляделась вокруг с таким видом,
словно удивлена, что стоит на ногах. Она робко подошла к инструменту. Колоколообразные бедра госпожи Питцин переехали к краю
банкетки. Спины дам распрямились, плечи напряглись, и они атаковали Бетховена с дружным рвением, несколько превышавшим пределы благоразумного. Вопреки ожиданиям Ханса, госпожа Левин
оказалась прекрасной пианисткой и умело маскировала ошибки и
пропущенные ноты своей напарницы. Все это время господин Левин, не отрываясь, смотрел на банкетку, но не совсем на юбку жены.
Ближе к полуночи вечер завершился чтением классиков. Госпожа Питцин просила почитать Мольера, Альваро вспомнил о Кальдероне, а профессор Миттер выбрал Шекспира. Господину Левину
пришел на ум Конфуций, но в доме Конфуция не оказалось. Ханс
промолчал, он предпочел разглядывать пушок на руках Софи, менявший свой вид, цвет и вкус (как он предположил) в зависимости
от попадавшего на него света. Несмотря на протесты хозяйки, она
единогласно была избрана чтицей подобранных гостями отрывков. Хансу интересно было услышать ее чтение, и не только потому, что в это время он мог безнаказанно ее разглядывать, но и потому, что в голосе любого чтеца всегда старался уловить эротические
модуляции. Он не знал, что примерно тем же самым любит заниматься и Софи. Поэтому его взгляд, то блуждавший вокруг, то рассеянный, то пристальный, беспокоил ее и волновал, второе, пожалуй, даже больше, чем первое.
Ханс заметил, что, не имея красивого голоса, Софи умела менять его с нужной интенсивностью, достигая убедительного, но не

[154]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

напыщенного тона, избегая как монотонности, так и аффектации,
четко артикулируя, вытягивая губы почти как для поцелуя, продуманно акцентируя, чуть задерживаясь на ударных гласных и почти
игнорируя безударные, перелетая, словно на качелях, от звонких
согласных к глухим и используя пунктуацию сообразно удобству дыхания, а не правилам грамматики, наслаждаясь паузами, но не затягивая их слишком долго. Одним словом, чувственно услаждая себя,
а не слушателей. Ханс подумал: Это невыносимо. Он прикрыл глаза, ему хотелось стать воздухом, проникнуть в горло Софи, циркулировать в нем. Теплыми флюидами растекаться по ее шее. Она читает текст, как иные пьют чай, подумал Ханс. Ассоциация
показалась ему абсурдной, но вдруг он почувствовал жажду, облизнул пересохшие губы и тут только заметил, что утратил нить повествования. Какую-то часть его мыслей Софи сумела прочитать, потому что, закончив предпоследний отрывок, она умолкла, закрыла
книгу, заложив указательным пальцем страницу, и протянула ее
Хансу со словами: Любезный сударь, прошу вас порадовать нас чтением последнего абзаца. Сказав это, она расправила юбку, не спеша
закинула ногу на ногу и наклонилась вперед, глядя на Ханса с провокативной улыбкой. Ее взгляд уперся в его горло, в выступающий
кадык — гнездовище слов. Начинайте, сказала Софи, явно наслаждаясь ситуацией, мы вас слушаем.
Стоя у дверей, ни один из них не решался закруглить разговор.
Все гости уже разошлись, Софи и Ханс простились с каждым, не
двигаясь с места, делая вид, что договаривают последние слова и
никак не могут договорить. Между ними проносился странный, вызывающий дрожь ветерок. Из-за невозможности жадно ее расцеловать и покончить с этой невыносимой ситуацией, Ханс отводил душу злыми фразами, намеренно обращаясь к ней “Frau”. Фрейлейн,
поправила его Софи, я пока не замужем. Скоро будете, возразил
Ханс. Вы сами сказали: скоро, ответила она, но не сейчас.
Они стояли молча, очень близко друг к другу, терзаемые одинаковой злостью, пока Софи, наконец, не сказала: Не будьте так нетерпеливы, я приглашу вас на свадьбу.
В череде незаметно бегущих дней они продолжали общаться на
“вы”, повторяя одни и те же вежливые обороты, перенимая друг у
друга официальный тон, но вкладывая в эти однообразные слова
все больше нетерпеливой музыки, смакуя ее все откровенней.
Внешне ничего не менялось. Оба вели себя с должной сдержанностью: Софи прятала смущение за вполне уместной отстраненностью, а Ханс подавлял мучительное волнение абстрактными рассуждениями и книжными цитатами. Софи черпала силы в
горячности дебатов, в критическом настрое, который умышленно
напускала на себя во время диалогов с Хансом. Ему же, в свою очередь, удавалось сохранять видимое спокойствие, концентрируясь
на теме спора, углубляясь в собственную аргументацию. Каждую

[155]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

пятницу, ближе к полуночи, после Салона они разговаривали в коридоре, готовые вроде бы распроститься, но почему-то никак не
прощались. И при этом старались быть на виду у Эльзы или Бертольда, подчеркивая, что вовсе не скрывают того, что им надо было скрывать. После первой записки Ханс регулярно посещал чаепития в доме Софи. В такие вечера господин Готлиб выходил из
кабинета, присоединялся к ним, и все трое вели дружескую беседу.
Хозяин дома по-прежнему был приветлив с Хансом, но уже не так
разговорчив. Теперь Ханс стал другом его дочери, и господину Готлибу пришлось немного отступить, чтобы не выглядеть докучливым папашей, но главное, чтобы наблюдать за Софи, не теряя нужной перспективы. Ему был хорошо знаком непростой характер его
дочери. Он знал, что достаточно любой стычки или явного запрета, и она, проявляя пугающее упорство, сделает все, чтобы настоять на своем. Так что разумнее было оставить ее в покое, но внимательно за ней следить.
Если бы Ханс мог размышлять хладнокровно, он бы понял, почему Софи ведет себя с ним так неровно. Когда они сталкивались в
споре и беспокойно смотрели друг другу в глаза, она всегда ему возражала. Когда же кто-то из гостей критиковал его мнение, наоборот, дипломатично вставала на его защиту. Но эти нюансы пока не
слишком бросались в глаза. Отчасти потому, что мир жестов не
прозрачный, как стекло, а зеркально отражающий. Кроме того, у
каждого из гостей были личные причины интерпретировать эти
нюансы по-своему.
Руди Вильдерхаус, обычно не принимавший участия в спорах,
что, в свою очередь, не подогревало его интереса к ним в целом,
был слишком уверен в своей позиции, социальном статусе и роли
жениха, чтобы открыто проявлять беспокойство. Вернее, беспокоиться ему не пристало, в противном случае он опустился бы до уровня этого безродного чужака. Профессор Миттер, казалось, не удивлялся сдержанной, но неизменной солидарности Софи с Хансом,
поскольку (как он знал из опыта первых месяцев собственного пребывания в Салоне), будучи умелой хозяйкой, она взяла себе за правило защищать новичков, чтобы удержать их в Салоне надолго. Не
зря эти встречи, начавшиеся с трех-четырех человек, теперь посещало вдвое больше людей. С другой стороны, страстный и несколько непредсказуемый характер госпожи Готлиб оправдывал в глазах
профессора ее стремление оживлять спор, вставая на сторону тех,
кто оказался в меньшинстве. На деле же чаще всего выходило так,
что этот вздорный Ханс оказывался в меньшинстве. В любом случае (окончательно успокаивал себя профессор) Софи всегда отводила особое, можно сказать, почетное место ему, профессору, ссылалась на его мнение как на эталонное и считала его отправной
точкой любой дискуссии. Возможно, что-то подозревала госпожа
Питцин, укрывавшаяся за своим хихиканьем и вышиванием. Но ей
слишком импонировало присутствие молодого гостя, слишком

[156]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

нравилась новизна, чтобы углубляться в подобные размышления.
Что же касалось господина Левина, который уважал профессора
Миттера почти так же, как боялся, то не самой благородной стороной своей расчетливой натуры он радовался появлению Ханса. Не
потому, что господин Левин разделял его взгляды, а потому, что
они наносили удар по обожествленному чванству профессора, так
любившего цензурировать самого господина Левина. Альваро с самого начала принял сторону Ханса и откладывал любые разногласия с ним до встречи в таверне за кружкой пива. И поступал так не
из лояльности, а по убеждению: он еще никогда не встречал в Вандернбурге столь созвучного его душе человека, который одним своим появлением сумел скрасить его одиночество. А госпожа Левин?
Госпожа Левин хранила молчание, хоть и хмурила чело, раздумывая неизвестно о чем.
В тот вечер гостиную украшали магнолии. После чая господин
Готлиб, против своего обыкновения, не ушел к себе в кабинет, а остался сидеть с Софи и Хансом. Они немного поговорили о всяких
пустяках, после чего Софи поспешно ушла к себе. И не потому, что
Ханс ее чем-то раздосадовал, и не из-за назойливости отца. Совсем
наоборот, она хотела и впредь беспрепятственно приглашать Ханса в дом, а для этого ей нужно было позволить отцу поддерживать с
ним их собственную дружбу. Ни тот ни другой не разгадал эту простую стратегию, поэтому весьма довольный господин Готлиб стиснул зубами трубку и посмотрел на Ханса, а Ханс разочарованно откашлялся и посмотрел на господина Готлиба.
В течение полуторачасовой беседы под принесенную Бертольдом бутылку коньяка господин Готлиб признался Хансу, что его
очень беспокоят предшествующие свадьбе званые ужины. По счастью, пояснил он, первый из них состоится в доме невесты. Представьте, сказал господин Готлиб, наливая бокалы, что мне пришлось бы вытерпеть в противном случае!, сперва Вильдерхаусы,
сами Вильдерхаусы!, принимают нас в своем особняке, а потом мы,
боже мой!, принимаем их в этом самом доме. Поверьте, я лишился
сна, просто лишился сна!, например, все время обдумываю меню,
ну, посудите сами: что можно предложить Вильдерхаусам? Конечно, ужин мы подадим в столовой, не здесь, вам подлить, друг мой?,
ни капли?, одним словом, как вы понимаете, на этой неделе мы, конечно, все подготовим, но достаточно ли этого будет?, я уже просил Петру, вы слышали о Петре?, а об ее дочери?, славная женщина, когда мы ее нанимали, она считалась лучшей кухаркой в городе,
впрочем, почему считалась?, она и сейчас отменно готовит, правда, времена теперь другие, вы меня понимаете?, мы уже не приглашаем столько гостей, как прежде, время бежит для всех, друг мой!,
и этот дом, этот дом, одним словом, неважно, но мы так волнуемся!, нет, не Софи, она никогда не волнуется, а я, признаться, вы
действительно больше не хотите?, я, признаться, с трудом держу себя в руках, как вы считаете, если подать консоме из цыпленка, под-

[157]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

слащенную лапшу с корицей, жаркое и, не знаю, какой-нибудь компот, немного меренги, что скажете?, и шампанское, конечно, шампанское в конце, а до этого?, вы знаете, какие вина подают теперь
в Берлине?, да, спросите, буду вам очень признателен, вы чрезвычайно любезны. Поверьте, разговаривать с вами одно удовольствие. Значит, телятину лучше не надо?
Клянусь вам, на следующее утро рассказывал шарманщику Ханс,
я едва не умер и пытался держать себя в руках, пока он обсуждал со
мной этот проклятый ужин, Софи ушла к себе, а ее батюшка два часа рассказывал мне о Вальдерхаусах, что может быть ужаснее? Шарманщик слушал его с рассеянным видом, в шутку сражаясь с клыками Франца, и наконец произнес нечто неожиданное: Говоришь,
там были цветы? Да, равнодушно ответил Ханс. Какие?, не отставал
шарманщик. Не все ли равно?, удивился Ханс, что это меняет? Какие?, повторил старик. Кажется, магнолии, припомнил Ханс. Магнолии!, возликовал шарманщик, ты уверен? Думаю, что да, растерянно повторил Ханс. Магнолии — это настойчивость, сказал
шарманщик, они дают совет не отступать. С каких это пор?, изумился Ханс. Спокон веку, улыбнулся шарманщик, ты что?, с луны свалился? Значит, вы думаете, оживился Ханс, я должен ей что-то сказать, продемонстрировать свои чувства? Нет-нет, возразил старик,
надо ждать, не делать глупостей, она просит не действий, а времени. Ей нужно подумать, а чтобы думать, она хочет знать, что ты попрежнему рядом, понимаешь? Время ее любви принадлежит ей, ты
не можешь им командовать. Тебе нужно проявить настойчивость,
но проявить ее ожиданием. Разве крестьяне тянут вверх подсолнух,
чтобы приблизить его к солнцу? Ну вот. Магнолии тоже тянуть не
надо.
В пещеру заплывал и выплывал предрассветный туман. Ханс и
шарманщик бодрствовали всю ночь. Теперь они сидели рядом и
смотрели на сосновую рощу, на реку, на белую землю. Костер грел
им спины. Ханса восхищала молчаливая сосредоточенность, с которой шарманщик присутствовал в этом пейзаже, причем иногда —
долгими часами. Он искоса поглядывал на старика. А тот глядел на
заснеженный пейзаж. Заснеженный пейзаж гляделся сам в себя.
И видел монотонность окоченевшей земли, постаревший наст,
утрамбованный снег. Подтопленную сосновую рощу. Пустующие
ветви. Беззащитные стволы. Реку Нульте, упорно, несмотря ни на
что твердившую под коркой льда, что она — речка Вандернбурга. И
голые тополя над ней.
Слышишь?, спросил шарманщик.
Слышу что?, не понял Ханс.
Хруст, ответил шарманщик, это Нульте хрустит.
Если честно — нет, признался Ханс.
С той стороны, уточнил шарманщик, чуть ниже по течению.
Не знаю, сказал Ханс, ну, может быть, самую малость. Вам он
что-то говорит? Этот хруст?

[158]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

Он говорит, прошептал шарманщик, что она идет. Что она уже
близко.
Кто?, не понял Ханс.
Весна, ответил шарманщик. Пусть пока незаметная, пусть мерзлая, но все равно она приближается. Побудь здесь еще месяц. Ты
должен увидеть весну в Вандернбурге.
А у вас не вызывают жалости эти окаменевшие деревья?, спросил Ханс, эта промерзшая земля?
Жалости?, не понял шарманщик, они вызывают у меня надежду.
Они — как обещание.
В ритме шарманки, неспешные и протяженные, вращались дни, и
вот уже остались позади столь ожидаемые господином Готлибом
предсвадебные ужины. На первом из них, на Оленьей улице, в столовой, под памятливой люстрой, которой никогда не видел Ханс,
среди горок с посудой и саксонскими статуэтками, у большого, в
прошлом многолюдного прямоугольного стола Руди преподнес Софи обручальное кольцо, а восемь дней спустя, как раз накануне ответного предсвадебного ужина, она прислала ему свой портрет в
овальном серебряном медальоне. Вильдерхаусы, хоть и не проявляли по поводу семейства Готлибов особого восторга, вели себя как
минимум корректно, безусловно готовые уважать решение Руди, раз
уж ему так понадобилась эта свадьба. Ни Софи, ни ее отец никогда
не бывали в особняке Вильдерхаусов, а лишь многократно лицезрели его внушительный фасад со стороны Королевской улицы. Пока
они шли через внутренние покои, господин Готлиб сперва удивлялся, потом заробел и, наконец, впал в эйфорию. Софи высоко держала голову и большую часть ужина хранила молчание. Покидая особняк, господин Готлиб испытал явное облегчение. Наконец-то все
пошло на лад: после десерта, вопреки его опасениям, Вильдерхаусы
не стали возражать против условий женитьбы и обсуждать размер
приданого.
После первых пробных записок Софи и Ханс переписывались
почти ежедневно, и Ханс уже с определенной непринужденностью
наведывался в ее дом. Он достиг той цели, которая казалась ему
почти недостижимой, а будучи достигнутой — разочаровала: он
стал другом Софи. В тот вечер по давно заведенной привычке они
пили чай в гостиной. Господин Готлиб ушел к себе в кабинет, Софи
и Ханс могли позволить себе роскошь смотреть друг другу в глаза.
Пока ковер постепенно доедал остатки дневного света, Софи описывала прием, оказанный им в особняке Вильдерхаусов. Ханс смотрел на нее с печальной улыбкой. Зачем она мне все это рассказывает?, думал он, чтобы убедить меня в своем доверии?, чтобы увидеть
мою реакцию?, чтобы меня отрезвить? Софи говорила непринужденным тоном и не переставала задавать себе вопрос: почему он
так спокойно все это слушает?, чтобы убедить меня в своих дружеских чувствах?, чтобы я одумалась?, чтобы установить дистанцию?

[159]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

Но чем неодобрительней отзывалась Софи о роскошной жизни
Вильдерхаусов, тем настойчивее уверял себя Ханс, что она специально то и дело приплетает Руди, и тем отчаянней защищался, улыбаясь все шире. Но, чем шире он улыбался, тем тверже она убеждалась, что он демонстрирует ей свою холодность, и тем упорнее
вдавалась во все подробности. И от этой непрерывной качки они
были на свой лад необъяснимо счастливы.
Вообразите наше изумление, рассказывала Софи, когда пять или
шесть ливрейных лакеев весь вечер предлагали нам мороженое, каждые четверть часа — чай, а после ужина обносили всех шампанским, виски и рислингом (могу себе представить, говорил Ханс, как
это утомительно!), поверьте, я не знала, с кем первым здороваться,
как к кому обращаться, а еще у них на конюшне минимум два кучера,
а в доме полдюжины камердинеров, лакеев не перечесть, а кухонной прислугой можно населить целый город (какое завидное пищеварение!, воскликнул Ханс), нет, я серьезно!, к тому же у меня нет
привычки к столь строгому этикету, интересно, можно ли к нему
привыкнуть и чувствовать себя комфортно в окружении целой толпы (ну, привычки, как и все прочее, знаете ли...), уединиться там
можно только в парках (в парках?, удивился он), да, их два, один перед домом, второй — позади (логично!, кивнул Ханс), они красивы,
да, но я просто остолбенела, когда увидела в одном из них могилы
знаете кого? (теряюсь в догадках, воскликнул он), собак!, вы не ослышались, могилы одиннадцати собак, охотничьих собак, когда-то
принадлежавших этой семье, с надгробными плитами на каждой могиле и выгравированными на них кличками (как это похвально!,
кивнул Ханс, увековечить память несчастных животных), не знаю,
мне все это кажется чрезмерным, зачем, например, кому-то четыре
бильярдных стола? (вот уж действительно, умеют люди развлекаться!, восхитился Ханс), если на них вообще играют, потому что в
этом особняке большинство вещей кажутся нетронутыми, включая
библиотеку, кстати, огромную: мне удалось полистать несколько
старинных французских фолиантов, и кажется, их никто никогда не
открывал (а картины?, спросил Ханс, много там картин?, на картины-то, наверно, хоть кто-нибудь смотрел?), друг мой, я вижу, вы сегодня в прекрасном расположении духа, и мне приятно, что вы
стремитесь поближе узнать моего жениха (горю желанием, сударыня, просто горю желанием!, весь передернулся Ханс), так вот: да,
картин много, обширная коллекция итальянских, французских и
фламандских мастеров, собранная из окрестных монастырей (прекрасная инвестиция!, воскликнул Ханс, а камерный зал для музыки?,
зал для музыки там есть?), боюсь, что да, замечательный зал с газовым освещением, да еще мраморный зал для банкетов (конечно,
кивнул Ханс, для банкетов лучше всего именно мрамор), не предложить ли вам, дорогой Ханс, травяного отвару, я вижу, вы слишком
возбудились, Эльза, можно тебя на минутку?, а я и не знала, что у вас
такой практичный подход к архитектуре, кстати, как раз хотела рас-

[160]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

сказать вам об английских кранах и отводных трубах, но теперь уж
не знаю, надо ли это делать.
Ханс вернулся на постоялый двор с чувством жажды в коже и
пустотой в груди. Выходить никуда не хотелось, все еще погруженный в разговор с Софи, он предпочел утопить себя в старом диване. Лиза еще не успела лечь спать и поспешила разогреть ему остатки хозяйского ужина. Увидев ее с тарелкой и кружкой в руках, Ханс
даже растрогался. Большое спасибо, сказал он, тебе не стоило так
себя утруждать. Вам не за что меня благодарить, ответила она, стараясь держаться как можно суше, это всего лишь моя обязанность.
Но легкий румянец на ее щеках говорил о другом. В таком случае,
улыбнулся Ханс, позволь поблагодарить тебя за то, что ты так хорошо выполняешь свои обязанности. Спасибо!, машинально ответила Лиза. Но тут же спохватилась и весело рассмеялась.
Она немного посидела рядом с ним, засунув ноги под край диван.
Где твой отец?, спросил Ханс. Спит, ответила Лиза. А мать?, спросил
он. Пытается уложить Томаса, сказала она. А ты?, спросил Ханс, тебе
не хочется спать? Не очень, ответила Лиза. И добавила: А вам? Мне?,
удивился Ханс, мне нет, ну, разве самую малость. Значит, вы сейчас
пойдете к себе?, спросила Лиза. Пожалуй, да, ответил он. Принести
вам еще свечей?, спросила Лиза. Пожалуй, нет, ответил Ханс. Лиза
смотрела на него так пристально, как может смотреть только истинное простодушие или крайняя развращенность. Но Ханс знал, что
Лиза еще слишком мала, чтобы быть столь развращенной. Тогда спокойной ночи, сказала Лиза. Спокойной ночи, Лиза, ответил Ханс. Он
встал. Она потупилась и принялась сдирать лохмотья кожи с пальцев.
Когда Ханс уже поднимался по лестнице, его остановил Лизин
голос. Вы ведь не скажете мне, что у вас в сундуке?, спросила она,
возя одной ногой по полу. Ханс обернулся к ней с улыбкой. Целый
мир!, ответил он.
Концентрическими кругами расходится тишина от сердца Рыночной площади к желтоватым, сумрачным переулкам, от призрачного
шпиля Ветряной башни к покосившимся стенам церкви Святого
Николауса, от высоких ворот к решетке кладбища, от утомленной
брусчатки к спящей, зловонной, удобренной для весенних работ
земле, и дальше, дальше.
Когда ночной сторож, миновав угол Шерстяного переулка, исчезает в узкой Молитвенной улице, когда его клич распадается на
эхо: ...домам, все!, ...били восемь раз!, ...не жгите!, ...Бог нас все-е-ех!,
когда его пика с освещенным наконечником тает в ночи, тогда, как
и в другие ночи, из темной полосы появляется некто неизвестный,
высовывает черные поля своей шляпы. Руки в облегающих перчатках лежат в карманах длинного пальто, под выжидающими пальцами — нож, маска и веревка.
Где-то раздаются легкие шаги, торопливые каблучки пересекают улочку. Перчатки в карманах натягиваются туже, поля шляпы

опускаются ниже, маска накрывает лицо, и смутно различимая фигура начинает двигаться вперед.
Над Вандернбургом круглится песочная луна, неприкаянная луна, луна без места.

[161]
ИЛ 8/2022

В тот день, когда весна нагрянула в Вандернбург, госпожа Цайт проснулась в удивительно хорошем настроении. Она суетливо носилась
по дому, словно солнечный свет был почетным гостем, которого ей
следовало достойно принять. Пока господин Цайт с чашкой остывающего кофе в руке читал за конторкой газету “Знаменательное”,
его жена и дочь чистили и смазывали жиром печные щипцы и лопатки, собираясь унести их на задний двор. Время от времени Лиза
принималась разглядывать свою руку, изумительную белизну которой уродовали перепачканные сажей царапины. И тогда госпожа
Цайт ее поторапливала. Ты уже вычесала войлок в матрасах?, спросила она, заботливо убирая прядь волос, упавшую дочери на глаза.
Лиза вытерла запястьем лоб: Только в седьмом номере, мама. И
все?, удивилась госпожа Цайт, а в других? Я как раз собиралась в другие, ответила Лиза, когда вы, мама, меня позвали, и я спустилась
вниз узнать, что вам нужно, и так с тех пор у меня не было времени.
Ничего, дорогуша, сказала госпожа Цайт с неожиданной, украсившей ее улыбкой, ты доделай все тут, а там я сама разберусь.
Все, что еще недавно было истеричными засовами, замурованными ставнями и тусклыми окнами, вдруг, в одночасье, превратилось в вихрь неугомонных дверей, сверкающих стекол и распахнутых створок. Из окон постоялого двора, да и всего города, свисали,
словно высунутые языки, гобелены, ковры и портьеры. Девушки на
улицах теперь не утыкались взглядом в землю, а шли с высоко поднятой головой. Их наряды посветлели, а на волосах покачивались
соломенные шляпки с букетиками маргариток. Встречные молодые люди раскланивались с ними и чувствовали запах ванили. Эльза свернула на улицу Старого Котелка. В одной руке она держала
зонтик, в другой — лиловую записку.
Ханс сидел на сундуке, устойчиво расставив ноги, и брился, поглядывая в пристроенное на полу зеркальце. Сонливость никак не
отклеивалась от кожи, и все никак не проходил испуг, спровоцированный Лизой, которая без стука — по крайней мере, Ханс его не
слышал — ворвалась в его комнату делать уборку, когда он был еще
не одет. Ханс зевал в акварельное зеркальце. Ему вспоминались какие-то эпизоды вчерашнего Салона. Табакерка с нюхательным табаком, которую несколько раз, то ли из вежливости, то ли от неприязни, предлагал ему Руди. Словесные перепалки с профессором
Миттером, никогда не терявшим над собой контроль. Собственные
комментарии, гораздо более пылкие, чем ему того хотелось. Зали-

Андрес Неуман. Странник века

II. Что-то вроде сердца

[162]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

вистый хохот Альваро. Осторожные взгляды Софи. Свои негромкие шутки, успешно достигавшие ее ушей. Манеру, в которой.
В дверь постучали.
На пороге снова стояла Лиза: на сей раз, забыв вручить ему лиловое послание, она смотрела на его невыбритый подбородок и остатки легкой щетины над верхней губой.
Отложив лезвие, Ханс сел читать записку. Он развернул листок
и улыбнулся, увидев в нем всего лишь это:
Почему ты вчера так на меня смотрел?
Он обмакнул перо в чернила и отправил Лизу в дом Готлибов с
письмом, содержавшим всего лишь:
Как — так?
Ответ не заставил себя ждать:
Сам знаешь, как. Так, как не должен.
Ханс ответил, ощущая во всем теле приятную щекотку:
Моя наблюдательная дама!, я и не подозревал, что это было так
заметно.
С очередной спрятанной в глубине корзины запиской, обходя
людные улицы, Лиза курсировала в дом Готлибов и обратно. Тщетно пыталась она хоть что-то выведать у этих строк, расшифровать
хотя бы часть непостижимого кода, отыскать хоть какую-нибудь
картинку, какую-нибудь готовую выдать свой секрет деталь. Ей удалось лишь заметить, что в записках нет цифр, а это означало, что
писавшие не договаривались о свидании. В этом она не ошиблась,
но случайно, потому что Ханс и Софи писали время прописью.
Лиза в очередной раз постучала в седьмой номер и отдала Хансу очередную записку, содержавшую такой ответ:
Наблюдательный сударь, взгляды не так уж бессловесны.
Удачного дня, и не слишком увлекайся кофе. С.
Так продолжалось все утро, пока не подошло время идти обедать
с Альваро. Не заходя в таверну, Ханс отправился на тот угол площади, где обычно останавливался шарманщик. Там он недолго послушал мазурки, польки и алеманды. Франц, вроде бы поглощенный
изучением очередных архитектурных перестановок, за музыкой тем
не менее внимательно следил и махал в такт хвостом. Окончание зимы явно взбодрило вандернбуржцев: на тарелке шарманщика оказалось шесть или семь медных монет. По заведенной традиции, старик
подмигнул Хансу, не прекращая вращать ручку шарманки. Ханс в ответ помахал ему рукой, давая понять, что скоро они увидятся, но помахал как-то округло, невольно копируя движения шарманщика. Старик радостно кивнул, поднял брови и указал глазами на тарелку. Ханс
рассмеялся и потер руки, словно увидел гору сокровищ. Свесившийся мягкий язык Франца вылизывал сладкий мед полудня.
Вскоре шарманщик сделал перерыв и сел закусить принесенным
из дома хлебом и салом. Пока они с Францем завтракали, их приметил возвращавшийся из церкви отец Пигхерцог и подошел поближе.
Франц поднял морду и вопросительно тявкнул. Мил человек, сверху

[163]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

вниз обратился к шарманщику отец Пигхерцог, неужели тебе удобно
сидеть здесь, на голой земле?, ежели у тебя нет для этого другого места, то в нашей столовой для престарелых тебе предложат пищу и
кров, и все это бесплатно, ты согласен, сын мой? Шарманщик перестал жевать и оторопело уставился на священника. Отец Пигхерцог
улыбался, держа сплетенные пальцы у самой груди. Шарманщик проглотил сало, вытер рукавом уголки рта и сказал: Сударь, насчет столовой, это вы удачно придумали, надеюсь, что престарелым она пригодится. Закончив свою речь, он снова вонзил зубы в бутерброд, а
отец Пигхерцог пошел дальше, сокрушенно вздыхая.
Вечером Ханс забежал на постоялый двор, чтобы переодеться и
прихватить теплые вещи, поскольку собирался провожать шарманщика в пещеру. Открыв дверь, он без удивления обнаружил на полу
лиловую записку: перед обедом Лиза отнесла в дом Готлибов стихотворение Новалиса, но Софи была не из тех, кто оставляет последнее слово за другим. Он медленно развернул записку. И улыбнулся,
увидев ответное стихотворение.
Дражайший друг,
(“дражайший!”, заликовал Ханс),
Дражайший друг, отвечаю на стихотворение Новалиса одним из
самых любимых моих стихотворений Меро, возможно, оно тебе знакомо. Я выбрала его потому, что оно обращено ко всем нам, заядлым читательницам, ко всем женщинам, мечтающим о другой жизни в этой
жизни,
(“о другой жизни?”, оторвался от чтения Ханс, стало быть, ее теперешняя жизнь и та, что ждет ее сразу после лета, не ее мечта?, то
есть, возможно, она?, или все-таки нет? Полноте!, читай!),
о другой жизни в этой жизни, о другом мире в этом мире, и силой
слов укрепляет наши мечты. Мне кажется, оно воспевает маленькую
революцию, производимую каждой книгой, те огромные возможности,
которые есть у каждой любительницы книг. И хотя ты не читательница, а читатель, в этом я считаю тебя равным.
(“Равным!”, вот как!, Ханс раздулся от гордости. Но тут же впал
в сомнения: Равным в “этом”, говорит она, а в “другом”? Но в чем,
собственно, “другом”?, можем мы быть равными и в чем-то другом?
То есть равными не только в “этом”, но и в “другом”? И, кстати, что
означает “дорогой друг”?, больше “друг” или больше “дорогой”?
Нет, не могу я читать...)
И хоть ты не читательница, а читатель, в этом я считаю тебя
равным. Поэтому посылаю тебе стихотворение, которое кажется мне
очень красивым, и надеюсь, что сегодня или завтра ты пришлешь мне
что-нибудь в ответ.
(Ага. Она предлагает мне написать ответ. То есть оставляет за
мной последнее слово. Это подарок? Своеобразная капитуляция?
Или я, как всегда, все выдумал?).
Сердечно твоя,
Софи.

[164]
ИЛ 8/2022

(М-м-м. “Сердечно”. Не напоминает ли это больш... Нет, пожалуй, нет. Но имя указано полностью. Она мне его вручает? Хочет
сказать: я твоя? Я Софи, я..., боже, что за бред! Нужно принять ванну. Хотя нет, уже поздно. Старик давно ждет. Стало душно, или мне
кажется? А что за стихотворение? Отвечу ей завтра. Черт! Или поискать что-нибудь сейчас? Нет, лучше завтра).
твоя,
Софи.

Из номера в номер

Они как будто бы спокойны и не ищут боя,
И цену себе знают в глубине души...
Лишь зыбкие фигуры и не боле,
Они по зову времени пришли,
Чтобы внести частицу фантастического края
Письмом и словом в жизнь неукротимую свою.
Их шествие нельзя остановить
Без риска сбиться с собственной дороги,
Ведь им неведомы ни страхи, ни тревоги,
И подлинный азарт им помогает жить.

Уже перед самой тропинкой к мосту свет дня начал понемногу
расщепляться. Солнце легкой лессировкой рисовало на траве микроскопические вибрации. Сельский простор, умевший поглощать
все городские шумы, не казался уже ни золотистым, ни зеленым.
Мельницы изо всех сил отмахивались руками от ветра. По главной
дороге ползли обратно в город повозки. Птицы слетались в стаи,
организуя небесный свод. Ханс, шарманщик и Франц миновали Высокие ворота и теперь приближались к Нульте, оживленно журчавшей среди едва окрасившихся тополей. Дорога затвердела: колеса
тележки вращались быстрей, и сапоги Ханса вздымали облачка пыли, которые Франц обследовал лишь скуки ради. Смешанный с
обильной растительной пыльцой, подогретый жаром тропинок, от
полей по-прежнему шел запах навоза, удобрившего землю после последней вспашки. Вдалеке за изгородями припозднившиеся батраки пахали поле по третьему кругу, отбрасывая в сторону сорную
траву. Ханс удивился, услышав собственные слова: Как же хорошо
на воле! А я тебе что говорил?, улыбнулся старик, а ведь ты еще ничего не видел, вот дождись лета! И Вандернбург тебе обязательно в
конце концов понравится.
Когда они пришли в пещеру, Ханс упросил старика разрешить
ему покрутить шарманку. Сперва шарманщик отнекивался, но детские мольбы Ханса его обезоружили, и он лишь попросил: Только
осторожно, ради бога, осторожно! Ханс всегда сосредоточенно
следил за рукой шарманщика, стараясь мысленно воспроизводить
каждое его движение. В первой пьесе ему удалось вращать ручку довольно равномерно. Шарманщик ему поаплодировал, Ханс рассмеялся, а Франц смущенно тявкнул. Но когда, расхрабрившись, Ханс

[165]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

решил сменить пьесу, где-то внутри ящика слабо хрустнули цилиндры. Старик схватил приятеля за руку, оторвал ее от шарманки и
крепко, словно защищая родное дитя, обнял инструмент. Ханс, дружище, пробормотал он, прости, но правда — нет!
Я поделюсь с тобой секретом, говорил шарманщик: когда шарманка играет и крышка закрыта, мне всегда кажется, что всю эту кутерьму устраивают не молоточки, а герои музыкальных пьес. Я представляю себе, как они поют, смеются, плачут, бегают между
струнами. И благодаря этому лучше играю. Потому что, поверь мне,
Ханс, внутри у нее есть жизнь. Что-то вроде сердца. А когда наступает тишина, я так хорошо помню ее звук, что иногда не сразу понимаю, остановился я или продолжаю играть. Ведь музыка уже здесь, в
голове, и тут ничего не поделать. На самом деле воспроизводить музыку не так уж важно, понимаешь?, важно ее слушать. А если слушать, музыка всегда найдется. Мы все несем ее в себе. Даже те, кто
мчится по площади, ни разу на меня не взглянув. Инструменты играют именно с этой целью, чтобы нам ее подсказать. Бывает, я прихожу на площадь, начинаю играть, и мне вдруг кажется, что я только
что проснулся в том же месте, которое видел во сне. Слава Богу, есть
Франц, он помогает мне понять, во сне я играю или наяву, ведь когда шарманка играет по-настоящему, Франц настораживает уши и
поднимает голову. Ему очень нравится музыка, особенно менуэты,
менуэты он обожает, эта псина вообще неравнодушна к классике.
Ханс и шарманщик вышли провожать закат. Завернувшись в
шерстяные одеяла, они сидели у входа в пещеру, как два часовых.
Кроны тополей пронизывал солнечный свет, он вплетался между
ветвями, свивал красные гнезда. После долгого молчания шарманщик вдруг опять заговорил. А что такое звук?, сказал он, звук похож
на цветы внутри цветов, на что-то внутри чего-то. А что есть внутри звука?, откуда берется звук внутри звука? Почем мне знать! Микеле Бачигалупо, помнишь, я рассказывал тебе о Микеле?, так вот,
он говорил, что каждый произведенный нами звук — это способ
вернуть пространству то, что оно дало нам раньше. А эта мысль что
означает? Опять же, понятия не имею, правда! Мне кажется, музыка существовала всегда, понимаешь, музыка звучит сама по себе, а
музыкальные инструменты просто пытаются ее подманить, уговаривают спуститься на землю. Как забавно, сказал Ханс, я примерно
так же представляю себе поэзию, но горизонтально (горизонтально?, удивился старик), ну да, я думаю, что поэзия подобна ветру, который вы так любите слушать, и что она прилетает и улетает, что
она никому не принадлежит и общается только с теми, кто рядом.
Не думаю, что слова спускаются с небес. Скорее, они похожи на
странствующий почтовый экипаж. Потому-то я и верю в путешествия, понимаете? (Франц, одернул собаку шарманщик, уймись, не кусай чужие сапоги!), то-то же, Франц, сиди смирно!, все путешественники в душе поэты и музыканты, потому что идут вслед за
звуком. Это я понимаю, сказал шарманщик, я только не понимаю,

[166]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

зачем идти вслед за звуком, если можно сидеть на месте и внимательно слушать, как это делает Франц, когда ему кажется, что ктото подходит к пещере, просто ждать, чтобы звук приблизился сам,
а? Дорогой мой шарманщик, сказал Ханс, погладив старика по плечу, мы снова столкнулись на той же дилемме: идти или оставаться,
двигаться или стоять на месте. Ну что ж, улыбнулся шарманщик, тебе придется согласиться, что хотя бы здесь мы топчемся на месте.
Сдаюсь!, улыбнулся Ханс.
Сидя рядом, вслушиваясь в завершающую фразу дня, они больше
не прерывали глубокого молчания. Вдали, в прорехах сосновой рощи, потихоньку растворялись в сумерках ветряки. Шарманщик
вздохнул. Погоди-ка, вдруг сказал он, наверно, нет (что нет?, не понял Ханс), извини, но я подумал, что все не так (что не так?), это я о
неподвижности мысли, вот о чем. Я говорил тебе, что идея всегда остается той же, и это правда. Но нам ведь нравится прокручивать ее в
голове, вертеть так и сяк, как вертятся те ветряки вдалеке. Так что,
может быть, мы не неподвижны. Я смотрел на ветряки и вдруг подумал: неподвижны они или нет? И не смог ответить. Ты как думаешь?
Стоя в толпе, окружавшей Рыночную площадь, госпожа Питцин наблюдала за шествием иисусов, богородиц и магдалин и чувствовала,
как с каждым шагом, пройденным по дороге скорби и слез, ей становится легче, как ритмичными волнами вливается в душу покой, как
солидарное сострадание оправдывает ее в чем-то, чего она, возможно, и не совершала. С каждым ударом, бом!, барабанов, с каждым ударом, бом!, все крепче впивались в бусинки четок ее пальцы, бом!, все
чаще закрывались глаза. По Святым четвергам, бом!, госпожа Питцин с тоской и печалью в душе, бом!, приходила наблюдать за процессией, бом!, и вспоминала те, былые четверги, когда муж, бом!, сопровождал ее до той трибуны, что высится напротив здания
магистрата. Именно одиночество, бом!, навсегда изменило, бом!,
роль этой толпы: прежде это был лишь антураж, бом!, театральный
задник, без которого можно обойтись, бом!, коль скоро у тебя есть
вера и искренние молитвы, но теперь, бом!, уже несколько лет, госпожа Питцин спешила в толпу, бом!, и позволяла себе в ней раствориться, и находила в ее рокоте, бом!, горькую поддержку. Вспомнив,
бом!, узловатую руку покойного супруга, госпожа Питцин, бом!, инстинктивно нащупала невесомую руку младшего сына, чтобы, бом!,
стиснуть ее, предложить ей свою защиту, которую теперь ей навсегда суждено было, бом!, только предлагать, но не получать. Дай Бог
тебе здоровья и сил, бом!, дорогой сынок, беззвучно прошептала госпожа Питцин, и никто не опроверг бы тот факт, бом!, что это была
самая искренняя молитва из столь многочисленных молитв, вознесенных, бом!, в Вандернбурге за всю пасхальную неделю.
На противоположном конце площади, на пересечении Стрельчатой и Королевской улиц, в стороне от его эпицентра за шествием наблюдала и супружеская чета Левин. Стыдясь равнодушия супруга, гос-

[167]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

пожа Левин пыталась компенсировать неблагоприятное впечатление, которое он наверняка производил, весьма неудобной, нарочитой позой, призванной изображать исступленное внимание. Хуже
всего, думала она, не радикальные идеи мужа. А эта его ироничная ухмылочка, выдававшая инакость, глубоко запрятанное презренье. Всю
эту его гордыню, которая лишала их социальной жизни и обрекала на
приниженное существование где-то на периферии общества. Ну почему он не хочет уступить ни на йоту, хотя бы для виду? Если его убеждения так непоколебимы, как он утверждает, то для чего так упорно
сторониться религиозных убеждений большинства? Разве не сам он
всегда говорил, что это условность, прихоть, декорум? Так зачем же
все отвергать таким манером? А в это время господин Левин, храня
на лице свою обычную гипсовую улыбку, думал совсем об обратном:
об унизительной необходимости из года в год сопровождать сюда
свою супругу и добровольно таращиться на эту гротесковую демонстрацию спорадического раскаянья и инсценированной набожности. В
той же степени, если даже не большей, его раздражали фальшивые
рулады убогих духовых оркестров: каждый раз, когда трубы издавали
свои металлические вопли, тари-тари!, на переносице господина Левина собирались морщины. Какой смысл, говорил он себе, пытаться
изображать, что мы не такие, как есть?, тари!, какой смысл даже пытаться стать какими-то другими, тари!, если они, другие, в любом случае никогда не будут считать нас своими? Тари! Коль скоро мы пришли сюда, чтобы пережить изгнание, разрастись и вернуться,
тари-тари!, то зачем же бежать от судьбы? Тари! Именно эта черта
больше всего злила господина Левина в поведении жены, тари-тари!,
как можно быть такой наивной?, зачем верить, что, если она им подчинится, они сочтут ее своей? Тари! И раз уж все равно приходится
кому-то подчиняться, не логичнее было бы прислушаться к мнению
мужа? Тари-тари! Да и вообще, продолжал размышлять господин Левин, идея Бога, тари!, не постигается через театр. Если бы все эти люди посвятили праздничную неделю теологическим изысканиям, тари-тари!, астрономии или хотя бы арифметике, то оказались бы
гораздо ближе к вере, чем сейчас, тари!, неужели эти фанатики воображают, будто в один прекрасный день истина откроется им просто
так, по чистой случайности? Тари-тари! Хорошо бы, подумала в этот
момент госпожа Левин, хоть сегодня сходить в церковь, тари! Надеюсь, в то же самое время подумал ее муж, что ей не приспичит еще и
к мессе сегодня тащиться. Тари-тари!
Неподалеку от супругов Левин одновременно раздраженно и заинтересованно вытягивал шею Ханс. Хотя он ненавидел толпу, но у
него не оставалось другого выхода, как только к ней примкнуть, поскольку все центральные улицы, в том числе вокруг постоялого двора, с раннего утра были запружены людьми. Он проснулся от взревевших горнов и, после тщетных попыток игнорировать грохот или
укрыться за чтением, спустился на все это взглянуть. Как, должно
быть, сейчас тихо, с улыбкой подумал он, у старика в пещере. Пока

[168]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

он пробирался среди локтей, шляп и зонтичных спиц, ему казалось,
что перед ним два зрелища одновременно: процессия верующих и
толпа пришедших поглазеть. Сколь ни напоминала эта убогая демонстрация смесь инквизиторского ритуала с весенним приступом язычества, приходилось признать, что она ему интересна. После встречи с наиболее сиятельной частью шествия, Ханс уже не сомневался:
самым вычурным из всего, что он увидел в это утро, был экипаж его
превосходительства главы городского совета Ратцтринкера, красовавшийся на Крайней аллее изысканностью изгибов, полуоткинутым верхом и высоченным, обитым бархатом облучком.
Случайно повернув голову, Ханс наткнулся на взгляд отца
Пигхерцога, с которым лишь однажды, в ту далекую пору, когда выслеживал семейство Готлибов, перекинулся парой слов в дверях
церкви. Ах, Софи. Как бы ему хотелось ее увидеть. Мысль о завтрашнем Салоне его буквально окрыляла. Отец Пигхерцог подошел к нему первым. Ну, заулыбался священник, что скажете о нашей знаменитой вандернбургской Пасхе?, не правда ли, она
восхитительна? Золотые слова, отец мой, ответил Ханс. Не кажется ли вам, что все это совершенно необыкновенно?, настаивал священник, я бы даже сказал, уникально для всей Германии!, какой
единый порыв, какая жажда выразить свою духовность! Надеюсь,
вы простите неофиту, возразил Ханс, но я бы не сказал, что именно духовность вывела этих людей на улицу. Подозреваю, вздохнул
отец Пигхерцог, что вы материалист. Ошибаетесь, сказал Ханс, я
верю в разного рода незримые силы. Незримые и земные. Ну что
ж, пожал плечами священник, прекрасно, коли вам приятно жить с
такой скудостью взглядов. Я лишь призываю вас однажды подумать
о том, как одиноки мы без хранящего нас Неба. Вы правы, отец
мой, ответил Ханс, в конечном счете, мы одиноки!
В конечном счете, мы так одиноки, отец мой, говорила госпожа
Питцин сквозь решетку исповедальни, мне так нужен ваш совет! Что
тревожит тебя, дочь моя, отвечал голос отца Пигхерцога. Помимо
всего, что вам уже известно, продолжила она, сейчас мне, как бы это
выразить, особенно не дает покоя время, отец мой, понимаете?, особенно время (объясни поподробнее, дочь моя, прошелестел голос
отца Пигхерцога), это трудно объяснить, просто бывают моменты,
мелочи, которые внушают мне страх, страх, что все напрасно (ничто
не напрасно, дочь моя), сегодня утром, например, мой младший сын
дал мне руку, и я ее сжала, и почувствовала, какая она слабая, беззащитная, отец мой!, и мне стало страшно, я испугалась слабости своего сына и своей собственной слабости, понимаете, отец мой?, ведь
на самом деле никто, ни я, ни кто-то другой не может оградить его от
тягот жизни, от боли, которая его ждет (Господь может, дочь моя),
да, конечно. Да, Господь действительно может, но, как бы это вам
объяснить?, есть вещи, которые никто, кроме матери, даже Бог, не
сделает для своих детей (нет ли противоречий в твоих словах?, ты
мать и Дочь, а Он Отец и у него есть дети, рожденные во славу Его),

1. Очищение сердца (лат.) — молитва, предшествующая чтению Евангелия
в католической мессе.

[169]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

ах, отец мой, как хорошо вы говорите!, теперь вы понимаете, почему я так нуждаюсь в ваших советах? Ах, если бы я познакомилась с вами в свои самые благочестивые годы, в период своего расцвета!, в ту
пору я не ведала сомнений, была воплощением чистоты и преданности Небу! Но, такое несчастье!, познакомилась со своим покойным
супругом, царствие ему небесное, (теперь он навеки упокоил свою душу и внимает нашему разговору), да услышат вас ангелы небесные,
отец мой!, мы сразу обручились, и я зачала от него четверых детей,
во славу Божью, отец мой, без всякого намека на удовольствие (благослови тебя Господь, дочь моя).
Дети входили в церковь Святого Николауса, шли по колоннаде,
делились на вереницу мальчиков и вереницу девочек и двигались
по боковым нефам, огибая поперечный неф, до самой апсиды, где
их поджидал, взойдя на алтарь и воздев над их головами манипул,
отец Пигхерцог, готовый благословлять принесенные детьми пасхальные дары. Неуклюжесть самых младших, их испуганное молчание вперемежку с напряженными смешками вносили в церковный
полумрак радостный контрапункт. Один за другим они приближались к алтарю с ветками самшита в руках, обвешанные карамельками и сладостями в форме яиц, разноцветными лентами, гирляндами, маленькими игрушками. Любопытство на их лицах сменял
трепет, когда над их головами склонялся отец Пигхерцог. Все это
не относилось к Лизе Цайт, которая с отсутствующим видом протянула священнику свое латунное колечко и лишь слегка изменилась
в лице, когда ей показалось, что он медлит с благословением, разглядывая ее ободранные пальцы. Лиза лет с девяти перестала всерьез помышлять о Боге, но сейчас, вставая на колени и затем, выходя из церкви, не смогла не задать себе вопрос, для чего Бог дал ей
такую деликатную, тонкую кожу, если сам же решил ее испортить
или даже просто это допустил. По другую сторону апсиды, в толпе
мальчиков, ждал своей очереди Томас Цайт, зажав в руке яйцевидную коробку с оловянным солдатиком внутри. Как раз перед тем
как подойти к алтарю, Томас, страдая, напряг ягодицы, потому что
ему вдруг неудержимо захотелось пукнуть. Даже не вздумай, приказал он себе, и сосредоточился на своих дарах: в пасхальное яйцо
был упакован миниатюрный солдатик с ружьем на плече, в сдвинутом набекрень шлеме и полевых сапогах, застывший в позе усталого ожидания и словно мечтающий сдаться или хотя бы разок пальнуть из своего ружья.
Дьякон бубнил послания, хор вторил ему эхом. Выкатывая грудь,
подпевала хору госпожа Питцин. Отец Пигхерцог благословил фимиам, продекламировал Munda cor meum1 и своим елейным, столь
восхищавшим госпожу Питцин голосом, голосом мудрого, бесхитро-

[170]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

стного, преданного своей миссии человека начал читать Евангелие.
А моя миссия в чем?, спрашивала она себя, какой мне следует быть?,
ведь сколько грехов совершено не из злого умысла, а лишь из-за потери ориентиров?, и почему они, черт их дери!, прости меня, грешницу, Дева Мария, так жмут?, эти новые туфли! В своей проповеди
отец Пигхерцог предостерегал верующих от опасностей современного механистического рационализма, способного своей невежественностью довести человека до вульгарного атеизма, беспросветного прозябания и превратить его душу в примитивный товар. Жизнь,
братья и сестры мои, соловьем заливался отец Пигхерцог, это не
сделка, не труды к своей собственной выгоде; жизнь, братья мои и сестры, это безоглядный труд, с единственной возможной оглядкой на
совесть, при строжайшем почитании... (но, Боже мой, зачем?, ругала
себя госпожа Питцин, зачем было их покупать из-за одной только
красоты, если сразу было видно, что они мне малы? А все твоя жадность!, прав отец Пигхерцог!)... не менее, нежели мерзость материализма, а он уже правит, да-да, он правит в наших семьях, в наших деяниях и даже в прессе, ох, братья и сестры мои, ох уж эти газеты!, эти
брошюры! Мы не станем утверждать, что чтение само по себе является грехом, однако... (ну, слава Богу!, успокоилась госпожа Питцин,
в таком случае, романы для мужчин не...?)... однако, давайте уточним,
о каком чтении идет речь? Должна ли вся эта неограниченная свобода, за которую так ратуют иные, допускать безнаказанность слов,
грех в печати, ересь в публичной продаже...? (но я ведь одалживаю
мужские романы у других, рассуждала госпожа Питцин)... чем приличия?, можно ли приравнять добродетель к забаве?
Suscipe sanctе Pater1, молились они, принося в дар хлеб и вино,
которое дьякон едва не расплескал, переливая в потир. Offerimus
tibi, Domine2, произнес отец Пигхерцог, искоса испепеляя дьякона
взглядом. Фимиам поплыл по церкви, рассеялся, распался. Пока хор
допевал офферторий, священник омыл руки, читая Lavabo3. Госпожа Питцин обожала смотреть, как отец Пигхерцог омывает руки:
мужчина (ну, не совсем мужчина, поправила она себя, или мужчина,
но не в том смысле, хотя, возможно, даже больше, чем мужчина, или
все-таки меньше?, или и то и другое одновременно?) с самыми чистыми, искренними и благостными руками из всех, какие ей пришлось увидеть (увидеть и почувствовать, в безгрешном смысле этого слова). Поэтому больше всего в мессе ей нравилась евхаристия,
омовение рук и особенно само причастие: принятое из рук отца
Пигхерцога (он дочитывал Orate, fratres4), оно напоминало замену
лживых слов истинными, замену привкуса скоромного на кристаль-

1. Приими, Святой Отче (лат.).
2. Предлагаем тебе, Господи (лат.).
3. Псалом 26, который священник традиционно читает, когда омывает руки.
4. Молитесь, братья (лат.).

ное ощущение бестелесности духа. Священник прочитал последнюю, Тайную, молитву, и произнес: Per omnia saecula saeculorum1.
Хор ответил: Amеn.
Хлеб рвался, как хлопок. Pax Domini sit semper vobiscum2, ах,
как делил хлеб отец Пигхерцог! После Agnus Dei3 священник поцеловал дьякона, и дьякон проникся надеждой, что отец Пигхерцог
простил ему едва не расплесканное вино. Когда морщинистые губы
священника увлажнились кровью, стесненная грудь госпожи Питцин обмерла от близости таинства: по призыву верующих, отец
Пигхерцог разрешил причастие. Он принял у служки дискос, удерживая его указательным и средним пальцами, святыми, чистыми,
мудрыми пальцами!, Libera nos4, и затем, перед Da propitious5, перекрестился и подставил дискос под просфору. Служка снял покров с потира, преклонил колени, священник разломил просфору:
послушная облатка, гибкие пальцы, Per eundem6, половина просфоры смиренно упала на дискос, а другая рассыпалась на кусочки,
невесомые крохи, Qui tecum, Per Omnia7. Отец Пигхерцог — так деликатно и неспешно, Боже мой! — три раза перекрестил потир половиной просфоры, которую держал в правой руке, Pax Domini.
Когда он опустил просфору в потир, Haec commixtio8, и стал вытирать испачканные пальцы, госпожа Питцин закрыла глаза.
В ризнице отец Пигхерцог со вздохом опустился в кресло. Заметив, что ризничий все еще стоит перед ним, словно ожидая новых
приказаний, священник взмахом руки отослал его прочь. Если бы
этот парень был так же сообразителен, как покладист, подумал он,
ему бы не было цены. Отец Пигхерцог достал из стопки книг для
чтения фолиант под названием “Книга о состоянии душ” и положил его себе на колени. Он открыл последнюю исписанную страницу. Перечитал кое-какие абзацы. Окунул перо в чернильницу.
Изящно вывел римскими цифрами дату. И вскинул глаза к потолку
в поисках справедливых слов.

[171]
ИЛ 8/2022

1. И ныне и присно и во веки веков (лат.).
2. Мир Господень да пребудет всегда с вами (лат.).
3. Евхаристический агнец (лат.).
4. Избави нас (лат.).
5. Дай благословенно (лат.).
6. Тем же самым (лат.).
7. Который с тобой, во веки (лат.).
8. Сие единение (лат.).

Андрес Неуман. Странник века

...чья приверженность литургии не смогла избавить ее от некоторых
мирских тревог. Поскольку женщина она относительно молодая и с виду ххххххх здоровая, можно надеяться, что особа сия, фрау А. Х. Питцин, сумеет перенаправить свою жизнь. Для этого ей необходимо полностью посвятить себя благостным материнским заботам и, что

[172]
ИЛ 8/2022

особенно важно, блюсти строгую дисциплину в проявлениях религиозного пыла. Что касается ее увлеченности молитвами, то столь велико
ее рвение, что кажется, caeli remissione1, будто она не столько просит
Бога, сколько пытается его в чем-то убедить. Следует отметить также, что в пределах дарованных ей возможностей готовность ее прислушиваться к советам безупречна. В ближайших беседах выразить порицание ее гардеробу.
...таким образом, как вытекает из ее свидетельства, чем упорнее она
вникает в католическое апостольское вероисповедание, тем глубже погрязает ее супруг, А. Н. Левин, в пучине бессмысленного изучения каббалы, палестинско-александрийских доктрин и Бог весть чего еще. Любой
грех найдет прощение, коли прощения ищет, однако попустительство —
иное дело. В качестве примеров коротко перечислю некоторые из многочисленных ересей, коими супруг упомянутой фрау Левин терзает душу
своей жены и вносит сумятицу в ее восприятие Священных текстов. Извращая отдельные фразы Нового Завета, вырывая их из соответствующего контекста, например, такую: “Проповедуем премудрость Божию,
тайную”, притягивая ее без смысла и толку к другим, вроде этой: “А нам
Бог открыл это Духом Своим” (Первое послание к коринфянам святого
апостола Павла 2:7—10), и составляя обособленный вывод, безумец сей берется утверждать, будто апостол Павел признавал необходимым воспринимать священные принципы христианства как зашифрованные,
поскольку “буква убивает, а дух животворит” (Второе послание к коринфянам святого апостола Павла 3:6) и поскольку сам Павел говорил новообращенным и недавно приобщившимся вере, что божественной премудростью невозможно поделиться (Первое послание к коринфянам святого
апостола Павла 3:2). Из чего, согласно этому заблудшему экзегету, следует вывод, будто изучение Библии должно опираться на самосатские
трактаты2 и комментарии Леовигильда3, а также рассматривать
Слово Божье как преамбулу для иных слов или несходных аллегорий. Обратите внимание на пагубность ренегатства, таящегося в вышеуказанных суждениях, и добавьте к этому известную склонность обрезанных к
скептицизму и парадоксам. Настоять, чтобы фрау Левин хотя бы временно сменила обстановку и круг общения — во имя укрепления своей еще
не устоявшейся веры.

Из номера в номер

...потому что в его случае отточенность манер и изящество гардероба
является лишь внешним проявлением присущего ему духовного богатства. В ответ на расспросы о том, какое впечатление произвели на его
именитых родителей предсвадебные визиты, вышеупомянутый фон

1. Да простят небеса (лат.).
2. Павел Самосатский (200—275) — епископ Антиохийский, осужденный как
еретик на Антиохийском соборе 268 г.
3. Леовигильд (519/525—586) — вестготский король, проповедовавший христианство арианского толка.

Вильдерхаус-сын со свойственной ему сдержанностью и благородством
сообщил, что дом господина Готлиба они нашли весьма приятным, выдержанным в строгом вкусе, не упомянув при этом о финансовых затруднениях хозяина. В отличие от его невесты идеального сего господина буквально ни в чем нельзя упрекнуть. Кроме привычки нюхать
табак, вполне, впрочем, безобидной.

[173]
ИЛ 8/2022

...не выказывая даже признаков раскаянья и не пытаясь обуздать свое
гнусное стремление смаковать ххххх ххххххх содомитские образы. Постоянное умерщвление плоти власяницей, очевидно, не затронуло его
извращенных аппетитов. Предостеречь семинаристов, дабы соблюдали надлежащую осторожность. Испробовать погружения в ледяную воду и отвар клещевины.
...в высшей степени удовлетворительно, учитывая, что он не только
взялся за работу, но и продолжает обучаться грамоте. Такие образцовые случаи, как этот, питают души всех, кому они ведомы, и с лихвой
окупают скорби нашего неустанного служения.

...обоснованное решение внести некоторые добавления в баланс прошлого триместра по тем землям, которые Святая Церковь передала в концессию, а также информировать Ваше Высокопреподобие, целуя руки
и оставаясь навеки преданнейшим слугою Вашим, относительно сбора
взносов. Если ранее я сообщал Вашему Высокопреподобию, что сбор пожертвований снизился на 17 %, сократившись с половины талера до
8 грошей на одного верующего за одну воскресную мессу с понесенным
ущербом за весь период в размере 22 дукатов, но теперь я рад объявить,
что сия тенденция в марте месяце была переломлена благодаря богоугодному притоку средств в праздничные дни, а также, хотелось бы
выдвинуть столь смелое предположение, благодаря упорному труду, коему мы смиренно отдаем все силы, не сомневаясь, что он найдет великодушное признание Вашего Высокопреподобия, едва лишь Ваш хххххх непогрешимый суд сочтет это уместным и необходимым, как бывало
прежде во все времена. Что касается взносов, то здесь нужно особо отметить бесконечное великодушие великого господина Рудольфа П. фон
Вильдерхауса и достопочтеннейшего семейства Ратцтринкер, чьи регулярные платежи и вознаграждения возросли в той же мере, опровергая, таким образом, бесстыдные слухи о предполагаемой активизации
лютеранских общин Берлина и в очередной раз подчеркивая предан-

Андрес Неуман. Странник века

...и прощение его жены, что обещает обнадеживающие сдвиги в поведении обоих. Помимо тягот, перенесенных бедной женщиной, теперь
уже оправившейся от побоев, особого внимания заслуживают неизъяснимые страдания, терзающие его совесть как отца семейства: именно
они станут тем лучом света, который откроет ему путь. Уменьшать
количество исповедей по мере того, как в семье будет устанавливаться
гармония.

[174]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

ность ее благотворителей делу Святой Матушки Церкви, проявляющей заботу о каждом из нас. И, наконец, перехожу к пересмотренному
мною списку крестьянских хозяйств, просрочивших или вовсе не уплативших свои долги, составленному (для удобства Вашего Высокопреподобия) в порядке уменьшения сумм, — критерий, который мы взяли на
себя смелость признать более эффективным, чем простое алфавитное
перечисление, применявшееся прежде...
Каждую пятницу, за пять минут до своего появления в Салоне, Руди
Вильдерхаус, который стал теперь, в статусе официального жениха, посещать его регулярнее, отправлял вперед себя лакея с необъятным белоснежным букетом. В воздухе повисал аромат ожидания,
истекающей отсрочки: Руди умел с театральной ловкостью обставить свои опоздания, не слишком краткие, но и не слишком долгие,
чтобы затем постучаться в ворота левым дверным молотком и посетовать на плачевное состояние дорог, а также на их загруженность.
Беспрестанно кланяясь, Бертольд снимал с гостя плащ, и шрам на
его губе растягивался до предела, добро пожаловать, господин
Вильдерхаус, о нет!, вы совсем не опоздали, остальные гости только что подошли, да, конечно, госпожа в совершенном восторге от
букета, господин Вильдерхаус, вы ведь знаете: я всегда и во всем к
вашим услугам, в этом ли доме или в любом другом, господин Вильдерхаус, если вы сочтете это уместным.
В тот вечер помимо цветов Руди прислал еще позолоченную камею, вызвавшую больше восхищения у госпожи Питцин и госпожи
Левин (так хотелось верить Хансу), чем у Софи, которой она предназначалась. В течение первого часа Руди принуждал себя к участию в дебатах, вставляя скупые и неизменно благодушные замечания. Постепенно они стали иссякать и перемежаться
подавляемыми зевками, которые Руди умело камуфлировал табакеркой и так же умело трансформировал скуку в задумчивое выражение лица. Единственное, чего он не прекращал делать весь вечер
(и это особенно больно задевало Ханса), бросать на свою невесту
восторженные взгляды, столь отличные от царственной манеры, с
которой он взирал на гостей. Каждый раз, когда Руди адресовал ей
какую-нибудь нежную гримасу, Ханс старался найти просвет среди
оживленных гостей, чтобы увидеть Софи в круглом зеркале на противоположной стене. И хотя почти всегда встречал ее ответную
улыбку, желанной иронии он в ней все же не находил. Каждую пятницу смятенная душа Ханса воспринимала Софи как двух разных
женщин. Одна была его прелестной сообщницей, с которой он шепотом перебрасывался короткими репликами. Другая, дублируемая
зеркалом, — безупречной хозяйкой дома со своими секретами, не
чуравшаяся ухаживаний Руди и не упускавшая возможности на них
ответить. Такое противоречивое, с его точки зрения, поведение
для самой Софи являлось единственно возможным способом быть
хоть сколько-нибудь последовательной: Ханс был ее другом, воз-

[175]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

можно, самым близким, и она отнюдь не собиралась обрывать возникший между ними невидимый ток, щекочущее чувство, которым
наслаждалась и на которое, еще бы!, имела и продолжала иметь
право, каким бы ни был ее статус; но Руди был ее будущим мужем, с
октября им предстояло жить вместе, и она не хотела возбуждать в
нем ревность, безответственно делая вид, будто не обручена. Уж не
говоря о ее бедном отце, долгие годы не помышлявшем о собственном счастье: зачем его огорчать, проявляя к Руди Вильдерхаусу
меньше благосклонности, чем того требовали обстоятельства?
А в остальном?, любила ли она Руди? или приучила себя его любить? Что ж, пожалуй. Правда, не совсем. Но разве все женщины
выходят замуж по страстной любви? Неужели она будет так наивна?
Разве не является брак по самой своей сути социальным соглашением, некоей суммой семейных интересов? А раз так, зачем обязательно сгорать от страсти или убеждать себя в том, что сгораешь? И
точно так же удовольствия и чувства прекрасно существуют отдельно друг от друга, вопреки выдумкам ее жеманных подруг, и разве не
могут в каждом отдельном случае супружество и любовь совпадать
или не совпадать? Какой смысл дожидаться сказочного принца,
подражая пошлым мечтам разных барышень? Именно потому, что
супружество — институт искусственный, не лицемерно ли полагать,
будто каждый брак должен заключаться на основе преданной взаимной любви? Руди ее любит, и это хорошее начало, залог того, что
он будет уважать ее желания и не станет ею помыкать, как случилось со многими ее подругами. А она?, ну что ж, отчасти она его любит, отчасти пока нет. Но если он и впредь будет вести себя столь
же предупредительно, то в конце концов, рано или поздно, завоюет полное уважение своей супруги. А это не так уж и мало!
Но ее рассуждения в большинстве своем были непостижимы
для Ханса, который в основном терзал себя простыми вопросами:
если она действительно не любит Руди, то какого дьявола выходит
за него замуж?, а если она его действительно любит, то почему же
мне сдается, что чувства ее не таковы? А что касается жениха, то
как же объяснить его поведение? Это больше всего смущало Ханса:
при всем своем природном высокомерии, вздернутых плечах и невыносимо скрипучих лаковых туфлях Руди вел себя с Хансом на
удивление приветливо. На удивление? Может быть, и нет. Не будучи философом, Руди дураком тоже не был и понимал, что между Софи и Хансом сложилась дружба, выходившая за рамки дипломатичного общения в Салоне. Он знал бунтарские наклонности своей
невесты и не сомневался: гораздо безопаснее не критиковать эту
дружбу, не демонстрировать Хансу свою антипатию, а, наоборот,
вести себя с ним дружелюбно. Он помнил: когда не совершаешь грубых ошибок, всегда удается победить, так будет и впредь: не зря же
он Вильдерхаус.
Ой, только не говорите мне про фон Вебера, возмутился профессор Миттер, два раза стукнув чайной ложечкой по чашке, кто

[176]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

такой фон Вебер рядом с Бетховеном! Кхм, сказал господин Левин,
я не спорю, профессор, но согласитесь, что опера никогда не была
его сильной стороной. Один пассаж Бетховена, упокой Господь его
душу, отрезал профессор Миттер, дороже всех либретто, партитур,
декораций и целых оркестровых партий в операх фон Вебера! Музыка Бетховена обладает даром утешения для всех. А знаете почему?, потому что Бетховен изведал страдания. И если его слушатель
страдал, то находит в его музыке поддержку. Если же, напротив, он
разрывается от счастья, то, услышав ее, сможет обрести равновесие. Дорогой Руди, заговорила Софи, ей хотелось, чтобы жених высказал какое-нибудь музыкальное суждение, а вам-то он как? Как
мне кто?, не понял Руди, Бетховен? Нет, уточнила Софи, фон Вебер. А!, воскликнул Руди, стараясь выиграть время, конечно, я не
стану отрицать его достоинств. Фон Вебер, он неплох, отнюдь!
Ханс поискал в зеркале глаза Софи, но она уклонилась от его взгляда и приказала Эльзе принести канапе. Руди сделал над собой усилие и добавил: Кто мне действительно по душе, так это Моцарт.
Как раз недавно я видел “Волшебную флейту”, вам знакома эта опера? (немного, с ехидной вежливостью тут же поддакнул Ханс), так
вот, недавно я видел постановку, и, одним словом, она такая..., она
обладает..., безусловно, речь идет о вещи исключительно оригинальной, верно, дражайшая моя Софи? Хотя у меня не так много
времени для оперы, но я люблю ее безудержно (как только в голову
пришло: “безудержно”!, подумал Ханс), и, кстати, у нас с отцом два
годовых абонемента в опере Берлина. К тому же, упомянул он на
тот случай, если кому-то интересно, у меня есть ложа в L’Opеra, une
vraie merveille!1, скажи, моя бесценная, не съездить ли нам как-нибудь туда? В самом деле?, оживилась госпожа Питцин, ложа в
L’Opеra?, и вы говорите об этом вот так, запросто?, будто невзначай? Сударыня, воскликнул Руди, одергивая лацканы сюртука, вы
только дайте мне знать, и я тут же предоставлю в ваше распоряжение свой экипаж. Кхм, ежели это не слишком нескромно, поинтересовался господин Левин, а цена такого абонемента...? М-м, дайте
подумать, засомневался Руди, никогда не помню таких вещей, но
полагаю, что не очень высока, по крайней мере, если туда ходить!
(закончил он и хихикнул так, что Софи пришлось обернуться к Эльзе и обратить ее внимание на слишком водянистое желе: как могла
Петра приготовить такое водянистое желе!). L’Opеra, да!, пробормотал профессор, сообразив, что уже несколько минут ничего не
говорит. Господин Миттер, повернулся к профессору Руди, если вы
когда-нибудь пожелаете приобрести места в парижской ложе, у меня есть друзья, готовые решить вопрос за флорин с небольшим.
Чрезвычайно любезно с вашей стороны, господин Вильдерхаус, от-

1. Опера, истинное чудо! (Фр.) Речь о Гранд-опера в Париже, одном из
самых известных и значимых театров оперы и балета мира.

[177]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

ветил профессор, но дело в том, что время от времени я езжу во
Францию и обычно посещаю L’Opеra. Неужели!, улыбнулся Руди с
легким разочарованием, как интересно!, изумительное здание, не
правда ли? Бесспорно, сказал профессор, и вы совершенно правы,
господин Вильдерхаус: найти места в ложе там весьма непросто.
Однако в Париже живет мой давний друг, эмигрировавший из Аргентины генерал, он и снабжает меня билетами. Человек он немного меланхоличный, на военного совсем не похож и всю жизнь посвятил воспитанию дочери (похвально, весьма похвально, одобрил
господин Готлиб). Аргентинец?, переспросил Альваро, я всегда
мечтал добраться до Рио-де-ла-Платы, кто-нибудь из вас там бывал?
Ханс чуть было не кивнул, но вовремя опомнился и промолчал. А
зачем?, ответил Руди, ведь это так далеко! Да, сказал профессор
Миттер, но аргентинцы страшные непоседы, в последнее время их
везде полно. Им нравится Европа, и они обычно делают вид, будто
говорят на нескольких языках. А еще всегда заводят разговор о своей стране, но почему-то никогда в ней не живут.
Жаль, сказал Альваро, что в Вандернбурге нет приличного театра. Совершенно с вами согласна, кивнула Софи. Помилуйте!, возразил профессор Миттер, ведь в театр можно съездить, и совсем не
так уж далеко. Хорошо бы в Вандернбурге открыли оперу!, вздохнула госпожа Питцин, кстати, господин Уркио, ведь вы наверняка без
ума от сарсуэлы? Да как сказать, сударыня, ответил Альваро, весьма
условно. Лично мне, заметил господин Левин, театр кажется избыточным. Простите, как?, удивился профессор. Кхм, видите ли, пояснил господин Левин, по-моему, актеры делают на сцене приблизительно то же самое, что публика дома: притворяются. Когда я
смотрю какую-нибудь комедию, то у меня всегда возникает мысль,
что нет смысла за это платить, достаточно раскрыть двери домов!
В таком случае, подхватила Софи, находя забавным странный
юмор господин Левина, театр, наверно, нужен для того, чтобы научить нас правильно себя вести, то бишь притворяться. Мне кажется, заметил Альваро, что театр не отражение мира, а скорее насмешка над ним. А я думаю, сказал Ханс, что театр позволяет людям
менять идентичность: на сцене мужчина может стать женщиной,
рабом, царем. А мне представляется, господа, возразил профессор
Миттер, что театр, и здесь нельзя не согласиться с Шиллером, это
различные обучающие модели общества. Цель театральных подмостков в изображении противоборствующих сил и по возможности
максимально убедительном утверждении добра. А что вы скажете
об обратном, дорогой профессор?, вмешалась Софи, Шекспир велик своим умением убедительно изображать зло, и в его произведениях оно пытается себя оправдывать. Шекспир, сударыня, ответил
профессор Миттер, атакует зло инверсно. А я, вмешалась в разговор госпожа Питцин, боготворю оперетту, обожаю театральные
костюмы, но особую слабость, признаться, питаю к сценографии с
животными.

[178]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

Казалось, что госпожу Питцин захлестнул поток культурно-просветительского энтузиазма. Она неистово кивала, звеня своими
ожерельями. В ответ на любое замечание Альваро заливалась эйфорическим смехом и норовила поближе придвинуться к испанцу. Расспрашивала Ханса о разных странах, широко открывала глаза и хлопала ресницами. А иногда хватала за руки Софи и восклицала: До
чего же смышленая девочка!, видели ли вы что-нибудь подобное?
Или восторгалась манерами Руди, хотя тот сидел молча. Одним словом, можно было смело предположить, что дома госпожу Питцин
ждут долгие часы рыданий. А пока что по ее инициативе разговор
свернул на исторические мелодрамы и романы. Все и каждый из
присутствующих (включая господина Готлиба, успевшего после этого завести часы и удалиться вместе с Руди в свой кабинет, чтобы детально обсудить приданое) подтвердили, что читали один или несколько романов сэра Вальтера Скотта. Сей великий шотландец,
заметил господин Левин, фигура гораздо более крупная, чем простой романист (помилуйте, удивился Альваро, что же простого в романистах?), кхм, это живописец, бард! Альваро, единственный из
гостей, читавший романы Скотта на английском, сказал, что в Великобритании люди стоят за ними в очередях, но все известные ему
переводы, по крайней мере, на испанский, совершенно чудовищны
и скопированы с французских. Госпожа Питцин возразила, что для
понимания средневекового рыцарства вовсе не обязательно знать
английский, что, за исключением некоторых, свойственных непросвещенному времени излишеств, прогрессу следовало бы сохранить
весь тот колорит и те представления о лояльности и учтивости, которые описаны в романах Скотта. Впервые за весь вечер профессор
Миттер и Ханс совпали в своих мнениях и изумленно переглянулись: обоим совершенно не нравился Вальтер Скотт. Профессор
сказал, что находит книги шотландца исторически неточными и
фактически недостоверными. А Ханс назвал писателя ретроградом
и твердо заявил, что одно ироничное стихотворение Роберта Бернса ценнее любого из романов моралиста Скотта. Неужели вы действительно не замечаете его очарования?, удивилась госпожа Питцин, а эти меланхоличные пейзажи?, а эти справедливые
разбойники?, эти великие страсти и баталии!, какое благородство,
какие эмоции, какие подвиги! Не кажется ли вам, дорогие мои, что
жизнь с каждым днем становится все более скучной? Я вижу, сударыня, заметил Альваро, что отважные рыцари лишают вас покоя. Госпожа Питцин восторженно заулыбалась, схватила за руку Софи и
воскликнула: А кого же не лишают? Дорогуша, оставим этим ученым
господам их высокие кафедры, но ты как женщина наверняка меня
понимаешь: ведь правда же нет более трогательных персонажей,
чем эти героини, готовые все принести в жертву любви, единственной, настоящей любви, способные вытерпеть все, лишь бы не отрекаться от своих чувств? Где теперь найдешь такую преданность, где?
Дорогая госпожа Питцин, ответила Софи, вы знаете, как высоко я

[179]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

ценю ваш вкус, но, признаться, такое количество женских трагедий
меня пугает. Романисты и читатели любят своих героинь, но любят
их мертвыми. Вот и приходится из книги в книгу этим бедняжкам
непременно приносить себя в жертву. Нельзя ли нам обзавестись
чуть более счастливыми героинями? Госпожа Питцин несколько секунд моргала, но тут же вновь мечтательно заулыбалась. Конечно,
девочка моя, конечно, залепетала она, но ведь в любом случае они
прелестны? Я хочу сказать, разве может человек оставаться равнодушным в тот момент, когда тамплиеры обнаруживают страшные
чары церковной чаши в “Тайне говорящей шпаги”? Или когда читаешь о последнем, душераздирающем рыдании в “Неизбегшей приговора”? Или когда старый король рассказывает всю правду своему несчастному сыну в “Рыцаре Хайвулфе на безымянной башне”? Можно
ли, имея сердце, не ужасаться мести в “Индийской страсти на краю
обрыва” или горящему замку в “Последней дуэли разбойника Ритма”? Дело просто в том, попытался Альваро унять госпожу Питцин,
что у вас слишком доброе сердце.
Вся беда в том, что сейчас печатают слишком много книг, констатировал профессор Миттер, в этом основная проблема. Нынче
всякий мнит, что способен написать роман. По мере того как стареешь (ну что вы, профессор, что за кокетство!, поспешно перебила
его Софи), о!, да, понемногу, конечно, я благодарен вам, моя дорогая фрейлейн!, но полноте!, свои годы я уже прожил и помню те
времена, когда раздобыть книгу было целым приключением, не
имевшим отношения к средневековым рыцарям!, тогда приключением считалось заполучить книгу в свои руки. Мы дорожили каждым экземпляром и требовали от книг, чтобы они учили нас чемуто значительному, чему-то определенному. Сейчас людям важнее
не понять книгу, а купить ее, как будто, покупая, они приобретают
в собственность и самую ее суть. Однако я. Извините, профессор,
перебил его господин Левин, но не кажется ли вам, что раньше дело обстояло гораздо хуже уже хотя бы потому, что почти никто не
умел читать? И, кхм, не будем упускать из виду, что само существование хороших книжных магазинов, качественных переводов, переизданий классиков, все эти вещи требуют наличия читателей, готовых все это купить. Рынок, чистый рынок!, отрезал профессор, и
не надо мне рассказывать о достоинствах всяких...
Проконсультировавшись с круглым зеркалом, Софи заметила,
что Ханс стал задумчив. Она обернулась и в его глазах прочла, что
ему есть что сказать. Господин Ханс, произнесла Софи нарочито
звонко, чтобы оборвать спор между профессором и господином
Левиным, вы давно молчите, а столь долгое молчание с вашей стороны, поймите нас правильно, начинает немного беспокоить. Если
вы не против, объясните нам, почему вам не нравятся исторические романы? Ханс вздохнул.
Видите ли, начал он, дело не в том, что они мне не нравятся. На
мой взгляд, все душещипательные романы Вальтера Скотта, не гово-

[180]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

ря уж о романах его подражателей, чистое надувательство. Но не потому что они исторические, а потому что они антиисторические.
Мне интересна история, и мне претит мода на исторические романы. Я ничего не имею против самого жанра, но слишком редко он себя оправдывает. Я думаю, что прошлое должно служить нам не развлечением, а лабораторией для анализа настоящего. Во всех этих
мелодрамах обычно присутствуют два типа прошлого: буколический
рай и фальшивый ад. В обоих случаях авторы лгут. Я не верю книгам,
которые пытаются нас убедить, что прошлое было гораздо благороднее настоящего, хотя даже сам автор не захотел бы туда возвращаться, будь у него такая возможность. Точно так же я не верю книгам,
внушающим, что прошлое во всем хуже настоящего, обычно так говорят те, кто хочет скрыть несправедливость настоящего. Думаю, и
простите мне мои нравоучения, что настоящее тоже история. Что
касается сюжетов, то они кажутся мне пустыми. Полными событий,
но пустыми по смыслу, потому что они не раскрывают ни сути своего
времени, ни истоков нашего. В них нет ничего по-настоящему исторического. Мелодрамы используют исторические документы в качестве фона, вместо того чтобы брать их за отправную точку для размышлений. Эти сюжеты почти никогда не увязывают человеческие
страсти, например, с политикой или человеческие чувства с культурой. Зачем мне знать, как одевался какой-нибудь принц, если я не
знаю, каково быть принцем? А что можно сказать об этих вневременных любовных романах? Неужели мы действительно верим, что история идет вперед, а любовь остается неизменной? Я уж не говорю
про стиль, ох уж этот стиль исторических романов! При всем моем
уважении к авторам я не могу понять, с какой целью они продолжают описывать приключения рыцарей, как будто после рыцарских
романов не было другой литературы! Разве не меняется язык, разве
не имеет и он своей истории? Впрочем, я опять слишком много говорю. Прошу меня простить.
Ну что вы, дорогой господин Ханс!, улыбнулась Софи, а вы что
скажете, господа?
Полдень пронзал кисейные занавески и обстреливал гостиную лимонами. Возле панорамных окон все сверкало. Софи беспечно
шлепнулась в яркое, словно горящее на солнце кресло. Ханс сел напротив и, закинув ногу на ногу, потер щиколотку. Господин Готлиб
уже привык к его присутствию в доме и сегодня остался в своем кабинете. Эльза получила от Софи указание не беспокоить хозяйку и
отдыхала у себя на третьем этаже. Иногда в гостиную заглядывал
Бертольд, то ли выслуживаясь, то ли шпионя, то ли занимаясь и
тем и другим одновременно. Ханс чувствовал себя счастливым: ему
впервые удалось пообедать наедине с Софи. С некоторых пор они
общались ежедневно, а если не могли увидеться, обменивались записками, непрерывно летавшими между Оленьей улицей и улицей
Старого Котелка. Иногда Хансу казалось, что Софи так близка, что

1. “Детский журнал” (фр.); книга Жанны-Мари Лепренс де Бомон вышла в
России в 1971 г. в переводе П. Свистунова под названием “Детское училище, или Нравоучительные разговоры между разумною учительницею и
знатными разных лет ученицами”.
2. Всегда по-французски, естественно (фр.).

[181]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

достаточно одного прикосновения, слова, и расстояние исчезнет,
но иногда он почти не сомневался, что эта девушка никогда не потеряет над собой контроль. Из них двоих дрожь колотила только
его, только он, казалось, не знал, что ему делать: остаться или уехать, проявить настойчивость или отступить. В то время как Софи,
похоже, прекрасно чувствовала допустимую границу и двигалась
вдоль нее подобно балерине, никогда не заступая за черту.
Сейчас она, смеясь, рассказывала о своем домашнем обучении, а
смеялась потому, что воспоминания эти нисколько ее не радовали.
Школу я никогда не посещала, объяснила она, теперь ты понимаешь,
чем объясняется мое скверное поведение. А дома, конечно, ни в чем
не знала отказа, и мои домочадцы стремились сделать из меня то,
что в конце концов, боюсь, и сделали. Началась моя учеба с уроков
правописания, арифметики и пения. В шесть лет мне наняли французскую гувернантку, я ее очень любила, но сейчас подозреваю, что
она была глубоко несчастна. В некотором смысле она заменяла или
стремилась заменить мне умершую мать. Зачитывала мне вслух “Lе
magasin des Enfants” и рассказы мадам Лепренс1, постоянно напоминала о хороших манерах, toujours en fran»ais naturellement2. Бедняжка не успокоилась до тех пор, пока не научила меня правильно пить
чай, играть на фортепьяно без ущерба для прически, придерживать
юбки за нужную складку при быстрой ходьбе и прочим столь же полезнейшим навыкам. Не смейся, неуч!, сам-то ни сесть, ни встать не
умеешь!, поглядите-ка на него! Для меня, любительницы валяться в
снегу и скакать вприпрыжку, эта муштра могла бы стать бесполезной
пыткой, но не стала, потому что я быстро догадалась: хорошие манеры нужны не для того, чтобы быть хорошей, а для того, чтобы быть
плохой, но незаметно для окружающих. Заметив, что других детей
наказывают чаще меня, а все потому, что они не так мастерски лгут,
я смирилась со всем этим дамским воспитанием. Лет в девять или
около того я стала совершенно невыносимой, и тогда отец нанял
мне английского гувернера, который обучал меня английскому языку и английской культуре. В то время, и перестань, пожалуйста, надо
мной смеяться!, я завела моду отрезать себе пряди волос каждый раз,
когда не знала урока. Позднее, будучи почти уже подростком, я заполучила учителя грамматики, латыни и теологии. Сам ты педант, и похуже меня, кто бы говорил! Теология была кошмаром, но я рассматривала ее как практику в латыни. Одним словом, отца мне винить не
в чем: ему досталась дочь с причудами, и он сделал все возможное, конечно, в пределах собственных представлений, чтобы она росла счастливой. За это я его уважаю, каким бы старомодным он ни был...

[182]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

Нет, спасибо, Бертольд, я же говорила, нам ничего не нужно, ступай
и не беспокойся... В определенный момент частные учителя мне наскучили, и я загорелась идеей поступить в университет. Каждый раз,
когда я начинала уговаривать отца, он отвечал: “Доченька, ты прекрасно знаешь: твой отец всегда стремился дать тебе самое лучшее
образование, не мешал тебе читать книги, которые другим девушкам
запрещают, и все такое прочее. Но поступать в университет?, якшаться со всеми этими студентами?, жить их жизнью?, ты понимаешь, что ты говоришь?”, и далее он произносил нотацию о том, какое привилегированное воспитание я получила, и нисколько,
впрочем, не кривил душой. Но я продолжала твердить, что не хочу
ничего привилегированного, что сыта по горло исключительным, и
что единственное, о чем я мечтаю, — учиться, как все, и так далее и
тому подобное. Одним словом, не буду долго ныть. Я удовольствовалась тем, что стала регулярно посещать публичную библиотеку Вандернбурга. Но, честно говоря, так и не отказалась от идеи уехать
учиться в университет Галле. Нет-нет, большое спасибо, но момент
упущен, и, кроме того, это было бы сейчас невозможно. Потому что,
Ханс, потому что. Знаешь, я и сейчас иногда представляю себе, что
живу где-то далеко, и тогда начинаю выдумывать всякие диковинные
места, новых людей, незнакомые языки. Но тут же возвращаюсь к реальности и понимаю, что никогда отсюда не уеду. Ты это серьезно?
Связывает буквально все!, отец, помолвка, привычка, детство, сомнения, не знаю, трусость, леность, все. Существует слишком много
разных уз, которые, как магнит, удерживают нас в городах вроде
Вандернбурга. Я другая? Спасибо, конечно, ты очень великодушен,
но откуда тебе знать. Возможно, думаю я не так, как думают местные
жители, но не уверена, что я другая, иногда я сама в этом сомневаюсь.
Нет, послушай! Это чистая правда. Существует чувство, которое связывает меня с остальными, оно связывает всех вандернбуржцев: чувство неотвратимости. Когда мы, здешние жители, произносим слово
“дом” и закрываем глаза, то неизбежно видим именно этот город, понимаешь? Конечно, я могу себя обманывать. Могу наслушаться твоих
рассказов о путешествиях и нарисовать себе в воображении весь
мир. Но в глубине души, Dieu sait pourquoi1, как говорила моя француженка, я знаю, что никогда не уеду из Вандернбурга. Ни наши деды, ни наши отцы не сумели этого сделать, а ведь они тоже пытались,
хоть и не признаются в этом, так к чему пытаться нам? Чтобы переломить судьбу? Ханс, дорогой мой Ханс! Когда ты чем-то увлечешься,
то кажешься оптимистом.
Вот он наконец, явный знак. Хотя Софи умела прикрываться
иронией, Ханс ощутил, что в чем-то добился уступки. Он решил
продолжать тянуть за эту нить и расспрашивать дальше. Чай остыл.
Софи не стала звать Бертольда.

1. Бог знает почему (фр.).

1. “Всё женщине быть в услуженье; / Лишь услужая, она добивается в доме
влиянья / И полноправной хозяйкой становится в нем постепенно”.
(И. В. Гёте, “Герман и Доротея”. Перевод Владимира Бугаевского, Давида
Бродского.)

[183]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

Моя мать?, продолжала Софи, насколько я знаю, она была довольно миловидной дамой и рачительной хозяйкой, как и все здешние жены, которые берегут одежду и безвылазно сидят дома. Впрочем, это я так себе ее представляю, отец никогда ее мне такой не
описывал. В ответ на мои детские расспросы весь белый свет твердил: “твоя мать была красавицей!”, из чего я сделала вывод, что никто не считал ее особенно умной. Ее девичья фамилия Боденлиб, и
это меня действительно огорчает, поскольку материнская фамилия
нравится мне гораздо больше фамилии отца. Боюсь, что, если бы
нам суждено было встретиться, она оказалась бы гораздо лучшей
матерью, чем я — дочерью. Она представляется мне доброй, покорной женой, досконально усвоившей все женские уловки, как, помнишь, героини Гёте? “и пусть женщина учится быть услужливой
смолоду, ведь такова ее судьба”1, сколько мудрости обнаруживаешь
в своих учителях! Я, по крайней мере, не собираюсь, выйдя замуж,
целые дни проводить по локоть в муке (да тебе это и ни к чему!, осмелел Ханс, руки у тебя и так белоснежные), что за пошлый комплимент, господин Ханс!, будем считать, что это была всего лишь
метафора. Да перестань же ты все время смеяться и прикидываться паинькой!
Однако нашему дорогому профессору Миттеру, сказал, пользуясь случаем, Ханс, вся эта добродетельная домовитость весьма по
душе. Говоря откровенно, Софи, меня немного удивляет твое восторженное отношение к профессору. Я заметил, что на днях ты
принесла ему альбом, чтобы он записал в нем свое стихотворение
(не огорчайся, завистник, промурлыкала она, я и тебе принесу, чтобы ты мог записать свое), я не к тому говорю (нет!, конечно, нет!,
усмехнулась Софи), серьезно, я не пишу стихов, я их перевожу.
Кроме того, я бы никогда не стал писать в твой альбом стихи (вот
как?, почему же?), потому что эти альбомы предназначены для посторонних глаз, а то, что я хотел бы тебе написать, посторонним
читать нельзя.
Софи потупила взор, впервые она казалась смущенной. Однако
замешательство длилось недолго, поскольку скромное поведение
очень быстро начинало ее тяготить, лишая инициативы. Ханс от
души посмаковал этот миг, стараясь запомнить его вкус и сопутствующие обстоятельства.
Я высоко ценю профессора Миттера, совладала с собой Софи,
потому что, несмотря на его консервативные взгляды, он единственный или, по крайней мере, до тебя был единственным, с кем
можно говорить о поэзии, о музыке и о философии. Для меня это
гораздо важнее, чем любое несовпадение взглядов. Я знаю, Ханс,

[184]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

профессор тебе несимпатичен, хотя не хотелось бы думать, что
причина кроется в том, что он единственный достойный тебя соперник, однако Салон сложился именно благодаря ему. Если бы он
к нам не приходил, остальные тоже, возможно, не стали бы ходить.
В городе все от него в восторге, все читают его заметки в “Знаменательном”. Он гораздо образованнее любого вандернбуржца, и я не
могу позволить себе роскошь отказаться от его бесед. К тому же,
раз уж я не смогла посещать университет, для меня большая честь
видеть у себя в доме одного из университетских профессоров. Отец
его очень уважает и считает своеобразной гарантией того, что в Салоне не произойдет ничего предосудительного. Как же мне его не
ценить? А еще мы играем с ним виолончельные дуэты, в то время
как ты, мой дорогой, даже в дудку дудеть не умеешь.
Нужно признать, госпожа Готлиб, улыбнулся Ханс, что красноречия вам хватит, чтобы вскружить голову любому мужчине, профессору Миттеру в том числе.
Софи сосредоточенно поморгала, словно пытаясь что-то вспомнить.
Туше, подумал Ханс, уже во второй раз.
Позволь, встрепенулась она, а что же ты? Ты ведь посещал университет, и как невежливо с твоей стороны до сих пор не поделиться со мной рассказом о своих студенческих годах в Йене. Ты права,
согласился Ханс слегка смущенно, как всегда, когда речь заходила о
его прошлом, но ведь рассказывать особенно нечего, я начал изучать филологию, а в это время (филологию?, удивились Софи, а я
думала, ты учился на философском), нет-нет, на филологическом: я
всегда хотел заниматься литературным переводом, поэтому учился
на филологическом (в Йене, верно?, уточнила Софи), да, в Йене,
между одиннадцатым и четырнадцатым годами. Это были весьма
бурные годы. Я разочаровался в политике, но сохранил веру в некоторые идеалы. Вопрос, который я задавал себе тогда и задаю до сих
пор: как умудрились мы перейти от Французской революции к диктатуре Меттерниха? (факт действительно печальный, согласилась
Софи), или, если брать шире: как умудрилась Европа от всеобщих
прав человека перейти к Священному Союзу? Я помню, что Фихте
в своей “Речи к немецкой нации” и Гегель в “Феноменологии духа”,
оба словно предчувствовали, что в Германии вот-вот должны наступить перемены. И сразу же вслед за тем началось сопротивление
Наполеону, странным образом совпавшее с публикацией “Философских исследований о сущности человеческой свободы” Шеллинга и “Избирательного сродства” Гёте, ты заметила?, я часто думал, как влияет история на заглавия книг. Но все, и Гёте в первую
очередь, продолжали поддерживать альянс с Наполеоном, считали
его героем, осмелившимся бороться с феодализмом и его архаичными законами (не уклоняйся от темы, напомнила Софи). Я не уклоняюсь, сейчас ты это увидишь, я лишь напоминаю тебе, что, когда французские войска снова оккупировали север, на этом фоне

[185]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

продолжались реформы: свобода в области образования, равноправное налогообложение, упразднение вассальной зависимости и
многое другое; как раз в это время (как раз в это время ты поступил
в университет, нетерпеливо напомнила Софи), совершенно верно,
я поступил в университет и, как уже говорил, это был довольно
смутный период. В Йене (вот-вот!, про Йену) тогда сохранились
лишь осколки поэтического общества революционеров, поскольку
кое-кто из них успел скончаться, другие оставили литературу или
сдали свои позиции. Нам, студентам, достались от этого последние
крохи и приближающийся консервативный разворот в придачу.
Мы гнались за чем-то уже ушедшим. Не хочу впадать в патетику, но
со мной так происходит всегда, всю мою жизнь.
Софи посмотрела на Ханса. Ханс посмотрел на Софи. Глаза Софи что-то сообщили Хансу. Ханс, возможно, сумел перевести этот
посыл.
Так вот, продолжил он, рассказываю дальше. В той ситуации
многие из нас поняли, что нам уготована участь вечных скитальцев,
кочующих с места на место, неприкаянных перекати-поле. Долгие
часы мы проводили в библиотечном отделе периодики, на пропахшей пылью галерее, до потолка заставленной газетными полками.
Это было гораздо интереснее, чем ходить на лекции, и было похоже на путешествие, когда ты, заблудившись, случайно натыкаешься
на какое-нибудь чудо. На самой верхней полке одного из таких шкафов, уж не знаю, для сохранности или для утайки, лежала подшивка
“Athenaum”, журнала братьев Шлегель. Всего несколько зачитанных до дыр экземпляров, и мы, студенты, за эти журналы буквально
дрались. Сущая малость, шесть номеров, три года, ничто. Журнал
казался нам случайно обнаруженными обломками кораблекрушения, мы все еще верили, что обычный журнал способен изменить
жизнь! (а разве нет?, удивилась Софи), не знаю, скажи мне лучше:
мы смирились?, или просто были наивны? (уф, вздохнула она, надо
подумать, может быть, и то и другое вместе?), наш выпуск оказался
пограничным, мы были последними, кто закончил учебу до устроенных Меттернихом гонений и одновременно первыми, кто разуверился в революции. Мы не знали, чего больше бояться: оккупации
или освобождения. Упуская победы в сражениях, Наполеон терял
поддержку и (а ты что делал в этом время?), я?, заканчивал учебу. Я
как раз готовился к последним экзаменам, когда Наполеон отрекся
от власти и начался этот проклятый Венский конгресс. К тому времени, как я закончил университет, Франции уже пришлось просить
прощение за все подряд, в том числе и за хорошее, а мы, так сказать,
победители, заполучили эту гнусную реставрацию, остальное ты
знаешь. Все те же высказались в защиту все того же, и всему пришел
конец. Я помню митинги и студенческие волнения, попытки объединиться, которые, конечно, ни к чему не привели. Объединение
монархий это одно, а объединение народов совсем другое, не так
ли? Затем посыпались декреты, репрессии, церковная цензура, ко-

[186]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

роче, всякое, прости за грубость, дерьмо (сударь, вы оскорбляете
меня, полагая, что меня можно оскорбить уместно сказанным словом “дерьмо”), тогда пусть так. Неожиданно все национальные интересы оказались официально противоречащими принципам революции, словно мы никогда не сотрудничали с Наполеоном, никогда
не пели ему те дифирамбы, которые пели, не подписывали те договоры, которые подписывали. Самое забавное, что ослабили императора вовсе не мы, а сначала испанцы, потом русские, которые прошли через всю Германию, но тогда все молчали. (Да, но что с
окончанием твоей учебы?, настаивала Софи, каким оно было?)
Странным: представь себе, мы, читавшие лекции Гегеля, национальные саги братьев Гримм, книгу о патриотическом искусстве Гете, вдруг перестали понимать, как относиться к своему отечеству.
Честно говоря, это чудо, что вся молодежь страны тогда не свихнулась. Или все-таки свихнулась? А тут как раз подоспела последняя насмешка судьбы: наш великий Шлегель, бывший вольнодумец из Йены, занял пост секретаря придворной канцелярии режима.
Буквально на глазах один за другим все мои герои капитулировали,
и я не мог не спрашивать себя: когда ж придет и мой черед?
Разжав сплетенные пальцы, Софи спросила: И поэтому ты все
время путешествуешь?, чтобы не останавливаться, чтобы начинать
все сначала? Глядя на пальцы Софи, Ханс улыбнулся, но не ответил.
Бертольд (деловито сновавший по коридору или делавший вид,
что снует деловито) воспользовался моментом и вошел в гостиную.
Ханс и Софи встрепенулись. Солнце уже не вливалось в большие окна, лишь небольшие лоскутки света цеплялись за балконную решетку. Софи и Ханса сковало чувство неловкой близости, как будто бы
оба нечаянно, не прикасаясь друг к другу, на какое-то время уснули.
Было сказано так много, и в то же время ничего. Сударыня, предложил Бертольд, я зажгу свечи? Не надо, сказала Софи, спасибо, все
хорошо. Может быть, еще чаю?, совершил новый заход Бертольд,
легкую закуску? Нет, Бертольд, благодарю тебя, повторила Софи,
можешь идти. Что ж, раз так, промямлил тот, не двигаясь с места.
Раз так, ему все же пришлось уйти.
Как только они остались одни, Софи выпрямилась в кресле,
спеша воспользоваться последними лучами уходящего дня. Послушай, сказала она, мы часами рассуждаем о политике, но я даже не
знаю, где ты родился. Ничего не знаю о твоей семье, каким было
твое детство. А ведь мы как будто бы друзья!
Под действием двух разнонаправленных сил, одной, тянувшей
его вперед, ближе к ней, другой, отталкивающей назад, на безопасное расстояние, Ханс остался неподвижен. Извини, сказал он, обычно я не обсуждаю эти темы. Во-первых, потому что происхождение
любого человека чистая случайность и все мы родом оттуда, где находимся в данную минуту (прекрасно, вздохнула она, еще немного
философии, а во-вторых?), а во-вторых, дорогая Софи, если бы я
хоть что-то о себе рассказал, мне все равно никто бы не поверил.

[187]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

Софи снова откинулась на спинку кресла. Она с досадой заметила: Мне кажется, это несправедливо. Ты бываешь у нас, общаешься
с моим отцом, что-то знаешь обо мне. В то время как я едва с тобой
знакома. И даже не знаю, зачем тебе нужно в Дессау или куда-то там
еще. Раз такова твоя воля, ну что ж.
Нет-нет, поспешил объяснить Ханс, это неверно: ты, безусловно, меня знаешь! Отлично знаешь, кто я такой. Тебе знакомы мои
взгляды, ты разделяешь мои вкусы, понимаешь мою реакцию. И,
кроме того, почти всегда угадываешь мои чувства. Можно ли знать
человека лучше? Но разве в твоем прошлом, настаивала Софи, есть
что-то ужасное?, что-то, способное меня напугать?, потому что, если это так, Ханс, уверяю тебя, я предпочла бы это знать. Я здесь, с
тобой, сказал он, что может быть прекрасней? Теперь я вижу, насупилась она и скрестила руки на груди, как ты мне доверяешь. Все
понятно. Человек, посвященный во все мои секреты, не хочет говорить мне правду.
Ханс понял, что Софи замкнулась. И решил, что единственный
возможный выход — отбросить сдержанность. В порыве безрассудства, там же, на виду у любого, кто мог оказаться в коридоре, и несмотря на то что из кабинета господина Готлиба все еще доносились какие-то звуки, Ханс встал и решительно взял Софи за плечи (не
разнимая скрещенных рук, она в замешательстве подняла на него
глаза): Софи. Послушай. Поверь мне. Я путешествую целую вечность
и никогда, никогда... Я доверяю тебе. Доверяю. И даже более того.
Более?, переспросила Софи. Переспросила уже не так враждебно, но все еще не разнимая рук и стараясь скрыть растерянность от
того, что ее неожиданно взяли за плечи, от первого прикосновения Ханса, а заодно стараясь завуалировать тот факт, что сразу же
не отстранилась, как была должна. Она еще думала, расцеплять ей
руки или нет, поскольку понимала, что, соединенные вместе, они
предохраняют ее от любого спонтанного порыва. Имея в виду себя,
не Ханса.
Я всего лишь хотела знать, продолжала она, могу ли рассчитывать на твою откровенность, вот и все.
Ханс понял, что она решила не уходить. Он медленно отпустил
ее плечи и облегченно вздохнул. Я тоже верю в откровенность, сказал он. Но иногда откровенность заключается в молчании. Взять,
например, любовь...
Услышав эти слова, Софи вздрогнула и посмотрела на свои руки, продолжая раздумывать над тем, что с ними делать. Но очень
быстро поняла, что Ханс опять теоретизирует, и ощутила облегчение и досаду.
...ведь любовь, продолжал он, то есть состояние максимального
доверия между двумя людьми, построена на фальши. Разве влюбленные, которым в жизни приходилось лгать, воспитываться среди недомолвок, должны любить друг друга без учета этих человеческих особенностей? Я считаю, в этом и заключается самая большая

[188]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

и настоящая ложь: в предположении, что другой есть совершенство, святость и постоянство, как будто сами мы, те, кто любит (в
этом месте, прикрываясь своими теоретизированиями, Ханс посмотрел на ее приоткрытый рот), не изменчивы, не грешны и не
капризны. Поэтому я спрашиваю тебя, Софи, разве не честнее было бы любить, помня об этом с самого начала?
Никто, никогда, прошептала она, не говорил мне таких вещей о
любви. А я никогда, прошептал он, не встречал никого, кто хотел
бы их слушать.
Вдали, за полевыми оградами, возле юго-западной пустоши, там,
где воды Нульте понемногу начинали волноваться, в толпе утомившихся ветряков высились красные трубы текстильной фабрики
Вандернбурга. Еще до зари загоралось под котлами пламя и просыпался фабричный грохот: хлюпанье моек для шерсти, скрежет
кардных машин, жужжание прялки “Мэри”, постукивание счетчиков, урчанье угля в утробе паровой машины “Элеанор”.
Тыльной стороной руки Ламберг вытер лоб. Пар изо рта смешивался с машинным паром. Ламберг давно привык к ранним побудкам, не боялся тяжелого труда, научился дышать одним только
носом. Но с глазами творилось нечто невыносимое. Они зудели, доводя его до бешенства, уголь копошился под веками, и Ламберг
знал: если дотронуться до век, будет еще хуже. Следя с платформы
за машиной “Элеанор”, он иногда мечтал вырвать их из глазниц. И
когда это желание становилось нестерпимым, старался ненадолго
закрыть глаза, стискивал зубы и работал вдвое быстрее. Вытянутая,
вся в машинном масле правая рука Ламберга дергала рычаги, крутила регуляторы.
Ламберг!, крикнул мастер Кертен, ты закончил? Почти!, Ламберг свесился с платформы, еще минут десять! Мастер что-то проворчал и ушел, пробираясь между контейнерами с горячей водой,
маслянистым щелоком, поташом и содой, растрепав волосы под
ветром, дувшим из сушилки для отжатой шерсти, а затем остановился возле сортировщика, тот наблюдал за вращением зубчатых
дисков. Гюнтер!, окликнул его мастер, как там дела с высшим сортом? Сами изволите видеть, ответил Гюнтер, не больше одного килограмма на три-четыре первого сорта, пять-шесть второго, уж не
говоря о третьем, его стало еще больше. Это просто мизер!, скривился мастер, а давно ты осматривал диски? Я, господин мастер, ответил Гюнтер, их каждое утро осматриваю. Все так говорят, буркнул Кертен, а толку никакого!
Ламберг так хлопнул веками, словно хотел ими что-то схватить.
Окликнув кочегара, он велел ему остановиться. Затем выключил индуктор, прочистил затор, наполнил смесители, отрегулировал направляющие и приводные ремни, снова крикнул кочегару и включил насос паровой машины. Знакомый грохот, тот самый каскад
звуков, который он слышал каждую ночь перед тем, как заснуть,

Милости просим, Фламберг1, произнес господин Гелдинг. Садись.
Ну-с, посмотрим, поймем ли мы друг друга. Уверен, что поймем. Я
сразу перейду к делу, поскольку ни тебе, ни мне неохота попусту
тратить время, верно, Фламберг? А дело в том, что вчера, заметь, я
не утверждаю, что ты в этом замешан, на фабрике произошла попытка (назовем это попыткой) устроить забастовку. Или, говоря
проще, часть рабочих вздумала покинуть свои рабочие места. Не
так ли? Хорошо. Ты также знаешь, что мастеру Кертену словесно и
даже физически угрожали. Еще ты знаешь, что мастер Кертен пытался уговорить особо строптивых вернуться на свои места, я правильно говорю, Фламберг?, обещая взамен забыть сей неприятный
инцидент. И ты, конечно, знаешь, что, не вмешайся жандармерия,
сейчас бы мы с тобой беседовали на похоронах мастера Кертена.

1. Видимо, фамилия Ламберга намеренно издевательски искажена,
поскольку Flamme по-немецки означает пламя, огонь.

[189]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

стал нарастать и наконец взмыл к потолку. Водяными каплями сконденсировался пар. Цилиндры постепенно разогрелись. Насос засвистел, маховики набрали обороты. Ламберг смотрел на машину, и
ему казалось, что он видит собственный организм. Клапаны взлетали, бобины вибрировали, поршни ходили ходуном, трубы дрожали,
регулятор рычал, шестерни скрипели, шарниры вращались.
Отойдя от станков, рабочие сбились в кружок. Среди них были
мужчины, женщины и дети. Подоспел час обеда, но никто не ел.
Только дети жевали свой хлеб со свиной колбасой. Все молчали и
тянули шеи к одной и той же точке в центре круга, там стоял один
из рабочих, что-то тихо говорил и одновременно яростно размахивал руками. Ламберг слушал и кивал, то и дело закрывая глаза. Друзья!, говорил стоявший в центре рабочий, действовать нужно уже
завтра, ждать больше нельзя. Положение наше таково, как есть, и
ничего не изменится, если мы не надавим. У начальников свои
средства, у нас свои. В Англии рабочие переломали всю технику, сожгли цеха. Мы за более мирные средства, хотя бы до поры до времени. Хватит жить в страхе. Среди нас есть такие, кому уже семь
лет обещают контракт. Среди нас есть дети, которые работают,
чтобы помочь родителям, только за кормежку. Наши жены отрабатывают полные смены, а вместо половины жалованья получают
только четверть. Мы, ваши представители, обсудили все на собрании и проголосовали “за”, но сейчас хотим послушать вас, своих товарищей. Голос имеет каждый. До начала работы осталось пять минут. Предлагаю всем по очереди высказывать свои замечания и
возражения. После этого мы проголосуем за каждое из них. Согласны? Да? Отлично. Все согласны. Тогда слово тем, у кого есть что
сказать. “Да” или “нет” завтрашней забастовке? Возражения, соображения, сомнения? Что-нибудь еще! Ничего?

[190]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

Прекрасно. Тогда довод первый, Фламберг. Если оставить в стороне тот факт, что работа тяжела, а никто не говорит, что она, как и
любая другая работа, не имеет своих трудностей, если оставить сей
факт в стороне, скажи мне: на этой фабрике, которую я имею честь
возглавлять, хоть кого-то из рабочих когда-нибудь били, хоть комуто угрожали физической расправой? Ответь мне честно. Ты хоть
раз наблюдал нечто подобное? Прекрасно. Как видишь, я излагаю
суть дела даже не с высоты своей должности, а с точки зрения простой и ясной логики. А теперь скажи мне, веришь ли ты, что, без
учета совершенного насилия, а оно, естественно, будет наказано по
закону, веришь ли ты в то, что безответственный уход с рабочего
места будет снисходительно воспринят руководством, лично мной
или, давай такое допустим, мастером Кертеном? Прекрасно. Вижу,
ты совсем не глуп. Я это знал наперед, поэтому и послал именно за
тобой. Мне нравятся сообразительные работники. А ты, Фламберг,
сообразительный, это заметно. Следующий вопрос, потому что я,
как видишь, позвал тебя только для того, чтобы задать тебе несколько вопросов, а этот — простой: веришь ли ты, что любой конфликт можно разрешить диалогом? Ответь, скажи мне, веришь?
Конечно, веришь! Я тоже, Фламберг, я тоже верю. Именно поэтому, потому что некоторые толковые работники оказались способны вести диалог так, как и подобает цивилизованным людям, а не
животным, предприятие выделило им надбавку к жалованью и неделю отпуска. А теперь внимание, Фламберг! Мы с тобой видим,
что при помощи цивилизованного диалога мы добились существенного улучшения условий труда для рабочих, таких рабочих, как ты,
то есть тех, кто работает честно и теперь имеет более высокое жалованье и больше времени на отдых, и заметь: все это в период настоящего индустриального бума, Фламберг!, но, коль скоро мы этого достигли диалогом, при сохранении должного уважения к
руководству фабрики, то, скажи, не кажется ли тебе, что подстрекатели должны быть наказаны, конечно, не мной и не бедолагой мастером Кертеном, я не к этому клоню!, а самими рабочими, получившими лучшие условия труда благодаря диалогу, которого эти
подстрекатели пытались не допустить. Подумай сам. Не мне за тебя
решать. Кто кого подставил?, подумай. И разве не самым, секундочку, подожди, дай мне сформулировать вопрос, разве не самым работящим больше всего навредил этот абсурдный бунт, ой, Фламберг,
раскрой глаза! Если предприятие процветает, если фабрика показывает хорошие результаты, для всех рабочих и их семей найдется
пропитание. И для этих детей, которых на фабрике полно. Ты думаешь, мне нравится видеть детей возле машин, Фламберг? Нет, ни
тебе, ни мне не нравится видеть их возле машин. Но иной раз их
матери меня умоляют, настаивают, плачут. Поэтому я принимаю
решение пойти им навстречу, потому что материнская любовь для
нас важнее любых препятствий. Я и сам, не знаю, как ты, ты еще
молод, а я сам отец семейства. А овцеводы, Фламберг?, что делать

Все по домам, до завтрашнего дня! Часы на церкви пробили шесть раз,
ложитесь спать, не жгите зря огня, и да хранит Господь всех нас!
Фонарь ночного сторожа секунду плавает у входа в Шерстяной
переулок, покачивается слева направо и углубляется в Господний
переулок. Край шляпы высовывается снова, фигура в маске отклеивается от стены и пускается в путь, словно злая участь. Впереди звучат другие, отчетливые, более легкие шаги, они торопятся к Молитвенной улице, к освещенному центру города. Ряженый ускоряет
шаг, но не бежит. Все меньше булыжников отделяет тяжелые шаги
от легких. После вечернего дождя земля под ногами податлива.
Еще на два-три булыжника ближе. Подошвы проскальзывают по
грязи. На четыре камня ближе, и маска уже может различить, как
развевается платье жертвы, подходящее для праздника, но не подходящее для бега. Случайный фонарь освещает маленькие руки, судорожно вцепившиеся в юбку в попытке ее приподнять. На пять,

[191]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

бедным овцеводам, если не будет перерабатываться шерсть?, кому
они будут ее продавать? А арендаторы? А землевладельцы? Ты понимаешь, что, заступаясь за двух-трех бунтовщиков, мы подвергаем
опасности жизни сотен и сотен семей, не более и не менее, сотен
семей во всем городе? Ты отдаешь себе в этом отчет? Тысячи жизней в наших руках, Фламберг! Любой содрогнется от подобной
мысли, верно? Но для того, чтобы наша фабрика работала успешно
и мы могли обеспечить потребности такого количества людей, каждый руководитель должен, как ты понимаешь, иметь в своем распоряжении самых лучших работников, таких же ответственных,
как ты, и освобождаться от тех, кто не в состоянии безупречно выполнять свои обязанности. И каждый руководитель, поставь себя
на мое место, имеет право думать, что сегодняшние подстрекатели
и бездельники завтра смогут нанести ущерб предприятию. А этого
допустить мы не можем. Поэтому, Фламберг, если бы я знал, кто
именно взбунтовался против принятого режима работы, я бы сумел установить ту справедливость, которую хотел бы установить, и
применил все меры исключительно к тем, кто этого заслуживает.
Но если ты не знаешь, кто эти люди, Фламберг, я, например, не
провидец, ты провидец, Фламберг?, я тоже нет!, если я этого не
знаю, тогда мне, возможно, придется совершить какую-нибудь несправедливость и уволить кого-то одного, или нескольких, или, как
знать?, возможно, даже всех, и только ради того, чтобы быть уверенным: среди уволенных есть зачинщики вчерашнего бунта. Ты
думаешь, я этого хочу? Нет, я этого не хочу. Ты этого хочешь? Тоже не хочешь. Значит, мы поняли друг друга. Тогда я спрашиваю, и
это мой последний вопрос: не проще ли, не проще ли во много раз
выбросить из ящика два-три гнилых яблока, чтобы не сгубить весь
урожай? Или безгрешные должны отвечать за грешных? Ты ведь
читал Книгу Бытия, Фламберг? Ну что ж, беседа с тобой была истинным удовольствием.

[192]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

шесть булыжников ближе, теперь уже оба бегут. Жертва бежит так,
словно перепрыгивает через лужи, летит отчаянно, но не утратив
элегантности движений, которую сейчас проклинает, хотя не может от нее избавиться из-за туго перетянутой талии и негнущегося
кринолина с жестким каркасом под широкой юбкой. Ряженый сокращает разрыв, балансируя одними плечами: чтобы настигнуть
жертву, ему не нужно даже руки из карманов вынимать. Из тех самых карманов, где ждут своего часа пара обтягивающих перчаток,
нож и веревка. Девушка кричит, зовет на помощь, но после восьмичасового обхода ни один ночной сторож не услышит ее в окрестностях этих улиц. Но, может быть, выйдет на перекресток случайный
прохожий, особенно сейчас, в весеннюю пору, и долетит до него
хоть какой-нибудь звук? Ряженый тоже об этом помнит и лишь в последнюю секунду, на последних разделяющих их камнях, протягивает длинную руку. Почти побежденная, не останавливая бега, девушка оборачивается и видит маску.
Ты погляди, старик, какая жаба, крикнул Рейхардт. Старик посмотрел туда, куда указывал его приятель: жаба была гигантская, с жирным загривком, отвислым зобом и мускулистыми окороками. Эта
мерзкая тварь, сказал Рейхардт, похожа на зеленую корову. Привлеченный необычным поведением людей, подлетел и застыл над
жабой Франц. Жаба рыгнула, Франц напряг ляжки, Рейхардт и
шарманщик засмеялись. Старик, ты голодный?, спросил Рейхардт.
Есть маленько, ответил шарманщик, я еще не завтракал. Рейхардт
приблизил беззубый рот к уху шарманщика: а не навернуть ли нам
жаркого?, предложил он. Шарманщик сперва неуверенно скривил
рот, но тут же облизнулся. У тебя дровишки еще остались?, спросил
Рейхардт. Франц зарычал, скорее неуверенно, чем агрессивно. Жаба настороженно подрагивала, как боец сумо.
Поздненько вы, ребята!, сказал Рейхардт, увидев Альваро и
Ханса, они подходили к пещере с головкой сыра, двумя ковригами
хлеба и двумя бутылками вина в пакете из грубой бумаги. Приятели
со всеми поздоровались и сели рядом с Ламбергом, возлегавшим на
спине с закинутыми за голову руками. Мы опоздали, улыбнулся
Ханс, потому что в любой таверне Альваро становится страшно говорлив. Мы опоздали, возразил Альваро, сдергивая с Ханса берет,
потому что у этого барчука нет часов. Извините, обратился Ханс к
шарманщику, а чем здесь пахнет? Козырнейшей зеленой коровой!,
ответил Рейхардт, нарезая сыр. Чем?, переспросил Альваро, решив, что не понял гортанной речи Рейхардта. А следующим будешь
ты!, добавил Рейхардт, тыча ножом в сторону Франца. Пес прижал
уши и уткнулся в спасительные колени старика.
Предзакатное солнце обливало маслом расставленные в траве
бутылки. Теплый воздух ворошил ароматы сосновой рощи. В звоне
бубенцов струилась мимо Нульте. Ламберг был непривычно говорлив. Значит, переспросил Ханс, забастовку прекратили жандармы?

[193]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

Нет-нет, воскликнул Ламберг, жандармы появились уже потом, когда забастовку прервали (и кто ее прервал?, спросил Ханс), не
знаю, я мало что знаю, на самом деле не все из наших хотели идти
до конца, некоторым нужна была только передышка на несколько
дней и прибавка к жалованью, ничего другого, этого мы все хотели
(а те, кто напал на мастера?, спросил Ханс), тех, кто бил Кертена,
было мало, они-то в основном и затеяли забастовку (но ведь ты и
сам ее поддерживал, возразил Ханс), да, то есть не во всем (этот
Кертен, редкостный сукин сын!, вмешался Рейхардт, надо было и
тебе насовать ему хорошенько!), не знаю, мы сразу испугались, потому что план был не такой, а потом появились жандармы (но почему забастовка прервалась еще до того, как они появились?, не
унимался Ханс), а!, ну, кажется, кто-то из рабочих о чем-то договорился (они общались с Гелдингом?, удивился Альваро, за спиной у
тех, кого вы выбрали?), наверно, я всего не знаю, но мне кажется,
они заходили в контору директора, а вышли, уже договорившись о
прибавке. Примерно в это время появились жандармы. А потом мы
разошлись (извини, перебил его Альваро, а ваши представители?),
представители?, их уволили, их всех уволили (и никто за них не заступился?, удивился Альваро), почему?, конечно, мы пытались, да
что толку? Выходило, что либо их, либо нас. Их было только пятеро, понимаешь?, а нас — вся остальная фабрика. Так получилось.
Больше я ничего не знаю. Никому не нравится, когда кого-то увольняют.
Глаза у Ламберга были краснее обычного, он ковырял веткой
землю. Ханс промолчал. Покосился на Альваро. Редкостная сволочь, этот Гелдинг, вздохнул Альваро. Мне пора домой, сказал Ламберг, и встал. Но ведь сегодня воскресенье, возразил Рейхардт, посиди немного и пойдем вместе. Потому и ухожу, ответил Ламберг,
что воскресенье. Нужно выспаться. Очень хочется спать.
Едва Ламберг скрылся в соснах, Рейхардт посмотрел на Альваро, на Ханса и сплюнул красной от вина слюной. Напугали парнишку. А ему и без вас достается. Только и знаете, что о политике да о
всяком дерьме. Поглядел бы я на вас, как бы вы поработали с шерстью. Я просто думаю, стал защищаться Альваро, что, если бы они
сопротивлялись хоть немного упорней, всем работникам, и Ламбергу тоже, жилось бы чуть легче. Сорок лет назад во Франции была революция, рабочие восстали. Потом пришел Наполеон, и каким бы деспотом он ни был, но все же отменил привилегии и
перераспределил земельные наделы. А теперь? Что у нас теперь?
Да будет тебе известно, ответил Рейхардт, что при твоем говеном
Бонапарте на этой земле расплодилось столько же графьев и баронов, сколько прежде было во всей Саксонии. Титулы им раздавали
за все что ни попадя. Наполеон даже церковников переплюнул. Для
нас тут ничего не изменилось: корячились, как проклятые, в поле,
да платили налоги. Вот и все. Остальное — политика и дерьмо,
сплошное дерьмо. Но все-таки, задумчиво сказал Ханс, когда рево-

[194]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

люция закончилась, а я думаю, что Альваро именно об этом говорит, у Европы остался только один выбор, тот же, что всегда. Мы
не по Наполеону скучаем, а по возможностям, которые тогда замаячили, понимаешь?, по ощущению, что порядок в мире можно изменить. Я вижу главную проблему в этом: что все страны сговорились
ничего не менять. По мне, фыркнул Рейхардт, пусть эти французы
хоть головы друг другу оторвут, всем до единого, они уже здесь побывали, нам их больше не надо. А знаешь, сказал Альваро, ведь недавно в Испании существовала конституция вроде французской,
она предполагала продажу земель, таких же, как у твоих хозяев, и
ее частичную передачу крестьянам, таким, как ты. Еще одна брехня!, отозвался Рейхардт, ты думаешь, что эти, которые пишут конституции, хоть что-то слыхали про деревню? Я уже старый и мне
начхать, но я тебе объясню, почему ваша вонючая революция не
пришла в деревню: потому что не мы ее затевали, не крестьяне.
Знатные семейства нас использовали, получили власть и позабыли
про нас. Никто во Франции не объяснил крестьянам, что будет потом, никто не объяснил им их собственных прав, не научил, как
объединяться и все прочее. Тоже мне, революция!, не смеши меня!
Да ты и сам из дельцов! (это не имеет значения, возразил Альваро,
человек может быть кем угодно, но его убеждения), как это не имеет?, как это не имеет?, в Бога мать все ваши нравоучения! После
твоей революции крестьяне здесь по-прежнему тряслись от страха,
случись им припоздниться с поклоном помещику. Ежели тебе вдруг
неизвестно, то через год после парижских дел мы, саксонские крестьяне, подняли бунт. И знаешь, что было?, многие так и продолжали называть “господами” это сучье отродье, против которого мы
взбунтовались! Не революция, а балаган. И знаешь еще что? Покуда ее затевают не те, кто работает, а те, кто болтает, я ни в какую революцию не верю. Это я говорю на тот случай, если разразится еще
одна, в чем я сильно сомневаюсь.
Обескураженный реакцией Рейхардта, Альваро неподвижно
смотрел на реку и ответил не сразу: Но ты же не будешь отрицать,
что при установленных Бонапартом законах ваше положение немного улучшилось?, ведь вам дали право выйти на волю и покупать
землю. О, конечно!, воскликнул Рейхардт, поворачивая к нему все
лицо, нам дали право выйти на волю, какая щедрость! А скажи-ка
мне, сынок, на какие шиши, получив эту самую волю, мы купили бы
хоть паршивый акришко земли? Слушай, в молодости я своими глазами видел, как люди без сопротивления сдавались французам. Видел, как вечером французские солдаты входили в Вандернбург, а
наутро видел, как они помогают прачкам развешивать белье, понимаешь? Дьявол!, я никогда не забуду эту синюю форму, гренадерскую выправку, отличную кавалерийскую посадку, нас всех очаровали эти проклятые мундиры! И я помню их ружья, и как за них
цеплялось висевшее белье. Девчонки им улыбались, на реке во время стирки пели французские песни и поглядывали на них так, что,

Читали вы в “Знаменательном” об этом злодействе, кхм, о нападении ряженого?, спросил господин Левин, погружая ложечку в чай.
Боже мой, даже не упоминайте!, воскликнула госпожа Питцин, это
уже третья подобная новость, такой кошмар!, нападений было несколько, но нападавший, похоже, один и тот же, человек в маске,
который, Господи, помилуй!, насилует свою жертву, но отпускает;

1. Сапог, страх, голод (фр.).
2. Твою мать (исп.).
3. Свобода … равенство … братство (фр.).

[195]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

короче, не знаю, за каким лешим им нужны были эти ружья. Похоже, только для того, чтобы запихивать в стволы любовные записки.
Иной раз солдат наступит нечаянно на простыню, а девчонки смотрят на след сапога и смеются, потом возвращаются на реку и уже ни
их, ни солдат не видать до самой ночи. Что творилось, не поверишь. Всему свету они были свои. Гореть в аду моей бабке, если я и
сейчас не вспомню парочку французских слов! Иной раз мне снятся странные сны, и я просыпаюсь от слов botte, peur, faim1, просыпаюсь, а в глотке ком стоит. И знаешь, что потом случилось, знаешь? Они нас предали. Они нас всех поимели. А когда мы начали
требовать свое, князья, дружки французов, наслали еще солдат,
еще орудий, и все кончилось. Нас ограбили, в нас стреляли, обвинили в нежелании работать. Нам сказали: либо возвращайтесь на
поля, либо стреляем. А!, и заодно изнасиловали девчонок. Ты-то
ничего этого знать не можешь, потому что только книжки и газеты
читал. Революция! Погляди-ка на мои мозоли, засранец.
Joder 2, вздохнул Альваро. Шарманщик протянул ему бутылку,
Франц вдруг залаял, словно что-то вспомнив.
Согласимся, Альваро, сказал Ханс, позволяя Францу пожевать
свою руку, что революция предала все свои идеалы. La libertе превратилась в империю, la еgalitе распространилась только на буржуазию, la fraternitе3 закончилась войной. Ну хорошо, ответил Альваро, в таком случае нам остались одни идеалы. А я все равно буду
ждать революцию, настоящую. Революцию не ждут, сказал Ханс, ее
делают. Да что ты говоришь, умник!, обиделся Альваро, отчего же
ты ее не делаешь? Оттого что я уже не верю в революцию, ответил
Ханс. Тебе же хуже, пробормотал Альваро, если разуверился в собственных идеалах.
Тихо, друзья!, попросил шарманщик, поднимая руку, там, наверху, строят гнездо.
Словно зачарованные, все прислушались к шороху в ветвях, к
треску материи, прерывистому трепыханью крыльев. Ханс удивился, что не слышал этого раньше. И, глядя на шарманщика, склонившего голову в сторону сосновой рощи, подумал: Этот человек думает слухом. Но, подумав это, Ханс перестал слышать птиц.

[196]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

самое ужасное, что полиция ничего не выяснила или, по крайней
мере, так нам говорят, ведь, ясное дело, в наши дни, сами видите,
какой ужас, спокойно на улицу выйти нельзя. Дорогая моя, пошутил профессор Миттер, я вижу, эти случаи повергли вас в трепет,
поскольку ни одна подробность не ускользнула от вашего внимания. Кстати о “Знаменательном”, высунулись из-за кресла усы господина Готлиба, я бы хотел поздравить вас, профессор, с воскресным стихотворением, оно показалось мне особенно ярким (Ханс
вспомнил стихотворение, прочитанное им за завтраком: напыщенный тон, длинные симметричные строфы, вымученные рифмы), и
дочь моя того же мнения, ведь вы знаете, как высоко мы ценим ваш
талант. Профессор Миттер безукоризненно разыграл замешательство и попытку припомнить, о чем идет речь, а затем — неожиданное просветление. Ах, что вы, право!, что вы!, отмахнулся профессор (как будто хочет сказать: “гораздо выше ценю себя я сам”,
подумал Ханс).
Во время всего разговора Ханс анализировал свое душевное состояние. Стараясь быть с собою честным, он вынужден был признать, что в его умозаключениях относительно профессора Миттера могла присутствовать зависть, точнее, ревность, поскольку
господин Готлиб приплел к похвалам свою дочь. Хотя, возможно
(утешил себя Ханс и тут же устыдился такого утешения), он сказал
это лишь для того, чтобы усилить комплимент. Разве могли понравиться Софи подобные стихи, те, что пишет профессор Миттер?
Не находя выхода своему раздражению, Ханс вдруг заметил на лице Руди полностью отрешенное выражение и, сам того не желая,
мстительно спросил: А на вас, уважаемый господин Вильдерхаус,
стихотворение произвело столь же сильное впечатление, как и на
нас? Руди оторвал глаза от чашки, растерянно поводил глазами по
сторонам и сказал, выпрямляя спину: Сожалею, но в данном случае
не могу высказать своего мнения, поскольку бывают дни, когда у меня нет времени даже на то, чтобы полистать газеты.
Естественно, говорил профессор Миттер, поправляя парик, я
не собираюсь оправдывать эту дикость, но скажите мне, вы видели,
как одеваются нынче некоторые молодые особы?, что еще им осталось выставить на всеобщее обозрение?, такими темпами профессия портного скоро и вовсе прекратит свое существование! Софи
(надевшая в тот день, и Ханс не мог отвести от нее глаз, элегантное
декольтированное платье жемчужно-серого цвета с легкими коралловыми украшениями, поскольку сразу после Салона отправлялась
с Руди на прием к его друзьям) приподняла одну бровь и спросила:
Профессор, правильно ли я поняла вашу мысль?, скорее всего, нет,
но не могли бы вы нам ее пояснить? Сударыня, ответил профессор,
зачем драматизировать?, это была всего лишь шутка. Здесь я с вами
соглашусь, сухо улыбнулась Софи, жертв у этой драмы и так уже
хватает. (Что, Миттер?, схлопотал?, позлорадствовал Ханс. И снова подумал: нет, его стихотворение не могло прийтись ей по душе.)

[197]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

Если учесть, что ни один свидетель ничего не видел, говорил господин Левин, нельзя исключить, что так называемая “маска” всего
лишь коллективная легенда, кхм, своеобразный способ оправдания
каких-то, скажем, не слишком целомудренных ошибок. Не могу не
признать, подхватил профессор Миттер, что мысль ваша весьма остроумна, по крайней мере, она объясняет обе загадки: почему полиция никого не задержала и почему подобных заявлений становится
все больше. Господа, воскликнула Софи, скрестив руки на груди, я
вижу, что сегодня оба вы, что называется, в ударе! Liebe Frbulein, возразил профессор Миттер, прижимая пальцем дужку очков, надеюсь,
вы не истолковали наши слова превратно, к тому же вам ли не знать,
что я один из самых трепетных почитателей прекрасного пола. Вот
как?, удивилась Софи, собирая в кулак свое коралловое ожерелье, в
каком же смысле вы нас почитаете?, предвижу, что наша беседа может оказаться весьма поучительной. Извольте, оживился профессор
Миттер, по моему мнению, женщины, по крайней мере, женщины
утонченные, находятся на более высокой ступени духовного развития. Мне кажется, что в отличие от огромного числа тех вульгарных
мужчин, с которыми приходится сталкиваться ежедневно, низменная сторона жизни этих женщин совершенно не затрагивает (даже
если они хотят, чтобы она их затронула?, поинтересовалась Софи.
Дочь моя!, одернул ее господин Готлиб). Поверьте, сударыня, ни
один порядочный мужчина не осмелится оспаривать высочайшую
миссию, предначертанную судьбой каждой матери, основательнице
семьи, источнику родительской любви, центру гармонии и, как об
этом не сказать!, украшению домашнего очага; разве мало вам всех
этих достоинств?, (ну, скажем так, парировала Софи, постаравшись,
я припомнила бы и другие), дорогая моя запальчивая Софи, боюсь,
вы по-прежнему неправильно толкуете мои слова. Я вовсе не склонен утверждать, что мужчины лучше женщин, скорее, наоборот.
Просто есть такие области, в которых мужчины наделены определенными природными данными, равно как, разумеется, и женщины
наделены многими другими в своих областях. Поэтому их функции,
которые сегодня пытаются ставить под вопрос некоторые литераторши, на самом деле представляют собой логический результат,
плод многовековых человеческих взаимоотношений (весьма утешительно знать, заметила Софи, что занятие домоводством гарантировано нам самой наукой), заметьте, это говорю не я, моя дорогая, это
говорит весьма уважаемая моралистка Ханна Мор, и, признаюсь,
что, с интересом прочтя ее книгу, я не смог заподозрить автора во
враждебном отношении к женщинам, представительницей которых
она и сама является (вы бы удивились, уважаемый профессор, если
бы узнали, до какого исступления доходят иные мои подруги в культивировании женоненавистничества. А если говорить о британских
моралистках, то не читали вы, случайно, Мэри Уолстонкрафт?, могу
порекомендовать вам хороший перевод). По правде говоря, нет, моя
дорогая, впрочем, это и не нужно: я свободно читаю по-английски.

[198]

Из номера в номер

ИЛ 8/2022

Часы на стене пробили десять. Господин Готлиб и Руди Вильдерхаус поднялись со своих мест одновременно. Увидев, что Руди
встал, господин Готлиб засомневался: то ли пойти, как обычно, заводить часы, отвернувшись при этом от знатного гостя и будущего
зятя, то ли дождаться его следующего шага. Поскольку Руди, в свою
очередь, тоже хотел вежливо уступить инициативу хозяину, произошла комичная заминка, которую разрешил сам Руди, издалека
протянув Софи руку и сказав: Ну что ж, пойдем, дорогая? Софи
привстала, снова села, снова встала. Может быть, сказала она, может быть, мы могли бы остаться еще на полчаса, а затем?... Руди
улыбнулся лучезарной улыбкой человека, все понимающего, но вынужденного отказать, и развел руками в знак своего бессилия: Ты и
сама видишь, любовь моя, как сильно мы уже опаздываем. Губы Софи сжались, и Ханс подумал, что сейчас они сложатся в недовольную гримасу, и он сосредоточился на этих губах, на их сладостном
сомнении, желая усилием воли заставить их скривиться. Но верные долгу губы Софи изогнула безмятежная улыбка, и хозяйка Салона объявила гостям: Дорогие друзья, прошу вас великодушно
простить нам эту спешку, вынудившую нас, как я предупреждала в
начале нашей встречи, попрощаться раньше обычного. Но обещаю
вознаградить вас в ближайший четверг беседами до зари, и если позволят наши аппетиты и мой батюшка, то и более обстоятельным
ужином. Ах, девочка моя, ради Бога!, воскликнула госпожа Питцин, откладывая в сторону вышивание, ступай же скорей!, умоляю!, ты не должна опаздывать из-за нас! И добавила с оттенком
растрогавшей Ханса меланхолии: Постарайся поразвлечься на славу! Развлечься от всей души!
Гости поднялись со своих мест, чтобы проститься с отъезжающей парой. Руди Вильдерхаус глядел на них сверху вниз, дружелюбно и отстраненно, словно все эти люди все еще продолжали сидеть.
Господин Готлиб обнял дочь и тихо задал ей давно известные вопросы: прихватила ли она что-то теплое накинуть на плечи, готов
ли экипаж, доставят ли ее до самой двери и любит ли она своего отца так же, как любит он свою дочь.
Все разошлись, прощаясь друг с другом по дороге к двери. Эльза и Бертольд сновали вокруг гостей, подавая одежду, шали, перчатки и шляпы. Последним, замыкая шествие и словно всех аккуратно выметая, шел господин Готлиб.
Ханс помчался по улице, яростно вколачивая в землю каблуки.
Но не успел он сделать нескольких размашистых шагов, как кто-то
тронул его за рукав. Это был Альваро, он улыбнулся Хансу. Пойдем
со мной, сказал испанец, мне кажется, пара кружек пива тебе не повредит. Ханс покачал головой и отказался. Но уже через минуту
они шли по Оленьей улице, обхватив друг друга за плечи.
В противоположном направлении, уже почти на повороте на
Крайнюю аллею, великолепный экипаж с щегольским кузовом и
мягкими сиденьями ехал к западу Вандернбурга, в район газового

[199]
ИЛ 8/2022

Андрес Неуман. Странник века

освещения, украшенный колоннадами фасадов и широких улиц с
вереницами акаций по обеим сторонам дороги. В карете витал цитрусовый аромат, источаемый бархатом обивки и шеей Вильдерхауса-сына. Руди вел себя сейчас совсем не так, как полчаса назад: вместо равнодушия он излучал восторг, вместо надменности в его
глазах светилась нежность. Рука Софи безжизненной рыбой лежала между затянутыми лиловыми перчатками ладонями ее жениха.
Массивная голова Руди Вильдерхауса покачивалась в такт галопу
пары белых рысаков. А в это время сидевший на козлах кучер привстал и, с удивлением оглянувшись по сторонам, пробормотал себе
под нос: Как странно!, я бы поклялся, что эта улица прежде была не
такой уж длинной.
Тем временем дом Готлибов погрузился в тишину, в грустный
покой недавно покинутого места. Господин Готлиб велел погасить
лампы и уснул или попытался уснуть. Бертольд и Эльза ушли в свои
комнаты. Не успев толком раздеться, Бертольд захрапел, упав на
спину и свесив ногу с кровати. За Эльзиной дверью угадывался
свет, раздавался тягучий скрип пера и шелест страниц старого английского словаря, о существовании которого не подозревал никто,
даже Софи. На кухне громоздились пирамиды тарелок, балансировавшие друг на друге чашки, прилипшие к тарелкам чайные ложки,
вилки с меренгой между зубцами, перепачканные ножи. При свете
керосиновой лампы Петра отмывала руки до локтей и следила за
тем, чтобы ее дочь доела суп до последней вермишелины, а второе
до последнего зернышка риса. Сама она и крошки в рот не брала.
Перед ее глазами пронеслось сегодня столько еды, так долго она
месила, запекала и жарила, что одна мысль о жевании еды вызывала у нее тошноту. И все же, несмотря на мрачное выражение ее
увядшего, унылого лица, несмотря на патину отвращения, навсегда
въевшуюся в ее кожу подобно тому, как мучная пыль въедается в
уголки ногтей, Петра чувствовала, что не может сдержать улыбку:
сегодня от гостей остались и пирожные, и желе, так что ее девочка
получит наивкуснейшие десерты. Эти чужие десерты, объедки, которыми могла полакомиться ее безгрешная, маленькая сладкоежка,
самой Петре сладкими не казались.
Как только экипаж Руди Вильдерхауса остановился перед особняком его друзей, два ливрейных лакея распахнули дверцы, отступили
назад и неподвижно вытянулись по обе стороны кареты. Третий заглянул внутрь и, увидев Софи, предложил ей руку в замысловатом рукаве, поднятую к самой груди. Большое спасибо, поблагодарила она,
опуская ногу на подножку, думаю, я справлюсь.
С присущей ей серьезностью, которую доброхоты считали элегантной, а недоброжелатели плебейски-благочестивой, Софи одного за другим поприветствовала приятелей Руди, уже немного ей
знакомых. Руди восхищался тем, как непринужденно держалась его
невеста с малознакомыми людьми, умело сочетая надменность с
мягкостью движений, именно благодаря этой ее особенности она

[200]
ИЛ 8/2022

по-прежнему казалась ему таинственной и непостижимой. Сама Софи к таким балам относилась двояко: она могла прекрасно провести здесь время, поскольку легко держала дистанцию с окружающими и с иронией следила за происходящим, но вся эта роскошь
напоминала ей о том, какая жизнь ожидает ее уже очень скоро. Что
касалось Руди, то он столь бережно ее опекал, что вызывал в ней
одновременно и раздражение, и покаянную благодарность. Каждый раз, когда он превозносил ее перед своими друзьями, она комкала складки платья.
Помимо танцев, катания на коньках и игры в карты эту компанию объединяла еще одна общая черта: все они, без исключения,
получали годовой доход не меньше тысячи талеров, и это, безусловно, очень бросалось в глаза. По крайней мере, до тех пор, пока сумма их годового дохода не опускалась ниже означенной цифры.
Проходя через зал приемов, превышавший размерами весь ее дом,
Софи чуть не ослепла от света люстр, белизны салфеток, сияния
столовых приборов. И едва сдержала тошноту при виде россыпей
засахаренных сладостей в саксонских корзинках, джунглей из экзотической зелени, закрученных в спирали соусов, холмов из меренги, бастионов халвы, фруктовых пирамид, ореховых водопадов,
устричных мозаик, рыбных океанов, пламенеющих вин. В центре
всего возвышался абсурдно, чудовищно большой торт в виде горного хребта, покрытого снеговыми вершинами из взбитых сливок,
скалами из шоколадной пасты, домиками из любекского марципана, соснами из настоящих трав, санями из орешков кешью, собачками из засахаренного теста и лыжниками из карамели, каждый в
шапочке, очках, при палках и с собственным гербом на груди.
Примерно в шести километрах от этого места шарманщик вдруг
открыл глаза, нащупал спину своего пса и прошептал: Эй, Франц, ты
не голодный?
Продолжение следует

“Над миром сжалься...”

Уильям Шекспир
Сонеты
Перевод с английского Михаила Кузмина
Вступление Игоря Шайтанова

Михаил Кузмин — переводчик шекспировских сонетов
Переводы Михаила Кузмина, ставшие легендой и считавшиеся утраченными, нашлись (во всяком случае — частично)! Владелец рукописи, известный коллекционер Сергей Алексеевич Венгеров, так рассказывает о ее происхождении:
Переводы Кузмина обнаружены мной в документах, которые изначально находились у семьи Леонида Борисовича Красина — одного из создателей и высших руководителей СССР. Леонид Борисович был женат дважды.
Его жены хорошо знали друг друга и дружили после смерти Красина, также
как впоследствии их дети и внуки. Мне довелось познакомиться с французской и с русской ветвями фамилии благодаря друзьям моего отца. В обоих
домах все это время бережно хранили все документы, связанные как с самим Красиным, так и с теми людьми, с которыми семья была дружна. Сохранились большие архивы и книжные собрания из семей Ильи Эренбурга, Абрама Вишняка, Сарры Лебедевой, Владимира Лебедева, Анны и Сергея
Радловых. Благодаря отношениям, которые сложились у нас, и совместной
работе я стал обладателем некоторой части этих архивов. Именно среди
этих бумаг и книг с автографами были обнаружены известные, но никогда
не публиковавшиеся беловые рукописи переводов сонетов Шекспира, выполненные по заказу издательства “Академия” Михаилом Кузминым.
Это было то самое издание, для которого в конце концов шекспировские
сонеты перевел С. Маршак, с чьим именем они неразрывно связаны в русском сознании. Каким образом и почему произошла замена переводчика?
Отдельные сонеты Маршак начал переводить и печатать в журналах в последние годы Отечественной войны, с окончанием которой вернулись к изданию первого в советское время полного академического собрания сочинений Шекспира. Нового перевода сонетов, который бы удовлетворил
общей задаче — создать нового русского Шекспира, не было. И тогда
А. А. Смирнов, в одиночку завершавший издание, уговорил Маршака закон-

© Игорь Шайтанов. Вступление, 2022

[201]
ИЛ 8/2022

[202]

“Над миром сжалься…”

ИЛ 8/2022

чить работу. Сонеты в его переводе появились в восьмом — последнем —
томе, выпущенном Гослитиздатом в 1949-м.
А начиналось все пятнадцатью годами ранее в издательстве “Академия”. Редакторами были утверждены Александр Александрович Смирнов и
Густав Густавович Шпет. Их переписка (Смирнов жил в Ленинграде,
Шпет — в Москве) по поводу издания началась в феврале 1933 года. Оба
пришли в шекспироведение, когда советская идеология решила реабилитировать мировую классику, не причисляя ее больше (как было в 20-е годы) ни к феодальному, ни к буржуазному мировоззрению. Классика принадлежит всем, а в государстве со строгой властной иерархией
представление о культуре также было иерархичным. Должны существовать
вершины, великие и неприкасаемые. Шекспир был возведен в этот высший
государственный ранг и потому возвеличен. Он триумфально возвращается на советскую сцену и требует новых переводов. С этой целью и задумывают собрание сочинений. Переводом заняты лучшие поэты (для них помимо всего прочего — это доступный способ заработка). Шекспироведов
предстояло вырастить в своем коллективе.
Так в шекспироведение приходят А. А. Смирнов и Г. Г. Шпет. Путь первого был ближе — из кельтской филологии и романской медиевистики,
второго — из философии, которой он более не мог — и как идеалист не
имел права — заниматься в условиях победившего марксистско-ленинского метода. В общем, вначале ни тот ни другой не были шекспироведами,
но стали ими. А поскольку оба были блестяще образованными людьми, полиглотами, то шекспироведение только выиграло и выиграло бы еще больше, если бы идеологические рамки не стояли бы жестко.
В письмах А. А. Смирнова к Г. Г. Шпету — внутренняя история изда1
ния . Оба увлечены работой с переводчиками: выбором кандидатур, редактурой, а иногда, как Шпет, и переводом. Впрочем, когда в 1936 году первый
том увидел свет (а первым вышел т. V — трагедии), имя Шпета уже не значилось: он был арестован годом раньше и расстрелян годом позже. Рядом
с именем А. А. Смирнова стояло имя С. С. Динамова, шекспироведа-марксиста, что, впрочем, не спасло его от ареста и расстрела в год Большого
террора. Больше не рисковали и на проклятое место никого не ставили.
Вот почему работу Смирнов заканчивал в одиночестве. Его самого, однако,
не тронули (несмотря на неправильное происхождение), как не тронули и
пушкинистов, готовящих академического Пушкина: марксизм марксизмом,
но нужно ведь кому-то и тексты готовить, и какой-никакой комментарий
писать.
Имя Михаила Кузмина как одного из переводчиков появляется в издательских планах едва ли не с самого начала работы. Из трагедий за ним —

1. См.: Густав Шпет и шекспировский круг. Письма, документы, переводы /
Коммент., археографическая работа, вступит. стат. Т. Г. Щедрина. — М.СПб.: Петроглиф, 2013.

1. Б. Каганович. Александр Александрович Смирнов. 1883—1962. — СПб.:
Европейский Дом, 2018. — С. 175.

[203]
ИЛ 8/2022

Игорь Шайтанов. Михаил Кузмин — переводчик шекспировских сонетов

“Король Лир”. Увидел ли Кузмин хотя бы верстку трагедии? Том был сдан
в набор 21 января 1936 года, а поэт умер 1 марта. Несколько лет он был
уже очень болен, о чем писал Шпету еще в 1934-м (13.09): “Вы, вероятно,
слышали, что вот уже три почти года, как я болен. Особенно часты припадки в январе 1934 года. Кроме того, что всякий раз, хотя я и скоро оправляюсь, это представляет самую простую и буквальную смертельную опасность, эти припадки, даже если за ними и не следует госпитализация, на
7—10 дней приковывают меня к постели и мешают работать <...> Работать
срочно мне трудновато”.
Это необходимый комментарий к тому, какими были обстоятельства
трудов Кузмина по Шекспиру. А сделал он немало. В вышедших за трагедиями двух томах комедий — тт. I и II — Кузминым переведены пять комедий! Он участвовал также в переводе хроники “Генрих IV” (т. III, 1937).
Еще им переведена “Буря”, но ее не будет в этом собрании: в т. VIII (1949)
помещен новый перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник, к этому времени постоянной сотрудницы А. А. Смирнова.
Смирнов, сам бывший человеком “серебряного века”, посетителем салонов и известным остроумцем (“Какой был остроумнейший causeur в мо1
лодости А. А. Смирнов” — вспоминала современница ) ценил Кузминапоэта, оставшегося последним из старшего поколения эпохи. Он был готов
загружать и загружать его материалом, особенно комедиями, поскольку
они ему “удаются гораздо лучше, чем трагедии” (из письма Г. Г. Шпету,
31.05.1934). И еще Смирнов в качестве работодателя ценил ответственность, нечастую в поэтах: “Одна из его очень милых черт — быстрота работы” (Г. Г. Шпету, 20.09.1933). Годом раньше (03.09.1932), в едва ли не
первом наброске плана издания, Смирнов записал: “Сонеты. Почти наполовину переведены Кузминым”.
В 1932-м “почти наполовину” сонеты переведены! Но на них быстрота
работы не распространялась. “Король Лир” и комедии заставили, видимо,
их отодвинуть, поскольку сонеты были для последнего тома, а комедии для
первых.
В результате остаются два важных вопроса. Успел ли Кузмин перевести сонеты полностью? Есть предположение, что успел (Т. Г. Щедрина.
С. 631). В комментарии к дневнику М. А. Кузмина есть цифра — 110. В собрании С. А. Венгерова их оказалось 89, переведенных по порядку, начиная с первого.
И второй вопрос: видел ли эти переводы Смирнов, начал ли работать с
ними? В опубликованных письмах и материалах об этом ничего не говорится, хотя он был крайне пунктуален и подробен. А в работе с переводами —
требователен, так сказать, невзирая на лица: поссорился с Анной Радловой, оставил в памяти литературной среды легенду, будто был крайне при-

[204]

“Над миром сжалься…”

ИЛ 8/2022

дирчив и несправедлив к переводам Бориса Пастернака. Придирчив? Да.
Но несправедлив — нет. Первая же публикация его внутренних рецензий,
осуществленная Б. С. Кагановичем (“Вопросы литературы”, 2013, № 2),
продемонстрировала дельность и точность редакторских замечаний.
Эти два вопроса: закончил ли Кузмин перевод сонетов и успел ли обсудить его с профессиональным экспертом-редактором — важны для верной оценки того, что мы теперь обрели. В любом случае находка безмерно
ценна. Сонеты Шекспира, давно ставшие фактом русской поэтической памяти в переводах С. Маршака, получили ли достойного ему соперника? Какой путь был найден или явил себя в творческом поиске?
А путь поиска, как показывают переводы, был действительно реальным. С первых сонетов Кузмин ищет стиль, не хочет погрузиться в затертый
жаргон переводной поэзии, пробует расширить лексический репертуар,
видимо, помня, что имеет дело с гением не только литературы, но и языка,
обладавшего легендарным (хотя отчасти преувеличенным) словарем.
Посмотрим, как этот поиск складывается с первых же сонетов. Кузмин,
судя по всему, переводил в той последовательности, как тексты располагаются в сборнике. Ниже публикуется первый цикл, так называемые procreation sonnets (“о продолжении рода” — 1—17). Предполагают (и это одно
из немногих предположений в отношении Шекспира, разделяемое если не
всеми, то очень многими), что этот цикл указывает на первоначально заказное происхождение сборника: молодой аристократ отказывается вступить в брак и не торопится оставить потомство. Семья заинтересована в
том, чтобы титул не остался бесхозным и, истощив остальные аргументы,
призывает поэта, поскольку молодой повеса — любитель новомодных сонетов. Независимо от того, кто из графов — Саутгемптон (наиболее вероятный претендент) или Пембрук (на всех остальных претендентов нужно
отнести не более процентов, чем на статистическую погрешность) был адресатом, у обоих в ранней биографии было обстоятельство, которое могло
послужить поводом прибегнуть к поэтическому убеждению — женить молодого аристократа. Оба в определенный момент отказались от брака с
найденной для них старшими невестой.
Такая биографическая гипотеза не противоречит лирическому сюжету,
вначале формальному, но постепенно захватывающему обоих и свидетельствующему о все более личном отношении между тридцатилетним поэтом
и двадцатилетним графом, который становится Другом в качестве адресата сонетов.
Не могу сказать, что с первых же строк перевод убеждает в том, что перед нами — безусловная удача. Скорее наоборот, но зато у переводчика
есть ощущение трудности, которую предстоит побороть. Он дерзко заявляет это первым же несколько странным — и уместным ли? — словом “приплод”. Ведь речь идет о продолжении аристократического рода, а не о любимом английском сельхоззанятии — разведении овец!
Что в оригинале? Нужно сказать, что был ли этот сонет написан первым
или поставлен на открытие сборника позже, но он чрезвычайно уместен в

From fairest creatures we desire increase,
That thereby beauty’s rose might never die,
But as the riper should by time decease,
His tender heir might bear his memory

Вслед за словом fair тему брака Шекспир заявляет библейской аллюзией на слова Господа к Адаму и Еве: “...increase and multiply”. “И благословил их Бог, говоря: плодитесь и размножайтесь” (Быт. 1:28). Это лексическое соседство позволяет предположить, что в сонетах сразу же
“библейский завет дается в эстетизированной форме” [Vendler]. Поскольку слово increase отсутствовало в переводе основной в XVI в. англиканской
Библии (Bishops’ Bible), но было употреблено в католическом варианте
Библии, то в этой аллюзии можно видеть почтительный знак в сторону семейства юного графа Саутгемптона, чей отец был заключен за папизм в
тюрьму, где и умер в 1581 году.
Еще одну подсказку можно усмотреть в розе как символе красоты, важном в католической символике, и одновременно бывшей тюдоровской эмблемой. Говоря о прелести, сопутствующей юности, уподобляя ее весне,
Шекспир прибегает к эпитету, который в современном употреблении имеет отрицательный оттенок слишком яркой, вычурной красивости — gaudy,
однако в данном случае негативный смысл отсутствует. Аргумент о необходимости продолжения рода вполне в согласии с сонетной стилистикой
представлен в первом сонете в последовательном метафорическом ряду.
Кузмин уловил необычность и ассоциативную глубину в слове increase,
но соприродная архаика Книги Бытия отозвалась у него только снижением. К тому же “приплод” в первой строке плохо сочетается с “отпрыском”
в четвертой. Это те полюса, которые присутствуют в тексте оригинала, но
которые переводчику нужно примирить в рамках лексической системы
текста. Пока не получилось решить поэтическую задачу, но в целом получилось — небанально и с ощущением переводческого поиска, который
еще раз будет подтвержден экспериментом с повтором (ведь Шекспир так
любит в сонете лексические повторы) по-русски редкого слова: прожора — пожрет. Да, именно об этом речь в первом цикле — о прожорливом
времени, которое в дальнейшем буквально отзовется переводом из “Метаморфоз” Овидия в первой строке сонета 19 — Devouring Time. Там вновь у
Кузмина будет “прожора”, объясняя образно-лексическое предварение в
сонете 1.
Первые восемь сонетов у Шекспира представляют своего рода пробег
по клавиатуре метафорических значений. Ренессансный сонет — жанр
метафорического слова, и Шекспир как бы пробует инструмент, примеряя
аргументы в пользу брака, выбрав для доказательства одну мысль: то, что

[205]
ИЛ 8/2022

Игорь Шайтанов. Михаил Кузмин — переводчик шекспировских сонетов

этой роли: он знаменательно открывается словом, ключевым в образной
системе шекспировских сонетов — fair. В нем сходится весь спектр значений того, что заслуживает похвалы и восхищения, будучи одновременно
добрым и прекрасным, т. е. совершенным во всем:

[206]

“Над миром сжалься…”

ИЛ 8/2022

сегодня прекрасно, будет уничтожаться во времени, но может иметь спасительное продолжение в потомстве.
Часто метафора развертывается в пространстве одного катрена, чтобы
затем смениться другой. В сонете 2 за военной метафорой морщин-траншей следует образ скрытого клада, который разрешится подведением бухгалтерского итога утрат и обретений. Третий сонет — зеркало с отражением прекрасного лица, которое, когда его покроют морщины, может вновь
отразиться в лице потомка. Эта метафора не раз повторится и станет одним
из устойчивых метафорических мотивов в сборнике.
Сонет 4 пронизан сквозной метафорой мотовства, которому нечего будет представить на последний аудит. Кузмин удачно включился в игру оксюморонными обращениями: прекрасный скряга, процентщик праздный, — лишь в первой строке утратив необходимый для финансовой
метафоры смысл: прелесть тщетная. Смысл здесь не в тщетности, а в мотовстве, растрате, как и переведет С. Маршак: растратчик милый.
Изящный сонет 5 непосредственно вводит один из центральных мотивов — тирана-Времени (never-resting time), от него можно спастись, подобно розе, чей аромат бывает сохранен заключенным между стеклянных
стенок сосуда. Сонет 6 подхватывает природный образ, первый раз в сборнике давая пример тесного примыкания сонетов в их взаимном притяжении. Однако продолжение предполагает резкую смену — мотив цветочного аромата в финале перебивается метафорой займа и долга.
Природная метафора седьмого сонета — триумфальное восхождение
солнца на небосклон и его невидимый миру закат. И далее в сонете 8 еще
один устойчивый мотив — длящейся музыкальной мелодии. Эти два сонета, связанные с метафорами природы и музыки ближе поэтическому сознанию и музыкально естественны в исполнении Кузмина.
Что касается сонета 9, то его перевод получился очень неловким. Мне
кажется, потому, что Кузмин почувствовал в нем стилистический подвох, но
не различил его. А это первый сонет, где поэтическая дидактика у Шекспира сменилась остроумием, куда более доходчивым для двадцатилетнего
аристократа. Шекспир позволил себе улыбнуться по поводу исполняемого
им заказа, что не замечают не только русские переводчики, но и в большинстве случаев английские комментаторы, как бы допуская в качестве
серьезного аргумента, будто юный повеса не женится только потому, что
страшится вдовьих слез. Не замечая этого подвоха, его порой относят к
слабейшим в сборнике, в то время как здесь под улыбкой едва ли не в первый раз обнаруживает себя личное отношение поэта к адресату. (Мне приходилось писать об этом сонете подробнее, см.: Игра остромыслия в ренессансном сонете // Вопросы литературы, 2017, № 6).
Предоставив читателю самому проследить, как поэт совершенствует,
изощряя, метафорическое мастерство и как за ним следует переводчик, обратим внимание еще только на один текст, считающийся первым лирическим шедевром в сборнике, — сонет 15. Здесь впервые меняется центральный мотив сборника — обещание поэтом вечности, дарованной красоте

Друга. Первоначальный заказ теперь отходит на второй план — не в потомстве обретет Друг вечность, а в стихах Поэта, пока еще прямо не названных, но подразумеваемых.
Этот лирический шедевр Кузмин почему-то решил превратить в поле
для звукового эксперимента — на неточность рифм в четных строках (в
нечетных все в полном порядке): полноту — вручены, кляня — следа, красоту — тьму... Оригинал к этому ни в малой мере не побуждает, отмеченный очень простыми и правильными созвучиями. Что это — эксперимент
или знак незавершенности работы? Выглядит как эксперимент, когда в катрене (четверостишии) фактически существует лишь одна рифма — нечетных строк.
Если это и эксперимент, то далее он не продолжен, носит разовый характер. И почему именно в этом сонете, построенном как метафорический
аргумент на тему всеобщности увяданья и кратковременности бытия, Кузмин повторяет перекликающиеся зачины строк, но сбивает их строгую логику? В оригинале: when — when — then; в переводе: когда — тогда —
когда.
Присущей сонетному жанру стройностью аргумента, доказательностью
метафор и пронзительностью лиризма перед лицом прожоры-времени Кузмин овладевает постепенно, идя путем проб и ошибок. Он экспериментирует с формой, подыскивая к ней верный ключ. Жаль, что сборник, судя по
всему, не был переведен до конца и творческий поиск не завершен. Кузмин в своем переводе остановился, чуть не дойдя до двух заключительных
циклов или даже частей сборника: “сонетов 1603 года” (104—126) и стихов, обращенных к Смуглой леди сонетов (127—154). Однако и сам опыт
замечательного русского поэта, принявшего участие в переводе шекспировских сонетов, — драгоценен.

[207]
ИЛ 8/2022

Приплода ждем от милого созданья,
Чтоб роза красоты не умерла,
Но в пору зрелости и увяданья
Свой отпрыск памяти передала.
С тобой помолвлен твой же светлый взгляд
Себя питает пламень одинокий,
Там сеешь голод, где плоды царят,
Враг сам себе, к своей красе жестокий, —
Ты должен украшеньем миру быть,
Глашатай юный праздничной весны,
Тебе же любо цвет свой хоронить,
Лишь скупости щедроты отданы,
Над миром сжалься, ведь прожора год
Твой гроб с тобой как должное пожрет.

Уильям Шекспир. Сонеты

I

II

[208]
ИЛ 8/2022

Когда тебя осадят сорок зим,
Траншеей взрыв все поле красоты,
И платье юности, что ныне зрим,
Окажется отрепьем нищеты, —
Ответить на вопрос: где вся краса?
Где все сокровища цветущих лет?
“Его хранят потухшие глаза” —
Позорный будет и пустой ответ.
Куда б имело большее значенье,
Когда б сказал: ребенку поручаю
Свести расчеты годам в извиненье,
Его красой свою я утверждаю.
Так в старости ты был бы вновь рожден
И крови хладный ток воспламенен.

III
Вот зеркало. Взгляни — и ты узнаешь
Когда лицу меняться не дозволишь
И обновления не испытаешь
Какую-нибудь мать ты обездолишь.
Где те красавицы, чья целина
Твоим трудом могла бы пренебречь
И чья душа безумьем так полна,
Чтоб, лишь себя любя, свой род пресечь.
Ты — отраженье матери, в тебе
Она цветет, к Апрелю возвращаясь,
И ты бы мог в окно, назло зиме,
Смотреть, златой порою восхищаясь.
Так проживешь без памяти живой,
Уйдет с тобой безбрачным образ твой.

“Над миром сжалься…”

IV
Ты, прелесть тщетная, зачем расход
На самоё себя по всем статьям?
Природа не дарит, а в долг дает
Тому лишь щедрая, кто щедр и сам.
Прекрасный скряга, злоупотребленье
Так расточительно себя дарить.
К чему, процентщик праздный, накопленье
Огромных сумм, когда нет воли жить,
Имея дело лишь самим с собою,
Своею красотою ты обманут,

Когда ж природа позовет к покою,
То все счета навеки в вечность канут,
Без пользы красота с тобой уйдет,
А с пользою — закончить может счет.

[209]
ИЛ 8/2022

V
Ведь время, что работало так рьяно,
Чтоб милым зрелищем глаза пленить,
Легко исполнит должность и тирана
И может красоту красы лишить.
Оно не ждет, оно за летом вслед
Ведет зимы недружелюбной пору.
Замерзнет сок, живящей силы нет.
Один лишь снег бесплодный виден взору.
И если б лета живописный сок,
Как жидкий пленник, не жил бы в стекле,
Плод пережить бы красоты не мог
И непомянутый исчез во тьме.
Но собран цвет. Пускай зима спешит,
В нем — та же сущность, изменен лишь вид.

VI

VII
Глянь: на востоке подняла заря
Главу пылающую, и в ответ,
Приветствуя священного царя,
Глядят все взоры на рожденный свет.

Уильям Шекспир. Сонеты

Не позволяй руке зимы суровой
Коснуться лета раньше полноты.
Фиал наполни прелестию новой,
В одно собрав все силы красоты.
Такому росту не грозит запрет,
Охотно все готовы заплатить,
Произведя опять себя на свет, —
Десятку в десять раз счастливей быть
И в десять раз счастливее тебя.
Кто десять раз тебя уж повторят,
Что может смерть, когда ты, уходя,
Оставишь жизни поколений ряд?
Не будь упрямым: ты ведь слишком мил,
Чтоб быть наследием одних могил.

[210]
ИЛ 8/2022

Крутую одолела высоту,
Подобно юности в ее убранстве;
Глаза людей все чтут его красу,
Следя за золотом воздушных странствий,
Но вот с высот усталым колесом,
Как в склоне лет колеблет путь дневной,
Вниманья не находит уж ни в ком,
Все взоры целью заняты иной.
Так ты, мой друг, свой полдень истончив,
Умрешь забытым, сына не родив.

VIII
Сам музыка, зачем ей грустно внемлешь,
Свет любит свет, краса — не враг красе.
Зачем что любишь ты с тоской приемлешь
Зачем тоска так нравится тебе?
И если стройных струн согласный звон
Тебе напевом оскорбляет слух,
Так это потому, что шепчет он:
— Что холостеешь, к убежденьям глух?
Взгляни: одна струна — другой подруга,
Звучат совместные одна в одну,
Как будто здесь дитя, отец, супруга
Слились в одну звучащую семью,
И песнь без слов, различна, но едина
Поет, кто одинок, тому кончина.

“Над миром сжалься…”

IX
Не из боязни ли уж вдовьих слез
Ты тратишь жизнь свою, плода свободный?
Когда умрешь, а отпрыск не пророс,
Заплачет мир, как над женой бесплодной.
Мир будет вдовствовать и слезы лить,
Зачем твой образ в мир ты не простер?
Простой вдове всегда дано ловить
Во взглядах детских мужа милый взор.
Заметь: ведь то, что в мире тратит мот,
Сменив лишь место, мир увеселяет,
Кто ж портит красоту, на век берет,
Не пользуясь, держатель разоряет.
И ближнего не любит тот, кто сам
Себе убийственный наносит срам.

Х
Фу, стыд! Отрекся от любви не ты ли,
Коль для себя не сделал ничего?
Лишь захоти — и многие б любили.
Но ленно — сам не любишь никого,
Ты одержим такою злобой дикой,
Что сам во вред себе напряг старанье,
Стремясь разрушить храм красы великой,
Когда восстановлять — твое заданье.
Смени желанье, мненье измени,
Любви превыше злоба неужели?
Всю прелесть черт и благостность свою
Ты должен оправдать теперь на деле.
Создай себя, хоть из любви ко мне
Продли красу в своем или в себе.

[211]
ИЛ 8/2022

XI
Как быстро склон, так быстро новых сил
Побеги увидал бы, удаляясь,
И кровь, что юности ты расточил,
Своей назвал бы, с юностью прощаясь.
Там — мудрость, красота живет и дети,
А тут — безумье, дряхлость, хладный склон.
Все думай так — чрез шесть десятилетий
Мир был бы дочиста опустошен.
Всем не дано природой быть творцами,
Пусть дико и бесследно погибают,
Но ты так оделен ее дарами,
Тем щедрость долг, кто щедро получают.
В тебе Природой создана печать,
Чтоб оттиски плодить, а не молчать.

Когда часы мне время возвещают,
Сиянье дня во мрак уж перешло,
И вижу, как фиалки увядают,
А средь кудрей блеснуло серебро,
Когда смотрю, что сталось с деревами,
Что тень стадам давали в знойный жар,
И зелень летнюю, связав паками,
Уносят, поседевшую, в амбар, —
Твоей я озабочен красотою,
Что времени изъяны также ждут, —

Уильям Шекспир. Сонеты

XII

[212]

Исчезнет прелесть вся сама собою,
Когда другие рядом подрастут.
Что от косы нас времени избавит?
Одно потомство дело тут поправит.

ИЛ 8/2022

XIII
Когда б собой остался! Но собою,
Любовь, ты будешь, лишь пока живешь,
К концу готовься, что перед тобою:
В другом свое подобье обретешь.
Красу в аренду взял, нужны причины,
Чтоб договор был более велик.
Себя найдешь после своей кончины,
Дав в милом отпрыске свой милый лик.
Допустит кто, чтоб рухнул светлый дом,
Который надо прочно укрепить
На время, как зима пойдет кругом
И ветр мертвящий станет дико выть?
О, только мот. Мой друг, и у тебя
Отец был. Сыну дай в отцы себя.

XIV

“Над миром сжалься…”

Мне для сужденья звезды не нужны,
Хоть астрономия меня влечет,
Но не предсказываю я судьбы,
Заразы, голода, войны, погод.
Не знаю, что сейчас произойдет,
Кого настигнет вечер, дождь и гром,
Как дело у властителей пойдет, —
Мне небеса не говорят о том.
В глазах твоих все знание таится
(Вернее звезд), и можно проследить,
Красе и чести дать обогатиться,
Когда себя решишься утвердить.
А нынче — такое предсказанье:
С твоим концом — красотам увяданье.

XV
Когда я вижу, что всему дана
Одна минута зрелой полноты,
И все в миру — лишь видимость одна,
Ключи которой звездам вручены,

Что люди прозябают, как растенья,
Все то же небо славя и кляня:
Хвастливы с юности вплоть до паденья
Уходят, не оставив и следа, —
Тогда, поняв непрочность всех вещей,
Пышней я вижу вашу красоту,
Когда стремится смерть и время с ней
Ваш юный день свести в глухую тьму.
Любя вас, времени я вызов шлю,
Что в вас возьмет она, восстановлю.

XVI
Ужели лучшего вам нет пути,
Как спорить с кровожадными годами,
Ужель себя от гибели спасти
Моими думаете ли вы стихами?
Достигли вы счастливой высоты
И ни один из девственных садов,
Приняв от вас живучие цветы,
Портрет вернейший повторить готов.
На жизнь рисунок жизни лишь похож,
Пред кистью той мое перо — бледно.
Пусть ценен изнутри, извне хорош —
В глазах людей живым быть не дано.
Отдав себя, вернете жизнь назад,
Создав себя на собственный свой лад.

XVII
Кто в будущем поверит тем стихам,
Где по заслугам честь вам воздана?
А, видит бог, — они надгробный храм,
Где только часть красот заключена.
Когда б мог выразить всю прелесть глаз
И перечесть число очарований,
Сказали б: лжет поэт на этот раз,
Земному с небом стольких нет касаний.
И пожелтев, листки мои с годами
Сойдут за вздор, как бредни стариков,
И похвалы, заслуженные вами,
За стих надутый устарелых строф.
Живи дитя от вас в грядущих летах,
Вдвойне вы жили б: в сыне и в сонетах.

[213]
ИЛ 8/2022

In memoriam

Алексей Цветков
[214]
ИЛ 8/2022

© Владимир Эфроимсон. Фото

Молоток и болты
Никогда не следует забывать, что
homo sapiens — это самоназвание.

[215]

1
Был такой древнегреческий философ Ксенофан, по совместительству богослов — в ту пору эти профессии еще не были
разделены. Даже тем, кто почти ничего о нем не знает, может
быть, попадалось на глаза его изречение о том, что, если бы
лошади придумали себе Бога, он бы выглядел как лошадь.
С тех пор прошло много времени, и Бог умер — по крайней мере, для философов, которые, за исключением кучки упрямцев, больше не рассматривают это поле как платформу
для нетривиальных умозаключений. Но лошадь осталась, и
эта лошадь — мы с вами, потому что, даже в отсутствие всесильного трансцендентного копытного, мы по-прежнему, и
даже убежденнее, чем когда-либо, полагаем себя вершиной
эволюции и асимптотической осью всей онтологии. Это примерно то же, что и пресловутый “венец творения”, только
творец теперь остается за скобками.
В известном смысле такая ситуация контринтуитивна, потому что с XV века в нашей культуре и самосознании происходит так называемая коперниковская революция — медленная,
но, казалось бы, необратимая. В какой-то момент мы поняли,
что наша планета не является центром Вселенной, что она
вращается вместе с другими вокруг звезды, а сама эта звезда —
не особо примечательное небесное тело, расположенное на
окраине одной из миллиардов галактик, тоже вполне обыкновенной. А если взять биологический ракурс, то здесь мы тоже
не итог последнего дня творения, увенчавший семидневный
tour-de-force, и не верхушка дерева биологического прогресса, а просто одна из его ветвей — в короткой перспективе доминантная, но в более продолжительной, похоже, чреватая
гибелью всей биосферы. Параллельно воображаемый стержень прогресса был изъят и из истории, в которой мало кто
видит сегодня вектор восхождения. История больше никуда
не движется, а просто происходит. Человек, как мы его понимаем, вроде бы перестал быть осью и смыслом Вселенной.
Описание этой вялотекущей революции сегодня предваряет многие книги по истории науки, мы видим в ней залог

© Алексей Цветков, наследники, 2022

Алексей Цветков. Молоток и болты

ИЛ 8/2022

[216]

In memoriam

ИЛ 8/2022

правильности нашего взгляда на реальность — по крайней мере, те из нас, кто еще верит в возможность такой правильности и в саму реальность. Истина, пусть в несколько наивном
понимании, опирается на “теорию соответствий” — веру в то,
что данные нашего восприятия соответствуют чему-то в объективной реальности, которая существует и о которой мы
вправе что-то утверждать без риска впасть в полную бессмыслицу. Сегодня мы, по крайней мере наиболее просвещенные
из нас, уверены, что лошадь, чей образ и подобие мы якобы
собой представляем, изгнана из наших представлений об устройстве мироздания.
И однако это не совсем так — вернее, совсем не так. Пресловутая революция провалилась, а антропоцентризм, утратив свое религиозное оформление, по-прежнему доминирует
в наших взглядах. И в каком-то смысле виной всему — вспышка энтузиазма в эпоху Просвещения по поводу наших интеллектуальных и моральных качеств, то есть как раз изнанка того стимула, который и спровоцировал саму революцию.
Соблазном послужило освободившееся место Бога. Это
была как бы вакансия, которую очень не хотелось оставлять
пустой, и главный претендент для многих казался очевидным. Одним из первых уверенно выдвинувших этого кандидата стал немецкий философ Людвиг Фейербах, сегодня вполне забытый, но в свое время достаточно популярный. Его
учение, антропологизм, поместило на трон владыки мира все
человечество в целом — с явными религиозными атрибутами,
хотя впоследствии Фейербах впал в марксизм и даже в вульгарный материализм. Француз Огюст Конт создал целый
сонм светских святых, по его мысли величайших представителей человечества, которым оно предположительно должно
поклоняться в специальных храмах. Дальше всех пошел
Фридрих Ницше, самый известный глашатай смерти Бога.
Человек, по его мысли, есть нечто, что следует превзойти, на
смену ему должна прийти раса сверхлюдей с новой моралью
взамен религиозной: кандидат еще не объявился, но мы —
часть маршрута, и маршрут выбран верный.
Это были провозвестники, а настоящую канонизацию взяла на себя массовая культура. Научная фантастика на взрыве
своей популярности заселила космос гуманоидами, даже если
им намеренно уродовали экстерьер ради видимости диверсификации: на лицо ужасные, добрые внутри — или, наоборот,
недобрые, но все равно на наш человеческий манер, охотники до чужих ресурсов или вообще садисты, разумные расы,
бороздящие Вселенную с целью завладеть нашими садовыми
участками и пломбиром. И хотя в целом научная фантастика

[217]
ИЛ 8/2022

Алексей Цветков. Молоток и болты

сегодня сходит со сцены, уступая место фэнтези, от нее уцелел жанр космической оперы, в котором за антропоморфность персонажей уже даже нет надобности извиняться.
Наука и массовая культура — совершенно разные вещи.
Первая рекомендует прививаться от инфекции, вторая шарахается от этой мысли. Первая уверена в достоверности биологической эволюции, вторая больше склоняется к библейской гипотезе творения. Первая стремится к максимальной
объективности, вторая ссылается как на авторитет на мнение
тещи или случайного пассажира в автобусе. И тем не менее в
данном случае они совпали: гуманоидный тип развития по
умолчанию принимается как стандартный, а то, что мы называем цивилизацией, — неизбежным способом восхождения к
неким вершинам, со сферой Дайсона в качестве маяка на
этом пике. Странно, что никому пока не пришло в голову
выйти за пределы сферы Дайсона, например, взять в кожух
целую галактику и управлять изнутри всей наличной энергией и самим вакуумом.
Под гуманоидным типом развития я не обязательно имею
в виду две ноги, две руки и прическу по моде сезона — этот
тип симметрии, вполне возможно, стал на Земле доминирующим после какой-нибудь из глобальных катастроф, когда у него вымерли соперники. До поры до времени мы были здесь
просто одним из видов смышленых обезьян, и нас вполне
могла списать в архив та же эволюция, которая именно так
поступила с другими. Так или иначе, Дарвину не удалось освободить нас полностью от комплекса превосходства над всеми
другими существами, завещанного библейским напутствием
Бога: “наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте
над рыбами морскими и над зверями, и над птицами небесными, и над всяким скотом, и над всею землею, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле”. Собственно говоря, это
ведь тоже один из аспектов идеологии Просвещения — оно
отняло у нас провозглашенный Богом мандат, но вручило
нам светильник разума, который по умолчанию был мандатом, врученным самой природой, и даже Дарвин не помрачил этого сияния. От обезьян мы унаследовали конечности и
челюсти, может быть, какие-то дефекты нрава и дурные
ужимки, но разум стал нашей бесспорной монополией и возвышает нас над всем “неразумным” животным миром — в наших собственных глазах, конечно.
Такое реформирование мандата осталось фактически незамеченным для нас самих: хотя мы не устаем твердить о смирении, внушенном нам Коперником и его душеприказчиками, хотя мы согласились, что эволюция — куст, а не дерево,

[218]

In memoriam

ИЛ 8/2022

уверенность в том, что именно мы и нам подобные удостоены
в этой Вселенной главного приза, укоренилась в нас бесповоротно. Во избежание назойливых подстрочных примечаний
сразу объявлю, что я здесь критикую исключительно тех, в чьи
ряды зачисляю и себя, то есть признающих достоинства разума и верящих в закон исключенного третьего, а не приверженцев религий или вообще циничных релятивистов, с которыми
спорить — пустая трата времени.
Свидетельства того, что революция фактически ушла в песок, повсеместны, хотя мы почему-то не собираем их воедино
и уклоняемся от неизбежного вывода. Прежде всего, даже после всех упоминаний смерти Бога, нельзя отворачиваться от
того факта, что религии никуда не исчезли, что в последние
десятилетия они даже стали более заметным фактором в эволюции нашей цивилизации, и как минимум три из них, так
называемые авраамические, по-прежнему твердо считают,
что человек — вершина творения, следующая ступень после
самого Творца, рангом даже выше ангелов, а между ним и всеми другими проявлениями органической жизни пролегает
все та же пропасть. Все, что не мы — это наша еда.
Более того, случаются попытки примирения науки и религии, в том числе со стороны признанных ученых, контрабандой протаскивающих антикоперниковские идеи в передний
ряд. Очевидный пример — “непересекающиеся магистерии” известного биолога-популяризатора Стивена Джея Гулда, согласно которому наука изучает временное и случайное, а религия —
необходимое и вечное, у них просто разные предметы, и они
друг другу не вредят. Но религия постулирует наше превосходство в этом мире, а наука в принципе его отрицает. К тому же
наука — удел избранных, с каждым годом все более высокоученых и непонятных, а религия доступна каждому, хотя бы в конспективном варианте. И в отличие от науки, которая объясняет немногое и непонятно, религия объясняет понятно и все.
Религия в результате побеждает — там, где ей недостает аргументов, она берет общедоступностью. О том, что она одерживает победу над Коперником, свидетельствует наш неустанный поиск аналогов в видимой Вселенной, программы SETI и
METI, ориентированные на обнаружение других приверженцев закона исключенного третьего, потому что не может же
быть, чтобы мы, такие замечательные, были в этой Вселенной
одиноки. Может показаться, что это противоречит библейскому нарративу, но это лишь противоречие в деталях, в то время
как доминирующий принцип превосходства сохраняется. Если бы слоны учинили межгалактический поиск других хоботных, полагая, что лучше уже ничего не придумать, мы бы умер-

ли со смеху. Но сами мы вполне уверены, что наш критический
рационализм — венец эволюции, даже если вслух об этом человеку с ученой степенью говорить не совсем прилично. Свой отряд млекопитающих мы без ложной скромности назвали “приматы” — от латинского слова primus, “первый”, но неплохо бы
отыскать хотя бы вторых, чтобы поделиться с ними нашей радостью. Пока что мы не обнаружили никого, тем более никого
с нужной нам квалификацией, и хотя время от времени то или
иное научное светило провозглашает, что уже почти вот-вот,
максимум лет через семь, — это упорное ответное молчание,
silentium universi повергает нас в уныние. Где же они, все наши?

[219]
ИЛ 8/2022

“Где они все?” — это вопрос, который задал выдающийся физик Энрико Ферми, приблизительно прикинув, сколько может
быть во Вселенной планет, на которых развилась разумная
жизнь. Но если и развилась, то явно не торопится протягивать
нам руку дружбы. Отсюда — так называемый “парадокс Ферми”, кажущееся, но, может быть, и реальное отсутствие во Вселенной равных нам или даже превосходящих нас по интеллектуальному развитию — насколько можно судить по отсутствию
сигналов с их стороны или нежеланию отвечать на наши.
В вычислениях Ферми, пусть даже крайне приблизительных, была брешь, которая фактически сводит их на нет и которую, к моему удивлению, кажется, никто до сих пор не отметил. В любом статистическом вычислении учитывается
процент возможной ошибки, большинство из нас знакомо с
этим понятием по опросам общественного мнения. Допустим,
у нас есть два кандидата в президенты, и опрос показывает, что
кандидат A набирает 58 процентов, а кандидат B — 42, в пределах статистической ошибки 3 процента. Поскольку разница в
показателях значительно больше трех, мы можем с известной
уверенностью утверждать, что A, скорее всего, победит. Но если у A — 51, а у B — 49, наш результат не позволяет нам никакого вывода, потому что разница меньше вероятной ошибки. А
если хотя бы один параметр в наших исходных данных совершенно произвольный, вычисление становится просто бессмысленным. И такого параметра в подобном вычислении не
избежать.
Ферми, по дошедшим до нас свидетельствам, делал свои
подсчеты на салфетке во время ланча в лаборатории в Лос-Аламосе в штате Нью-Мексико, где он вместе с другими учеными
был участником проекта “Манхэттен” по созданию атомной
бомбы. Впоследствии американский астроном Ф. Д. Дрейк

Алексей Цветков. Молоток и болты

2

[220]

In memoriam

ИЛ 8/2022

формализовал это вычисление, и с тех пор оно называется
уравнением Дрейка. Оно представляет собой простое произведение нескольких вероятностных параметров, таких как
примерное количество в галактике звезд с планетами, среднее
количество планет у такой звезды, количество планет, пригодных для существования жизни и т. д., а результат — вероятность существования развитой цивилизации, способной к контакту. Большая часть этих параметров нам примерно известна
и год от года уточняется.
Но в их числе есть как минимум один, вероятность которого нам не только неизвестна, но и вряд ли когда-нибудь будет известна, поскольку живем мы все-таки не в космической
опере. Я имею в виду вероятность возникновения разумной
жизни — то есть разумной в нашем понимании, в смысле владения алгеброй и айфонами. Дело в том, что нам пока что известен только один такой случай, а именно наш собственный.
И никаких умозаключений на основе этого единственного
случая мы делать не можем.
Наша наука основана на методе познания, который называется индукцией — на обобщении повторяющихся событий и результатов. Допустим, мы сидим под яблоней и нам на голову падает яблоко. Для радикального умозаключения пока рановато,
но, когда упадет второе, а за ним третье и т. д., мы постепенно
приходим к выводу, что сорвавшееся с дерева яблоко неизменно летит вниз, а не вверх или вбок. Это еще не закон Ньютона
в его точной формулировке, но мы это знаем так или иначе, это
делает возможной нашу жизнь на Земле и само существование
той Вселенной, к которой мы привыкли. Но индукция ни в коем случае не имеет математической точности, и никакой гарантии, что яблоко вдруг не полетит в сторону (допустим, в силу
крайне маловероятных квантовых флуктуаций), у нас нет.
В целом индукция — вполне надежный компас и для повседневной жизни, и для науки, но она предполагает повторяющиеся события, и чем они многократнее, тем она точнее
(мне возразят Юм с Расселом, но сейчас не до них). Ее, однако, не надо перенапрягать. Допустим, вы выходите на некий
перекресток в достаточно безлюдное время суток и видите
лежащую под деревом стодолларовую купюру. Делать из этого вывод, что жизнь удалась, бросать работу и просто ходить
туда каждый вечер за новым взносом крайне преждевременно. Из единичного случая индукции не высосешь. Конечно,
легко догадаться, что не один такой растяпа на свете теряет
на улице деньги, можно выдвинуть предположения о частоте
потерь и о количестве всех перекрестков и неперекрестков,
где такое случается, и получить в итоге какую-то крайне мик-

[221]
ИЛ 8/2022

Алексей Цветков. Молоток и болты

роскопическую вероятность возможной красивой жизни. Но
даже эта микроскопическая вероятность неизмеримо больше, чем вероятность другой разумной в нашем понимании
жизни, потому что нам известен только один-единственный
случай, а все другие — пока что плод необузданной фантазии.
Дело в том, что до сих пор у нас под рукой только одна планета, на которой удовлетворены все параметры, необходимые для решения уравнения Дрейка. Можно взглянуть на
проблему под другим углом: есть ли на самой планете хоть какие-то дополнительные данные, которые можно было бы сюда подшить? Но их нет. Жизнь существует на Земле уже как
минимум четыре миллиарда лет. Динозавры были доминирующей группой животных на протяжении ста пятидесяти
миллионов лет, муравьи (к муравьям я еще вернусь) появились сто миллионов лет назад и сегодня живут практически
везде, но ни те ни другие не изобрели ни алгебры, ни айфона.
Человек и его человекообразные предки появились каких-нибудь миллиона два лет тому назад и, с учетом нашего поведения, вряд ли долго продержатся. Есть основания усомниться
в том, что это вообще оптимальное направление для биологической эволюции.
И однако все наши поиски в этой Вселенной направлены
именно на обнаружение подобных нам изобретателей алгебры. Одной рукой мы признаем, что эволюция не имеет пика и
магистрального направления, от слабого развития к сильному.
В это же время другой рукой мы подразумеваем, что мы как раз
и есть магистральное направление и именно такой пик, хотя и
не обязательно самый высокий в мироздании, и мы ищем
именно такие пики, экстраполяцию нашего собственного развития, с их сферами Дайсона, которые мы же и придумали.
Ферми в своих вычислениях имплицитно исходил из антикоперниковских соображений: мы — высшая форма разумного
существования, Вселенная принадлежит нам. Разумеется, кто
Ферми, а кто я, но разве трудно здесь разглядеть пример циркулярного мышления, где вывод заложен в предпосылке?
Это вовсе не значит, что Вселенная необитаема — для того чтобы в этом убедиться, нам надо освободиться от своего
высокомерия и просто посмотреть вокруг. На этой планете
мы единственные, кому посчастливилось изобрести алгебру,
но далеко не единственные ее обитатели. В то же время наша
уникальность в этой биосфере, развивавшейся миллиарды
лет, могла бы послужить намеком, что именно наш тип разума может оказаться далеко не типичным.
Такая мысль приходила людям в голову, но, как правило,
не ученым, а писателям-фантастам, хотя и немногим. И это

[222]
ИЛ 8/2022

понятно: ученым просто нечего делать с таким предположением, лежащим далеко за пределами нашей физики и математики, писатель тут куда свободнее. Интересно, что идея неуглеродного разума, не очень совместимого с нашими
дискурсами, посетила известного астрофизика Фреда Хойла,
который выдвинул ее в фантастической повести “Облако”.
Но в своей профессиональной сфере он, конечно же, не мог
обнаружить никаких подступов к ней.
Но как раз эта идея стала центральной в творчестве, может
быть, крупнейшего фантаста прошлого века, Станислава Лема, именно ей он посвятил целый ряд своих главных произведений: “Солярис”, “Глас Господа”, “Фиаско” и т. д. Он пытается художественными средствами изобразить варианты разума,
не похожие или даже совершенно не похожие на наш, и если в
“Солярисе” “разумный” океан вроде бы еще пробует (или кажется, что пробует) найти способы контакта с человеческими
пришельцами, в реальности лишь травмируя их, то в “Гласе
Господа” люди просто бессильны перед лицом вести из космоса, которая совершенно не имеет нас в виду и нам не по зубам.
Но даже у фантаста возможности в этом направлении строго
ограничены, Лем в конечном счете переключился на спекулятивную эссеистику, тем самым явно сузив свою аудиторию.
К настоящему времени предложены уже десятки различных способов решения парадокса Ферми, в том числе довольно оптимистических с нашей точки зрения. И однако наиболее вероятной представляется версия, согласно которой
разумная жизнь нашего типа как минимум чрезвычайная редкость в этой Вселенной — я, впрочем, не хочу настаивать на
том, что она уникальна, поскольку это было бы проявлением
все той же гордыни, присущей лошади Ксенофана. Редкость
не потому, что такое решение следует из каких-то фактов с
достаточной логической строгостью, а потому, что мы исходим из ложных посылок, отобранных нами в нашу же пользу.

In memoriam

3
Будем пока считать, что попытка Ферми оценить вероятность распространения во Вселенной разумной жизни несостоятельна — просто потому, что у нас нет достаточных исходных данных для этого и, по ряду причин, мы эти данные
вряд ли когда-нибудь получим. Но есть и другой подход —
оценка невероятности в свете уже имеющихся у нас данных.
Ученые установили, что ряд параметров, лежащих в основе
нашей Вселенной, уникален в том смысле, что, если бы хоть
один из них отклонился от нынешнего значения на ничтожно

[223]
ИЛ 8/2022

Алексей Цветков. Молоток и болты

малую величину, Вселенная резко отличалась бы от той, которой мы являемся свидетелями. Не углубляясь чрезмерно в эту
физику, можно утверждать, что в такой Вселенной, например,
не могли бы существовать атомы, тяжелые элементы, звезды,
галактики, а в конечном счете и сами молекулы, лежащие в основе жизни. И однако мы присутствуем именно в такой Вселенной, где все это не только возможно, но и существует — достаточно посмотреть вокруг. Эта ситуация получила название
антропного принципа, от греческого anthropos — “человек”, поскольку мы реально существуем в этой Вселенной, вероятность
существования которой ничтожно мала, и можем ее наблюдать,
тогда как ни в какой другой это не было бы возможно ввиду отсутствия наблюдателя. Уникальна в этом случае и конструкция
Вселенной, и наличие в ней наблюдателя.
Существуют два способа толкования этого обстоятельства. Согласно так называемому слабому антропному принципу,
мы имеем дело с чистым случаем: коль скоро мы оказались
именно в этой Вселенной, какова бы ни была ее маловероятность, мы и выступаем в роли наблюдателей, тогда как в любой другой, независимо от факта ее существования или несуществования, наблюдателя просто не может быть. Допустим,
вы — обитатель крошечного оазиса на огромной пустынной
планете, у вас там есть вода и пропитание, тогда как нигде за
пределами оазиса этого нет. Но там никто и не живет, потому что никто не может, и ваше благополучие не должно служить основанием для вывода, что оазис создан исключительно для ваших нужд. Сильный же антропный принцип
полагает, что сама конструкция Вселенной включает в себя
неизбежность возникновения жизни, в т. ч. разумной, что может послужить аргументом в пользу религии.
С этим антропным принципом вышло так же, как и с приматами, сквозь него проглядывает наша антикоперниковская
гордыня и претензия на главный приз. Именно в этой Вселенной возникли, помимо нас, миллионы других биологических
видов, по крайней мере, на нашей планете, но, скорее всего, и
на множестве других, но принцип мы назвали не в честь динозавров или тех же муравьев, а в честь себя, как будто Вселенная считает именно наши нужды первостепенными.
Можно даже возразить несколько шире: в антропном
принципе, если подключить сюда и муравьев, очевиден углеродный шовинизм: мы никогда не сталкивались ни с какой
другой жизнью, разумной или нет, кроме основанной на органических соединениях углерода, мы не в силах даже предположить, каким образом она могла бы возникнуть, — тут я оставляю за скобками т. н. искусственный интеллект, пока что

[224]

In memoriam

ИЛ 8/2022

в основном мифический, который мы сегодня мыслим как
экстраполяцию безуглеродной компьютерной технологии,
потому что он “будет” нашим артефактом. Разве что у Хойла
и Лема подразумевается безуглеродность, но это уж слишком
далекий полет фантазии, исключительно на их совести. Между тем в нашем распоряжении нет ни одного веского аргумента, который бы доказывал, что жизнь на базе углерода — единственно возможный способ. Мы просто по умолчанию
принимаем свое невежество за эквивалент доказательства.
Поскольку мы не знаем не только неуглеродных примеров, но даже хотя бы углеродных инопланетных, единственным способом для развития критических качеств будет изучение популяций, населяющих или населявших землю, начиная
с прокариотов. Мы их действительно изучаем, но всегда с неосознанной предвзятостью, потому что процесс изучения
предполагает оппозицию объекта и субъекта, и в роли последнего, доминирующей, неизменно выступаем мы сами.
Мы и после смерти Бога верны его завету владычествовать
над рыбами. Владычество это сводится к тому, что мы их убиваем и едим, а некоторых разводим для этой цели. Попутно
мы, намеренно или нет, истребляем целые виды других животных, подрывая экологию планеты, без которой само наше
существование невозможно.
Сегодня все громче раздаются голоса в защиту нечеловеческих животных, в пользу включения их в наш моральный
горизонт. В конце концов, “неразумность” не является непогрешимым доводом в пользу убийства и поедания: мы же не
едим собственных младенцев или людей, страдающих умственным расстройством, мы не едим даже своих сородичей,
погибших в результате несчастных случаев и катастроф, хотя
они-то уж точно теперь неразумны.
Иными словами, наша мораль сильно наклонена в нашу
собственную сторону, другие животные просто остаются за ее
периметром — или оставались на протяжении большей части
нашей истории. В ней очевиден принцип взаимности: я не посягаю на твою жизнь, имущество и семью в обмен на такое же
отношение с твоей стороны. Именно как негласный взаимный
договор большинство из нас, не слишком углубляющееся в философию, понимает действующий моральный кодекс. Другие
животные такой взаимностью не охвачены и поэтому не могут
быть моральными субъектами: как бы я хорошо ни относился
к тигру, это не гарантия, что он меня не съест, если ему представится такая возможность и он сочтет это целесообразным.
Поэтому мораль традиционно распространялась только на людей, и притом далеко не сразу на всех: чужаки, рабы и лица низ-

кого социального статуса долгое время оставались за ее пределами, а для многих остаются и по сей день. Характерно, что даже Иммануил Кант, чей категорический императив отрицает
принцип взаимности, тем не менее включил в круг объектов
морали только тех, кто способен быть субъектом, то есть исключительно людей. О младенцах или страдающих умственным расстройством он не упоминает.
Британский философ Ричард Райдер назвал такое рефлекторное предпочтение представителей собственного биологического вида всем прочим “видизмом” — этот термин сегодня употребляется как аналог расизма, ксенофобии и
других подобных предрассудков. Критика исключительности
нашего статуса во Вселенной требует более пристального
внимания к способностям нечеловеческих животных.

[225]
ИЛ 8/2022

Рене Декарт, как известно, объявил всех животных автоматами, чисто механически реагирующими на раздражители и не
имеющими никакой внутренней перспективы и эмоций. Даже
по тем временам такой взгляд поражает слепотой, но у Декарта были свои причины и мотивы. С животными в его эпоху
имели дело почти исключительно крестьяне, а они относились к животным чисто утилитарно, предпочитая не задумываться над их внутренним миром. Домашние питомцы в нашем
нынешнем понимании были редкостью, разве что знатные дамы обзаводились диванными собачками — впрочем, у Мишеля
Монтеня был кот, которого он вполне антропоморфизировал,
но это, скорее, исключение. Никаких подробных сведений о
животных у Декарта, по-видимому, не было.
Но у него было еще и особое философское соображение
для такой радикальной идеи. Декарт исходил из фундаментального сомнения в существовании реальности и соответствии ей
нашего восприятия. Гарантией такого соответствия было для
него общение Бога с душой человека. У животных, по христианской традиции, нет души, следовательно, и способа ориентации в мире кроме как путем механической реакции.
В наше время контакт с животными стал одновременно и
более отдаленным в силу глобальной урбанизации, и более тесным ввиду распространения домашних питомцев — многие из
нас уверены на основании собственного опыта, что, по крайней мере, некоторые животные обладают сознанием. Серьезный вклад в психологию животных внесла современная наука:
так, например, установлено, что некоторые животные, как минимум высшие приматы и врановые, умеют обманывать, то

Алексей Цветков. Молоток и болты

4

[226]

In memoriam

ИЛ 8/2022

есть обладают способностью, которая в психологии получила
название “теория сознания” — угадывание хода мысли другого
индивида. У многих животных очевидно наличие эмоций,
ощущение боли, страх смерти, некоторые способны опознавать себя в зеркале, что свидетельствует о наличии у них чувства индивидуальности.
Не осталась в стороне и философия. В 1974 году американский философ Томас Нейгел опубликовал статью под названием “Каково быть летучей мышью”, с тех пор обретшую
статус классической. В ней он выдвинул предположение, что
есть некоторое качество, субъективное ощущение себя живым организмом, в данном случае летучей мышью. Летучие
мыши имеют орган эхолокации, который является для них
одним из главных способов восприятия внешнего мира, примерным эквивалентом нашего зрения. Мы, не обладающие
этим свойством, не можем взглянуть на мир “изнутри” летучей мыши, встать на ее субъективную точку зрения как изначально (как не можем и проникнуть во внутренний мир другого человека), так и принципиально, поскольку мы не
обладаем нужным органом восприятия мира. И однако отрицать наличие этой особой субъективности у нас нет никаких
оснований без риска скатиться на точку зрения Декарта.
Идея субъективности играет первостепенную роль в теории сознания Нейгела. Он считает, что исключение из науки
феномена сознания в форме точки зрения от первого лица,
чистого субъективизма, и постоянный упор на объективные
факты представляют собой явную брешь в нашем методе познания. В конце концов, наша личная перспектива — это то,
что в мире для каждого из нас очевиднее всего, уж точно очевиднее существования электрона или квантовой запутанности. Пока мы не найдем способа включить сознание в общую
картину мира, наука не может быть полной.
Идея, что сознание не является уникальным достоянием
человека, неожиданно (и необъяснимо с эволюционной точки зрения) возникшим каких-нибудь несколько сотен тысяч
лет назад, сегодня представляется убедительной многим философам, но когда именно оно возникло, какова его функция
и что оно собой представляет — по сей день остается вопросом. Идея сознания у животных, которых мы считаем высшими (на шкале, которую придумали мы сами), у млекопитающих, птиц, может быть, пресмыкающихся, сегодня не
кажется парадоксальной или шокирующей, но как быть с теми, кто на этой шкале стоит “ниже” — например, с насекомыми, головоногими моллюсками, наконец, с устрицами и еще
ниже, вплоть до микробов? Пчелы различают человеческие

[227]
ИЛ 8/2022

Алексей Цветков. Молоток и болты

лица и способны на злопамятность, осьминоги и каракатицы
демонстрируют такие высокие эмоции, как скука, любопытство и даже способность к практическим шуткам.
Теоретически (хотя и тут есть сомнения), явления, которые изучает та или иная естественная наука, могут быть выведены из законов более фундаментальной науки: биологические из химии, химические из физики — в конечном счете все
из физики, которая наиболее фундаментальна. Эта пирамида
явлений получила название эмерджентности, от английского
корня, обозначающего “возникновение”: в какой-то момент
физическая эволюция порождает химические явления и свойства и т. д. Но свойства сознания — совсем иной природы, потому что совершенно непонятно, каким образом они могут
проистекать из законов физики и, главное — зачем они вообще
нужны и какую роль играют? Должна ли устрица, прежде чем
захлопнуть раковину из-за приближения опасности, визуализировать эту опасность в некоем внутреннем субъективном “пространстве”, недосягаемом для физических приборов и анализа?
Или внешние раздражители, включая индикаторы опасности,
действуют просто автоматически, как понижение или повышение температуры на термостат? А если все-таки должна, то откуда это пространство в ней появилось?
Сегодня некоторые нейрофизиологи, изучающие деятельность мозга человека с помощью магнитно-резонансной томографии, утверждают, что сознание вообще не играет никакой
роли в функциях организма, потому что он принимает свои
“решения” на доли секунды раньше, чем такое решение формулируется в сознании. Это приводит к парадоксальному выводу,
что продуктом эволюции является совершенно ненужная и никак не вписывающаяся в физическую картину мира функция —
фактически побочный продукт, архитектурное украшение, то,
что в философии именуется эпифеноменом. Дрель в утренние
часы в руках вашего соседа имеет целью пробить дырку в стене, а тот факт, что она при этом тарахтит и не дает вам спать —
эпифеномен, не играющий никакой роли в функциональности, хотя в случае дрели легко объяснимый.
В попытке объяснить существование сознания некоторые
философы воскрешают концепцию, которая, хотя и существует с древних времен, десятилетиями считалась скомпрометированной, — так называемый панпсихизм. Поскольку сознание не объяснимо эмерджентностью или эволюцией, они
считают, что оно представляет собой фундаментальное свойство реальности, присущее ей на всех уровнях, хотя напрямую мы имеем с ним дело только внутри себя, каждый в отдельности. Проблема с этой концепцией заключается в том,

[228]
ИЛ 8/2022

что здесь уже на устрице не остановишься, это означало бы
просто альтернативный исходный уровень эмерджентности.
Но тогда сознание приходится дробить на мельчайшие кванты в соответствии со структурой Вселенной, и совершенно
неясно, в какой степени и каким образом им может обладать,
скажем, электрон или кварк.
Но главная проблема с этой гипотезой заключается в том,
что ее, скорее всего, нельзя ни всерьез доказать, ни опровергнуть — логическое приведение к абсурду вроде проиллюстрированного выше не в счет, оно попросту отражает объем нашего невежества. И если Нейгел все же допускает, что когданибудь нам удастся включить сознание в общую научную,
материалистическую картину мира, то другой философ, Колин Макгин, считает, что эта область познания закрыта для
нас навсегда: эволюция просто не сочла нужным снабдить нас
ключом к этой загадке, а выпрыгнуть из собственной эволюции мы не можем. Молоток в каком-то смысле тоже продукт
эволюции и орудие познания мира, состоящего из гвоздей,
но любой болт неизбежно поставит его в непреодолимый
тупик.
У гипотезы панпсихизма на каждый тезис сторонника есть
минимум по три возражения противников, уж так устроена
аналитическая философия. В конечном счете каждый делает
свой выбор, надеясь, что контртезисы в принципе опровержимы. Ввиду этого тупика и отсутствия более удовлетворительного варианта я позволю себе использовать панпсихизм в качестве рабочей гипотезы.

In memoriam

5
Чем отличается человек от других животных? Чтобы не раскидывать сети слишком широко, ограничимся млекопитающими. С точки зрения биологии — принципиально ничем, по
крайней мере качественно. В средней школе, помнится, сильно напирали на размер мозга, но это лишь количество, у кашалота в несколько раз больше, а если считать показателем
ума отношение веса мозга к телу, то чемпионом окажется землеройка. Если упростить задачу, то патологоанатом с Альфы
Центавра, вскрывая параллельно тела шимпанзе и человека,
обнаружит у последнего больше склонности к прямохождению и изготовлению орудий, но это еще не претензия на пост
венца творения. До сравнительно недавнего времени мы полагали уникальным достоянием человека наличие у него сознания, то есть вот этой самой перспективы от первого лица,
но сегодня эта уникальность сомнительна.

[229]
ИЛ 8/2022

Алексей Цветков. Молоток и болты

Есть, однако, черта, отделяющая нас от всех прочих, которая не подлежит сомнению, — это наше владение языком.
Язык и мышление не эквивалентны, каждому из нас случалось убедиться, что иные мысли, как правило, достаточно
простые, возникают у нас еще до того, как мы их формулируем. Язык открывает для мышления совершенно новый уровень, он обладает рекурсией, то есть способностью встраивать одно суждение в другое, вроде словесной матрешки,
составлять таким образом сложные предложения с практически бесконечным диапазоном содержания. Сложные предложения делают возможными более изощренные мысли. В результате мы получили беспрецедентный по сравнению с
любым другим видом доступ к информации, а информация —
это сила и власть. И, конечно же, только язык делает возможным мышление в абстрактных категориях.
Язык стал серьезным стимулом для генерирования культуры в самом широком смысле, то есть комплекса обычаев, навыков и сведений, которыми обладает популяция. Если в какой-то точке расселения изобрели, например, болт и гайку,
эта инновация вполне может исчезнуть с локальными носителями, но способность передать и объяснить увековечивает ее
и помогает распространению. Крупным скачком, сравнимым
по эффекту с возникновением устной речи, стала письменность. Если раньше носителями знаний были, благодаря многолетнему опыту, преимущественно старики с их неминуемой утечкой мозгов, то с письменностью информация стала
не только мобильнее, но и сохраннее в архивах и библиотеках, она способствовала возникновению крупных хозяйств с
их необходимостью учета и, в конечном счете, цивилизации.
Насколько мы в состоянии понять из археологии, цивилизация и письменность обычно возникали одновременно, симбиотически.
Мы привыкли, отчасти благодаря Декарту, ставить сознание на первое место в числе наших преимуществ перед всей остальной фауной. Но становится все очевиднее, что в этом плане мы не уникальны, и даже определить гипотетическое
преимущество нашего сознания перед тем, чем обладает, допустим, выдра, трудно в отсутствие опорных параметров. Тогда
как язык в роли эффективного орудия адаптации присущ только нам. Если принять формулу Феодосия Добжанского — “ничто в биологии не имеет смысла кроме как в свете эволюции”, —
можно предположить, что язык был “дан” нам эволюцией в
компенсацию нашей относительной слабости по сравнению с
доминирующими хищниками саванны. Это, конечно, всего
лишь неаргументированная догадка, но можно отметить, что

[230]

In memoriam

ИЛ 8/2022

мы — единственный уцелевший вид из всех обитавших на Земле хоминидов.
Человек, конечно же, социальное животное, в противном
случае язык никогда бы не возник и нужды в нем не было
бы — мифический человек-одиночка Томаса Гоббса никогда
не существовал. Каким-нибудь ягуарам, которые сходятся
друг с другом исключительно ради продолжения рода, нет нужды решать вопросы, их флирт легко без этого обходится.
Но как высока степень этой социальности? Самая высокая,
так называемая эусоциальность, отмечается у животных, у которых часть популяции не занята размножением и выращивает общее потомство. Мы явно не из их числа. Тем не менее
степень нашей социальности претерпела заметную эволюцию за время существования нашего биологического вида в
направлении большей сплоченности и солидарности, хотя
последний термин тут применим с сильными оговорками.
Наши предки, охотники-собиратели, жили небольшими
родовыми группами в несколько десятков человек в постоянной вражде с другими такими группами, на которые они совершали частые набеги, подвергаясь таким же сами, причиняя и неся огромные по нынешним временам относительные
потери и унося добычу в виде женщин и еды — другой в те
времена просто не было. Этот цикл насилия пошел на спад с
возникновением цивилизации и государственных образований, а особенно, как демонстрирует американский ученыйкогнитивист Стивен Пинкер, в последние два-три столетия с
наступлением эпохи Просвещения. Это тоже ни в коей мере
нельзя назвать эусоциальностью, но совершенно очевидно,
что мы никогда бы не достигли такой степени развития и
биологического доминирования, если бы не владели языком.
Эта социальная эволюция, однако, имеет и свою изнанку.
Наше беспрецедентное господство над биосферой дает побочный эффект, причиняя ей ущерб, который может стать
невосполнимым и разрушить экологию, неотъемлемой частью которой мы являемся. Кроме того, наша жизнедеятельность явно влияет на планетарный климат, меняя его в неблагоприятную для нас сторону. Вместе с тем наша видовая
солидарность по-прежнему оставляет желать лучшего: ослабление внутривидовых конфликтов на протяжении последних
тысячелетий совершенно необязательно экстраполируется в
будущее, тогда как цивилизация вооружила нас способностью
уничтожить не только самих себя, но и все живое на планете.
Тем не менее мы живем внутри нарратива, подразумевающего неуклонность прогресса и восхождения к новым вершинам, пусть и серьезно скомпрометированного событиями

прошлого столетия. Об этом свидетельствуют, к примеру, наши опасения в отношении грядущего господства искусственного интеллекта, который мы, конечно же, создадим, наш
уже упомянутый поиск “братьев по разуму” во Вселенной (исходя из гипотезы, что они уже успели продвинуться дальше)
и даже предположения, что мы живем внутри компьютерной
симуляции, смоделированной неким высшим разумом, — видимо, хотя бы отчасти, по своему образу и подобию, антропоморфизм проглядывает и тут. Наши иллюзии стимулируются,
хотя и по-разному и с очень разной степенью компетентности, такими авторами, как Юваль Ноа Харари или тот же
Стивен Пинкер — этот последний, конечно, со всеми необходимыми оговорками, но в русле того же прогрессивного нарратива. Изъяв Бога из уравнения жизни и разума, мы тем не
менее оставили само уравнение как было, делая вид, что решение от этого почти не меняется, — только теперь это не
статичный рай с ансамблем арфистов, а сам процесс восхождения, пусть и не без риска оступиться.
Но если мы ошибаемся в наших самых фундаментальных
предположениях — кто нас поправит?

[231]
ИЛ 8/2022

Наша чрезмерная сосредоточенность на космических просторах часто мешает нам просто оглядеться вокруг. Жизнь на Земле — пока что единственный известный нам случай биологической эволюции, она возникла более четырех миллиардов лет
назад, и ее изучение может принести нам гораздо больше пользы, если мы отвлечемся от таких предрассудков, как видизм и
триумф человеческого разума, то есть попытаемся быть последовательными учениками Коперника.
Взять, к примеру, динозавров, которые были фактическими хозяевами планеты на протяжении полутораста миллионов лет, — не один какой-нибудь вид, а вся огромная ветвь, то,
что в биологии именуется клада, и при этом никак не подрубили сук под собой, то есть не подорвали экологию. Как ни
странно, никому не приходит в голову задаться вопросом: почему за все это бесконечное время ни один их вид не обзавелся разумом типа нашего, то есть в конечном счете языком?
Как минимум это должно навести на мысль, что ошибка Ферми была куда более радикальной, чем может показаться. Не
случись рокового для динозавров свидания с кометой, млекопитающие, в том числе приматы, могли так никогда и не получить своего шанса. Иными словами, разум вроде нашего,
скорее всего, нельзя считать обязательным “венцом” эволю-

Алексей Цветков. Молоток и болты

6

[232]

In memoriam

ИЛ 8/2022

ции и на этом основании замерять вероятность его возникновения во Вселенной.
Куда более интересный материал для сравнения, однако,
дает еще более древний вариант жизни — насекомые, самый
многочисленный контингент среди населяющих нашу планету. Человек, как уже было отмечено, социальное животное, и
его плодотворнее всего сравнивать с другими подобными видами, в том числе с такими, чья социальная жизнь организована дольше и устойчивее. В таких видах недостатка нет, среди млекопитающих можно отметить, например, луговых
собачек или голых землекопов. Социальная организация дает
удивительные примеры на самом низком (с нашей пристрастной точки зрения) уровне. Слизевики, относимые к простейшим, но не представляющие собой единой ветви, — одноклеточные организмы-эукариоты, каждый из которых живет и
питается отдельно, но в условиях дефицита пищи они сливаются в единую массу, способную передвигаться как целое и
делать выбор, то есть двигаться в более перспективную с точки зрения пропитания сторону. Вполне возможно, что все
многоклеточные организмы — потомки такого эволюционного эксперимента с последующим разделением труда, и наш
собственный, как легко заметить, функционирует надежнее и
бесперебойнее любого человеческого сообщества.
Социальные насекомые, однако, дают примеры максимально изощренной общественной организации. Муравьи — расхожий образ тоталитарного общества среди невежественных
комментаторов, эталон беспрекословного повиновения и субординации. Муравьи организованно возводят свои жилища и
походные бивуаки, ухаживают за потомством, держат оборону
или, напротив, осуществляют наступательные операции против неприятеля, иногда прибегая к сложным тактическим маневрам. Хотя многие из них обеспечивают свое существование
собирательством и охотой, некоторые виды занимаются сельским хозяйством, выращивая специальный, неизвестный в диком виде грибок на обработанном растительном субстрате,
или животноводством, культивируя и охраняя полезные для
себя симбиотические виды. Муравьи способны поддерживать
нужную температуру в муравейнике, не зависящую от окружающей среды. У них существует разделение труда, например,
есть отдельные касты социальных работников, рабочих и воинов-охранников, но некоторые способны менять специализацию в зависимости от нужд сообщества, восполняя временную
нехватку специалистов на том или ином фронте.
Но метафора тоталитаризма применительно к ним — абсолютно ложная. Среди них нет никого, кто выполнял бы

[233]
ИЛ 8/2022

Алексей Цветков. Молоток и болты

функции администратора или диктатора, отдающего распоряжения. Матка, основательница гнезда и рода, на протяжении всей своей последующей жизни, которая в иных случаях
продолжается десятки лет, занята исключительно продолжением рода — за ней тщательно ухаживают, ее охраняют, но не
более того. Как правило, население муравейника — стерильные самки, отказавшиеся от личной жизни ради общего дела.
Муравьи осуществляют сложнейшие операции коллективно,
но без какой бы то ни было руководящей инстанции — они
“знают”, что, когда и где нужно делать.
Такое описание далеко не охватывает всех чудес муравьиной жизни, но, как ни старайся обратить на это внимание,
обычно слышишь в ответ что-нибудь про инстинкт. Идея инстинкта — это наша послушная дань Декарту и академику Павлову, и выплаты уже давно надо прекратить. Она работает
как универсальная отмычка, когда речь заходит о нечеловеческих животных. Но, по словам философа Карла Поппера,
теория, которая объясняет все, не объясняет ничего. Когда
мы отдергиваем руку от огня или когда наши зрачки сужаются при виде яркого света, такая отсылка еще работает, но совершенно непонятно, что она значит при принятии важных,
порой даже экзистенциальных решений, ведущих к многоступенчатым действиям. Большая часть жизни у человека уходит
на поиск пропитания и партнера для размножения, это тоже
инстинкты, но мало кто сегодня попытается выдать это за
полное объяснение. Мы постоянно обсуждаем грядущий искусственный интеллект, который, будучи умнее нас, поработит нас и уничтожит. Реальные успехи в этом направлении,
собаковидный безголовый робот, умеющий открывать дверь
или складывать ящики, пока что скромны. Но если бы нам
удалось создать устройство, функционирующее с эффективностью муравейника, мы бы уже наверняка поздравили себя с
достижением цели. Именно муравейника, а не отдельного муравья, хотя и до него еще далеко как до Юпитера.
Мозг отдельного муравья явно невелик, но позволяет ему
принимать целый ряд ситуативных решений. Характерная
особенность всех этих решений заключается в том, что они
принимаются не в пользу конкретного муравья, а на благо всего муравейника, и, если при этом требуется пожертвовать собственной жизнью, муравьи делают это не раздумывая. Их инстинкт самосохранения, свойственный всем животным,
направлен на продление не собственного существования, а существования всего сообщества. И если поведение муравья может показаться неискушенному наблюдателю хаотичным, то
поведение сообщества очевидным образом целенаправленно

[234]

In memoriam

ИЛ 8/2022

и оптимально (у людей обычно наоборот). В этой связи некоторые специалисты, в частности профессор Стэнфордского
университета Дебора Гордон, полагают, что мы имеем здесь
дело с коллективным интеллектом: метафорически муравья
можно уподобить отдельному нейрону с простой функцией,
тогда как муравейник в целом — мозгу. При этом как мозг, так
и муравейник лишены верховной инстанции. Нейроны общаются друг с другом с помощью электрических сигналов, муравьи — в основном с помощью химических.
Идея такого коллективного интеллекта — не гром с ясного
неба, она приходила в голову писателям-фантастам, хотя они
предпочитали более экзотический фон. Но если Гордон права, возникает интересная проблема: коль скоро мы предположили, что как минимум многие из живых организмов обладают свойством созерцания мира от первого лица, внутренним
ощущением “как быть мной”, не присуще ли оно и муравейнику? В конце концов, философ Дэвид Чалмерс представил довольно остроумное, хотя и небесспорное доказательство, что
сознанием в каком-то непостижимом для нас виде может обладать любое устройство, самопроизвольно реагирующее на
изменения в окружающей среде, вплоть до термостата. На
мой взгляд, этой проблемы мы не решим никогда, но еще существеннее тот факт, что прямой контакт с интеллектом муравейника, хотя бы в том объеме, в каком мы контактируем с
собакой или кошкой, для нас исключен. Мы никогда не узнаем, каково быть муравейником.
Уравнивать такой вид интеллекта с разумом — по нашим
расхожим понятиям неоправданная дерзость. Разум — это то,
что есть у нас, а не у “них”, и еще, как мы полагаем, у пришельцев в звездолете, способных решать дифференциальные
уравнения и рассказывать бородатые анекдоты. Но разум,
рассудок, ментальность — все это аргументы из нашего собственного арсенала, перегруженные нашими предрассудками и
не обязательно отражающие реальность.
У нас нет сомнений в том, что мы являемся доминирующей формой жизни на Земле, не имеющей конкурентов. Но у
стороннего наблюдателя, не страдающего нашими оптическими дефектами, может сложиться другое мнение. Общая
масса муравьев в несколько раз больше, чем у всего человечества, они великолепно адаптируются и живут практически во
всех уголках земной суши, кроме Антарктиды и некоторых
изолированных островов. Правда, в отличие от нас, муравьи
представлены множеством видов, но это не обязательно аргумент в нашу пользу.
Вот и суди после этого, кому принадлежит планета.

7

[235]
ИЛ 8/2022

Алексей Цветков. Молоток и болты

Британский философ Мэри Миджли, хоть и не она первая, конечно, отмечает, что в то время как другие животные, по
крайней мере млекопитающие, редко убивают себе подобных, мы делаем это сплошь и рядом, порой без всякой настоятельной надобности и даже мотива, а в наши дни и с помощью
продвинутых технологий. Эту склонность к внутривидовому
насилию она пытается объяснить нашей изначальной слабостью и незащищенностью — прирожденная жестокость дана
нам эволюцией как компенсация этой слабости, а когда мы
стали изобретать все более эффективное и смертоносное оружие, эволюция просто за нами не поспела, у нее другие временные масштабы. Там, где волки решают исход поединка авторитетным взглядом, мы хватаемся за автомат. Не совсем,
правда, понятно, какую роль в адаптации играет наша склонность к садизму, не отмеченная у других видов, кроме разве
что самого близкого к нам, шимпанзе.
Мне такое предположение кажется неполным или даже неверным. Как и все другие животные, мы возникли не на пустом месте, мы произошли вместе с целым кустом родственных видов, из которых к настоящему времени сохранились
человекообразные обезьяны, постепенно исчезающие под нашим натиском. Характерно при этом, что из ближайших родственников, хоминидов, не уцелел никто. На каком-то этапе
людям был дан язык как эволюционный спасательный круг,
именно язык, а не туманный “разум”, и мы спаслись, утопив
всех остальных. Наш триумф — это иллюстрация известного
“парадокса выжившего”, причем многократная, если вспомнить хотя бы участь динозавров. Но откуда эта склонность к
расчленению и геноциду?
Предки жили небольшими сообществами, большое в саванне собирательством не прокормишь. Инстинктивная агрессивность, в том числе превентивная, была в этих обстоятельствах условием выживания, как свидетельствует
археология и ветвь антропологии, не отягощенная презрением к научным фактам. Сельскохозяйственная революция,
обеспечившая излишек ресурсов, потребовала более сложной организации общества и расширения популяций, чрезмерная ксенофобия здесь была препятствием, ее принялись
контролировать инстанции зарождающегося государства. Но
агрессивность, направленная вовне, никуда не исчезла, и государство поставило ее себе на службу, подчинив праву и морали, но она продолжает выплескиваться из этого огороженного бассейна.

[236]

In memoriam

ИЛ 8/2022

Эта массовая переорганизация человеческого сообщества, его трансформация в цивилизацию, произошла практически мгновенно, если встать на “точку зрения” биологической
эволюции, — она началась каких-нибудь 10—12 тысяч лет назад. Поучительно сравнить это со сроком существования муравьев. За десятки миллионов лет вся совокупность их индивидуальных инициатив слилась в единую, подчиненную
благосостоянию колонии и не требующую правоохранительного насилия. Муравьи не меньше нашего — скорее, больше —
способны на агрессию и на беззаветную оборону, но никакие
частные интересы не играют при этом роли, и они не нуждаются в регулирующей инстанции, праве и морали. Даже владея языком, забегать вперед эволюции опасно.
Социальная организация муравьев многообразна, у каждого вида она своя, но она не подвергается резким изменениям
в масштабах мимолетных тысячелетий. У них есть примеры
рабовладельческих обществ, случается внутривидовая вражда
между соседними колониями, но есть и неведомые нам примеры межвидового сотрудничества, когда внутри одной колонии живут в мире и согласии два вида с разделением труда: те,
что помельче, ухаживают за потомством и обеспечивают питание, а те, что покрупнее, занимаются охраной и обороной.
Есть даже примеры огромных империй, раскинувшихся на
сотни километров, где заблудившегося муравья примут в любом гнезде как своего и он может приступить к работе.
Человек в сравнении с этим — настоящая гремучая смесь.
Ничего подобного у нас, конечно, нет, вся история — это цепь
социальных экспериментов, большей частью стихийных, но в
последние столетия — сознательных, со множеством жертв. В
свое время кое-кто полагал под влиянием идей Просвещения,
что социокультурная эволюция есть нечто вроде прямого продолжения биологической — при этом подразумевался вектор
прогресса, встроенный в обе. Некоторые события минувшего
столетия охладили этот неоправданный энтузиазм.
С какой стороны ни глянь на человеческое сообщество
или сообщества, если только не отгораживаться не поддающимися проверке утопическими идеями, нельзя не отметить
атрибут, радикально отличающий нас от любого сообщества
других животных: социальное неравенство. Оно не просто
возникло на заре цивилизации как противостояние имеющих власть и повинующихся, хозяев и рабов, сборщиков и
плательщиков налогов и податей — оно было необходимым
условием цивилизации, возникшей параллельно и благодаря
образовавшемуся излишку ресурсов. Ни Александр, ни Аристотель в среде охотников и собирателей невозможны.

[237]
ИЛ 8/2022

Алексей Цветков. Молоток и болты

Но цивилизация как была, так и остается обоюдоострым
даром. Она представляет собой пирамиду, в которой выбравшиеся на вершину пожинают большую часть выигрыша, тогда
как те, кто ближе к основанию, вынуждены довольствоваться
остатком, нередко едва достаточным для продолжения жизни.
Даже общий подъем благосостояния в последние столетия не
меняет картины внутри пирамиды. Карл Маркс, на волне всеобщего энтузиазма по поводу успехов науки, попытался объяснить это скрытыми дотоле от нас законами истории, для чего
ему пришлось игнорировать факторы, очевидные для непредвзятого глаза. Излишек продукта, возникший с переходом к
сельскому хозяйству, предоставил сильным и беспринципным
шанс сколотить вооруженные дружины и взобраться на вершину, а затем, на протяжении многих столетий, право на эту
позицию удерживалось со ссылкой на происхождение от сильных и беспринципных. К моменту, когда появился Маркс с его
теорией, это право перетянули на себя изобретательные и
предприимчивые, обладатели иммунитета к риску. Эти не утратили своих позиций и к сегодняшнему дню, но места на вершине постепенно заполняет наследственная меритократия, и
это заводит теоретиков в тупик: как в этих условиях добиваться равенства? Посредственное большинство до уровня лидеров не подтянешь, но тогда единственный выход — отуплять
этих лидеров, затруднять им путь к экспертизе и опускать до
уровня посредственности. Это, конечно же, обрушивает весь
нарратив прогресса и закрывает путь к звездам. Кого же тогда
мы ищем во Вселенной?
Самое время напомнить, что ни у каких других социальных
животных, чья организация возникла эволюционным путем,
таких проблем нет. У них нет расслоения на лучших и худших,
на предприимчивых и безынициативных, на умных и глупых.
В словаре эволюции нет таких терминов, как ум или глупость,
она признает только адаптацию, хотя и с некоторым неизбежным статистическим разбросом. В условиях социума адаптация подразумевает не способность вырваться вперед, а выполнение каждым своей функции — никто никому не завидует и
никем не помыкает.
Вполне понятно, что назойливые сравнения людей с муравьями могут вызвать у многих раздражение. В конце концов, у нас есть Шекспир и Бах, Кант и Эйнштейн — а у них
что? Но тут не следует забывать, что снежные пики нашего
знания и творчества понятны только нам, они — часть производимого и потребляемого нами продукта. И нашего восхищения ими не разделяет ни один из известных нам видов, даже собаки и кошки — пока что в обитаемом мире не нашлось

[238]

In memoriam

ИЛ 8/2022

никого за пределами людского рода, кто бы нас похвалил за
наш ум и расторопность, за умение красиво танцевать. Но зато всем, в той или иной степени, очевидны и наша жестокость, и наша беспомощность — две стороны одной медали,
гримасы криво пошедшей адаптации.
Адаптация — это атрибут не только данного вида, но и всей
экологии, которую мы, несомненно, поставили под угрозу. Эта
экология пока что известна нам только на Земле, в любом другом месте нам пришлось бы создавать ее с нуля, но у нас нет
опыта этого создания — только опыт уничтожения. В этой связи призывы поскорее осваивать другие планеты, чтобы увернуться от апокалипсиса (например, из уст покойного Стивена
Хокинга или Илона Маска) звучат почти как издевательство: на
этих планетах мы все равно окажемся самими собой, во всеоружии наших дурных привычек. Позволю себе еще раз вернуться
к муравьям. Вот что пишут в книге “Путешествие к муравьям”
ведущие мирмекологи О. Э. Уилсон и Берт Хёлльдоблер:
“Если все человечество исчезнет, остальная жизнь воспрянет и расцветет. Массовое вымирание, которое происходит сейчас, прекратится, поврежденные экосистемы исцелятся и раздадутся вширь. Если же каким-то образом исчезнут
все муравьи, эффект будет прямо противоположным и катастрофическим. Вымирание видов превысит даже нынешний
уровень, а сухопутные экосистемы станут усыхать еще быстрее ввиду исчезновения немалых услуг, которые им оказывали исчезнувшие насекомые”.
Мы и муравьи, каждый на свой манер, выбрались на этой
планете в доминантные виды. Муравьи, хотя бы в силу своей
массы (за что и выбраны как объект сравнения), оказывают
серьезное влияние на свои экосистемы и нередко заметно их
меняют. Но только человек, в силу состязательного характера своего общества, неподконтрольного эволюции на такой
короткой дистанции, подвержен так называемой “трагедии
общего достояния” — ситуации, когда “ничьи” ресурсы либо
расходуются без оглядки на завтрашний день и окружающих,
либо просто приводятся в негодность. Все наши попытки поправить ситуацию до сих пор были либо недостаточными, либо контрпродуктивными. В таких обстоятельствах претензия
на ранг венца творения и поиск себе подобных во Вселенной
отдают чрезмерной самонадеянностью.

8
Все вышеизложенное кому-то может показаться довольно комичным — нечто вроде попытки вытащить самого себя за во-

[239]
ИЛ 8/2022

Алексей Цветков. Молоток и болты

лосы из болота. Невозможно подвергать себя самокритике
(как и хвалить) без внешних точек зрения в качестве ориентиров, а их-то как раз и нет. Но я и не претендую на доказательность — достаточно заронить сомнение, а оно вполне легитимно. Сомнение легитимно всегда — спросите хоть у
Декарта.
Что у нас реально есть, так это летающие тарелки, НЛО. До
недавнего времени скептики были убеждены, что это либо
фикция, либо плод чьего-то разгоряченного воображения.
Тем более что тут и пресловутый Розуэлл, и маленькие зеленые человечки, почему-то с глазами с тарелку, и похищения незадачливых зевак с последующими сексуальными упражнениями. Но не так давно Пентагон открыл нам свои архивы, по
крайней мере частично, и появились основания верить, что
мы имеем дело с чем-то реально существующим. Никаких человечков, охочих до сексуальных приключений, там нет, но результаты достоверных наблюдений налицо. По свидетельству
наблюдателей, эти объекты движутся порой с невероятными
скоростями и резко меняют траектории и ускорение в нарушение известных нам физических законов. Вывод: эти объекты
могут быть продуктом неизвестных нам технологий, и мы таки
не одиноки во Вселенной.
Тут бы, наоборот, спохватиться, но энтузиазм перетягивает канат. Из всего, что нам известно о мире, физика, по крайней мере для тех, кто не исходит из презумпции невежества, — самое надежное знание. Смешно сказать, что ее законы
работают как часы, потому что сами часы работают на основании ее законов. И обнаружение объектов, наглядно эти законы нарушающих, должно бы, в принципе, погрузить нас в
гораздо более глубокое недоумение, чем то, которое мы испытываем. Мы уже позволили себе многое вообразить о вероятных братьях по разуму, но до сих пор исходили из предположения, что по крайней мере физика у нас с ними общая. И
если у нас на глазах нарушаются законы, которые мы считаем
фундаментальными для Вселенной, что-то не так со всем комплексом нашего знания.
Далее: мы предполагаем, что имеем дело с некоей технологией, пусть и далеко опередившей нашу. Если хоть на минуту задуматься, легко сообразить, что технология тесно связана с геометрией, причем по мере ее развития — со все более
точной. И один из самых простых способов отличить продукт технологии от возникшего естественным путем — точность геометрических контуров, от керамического черепка
до микрочипа. Между тем на всех фотографиях, где НЛО
чуть больше светящейся точки, они не демонстрируют ника-

[240]

In memoriam

ИЛ 8/2022

ких отчетливых форм, побуждающих заподозрить технологию. Некоторые из них приблизительно круглые и плоские,
за что и прозваны летающими тарелками, но какую технологическую роль может играть эта приблизительность, мы понять не в состоянии. Мы никогда не имели дела с технологией, в которой неточность и приблизительность играют
функциональную роль.
Допустим, эти два пункта недоумения можно отнести на
счет закона, сформулированного фантастом Артуром Кларком: любая достаточно продвинутая технология неотличима
от магии. Но есть еще и третий пункт, пожалуй, главный.
Предположительные экипажи этих космических снарядов
полностью игнорируют нас, венец творения и царя зверей.
Несуразные свидетельства похищаемых психиатрических пациентов можно, конечно, отмести, Пентагон в любом случае
ни одного не подтвердил. Но если так — что они вообще здесь
делают? “Они” здесь условно, нет никаких доказательств, что
наши личные местоимения вообще применимы. Судя по всему, они вовсе не чувствуют себя в гостях у нас или даже у муравьев, они просто заняты чем-то своим, и наши интересы
нигде не пересекаются.
Если вернуться к гипотезе панпсихизма, постулирующей,
что сознание представляет собой фундаментальное свойство
Вселенной, жизнь, в принципе идентичная сознанию, не просто широко в ней распространена — она от нее неотделима и
неотчуждаема. Но формы, которые она может принимать, совершенно не обязаны соответствовать нашим догадкам. Если
какая-то искра перспективы от первого лица может быть заключена в камне или даже в электроне — бессмысленно гадать, что это может быть такое, коль скоро даже внутренний
мир летучей мыши от нас накрепко заперт. Более того, у нас
нет никаких оснований и для углеродного шовинизма — вполне возможно, что где-нибудь прорыв сознания произошел на
какой-нибудь минеральной или газовой основе. И, наконец,
для многих существование сознания ставит под сомнение саму материалистическую картину мира, лежащую в основе нашей науки. Все атрибуты жизни и сознания мы экстраполируем из собственной ситуации — просто потому, что ни с чем
другим не сталкивались и ничего другого вообразить не можем органически (каламбур случаен). У нас нет контакта даже
с муравьями, в которых мы видим только досадную помеху — и
лишь единицы различают чудо.
Есть точка зрения, что муравьи вообще не замечают нашего присутствия. Но они, конечно, замечают, только по-своему:
для них мы либо враг, вплоть до масштабов стихийного бедст-

[241]
ИЛ 8/2022

Алексей Цветков. Молоток и болты

вия, либо источник пропитания, и одно другого не исключает. У Станислава Лема где-то есть притча о философе, который заснул в лесу: если на него наткнутся муравьи, они его съедят, но это не обязательно вся польза, какую можно извлечь из
философа. Позволю себе возразить: для муравьев именно вся.
Философия муравьям ни к чему, а сами мы едим ветчину, не
особенно интересуясь внутренним миром свиньи.
В мое намерение совершенно не входит дискредитация
науки — я прекрасно понимаю, в чем состоит ее отличие от досужих догадок и религиозных объяснений всего сущего исходя
из произвольного постулата, лучшего инструмента познания у
нас нет и никогда не было. Но это всего лишь такой инструмент, который нам по силам и по уму, и эти пределы полезно
не упускать из виду. Чего нам не хватает, так это коллективного смирения. Мы подобны головастикам в весенней луже — которые уже изучили эту лужу довольно досконально, включая ее
физические и химические свойства, всю флору и фауну, и полагают, что им примерно известен дальнейший ход событий, — разрабатывая какую-нибудь общую теорию всего, то
есть все той же лужи. Но однажды взойдет палящее солнце и
высушит ее целиком, вместе с нами и нашей теорией.
И это не предположение, а неумолимый факт. Если Вселенная бесконечна в пространстве и времени, даже если это
бесконечное множество Вселенных, Multiverse, как иногда
склонна полагать физика, в ней “уже” произошло все, чему
полагалось. Это не значит, что она статична — наша собственная лужа вполне развивается, и мы уже много о ней знаем, но
если попытаться охватить умом “абсолютно” все происходящее, то разница между статичностью и динамикой стирается.
Я прекрасно понимаю, что давно уже вышел здесь за пределы эмпирики и даже логики, но это — наше прирожденное
искушение, и почему бы на склоне жизни ему не уступить?
Главное — не впасть при этом в вечную антропологическую
идеологию, в видизм и углеродный шовинизм. Вывод, который напрашивается из всего происходящего: мы просто не
те, за кого себя принимаем. Ферми ошибся: “все они”, скорее
всего, кишат кишмя, они у себя дома, но мы им просто не так
интересны, как нам хотелось бы, потому что они — далеко не
мы. Смешно обижаться на муравьев, что они не посылают делегатов в ООН. Наш мимолетный успех на этой планете, который еще может закончиться для нас печально и гораздо
раньше, чем мы рассчитываем, сильно вскружил нам голову,
и мы решили, что это лишь задаток немыслимого космического триумфа, который наступит, когда наши стальные руки-крылья преодолеют пространство и простор. В каком-то

[242]

In memoriam

ИЛ 8/2022

смысле это похоже на иллюзии подростка, который мечтает
стать то ли космонавтом, то ли кинозвездой, но в конечном
счете учится довольствоваться должностью менеджера среднего звена и скромными семейными радостями. Большинство из нас ухитряется не видеть в этом особого горя — сотням
миллионов везет гораздо меньше, но мы обычно не слишком
внимательно следим за судьбой этих сотен миллионов, если
только вдруг сами не угодим в их число. Смешно подозревать
мироздание в особом пристрастии именно к нам, а не к муравьям или, допустим, к голым землекопам.
Повод ли это для тотального пессимизма? Этот вопрос каждый решает сам для себя, и я не думаю, что эти мои откровения на Патмосе что-либо поменяют. Ни пессимизм, ни оптимизм физикой не предусмотрены, это, скорее, побочный
продукт как нашей частной физиологии, так и конечности существования — индивидуального и видового. Но мы не составляем печального исключения: в вечности любое временное событие — эпизод, мгновение ока. Мы — один из
таких эпизодов, которого могло и не быть; в принципе, есть
чему радоваться. Но и это, наверное, будет ошибкой, потому
что в реальной Вселенной нет модальностей, разница между
необходимым и случайным — это часть нашей частной логики, а не мироздания.

Сергей Гандлевский
Заметки об Алексее Цветкове

[243]
ИЛ 8/2022

Алексей Цветков стремительно
умер, будто спешно вышел, спохватившись в трамвае или электричке, что за окном его остановка. Умер в своем стиле, без
сантиментов и раскачки: всесторонне исследовал смерть в
течение ряда десятилетий и
сходу слился с предметом скрупулезных штудий. Так же без
проволочек он попрощался с
нами в Шереметьево-2 в 1975
году: вдруг на полуслове неожиданно притянул к себе, сухо поцеловал и захромал к стойке таможенного досмотра.
По ряду обстоятельств я не
принял
незамедлительного
участия в поминальном хоре
сразу и в первые дни после кончины Алексея Цветкова, поэтому я буду говорить не срывающимся от внезапной утраты голосом, а по возможности взвешенно.
Мы были знакомы более
пятидесяти лет. За полвека
Цветков вызывал у меня целый спектр разнообразных
чувств — от восторга и влюбленности до раздражения и
приступов неприязни.

© Сергей Гандлевский, 2022

Появлению Цветкова в моей жизни в 1970 году предшествовала молва: на дебатах в студии “Луч” его как безусловного
гения поминали Бахыт Кенжеев, Мария Чемирисская и Леопольд Эпштейн. Помню кто-то
указал мне на него в вестибюле
университетского ДК в высотном здании перед просмотром,
кажется, “Цвета граната”. Он
был в бурой клеенчатой куртке,
как тогда большинство из нас, в
серой мокрой кроличьей шапке с опущенными ушами, советских джинсах и туристических
ботинках. Издали я жадно пялился на него, поэтому и запомнил его наряд в подробностях.
Всю жизнь он был очень хорош собой, но в молодости в
его облике — южном выговоре,
разрезе глаз, широких скулах,
густых усах, шевелюре до
плеч — чудилось что-то гуцульское. В эмигрантскую свою зрелую пору он выглядел как интеллектуал-космополит. Ближе
к старости смотрелся израильским из СССР пенсионером в
бейсболке.
Вскоре после первого знакомства, обстоятельства которого выветрились из памяти, я
по уши влюбился в него и в его

Сергей Гандлевский. Заметки об Алексее Цветкове

Храните мир и помните меня —
Таким как был,
без скидки на могилу...

[244]

In memoriam

ИЛ 8/2022

стихи. Несколько раз за полувековое знакомство Цветков поминал мне, как он весной 1971
года лежал с учебником французского на своей койке в общежитии, когда раздался робкий
стук в дверь, и на призыв войти
вошел я и без околичностей
предложил ему дружбу. Я, хоть
убей, не помню, что повторил
подвиг Татьяны Лариной, но,
видимо, так оно и было.
Дружба пьянила и шла по
нарастающей. Цветков познакомил меня с двумя своими еще
запорожскими школьными, уже
замужними подругами, в которых он был некогда влюблен.
Быт этих веселых и обаятельных молодых женщин в пустоватой трехкомнатной квартире
на окраине Москвы вблизи
платформы “Сетунь” напоминал коммуну. Занимались обитатели съемной квартиры кто
чем: учились на журфаке, фотографировали для заработка детей в детских садах, работали
на каникулах в стройотрядах и
проч. Разумеется, дым стоял коромыслом, приходили-уходили,
пили-пели, одалживали-переодалживали, умилялись на трехчетырехлетнюю Дашу, играющую в этом бедламе винными и
пивными пробками. Мне, привыкшему к упорядоченному быту родителей-инженеров, богемный уклад был внове и понравился. Правда, и влюбленность моя в Цветкова подверглась в этой компании первому
испытанию: с недоумением я заметил, что не все мое обожание
разделяли. Старые приятели

моего кумира принимали его
будто не совсем всерьез, относились к нему с некоторым коэффициентом моральной снисходительности, как если бы он
был не полноценным человеком, а диковиной, с которой
взятки гладки. Как бы это сказать поточней: он для них был
обязательным и любимым атрибутом праздника, но не будней.
А поэтому он, а тем более со
мной впридачу, не всегда оказывался кстати. Молодые семьи едва сводили концы с концами, а
мы упорно искали развлечений.
Наш требовательный инфантилизм временами раздражал хозяев, особенно мужчин, не вылезавших из долгов и не всегда
расположенных к веселью и
тратам. Мне как новенькому и
младшему этот простодушный
эгоизм до поры сходил с рук, к
Цветкову его приятели, случалось, были менее терпимы.
Один из них, нервный взрослый программист и заочник
мехмата, раз за разом с изумлением мысленно вглядывался в
Алешу и не уставал несколько
по-сальериански дивиться сочетанию в Цветкове личного, по
мнению наблюдателя, бесчувствия с красотой и чувствительностью его стихов. Позже я прочел книгу Андрея Синявского
“Прогулки с Пушкиным”, где немало говорится на ту же тему. У
меня ушли годы и годы, чтобы
понять, что большой талант —
это не все как у всех плюс специальный дар, а гораздо чаще дар
вытесняет нечто жизненно важное, и все перестает быть как у

Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботах суетного света
Он малодушно погружен;
Молчит его святая лира;
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может,
всех ничтожней он...

Как-то мы с Цветковым ехали в автобусе, оба, как я полагал, “зайцами”. Контролеры ссадили меня, и я стал вертеть головой в поисках товарища по
несчастью, и увидел, как он с
улыбкой помахал мне рукой из
окна уходящего автобуса. При
встрече я спросил его, как это
понимать. “У меня же единый”, — объяснил Цветков. Чем
не хлебниковское “степь отпоет” в миниатюре? И моя память
засорена немалым числом такого рода поведенческих странностей моего друга и мэтра. Лет
через сорок я, в очередной раз
обидевшись на Цветкова (к старости я стал особенно обидчив), жаловался на него моему
товарищу, хлебнувшему лиха в
нескольких пересыльных тюрьмах и двух лагерях. Неожиданно он взял сторону незнакомого
ему в ту пору Цветкова и возразил мне запальчиво: “Но ты
ведь не страдал, не страдал!” —
и ведь верно... Я знать не знаю,
хотя мне скоро семьдесят, как
это — жить из года в год в режиме физической боли или даже

просто недомогания. Цветков
почти не говорил о своем недуге, но под старость рассказал в
замечательной прозе “Кошки
особого назначения”. Получается, что у него из-за болезни и
долгого пребывания в лечебном заведении и детства-то как
пожизненного источника райских воспоминаний толком не
было! Не было, в отличие от меня, скажем, самозабвенной
влюбленности в родителей, отцовского чтения “Робинзона
Крузо” вслух, прогулок и разговоров о том о сем, дач, велосипедов и щенков в подарок! Он и
ел-то по-приютски, не ел, а сметал, не дожидаясь сотрапезников: они еще только, посмеиваясь и переговариваясь, разбирали столовые приборы, а он уже
отодвигал пустую тарелку и закуривал на сытый желудок. Почему? По детской больничной
привычке опасался, что отберут, или по стародавнему рефлексу рассчитывал на добавку?
Вменяемым людям нет надобности открывать глаза на
подспудные мотивы их поведения — обычно мы понимаем
про себя куда больше, чем кажется со стороны, просто прячем это понимание с глаз долой. Вот и для Цветкова, скорей всего, была очевидна
связь его физического изъяна
и характера.
В пору его довольно регулярных приездов в Россию мы шли
откуда-то большой компанией,
вероятно, после его вечера в
Литературном музее на Петровке, вероятно, к нам на Воротни-

[245]
ИЛ 8/2022

Сергей Гандлевский. Заметки об Алексее Цветкове

всех, чего-то можно и недосчитаться. Впрочем, “мое” открытие сделано давно и не мной:

[246]

In memoriam

ИЛ 8/2022

ковский — отметить это событие: человек 10—12 вереницей
по Страстному бульвару, и сзади
то и дело раздавался смех Гриши Дашевского, передвигавшегося рывками на костылях. И
после очередного взрыва Гришиного веселья Цветков с тоской воскликнул “Ну, почему я не
такой?!”
Понемногу мы — Сопровский, Кенжеев, я — поделили
Цветкова примерно поровну с
Сетунью. Как-то много лет спустя он сказал, что с нами, “молокососами”, возился. Это он сказал напрасно — как раз возились с
ним мы, восхищаясь его умом,
обаянием и талантом; он по самому своему психическому устройству ни с кем возиться не
мог, поскольку занят был исключительно собой (а там, видимо,
было чем заняться).
Цветкова вообще часто отличало невзрослое поведение.
В 90е гг. Михаил Айзенберг
вернулся из Америки, где преподавал какое-то время. Друзья-приятели собрались у него
послушать под водку его рассказы, я пришел с Цветковым,
который как раз приехал в
Россию и остановился у меня.
Совершенно игнорируя ситуацию, Цветков на правах американца не дал Айзенбергу рта
раскрыть и солировал весь вечер. Мы с хозяином только переглядывались: я виновато,
Миша — посмеиваясь.
Что-то подобное рассказывала филолог и лондонская наша подруга Ляля Абаева. Два
близких ей человека — Иосиф

Бродский и Владимир Буковский просили Лялю свести их.
Когда Бродский оказался в
Лондоне, она выполнила эту
просьбу, и тот два часа кряду
делился с Буковским воспоминаниями о трудностях пребывания в неволе.
И поэтическая сила, и человеческая слабость Цветкова
имели, как мне кажется, общее
происхождение, но по-разному
преломлялись в разных средах — поэзии и яви. На такую
особенность обратил внимание Пушкин: “Они (стихи, “пьесы”. — С. Г.) были с ошибками
напечатаны в ‘Полярной Звезде’, отчего в них и нет никакого смысла. Это в людях беда не
большая, но стихи не люди”.
Цветков стремился к первенству, что в лирике нередко оборачивалось триумфом, а в жизни — подлогом: самолюбие вундеркинда делало для него крайне болезненным признание
собственных несовершенств, и
он, случалось, переваливал
свой промах на людей или обстоятельства, проявляя чудеса
демагогии.
Вот пример из довольно
безобидных. От Цветкова я узнал о Гарольде Блуме и его “Западном каноне” и попросил
Алешу перевести главу для
“Иностранной литературы”, он
пообещал. Спустя какое-то время он прислал свой перевод
(главу о героизме на примере
“Хаджи-Мурата”), оговорив,
что там еще есть кое-какие “слепые места”. Я начал читать и
опешил: перевод был настоль-

дить, когда Цветков строго велел мне положить его обратно, чтобы неизвестная кошка
не подохла с голода.
Хорошо зная себе цену, он
был обуян гордыней и при этом
начисто лишен высокомерия,
за что и прожил свой довольно
безбытный век любимцем и баловнем товарищеского круга.
Он был подвержен истерикам и приступам малодушия. И
если прав один английский автор, что “быть храбрым — значит не пугать других”, то Цветков как раз сеял панику и обычно чуть ли не с радостью предполагал худшее развитие событий. При таком темпераменте
можно было бы ожидать усиления религиозности по мере
приближения назначенного
нам конца. (Когда мы познакомились, Алексей Цветков был
религиозен и даже, как я слышал, получил у смогистов прозвище Алеша-католик...) Не тутто было! Хронически больной
и довольно одинокий Цветков
на старости лет исповедовал самый решительный и безутешный атеизм, планомерно и последовательно обрезая “страховочные стропы”. Получается,
что этого далеко не геройского
склада человека отличала редкая метафизическая отвага, он
прилежно культивировал истину, в своем понимании, и прожил жизнь, руководствуясь духом. И 12 мая 2022 года он переместился в абсолютное небытие или пререкается сейчас
с каким-нибудь неожиданным
богом.

[247]
ИЛ 8/2022

Сергей Гандлевский. Заметки об Алексее Цветкове

ко плох, что трудно было уследить за содержанием. Довести
текст до ума решительной редактурой было невозможно,
пришлось бы все переписывать. Срочно перевести заново
попросили Тамару Яковлевну
Казавчинскую, которая, страдая от щекотливости возложенного на нее поручения, перевела-таки — и перевела хорошо.
Вскоре я встречал Цветкова в
Шереметьево и, не откладывая
неприятный разговор на потом, сказал, что перевод его отвергнут. Он потемнел лицом,
но промолчал. По прошествии
десяти лет (!) он вскользь помянул в ФБ порочную практику
отечественного перевода и
мастеров “гладкописи” — переводчиков и редакторов. (После
того случая я долго считал
Цветкова примером большого
поэта, по какой-то причине вообще неспособного к переводу — и напрасно: “Фугу смерти”
Пауля Целана и многое другое
он перевел превосходно.)
Природа затолкала в него,
как при спешных сборах, помимо поэтического гения, немало
самых разных, даже противоположных человеческих качеств.
Он был прижимист, но
многие, включая меня, хранят
его щедрые подарки.
Он смолоду совмещал любовь к животным с натурфилософским холодом. В начале семидесятых мы возвращались
из парка Сокольники ко мне.
Привлеченный писком, я поднял с газона птенца и вслух
раздумывал, как бы его выхо-

[248]
ИЛ 8/2022

Инвалид в жизни, он был
атлетом искусства, и поэтическая сторона его личности кажется мне идеально устроенной. Совершенно неординарный интеллект, редкая способность к наукам и языкам, поразительная память и неправдоподобная эрудиция, позволяющая плодить образы, синтаксические конструкции и рифмы самые поразительные. Тяга к развитию почти изуверская, вот его поэтическое кредо, изложенное стихами, хотя
мы, его друзья, слышали ту же
мысль не раз и в прозе:
Помнишь, у тебя
(у нас, пожалуй) был такой
прием
самооценки: если, перечтя
свои стихи по истеченье года
с момента авторства,
находишь их
хотя бы сносными — затей
другую

In memoriam

карьеру...

Второй немаловажный для
удачи во всяком начинании
двигатель — честолюбие. Оно,
причем самой высокой пробы,
было присуще Цветкову смолоду, и он его не скрывал: “Дай
мне, Господи Боже, любви или
славы...” Я, помню, оторопел,
когда он, ударясь за бутылкой в
воспоминания, рассказывал,
как вдруг понял в юности, что
Шекспиром в Запорожье не
станешь (разумеется, все это говорилось отчасти иронически,
но каков замах!).
В пору “Московского времени” в начале 70-х гг. при жизни

самой беспорядочной и пьянстве почти беспробудном (кстати,
одной из самых возмутительных, с моей точки зрения, особенностей покойного было
пьянство без похмелий!) Цветкова не оставлял “блуд труда”.
Он при каждом удобном случае
издевался над вдохновением и,
когда писал перед эмиграцией
цикл прощальных стихотворений “Сердце по кругу”, с вызовом советовался с адресатом, в
какой манере и тональности тому желательно посвящение. Я
попросил попроще, без парада
эрудиции и посердечней. Сказано — сделано, речь о стихотворении “Время за полночь медленным камнем...”
Когда Цветкову приходила
охота что-либо написать, ему
позарез нужны были компания, крепкий чай и сигареты.
Несколько месяцев мы жили
вместе в съемной однокомнатной квартире в Тушино, и мне
случалось по его просьбе менять планы на вечер и сидеть с
ним на кухне в качестве статиста, перебрасываясь случайными фразами и междометиями. Он курил, уставясь в одну
точку, слагал в голове строфу
и записывал сразу набело разборчивым детским почерком.
Собранность его была уникальна. Как-то он в очередной
раз остался ночевать у меня (в
квартире моих родителей, если быть точным). Они, к слову
сказать, как я теперь понимаю,
были сущие ангелы: в двухкомнатной квартире, в которой
мы с младшим братом занима-

И слов на ветер не бросал — вот шедевр, на мой вкус:
и еще к однокласснице жены
в уэст-честер
вспоминали подруг думал совсем

[249]
ИЛ 8/2022

засохну
но разговор скоро выдохся и
весь вечер
рубились в monopoly по центу
за сотню
кассирша из аптеки с топотом
носила
из кухни twinkies и в чашке со
снупи кофе
господи до чего же была
некрасива
глаза от жалости вбок но мороз
по коже
потом вошел кот вразвалку
в кошачьи двери
дворняга но хитрован
с надменной статью
какой-то была харизматической
веры
через полгода звонила звала
на свадьбу
посидели без танцев болтали
о разном
пели гимны нашарив соседские
руки
муж после семинарии
с энтузиазмом
вместе на курсы и миссия
в камеруне
папаша ввиду отсутствия сперва
грустный
потом разжился плеснул тайком
чтобы зависть
не грызла а про меня все знали
что русский
знакомили с пастором тепло
улыбались

Сергей Гандлевский. Заметки об Алексее Цветкове

ли 12метровую комнату, в проходе между нашими с братом
кроватями нередко спал на
матрасе Цветков, причем
обычно и я, и мой гость спали
изрядно пьяные! Но в ту ночь
трезвый Цветков не ложился,
а, сидя за моим письменным
столом, писал журфаковскую
курсовую (кажется, он сравнивал стилистику спортивных
репортажей Николая Озерова
и Сергея Кононыхина). Когда
я утром проснулся, Цветков
попросил меня пробежать свежим взглядом его работу (страниц 10—12 от руки на листах
А4). Все было безупречно, кроме одной-единственной опущенной запятой перед “как”.
“Но это же в значении качества, а не сравнения!” — возразил
мне Алеша с негодованием отличника.
И в завершение темы трудоспособности. Когда после семнадцатилетнего перерыва он,
опрокидывая все представления о возможном и невозможном, взялся сочинять из года в
год чуть ли не по два очень
сильных стихотворения в неделю, я написал ему, что он сам
себя обесценивает и нивелирует, и привел в пример Восточный Памир, который вообщето выше Западного, но производит меньшее впечатление,
потому что отдельные вершины там редкость, а равнина она
и есть равнина, хотя бы и высокогорная. Цветков, по обыкновению, не согласился и сказал,
что шедевры все время не попишешь, а работать надо.

пастор пылко поведал как вся
твердь и суша
внемлет их молитве на пяти

[250]
ИЛ 8/2022

кричала внутрь до спазма
мозгового
тому кто в призраке узнал меня

континентах

но нам не обещали разговора

а мы подарили занавеску для
душа
с ангелами на музыкальных

ни мне к нему трясиной
напрямик

инструментах

ни самому навстречу встать
с полянки

по дороге домой купила торт
готовый
радовалась до слез мужа с руки

он был одет как в праздники
привык
под водку и прощание славянки

кормила
пока я думал об этом боге

немых навеки некому обнять

который
так и носит нас

зимовка порознь за чертой
печали

по всем камерунам мира

вот погоди когда приду опять
но возвращенья мне не обещали

Кажется, такой Америки в
отечественной литературе не
было со времен “Лолиты”!

рентгеновская у ворот луна
в костях нумеровала каждый
атом

Или вот:

а спутница вообще сошла с ума
и прорицала кроя правду матом

в черте где ночь обманами полна
за черными как в оспинах
песками
мы вышли в неоглядные поля
которые по компасу искали
у вахты после обыска слегка
присела ждать живая половина
а спутница со мной была слепа
все притчи без контекста
говорила
безлюдье краеведческих картин
холм в кипарисах в лилиях
болото
он там сидел под деревом один

In memoriam

в парадной форме как на этом
фото
и часть меня что с ним была
мертва

Пристрастие Цветкова к моральной схоластике часто выводило меня из себя, поскольку,
как водится, эти теоретизирования были обращены, в первую
очередь, вовне, а не на себя, но
то, что Цветков до мозга костей
был человеком эстетическим,
вызывало мое неизменное стойкое восхищение — поэтому его
редкая похвала окрыляла.
Даже заброшенный им роман “Просто голос” именно
своей заброшенностью, казалось, усиливал впечатление,
совпадая с представлением об
античной руине: много дикой
вьющейся зелени, из которой
тут и там выглядывают изваяния белого мрамора с отколо-

чая родителей и любимых женщин, и вот этот столп внезапно
осел, и я, несмотря на свои нешуточные годы, уже которую
неделю растерян. Вчера я просматривал в личных сообщениях ФБ нашу редкую переписку
минувшего года. Последние месяцы сплошь отрывистые деловые переговоры — разве что в
конце сентября 2021, после
большого перерыва выслушав
его чтение на фестивале “СЛОВОНОВО”, я расчувствовался
и написал ему ближе к ночи email из своего гостиничного номера: “Спасибо. Очень сильное
впечатление — до слез”. И тотчас получил ответ: “Мерси,
Серега”.
Тебе, как говорится, мерси, дорогой Алеша. За всё.
Навсегда остались в памяти несколько цветковских сентенций. О сложности: не Кант
сложен — предмет его сложен.
О Бахе: есть Бах, а есть — остальная музыка. И главная
Алешина премудрость: стихи
должны поражать. (Стихи.
Должны. Поражать.) Его стихи и поражали.
Его до преклонных лет отличала вера в свою звезду и
легкость на подъем. И с похожей легкостью он взял и умер,
будто в очередной раз снялся с
места.

[251]
ИЛ 8/2022

Сергей Гандлевский. Заметки об Алексее Цветкове

тыми носами, гениталиями и
пальцами рук...
Абсолютный слух: от рифмы “тишине / чешуе” я ахнул!
А его остроумие?! Об одном
писателе, ставшем православным святошей, Цветков сказал, что тот был хорош, пока
не поскользнулся на лампадном масле. Когда он жил и работал в Вашингтоне, его ручной хорек повадился мочиться
в Алешины ботинки, пока хозяин трудился на “Голосе Америки”. В отместку и назидание
мелкому пакостнику Цветков
научил третьего жильца, попугая, выкрикивать “Хорек — еврей!” А про общего знакомого,
человека большой природной
глупости и говорливости, Алеша заметил, что тот говорит со
скоростью звука. И сколько
перлов уморительной злости
рассыпано по его стихам!
Я уверен, что авторы, чья
молодость пришлась на приятельство с Цветковым — вроде
круга “Московского времени”,
или русских американских писателей относительно молодого поколения, выиграли в литературном масштабе, просто
благодаря одному его присутствию, настолько он был естественно значителен.
Он был одним из трех-четырех столпов моей жизни, вклю-

[252]

Александр Стесин
Петрович

ИЛ 8/2022

In memoriam

1
Последний разговор — 10 мая,
за два дня до смерти. Всю эту
неделю я звонил ему по видео
из Нью-Йорка, он подходил через раз. Большую часть времени спал. Когда не удавалось дозвониться до него, я звонил Мише и Вере Цыгановым, Феликсу Хармацу. По несколько раз в
день говорил с его реаниматологом, Борисом Рожавским, и
другими врачами в Израиле. С
самого начала чувствовал, что
дело плохо, и боялся, что за
пневмонией (диагноз при поступлении) скрывается онкология. Но все-таки не думал, что
этот наш разговор окажется последним.
— Как ты?
— Ну, по-разному. Ночью
хотели интубировать, я отказался. Сейчас получше.
— Ну, выглядишь ты неплохо, несмотря на соплю, которая торчит у тебя из носа, —
говорю я, имея в виду носовую
канюлу для подачи кислорода.
Он улыбается моей шутке.
— Да, ты оказался прав,
Михалыч: онкология.
— Разве есть диагноз? Я пару часов назад говорил с Бори© Александр Стесин, 2022

сом, он мне сказал, что диагноза еще нет.
— Он только что у меня
был. Пришли результаты мазка. Лейкоз.
— Это точно?
— Да. Гематолог тоже пришла. Сказала, что для химии я
слишком слаб. Будут делать какие-то уколы.
— Наверное, таргетные попробуют. Ну что, будем тебя
переводить в Хадассу?
— Не. Сил нет.
— Надо что-то в ФБ написать. Хочешь, я напишу чтонибудь общее, без подробностей?
— Да, напиши, пожалуйста.
Что-нибудь общее.
Я написал:
“АПЦ в отделении интенсивной терапии, состояние тяжелое, но стабильное. Им занимается очень хорошая команда
врачей, я с ними все время на
связи. Диагноз есть, но нужно
прояснить еще некоторые моменты, чтобы назначить оптимальный курс лечения. Только
что говорил с самим АПЦ, он
бодр, всем передает приветы и
благодарит за поддержку. Буду
по возможности писать здесь регулярные апдейты, а пока просьба воздержаться от вопросов о

2
Мы познакомились в Бостоне
у наших общих друзей Кати
Капович и Филиппа Николаева. Кажется, это было в конце
2000 года. Мне было 22, он
был кумиром моей юности, я
уже знал наизусть многие стихи из “Сборника пьес для жизни соло”, “Состояния сна” и
“Эдема”. “Хочешь познакомиться с Цветковым? — спросила Катя. — Он будет у нас несколько дней гостить”. Я примчался из Нью-Йорка, и мы
провели вместе все выходные.
Затем, в 2001м, я ездил к нему
в Прагу (он жил тогда с женой
Кравой и кошкой Катей), а в
2002м он прилетел в Америку
и после обязательного заезда в
Бостон к Кате с Филиппом

принял мое приглашение провести несколько дней в НьюЙорке.
В первый вечер мы сидели в
виллиджском кафе “Olive Tree”,
где “фишкой” был кинопроектор, и на заднем плане непрерывно крутили фильмы с Чарли
Чаплиным. С нами была моя добрая приятельница Оля Мексина. Она тоже любила стихи
Цветкова и давно мечтала с ним
познакомиться, но у нее в то
время была магистральная тема,
на которую неизбежно сворачивал любой разговор: в России
рай, а в Америке ад. И это при
том, что Олю, как и меня, привезли в США ребенком. У Цветкова же была другая тема: он
был англофилом, любил Америку, а его отношение к России
было, мягко говоря, сложным.
Предчувствуя коллизию и зная,
как вспыльчив бывает Цветков,
я заранее предупредил Олю:
“Только, пожалуйста, не заводи
при нем пластинку про то, как в
России хорошо, а в Америке
плохо”. Оля обещала вести себя
хорошо, и действительно первые полчаса все шло гладко. Мы
выпили водки, заказали еще. Кажется, штиль продлился до
третьего графина. Затем началась буря. “А вот скажите, Алексей Петрович, за что вы так ненавидите Россию?” Я стал пинать Олю под столом. “А чего ты
меня пинаешь?” Они орали друг
на друга весь вечер, не забывая
при этом глотать стопку за стопкой (Оля: “Может, еще и пива
закажем?”; Цветков: “Да, это интересно”). На прощание он по-

[253]
ИЛ 8/2022

Александр Стесин. Петрович

диагнозе и т. д., тем более что
еще не до конца все понятно”.
Через два дня его не стало.
Неотвязные мысли постфактум: если бы знать, что это — последний разговор... надо было
говорить другое. Сказать, как я
его люблю; что он — один из самых важных людей в моей жизни... Но он все это и так знал, а
сентиментальщины не любил.
“Пап, а Алеша уже на небе?” — спрашивает меня восьмилетняя дочь Соня. “Да, Сонечка,
конечно, уже на небе”. — “А когда ты умрешь, ты его там встретишь?” — “Конечно, малыш”. —
“И что ты ему скажешь?” — “Я
скажу: здорово, Петрович”. — “А
он тебе что скажет?” — “А он ответит: ну, здорово, Михалыч”.

[254]

In memoriam

ИЛ 8/2022

дарил ей плюшевую мышку, неизвестно как оказавшуюся в кармане его куртки. В такси, по дороге ко мне, спросил: “Вы с ней
встречаетесь?” — “Нет, — сказал
я, — мы просто друзья”. — “Жалко, что не встречаетесь. Она
славная, хоть мозги у нее и набекрень”. Вчера, после многолетней паузы, я поговорил с
Олей, которая живет теперь в
Казахстане и преподает там писательское мастерство. Как выяснилось, плюшевая мышка до
сих пор при ней.
На следуюший день после
пива с водкой в “Olive Tree” я
мучался диким похмельем. В то
время я был аспирантом, работал в биомедицинской лаборатории, что оказалось очень
кстати: там была комната-холодильник, где я и провел весь тот
мучительный день. А Цветков
как ни в чем не бывало гулял по
городу. Позвонил мне под вечер: “Ну, что мы сегодня предпримем?” — “Не знаю, как у вас,
а у меня ужасное похмелье”, —
признался я. “Ну, клин клином”, — рассудил Цветков. И мы
отправились в ресторан “Дядя
Ваня”. Впоследствии он станет
одним из наших всегдашних
мест. На сей раз говорили уже
не об Америке и России, а о стихах. Шел, как я уже сказал, 2002
год — 15й из 17 лет знаменитой
цветковской паузы. “Я не пишу
не потому, что исписался. Просто я не вижу аудитории для
своих стихов. А в голове-то, конечно, рифмуются какие-то
строчки. Но я их почти никогда
не записываю. Ну вот, если хо-

тите, могу прочесть”. — “Конечно, хочу!” — “Хорошо. Ну, вот
такое, например: говорит пирит полевому шпату / скоротечны умственные труды / но
судить об этом нам не по штату
/ потому что от роду мы тверды”. Два года спустя я узнаю это
четверостишие: Ц. вставит его
в середину стихотворения
“грузно в воздухе тишина...”.
Быть первым слушателем новых стихов Цветкова, который,
как известно, уже пятнадцать
лет ничего не пишет! От такого
голова идет кругом и, захлебываясь в юношеском восторге,
совершенно не понимаешь, что
говорить, как реагировать. Я
попробовал поднять тост. Но
он меня перебил: “Нет, лучше я
скажу тост. Вот ты говоришь...
сорри, вы говорите... блядь,
можно мы уже на ‘ты’ перейдем?” Так мы перешли на “ты”.
В 2002 году в нью-йоркском
издательстве “Слово/Word” вышел мой сборник стихов “Точка
отсчета”. Я подарил книжку
Цветкову. Он прочитал и вынес
неутешительный вердикт: “Я вообще в нынешней русской поэзии не вижу ничего хорошего.
Молодые совсем говно пишут.
Ну, может, за исключением Андрея Полякова, у него бывает ничего. А так, в общем, пустыня.
Вот и твои стихи, прости, очень
уж они ретроградны”. Через
полгода я все же послал ему подборку новых стихов, которые
мне самому казались более удачными. И он неожиданно похвалил: “Эти стихи, безусловно,
лучше, чем предыдущие. Но те-

цветков / и ромашки и бабочки
тоже”. После этого он завел
“ЖЖ” и стал выкладывать новые стихи на всеобщее обозрение. Тогда же, в 2004м, я устроил ему чуть ли не первое “послепаузное” чтение — в театре
“Трилогия” на 44й улице. Новых стихов на тот момент было
штук пять, так что читал он, в
основном, старое, из итогового
(на тот момент) сборника “Дивно молвить”. Читал монотонной скороговоркой, ничего общего с тем, как он будет читать
через несколько лет (яростный
рык, надрыв и медные трубы). В
середине все-таки прервался: “Я
извиняюсь, что мчусь, как электропоезд. Просто я не знаю, как
еще эти стихи читать”.
В 2005м у Гека Комарова в
“Пушкинском фонде” вышел
“Шекспир отдыхает” — сборник, ознаменовавший возвращение Цветкова в русскую поэзию (“я войду и буду краток /
миновало время пряток / миру
времени в обрез / бейте в бубны я воскрес”). А в 2006м, благодаря усилиям Цветкова и Бахыта, я впервые с 1990 года вернулся в Россию: принял участие
в фестивале “Петербургские
мосты” и Гумилевском конкурсе, где Алеша с Бахытом были
членами жюри. В то время уже
ни один фестиваль и ни одна
премия не обходились без экспертного мнения АПЦ.
В 2007м ему исполнилось
шестьдесять лет; мне захотелось устроить ему юбилей в
Нью-Йорке. Я кинул клич, и
мы всей честной компанией

[255]
ИЛ 8/2022

Александр Стесин. Петрович

бе все равно надо идти дальше.
Присылай еще”. И в течение
следующих пяти лет я исправно
посылал ему каждое свежее стихотворение, он реагировал
(“здесь хорошо, а вот это что такое, я вообще не понимаю”), я
переписывал и посылал новый
вариант. Третий вариант, четвертый, десятый... Когда в
2007м мы сидели у меня дома с
Цветковым и Гандельсманом,
Володя стал говорить о том, что
стихи надо править и править,
безжалостно выкидывая все
необязательное. “Понимаешь,
молодежь?” — “Так ведь я так и
делаю, — защищалась ‘молодежь’, — переписываю по много
раз, вот Алеша не даст соврать”. — “О да, — подтвердил
Цветков, — я многолетний свидетель этой потной работы”.
Осенью 2004го я получил от
него письмо с приложением:
“Обычно мы разбираем твои
стихи. А сегодня и я кое-что написал. После семнадцатилетнего перерыва я был готов к полному провалу. Но это, кажется,
не полный. Вот, взгляни”. В приложении было стихотворение
“странник у стрелки ручья опершись на посох”. За ним последовало “грузно в воздухе тишина” с
уже известным мне четверостишием про пирит и полевой
шпат. Затем — “кеннеди кеннеди кинг и прочие жертвы” и стихотворение, которое он написал в кабинете зубного врача:
“...там пасет себе корову / человек вчерашних дней”. Дальше —
одно из моих любимых: “...бродский проффер сопровский

[256]
ИЛ 8/2022

скостились ему на билет из
Праги. В то же самое время в
Нью-Йорке должен был оказаться и Гандлевский. Программа, которую я выдумал, состояла из трех мероприятий:
(1.) сольный вечер Цветкова,
(2.) вечер “Московского времени” с участием С. Г., Б. К. и
А. Ц., (3.) сабантуй “для своих”
в одном из брайтонских ресторанов — тосты, песни-пляски,
капустник. План амбициозный, но в итоге все получилось. На первых двух мероприятиях был настоящий аншлаг; в виллиджском кафе
“5С”, где я в те годы регулярно
проводил литературные вечера, было не протолкнуться.
Удался и сабантуй: грузинский
ресторан “Белый лебедь”, пир
горой, плюс — пряный брайтонский кич, обязательный эмси за синтезатором, в репертуаре — Юрий Антонов да Лайма
Вайкуле. Сейчас на Брайтоне
всего этого, кажется, уже почти не осталось. Что же касается капустника, мы с Борей Лейви старались как могли. Помню нашу пародию на цветковское стихотворение “У лавки
табачной и винной”:

Как ныне сбирается гордый
Апцвет
французским вломить
губошлепам.
Ризомы-шизомы и прочий их
бред
на три гиперсимвола шлет он...

И т. д.
Юбиляр, кажется, искренне смеялся и радовался, хотя
всем было понятно: сам он левой пяткой мог бы написать
капустник во сто крат смешнее. Что и сделал пять лет спустя. Капустник на нашу с Аллой свадьбу:
садись дружок не егози там
печален будет мой рассказ
о том как в кению с визитом
не съездил стесин как-то раз
не выточил себе пирогу
не смазал туком тетиву
и даже не сушил в дорогу
кассавы вкусную ботву
не взял с собой невесту аллу
свой пробковый не чистил шлем
и мало стало быть помалу
не съездил в кению совсем
сидишь тут медленно икая
и тупо щуришься а жаль
я расскажу тебе какая
отсюда следует мораль
там экзотические звери

Зимой у лавки винной
и табачной,

на этом пагубном примере

отъев от трехгрошевого коржа,

составят мнение о нас

стояла баба со слезой

объяты гневного протеста

внебрачной,
улыбку на большом весу держа...

In memoriam

жуя свой грустный ананас

совместным пламенем одним
что мы совсем в другое место
с невестой ездим а не к ним

Помню также стихи о ненависти Цветкова к структурализму и постструктурализму:

и то что он на этой алле
в конце концов женился сам
есть компенсация едва ли

нам ближе грелка или клизма
чем в джунглях рысь или сурок
увы вот колониализма
неутешительный урок

Но тот капустник был в
2012м. А в марте 2007го, впервые видя Цветкова и Гандлевского за одним столом, я восторженно следил за их виртуозным словесным пикированием. Как будто присутствуешь на
финальном матче чемпионата
мира по пинг-понгу.
И все же больше всего запомнилось другое. Kак после
всех тостов и танцев заиграли
ожидаемое “Пусть бегут неуклюже...”, юбиляру вынесли именинный торт, он задул свечи, и
в этот момент к нему подошли
Гандлевский с Бахытом, все
трое обнялись и минуты полторы простояли в обнимку посреди танцплощадки, в скользящих пятнах светомузыки.

3
Невозможно вспоминать. Не
только потому, что я до сих пор
плачу, но и потому что вспоминать приходится полжизни,
двадцать с лишним лет дружбы,
одно воспоминание тянет за собой другое, и так без конца. В
2008 году он перебрался в Вашингтон, а в 2009м — в Квинс,
и с тех пор мы виделись все время, пока в 2017м он не уехал в
Израиль. В Нью-Йорке он был
центром нашей компании. И то
сказать, хотя все мы дружили
друг с другом и раньше, компа-

ния как таковая образовалась
вокруг него и распалась после
того, как он уехал. Вместе
справляли все праздники, ходили на чтения, ездили к Саше Кабанову на “Киевские лавры”,
просто гуляли. “Куда пойдем,
Михалыч, к Роме или к Дяде?”
Дядя — это “Дядя Ваня”, ресторан Марины Трошиной, где Володя Друк ведет серию литературных вечеров, а Рома — это
покойный Рома Каплан, владелец “Русского самовара”. У Каплана Алеша в числе почетных
гостей, его всегда кормят и поят бесплатно. Роман накрывает
поляну на втором этаже, и они
начинают наперебой шпарить
стихи на латыни. Цветков владеет латынью, французским,
немецким, английским, польским, чешским, украинским.
Мало того, он еще и переводит
со всех этих языков, и все его
переводческие проекты грандиозны, и все, за что он берется, выходит блестяще. Виргилий, Проперций, Шекспир,
Ницше, Аполлинер, Уоллес
Стивенс, Целан, Болеслав
Лесьмян. “Это вы, конечно, по
подстрочнику переводили?” —
наивно интересуется слушательница на одном из его вечеров, и Цветкова начинает трясти. “Какой к черту подстрочник?” Я тоже всю жизнь учу
иностранные языки, хотя далеко не так успешно, как Цветков.
И теперь мне кажется, что это
он развил во мне вкус к изучению языков. К философии —
точно он. С 2004го по 2009й я
прилежно штудировал весь ка-

[257]
ИЛ 8/2022

Александр Стесин. Петрович

кенийским пандам и лосям

[258]

In memoriam

ИЛ 8/2022

нон Западной философии, и
моим проводником по этим
дебрям всегда был Алеша. О
философии с ним можно было
говорить часами, особенно о
тех философах, которых он любил: Платон, Аристотель, Кант,
Шопенгауэр, Ницше, Гуссерль,
а главное — представители англо-американской аналитической философии: Рассел, Остин, Куайн, Патнем, Крипке,
Нагель, Чалмерс. Могу, кстати,
похвастаться: Чалмерса ему открыл я. А он мне — всех остальных. Не только философов, но
и любимых писателей: Найпола, Сола Беллоу.
Будучи человеком энциклопедических познаний (недаром
он так любил писателей-энциклопедистов, Пинчона и Делилло), Цветков мог подробно говорить о чем угодно. Кроме литературы и текущих событий,
его любимыми темами были
философия, классическая музыка и гаджеты. За философию
“отвечал” я, за классическую музыку — Боря Лейви. А вот цветковскую любовь к гаджетам как
следует разделить было некому.
Я, человек подчеркнуто негаджетный, в этих вопросах еще
больший профан, чем в классической музыке. Цветков только
диву давался: “Михалыч, ты в
каком веке вообще живешь?”
Можно предположить, что
при такой высоколобости с человеком должно быть трудно
общаться. Но с ним бывало невероятно легко, причем именно тем, кто не пытался умничать. В той же философии у не-

го были очень четкие предпочтения, и если выяснялось, что
кто-то любит других философов, чем он (например, французских
структуралистов),
Цветков тотчас начинал закипать. Его было легко задеть и
каким-нибудь опрометчивым
замечанием на тему литературы. Например, когда собеседник принимал силлабику (стих
Тредьяковского!), которую он
так упорно прививал “к советскому дичку” современной русской поэзии, за обычный дольник (“под Бродского”). В таких
ситуациях он заводился с полоборота. “Это не дольник,
блядь!” Но когда речь шла не о
“высоких материях”, он был исключительно прост в общении,
как Иммануил Кант, больше
всего любивший поболтать с
кухарками о стряпне. Более того, он легко находил язык с теми, кто был на тридцать, сорок,
а то и шестьдесят лет его младше (их дружба с моей Соней —
отдельная тема, которой коснусь чуть позже). Я таскал его
по всяким молодежным тусовкам, и он бесшовно вписывался
в компанию тридцатилетних,
чувствовал себя как рыба в воде. Один раз на кухне у моего
друга Игоря Шормана Цветков, несмотря на мои предостережения, самостоятельно выкурил целый косяк. “Петрович,
не разгоняйся ты так”, — урезонивал его я. Но он только смотрел на меня загадочно насмешливым и несколько рассредоточенным взглядом. Мол, много
ты понимаешь, Михалыч. Че-

правило посадки в такси — Леша из-за ноги всегда должен сидеть справа — было отрефлексировано), не оставляя никакого пространства для жалости.
При этом он с легкостью рассказывал о своей болезни, о
детстве, проведенном в гипсе.
О том, как в двенадцать лет
учился ходить. “Удивительное
чувство, когда понимаешь, что
какую-нибудь вещь, которая лежит на столе в трех метрах от
тебя, можно, оказывается, подойти и взять. А до этого она
всегда была недосягаемой. Это
как будто летать научился”.
Невозможно вспоминать
по порядку, нет никакого порядка. Только боль, подпитываемая неожиданно всплывающими смешными эпизодами,
обрывками разговоров. Нашими “внутренними шутками”,
фразочками, которые повторяли, хохоча всякий раз: “Помнишь, Гена, ты просил у меня
полотенце” (из мультфильма
про Чебурашку и косяк), “Куку, ку-ку, еще ку-ку” (из дурацкой песни, найденной Борькой
Лейви в ютубе), “Это старая бабушка тарарам” (строчка из
стихотворения Кушнера с неуклюжим анжамбеманом).
Из этих обрывков складывается болящая память, живой образ любимого человека. Как в
гениальном стихотворении Гандельсмана “Воскрешение матери”. Но для тех, кто будет читать мои заметки, этих обрывков и побасенок, скорее всего,
недостаточно, ведь они не знали его так близко. То, что подра-

[259]
ИЛ 8/2022

Александр Стесин. Петрович

рез несколько минут ему стало
плохо. Я вывел его на лестничную клетку. “Все, пиздец, умираю, — сказал он с расстановкой, — и даже жизнь перед глазами промелькнуть не успела”.
Засим опустился на ступеньки
и сладко захрапел.
Кстати, о храпе. Нам много
раз случалось ночевать в одной
комнате — у меня в студенческой общаге или когда оба оставались с ночевкой где-нибудь в
гостях. Обычно он спал довольно тихо, но иногда, особенно
после обильных возлияний,
храпел оглушительно, и спать
на соседней койке было совершенно невозможно. Один раз я,
не зная, что еще предпринять,
попытался перебить этот невыносимый храп громкими хлопками в ладоши. Я хлопал, он
вздрагивал, на минуту переставал храпеть, а затем все начиналось по новой. Наутро он проснулся как ни в чем не бывало
(одним из его самых неприятных качеств было то, что у него
никогда не бывало похмелья).
“Ну, как спалось, Михалыч?” —
“Ужасно. Ты же всю ночь храпел, как драндулет без глушителя!” — “Ага, — подтвердил Цветков, — а ты мне старательно аплодировал”.
Точно так же как в молодежной компании все мигом
забывали, что он на тридцать
лет старше остальных, сама собой забывалась и его инвалидность. Он не просто никогда не
напоминал о ней, он как бы
всем своим поведением не позволял помнить об этом (хотя

[260]

In memoriam

ИЛ 8/2022

зумевается, надо хотя бы вкратце проговаривать вслух. Каким
он был, Алексей Петрович
Цветков? Вспыльчивым, непримиримым, спорящим до хрипоты. И в то же время нежным, домашним, невероятно добрым.
Остроумным. Возможно, самым
остроумным из всех, кого я
знаю. Открытым миру, нестареющим, всегда готовым испробовать себя в новом качестве
(так, например, известно, что
последние пару лет он писал какой-то длиннющий трактат о муравьях). Увлекающимся, да, хотя, помнится, это он надо мной
подтрунивал, говоря “ты у нас
человек увлекающийся”. Вдруг
вспомнилось: в 2010 году, когда,
вернувшись из поездки в Шанхай и Сучжоу, я ударился в чтение китайской философии и в
каждый разговор вворачивал
что-нибудь про Китай, он сказал: “Ты мне напоминаешь карикатуру, которую я когда-то видел
в газете, там один персонаж с
выпученными глазами кричит
другому: I have seen the future,
1
and it is Toronto! ”. Но он и сам
был таким.
Еще он был человеком исключительной порядочности,
для него это было чуть ли не
главным. Моральный закон
внутри нас. Ну, и звездное небо тоже. Вот отрывок из сегодняшней переписки с Машей
Брейтман, одним из ближайших друзей Алеши (цитирую с
ее разрешения): “Он очень
1. Я видел будущее, и это — Торонто! (Англ.)

щедрый был на то, что все остальные за пазухой держат —
на время, на идеи, на эмоции,
он не боялся ничего”. Да,
именно так. От себя добавлю
еще вот что. Мне кажется, одним из его главных векторов
всю жизнь было стремление
превозмочь творческую и человеческую инерцию. Отсюда — иностранные языки и другие новые рубежи, которые он
сам осваивал до последнего
дня и призывал к этому других
(“Михалыч, я тут записался на
онлайновый курс по математической логике, почему бы и тебе не записаться вместе со
мной? Если мы хотим в Крипке разобраться, без этого никак”). Отсюда — все грандиозные проекты (“Не замахнуться
ли на Вильяма нашего Шекспира?”), которые были под
силу ему и больше никому. И
отсюда же — его многочисленные переезды, вся траектория
его странствий: Украина —
Россия — Казахстан — Америка — Германия — Чехия — Америка — Израиль. Какая нелегкая понесла его на старости
лет в Израиль? Почему накануне своего семидесятилетия он
снова решил эмигрировать?
По его собственным словам,
хотел “совершить поступок”.
Впрочем, я помню и другую,
куда более горькую формулировку. На его отвальной я поднял тост: “Десять лет назад мы
праздновали твое шестидесятилетие на Брайтоне, и после этого ты переехал к нам в Америку.
А сейчас только что справили

***

О том, что значит его творчество для русской культуры, много
пишут и без меня. Могу сказать
только очевидное: он изобрел
новый язык, и этот язык прижился. Когда-то, объясняя значимость Цветкова моему папе,
я сказал, что его вклад в русскую словесность можно сравнить с тем, что сделал Гильберт
для математики (папа у меня
математик). Так же как Гильберт был последним “математиком-универсалом”, Цветков,
возможно, последний, к кому
применимо определение “поэт
и мыслитель”. Философ, культуролог, полиглот, человек широчайшего кругозора. Его наследие — это не только стихи;
это и блестящие философские
эссе, и пронзительные мемуары (“Записки у изголовья”), и
монументальные переводческие труды (“Гамлет”, “Король
Лир”, “Буря”, “Так говорил Заратустра”), и поэма в прозе
“Просто голос”, скрупулезно
бытописующая римскую античность. Впрочем, и стихов хватило бы за глаза. Потому что
Алексей Цветков — один из лучших русских поэтов последнего
столетия.

***

Так получилось, что кроме мамы с папой и моих дочерей, Сони и Даши, у меня фактически
нет родственников. Во всяком
случае, тех, с кем я бы общался.
Вот Алеша и был ближайшим
родственником все эти годы.
Как-то раз позвонил мне из урологического отделения НьюЙоркского Пресвитерианского
госпиталя, где ему дробили почечный камень. “Слушай, Михалыч, тут мне дали анкету, где
надо было указать контакты
ближайших родственников.
Ну, я указал тебя. Так что ты не
удивляйся, если они тебе позвонят”. Через два часа действительно позвонили. “Your dad is
doing just fine”, — отрапортовал
голос в трубке. “He is my
1
uncle” , — поправил я.
В 2018м мне стукнуло сорок. Цветков прилетел из Израиля, и мы отметили небольшой компанией у нас дома, в
Лонг-Айленд-Сити. Поднимая
первый тост, Цветков повернулся к Бахыту: “Ну что, вырастили мы мальчонку”.

[261]
ИЛ 8/2022

***

Иногда бывало и обидно:
— Михалыч, ты почему, собака, стихи перестал писать?
— Я не перестал, я пишу,
только редко.
— Нет, ты не пишешь, ты
пописываешь. Я тебя не затем
растил.

1. “Ваш отец чувствует себя хорошо” ... “Он мне дядя” (англ.).

Александр Стесин. Петрович

семидесятилетие, и ты от нас
уезжаешь. Так вот я пью за то,
чтобы, отпраздновав с нами
свой следующий юбилей, ты
снова вернулся в родной НьюЙорк”. Его ответ был неожиданно резким: “Михалыч, что ты
несешь? Ты что, не понимаешь,
что я в Израиль умирать еду?”

[262]

In memoriam

ИЛ 8/2022

— Ну, зато я прозу начал
писать.
— Не прозу надо писать, а
стихи.
Но, несмотря на отповедь,
это Алеша пристроил мои первые прозаические потуги в
журнал “Октябрь”.
Особенно ярко родственная
нежность Цветкова проявлялась по отношению к моей дочери Соне. Причем проявлялась самым причудливым образом. Он почему-то обижался,
что ему не дают как следует пообщаться с Соней, а если и дают, то как-то не так. Помню, как
я вез все семейство на пикник в
парке Харриман — два с половиной часа дороги, дикие пробки,
в машине духотища (накануне у
меня сломался кондиционер).
Двухлетняя Соня ныла на заднем сидении, Цветков сидел рядом, и даже его шедрое предложение: “Ну, хочешь, подергай
меня за бороду” (любимая Сонина шалость!) не могло ее утешить. Когда наконец доехали,
Цветков сообщил обиженным
тоном: “Ну, спасибо тебе, Михалыч, теперь я у Сони буду всегда
ассоциироваться с этой ужасной поездкой”.
Как сказал когда-то Гандлевский, “Алеша больше всего любит зверей и детей, то есть все,
что до грехопадения”. Надо ли
говорить, что наша Соня выросла на стихах из “Бестиария”.
“Нет особого вопроса / В наблюдении простом / Тигр берет начало с носа / А кончается хвостом / В этом узком промежутке / В продолженье ряда

лет / Он живет большой и жуткий / Весь в пижаму разодет...”
Ведь в довершение ко всему
Цветков был еще блистательным детским поэтом. Никакой
Маршак со своими “Детками в
клетке” и рядом не стоял.
Был такой ритуал: я звал
гостей и всегда опаздывал с
приготовлениями. Гости, зная
это, тоже опаздывали. Кроме
Петровича. Он в своей неизменной кепке “Kurtz” (замечательную прозу Конрада мне
открыл, разумеется, тоже
Цветков) приходил тютелька
в тютельку. И сразу начинал
возмущаться, почему ничего
не готово. Чтобы его успокоить, ему прямо в прихожей выдавали рюмку водки и соленый огурец. После чего Соня
дергала его за бороду.
Помню, как мы купили новый обеденный стол. Красивый, дубовый. Соня, выбежав
в столовую, одобрила покупку
и тут же все решила: “Вот
здесь буду сидеть я, вот здесь —
папа, здесь — мама, вон там —
Цветков...” Увы. Это было как
раз накануне его отъезда в Израиль. За новым столом, на
месте, отведенном ему Соней,
он сидел считанные разы.
В последний раз он приезжал в Нью-Йорк в августе
2021го. Мы сидели у нас в саду,
ели-пили, обсуждали “Волшебную гору” и пели традиционное
“То не ветер ветку клонит”. Алла увела детей на весь вечер к
соседям, рассудив, что им будет
скучно, да и седобородым классикам будет приятней посидеть

4
Кроме прочего, он был для меня, возможно, главным комментатором всех основных событий последних лет. Война в Грузии, ситуация с Крымом, трампизм, пандемия, нынешняя
война в Украине, а также все
главные литературные события, премии, книги — все это
сопровождалось его развернутыми комментариями, как публичными (в социальных сетях,
в периодике), так и приватными (за столом, на законном месте рядом с Соней). Вот и сейчас
хочется открыть ФБ и узнать,
что думает обо всем этом Петрович, как относится ко всему
происходящему, в том числе и
к тому, что пишут сейчас о нем.
Кстати, о некрологах. Вдруг
вспомнил автоэпитафию, которую Алеша сочинил несколько
лет назад: “в траве придорож-

ной ржавеет подкова / с передних копыт алексея цветкова”.
Неужели дальше придется
жить без его анализа ситуации,
без возможности свериться с
его оценкой? Без его яростного богоборчества (у кого это
было? кажется, у Юза Алешковского: когда Ницше написал
“Бог умер”, ангелы долго смеялись, но когда умер сам Ницше,
ангелы всплакнули; а ведь Алеша в последние месяцы переводил именно Ницше!). Без удивительных снов-метафор, которые он так любил пересказывать (при этом каждый рассказ
начинался со слов: “Вообще-то
я не люблю пересказывать собственные сны, но тут не могу
удержаться...”).
“Снилось, что я участвую в
какой-то ботанической экспедиции. Где-то на Севере, пробираемся через заросли, потом по болотам, я плетусь в
хвосте, идти уже невозможно.
Вдруг вижу: впереди все остановились, сгрудились, разглядывают что-то. Я протискиваюсь, тоже хочу посмотреть. И
слышу, как главный говорит:
вот оно, то, что мы искали.
Трижопник малопригодный”.
Даже в одном из наших последних разговоров, когда он
уже был в больнице, Алеша
умудрился пересказать сон. В
ответ на мой вопрос, ясная ли у
него голова или все в тумане,
сказал: “Голова решила отключиться еще в прошлую пятницу, и ей удалось. Ни читать, ни
писать ничего не могу. Но закрываю глаза и во сне пишу ог-

[263]
ИЛ 8/2022

Александр Стесин. Петрович

без детского визга. Но под конец вечера, уже в дверях, Цветков неожиданно помрачнел: “А
где же Соня? Вы что, от меня ее
прячете, что ли? Я вообще-то с
ней тоже хотел повидаться”. Я
сказал, что сейчас же сбегаю к
соседям и ее приведу, но Бахыт
стал торопить: час поздний, а
ехать еще далеко. И они ушли.
Через пятнадцать минут пришла Соня и, узнав, что Алеша
уже ушел, стала плакать. “Хочу,
чтобы он вернулся! Хочу видеть Алешу!” Я позвонил ему по
видео, передал Соне трубку.
Они поговорили и, кажется,
оба немного успокоились.

[264]
ИЛ 8/2022

ромные телеги в ФБ. Потом перечитываю написанное и ужасаюсь: ну и бред же я накатал! А
удалить пост никак не получается”. Я сказал: “Не переживай,
Петрович, я эти твои посты
читаю, и не такие уж они бредовые”.
Что мучает: что не мог
быть рядом в последние часы,
просто посидеть с ним, подержать его за руку. Лена с Бахытом сказали, что, когда они
пришли к нему во вторник вечером (через несколько часов
после нашего последнего разговора), он уже почти не реагировал на их присутствие.
Уходил. Представляю, как он
лежал в полусне и додумывал в
своей кантовской голове решение проблемы бытия. Почти уверен, что так и было.
***

Что тебе рассказать напоследок? Вот, послушай, это ты

бы точно оценил. В день, когда тебя не стало, было много
писем, звонков. Было и такое:
звонит незнакомый человек,
представляется таким-то из
Чикаго. Говорит бодрым голосом: “Александр, звоню поплакать с вами по Цветкову. Да-да,
он у нас был, выступал в нашем литературном клубе. Ну,
рассказывайте. Сколько вам
лет, откуда вы приехали? Или,
если хотите, расскажу я: я —
поэт, писатель и, важно знать,
гроссмейстер по шашкам...”
Представляю, как ты смеялся
бы, услышав эту историю.
Слышу твой смех, никогда его
не забуду.
Петрович. Мой учитель,
мой друг, один из самых близких, самых важных людей в
моей жизни. Спи спокойно,
мой родной. Я тебя очень
люблю.
Лонг-Айленд, 14 мая 2022

Статьи, эссе

Борис Цирюльник
Пахарь и глотатели ветра
Внутренняя свобода и комфортабельное
рабство
Перевод с французского и вступление Ирины Дмоховской

Борис Цирюльник — французский нейропсихиатр, психолог и этолог. На
родине он широко известен — прежде всего в связи со своими многочисленными научно-популярными книгами. В них отразился и его собственный тяжкий опыт. Еврейский ребенок, он во время войны потерял родителей и сам выжил лишь чудом благодаря помощи многих достойных людей.
В последней, только что вышедшей книге автор пытается ответить на
вопрос: почему одни дети вырастают “пахарями”, то есть уверенно стоящими на земле и трезво оценивающими реальность (прежде всего благодаря
умению самостоятельно мыслить), а другие — “глотателями ветра”. Под
ними подразумеваются личности, бездумно потребляющие то, что “носится
в воздухе”, то есть идеи господствующей пропаганды.
Ниже приводятся отрывки из первой главы книги — “Подготовить детей к войне”.
Автор сопоставляет свою судьбу с судьбой одного немецкого мальчи1
ка, чье детство пришлось на период Первой мировой войны .

Для появления на свет это была не лучшая эпоха. Себастьян
родился в Берлине в 1907 году,
а я в Бордо в 1937м. У нас было
одинаковое детство. Наши
страны готовились к войне, и
речи, которые ты слышал во-

© Odile Jacob, 2022
© Ирина Дмоховская. Перевод, вступление, 2022

круг, определяли лагерь, в котором ты находишься. “Мы не
могли обмениваться мыслями
с современниками, мы говорили на другом языке, — пишет
Хафнер. — Мы слышали новые

1. См. Себастьян Хафнер. История
одного немца. Частный человек
против тысячелетнего рейха. —
СПб: Издательство Ивана Лимбаха, 2020.

[265]
ИЛ 8/2022

[266]

Статьи, эссе

ИЛ 8/2022

для нас выражения: ‘фанатичная преданность’, ‘братья по
расе’, ‘возвращение к земле’,
‘дегенераты’, ‘недочеловеки’”.
Когда я сам в пять лет мог
уже что-то понимать, мама сказала мне: “Нельзя разговаривать с немцами, они могут отправить нас в тюрьму”. Когда
слова превращаются в оружие, приходится молчать,
иначе себя не защитишь. Ночью 10 января 1944 года меня,
шестилетнего, арестовали. Из
слов гестаповского офицера я
внезапно узнал, что принадлежу к сообществу опасных недочеловеков, которых во имя
морали следует убивать.
После окончания Первой
мировой войны мой одиннадцатилетний приятель Себастьян наблюдал рождение “поколения нацистов — детей,
смотревших на войну как на
большую игру и словно бы не
воспринимавших окружающую действительность”. Они
восхищались рассказами о героизме, жестоких битвах, искупительных жертвах и вызывающих восторг убийствах.
Какое величие духа, какая красота! Другие, столкнувшиеся с
реальностью войны, пережившие дни ужаса, немое страдание, унижение голодных,
скорбь осиротевших, боль душевных ран, молчали, опасаясь разбередить кровоточащую память.
Мы с Себастьяном с удивлением слушали разные, но
одинаково проникнутые энтузиазмом слова: в 30е годы в

них проявлялась энергия нацизма, после 1945 года — щедрость коммунизма. Познавшие войну и близость смерти,
мы уже понимали, что внутренний мир человека определяется двумя видами речи.
Слова одной возносятся к небу
и создают образы прекрасные
или безобразные, вызывают
лихорадочное возбуждение:
“героизм... победа народа...
чистота... тысяча лет счастья...
поющие завтра”. Но эти горячие слова удаляли нас от подлинной жизни. Себастьяна (11
лет в 1918 году) и меня (8 лет в
1945 году) больше привлекали
слова, приносящие скромную
радость, свойственную первооткрывателям, которые, исследуя мир, познают окружающую действительность. Пафос, ведущий к утопии, представляет собой прямую противоположность удовлетворению “хлебопашца”, открывающего богатство обыденной
жизни. Любители грандиозных истин не затрудняют себя
неудобными вопросами, предпочитая восторженную убежденность, полностью отрезающую их от реальности. Они
пребывают в плену постоянной иллюзии, столь яркой,
что она ослепляет мысль, препятствует сомнениям и не позволяет задаваться вопросами,
которые могли бы ослабить
мощь этой иллюзии.
Эта система мышления неизбежно действует на детей.
Ведь они рассуждают не иначе
как в бинарных категориях:

членам вашего клана и будете
прославлены”. Трудно остаться равнодушным к подобным
словам. “Горе несут те, кто не
хочет нашего счастья, — продолжает Спаситель. — Те, кто
думает иначе, чем мы. Те, кто
верит в иные небеса, жаждут
причинить нам беду, ведь они
подвергают сомнению то, в
чем мы уверены”.
Когда риторика диктаторских режимов завладевает
юными душами, дети нередко
начинают протестовать против родителей, которые своими сомнениями, вопросами и
вообще проявлениями гибкости снижают энтузиазм и разрушают детские мечты. “Я сердилась на папу и не могла понять, почему он отказывается
вступать в нацистскую партию. Ведь это дало бы столько
1
преимуществ всей семье” .
<...> Маленькую Аннеле восхищают участницы гитлеровского Союза немецких девушек.
“Мне хотелось скорее вырасти, чтобы носить такую же
униформу, как двоюродные сестры Эрна и Лизль”. У них бывают праздники, они читают
стихи, а я из-за родителей лишена этих радостей, — думает
Аннеле.
В 7—8 лет ребенок уже понимает, какие “чудесные блага” может принести ему культура тоталитарного общества.

1. См.: A. Woodstrom. War Child.
Growing up in Adolf Hitler
Germany. — New York, McCleery
and Sons, 2003.

[267]
ИЛ 8/2022

Борис Цирюльник. Пахарь и глотатели ветра

или добро или зло, или большое или маленькое, или мужчина или женщина. Благодаря
этой чрезмерной ясности у
них возникает надежная привязанность к маме, папе, религии, к школьным приятелям и
деревенской колокольне. На
этой основе развивается первоначальное видение мира, та
четкость, которая приносит
веру в себя и помогает занять
место в своей семье и своей
культуре.
Итак, основа заложена. Когда она окончательно закрепляется, никаких новых объяснений больше не ищут. Налицо уверенность клана, не допускающая разногласий. “Это
так и не иначе... со мной не согласится только сумасшедший”. Неправомерная убежденность, из-за которой возрастает вера в себя и мысль перестает работать, — так появляются фанатики. Один и тот
же процесс все время повторяется, и перемены уже невозможны. Верность клану воспитывает чувство безопасности,
возбуждает душу и приносит
ощущение небывалого счастья
тем, кто готовит войну против
инакомыслящих. Войны убеждений безжалостны.
Для всякого рискованного
приключения необходима вера в себя. Эту потребность верить в себя используют все тоталитарные режимы. “Я открою вам истину, единственную, — говорит Спаситель. —
Следуйте за мной, повинуйтесь, вы принесете счастье

[268]
ИЛ 8/2022

“Я буду носить униформу, как
Эрна и Лизль, мы будем танцевать и родим светловолосых
детей, которые подарят нашему народу тысячу лет счастья”.
Когда подобные образы поселяются в детской душе, любое
размышление, любая критика
воспринимается как разрушение мечты. Дети — жертвы то-

талитарного мышления — без
колебаний пойдут в полицию,
чтобы донести на родителей,
как это делалось при Гитлере
и как делают сейчас юные
джихадисты. Зато когда убеждения детей совпадают с родительскими, сопротивление тоталитарной идеологии объединяет тех и других.

“Во дни сомнений...”

Елена Суриц
Лоскутья
От редакции
В этом номере мы печатаем короткий фрагмент из воспоминаний замечательной переводчицы, нашего постоянного автора Е. А. Суриц, умершей в
этом году.

...Вот как доспехи мощного рыцаря тринадцатого века не налезали уже и в наше время на щупленького недомерка — вот
так и тут, и только самое время сжалось, сократилось, ускорилось, умялось, спрессовалось, недаром за короткий срок
язык — и ничего тут не попишешь — изменился не меньше,
чем за всю советскую пору. — Тогда, при нас, он скукожился,
побледнел и выцвел, от нищеты замусорился канцеляритом,
сейчас аляповато и жалко запестрел, засорился наспех перекроенными английскими словами, неперекроенными английскими конструкциями, и о каждодневных сюрпризах от
новейших языкотворцев, сынов эфира, лучше умолчим. Бедный Иван Сергеич: “Во дни сомнений... великий, могучий,
свободный... Не будь тебя, как не впасть в отчаяние... Но
нельзя верить, чтоб такой язык не был дан великому народу”.
И какая провидческая запинка нам слышится — слышится? —
в этом “Но” после разбега и захлеба первой и мощного рыдания второй фразы. Сейчас это такая тоска!
Предварительно оговорюсь, что новый сленг (прикольно,
ботаник, вот в чем фишка, не догоняю, в смысле не понял, троллить, он совсем не алло (так, кажется) он за него /против него\
топит, и много-много чего другого, даже, пожалуй, и поновей,
меня скорее умиляет, это дело обычное, чтоб сленг непрестанно обновлялся. Тут речь о другом. Я заметила, что даже моих
коллег-переводчиков раздражают мои непрофессиональные
стоны, но — не могу молчать... так что здесь и выложу то, что накипело. Надо сказать, что поколение “детей” еще говорит (и пишет) приблизительно так, как говорили “мы” (по состоянию на
2013), граница прошла между ними и следующим поколением.
Возможно, лингвисты уже произвели классификацию нов-

© Елена Суриц, наследники, 2022

[269]
ИЛ 8/2022

[270]

“Во дни сомнений…”

ИЛ 8/2022

шеств. Хочется думать. Не знаю. Неважно. Наука — наукой, а
тут — праздные, неотвязные мысли. Итак, что я — не исключено, с вовсе несправедливым раздраженьем — заметила: нынешней молодежи полюбились такие уродики-кентавры, как офрендить, смайлик, кликнуть (отнюдь не в смысле позвать),
банить (опять-таки, не в смысле, да еще банили\\чистили\
пушку банником, о чем уж мало кто помнит) и прочее, причем
все это добро механически подхватывают (в том числе и с экрана) те, кто вовсе не знает английского, переводя из разряда небрежных неологизмов не только в разряд законных компьютерных терминов, но и в строй неискоренимых фактов языка.
Странный волапюк, все эти дилеры-хилеры-килеры-стартаперы, лузеры-юзеры-спойлеры-бойлеры, шутеры, драйверы, кастинги-дастинги, фитинги-шопинги-дроппинги, сенсорно, рэндомно, релаксивно, дайвинг, ребрендинг, фандрайзинг и т. д. И
еще: слова, общие английскому и французскому (латинского
происхождения), но имеющие в двух этих языках разный
смысл, те слова, которые русские получили из рук Карамзина и
в таком (“откарамзинском”) виде два века безмятежно потребляли, теперь, как будто заново, вместе с грудой других английских слов, дарятся нам, во многих покуда вызывая горестное отторжение. Скажем, “у нас” (как и у французов) считалось, что
амбициозный — это плохо, что это самонадеянный, заносчивый, а “у них” считается, как у англичан, что это целеустремленный, настойчивый, и это, наоборот, очень даже хорошо. Чтото меня не убеждает то толкованье, что это, мол, оттого, что
изменилась сама наша жизнь. И, как хотите, а нам дики, скажем, такие фразы, как “Она была шокирована смертью мужа”,
или, наоборот, “Шокирующе низкие цены”, тогда как им этого
просто не объяснишь. Ну а природу некоторых нововведений,
тех, о которых речь дальше, — и вообще, по-моему, трудно понять. Гадательно, к тому же рискуя на себя навлечь обвинение в
esprit mal tournе, могу сказать, что они суть следствие стыдливости и целомудрия, столь свойственных нашему народу: слово
“кончить” во избежание неконтролируемого подтекста, что ли,
как написал бы цензор в наши, прежние, дни, напрочь заменено странным на мой слух в некоторых позициях “закончить” —
когда же закончится эта волокита, он закончил лекцию, терпение (вино) заканчивается и пр., меж тем как, я же прекрасно
помню, в наше время адвокат, исчерпав свои доводы, спокойно
говорил: “Я кончил” — и ведь ничего; о совершенно чужих, незнакомых матерях (видимо, боясь непрошеных ассоциаций с
любимым заклятием из трех слов) говорят “мама” — “мама пострадавшего свидетельствует”, “от своей мамы новый лауреат
унаследовал” — брр!), ну, и еще про яйца они, впрочем, уже с

давних пор, говорят “яички”, невольно выворачивая свою
стыдливость наизнанку. Некоторых же замен я просто ничем и
никак объяснить не могу. Помните у Набокова, в “Отчаянии”,
некто Орловиус говорит “Тяжело сказать” вместо “Трудно сказать”, тем развлекая автора? Так вот, теперь слово “трудный\но” вообще изгнано из языка и напрочь заменено словами
“тяжел\ый\о”, “сложн\ый\о” и “непрост\ой\о”. А многие из
нас еще и достижений девяностых переварить никак не могут,
вроде (“типа”) “достаточно плохо”, “достаточно мало”, “здесь
достаточно холодно, как бы не простудиться” — которых ведь
тоже “никто не отменял!”. А язык классиков, который мы берегли, как единственное драгоценное наследство, как солдат, изрубленный войной, бережет и прочее, — они же этого языка не
знают вовсе, судя по тому, какие ляпают ударения и как они его
корежат — “больше, нежели чем”, “чем обязан”, “имеет\имело\
место быть”! “Не было другого выбора”. Во фразе “Вольно же
вам было не слушаться” они ударяют “вольно” на первом слоге.
Слово “не нашивала” — и совершено понятно ведь из контекста,
что означает оно “никогда не носила”, — ударяют на предпоследнем, “никогда не нашивала батистовых рубашек”. Уф! И
это далеко не полный список моих пеней.
Упростился, изменился до неузнаваемости и самый, если
так можно выразиться, языковой, эпистолярный этикет; собственно писем, бумажных писем почти никто уж не пишет, а
электронные посланья сведены, кажется, насколько я могу судить, к чаще деловым, обычно скупым сообщениям и пишутся совсем-совсем иначе. Не требуя, естественно, ни разбивки
на абзацы, ни “красной строки”, ни “милостивого государя”,
ни кудрявого росчерка в подписи, ни завитков в виде “преданный вам”. По нашему скромному хотя бы цивилизованному обращению я не могу не тосковать, а уж от их зачинного
“доброго времени суток” и прощального “доброго вам дня”
меня корежит. И ведь место прежних штампов, которые так
яростно выкорчевывал Корней Чуковский, заняли новые.
Все эти, сплошь и рядом, к месту и не к месту, “сменить\сформировать повестку”, “озвучить мнение”, “дорожная карта”,
“никто не отменял” и прочее! И с этим-то, как видно, придется смириться. Но сам нынешний англо-русский язык... нет уж,
вся надежда только на то, что будет новый русский язык, лучше, прекраснее прежнего. Мечтать не вредно. Красиво жить
не запретишь. Да язык ведь и вправду могучий, даст Бог, все
перемелет — прошу простить мне это лирическое отступление о языке, в котором, всегда готова признать, я не больший
специалист, чем бедняжка адмирал Шишков.

[271]
ИЛ 8/2022

Истина вверх ногами
[272]

Президентская азбука

ИЛ 8/2022

Афоризмы американских президентов
Перевод с английского Александра Ливерганта

Америка
Северному Вьетнаму не по силам победить или унизить
Америку. Такое по силам только Америке.
Ричард Никсон
Атеист
Атеист — это человек, который присутствует на футбольном матче “Нотр-Дам” — “СМЮ” и которому совершенно безразлично, кто победит.
Дуайт Эйзенхауэр
Безумец
Во главе реформ всегда стоит безумец.
Теодор Рузвельт
Бог
Ставьте под вопрос само существование Бога, ибо, если
Он есть, Ему более придутся по душе доводы разума, чем слепое преклонение и страх.
Томас Джефферсон
Боевая слава
Боевая слава — это радуга, появившаяся после кровавого
дождя.
Авраам Линкольн
Брак
Я пришел к окончательному выводу никогда больше не думать о женитьбе. Что это за женщина, если она решила связать свою жизнь со мной!
Авраам Линкольн

© Александр Ливергант. Перевод, 2022

Бунт
Для общества бунт вещь не менее полезная, чем гроза для
природы. Это лекарство, необходимое для здоровья правительства.
Томас Джефферсон

[273]
ИЛ 8/2022

Вино
Если вино дешево — народ не пьянствует.
Томас Джефферсон
Власть
Люди, которые представляют власть, вносят неоценимый
вклад в величие нации. Но не менее ценный вклад вносят и
те, кто подвергает эту власть осмеянию.
Джон Ф. Кеннеди
Война
Объявляют войну старики. Воюют и умирают молодые.
Герберт Кларк Гувер
Человечество должно покончить с войной — или война покончит с человечеством.
Джон Ф. Кеннеди
Воспитание
Мы должны сами верить в то, чему мы учим наших детей.
Вудро Вильсон
Враг
Разве я не побеждаю своего врага, когда протягиваю ему
руку дружбы?
Авраам Линкольн

Государственный деятель
Государственный деятель — это политик, которого уже
нет в живых лет десять-пятнадцать.
Гарри С. Трумен
Государственный пост
Интерес к государственным постам — первый и очевидный признак разложения.
Томас Джефферсон

Президентская азбука

Газета
Тот, кто никогда не заглядывает в газету, осведомлен лучше, чем читающий ее каждодневно. Сходным образом и тот,
кто не знает ничего, ближе к истине, чем тот, кто все знает и
боится что-нибудь упустить.
Томас Джефферсон

Грех
Нации, как и люди, должны покаяться в своих грехах.
Авраам Линкольн

[274]
ИЛ 8/2022

Демократия
В той же мере, в какой я не хочу быть рабом, я не желаю
быть и хозяином. Именно так я и понимаю демократию.
Авраам Линкольн
Дешевизна
Никогда не покупайте вещь, прельстившись ее дешевизной. Такая вещь в конечном счете обойдется вам дорого.
Томас Джефферсон
Доверие
Верный способ заручиться общественным доверием —
прибегать к нему как можно реже.
Джордж Вашингтон
Всякий, кто претендует на общественное доверие, должен относиться к себе как к общественной собственности.
Томас Джефферсон
Должностное лицо
Самая тяжелая обязанность для должностного лица — это
посадить нужного человека на нужное место.
Томас Джефферсон
Закон
Человек не может быть выше или ниже закона, ведь мы не
спрашиваем у человека разрешения, когда требуем от него
выполнять закон. Верность закону — это наше право, а не
одолжение.
Теодор Рузвельт

Истина вверх ногами

Мне иногда хочется, чтобы люди с большим вниманием относились к соблюдению закона, а не к его созданию.
Калвин Кулидж
Интеллектуал
Интеллектуал — это человек, который пользуется большим
числом слов, чем необходимо, чтобы сообщить собеседнику
больше, чем ему самому известно.
Дуайт Эйзенхауэр

Исключительность
Все исключительные люди, которых мне приходилось
знать, были исключительны исключительно в собственном
представлении.
Вудро Вильсон

[275]
ИЛ 8/2022

Искренность
Искренность всегда нуждается в доказательстве.
Джон Ф. Кеннеди
Коммерция
Для своекорыстного духа коммерции не существует ни родины, ни чувств, ни принципов — только нажива.
Томас Джефферсон
Конституция
В вопросах власти нужно не доверие, а конституция — та
цепь, что, в случае искушения, свяжет правителя по рукам и
ногам.
Томас Джефферсон
Кража
Тот, кто крадет для меня, крадет у меня.
Теодор Рузвельт
Кредо
Я верю в крепко сжатый кулак и в широкую душу. В кулаке — деньги. В душе — Америка!
Линдон Бейнс Джонсон
Кризис
Если написать слово “кризис” по-китайски, то оно будет
состоять из двух иероглифов: один выразит опасность, другой — возможность.
Джон Ф. Кеннеди

Награда
Если в меня бросают кирпич, я отвечаю тем же. Но когда
меня награждают орденом, ответить мне нечем.
Гарри Трумен

Президентская азбука

Мир
Готовность к войне — самый эффективный способ сохранить мир.
Джордж Вашингтон

[276]
ИЛ 8/2022

Назидание
Говори тихим голосом и не выпускай из рук большую палку — и ты далеко пойдешь.
Теодор Рузвельт
Налоги
Высокие налоги — высокая преступность.
Рональд Рейган
Недооценка
Никогда не недооценивайте человека, который себя переоценивает.
Франклин Д. Рузвельт
Недостаток
По собственному жизненному опыту знаю: люди, не имеющие недостатков, имеют очень мало достоинств.
Авраам Линкольн
Несчастье
Дороже всего нам обходятся те несчастья, которые нас
так и не постигли.
Томас Джефферсон
Общество
Великое общество спрашивает не “сколько”, а “как”, не каким образом разбогатеть, а каким образом это богатство использовать; его больше интересует, не с какой скоростью мы
двигаемся, а в каком направлении...
Линдон Бейнс Джонсон
Осведомленность
Выбирать свое правительство вправе лишь тот народ, который постоянно находится в курсе происходящего.
Томас Джефферсон

Истина вверх ногами

Осмотрительность
Если вам удалось поймать слона за задние ноги, а он пытается вырваться, лучше дайте ему убежать.
Авраам Линкольн
Победа и поражение
У победы тысячи отцов, поражение — всегда сирота.
Джон Ф. Кеннеди

Политик
Политик напоминает мне человека, который убил отца и
мать, а затем, когда ему вынесли приговор, взмолился о пощаде на том основании, что он — сирота.
Авраам Линкольн

[277]
ИЛ 8/2022

Самый удачливый политик — это тот, кто чаще всех и
громче всех повторяет общеизвестные вещи.
Теодор Рузвельт
В детстве я хотел стать либо тапером в борделе, либо политиком. Теперь я вижу, что разница между этими профессиями очень невелика.
Генри С. Трумен
Политика
Можно дурачить всех людей какое-то время; можно дурачить отдельных людей все время — но дурачить всех людей все
время невозможно.
Авраам Линкольн
Если вы занимаетесь политикой и, войдя в комнату, не можете с первого взгляда определить, кто из присутствующих
за вас, а кто против, значит, вам надо менять профессию.
Линдон Бейнс Джонсон
Есть две самые древние профессии. Вторая — политика.
Ее сходство с первой не вызывает сомнений.
Рональд Рейган
Политика — неплохая профессия. Если вы сделали политическую карьеру, вас ожидают награды; если же нет, всегда
можно сесть за книгу...
Рональд Рейган

Права человека
В мире нет ничего неизменного, кроме исконных и неотъемлемых прав человека.
Томас Джефферсон
Правительство
Правительство — как грудной ребенок: огромный аппетит
и полное недержание...
Рональд Рейган

Президентская азбука

Популярность
Чем больше ошибок я делаю, тем популярнее становлюсь.
Джон Ф. Кеннеди

[278]

Президент
Садясь в президентское кресло, я испытываю примерно
те же чувства, какие испытывает осужденный, когда его ведут
на место казни.
Джордж Вашингтон

ИЛ 8/2022

Еще не родился человек, репутация которого возросла бы
после его пребывания на посту президента.
Томас Джефферсон
Все матери хотят, чтобы их дети стали президентами, но
никто не хочет, чтобы они стали политиками.
Джон Ф. Кеннеди
Пресса
Правительство должно быть подцензурно; пресса — никогда. Если нет свободы у прессы, нет свободы и в обществе.
Томас Джефферсон
Принципы
Если принципы берут верх над законом, значит, правительство окончательно разложилось.
Томас Джефферсон
Проповедь
Когда я слушаю проповедь, мне всегда кажется, что проповедник обеими руками отмахивается от облепивших его ос.
Авраам Линкольн
Простота
Господь предпочитает простых людей. Поэтому их так
много.
Авраам Линкольн
Работа
Отец учил меня работать, а не любить работу.
Авраам Линкольн

Истина вверх ногами

Радикал
Радикал — это человек, который обеими ногами твердо
стоит на небе.
Франклин Д. Рузвельт
Радикализм
Преимущество моего радикализма состоит в том, что я
всегда готов, в случае необходимости, стать консерватором.
Теодор Рузвельт

Реакционер
Реакционер — это лунатик, который пятится назад.
Франклин Д. Рузвельт
Революция
Те, кто делают мирную революцию невозможной, сделают кровавый бунт неизбежным.
Джон Ф. Кеннеди

[279]
ИЛ 8/2022

Родина
Моя родина там, где свобода.
Томас Джефферсон
Я дрожу за свою родину всякий раз, когда вспоминаю, что
Господь справедлив. Его справедливость не может спать вечно.
Томас Джефферсон
Свобода
Не следует ожидать, что от деспотизма к свободе нас перенесут на пуховой перине.
Томас Джефферсон
Древо свободы следует время от времени поливать кровью патриотов и тиранов. Иначе оно увянет.
Томас Джефферсон
Свободу овца и волк понимают по-разному. В этом суть человеческих разногласий.
Авраам Линкольн
Сдержанность
Я давно заметил: то, что я никогда не говорил, никогда не
приносило мне вреда.
Калвин Кулидж

Страх
Единственное, чего мы должны бояться, — это страха.
Франклин Д. Рузвельт
Трус
Трус гораздо чаще ищет ссоры, чем человек мужественный.
Томас Джефферсон

Президентская азбука

Страдание
В большинстве своем люди более склонны страдать, чем
бороться, дабы устранить причину страданий...
Томас Джефферсон

[280]
ИЛ 8/2022

Удар
Не бей вообще, если этого можно избежать. Но никогда
не бей вполсилы!
Теодор Рузвельт
Университет
Задача университета — сделать юных джентльменов непохожими на своих отцов.
Вудро Вильсон
Фермер
Быть фермером проще простого — особенно если вашим
плугом является карандаш, а сами вы находитесь в тысяче
миль от кукурузного поля.
Дуайт Эйзенхауэр
Человечество
Человечество, если оставить его в покое, неспособно собой управлять.
Джордж Вашингтон
Экономика
Чтобы остановить финансовые гонки, надо арестовать водителя, а не автомобиль.
Вудро Вильсон
Когда работу теряет ваш сосед — это экономический спад;
когда вы сами — кризис.
Гарри С. Трумен
Оптимизм Белого дома относительно экономического положения страны сродни оптимизму полицейского, который,
склонившись над трупом в подворотне, торжественно провозглашает: “Из трех ран смертельна только одна!”
Джон Ф. Кеннеди
Юрист
Профессия юриста состоит в том, чтобы все ставить под
сомнение, ни с чем не соглашаться и длинно говорить.
Томас Джефферсон
Я
Я — это идеалист без иллюзий.
Джон Ф. Кеннеди

БиблиофИЛ

Среди книг

[281]
ИЛ 8/2022

с Виктором Андреевым

Кармен Лафорет Ничто. Роман. Перевод с испанского
Н. Снетковой; предисловия И. Тертерян и Л. Гарсия
Монтеро. — М.: Центр книги Рудомино, 2021
Осенью прошлого года исполнилось 100 лет со дня рождения знаменитой испанской
писательницы Кармен Лафорет (1921—2004). В связи с
этим московское издательство
“Центр книги Рудомино” выпустило ее роман “Ничто”
(“Nada”).
Этот роман был первым и,
как стало ясно сейчас, спустя
многие годы, лучшим произведением Лафорет. Еще в рукописи, в 1944 году, роман “Ничто” получил самую престижную в Испании литературную
премию “Надаль”.
Он сыграл важную роль не
только в писательской судьбе
молодой романистки, но и в
развитии испанской литературы второй половины XX века.
Дело в том, что роман “Ни1
что”, а также две книги Камило Хосе Селы (1916—2001; Нобелевский лауреат 1989 года),
положили начало новому течению в испанской литературе,
которое получило название

© Виктор Андреев, 2022
1. Имеются в виду “Семья Паскуаля
Дуарте” и “Улей” Камило Хосе
Селы.

“тремендизм” (от tremendo —
страшный, ужасный).
В первые годы после Гражданской войны в Испании одна
за другой выходили книги, восхваляющие победителей. Но
еще в начале войны философ
Мигель де Унамуно (1864—
1936) сказал, обращаясь к франкистским генералам: “Вы можете победить, но не сможете убедить. Не может убедить ненависть”. Так и книги франкистских авторов не могли убедить,
тем более что о художественных достоинствах подобных
скороспелок, созданных в угоду
властям предержащим, говорить не приходится.
На общем безрадостном
фоне роман Кармен Лафорет
выделялся особенно ярко.
Но что страшного и ужасного описано в книге? Если не
считать самоубийства одного
из персонажей, — ничего.
Ее сюжет — прост. Время
действия — один год, начало
40-х. Место действия — Барселона. Повествование ведется
от первого лица, ведется неторопливо.
Девушка Андрея приезжает с острова Гран-Канария в
столицу Каталонии с намерением поступить в универси-

[282]

БиблиофИЛ

ИЛ 8/2022

тет. Поселилась она у родственников. Первые впечатления от города, семейные разговоры и скандалы, новые знакомства, будничная послевоенная жизнь, наивные мечтания, которые уничтожает реальность... Унылая однообразная жизнь. Для человека молодого, полного надежд, она
страшнее всех ужасов, какие
только можно представить.
На последних страницах
романа описывается отъезд
Андреи из Барселоны в Мадрид. “Медленно спустилась я с
лестницы. Что творилось у меня в душе?! Я вспоминала, с какими безумными надеждами, с
какой всепоглощающей жаждой жизни поднималась я по
этим ступеням в первый раз.
Теперь я уезжала, так и не узнав ни жизни во всей ее полноте, ни радостей, ни больших, серьезных интересов, ни
любви. Мои смутные ожидания не сбылись. Ничто не сбылось. Ничто”.
И тут самое время задуматься о названии романа.
В привычном смысле ничто и есть ничто. Ноль. Пустота. Стоит ли размышлять о
пустоте?!
Вместе с тем слово “Ничто” — одно из важнейших в
экзистенциалистской философии. Именно эту философию
испанские студенты 40-х годов
противопоставили официальной идеологии франкистов.
Провозвестником экзистенциализма в Испании был Мигель де Унамуно. Еще в 1913 году он опубликовал книгу “О
трагическом чувстве жизни у
людей и народов”. Трагическое ощущение жизни заключается в том, что человек жаж-

дет быть бессмертным и знает, что это невозможно. Он
обречен на смерть. В конце
земного пути его ждет тьма,
пустота, ничто. Таков удел человека.
Вывод, конечно, столь же
неоригинальный, сколь и неутешительный.
Но друг дона Мигеля поэт
Антонио Мачадо (1875—1939) в
статье “Унамуно” (1938) писал:
“Да, жизнь дона Мигеля де Унамуно была, вся целиком, размышлением о смерти, но она
ни в коей мере не была размышлением стоика, смирившегося с неизбежностью ее прихода. Унамуно — полная противоположность Сенеки. Вне сомнения, Унамуно — один из самых значительных мыслителей-экзистенциалистов,
он
предвосхитил новейшую философию (Фрайбургскую школу),
нашедшую высшее выражение
в трудах Хайдеггера, но Унамуно пришел к выводам, диаметрально противоположным хайдеггеровским. “Жизнь, от начала и до конца, это борьба с фатальным явлением смерти,
смертельная борьба, агония.
Человеческие достоинства тем
выше, чем глубже они коренятся в высочайшей безнадежности трагического сознания и
агонии человека. Героем-агонистом был Дон Кихот, антипрагматик в чистом виде, этически непобежденный и непобедимый, тот, кто знает или верит, что знает: незаслуженная
победа есть моральное поражение, и заслужить победу в конечном счете намного важнее,
чем одержать ее”. Эта мысль,
сугубо донкихотовская, родственна самой прочувствованной мысли Унамуно: “Живите

так, чтобы смерть стала для вас
высшей несправедливостью”.
В стихах самого Антонио
Мачадо слово “Ничто” встречается неоднократно. И есть у
него сонет — “Великий ноль”
(“Al gran cero”):
Когда Единосущее свершило
свой труд: Ничто, — и день
настал ночной,
то вместе с человеком отдых
свой
оно во мраке провести решило.
Fiat umbra! Мысль рождалась
в человеке.
И на ладонь его положен был
вселенский полый шар,
в котором плыл
холодный морок пустоты навеки.
Возьми сей ноль, он и велик,
и мал;
и, если твоему доступен зренью,
вглядись в него. Твой час, поэт,
настал,
будь к неизбежному готов
сраженью —
песнь создавая, вызов ты бросал
безмолвию и смерти, и забвенью.

Мачадовское Ничто побуждает к творчеству, к осмыслению и художественному преображению реальности.
Кармен Лафорет знала это
стихотворение Антонио Мачадо. Возможно, и его тоже Лафорет имела в виду, когда решила дать своему роману название “Ничто”.
Если учитывать сказанное
выше о многозначном “ничто”, то книгу начинаешь чи-

тать уже другими глазами, не
просто как повествование о
том, что происходило в такомто семействе, в таком-то городе, в такое-то время. И понятны становятся, например, слова испанской писательницы,
сказанные в одном из интервью: “Андрея ищет правду в
убеждениях и чистоту в жизни, высокий идеал, который
придал бы смысл существованию... В руках у нее “ничто”,
она ничего не нашла. Но она —
и это я хотела выразить — не
отчаялась”.
Удивительно мастерство, с
каким молодая романистка
сумела передать гнетущую атмосферу, которая царила в
Испании в первые годы после
окончания братоубийственной войны.
Но ведь мы читаем роман
по-русски — в переводе Нины
Павловны Снетковой (1924—
2010). И читательский успех
книги Кармен Лафорет в нашей стране (у нас она была
впервые издана в 1969 году) —
это, конечно же, заслуга переводчицы. Надо сказать, в русской литературе было три Нины Павловны Снетковой: редактор, литературовед, переводчик. Первые две помогли
третьей блестяще справиться с
достаточно трудной работой,
дать на русском языке текст,
максимально адекватный оригиналу.
Итак, роман был написан,
переведен на многие европейские языки, прочитан. Он живет и противостоит “безмолвию и смерти, и забвенью”.

[283]
ИЛ 8/2022

Авторы номера
[284]
ИЛ 8/2022

Василе Андру
Vasile Andru
[1942—2016]. Румынский
прозаик, создатель и
руководитель Румынского общества исихазма. Лауреат европейской премии Балканика [2000].

Мехмет Хаккы
Йазыджы
Mehmet Hakki
Yazici
[р. 1951]. Турецкий экономист, политолог, писатель. С 2008 г. живет и
работает в Москве.

Зурина Хассан
Zurinah Hassan
Малайзийская поэтесса. Лауреат Литературной премии Юго-Восточной Азии [2004],
премии Сунтона Пу
[поэтическая награда
АСЕАН, 2013], Национальный писатель Малайзии [2015].

Виктор
Александрович
Погадаев
[р. 1946]. Преподаватель малайского и индонезийского языков.
Кандидат исторических наук. Член-корреспондент Международной академии наук педагогического образования [МАНПО].

Автор более тридцати книг романов, рассказов,
эссе, философских исследований, среди них Вечерами приходит невеста [Mireasa vine cu seara,
1973; рус. перев. 1981], Археология желаний
[Arheologia dorin’elor, 1977], Один день в конце века
[O zi spre sf{rЉitul secolului, 1983], Птицы неба
[P^s^rile cerului, 1999], В поисках обещанного рая
[Cel mai {ndep^rtat paradis, 2001], Терапия судьбы
[Terapia destinului, 1994], Индия известная и неизвестная [India v^zut^ Љi nev^zut^, 1995 ], Мистики
из Карпат [Misticii din Carpa’i, 1998] и др. Его
произведения переведены на несколько европейских языков.
Перевод романа Свадьба после смерти выполнен
по изданию Mirele [BucureЉ ti: EIKON, 2018].
Автор трех сборников рассказов, книги политических мемуаров и множества статей в турецких
интернет-изданиях.
Публикуемые рассказы Лавка потерянного времени [Yitik Zamanlar Dtkkanı] и Когда дует лодос
[Lodos»u] взяты из сборника Лавка потерянного
времени [Yitik Zamanlar Dtkkanı. Ankara: Kanguru Yay ı nlar ı, 2015], рассказ Чертово одиночество [Yaln ızl ık BaЉa Bela] — из сборника Если
жизнь — это то, что помнит мама [YaЉam Annemin Hatırladıklarıysa. Ankara: Notabene Yay ınlar ı, 2015].
Автор книг Тихая улица [1974], Отъезд [1985], Родословная [2005], История в истории [2014], Твое
сердце, Айша [2016] и др.
Перевод публикуемых стихов выполнен по изданию Глядя на гавань [Menghadap Ke Pelabuhan.
Kuala Lumpur: ITNM, 2004].

В его переводе в Малайзии опубликованы Сказка о рыбаке и рыбке и Барышня-крестьянка
А. Пушкина, Хаджи Мурат Л. Толстого, Светлячки Б. Канапьянова, антология русской литературы Золотая роза и др. По-русски в его переводе
вышли стихи малайзийских поэтов Кемалы,
Б. Заина, Р. Захари, проза А. Ридвана.
В ИЛ опубликованы стихи А. Дерамана [2004,
№ 2] и стихи современных индонезийских поэтов [2021, № 4].

Игорь
Олегович
Шайтанов

[р. 1947]. Литературный
критик, эссеист, доктор
филологических наук,
профессор, главный редактор журнала Вопросы
литературы [с 2010].

Автор тридцати книг и учебников, в том числе
Федор Иванович Тютчев: поэтическое открытие
природы [1998, 2004, 2006], Дело вкуса. Книга о современной поэзии [2007], Компаративистика
и/или поэтика. Английские сюжеты глазами исторической поэтики [2011], Шекспир [ЖЗЛ,
2013].
В ИЛ опубликованы его статьи [2014, № 5; 2016,
№ 5; 2020, № 2].

Алексей
Петрович
Цветков

В американском издательстве Ардис вышли три
книги его стихов Сборник пьес для жизни соло
[1978], Состояние сна [1981], Эдем [1985]. Книги
Стихотворения [1996], Дивно молвить [2001],
Просто голос [2002], Шекспир отдыхает [2006],
Имена любви [2007], Ровный ветер [2008], Детектор смысла [2010] изданы в России.
Публиковался в ИЛ [1993, № 12; 1996, № 1; 2002,
№ 5; 2004, № 4; 2011, № 3; 2017, № 5; 2020, № 4],
а также вел рубрикуВ устье Гудзона с Алексеем
Цветковым.

Сергей
Маркович
Гандлевский

Автор книг стихов, эссе, прозы, среди которых —
книга стихов Праздник [1995], повесть Трепанация черепа [1996], избранное Порядок слов
[2000], роман <НРЗБ> [2002], стихи и эссе Найти охотника [2002], Опыты в стихах [2008], избранное Сухой остаток [2014], собрание стихотворений Ржавчина и желтизна [2017].
Неоднократно публиковался в ИЛ.

Александр
Михайлович
Стесин

Автор книг стихов Мягкий дым тополей [1998, на
русском, английском и французском языках], Точка
отсчета [2002; на русском, английском и французском языках], Часы приема [2010] и др.
В ИЛ опубликованы его книга “Вернись и возьми” [2011, № 2, 6], очерк Путем чая [2016, № 1], а
также в его переводе напечатаны фрагменты романов современных эфиопских писателей Динау
Менгесту, Мети Бирабиро и Маазы Менгисте
[2019, № 8] и ангольского писателя Онджаки
[2022, № 6].

[1947—2022]. Поэт, прозаик, переводчик. Редактор газеты Русская
жизнь в Сан-Франциско
[1976—1977], редактор
и ведущий программ
Седьмой континент и
Атлантический дневник
на радио Свобода в Мюнхене и Праге. Лауреат
премии Андрея Белого
[2007] и имени А. М.
Зверева [2015].

[р. 1952]. Поэт, прозаик,
эссеист. Лауреат премий
Малый Букер [1996], Московский счет [2009], национальной премии Поэт [2010] и др.

[р. 1978]. Русский поэт,
прозаик, исполнитель
собственных песен, переводчик современной
американской поэзии
на русский язык. Лауреат премии Тамиздат
[2007], Русской премии
[2014], дипломант премии Московский счет
[2011]. Врач-онколог,
кандидат медицинских
наук. Руководил проектами, связанными с ме-

[285]
ИЛ 8/2022

дицинской благотворительностью, в разных
частях Африки. С 1990 г.
живет в США.

[286]
ИЛ 8/2022

Борис
Цирюльник
Boris Cyrulnik
[р. 1937]. Французский
нейропсихиатр, психолог и этолог. Лауреат
премии Ренодо [2008],
командор ордена Почетного легиона [2021].

Автор более тридцати научно-популярных книг, в
частности, книг Чудесное несчастье [Un merveilleux
malheur, 1999], Гадкие утята [Les vilains petits
canards, 2001], Шепот призраков [Le Murmure des
fantmmes, 2003], Автобиография пугала [Autobiographie d’un еpouvantail, 2008; рус. перев. 2017], О
стыде. Умереть, но не сказать [Mourir de dire: La
Honte, 2010; рус. перев. 2017], Беги, жизнь тебя зовет [Sauve toi, la vie t’appelle, 2012], Божья психотерапия [Psychothеrapie de Dieu, 2017], Души и времена года [Des ames et des saisons, 2021]и др.
Перевод выполнен по изданию Le laboureur et les
mangeurs de vent. Libertе intеrieure et confortable servitude [Paris: Odile Jacob, 2022].

Ирина
Владимировна
Дмоховская

В ее переводах выходили повесть К. Бойе Каллокаин, пьеса К. Мунка Нильс Эббесен, стихи и радиопьесы норвежских авторов, рассказы шведских,
норвежских и исландских писателей. В переводе с
французского — книга Ф. Лелора и К. Андре Он —
шизофреник?! [2007], повесть Ж.-М. Г. Леклезио
Женщина ниоткуда [2016], роман Д. Фонкиноса В
погоне за красотой [2019, совместно с И. Волевич], сказки С. Каркен и Ф. Клоделя, рассказы
Б. Фрио, отрывки из книг Т. д’Ансембурга,
Н. Приер, Р.-П. Друа, К. Андре и др.

Елена Суриц

В ее переводе издавались произведения Дж. Остин, У. Голдинга. Дж. Стейнбека, С. Беллоу,
С. Хилл, В. Вулф, Б. Бейнбридж, М. Спарк,
Р. Ная, К. Ишервуда, С. Сэвиджа, Д. Томаса,
Р. М. Рильке, К. Гамсуна, А. Стринберга, Э. Ионеско, И. Бергмана, Л. Дэвис и др.
Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Переводчик с датского,
шведского, норвежского и французского языков.

[Елена
Александровна
Богатырева]
[1929—2022]. Переводчик с английского, немецкого, французского
и скандинавских языков. Лауреат премий
Инолит [1994, 2009],
Единорог и Лев [2006],
Мастер [2006].

Виктор
Николаевич
Андреев

[р. 1948]. Переводчик с
испанского и французского языков, член Союза писателей СанктПетербурга, член Союза писателей России.

Составитель, автор предисловий и комментариев более двухсот изданий. В его переводе с французского вышли книги Ж. Лафонтена, П. Верлена, Ж. Нуво, Ж. Рибемона-Дессеня, с испанского – М. де Сервантеса, Л. де Гонгоры, Ф. де Кеведо,
В. Бласко Ибаньеса, М. де Унамуно, Р. дель ВальеИнклана, Х. Р. Хименеса, А. Мачадо, Ф. Гарсиа
Лорки, В. Алейсандре, Р. Альберти, М. Эрнандеса, Р. Дарио, Л. Лугонеса, Г. Мистраль, С. Вальехо, М. А. Астуриаса, Х. Л. Борхеса, Н. Гильена,
Х. Кортасара, О. Паса, П. Неруды, Г. Гарсиа Маркеса, М. Варгаса Льосы.

Пе ре во дчи ки
Ми хай Пре пе ли цэ

Mihai Prepeli’a
[р. 1947]. Поэт, прозаик, драматург, переводчик, журналист, художник. Член СТД
России, СП СССР, СП Румынии
и Союза театральных деятелей Румынии, вице-президент Дакскорумынской академии. Лауреат Большой
премии Европейского движения [Брюссель, 2000]. Пишет на румынском и русском
языке. Живет в Бухаресте.

Автор нескольких десятков книг, среди них романы Укрощение радуги [1980], Ангел самоубийства [2020], Любовь
и смерть в конце тысячелетия [2013]. На театральной
сцене поставлены аллегорическая драма Смилуйся, счастье! [1989], монодрама Мученик [1995], Двое плюс один
и еще лошадь [2008] и др.
Перевел на румынский пьесу Р. Ибрагимбекова Женщина
за зеленой дверью, на русский — антологию стихов молодых румынских поэтов Древо существования [1990; совместно с А. Тер-Акопян] и др.
В ИЛ публикуется впервые.

Михаил Сергеевич
Шаров

В его переводе с турецкого опубликованы шесть книг
О. Памука, в том числе роман Чумные ночи [2021] и книга
воспоминаний Стамбул. Город воспоминаний [2006]),
роман Б. Сёнмеза Стамбул, Стамбул [2018], с английского — произведения У. Черчилля, Э. Николла, Дж. Гудвина, Сяолу Го.

Ми ха ил Алек сее вич
Куз мин

Автор сборников стихов Сети [1908], Осенние озера
[1912], Вожатый [1915], Нездешние вечера [1921], Параболы [1923], Форель разбивает лед [1929] и др., повестей
Приключения Эме Лебелефа [1907], Подвиги Великого
Александра [1908], Мечтатели [1912], рассказов, пьес,
дневников. Переводил Л. Апулея, У. Шекспира, П. Мериме, Г. Гейне, О. Уайльда и др.

Алек сан д р
Я ков ле вич
Ли вер гант

Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм
[2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд [2015], Генри
Миллер [2016], Грэм Грин [2017], Вирджиния Вулф: “Моменты бытия” [2019], Пелем Гренвилл Вудхаус. О пользе
оптимизма [2021]. В его переводе издавались романы
Д. Дефо, Дж. Остен, Дж. К. Джерома, И. Во, Т. Фишера,
Р. Чандлера, Д. Хэммета, Н. Уэста, У. Тревора, П. Остера,
И. Б. Зингера, повести и рассказы Г. Миллера, Дж. Апдайка, Дж. Тербера, С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена, эссе,
статьи и очерки С. Джонсона, О. Голдсмита, У. Хэзлитта,
У. Б. Йейтса, Дж. Конрада, Б. Шоу, Дж. Б. Пристли,
Г. К. Честертона, Г. Грина, а также письма Дж. Свифта,
Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса, В. Набокова, дневники С. Пипса и Г. Джеймса, путевые очерки Т. Дж. Смоллетта, Г. Грина и др.
Неоднократно публиковался в ИЛ.

[р. 1978]. Переводчик с турецкого и английского языков,
руководитель турецкого сектора кафедры восточных языков Переводческого факультета Московского государственного лингвистического
университета.

[1872—1936]. Поэт, прозаик,
драматург, переводчик, критик, композитор.

[р. 1947]. Литературовед,
переводчик с английского,
кандидат искусствоведения.
Лауреат премий Литературная мысль [1997], Мастер [2008], non/fiction
[2019], обладатель почетного диплома критики зоИЛ
[2002].

[287]
ИЛ 8/2022

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины итальянского
живописца Франческо
Айеца [1791—1882]
Последний поцелуй Ромео и
Джульетты [1823].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.07.22
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Купить журнал можно:
Усл. печ. л. 25,20.
в Москве:
Уч.-изд. л. 24.
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17); Заказ № 2744/22.
Тираж 1900 экз.
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
Отпечатано в
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
ПАО “Можайский
просп., д.57);
полиграфический комбинат”.
143200, Россия, г. Можайск,
в интернет-магазине “Лабиринт”
ул. Мира, 93.
(http://www.labirint.ru)
Сайт: www.oaompk.ru
в интернет-магазине “Ozon”
Тел.: (495) 745-84-28;
(https://www.ozon.ru)
(49638) 20-685.
Официальный сайт журнала:
Присланные рукописи не
http://www.inostranka.ru
возвращаются и не
Наш блог:
рецензируются.
http://obzor-inolit.livejournal.com