Начало рабочего движения и распространение марксизма вРОССИИ /1883-1894годы/
ГОСПОЛИТИЗДАТ
19 6 0


f “Ч в помощь
ИЗУЧАЮЩИМ историю КПСС
V


Начало рабочего движения и распространение марксизма вРОССИИ
/1883-1894годы/
ДОКУМЕНТЫ
МАТЕРИАЛЫ
МОСКВА
Государственное. П^дательство
ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
4 9 6 О


В состав сборника входят материалы и документы, освещающие начальный период истории нашей партии (1883—1894 годы), «период,— по характеристике, данной В. И. Лениным,— возникновения и упрочения теории и программы социал-демократии», когда она, как политическая партия, переживала процесс утробного развития.
Материалы сборника помогают выяснить, как вместе с развитием капитализма и ростом пролетариата в России начали различными путями распространяться идеи научного социализма, марксизма, захватывая своим влиянием все большие и большие слои революционной интеллигенции и рабочего класса. Документы сборника показывают, какой вклад внесли предшественники русской социал-демократии и первые марксистские кружки и группы в дело создания пролетарской партии, какую при этом ожесточенную борьбу пришлось выдержать первым марксистам с народничеством, как с идеологией, враждебной рабочему классу.
Марксистские кружки и группы, созданные в ходе этой борьбы, были неизбежным этапом рабочего движения и развития социал-демократии. В условиях жестокого полицейского режима в России, по замечанию В. И. Ленина, «социалистическая рабочая партия не могла развиться иначе, как из кружков».
Эти кружки и группы, опираясь на опыт революционеров-демократов и революционных народников, участвовали в теоретическом и практическом подготовлении российской социал-демократии.
В этот период начал свою революционную деятельность В. И. Ленин, который завершил идейный разгром народничества и подготовил условия для объединения всех социал-демократических сил России в единую партию.
Наряду с руководящими произведениями классиков марксизма-ленинизма в сборник вошли материалы, принадлежащие первым рабочим организациям, марксистским кружкам и социал-демократическим группам, воспоминания участников событий, а также документы царской администрации, раскрывающие тяжелое положение рабочих и отражающие их борьбу за свои права.
Сборник рассчитан на студенческий и преподавательский состав высших учебных заведений, на пропагандистов и слушателей сети партийного просвещения, а также на самостоятельно изучающих историю КПСС,


ПРЕДИСЛОВИЕ
Период с 1883 по 1894 г., который освещают документы и материалы предлагаемого читателю сборника, является важным этапом в истории рабочего и социал-демократического движения в России. Характеризуя его, В. И. Ленин писал: «Первый период обнимает около десяти лет, приблизительно 1884—1894 гг. Это был период возникновения и упрочения теории и программы социал-демократии. Число сторонников нового направления в России измерялось единицами. Социал-демократия существовала без рабочего движения, переживая, как политическая партия, процесс утробного развития» (стр. 24 сборника).
В это время на базе возникающего рабочего движения зарождались первые марксистские кружки и группы, начинала развертываться систематическая пропаганда марксизма. Однако связь этих кружков с рабочим движением была эпизодической. В условиях полицейских преследований трудно было установить более тесную связь еще слабых в теоретическом и организационном отношении групп с практической борьбой рабочих.
Деятельность первых марксистских организаций была направлена на формирование революционной идеологии рабочего класса и на дальнейшее развитие рабочего движения в различных его формах. Социал-демократы указывали на необходимость объединения разрозненной и распыленной экономической борьбы и превращения ее в общеклассовую борьбу пролетариата против самодержавия и буржуазии.
Распространение марксизма в России опровергало ошибочное утверждение народников о бесперспективности рабочего движения, говорило о том, что в России новая революционная теория находит благодатную почву и пускает крепкие корни.
Народничество в этот период вырождалось в либеральное течение, становясь выразителем интересов кулачества. Марксизм в России пробивал себе дорогу к рабочему классу в ожесточенной борьбе с либеральным народничеством.
5


Рабочее движение и теория научного социализма в этот период существовали отдельно, независимо друг от друга. Не последнюю роль в отсутствии связи между ними играли замкнутость и обособленность социал-демократической пропаганды, рассчитанной на узкий круг единомышленников.
В связи с ростом рабочего движения выдвигается в этот период объединение социал-демократической работы в стране. Но сделать это первые марксистские организации не сумели, так как не были свободны от серьезных теоретических и политических ошибок.
Задачу соединения социал-демократии с массовым рабочим движением, а затем образования марксистской партии в России выполнил В. И. Ленин.
Документы сборника по их характеру можно условно разделить на следующие группы. Во-первьгк, это произведения классиков марксизма-ленинизма, как наиболее достоверный и важный исторический источник, которые имеют первостепенное значение, как основополагающие, методологические работы, дающие принципиальную оценку событиям, политическим группам и партиям. Во-вторых, это материалы, принадлежащие первым рабочим организациям, марксистским кружкам и социал-демократическим группам. К ним относятся программы марксистских кружков и групп, листовки, газеты и иные документы. В-третьих, это документы царской администрации, раскрывающие тяжелое положение рабочих. К ним принадлежат жандармские донесения, протоколы следственных органов и прочие полицейские документы. Этот вид источников тенденциозен и нуждается в критическом отношении к себе. Четвертый вид источников — воспоминания. Для периода 1883—1894 гг. они очень важны, так как большинство документальных материалов этого времени не сохранилось, огромная часть их уничтожалась по конспиративным соображениям. Например, до сих пор не обнаружено документальных материалов марксистской группы П. В. Точисского. Этот пробел восполняют воспоминания участника кружка Андрея Брейтфуса. Однако в воспоминаниях нередко допускаются отдельные неточности в деталях, могут быть перепутаны некоторые даты и т. д. Эти случаи в сборнике оговорены.
Документы и материалы, включенные в сборник, расположены тематически.
В качестве вступления к сборнику помещаются работы В. И. Ленина: «Исторические судьбы учения Карла Маркса», «Заключение» из книги «Что делать?» и «Из прошлого рабочей печати в России».
Первый раздел сборника посвящен развитию капитализма в России, положению народных масси рабочему движению этого периода.
Наиболее быстрым темпом капитализм в России начал развиваться после отмены крепостного права. Оценка крепостнического, половинчатого характера реформы 1861 г. дана в статье 6


В. И. Ленина ««Крестьянская реформа» и пролетарски-кресть- янская революция», написанной в 50-летний юбилей реформы, в 1911 г. Хотя реформу проводили крепостники, она, по словам В. И. Ленина, все же была шагом вперед «по пути превращения России в буржуазную монархию» (стр. 37). После 1861 г., отмечал В. И. Ленин, развитие капитализма пошло настолько быстро, что Россия сделала* в несколько десятилетий такие шаги к капитализму, на которые в иных странах понадобились века.
Первостепенную роль при изучении экономического развития России в пореформенный период играет капитальный труд В. И. Ленина «Развитие капитализма в России», написанный в 1896—1899 гг. В нем Ленин на основе неопровержимых фактических данных дает широкую картину закономерного развития капиталистических отношений в русской промышленности и сельском хозяйстве, не оставляя камня на камне от утверждения народников о том, что капитализм в России — случайное явление. В сборник включены отрывки из VII главы («Развитие крупной промышленности») и из VIII главы («Образование внутреннего рынка») этой книги В. И. Ленина.
Следующая группа документов раскрывает положение рабочего класса в России.
Условия работы на капиталистических предприятиях были ужасающе тяжелы. Продолжительность рабочего дня достигала 12—13 и более часов. В письме от имени рабочих Богород- ско-Глуховской мануфактуры московскому генерал-губернатору (июнь 1883 г.) вскрывается чудовищная эксплуатация рабочих фабрикантом Морозовым (стр. 89—90).
Документы говорят об отсутствии элементарной техники безопасности на предприятиях, об обсчитывании рабочих при выдаче заработной платы, об антисанитарных условиях в общежитиях, о частых высоких и необоснованных штрафах на предприятиях.
В борьбе с хозяевами за лучшие условия труда рабочие иногда добивались некоторых, хотя и незначительных, уступок со стороны самодержавия и капиталистов.
Под влиянием стачечной борьбы рабочих царское правительство вынуждено было издавать законы, регулирующие взаимоотношения капиталистов и рабочих. Так, были изданы законы об И^-часовом рабочем дне, о запрещении ночных работ для женщин и подростков, закон о штрафах. Но все эти законы обходили интересы рабочих и оставляли всевозможнейшие лазейки для капиталистов.
В. И. Ленин в брошюре «Объяснение закона о штрафах, взимаемых с рабочих на фабриках и заводах», написанной в 1895 г., подчеркивал, что каждый закон рабочие силой вырывают у правительства. Так, закон 1886 г. о штрафах был результатом Моро- зовской стачки 1885 г. «Эта громадная стачка произвела очень сильное впечатление на правительство, которое увидало, что 7


рабочие, когда они действуют вместе, представляют опасную силу...»,— писал В. И. Ленин (стр. 57).
Анализируя содержание закона, Ленин вскрывает его классовую сущность, которая проявлялась буквально в каждой статье закона. Согласно закону штрафы налагались по распоряжению администрации, максимальный размер их устанавливался в одну треть заработка. Но, по признанию начальника Петербургского жандармского управления, в первый же месяц действия закона штрафы на заводах и фабриках города достигли максимальных размеров (стр. 99). В заключение Ленин подчеркивает, что для успешной борьбы против капитализма нужно разъяснять широким слоям рабочих, что царские законы не улучшат положения рабочих, что нужно бороться с теми несправедливыми порядками, которые устанавливают эти законы.
Группа документов сборника посвящена рабочему движению, развернувшемуся в 80-е годы. Среди них «Требования рабочих Никольской мануфактуры, переданные ткачом В. С. Волковым владимирскому губернатору» и отрывок из воспоминаний П. А. Моисеенко, которые повествуют о знаменитой Морозовской стачке 1885 г.
Ряд жандармских документов рисует стачечную борьбу в Петербурге, Донбассе, Московской губернии в 80-е годы. Среди них доклад начальника Петербургского жандармского управления о причинах стачек рабочих Невской и других мануфактур в 1886 г., донесение начальника Екатеринославского жан- 'дармского управления о стачечной борьбе в Донбассе и др. Как показывают эти документы, требования, выдвигаемые рабочими, были большей частью экономические: увеличение расценок, повышение заработной платы, удаление ряда лиц из администрации и др.
Хотя эти документы принадлежат перу полицейских, но даже они вынуждены были признавать страшные злоупотребления фабрикантов. Жандармский полковник в одном из донесений докладывал, что «необходимо оградить по возможности рабочих от бессовестной эксплуатации как шахтовладельцев и подрядчиков, так равно и кабатчиков» (стр. 112). В то же время полицейские чины во многих случаях отмечали организованный и мирный характер выступлений рабочих.
Из документов видно, что стачки всегда сопровождались массовыми арестами и высылками рабочих, преданием их суду.
Несмотря на преследования, рабочие иногда добивались и победы. Например, результатом стачки на Невской бумагопрядиль- не в 1886 г. было повышение расценок. Рабочие, таким образом, на деле убеждались, что, когда они действуют организованно, успех их выступлений более обеспечен, чем когда они действуют врозь.
В 70-е годы в России появляется новая форма классовой борьбы — политическая демонстрация. 6 декабря 1876 г. в Петербурге 8


состоялась первая открытая революционная демонстрация, в которой принимали участие и рабочие. В сборнике помещается «Прокламация о демонстрации на площади Казанского собора в Петербурге». Как видно из прокламации, демонстранты выступили против самодержавия под лозунгами «Земля и воля», «Да здравствует народ, смерть царям!» (стр. 85). Демонстрация сыграла большую роль в революционизировании пролетариата, в дальнейшем развертывании революционного движения.
В сборник вошла также речь выдающегося русского рабочего- революционера П. А. Алексеева на суде (1877 г.). В. И. Ленин назвал слова Алексеева о том, что «подымется мускулистая рука рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!», «великим пророчеством русского рабочего-революционера» (В. И. Ленин. Соч., 5 изд., т. 4, стр. 377).
Следующий раздел сборника посвящен революционным демократам и народникам, первым рабочим организациям.
Передовая русская революционная мысль горячо сочувствовала угнетенному положению народных масс. Еще первое поколение революционеров — декабристы и Герцен — открыто выступили против царизма в защиту народа. А. И. Герцен был выдающимся представителем дворянских революционеров. Его мировоззрение сформировалось под непосредственным влиянием восстания декабристов. Герцен горячо защищал прогрессивное развитие своей страны, желал освобождения народа от крепостного права.
В. И. Ленин в статье «Памяти Герцена» (стр. 117) указывает, что Герцен усвоил диалектику Гегеля, подошел к диалектическому материализму и остановился перед историческим материализмом. Эта остановка и вызвала духовный крах Герцена после поражения революции 1848 г. Ленин писал, что первые русские революционеры были «страшно далеки от народа». Этим объяснялись серьезные колебания Герцена между либерализмом и демократизмом, однако, подчеркивает В. И. Ленин, демократ все же брал в нем верх. В этой статье Ленин дает оценку Н. Г. Чернышевскому, который по сравнению с Герценом сделал громадный шаг вперед в развитии революционной мысли, стал главой русских революционных демократов, самым выдающимся мыслителем домарксистской революционной теории.
В работе «От какого наследства мы отказываемся?» В. И. Ленин дает характеристику русским просветителям 60-х годов, которых объединяет 1) горячая вражда к крепостному праву и всем его порождениям в экономической, социальной и юридической области; 2) защита просвещения, самоуправления, свободы и европейских форм жизни; 3) отстаивание интересов народных масс, главным образом крестьян (стр. 129).
Исторической заслугой революционных демократов является то, что они поставили задачу свержения самодержавия. Однако путей к решению этой задачи они не видели.
9


Одной из первых русских революционно-демократических организаций была Русская секция I Интернационала. Этой организации посвящены два документа: письмо членов секции К- Марксу и его ответ. Эти документы позволяют судить о взглядах членов Русской секции. Их программа отражала основные черты революционного просветительства 60-х годов, а также некоторые положения народников. Однако в отличие от последних члены Русской секции считали необходимым использовать опыт западноевропейского рабочего движения. И хотя они не поняли некоторых основных положений марксизма, тем не менее ставили своей целью пропаганду программы и тактики I Интернационала. С революционным движением в России Русская секция была связана слабо.
В 70—80-е годы в России возникают организации революционеров-народников. Народники восприняли идеи крестьянского утопического социализма, провозглашенные А. И. Герценом. Беззаветная борьба революционных демократов против самодержавия и крепостничества вдохновила революционных народников на открытые выступления против существующего строя. Но теоретические и политические взгляды народников были глубоко ошибочными.
В. И. Ленин, характеризуя сущность народнической идеологии, отмечал слабость, утопичность проповедуемой народниками теории мелкобуржуазного, «крестьянского» социализма. В работе «От какого наследства мы отказываемся?» Ленин выделил три черты, присущие народничеству: 1) признание капитализма в России упадком, регрессом; 2) признание самобытности русского экономического строя вообще и крестьянина с его общиной, артелью и т. п. в частности; 3) игнорирование связи интеллигенции и юридико- политических учреждений страны с материальными интересами определенных общественных классов.
Выступая против царизма, свержение которого должно произойти путем народной революции, народники, однако, считали основной движущей силой этой революции крестьянство, а сельскую общину — зародышем социалистических преобразований в деревне.
К. Маркс и Ф. Энгельс резко критиковали народников за их ошибочные воззрения. Энгельс в статье «Об общественных отношениях в России», написанной в 1875 г. в ответ на открытое письмо П. Н. Ткачева, вскрывает антинаучность идейно-политических взглядов народников. Ф. Энгельс, разбивая положение Ткачева о том, что русское государство не имеет никаких экономических корней в русском обществе и якобы «висит в воздухе», показывает, что русское правительство стоит на страже интересов крупных землевладельцев и быстро развивающейся в последние десять лет буржуазии. Далее Энгельс показывает, что в русской общине по существу нет ничего социалистического, что она уже идет к разложению. Разоблачая тезис Ткачева о том, что будущую революцию в России произведет крестьянство, Энгельс указывает, что еще ни разу русский крестьянин не выступал против царя.
10


Работа Энгельса нанесла первый серьезный удар по народнической теории, которая говорила об особых путях развития России.
В России с критикой народничества выступил выдающийся пропагандист марксизма Г. В. Плеханов. В своих работах «Социализм и политическая борьба» (1883 г.) и «Наши разногласия» (1885 г.) он подверг критике основные положения народнической идеологии.
В III разделе работы «Социализм и политическая борьба», помещаемом в сборнике, Плеханов, обрушиваясь на теоретические воззрения народников, говорит, что лишь марксизм — величайшая и самая революционная общественная теория XIX века (стр. 153) — даст русским революционерам знание того пути, по которому должно идти преобразование общества.
Плеханов критиковал узость и односторонность народнических программ, в которых рабочему классу в грядущей революции отводилось десятистепенное место. «Одна мысль о том, что социальный вопрос может быть на практике решен кем-либо, помимо самих рабочих, указывает на полное непонимание этого вопроса...» (стр. 159). Здесь же Плеханов говорит, что в России на очереди дня стоит проведение буржуазно-демократических преобразований и что глубоко заблуждаются народники, утверждающие, будто низвержение абсолютизма и социалистическая революция произойдут одновременно. Но от нас зависит сблизить эти два момента, пишет Плеханов (стр. 167).
Работа Г. В. Плеханова «Наши разногласия» ознаменовала собой важнейший этап идеологической борьбы против народничества. Помещенный в сборнике первый отрывок из этой работы разбивает одно из основных теоретических положений народников — об особом характере и особой роли крестьянской общины в России; второй посвящен критике народнической теории так называемой социалистической организации обмена.
Развитие рабочего движения и возникновение первых рабочих организаций происходили в острой и упорной борьбе против народничества. Рабочие сознавали, что они должны иметь свои, пролетарские организации для ведения успешной борьбы против самодержавия и капитализма. В 70-е годы в России возникают первые рабочие организации.
Весной 1875 г. в Одессе возник «Южнороссийский союз рабочих», организатором которого был Е. О. Заславский.
В сборнике помещены устав союза и воспоминания члена союза М. П. Скверн. Устав был составлен Е. О. Заславским под влиянием идей I Интернационала. В нем отмечалось, что «рабочие могут достигнуть признания своих прав только посредством насильственного переворота» (стр. 183). Однако в уставе ничего не говорилось об особой роли пролетариата в будущей революции. Устав союза не был еще свободен от влияния некоторых народнических идей, которые проявились в решении союза организовать в деревне поселения для революционной работы среди крестьянства. В декабре 1875 г. союз был разгромлен полицией.
11


Несколько документов сборника посвящено «Северному союзу русских рабочих». К ним относятся программа союза «К русским рабочим», письмо союза в редакцию газеты «Земля и воля» (апрель 1879 г.), первый номер газеты союза «Рабочая заря», ряд прокламаций, отрывок из книги Г. В. Плеханова «Русский рабочий в революционном движении», выдержка из обвинительного акта по делу В. П. Обнорского и его товарищей.
«Северный союз русских рабочих» образовался в 1878 г. в Петербурге. Организаторами и видными деятелями его были В. П. Обнорский и С. Н. Халтурин.
В программе союза говорилось, что эта организация по своим целям и задачам тесно примыкает к социал-демократическим партиям Запада. Конечной целью борьбы программа провозглашала «ниспровержение существующего политического и экономического строя»; одновременно выдвигалась задача завоевания политических свобод (стр. 194). Однако программа не была свободна от народнических и лассальянских ошибок: она предполагала учреждение народной федерации общин с полным внутренним самоуправлением, а также учреждение производственных ассоциаций (стр. 194, 195).
Отдельные программные вопросы были уточнены и развиты руководителями союза в письме в редакцию газеты «Земля и воля». В нем подчеркивалась необходимость завоевания политических свобод как важного этапа на пути к будущей революции. Далее развиваются программные положения союза по аграрному вопросу. «Для нас столько же дорог мужичок.., как и фабричный; а улучшение быта первого даже важнее...» (стр. 198). Основные требования союза — увеличение земельных наделов крестьян, отмена большинства повинностей. В письме определяются также формы и методы борьбы на первых порах: пропаганда и мирная агитация в среде рабочих и крестьян, а также использование других форм борьбы.
Союз пытался осуществлять руководство стачечной борьбой. Так, в январе 1879 г. им была выпущена прокламация к бастующим рабочим текстильных фабрик. Союз разъяснял требования бастующих, организовывал взаимопомощь и т. д.
15 февраля 1880 г. вышел первый, и единственный, номер газеты союза «Рабочая заря». Почти весь тираж его был конфискован во время ареста члена союза Смирнова, на квартире которого находилась нелегальная типография. После этого союз фактически прекратил свою деятельность.
Третий раздел сборника содержит документы, отражающие историю первых социал-демократических организаций (за границей и в России) и начало революционной деятельности В. И. Ленина.
Первой марксистской организацией была группа «Освобождение труда», созданная в 1883 г. в Женеве русскими эмигрантами во главе с Г. В. Плехановым.
12


Ф. Энгельс в письме к члену группы В. И. Засулич 23 апреля 1885 г. писал: «...я горжусь тем, что среди русской молодежи существует партия, которая искренне и без оговорок приняла великие экономические и исторические теории Маркса и решительно порвала со всеми анархическими и несколько славянофильскими традициями своих предшественников»*.
Группа «Освобождение труда» развернула большую работу по переводу произведений К. Маркса и Ф. Энгельса на русский язык и распространению марксистских произведений в России. Группой были переведены «Манифест Коммунистической партии», «Наемный труд и капитал» (1883 г.), «Развитие социализма от утопии к науке» (1884 г.), «Нищета философии» (1886 г.), «Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии» (1892 г.) и др.
Группа «Освобождение труда» вела непримиримую борьбу против народничества, которое к этому времени перерождалось из революционно-демократического в либеральное. Плеханов и другие члены группы выступили с рядом работ, посвященных критике народничества.
Большое значение имела выработка группой программы русских социал-демократов, которой В. И. Ленин дал положительную оценку. Разрабатывая программу РСДРП в 1899 г., Ленин писал: «...русские социал-демократы могут и должны, по нашему мнению, положить в основу программы русской социал-демократической рабочей партии именно проект группы «Освобождение труда» — проект, нуждающийся лишь в частных редакционных изменениях, исправлениях и дополнениях» **.
Основным революционным классом группа «Освобождение труда» считала пролетариат. В программе определялась цель борьбы — экономическое освобождение пролетариата (стр. 225), которое должно совершиться путем насильственного переворота, в результате чего рабочий класс захватит политическую власть. Программа устанавливала также промежуточный этап борьбы — завоевание политических свобод — ввиду наличия в России значительных пережитков крепостничества. Это подчеркивалось как одна из особенностей социально-экономического развития России. Для успешной организации борьбы рабочего класса за свое освобождение ему необходима рабочая партия, указывалось в программе. Выдвигались также основные требования политической борьбы, указывались ее формы и методы.
Однако группа недооценивала значение крестьянства. Хотя в программе и говорилось, что группа «Освобождение труда» нимало не игнорирует крестьянства, составляющего огромнейшую часть трудящегося населения России, в то же время группа считала, что систематическая и планомерная революционная работа * «Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями», изд. 2, М.» 1951, стр. 309.
** В. И. Ленин Соч., 4 изд., т. 4, стр. 212.
13


среди крестьянства должна вестись уже после завоевания политических свобод. Таким образом, члены группы «Освобождение труда» сводили к нулю роль крестьянства в буржуазно-демократической революции, где оно должно было явиться важнейшим союзником пролетариата. В программе нашли также отражение некоторые старые, народнические взгляды членов группы, например, преувеличение роли социалистической интеллигенции в революционном движении, допущение террористических методов борьбы. Сказывалось в программе и некоторое влияние лассальянства (производительные ассоциации).
Группой было составлено два проекта программы: первый был опубликован в 1884 г., второй — в 1888 г. В настоящем сборнике приводятся оба проекта.
В связи с ростом рабочего движения и распространением марксизма в России начинают возникать первые социал-демократические кружки и группы. Центром революционного движения был Петербург. Здесь зимой 1883/84 г. под руководством Д. Благоева, впоследствии видного деятеля болгарского революционного движения, основателя болгарской с.-д. партии, возникла марксистская группа. В ее состав кроме Д. Благоева входили бывшие черно- передельцы П. А. Латышев, В. Е. Благославов, студенты П. П. Ар- шаулов, Н. А. Бородин, А. А. Герасимов, В. А. Кугушев, В. Г. Харитонов, П. П. Шатько и др. Группа ставила своей целью пропаганду марксизма и образование самостоятельной рабочей партии.
Проект программы, составленный Благоевым, признавал развитие капитализма в России явлением прогрессивным, вскрывал историческую роль пролетариата, ставил ближайшей целью завоевание политических свобод. Однако программа эта не была свободна от серьезных ошибок. Так, в программе ничего не говорилось о пролетарской революции. Социалистический переворот представлялся членам группы постепенным, происходящим через рабочие общества, субсидируемые государством. Как признает Д. Благоев в своих воспоминаниях, программа представляла собой смесь научного социализма с лассальянством (стр. 246).
В 1884 г., когда была установлена связь с группой «Освобождение труда», благоевцы послали Плеханову свой проект программы. Резкая принципиальная критика последнего заставила членов группы Благоева в 1885 г. отказаться от своего прежнего проекта программы и принять программу группы «Освобождение труда».
Яркую картину революционной деятельности группы дают помещаемые в сборнике воспоминания ее основателя и руководителя Д. Благоева (стр. 242—247). Группа вела революционную пропаганду среди рабочих, студенчества, военных. В Петербурге было организовано до полутора десятков кружков, объединявших 100— 150 рабочих. На заводах создавались кассы взаимопомощи, в которые вовлекались более широкие слои рабочих.
14


Группа Благоева имела связи с социал-демократическими круж- k.iMi! Гулы, Одессы, Самары, Саратова, Киева, Таганрога и других IироДОВ.
Зимой 1884/85 г. группой была организована нелегальная типография, в которой печатались прокламации и вышло два номера ызсты «Рабочий» (№1 — в январе, № 2 — в июле 1885 г.).
Благодаря хорошо поставленной конспирации группа активно работала три года. В конце 1885 г. был арестован и выслан в Болгарию Благоев, в январе 1886 г. был арестован один из наиболее деятельных членов группы — Харитонов, еще через несколько месяцев была раскрыта и захвачена типография.
В 1885 г. в Петербурге возникла новая марксистская группа— «Товарищество санкт-петербургских мастеровых», организованная П. В. Точисским. По истории этой группы до нас дошел весьма незначительный материал. Из следственных документов сохранился лишь доклад департамента полиции министру внутренних дел, который не отражает правильно деятельности этой марксистской группы. В сборнике публикуются воспоминания участника группы Точисского А. Брейтфуса, которые в основном дают цельное представление о работе товарищества.
По основным программным и тактическим вопросам товарищество стояло на марксистских позициях. Точисский считал, что путь к социализму лежит через «революцию и радикальный политический переворот», который возможен лишь в результате «глубинного движения народных масс» (стр. 250). Руководителем и главной движущей силой революции Точисский считал пролетариат. Вероятно, в пылу полемики с народниками у Точисского выработалось резко отрицательное отношение к интеллигенции. «Вы с нами до первого поворота, до первой конституции»,— часто говаривал он (стр. 250). Исходя из такого взгляда на интеллигенцию, Точисский разделил свою организацию на две самостоятельные, обособленные части: кружки интеллигентские и кружки рабочие. Наиболее видными участниками группы были Е. А. Афанасьев, В. А. Шелгунов, Г. А. Мефодиев и др. Впоследствии все они играли активную роль в брусневской группе.
К концу 1885 г. организация была уже довольно крепкой; имелись связи с рядом фабрик, заводов и мастерских Петербурга. Была также организована касса помощи рабочим во время стачек и лицам, пострадавшим за политическую деятельность.
В кружках изучались марксистские произведения: «Манифест Коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса, «Наши разногласия» Г. В. Плеханова и др. Для снабжения литературой существовала довольно обширная и хорошо законспирированная библиотека, при которой была своя переплетная мастерская. Изучение марксистской литературы происходило в процессе резкой и принципиальной критики народнических воззрений, еще сохранявших свое влияние среди значительной части рабочего класса. Члены товарищества не только подвергали резкой критике программные 15


положения народников, но и отвергали их методы борьбы. Так, они без всяких оговорок отбросили террор как средство борьбы, ибо считали, что террор уводит в сторону от основной задачи — воспитания пролетариата на почве экономической борьбы и подготовки его к борьбе политической.
Главной формой деятельности товарищества были кружковые занятия, причем значительная часть пропагандистов была из рабочих. Вся работа группы была глубоко законспирирована. По словам Брейтфуса, Точисский выработал «драконовские правила конспирации» (стр. 252), что позволило группе просуществовать до 1888 г. К 1887 г. относится попытка организовать свою типографию, но начавшиеся аресты сорвали эту работу. Только благодаря строгой конспирации аресты коснулись лишь руководящего ядра товарищества, кружки же на заводах и в мастерских не были раскрыты полицией. После высылки из Петербурга в 1888 г. Точисский предпринял попытку организовать подобное товарищество в Москве и ряде других городов, но был вновь арестован и выслан в Екатеринослав.
Зимой 1888/89 г. благодаря сохранившимся связям между оставшимися на свободе членами групп Точисского и Благоева в Петербурге складывается новая социал-демократическая организация под руководством студента Технологического института М. И. Бруснева. Эта организация в основном состояла из рабочих. Наиболее активными ее деятелями были В. С. Голубев, Л. Б. Красин, рабочие Ф. А. и Е. А. Афанасьевы, В. И. Прошин, Н. И. Богданов, Г. А. Мефодиев и др. Задачу организации ее руководители видели в революционной пропаганде и агитации среди рабочих и участие в классовой борьбе (стачки, демонстрации и т. д.). Для занятия с рабочими Брусневым была выработана программа, которая содержала перечень дисциплин, начиная от общеобразовательных и кончая основами марксистской теории (стр. 261— 262).
Как пишет в своих воспоминаниях М. И. Бруснев, в организации существовали кружки двух типов: для пропагандистов и для рабочих на фабриках и заводах. Важно отметить, что брус- невцы старались готовить пропагандистов в основном из рабочих. К зиме 1889/90 г. в Петербурге образовалось уже около 20 кружков, которые работали регулярно. Руководил всей работой организованный осенью 1890 г. Центральный комитет, в который входили представители от рабочих различных районов города.
Члены брусневской группы, как было сказано выше, от пропаганды марксизма среди рабочих начинали переходить к другим, более высоким формам классовой борьбы. Зимой 1890/91 г. группа приняла участие в двух стачках: на фабрике Торнтона и в порту. К забастовавшим было написано два воззвания, которые использовались также для сбора средств в пользу бастующих.
Весной 1891 г. группа Бруснева открыто заявила о своем существовании. В апреле ею было организовано подношение адреса
16


тяжелобольному писателю-публицисту Н. В. Шелгунову, в котором они приветствовали своего пролетарского писателя. Во время похорон Шелгунова (апрель 1891 г.) группа организовала политическую демонстрацию. В ней приняло участие около 100 рабочих- членов брусневской группы.
В начале мая 1891 г. произошло знаменательное событие в истории русского рабочего движения: была организована первая в России маевка. Это было значительное политическое выступление рабочего класса нашей страны. Несколько рабочих выступили на маевке с речами. В сборнике помещены речи В. И. Прошина, Ф. А. Афанасьева и Е. А. Афанасьева. Все они проникнуты духом высокого классового сознания и международной солидарности пролетариата. Во всех выступлениях подчеркивается основная цель борьбы — замена капиталистического строя социалистическим.
В речи Ф. А. Афанасьева выдвигались политические требования, за которые должна вестись борьба на первом этапе: конституция, основанная на всеобщем избирательном праве, свобода слова, печати, организаций, сокращение срока военной службы, бесплатное образование и др. В речи В. И. Прошина подчеркивалась та мысль, что стачка — это важное средство классовой борьбы — не является главным в освобождении рабочих от гнета капитала. Следовательно, брусневцы считали, что освобождение может произойти лишь путем революции. В сборнике помещено также открытое письмо петербургских рабочих — членов брусневской группы польским рабочим (апрель 1892 г.), являющееся выражением классовой солидарности и сочувствия польским рабочим, которых царское правительство преследовало за празднование 1 Мая.
Среди марксистских групп в других городах выдающуюся роль играли кружки Н. Е. Федосеева в Казани. В. И. Ленин в статье, написанной для сборника «Федосеев Николай Евграфович — один из пионеров революционного марксизма в России», изданного Йстпартом в 1923 г., писал, что «для Поволжья и для некоторых местностей Центральной России роль, сыгранная Федосеевым, была в то время замечательно высока, и тогдашняя публика в своем повороте к марксизму несомненно испытала на себе в очень и очень больших размерах влияние этого необыкновенно талантливого и необыкновенно преданного своему делу революционера» (стр. 281).
Еще будучи в последнем классе гимназии (1887 г.) Федосеев выступил организатором кружка гимназистов, в котором его участники изучали революционную литературу. За это он был исключен из гимназии, после чего целиком посвятил себя революционной работе. В 1888 г. Федосеевым была организована целая сеть кружков, которые подразделялись на кружки начального и повышенного типа. В кружках повышенного типа занятия вел сам Федосеев. ?)то был очень образованный и теоретически подготовленный марксист. В кружках изучалась марксистская литература, программы
7 Ihiu.iJio рабочею Движения
17


различных социал-демократических и революционных партий. Своей программы кружки выработать не успели. В практической работе были намечены следующие мероприятия: 1) пропаганда; 2) организация сил: (а) для пропаганды, (б) для борьбы; 3) распространение путем печати своих воззрений; 4) помощь политическим ссыльным; 5) помощь своим членам.
Помещенные в сборнике документы о федосеевских кружках дают представление о возникновении кружков (два письма Н. А. Мотовилову), об их деятельности (воспоминания М. Г. Григорьева).
Принципиальная оценка роли и значения революционной работы Федосеева дана в упомянутой выше статье В. И. Ленина «Несколько слов о Н. Е. Федосееве». Федосеев и участники его кружков развернули активную и упорную борьбу против народничества. Наиболее ярко проявилась эта борьба в 90-е годы в письмах Н. Е. Федосеева одному из видных идеологов либерального народничества — Н. К. Михайловскому. В этих письмах наряду с критикой воззрений народников Федосеев выступил с защитой важнейших теоретических положений марксизма: о руководящей роли пролетариата в грядущей революции, о крестьянстве как союзнике пролетариата, а также о характере будущего бесклассового общества. В сборнике приводятся письмо Федосеева к Михайловскому от 8 ноября 1893 г. и первая часть письма от 10 марта 1894 г.
Революционной деятельности В. И. Ленина в изучаемый период посвящены воспоминания сестры Владимира Ильича — А. И. Ульяновой-Елизаровой. Первое боевое революционное крещение молодой Ленин получил во время студенческих волнений в Казани в декабре 1887 г., в которых он принимал самое активное участие. За это он был исключен из университета и сослан в деревню Кокуш- кино. Осенью 1888 г. ему было разрешено вернуться в Казань. Здесь он возобновил связи с революционной молодежью, вошел в один из федосеевских кружков. В это время Владимир Ильич изучает I том «Капитала» и другие произведения марксистской литературы. В 1889 г. начались массовые аресты членов федосеевских кружков, и только переезд в Самару помог Ленину избежать нового ареста. В Самаре Владимир Ильич усиленно занимается изучением марксистской литературы, собирает статистические данные о развитии капитализма в России. Ленин пишет ряд рефератов о сочинениях Воронцова, Южакова, Михайловского — видных народников того времени,— которые читал в самарских кружках. В них он на основе неопровержимых статистических данных о развитии промышленности в России разоблачает антинаучные воззрения народников. Эти рефераты позднее легли в основу книги «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?».
По приезде в Петербург в 1893 г. В. И. Ленин поставил задачу соединения социализма с рабочим движением, условия для которого к середине 90-х годов уже созрели. Для успешного выполнения поставленной задачи необходимо было завершить борьбу с народничеством. Ленин написал реферат «По поводу так называе18


мого вопроса о рынках», прочитанный им в одном из марксистских кружков Петербурга. В январе 1894 г. Ленин одержал серьезную победу над одним из видных народников — Воронцовым, выступив прошв него на нелегальной вечеринке в Москве.
Весной и летом 1894 г. Ленин работал над книгой «Что такое друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?». Jra книга сыграла выдающуюся роль в идейном разгроме народни- чества.
В сборнике помещен также ряд воспоминаний участников социал-демократических кружков и групп в других городах: Москве, Вкатеринославе (С. И. Мицкевича, А. Смирнова). В них рассказывается о возникновении и деятельности первых социал-демокра- тических организаций на местах.
Обзор документов, помещенных в сборнике, показывает, в какой длительной и упорной борьбе с враждебными взглядами и течениями пробивал себе дорогу марксизм. Основным препятствием распространению марксизма в России была народническая идеология, которая имела глубокие корни в русском революционном движении. В. И. Ленин отмечал, что Россия выстрадала марксизм «полувековой историей неслыханных мук и жертв, невиданного революционного героизма, невероятной энергии и беззаветности исканий, обучения, испытания на практике, разочарований, проверки, сопоставления опыта Европы» *.
Сборник подготовили к печати Н. 13. Ершков и Н. Е. Петухова.
* В. И, Ленин. Соч., 4 изд., т. 31, стр. 9.


В. И. Ленин
ИСТОРИЧЕСКИЕ СУДЬБЫ УЧЕНИЯ КАРЛА МАРКСА
Главное в учении Маркса, это — выяснение всемирно-исторической роли пролетариата, как созидателя социалистического общества. Подтвердил ли ход событий во всем мире это учение после того, как оно было изложено Марксом?
Впервые Маркс выдвинул его в 1844 году. «Коммунистический манифест» Маркса и Энгельса, вышедший в 1848 году, дает уже цельное, систематическое, до сих пор остающееся лучшим, изложение этого учения. Всемирная история с этого времени делится явственно на три главные периода: 1) с революции 1848 года до Парижской Коммуны (1871); 2) от Парижской Коммуны до русской революции (1905); 3) от русской революции.
Бросим взгляд на судьбы учения Маркса в каждый из этих периодов.
I
В начале первого периода учение Маркса отнюдь не господствует. Оно — лишь одна из чрезвычайно многочисленных фракций или течений социализма. Господствуют же такие формы социализма, которые в основном родственны нашему народничеству: непонимание материалистической основы исторического движения, неуменье выделить роль и значение каждого класса капиталистического общества, прикрытие буржуазной сущности демократических преобразований разными, якобы-социалистическими фразами о «народе», «справедливости», «праве» и т. п.
Революция 1848-го года наносит смертельный удар всем этим шумным, пестрым, крикливым формам do-марксовского социализма. Революция во всех странах показывает в действии разные классы общества. Расстрел рабочих республиканской буржуазией в июньские дни 1848 года в Париже окончательно определяет социалистическую природу одного пролетариата. Либеральная буржуазия во сто раз больше боится самостоятельности этого класса, чем какой
21


угодно реакции. Трусливый либерализм пресмыкается перед ней. Крестьянство удовлетворяется отменой остатков феодализма и переходит на сторону порядка, лишь изредка колеблясь между рабочей демократией и буржуазным либерализмом. Все учения о ке-классовом социализме и о не-классовой политике оказываются пустым вздором.
Парижская Коммуна (1871) докапчивает это развитие буржуазных преобразований; только геройству пролетариата обязана своим упрочением республика, т. е. та форма государственного устройства, в которой классовые отношения выступают в наиболее неприкрытой форме.
Во всех других европейских странах более запутанное и менее законченное развитие приводит к тому же сложившемуся буржуазному обществу. К концу первого периода (1848—1871), периода бурь и революций, домарксовский социализм умирает. Рождаются самостоятельные пролетарские партии: первый Интернационал 1 (1864— 1872) и германская социал-демократия.
П
Второй период (1872—1904) отличается от первого «мирным» характером, отсутствием революций. Запад с буржуазными революциями покончил. Восток до них еще не дорос.
Запад вступает в полосу «мирной» подготовки к эпохе будущих преобразований. Везде складываются пролетарские по своей основе социалистические партии, которые учатся использовать буржуазный парламентаризм, создавать свою ежедневную прессу, свои просветительные учреждения, свои профессиональные союзы, свои кооперативы. Учение Маркса одерживает полную победу и — идет вширь. Медленно, но неуклонно идет вперед процесс подбирания и собирания сил пролетариата, подготовки его к грядущим битвам.
Диалектика истории такова, что теоретическая победа марксизма заставляет врагов его переодеваться марксистами. Внутренно- сгнивший либерализм пробует оживить себя в виде социалистического оппортунизма. Период подготовки сил для великих битв они истолковывают в смысле отказа от этих битв. Улучшение положения рабов для борьбы против наемного рабства они разъясняют в смысле продажи рабами за пятачок своих прав на свободу. Трусливо проповедуют «социальный мир» (т. е. мир с рабовладением), отречение от классовой борьбы и т. д. Среди социалистических парламентариев, разных чиновников рабочего движения и «сочувствующей» интеллигенции у них очень много сторонников.
III
Не успели оппортунисты нахвалиться «социальным миром» и не необходимостью бурь при «демократии», как открылся новый источник величайших мировых бурь в Азии. За русской рсволю- 22


цией последовали турецкая, персидская, китайская. Мы живем теперь как раз в эпоху этих бурь и их «обратного отражения» на Европе. Каковы бы ни были судьбы великой китайской республики, на которую теперь точат зубы разные «цивилизованные» гиены, но никакие силы в мире не восстановят старого крепостничества в Азии, не сметут с лица земли героического демократизма народных масс в азиатских и полуазиатских странах.
Некоторых людей, невнимательных к условиям подготовки и развития массовой борьбы, доводили до отчаяния и до анархизма долгие отсрочки решительной борьбы против капитализма в Европе. Мы видим теперь, как близоруко и малодушно анархистское отчаяние.
Не отчаяние, а бодрость надо почерпать из факта вовлечения восьмисотмиллионной Азии в борьбу за те же европейские идеалы.
Азиатские революции показали нам ту же бесхарактерность и подлость либерализма, то же исключительное значение самостоятельности демократических масс, то же отчетливое размежевание пролетариата от всяческой буржуазии. Кто после опыта и Европы и Азии говорит о не-классовой политике и о не-классо- вом социализме, того стоит просто посадить в клетку и показывать рядом с каким-нибудь австралийским кенгуру.
За Азией стала шевелиться — только не по-азиатски —и Европа. «Мирный» период 1872—1904 годов отошел бесповоротно в вечность. Дороговизна и гнет трестов вызывают невиданное обострение экономической борьбы, сдвинувшее с места даже наиболее развращенных либерализмом английских рабочих. На наших глазах зреет политический кризис даже в самой «твердокаменной» буржуазно-юнкерской стране, Германии. Бешеные вооружения и политика империализма делают из современной Европы такой «социальный мир», который больше всего похож на бочку с порохом. А разложение всех буржуазных партий и созревание пролетариата идет неуклонно вперед.
После появления марксизма каждая из трех великих эпох всемирной истории приносила ему новые подтверждения и новые триумфы. Но еще больший триумф принесет марксизму, как учению пролетариата, грядущая историческая эпоха.
^Правда» Хя 50, 1 марта 1913 г. Подпись: В. И.
Печатается по тексту Сочинений В. И. Ленина, 4 изд., т. 13, стр. 544—547


В. И. Ленин
ЧТО ДЕЛАТЬ?
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
История русской социал-демократии явственно распадается на три периода.
Первый период обнимает около десяти лет, приблизительно 1884—1894 гг. Это был период возникновения и упрочения теории и программы социал-демократии. Число сторонников нового направления в России измерялось единицами. Социал-демократия существовала без рабочего движения, переживая, как политическая партия, процесс утробного развития.
Второй период обнимает три-четыре года, 1894—1898 гг. Социал-демократия появляется на свет божий, как общественное движение, как подъем народных масс, как политическая партия. Это — период детства и отрочества. С быстротой эпидемии распространяется повальное увлечение интеллигенции борьбой с народничеством и хождением к рабочим, повальное увлечение рабочих стачками. Движение делает громадные успехи. Большинство руководителей — совсем молодые люди, далеко не достигшие того «тридцатипятилетнего возраста», который казался г. Н. Михайловскому какой-то естественной гранью. Благодаря своей молодости, они оказываются неподготовленными к практической работе и поразительно быстро сходят со сцены. Но размах работы у них большей частью был очень широкий. Многие из них начинали революционно мыслить, как народовольцы. Почти все в ранней юности восторженно преклонялись перед героями террора. Отказ от обаятельного впечатления этой геройской традиции стоил борьбы, сопровождался разрывом с людьми, которые во что бы то ни стало хотели остаться верными «Народной воле»2 и которых молодые социал-демократы высоко уважали. Борьба заставляла учиться, читать нелегальные произведения всяких направлений, заниматься усиленно вопросами легального народничества. Воспитанные на этой борьбе социал-демократы шли в рабочее движение, «ни на минуту» не забывая ни о теории марксизма, озарившей их ярким
24


светом, ни о задаче низвержения самодержавия. Образование партии весной 1898 года было самым рельефным и в то же время последним делом социал-демократов этой полосы.
Третий период подготовляется, как мы видели, в 1897 году и окончательно выступает на смену второго периода в 1898 году (1898—?). Это—период разброда, распадения, шатания. В отрочестве бывает так, что голос у человека ломается. Вот и у русской социал-демократии этого периода стал ломаться голос, стал звучать фальшью,— с одной стороны, в произведениях гг. Струве и Прокоповича, Булгакова и Бердяева, с другой стороны — у В. И—на и Р. М., у Б. Кричевского и Мартынова. Но брели розно и шли назад только руководители: само движение продолжало расти и делать громадные шаги вперед. Пролетарская борьба захватывала новые слои рабочих и распространялась по всей России, влияя в то же время косвенно и на оживление демократического духа в студенчестве и в других слоях населения. Сознательность же руководителей спасовала перед широтой и силой стихийного подъема; среди социал-демократов преобладала уже другая полоса — полоса деятелей, воспитавшихся почти только на одной «легальной» марксистской литературе, а ее было тем более недостаточно, чем большей сознательности требовала от них стихийность массы. Руководители не только оказывались позади и в теоретическом отношении («свобода критики») и в практическом («кустарничество»), но пытались защищать свою отсталость всякими выспренними доводами. Социал-демократизм принижался до тред-юнионизма и брентанистами 3 легальной и хвостистами нелегальной литературы. Программа «Credo» * начинала осуществляться, особенно когда «кустарничество» социал-демократов вызвало оживление революционных не социал-демократических направлений.
И вот, если читатель упрекнет меня за то, что я чересчур подробно занимался каким-то «Раб. Делом» \ я отвечу на это: «Р. Дело» приобрело «историческое» значение потому, что всего рельефнее отразило в себе «дух» этого третьего периода **. Не последовательный Р. М., а именно флюгерствующие Кричевские и Мартыновы могли настоящим образом выразить разброд и шатания, готовность идти на уступки и перед «критикой», и перед «экономизмом», и перед терроризмом. Не величественное пренебрежение к практике со стороны какого-нибудь поклонника «абсолюта» характерно для этого периода, а именно соединение мелкого практицизма с полнейшей теоретической беззаботностью. Не столько прямым отрицанием «великих слов» занимались герои этого периода, сколько их опошлением: научный социализм перестал быть целостной * Символ веры, изложение миросозерцания. Ред.
** Я мог бы также ответить немецкой пословицей: Den Sack schlagt man, den Esel meint man, или по-русски: кошку бьют, невестке наветки дают. Не одно «Раб. Дело», а широкая масса практиков и теоретиков увлекалась модной «критикой», путалась в вопросе о стихийности, сбивалась с социал-демократического на тред- юнионистское понимание наших политических и организационных задач.
25


революционной теорией, а превращался в мешанину, к которой «свободно» добавляли жидкости из всякого нового немецкого учебника; лозунг «классовая борьба» не толкал вперед к все более широкой, все более энергичной деятельности, а служил средством успокоения, так как ведь «экономическая борьба неразрывно связана с политической»; идея партии не служила призывом к созданию боевой организации революционеров, а оправдывала какую-то «революционную канцелярщину» и ребяческую игру в «демократические» формы.
Когда кончается третий и начинается четвертый период (во всяком случае предвещаемый уже многими признаками),— мы не знаем. Из области истории мы переходим здесь в область настоящего, отчасти будущего. Но мы твердо верим, что четвертый период поведет к упрочению воинствующего марксизма, что из кризиса русская социал-демократия выйдет окрепшей и возмужавшей, что «на смену» арьергарда оппортунистов выступит действительный передовой отряд самого революционного класса.
В смысле призыва к такой «смене» и сводя вместе все изложенное выше, мы можем на вопрос: что делать? дать краткий ответ:
Ликвидировать третий период.
Написано осенью 1901—в феврале 1902 с, Напечатано в марте 1902 г. в Штутгарте отдельной книгой
Печатается по тексту Сочинений В. И. Ленина, 5 изд.^ т. 6, стр. ISO—183


В. И. Ленин
ИЗ ПРОШЛОГО РАБОЧЕЙ ПЕЧАТИ В РОССИИ
История рабочей печати в России неразрывно связана с историей демократического и социалистического движения. Поэтому, только зная главные этапы освободительного движения, можно действительно добиться понимания того, почему подготовка и возникновение рабочей печати шли таким, а не другим каким-либо путем.
Освободительное движение в России прошло три главные этапа, соответственно трем главным классам русского общества, налагавшим свою печать на движение: 1) период дворянский, примерно с 1825 по 1861 год; 2) разночинский или буржуазно-демократический, приблизительно с 1861 по 1895 год; 3) пролетарский, с 1895 по настоящее время.
Самыми выдающимися деятелями дворянского периода были декабристы и Герцен. В ту пору, при крепостном праве, о выделении рабочего класса из общей массы крепостного, бесправного, «низшего», «черного» сословия не могло быть и речи. Предшественницей рабочей (пролетарски-демократической или социал-демократической) печати была тогда общедемократическая бесцензурная печать с «Колоколом»5 Герцена во главе ее.
Как декабристы разбудили Герцена, так Герцен и его «Колокол» помогли пробуждению разночинцев, образованных представителей либеральной и демократической буржуазии, принадлежавших не к дворянству, а к чиновничеству, мещанству, купечеству, крестьянству. Предшественником полного вытеснения дворян разночинцами в нашем освободительном движении был еще при крепостном праве В. Г. Белинский. Его знаменитое «Письмо к Гоголю» 6, подводившее итог литературной деятельности Бел1^нского, было одним из лучших произведений бесцензурной демократической печати, сохранивших громадное, живое значение и по сию пору.
Падение крепостного права вызвало появление разночинца, как главного, массового деятеля и освободительного движения вообще и демократической, бесцензурной печати в частности. Господствующим направлением, соответствующим точке зрения разночинца, стало народничество. Оно никогда не могло, как общественное течение, отмежеваться от либерализма справа и от анархизма слева. Но Чернышевский, развивший вслед за Герценом народ- нически^ взгляды, сделал громадный шаг вперед против Герцена.
27


Чернышевский был гораздо более последовательным и боевым демократом. От его сочинений веет духом классовой борьбы. Он резко проводил ту линию разоблачений измен либерализма, которая доныне ненавистна кадетам и ликвидаторам. Он был замечательно глубоким критиком капитализма несмотря на свой утопический социализм.
Эпоха 60-х и 70-х годов знает целый ряд начавших уже идти в «массы» бесцензурных произведений печати боевого демократического и утопически-социалистического содержания. А среди деятелей той эпохи виднейшее место занимают рабочие Петр Алексеев 7, Степан Халтурин 8 и др. Но в общем потоке народничества пролетарски-демократическая струя не могла выделиться. Выделение ее стало возможно лишь после того, как идейно определилось направление русского марксизма (группа «Освобождение труда», 1883 г.) и началось непрерывное рабочее движение в связи с социал-демократией (петербургские стачки 1895—1896 годов).
Но прежде чем переходить к этой эпохе, с которой собственно начинается рабочая печать в России, приведем данные, наглядно показывающие классовое различие между движениями трех намеченных исторических периодов. Это — данные о распределении по сословиям и по занятиям (по классам) лиц, привлеченных за государственные (политические) преступления *. На 100 таковых лиц было:
дворян
мещан и крестьян
крестьян
рабочих
интеллигентов
В 1827—1846 гг.
76
23
?
?
?
» 1884—1890 »
30,6
46,6
7,1
15,1
73,2
» 1901—1903 »
10,7
80,9
9,0
46,1
36,7
» 1905—1908 >
9,1
87,7
24,2
47,4
28,4
В период дворянский, крепостной (1827—1846) дворяне, составлявшие ничтожное меньшинство населения, дают громадное большинство (76%) «политических». В период народнический, разночинский (1884—1890 гг.; о 60-х и 70-х годах, к сожалению, нет подобных данных) дворяне отходят на второй план, но все же дают еще громадный процент (30,6%). Интеллигенция дает подавляющее большинство (73,2%) участников демократического движения.
Период 1901—1903 гг., как раз период первой политической марксистской газеты, старой «Искры» 9, дает уже преобладание рабочих (46,1%) над интеллигенцией (36,7%) при полной демократизации движения (10,7% дворян и 80,9% «непривилегированных»).
Забегая вперед, отметим, что период первого массового движения (1905—1908) показывает изменение лишь в виде вытеснения интеллигенции (28,4% против 36,7%) крестьянством (24,2% против 9,0%).
Основателем социал-демократии в России является группа «Освобождение труда», возникшая за границей в 1883 году. Литературные произведения этой группы, печатавшиеся без цензуры * См. Сочинения, 4 изд., том 19, стр. 294—296. Рсд.
28


за границей, стали впервые излагать систематически и со всеми практическими выводами идеи марксизма, которые, как показал опыт всего мира, одни только выражают правильно сущность рабочего движения и его задачи. За 12 лет, с 1883 по 1895 г., едва ли не единственной попыткой создать с.-д. рабочую печать в России было издание в Петербурге в 1885 году с.-д. газеты «Рабочий» 10, конечно, без цензуры, но этой газеты вышло только 2 номера. Отсутствие массового рабочего движения не давало возможности широко развиться рабочей печати.
G 1895—1896 года, со времени знаменитых петербургских стачек, начинается массовое рабочее движение с участием социал-демократии. Именно это время есть в собственном смысле слова время появления рабочей печати в России. Главными произведениями рабочей печати были тогда бесцензурные листки, большей частью не печатные, а гектографированные и посвященные «экономической» (а также и неэкономической) агитации, т. е. изложению нужд и требований рабочих разных фабрик и отраслей промышленности. Разумеется, без самого активного участия передовых рабочих в составлении и распространении такой литературы она существовать бы не могла. Из петербургских рабочих, действовавших в то время, можно назвать Василия Андреевича Шелгунова п, который впоследствии ослеп и лишен был возможности действовать с прежней активностью, и Ивана Васильевича Бабушкина 12, горячего «искровца» (1900—1903) и «большевика» (1903—1905), который был расстрелян за участие в восстании в Сибири в конце 1905 или в начале 1906 года.
Листки издавались с.-д. группами, кружками и организациями, которые с конца 1895-го года стали принимать большею частью название «Союзов борьбы за освобождение рабочего класса». В 1898-м году съезд представителей местных с.-д. организаций и основал «Российскую социал-демократическую рабочую партию».
Вслед за листками начали появляться бесцензурные рабочие газеты,— напр., в С.-Петербурге в 1897 г. «СПБ. Рабочий Листок» 13 и там же «Рабочая Мысль», перенесенная вскоре за границу. Местные с.-д. газеты существуют с этого времени почти непрерывно до революции бесцензурно,— разумеется, будучи постоянно разрушаемы, но возникая снова и снова во всех концах России.
Взятые вместе рабочие листки и с.-д. газеты того времени, т. е. 20 лет тому назад, являются прямыми и непосредственными предшественниками теперешней рабочей печати: те же фабричные «обличения», та же хроника «экономической» борьбы, то же принципиальное освещение задач рабочего движения с точки зрения марксизма и последовательного демократизма,— наконец, те же два основных направления, марксистское и оппортунистическое, в рабочей печати.
Замечательный факт, далеко еще недостаточно оцененный по сю пору: как только возникло массовое рабочее движение в России (1895—1896 гг.), так немедленно появляется разделение на 29


марксистское и оппортунистическое направления,— разделение, которое меняет форму, обличие и т. д., но остается в сущности тем же самым с 1894 по 1914-ый год. Очевидно, есть глубокие социальные, классовые корни именно такого, а не иного какого-либо разделения и внутренней борьбы между социал-демократами.
Названная выше «Рабочая Мысль» представляла тогдашнее оппортунистическое направление, так наз. «экономизм». В спорах местных деятелей рабочего движения это направление обрисовалось уже в 1894—1895 годах. А за границей, где пробуждение русских рабочих привело к громадному расцвету с.-д. литературы уже с 1896-го года, появление и сплочение «экономистов» кончилось расколом весной 1900-го года (т. е. еще до возникновения «Искры», первый номер которой вышел в самом конце 1900 года).
История рабочей печати за двадцатилетие 1894—1914 гг. есть история двух направлений в русском марксизме и русской (вернее: российской) социал-демократии. Чтобы понять историю рабочей печати в России, надо знать не только и даже не столько названия разных органов печати, названия, ничего не говорящие современному читателю и только сбивающие его с толку, а содержание. характер, идейную линию разных частей социал-демократии.
Главными органами «экономистов» были «Рабочая Мысль» (1897— 1900) и «Рабочее Дело» (1898—1901). Во главе «Р. Дела» стояли Б. Кричевский, впоследствии перешедший к синдикалистам, А. Мартынов, видный меньшевик и теперь ликвидатор, и Акимов, ныне «независимый c.-д.», во всем существенном согласный с ликвидаторами.
Против экономистов боролись сначала только Плеханов и вся группа «Освобождение труда» (журнал «Работник» 14 и т. д.), потом «Искра» (с 1900 г. по август 1903 г., до II съезда РСДРП). В чем же состояла сущность «экономизма»?
«Экономисты» на словах защищали особенно энергично массовый характер рабочего движения и самодеятельность рабочих, настаивая па первостепенном значении «экономической» агитации и на умеренности или постепенности в переходе к политической агитации. Как видит читатель, это— все те же излюбленные словечки, которыми щеголяют и ликвидаторы. На деле же «экономисты» проводили либеральную рабочую политику, суть которой один из тогдашних вождей «экономизма», г. С. Н. Прокопович, выразил кратко: «рабочим — экономическая, либералам — политическая борьба». На деле «экономисты», больше всего шумевшие о рабочей самодеятельности и о массовом движении, были оппортунистическим, мещански-интеллигентским крылом в рабочем движении.
Подавляющее большинство сознательных рабочих, которые уже в 1901—1903 гг. давали на 100 привлеченных за государственные преступления 46 человек против 37 интеллигентов, встало на сторону старой «Искры» против оппортунизма. Трехлетняя (1901— 1903) деятельность «Искры» выработала и программу с.-д. партии, и основы ее тактики, и формы соединения экономической и поли30


тической борьбы рабочих на основе последовательного марксизма. Вокруг «Искры» и под ее идейным руководством рабочая печать выросла за предреволюционные годы в громадных размерах. Количество бесцензурных листков и неразрешенных типографий было чрезвычайно велико и быстро росло во всех концах России.
Полная победа «Искры» над «экономизмом», пролетарски-по- следовательной тактики над оппортунистически-интеллигентской в 1903-м году, привела к новому усиленному притоку «попутчиков» социал-демократии в ее ряды, и оппортунизм воскрес на почве искровства, как его часть, под видом «меньшевизма».
Меньшевизм образовался на II съезде РСДРП (август 1903 г.) из меньшинства «искровцев» (отсюда и название меньшевизм) и из всех оппортунистических противников «Искры». «Меньшевики» повернули назад к «экономизму», конечно, в несколько обновленной форме; все «экономисты», оставшиеся в движении, наполнили, с А. Мартыновым во главе, ряды «меньшевиков».
Главным органом «меньшевизма» стала новая «Искра», с ноября 1903-го года выходившая под измененной редакцией: «между старой и новой «Искрой» лежит пропасть» — заявил откровенно тогдашний горячий меньшевик Троцкий. Главными органами «большевиков», которые защищали тактику последовательного марксизма, верную старой «Искре», были «Вперед» 16 и «Пролетарий» 16 (1905 г.).
Проверкой обоих главных направлений в социал-демократии и в рабочей печати, меньшевистского и большевистского, с точки зрения действительной связи с массами и выражения тактики пролетарских масс были годы революции, 1905—1907 гг. Открытая с.-д. печать не могла бы возникнуть сразу осенью пятого года, если бы деятельность передовых рабочих, тесно связанная с массами, не подготовила почвы для такой печати. И если открытая с.-д. печать и 5-го, и 6-го, и 7-го годов была печатью двух направлений и двух фракций, то это в свою очередь не может быть объяснено иначе, как различием мелкобуржуазной и пролетарской линии в рабочем движении той эпохи.
Открытая рабочая печать появлялась во все три периода подъема и сравнительной «свободы»: и осенью 1905-го года («Новая Жизнь» 17 большевиков, «Начало» 18 меньшевиков — мы называем только главные органы среди многочисленных других), и весной 1906-го года («Волна» 19, «Эхо» 20 и т. д. у большевиков, «Народная Дума» 21 и др. у меньшевиков), и весной 1907-го года.
Сущность меньшевистской тактики этой эпохи сам Л. Мартов недавно выразил словами: «меньшевизм не видел для пролетариата иной возможности плодотворного участия в данном кризисе, кроме содействия буржуазно-либеральной демократии в ее попытках оттеснить от государственной власти реакционную часть имущих классов,— содействия, которое, однако, пролетариат должен осуществлять, сохраняя полную политическую самостоятельность» («Среди книг» Рубакина, т. 11, с. 772). Вот эта тактика «содействия» либералам и означала на деле зависимость рабочих от них, была 31


на деле либеральной рабочей политикой. Наоборот, тактика большевизма обеспечивала самостоятельность пролетариата в буржуазном кризисе, борьбой за доведение его до конца, разоблачением измен либерализма, просвещением и сплочением мелкой буржуазии (особенно деревенской) в противовес этим изменам.
Известно—и сами меньшевики вплоть до теперешних ликвидаторов, Кольцова, Левицкого и др. многократно признали это,— что в эти годы (1905—1907) рабочие массы шли с большевиками. Большевизм выразил пролетарскую сущность движения, меньшевизм — его оппортунистическое, мещански-интеллигентское крыло.
Мы не можем здесь характеризовать подробнее содержание и значение тактики обоих направлений рабочей печати. Мы должны ограничиться тем, чтобы точно установить основные факты, определить главные линии исторического развития.
Рабочая печать в России имеет за собой почти вековую историю — сначала подготовительную, т. е. историю не рабочего, не пролетарского, а «общедемократического», т. е. буржуазно-демократического освободительного движения,— а затем свою собственную, двадцатилетнюю историю пролетарского движения, пролетарской демократии или социал-демократии.
Нигде в мире пролетарское движение не рождалось и не могло родиться «сразу», в чистом классовом виде, явиться на свет готовым, как Минерва из головы Юпитера. Лишь долгой борьбой и тяжелым трудом самих передовых рабочих, всех сознательных рабочих давалось выделение и упрочение пролетарского классового движения из всяческих мелкобуржуазных примесей, ограничений, узостей, извращений. Рабочий класс живет бок о бок с мелкой буржуазией, которая разоряясь дает все новых и новых пришельцев в ряды пролетариата. А Россия — наиболее мелкобуржуазная, наиболее мещанская из капиталистических стран, переживающая только теперь ту эпоху буржуазных революций, которая, напр., в Англии знаменует XVII век, а во Франции XVIII и первую половину XIX века.
Сознательный рабочий, берясь теперь за родное, кровное, свое дело ведения рабочей печати, ее постановки, укрепления, развития, не забудет о двадцатилетней истории марксизма и с.-д. печати в России.
Плохую услугу оказывают рабочему движению те слабонервные интеллигентские друзья его, которые отмахиваются от внутренней борьбы среди с.-д. и наполняют воздух возгласами и призывами отмахнуться от нее. Добрые, но пустые это люди и пустые их возгласы.
Только изучая историю борьбы марксизма с оппортунизмом, только знакомясь основательно и подробно с выделением самостоятельной пролетарской демократии из мелкобуржуазной мешанины, передовые рабочие окончательно укрепят свое сознание и свою рабочую печать.
^Рабочий» № /, 22 апреля 1914 г. Г Печатается по тексту
Сочинений В. И. Ленина, 4 изд.,
т. 20, стр. 223—23 0


I
Развитие капитализма в России. Положение рабочего класса


В. И. Ленин
«КРЕСТЬЯНСКАЯ РЕФОРМА»
И ПРОЛЕТАРСКИ-КРЕСТЬЯНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
Юбилей, которого так опасалась монархия господ Романовых и по поводу которого так прекраснодушно умилялись российские либералы, отпразднован. Царское правительство отпраздновало его тем, что усиленно сбывало «в народ» черносотенные юбилейные брошюры «Национального клуба», усиленно арестовывало всех «подозрительных», запрещало собрания, в которых можно было ожидать речей хоть сколько-нибудь похожих на демократические, штрафовало и душило газеты, преследовало «крамольные» кинематографы.
Либералы отпраздновали юбилей тем, что пролили паки и паки слезу о необходимости «второго 19-го февраля» («Вестник Европы»”), выразили свои верноподданнические чувства (царский портрет на первом месте в «Речи» 23), поговорили о своем гражданском унынии, о непрочности отечественной «конституции», о «гибельной ломке» «исконных земельных начал» столыпинской аграрной политикой и т. д., и т. п.
Николай II в рескрипте Столыпину заявил, что как раз завершением «великой реформы» 19 февраля 1861 года является столыпинская аграрная политика, т. е. отдача крестьянской земли на поток и разграбление кучке мироедов, кулаков, зажиточных мужиков и отдача деревни под начало крепостникам-помещикам.
И надо признаться, что Николай Кровавый, первый помещик России, ближе к исторической истине, чем наши прекраснодушные либералы. Первый помещик и главный крепостник понял — вернее: усвоил себе из поучений Совета объединенного дворянства — ту истину классовой борьбы, что «реформы», проводимые крепостниками, не могут не быть крепостническими по всему своему облику, не могут не сопровождаться режимом всяческого насилия. Наши кадеты, и наши либералы вообще, боятся революционного движения масс, которое одно только способно стереть с лица земли крепостников-помещиков и их всевластие в русском государстве;
35


и эта боязнь мешает им понять ту истину, что, пока крепостники не свергнуты, никакие реформы — и особенно аграрные реформы — невозможны иначе, как в крепостническом виде, крепостнического характера и способа проведения. Бояться революции, мечтать о реформе и хныкать о том, что «реформы» на деле проводятся крепостниками по-крепостнически, есть верх низости и скудоумия. Гораздо больше прав и гораздо лучше обучает русский народ уму- разуму Николай II, наглядно «дающий» на выбор: крепостнические «реформы» или свергающая крепостников народная революция.
19-ое февраля 1861-го года было крепостнической реформой, которую наши либералы могут подкрашивать и изображать «мирной» реформой только потому, что революционное движение в России было тогда слабо до ничтожества, а революционного класса среди угнетенных масс вовсе еще не было. Указ 9 ноября 1906 г. и закон 14 июня 1910 года 24 суть крепостнические реформы такого же буржуазного,— как и реформа 61-го года,— содержания, но либералы не могут представить ее «мирной» реформой, не могут так легко начать подкрашивать ее (хотя они и начинают уже, напр., в «Русской Мысли» 26 это делать), ибо можно забыть одиночек революционеров 1861-го года, но нельзя забыть революции 1905 года. В 1905-ом году родился на Руси революционный класс — пролетариат, который сумел поднять и крестьянскую массу на революционное движение. А когда революционный класс родился в какой-либо стране, он не может быть подавлен никакими преследованиями, он может погибнуть лишь с гибелью всей страны, он может умереть лишь победивши.
Припомним основные черты крестьянской реформы 61-го года. Пресловутое «освобождение» было бессовестнейшим грабежом крестьян, было рядом насилий и сплошным надругательством над ними. По случаю «освобождения», от крестьянской земли отрезали в черноземных губерниях свыше Ч* части. В некоторых губерниях отрезали, отняли у крестьян до V, и даже до 2/5 крестьянской земли. По случаю «освобождения», крестьянские земли отмежевывали от помещичьих так, что крестьяне переселялись на «песочек», а помещичьи земли клинком вгонялись в крестьянские, чтобы легче было благородным дворянам кабалить крестьян и сдавать им землю за ростовщические цены. По случаю «освобождения», крестьян заставили «выкупать» их собственные земли, причем содрали вдвое и втрое выше действительной цены на землю. Вся вообще «эпоха реформ» 60-х годов оставила крестьянина нищим, забитым, темным, подчиненным помещикам-крепостникам и в суде, и в управлении, и в школе, и в земстве.
«Великая реформа» была крепостнической реформой и не могла быть иной, ибо ее проводили крепостники. Какая же сила заставила их взяться за реформу? Сила экономического развития, втя36


гивавшего Россию на путь капитализма. Помещики-крепостники не могли помешать росту товарного обмена России с Европой, не могли удержать старых, рушившихся форм хозяйства. Крымская война показала гнилость и бессилие крепостной России. Крестьянские «бунты», возрастая с каждым десятилетием перед освобождением, заставили первого помещика, Александра II, признать, что лучше освободить сверху, чем ждать, пока свергнут снизу.
«Крестьянская реформа» была проводимой крепостниками буржуазной реформой. Это был шаг по пути превращения России в буржуазную монархию. Содержание крестьянской реформы было буржуазное, и это содержание выступало наружу тем сильнее, чем меньше урезывались крестьянские земли, чем полнее отделялись они от помещичьих, чем ниже был размер дани крепостникам (т. е. «выкупа»), чем свободнее от влияния и от давления крепостников устраивались крестьяне той или иной местности. Поскольку крестьянин вырывался из-под власти крепостника, постольку он становился под власть денег, попадал в условия товарного производства, оказывался в зависимости от нарождавшегося капитала. И после 61-го года развитие капитализма в России пошло с такой быстротой, что в несколько десятилетий совершались превращения, занявшие в некоторых старых странах Европы целые века.
Пресловутая борьба крепостников и либералов, столь раздутая и разукрашенная нашими либеральными и либерально-народническими историками, была борьбой внутри господствующих классов, большей частью внутри помещиков, борьбой исключительно из-за меры и формы уступок. Либералы так же, как и крепостники, стояли на почве признания собственности и власти помещиков, осуждая с негодованием всякие революционные мысли об уничтожении этой собственности, о полном свержении этой власти.
Эти революционные мысли не могли не бродить в головах крепостных крестьян. И если века рабства настолько забили и притупили крестьянские массы, что они были неспособны во время реформы ни на что, кроме раздробленных, единичных восстаний, скорее даже «бунтов», не освещенных никаким политическим сознанием, то были и тогда уже в России революционеры, стоявшие на стороне крестьянства и понимавшие всю узость, все убожество пресловутой «крестьянской реформы», весь ее крепостнический характер. Во главе этих, крайне немногочисленных тогда, революционеров стоял Н. Г. Чернышевский.
19-ое февраля 1861 года знаменует собой начало новой, буржуазной, России, выраставшей из крепостнической эпохи. Либералы 1860-х годов и Чернышевский суть представители двух исторических тенденций, двух исторических сил, которые с тех пор и вплоть до нашего времени определяют исход борьбы за новую Россию. Вот почему в день пятидесятилетия 19-го февраля сознательный пролетариат должен отдать себе возможно более ясный отчет в том, какова была сущность обеих тенденций и каково их взаимоотношение.
37


Либералы хотели «освободить» Россию «сверху», не разрушая ни монархии царя, ни землевладения и власти помещиков, побуждая их только к «уступкам» духу времени. Либералы были и остаются идеологами буржуазии, которая не может мириться с крепостничеством, но которая боится революции, боится движения масс, способного свергнуть монархию и уничтожить власть помещиков. Либералы ограничиваются поэтому «борьбой за реформы», «борьбой за права», т. е. дележом власти между крепостниками и буржуазией. Никаких иных «реформ», кроме проводимых крепостниками, никаких иных «прав», кроме ограниченных произволом крепостников, не может получиться при таком соотношении сил.
Чернышевский был социалистом-утопистом, который мечтал о переходе к социализму через старую, полуфеодальную, крестьянскую общину, который не видел и не мог в 60-х годах прошлого века видеть, что только развитие капитализма и пролетариата способно создать материальные условия и общественную силу для осуществления социализма. Но Чернышевский был не только социалистом-утопистом. Он был также революционным демократом, он умел влиять на все политические события его эпохи в революционном духе, проводя — через препоны и рогатки цензуры — идею крестьянской революции, идею борьбы масс за свержение всех старых властей. «Крестьянскую реформу» 61-го года, которую либералы сначала подкрашивали, а потом даже прославляли, он назвал мерзостью, ибо он ясно видел ее крепостнический характер, ясно видел, что крестьян обдирают гг. либеральные освободители, как липку. Либералов 60-х годов Чернышевский назвал «болтунами, хвастунами и дурачьем» 26, ибо он ясно видел их боязнь перед революцией, их бесхарактерность и холопство перед власть имущими.
Эти две исторические тенденции развивались в течение полувека, прошедшего после 19-го февраля, и расходились все яснее, определеннее и решительнее. Росли силы либерально-монархической буржуазии, проповедовавшей удовлетворение «культурной» работой и чуравшейся революционного подполья. Росли силы демократии и социализма — сначала смешанных воедино в утопической идеологии и в интеллигентской борьбе народовольцев и революционных народников, а с 90-х годов прошлого века начавших расходиться по мере перехода от революционной борьбы террористов и одиночек-пропагандистов к борьбе самих революционных классов.
Десятилетие перед революцией, с 1895-го по 1904-й год, показывает нам уже открытые выступления и неуклонный рост пролетарской массы, рост стачечной борьбы, рост социал-демократической рабочей агитации, организации, партии. За социалистическим авангардом пролетариата начинало выступать на массовую борьбу, особенное 1902 года, и революционно-демократическое крестьянство.
В революции 1905-го года те две тенденции, которые в 61-м году только наметились в жизни, только-только обрисовались в ли38


тературе, развились, выросли, нашли себе выражение в движении масс, в борьбе партий на самых различных поприщах, в печати, на митингах, в союзах, в стачках, в восстании, в Государственных думах.
Либерально-монархическая буржуазия создала партии кадетов 27 и октябристов 28, сначала уживавшиеся в одном земско-либеральном движении (до лета 1905-го года), потом определившиеся, как отдельные партии, которые сильно конкурировали (и конкурируют) друг с другом, выдвигая вперед одна преимущественно либеральное, другая преимущественно монархическое свое «лицо», но которые сходились всегда в самом существенном, в порицании революционеров, в надругательствах над декабрьским восстанием, в преклонении перед «конституционным» фиговым листком абсолютизма, как перед знаменем. Обе партии стояли и стоят на «строгоконституционной» почве, т. е. ограничиваются теми рамками деятельности, которые могла создать черная сотня царя и крепостников, не отдавая своей власти, не выпуская из рук своего самодержавия, не жертвуя ни копейкой из своих «веками освященных» рабовладельческих доходов, ни малейшей привилегией из своих «благоприобретенных» прав.
Тенденции демократическая и социалистическая отделились от либеральной и размежевались друг от друга. Пролетариат организовался и выступал отдельно от крестьянства, сплотившись вокруг своей рабочей с.-д. партии. Крестьянство было организовано в революции несравненно слабее, его выступления были во много и много раз раздробленнее, слабее, его сознательность стояла на гораздо более низкой ступени, и монархические (а также неразрывно связанные с ними конституционные) иллюзии нередко парализовали его энергию, ставили его в зависимость от либералов, а иногда от черносотенцев, порождали пустую мечтательность о «божьей земле» вместо натиска на дворян-землевладельцев с целью полного уничтожения этого класса. Но все же, в общем и целом, крестьянство, как масса, боролось именно с помещиками, выступало революционно, и во всех Думах — даже в третьей, с ее изуродованным в пользу крепостников представительством — оно создало трудовые группы, представлявшие, несмотря на их частые колебания, настоящую демократию. Кадеты и трудовики 1905— 1907 годов выразили в массовом движении и политически оформили позицию и тенденции буржуазии, с одной стороны, либерально-монархической, а с другой стороны, революционно-демократической.
1861-ый год породил 1905-ый. Крепостнический характер первой «великой» буржуазной реформы затруднил развитие, обрек крестьян на тысячи худших и горших мучений, но не изменил направление развития, не предотвратил буржуазной революции 1905-го года. Реформа 61-го года отсрочила развязку, открыв известный клапан, дав некоторый прирост капитализму, но она не устранила неизбежной развязки, которая к 1905-му году разыгралась на поприще несравненно более широком, в натиске масс на самодержавие 39


царя и крепостников-помещиков. Реформа, проведенная крепостниками в эпоху полной неразвитости угнетенных масс, породила революцию к тому времени, когда созрели революционные элементы в этих массах.
Третья Дума и столыпинская аграрная политика есть вторая буржуазная реформа, проводимая крепостниками. Если 19-ое февраля 61-го года было первым шагом по пути превращения чисто крепостнического самодержавия в буржуазную монархию, то эпоха 1908—1910 годов показывает нам второй и более серьезный шаг по тому же пути. Прошло почти 41/, года со времени издания указа 9-го ноября 1906 года, прошло свыше З1/, лете 3-го июня 1907 года 2а, и теперь уже не только кадетская, но в значительной степени и октябристская буржуазия убеждается в «неудаче» 3-ьеиюнь- ской «конституции» и 3-ьеиюньской аграрной политики. «Наи- правейший из кадетов»— как справедливо назван был недавно полуоктябрист г. Маклаков — имел полное право сказать 25 февраля в Гос. думе от имени и кадетов и октябристов, что «недовольны в настоящее время те центральные элементы страны, которые более всего хотят прочного мира, которые боятся новой вспышки революционной волны». Общий лозунг один: «все говорят,— продолжал г. Маклаков,— что если мы будем идти дальше по тому пути, по которому нас ведут, то нас приведут ко второй революции».
Общий лозунг кадетско-октябристской буржуазии весной 1911 года подтверждает правильность той оценки положения вещей, которую дала наша партия в резолюции декабрьской конференции 1908 года. «Основные факторы экономической и политической жизни,— гласит эта резолюция,— вызвавшие революцию 1905 года, продолжают действовать, и новый революционный кризис назревает при таком экономическом и политическом положении неизбежно».
Недавно наемный писака черносотенного царского правительства Меньшиков объявил в «Новом Времени» 30, что реформа 19-го февраля «жалко провалилась», ибо «61-й год не сумел предупредить девятьсот пятого». Теперь наемные адвокаты и парламентарии либеральной буржуазии объявляют о провале «реформ» 9. XI. 1906 г. и 3.VI.1907 г., ибо эти «реформы» ведут ко второй революции.
Оба заявления, как и вся история либерального и революционного движения в 1861—1905 годах, дают интереснейший материал для выяснения важнейшего вопроса об отношении реформы к революции, о роли реформистов и революционеров в общественной борьбе.
Противники революции, кто с ненавистью и скрежетом зубовным, кто с горестью и унынием, признают «реформы» 61-го и 1907— 1910 годов неудачными, потому что они не предупреждают революции. Социал-демократия, представительница единственного до конца революционного класса наших дней, отвечает на это признание: революционеры играли величайшую историческую роль в общест40


венной борьбе и во всех социальных кризисах даже тогда, когда эти кризисы непосредственно вели только к половинчатым реформам. Революционеры — вожди тех общественных сил, которые творят все преобразования; реформы — побочный продукт революционной борьбы.
Революционеры 61-го года остались одиночками и потерпели, по-видимому, полное поражение. На деле именно они были великими деятелями той эпохи, и, чем дальше мы отходим от нее, тем яснее нам их величие, тем очевиднее мизерность, убожество тогдашних либеральных реформистов.
Революционный класс 1905—1907 годов, социалистический пролетариат потерпел, по-видимому, полное поражение. И либеральные монархисты, и ликвидаторы из числа тоже-марксистов прокричали все уши о том, как он зашел будто бы «слишком далеко», дошел до «эксцессов», как он поддался увлечению «стихийной классовой борьбы», как он дал обольстить себя губительной идее «гегемонии пролетариата» и т. д., и т. п. На деле «вина» пролетариата была только в том, что он недостаточно далеко зашел, но эта «вина» оправдывается тогдашним состоянием его сил и искупается неустанной революционно-социал-демократической работой во времена и злейшей реакции, непреклонной борьбой со всеми проявлениями реформизма и оппортунизма. На деле все, что отвоевано у врагов, все, что прочно в завоеваниях, отвоевано и держится только в той мере, в какой сильна и жива революционная борьба на всех поприщах пролетарской работы. На деле только пролетариат отстаивал до конца последовательный демократизм, разоблачая всю шаткость либерализма, вырывая из-под его влияния крестьянство, поднимаясь с геройской смелостью на вооруженное восстание.
Никто не в силах предсказать, насколько осуществятся действительно демократические преобразования России в эпоху ее буржуазных революций, но не подлежит ни тени сомнения, что только революционная борьба пролетариата определит степень и успех преобразований. Между крепостническими «реформами» в буржуазном духе и демократической революцией, руководимой пролетариатом, могут быть только бессильные, бесхарактерные, безыдейные колебания либерализма и оппортунистического реформизма.
Бросая общий взгляд на историю последнего полувека в России, на 1861-ый и 1905-ый годы, мы можем только с еще большим убеждением повторить слова нашей партийной резолюции: «целью нашей борьбы является по-прежнему свержение царизма, завоевание политической власти пролетариатом, опирающимся на революционные слои крестьянства и совершающим буржуазно-демократический переворот путем созыва всенародного учредительного собрания и создания демократической республики».
^Социал-Демократ» № 21—22, 19 марта (1 апреля) 1911 г.
Печатается по тексту Сочинений В. И. Ленина, 4 изд., т. 17. стр, 93—101


В. И. Ленин
РАЗВИТИЕ КАПИТАЛИЗМА В РОССИИ
ГЛАВА VII
РАЗВИТИЕ КРУПНОЙ МАШИННОЙ ИНДУСТРИИ
XII. ТРИ СТАДИИ РАЗВИТИЯ КАПИТАЛИЗМА В РУССКОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ
Подведем теперь итоги тем основным выводам, к которым приводят данные о развитии капитализма в нашей промышленности *.
Главных стадий этого развития три: мелкое товарное производство (мелкие, преимущественно крестьянские промыслы) — капиталистическая мануфактура — фабрика (крупная машинная индустрия). Факты совершенно опровергают распространенное у нас воззрение об оторванности «фабрично-заводской» и «кустарной» промышленности. Напротив, разделение их — чисто искусственно. Связь и преемственность указанных нами форм промышленности — самая непосредственная и самая тесная. Факты совершенно ясно показывают, что основная тенденция мелкого товарного производства состоит в развитии капитализма, в частности — в образовании мануфактуры, а мануфактура на наших глазах с громадной быстротой перерастает в крупную машинную индустрию. Может быть, одним из наиболее рельефных проявлений тесной и непосредственной связи между последовательными формами промышленности служит тот факт, что целый ряд крупных и крупнейших фабрикантов сами были мелкими из мелких промышленников и прошли через все ступени от «народного производства» до «капитализма». Савва Морозов был крепостным крестьянином (откупился в 1820 г.), пастухом, извозчиком, ткачом-рабочим, ткачом-кустарем, который пешком ходил в Москву продавать свой товар скупщикам, затем владельцем мелкого заведения — раздаточной конторы — фабрики. Умер он в 1862 г., когда у него и у его многочисленных сыновей было 2 большие фабрики. В 1890 г. на 4 фабриках, принадлежащих его потомкам, было занято 39 тысяч рабочих, производящих изделий на35млн. руб.**. В шел* Ограничиваясь, как было указано в предисловии, пореформенной эпохой, мы оставляем в стороне те формы промышленности, которые основывались на труде крепостного населения.
** «Пром. Влад, губ.», IV, 5—7.— «Указ.» за 1890 г.—Шишмарев'. «Краткий очерк промышленности в районе Нижегородской и Шуйско-Ивановской жел. дорог». СПБ. 1892, с. 28—32.
42


ковом производстве Владимирской губ. целый ряд крупных фабрикантов вырос из ткачей-рабочих и ткачей-кустарей*. Крупнейшие фабриканты Иваново-Вознесенска (Куваевы, Фокины, Зубковы, Кокушкины, Бобровы и мн. др.) вышли из кустарей **. Парчовые фабрики Московской губ. все были кустарными светелками ***. Фабрикант Павловского района, Завьялов, еще в 1864 г. «живо помнил то время, когда он сам был простым работником у мастера Хабарова» ***♦. Фабрикант Варыпаев был мелким кустарем ****♦; Кондратов был кустарем, пешком ходил в Павлово с кошелем своих изделий Фабрикант Асмолов был погонщиком
лошадей у коробейников, потом мелким торговцем, владельцем маленькой мастерской табачных изделий — затем фабрики с многомиллионными оборотами ♦**♦*♦♦. И т. д., и т. д. Интересно бы посмотреть, как определили бы экономисты-народники в этих и подобных случаях начало «искусственного» капитализма и конец «народного» производства?
Три основные формы промышленности, названные выше, отличаются прежде всего различным укладом техники. Мелкое товарное производство характеризуется совершенно примитивной, ручной техникой, которая оставалась неизменной чуть ли не с незапамятных времен. Промышленник остается крестьянином, перенимающим по традиции приемы обработки сырья. Мануфактура вводит разделение труда, вносящее существенное преобразование техники, превращающее крестьянина в мастерового, в «детального рабочего». Но ручное производство остается, и на его базисе прогресс способов производства неизбежно отличается большой медленностью. Разделение труда складывается стихийно, перенимается так же по традиции, как и крестьянская работа. Только крупная машинная индустрия вносит радикальную перемену, выбрасывает за борт ручное искусство, преобразует производство на новых, рациональных началах, систематически применяет к производству данные науки. До тех пор, пока капитализм не организовал в России крупной машинной индустрии, и в тех отраслях промышленности, в которых он еще не организовал ее, мы наблюдаем почти полный застой техники, мы видим употребление того же ручного станка, той же водяной или ветряной мельницы, которые применялись к производству века тому назад. Наоборот, в тех отраслях промышленности, которые подчинила себе фабрика, мы видим полный технический переворот и чрезвычайно быстрый прогресс способов машинного производства.
В связи с различным укладом техники мы видим различные стадии развития капитализма. Мелкое товарное производство и ману* «Пром. Влад, губ.», III, с. 7 и следующие.
** Шишмарев, 56—62.
*♦* «Сборник стат. свед. по Моск, губ.», т. VII, в. III. М. 1883, с. 27—28.
**♦* А. Смирнов, «Павлово и Ворсма», с. 14.
***** Лабзин, 1. с., с. 66.
****** Григорьев, 1. с., 36.
******* «Ист.-стат, обзор», т. II, с. 27.
43


фактура характеризуются преобладанием мелких заведений, из которых выделяются лишь немногие крупные. Крупная машинная индустрия окончательно вытесняет мелкие заведения. Капиталистические отношения образуются и в мелких промыслах (в виде мастерских с наемными рабочими и торгового капитала), но они развиты здесь еще слабо и не фиксируются в резкие противоположности между группами участвующих в производстве лиц. Ни крупных капиталов, ни широких слоев пролетариата здесь еще нет. В мануфактуре мы видим образование итого и другого. Пропасть между владельцем средств производства и работником достигает уже значительных размеров. Вырастают «богатые» промышленные поселения, в которых массу жителей составляют совершенно неимущие работники. Небольшое число купцов, ворочающих громадными суммами по закупке сырья и сбыту продуктов,— и масса живущих со дня на день детальных рабочих, такова общая картина мануфактуры. Но обилие мелких заведений, сохранение связи с землей, сохранение традиции в производстве и во всем строе жизни, все это создает массу посредствующих элементов между крайностями мануфактуры и задерживает развитие этих крайностей. В крупной машинной индустрии все эти задержки отпадают; крайности общественных противоположностей достигают высшего развития. Все мрачные стороны капитализма как бы концентрируются вместе: машина дает, как известно, громадный импульс к безмерному удлинению рабочего дня; в производство вовлекаются женщины и дети; образуется (и по условиям фабричного производства должна образоваться) резервная армия безработных и т. д. Однако обобществление труда, совершаемое фабрикою в громадных размерах, и преобразование чувств и понятий занимаемого ею населения (в частности, разрушение патриархальных и мелкобуржуазных традиций) вызывают реакцию: крупная машинная индустрия, в отличие от предыдущих стадий, настоятельно требует планомерного регулирования производства и общественного контроля над ним (одно из проявлений этой тенденции — фабричное законодательство)*.
Самый характер развития производства изменяется на различных стадиях капитализма. В мелких промыслах это развитие идет вслед за развитием крестьянского хозяйства; рынок крайне узок, расстояние от производителя до потребителя невелико, ничтожные размеры производства легко приспособляются к мало колеблющемуся местному спросу. Поэтому наибольшая устойчивость характеризует промышленность на этой стадии, но эта устойчивость равносильна застою техники и сохранению патриархальных общественных отношений, опутанных всяческими остатками средневековых традиций. Мануфактура работает на крупный рынок, иногда — на всю нацию, и сообразно с этим производство приобретает свойственный капитализму характер неустойчивости, которая достигает наибольшей силы * По вопросу о связи фабричного законодательства с условиями и отношениями, порождаемыми крупной машинной индустрией, см. гл. II второй части книги г. Т.-Барановского <Русская фабрика» и в особенности статью в <Нов. Слове» за июль 1897 года.
44


при фабрике. Развитие крупной машинной индустрии не может идти иначе, как скачками, периодическими сменами периодов процветания и кризисов. Разорение мелких производителей в громадной степени усиливается этим скачкообразным ростом фабрики; рабочие то притягиваются массами фабрикой в эпохи горячки, то выталкиваются. Условием существования и развития крупной машинной индустрии становится образование громадной резервной армии безработных и готовых взяться за всякую работу людей. Во II главе мы показали, из каких слоев крестьянства рекрутируется эта армия, а в последующих главах были отмечены и те главнейшие виды занятий, для которых капитал держит наготове эти резервы. «Неустойчивость* крупной машинной индустрии всегда вызывала и вызывает реакционные жалобы людей, которые продолжают смотреть на вещи глазами мелкого производителя и забывают, что только эта «неустойчивость» и заменила прежний застой быстрым преобразованием способов производства и всех общественных отношений.
Одним из проявлений этого преобразования служит отделение промышленности от земледелия, освобождение общественных отношений в промышленности от тех традиций крепостного и патриархального строя, которые тяготеют над сельским хозяйством. В мелком товарном производстве промышленник еще совершенно не вылупился из крестьянина; он остается в большинстве случаев земледельцем, и эта связь мелкой промышленности и мелкого земледелия настолько глубока, что мы наблюдаем интересный закон параллельного разложения мелких производителей в промышленности и в земледелии. Выделение мелкой буржуазии и наемных рабочих идет рука об руку в обеих областях народного хозяйства, подготовляя тем самым, на обоих полюсах разложения, разрыв промышленника с земледелием. В мануфактуре этот разрыв уже очень значителен. Образуется целый ряд промышленных центров, не занимающихся земледелием. Главным представителем промышленности становится уже не крестьянин, а купец и мануфактурист, с одной стороны, «мастеровой», с другой стороны. Промышленность и сравнительно развитые торговые сношения с остальным миром поднимают жизненный уровень населения и его культурность; на крестьянина-земледельца работник мануфактуры смотрит уже сверху вниз. Крупная машинная индустрия доканчивает это преобразование, отделяет окончательно промышленность от земледелия, создает, как мы видели, особый класс населения, совершенно чуждый старому крестьянству, отличающийся от него другим строем жизни, другим строем семейных отношений, высшим уровнем потребностей, как материальных, так и духовных *. В мелких промыслах и в мануфактуре мы видим всегда * О типе «фабричного» ср. выше, гл. VI, § II, 5, стр. 317 (Полное собр. соч., том 3, стр. 404—405.Ред).— Также «Сборник стат. свед. по Моск, губ.», т. VII, в. Ill, М. 1883, стр. 58 (фабричный — резонер, «умник»).— «Нижег. сборник», I, с. 42—43; т. IV, с. 335.— «Пром. Влад, губ.», III, 113—114 и др.— «Нов. Слово», 1897 г., октябрь, стр. 63.— Ср. также вышеупомянутые сочинения г. Жбанкова, характеризующие рабочих, уходящихна торгово-промышленные занятия в города.
45


остатки патриархальных отношений и разнообразных форм личной зависимости, которые, в общей обстановке капиталистического хозяйства, чрезвычайно ухудшают положение трудящихся, унижают и развращают их. Крупная машинная индустрия, концентрируя вместе массы рабочих, сходящихся нередко из разных концов страны, абсолютно уже не мирится с остатками патриархальности и личной зависимости, отличаясь поистине «пренебрежительным отношением к прошлому». И именно этот разрыв с устарелыми традициями был одним из существенных условий, создавших возможность и вызвавших необходимость регулирования производства и общественного контроля за ним. В частности, говоря о преобразовании фабрикой условий жизни населения, необходимо заметить, что привлечение к производству женщин и подростков * есть явление в основе своей прогрессивное. Бесспорно, что капиталистическая фабрика ставит эти разряды рабочего населения в особенно тяжелое положение, что по отношению к ним особенно необходимо сокращение и регулирование рабочего дня, обеспечение гигиенических условий работы и пр., но стремления совершенно запретить промышленную работу женщин и подростков или поддержать тот патриархальный строй жизни, который исключал такую работу, были бы реакционными и утопичными. Разрушая патриархальную замкнутость этих разрядов населения, которые прежде не выходили из узкого круга домашних, семейных отношений, привлекая их к непосредственному участию в общественном производстве, крупная машинная индустрия толкает вперед их развитие, повышает их самостоятельность, т. е. создает такие условия жизни, которые стоят несравненно выше патриархальной неподвижности докапиталистических отношений**.
* По данным «Указателя» на фабриках и заводах Европейской России было занято в 1890 г. всего 875 764 рабочих, из них 210 207 (24%) женщин, 17 793 (2%) мальчиков и 8 216 (1%) девочек.
** «Бедная женщина-ткачиха идет на фабрику за отцом и мужем, работает наряду с ними и независимо от них. Она такой же кормилец семьи, как и мужчина». «Нафабрике... женщина является совершенно самостоятельным производителем помимо своего мужа». Грамотность фабричных работниц возрастает особенно быстро («Пром. Влад, губ.», III, ИЗ, 118, 112 и др.). Вполне справедлив следующий вывод г. Харизоменова: промышленность уничтожает «хозяйственную зависимость женщины от семьи... и от хозяина... На чужой фабрике женщина сравнивается с мужчиной; это — равенство пролетария... Капитализация промышленности играет видную роль в борьбе женщины за ее самостоятельность в семье». «Промышленность создает для женщины новое и совершенно независимое от семьи и мужа положение» («Юрид. Вести.», 1883 г., № 12, стр. 582, 596). В «Сборнике стат. свед. по Моск, губ.» (т. VII, в. II, М. 1882 г., стр. 152, 138—139) исследователи сравнивают положение работницы в ручном и машинном производстве чулок. Заработок в день при ручном производстве — ок. 8 копеек, при машинном — 14—30 коп. В машинном производстве положение работницы описывается так: «...Перед нами уже девушка свободная, не стесненная никакими преградами, эмансипировавшаяся от семьи и от всего, что составляет условия существования женщины-крестьянки, девушка, которая в каждую данную минуту может перекочевывать с места на место, от хозяина к хозяину, и может в каждую данную минуту оказаться без работы, без куска хлеба... При ручном производстве вязея имеет самый скудный заработок, заработок, не хвативший бы на покрытие
46


Первые две стадии развития промышленности характеризуются оседлостью населения. Мелкий промышленник, оставаясь крестьянином, прикреплен к своей деревне земельным хозяйством. Мастеровой в мануфактуре остается обыкновенно прикованным к тому небольшому, замкнутому району промышленности, который создается мануфактурой. В самом строе промышленности на первой и второй стадии ее развития нет ничего, что бы нарушало эту оседлость и замкнутость производителя. Сношения между различными районами промышленности редки. Перенесение промышленности в другие местности совершается лишь путем переселения отдельных мелких производителей, основывающих новые мелкие промыслы на окраинах государства. Напротив, крупная машинная индустрия необходимо создает подвижность населения; торговые сношения между отдельными районами громадно расширяются; железные дороги облегчают передвижение. Спрос на рабочих возрастает в общем и целом, то поднимаясь в эпохи горячки, то падая в эпохи кризисов, так что переход рабочих с одного заведения на другое, из одного конца страны в другой становится необходимостью. Крупная машинная индустрия создает ряд новых индустриальных центров, которые с невиданной раньше быстротой возникают иногда в незаселенных местностях,— явление, которое было бы невозможно без массовых передвижений рабочих. Мы скажем ниже о размерах и о значении так наз. отхожих неземледельческих промыслов. Теперь же ограничимся кратким указанием на данные земской санитарной статистики по Московской губернии. Опрос 103 175 фабрично-заводских рабочих показал, что рабочих уроженцев данного уезда работает на фабриках своего же уезда 53 238 чел., т. е. 51,6% всего числа. След., почти половина всех рабочих переселилась из одного уезда в другой. Рабочих уроженцев Московской губернии оказалось 66 038 чел.— 64% *. Более трети рабочих — пришлые из других губерний (главным образом, из соседних с Московскою губернией центральной промышленной полосы). При этом сравнение отдельных уездов показывает, что наиболее промышленные уезды отличаются наименьшим процентом рабочих своего уезда: напр., в малопромышленных Можайском и Волоколамском уездах 92—93% фабрично-заводских рабочих — уроженцы того же уезда, где они и работают. В очень промышленных: Московском, Коломенском и Богородском уездах процент рабочих своего уезда падает до 24 % — 40 %—50 %. Исследователи делают отсюда тот вывод, что «значительное развитие фабричного производства в уезде благоприятствует наплыву в этот уезд сторонних расходов на харчи, заработок, возможный только при условии, что она, как член хозяйской семьи, имеющей надел, пользуется отчасти продуктами этой земли; при машинном производстве мастерица, кроме харчей и чая, имеет заработок, позволяющий ей жить вне семьи, и не пользоваться уже доходом семьи от земли. В то же время заработок мастерицы при машинном производстве, при существующих условиях, более обеспечен».
* В менее промышленной Смоленской губернии опрос пяти тысяч ф.-з. рабочих показал, что из них 80%—уроженцы Смоленской же губернии (Жбанков, 1. с., II, 442).
47


элементов»*. Эти данные показывают также (добавим от себя), что передвижение промышленных рабочих характеризуется теми же чертами, которые мы констатировали относительно передвижения земледельческих рабочих. Именно, и промышленные рабочие уходят не только из тех мест, где рабочих избыток, но и из тех мест, где в рабочих недостаток. Напр., Бронницкий уезд привлекает 1125 рабочих из других уездов Московской губернии и из других губерний, отпуская в то же время 1246 рабочих в более промышленные уезды: Московский и Богородский. Рабочие уходят, след., не только потому, что не находят «местных занятий под руками», но и потому, что они стремятся туда, где лучше. Как ни элементарен этот факт, о нем не мешает лишний раз напомнить народникам-экономистам, которые идеализируют местные занятия и осуждают отхожие промыслы, игнорируя прогрессивное значение той подвижности населения, которую создает капитализм.
Описанные выше характеристические черты, отличающие крупную машинную индустрию от предыдущих форм промышленности, можно резюмировать словами: обобществление труда. В самом деле, и производство на громадный национальный и интернациональный рынок, и развитие тесных коммерческих связей с различными районами страны и с разными странами по закупке сырых и вспомогательных материалов, и громадный технический прогресс, и концентрация производства и населения колоссальными предприятиями, и разрушение обветшалых традиций патриархального быта, и создание подвижности населения, и повышение уровня потребностей и развития работника,— все это элементы того капиталистического процесса, который все более и более обобществляет производство страны, а вместе с тем и участников производства **.
* «Сборник стат. свед. по Моск, губ.», отд. санит. стат., T.IV, ч. I (М. 1890), стр. 240.
** Изложенные в трех последних главах данные показывают, по нашему мнению, что классификация капиталистических форм и стадий промышленности, данная Марксом, более правильна и более содержательна, чем та, распространенная в настоящее время, классификация, которая смешивает мануфактуру с фабрикой и выделяет работу на скупщика в особую форму промышленности (Гельд, Бюхер). Смешивать мануфактуру и фабрику — значит брать в основу классификации чисто внешние признаки и просматривать те существенные особенности техники, экономики и бытовой обстановки, которые отличают мануфактурный и машинный период капитализма. Что касается до капиталистической работы на дому, то она, несомненно, играет очень важную роль в механизме капиталистической промышленности. Несомненно также, что работа на скупщика особенно характерна именно для домашинного капитализма, но встречается она (и в немалых размерах) в самые различные периоды развития капитализма. Понять значение работы на скупщика нельзя, не поставив ее в связь со всем строем промышленности в данный период или на данной стадии развития капитализма. И крестьянин, плетущий корзины по заказу деревенского лавочника, и павловский черенщнк, изготовляющий дома черенки для ножей по заказу Завьялова, и работница, шьющая платье, обувь, перчатки, клеющая коробки по заказу крупных фабрикантов или торговцев, все это — работающие на скупщика, но капиталистическая работа на дому имеет во всех этих случаях различный характер и различное значение. Мы отнюдь не отрицаем, конечно, заслуги, напр., Бюхера в исследовании докапиталистических форм промышленности, но его классификацию ка*
48


По вопросу об отношении крупной машинной индустрии в России к внутреннему рынку для капитализма изложенные выше данные приводят к такому выводу. Быстрое развитие фабричной промышленности в России создает громадный и все увеличивающийся рынок на средства производства (строительные материалы, топливо, металлы и пр.), увеличивает особенно быстро долю населения, занятого изготовлением предметов производительного, а не личного потребления. Но и рынок на предметы личного потребления быстро увеличивается вследствие роста крупной машинной индустрии, которая отвлекает все большую и большую долю населения от земледелия к торгово-промышленным занятиям. Что касается до внутреннего рынка на продукты фабрики, то процесс образования этого рынка был подробно рассмотрен в первых главах настоящей работы.
ГЛАВА VIII
ОБРАЗОВАНИЕ ВНУТРЕННЕГО РЫНКА
VI. «.МИССИЯ» КАПИТАЛИЗМА
Нам остается еще в заключение подвести итоги по тому вопросу, который получил в литературе название вопроса о «миссии» капитализма, т. е. об его исторической роли в хозяйственном развитии России. Признание прогрессивности этой роли вполне совместимо (как мы старались подробно показать на каждой ступени нашего фактического изложения) с полным признанием отрицательных и мрачных сторон капитализма, с полным признанием неизбежно свойственных капитализму глубоких и всесторонних общественных противоречий, вскрывающих исторически преходящий характер этого экономического режима. Именно народники, которые тщатся из всех сил представить дело так, будто признавать историческую прогрессивность капитализма значит быть апологетом его, именно народники грешат недостаточной оценкой (а подчас и замалчиванием) наиболее глубоких противоречий русского капитализма, затушевывая разложение крестьянства, капиталистический характер эволюции нашего земледелия, образование класса сельских и промысловых наемных работников с наделом, затушевывая полное преобладание низших и худших форм капитализма в пресловутой «кустарной» промышленности.
Прогрессивную историческую роль капитализма можно резюмировать двумя краткими положениями: повышение производительных сил общественного труда и обобществление его. Но оба эти факта
питалистических форм промышленности считаем неправильною.— Со взглядами г. Струве (см. «Мир Божий», 1898, № 4) мы не можем согласиться постольку, поскольку он принимает теорию Бюхера (в указанной ее части) и прилагает ее к русскому «кустарничеству». (С тех пор, как писаны эти строки — 1899 г.— г, Струве успел закончить цикл своего научного и политического развития. Из колеблющегося между Бюхером и Марксом, между либеральной и социалистической экономией, он сделался чистейшим либеральным буржуа, Пишущий эти строки гордится тем, что по мере сил способствовал очищению социал-демократии от подобных элементов. Прим, ко 2-му изданию.) 3 Начало рабочего движения
49


проявляются в весьма разнообразных процессах в различных областях народного хозяйства.
Развитие производительных сил общественного труда наблюдается с полной рельефностью лишь в эпоху крупной машинной индустрии. До этой высшей стадии капитализма сохранялось еще ручное производство и первобытная техника, которая прогрессировала чисто стихийным путем и с чрезвычайной медленностью. Пореформенная эпоха резко отличается в этом отношении от предыдущих эпох русской истории. Россия сохи и цепа, водяной мельницы и ручного ткацкого станка стала быстро превращаться в Россию плуга и молотилки, паровой мельницы и парового ткацкого станка. Нет ни одной отрасли народного хозяйства, подчиненной капиталистическому производству, в которой бы не наблюдалось столь же полного преобразования техники. Процесс этого преобразования по самой природе капитализма не может идти иначе, как среди ряда неравномерностей и непропорциональностей: периоды процветания сменяются периодами кризисов, развитие одной отрасли промышленности ведет к упадку другой, прогресс земледелия захватывает в одном районе — одну, в другом — другую сторону сельского хозяйства, рост торговли и промышленности обгоняет рост земледелия и т. д. Целый ряд ошибок народнических писателей проистекает из их попыток доказать, что это непропорциональное, скачкообразное, азартное развитие не есть развитие *.
Другая особенность развития капитализмом общественных производительных сил состоит в том, что рост средств производства (производительного потребления) далеко обгоняет рост личного потребления: мы указывали не раз, как проявляется это в земледелии и в промышленности. Эта особенность вытекает из общих законов реализации продукта в капиталистическом обществе и находится в полном соответствии с антагонистической природой этого общества **.
* «Посмотрим, ...что может принести нам дальнейшее развитие капитализма в том даже случае, если бы нам удалось погрузить Англию в море и самим занять ее место» (г. Н.—он, «Очерки», 210). В хлопчатобумажной промышленности Англии и Америки, удовлетворяющей */8 мирового потребления, занято всего с небольшим 600 тыс. чел. «И выходит, что даже в том случае, если бы мы заполучили значительнейшую часть мирового рынка... все-таки капитализм не был бы в состоянии эксплуатировать всю массу рабочих сил, которую он теперь непрерывно лишает занятия. Что значат, в самом деле, какие-нибудь 600 тысяч английских и американских рабочих в сравнении с миллионами крестьян, сидящих целыми месяцами без всяких занятий» (211).
«До сих пор была история, но теперь ее более нет». До сих пор каждый шаг в развитии капитализма в текстильной индустрии сопровождался разложением крестьянства, ростом торгового земледелия и земледельческого капитализма, отвлечением населения от земледелия к промышленности, обращением «миллионов крестьян» к строительным, лесным и всякого рода другим неземледельческим работам по найму, переселением масс народа на окраины и превращением этих окраин в рынок для капитализма. Но все это было только до сих пор, а теперь ничего подобного более не происходит!
** Игнорирование значения средств производства и неразборчивое отношение к «статистике» вызвали следующее, не выдерживающее никакой критики, утверждение г, Н,— она: «,.,все (I) капиталистическое производство в области обраба-
50


Обобществление труда капитализмом проявляется в следующих процессах. Во-первых, самый рост товарного производства разрушает свойственную натуральному хозяйству раздробленность мелких хозяйственных единиц и стягивает мелкие местные рынки в громадный национальный (а затем мировой) рынок. Производство на себя превращается в производство на все общество, и чем выше развит капитализм, тем сильнее становится противоречие между этим коллективным характером производства и индивидуальным характером присвоения. Во-вторых, капитализм создает на место прежней раздробленности производства невиданную раньше концентрацию его как в земледелии, так и в промышленности. Это — наиболее яркое и наиболее рельефное, но отнюдь не единственное проявление рассматриваемой особенности капитализма. В-третьих, капитализм вытесняет те формы личной зависимости, которые составляли неотъемлемую принадлежность предшествующих систем хозяйства. В России прогрессивность капитализма в этом отношении сказывается особенно резко, так как личная зависимость производителя существовала у нас (отчасти продолжает существовать и поднесь) не только в земледелии, но и в обрабатывающей промышленности («фабрики» с крепостным трудом), и в горнозаводской промышленности, и в рыбной промышленности *, и пр. По сравнению с трудом зависимого или кабального крестьянина, труд вольнонаемного рабочего представляет из себя во всех областях народного хозяйства явление прогрессивное. В-четвертых, капитализм необходимо создает подвижность населения, которая не требовалась прежними системами общественного хозяйства и была невозможна при них в сколько-нибудь тывающей промышленности, в лучшем случае, производит новых стоимостей никак не более 400—500 млн. руб.» («Очерки», 328). Г-и Н.—он основывает этот расчет на данных о трехпроцентном и раскладочном сборе, не думая о том, могут ли подобные данные охватывать «все капиталистическое производство в области обрабатывающей промышленности». Мало того, он берет данные, не охватывающие (по его же словам) горнозаводской промышленности, и тем не менее относит к «новым стоимостям» только сверхстоимость и переменный капитал. Наш теоретик забыл, что и постоянный капитал в тех отраслях промышленности, которые производят предметы личного потребления, составляет для общества новую стоимость, обмениваясь на переменный капитал и сверхстоимость тех отраслей промышленности, которые изготовляют средства производства (горнозаводская промышленность, строительная, лесная, постройка жел. дорог и проч.). Если бы г. Н. —он не смешивал число «фабрично-заводских» рабочих со всем числом рабочих, капиталистически занятых в обрабатывающей промышленности, то он легко бы заметил ошибочность своих расчетов.
* Напр., в одном из главных центров русской рыбопромышленности, на Мурманском берегу, «исконной» и поистине «освященной веками» формой экономических отношений был «покрут», который вполне сложился уже в XVII веке и почти не изменялся до самого последнего времени. «Отношения покрученников к своим хозяевам не ограничиваются только промысловым временем: напротив, они обнимают собою всю жизнь покрученников, которые стоят в вечной экономической зависимости от своих хозяев» («Сборник материалов об артелях в России». Вып. 2. СПБ. 1874, с. 33). К счастью, капитализм и в этой отрасли отличается, по-видимо- му, «пренебрежительным отношением к собственному историческому прошлому». «Монополия... сменяется капиталистической организацией промысла с вольнонаемными рабочими» («Произв. силы», V, стр. 2—4).
3е
51


широких размерах. В-пятых, капитализм уменьшает постоянно долю населения, занятого земледелием (в котором всегда господствуют наиболее отсталые формы общественно-хозяйственных отношений), увеличивает число крупных индустриальных центров. В-шестых, капиталистическое общество увеличивает потребность населения в союзе, в объединении и придает этим объединениям особый характер, сравнительно с объединениями прежних времен. Разрушая узкие, местные, сословные союзы средневекового общества, создавая ожесточенную конкуренцию, капитализм в то же время раскалывает все общество на крупные группы лиц, занимающих различное положение в производстве, и дает громадный толчок объединению внутри каждой такой группы *. В-седьмых, все указанные изменения старого хозяйственного строя капитализмом неизбежно ведут также и к изменению духовного облика населения. Скачкообразный характер экономического развития, быстрое преобразование способов производства и громадная концентрация его, отпадение всяческих форм личной зависимости и патриархальности в отношениях, подвижность населения, влияние крупных индустриальных центров и т. д.— все это не может не вести к глубокому изменению самого характера производителей, и мы имели уже случай отметить соответствующие наблюдения русских исследователей.
Обращаясь к народнической экономии, с представителями которой нам приходилось постоянно полемизировать, мы можем резюмировать причины нашего разногласия с ними следующим образом. Во-первых, самое понимание того процесса, как именно идет в России развитие капитализма, а равно и представление о том строе хозяйственных отношений, который предшествовал в России капитализму, мы не можем не признать у народников безусловно неправильным, причем особенно важным представляется, с нашей точки зрения, игнорирование ими капиталистических противоречий в строе крестьянского хозяйства (какземледельческого, так и промыслового). Далее, что касается до вопроса о медленности или быстроте развития капитализма в России, то все зависит от того, с чем сравнивать это развитие. Если сравнивать докапиталистическую эпоху в России с капиталистической (а именно такое сравнение и необходимо для правильного решения вопроса), то развитие общественного хозяйства при капитализме придется признать чрезвычайно быстрым. Если же сравнивать данную быстроту развития с той, которая была бы возможна при современном уровне техники и культуры вообще, то данное развитие капитализма в России действительно придется признать медленным. И оно не может не быть медленным, ибо ни в одной капиталистической стране не уцелели в таком обилии учреждения старины, несовместимые с капитализмом, задерживающие его развитие, безмерно ухудшающие положение производителей, которые «страдают и от капитализма и от недостаточного развития капитализма» 31.
* Ср. «Этюды», стр. 91, примем. 85; стр. 198. (См. Сочинения, 5 изд., том 2, стр. 236 и 423—424, Ред.)
52


Наконец, едва ли не самая глубокая причина расхождения с народниками лежит в различии основных воззрений на общественно-экономические процессы. Изучая эти последние, народник делает обыкновенно те или другие морализирующие выводы; он не смотрит на различные группы участвующих в производстве лиц, как на творцов тех или иных форм жизни; он не задается целью представить всю совокупность общественно-экономических отношений, как результат взаимоотношения между этими группами, имеющими различные интересы и различные исторические роли... Если пишущему эти строки удалось дать некоторый материал для выяснения этих вопросов, то он может считать свой труд не напрасным.
Написано в 1896—1899 гг. Печатается по тексту
„ □ - ч Сочинений В. И. Ленина, 5 изд..
Впервые напечатано отдельной книгой т 3 стр 542—552 597—602
в конце марта 1899 г. ’


В. И. Ленин
ОБЪЯСНЕНИЕ ЗАКОНА О ШТРАФАХ, ВЗИМАЕМЫХ С РАБОЧИХ НА ФАБРИКАХ И ЗАВОДАХ
I
ЧТО ТАКОЕ ШТРАФЫ?
Если спросить рабочего, знает ли он, что такое штрафы, то он, пожалуй, удивится такому вопросу. Как же ему не знать штрафов, когда постоянно приходится платить их? Об чем тут спрашивать?
Но это только кажется, будто тут нечего и спрашивать. А на самом деле большинство рабочих не имеет правильного понятия о штрафах.
Обыкновенно думают, что штраф это — платеж хозяину за убыток, причиненный ему рабочим.— Это неверно.— Штраф и вознаграждение за убыток — две различные вещи. Если один рабочий причинил какой-нибудь убыток другому рабочему,—он может требовать вознаграждение за убыток (напр., за испорченную материю), но не может оштрафовать его. Точно так же, если один фабрикант причинит убыток другому (напр., не поставит в срок товара), то фабрикант может требовать вознаграждение, но не может оштрафовать другого фабриканта.— Вознаграждения за убыток требуют от человека равного, а штрафовать можно только человека подчиненного. Поэтому вознаграждение за убыток надо требовать судом, а штраф назначается хозяином без суда. Штраф назначается иногда в таких случаях, когда никакого убытка хозяину не было: напр., штраф за курение табака. Штраф есть наказание, а не вознаграждение за убыток. Если рабочий, скажем, заронил при курении и сжег хозяйскую материю, то хозяин не только оштрафует его за курение, но еще сверх того вычтет за сожженную материю. На этом примере ясно видно отличие штрафа от вознаграждения за убыток.
Назначение штрафов — не вознаграждать за убыток, а создать дисциплину, т. е. подчинение рабочих хозяину, заставить рабочих исполнять хозяйские приказания, слушаться его во время работы.— Закон о штрафах так и говорит: штраф есть «денежное взыскание, налагаемое в видах поддержания порядка собственной властью заведующих фабрикой». И величина штрафа зависит поэтому не от величины убытка, а от степени неисправности рабочего: штраф тем больше, чем больше неисправность, чем крупнее неповиновение хозяину, отступление от хозяйских требований. Если кто идет работать 54


на хозяина, то понятно, что он становится человекохм подневольным; он должен хозяина слушаться, и хозяин его может наказывать.— Крепостные крестьяне работали на помещиков, и помещики их наказывали.— Рабочие работают на капиталистов, и капиталисты их наказывают.— Разница вся только в том, что прежде подневольного человека били дубьем, а теперь его бьют рублем.
Против этого, пожалуй, возразят: скажут, что общая работа массы рабочих на фабрике или заводе невозможна без дисциплины: необходим порядок в работе, необходимо следить за этим порядком и наказывать нарушителей. Поэтому, скажут, штрафы берутся не потому, что рабочие — народ подневольный, а потому, что совместная работа требует порядка.
Такое возражение совершенно неправильно, хотя с первого взгляда оно могло бы ввести в заблуждение. Приводят это возражение только те, кто хочет скрыть от рабочих их подневольное положение. Порядок, действительно, необходим при всякой общей работе. Но разве необходимо, чтобы люди работающие подчинены были произволу фабрикантов, т. е. людей, которые сами не работают и сильны только потому, что забрали в руки все машины, орудия и материалы? Общей работы нельзя вести без порядка, без того, чтобы все подчинялись этому порядку; но общую работу можно вести и без подчинения рабочих фабрикантам и заводчикам. Общая работа требует, действительно, наблюдения за порядком, но она вовсе не требует, чтобы власть наблюдать за другими доставалась всегда тому, кто сам не работает, а живет чужим трудом.— Отсюда видно, что штрафы берутся не потому, что люди ведут общую работу, а потому, что при теперешних капиталистических порядках весь рабочий люд не имеет никакой собственности: все машины, орудия, сырые материалы, земля, хлеб находятся в руках богачей. Рабочие должны продаваться им, чтобы не умереть с голоду. А продавшись, они, разумеется, уже обязаны подчиняться им и терпеть от них наказания.
Это должен уяснить себе каждый рабочий, который хочет понимать, что такое штрафы. Необходимо знать это, чтобы опровергнуть обыкновенное (и очень ошибочное) рассуждение, будто штрафы необходимы, так как без них невозможна будто бы общая работа. Необходимо знать это, чтобы уметь объяснить каждому рабочему, чем отличается штраф от вознаграждения за убыток и почему штрафы означают подневольное положение рабочих, подчинение их капиталистам.
И
КАК ПРЕЖДЕ НАЛАГАЛИСЬ ШТРАФЫ И ЧЕМ БЫЛИ ВЫЗВАНЫ НОВЫЕ ЗАКОНЫ О ШТРАФАХ?
Законы о штрафах существуют недавно: всего девять лет. До 1886 года не было никаких законов о штрафах.— Фабриканты могли брать штрафы за что хотели и в каком угодно количестве. Фабриканты брали тогда штрафы в безобразных размерах и наживали на 55


штрафах громадные доходы.— Штрафы назначались иногда просто «по усмотрению хозяина», без указания причины штрафа.— Штрафы доходили иногда до половины заработка, так что рабочий из заработанного рубля отдавал хозяину пятьдесят копеек в виде штрафов.— Бывали такие случаи, что сверх штрафов назначалась еще неустойка; напр., 10 рублей за оставление фабрики. Всякий раз, когда у фабриканта дела шли плохо,— ему ничего не стоило сбавить плату вопреки условию.— Он заставлял мастеров строже брать штрафы и браковать товар: выходило на то же, как если бы рабочему сбавили плату.
Долго терпели рабочие все эти притеснения, но по мере того, как более и более развивались крупные заводы и фабрики, особенно ткацкие, вытесняя мелкие заведения и ручных ткачей,— возмущение рабочих против произвола и притеснений становилось все сильнее. Лет десять тому назад в делах купцов и фабрикантов наступила заминка, так называемый кризис: товар не шел с рук; фабриканты несли убытки и стали еще сильнее налегать на штрафы. Рабочие, заработки которых и без того были плохи, не могли уже снести новых притеснений, и вот в губерниях Московской, Владимирской и Ярославской начались в 1885—1886 годах рабочие бунты. Выведенные из терпения рабочие прекращали работу и страшно мстили притеснителям, разрушая фабричные здания и машины, иногда поджигая их, избивая администрацию и т. п.
Особенно замечательна из всех этих стачек — стачка на известной Никольской мануфактуре Тимофея Саввича Морозова (в местечке Никольском, у станции Орехово, Московско-Нижегородской ж. д.). С 1882 года Морозов стал сбавлять плату, и до 1884 года было пять сбавок. В то же время становились все строже и строже штрафы: по всей фабрике они составляли почти четверть заработка (24 копейки штрафов на заработанный рубль), а иногда доходили у отдельных рабочих до половины заработка. Чтобы скрыть такие безобразные штрафы, контора в последний год перед погромом поступала так: тех рабочих, у которых штрафы достигали половины заработка, она заставляла брать расчет, а потом хоть в тот же день рабочие эти могли опять поступать на работы и получать новую книжку. Посредством этого книжки, где были записаны очень уж большие штрафы, уничтожались.— При прогулах вычитали 3 дня за один прогульный день, за курение штрафовали по 3, 4 и 5 руб. зараз. Выведенные из терпения, рабочие 7 января 1885 г. бросили работу, и в течение нескольких дней разгромили фабричную лавку, квартиру мастера Шорина и некоторые другие фабричные здания. Этот страшный бунт десятка тысяч рабочих (число рабочих доходило до 11 000 человек) чрезвычайно напугал правительство: в Орехово-Зуево явились тотчас же войска, губернатор, прокурор из Владимира, прокурор из Москвы.— Вовремя переговоров со стачечниками из толпы были переданы начальству «условия, составленные самими рабочими» *, * См. настоящее издапиея стр. 91.— Ред.
56


в которых рабочие требовали, чтобы им вернули штрафы с пасхи 1884 г., чтобы штрафы впредь не превышали 5% заработка, т. е. составляли не более 5 коп. с заработанного рубля, чтобы за прогул одного дня брали не более 1 рубля. Кроме того, рабочие требовали возвращения к заработку 1881— 1882 гг., требовали, чтобы хозяин платил за прогульные по его вине дни, чтобы полный расчет выдавался по предупреждению за 15 дней, чтобы прием товара производился при свидетелях из рабочих и т. д.
Эта громадная стачка произвела очень сильное впечатление на правительство, которое увидало, что рабочие, когда они действуют вместе, представляют опасную силу, особенно когда масса совместно действующих рабочих выставляет прямо свои требования. Фабриканты тоже почуяли силу рабочих и стали поосторожнее.— В газете «Новое Время» сообщали, напр., из Орехово-Зуева: «Прошлогодний погром (т. е. погром в январе 1885 г. у Морозова) имеет то значение, что сразу изменил старые фабричные порядки как на орехово-зуевских фабриках, так и в окрестности». Значит, не только хозяева моро- зовской фабрики должны были изменить безобразные порядки, когда рабочие сообща потребовали их отмены, но даже соседние фабриканты пошли на уступки, боясь и у себя погромов. «Главное—то,— писали в той же газете,— что теперь установилось более человеческое отношение к рабочим, чем прежде отличались немногие из фабричных администраторов».
Даже «Московские Ведомости» (эта газета всегда защищает фабрикантов и винит во всем самих рабочих) поняли невозможность сохранить старые порядки и должны были признать, что произвольные штрафы — «зло, ведущее к возмутительнейшим злоупотреблениям», что «фабричные лавки — сущий грабеж», что необходимо поэтому установить закон и правила о штрафах.
Громадное впечатление, произведенное этой стачкой, усилилось еще благодаря суду над рабочими. За буйство во время стачки, за нападение на военный караул (часть рабочих была арестована во время стачки и заперта в одном здании, но рабочие сломали дверь и ушли) 33 рабочих было предано суду. Суд состоялся во Владимире в мае 1886 г. Присяжные оправдали всех подсудимых, так как на суде показания свидетелей,— в том числе хозяина фабрики, Т. С. Морозова, директора Дианова и многих ткачей-рабочих,— выяснили все безобразные притеснения, которым подвергались рабочие. Этот приговор суда явился прямым осуждением не только Морозова и его администрации, но и всех вообще старых фабричных порядков.
Защитники фабрикантов страшно переполошились и озлобились. Те самые «Московские Ведомости», которые после погрома признавали безобразие старых порядков, теперь заговорили совсем другое: «Никольская мануфактура принадлежит», дескать, «к числу лучших мануфактур. Рабочие не состоят к фабрике ни в каких крепостных или обязательных отношениях, приходят они добровольно и уходят беспрепятственно. Штрафы — но штрафы на 57


фабриках необходимость; без них не было бы никакого сладу с рабочими, и фабрику хоть закрывай».— Вся вина, дескать, самих рабочих, «распущенных, пьяных и небрежных». Приговор суда может только «развращать народные массы» *.— «Но с народными массами шутить опасно,— восклицали «Московские Ведомости».— Что должны подумать рабочие ввиду оправдательного приговора Владимирского суда? Весть об этом решении мгновенно облетела весь этот мануфактурный край. Наш корреспондент, выехавший из Владимира тотчас после состоявшегося приговора, уже слышал о нем на всех станциях...»
Таким образом, фабриканты старались запугать правительство: если, дескать, уступить рабочим в одном, то они завтра потребуют другого.
Но погромы рабочих были еще страшнее, и правительству пришлось уступить.
В июне 1886 г. вышел новый закон о штрафах, который указал случаи, когда позволительно брать штрафы, определил крайнюю величину штрафов и постановил, что штрафные деньги должны идти не в карман фабриканта, а на нужды самих рабочих.
Многие рабочие не знают этого закона, а те, которые знают, думают, что облегчение в штрафах вышло от правительства, что надо быть благодарным за это облегчение начальству. Мы видели, что это неправда.— Как ни безобразны были старые фабричные порядки,— начальство ровно ничего не сделало для облегчения рабочих, покуда рабочие не начали бунтовать против них, покуда озлобленные рабочие не дошли до того, что стали ломать фабрики и машины, жечь товары и материалы, бить администрацию и фабрикантов.— Только тогда правительство испугалось и уступило.— Рабочие должны благодарить за облегчение не начальство, а своих товарищей, которые добивались и добились отмены безобразных притеснений.
История погромов 1885 года показывает нам, какая громадная сила заключается в соединенном протесте рабочих.— Необходимо только позаботиться о том, чтобы эта сила употреблялась сознательнее, чтобы она не тратилась даром, на месть тому или другому отдельному фабриканту или заводчику, на погром той или другой ненавистной фабрики или завода, чтобы вся сила этого возмущения и этой ненависти направлялась против всех фабрикантов, заводчиков вместе, против всего класса фабрикантов и заводчиков, и шла на постоянную, упорную борьбу с ним.
Рассмотрим теперь подробно наши законы о штрафах. Чтобы ознакомиться с ними, надо разобрать следующие вопросы: 1) В каких случаях или по каким поводам разрешает закон налагать штрафы?— 2) Каков по закону должен быть размер штрафов? 3) Каков порядок • Фабриканты и их защитники всегда смотрели и смотрят так, что если рабочие начинают думать о своем положении, начинают добиваться своих прав и сообща сопротивляться безобразиям и притеснениям хозяев,— то все это один только «разврат».— Конечно, для хозяев выгоднее, чтобы рабочие не думали о своем положении и не понимали своих прав.
58


наложения штрафов указан в законе? — т. е. кто по закону может назначать штраф? можно ли жаловаться на это? каким образом рабочему должно наперед объявить табель о штрафах? как должно записывать штрафы в книгу? —4) На что должны идти, по закону, штрафные деньги? где они хранятся? каким образом расходуются на нужды рабочих и на какие именно нужды? Наконец, последний вопрос 5) На всех ли рабочих распространяется закон о штрафах?
Когда мы разберем все эти вопросы, мы будем знать не только, что такое штраф, но и все особенные правила и подробные постановления русских законов о штрафах. А знать это необходимо рабочим, чтобы сознательно относиться к каждому случаю несправедливых штрафов, чтобы уметь разъяснить товарищам, почему существует та или другая несправедливость,— потому ли, что начальство фабрики нарушает закон, или потому, что в самом законе существуют такие несправедливые правила,— и чтобы сообразно с этим уметь выбрать подходящую форму борьбы против притеснений.
III
ПО КАКИМ ПОВОДАМ ФАБРИКАНТ МОЖЕТ НАЛАГАТЬ ШТРАФЫ?
Закон говорит, что поводы наложения штрафов, т. е. провинности, за которые хозяин фабрики или завода вправе штрафовать рабочих, могут быть следующие: 1) неисправная работа; 2) прогул; 3) нарушение порядка. «Никакие взыскания,— сказано в законе,— не могут быть налагаемы по другим поводам» *. Рассмотрим внимательно каждый из этих трех поводов отдельно.
Первый повод — неисправная работа. В законе сказано: «Неисправной работой считается производство рабочим, по небрежности, недоброкачественных изделий, порча им при работе материалов, машин и иных орудий производства». Надо запомнить тут слова: «по небрежности». Они очень важны.— Штраф можно налагать, значит, только за небрежность. Если изделие вышло недоброкачественным не по небрежности рабочего, а, например, потому, что хозяин дал плохой материал,— тогда фабрикант не имеет права налагать штраф. Необходимо, чтобы рабочие хорошо поняли это, и. в случае наложения штрафа за неисправную работу, когда неисправность произошла не по вине рабочего, не по его небрежности, заявляли протест, потому что в таком случае штрафовать — прямо незаконно.— Возьмем еще пример: работает заводский рабочий на станке около электрической лампочки. Отлетает кусок железа, попадает прямо в лампочку и разбивает ее. Хозяин пишет штраф: «за порчу материалов». Имеет ли он на это право? Нет, не имеет, потому что рабочий не по небреж* Закон, о котором мы говорим, есть «Устав о промышленности», который входит во вторую часть одиннадцатого тома русского «Свода законов».— Закон излагается в отдельных статьях, которые перенумерованы.— О штрафах говорят статьи 143, 144, 145. 146, 147, 148, 149, 150. 151 и 152.
5^


ности разбил лампочку: рабочий не виноват, что ничем не защитили лампочку от кусков железа, которые всегда отлетают при работе *.
Спрашивается теперь, достаточно ли охраняет этот закон рабочего? защищает ли он его от произвола хозяина и несправедливого наложения штрафов? Конечно, нет, потому что хозяин по своему усмотрению решает, доброкачественно изделие или недоброкачественно; всегда возможны придирки, всегда возможно, что хозяин усилит штрафы за недоброкачественность и станет посредством их выгонять больше работы за ту же плату.— Закон оставляет рабочего беззащитным, оставляет хозяину возможность притеснений. Ясно, что закон пристрастен, составлен к выгоде фабрикантов и несправедлив.
Каким образом следовало бы защитить рабочего? Рабочие давно уже указали это: ткачи на Никольской фабрике Морозова, во время стачки 1885 г., предъявили требование, между прочим, такое: «уста- новлять доброкачественность или недоброкачественность товара при сдаче его, в случае разногласия, со свидетелями из рабочих, которые работают поблизости, с записью всего этого в товарную приемную книгу». (Это требование было записано в тетради, составленной «по общему согласию рабочих» и переданной из толпы во время стачки прокурору.— Тетрадь эта читалась на суде.) Требование это совершенно справедливое, потому что не может быть иного способа предупреждать произвол хозяина, как привлекать свидетелей, когда возникает спор о доброкачественности товара, и притом свидетели эти должны быть непременно из рабочих: мастера или служащие никогда не посмели бы идти против хозяина.
Второй повод наложения штрафов — прогул. Что называет закон прогулом? «Прогулом,— сказано в законе,— в отличие от несвоевременной явки на работу или самовольной отлучки с нее, считается неявка на работу в течение не менее половины рабочего дня». Несвоевременная явка на работу или самовольная отлучка считается по закону, как мы сейчас увидим, «нарушением порядка», и штраф налагается за это меньший. Если рабочий пришел в завод, опоздавши на несколько часов, но все-таки раньше полудня, это не будет прогулом, а только нарушением порядка; если же он пришел только к полудню,— тогда это прогул.— Точно так же, если рабочий самовольно, без разрешения, ушел с работы после полудня, т. е. пропустил несколько часов,— тогда это будет нарушением порядка, а если он ушел на целые полдня,— то это прогул.— В законе постановлено, что если рабочий прогуляет более трех дней подряд или в сложности более шести дней в месяц,— то фабрикант вправе рассчитать его.— Спрашивается, всегда ли пропуск половины или целого дня считается прогулом? — Нет.— Только тогда, когда не было * Такой именно случай был в Петербурге, в порту (новом Адмиралтействе), командир которого, Верховский, известен своими притеснениями рабочих. После стачки рабочих он заменил штрафы за разбитие лампочки вычетами за разбитую лампочку со всех рабочих мастерской. Понятно, что эти вычеты так же незаконны, как и штрафы.
60


уважительных причин неявки на работу. Уважительные причины неявки перечислены в законе. Они следующие: 1) «лишение рабочего свободы». Значит, если рабочего, например, арестуют (по приказу полиции или по приговору мирового судьи), то фабрикант не вправе при расчете поставить штрафа за прогул, 2) «внезапное разорение от несчастного случая», 3) «пожар», 4) «разлив рек». Напр.» если рабочий при весенней распутице не может перебраться через реку,— то фабрикант не вправе штрафовать его, 5) «болезнь, лишающая возможности отлучиться из дому», и 6) «смерть или тяжкая болезнь родителей, мужа, жены и детей». Во всех этих шести случаях неявка рабочего считается уважительной. Чтобы не быть оштрафованным за прогул, рабочему только следует позаботиться о доказательстве: на слово ему не поверят в конторе, что он не явился по уважительной причине. Необходимо взять свидетельство врача (в случае, напр., болезни) или полиции (в случае, напр., пожара). Если нельзя достать свидетельство тотчас, следует принести его хотя бы и позже и требовать на основании закона, чтобы штраф не был назначаем, а если он уже назначен, то чтобы был сложен.
По поводу этих правил закона об уважительных причинах неявки необходимо заметить, что правила эти так суровы, как будто бы они относились к солдатам в казарме, а не к свободным людям. Правила эти списаны с правил о законных причинах неявки в суд: если кто- нибудь обвиняется в каком-нибудь преступлении, то его вызывает судебный следователь, и обвиняемый обязан явиться. Неявка разрешается только именно в тех случаях, когда разрешается неявка рабочих *. Значит, закон относится к рабочим так же строго, как ко всяким мошенникам, ворам и т. п. Всякий понимает, почему так строги правила о явке в суд,— потому что преследование преступлений касается всего общества. Но явка рабочего на работу вовсе не касается всего общества, а только одного фабриканта, и притом одного рабочего легко заменить другим, чтобы работа не останавливалась. Значит, не было никакой надобности в такой военной строгости законов. Но капиталисты не ограничиваются тем, что отнимают у рабочего все время для работы на фабрике; они хотят также отнять у рабочего всякую волю, всякие другие интересы и помыслы, как только о фабрике. С рабочим обращаются, как с человеком подневольным.— Поэтому и составляют такие казарменные, канцелярски-придирчи- вые правила. Напр., мы видели сейчас, что уважительной причиной неявки закон признает «смерть или тяжкую болезнь родителей, мужа, жены и детей».— Так сказано в законе о явке в суд.— Точно так же сказано и в законе о явке рабочего на работу. Значит, если у рабочего умрет, напр., не жена, а сестра,— то рабочий не смеет пропустить рабочего дня, не смеет тратить времени на похороны: время принадлежит не ему, а фабриканту. А похоронить может и полиция,— стоит ли об этом заботиться. По закону о явке в суд интерес * Кроме одного случая — «пожара», который не упомянут в законе о вызове обвиняемых,
61


семьи должен уступить интересам общества, для которого необходимо преследование преступников.— По закону о явке на работу интересы семьи рабочего должны уступить интересам фабриканта, для которого необходимо получить прибыль.— И после этого чистые господа, составляющие, исполняющие и защищающие такие законы, смеют обвинять рабочих в том, что они не ценят семейной жизни!...
Посмотрим, справедлив ли закон о штрафах за прогул? Если рабочий бросает работу надень, на два,—этосчитается прогулом, рабочий наказывается за это, а при прогуле более трех дней сряду его могут прогнать. — Ну, а если фабрикант приостановит работу (напр., по неимению заказов) или станет давать работу только пять дней в неделю вместо установленных шести? Если бы рабочие были действительно равноправны с фабрикантом, тогда закон для фабриканта должен бы был быть такой же, как и для рабочего.— Если рабочий прекращает работу, он теряет плату и платит штраф. Значит, если фабрикант произвольно прекращает работу, он должен бы был, во- первых, платить рабочему полную заработную плату за все время простоя фабрики, а, во-вторых, должен бы подлежать и штрафу.— Но ни того, ни другого в законе не постановлено. На этом примере ясно подтверждается то, что мы раньше говорили о штрафах, именно, что штрафы означают порабощение рабочих капиталистом, означают, что рабочие представляют из себя низший, подневольный класс, осужденный на всю жизнь работать на капиталистов и создавать их богатство, получая за это гроши, недостаточные для мало- мальски сносной жизни.— О том, чтобы фабриканты платили штраф за произвольную остановку работ, не может быть и речи. Но фабриканты не платят рабочим даже заработной платы, когда работа приостанавливается не по вине рабочих. Это—возмутительнейшая несправедливость. Закон содержит только правило, что договор между фабрикантом и рабочим прекращается «за приостановкой в течение более 7 дней работ на фабрике или заводе, вследствие пожара, наводнения, взрыва паровика и тому подобного случая». Рабочие должны добиваться установления правила, обязывающего фабрикантов платить рабочим заработную плату во время остановки работ.— Требование это уже было выставлено публично русскими рабочими 11 января 1885 года, вовремя известной стачки у Т. С. Морозова *. В тетради рабочих требований стояло такое требование: «чтобы вычет за прогул не превышал одного рубля с тем, чтобы и хозяин платил за прогульные по его вине дни, как-то: за время простоя и переделки машин, и с этой целью каждый прогульный день чтобы записывался в расчетную тетрадь».— Первое требование рабочих (чтобы штраф * Надо заметить, что в то время (1884/85 году) случаи простоя фабрики не по вине рабочих были очень часты, так как тогда был торговый и промышленный кризис: товар у фабрикантов не шел с рук, они старались сокращать производство. Напр., в декабре 1884 года большая Вознесенская мануфактура (в Московской губ. около станции Талицы, Московско-Ярославской ж. д.) сократила число рабочих дней в неделю до 4-х. Рабочие, которые работали сдельно, ответили на это стачкой, окончившейся в начале января 1885 года уступкой фабриканта.
62


за прогул не превышал одного рубля) исполнено и вошло в закон о штрафах 1886 года. Второе требование (чтобы хозяин платил за прогульные по его вине дни) не исполнено, и рабочим нужно еще добиваться его исполнения. Для того чтобы борьба за такое требование была успешна, необходимо, чтобы у всех рабочих было ясное понимание несправедливости закона, ясное понимание того, что нужно требовать. В каждом отдельном случае, когда какая-нибудь фабрика или завод стоят и рабочие не получают платы,— рабочие должны поднимать вопрос о несправедливости этого, они должны настаивать на том, что, пока договор с фабрикантом не расторгнут, фабрикант обязан платить за каждый день, заявлять это инспектору, разъяснения которого подтвердят рабочим, что закон действительно не говорит об этом, и вызовут обсуждение закона рабочими. Они должны обращаться в суд, когда есть возможность, с просьбой о взыскании с фабриканта задельной платы,— наконец, заявлять общие требования об уплате заработка за дни простоя.
Третий повод наложения штрафа — «нарушение порядка».— Закон относит к нарушениям порядка следующие 8 случаев: 1) «несвоевременная явка на работу или самовольная отлучка с нее» (мы сейчас уже говорили, чем отличается этот пункт от прогула); 2) «несоблюдение в заводских или фабричных помещениях установленных правил осторожности при обращении с огнем, в тех случаях, когда заведующий фабрикой или заводом не признает нужным расторгнуть, в силу примечания 1 к статье 105, заключенный с рабочими договор найма».— Это значит, что при нарушении рабочим правил об осторожном обращении с огнем закон предоставляет фабриканту на выбор либо оштрафовать рабочего, либо прогнать его («расторгнуть договор найма», как выражается закон); 3) «несоблюдение в заводских или фабричных помещениях чистоты и опрятности»; 4) «нарушение тишины при работах шумом, криком, бранью, ссорою или дракою»; 5) «непослушание». По поводу этого пункта следует заметить, что только тогда фабрикант вправе оштрафовать рабочего за «непослушание», когда рабочий не исполнил законного требования, т. е. требования, основанного на договоре.— Если предъявлено какое-нибудь произвольное требование, не основанное на договоре рабочего с хозяином,— тогда нельзя штрафовать за «непослушание».— Например, рабочий работает по условию о сдельной работе. Мастер зовет его бросить эту работу и сделать другую.Рабочий отказывается.— В этом случае неправильным был бы штраф за непослушание, потому что рабочий договорился об одной только работе и, так как он работает сдельно, то перейти на другое дело значит для него работать даром; 6) «приход на работу в пьяном виде»; 7) «устройство недозволенных игр на деньги (в карты, орлянку и т. п.)» и 8) «несоблюдение правил внутреннего на фабриках распорядка». Правила эти составляются хозяином каждой фабрики и завода и утверждаются фабричным инспектором.— Извлечения из них печатаются в расчетных книжках.— Рабочим следует читать эти правила и знать их, чтобы проверять, правильно или неправильно налагаются на них штрафы 63


за неисполнение правил внутреннего распорядка.— Необходимо отличать эти правила от закона. Закон один для всех фабрик и заводов; правила внутреннего распорядка — различные на каждой фабрике.— Закон утверждается или отменяется властью государя; правила внутреннего распорядка — фабричным инспектором.— Поэтому, если правила эти оказываются притеснительны для рабочих, то отмены их можно добиться жалобой инспектору (на которого, в случае отказа, можно жаловаться фабричному присутствию).— Чтобы показать необходимость отличать закон от правил внутреннего распорядка, возьмем пример. Положим, рабочего штрафуют за неявку, по требованию мастера, на работу в праздник или в сверхсуточные часы.— Правилен такой штраф или нет? — Чтобы ответить на это, надо знать правила внутреннего распорядка.— Если в правилах не сказано ничего об обязанности рабочего являться по требованию на работу в неурочное время,— тогда штраф незаконный. Но если в правилах сказано, что рабочий обязан по требованию начальства являться на работу в праздники и в неурочное время,— тогда штраф будет законным.— Чтобы добиться отмены этого обязательства, рабочие должны жаловаться не на штрафы, а требовать изменения правил внутреннего распорядка. —Необходимо договориться всем рабочим, и тогда при дружном действии они смогут добиться отмены такого правила.
IV
КАК ВЕЛИКИ МОГУТ БЫТЬ ШТРАФЫ?
Теперь мы знаем все случаи, когда закон дозволяет штрафовать рабочих.— Рассмотрим, что говорит закон о величине штрафов? Закон не определяет одной величины штрафов для всех фабрик и заводов. Он назначает только предел, выше которого штрафы назначать нельзя. Предел этот указывается отдельно для каждого из трех случаев наложения штрафов (неисправная работа, прогул и нарушение порядка).— Именно, для штрафов за прогул предел следующий: при поденной плате — не свыше суммы шестидневного заработка (считая штрафы за целый месяц), то есть в один месяц нельзя назначать штрафы за прогул более чем в размере шестидневного заработка *. Если же плата сдельная, то тогда предел штрафа за прогул — 1 рубль за день и всего не более 3-х рублей в месяц. Сверх того при прогуле рабочий теряет плату за все прогульное время. Далее, для штрафов за нарушение порядка предел — один рубль за каждое отдельное нарушение. Наконец, что касается штрафов за неисправную работу, то предел в законе не означен вовсе.— Указан еще один общий предел для всех штрафов в сложности: за прогул, за нарушение порядка и за неисправную работу вместе. Все эти взыскания, взятые вместе, «не должны превышать одной трети заработка, действи* Предел штрафа за один день прогула при поденной плате не указан. Сказано только: <соответственно заработной плате рабочего». Размер штрафов точно обозначается в табеле взысканий на каждой фабрике, как мы сейчас увидим.
64


тельно причитающегося рабочему к установленному сроку расплаты». То есть, если рабочему надо получить, скажем, 15 рублей, то штрафов с него нельзя по закону взять больше 5 руб.,— за все нарушения, прогулы и неисправности вместе. Если накопилось штрафов больше, то фабрикант должен скостить их. Но в этом случае закон дает еще другое право фабриканту: именно, фабрикант вправе расторгнуть договор, если с рабочего приходится штрафов более одной трети заработка *.
Об этих правилах закона, насчет предельной величины штрафов, надо сказать, что они слишком суровы для рабочего и оберегают одного фабриканта в ущерб рабочему.— Во-первых, закон допускает слишком высокие штрафы — до одной трети заработка. Это безобразно высокие штрафы. Сравним этот предел с известными случаями особенно высоких штрафов. Фабричный инспектор Владимирской губернии г. Микулин (который написал книгу о новом законе 1886 г.) рассказывает, как высоки были штрафы на фабриках до этого закона. Всего выше были штрафы в ткацком производстве, и самые высокие штрафы на ткацкой фабрике составляли 10% заработка рабочих, т. е. одну десятую заработка.— Фабричный инспектор Владимирской губ. г. Песков в своем отчете** приводит примеры особенно высоких штрафов: самый высокий из них — штраф в 5 руб. 31 коп. при заработке в 32 руб. 31 коп. Это составляет 16,4% (16 копеек на рубль), т. е. менее одной шестой части заработка. Такой штраф называют высоким, и называет его так не рабочий, а инспектор. А наш закон позволяет брать вдвое более высокие штрафы, в одну треть заработка, 3373 копейки на рубль! Очевидно, на фабриках более или менее порядочных не бывало таких штрафов, которые разрешены нашими законами.— Возьмем данные о штрафах на Никольской мануфактуре Т. С. Морозова перед стачкой 7-го января 1885 г. Штрафы были на этой фабрике, по словам свидетелей, выше, чем на окрестных фабриках. Они были так безобразны, что вывели совершенно из терпения 11 000 человек.— Мы наверное не ошибемся, если возьмем эту фабрику за образец фабрики с безобразными штрафами.— Как же высоки были штрафы на ней? — Ткацкий мастер Шорин показывал на суде, как мы уже говорили, что штрафы доходили до половины заработка, и вообще были от 30 до 50%, от 30 до 50 копеек на 1 рубль.— Но это показание, во-первых, не подтверждено точными данными, а во-вторых, относится либо к отдельным случаям, либо к одной мастерской.— На суде над стачечниками были оглашены некоторые данные о штрафах.— Были приведены заработки (месячные) и штрафы в 17 случаях: весь заработок составляет 179 руб. 6 коп., а штрафы 29 руб. 65 коп. Это дает 16 коп. штрафов на заработок в * Рабочий, который находит это расторжение договора неправильным, может жаловаться суду, но только для таких жалоб установлен очень короткий срок: Один месяц (считая, конечно, со дня расчета).
** Первый отчет за 1885 год. Только первые отчеты фабричных инспекторов были напечатаны. Правительство тотчас же прекратило печатать отчеты.— Должно быть, хороши были фабричные порядки, если боялись публиковать описание их.
65


1 руб. Самый высокий штраф во всех этих 17 случаях — 3 руб. 85 коп. из заработка в 12 руб. 40 коп. Это составляет 31 */t копейки на рубль— все-таки меньше того, что допускает наш закон.— Но лучше всего взя’гь данные по всей фабрике.— Штрафы за 1884 г. были выше, чем за предыдущие года: ойи составляли 23V4 коп. на рубль (это самая большая цифра: штрафы были от 203/4 до 23V4%). Итак, на фабрике, получившей известность безобразной высотой штрафов,— штрафы были все-таки ниже, чем те, которые дозволяет русский закон!.. Хорошо защищает рабочих такой закон, нечего сказать! — Стачечники у Морозова требовали: «штрафы должны быть не выше 5% с заработанного рубля, причем необходимо,чтобы рабочий предупреждался о плохой работе и вызывался не более 2-х раз в течение месяца». Штрафы, разрешаемые нашими законами, можно сравнить только с какими-нибудь ростовщическими процентами. Едва ли какой-нибудь фабрикант решится довести штрафы до такой высоты; закон-то разрешает, да рабочие не позволят *.
Наши законы о величине штрафов отличаются не только безобразной прижимистостью, но, кроме того, страшной несправедливостью. Если штраф слишком велик (более одной трети), то фабрикант может расторгнуть договор, а рабочему не предоставляется такое же право, т. е. право уйти с фабрики, если на него так много налагают штрафов, что они превышают треть заработка. Ясно, что закон заботится только о фабриканте, как будто бы штрафы вызываются только виною рабочих. А на самом деле всякий знает, что фабриканты и заводчики нередко налегают на штрафы без всякой вины рабочих, напр., для того, чтобы заставить рабочих напряженнее работать. Закон защищает только фабриканта от неисправного рабочего, но не защищает рабочего от слишком прижимистых фабрикантов. В этом случае, значит, не у кого искать защиты рабочим. Они должны сами подумать о себе и о борьбе с фабрикантами.
V
КАКОВ ПОРЯДОК НАЛОЖЕНИЯ ШТРАФОВ?
Мы уже говорили, что по закону штрафы налагаются «собственной властью» заведующих фабрикой или заводом. Относительно жалоб на их распоряжения закон говорит: «Распоряжения заведую-
* Нельзя не заметить по этому поводу, что г. Михайловский, бывший главный фабричный инспектор Петербургского округа, находит справедливым назвать такой закон «истинно гуманною (человеколюбивою) реформою, делающею величайшую честь заботливости русского императорского правительства о рабочих классах». (Такой отзыв находится в книге о русской фабрично-заводской промышленности, изданной русским правительством для всемирной выставки 1893 года в Чикаго.) Вот какова заботливость русского правительства!!! До закона и без всякого закона находились еще из фабрикантов такие грабители, которые удерживали у рабочего по 23 коп. с рубля. А закон, заботясь о рабочих, постановил: не удерживать более 331/8 (тридцать три с третью) коп. с рубля! А тридцать три копейки без трети удерживать можно теперь уже по закону.— Действительно, «истинно гуманная реформа»!
66


щего фабрикою или заводом о наложении на рабочих взысканий обжалованию не подлежат. Но если при посещении фабрики или завода чинами фабричной инспекции будет обнаружено из заявлений, сделанных рабочими, несогласное с требованиями закона наложение на них взысканий, то заведующий привлекается к ответственности».— Постановление это, как видите, очень неясное и противоречивое: с одной стороны, рабочему говорят, что жаловаться на наложение штрафа нельзя. А с другой стороны, говорят,что рабочие могут «заявлять» инспектору о «несогласном с законом» наложении штрафов. «Заявлять о незаконности» и «жаловаться на незаконность»,— человек, не имевший случая знакомиться с русскими законами, спросил бы, в чем же тут разница? Разницы нет, но цель этого кляузного постановления закона очень ясная: закон хотел стеснить рабочего вправе жаловаться на фабрикантов за несправедливое и незаконное наложение штрафов. Теперь, если какой-нибудь рабочий пожалуется инспектору на незаконный штраф, то инспектор может ответить ему: «Жаловаться на наложение штрафов закон не разрешает».— Много ли найдется рабочих, знакомых с хитрым законом, которые сумеют ответить на это: «Я не жалуюсь, я только заявляю».— Инспектора на то и поставлены, чтобы смотреть за соблюдением законов об отношениях рабочих к фабрикантам. Инспектора обязаны принимать всякие заявления о неисполнении закона. Инспектор, по правилу (см. утвержденный министром финансов «Наказ чинам фабричной инспекции» 32), должен иметь приемные дни, не менее одного в неделю, для словесных объяснений с лицами, имеющими в них надобность, и об этих днях на каждой фабрике должно быть вывешено объявление.— Таким образом, если рабочие будут знать закон и твердо решат не позволять никаких отступлёний от него,— тогда хитрость приведенного сейчас закона окажется напрасной, и рабочие сумеют добиться соблюдения закона.— Имеют ли они право получать обратно штрафные деньги, если они взысканы неправильно? Рассуждая по здравому смыслу, следовало бы, конечно, ответить: да. Нельзя же допустить, чтобы фабрикант мог неправильно штрафовать рабочего и не возвращать неправильно удержанных денег. Но оказывается, что, при обсуждении этого закона в Государственном совете, решено было нарочно умолчать об этом.' Члены Государственного совета нашли, что предоставление рабочим права требовать обратно неправильно взысканные деньги «ослабит в глазах рабочих то значение, которое имеется в виду присвоить заведующему фабрикою, в видах поддержания среди рабочих порядка». Вот как судят государственные люди о рабочих! Если фабрикант неправильно взыскал деньги с рабочего, то рабочему не следует давать права вытребовать их назад. Почему же отнимать у рабочего его деньги? — Потому что жалобы «ослабят значение заведующих»! Значит, «значение заведующих» и «поддержание порядка на фабриках» держатся только на том, что рабочие не знают своих прав и «не смеют» жаловаться на начальство, хотя бы оно и нарушало закон! Значит, государственные люди прямо-таки боятся, как бы 67


рабочие не вздумали следить за правильным наложением штрафов! Рабочие должны поблагодарить членов Государственного совета за их откровенность, которая показывает рабочим, чего они могут ждать от правительства. Рабочие должны показать, что они считают себя за таких же людей, как и фабриканты, и не намерены позволять обращаться с собой, как с бессловесным скотом. Поэтому рабочие должны поставить своей обязанностью не оставлять без жалобы ни одного случая неправильного наложения штрафа, предъявлять непременно требование о возвращении денег, — либо инспектору, либо, в случае его отказа, суду.— Пускай рабочие ничего не добьются ни от инспекторов, пи от суда,— все-таки их усилия не пропадут даром: они откроют глаза рабочим, покажут им, как относятся наши законы к правам рабочих.
Итак, мы знаем теперь, что штрафы налагаются «собственной властью» заведующих. — Но на каждой фабрике могут быть различные размеры штрафов (так как закон указывает ведь только предел, выше которого нельзя назначать штрафа), могут быть различные правила внутреннего распорядка. Поэтому закон требует, чтобы все нарушения, облагаемые штрафами, и размер штрафа за каждое нарушение были указаны наперед в табеле взысканий. Этот табель составляется каждым фабрикантом и заводчиком отдельно и утверждается фабричным инспектором. Он должен быть выставлен, по закону, в каждой мастерской.
Для того, чтобы можно было следить за тем, правильно ли налагаются штрафы и сколько их налагается, необходимо, чтобы штрафы все без исключения были правильно записываемы. Закон требует, чтобы штрафы «не позднее трех дней со времени наложения» записывались в расчетную книжку рабочего. Эта запись должна указывать, во-первых, повод взыскания (т. е. за что оштрафован,— за неисправную работу и за какую именно, за прогул или за нарушение порядка и какое именно) и, во-вторых, размер взыскания.— Запись штрафов в расчетную книжку необходима для того, чтобы рабочие могли проверять правильность наложения штрафа и вовремя заявлять жалобу в случае какой-нибудь незаконности. Затем, штрафы должны записываться все в особую шнуровую книгу, которая должна быть на каждой фабрике или заводе для проверки штрафов инспекцией.
По этому поводу, может быть, не лишним будет сказать два слова о жалобах на фабрикантов и инспекторов, так как рабочие большею частью не знают, как и кому жаловаться.— По закону жаловаться на всякие нарушения закона на фабрике или заводе следует фабричному инспектору. Он обязан принимать словесные и письменные заявления неудовольствия. Если фабричный инспектор не уважит просьбы, тогда можно заявить старшему инспектору, который тоже обязан иметь приемные дни для выслушивания заявлений.— Сверх того, канцелярия старшего инспектора должна быть открыта ежедневно для лиц, имеющих надобность в справках или разъяснениях или заявлениях (см. «Наказ чинам фабричной инспекции», ст. 18).
68


На решение инспектора можно жаловаться Губернскому по фабричным делам присутствию *. Для этих жалоб установлен в законе месячный срок, считая со дня объявления инспектором его распоряжения. Далее, на постановления Фабричного присутствия в такой же срок можно жаловаться министру финансов.
Как видите, очень много указано в законе лиц, которым можно жаловаться. И притом жаловаться имеют право и фабрикант, и рабочий одинаково. Беда только в том, что эта защита только на бумаге и остается. У фабриканта есть полная возможность приносить жалобы,— есть свободное время, есть средства нанять адвоката и т. п., и потому фабриканты действительно приносят жалобы на инспекторов, доходят до министра и добились уже различных льгот. А для рабочего это право приносить жалобы — одни слова, не имеющие никакого значения. Прежде всего, у него нет времени ходить по инспекторам да канцеляриям! он работает, и за «прогул» его штрафуют. У него нет денег на то, чтобы нанять адвоката. Он не знает законов и потому не может настоять на своем праве. А начальство не только не заботится о том, чтобы рабочим были известны законы, а, напротив, старается их скрыть от рабочего. Тому, кто не поверит этому, мы приведем следующее правило из «Наказа чинам фабричной инспекции» (наказ этот утвержден министром и разъясняет права и обязанности фабричных инспекторов): «Всякие разъяснения владельцу промышленного заведения или заведующему оным по предмету допущенных нарушений закона и изданных в его развитие обязательных постановлений делаются фабричным инспектором не иначе, как в отсутствии рабочего»** Вот как. Если фабрикант нарушает закон, то инспектор не смеет говорить ему об этом при рабочих: министр запрещает! А не то, пожалуй, рабочие в самом деле узнают закон и захотят требовать исполнения его! Недаром писали «Московские Ведомости», что это был бы один только «разврат»!
Всякий рабочий знает, что жалобы, особенно на инспектора, им почти вовсе недоступны. Конечно, мы не хотим сказать, что рабочим не следует возбуждать жалоб: напротив, всегда, когда есть хоть какая-нибудь возможность, непременно следует жаловаться, потому что только таким образом рабочие будут знакомиться со своими правами и научатся понимать, в чьих интересах написаны фабричные законы. Мы хотим только сказать, что нельзя жалобами добиться никакого серьезного и общего улучшения положения рабочих. Для этого есть один только путь — чтобы рабочие соединились вместе для отстаивания своих прав, для борьбы с притеснениями хозяев, для достижения более сносного заработка и более короткого рабочего дня.
♦ Из кого состоит Фабричное присутствие? Из губернатора, прокурора, начальника жандармского управления, фабричного инспектора и двух фабрикантов.— Если бы прибавить сюда начальника тюрьмы и командующего казаками, то налицо были бы все чиновники, осуществляющие «заботливость русского императорского правительства о рабочих классах».
♦* Примечание к статье 26-й «Наказа».
69


VI
КУДА ДОЛЖНЫ ИДТИ, ПО ЗАКОНУ, ШТРАФНЫЕ ДЕНЬГИ?
Обратимся теперь к последнему вопросу, относящемуся к штрафам: каким образом расходуются штрафные деньги? — Мы уже говорили, что до 1886 года деньги эти шли в карман фабрикантов и заводчиков. Но эти порядки приводили к такой массе злоупотреблений и до того раздражали рабочих, что сами хозяева стали сознавать необходимость уничтожить эту систему. На некоторых фабриках сам собой установился обычай выдавать из штрафных денег пособия рабочим. Напр., у того же Морозова еще до стачки 1885 г. было постановлено, что штрафы за курение и за пронос водки должны идти на пособия увечным, а штрафы за неисправную работу — хозяину.
Новый закон 1886 г. установил общее правило, что штрафы не могут идти в карман хозяина. В законе сказано: «Взыскания с рабочих обращаются на составление особого рода при каждой фабрике капитала, состоящего в заведовании фабричного управления. Капитал этот может быть употребляем, с разрешения инспектора, только на нужды самих рабочих, согласно правилам, издаваемым министром финансов по соглашению с министром внутренних дел». Итак, штрафы, по закону, должны идти только на нужды самих рабочих. Штрафные деньги, это — собственные деньги рабочих, вычеты из их заработка.
Правила расходования штрафного капитала, о которых говорится в законе, были изданы только в 1890 г. (4 декабря), т. е. целых 31/а года спустя после издания закона. В правилах сказано, что штрафные деньги расходуются на следующие, по преимуществу, нужды рабочих: «а) на пособия рабочим, потерявшим навсегда способность к труду или лишившимся возможности временно трудиться по болезни». В настоящее время рабочие, получившие увечье, остаются обыкновенно без всяких средств к жизни. Чтобы судиться с фабрикантом, они поступают обыкновенно на содержание к адвокатам, которые ведут их дела и, взамен подачек рабочему, берут себе громадные доли из присужденного вознаграждения. А если рабочий может получить по суду только небольшое вознаграждение, то он даже не найдет адвоката. Штрафными деньгами следует непременно пользоваться в этих случаях; посредством пособия из штрафного капитала рабочий перебьется некоторое время и сможет найти себе адвоката для ведения дела с хозяином, не попадая, по нужде, из кабалы хозяина в кабалу адвокату. Рабочие, потерявшие работу по болезни, тоже должны брать пособия из своего штрафного капитала *.
В разъяснение этого первого пункта правил С.-Петербургское фабричное присутствие постановило, что пособия должны выдавать на основании свидетельства врача, в размере не более половины быв* Понятно само собой, что получение пособия из штрафного капитала не лишает рабочего права требовать от фабриканта вознаграждения в случае, напр., увечья.
70


шего заработка. Заметим в скобках, что СПБ. фабричное присутствие сделало это постановление в заседании 26 апреля 1895 г. Разъяснение состоялось, значит, 41/, года спустя после издания правил, а правила 3*/2 года спустя после издания закона. Следовательно, всего понадобилось восемь лет только на то, чтобы закон был достаточно разъяснен!! Сколько же теперь потребуется лет, чтобы закон стал всем известен и стал применяться на самом деле?
Во-вторых, выдачи из штрафного капитала производят «б) на пособия работницам, находящимся в последнем периоде беременности и прекратившим работу за 2 недели до родов». По разъяснению Петербургского фабричного присутствия, выдача должна происходить только в* течение 4-х недель (две до родов и две после) и в размере не более половины бывшего заработка.
В-третьих, пособия выдаются «в) в случае утраты или порчи имущества от пожара или другого несчастья». По разъяснению Петербургского присутствия, в удостоверение такого обстоятельства представляется свидетельство от полиции, и размер пособия должен быть не свыше 2/э полугодового заработка (т. е. не свыше четырехмесячного заработка).
Наконец, в-четвертых, пособия выдаются «г) на погребение». По разъяснению СПБ. присутствия, пособия эти должны выдаваться только для рабочих, работавших и умерших на данной фабрике, или их родителей и детей.— Размер пособия от 10 до 20 рублей.
Таковы указанные в правилах 4 случая выдачи пособий.— Но рабочие имеют право получать пособия и в других случаях: в правилах указано, что пособия даются «по преимуществу» в этих 4 случаях. Рабочие вправе получать пособие на всякие нужды, а не только на перечисленные. Петербургское присутствие в своем разъяснении правил о штрафах (разъяснение это вывешено на фабриках и заводах) тоже говорит: «Назначение пособия во всех других случаях производится с разрешения инспекции», и при этом Присутствие добавило, что пособия не должны ни в каком случае уменьшать расходы фабрики на разные учреждения (напр., школы, больницы и т. п.) и обязательные траты (напр., на приведение в исправное состояние помещений для рабочих, на врачебную помощь и т. п.). Это значит, что выдача пособий из штрафного капитала не дает права фабриканту считать это своим расходом; это расход не его, а расход тех же рабочих. Расходы фабриканта должны остаться прежние.
Петербургское присутствие постановило еще следующее правило: «сумма выдающихся постоянных пособий не должна быть более половины годичного поступления штрафов». Тут различаются пособия постоянные (которые производятся в течение известного времени, напр., больному или увечному) от единовременных (которые выдаются один раз, напр., на погребение или по случаю пожара). Чтобы оставить деньги на единовременные пособия, постоянные пособия не должны превышать половины всех штрафов.
Каким образом получать пособия из штрафного капитала? Рабочие должны, по правилам, обращаться с просьбой о пособии к 71


хозяину, который и выдает пособие с разрешения инспекции. В случае отказа со стороны хозяина, следует обращаться к инспектору, который может назначить пособие собственной властью.
Фабричное присутствие может разрешать благонадежным фабрикантам выдавать небольшие пособия (до 15 рублей), не испрашивая разрешения инспектора.
Штрафные деньги до 100 руб. хранятся у хозяина, а при большем количестве вносятся в сберегательную кассу.
Если какая-нибудь фабрика или завод закроется, то штрафной капитал передается в общий по губернии рабочий капитал. Отом, каким образом расходуется этот «рабочий капитал» (о котором рабочие ничего даже не знают и не могут знать),— в правилах не сказано. Следует, дескать, хранить в Государственном банке «впредь до особого назначения». Если потребовалось даже в столице 8 лет для установления правил о расходовании штрафных капиталов на отдельных фабриках,— то, вероятно, придется подождать не один десяток лет, покуда составят правила для расходования «общего по губернии рабочего капитала».
Таковы правила о расходовании штрафных денег. Как видите, они отличаются чрезвычайной сложностью и запутанностью, и потому не удивительно, что до сих пор рабочие почти вовсе не знают об их существовании. В нынешнем году (1895) на петербургских фабриках и заводах развешиваются объявления об этих правилах *. Надо уже самим рабочим постараться, чтобы все знали эти правила, чтобы рабочие научились правильно смотреть на пособие из штрафного капитала — не как на подачки фабрикантов, не как на милостыню, а как на свои собственные деньги, составленные из вычетов из их заработка, и расходуются которые только на их нужду. Рабочие имеют полное право требовать выдачи им этих денег.
По поводу этих правил необходимо сказать, во-первых, отом, как они применяются, какие при этом возникают неудобства и какие злоупотребления. Во-вторых, надо посмотреть, справедливо ли составлены эти правила, защищают ли они достаточно интересы рабочих.
Что касается применения правил, то прежде всего необходимо указать на такое разъяснение Петербургского фабричного присутствия: «Если в данный момент штрафных денег не имеется.., то рабочие не могут предъявлять никаких претензий к фабричным управлениям». Но спрашивается, каким образом будут знать рабочие, имеются ли штрафные деньги или нет, и сколько их, если они имеются? Фабричное присутствие рассуждает так, как будто рабочим это известно,— а между тем оно не потрудилось ничего сделать для сообщения рабочим о состоянии штрафного капитала, не обязало фабрикан* Таким образом, в Петербурге только в 1895 году приступлено к исполнению закона 1886 года о штрафах. А главный инспектор, г. Михайловский, о котором мы выше упоминали, говорил в 1893 году, что закон 1886 года «ныне исполняется в точности».— На этом маленьком примере мы видим, какую наглую ложь писал главный фабричный инспектор в книге, назначенной для ознакомления американцев с русскими фабричными порядками.
72


тов и заводчиков вывешивать объявления о штрафных деньгах.— Неужели Фабричное присутствие думает, что достаточно рабочим узнать об этом у хозяина, который будет гонять просителей, когда нет штрафных денег? Это было бы безобразием, потому что тогда с рабочим, желающим получить пособие, хозяева обращались бы, как с нищим.— Рабочим необходимо добиваться, чтобы на каждой фабрике или заводе было вывешиваемо ежемесячно объявление о состоянии штрафного капитала: сколько имеется денег налицо, сколько получено за последний месяц, сколько израсходовано «на какие нужды»? Иначе рабочие не будут знать, сколько они могут получить; не будут знать, могут ли быть удовлетворены из штрафного капитала все требования или только часть,— в этом случае было бы справедливо выбрать нужды самые насущные. Лучше устроенные заводы сами ввели кое-где такие объявления: в С.-Петербурге, кажется, делается это на заводе Сименс и Гальске и на казенном патронном заводе. Если рабочий при каждой беседе с инспектором будет настойчиво обращать внимание на это обстоятельство и заявлять о необходимости вывешивать объявление, тогда рабочие, наверное, добьются, чтобы это было введено везде. Далее, было бы очень удобно для рабочих, если бы заведены были на фабриках и заводах печатные бланки * для прошений о выдаче пособий из штрафного капитала. Такие бланки заведены, напр., во Владимирской губернии. Писать все прошение самому рабочему не легко, да притом он не сумеет написать все, что потребуется, а в бланке все указано и ему остается только вписать в оставленные пробелы несколько слов. Если не заведут бланков, то многие рабочие должны будут обращаться к писарям за составлением прошений, а это требует расходов. Конечно, самые просьбы о пособии могут, по правилам, быть и устные, но, во-первых, рабочему все равно нужно добывать требуемое правилами письменное удостоверение полиции или врача (при прошении на бланке — тут же, на этом бланке, пишется и удостоверение), а, во-вторых, на устную просьбу иной хозяин, пожалуй, и не ответит, а на письменную он обязан дать ответ. Печатные заявления, подаваемые в контору фабрики или завода, отнимут у прошений о выдаче пособий характер попрошайничества, который стараются придать им хозяева. Многие фабриканты^и заводчики особенно недовольны тем, что штрафные деньги, по закону, идут не в их карман, а на нужды рабочих. Поэтому много придумывалось ухищрений и уловок, чтобы надуть рабочих и инспекторов и обойти закон. Мы расскажем, в предупреждение рабочих, о некоторых таких уловках.
Некоторые фабриканты записывали штрафы в книгу не как штрафы, а как выданные рабочему деньги. Оштрафуют рабочего на рубль, а в книгу запишут, что рабочему выдан рубль. Когда этот рубль вычитают при получке, то он остается в кармане хозяина. Это уже не только обход закона, а прямо обман, подлог.
* То есть печатные заявления, в которых самое прошение напечатано и оставлены белые места для того, чтобы вписать название фабрики, по какому случаю просят пособия, местожительство, подпись и т. п.
73


Другие фабриканты вместо штрафов за прогул записывали рабочему не все рабочие дни, то есть, если рабочий прогулял, скажем, один день в неделю, то ему ставят не пять дней, а четыре: заработная плата за один день (которая должна бы составить штраф за прогул и идти в штрафной капитал) достается хозяину. Это опять-таки грубый обман. Заметим кстати, что рабочие совершенно беззащитны против таких обманов *, потому что им не объявляют о состоянии штрафного капитала. Только при ежемесячных подробных объявлениях (с указанием количества штрафов за каждую неделю по каждой мастерской отдельно) рабочие могут следить за тем, чтобы штрафы поступали действительно в штрафной капитал. Кто же будет следить за правильностью всех этих записей, если не сами рабочие? Фабричные инспектора? Но каким же образом узнает инспектор, что вот эта именно цифра поставлена в книге обманом? Фабричный инспектор, г. Микулин, рассказывая об этих обманах, замечает:
«Во всех таких случаях открывать злоупотребления было чрезвычайно трудно, если на то не было прямых указаний в виде жалоб рабочих». Сам инспектор признает, что ему нельзя открыть обмана, если не укажут рабочие. А рабочие не могут указать его, если фабриканты не будут обязаны вывешивать объявления о штрафах.
Третьи фабриканты придумали гораздо более удобные способы обманывать рабочих и обойти закон,— такие хитрые и кляузные способы, что нелегко было придраться к ним. Многие хозяева бумаготкацких фабрик во Владимирской губ. представляли на утверждение инспектора не один расценок на каждый сорт ткани, а два или даже три расценка; в примечании к расценку было сказано, что ткачи, сработавшие безукоризненно товар, получают за него плату по высшей цене, сработавшие товар похуже — по второму расценку, а тот товар, который будет считаться браком, расценивается по самой низкой цене **. Ясно, с какой целью придумана была такая хитрая штука: разница между высшим и низшим расценком доставалась в карман хозяину, тогда как эта разница на самом деле означала взыскание за неисправную работу и должна была поэтому идти в штрафной капитал. Ясно, что это был грубый обход закона, и не только закона о штрафах, но также и закона об утверждении расценка; расценок утверждается для того, чтобы хозяин не мог произвольно изменять заработной платы, а если расценок будет не один, а несколько, то понятно, что тогда хозяину предоставляется полнейший произвол.
Фабричные инспектора видели, что такие расценки «направлены, очевидно, к обходу закона» (все это рассказывает тот же г. Микулин в вышеупомянутой книге), но тем не менее «не считали себя вправе» отказать почтенным «господам» фабрикантам.
• А о том, что такие обманы практикуются, рассказывает не кто иной, как фабричный инспектор Владимирской губернии, г. Микулин, в своей книге о новом законе 1886 г.
** Такие расценки бывают и на петербургских фабриках; пишут, напр., что за такое-то количество товара рабочий получает от 20 до 50 копеек^
74


Еще бы. Легкое ли это дело — отказать фабрикантам (такую штуку придумал не один фабрикант, а несколько сразу!). Ну, а если бы попытались обойти закон не «господа» фабриканты, а рабочие? Интересно бы знать, нашелся ли бы тогда во всей Российской империи хоть один фабричный инспектор, который бы «не счел себя вправе* отказать рабочим в попытке обойти закон?
Таким образом, эти двух- и трехэтажные расценки были утверждены фабричной инспекцией и введены в действие. Но оказалось, что интересуются вопросом о расценке не одни господа фабриканты, выдумывающие способы обойти закон, и не одни господа инспектора, не считающие себя вправе мешать фабрикантам в их благом намерении, а еще сверх того... рабочие. У рабочих не оказалось такой нежной снисходительности к мошенничествам господ фабрикантов, и они «сочли себя вправе» помешать этим фабрикантам объегоривать рабочих.
Эти расценки, повествует г. инспектор Микулин, «возбудили такое неудовольствие среди рабочих, что оно было одною из главных причин разразившихся беспорядков с буйством, потребовавших вмешательства вооруженной силы».
Вот как идут дела на свете! Сначала «не сочли вправе» помешать гг. фабрикантам нарушать закон и надувать рабочих,— а когда возмущенные такими безобразиями рабочие подняли восстание, тогда «потребовали» вооруженную силу! Почему же эта вооруженная сила «потребовалась» против рабочих, которые защищали свои законные права, а не против фабрикантов, которые явно нарушали закон? Как бы там ни было, но только после восстания рабочих «распоряжением губернатора расценки такого рода были уничтожены». Рабочие настояли на своем. Закон был введен не господами фабричными инспекторами, а самими рабочими, которые доказали, что они не позволят издеваться над собой и сумеют постоять за свои права. «В дальнейшем уже,— рассказывает г. Микулин,— фабричная инспекция отказывалась утверждать такие расценки». Таким образом, рабочие научили инспекторов применять закон.
Но наука эта досталась только одним владимирским фабрикантам. А между тем фабриканты везде одни: и во Владимире, и в Москве, и в Петербурге. Попытка владимирских фабрикантов перехитрить закон — не удалась, но придуманный ими способ не только остался, но был даже усовершенствован одним гениальным петербургским заводчиком.
В чем состоял способ владимирских фабрикантов? В том, чтобы не употреблять слова штраф, а заменять его другими словами. Если я скажу, что рабочий по случаю неисправности получает рублем меньше,— тогда это будет штраф и его придется отдать в штрафной капитал. Но если я скажу, что рабочий по случаю неисправности получает плату по низшему расценку,— тогда это не будет штрафом, а целковый попадет в мой карман. Так рассуждали владимирские фабриканты, которых, однако, опровергли рабочие. Можно и еще несколько иначе рассуждать. Можно сказать: рабочий по случаю 75


неисправности получает плату без наградных, тогда это опять не будет штрафом, и целковый попадает в карман хозяина. Вот такое рассуждение и придумал хитроумный петербургский заводчик Яковлев, хозяин механического завода. Он говорит так: вы будете получать по рублю в день, но если за вами не будет никаких провинностей, ни прогулов, ни грубостей, ни неисправностей, то вы получите по 20 коп. «наградных». А если окажется провинность, то хозяин удерживает двугривенные и кладет их, конечно, себе в карман,— потому что ведь это не штраф, а «наградные». Все законы о том, за какие провинности можно назначать взыскание и в каком размере, как их нужно расходовать на нужды рабочих,— оказываются для г. Яковлева несуществующими. Законы писаны про «штрафы», а у него «наградные». Ловкий заводчик до сих пор надувает рабочих посредством своей кляузной выхЬдки. Петербургский фабричный инспектор тоже, вероятно, «не счел себя вправе» помешать ему обходить закон. Будем надеяться, что петербургские рабочие не отстанут от владимирских и научат инспектора и заводчика, как следует соблюдать закон.
Чтобы показать, какие громадные деньги составляются из штрафов, приведем сведения о величине штрафных капиталов во Владимирской губернии.
Выдача пособий начала производиться там с февраля 1891 г. До октября 1891 г. было выдано пособий 3665 лицам на сумму 25 458 руб. 59 коп. Штрафной капитал к 1 октября 1891 г. составлял 470 052 руб. 45 коп. Следует сказать, кстати, еще ободном употреблении, сделанном из штрафных денег. На одной фабрике штрафной капитал составлял 8242 руб. 46 к. Фабрика эта обанкротилась, и рабочие остались зимой без хлеба и без работы. Тогда из этого капитала было роздано 5820 руб. в пособия рабочим, которых было до 800 человек.
С 1-го октября 1891 г. по 1-ое октября 1892 г. было взыскано штрафных денег 94 055 руб. 47 коп., а выдано в пособия 45 200 руб. 52 коп.— 6312 лицам. По отдельным статьям пособия эти распределялись так: 208 лицам было выдано ежемесячных пенсий по случаю неспособности к труду на сумму 6198 руб. 20 коп., значит, в среднем на 1 человека приходится в год 30 руб. (назначают такие нищенские пособия в то время, как десятки тысяч штрафных денег лежат без употребления!). Далее, по случаю потери имущества 1037 лицам было выдано 17 827 руб. 12 коп., в среднем по 18 руб. на человека. Беременным женщинам выдано 10 641 руб. 81 коп. в 2669 случаях, в среднем по 4 руб. (это за три недели, одну до родов и две после родов). По болезни выдано 877 рабочим 5380 руб. 68 коп., в среднем по 6 руб. На похороны 4620 руб. — 1506 рабочим (по 3 рубля), и в разных случаях 532 руб. 71 коп.— 15 лицам.
Теперь мы познакомились вполне с правилами о штрафных деньгах и с тем, как эти правила применяются. Посмотрим, справедливые ли эти правила и достаточно ли охраняют они права рабочих.
76


Мы знаем, что в законе постановлено, что штрафные деньги не принадлежат хозяину, что они могут идти только на нужды рабочих. 11равила о расходовании денег должны были утвердить министры.
Что же вышло из этих правил? Деньги эти собраны с рабочих и расходуются на их нужды,— а в правилах не сказано даже, что хозяева обязаны объявлять рабочим состояние штрафного капитала. Рабочим не предоставлено права избирать выборных, чтобы следить за правильным поступлением денег в штрафной капитал, чтобы принимать заявления от рабочих и распределять пособия. В законе сказано было, что пособия выдаются «с разрешением инспектора», а по правилам, которые изданы министрами, вышло так, что с просьбой о пособии должны обращаться к хозяину. Почему же следует обращаться к хозяину? Ведь деньги эти не хозяйские, а деньги рабочих, составившиеся из вычетов из их заработка. Хозяин сам не имеет права трогать этих денег: если он израсходует их — то отвечает за это, как за присвоение и растрату, все равно как если бы он израсходовал чужие деньги. Очевидно, министры потому издали такое правило, что они хотели услужить хозяевам: теперь рабочие должны просить у хозяина пособия, как будто подачки. Правда, если хозяин откажет,— инспектор может сам назначить пособие. Но инспектор ведь сам ничего не знает — скажет ему хозяин, что рабочий этот такой-сякой, что он не заслуживает пособия, и инспектор поверит *. Да и много ли найдется рабочих, которые станут обращаться с жалобами к инспектору, терять рабочее время на хождение к нему, писание прошений и тому подобное? В действительности, благодаря министерским правилам, получится только новая форма зависимости рабочих от хозяев. Хозяева получат возможность притеснять тех рабочих, которыми они недовольны, может быть, за то, что они не дают себя в обиду: отказывая в прошении, хозяева наверное причинят такому рабочему массу лишних хлопот, а может быть, даже добьются того, что он вовсе не получит пособия. Напротив, тем рабочим, которые угождают хозяину и лакействуют перед ним, которые фискальничают ему на товарищей,— хозяева могут разрешать выдачу особенно больших пособий и в таких случаях, когда другой рабочий получил бы отказ. Вместо уничтожения зависимости рабочих от хозяев по штрафным делам получится новая зависимость, разъединяющая рабочих, создающая прислужничество и пролазничество. А потом обратите еще внимание на ту безобразную волокиту, которой обставлено, по правилам, получение пособий: каждый раз рабочий должен обращаться за удостоверением то к врачу, от которого * В печатном заявлении о пособии, которое, как мы говорили, разослано было по фабрикам и заводам Владимирским фабричным присутствием и которое представляет из себя наиболее удобное для рабочих применение «правил»,— значится: «контора фабрики подпись руки и изложенное в заявлении удостоверяет, добавляя, что, по ее мнению, проситель заслуживает пособия в размере таком-то».
Значит, контора всегда может написать, даже и не объясняя причин, что «по ее мнению» проситель не заслуживает пособия.
Пособия будут получать не те, кто нуждается, а те, кто «заслуживает его по мнению фабрикантов».
77


он наверное встретит грубость, то к полиции, которая ничего не делает без взяток. Повторяем, ничего этого нет в законе; это установлено министерскими правилами, которые явно составлены в угоду фабрикантам, которые явно направлены на то, чтобы сверх зависимости от хозяев создать еще зависимость рабочих от чиновников, чтобы отстранить рабочих от всякого участия в расходовании на их нужды с них же взятых штрафных денег, чтобы сплести паутину бессмысленной казенной формалистики, отупляющей и деморализующей * рабочих.
Предоставление хозяину разрешать выдачу пособий из штрафных денег — это вопиющая несправедливость. Рабочие должны добиваться того, чтобы им дано было по закону право выбирать депутатов (выборных), которые бы следили за поступлением штрафов в штрафной капитал, принимали и проверяли заявления рабочих о выдаче пособий, давали отчет рабочим о состоянии штрафного капитала и расходовании его. На тех заводах, на которых существуют в настоящее время депутаты, они должны обратить внимание на штрафные деньги, требовать, чтобы им сообщали все данные о штрафах, они должны принимать заявления рабочих и передавать их начальству
VII
НА ВСЕХ ЛИ РАБОЧИХ РАСПРОСТРАНЯЮТСЯ ЗАКОНЫ О ШТРАФАХ?
Законы о штрафах, как и большинство других русских законов, распространяются не на все фабрики и заводы, не на всех рабочих. Издавая закон, русское правительство всегда боится обидеть им господ фабрикантов и заводчиков, боится, что хитросплетения канцелярских правил и чиновнических прав и обязанностей столкнутся с какими-нибудь другими канцелярскими правилами (а их у нас бесчисленное множество), с правами и обязанностями каких-нибудь других чиновников, которые смертельно обидятся, если в их область вторгнется какой-нибудь новый чиновник, и изведут бочки казенных чернил и стопы бумаги на переписку о «разграничении ведомства». Редкий закон поэтому вводится у нас сразу для всей России, без изъятий, без трусливых отсрочек, без предоставления министрам и другим чиновникам дозволять отступления от закона.
Особенно сильно сказалось все это на законе о штрафах, который, как мы видели, возбудил такое неудовольствие господ капиталистов, который был проведен только под давлением грозных рабочих восстаний.
Во-первых, закон о штрафах распространяется только на небольшую часть России **. Закон этот издан, как мы говорили, 3 июня * Разъединяющей, создающей прислужничество, развивающей дурные нравы.
♦* Закон этот составляет часть так называемых «особенных правил о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих». Эти «особенные правила» распространяются только на «местности, отличающиеся значительным развитием фабрично-заводской промышленности», которые мы укажем ниже в тексте»
78


1886 г. и введен в действие с 1 октября 1886 г. только в трех губерниях: Петербургской, Московской и Владимирской. Чрез пять лет закон распространен на губернии Варшавскую и Петроковскую (11 июня 1891 года). Затем еще чрез тригодаон распространен еще на 13 губерний (именно: из центральных губерний — Тверская, Костромская, Ярославская, Нижегородская и Рязанская; из остзейских губерний — Эстляндская и Лифляндская; из западных — Гродненская и Киевская; из южных— Волынская, Подольская, Харьковская и Херсонская) — по закону 14 марта 1894 года. В 1892 году правила о штрафах распространены на частные горные заводы и промыслы.
Быстрое развитие капитализма на юге России и громадный рост горного дела собирает там массы рабочих и заставляет правительство поторапливаться.
Правительство, как видно, очень медленно отказывается от старых фабричных порядков. Необходимо заметить при этом, что отказывается оно только под давлением рабочих: усиление рабочего движения и стачки в Польше вызвали распространение закона на Варшавскую и Петроковскую (к Петроковской губ. относится город Лодзь) губернии. Громадная стачка на Хлудовской мануфактуре в Егорьевском уезде Рязанской губернии вызвала тотчас же распространение закона на Рязанскую губернию. Правительство,— видимое дело,— тоже «не считает себя вправе» отнять у господ капиталистов право бесконтрольного (произвольного) штрафования, покуда не вмешаются сами рабочие.
Во-вторых, закон о штрафах, как и все правила о надзоре за фабриками и заводами, не распространяется на заведения, принадлежащие казне и правительственным установлениям. На казенных заводах имеется свое «попечительное» о рабочих начальство, которое закон не хочет утруждать правилами о штрафах. В самом деле, к чему надзирать за казенными заводами, когда начальник завода сам чиновник? Рабочие могут жаловаться на него ему же. Неудивительно, что среди этих начальников казенных заводов попадаются такие безобразники, как, например, командир Петербургского порта, г. Верховский.
В-третьих, правила о штрафных капиталах, расходуемых на нужды самих рабочих, не распространяются на рабочих в мастерских тех железных дорог, на которых есть пенсионные или сберегательновспомогательные кассы. Штрафные деньги идут в эти кассы.
Всех этих изъятий показалось все-таки еще недостаточным, и в законе постановлено, что министры (финансов и внутренних дел) имеют право, с одной стороны, «устранять от подчинения» этим правилам «незначительные фабрики и заводы, в случаях действительной надобности», а с другой стороны, распространять эти правила на «значительные» ремесленные заведения.
Таким образом, мало того, что закон поручил министру составлять правила о штрафных деньгах,— он еще дал право министрам освобождать некоторых фабрикантов от подчинения закону! Вот 79


до какой степени доходит любезность нашего закона к господам фабрикантам! В одном из разъяснений министра говорится, что он освобождает только таких фабрикантов, о которых фабричное присутствие «уверено, что владелец заведения не будет нарушать интересов рабочих». Фабриканты и фабричные инспектора — такие близкие друзья-приятели, что верят друг другу на слово. К чему отягощать фабриканта правилами, когда он «уверяет», что не будет нарушать интересов рабочих? Ну, а если бы рабочий попробовал просить у инспектора или министра освободить его от правил, «уверяя», что он не нарушит интересов фабриканта? Такого рабочего сочли бы, вероятно, за сумасшедшего.
Это называется «равноправностью» рабочих и фабрикантов.
Что касается до распространения правил о штрафах на значительные ремесленные заведения, то до сих пор, насколько известно, правила эти были распространены только (в 1893 году) на раздаточные конторы, раздающие работающим на дому ткачам основу. Министры не торопятся распространять правила о штрафах. Вся масса рабочих, работающих на дому на хозяев, на большие магазины и т. п., остается до сих пор на старом положении, в полном подчинении произволу хозяев. Рабочим этим труднее соединиться вместе, столковаться о своих нуждах, предпринять общую борьбу с притеснениями хозяев,— поэтому на них и не обращают внимания.
VI1I
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Мы познакомились теперь с нашими законами и правилами о штрафах, со всей этой чрезвычайно сложной системой, которая отпугивает рабочего своею сухостью и неприветным канцелярским языком.
Мы можем теперь опять обратиться к вопросу, поставленному в начале — о том, что штрафы порождены капитализмом, т. е. таким общественным устройством, когда народ разделяется на два класса, на собственников земли, машин, фабрик и заводов, материалов и припасов — и на людей, которые не имеют никакой собственности, которые должны поэтому продаваться капиталистам и работать на них.
Всегда ли было так, что рабочие, работавшие на хозяина, должны были платить ему штрафы за всякие неисправности?
В мелких заведениях,— напр., у городских ремесленников или у рабочих,— штрафов нет. Там нет полного отчуждения рабочего от хозяина, они вместе живут и работают. Хозяин и не думает вводить штрафы, потому что он сам смотрит за работой и всегда может заставить исправить, что ему не нравится.
Но такие мелкие заведения и производства постепенно исчезают. Кустарям и ремесленникам, а также мелким крестьянам, невозможно выдержать конкуренции крупных фабрик, заводов и
80


крупных хозяев, употребляющих лучшие орудия, машины и соединяющих вместе труд массы рабочих. Поэтому мы видим, что кустари, ремесленники и крестьяне все больше и больше разоряются, идут в рабочие на фабрики и заводы, бросают деревни и уходят в города.
На крупных фабриках и заводах отношения между хозяином и рабочими уже совсем не такие, как в мелких мастерских. Хозяин стоит настолько выше рабочего по богатству, по своему общественному положению, что между ними находится целая пропасть, они часто даже не знают друг друга и не имеют ничего общего. Рабочему нет никакой возможности пробиться в хозяева: он осужден вечно оставаться неимущим, работающим на неизвестных ему богачей. На место двух-трех рабочих, которые были у мелкого хозяина, является теперь масса рабочих, приходящих из разных местностей и постоянно сменяющихся. На место отдельных распоряжений хозяина являются общие правила, которые делаются обязательными для всех рабочих. Прежнее постоянство отношений между хозяином и рабочим исчезает: хозяин вовсе не дорожит рабочим, потому что ему легко найти всегда другого из толпы безработных, готовых наняться к кому угодно. Таким образом, власть хозяина над рабочими усиливается, и хозяин пользуется этой властью, загоняет рабочего в строгие рамки фабричной работы штрафами. Рабочий должен был подчиниться этому новому ограничению своих прав и своих заработков, потому что он теперь бессилен перед хозяином.
Итак, штрафы явились на свет божий не очень давно — вместе с крупными фабриками и заводами, вместе с крупным капитализмом, вместе с полным расколом между богачами-хозяевами и босяками-рабочими. Штрафы явились результатом полного развития капитализма и полного порабощения рабочего.
Но это развитие крупных фабрик и усиление давления со стороны хозяев повело еще к другим последствиям. Рабочие, оказавшиеся совершенно бессильными перед фабрикантами, стали понимать, что их ожидает полное падение и нищенство, если они будут оставаться разъединенными. Рабочие начали понимать, что для спасения от голодной смерти и вырождения, которым грозит им капитализм, у них есть одно только средство — соединиться вместе для борьбы с фабрикантами за заработную плату и лучшие условия жизни.
Мы видели, до каких безобразных притеснений рабочих дошли наши фабриканты в 80-х годах, как они превратили штрафы в средство понижения заработной платы рабочим, не ограничиваясь одним понижением расценки. Гнет капиталистов над рабочими дошел до своего высшего развития.
Но этот гнет вызвал и сопротивление рабочих. Рабочие восстали против притеснителей и одержали победу. Напуганное правительство уступило их требованиям и поспешило издать закон об уничтожении штрафов.
4 Начало рабочего движения
81


Это была уступка рабочим. Правительство думало, что, издавая законы и правила о штрафах, вводя пособия из штрафных денег, оно сразу удовлетворит рабочих и заставит их забыть о своем общем рабочем деле, о своей борьбе против фабрикантов.
Но такие надежды правительства, выставляющего себя защитником рабочих, не оправдаются. Мы видели, как несправедлив к рабочим новый закон, как малы уступки рабочим сравнительно хотя бы с теми требованиями, которые были выставлены морозов- скими стачечниками; мы видели, как оставлены были повсюду лазейки фабрикантам, желающим нарушить закон, как в их интересах составлены правила о пособиях, присоединяющие к произволу хозяев произвол чиновников.
Когда такой закон, такие правила будут применяться, когда рабочие ознакомятся с ними и начнут узнавать из своих столкновений с начальством о том, как притесняет их закон,— тогда они начнут понемножку сознавать свое подневольное положение. Они поймут, что только нищета заставила их работать на богатых и довольствоваться грошами за свой тяжкий труд. Они поймут, что правительство и его чиновники держат сторону фабрикантов, а законы составляются так, чтобы хозяину было легче прижимать рабочего.
И рабочие узнают, наконец, что закон ничего не делает, чтобы улучшить их положение, покуда будет существовать зависимость рабочих от капиталистов, потому что закон всегда будет пристрастен к капиталистам-фабрикантам, потому что фабриканты всегда сумеют найти уловки для обхода закона.
Понявши это, рабочие увидят, что им остается только одно средство для своей защиты— соединиться вместе для борьбы с фабрикантами и с теми несправедливыми порядками, которые установлены законом.
Написано осенью 1895 е.
Напечатано в 1895 г. в Петербурге отдельной брошюрой
Печатается по тексту Сочинений В. И. Ленина, 5 изд., т. 2, стр. 19—60


ПРОКЛАМАЦИЯ О ДЕМОНСТРАЦИИ
НА ПЛОЩАДИ КАЗАНСКОГО СОБОРА В ПЕТЕРБУРГЕ
1876 г.
Наше правительство, не упускающее ни одного удобного случая, чтобы показать свое фальшивое отношение к обществу и народу, воспользовалось и данным событием в том же направлении. Правительственное сообщение полно всякого рода умышленными неясностями и недомолвками. По словам его, участники «беспорядков» были «молодые люди, по внешности которых можно было предполагать, что они принадлежат к числу учащейся молодежи». Что это за предположения и намеки? Как будто бы дознание «на основании закона 19 мая 1871 г.»”, т. е. по всем усовершенствованным правилам инквизиции, не добралось в продолжение 2—3 дней не только до внешности, но и до внутренности участников подобной дерзкой манифестации, попавшихся в руки «правосудия».
Очевидно, недомолвка умышленная; очевидно, в толпе «этих необычайных посетителей храма» находились люди, откровенное указание на участие коих в уличном движении правительство сочло для себя до времени неудобным. Оставление в тени «нескольких фамилий и невнятных слов», произнесенных оратором группы заарестованных людей, сделано также с целью одурачить общество, к которому обращается правительство и мнением которого оно, должно полагать, желает воспользоваться. Остальные обстоятельства манифестации одинаково остаются невыясненными.
Как велика была «толпа» людей, принимавших участие в манифестации? Каково было поведение полиции, встреченной будто бы «сначала бранью, а затем побоями»? Как велика и из кого состояла «публика», пришедшая на помощь полиции и «смявшая» нарушителей порядка?
Все это вопросы, без выяснения которых невозможно произвести правильного суждения о событии. Все это сознательные недомолвки и умышленные двусмысленности, указывающие на намерение правительства и в данном случае прибегнуть к обычному своему 4*
83


оружию в борьбе с врагами, к преднамеренной лжи, указывающие на его желание опереться в дальнейших своих мероприятиях на «общественное» мнение, образовавшееся у публики на основании заведомо фальсифицированных сообщений.
Оно, как видно, не ошиблось в своих ожиданиях. Большая часть русской публицистики не погнушалась ролью шавок и мосек, сидящих, поджавши хвост, в своих конурах, когда хозяин в них не нуждается, готовых броситься с лаем и скрежетом зубовным на всякий предмет, на который науськает их хозяин. Можно ли было, впрочем, ждать чего-либо от Катковых, Краевских, князей Мещерских и так далее, которые и теперь в своем собачьем усердии не упустили случая перегрызться и между собою, обвиняя друг друга в неискренности собачьего послушания или в неусердии лая.
Чтобы восстановить истинный смысл события 6 декабря у Казанского собора, делаем перепечатку петербургской корреспонденции, помещенной в № 48 «Вперед»34.
6 декабря, в Николин день, в Казанском соборе собралась толпа из интеллигенции и рабочих почтить память погибших и заявить свою солидарность с людьми, томящимися теперь в каторге, ссылке и тюрьмах из-за своей любви к народу.
Дело было так: после окончания литургии отслужен был молебен за здравие Николая (Чернышевского) и нескольких других еще не добитых русским правительством. После молебна все присутствующие, в числе до тысячи человек, вышли из храма и разместились вокруг, частью на площади, частью на портиках и ступенях храма. Среди толпы, стоявшей на площади, один из присутствующих * произнес следующую речь:
«Друзья! Мы только что отслужили молебен за здравие Николая Гавриловича (Чернышевского) и других мучеников за народное дело. Вам, собравшимся здесь работникам, давно пора знать, кто был Чернышевский. Это был писатель, сосланный в 1864 году на каторгу за то, что волю, данную царем-освободителем, он назвал обманом. Не свободен тот народ, говорил он, которому за дорогую цену дали пески и болота, невыгодные помещику; не свободен тот народ, который за эти болота отдает и царю и барину больше, чем сам зарабатывает, у которого высекают розгами эти страшно тяжелые подати, у которого продают последнюю корову, лошадь, избу, у которого забирают лучших работников в солдатскую службу. Нельзя назвать вольным и работника, который, как вол, работает на хозяина, отдает ему все свои силы, здоровье, свой ум, свою плоть и кровь, а от него получает сырой и холодный угол да несколько грошей. За эту святую истину наш даровитейший писатель сослан в каторгу и мучится в ней и до сих пор. Таких людей — не один Чернышевский, их было и есть много: декабристы, петрашевцы35, каракозовцы36, нечаевцы37, долгушинцы38 и все наши мученики последних лет...
•ГВ. Плеханов.— Ред.
84


Они стояли и стоят за то же народное дело; я говорю — народное, потому что оно начато было самим народом. Припомните Разина, Пугачева, Антона Петрова39! Всем одна участь: казнь, каторга, тюрьма. Но чем больше они выстрадали, тем больше им слава.
Да здравствуют мученики за народное дело! Друзья! мы собрались, чтобы заявить здесь перед всем Петербургом, перед всей Россией нашу полную солидарность с этими людьми; наше знамя — их знамя; на нем написано «Земля и воля крестьянину и работнику!» Вот оно — «Да здравствует «Земля и Воля»!»
По окончании речи с портиков и на площади раздались рукоплескания и громкое, дружное «ура». В это время выкинуто было над толпой красное знамя с надписью «Земля и Воля». «Ура» повторилось. Знамя переходило из рук в руки, развеваясь над головами. После этого толпа двинулась по Невскому и начала расходиться при повторяющихся возгласах: «Да здравствует «Земля и Воля»!», «Да здравствует народ, смерть царям!»
Уже под конец речи раздались свистки городовых, и, когда толпа начала расходиться, околоточные во главе городовых начали набрасываться на ту группу лиц, среди которой находился оратор. Но эта группа ответила полиции самым энергическим отпором и обратила нападающих в бегство.
Полицейские собрались в более значительном количестве, к ним присоединились переодетые жандармы; три раза повторялся натиск на ту же группу лиц и каждый раз встречал отчаянное сопротивление. В это время приехал Трепов и, возмутившись тем, что было арестовано лишь самое незначительное число лиц, отдал приказ: «Хватайте, хватайте как можно больше!» Тогда-то полицией и был пущен в присутствующую публику слух: «Поляки бунтуют!», «Хватай кого попало, лови в очках и пледах!»
Главная толпа уже разошлась; остались только небольшие кучки и отдельные лица, отчасти вовсе не принадлежавшие к демонстрировавшим; на них-то и набросилась полиция; она била, хватала женщин за волосы, бросалась даже с обнаженными тесаками. Арестуемые защищались отчаянно; женщины не уступали мужчинам. Дело кончилось тем, что полиция вкупе с дворниками и сыщиками нахватала в разных частях города 32 человека, в числе коих было И женщин. В участке обращались с арестованными самым зверским и варварским образом: им была отведена комната аршина три ширины и 7—8 аршин длины; в комнате было поставлено человек 10 городовых, дворников и сыщиков. Арестованного ударом в голову сзади вталкивали в эту комнату; на него набрасывались полицейские и дворники, валили на пол и били руками и ногами сколько находили нужным; избитых нельзя было узнать, так они были изуродованы. Той же участи подвергались и женщины, и между ними одна при последних днях беременности; она упала замертво, и потребовалось присутствие доктора.
85


Один из арестованных, крестьянский парень, проездом мимо Аничкова дворца кричал: «Да здравствует свобода, да здравствует «Земля и Воля»!», за что ему проломили эфесом сабли голову, и, как ходят слухи, он теперь умирает.
Печатается по тексту сборника ^Рабочее движение в России в XIX веке», т. Ill, ч. 2, М„ 1950, стр. 187—190
РЕЧЬ ТКАЧА ПЕТРА АЛЕКСЕЕВИЧА АЛЕКСЕЕВА НА ЗАСЕДАНИИ ОСОБОГО ПРИСУТСТВИЯ ПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩЕГО СЕНАТА
10 МАРТА 1877 г.
Мы, миллионы людей рабочего населения, чуть только станем сами ступать на ноги, бываем брошены отцами и матерями на произвол судьбы, не получая никакого воспитания за неимением школ и времени от непосильного труда и скудного за это вознаграждения. Десяти лет, мальчишками, нас стараются проводить с хлеба долой на заработки. Что же нас там ожидает? Понятно, продаемся капиталисту на сдельную работу из-за куска черного хлеба, поступаем под присмотр взрослых, которые розгами и пинками приучают нас к непосильному труду; питаемся кое-чем, задыхаемся от пыли и испорченного, зараженного разными нечистотами воздуха; спим где попало— на полу, без всякой постели и подушки в головах, завернутые в какие-нибудь лохмотья и окруженные со всех сторон бесчисленным множеством разных паразитов... В таком положении некоторые навсегда затупляют свою умственную способность и не развиваются нравственные понятия, усвоенные еще в детстве; остается все то, что только может выразить одна грубо воспитанная, всеми забитая, от всякой цивилизации изолированная, мускульным трудом зарабатывающая хлеб рабочая среда. Вот что нам, рабочим, приходится выстрадать под ярмом капиталиста в этот детский период! И какое мы можем усвоить понятие по отношению к капиталисту кроме ненависти. Под влиянием таких жизненных условий с малолетства закаляется у нас решимость до поры терпеть, с затаенной ненавистью в сердце, весь давящий нас гнет капиталистов и без возражений переносить все причиняемые нам оскорбления. Взрослому работнику заработную плату довели до минимума; из этого заработка все капиталисты без зазрения совести стараются всевозможными способами отнимать у рабочих последнюю трудовую копейку и считают этот грабеж доходом. Самые лучшие, для рабочих, из московских фабрикантов и те сверх скудного заработка эксплуатируют и тиранят рабочих следующим образом. Рабочий отдается капиталисту на задельную работу, беспрекословно и с точностью исполнять все рабочие дни и работу, для которой поступил, не исключая и бесплатных хозяйских чередов. Рабочие склоняются перед капиталистом, когда им, по праву или не по праву, пишут штраф, 86


боясь лишиться куска хлеба, который достается им 17-часовым дневным трудом. Впрочем, я не берусь описывать подробности всех злоупотреблений фабрикантов, потому что слова мои могут показаться неправдоподобными для тех, которые не хотят знать жизни работников и не видели московских рабочих, живущих у знаменитых русских фабрикантов: Бабкина,Гучкова, Бутикова, Морозова и других...
Председатель сенатор Петерс: «Это все равно, вы можете этого не говорить».
Петр Алексеев: Да, действительно все равно, везде одинаково рабочие доведены до самого жалкого состояния. 17-часовой дневной труд — и едва можно заработать 40 копеек! Это ужасно! При такой дороговизне съестных припасов приходится выделять из этого скудного заработка на поддержку семейного существования и уплату казенных податей! Нет! При настоящих условиях жизни работников невозможно удовлетворять самым необходимейшим потребностям человека. Пусть пока они умирают голодной, медленной смертью, а мы скреп я сердце будем смотреть на них до тех пор, пока освободим из-под ярма нашу усталую руку, и свободно можем тогда протянуть ее для помощи другим! Отчасти все это странно, все это непонятно, темно и отчасти как-то прискорбно, а в особенности сидеть на скамье подсудимых человеку, который чуть ли не с самой колыбели всю свою жизнь зарабатывал 17-часовым трудом кусок черного хлеба. Я несколько знаком с рабочим вопросом наших собратьев-западников. Они во многом не походят на русских: там не преследуют, как у нас, тех рабочих, которые все свои свободные минуты и много бессонных ночей проводят за чтением книг; напротив, там этим гордятся, а об нас отзываются как о народе рабском, полудиком. Да как иначе о нас отзываться? Разве у нас есть свободное время для каких-нибудь занятий? Разве у нас учат с малолетства чему-нибудь бедняка? Разве у нас есть полезные и доступные книги для работника? Где и чему они могут научиться? А загляните в русскую народную литературу! Ничего не может быть разительнее того примера, что у нас издаются для народного чтения такие книги, как «Бова королевич», «Еруслан Лазаревич», «Ванька Каин», «Жених в чернилах и невеста во щах» и т. п. Оттого-то в нашем рабочем народе и сложились такие понятия о чтении: одно — забавное, а другое — божественное. Я думаю, каждому известно, что у нас в России рабочие все еще не избавлены от преследований за чтение книг, а в особенности если у него увидят книгу, в которой говорится о его положении — тогда уж держись! Ему прямо говорят: «Ты, брат, не похож на рабочего, ты читаешь книги». И страннее всего то, что и иронии незаметно в этих словах, что в России походить на рабочего — то же, что походить на животное. Господа! Неужели кто полагает, что мы, работники, ко всему настолько глухи, слепы, немы и глупы, что не слышим, как нас ругают дураками, лентяями, пьяницами? Что уж, как будто и на самом деле работники заслуживают слыть в таких пороках? Неужели мы невидим, как вокруг нас все богатеют и веселятся за «7


нашей спиной?-Неужели мы не можем сообразить и понять, почему это мы так дешево ценимся и куда девается наш невыносимый труд? Отчего это другие роскошествуют, не трудясь, и откуда берется ихнее богатство? Неужели мы, работники, не чувствуем, как тяжело повисла на нас так называемая всесословная воинская повинность? Неужели мы не знаем, как медленно и нехотя решался вопрос о введении сельских школ для образования крестьян, и не видим, как сумели это поставить? Неужели нам не грустно и не больно было читать в газетах высказанное мнение о найме рабочего класса? Те люди, которые такого мнения о рабочем народе, что он не чувствителен и ничего не понимает, глубоко ошибаются. Рабочий же народ, хотя и остается в первобытном положении и до настоящего времени не получает никакого образования, смотрит на это как на временное зло, как и на самую правительственную власть, временно захваченную силой и только для одного разнообразия ворочающую все с лица да наизнанку. Да больше и ждать от нее нечего!
Мы, рабочие, желали и ждали от правительства, что оно не будет делать тягостных для нас нововведений, не станет поддерживать рутины и обеспечит материально крестьянина, выведет нас из первобытного положения и пойдет скорыми шагами вперед. Но увы! Если оглянемся назад, то получаем полное разочарование, и если при этом вспомним незабвенный, предполагаемый день для русского народа, день, в который он с распростертыми руками, полный чувства радости и надежды обеспечить свою будущую судьбу, благодарил царя и правительство,— 19 февраля. И что же! И это для нас было только одной мечтой и сном!.. Эта крестьянская реформа 19 февраля 61 года, реформа, «дарованная», хотя и необходимая, но не вызванная самим народом, не обеспечивает самые необходимые потребности крестьянина. Мы по-прежнему остались без куска хлеба, с клочками никуда не годной земли и перешли в зависимость к капиталисту. Именно, если свидетель, приказчик фабрики Носовых, говорит, что у него за исключением праздничного дня все рабочие под строгим надзором и не явившийся в назначенный срок на работу не остается безнаказанным, а окружающие ихнюю сотни подобных же фабрик набиты крестьянским народом, живущим при таких же условиях,— значит, они все крепостные! Если мы, к сожалению, нередко бываем вынуждены просить повышения пониженной самим капиталистом заработной платы, нас обвиняют в стачке и ссылают в Сибирь,— значит, мы крепостные! Если мы со стороны самого капиталиста вынуждены оставить фабрику и требовать расчета вследствие перемены доброты материала и притеснения от разных штрафов, нас обвиняют в составлении бунта и прикладом солдатского ружья приневоливают продолжать у него работу, а некоторых, как зачинщиков, ссылают в дальние края,— значит, мы крепостные! Если из нас каждый отдельно не может подавать жалобу на капиталиста и первый же встречный квартальный бьет нам в зубы кулаком и пинками гонит вон,— значит, мы крепостные! Из всего мной выше сказанного видно, что русскому рабочему 88


народу остается только надеяться самим на себя и не от кого ожидать помощи, кроме от одной нашей интеллигентной молодежи...
Председатель (вскакивает и кричит): «Молчите! Замолчите!»
Петр Алексеев (возвысив голос, продолжает):
Она одна братски протянула к нам свою руку. Она одна откликнулась, подала свой голос на все слышанные крестьянские стоны Российской империи. Она одна до глубины души прочувствовала, что значит и отчего это отовсюду слышны крестьянские стоны. Она одна не может холодно смотреть на этого изнуренного, стонущего под ярмом деспотизма, угнетенного крестьянина. Она одна, как добрый друг, братски протянула к нам свою руку и от искреннего сердца желает вытащить нас из затягивающей пучины на благоприятный для всех стонущих путь. Она одна, не опуская руки, ведет нас, раскрывая все отрасли для выхода всех наших собратьев из этой лукаво построенной ловушки, до тех пор, пока не сделает нас самостоятельными проводниками к общему благу народа. И она одна неразлучно пойдет с нами до тех пор, пока (говорит, подняв руку) подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда...
Председатель (волнуется и, вскочив, кричит): «Молчать! Молчать!»
Петр Алексеев (возвышает голос):... и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!..
Печатается по тексту сборника •Рабочее движение в России в XIX веке», т. Ill, ч. 2, М., 1950, стр. 44—47
ПИСЬМО ОТ ИМЕНИ РАБОЧИХ БОГОРОДСКО-ГЛУХОВСКОЙ МАНУФАКТУРЫ МОСКОВСКОМУ ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРУ В. А. ДОЛГОРУКОВУ
О ЖЕСТОКОЙ ЭКСПЛУАТАЦИИ ИХ ФАБРИКАНТОМ
27 ИЮНЯ 1883 г.
Рабочие на фабрике Морозова в числе 10 000 человек, в том числе и я, осмеливаемся обратиться к содействию вашего превосходительства для устранения крайних злоупотреблений фабриканта. Из числа многих злоупотреблений его я укажу на следующие: съестные припасы рабочие обязаны покупать в лавке фабриканта по увеличенным ценам, дурного качества, с обмером и обвесом в счет заработанной платы, которая доходит до самой низкой цифры — 8 руб. в месяц, а за исключением штрафа, по произволу налагаемого фабрикантом, рабочему придется получать только 6 руб., плата за суточную работу *. Штрафных денег фабрикант ежемесячно собирает с рабочих от 15—-20000 рублей. Правосудия для нас • Так в подлиннике. Следует считать: в месяц.— Ред.
89


не существует: мировой судья и судебный следователь жалоб наших на фабриканта вовсе не принимают, вследствие чего Морозов как почетный мировой судья производит «самосуд»: бьет арапником и заставляет сторожей своих сечь нас до смерти, и все это безобразие фабриканта в течение 15 лет остается безгласным благодаря богатству его, так что он дошел теперь до остервенения и публично заявляет, что «для него земных властей не существует, а жалуйтесь в небесную канцелярию». Далее: весной настоящего года по распоряжению Морозова переправляли через реку быков на лодке и рабочих в числе 50 человек, из коих 46 утонуло по вине фабриканта, и когда некоторые из нас осмелились заявить ему о причине смерти своих товарищей, то им приказано было удалиться с фабрики или же, в противном случае, производилась порка. Местный судебный следователь и полиция во главе с исправником дело это замяли — и оно кануло в вечность. Затем дети, недавно собирая в лесу фабриканта ягоды и грибы, замечены были им — тотчас было приказано сторожам поймать их: некоторым удалось спастись, а одна девочка, 13 лет, одетая бросилась в реку, чтобы переплыть и тем спастись от погони, но утонула; труп до сего времени не найден, и следствие по сему делу произведено не было.
Притеснения фабриканта распространяются и на окрестных жителей деревень: страсть к наживе заставляет его по произволу брать поборы с крестьян под благовидным предлогом «за потраву», и волей-неволей крестьянин должен платить деньги, иначе поля останутся невозделанными, так как скотина у них отбирается. Правосудие же бездействует. Ярмо, наложенное Морозовым на нас, ставит нас в положение невольника: крайняя нужда, кнут, изнурительные работы и беззащитность от местных властей. Положение наше с каждым днем делается все хуже и хуже — терпение истощается.
Все мы осмеливаемся обратиться к вашему превосходительству как к защитнику угнетенных с убедительнейшей и всепокорнейшей просьбой сделать распоряжение о производстве дознания, а затем предварительного следствия помимо местной полицейской и судебной власти, так как та и другая действуют с Морозовым заодно. Мы, дети и родители наши вечно будем молить бога о вас как о нашем благодетеле, избавившем нас от нищеты и бесправия фабриканта Морозова *. Мы думаем даже обратиться к монаршей милости — пойти пешком к батюшке нашему царю, если наши мучения продлятся. Фабрика Морозова находится в г. Богородске, Московской губ.
Имени и фамилии своей как рабочего на этой фабрике не выставляю, иначе я и семья моя будут обречены на насильственную смерть **.
Печатается по тексту сборника •Рабочее движение в России в XIX веке», т. 11, ч. 2, М., 1950, стр. 531-532
* Так в подлиннике.—Ред.
** Письмо без подписи.—Ред.


ТРЕБОВАНИЯ РАБОЧИХ НИКОЛЬСКОЙ МАНУФАКТУРЫ, ПЕРЕДАННЫЕ ТКАЧОМ В. С. ВОЛКОВЫМ40 ВЛАДИМИРСКОМУ ГУБЕРНАТОРУ И. М. СУДИЕНКО
11 ЯНВАРЯ 1885 г.
ТРЕБОВАНИЕ ПО ОБЩЕМУ СОГЛАСИЮ РАБОЧИХ
По общему нашему согласию рабочих при фабрике Саввы Морозова компании и сын. Также и по требованию нашему с хозяина возвратить штраф в пользу рабочих с пасхи 1884 года (ткачей, также и прядильщиков), а в пользу хозяина оставить не более пяти процентов с рубля выработки. А по желанию хозяина уволить рабочих от работы хозяин обязан удовлетворить по условленному договору нашей расписки, то есть до пасхи по 23 марта 1885 года без всякого вычета.
Также по нашему общему согласию мы, рабочие, уже в продолжение нескольких лет нашей работы мы желали бы возбудить выработки 1880—81—82 также года, когда все мы, рабочие, были довольны нашими выработками и не имели никакой претензии на хозяина; также мы все, рабочие, в течение 1884 и по 1885 год остались не обеспеченными в своей работе, что мы не можем оправдать самих себя нежели своего семейства и остаемся не удовлетворительными своему обществу казенных повинностей.
Требование рабочих.
Во-первых: 1. По изданному государственному закону хозяин не должен производить чрезмерных штрафов, которыми обременяет своих рабочих. Мы, рабочие, требуем и просим, чтобы штрафы не превышали пяти % заработанного рубля и чтобы рабочий был предупрежден о его плохой работе и вызывался не более двух раз течение месяца.
2. Вычет за прогул чтобы не превышал более одного рубля, но с тем, чтобы и хозяин также был бы обязан уплатить рабочему за прогул, происходящий по вине хозяйской; как-то: за простой из-за основ, поломки машин и переделку оных на другие работы и пр. и пр., чтобы каждый прогульный час записывался в тетрадь расчетную или заработную, считая по выработке, но не менее сорока копеек в день (40), или двадцати копеек в смену (20).
3. Полное изменение условия найма между хозяином и рабочими по изданному государственному закону, чтобы каждый рабочий мог получить полный расчет без всякого вычета и задержки по заявлению рабочим за 15 дней о нежелании продолжать работу. Также и хозяин обязан объявить рабочему за 15 дней о его расчете, и все это записывалось бы в расчетные тетради. Буде же будет не исполнено с какой-либо стороны, то чтобы удовлетворялось двухнедельной заработной платой как с рабочего, так и с хозяина.
4. Доброкачественный материал, соответствующий спросу о работе, и заявление о сем происходило бы свидетелями тех 91


рабочих, которые работают поблизости, и записывалось бы в товароприемную книгу.
Записи в книжку излишней меры в аршинах, не превышать вес товара, не учащать расчет бердов и плотность товара. До сего времени от нас не принималось никакое заявление. Вновь назначенные работы, не объявленные в расценках, производились бы поденной платой до тех пор, пока рабочие окончательно усвоят эту работу и объявят, за сколько можно работать такой-то товар. Без общего соглашения на расценки, выставленные конторой, учредить государственный контроль, который уравнял бы заработную плату.
Полное удовлетворение рабочих за прогул со дня нашей остановки, происшедшей по вине хозяина. Прогульный день считать, по просьбе рабочих, не менее 40 копеек в день. Беспрепятственные выдачи харчей до тех пор, пока рабочие будут удовлетворены в своих требованиях, без всякой расписки, потому что у нас за них уже вычтено и на каждом счету положено клеймо, что (деньги получены сполна).
Также и на будущее время не задерживать, потому что у нас за хозяином за декабрь месяц удержана заработка. Выдача жалованья не задерживалась бы далее 15 или в первую субботу после 15. Свободный выбор старосты в артелях, и чтобы староста не мог служить более трех месяцев, ввиду того, чтобы не усвоить для хищения сбыта * производить ежемесячный учет. Уволить от должностей тех служащих и мастеров, которых найдут нужным рабочие и покажут отдельной запиской.
Печатается по тексту сборника •Рабочее движение в России в XIX ееке*1 т. 111, ч. 1, М., 1952, стр. 132-134
ИЗ РЕЧИ П. А. МОИСЕЕНКО41 В 1923 г.
НА ВЕЧЕРЕ ВОСПОМИНАНИЙ В ОРЕХОВО-ЗУЕВЕ О 38-ЛЕТНЕЙ ГОДОВЩИНЕ СТАЧКИ
НА НИКОЛЬСКОЙ МАНУФАКТУРЕ
Товарищи, я очень тронут вашим приветствием. Долгое время я страдал вместе с вами душой, разделяя ваши страдания. К сожалению, меня судьба забросила в другую часть России — я был на Украине, был в Закавказье, на Кавказе, и невольно был отдален от той рабочей семьи, которая мне здесь так сродни, где я жил и работал. Я не буду вас утомлять долгими воспоминаниями о той работе, которая была проделана в 1885 г. Я пришел к вам почтить память т. Волкова, который умер в ссылке. На мою долю, товарищи, выпала иная честь. Как вы видите, мне пришлось дожить до последних минут, до того народного счастья, которое ожидалось всеми людьми и до которого не каждому доводится дожить. Но я • Так в подлиннике.-— Ред.
92


верю, что вы, товарищи, будущее поколение, будете также идти по стопам тех борцов, которые жили до вас. Жизнь — борьба, а не сон, это знает каждый из нас, кто вступает в партию борьбы. Что заставило меня, товарищи, принять такое горячее участие здесь, на фабрике Морозова? Я коснусь тех первых минут, когда я поступил на фабрику. Я знал, какое безобразие здесь творилось, и я поступал на фабрику уже с предвзятым намерением, если возможно будет, чем-либо пособить рабочим, помочь им сбросить этот гнет, освободить себя, хотя бы в тех немногих проявлениях, которые тогда были возможны. Первое мое впечатление было такое. Я пошел на фабрику, стал работать. Как вам известно, я тогда только что возвратился из Сибири, из провинции. С меня пот в три ручья лил. Все-таки товар сработан был хорошо. И вот меня вызывают в контору с книжками: позвольте книжки. Я спрашиваю: для чего? — Записать штраф.— Покажи товар! — Товара нет. Покажи—тогда запишем штраф. С первых дней поступления я стал протестовать. Я видел, как женщины и мужчины теряли терпение, плакались на произвол фабрики Морозова. С первых же дней я стал протестовать, не стал давать книжек, а требовал — покажи товар. Но в те времена товар не показывали, а только запишут: «Образцы — 75 коп., 50 коп. и т. д.» Так что приходилось действительно удивляться, до чего дошло положение, до чего люди угнетены. Но я тогда вспомнил, товарищи, что надежду угнетенных схоронить нельзя, она в душах прогнанных хранилась, и все ждали и дожидались денька — 7 января 1885 г.
Вот то положение, которое было здесь на фабрике. Нас штрафовали за все. Как говорится в русской пословице: «Не дошагнул — трах и перешагнул — трах».
Я должен буду коснуться тех страданий, которые выносили в тогдашнее время наши товарищи. Тут есть, может быть, старые люди, которые подтвердят, как происходила эта забастовка. С трудом приходилось уговаривать людей, что в таком положении, в таких условиях жить никак невозможно. Но что же я получал в ответ? Мне говорили, что у Морозова бунта быть не может, что он колдун, что у него фабрика заколдована от всяких бунтов. Что же оставалось делать? Так как я не верю ни в какое колдовство и божество, то мне приходилось говорить: «Если он колдун, то я тоже сам колдун». И вот приходилось «отколдовывать» эту фабрику.
Когда подходишь к товарищу ткачу й говоришь: «Вот какое положение. Нужно что-нибудь сделать». Он тебе в ответ: «Да, нужно, необходимо, но что поделаешь с нашим народом, когда он ничего не может,— у Морозова нельзя, этого никогда не будет, ибо мы здесь крепостные Морозова». «Но ты как сам по себе думаешь?»— спрашиваю его. «Я так готов, а другие — вот». «Ну, ладно,— говорю,— о других мы позаботимся». Таким способом приходилось время от времени втягивать людей, сливать их с общим рабочим движением. Э^го продолжалось не неделю, не две, а времени прошло много. Я поступил на фабрику в 1883 г., доработал до пасхи и ушел 93


в Ликино, поработал я там у Смирнова, хотел посмотреть, как там работают. Но рабочий ведь всюду одинаков, фабрика эта была небольшая, а условия работы у капитала всюду были одинаковы.
Я немного отойду в сторону 70-х годов. Когда мне пришлось на бумагопрядильной фабрике в Петрограде подавать прошение Александру III, в то время бывшему еще наследником, то полицеймейстер Козлов говорит мне: «Если вы недовольны условиями на этой фабрике, то идите, ищите на других фабриках, где вам лучше будет». Я говорю Козлову: «Ваше превосходительство, на других фабриках нас так же притесняют, так же жмут, как и на этой, мы пришли просить не за одну фабрику, а за всех рабочих». «Что же,— отвечает Козлов,— если вам на фабриках плохо, то поезжайте на родину, откуда приехали». Что пришлось ему ответить? Я говорю: мы с родины и приехали, нас выгнала нужда, нам нужно работать и кормить семейства, кормить стариков, да еще и подати платить. Как только я сказал, что нужно подати платить, он приказал меня арестовать. Я был арестован в Аничковом дворце. Но этот арест кончился ничем, потому что, быть может, в то время они боялись скомпрометировать цесаревича, и меня из дворца отпустили. Но через две недели меня арестовали и выслали под надзор полиции. Вот какие были условия. Нам нужно было бороться не у одного только Морозова на фабрике. Разве у И. 3. Морозова было лучше? А у Викулы Морозова, рядом, много ли лучше было? Ведь все страдали, все терпели. Но вера в лучшее будущее, в тот идеал, к которому стремился каждый из нас, понимавший в то время социализм, жила в каждом. Он говорил: нет, этого не может быть, это неправильно, все это не выдержит; будь что будет, а я во что бы то ни стало должен идти работать и должен сказать народу, что такое положение невыносимо. И вот, как вам известно, после Богородска я опять поступил сюда на фабрику Морозова, уже с предвзятой целью, что я не уйду с фабрики, пока не добьюсь своего. Тогда я познакомился с Волковым. Он разделял мои воззрения, присоединился к моим мнениям... Как мы тогда могли вести пропаганду? У нас не было ни литературы, ни листовок. Что мы тогда читали? Приносили с базара «Бову Королевича», «Священного Лазаря» да «Невесту-потеху». На этой литературе далеко не уедешь. А что в читальне читалось? Вспомните, какая газета у нас больше имела шансов для понятия — «Московский листок»42, в котором шел роман о «Разбойнике Чуркине». И этим Чуркиным зачитывались. И мне пришлось однажды самому читать из этого романа о «Чуркине», но при этом я товарищам говорил: товарищи, Чуркин если стал грабителем, разбойником, то потому, что, так же как вы, не вынес гнета Морозовых и решил, что лучше стать разбойником, чем работать у Морозовых. Что же оставалось делать? Жил я за железной дорогой, тут в казарме № 16. Была там библиотека. Я взял в библиотеке «Вестник Европы», где помещалась хроника о «Стеньке Разине». Драматическая хроника эта написана была Навроцким, и там есть замечательные вещи о том, как человек не вытерпел этого царского гнета и 94


поднял восстание во всей земле русской. Мне это приходилось читать открыто в казарме. Я пользовался тем, что это легальная вещь. Я думал: если меня будут спрашивать, то я скажу: «Позвольте, зачем же тогда существует библиотека, библиотека существует для того, чтобы брать книги». Хотя я тут должен сказать, что, когда я стал читать эти книги открыто в казарме, на меня был донос в контору, что такой-то читает книги. Мне пришлось обратиться к Шорину. Я ему говорю — это было незадолго до забастовки: или увольте меня, или скажите, могу ли я пользоваться книгами из библиотеки, читать их? Он говорит: «Да, вы имеете право брать книги из библиотеки и читать их. Для этого библиотека и устроена». Хорошо, думаю, и на этом успокоился. Для чего я это сделал? Я знал, что если меня возьмут, то по головке не погладят, и мне нужен был лишний свидетель, чтобы показать на суде или жандарму, если придется, что я читал то, что разрешалось. И вот, когда я читал хронику о «Стеньке Разине», народ был в сильном возбуждении, потому что там есть такие места; один монах разговаривает со Стенькой Разиным, уговаривает его, зачем он поднял восстание, а Разин ему говорит: «Кто стар, как ты, все уже пережил, тому легко сносить несправедливость».
Такие произведения производили на массу огромное впечатление и невольно заставляли ее задуматься над этим: в самом деле, что мы, вороны или люди? Все, что было в то время выдающегося, занималось пропагандой. Хода забастовки я вам не буду сейчас описывать, это потребовало бы слишком много времени, пожалуй, нескольких вечеров. Мне хорошо все это памятно, как забастовка начиналась, как мы ходили на «Пески» в Зуево, как вырабатывали требование и как были арестованы т. Волков и др., как освобождали товарищей. Мы сейчас все внимание обращаем на молодежь. Всеми фибрами нашей души мы стремимся к тому, чтобы возможно больше учить нашу молодежь тому знанию, которое было запрещено для нас в тогдашнее время. И я сейчас вспоминаю, кто был тогда нашим помощником в этом движении. Когда разразилась стачка, нашими помощниками была молодежь тогдашнего времени. Она всегда была в авангарде, она всегда стремилась улучшить свое положение. Женщины тоже очень чутко прислушивались к тогдашнему движению, они говорили мужьям: «Вы хуже баб, вас притесняют, жмут, что же вы смотрите, ждете, чтобы бабы восстали, а не мужики». И так, своими речами изо дня в день они вызывали недовольство среди рабочих. Когда пришло время начать забастовку, 7 января, то на общем собрании на «Песках» было решено, что мы не войдем в фабрику, а остановим всех рабочих, не будем их пускать на фабрику. Но в то время... провокаторов не было, но один, не знаю, сознательно или бессознательно, пошел и сказал в конторе, что что-то готовится. Мы в тогдашнее время такого обстоятельства не учли, мы не знали, что уже в конторе известно. Хотя, надо сказать — шила в мешке утаить нельзя, собрание это было открытое, но что нас выдали — это мы узнали уже во 95


время процесса, когда нам стало известно, что один из присутствовавших на нашем собрании донес в контору. А контора, чтобы не допустить этого, собрала всех сторожей и приняла меры, чтобы не дать этому движению разрастись. Подходя к двери фабрики, мы увидели вооруженные банды, которые не дозволяли рабочим собираться и останавливаться. Подхожу к одним дверям, остановлю нескольких пробегавших, смотришь — у других дверей тоже. Подхожу к Волкову и говорю: «Мы здесь ничего не сможем сделать, пойдем-ка обсудим, что прежде всего делать». И вот мы с ним решили, что я пойду на фабрику, и если мне удастся что-либо создать, то я сейчас же ухожу совсем с фабрики, ибо я знал, что если меня арестуют, то докопаются до моего прошлого, и мне тогда не сдобро- вать, а без меня ничего не сделается. Был также со мной товарищ по ссылке — Лука Иванов, работавший у Смирнова, и вот мы решили, что надо войти в фабрику, а потом мы увидим, что делать дальше. И вот, как только мы вошли в фабрику, на второй этаж, мы увидели, что дело еще не потеряно. Когда мы разделились, то, не подходя даже к своим станкам, прямо махнули рукой, чтобы собраться за хоры. И вот, когда мы там собрались, приходит помощник мастера Шорин и говорит: «Если у вас праздник, то бросайте работу». Я говорю: «У нас не праздник. А ты уходи. Теперь тебе праздник, а мы поговорим». И вот, когда он ушел, мы стали совещаться. Подходят ко мне несколько молодых мальчуганов и говорят: «Мы завернем коренной газ». Я говорю им: «Как же вы завернете, детки, ведь для этого нужна лестница, а будете брать лестницу, подмастерье вас заметит, а раз заметит, то придется отвечать, а этого я не хочу». Нет, говорят, мы лестницу брать не будем, мы так — один на другого, сделаем живую лестницу и завернем газ. Хорошо, говорю. Попросили женщин выйти и завернуть рожки передних станков, чтобы было темно. Это было сделано: женщины вышли и завернули рожки, а мои ребята — один на другого и завернули газ. Поэтому удалось моментально создать то, чего никогда не пришлось бы сделать без помощи молодежи. Когда этаж стемнел, я бросился во 2-й этаж и крикнул, чтобы народ стал выходить. Народ стал выходить, но в это время сторожа успели запереть боковые двери и пришлось проходить только через одну дверь, через табельскую. Лишь только я кончил в 1-м этаже — этих трудно было выгонять, к некоторым приходилось подходить, брать их за руку и говорить: «Пожалуйста, уходи». Как только я вскочил наверх, в некоторых местах свет зажгли, но уже в пустой фабрике. Волков мне говорит: «Приходили прядильщики». Я говорю: «Хорошо, ведите меня к ним, только я не знаю хода через дорогу. Я никогда в прядильном корпусе не был». И вот подходят мальчуганы и говорят: «Идемте, мы знаем». Я прошел. Все было подготовлено. Я крикнул, и народ вывалил из прядильной фабрики. Когда я вышел одним из последних, я встретил как раз пристава, который собрал огромную массу людей. Что же он им говорил? Мне удалось услышать только несколько слов: «Что вы делаете, 96


если не работают, то меньше зарабатывают, а будете лишний день работать, то лишнее заработаете». Я тогда крикнул рабочим: «Что с ним разговаривать, пойдем на Старый двор, остановим ткачей». Когда мы вошли на Старый двор, то, еще не доходя до корпуса фабрики, я уже услышал раздирающий душу крик женщины — ее какой-то из этих поставленных сторожей избил. Что же оставалось делать? Выломать ограду. Вместе с этими подростками мы это сделали, погнали вооруженных к самой конторе, и там началось. Я побежал красильным двором. Все было тихо. Но это продолжалось не долго, не пришлось и 50 минут отдохнуть, как прибегают ко мне и говорят: «Продовольственный магазин разграбляют». Мы с Волковым бросились туда. Нам этого не хотелось, мы хотели провести забастовку организованно — требования предъявлять, но без всяких эксцессов. Но остановить то, что уже начато, было невозможно. Это было не под силу никому. Накипевшая веками злоба вылилась наконец в одну минуту. И эта злоба проявлялась, как вам известно, до самой ночи, весь день. К этому я должен прибавить еще одну картину: когда я проходил по Никольской улице из Орехова, ко мне подходят и говорят, что там раненые. Я спрашиваю, почему? Оказывается, что уже хотели разгромить тогдашнее общество потребителей. Я спрашиваю рабочих: «А кто-нибудь из рабочих есть среди членов общества?» Они говорят: «Есть». «Как же,— говорю я,— вы свое добро будете бить?» Но об этом нечего говорить. «Где больной?» — спрашиваю. Мне показывают: он еле-еле дышал. Давайте, говорю, скорей в больницу. Но нет носилок. Тогда у ворот сторожки стоял сторож. Я взял у сторожа рогожу, положили мы раненого и перенесли в больницу. Там не хотят принять. Должен вам сказать, что когда я работал на фабрике, то у меня от работы оказался бронхит и меня пришлось на два дня положить в больницу. Вот, расхаживая по палатам, я вижу больных, спрашиваю, чем болен? Тот отвечает: бронхит,— иду дальше,— бронхит. Кому какое лекарство прописали? Смотрю (латинское название лекарства). И вот, как я говорю с рабочими, подходит фельдшер: «Вы разве знаете по-латыни?» «Да, говорю, немножко». И этого было достаточно, чтобы фельдшер донес, что я знаю по-латыни. Так вот фельдшер этот заявил, что он не может принять больного. Мне пришлось прикрикнуть на него: «Делай, что приказывают, иначе выволоку тебя отсюда». И этим способом больной был принят. К вечеру все успокоилось. Всюду было тихо. Пришлось подумать о дальнейшем. Я хорошо знал, что нам придется еще вести ожесточенную борьбу, и поэтому я скрывался. Приходилось по казармам и артелям искать руководителей стачки. Нашелся только один из артели, который указал на меня. Из всех тысяч рабочих никто на меня не указал, кроме этого одного. Когда меня арестовали, мне предложили дать показание. Я отказался дать устное показание, потребовал перо и бумагу, сказал, что сам напишу. Мне первое время отказывали, потом, когда приехал из Петрограда прокурор Добржинский, он разрешил написать показание. Я тогда в 97


показаниях, чтобы избавить людей от лишних треволнений, принял все на себя. Я написал, что я всему виной, что я приехал с целью во что бы то ни стало что-нибудь сделать для улучшения положения рабочих...
Печатается по тексту сборника •Рабочее движение в России в XIX веке», т. 111, ч. 1, М., 1952, стр. 296—302
ЗАПИСКА МИРОВОГО СУДЬИ г. СЕРПУХОВА А. МАЙКОВА ФАБРИЧНОМУ ИНСПЕКТОРУ И. И. ЯНЖУЛУ О ЖАЛОБАХ РАБОЧИХ СИТЦЕНАБИВНОЙ ФАБРИКИ Н. Н. КОНШИНА
НА ТЯЖЕЛЫЕ БЫТОВЫЕ УСЛОВИЯ
30 АВГУСТА 1885 г.
Многие рабочие на ситцевой фабрике товарищества Николая Коншина в Серпухове заявляли мне письменно жалобу на разные злоупотребления и притеснения, коим они подвергаются, а именно:
1. На жестокое обращение с ними г. директора.
2. Сокращение рабочих дней до 4 дней в неделю, причем количество товара заставляют вырабатывать на 6 дней, самовольно увеличивая рабочие часы сверх положенных в законе 14 рабочих часов в сутки.
3. На громадные штрафы, которые тяжко тяготеют над «убитым нуждой и недоимками народом»,— «50 коп. за кусок» (подлинные их слова).
4. Спальные комнаты на фабрике тесны, переполнены клопами и блохами; поэтому рабочие предпочитают спать на дворе, прямо ложатся на сырую землю, в головах вместо подушки полено; нет ни летних балаганов, ни сараев, никаких пристроек; скученность и духота невообразимые от гниющей в погребе капусты и кислого квасу; рабочие говорят, что от «духоты и тухлоты дышать невозможно», нельзя ничего ни поставить, ни положить: мясо, молоко мгновенно портятся, что весьма вредно влияет на здоровье рабочих и их семей. Ни бани не устроено, ни годной воды нет, ни койки, ни матрацев, одни доски на хорах с клопами. В узкой спальной спит по 30 человек народу, как сельди в боченке, давя друг друга, полы моют раз в год.
5. В больнице, где лежат больные и получившие увечья рабочие, нет ни малейших удобств. Разбитые, окровавленные члены их завернуты в грязные тряпки, их не отмачивают, и благодаря невниманию врача С-ва, а прямо сдирают присохшую тряпку с живым мясом. Вообще, замечают рабочие, народ на фабрике уподобляется сербам и болгарам под игом турок.
Записано со слов рабочих. А. Майков, почетный мировой судья.
Печатается по тексту сборника
•Рабочее движение в России в XIX веке», т. III, ч. 1, М., 1952, стр. 708
ИЗ ДОКЛАДА НАЧАЛЬНИКА ПЕТЕРБУРГСКОГО ГУБЕРНСКОГО ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ В. И. ОНОПРИЕНКО ТОВАРИЩУ МИНИСТРА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ П. В. ОРЖЕВСКОМУ О ПРИЧИНАХ СТАЧЕК РАБОЧИХ НЕВСКОЙ И ДРУГИХ МАНУФАКТУР В ПЕТЕРБУРГЕ
14 ЯНВАРЯ 1887 г.
Секретно
Вследствие словесного приказания вашего превосходительства имею честь доложить, что о беспорядках, бывших на ткацких фабриках по Шлиссельбургскому тракту, во вверенном мне управлении имеются следующие сведения.
98


В течение целого месяца, предшествовавшего беспорядкам на фабриках Паля (управляющий Шау) и Губбарда и К0 (директор Максвель, компанией Па- риш),— эти фабриканты, их поверенные, а на фабрике Паля и один из старших мастеров (иностранец по фамилии Шенк, почти не говорящий по-русски) дозволяли себе произвол (предусмотренный пунктом И закона 3 июня 1886 года) при расчетах со своими рабочими, при определении заработной платы, при установлении оснований для ее исчисления и, по-видимому, считали себя обеспеченными от таких произвольных действий, кои убеждают, что владельцы названных фабрик и прочий персонал, распоряжавшийся рабочими, не только не принимали обязательное для них в силу § 15 и 16 того же закона мер к охранению благоустройства и порядка, но и не хотели понимать ни значения, ни размеров, кои могут принять последствия такого произвола.
Положение рабочих на фабрике Паля было следующее: в течение одиннадцати месяцев упомянутый мастер Шенк своей придирчивостью при наложении денежных штрафов на рабочих и предъявлением несправедливых требований вопреки § 19 правил надзора (закон 3 июня 1886 года) раздражал рабочий люд фабрики Паля.
В то самое время, когда названный мастер несправедливо штрафовал рабочих и доходил до максимума в наложении этих штрафов, с половины ноября фабрикант Паль, введя усовершенствованные приспособления в машинах, увеличил длину урочного куска ткани и стал таким путем обсчитывать рабочих от Д° Р/4 копейки на каждый отработанный кусок ткани, почему заработок рабочего сократился от 8 до 10 рублей в месяц *.
На фабриках (Петровской и Спасской) Губбарда и К0 рабочие хотя не штрафовались так придирчиво, как у Паля, но и там произвол выразился одновременно в двух формах: в течение октября месяца, т. е. в течение первого месяца, с которого начал действовать новый закон 3 июня 1886 года, денежные штрафы дошли до максимума, и в то же время к концу этого месяца рабочие стали обсчитываться фабрикантом на каждый отработанный кусок ткани на полкопейки. На этих фабриках в машинах введены были те же усовершенствования, как и у Паля.
Полиция, имея полную возможность при постоянно беспрепятственном входе на фабрики знать денежные расчеты фабрикантов с своими рабочими (каковые расчеты всегда были причиною возникавших среди рабочих беспорядков), ничего, по-видимому, не знала, а может быть и не хотела знать, и проявление раздражения рабочих застало ее как будто врасплох.
По-видимому, до полиции «не дошли сведения» о том, что происходило на фабрике Паля еще 27 ноября; между тем, не прекращая работ, рабочие в лице своих выборных предъявили Палю и управляющему его Шау требование «рассчитывать их по справедливости»; и Паль и Шау целые сутки с 12 часов дня 27 ноября до часу дня 28 ноября хладнокровно переговаривались «частным образом» со своими рабочими, «торгуясь» с последними; рабочие просили прибавки пяти копеек ввиду допущенного Палем изменения в размерах издельной ткани (им по такой расценке следовала прибавка от 51/, до 6’/4 копейки); Паль и Шау 27 ноября «соглашались» добавить лишь три копейки и обещались эту набавку за некоторые сорта ткани присчитать за весь отработанный ноябрь.
Несмотря на то, что «соглашение» не состоялось, рабочие продолжали работать как в этот день, так и утром следующего 28 ноября.
После обеда этого последнего дня рабочие Паля в числе до 800 человек на работу не пошли, а столпились около фабрики и всей толпой повторили требования, по поводу коих «торговались» с Палем и Шау накануне в лице своих выборных.
* В заседании 3 декабря столичного присутствия (первое заседание после беспорядков) увеличение куска было объяснено постановкой новых машин. Ныне, по имеющимся сведениям, оказывается, что в машинах (прежних) сделаны усовершенствования, дающие возможность в I1/, раза (210 вместо 140) увеличить скорость вращения мотка, что дает в результате большую длину куска ткани в то же время, но зато требует от рабочих большего напряжения физических сил в течение того же, как и прежде, числа рабочих часов. (П римечание подлинника.)
99


Вместе с тем толпа требовала теперь и удаления того мастера, который, как они выражались, душил их штрафами, и высказывали неудовольствие на отведенные «попечением» фабриканта помещений (квартиры). Неудовольствие последнее заключалось в том, что фабрикант принуждал рабочих жить в принадлежащих ему помещениях (таких домов у него до 15), вычитая за таковое с каждого рабочего цену, не соответствующую местным ценам на квартиры; так, за «место» для рабочего ('[t кровати*) в помещении, где на рабочего приходилось от до 4/5 кубической сажени воздуха (вместо от 1—Р/3 кубических сажень, как это полагается законоположениями), фабрикант высчитывал с рабочего 2 рубля в месяц.
По-видимому, только теперь полиция узнала о существовании на фабрике Паля такого «мастера» Шенка, виновника в подготовлении рабочего люда к нежелательному возбуждению.
По-видимому, только теперь полиция узнала «фабричную деятельность» Шенка, коего своевременным воздействием полиция могла быстро поставить в условия, желательные в смысле охранения порядка и общественного спокойствия.
С 1 часа утра до 6 вечера описываемого 28 ноября рабочие Паля, не производя (как о том свидетельствует сама полиция) никакого беспорядка, лишь толпились перед фабрикой и повторяли свои требования.
Полиция в то же время, по-видимому, все еще не зная о «переговорах» 27 числа, нисколько не торопилась дознать об истинных причинах возбуждения рабочих, непроизводительно теряла дорогое время (впрочем, одно время «уговаривала» подчиниться фабриканту и работать при «прежних условиях») и с удивительным равнодушием не пользовалась имевшимися в ее распоряжении многочисленными средствами, для того чтобы быстро устранить поводы возбуждения рабочих и энергичными, справедливыми и беспристрастными своими действиями сразу подчинить себе умы рабочих. Между тем полиция должна была видеть, что существовала возможность достигнуть порядка и спокойствия, для достижения коих тем временем собрались в полном своем составе на фабрике Паля и местные полицейские органы и куда с 28 ноября в продолжение нескольких дней прибывали таковые из столицы по распоряжению градоначальника.
Сам, наконец, владелец фабрики Паль, сознавая свою несправедливость относительно рабочих и под влиянием «желания» градоначальника, телеграфировавшего, чтобы «постараться кончить дело путем соглашения», сам Паль изъявил полное свое согласие на прибавку рабочим (согласно их желанию) пяти копеек, каковую (сверх их ожидания) готов был прибавить на все сорта издельной ткани.
Полиции оставалось лишь решить дело относительно мастера «Шенка», что, казалось, для полиции не могло представить никаких затруднений. А при своевременном, действительном разрешении этих двух вопросов требование рабочих об уменьшении длины ткани могло оказаться легко согласимым как второстепенным.
Казалось, что полиции оставалось только воспользоваться этими благоприятными условиями и немедленно закрепить «обещания» фабриканта Паля делом и тотчас распространить среди возбужденных рабочих широкий слух, что придирчивый мастер более на фабрике не состоит, и вся толпа не производивших никаких беспорядков рабочих беспрекословно пошла бы на работы, забыв обиды и убытки, при коих отработала этот ноябрь.
Но никаких мер, никакой распорядительности в смысле восстановления порядка полиция не явила, и в то время как низшие полицейские чины безучастно, бездеятельно, без пользы для дела группировались около главных ворот фабрики, у сего последнего**, в уютной и светлой главной фабричной конторе ♦♦♦, за широким столом гостеприимно угощался персонал местной и приезжей полиции и велся обычный разговор.
♦ На одной кровати спят двое. (Примечание подлинника.)
** У Паля.
♦*♦ В этом помещении высшие полицейские чины провели большую часть всех дней до наступления беспорядка на фабрике Максвеля. Потом они нашли подобное же гостеприимство у Максвеля, у коего в конторе были «угощены» прощальным ужином в ночь со 2 на 3 декабря, после чего разъехались. (Примечание подлинника.)
100


Рабочие про это узнали и с улицы видели, как угощались и низшие полицейские чины. В свою очередь и рабочие, устав толпиться, начали расходиться •» кто по своим квартирам, а кто и в кабак. К 6 часам вечера перед фабрикой оставалось не более 300 рабочих, из которых часть была уже в пьяном виде.
Что делала остальная масса праздного рабочего люда, где она шаталась, о чем «совещалась», могла ли найти отклик к безделью и стачке у своих соседей- ткачей, есть ли поводы и какие именно у этих соседей, число которых превышало число рабочих Паля более чем в четыре раза,— все эти обстоятельства, надо полагать, если и были кому-либо известны из числа лиц, «гостивших» в фабричной конторе Паля, то во всяком случае не о них шла речь; н фабричному инспектору, не замедлившему приехать на стачку (он приехал к 6 часам вечера), никаких сведений передано не было, а по ходу дела видно, что этот инспектор только после пристального рассмотрения фабричных книг (что ему удалось по окончании, а не в начале беспорядков) мог дознать, где «истинный корень» этих беспорядков.
Предоставленный самому себе, не поставленный полициею в круг тех сведений о деле Паля с рабочими, о которых «знакомая» Палю полиция не могла не знать, и лишь предупрежденный, что прибавку ткачи требуют со вчерашнего дня, фабричный инспектор один вступил с ткачами в «переговоры», каковые начались им с шести часов вечера 28 ноября. Обратясь к содействию полиции, он тотчас узнал и результат этого «содействия» — на приглашение через полицию прислать выборных в контору фабрики рабочие прислали ответ: «Выборных на фабрику не пошлем, ибо знаем, что полиция без всяких разговоров наших выборных перевяжет».
Ввиду такого «доверия» инспектор ушел из пределов фабрики и явился сам к рабочим в их лавочку, где с 20 выборными вел беседу, во все продолжение коей, как он сам свидетельствует, никакого беспорядка не проявлялось, несмотря на то что в толпе (до 300 человек), окружавшей лавочку, частьялюдей была в нетрезвом виде.
Обещав рабочим переговорить с Палем о придирчивом мастере Шенке и указав рабочим на закон, без соблюдения коего жалоба их на мастера удовлетворению не подлежит, фабричный инспектор, выслушав заявление рабочих, что они «никаким обещаниям фабриканта нисколько не верят ввиду его неоднократного надувательства», вывесил при всей толпе новый табель с надбавкой пяти копеек, которую подписал сам и которую заставил подписать и фабриканта Паля.
Наступил следующий день —29 декабря **; люди на работу не вышли. Фабрикант Паль, который не признавал обязательным для себя пункт И закона 3 июня 1886 года, охраняющего интересы рабочих и ограждающего этих последних от произвола фабриканта, потребовал теперь от инспектора исполнения пункта 20 (того же положения), охраняющего и сберегающего денежные интересы самого фабриканта. На основании сего вывешенный накануне вечером новый табель был к полудню 29 декабря снят тем же инспектором
Во все остальное время того же 29 декабря, несмотря на оформленное расторжение договора найма, никаких беспорядков рабочие не явили.
Несмотря на такое положение дела на фабрике Паля, полиция, как и прежде, никаких мер не принимала ни 29 ноября, ни в последующий, воскресный день 30 ноября, когда рабочие, пользуясь этим праздничным днем, совершенно свободно «совещались» и могли вполне безнаказанно возбудить и действительно возбудили своих соседей — рабочих двух фабрик Губбарда и К0, где таковых до 3000 человек и где последние тождественным произволом Максвеля могли считаться «достаточно подготовленными» к проявлению однородных беспорядков.
♦ Есть сведения, что одна женщина была избита за то, что намеревалась идти на работу и что эта женщина по причине побоев была отправлена в больницу. (Примечание подлинника.)
•* Так в подлиннике. Следует: 29 ноября.
♦♦♦ Слух между рабочими приписывал этот «расчет» распоряжению градоначальника. (Примечание подлинника.)
101


Утром в понедельник 1 декабря на соседней с фабрикой Паля Петровской фабрике Губбарда машина главного двигателя (как это теперь дознано, по недосмотру самого фабричного правления) оказалась неисправной, почему эти рабочие неожиданно для них самих на работы допущены не были, а были уволены на законный прогул до утра следующего дня 2 декабря.
Сверх ожидания оказавшиеся праздными рабочие Губбарда (которые обычным порядком стали собираться перед воротами фабрики для предстоящих работ), не расходясь по жилым своим помещениям, толпились на улице, смешивались с шатавшимися поблизости рабочими Паля, вступали с ними в «совещания» и по соглашению с сими последними стали поджидать выхода на обед своих софабрич- ных с другой, Спасской фабрики Губбарда, коих и уговорили «не ходить более на работу, пока все вместе не добьются своих общих требований».
Несмотря на то, что с 28 ноября полиция в особо усиленном составе находилась в районе этих фабрик и потому обязанности, предусмотренные § 12 закона 3 июня 1886 года, могли быть исполнены ею при малейшем желании к тому, без всяких для нее затруднений; несмотря на все это, до полиции, по-видимому, «никаких сведений не доходило», и до 2 часов дня этого 1 декабря полиция,по-видимому, знала менее, чем любой мастеровой с фабрики Паля.
В 2 часа дня рабочие фабрик Губбарда сами выразили желание переговорить с фабричным инспектором, которому выборные от имени этих рабочих предъявили требования, из коих фабричный инспектор впервые обнаружил, что на этих фабриках увеличена, вопреки § 11 закона о найме рабочих и неожиданно для последних, длина издельного куска ткани, почему рабочие работают «себе в убыток», фабричный инспектор тут же обещал выборным составить расценочный табель за своею подписью. Что такое обещание не произвело успокоительного действия на рабочих Максвеля, объясняется тем, что часа за два перед этим обещанием был снят подобный табель с фабрики Паля (о чем изложено выше), о чем рабочие Максвеля, как н все участники в стачке, не могли не знать.
Со всех трех фабрик рабочие толпились на улице до поздней ночи, но никаких особенных беспорядков не производили и разошлись по своим квартирам. Вечером этого дня на фабрике Паля было вывешено объявление, которым приглашались рабочие получать расчет ежедневно с 8 часов утра до двух.
Несмотря на такое положение дел, полиция все-таки еще могла остановить дальнейший разгар всех этих беспорядков. Но утром 2 декабря произошло следующее.
Около ворот, против главной конторы фабрики Губбарда и К0, сгруппировались рабочие. Полицеймейстер полковник Бирон (находившийся на фабрике Паля с 28 ноября), проходя мимо названных рабочих, не счел нужным воздержаться от ненужной брани и бесполезного крика и крикнул толпе, чтобы она сейчас же или уходила от ворот, или становилась на работу. На бранчливый окрик полицеймейстера полковника Бирона (как и можно было ожидать при описываемом положении дела) не замедлил последовать бранчливый ответ; за последним — энергическое распоряжение об аресте ответчика-рабочего. Известие об этом аресте быстро облетело по рабочим, и не прошло тридцати минут, как беспорядки среди всех рабочих разгорелись. Со всех трех фабрик спешила большая толпа, чтобы требовать освобождения арестованного, и, отыскивая последнего, направилась к полицейскому участку, где шумела, кричала, грозила разнести полицейский участок, если не выдадут ей арестованного. Появление потребованной военной силы, казаков, проехавших (как бы случайно) мимо всех трех фабрик взад и вперед, только на время задержало дальнейший разгар беспорядков. С удалением казаков в город та же толпа рабочих начала пытаться проникнуть в главные ворота фабрики Максвеля: рабочие предполагали, что арестованный их товарищ спрятан в подвале под фабричной конторой, вблизи главных фабричных ворот, около которых вдоль улицы к тому времени было размещено до 50 городовых. Тут же, недалеко от ворот, находился и местный пристав Агафонов. Толпа при первой своей попытке проникнуть в ворота была отброшена городовыми. Несмотря на это, та же толпа оправилась, стала подбирать камни и, вновь сплотившись, вторично кинулась на городовых и с криком и бранью пустила 102


камни в городовых и окна конторы. Камни цели достигли. При этой свалке прижатый толпою к стене местный пристав Агафонов от дальнейших тяжких оскорблений со стороны возбужденных против него рабочих был спасен смелым и умелым действием вахмистра дополнительного штата С.-Петербургского уезда вверенного мне управления Потапова, разогнавшего толпу рабочих и освободившего пристава при участии трех унтер-офицеров того же штата вверенного мне управления Ходосеенки, Семенова и Галкина.
К возбуждению рабочих способствовало еще и следующее обстоятельство: после обеда в этот же день вывешено было на воротах фабрик Максвеля объявление, приглашавшее рабочих заявить, кто именно из них желает начать работу на прежних основаниях, с условием на работу выходить в 8 часов утра, а оканчивать в 2 часа дня.
Это объявление было сорвано рабочими и ими же уничтожено.
И до настоящего времени и рабочие и вахмистр Потапов утверждают, что таковое объявление они видели; полиция и фабричный инспектор существование такового объявления отрицают, объясняя, что это было объявление, приглашавшее рабочих являться за расчетом ежедневно от 8 часов утра до 2 часов дня. Но если допустить последнее, то остается необъяснимым, почему фабрикант Максвель вывесил таковое объявление до истечения трехдневного срока вопреки § 20 закона 3 июня 1886 года.
Ввиду таких беспорядков потребность в военной силе явилась настоятельною.
В район беспорядков, таким образом, вторично была вызвана градоначальником военная сила, казаки, которые и прибыли к 4 часам дня, т. е. к тому времени, когда уже начинало темнеть.
С появлением казаков рабочие начали разбегаться по своим квартирам.
Начались аресты. Приехал градоначальник генерал-лейтенант Грессер. Он подъехал к жилому дому рабочих фабрики Губбарда *.
Затворив входные двери, рабочие кричали, грозили, а заметив попытки полиции войти в дом, стали из окон бросать дрова и камни.
К этому времени генерал-лейтенант Грессер вызвал к месту происшествия еще казаков и только тогда отдал приказание полиции войти в дом к рабочим, разогнать их по своим комнатам и продолжать аресты по камерам.
Несмотря на личные приказания градоначальника о таковых арестах, отданные находившемуся около него персоналу высших полицейских чинов, каждый из последних не оказался на высоте предстоявших им обязанностей: они не решались войти к рабочим, видимо находясь под живым впечатлением тех опасностей, коим подвергался уже пристав Агафонов и от коих был спасен вахмистром Потаповым.
При таковом настроении полицейских чинов пристав Агафонов обратился к помощнику моему ротмистру Маврину (там же находившемуся) с просьбою разрешить вахмистру Потапову войти первым к рабочим в камеры для арестования зачинщиков.
По приказанию ротмистра Маврина нижние чины дополнительного штата вверенного мне управления в С.-Петербургском уезде, унтер-офицеры Ходосеенко, Семенов и Галкин и во главе их вахмистр Потапов, находившийся безотлучно с самого 28 ноября в районе беспорядков для исполнения установленных для них обязанностей, исполнили то, на что раньше не решалась полиция.
Вахмистр Потапов, исполняя возложенное на него дело, смело пошел по камерам к рабочим и произвел целый ряд арестов. Успех, достигнутый названными нижними чинами вверенного мне управления, обусловливался тем, что эти нижние чины, исполняя установленные для них обязанности, ознакомились с рабочими не во время беспорядков, но знали всех этих рабочих и до беспорядков...
♦ В этом пятиэтажном доме фабрикант отвел помещение на 850 человек, причем в самой удобной комнате воздуха приходится на рабочего менее 7/, кубической сажени; за «место» (У2 кровати) с рабочего вычитается плата 2 рубля в месяц, причем в некоторых камерах «место» это за недостатком кроватей обозначается и на полу, на коем и спят рабочие. (Примечание подлинника.)
103


Всех арестов было произведено на фабриках Максвелл 50 и на фабрике Паля 26. Арестованные были отправлены в город.
Под впечатлением состоявшихся с 2 на 3 декабря арестов и удаления подстрекателей беспорядков рабочие всех трех фабрик с самого утра 3 декабря начали являться и изъявлять желание работать.
По требованию фабричного инспектора фабриканты согласились платить рабочим по расценке более точной и соответствующей работе, причем Паль начал платить вместо 40—45 копеек за 62—63 аршина по 45—50 копеек за 72—75 аршин; а Губбард— вместо 40 копеек за 62 аршина 49 копеек за 64 аршина ткани...
Принимая во внимание, что действительная причина беспорядков на фабриках Паля и Губбарда, устраненная 3 декабря, могла быть мерами местного пристава уничтожена при самом проявлении своем, что она могла быть устранена при проявлении 27 или 28 ноября, что подстрекатели к беспорядкам из рабочих могли быть полициею удалены в те же дни 27—28 ноября,— нельзя не прийти к заключению, что при принятии таковых мер забастовка на фабрике Паля прекратилась бы к 29 ноября; что, таким образом, не было бы повода, благоприятствовавшего проявлению забастовки на фабриках Губбарда.
Нет также сомнения, что фабрикант Губбард ввиду беспорядков 27—28 ноября охотно исполнил бы первое серьезное требование полиции, если бы последняя, предусматривая все последствия произвола фабриканта, обратила бы сама и внимание фабриканта на последствия бездействия и фабричного произвола.
Нельзя не сожалеть, что полиция, давняя распорядительница в деле отношений фабрикантов и рабочих и близкая в своих отношениях к фабрикантам, не поставляет в известность фабричного инспектора о различного рода проявлениях в расчетах фабриканта с рабочими, что предусмотрено § 12 положения 3 июня 1886 года. Рабочие слишком еще мало знают фабричного инспектора, почему не имеют к нему должного доверия и боятся письменных заявлений; не привыкли видеть в инспекторе правительственное лицо, приставленное, между прочим, и за наблюдением их, рабочих, интересов.
Хотя, по-видимому, теперь рабочие умиротворились, но нельзя сказать, чтобы они были вполне удовлетворены, так как табельный расчет, по которому они теперь согласились работать, по вычислению самого фабричного инспектора, не вполне справедлив; кроме того, мастер Шенк не уволен, и квартирный вопрос на всех трех фабриках остался открытым.
Закон о найме рабочих объявлен был в июле месяце минувшего 1886 года; действие его в пределах С.-Петербургской губернии (и столице) сделалось обязательным с 1 октября, почему времени для подготовительных работ, указанных в правилах о надзоре за фабриками, было слишком достаточно, чтобы все обязательства и все правила к 1 октября получили бы надлежащие действия. К 1 октября могла быть в действии и та расчетная рабочая книжка, которая, в силу названных правил, есть главный документ, из содержания коего должны быть очевидны как денежные, так и прочие отношения фабриканта к рабочему.
Между тем утверждение формы этой рабочей книжки тянулось обоими присутствиями до 1 января сего года, и рабочая книжка до сих пор еще в руки к рабочим не дошла.
Отсутствие книжки давало фабрикантам предлог считать, что закон 3 июня 1886 года не действует будто бы и после 1 октября, чем, между прочим, объясняются произвольные действия фабрикантов Паля и Максвеля, которые имели основания надеяться, что в случае, если рабочие не догадаются, можно будет произвольный их расчет с рабочими внести в новую рабочую книжку, как расчет, действовавший перед внесением договора в книжку.
Полковник Оноприенко.
Печатается по тексту сборника •Рабочее движение в России в XIX веке», т. П1, ч. 1. М., 1952. стр. 446—455
104


ИЗ ДОНЕСЕНИЯ
ПОМОЩНИКА НАЧАЛЬНИКА ЕКАТЕРИНОСЛАВСКОГО ГУБЕРНСКОГО ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ ЯКОВЛЕВА В ДЕПАРТАМЕНТ ПОЛИЦИИ О СТАЧКЕ РАБОЧИХ УГОЛЬНЫХ КОПЕЙ ГОРНОГО И ПРОМЫШЛЕННОГО ОБЩЕСТВА, ТРЕБОВАВШИХ ПОВЫШЕНИЯ ЗАРАБОТНОЙ ПЛАТЫ
И УВОЛЬНЕНИЯ НЕКОТОРЫХ ЛИЦ ИЗ АДМИНИСТРАЦИИ 28 МАЯ 1887 г.
Секретно
Доношу Департаменту полиции, что, будучи в г. Луганске для производства дознания и получив 7 сего мая по телеграфу известие, что в ночь с 6 на 7 число сего мая рабочие угольных копей Горного и промышленного общества (французская компания) в Бахмутском уезде взбунтовались и произвели беспорядки даже на заводе Новороссийского общества (Юза), я немедленно отправился из г. Луганска на место происшествия и, прибыв на завод Новороссийского общества, дознал, между прочим, следующее: 1) в угольных копях Горного и промышленного общества, находящихся в 5 верстах от завода Новороссийского общества, работает обыкновенно шахтеров (преимущественно из крестьян центральных губерний России: Тульской, Орловской, Смоленской, Калужской и Курской) до 1500 человек, из которых часть есть беспаспортные, т. е. с просроченными паспортами; причем все эти рабочие распределяются на трех угольных шахтах, носящих номера 11, 18 и 19. 2) На всех угольных копях здешнего района с 1 мая существует постоянный порядок повышения летней зарабочей платы, ввиду того что в летнее время в рабочих руках нуждаются и землевладельцы для уборки хлеба и для сенокосов. И 3) Контора Горного и промышленного общества тоже увеличила с 1 мая плату шахтерам сравнительно с зимними месяцами, но не в том размере, как была увеличена плата в прошлом году летом, ссылаясь на то, что каменный уголь на рынках сбыта в цене понизился сравнительно с прошлым годом и что подземные работы шахтеров в этом году легче прошлогодних; но шахтеры названных копей остались недовольны вновь назначенной летней платой за выработку угля и особенно высказывали это неудовольствие рабочие шахты под № 19, которые 3 и 4 мая начали подбивать шахтеров шахт № 11 и 18 к увеличению за- рабочей платы, и таким образом к 5 числу сего мая образовалась стачка, в которой приняли участие рабочие всех трех указанных шахт; причем участники стачки потребовали управляющего угольными копями названного общества инженера, французского подданного, Венсанза, который явился на шахту под № 19 в сопровождении приглашенного им полицейского надзирателя завода Новороссийского общества Рубцова и выслушал заявление стакнувшихся рабочих, которые потребовали увеличения платы за выработку и удаления следующих лиц, эксплуатирующих рабочих в пользу конторы, за что будто бы эти лица получают из конторы наградные деньги, а именно: подрядчика, поставляющего по ордерам конторы говядину очень плохого качества; фельдшера Фуксмана за то, что он отказывает рабочим в выдаче записок о болезни, а между тем больные рабочие, не представившие такой записки и не явившиеся на работу, подвергаются штрафу; приказчика конторской продуктовой лавки Хныкина за то, что прн отпуске товаров ругает рабочих; приказчика той же лавки Онегина за то, что он обвешивает при отпуске продуктов и отпускает, например, вместо пуда муки только 35 фунтов; табельщика Климашевского за то, что он слишком усердно и неправильно бракует уголь, а за это шахтеры штрафуются и добыча угля остается неоплаченною; десятника Котова за то же; всех иностранцев штейгеров за то, что они недобросовестно оценивают труд рабочих, а контора, не входя в разбирательство, по этой оценке оплачивает труд рабочих, и, кроме того, эти штейгера, плохо владея русским языком и не понимая потому объяснений шахтеров, не выслушивают последних, а только приписывают штраф, и, наконец инженера француза Коста, который, заведуя непосредственно рудниками, почти совсем не понимает русского языка, а в силу этого не понимает заявлений шахтеров н не входит в 105


разбирательство жалоб последних на штейгеров и десятников и только представляет в контору о штрафе рабочих.
Инженер Венсанз, испугавшись бунта рабочих, собравшихся в числе 1500 человек, согласился исполнить требования стакнувшихся шахтеров; тогда рабочие потребовали в этом согласии подписки, которая и была дана Венсанзом за скрепою полицейского надзирателя Рубцова, и в знак состоявшегося соглашения, как говорят рабочие, по заведенному на шахтах обычаю, получили от Венсанза, что, впрочем, последний отрицает, в магарыч водки. После этого рабочие не пошли на работы, как бы то следовало... Весь день 6 мая огульного беспорядка стакнувшимися шахтерами производимо не было. Вечером того же числа, когда рабочие шахты под № 11 приступили к работам, то товарищи их с шахты под № 19, вероятно, прослышав, что управляющий Венсанз не согласен выполнить данные им 5 мая условия и намерен рассчитать недовольных и требовавших повышения платы шахтеров, и захватив с собою рабочих с шахты под № 18 почти силою, не допустили шахтеров шахты под № 11 к работе; а затем все рабочие, собравшись часов в 11 вечера толпою в 1200 человек, зажгли употребляемые при работах в шахтах лампы и, взяв в руки кирки (кайла), которыми добывается уголь, отправились с гиком, свистом, шумом и песнями от рудников по направлению к конторе. Прибывший 6 числа мая на угольные копи названного общества помощник исправника Греков, бывший в это время в конторе, завидев приближение 1200 человек рабочих, распорядился отправлением кассира с 30 000 рублями бывших в кассе общественных денег и с важными документами под прикрытием конного полицейского служителя в местечко Юзовку в экономию князя Ливена; тем временем указанная толпа рабочих подошла к конторе и остановилась; причем послышались голоса: «разбить контору!», но в это же время послышался из толпы возглас: «Если передовой не велит, не тронь, иди дальше к магазину». Толпа двинулась к продуктовому магазину, но не разграбила его (в магазине было тогда товара на 35 000 руб.), а, пригрозив сторожам, двинулась по направлению к местечку Юзовке с целью разграбить, соединившись с юзовскими рабочими, кабаки и лавки; причем по дороге разбила постоялый двор почетного гражданина Соколова, человека весьма незавидных нравственных качеств и основывающего свою деятельность на спаивании и обирании темного рабочего люда.
, А на угольных копях отставного капитана Успенского шедшая толпа рабочих разграбила дом Домбровского, поломав и уничтожив имущество жившего в этом доме приказчика Успенского Хацерова; потом подожгла было балаганы, устроенные над спуском в шахты, но, узнав, что в шахтах находятся рабочие, сама потушила пожар и отправилась к местечку Юзовке. Здесь предуведомленная помощником исправника Грековым администрация завода, а главным образом полицейский надзиратель Рубцов и правительственный инспектор завода Серебряков организовали из рабочих на заводе Новороссийского общества 2 партии пеших и конных защитников завода от нападений надвигавшейся все ближе и ближе толпы шахтеров. Наконец на площади между заводом Новороссийского общества и местечком Юзовкой двигавшаяся по направлению к кабакам толпа рабочих была остановлена защитниками-рабочими указанного завода под предводительством полицейского надзирателя Рубцова и инспектора Серебрякова, при этом здесь находились и подведомственные мне унтер-офицеры Иваненко и Ткаченко, которые вместе с надзирателем Рубцовым входили в толпу прибывших для грабежа кабаков рабочих и уговаривали их, но пьяная толпа волновалась и не слушала уговоров. Произошла стычка с криком «ура» и рукопашным боем, победителями остались рабочие завода Новороссийского общества, хотя и меньшие числом, но трезвые и правильно руководимые. Наступавшая толпа, не ожидая дружного отпора от своих же товарищей рабочих, дрогнула и начала рассеиваться. Начались аресты, причем было арестовано около 50 человек, а остальная толпа пришедших рабочих разбежалась и вернулась потом на свои рудники, ио часть из этих последних рабочих все-таки успела пробраться в местечко Юзовку и разбила трактир Гоца. Во время происшедшего столкновения не только убитых, но и сильно искалеченных, по счастию, не оказалось, а только несколько человек оказались впоследствии с синяками на лице и на теле. Весь день 7 мая и ночь с 7 на 8 мая были проведены администрацией завода Новороссийского общества, жителями местечка Юзовки и служащими на рудниках Горного и промышленного 106


общества и на других угольных копях, которых в окрестностях завода Новороссийского общества находится много, в трепетном ожидании нового нападения со стороны рабочих угольных копей.
Наконец 8 сего мая по распоряжению г. екатеринославского губернатора на завод Новороссийского общества прибыли для усмирения беспорядков вице- губернатор полковник барон Рокасовский и 2 батальона Симферопольского пехотного полка, из коих один батальон тотчас был направлен на угольные копи Горного и промышленного общества; а вслед за тем на указанные копи отправился и полковник барон Рокасовский, который распорядился немедленно привести под конвоем всех рабочих с шахты под № 19, которых оказалось 366 человек; все эти рабочие были тотчас по распоряжению барона Рокасовского заключены под стражу в одном из находящихся при конторе сарае, где и содержались до утра 9 мая. Эта мера была предпринята бароном Рокасовским на тот случай, чтобы главные виновники беспорядков не скрылись впредь до привлечения их к следствию.
Утром 9 мая я совокупно с бахмутским исправником посоветовал барону Рокасовскому сделать распоряжение об отделении из числа арестованных 366 рабочих виновных в подстрекательстве и грабеже, согласно имеемым у чинов полиции сведениям, а остальных освободить, потому что скопление такого большого количества людей в тесном сарае могло иметь дурные последствия для их здоровья, тем более, что они сидели под арестом без хлеба и, кажется, вэды. Барон Рокасовский согласился с нашими доводами и приказал поступить так, как мы советовали. Я сам лично присутствовал при освобождении заключенных рабочих; причем все замеченные в подстрекательстве и грабеже были отделены и арестованы; при этом я обращал внимание на лица всех заключенных, предполагая найти лиц, подозрительных и могущих быть заподозренными в солидарности своей с социально-революционными деятелями, но таковых мне не пришлось встретить. Кроме того, барон Рокасовский хотел было 9 мая высечь розгами всех рабочих шахты под № 19, если они не выдадут зачинщиков, кроме тех, которые уже были арестованы, для чего распорядился приготовить розог, но благодаря советам моему и прибывшего прокурора Изюмского окружного суда г. Жежеро оставил это намерение. Мы же, подавая такой совет, имели в виду следующие мотивы: 1) что беспорядков в ту минуту не было, а что если начать сечение правых и виноватых, то этим можно вызвать озлобление и даже новый бунт, усмирять который пришлось бы оружием; 2) что зачинщики, подстрекатели и изобличенные в грабеже уже арестованы без всякого сопротивления со стороны прочих своих товарищей и 3) что если зачинщиков, подстрекателей и изобличенных в грабеже высечь розгами, т. е. наказать административно, то тогда суд может их оправдать как лиц, понесших уже наказания, между тем грабители должны по суду подлежать строгому наказанию; причем мы были солидарны во взгляде с бароном Рокасовским о наказании розгами тех из неарестованных рабочих, которые, вопреки имеемому быть объявленным 9 числа вечером всем рабочим приказанию барона Рокасовского о приступе к работам на своих шахтах 10 числа вечером, к работам не приступят; но этого не произошло.
9 мая вечером барон Рокасовский приказал собрать всех рабочих угольных копей Горного и промышленного общества и объявил им приказание о заступлении на работу в копях непременно 10 мая вечером на тех условиях относительно рабочей платы, какая им была предложена до стачки конторой общества. Весь день 9 числа, а также и 10 число прошли совершенно спокойно, и вечером 10 числа все рабочие названного общества приступили к работам в шахтах, а некоторые беспокойные рассчитаны конторой 10 мая.
Между тем с прибытием прокурора Изюмского окружного суда г. Жежеро и следователя по важнейшим делам и при содействии участкового следователя было начато следствие над участниками в стачке, подстрекателями и грабителями; следствие велось довольно быстро; причем установлено, что стачка, забастовка работ и затем беспорядки были ведены исключительно рабочими шахты под № 19, которые подстрекались к тому своими же товарищами рабочими, что подстрекателей из числа лиц политически неблагонадежных не было; это подтверждается моим личным осмотром всех арестованных рабочих и собранными как мною, так равно подведомственными мне нижними чинами и чинами полиции сведениями; 107


что все главные зачинщики, подстрекатели и принимавшие участие в грабеже привлечены к следствию в числе 56 человек, которые и были отправлены под конвоем полицейских в г, Бахмут, а здесь 2 из них, как самые главные участники грабежа и подстрекательства, были заключены в Бахмутский тюремный замок; остальные 54 человека были высланы этапным порядком на места родины, где будут отданы впредь до суда под надзор полиции; что еще 50 человек из числа привлеченных к следствию за стачку и беспорядки, из которых 12 человек беспаспортных, тоже были препровождены в г. Бахмут за конвоем и будут отправлены на родину этапным порядком с принятием против них мер пресечения, т. е..вероятно, надзора полиции, и что в заключение еще привлечены к следствию н остальные рабочие шахты № 19, как принимавшие участие в стачке и беспорядках, но менее других виновные; над ними будет учрежден надзор полиции, но они будут оставлены на работах при шахте под № 19.
13 мая барон Рокасовский, оставив 2 роты на заводе Новороссийского общества для порядка, по случаю приближающихся праздников св. троицы и получек зарабочих денег рабочими, последствием чего всегда является разгул, с остальными войсками выехал в г. Екатеринослав.
Волнения рабочих угольных копей Горного и промышленного общества отозвались средн рабочего элемента и других соседних шахт: 9 мая я, проезжая из завода Новороссийского общества на угольные копи указанного выше общества, встретил на дороге приказчика с угольных копей, бывшего предводителя дворянства Бахмутского уезда, Петра Александровича Карпова; этот приказчик обратился ко мне с заявлением, что рабочие шахт г. Карпова заявили подрядчикам 8 мая о прибавке жалованья, несмотря на сделанную им летнюю прибавку жалованья после пасхи, и так как подрядчики отказались сделать вторичную прибавку платы, то рабочие отказываются работать и требуют расчета, который и будет учинен 9 мая; причем управляющий рудником, боясь, чтобы при расчете, когда рабочие обязательно напьются пьяными, не было бы буйства и грабежа, просил командировать чинов уездной полиции на рудник для присутствования при расчете; вследствие чего на рудник г. Карпова был командирован бароном Рока- совским становой пристав и 2 полицейских урядника, и расчет прошел благополучно; а некоторые рабочие, видя, что им не удалось добиться прибавки платы, после расчета снова остались работать на руднике.
Независимо от изложенных выше причин, вызвавших беспорядки на угольных копях Горного и промышленного общества, я как лично, так равно и при посредстве подведомственных мне унтер-офицеров постарался узнать о причинах недовольства рабочих и условиях наложения на них штрафов, а также о притеснениях штейгеров и прочих служащих лиц; причем мною было обнаружено нижеследующее:
1) Из представляемой у сего расчетной книжки можно усмотреть то тяжелое положение рабочего угольных копей названного общества, в которое он поставлен при своей трудной подземной работе; жалованье свое он может получить, как видно из § 10, только 6 раз в год, тогда как существует высочайшее повеление о выдаче рабочим жалованья ежемесячно; кроме того, по § 11 рабочий не имеет права получить окончательного расчета в другое время, кроме указанного в § 10, т. е. 6 раз в год; потом эта система штрафов и если к этому прибавить еще усердие штейгеров-иностранцев, смотрящих на русского рабочего, а особенно на шахтера, как на какое-нибудь животное и старающихся перед конторой в наложении штрафов на рабочих, за что они получают наградные деньги, и если принять во внимание, что в противовес этим правилам, гарантирующим только контору, рабочие в свою очередь никакими условиями не гарантированы, то будет понятно то безвыходное их положение, в которое они поставлены, и, наконец, по §9 от рабочих требуется еще и праздничная работа, т. е. в дни, предусмотренные § 8, и если какой рабочий не исполнял этого условия, то и с него взимался штраф, а рабочая плата за праздничные дни назначается не по особому условию, а зависит, по § 9, от благоусмотрения конторы, а не обеих заинтересованных сторон.
2) Рабочие рассказывали, что жизненные продукты они брали из конторской продуктовой лавки по ордерам конторы, причем приказчики этой лавкн очень часто, не имея над собою контроля, обмеривали и обвешивали рабочих; кроме того, чтобы получить ордер из конторы на продукты, рабочему нужно было идти 108


в контору и ждать нередко часов б времени получения ордера, потом, получив ордер, рабочий такое же количество времени должен прождать и около лавки; приходит домой с продуктами, смотрит, а на работу в свою очередь в шахту опоздал и должен платить рубль штрафу; что касается цен в продуктовой лавке, то они не были высоки, судя по конторским книгам, но, может быть, благодаря слабому контролю и потому, что в ордерах конторы значилось, на какую сумму денег отпустить товара, а не самый товар, приказчики сами произвольно назначали цены на продукты.
3) Судя по рассказам тех же рабочих, они, работая в шахтах, должны были добытый ими уголь всыпать в вагончик, который, таким образом, являлся мерилом количества выработанного шахтером угля и зависившей от этого платы за труд; но этот вагончик, при следовании по шахте к подъемной машине наверх, всегда осыпается и делается немного не полон. Такой неполный вагончик в счет рабочего не принимался; потом нередко при разработке пласта угля встречался в середине тонкий слой глины или другой какой-либо породы, которая при темноте в шахте по ошибке принималась рабочими за уголь и ссыпалась в вагончик; за такой вагончик рабочий штрафовался 3 рублями и платы за уголь не получал; а вагончик этот все-таки шел наверх и там нанятыми за счет рабочих мальчиками уголь очищался от глины, а потом сдавался в склад; понятно, для конторы очень выгодна была такая добыча угля.
С каждого рабочего контора удерживала по 50 коп. в месяц за доставление им воды и 25 коп. в месяц за отопление; с каждой тысячи вагончиков контора отсчитывала 30 вагончиков в расход для топки машин и печей в шахтах для вентиляции воздуха, и за эти 30 вагончиков рабочие платы не получали. Независимо от того, десятники и штейгеры, будучи недовольны на какого-нибудь рабочего или желая выслужиться перед конторой, позволяли себе снимать нумера рабочих с идущих из шахты вагончиков с углем, а тогда вагончик без нумера шел не в счет рабочего, а в счет конторы общества; так что благодаря всем этим штрафам и злоупотреблениям иные рабочие при расчете получали только 20 коп. заработанных денег; если же некоторые шахтеры обращались в контору или к инженеру Косту с жалобой на неправильный штраф, то на таких рабочих кричали, ругали их и говорили им, что по-русскн не понимают, а иных, более назойливых, прямо выгоняли с работ на рудниках.
Поставленные в такое положение и не зная, где искать себе защиты и помощи, рабочие и решили, как они говорят, протестовать, но не поодиночке, а сообща, что они и сделали в настоящее время; причем полагают, что хотя их и накажут за беспорядки, то по крайней мере войдут в их положение и хотя немного улучшат его. Нападение свое на кабаки рабочие объясняют тем, что были пьяны от водки, отпущенной им от конторы, и притом были злы на кабатчиков, высасывающих их последнюю копейку заработка, и при этом надеялись по своей наивности, что за все их беспорядки должна будет поплатиться контора Горного и промышленного общества.
4) Что касается фельдшера Фуксмана, то я и раньше беспорядков, будучи на этих угольных копях по случаю кражи динамита, говорил управляющему Венсанзу как о жалобе рабочих на большие штрафы, так равно о более строгом контроле над штейгерами и служащими, а также и над фельдшером Фуксманом, потому что этот фельдшер, получая 90 руб. в месяц жалования и готовую квартиру с отоплением и освещением и мало понимая свои фельдшерские обязанности, отлично понимал способы, как эксплуатировать рабочих. Он, например, получал из продуктовой лавки припасы для продовольствия больных рабочих, находящихся в околодке * (хотя, мне кажется, общество, имея 1500 рабочих, обязано было иметь доктора и больницу; но г. Венсанз на это заявление мое сказал, что у них рабочих 700—800 человек), а больных рабочих совсем почти не кормил, так что последние в околодок не шли, а валялись по грязным балаганам, при самых скверных санитарных условиях; я сам видел одного больного с распухшей и почерневшей рукой, находящегося в балагане, а не в околодке и почти без всякого медицинского пособия. Кроме того, мною был констатирован такой * Врачебный пункт.—Ред.
109


случай: в прошлом, 1886 году рабочие этого общества закладывали новую шахту, на которой устои, скрепляющие барабан (на который наматывается канат для спуска в шахту) с подъемными бадьями, были очень гнилые, на что рабочие обращали внимание штейгера, но последний, поставив подпорки к устоям, приказал работать; последствием такой небрежности штейгера было то, что два рабочих упали в шахту с 13-саженной высоты и один из рабочих сломал себе несколько ребер, а другой повредил себе таз, вследствие чего у него были парализованы ноги и таз, а потому все пищевые отбросы и моча шли под него; и вот в таком беспомощном положении этот рабочий валялся без всякой почти медицинской помощи и прислуги и не в околодке, которого, кажется, тогда еще не было на рудниках этого общества, а в узеньком чуланчике при балагане одного рабочего, семейство которого из сострадания кормило его и ухаживало за ним. После медицинского осмотра этого рабочего судебным следователем и уездным врачом, нашедшим его с гангренозными пролежнями, контора распорядилась перенести его в околодок и дать для ухода за ним прислугу, а относительно продовольствия, то Фуксман, как заявил мне сам этот рабочий, кормил его плохо, вероятно извлекая пользу из отпускаемых конторой продуктов для продовольствия этого больного.
Контора угольных копей Горного и промышленного общества со своей стороны заявила и представила в свое оправдание ведомость штрафов с октября 1886 года по апрель сего 1887 года, из которой видно, что штрафы производились небольшие; так, например, с заработанных шахтерами в феврале месяце 24885 руб. 71 коп. было получено штрафных денег 345 руб. 25 коп., и это будто бы самая большая сумма штрафа, взятая с рабочих в указанный период времени; но, может быть, контора не посчитала тех вагончиков, уголь которых был забракован, и выработка его не была оплачена конторой. Кроме того, контора заявила, что штрафные деньги не идут в пользу конторы, а употреблялись на содержание училища для детей рабочих, на пособия семействам умерших шахтеров и отправку не способных к работе шахтеров и их семейств на родину, но, насколько верно это заявление конторы, можно судить по уходу и содержанию вышеуказанного мною искалеченного больного. Остальные рабочие тоже этого не говорили при расспросах. Наконец, контора заявила, что вследствие требований покупателей угля о доставке более чистого угля, чем до тех пор им доставлялся с этих копей, она принуждена была подвергать штрафу рабочих, дабы, с одной стороны, заставить нх вырабатывать чистый уголь; а с другой стороны, не лишиться самому обществу покупателей угля; но при этом контора добавила, что с настоящего времени ею будет усилен контроль за более честным отношением к делу со стороны служащих, чем это было до сих пор, и что главные штейгеры на шахтах будут поставлены по возможности из русских, а если и из иностранцев, то владеющих русским языком, и при инженере Косте будет переводчик для объяснений с рабочими.
Желая по возможности убедиться лично в положении рабочих и на прочих окружающих завод Новороссийского общества и Горное и промышленное общество угольных шахтах, хотя сведения о тягостном положении этих рабочих у меня уже имелись и были мною помещены в годовом политическом обзоре за 1886 год, я тем не менее в сопровождении чиновника особых поручений екатеринославского губернатора надворного советника Быстрицкого объехал следующие угольные копи: почетного гражданина Соколова, Домбровского, Уманского (которые считаются копью промышленного общества Донецкого бассейна, но на которой ди- ректором-распорядителем состоит Уманский), отставного капитана Успенского, мещанина Карасева, мещанина Пшеничного и мещанина Тарасенко; причем на всех этих шахтах мною и г. Быстрицким было обнаружено:
1) Что конторы имеют дело не с самими рабочими, а с подрядчиками и особо выбранными из среды рабочих артельщиками; это сделано шахтовладельцами, по моему мнению, для того, чтобы в случае недовольства и волнений среди рабочих выставлять виновными в том лицами этих посредников-подрядчиков и артельщиков.
2) Получка эарабочих денег на всех этих шахтах производится через два месяца один раз, а иногда затягивается и на более долгий срок, причем продукты для рабочих подрядчики и артельщики должны непременно брать в конторских продуктовых лавках, а если бы последние и не хотели этого делать, то, не имея наличных денег, они не в состоянии покупать продукты на стороне; цены на НО


продукты в конторских продуктовых лавках всегда сильно возвышены, так, например, за пуд пшеничной муки, стоящий на базаре 1 р. 10 к. или 1 р. 15 к., в лавках берут с подрядчиков 1 руб. 40 коп., а последние продают рабочим по 1 руб. 50 коп., или по 1 руб. 60 коп. за пуд; 1 фунт сахара, стоящий на базаре 11 или 12коп.,из лавок отпускают подрядчикам и артельщикам по 16 или по 17 коп., а последние берут с рабочих по 20 коп. и даже по 25 коп. за фунт; соль — 60 коп. за пуд, тогда как она в здешнем соляном крае стоит много-много 10 коп. за пуд; на шахте Тарасенко контора дает ордер кабатчику отпустить на 1 руб. водки, а кабатчик отпускает водки только на 80 коп. и т. д.; при этом нужно принять во внимание, что в конторскую лавку продукты покупаются оптом, следовательно, еще дешевле, чем на базаре; нередко случается, что продукты, отпускаемые рабочим, бывают несвежие и даже просто негодны к употреблению; так, г. Быстрицким в погребе шахтовладельца Соколова была обнаружена совершенно негодная к употреблению и вонючая солонина. Вследствие таких высоких цен на продукты и имея в виду небольшую задельную плату и обсчитывание подрядчиков и артельщиков, рабочие при расчете получают гроши зарабочих денег, а нередко и ничего.
3) Почти большинство рабочих на этих шахтах с просроченными паспортами, но просрочены эти паспорта не по вине владельцев их, а по вине артельщиков и контор, не выдающих своевременно зарабочих денег; а через это рабочий бывает лишен возможности своевременно обменить свой паспорт и, становясь в нелегальное положение, еще больше эксплуатируется; заявить об этой эксплуатации боится ввиду своего нелегального положения; так, например, на копях Уманского рабочие заявили жалобу, что артельщики Фадеев и Захаров и подрядчик Гончаров не уплачивают в течение нескольких месяцев зарабочих денег (одному рабочему не было уплачено за 9 месяцев); об этом было доложено г. Быстрицким барону Рокасовскому, н последний приказал указанным лицам покончить немедленно расчеты с рабочими; но когда я и г. Быстрицкий стали производить проверку удовлетворения жалоб рабочих, то оказалось, что расчеты еще не были покончены, и расплата была произведена только в нашем присутствии.
4) На шахтах Домбровского и отставного капитана Успенского находился подрядчиком Хацеров, который кроме наживы от продажи продуктов давал непосильную работу на урок подросткам рабочим, и если последние вместо положенных 40 бадей угля сдадут только 38, то Хацеров бил этих рабочих плетьми и считал им не 38 бадей угля, а только половину. Когда об этом было доложено вице-губернатору, то барон Рокасовский приказал становому приставу обязать Хацерова подпискою о выезде из окрестностей завода Новороссийского общества в какой угодно ближайший уездный город Екатеринославской губернии в течение семи дней. Основанием к этому послужило: 1) неимение Хацеровым права жить в селениях или близ оных и вышеуказанная бесчеловечная эксплуатация рабочих и 2) возбужденное настроение рабочих против него, Хацерова, выразившееся в истреблении его имущества во время бывших в ночь с 6 на 7 число мая беспорядков. По объявлении шахтовладельцу Успенскому о выселении Хацерова и о том, чтобы он по возможности старался иметь паспортных рабочих, г. Успенский, видимо желая насолить и дать отпор распоряжению барона Рокасовского, а вместе с тем наружно как бы подчиняясь этому распоряжению, подал письменное заявление становому приставу,что он без Хацерова, который будто бы был у него штейгером, и с одними паспортными рабочими не может производить работ в своей шахте, а потому немедленно рассчитает всех рабочих, около 120 человек, и приостановит работы в шахтах впредь до приискания штейгера; но все рабочие шахт Успенского немедленно были размещены на места по другим соседним копям. В заключение рабочие шахт Успенского заявили, что воздух в шахтах тяжелый, так что даже лампы не горят, а тухнут, вероятно, от скопления угольного газа.
Независимо * вышеуказанных угольных копей, были собраны сведения и о положении рабочего люда угольных копей, находящихся неподалеку от завода Новороссийского общества, но расположенных в Миусском округе области войска Донского, причем там оказались следующие копи: казачьего полковника Рыков- ского — 250 человек рабочих; крестьянина Деревицкого и купца Прохорова — * Так в подлиннике. Следует: кроме.—Ред.
111


около 200 человек рабочих; Антона Карлова Кеберова — 40 человек и тайного советника Губонина — 300 человек, и немного подальше от завода Новороссийского общества — Дмитрия Николаевича Иловайского 60 человек рабочих и Богодуховский рудник Уманского, но сколько рабочих — неизвестно. На всех этих угольных копях, за исключением копи Иловайского, где положение рабочих более или менее сносно, эксплуатация рабочих еще более бессовестная, а особенно на угольных копях полковника Рыковского, у которого распоряжением конторы даже было велено разломать в помещениях рабочих печи, чтобы заставить последних брать печеным хлебом, а не мукой, из конторской продуктовой лавки по цене, какая выгодна только для одной конторы шахтовладельца; фунт сахара продается в конторской лавке по 20 коп. подрядчикам, а последние берут с шахтеров по 25 коп. за фунт, и т. д. За неявку в праздники на работу каждый шахтер подвергается штрафу от 1 руб. 50 коп. до 3 руб. Вследствие этих порядков рабочие никогда не видят зарабочих денег и всегда остаются в переборе у подрядчиков, а потому почти все рабочие беспаспортные. Но для того, чтобы все было шито да крыто, подрядчики дают взятки за беспаспортных полицейскому уряднику и отданную последнему сумму денег раскладывают на рабочих, которые и говорят, что они работают на урядника, подрядчиков и конторы. Если нужно рабочему приобрести необходимую вещь, то он берет из конторской лавки какой- нибудь товар и продает последний на базаре в местечке Юзовке за половинную цену. Шахтеры в праздничные дни переходят покутить с Донской стороны в местечко Юзовку; это они делают для того, как они говорят, чтобы остаться в живых, потому что на Донской стороне нередки бывают случаи, что какого-нибудь пьяного шахтера оберут, а потом, дабы прекратить всякие розыски, бросают в шахту, Подумают, что сам упал, будучи пьян.
Во время происшедших на копях Горного и промышленного общества беспорядков началось сильное брожение и среди рабочих Рыковского рудника, и даже 10 мая было прислано анонимное письмо полицейскому надзирателю Новороссийского завода Рубцову, в котором заявлялось сначала о бессовестном обирании рабочих на Рыковских рудниках, а потом высказывалась угроза о разгроме всех контор и завода, если не будут приняты меры к улучшению быта указанных рабочих. При посредстве подведомственных мне унтер-офицеров автор этого письма был обнаружен и представлен мною полковнику барону Рокасов- скому, которому он признался в составлении письма и заявил, что все изложенное в письме есть совершенная правда. Человек этот оказался из числа рабочих Рыковского рудника, он отставной военный, по фамилии Иванов. По телеграмме барона Рокасовского к наказному атаману об оказании содействия к умиротворению рабочего люда на указанных угольных копях Миусского округа, был командирован атаманом чиновник особых поручений полковник Кандиба, но последний, как он сам мне лично говорил, не пришел к заключению об эксплуатации рабочих и о волнении среди последних и добавил, что все это сильно раздуто.
Между тем брожение среди рабочих всех угольных копей далеко не улеглось, а особенно на Донской стороне, примыкающей своими угольными копями как раз к заводу Новороссийского общества, и не далее как вчера мною было получено донесение, что директор завода Юз получил анонимное письмо, в котором требуется от него уравнение в плате и относительно рабочих часов русских рабочих с англичанами, находящимися при одинаковой с первыми работе, и что, кроме того, было приклеено анонимное объявление, в котором просят торговцев продавать продукты по уменьшенным ценам как за деньги, так равно и по книжкам, а виноторговцам предлагают продавать водку добросовестно, не обмеривая и не продавая четверть кварты за половину, а в противном случае обещают сделать погром. Письмо и объявление были написаны крайне безграмотно.
В заключение я долгом считаю доложить, что, по моему мнению, для вполне полного умиротворения указанного угольного района, имеющего свыше 15 тысяч рабочего люда, необходимо: оградить по возможности рабочих от бессовестной эксплуатации как шахтовладельцев и подрядчиков, так равно и кабатчиков... (причем в одном заводе Новороссийского общества и местечке Юзовке, кажется, до 30 кабаков и других такого же рода заведений, платящих большие деньги за патент и за место и здание владельцу князю Ливену и все это выбирающих с боль-
112


шими процентами с рабочего люда); учредить при Юзовском почтовом учреждении ссудно-сберегательную кассу, где бы рабочие могли складывать свои сбережения, а не пропивали бы их, как это они теперь делают из боязни, что у них украдут деньги, и, наконец, ввиду малочисленности полиции поставить на постоянные квартиры около завода Новороссийского общества хотя 1 сотню казаков, могущих гораздо скорее усмирить имеющие возникнуть в будущем беспорядки при самом их начале, чего нельзя достигнуть так скоро с пехотными частями.
Приложение: ведомость цен (поденной платы) рабочим Горного и промышленного общества.
Ротмистр Яковлев.
Печатается по тексту сборника •Рабочее движение в России в XIX веке», т. Ш, ч, 1, М., 1952, стр. 496—509
ИЗ ПОЛИТИЧЕСКОГО ОБЗОРА ЗА 1888 г.
НАЧАЛЬНИКА МОСКОВСКОГО ГУБЕРНСКОГО ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ Н. А. СЕРЕДЫ В ДЕПАРТАМЕНТ
ПОЛИЦИИ О СТАЧКАХ И ВОЛНЕНИЯХ РАБОЧИХ
2 МАРТА 1889 г.
V
Среди фабричных рабочих не раз возникали волнения и забастовки, оканчивавшиеся всегда обоюдными соглашениями между рабочими и фабрикантами, хотя и при посредстве инспекторов по фабричным делам; общий характер всех волнений чисто экономический, в большинстве случаев из-за требований о надбавке заработной платы; политического же характера они вовсе не имели.
8 апреля на фабрике Занегина ткачи вышли из мастерских и заявили, что работать они прекращают, так как материал слишком плох и им невыгодно его отделывать, и что если фабрикант хочет, то пусть он им даст по 3 руб. к пасхе, тогда они будут продолжать. Фабрикант не согласился и предложил желающим взять расчет, чем и воспользовались 200 чел.; остальные же, живущие на фабрике, остались, как они говорили, «поневоле».
В конце сентября месяца на фабрике Каулена и Коста было вывешено объявление о том, что с 3 октября будет обычная осенняя сбавка; 3 октября рабочие не явились, и фабрика приостановила работы, но, видя, что администрация фабрики не изменяет ничего из объявленного ею, отказались от забастовки, и 6 октября возобновились работы.
В июне месяце была стачка на двух фабриках братьев Щербаковых, Коломенского уезда, из-за того, что администрация требовала, чтобы работы производились в течение 24 часов в сутки, а не 18 ч., как это следовало по правилам, и что если на это требование рабочие не согласятся, то будет сделана сбавка; фабричный инспектор, узнав об этом, привел обе стороны к соглашению, причем Щербаковы сознались в незаконности их требований, и работы возобновились.
Серьезнее была стачка в октябре месяце на фабрике Максима Щербакова, Коломенского уезда, когда вследствие плохих дел он хотел сократить штат рабочих наполовину, о чем и было вывешено объявление; тогда рабочие заявили, что не хотят, чтобы половину сокращали, и требовали, чтобы продолжали работы в полном составе или же закрыли бы фабрику. Все уговоры фабричного инспектора, помощника его и прочих административных лиц Коломенского уезда не привели ни к чему, вследствие чего должны были прибегнуть к помощи военной силы, которая и забрала из толпы 16 человек зачинщиков, по удалении которых рабочим дали расчет, и на следующий день из них же наняли более половины, и работы возобновились. Из 16 арестованных зачинщиков стачки было четверо главных руководителей: крестьяне Коломенского уезда Зорин и Каширского уезда, Тульской губ., Крендельщиков, Баронснков и Юшин, которых вместе с остальными 12 арестованными по распоряжению московского генерал-губернатора выслали


из пределов Московской губернии, причем запрещено им жительство в ее уездах и на будущее время.
В Серпуховском уезде были беспорядки на фабрике братьев Медведевых из-за того, что рабочие стали требовать, чтобы были уменьшены цены на припасы, продаваемые в харчевой фабричной лавке; цены на продукты хотя и утверждены фабричным инспектором, но действительно были выше против местных рыночных цен.
В июле месяце были беспорядки на фабрике Рябова в г. Серпухове из-за того, что рабочие стали утверждать, что с апреля месяца им уменьшили заработную плату, и требовали надбавки, на что фабрикант не соглашался. Показаниями фабричного инспектора, свидетелей и осмотром фабричных книг установлено было, что все это вымышлено и обвинение голословно. Зачинщики этой забастовки были: Николаев, Ефимов, Черенков, Иванов, Григорьев, Кольцов, Филиппов, Иван, Петр и Никита Плотниковы, которые выдавались более всех; упомянутых Плотниковых предположено московским генерал-губернатором подвергнуть высылке из пределов Московской губернии, хотя еще не получилось на это разрешение.
В общем надо заметить, что зачинщики всех забастовок бывают больше всё народ пришлый из других губерний и очень редко кто из местных жителей; фабриканты, умудренные опытом, строго стали следить за поведением своих рабочих и в случае чего стараются удалить беспокойных* предупреждая тем могущие возникнуть беспорядки. Нельзя не заметить, что местная полиция не может остановить рабочих при начале беспорядков. Рабочие не верят полицейским, считая их, и не без основания, получающими субсидию от фабрикантов, а потому и солидарными всегда с фабрикантами...
Начальник Московского губернского жандармского управления генерал-майор Середа.
Печатается по тексту сборника ^Рабочее движение в России в XIX веке», т. 111, ч. 1, М., 1952, стр, 648—650


II
Революционные демократы и народники. Первые рабочие организации
5*


В. И. Ленин
ПАМЯТИ ГЕРЦЕНА
Минуло сто лет со дня рождения Герцена. Чествует его вся либеральная Россия, заботливо обходя серьезные вопросы социализма, тщательно скрывая, чем отличался революционер Герцен отли- берала. Поминает Герцена и правая печать, облыжно уверяя, что Герцен отрекся под конец жизни от революции. А в заграничных, либеральных и народнических, речах о Герцене царит фраза и фраза.
Рабочая партия должна помянуть Герцена не ради обывательского славословия, а для уяснения своих задач, для уяснения настоящего исторического места писателя, сыгравшего великую роль в подготовке русской революции.
Герцен принадлежал к поколению дворянских, помещичьих революционеров первой половины прошлого века. Дворяне дали России Биронов и Аракчеевых, бесчисленное количество «пьяных офицеров, забияк, картежных игроков, героев ярмарок, псарей, драчунов, секунов, серальников», да прекраснодушных Маниловых. «И между ними —писал Герцен— развились люди 14 декабря, фаланга героев, выкормленных, как Ромул и Рем, молоком дикого зверя... Это какие-то богатыри, кованные из чистой стали с головы до ног, воины-сподвижники, вышедшие сознательно на явную гибель, чтобы разбудить к новой жизни молодое поколение и очистить детей, рожденных в среде палачества и раболепия»4,3.
К числу таких детей принадлежал Герцен. Восстание декабристов разбудило и «очистило» его. В крепостной России 40-х годов XIX века он сумел подняться на такую высоту, что встал в уровень с величайшими мыслителями своего времени. Он усвоил диалектику Гегеля. Он понял, что она представляет из себя «алгебру революции». Он пошел дальше Гегеля, к материализму, вслед за Фейербахом. Первое из «Писем об изучении природы»,— «Эмпирия и идеализм»,— написанное в 1844 году, показывает нам мыслителя, который, даже теперь, головой выше бездны современных естествоиспытателей-эмпириков и тьмы тем нынешних философов, идеалистов и пол у идеал истов. Герцен вплотную подошел к диалектическому материализму и остановился перед — историческим материализмом.
117


Эта «остановка» и вызвала духовный крах Герцена после пора- жения революции 1848 г. Герцен покинул уже Россию и наблюдал эту революцию непосредственно. Он был тогда демократом, революционером, социалистом. Но его «социализм» принадлежал к числу тех бесчисленных в эпоху 48-го года форм и разновидностей буржуазного и мелкобуржуазного социализма, которые были окончательно убиты июньскими днями. В сущности, это был вовсе не социализм, а прекраснодушнаяфраза, доброе мечтание, в которое облекала свою тогдашнюю революционность буржуазная демократия, а равно невысвободившийся из-под ее влияния пролетариат.
Духовный крах Герцена, его глубокий скептицизм и пессимизм после 1848-го года был крахом буржуазных иллюзий в социализме. Духовная драма Герцена была порождением и отражением той всемирноисторической эпохи, когда революционность буржуазной демократии уже умирала (в Европе), а революционность социалистического пролетариата еще не созрела. Этого не поняли и не могли понять рыцари либерального российского языкоблудия, которые прикрывают теперь свою контрреволюционность цветистыми фразами о скептицизме Герцена. У этих рыцарей, которые предали русскую революцию 1905-го года, которые забыли и думать о великом звании революционера, скептицизм есть форма перехода от демократии к либерализму,— к тому холуйскому, подлому, грязному и зверскому либерализму, который расстреливал рабочих в 48 году, который восстановлял разрушенные троны, который рукоплескал Наполеону III и который проклинал, не умея понять его классовой природы, Герцен.
У Герцена скептицизм был формой перехода от иллюзий «надклассового» буржуазного демократизма к суровой, непреклонной, непобедимой классовой борьбе пролетариата. Доказательство: «Письма к старому товарищу», Бакунину, написанные за год до смерти Герцена, в 1869-м году. Герцен рвет с анархистом Бакуниным. Правда, Герцен видит еще в этом разрыве только разногласие в тактике, а не пропасть между миросозерцанием уверенного в победе своего класса пролетария и отчаявшегося в своем спасении мелкого буржуа. Правда, Герцен повторяет опять и здесь старые буржуазно-демократические фразы, будто социализм должен выступать с «проповедью, равно обращенной к работнику и хозяину, земледельцу и мещанину». Но все же таки, разрывая с Бакуниным, Герцен обратил свои взоры не к либерализму, а к Интернационалу, к тому Интернационалу, которым руководил Маркс,— к тому Интернационалу, который начал «собирать полки» пролетариата, объединять «мир рабочий», «покидающий мир пользующихся без работы»!44
Не поняв буржуазно-демократической сущности всего движения 1848-го года и всех форм домарксовского социализма, Герцен тем более не мог понять буржуазной природы русской революции. Герцен — основоположник «русского» социализма, «народниче118


ства». Герцен видел «социализм» в освобождении крестьян с землей, в общинном землевладении и в крестьянской идее «права на землю». Свои излюбленные мысли на эту тему он развивал бесчисленное количество раз.
На деле в этом учении Герцена, как и во всем русском народничестве — вплоть до полинявшего народничества теперешних «социалистов-революционеров» — нет ни грана социализма. Это — такая же прекраснодушная фраза, такое же доброе мечтание, облекающее революционность буржуазной крестьянской демократии в России, как и разные формы «социализма 48-го года» на Западе. Чем больше земли получили бы крестьяне в 1861-ом году и чем дешевле бы они ее получили, тем сильнее была бы подорвана власть крепостников помещиков, тем быстрее, свободнее и шире шло бы развитие капитализма в России. Идея «права на землю» и «уравнительного раздела земли» есть не что иное как формулировка революционных стремлений к равенству со стороны крестьян, борющихся за полное свержение помещичьей власти, за полное уничтожение помещичьего землевладения.
Революция 1905-го года вполне доказала это: с одной стороны, пролетариат выступил вполне самостоятельно во главе революционной борьбы, создав социал-демократическую рабочую партию; с другой стороны, революционные крестьяне («трудовики»46 и «Крестьянский союз»4б), борясь за всякие формы уничтожения помещичьего землевладения вплоть до «отмены частной собственности на землю», боролись именно как хозяева, как мелкие предприниматели.
В настоящее время словопрения насчет «социалистичности» права на землю и т. п. служат только к затемнению и прикрытию действительно важного и серьезного исторического вопроса: о различии интересов либеральной буржуазии и революционного крестьянства в русской буржуазной революции; иначе говоря, о либеральной и демократической, о «соглашательской» (монархической) и республиканской тенденции в этой революции. Именно этот вопрос поставлен «Колоколом» Герцена, если смотреть на суть дела, а не на фразы,— если исследовать классовую борьбу, как основу «теорий» и учений, а не наоборот.
Герцен создал вольную русскую прессу за границей — в этом его великая заслуга. «Полярная Звезда»47 подняла традицию декабристов. «Колокол» (1857—1867) встал горой за освобождение крестьян. Рабье молчание было нарушено.
Но Герцен принадлежал к помещичьей, барской среде. Он покинул Россию в 1847 г., он не видел революционного народа и не мог верить в него. Отсюда его либеральная апелляция к «верхам». Отсюда его бесчисленные слащавые письма в «Колоколе» к Александру II Вешателю, которых нельзя теперь читать без отвращения. Чернышевский, Добролюбов, Серно-Соловьевич48, представлявшие новое поколение революционеров-разночинцев, были тысячу раз правы, когда упрекали Герцена за эти отступления от демократизма к либерализму. Однако, справедливость требует сказать. Н9


что, при всех колебаниях Герцена между демократизмом и либерализмом, демократ все же брал в нем верх.
Когда один из отвратительнейших типов либерального хамства, Кавелин, восторгавшийся ранее «Колоколом» именно за его либеральные тенденции, восстал против конституции, напал на революционную агитацию, восстал против «насилия» и призывов к нему, стал проповедовать терпение, Герцен порвал с этим либеральным мудрецом. Герцен обрушился на его «тощий, нелепый, вредный памфлет», писанный «для негласного руководства либеральничающему правительству», на кавелинские «политико-сентиментальные сентенции», изображающие «русский народ скотом, а правительство умницей». «Колокол» поместил статью «Надгробное слово», в которой бичевал «профессоров, вьющих гнилую паутинку своих высокомерно-крошечных идеек, экс-профессоров, когда-то простодушных, а потом озлобленных, видя, что здоровая молодежь не может сочувствовать их золотушной мысли». Кавелин сразу узнал себя в этом портрете.
Когда был арестован Чернышевский, подлый либерал Кавелин писал: «Аресты мне не кажутся возмутительными... революционная партия считает все средства хорошими, чтобы сбросить правительство, а оно защищается своими средствами». А Герцен точно отвечал этому кадету, говоря по поводу суда над Чернышевским: «А тут жалкие люди, люди-трава, люди-слизняки говорят, что не следует бранить эту шайку разбойников и негодяев, которая управляет нами».
Когда либерал Тургенев написал частное письмо Александру II с уверением в своих верноподданнических чувствах и пожертвовал два золотых на солдат, раненных при усмирении польского восстания, «Колок ол»писал о «седовласой Магдалине (мужеского рода), писавшей государю, что она не знает сна, мучась, что государь не знает о постигнувшем ее раскаянии». И Тургенев сразу узнал себя.
Когда вся орава русских либералов отхлынула от Герцена за защиту Польши, когда все «образованное общество» отвернулось от «Колокола», Герцен не смутился. Он продолжал отстаивать свободу Польши и бичевать усмирителей, палачей, вешателей Александра II. Герцен спас честь русской демократии. «Мы спасли честь имени русского—писал он Тургеневу — и за это пострадали от рабского большинства».
Когда получалось известие, что крепостной крестьянин убил помещика за покушение на честь невесты, Герцен добавлял в «Колоколе»: «И превосходно сделал!». Когда сообщали, что вводятся военные начальники для «спокойного» «освобождения», Герцен писал: «Первый умный полковник, который со своим отрядом примкнет к крестьянам, вместо того, чтобы душить их, сядет на трон Романовых». Когда полковник Рейтерн застрелился в Варшаве (1860 г.), чтобы небыть помощником палачей, Герцен писал: «Если расстреливать, так нужно расстреливать тех генералов, которые велят стрелять по безоружным». Когда перебили 50 крестьян в 120


Бездне и казнили их вожака Антона Петрова (12 апреля 1861 года), Герцен писал в «Колоколе»:
«О, если б слова мои могли дойти до тебя, труженик и страдалец земли русской!., как я научил бы тебя презирать твоих духовных пастырей, поставленных над тобой петербургским синодом и немецким царем... Ты ненавидишь помещика, ненавидишь подьячего, боишься их — и совершенно прав; но веришь еще в царя и архиерея... не верь им. Царь с ними, и они его. Его ты видишь теперь, ты, отец убитого юноши в Бездне, ты, сын убитого отца в Пензе... Твои пастыри — темные как ты, бедные как ты... Таков был пострадавший за тебя в Казани иной Антоний (не епископ Антоний, а Антон безднинский)... Тела твоих святителей не сделают сорока восьми чудес, молитва к ним не вылечит от зубной боли, но живая память об них может совершить одно чудо — твое освобождение*.
Отсюда видно, как подло и низко клевещут на Герцена окопавшиеся в рабьей «легальной» печати наши либералы, возвеличивая слабые стороны Герцена и умалчивая о сильных. Не вина Герцена, а беда его, что он не мог видеть революционного народа в самой России в 40-х годах. Когда он увидал его в 60-х — он безбоязненно встал на сторону революционной демократии против либерализма. Он боролся за победу народа над царизмом, а не за сделку либеральной буржуазии с помещичьим царем. Он поднял знамя революции.
Чествуя Герцена, мы видим ясно три поколения, три класса, действовавшие в русской революции. Сначала — дворяне и помещики, декабристы и Герцен. Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию.
Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями «Народной воли». Шире стал круг борцов, ближе их связь с народом. «Молодые штурманы будущей бури» — звал их Герцен. Но это не была еще сама буря.
Буря, это — движение самих масс. Пролетариат, единственный до конца революционный класс, поднялся во главе их и впервые поднял к открытой революционной борьбе миллионы крестьян. Первый натиск бури был в 1905 году. Следующий начинает расти на наших глазах.
Чествуя Герцена, пролетариат учится на его примере великому значению революционной теории; — учится понимать, что беззаветная преданность революции и обращение с революционной проповедью к народу не пропадает даже тогда, когда целые десятилетия отделяют посев от жатвы; —учится определению роли разных классов в русской и международной революции. Обогащенный этими уроками, пролетариат пробьет себе дорогу к свободному союзу с социалистическими рабочими всех стран, раздавив ту гадину, царскую монархию, против которой Герцен первый поднял великое знамя борьбы путем обращения к массам с вольным русским словом.
^Социал-Демократ» М 26, 8 мая (25 апреля) 1912 в.
Печатается по тексту Сочинений В, И. Ленина, 4 изд., т. 18, стр. 9—15


В. И. Ленин
ОТ КАКОГО НАСЛЕДСТВА МЫ ОТКАЗЫВАЕМСЯ?
I
ОДИН ИЗ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ «НАСЛЕДСТВА»
Тридцать лет тому назад, в 1867-м году, в журнале «Отечественные Записки»49 начали печататься публицистические очерки Скал- дина под заглавием: «В захолустье и в столице». Очерки эти печатались в течение трех лет, 1867—1869. В 1870-м году автор собрал их вместе и издал отдельной книгой под тем же заглавием*. Ознакомление с этой книгой, почти совсем забытой в настоящее время, чрезвычайно поучительно по интересующему нас вопросу, т. е. по вопросу об отношении представителей «наследства» к народникам и к «русским ученикам». Заглавие книги неточно. Автор сам заметил это и объясняет в предисловии к своей книге, что его тема — отношение «столицы» к «деревне», т. е. публицистические очерки деревни, и что особо о столице он говорить не намерен. То есть, пожалуй, и был бы намерен, да находит это неудобным: ш;йб>а|т— ои pookopiat, ш; Йе pooXogat — оо fiovagai (так, как я мог бы, я не хочу, а так, как хотел бы, не могу) — цитирует Скалдин, в пояснение этого неудобства, выражение одного греческого писателя.
Дадим вкратце изложение взглядов Скалдина.
Начнем с крестьянской реформы,— этого исходного пункта, к которому неизбежно должен восходить и по сю пору каждый, желающий изложить свои общие воззрения по экономическим и публицистическим вопросам. В книге Скалдина крестьянской реформе уделено очень много места. Скалдин был едва ли не первым писателем, систематически, на основании обширных фактов и подробного рассмотрения всей жизни деревни, показавшим бедственное положение крестьян после проведения реформы, ухудшение их быта, новые формы их экономической, юридической и бытовой зависимости,— одним словом, показавшим все то, что с тех пор так обстоятельно и детально было показано и доказано многочисленными исследованиями и описаниями. Теперь все эти истины — не новость.
* Скалдин. «В захолустье и в столице», СПБ. 1870 (стр. 451). Мы не имели возможности достать «Отеч. Зап.» за указанные годы и пользовались только этой книгой»
122


Тогда — они были не только новы, но и возбуждали недоверие в либеральном обществе, которое боялось, не скрывается ли за этими указаниями на так называемые «недостатки реформы» осуждения ее и скрытого крепостничества. Интерес воззрений Скалдина усиливается еще тем, что автор был современником реформы (а может быть, даже и участником ее. Мы не имеем в своем распоряжении никаких историко-литературных сведений и биографических данных о Скалдине). Его воззрения основаны, следовательно, на непосредственном наблюдении и тогдашней «столицы», и тогдашней «деревни», а не на кабинетном изучении книжного материала.
В воззрениях Скалдина па крестьянскую реформу прежде всего обращает внимание современного читателя, привыкшего к народническим слащавым россказням на эту тему, чрезвычайная трезвость автора. Скалдин смотрит на реформу без всяких самообольщений, без всякой идеализации, смотрит как на сделку между двумя сторонами, помещиками и крестьянами, которые пользовались до сих пор сообща землею на известных условиях и теперь вот разделились, причем с этим разделом изменилось и юридическое положение обеих сторон. Фактором, определившим способ этого раздела и величину доли, полученной каждою стороною, были интересы сторон. Эти интересы определяли стремления обеих сторон, а возможность для одной стороны принимать непосредственное участие в самой реформе и в практическом развитии различных вопросов ее осуществления определила, между прочим, преобладание одной стороны. Именно таково понимание реформы у Скалдина. На главном вопросе реформы, наделах и платежах, Скалдин останавливается особенно подробно, возвращаясь к ним неоднократно в своих очерках. (Книга Скалдина разделяется на И очерков, которые имеют самостоятельное содержание, напоминая по форме отдельные письма из деревни. Первый очерк помечен 1866-ым годом, последний — 1869-ым.) О так называемых «малоземельных» крестьянах в книге Скалдина, разумеется, нет ничего нового для современного читателя, но для конца 60-х годов его доказательства были и новы и ценны. Мы не станем, конечно, повторять их, и отметим лишь особенность той характеристики явления, которую дает Скалдин,— особенность, выгодно отличающую его от народников. Скалдин говорит не о «малоземелье», а о «слишком значительной отрезке от крестьянских наделов» (стр. 213, то же 214 и многие другие; ср. заглавие III очерка), о том, что высшие наделы, определенные положениями, оказались ниже действительных наделов (стр.257), приводя, между прочим, чрезвычайно характерные и типичные отзывы крестьян об этой стороне реформы * Разъяснения и * «Землю-то нашу он (курсив автора) так обрезал, что нам без этой отрезной земли жить нельзя; со всех сторон окружил нас своими полями, так что нам скотины выгнать некуда; вот и плати ты за надел особо да за обрезную землю еще особо, сколько потребует». «Какое же это улучшение быта! — говорил мне один грамотный и бывалый мужик из прежних оброчных,— оброк-то на нас оставили прежний, а землю обрезали».
123


доказательства этого факта у Скалдина чрезвычайно обстоятельны, сильны и даже резки для писателя вообще чрезвычайно умеренного, трезвого и по общим своим воззрениям, несомненно, буржуазного. Значит, сильно бросилось в глаза это явление, если даже такой писатель, как Скалдин, говорит об этом так энергично. О тяжести платежей Скалдин говорит тоже чрезвычайно энергично и обстоятельно, доказывая свои положения массою фактов. «Непомерные налоги, — читаем в подзаголовке III очерка (1867),— суть главная причина их (крестьян) бедности», и Скалдин показывает, что налоги выше дохода крестьян от земли, приводит из «Трудов податной комиссии» данные о распределении русских налогов на взимаемые с высших и с низших классов, причем, оказывается, на последние классы падает 76% всех налогов, а на первые— 17%, тогда как в Западной Европе отношения везде несравненно благоприятнее для низших классов. В подзаголовке VII очерка (1868) читаем: «Чрезмерные денежные повинности составляют одну из главных причин бедности крестьян», и автор показывает, как новые условия жизни сразу потребовали от крестьянина денег, денег и денег, как в «Положении» было принято за правило вознаграждать помещиков и за крепостное право (252), как высота оброка определена была «из подлинных сведений помещиков, их управляющих и старост, т. е. из данных совершенно произвольных и не представлявших ни малейшей достоверности» (255), вследствие чего средние оброки, “выведенные комиссиями, оказались выше действительных средних оброков. «К тяжести налогов прибавилась для крестьян еще потеря земли, которою они пользовались века» (258). «Если бы оценка земли для выкупа сделана была не по капитализации оброка, а по ее действительной стоимости в эпоху освобождения, то выкуп мог бы совершиться весьма легко и не потребовал бы даже содействия правительства, ни выпуска кредитных билетов» (264). «Выкуп, долженствовавший, по мысли Положения 19-го февраля, облегчить крестьян и завершить собою дело улучшения их быта, в действительности нередко обращается к большему их стеснению» (269). Мы приводим все эти выписки — сами по себе мало интересные и отчасти устаревшие,— чтобы показать, с какой энергией высказывался за интересы крестьян писатель, враждебно относящийся к общине и высказавшийся по целому ряду вопросов как настоящий манчестерец60. Весьма поучительно отметить полное совпадение почти всех полезных и нереакционных положений народничества с положениями этого манчестерца. Само собою разумеется, что при таких взглядах Скалдина на реформу он никак не мог предаваться той сладенькой идеализации ее, которой предавались и предаются народники, говоря, что она санкционировала народное производство, что она была выше западноевропейских крестьянских реформ, что она сделала из России как бы tabula rasa * и т. д. Скалдин не только ничего * — чистое место. Ред.
124


подобного не говорил и не мог говорить, но даже прямо говорил, что у нас крестьянская реформа состоялась на условиях менее выгодных для крестьян, что она принесла меньше пользы, чем на Западе. «Вопрос будет поставлен прямо,— писал Скалдин,— если мы спросим себя: почему благие последствия освобождения не обнаружились у нас с такою же быстротою и прогрессивным возрастанием, как обнаружились они, напр., в Пруссии и Саксонии в первой четверти нынешнего столетия?» (221). «В Пруссии, как и во всей Германии, выкупались не наделы крестьян, давно уже признанные законом их собственностью, но крестьянские обязательные повинности помещикам» (272).
От экономической стороны реформы в оценке Скалдина перейдем к юридической. Скалдин — ярый враг круговой поруки, паспортной системы и патриархальной власти «мира» в крестьянстве (и мещанского общества) над их членами. В III очерке (1867) он настаивает на отмене круговой поруки, подушной подати и паспортной системы, на необходимости уравнительного поимущественного налога, на замене паспортов бесплатными и бессрочными свидетельствами. «Налога на паспорта внутри отечества не существует ни в одном другом цивилизованном государстве» (109). Известно, что этот налог отменен лишь в 1897 году. В заглавии IV очерка читаем: «произвол сельских обществ и градских дум при высылке паспортов и взимании налогов с отсутствующих плательщиков...». «Круговая порука, это — тяжелое ярмо, которое должны тянуть исправные и домовитые хозяева для гуляк и лентяев» (126). Замечавшееся уже и тогда разложение крестьянства Скалдин хочет объяснить личными качествами поднимающихся и опускающихся.— Автор описывает подробно те затруднения, с которыми крестьяне, живущие в С.-Петербурге, получают паспорта и отсрочивают их, и отвергает возражение тех, которые скажут: «слава богу, что вся эта масса безземельных крестьян не приписалась к городам, не увеличила собой количества городских жителей, не имеющих недвижимой собственности...» (130). «Варварская круговая порука...» (131)... «Спрашивается, можно ли назвать граждански свободными людей, поставленных в подобное положение? Не те же ли это — glebae adscripti?» * (132). Винят крестьянскую реформу. «Но разве крестьянская реформа виновна в том, что законодательство, освободив крестьянина от крепости помещику, не придумало ничего для избавления его от крепости обществу и месту приписки... Где же признаки гражданской свободы, когда крестьянин не может располагать ни своим местопребыванием, ни родом своих занятий?» (132). Нашего крестьянина Скалдин в высшей степени верно и метко называет «оседлым пролетарием» (231) **. В заглавии очерка VIII (1868 г.) читаем: * —Крестьяне эпохи древней Римской империи, приписанные к земельным участкам, с которых они не могли уходить, как бы эти участки ни были убыточны. Ред.
** Скалдин очень подробно показал правильность не только первой, но и второй части этого определения (пролетарий). Он много места в своих очерках 125


«прикрепление крестьян к их обществам и наделам препятствует улучшению их быта... Препятствие к развитию отхожих промыслов». «После невежества крестьян и подавленности их прогрессивно возрастающими налогами, одною из причин, задерживающих развитие крестьянского труда и, следовательно, крестьянского благосостояния, служит прикрепление крестьян к их обществам и наделам. Привязывать рабочие руки к одному месту и оковывать поземельную общину нерасторжимыми узами — это есть условие само по себе уже крайне невыгодное для развития труда, личной предприимчивости и мелкой поземельной собственности» (284). «Крестьяне, прикованные к наделам и обществам, лишенные возможности употреблять свой труд там, где он оказывается производительнее и для них выгоднее, как бы застыли в той скученной, стадообразной, непроизводительной форме быта, в которой они вышли из рук крепостного права» (285). Автор смотрит, след., на эти вопросы крестьянского быта с чисто буржуазной точки зрения, но, несмотря на это (вернее: именно благодаря этому), он чрезвычайно правильно оценивает вред прикрепления крестьян для всего общественного развития и для самих крестьян. С особенной силой (добавим от себя) вред этот сказывается на самых низших группах крестьянства, на сельском пролетариате. Очень метко говорит Скалдин: «превосходна заботливость закона о том, чтобы крестьяне не остались безземельны; но не надобно забывать, что у самих крестьян заботливость о том же предмете несравненно сильнее, чем у какого бы то ни было законодателя» (286). «Кроме прикрепления крестьян к их наделам и обществам, даже временные отлучки их для заработков сопряжены для них со множеством стеснений и расходов, вследствие круговой поруки и паспортной системы» (298). «Для множества крестьян был бы, по моему мнению, открыт выход из теперешнего затруднительного положения, если бы были приняты... меры, облегчающие крестьянам отказ от земли» (294). Здесь Скалдин выражает пожелание, резко противоречащее народническим проектам, которые все сводятся к обратному: к закреплению общины, неотчуждаемости наделов и т. п. Многочисленные факты вполне доказали с тех пор, что Скалдин был вполне прав: охранение прикрепления крестьян к земле и сословной замкнутости крестьянской общины только ухудшает положение сельского пролетариата и задерживает экономическое развитие страны, не будучи нисколько в силах защитить «оседлого пролетария» от худших видов кабалы и зависимости, от самого низкого падения заработной платы и жизненного уровня.
Из вышеприведенных выписок читатель мог уже заметить, что Скалдин — враг общины. Он восстает против общины и переделов уделил описанию зависимого положения крестьян и их нищеты, описанию тяжелого положения батраков, «описанию голода 1868 г.» (заглавие очерка V) и всяческих форм кабалы и принижения крестьянина. И в 60-х годах были, как и в 90-х, люди, замалчивавшие и отрицавшие голод. Скалдин горячо восстает против них. Разумеется, было бы лишним приводить подробные выписки по этому предмету.
126


с точки зрения личной собственности, предприимчивости и т. д. (стр. 142 и сл.). Защитникам общины Скалдин возражает, что «вековое обычное право» отжило свой век: «Во всех странах, по мере сближения сельских жителей с цивилизованною средою, обычное право их теряло свою первобытную чистоту, подвергалось порче и искажениям. У нас замечается то же самое явление: власть мира мало-помалу превращается во власть мироедов и сельских писарей и вместо того, чтобы охранять личность крестьянина, ложится на него тяжелым ярмом» (143) — замечание очень верное, которое за эти 30 лет подтвердилось бездною фактов. «Патриархальная семья, общинное владение землею, обычное право», по мнению Скалдина, безвозвратно осуждены историей. «Те, которые желали бы навсегда удержать для нас эти почтенные памятники прожитых веков, тем самым доказывают, что они более способны увлекаться идеей, чем проникать действительность и разуметь неудержимый ход истории» (162), и Скалдин прибавляет к этому, фактически верному, замечанию — горячие манчестерские филиппики. «Общинное пользование землею,— говорит он в другом месте,— ставит каждого крестьянина в рабскую зависимость от всего общества» (222). Итак, безусловная вражда к общине с точки зрения чисто буржуазной соединяется у Скалдина с выдержанной защитой интересов крестьян. С враждою к общине Скалдин вовсе не соединяет тех глупеньких проектов насильственного уничтожения общины и насильственного введения такой же другой системы владения землей,— проектов, которые сочиняют обыкновенно современные противники общины, стоящие за грубое вмешательство в крестьянскую жизнь и высказывающиеся против общины вовсе не с точки зрения интересов крестьян. Скалдин, напротив, усиленно протестует против причисления его к сторонникам «насильственного уничтожения общинного пользования землею» (144). «Положение 19 февраля,— говорит он,— весьма мудро предоставило самим крестьянам... перейти... от общинного пользования к посемейному. Действительно, никто, кроме самих крестьян, не может решить основательно вопроса о времени такого перехода». Следовательно, Скалдин — противник общины только в том смысле, что она стесняет экономическое развитие, выход крестьян из общества, отказ от земли, т. е. в том же смысле, в каком враждебны к ней теперь «русские ученики»; с защитой своекорыстных интересов помещиков, с защитой остатков и духа крепостного права, с защитой вмешательства в жизнь крестьян,— эта вражда не имеет ничего общего. Различие это весьма важно иметь в виду, ибо современные народники, привыкшие видеть врагов общины лишь в лагере «Московских Ведомостей»61 и т. п., весьма охотно прикидываются непонимающими иной вражды к общине.
Общая точка зрения Скалдина на причины бедственного положения крестьян сводится к тому, что все эти причины лежат в остатках крепостного права. Описав голод 1868 года, Скалдин замечает, что на этот голод злорадно указывали крепостники, видя 127


причину голода в распущенности крестьян, в отмене помещичьей опеки и т. п. Скалдин горячо восстает против этих взглядов. «Причины обеднения крестьян,— говорит он,— унаследованы от крепостного права (212), а не результат его отмены; это — те общие причины, которые держат большинство наших крестьян на степени близкой к пролетариату», и Скалдин повторяет вышеприведенные отзывы о реформе. Нелепо нападать на семейные разделы: «Если разделы и наносят временный ущерб материальным выгодам крестьян, зато они спасают их личную свободу и нравственное достоинство крестьянской семьи, т. е. те высшие блага человека, без которых невозможны никакие успехи гражданственности» (217), и Скалдин справедливо указывает истинные причины похода против разделов: «многие помещики слишком преувеличивают вред, проистекающий от разделов, и сваливают на них, равно как и на пьянство, все последствия тех или других причин крестьянской бедности, признать которые помещикам так нежелательно» (218). Тем, кто говорит, что теперь много пишут о крестьянской бедности, тогда как прежде не писали, значит, положение крестьян ухудшилось, Скалдин отвечает: «Чтобы чрез сравнение нынешнего положения крестьян с прежним можно было судить о результатах освобождения из-под власти помещиков, для этого следовало бы, еще при господстве крепостного права, обрезать крестьянские наделы так, как они теперь обрезаны, обложить крестьян всеми теми повинностями, которые явились уже после освобождения, и посмотреть, как выносили бы крестьяне такое положение» (219). Это—в высшей степени характерная и важная черта воззрений Скалдина, что он все причины ухудшения положения крестьян сводит к остаткам крепостного права, оставившего в наследство отработки, оброки, обрезки земель, личную бесправность и оседлость крестьян. Того, что в самом строе новых общественно- экономических отношений, в самом строе пореформенного хозяйства могут заключаться причины крестьянского обеднения,— этого Скалдин не только не видит, но и абсолютно не допускает подобной мысли, глубоко веря, что с полной отменой всех этих остатков крепостного права наступит всеобщее благоденствие. Его точка зрения — именно отрицательная: устраните препятствия свободному развитию крестьянства, устраните унаследованные от крепостного права путы,— и все пойдет к лучшему в сем лучшем из миров. «Со стороны государственной власти,— говорит Скалдин,— здесь (т. е. по отношению к крестьянству) может быть только один путь: постепенно и неослабно устранять те причины, которые довели нашего крестьянина до его настоящего притупления и бедности и не дают ему возможности подняться и стать на ноги» (224, курсив мой). Крайне характерен в этом отношении ответСкалдина тем, кто защищает «общину» (т. е. прикрепление крестьян к обществам и наделам), указанием, что иначе «образуется сельский пролетариат». «Это возражение,— говорит Скалдин,— само собою падает, когда мы вспомним, какие необъятные пространства земли лежат у нас 128


впусте, не находя для себя рабочих рук. Если закон не будет стеснять у нас естественного распределения рабочих сил, то в России действительными пролетариями могут быть только люди, нищенствующие по ремеслу или неисправимо порочные и пьянствующие» (144) — типичная точка зрения экономистов и «просветителей» XVIII века, веривших, что отмена крепостного права и всех его остатков создает на земле царство всеобщего благополучия. — Народник, вероятно, свысока взглянул бы на Скалдина и сказал, что это просто—буржуа.— Да, конечно, Скалдин — буржуа, но он представитель прогрессивной буржуазной идеологии, на место которой у народника является мелкобуржуазная, по целому ряду пунктов реакционная. А те практические и реальные интересы крестьян, которые совпадали и совпадают с требованиями всего общественного развития, этот «буржуа» умел защищать еще лучше народника! *
Чтобы закончить характеристику воззрений Скалдина, добавим, что он — противник сословности, защитник единства суда для всех сословий, сочувствует «в теории» бессословной волости, горячий сторонник народного образования, особенно общего, сторонник самоуправления и земских учреждений, сторонник широкого поземельного кредита, особенно мелкого, ибо на покупку земли сильный спрос у крестьян. «Манчестерец» сказывается и тут: Скалдин говорит, напр., что земские и городские банки — «патриархальная или первобытная форма банков», которая должна уступить' место банкам частным, имеющим «все преимущества» (80). Придание земле ценности «может быть достигнуто оживлением промышленной и коммерческой деятельности в наших провинциях» (71) и т. п.
Подведем итоги. По характеру воззрений Скалдина можно назвать буржуа-просветителем. Его взгляды чрезвычайно напоминают взгляды экономистов XVIII века (разумеется, с соответственным преломлением их через призму русских условий), и общий «просветительный» характер «наследства» 60-х годов выражен им достаточно ярко. Как и просветители западноевропейские, как и большинство литературных представителей 60-х годов, Скалдин одушевлен горячей враждой к крепостному праву и всем его порождениям в экономической, социальной и юридической области. Это первая характерная черта «просветителя». Вторая характерная черта, общая всем русским просветителям,— горячая защита просвещения, самоуправления, свободы, европейских форм жизни и вообще всесторонней европеизации России. Наконец, третья характерная черта «просветителя» это — отстаивание интересов народных масс, главным образом крестьян (которые еще не были вполне * И наоборот: все те прогрессивные практические мероприятия, которые мы встречаем у народников, по своему содержанию вполне буржуазны, т.е. идут на пользу именно капиталистическому, а не другому какому развитию. Только мелкие буржуа и могли сочинить теорию, будто расширение крестьянского землевладения, уменьшение податей, переселения, кредит, подъем техники, упорядочение сбыта и т. п. мероприятия служат какому-то «народному производству».
129


освобождены или только освобождались в эпоху просветителей), искренняя вера в то, что отмена крепостного права и его остатков принесет с собой общее благосостояние и искреннее желание содействовать этому. Эти три черты и составляют суть того, что у нас называют «наследством 60-х годов», и важно подчеркнуть, что ничего народнического в этом наследстве нет. Есть не мало в России писателей, которые по своим взглядам подходят под указанные черты и которые не имели никогда ничего общего с народничеством. При наличности в миросозерцании писателя указанных черт его всегда и все признают «сохранившим традиции 60-х годов», совершенно независимо от того, как он относится к народничеству. Никто не вздумает, конечно, сказать, что, напр., г. М. Стасюлевич62, юбилей которого недавно праздновался, «отрекся от наследства» на том основании, что он был противником народничества или относился безразлично к выдвинутым народничеством вопросам. Мы взяли в пример Скалдина * именно потому, что, будучи несомненным представителем «наследства», он в то же время и безусловный враг тех учреждений старины, которые взяло под свою защиту народничество.
Мы сказали выше, что Скалдин — буржуа. Доказательства этой характеристики были в достаточном количестве приведены выше, но необходимо оговориться, что у нас зачастую крайне неправильно, узко, антиисторично понимают это слово, связывая с ним (без различия исторических эпох) своекорыстную защиту интересов меньшинства. Нельзя забывать, что в ту пору, когда писали просветители XVIII века (которых общепризнанное мнение относит к вожакам буржуазии), когда писали наши просветители от 40-х до 60-х годов, все общественные вопросы сводились к борьбе с крепостным правом и его остатками. Новые общественно-экономические отношения и их противоречия тогда были еще в зародышевом состоянии. Никакого своекорыстия поэтому тогда в идеологах буржуазии не проявлялось; напротив, и на Западе и в России они совершенно искренно верили в общее благоденствие и искренно желали его, искренно не видели (отчасти не могли еще видеть) противоречий в том строе, который вырастал из крепостного. Скалдин * Нам возразят, пожалуй, что Скалдин не типичен для 60-х годов по своей
вражде к общине и по своему тону. Но дело тут вовсе не в одной общине. Дело в общих всем просветителям воззрениях, которые разделяет и Скалдин. Что же касается до его тона, то он действительно, пожалуй, не типичен по своей спокойной рассудительности, умеренности, постепеновщине и т. д. Недаром Энгельс назвал Скалдина liberalkonservativ (умеренным консерватором. Ред.)**. Однако взять представителя наследства с более типичным тоном было бы, во-1-х, неудобно по разным причинам, а во-2-х, могло бы породить недоразумение при параллели с современным народничеством54. По самому характеру нашей задачи, тон (в противоположность пословице) не делает музыки, и нетипичный тон Скалдина тем резче выделяет его «музыку», т. е. содержание его взглядов. А нас только это содержание и интересует. Только по содержанию взглядов (отнюдь не по тону писателей) мы и намерены провести параллель между представителями наследства и народниками современной эпохи.
130


недаром цитирует в одном месте своей книги Адама Смита65: мы видели, что и воззрения его и характер его аргументации во многом повторяют тезисы этого великого идеолога передовой буржуазии.
И вот если мы сопоставим практические пожелания Скалдина, с одной стороны, с взглядами современных народников, а с другой стороны, с отношением к ним «русских учеников», то мы увидим, что «ученики» всегда будут стоять за поддержку пожеланий Скалдина, ибо эти пожелания выражают интересы прогрессивных общественных классов, насущные интересы всего общественного развития по данному, т. е. капиталистическому, пути. То же, что изменили народники в этих практических пожеланиях Скалдина или в его постановке вопросов,— является минусом и отвергается «учеником». Ученики «накидываются» не на «наследство» (это — вздорная выдумка), а на романтические и мелкобуржуазные прибавки к наследству со стороны народников. К этим прибавкам мы теперь и перейдем.
IV
«ПРОСВЕТИТЕЛИ», НАРОДНИКИ И «УЧЕНИКИ»
Мы можем теперь подвести итоги нашим параллелям. Попытаемся охарактеризовать вкратце отношения каждого из указанных в заголовке течений общественной мысли друг к другу.
Просветитель верит в данное общественное развитие, ибо не замечает свойственных ему противоречий. Народник боится данного общественного развития, ибо он заметил уже эти противоречия. «Ученик» верит в данное общественное развитие, ибо он видит залоги лучшего будущего лишь в полном развитии этих противоречий. Первое и последнее направление стремится поэтому поддержать, ускорить, облегчить развитие по данному пути, устранить все препятствия, мешающие этому развитию и задерживающие его. Народничество, наоборот, стремится задержать и остановить это развитие, боится уничтожения некоторых препятствий развитию капитализма. Первое и последнее направление характеризуется тем, что можно бы назвать историческим оптимизмом: чем дальше и чем скорее дела пойдут так, как они идут, тем лучше. Народничество, наоборот, естественно ведет к историческому пессимизму: чем дальше дела пойдут так, тем хуже. «Просветители» вовсе не ставили вопросов о характере пореформенного развития, ограничиваясь исключительно войной против остатков дореформенного строя, ограничиваясь отрицательной задачей расчистки пути для европейского развития России. Народничество поставило вопрос о капитализме в России, но решило его в смысле реакционности капитализма и потому не могло целиком воспринять наследства просветителей: народники всегда вели войну против людей, стремившихся к европеизации России вообще, с точки зрения «единства цивилизации», вели войну не потому только, что они не могли огра-
131


ничиться идеалами этих людей (такая война была бы справедлива), а потому, что они не хотели идти так далеко в развитии данной, т. е. капиталистической, цивилизации. «Ученики» решают вопрос о капитализме в России в смысле его прогрессивности и потому не только могут, но и должны целиком принять наследство просветителей, дополнив это наследство анализом противоречий капитализма с точки зрения бесхозяйных производителей. Просветители не выделяли, как предмет своего особенного внимания, ни одного класса населения, говорили не только о народе вообще, но даже и о нации вообще. Народники желали представлять интересы труда, не указывая, однако, определенных групп в современной системе хозяйства; на деле они становились всегда на точку зрения мелкого производителя, которого капитализм превращает в товаропроизводителя. «Ученики» не только берут за критерий интересы труда, но при этом указывают совершенно определенные экономические группы капиталистического хозяйства, именно бесхозяйных производителей. Первое и последнее направление соответствуют, по содержанию своих пожеланий, интересам тех классов, которые создаются и развиваются капитализмом; народничество по своему содержанию соответствует интересам класса мелких производителей, мелкой буржуазии, которая занимает промежуточное положение среди других классов современного общества. Поэтому противоречивое отношение народничества к «наследству» вовсе не случайность, а необходимый результат самого содержания народнических воззрений: мы видели, что одна из основных черт воззрений просветителей состояла в горячем стремлении к европеизации России, а народники никак не могут, не переставая быть народниками, разделить вполне этого стремления.
В конце концов мы получили, следовательно, тот вывод, который не раз был уже нами указан по частным поводам выше, именно, что ученики — гораздо более последовательные, гораздо более верные хранители наследства, чем народники. Не только они не отрекаются от наследства, а, напротив, одной из главнейших своих задач считают опровержение тех романтических и мелкобуржуазных опасений, которые заставляют народников по весьма многим и весьма важным пунктам отказываться от европейских идеалов просветителей. Но само собою разумеется, что «ученики» хранят наследство не так, как архивариусы хранят старую бумагу. Хранить наследство — вовсе не значит еще ограничиваться наследством, и к защите общих идеалов европеизма «ученики» присоединяют анализ тех противоречий, которые заключает в себе наше капиталистическое развитие, и оценку этого развития с вышеуказанной специфической точки зрения.
Печатается по тексту Сочинений В. И. Ленина, 5 изд., т. 2, стр. 508—521, 540—542


РУССКАЯ СЕКЦИЯ / ИНТЕРНАЦИОНАЛА (1870—1872)
ПИСЬМО КОМИТЕТА РУССКОЙ СЕКЦИИ I ИНТЕРНАЦИОНАЛА6* К. МАРКСУ
В ЛОНДОН
Женева, 12 марта 1870 г.
Гражданину Марксу
А. Трусов57, редакция «Народного Дела»"
Дорогой и достопочтенный гражданин!
От имени группы русских мы обращаемся к Вам с просьбой оказать нам честь быть нашим представителем в Генеральном Совете Международного Товарищества в Лондоне. Эта группа русских только что образовала секцию Интернационала, так как великая идея этого международного движения пролетариата проникает также и в Россию. При создании этой первой Русской секции мы прежде всего ставим своей целью (как Вы увидите из прилагаемого устава) оказывать всемерную энергичную помощь активной пропаганде принципов Интернационала среди русских рабочих и объединять их во имя этих принципов. Но у нас есть еще одна задача: разоблачить панславизм, втягивая молодежь славянских стран в борьбу против этих старых идей, сослуживших службу только царской империи,— империи, которая неизбежно падет и уступит место свободной федерации земледельческих и промышленных ассоциаций, связанных с рабочими всего мира общностью интересов и однородностью идей.
Мы рады сообщить Вам, что подготовительная работа, которую мы проделали в этом направлении, увенчалась успехом и мы нашли сторонников пропаганды Интернационала среди чехов, поляков и сербов. Последние имеют уже обширную организацию под названием О млад и на'\ в рядах которой сербские сторонники Интернационала надеются распространить эту идею, несущую возрождение.
Наше настойчивое желание иметь Вас нашим представителем объясняется тем, что Ваше имя вполне заслуженно почитается русской студенческой молодежью, вышедшей в значительной своей части из рядов трудового народа. Эта молодежь ни идейно, ни по своему социальному положению не имеет и не желает иметь ничего общего с паразитами привилегированных классов, и она проте133


стует против их гнета, борясь в рядах народа за его политическое и социальное освобождение.— Воспитанные в духе идей нашего учителя Чернышевского, осужденного за свои сочинения на каторгу в Сибирь в 1864 г.,— мы с радостью приветствовали Ваше изложение социалистических принципов и Вашу критику системы промышленного феодализма.—Эти принципы и эта критика, как только люди поймут их, сокрушат иго капитала, поддерживаемого государством, которое само является наймитом капитала.— Вам принадлежит также решающая роль в создании Интернационала, а в том, что касается специально нас, то опять-таки именно Вы неустанно разоблачаете ложный русский патриотизм, лживые ухищрения наших демосфенов, пророчествующих о славной судьбе, предначертанной славянским народам, когда на деле доныне этим народам была уготована лишь одна судьба: быть раздавленными варварским царизмом и служить орудием подавления соседних народов. Русская демократическая молодежь получила сегодня возможность устами своих изгнанных братьев высказать Вам свою глубокую признательность за ту помощь, которую Вы оказали нашему делу Вашей теоретической и практической пропагандой, и эта молодежь просит Вас оказать ей новую услугу: быть ее представителем в Генеральном Совете в Лондоне.
В то же время мы считаем своей обязанностью предупредить Вас, что мы ни в коем случае не можем согласиться на то, чтобы нашим представителем был кто-нибудь из русских, находящихся в данный момент в Лондоне.
А чтобы не вводить Вас в заблуждение и избавить Вас от сюрпризов в будущем, мы считаем также своим долгом предупредить Вас, что не имеем абсолютно ничего общего с г. Бакуниным и его немногочисленными сторонниками. Напротив, мы намерены в ближайшем будущем выступить с публичной оценкой этого человека, чтобы в мире трудящихся,— а для нас ценно только их мнение,—стало известно, что существуют личности, которые, проповедуя в этой среде одни принципы, хотят сфабриковать у себя на родине, в России, нечто совсем иное, вполне заслуживающее позорного клейма. Настоятельно необходимо разоблачить лицемерие этих ложных друзей политического и социального равенства, мечтающих на самом деле только о личной диктатуре по примеру Швейцера60, не обладая при этом ни его талантами, ни его смелостью. Нужно, чтобы это лицемерие было разоблачено, и мы передадим дело на суд Генерального Совета, чтобы Вы вынесли свой приговор о поведении, действиях и писаниях личностей, вроде г. Бакунина, которые стараются забить головы русской молодежи подобными писаниями, являющимися гнусным отрицанием всех принципов Интер национала.
Соблаговолите сообщить нам, разрешаете ли Вы направлять к Вам наших друзей, уезжающих в Англию, и по какому адресу надлежит посылать наш журнал и наши бюллетени, которые будут выходить ежемесячно.
134


Нет необходимости добавлять, что мы были бы Вам крайне признательны хотя бы за несколько строк для нашего журнала, раз мы не можем надеяться на несколько страниц.
Примите, гражданин, от имени всех наших братьев выражение нашего глубочайшего уважения.
Н. Утин91,
В. Нетов9*, А. Трусов.
Печатается по тексту книги «Переписка К- Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями», М., 1951, стр. 36—38
ПИСЬМО К. МАРКСА ЧЛЕНАМ КОМИТЕТА РУССКОЙ СЕКЦИИ В ЖЕНЕВЕ
Лондон, 24 марта 1870 г.
Граждане!
В своем заседании 22 марта Главный совет®’ объявил единодушный вотум, что ваша программа и статут согласны с общими статутами Международного Товарищества Рабочих. Он поспешил принять вашу ветвь в состав Интернационала. Я с удовольствием принимаю почетную обязанность, которую вы мне предлагаете, быть вашим представителем при Главном совете.
Вы говорите в вашей программе:
«... что императорское иго, гнетущее Польшу, есть тормоз, одинаково препятствующий политической и социальной свободе обоих народов — как русского, так и польского».
Вы могли бы прибавить, что русский насильственный захват Польши есть пагубная опора и настоящая причина существования военного режима в Германии и вследствие того на целом континенте. Поэтому, работая над разбитием цепей Польши, русские социалисты возлагают на себя высокую задачу, заключающуюся в том уничтожении военного режима, которое существенно необходимо как предварительное условие для общего освобождения европейского пролетариата.
Несколько месяцев тому назад мне прислали из Петербурга сочинение Флеровского «Положение рабочего класса в России». Это — настоящее открытие для Европы. Русский оптимизм, распространенный на континенте даже так называемыми революционерами, беспощадно разоблачен в этом сочинении. Достоинство его не пострадает, если я скажу, что оно в некоторых местах не вполне удовлетворяет критике с точки зрения чисто теоретической.
Это — труд серьезного наблюдателя, бесстрашного труженика, беспристрастного критика, мощного художника и прежде всего человека, возмущенного против гнета во всех его видах, не терпя135


щего всевозможных национальных гимнов и страстно делящего все страдания и все стремления производительного класса.
Такие труды, как Флеровского и как вашего учителя Чернышевского, делают действительную честь России и доказывают, что ваша страна тоже начинает участвовать в общем движении нашего века.
Привет и братство.
Карл Маркс.
Печатается по тексту книги
^Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями», М., 1951, стр. 38—39


О РУССКОМ ПЕРЕВОДЕ «КАПИТАЛА* К. МАРКСА
ПИСЬМО Н. Ф. ДАНИЕЛЬСОНА’4 К. МАРКСУ
В ЛОНДОН
С.-Петербург, 15 (27) марта 1872 г/
Милостивый государь!
Печатание русского перевода «Капитала», наконец, закончено, и я могу переслать Вам экземпляр книги. Я рассчитывал кончить эту работу к концу декабря; не моя вина, если она затянулась дольше. Сначала мы хотели поместить в книге портрет автора на отдельном листе, он был уже награвирован, но это не удалось нам и опять-таки не по нашей вине: цензура не допустила этого. Она же не разрешила поместить его портрет в тексте.
Отзывы наших журналов об этом труде я, разумеется, Вам перешлю. Я не думал, что извещать Вас об окончании печатания придется мне, я надеялся, что это сделает «наш общий друг»’5. Мы с ним не виделись, но он послал нам подробное описание своих скитаний. Оказывается, он вынужден был провести И месяцев в тюрьме, и его судили не по политическому делу, а за проживание по чужому паспорту. Суд первой инстанции приговорил его к поселению в Сибири; суд следующей инстанции отменил этот приговор и наложил на него лишь денежный штраф в сто рублей. Вслед за этим он был освобожден с обязательством не покидать Иркутска. Таковы его дела. Впрочем, я уверен, что он сам Вас обо всем известит. Если Вы хотите что-нибудь сообщить ему, то я готов играть роль посредника и пересылать Ваши письма по адресу «нашего общего друга».
После того как автор «Очерков политической экономии по Миллю» отсидел свое время, он был отправлен в Якутскую область, в город Вилюйск. В этом городе 311 человек жителей, он находится на расстоянии 710 верст к северу от Якутска и 9500 верст от Петербурга.
Я давно уже хотел обратить Ваше внимание на некоторые неточности в IV томе сочинений этого автора, на тот случай, если бы Вы захотели на него сослаться. Дело в следующем:
Цензура не разрешила поместить в журнале, где печатались эти очерки”, всю первую главу в том виде, в каком она появилась 137


в IV томе. Все, напечатанное на стр. 1—58, в русском журнале отсутствует; вместо этого там был ряд страниц, которые вошли также в IV том, именно стр. 58—62. Далее: стр. 24, строка 5, после должно следовать то, что находится от 6-й строки стр. 31 до 19 строки стр. 33, за этим идет пример на стр. 24—31, а после этого текст стр. 33, строка 20-я, считая сверху. Последние три строки стр. 33 и две первые строки стр. 34 нужно совершенно выпустить. Эти пять строк не имеют здесь никакого смысла, ибо ими заканчивался другой критический очерк, выдержки из которого приводятся здесь автором. На стр. 40 по недосмотру допущена большая ошибка, именно: после 14-й строки нет цитаты из Милля, книга 2, глава 2, §§ 3, 4, 5, 6.
Чтобы письма не терялись, я попросил бы Вас посылать их отныне заказным по следующему адресу: С.-Петербург, моя фамилия, Общество взаимного кредита, Казанский мост, дом Лесникова.
С глубоким уважением Н, Д.
Печатается по тексту книги ^Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями», М., 1951, стр. 77—79
ПИСЬМО К. МАРКСА Н. Ф. ДАНИЕЛЬСОНУ
В ПЕТЕРБУРГ
Лондон, 28 мая 1872 г.
Милостивый государь!
Мой ответ запоздал так сильно потому, что я все время надеялся послать Вам одновременно с письмом первые выпуски второго немецкого издания «Капитала», а также французского перевода (Париж). Но немецкий и французский издатели до такой степени затянули печатание, что я больше не могу откладывать ответа Вам.
Прежде всего большое спасибо за прекрасно переплетенный экземпляр. Перевод сделан мастерски. Мне очень бы хотелось получить еще один непереплетенный экземпляр для Британского музея.
Мне очень жаль, что абсолютный [недостаток времени] (в буквальном смысле этого слова) не позволил мне приступить к переработке моего труда для второго издания ранее конца декабря 1871 года. Это было бы очень полезно для русского издания.
Хотя французское издание (в переводе г. Руа, переводчика Фейербаха) и выполнено большим знатоком обоих языков, тем не менее он переводил иногда чересчур буквально. Поэтому я был принужден переделывать во французском тексте целые отрывки, чтобы сделать их доступными для французской публики. Тем легче будет со временем переводить с французского на английский и на романские языки.
138


Я до такой степени переутомлен и встречаю столько помех в своих теоретических занятиях, что после сентября намерен выйти из торгового дела*1, которое в настоящее время лежит главным образом на моих плечах и, как Вам известно, имеет свои разветвления по всему свету. Но всему есть мера, и я не могу больше,— по крайней мере в течение некоторого времени,— заниматься одновременно делами двоякого рода и столь различного характера.
Известия, которые Вы сообщили о нашем общем друге, очень обрадовали меня и мою семью. Немногих людей я так люблю и так уважаю, как его.
Вы очень обяжете меня, переслав прилагаемое письмо доктору В. Баранову по адресу: Г-же Багговут-Гросс, Театральная площадь, дом барона Кюстера.
В надежде скоро услышать о Вас, дружески Вам преданный
А. В.
Один из проживающих в Швейцарии шарлатанов — М. Бакунин— вытворяет такие вещи, что я был бы очень благодарен за всякие точные сведения об этом человеке: 1) о его влиянии в России, 2) о той роли, которую играла его особа в пресловутом процессе88.
П считается по тексту книги «Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями».
М., 1951, стр. 79—80


КРИТИКА Ф. ЭНГЕЛЬСОМ НАРОДНИЧЕСТВА
Ф. Энгельс
ОБ ОБЩЕСТВЕННЫХ ОТНОШЕНИЯХ В РОССИИ”
Г-н Ткачев 70 мимоходом сообщает немецким рабочим, что у меня относительно России нет ни «малейших сведений», что, наоборот, я проявляю одно лишь «невежество»; он чувствует себя поэтому вынужденным разъяснить им истинное положение дел, а в особенности — те причины, вследствие которых именно теперь социальная революция в России может быть осуществлена легко и шутя, гораздо легче, чем в Западной Европе.
«У нас нет городского пролетариата, это правда; но зато у нас нет и буржуазии... Нашим рабочим предстоит борьба лишь с политической властью: власть капитала у нас еще в зародыше. А вам, милостивый государь, небезызвестно, что борьба с первой гораздо легче, чем борьба с последней».
Переворот, к которому стремится современный социализм, состоит, коротко говоря, в победе пролетариата над буржуазией и в создании новой организации общества путем уничтожения всяких классовых различий. Для этого необходимо наличие не только пролетариата, который совершит этот переворот, но также и буржуазии, в руках которой общественные производительные силы достигают такого развития, когда становится возможным окончательное уничтожение классовых различий. У дикарей и у полудикарей часто тоже нет никаких классовых различий, и через такое состояние прошел-каждый народ. Восстанавливать его снова нам и в голову не может прийти уже по одному тому, что из этого состояния, с развитием общественных производительных сил, необходимо возникают классовые различия. Только на известной, для наших современных условий очень высокой, ступени развития общественных производительных сил становится возможным поднять производство до такого уровня, чтобы отмена классовых различий стала действительным прогрессом, чтобы она была прочной и не повлекла за собой застоя или даже упадка в общественном способе производства. Такой степени развития производительные силы 140


достигли лишь в руках буржуазии. Следовательно, буржуазия и с этой стороны является таким же необходимым предварительным условием социалистической революции, как и сам пролетариат. Поэтому человек, способный утверждать, что эту революцию легче провести в такой стране, где хотя нет пролетариата, но зато нет и буржуазии, доказывает лишь то, что ему нужно учиться еще азбуке социализма.
Итак, русским рабочим — а эти.рабочие, как говорит сам г. Ткачев, «земледельцы и в качестве таковых не пролетарии, а собствен- ники'»,— сделать это легче, потому что им предстоит бороться не с властью капитала, а «только с политической властью», с русским государством. А это государство «только издали кажется силой... Оно не имеет никаких корней в экономической жизни народа, оно не воплощает в себе интересов никакого сословия... У вас государство вовсе не мнимая сила. Оно обеими ногами опирается на капитал; оно воплощает в себе (!) известные экономические интересы... У нас в этом отношении дело обстоит как раз наоборот; наша общественная форма обязана своим существованием государству, которое, так сказать, висит в воздухе, не имеет ничего общего с существующим общественным строем и корни которого находятся в прошлом, а не в настоящем».
Не будем останавливаться на путаном представлении, будто экономические интересы нуждаются для своего воплощения в ими же создаваемом государстве. Оставим также в стороне смелое утверждение, будто русская «общественная форма (к которой принадлежит ведь и общинная собственность крестьян) обязана своим существованием государству», а также и противоречивое утверждение, что это государство «не имеет ничего общего» с существующим общественным строем, который якобы является его созданием. Присмотримся лучше сразу к этому «висящему в воздухе государству», которое не представляет интересов решительно ни одного сословия.
В Европейской России крестьяне владеют 105 миллионами десятин земли, дворяне (как я называю здесь для краткости крупных землевладельцев) 100 миллионами десятин, из которых почти половина принадлежит 15000 дворян, имеющих, таким образом, в среднем по 3300 десятин каждый. Крестьянской земли, следовательно, только чуть-чуть больше, чем земли дворянской. Как видите, у дворян нет ни малейшей заинтересованности в том, чтобы существовало русское государство, обеспечивающее им владение половиной страны! Далее. Крестьяне со своей половины платят в год 195 миллионов рублей земельного налога, дворяне — 13 миллионов! Дворянские земли в среднем вдвое плодороднее крестьянских, так как при разделе, последовавшем в связи с выкупом барщины, государство отняло у крестьян и передало дворянам не только больше земли, но и лучшую землю, причем крестьяне вынуждены были за свою худшую землю платить дворянству по цене самой лучшей. И русское дворянство совсем не заинтересовано в существовании русского государства!
141


Крестьяне—в массе своей — в результате выкупа оказались в чрезвычайно бедственном, совершенно невыносимом положении. У них не только отняли большую и лучшую часть их земель, так что даже в самых плодородных областях империи крестьянские наделы слишком малы, чтобы — при русских земледельческих условиях—на них можно было прокормиться. С крестьян не только взяли за эту землю непомерно высокую цену, которую выплатило за них вперед государство и которую они вынуждены теперь постепенно выплачивать государству вместе с процентами. На них не только взвалена почти вся тяжесть земельного налога, в то время как дворянство от него почти вовсе освобождено; — этот налог один поглощает и даже превосходит всю стоимость ренты с крестьянской земли, так что все остальные платежи, которые должен вносить крестьянин, о них мы скажем ниже, составляют уже прямой вычет из той части его дохода, которая представляет собой его заработную плату. Мало того. К земельному налогу, к выкупным платежам и процентам за предварительную их выплату государством со времени введения местного управления прибавились еще губернские и уездные сборы. Существеннейшим следствием этой «реформы» были новые податные тяготы для крестьян. Государство целиком сохранило свои доходы, но значительную часть расходов оно свалило на губернии и уезды, которые ввели для их покрытия новые налоги, а в России является правилом, что высшие сословия почти свободны от налогов, а крестьянин платит почти все.
Такое положение будто нарочно создано для ростовщика, а в ростовщике там нигде нет недостатка при почти беспримерной способности русских к торговле в ее низших формах, к использованию благоприятных обстоятельств и к неразрывно связанному с этим надувательству: недаром ведь еще Петр I говорил, что один русский справится с тремя евреями. Как только приближается время взыскания податей, является ростовщик, кулак — часто богатый крестьянин той же общины — и предлагает свои наличные деньги. Крестьянину деньги нужны во что бы то ни стало, и он вынужден принимать условия ростовщика беспрекословно. Тем самым он лишь еще глубже попадает в тиски, нуждается в наличных деньгах все больше и больше. Ко времени жатвы появляется хлеботорговец; нужда в деньгах заставляет крестьянина сбыть часть зерна, необходимого для пропитания собственной семьи. Торговец хлебом распространяет ложные слухи, снижающие цены, платит низкую цену, да и ту подчас уплачивает частично всяческими товарами по высокой расценке, ибо система оплаты товарами (trucksystem) в России очень развита. Большой вывоз русского хлеба основан, таким образом, прямо на голоде крестьянского населения.— Другой способ эксплуатации крестьян заключается в том, что спекулянт арендует у правительства на продолжительный срок участок казенной земли, обрабатывает его сам, пока земля приносит хороший урожай без удобрения, а затем делит этот участок на мелкие клочки и сдает истощенную землю за высокую ренту соседним малоземельным 142


крестьянам. Если выше мы видели английскую систему оплаты товарами, то здесь мы имеем точную копию ирландских посредников (middlemen). Словом, нет другой такой страны, в которой при всей первобытной дикости буржуазного общества был бы так развит капиталистический паразитизм, как именно в России, где вся страна, вся народная масса подавлена и опутана его сетями. И все эти кровопийцы, сосущие крестьян, все они нисколько незаинтересованы в существовании русского государства, законы и суды которого охраняют их ловкие и прибыльные делишки!
Крупная буржуазия Петербурга, Москвы, Одессы, развивающаяся с неслыханной быстротой за последние десять лет, в особенности благодаря строительству железных дорог и задетая последним кризисом самым живейшим образом, все эти экспортеры зерна, пеньки, льна и сала, все дела которых целиком строятся на нищете крестьян, вся русская крупная промышленность, существующая только благодаря пожалованным ей государством охранительным пошлинам,— разве все эти влиятельные и быстро растущие элементы населения не заинтересованы в существовании русского государства? Нечего уж и говорить о бесчисленной армии чиновников, наводняющей и обворовывающей Россию и образующей там настоящее сословие. И когда после этого г. Ткачев уверяет нас, что русское государство «не имеет никаких корней в экономической жизни народа, не воплощает в себе интересов никакого сословия», что оно «висит в воздухе», то нам начинает казаться, что не русское государство, а скорее сам г. Ткачев висит в воздухе.
Что положение русских крестьян со времени освобождения от крепостной зависимости стало невыносимым, что долго это удержаться не может, что уже по этой причине революция в России приближается,— это ясно. Вопрос лишь в том, каков может быть, каков будет результат этой революции? Г-н Ткачев говорит, что она будет социальной революцией. Это чистая тавтология. Всякая действительная революция есть социальная революция, поскольку она приводит к господству новый класс и дает ему возможность преобразовать общество по своему образу и подобию. Но г. Ткачев хочет сказать, что революция будет социалистической, что она введет в России, прежде еще чем мы достигнем этого на Западе, ту общественную форму, к которой стремится западноевропейский социализм,— и это при таком состоянии общества, когда и пролетариат и буржуазия встречаются пока лишь спорадически и находятся на низшей ступени развития! И это возможно, мол, потому, что русские являются, так сказать, избранным народом социализма, обладая артелью и общинной собственностью на землю!
Об артели г. Ткачев упоминает лишь вскользь, но мы здесь на ней остановимся, так как уже со времени Герцена многие русские приписывают ей таинственную роль. Артель — это широко распространенная в России форма товарищества, простейшая форма свободной кооперации, подобно той, которая существует у охотничьих племен во время охоты. И по названию и по существу она татарского. 143


а не славянского происхождения. И то и другое встречается у киргизов, якутов и т. д., с одной стороны, и у саамов, ненцев и других финских народов — с другой*. Поэтому артель развивается первоначально не на юго-западе России, а на севере и востоке, в местах соприкосновения с финнами и татарами. Суровый климат требует разнородной промышленной деятельности, а недостаточное развитие городов и нехватка капитала возмещается по мере возможности этой формой кооперации. — Один из важнейших отличительных признаков артели, круговая порука ее членов друг за друга перед третьими лицами, покоится первоначально на узах кровного родства, как взаимная порука (Gewere) у древних германцев, кровная месть и тому подобное.— Впрочем, слово артель применяется в России не только ко всякого рода совместной деятельности, но и к общим учреждениям.— В рабочих артелях всегда избирается начальник (староста, старшина), который исполняет обязанности казначея, счетовода и т. п., по мере надобности — управляющего и получает особое жалованье. Подобные артели возникают:
1) для временных предприятий, по окончании которых они распадаются;
2) среди лиц, занимающихся каким-нибудь одним промыслом, например, среди носильщиков и т. п.;
3) для постоянных предприятий, промышленных в собственном смысле слова.
Они учреждаются на основе договора, подписываемого всеми членами. Если же эти члены не могут сами собрать необходимый капитал, как это часто бывает, например, в сыроварении и в рыболовстве (для покупки сетей, судов и пр.), то артель попадает в лапы ростовщика, который ссужает за высокие проценты недостающую сумму и с этого момента кладет себе в карман большую часть трудового дохода. Но еще более гнусно эксплуатируются те артели, которые целиком нанимаются к предпринимателю в качестве наемных рабочих. Они сами управляют своей собственной промышленной деятельностью и тем сберегают капиталисту издержки надзора. Он сдает им лачуги для жилья и предоставляет в кредит пропитание, причем опять развивается самым гнусным образом система оплаты товарами. Так обстоит у лесорубов и смолокуров Архангельской губернии, во многих промыслах в Сибири и др. (ср. Флеровский, «Положение рабочего класса в России». С.-Петербург, 1869 г.). Таким образом, артель является здесь средством, облегчающим капиталисту эксплуатацию наемных рабочих. С другой стороны, однако, есть и такие артели, которые сами имеют наемных рабочих, не состоящих членами товарищества.
Итак, артель есть первобытная и потому еще очень неразвитая форма кооперативного товарищества и как таковая не представляет собой ничего исключительно русского или же славянского. Подобные товарищества образуются повсюду, где в них есть нужда: * Об артели см., между прочим, «Сборник материалов об артелях в России», выпуск 1, С.-Петербург, 1873 г. (Примечание Энгельса.)
144


в Швейцарии в молочном деле, в Англии в рыболовстве, где они даже очень разнообразны. Силезские землекопы (немцы, отнюдь не поляки), построившие в 40-х годах столько немецких железных дорог, были организованы в настоящие артели. Преобладание этой формы в России доказывает, конечно, наличие в русском народе сильного стремления к ассоциации, но вовсе еще не доказывает, что этот народ способен с помощью этого стремления прямо перескочить из артели в социалистический общественный строй. Для такого перехода нужно было бы прежде всего, чтобы сама артель стала способной к развитию, чтобы она отбросила свою первобытную форму, в которой она, как мы видели, служит больше капиталу, чем рабочим, и поднялась по меньшей мере до уровня западноевропейских кооперативных товариществ. Но, если на сей раз поверить г. Ткачеву (что после всего предыдущего все же более чем рискованно),— до этого еще очень далеко. Напротив, с чрезвычайно характерным для его точки зрения высокомерием он уверяет нас: «Что касается кооперативных и кредитных товариществ по немец- кому(!) образцу, которые с недавних пор искусственно насаждаются в России, то большинство наших рабочих встречает их с полнейшим равнодушием, и они почти везде потерпели полный провал». Современное кооперативное товарищество доказало, по крайней мере, свою способность самостоятельно вести с выгодой крупные промышленные предприятия (прядильные и ткацкие в Ланкашире). Артель же до сих пор не только неспособна к этому, но она неизбежно должна погибнуть при столкновении с крупной промышленностью, если не вступит на путь дальнейшего развития.
Общинная собственность русских крестьян была открыта в 1845 г. прусским правительственным советником Гакстгаузеном, и он раструбил о ней на весь мир как о чем-то совершенно изумительном, хотя в своем вестфальском отечестве Гакстгаузен мог бы еще найти не мало ее остатков, а в качестве правительственного чиновника он даже обязан был знать о них в точности. Герцен, сам русский помещик, впервые от Гакстгаузена узнал, что его крестьяне владели землей сообща, и воспользовался этим для того, чтобы изобразить русских крестьян как истинных носителей социализма, прирожденных коммунистов в противоположность рабочим стареющего, загнивающего европейского Запада, которым приходится лишь искусственно вымучивать из себя социализм. От Герцена эти сведения перешли к Бакунину, а от Бакунина к г. Ткачеву. Послушаем же последнего.
«Наш народ... в своем огромном большинстве... проникнут принципами общинного владения; он, если можно так выразиться, коммунист по инстинкту, по традиции. Идея коллективной собственности так глубоко срослась со всем миросозерцанием русского народа (мы дальше увидим, сколь обширен мир русского крестьянина), что теперь, когда правительство начинает понимать, что эта идея несовместима с принципами «благоустроенного» общества и во имя этих принципов старается привить народному сознанию 6 Начало рабочего движения
145


и народной жизни идею частной собственности,— оно может достичь этого лишь при помощи штыков и кнута. Отсюда ясно, что наш народ, несмотря на свое невежество, стоит гораздо ближе к социализму, чем народы Западной Европы, хотя они более образованны».
В действительности общинная собственность на землю представляет собой такой институт, который мы находим на низкой ступени развития у всех индоевропейских народов от Индии до Ирландии и даже у развивающихся под индийским влиянием малайцев, например, на Яве. Еще в 1608 г. существование общинной собственности на землю на только что завоеванном севере Ирландии послужило для англичан предлогом объявить землю бесхозяйной и как таковую конфисковать в пользу короны. В Индии до сих пор существует целый ряд форм общинной собственности. В Германии она была общим явлением; встречающиеся кое-где еще и теперь общинные земли являются ее остатками; часто, особенно в горах, встречаются еще ее отчетливые следы: периодические переделы общинных земель и тому подобное. Более точные указания и подробности относительно древнегерманского общинного землевладения можно найти в ряде сочинений Маурера, которые по этому вопросу являются классическими. В Западной Европе, включая сюда Польшу и Малороссию, эта общинная собственность превратилась, на известной ступени общественного развития, в оковы, в тормоз сельскохозяйственного производства и была мало-помалу устранена. Напротив, в Великороссии (т. е. собственно России) она сохранилась до сих пор, доказывая тем самым, что сельскохозяйственное производство и соответствующие ему сельские общественные отношения находятся здесь еще в очень неразвитом состоянии, как это и есть на самом деле. Русский крестьянин живет и действует только в своей общине; весь остальной мир существует для него лишь постольку, поскольку он вмешивается в дела его общины. Это до такой степени верно, что на русском языке одно и то же слово мир означает, с одной стороны, «вселенную», а с другой — «крестьянскую общину». Весь мир означает на языке крестьянина собрание членов общины. Следовательно, если г. Ткачев говорит о «миросозерцании» русского крестьянина, то он явно неправильно перевел русское слово мир. Подобная полная изоляция отдельных общин друг от друга, создающая по всей стране, правда, одинаковые, но никоим образом не общие интересы, составляет естественную основу для восточного деспотизма; от Индии до России, везде, где преобладала эта общественная форма, она всегда порождала его, всегда находила в нем свое дополнение. Не только русское государство вообще, но и даже его специфическая форма, царский деспотизм, вовсе не висит в воздухе, а является необходимым и логическим продуктом русских общественных условий, с которыми он, по словам г. Ткачева, «не имеет ничего общего»! — Дальнейшее развитие России в буржуазном направлении мало-помалу уничтожило бы и здесь общинную собственность без всякого вмешательства «штыков и 146


кнута» русского правительства. И это тем более, что общинную землю крестьяне в России не обрабатывают сообща, с тем чтобы делить только продукты, как это происходит еще в некоторых областях Индии. Напротив, в России земля периодически переделяется между отдельными главами семей, и каждый обрабатывает свой участок для себя. Это создает возможность очень большого неравенства в благосостоянии отдельных членов общины, и это неравенство действительно существует. Почти повсюду среди членов общины бывает несколько богатых крестьян, иногда миллионеров, которые занимаются ростовщичеством и высасывают соки из крестьянской массы. Никто не знает этого лучше г. Ткачева. Уверяя немецких рабочих в том, что только кнут и штык могут заставить русского крестьянина, этого коммуниста по инстинкту, по традиции, отказаться от «идеи коллективной собственности», он рассказывает в тоже время в своей русской брошюре 71 на стр. 15: «В среде крестьянства вырабатывается класс кулаков, покупщиков и съемщиков крестьянских и помещичьих земель — мужицкая аристократия». Это именно того типа кровопийцы, о которых мы писали выше.
Сильнейший удар общинной собственности нанес опять-таки выкуп барщины. Помещик получил большую и лучшую часть земли; крестьянам осталось едва достаточно, а сплошь да рядом даже недостаточно земли, для того чтобы прокормиться. При этом леса отошли к помещикам; дрова, поделочный и строевой лес, которые прежде крестьянин мог брать даром, он вынужден теперь покупать. Таким образом, у крестьянина нет теперь ничего, кроме избы и голого клочка земли, без средств для его обработки; не хватает обычно и земли, чтобы просуществовать с семьей от жатвы до жатвы. При таких условиях и под гнетом податей и ростовщиков общинная собственность на землю перестает быть благодеянием, она превращается в оковы. Крестьяне часто бегут из общины, с семьями или без семей, бросают свою землю и ищут источник существования в отхожих промыслах*.
Из всего этого ясно, что общинная собственность в России давно уже пережила время своего расцвета и по всей видимости идет к своему разложению. Тем не менее нельзя отрицать наличие возможности перевести эту общественную форму в высшую, если только она сохранится до тех пор, пока созреют условия для этого, и если она окажется способной к развитию в том смысле, что крестьяне станут обрабатывать землю уже нераздельно, а совместно**; причем этот переход к высшей форме должен будет осуществиться без * О положении крестьян см., между прочим, официальный отчет правительственной сельскохозяйственной комиссии (1873 г.), далее — Скалдин, В захолустье и в столице. С.-Петербург, 1870 г. Эта последняя работа принадлежит перу умеренного консерватора. (Примечание Энгельса.)
♦* В Польше, в особенности в Гродненской губернии, где помещики в результате восстания 1863 г. по большей части разорены, крестьяне теперь часто покупают или арендуют помещичьи усадьбы и обрабатывают их совместно и в общую пользу. А эти крестьяне уже веками не имеют никакой общинной собственности и притом это не великороссы, а поляки, литовцы и белорусы. (Примечание Энгельса.)
6*
147


того, чтобы русские крестьяне прошли через промежуточную ступень буржуазной парцелльной собственности. Но это может произойти лишь в том случае, если в Западной Европе, еще до окончательного распада этой общинной собственности, совершится победоносная пролетарская революция, которая предоставит русскому крестьянину необходимые условия для такого перехода,— в частности материальные средства, которые потребуются ему, чтобы произвести необходимо связанный с этим переворот во всей его системе земледелия. Таким образом, г. Ткачев говорит чистейший вздор, утверждая, что русские крестьяне, хотя они и «собственники», «стоят ближе к социализму», чем лишенные собственности рабочие Западной Европы. Как раз наоборот. Если что-нибудь может еще спасти русскую общинную собственность и дать ей возможность превратиться в новую, действительно жизнеспособную форму, то это именно пролетарская революция в Западной Европе.
С такой же легкостью, как с экономической революцией, разделывается г. Ткачев и с политической. Русский народ, рассказывает он, «неустанно протестует» против рабства в форме «религиозных сект... отказа от уплаты податей... разбойничьих шаек (немецкие рабочие могут себя поздравить с тем, что Ганс-живодер7’ оказывается отцом германской социал-демократии)... поджогов... бунтов... и поэтому русский народ можно назвать революционером по инстинкту». Все это убеждает г. Ткачева, что «нужно только разбудить одновременно в нескольких местностях накопленное чувство озлобления и недовольства... всегда кипящие в груди нашего народа». Тогда «объединение революционных сил произойдет уже само собой, а борьба... должна будет окончиться благоприятно для дела народа. Практическая необходимость, инстинкт самосохранения» создадут уже сами собой «тесную и неразрывную связь между протестующими общинами».
Более легкой и приятной революции нельзя себе и представить. Стоит только в трех-четырех местах одновременно начать восстание, а там уж «революционер по инстинкту», «практическая необходимость», «инстинкт самосохранения» сделают все остальное «уже сами собой». Просто понять нельзя, как же это при такой неимоверной легкости революция давно уже не произведена, народ не освобожден и Россия не превращена в образцовую социалистическую страну.
В действительности дело обстоит совсем не так. Русский народ, этот «революционер по инстинкту», устраивал, правда, бесчисленные разрозненные крестьянские восстания против дворянства и против отдельных чиновников, но против царя — никогда, кроме тех случаев, когда во главе народа становился самозванец и требовал себе трона. Последнее крупное крестьянское восстание при Екатерине II было возможно лишь потому, что Емельян Пугачев выдавал себя за ее мужа, Петра III, будто бы не убитого женой, а только лишенного трона и посаженного в тюрьму, из которой он, однако, бежал. Наоборот, царь представляется крестьянину 148


земным богом: до бога высоко, до царя далеко, восклицает он в отчаянии. Что масса крестьянского населения, в особенности со времени выкупа барщины, поставлена в положение, которое все более и более принуждает ее к борьбе с правительством и с царем,— это не подлежит никакому сомнению; но сказки о «революционере по инстинкту» пусть уж г. Ткачев рассказывает кому-нибудь другому.
А кроме того, если бы даже масса русских крестьян была как нельзя более революционна по инстинкту; если бы даже мы представили себе, что революции можно делать по заказу, как кусок узорчатого ситца или самовар,— даже тогда позвольте спросить: подобает ли человеку, вышедшему уже из двенадцатилетнего возраста, иметь такое сверх ребяческое представление о ходе революции, какое мы здесь видим? И подумать только, что это написано уже после блистательного провала в Испании в 1873 г. первой изготовленной по этому бакунистскому образцу революции73. Там тоже восстание начали сразу в нескольких местах. Там тоже рассчитывали на то, что практическая необходимость, инстинкт самосохранения уж сами собой установят крепкую и неразрывную связь между протестующими общинами. И что же получилось? Каждая община, каждый город защищали только самих себя, о взаимной поддержке не было и речи, иПавиа, имея только 3000 солдат, в две недели покорил один город за другим и положил конец всему этому анархистскому величию (см. мою статью «Бакунисты за работой»74, где это описано подробно).
Россия, несомненно, находится накануне революции. Финансы расстроены до последней степени. Налоговый пресс отказывается служить, проценты по старым государственным долгам уплачиваются путем новых займов, а каждый новый заем встречает все больше затруднений; только под предлогом постройки железных дорог удается еще доставать деньги! Администрация давно развращена до мозга костей; чиновники живут больше воровством, взятками и вымогательством, чем жалованьем. Все сельскохозяйственное производство — наиболее важное в России —приведено в полный беспорядок выкупом 1861 г.; крупному землевладению не хватает рабочей силы, крестьянам не хватает земли, они придавлены налогами, обобраны ростовщиками; сельскохозяйственная продукция из года в год сокращается. Все это в целом сдерживается с большим трудом и лишь внешним образом, посредством такого азиатского деспотизма, такого произвола, о котором мы на Западе даже не можем составить себе никакого представления. Это деспотизм, который не только с каждым днем вступает во все более вопиющее противоречие со взглядами просвещенных классов, в особенности со взглядами быстро растущей столичной буржуазии, но который в лице нынешнего своего носителя сам запутался: сегодня он делает уступки либерализму, чтобы завтра с перепугу взять их обратно, и таким образом сам все более и более подрывает всякое к себе доверие. При этом среди концентрирующихся в столице более просвещенных слоев нации укрепляется сознание, что такое 149


положение невыносимо, что близок переворот, но в то же время возникает и иллюзия, будто этот переворот можно направить в спокойное конституционное русло. Здесь сочетаются все условия революции; эту революцию начнут высшие классы столицы, может быть даже само правительство, но крестьяне развернут ее дальше и быстро выведут за пределы первого конституционного фазиса; эта революция будет иметь величайшее значение для всей Европы уже по одному тому, что она одним ударом уничтожит последний, все еще нетронутый резерв всей европейской реакции. Революция эта несомненно приближается. Только два события могли бы надолго отсрочить ее: либо удачная война против Турции или против Австрии, для чего нужны деньги и надежные союзники, либо же... преждевременная попытка восстания, которая снова толкнет имущие классы в объятия правительства.
Печатается по тексту книги «Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями», М„ J951. стр. 195—207


КРИТИКА Г. В. ПЛЕХАНОВЫМ НАРОДНИЧЕСТВА
Г. В. Плеханов
СОЦИАЛИЗМ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА
ш
В первой главе мы старались исторически объяснить возникновение того убеждения, что социализм несовместим ни с какой «политикой». Мы видели, что в основе этого убеждения лежало прудо- новско-бакунинское учение о государстве — с одной стороны — и некоторая непоследовательность наших социал-демократов семидесятых годов — с другой. Кроме того, оно встречало поддержку в общем колорите того фона, на котором выделялись оба вышеназванных направления. Фон этот состоял, как мы сказали словами Энгельса, из смеси различных учений различных основателей социалистических сект. Известно, что социалисты-утописты относились совершенно отрицательно к политическим движениям рабочего класса, в которых они видели «лишь слепое неверие в новое Евангелие». Этот отрицательный взгляд на «политику» был занесен к нам вместе с учениями утопистов. Задолго до начала сколько- нибудь сильного революционного движения в России наши социалисты готовы были — подобно «истинным» социалистам75 Германии конца сороковых годов (см. «Коммун. Ман.», стр. 32) — «расточать традиционные проклятия либерализму, представительному правлению, буржуазной конкуренции, буржуазной свободе слова, буржуазному праву, буржуазной свободе и равенству», совершенно забывая, что все эти нападки «имеют в виду современное буржуазное общество с соответствующими ему экономическими отношениями и политической организацией»70, т. е. именно те условия, о завоевании которых только еще должна была пойти речь в нашем отечестве *.
В результате всех этих влияний получилась такая твердая уверенность в неуместности всякой политической борьбы, помимо борьбы * Сказанное не относится, впрочем, к группе, издававшей «Народное Дело» в Женеве, группе, неоднократно заявлявшей свое отрицательное отношение к «теории политического невмешательства».
151


революционной в узком и вульгарном значении этого слова, что мы стали с предубеждением смотреть на те социалистические партии Западной Европы, которые видели, например, в избирательной агитации могучее средство воспитания и организации рабочих масс. Все сделанные путем этой агитации политические и экономические приобретения казались нам непростительным оппортунизмом, гибельной сделкой с демоном буржуазного государства, равносильной отказу от блаженства в будущей социалистической жизни. Мы и сами не замечали, что наши теории завели нас в заколдованный круг неразрешимых противоречий. Мы считали поземельную общину исходной точкой социально-экономического развития России ив то же самое время, отказываясь от политической борьбы, мы добровольно лишали себя всякой возможности предохранить эту общину путем государственного вмешательства от разрушительных влияний настоящего времени. Мы должны были, таким образом, оставаться равнодушными зрителями процесса, разрушающего тот самый фундамент, на котором мы хотели строить здание будущего.
Мы видели, однако, что логика событий вывела русское движение на другую дорогу и заставила русских революционеров, в лице партии «Народной Воли», добиваться политического влияния и даже господства как одного из самых могучих факторов экономической революции. Мы видели также, что, выступая на эту дорогу, наше движение вырастало настолько, что социально-политические теории различных разновидностей прудонизма77 оказались для него слишком узкими и неудобными. Свойственный русской общественной жизни ход вещей пришел в столкновение с ходом господствовавших в нашей революционной среде идей и тем вызвал новое умственное течение.
Это новое умственное течение, сказали мы далее, до тех пор не отделается от свойственных ему теперь противоречий, пока не сольется с несравненно более глубоким и широким течением современного социализма. Русские революционеры должны стать на точку зрения социальной демократии Запада и разорвать свою связь с «бунтарскими» теориями так же, как они уже несколько лет тому назад отказались от «бунтарской» практики, вводя новый, политический элемент в свою программу. Сделать это им будет не трудно, если они постараются усвоить себе правильный взгляд на политическую сторону учения Маркса и захотят подвергнуть пересмотру приемы и ближайшие задачи своей борьбы, прилагая к ним этот новый критерий.
Мы видели уже во второй главе, к каким ложным выводам подали повод философско-исторические посылки современного социализма. Сама «Народная Воля» не замечала, по-видимому, ошибочности этих выводов и склонна была «даже к защите социологической точки зрения Дюринга о преобладающем влиянии политикоюридического элемента общественного строя на экономический», как выразился П. Л. Лавров, характеризуя новейшие направления 152


в русском революционном движении *. Только этою склонностью и можно объяснить содержащуюся во внутреннем обозрении № 6 «Народной Воли» 78 полемику против каких-то «непосредственных толкователей исторической теории Маркса», основывающих свой взгляд, по словам автора, «главным образом на известной триаде Гегеля», не имеющих «иного индуктивного материала» для своих выводов и объясняющих «Гегелев закон в том смысле, что дурное, просто в своем крайнем развитии, приведет к хорошему»**. Достаточно познакомиться с программой немецких социал-демократов или французских коллективистов, чтобы видеть, как понимают «историческую теорию Маркса» его западноевропейские последователи и, если угодно, «непосредственные толкователи». Со своей стороны, мы можем уверить наших русских товарищей, что эти «толкователи» понимают «Гегелев закон» вовсе не «в том смысле, что дурное, просто в своем крайнем развитии, приведет к хорошему», и к тому же пользуются им как «индуктивным материалом» лишь при изучении истории немецкой философии, в которой этот закон занимает весьма видное место и из которой его, во всяком случае, не выкинешь, как не выкинешь, по народному выражению, слова из песни. Цитированное нами место есть почти буквальное повторение слов Дюринга, упрекавшего Маркса в том, что в его исторической схеме «гегелевское отрицание отрицания играет, за недостатком лучших и более ясных средств, роль повивальной бабки, при помощи которой будущее выйдет из недр настоящего»***. Но эта выходка понесла уже заслуженную кару со стороны Энгельса, разоблачившего все научное ничтожество произведений бывшего берлинского доцента. Зачем же повторять чужие ошибки и становиться на таком шатком основании в отрицательное отношение к величайшей и самой революционной общественной теории XIX века? Ведь без революционной теории нет революционного движения, в истинном смысле этого слова. Всякий класс, стремящийся к своему освобождению, всякая политическая партия, добивающаяся господства,— революционны лишь постольку, поскольку они представляют собою наиболее прогрессивные общественные течения, а следовательно, являются носителями наиболее передовых идей своего времени. Революционная по своему внутреннему содержанию идея есть своего рода динамит, которого * См. статью «Взгляд на прошедшее и настоящее русского социализма^ «Календарь Народной Воли на 1883 гсд»19, стр. 109.
** Примечание ко 2-му изд. Впоследствии этот вздор на разные лады повторяли наши «легальные» критики — Н. Михайловский и братия. Вообще надо заметить, что эти господа в спорах с нами не могли придумать ровно ничего нового сравнительно с тем, что писалось против нас в нелегальной литературе. Кто хочет убедиться в этом, пусть прочтет статью г. Тихомирова80 во 2-й книжке «Вестника Народной Воли»81 («Чего нам ждать от революции?») и сравнит с теми доводами, которые пришлось, долго спустя, опровергать Бельтову88 в своей книге. «Нелегальная» мысль давно опередила у нас «легальную».
См. «Kritische Geschichte der Nationaloekonomie und desSozialismus», dritte Auflage, S. 498. [«Критическая история политической экономии и социализма», третье издание, стр. 498.]
153


не заменят никакие взрывчатые вещества в мире. И пока наше движение будет происходить под знаменем отсталых или ошибочных теорий, оно будет иметь революционное значение лишь некоторыми, но далеко не всеми своими сторонами. В то же время оно без ведома своих участников будет носить в себе зародыши реакции, которые лишат его и этой доли значения в более или менее близком будущем, потому что, как сказал еще Гейне, всякому
Новому времени новый костюм Потребен для нового дела.
А ведь настанет же, наконец, оно, это действительно новое время, и для нашего отечества.
Впрочем, неверное понимание тех или других положений современного социализма не составляет еще главного препятствия для окончательного выхода нашего революционного движения на путь, проложенный рабочим классом Запада. Ближайшее знакомство с литературой «марксизма» покажет нашим социалистам, какого могучего оружия лишали они себя, отказываясь понять и усвоить теорию великого учителя «пролетариев всех стран». Они убедятся тогда, что наше революционное движение не только ничего не потеряет, но, напротив, очень много выиграет, если русские народники и русские народовольцы сделаются, наконец, русскими марксистами и новая, высшая точка зрения примирит все существующие у нас фракции, которые правы каждая по-своему, потому что при всей своей односторонности каждая из них выражает известную насущную потребность русской общественной жизни.
Есть другое препятствие для развития нашего движения в только что указанном направлении. Оно заключается в том отсутствии у нас политического глазомера, которое с самого начала движения мешало нашим революционерам привести свои ближайшие задачи в соответствие со своими силами и которое обусловливается не чем другим, как недостатком политического опыта у русских общественных деятелей. Отправлялись ли мы в народ с целью распространения социалистических изданий, селились ли мы в деревнях для организации протестующих элементов нашего крестьянства, вступали ли мы в непосредственную борьбу с представителями абсолютизма,—мы везде повторяли одну и ту же ошибку. Мы всегда преувеличивали свои силы, никогда не принимали в расчет во всей его полноте ожидающего нас сопротивления общественной среды и торопились возвести временно благоприятствуемый обстоятельствами способ действия в универсальный принцип, исключающий все другие способы и приемы. Все наши программы находились благодаря этому в совершенно неустойчивом равновесии, из которого их могла вывести самая незначительная перемена в окружающей обстановке. Чуть не каждые два года меняли мы эти программы и не могли остановиться на чем-либо прочном, потому что всегда останавливались на чем-нибудь узком и одностороннем. Подобно тому как, по словам Белинского, русское общество, не имея еще 154


литературы, пережило уже все литературные направления, русское социалистическое движение, не сделавшись еще движением нашего рабочего класса, успело уже перепробовать всевозможные оттенки западноевропейского социализма.
Предпринятая «Народной Волей» борьба с абсолютизмом, выдвигая наших революционеров на более широкий путь деятельности, заставляя их стремиться к созданию действительной партии, будет, без всякого сомнения, сильно содействовать устранению односторонности кружков. Но, чтобы прекратить эту постоянную смену программ, чтобы отдела ться от этих привычек политических номадов и приобрести, наконец, умственную оседлость, русские революционеры должны довести до конца дело критики, начавшееся с возникновением в их среде сознательных политических тенденций. Они должны стать в критическое отношение к той самой программе, которая сделала необходимой критику всех прежних программ и теорий. «Партия Народной Воли» есть дитя переходного времени. Ее программа есть последняя программа, родившаяся в тех условиях, которые делали нашу односторонность неизбежным и потому законным явлением. Расширяя политический горизонт русских социалистов, программа эта сама не свободна еще от односторонности. В ней также заметно отсутствие политического глазомера, способности сообразовать ближайшие цели партии с ее действительными или возможными силами. Партия Народной Воли напоминает человека, идущего по настоящей дороге, но еще не имеющего понятия о расстояниях и потому уверенного в том, что он тотчас же может «верст сто тысяч отмахать и нигде не отдыхать». Практика разрушит, разумеется, его иллюзию, но это разрушение может стоить ему очень дорого. Лучше ему самому спросить себя, не принадлежат ли семимильные шаги к области фантазии.
Под хождением семимильными шагами мы разумеем упомянутый уже фантастический элемент в интересующей нас программе, который во втором нумере «Народной Воли» выразился в уверенности относительно социально-революционного (мы не говорим социалистического) большинства в будущем русском Учредительном собрании, а в № 8—9 проявил себя в рассуждениях о «захвате власти временным революционным правительством». Мы глубоко убеждены, что этот фантастический элемент в высшей степени вреден для самой «партии Народной Воли». Как партии социалистической, он вреден ей тем, что отвлекает ее от ее непосредственных задач в среде рабочего класса в России; как партии, взявшей на себя инициативу нашего освободительного движения, он вреден ей тем, что всегда будет отталкивать от нее очень много средств и сил, которые могли бы при других условиях притекать к ней из среды так называемого общества. Объяснимся подробнее.
К кому обращается, к кому может и должна обращаться «Народная Воля» в своей борьбе с абсолютизмом? «Привлечение в организацию (Народной Воли) отдельных лиц из крестьянства, способных к ней примкнуть,— читаем мы в «Календаре Народной 155


Воли»*,—конечно, всегда признавалось очень желательным... Но что касается организации в настоящее время в массе крестьянства, то она признавалась в эпоху составления программы совершенной фантазией, и, если не ошибаемся, дальнейшая практика не могла изменить в этом отношении мнений наших социалистов». Быть может, «партия Народной Воли» рассчитывает опереться на более передовой слой нашего трудящегося населения, т.е. на городских рабочих? Она, действительно, придает весьма большое значение делу пропаганды и организации в их среде, она считает, что «городское рабочее население должно обратить на себя серьезное внимание партии». Но уже самая мотивировка необходимости этого дела показывает, что, по ее понятиям, городские рабочие должны быть лишь одним из элементов нашего революционного движения. Они «имеют особенно важное значение для революции как по своему положению, так и по относительно большей развитости,— поясняет нам тот же документ,— успех первого нападения всецело зависит от поведения рабочих и войска». Значит, предстоящая революция не будет рабочей революцией в полном смысле этого слова, но рабочие должны принять в ней участие, так как они «имеют для нее особенно важное значение». Какие же другие элементы войдут в это движение? Мы видели уже, что войдет, между прочим, «войско», а в войске «при настоящих условиях пропаганда между солдатами затруднена в такой степени, что на нее едва ли можно возлагать много надежд. Гораздо удобнее воздействие на офицерство: более развитое, более свободное, оно более доступно влиянию»! Это, конечно, совершенно справедливо, но не будем пока останавливаться на этом и пойдем далее. Кроме рабочих и «офицерства», партия Народной Воли имеет в виду также либералов и «Европу», по отношению к которой «политика партии должна стремиться к тому, чтобы обеспечить русской революции сочувствие народов, вызвать к этой революции симпатии европейского общественного мнения». Для достижения этой цели «партия должна знакомить Европу со всем пагубным значением русского абсолютизма для самой европейской цивилизации, с истинными целями партии, со значением нашего революционного движения как выражения всенародного протеста». Что же касается «либералов», то в отношении к ним «следует, не скрывая своего радикализма, указывать на то, что при современной постановке партионных задач интересы наши и их заставляют совместно действовать против правительства».
Мы видим, таким образом, что партия «Народной Воли» рассчитывает не на один только рабочий и крестьянский классы и даже не главным образом на эти классы. Она имеет в виду также и общество и офицерство, которое в сущности есть «плоть от плоти и кость от костей» того же общества. Она хочет убедить либеральную часть этого общества, что «при современной постановке партионных задач» интересы русского либерализма сходятся с интересами рус* «Подготовительная работа партии», стр. 129 в примечании. [Курсив Плеханова.]
156


ской социально-революционной партии. Что же она делает, чтобы вселить в русских либералах это убеждение? Она издает, во-первых, программу «Исполнительного Комитета», в которой говорится, что «народная воля была бы достаточно хорошо высказана и проведена Учредительным собранием, избранным свободно, всеобщей подачей голосов, при инструкциях от избирателей». В известном «Письме к Александру Ш»8* Исполнительный Комитет также требует «созыва представителей от всего русского народа для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни и переделки их сообразно с народными желаниями». Такая программа, действительно, совпадает с интересами русских либералов, и для ее осуществления они, пожалуй, примирились бы и со всеобщим избирательным правом, которого не может не требовать «Исполнительный Комитет». Во всем этом программа названного «Комитета» обнаруживает гораздо большую зрелость, чем все предшествовавшие ей программы. Но, не говоря уже о таком крупном промахе, как требование свободы сходок, слова, печати и избирательных программ лишь «в виде временной меры» *, припомним другие заявления партии «Народной Воли». Орган этой партии поспешил предупредить читающую публику, что большинство депутатов Учредительного собрания будет состоять из сторонников радикального экономического переворота. Мы уже говорили выше, что эта уверенность была не более, как фикцией, придуманной для соглашения нссогласимых между собою элементов народовольческой программы. Взглянем теперь на печатное выражение такой уверенности с точки зрения тактики. Спрашивается, разве экономический переворот входит в интересы русского либерализма? Разве наше либеральное общество сочувствует аграрной революции, которой, по словам «Народной Воли», будут добиваться крестьянские депутаты? Западноевропейская история говорит нам весьма убедительно, что там, где «красный призрак» принимал хоть сколько-нибудь грозные формы, «либералы» готовы были искать защиты в объятиях самой бесцеремонной военной диктатуры. Думал ли террористический орган, что наши русские либералы составят исключение из этого общего правила? Если так, то на чем основывал он свое убеждение? Думал ли он также, что современное «общественное мнение Европы» до такой степени проникнуто социалистическими идеями, что будет сочувствовать созыву социально-революционного Учредительного собрания? Или он думал, что, трепеща красного призрака у себя дома, европейская буржуазия будет аплодировать появлению его в России? Само собою разумеется, что ничего подобного он не думал и ничего подобного не забывал. Но зачем же в таком случае было делать это рискованное заявление? Или орган партии «Народной Воли» был до такой степени убежден в неминуемом осуществлении своего пророчества, что считал нужным побудить членов организации к принятию мер, соответствующих важности ожидаемого * См. «Письмо к Александру III», «Календарь Народной Воли», стр. 14.
157


события? Но, ввиду того что в том же органе деятельность в народе объявлялась бесплодною, мы думаем, что заявление это имело скорее успокоительный, чем побудительный характер: социально-революционное большинство в Учредительном собрании ожидалось, несмотря на то, что названная деятельность напоминает собою теперь «наполнение бездонных бочек Данаид» 84.
Само по себе заявление это могло бы считаться неважным, тем более что «Народная Воля» сама, по-видимому, рассталась с преувеличенно радужными надеждами на состав будущей русской Конституанты. Мы думаем так потому, что передовая статья №8—9 говорит об экономическом перевороте, который, в случае отсутствия социально-революционной инициативы в самом народе, должен быть совершен «временным революционным правительством» ранее созыва Учредительного собрания. Автор статьи совершенно справедливо видит лишь в таком перевороте гарантию того, что «на созванный Земский Собор явятся истинные представители народа». Прежняя иллюзия «Народной Воли» рассеялась, таким образом, окончательно. Но, к сожалению, она исчезла лишь затем, чтобы уступить место новой, еще более вредной для дела самой партии «Народной Воли». Фантастический элемент программы не уничтожился, он принял только новый вид и называется теперь тем самым «захватом власти временным революционным правительством», который должен доставить партии возможность совершить упомянутый экономический переворот. Само собою понятно, что эта новая «постановка партионных задач» ни в коем случае не может внушить ни русским либералам, ни буржуазной Европе мысли о солидарности их интересов с интересами русского революционного движения. Как ни забито, как ни задавлено русское общество, но оно вовсе не лишено инстинкта самосохранения и ни в каком случае не пойдет добровольно навстречу «красному призраку»; указывать ему на такую «постановку» задач партии — значит лишать себя его поддержки и рассчитывать лишь на свои собственные силы. Но настолько ли велики эти силы, чтобы не рискованно было отталкивать от себя такого союзника?Могут ли наши революционеры действительно захватить в свои руки власть и удержать ее хоть на короткое время, или все толки об этом представляют собою не что иное, как выкраивание шкуры зверя, не только еще не убитого, но по обстоятельствам дела и не подлежащего убиению? Вот вопрос, который становится в последнее время злобою дня революционной России...
Спешим оговориться. Предыдущие страницы должны были уже убедить читателя, что мы не принадлежим к числу принципиальных противников такого акта, как захват власти революционной партией. По нашему мнению, он представляет собою последний и притом совершенно неизбежный вывод из той политической борьбы, которую на известной ступени общественного развития должен начать всякий класс, стремящийся к своему освобождению. Достигший политического господства революционный класс только тогда 158


и сохранит за собою это господство, только тогда и будете сравнительной безопасности от ударов реакции, когда он направит против нее могучее орудие государственной власти. Den Teufel halte, wer ihn halt!*—говорит Фауст.
Но диктатура класса, как небо от земли, далека от Диктатуры группы революционеров-разночинцев. Это в особенности можно сказать о диктатуре рабочего класса, задачей которого является в настоящее время не только разрушение политического господства непроизводительных классов общества, но и устранение существующей ныне анархии производства, сознательная организация всех функций социально-экономической жизни. Одно понимание этой задачи предполагает развитой рабочий класс, обладающий политическим опытом и воспитанием, освободившийся от буржуазных предрассудков и умеющий самостоятельно обсуждать свое положение. Решение же ее предполагает, кроме всего сказанного, еще и распространение социалистических идей в среде пролетариата, сознание им своей силы и уверенность в победе. Но такой пролетариат и не позволит захватить власть даже самым искренним своим благоже- лателям. Не позволит по той простой причине, что он проходил школу своего политического воспитания с твердым намерением окончить когда-нибудь эту школу и выступить самостоятельным деятелем на арену исторической жизни, а не переходить вечно от одного опекуна к другому, не позволит потому, что такая опека была бы излишней, так как он и сам мог бы тогда решить задачу социалистической революции; не позволит, наконец, потому, что такая опека была бы вредной, так как сознательного участия производителей в деле организации производства не заменит никакая конспираторская сноровка, никакая отвага и самоотвержение заговорщиков. Одна мысль о том, что социальный вопрос может быть на практике решен кем- либо, помимо самих рабочих, указывает на полное непонимание этого вопроса, без всякого отношения к тому, держится ли ее «железный канцлер» или революционная организация. Понявший условия своего освобождения и созревший для него пролетариат возьмет государственную власть в свои собственные руки, с тем чтобы, покончивши с своими врагами, устроить общественную жизнь на началах не ан-архии, конечно, которая принесла бы ему новые бедствия, но пан-архии, которая дала бы возможность непосредственного участия в обсуждении и решении общественных дел всем взрослым членам общества. До тех же пор, пока рабочий класс не развился еще до решения своей великой исторической задачи, обязанность его сторонников заключается в ускорении процесса его развития, в устранении препятствий, мешающих росту его силы и сознания, а не в придумывании социальных экспериментов и вивисекций, исход которых всегда более чем сомнителен.
Так понимаем мы вопрос о захвате власти в социалистической революции. Применяя эту точку зрения к русской действительности, * [«Кто черта держит — тот его держи!»].
159


мы должны сознаться, что отнюдь не верим в близкую возможность социалистического правительства в России.
«Народная Воля» считает современное «соотношение политических и экономических факторов на русской почве» особенно «выгодным» для социалистов. Мы согласны, что оно более выгодно для них в России, чем в Индии, Персии или Египте, но его, конечно, невозможно и сравнивать с западноевропейскими общественными отношениями. И если «Народная Воля» пришла к своему убеждению, противопоставляя наши порядки не египетским или персидским, а французским или английским, то она впала в очень крупную ошибку. Современное «соотношение» общественных факторов «на русской почве» обусловливает собою невежество и индифферентизм народной массы; когда же такие свойства были выгодны для дела ее освобождения? «Народная Воля» полагает, по-видимому, что индифферентизм этот начинает уже исчезать, так как в народе все более и более «пробуждается ненависть к привилегированным, правящим сословиям и настойчивое стремление к радикальному изменению экономических отношений». Но что же выходит из этого стремления? «Ненависть к привилегированным сословиям» еще ровно ничего не доказывает: она не сопровождается часто ни одним лучом политического сознания. Притом же в настоящее время нам нужно строго различать сословное сознание от сознания классового, так как старые сословные подразделения не соответствуют более экономическим отношениям России и готовятся уступить свое место формальному равенству граждан в «правовом государстве». Если «Народная Воля» взглянет на современное миросозерцание нашего крестьянства с точки зрения развития в нем классового и политического сознания, то она едва ли будет настаивать на выгодности соотношения наших общественных факторов для дела социального переворота. Ведь не может же она считать «выгодными» для этого дела хотя бы те толки, которые идут в среде крестьянства по поводу ее собственной борьбы с правительством. Как ни сильно сказывается в этих толках «ненависть к правящим классам», но ввиду того, что самое революционное движение приписывается крестьянами крепостническим проискам дворян и чиновников, «временное революционное правительство» будет находиться в большой опасности, когда народ начнет «отвоевывать экономическое равенство у своих вековых угнетателей и эксплуататоров». Тогда нынешнее соотношение интересующих нас факторов обнаружит, пожалуй, свойства, весьма невыгодные для временно восторжествовавших заговорщиков. Да и что значит «отвоевать экономическое равенство»?
Достаточно ли для этого экспроприировать крупных землевладельцев, капиталистов и предпринимателей? Не нужно ли для этого организовать известным образом и самое производство? А если да, то благоприятны ли ей современные экономические отношения России, иначе говоря, много ли шансов на ее успех обещает нам «экономический фактор»? Мы думаем, что нет, и думаем 160


так по следующей причине. Всякая организация предполагает известные, определяемые ее целью и характером свойства организуемого. Социалистическая организация производства предполагает такой характер экономических отношений, который делал бы эту организацию логическим выводом из всего предыдущего развития страны и, следовательно, отличался бы весьма значительной определенностью. Другими словами, социалистическая, как и всякая другая, организация требует соответствующей ей основы. Этой-то основы и нет в современной России. Старые устои народной жизни слишком узки, разнородны и односторонни и, кроме того, слишком уже расшатаны, а новые только еще вырабатываются. Объективные общественные условия производства не созрели еще для социалистической организации, а потому и в самих производителях нет еще ни стремления, ни способности к такой организации: наше крестьянство не может еще ни понять, ни решить этой задачи. Поэтому «временному правительству» придется не «санкционировать», а совершать «экономический переворот», если только его не снесет волной народного движения, если только оно встретит достаточно повиновения со стороны производителей.
Но декретами не создашь условий, чуждых самому характеру современных экономических отношений. «Временному правительству» придется мириться с тем, что есть, брать то, что дает ему современная русская действительность в качестве основы его реформаторской деятельности. И на этой-то узкой и шаткой основе здание социалистической организации будет строиться руками правительства, в которое войдут: во-первых, городские рабочие, пока еще мало подготовленные к такой трудной деятельности; во-вторых, представители нашей революционной молодежи, всегда остававшейся чуждой практической жизни, и, в-третьих, «офицерство», в экономических познаниях которого весьма позволительно усомниться. Мы не хотим делать вполне вероятного предположения относительно того, что рядом со всеми этими элементами во временное правительство проникнут и либералы, которые будут не сочувствовать, а мешать социально-революционной «постановке партионных задач». Мы предлагаем читателю взвесить лишь выше перечисленные обстоятельства и затем спросить себя: много ли вероятности успеха имеет «экономический переворот», начавшийся при этих обстоятельствах? Точно ли выгодно для дела социалистической революции существующее ныне «соотношение политических и экономических факторов на русской почве»? И не принадлежит ли уверенность в выгодности этого соотношения к числу фикций, заимствованных из старого, анархически-бунтарского миросозерцания и доведенных в программе новой, политической партии до совершенно уже невозможной крайности? А ведь этой фикцией определяются ближайшие «непосредственные задачи» партии, на ней основывается стремление к немедленному «захвату власти», стремление, пугающее наше общество и придающее односторонний характер всей деятельности наших революционеров!
161


Нам возразят, быть может, что «Народная Воля» и не думает приступать к социалистической организации общества тотчас же после захвата ею власти, что проектируемый ею «экономический переворот» имеет целью лишь воспитание народа для будущей социалистической революции. Посмотрим, возможно ли такое предположение, и если — да, то какие следуют из него выводы?
Передовая статья № 8—9 «Народной Воли» говорит об экономическом равенстве, которое будет «отвоевано» самим народом, а в случае недостатка в нем инициативы создано временным правительством. Мы говорили уже, что это так называемое экономическое равенство возможно лишь при социалистической организации производства. Но допустим, что «Народная Воля» считает его возможным и при других условиях, что экономическое равенство будет, по ее мнению, достаточно обеспечено переходом земли и орудий производства в собственность трудящихся. Такое мнение было бы нечем другим, как возвратом к старым народническим идеалам «Земли и Воли»85, и, с экономической точки зрения, обнаруживало бы те же самые слабые стороны, которые свойственны были этим идеалам. Взаимные отношения отдельных общин друг к другу, превращение продуктов труда общинников в товары и связанное с ним капиталистическое накопление грозили бы сделать это «равенство» весьма неустойчивым! При самостоятельности мира, «как экономической и административной единицы», при «широком областном самоуправлении, обеспеченном выборностью всех должностей», и «принадлежности земли народу», которых требует программа Исполнительного Комитета, центральное правительство не могло бы принять никаких мер для упрочения этого равенства, если даже и предположить, что оно придумало бы такие меры, которые упразднили бы не только писаные законы Российской империи, но и законы самого товарного производства. Да оно и не захотело бы принимать таких мер, так как оно состояло бы из представителей того «освобожденного экономически и политически народа», идеалы которого в лучшем случае выражались бы словами «Земля и Воля» и не оставляли бы места для какой-либо организации национального производства (мы не говорим уже об интернациональному
Предположим, что ввиду этой опасности «временное правительство» «Народной Воли» не передаст захваченной им власти народным представителям и превратится в постоянное. Тогда ему будет предстоять такая альтернатива: или оно должно будет оставаться равнодушным зрителем медленного разложения созданного им «экономического равенства», или оно вынуждено будет организовать национальное производство. Решить эту трудную задачу оно должно будет или в духе современного социализма, чему помешают как его собственная непрактичность, так и современная степень развития национального труда и привычки самих трудящихся, или же оно должно будет искать спасения в идеалах «патриархального и авторитарного коммунизма», внося в эти идеалы лишь то видоизменение, что вместо перувианских «сынов солнца» и их чиновников 162


национальным производством будет заведовать социалистическая каста. Но русский народ и теперь уже слишком развит, чтобы можно было льстить себя надеждою на счастливый исход таких опытов над ним. Несомненно, кроме того, что при такой опеке народ не только не воспитался бы для социализма, но или окончательно утратил бы всякую способность к дальнейшему прогрессу, или сохранил бы эту способность лишь благодаря возникновению того самого экономического неравенства, устранение которого было бы непосредственной целью революционного правительства. Мы не говорим уже о влиянии международных отношений и о невозможности перувианского коммунизма даже на востоке Европы XIX или XX столетия.
Впрочем, зачем так много говорить о результатах захвата власти нашими революционерами. Вероятен ли, возможен ли самый захват? По нашему мнению, очень, очень мало вероятен; так мало вероятен, что его можно считать совсем невозможным. Наш «мыслящий пролетариат» сделал уже очень много для освобождения своей родины. Он расшатал абсолютизм, пробудил политический интерес в обществе, занес семя социалистической пропаганды в среду нашего рабочего класса. Он составляет переход от высших классов общества к низшему, обладает образованием первых и демократическими инстинктами второго. Это положение облегчало ему разностороннюю работу агитации и пропаганды. Но то же самое положение дает ему очень мало надежды на успех заговора с целью захвата власти. Для такого заговора недостаточно талантов, энергии и образования: нужны связи, богатство и влиятельное общественное положение заговорщиков. Именно этого-то и недостает нашей революционной интеллигенции. Пополнить этот недостаток она может, лишь вступая в союз с другими недовольными элементами русского общества. Допустим, что ее планы и встретят сочувствие со стороны этих элементов, допустим, что к заговору примкнут богатые землевладельцы, капиталисты, чиновники, штаб- и обер-офицеры. Успех заговора станет тогда вероятнее, хотя вероятность эта будет еще очень невелика: припомним только исход большей части известных в истории заговоров. Но главная опасность будет грозить социалистическому заговору не со стороны существующего правительства, а со стороны его собственных участников. Вошедшие в него влиятельные и высокопоставленные лица могут быть искренними социалистами лишь в виде «счастливой случайности». Относительно же большей части этих лиц не может быть никаких гарантий в том, что они не пожелают воспользоваться захваченною ими властью для целей, не имеющих ничего общегос интересами рабочего класса. А раз заговорщики отклонятся от социалистической цели заговора, его можно считать не только бесполезным, но даже вредным для социального развития страны; ведь нельзя же из ненависти к абсолютизму сочувствовать успехам «новейших Сэя- нов»8в— как выражается Степняк в своей известной книге,— которые захотели бы воспользоваться заговором в своих собственных
163


интересах. Таким образом, результаты заговора социалистической интеллигенции с целью захвата власти в ближайшем будущем станут тем более сомнительными, чем более сочувствия встретит он во влиятельных сферах, т. е. чем вероятнее будет его внешний успех; и наоборот, результаты такого заговора, поскольку речь идет о намерениях его участников, будут тем несомненнее,чем более его сфера ограничится нашей социалистической «интеллигенцией», т. е. чем невероятнее будет его счастливый исход. Все заставляет думать, что в настоящее время русскому социалистическому заговору грозила бы неудача скорее второго, чем первого рода.
Ввиду всего сказанного мы думаем, что единственною нефантастическою целью русских социалистов может быть теперь только завоевание свободных политических учреждений, с одной стороны, и выработка элементов для образования будущей рабочей социалистической партии России — с другой. Они должны выставить требование демократической конституции, которая вместе с «правами человека» обеспечила бы рабочим «права гражданина» и дала бы им путем всеобщего избирательного права возможность активного участия в политической жизни страны. Не пугая никого далеким пока «красным призраком», такая политическая программа вызывала бы к нашей революционной партии сочувствие всех, не принадлежащих к систематическим противникам демократии; вместе с социалистами под ней могли бы подписаться очень многие представители нашего либерализма *. И между тем как захват власти той или другой тайной революционной организацией всегда останется лишь делом этой организации и лиц, посвященных в ее планы, агитация в пользу названной программы была бы делом всего русского общества, в котором она усиливала бы сознательное стремление к политическому освобождению. Тогда интересы либералов действительно «заставили» бы их «вместе с социалистами действовать против правительства», потому что либералы перестали бы встречать в революционных изданиях уверения в том, что ниспровержение абсолютизма будет сигналом социальной революции в России. Вместе с тем другая, менее пугливая и более трезвая, часть либерального общества перестала бы видеть в революционерах непрактичных юношей, задающихся несбыточными и фантастическими планами. Этот невыгодный для революционеров взгляд уступил бы место уважению общества не только к их героизму, но и к их политической зрелости. Постепенно это сочувствие перешло бы в активную поддержку или, что вероятнее, в самостоятельное * (Примечание к изданию 1905 г.] Сочувствие «общества» для нас очень важно, и мы можем — точнее: у нас было много шансов — приобрести его, ни на йоту не изменяя своей программе. Но, разумеется, для перехода этой возможности в действительность необходим такт, которым мы не всегда обладаем. Вот, например, мы иногда пускаемся ругать «капитал» как раз по тому поводу,— хотя, конечно, и не за то,— что он «бунтует». Маркс никогда не сделал бы такой грубой тактической ошибки. Он нашел бы, что она достойна Карла Грюна и других «истинных социалистов».
164


общественное движение, и тогда пробил бы, наконец, час падения абсолютизма. Социалистическая партия играла бы в этом освободительном движении весьма почетную и выгодную роль. Ее славное прошлое, ее самоотвержение и энергия придали бы вес ее требованиям, и она имела бы, по крайней мере, шансы завоевать таким образом народу возможность политического развития и воспитания, а себе— право открытого обращения к нему со своею проповедью и открытой организации его в особую партию.
Но этого мало. Вернее, это недостижимо без одновременной деятельности другого рода и в другой сфере. Без силы нет и права. Всякая конституция — по прекрасному выражению Лассаля — соответствует или стремится прийти в соответствие с «реальными, факти* ческими отношениями силы, существующими в стране». Поэтому наша социалистическая интеллигенция должна позаботиться о том, чтобы еще в доконституционный период изменить эти фактические отношения русских общественных сил в пользу рабочего класса. В противном случае падение абсолютизма далеко не оправдает надежд, возлагаемых на него русскими социалистами или даже демократами. Требования народа и в конституционной России могут бьпь оставлены совсем без внимания или удовлетворены лишь настолько, насколько это необходимо для усиления его податной способности, ныне почти совершенно истощенной хищническим характером государственного хозяйства. Сама социалистическая партия, завоевавши либеральной буржуазии свободу слова и действия, может очутиться в «исключительном» положении, подобном положению современной немецкой социал-демократии. В политике на благодарность вчерашних союзников и нынешних врагов может рассчитывать лишь тот, кому невозможно рассчитывать на что-либо более серьезное.
К счастью, русские социалисты могут строить свои надежды на более прочном основании. Они могут и должны надеяться прежде всего на рабочий класс. Сила рабочего, как и всякого другого, класса зависит, между прочим, от ясности его политического сознания, от его сплоченности и организованности. Именно эти элементы его силы и подлежат воздействию нашей социалистической интеллигенции. Она должна стать руководительницей рабочего класса в предстоящем освободительном движении, выяснить ему его политические и экономические интересы, равно как и взаимную связь этих интересов, должна подготовить его к самостоятельной роли в общественной жизни России. Она должна всеми силами стремиться к тому, чтобы в первый же период конституционной жизни России наш рабочий класс мог выступить в качестве особой партии с определенной социально-политической программой. Подробная выработка этой программы, конечно, должна быть предоставлена самим рабочим, но интеллигенция должна выяснить им главнейшие ее пункты, как, например, радикальный пересмотр современных аграрных отношений, податной системы и фабричного законодательства, государственная помощь производительным ассоциациям и т. п. Все это 165


может быть достигнуто лишь путем усиленной работы в среде, по крайней мере, наиболее передовых слоев нашего рабочего класса, путем устной и печатной пропаганды и организации рабочих социалистических кружков. Эти задачи всегда занимали, правда, более или менее видное место в программах наших социалистов, а «Календарь Народной Воли» может убедить нас в том, что они небыли забыты даже в пылу самой ожесточенной борьбы с правительством (смотри «Подготовительную работу партии», рубрику — В, Городские рабочие). Но мы предлагаем всякому, знакомому с нашим революционным движением, припомнить и сравнить, сколько сил и средств поглотила разрушительная работа и сколько пошло их на подготовление элементов для будущей рабочей социалистической партии. Не виня никого, мы думаем, однако, что распределение революционных сил было слишком односторонне. А между тем мы напрасно стали бы объяснять это свойством самих революционных сил или той рабочей среды, на которую им нужно было воздействовать, согласно их собственной программе. Появление и успех таких изданий, как «Зерно»87 и «Рабочая Газета» 88, показывают, что наши революционеры не утратили склонности к пропаганде, а наши рабочие не остались к ней равнодушны. Названные издания не избежали, конечно, ошибок, иногда весьма существенных, но не ошибается только тот, кто ничего не делает. Главная беда в том, что в издании этих листков не видно той энергии, с какой ведется литературная пропаганда в «интеллигентных» слоях общества, что арестованная типография не заменяется новой, что за невозможностью вести дело издания в России оно не переносится за границу и т. д. Из всех заграничных журналов, а их было у нас немало, только «Работник» и имел в виду читателей из народа, и в этом величайшая заслуга его издателей. Но «Работник» давно уже прекратился, а мы ничего не слыхали о новых попытках в этом роде, хотя бы и с другою программою, более подходящей к изменившимся взглядам русских социалистов. А что издано у нас для рабочих в России, кроме «Зерна» и «Рабочей Газеты»? Ровно ничего. Ни одной книжки, ни одной брошюры *. И это в то время, когда революционное движение обратило на себя всеобщее внимание и народ, с жадностью ловя все слухи и толки, в недоумении спрашивал себя: чего хотят эти люди? Можно ли после этого удивляться тем нелепым ответам на этот вопрос, которыми он довольствуется иногда, за неимением лучших. Повторяем, мы не виним никого. * [Примечание к изданию 1905 г.] Отсюда видно, что идея популярного органа совсем не новость в нашей литературе. Но это обстоятельство, разумеется, не помешало ей казаться опасным новшеством многим товарищам не далее, как накануне нашего второго съезда, когда я являлся между «искровцами» едва ли не единственным ее сторонником. Теперь эта идея получила уже практическое — более или менее удачное — осуществление. Лучше поздно, чем никогда. Но если бы вы слышали, читатель, какие изумительные выводы приводились против этой идеи в только что указанное, еще недалекое от нас время, вы воскликнули бы, как Фауст: Wic weh, wie weh, wie weh! [Как больно, как больно, как больно!]
166


но всем советуем обратить внимание на эту сторону дела, чтобы вовремя наверстать упущенное *.
Таким образом, борьба за политическую свободу, с одной стороны, и подготовка рабочего класса к его будущей самостоятельной и наступательной роли, с другой,— такова, по нашему мнению, «постановка партионных задач», единственно возможная в настоящее время. Связывать в одно два таких существенно различных дела, как низвержение абсолютизма и социалистическая революция, вести революционную борьбу с расчетом на то, что эти моменты общественного развития совпадут в истории нашего отечества,— значит отдалять наступление и того и другого. Но от нас зависит сблизить эти два момента. Мы должны последовать прекрасному примеру немецких коммунистов, которые шли, по словам Манифеста, «рядом с буржуазией, поскольку она являлась революционной в борьбе своей против абсолютной монархии», и в то же время «ни на минуту не переставали вырабатывать в умах рабочих возможно более ясное сознание враждебной противоположности интересов буржуазии и пролетариата». Поступая таким образом, коммунисты хотели, чтобы «немецкая буржуазная революция послужила лишь непосредственным прологом революции рабочей».
Современное положение буржуазных обществ и влияние международных отношений на социальное развитие каждой цивилизованной страны дают нам право надеяться, что социальное освобождение русского рабочего класса последует очень скоро за падением абсолютизма. Если немецкая буржуазия «пришла слишком поздно», то русская запоздала еще более, и господство ее не может быть продолжительным. Нужно только, чтобы русские революционеры, в свою очередь, не «слишком поздно» начали дело подготовки рабочего класса, дело, теперь уже ставшее вполне своевременным и насущным.
Во избежание недоразумений оговоримся. Мы не держимся того взгляда — скорее, как мы видели, навязанного школе Маркса, чем существовавшего в действительности,— взгляда, по которому социалистическоэ движение не может будто бы встретить поддержки в нашей крестьянской среде до тех пор, пока крестьянин не превратится в безземельного пролетария, а сельская община не разложится под влиянием капитализма. Мы думаем, что — в общем — русское крестьянство отнеслось бы с большой симпатией ко всякой мере, имеющей в виду так называемую «национализацию земли». При возможности сколько-нибудь свободной агитации в его среде ** оно отнеслось бы с сочувствием и к социалистам, которые не замедлили бы, разумеется, внести требование такого рода мер в свою программу. Но мы не преувеличиваем сил наших социалистов ине игнорируем тех препятствий, того сопротивления среды, с которыми им неизбежно придется считаться в своей деятельности.
* «В истекшем году,— читаем мы в Прибавлении к «Листку Н. В.»89№ 1 (1883 г., стр. 61),— был целый ряд стачек, которые благодаря отсутствию организации рабочих кончались большею частью неудачей»!
** [Примечание к изданию 1905 г.] Т.е. при конституции.
167


Поэтому, и только поэтому, мы думаем, что им следует на первое время сосредоточить главное свое внимание на промышленных центрах. Современное сельское население, живущее при отсталых социальных условиях, не только менее промышленных рабочих способно к сознательной политической инициативе, но и менее их восприимчиво к движению, начатому нашей революционной интеллигенцией. Ему труднее усвоить социалистические учения, потому что условия его жизни слишком непохожи на условия, породившие эти учения. К тому же крестьянство переживает теперь тяжелый, критический период. Прежние «стародедовские устои» его хозяйства рушатся, «сама несчастная оэщина дискредитируется в его глазах», по признанию даже таких «стародедовски» народнических органов, как «Неделя»90 (см. 39 №, статью г. N. Z. «В родных местах»); новые же формы труда и жизни еще только складываются, и этот созидательный процесс обнаруживает наибольшую интенсивность именно в промышленных центрах. Как вода, размывая и разрушая одну часть почвы, образует в других местах новые осадки и отложения, так процесс русского социального развития образует новые общественные формации, разрушая вековые формы отношения крестьян к земле и друг к другу. Эти новые общественные формации носят в себе зародыши нового общественного движения, которое одно только и может положить конец эксплуатации трудящегося населения России. Промышленные рабочие, обладающие большим развитием, более высокими потребностями и более широким кругозором, чем крестьянство, примкнут к нашей революционной интеллигенции в ее борьбе с абсолютизмом и затем, добившись политической свободы, организуются в рабочую социалистическую партию, которая и должна будет начать систематическую пропаганду социализма в среде крестьянства. Говорим о систематической пропаганде потому, что отдельные случаи пропаганды и агитации в крестьянстве, конечно, не должны быть упускаемы и в настоящее время. Едва ли нужно прибавлять, что наши социалисты должны были бы изменить распределение своих сил в народе, если бы в среде крестьянства обнаружилось сильное самостоятельное движение.
Такова «программа», которая самою жизнью подсказывается русской революционной социалистической партии. Сумеет ли она выполнить эту программу? Захочет ли она покинуть фантастические планы и замыслы, которые, надо сознаться, очень много говорят чувству и воображению? Пока еще трудно отвечать на это с уверенностью. «Объявление об издании «Вестника Народной Воли»» говорит о политических задачах революционной партии лишь в самых общих выражениях. Редакция «Вестника» называет эти цели «совершенно определенными» и не считает, по-видимому, нужным снова определять их в своем объявлении. Можно опасаться поэтому, что она не сочтет также нужным спросить себя, соответствуют л и «совершенно определенные условия» современной русской действительности «совершенно определенным целям» партии Народной
168


Воли? В таком случае новый орган оставит неудовлетворенной самую насущную потребность нашей революционной литературы — потребность в критическом пересмотре устаревших программ и традиционных способов действия. Но мы надеемся, что будущее рассеет наши опасения. Нам хочется думать, что новый орган трезво взглянет на те задачи нашей революционной партии, от решения которых зависит ее будущее. Общественная жизнь отнесется к ее современным иллюзиям с тою же беспощадностью, с какой отнеслась она к иллюзиям наших «бунтарей» и пропагандистов. Лучше теперь же последовать ее указаниям, чем оплачивать впоследствии ее суровые уроки новыми расколами и новыми разочарованиями.
Печатается по тексту ^Избранных философских произведений»,
т. 1, М., 1956, стр. 92—112
Г. В. Плеханов НАШИ РАЗНОГЛАСИЯ
ГЛ. III. КАПИТАЛИЗМ И ОБЩИННОЕ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЕ
2. ОБЩИНА
Если послушать наших народников, то действительно можно подумать, что русская община представляет собою совершенно исключительную по своей прочности организацию. «Ни междоусобия удельного времени, ни иго монгольское, ни кровавая эпоха Ивана Грозного, ни смутные годы междуцарствия, ни реформы Петра и Екатерины, вносившие в русскую жизнь начала западноевропейской культуры,— ничто не поколебало, не изменило этого заветного учреждения крестьянской жизни,— говорит один из самых легковоспламеняющихся народников, г. К—н 91, в книге о «формах землевладения у русского народа»,— его не могло стереть крепостное право; на его уничтожение не повлияли ни добровольные выходы крестьян на новые земли, ни принудительные выселения» и т. д. и т. д.—словом,
Века проходили, все к счастью стремилось, Все в мире по нескольку раз изменилось,
а русская община оставалась неизменной и неизменимой. К сожалению, славословие это, при всем его бесспорном красноречии, ровно ничего не доказывает. Сельские общины обнаруживают несомненную живучесть до тех пор, пока они не выходят из условий натурального хозяйства. «Простой производительный механизм этих общин, довольствующихся своими собственными продуктами и постоянно воспроизводящихся в одной и той же форме, а в случае разрушения вновь возникающих на том же самом месте, под тем же самым именем,— этот механизм открывает нам тайну неизменного 169


состояния азиатских обществ, находящихся в таком резком противоречии с беспрерывною сменою государств и династий. Структура основного экономического элемента этих обществ остается нетронутою бурями политического горизонта»*
Но тот же самый основной элемент варварских обществ, стойко выдерживающий бури политических революций, оказывается бессильным и беззащитным перед логикой экономической эволюции. Развитие денежного хозяйства и товарного производства мало-помалу подкапывает общинное землевладение **. К этому присоединяется разрушающее влияние государства, которое самою силою обстоятельств вынуждается к поддержанию принципа индивидуализма. На этот путь выводят его как собственные все более и более растущие нужды, так и давление высших сословий, интересы которых враждебны общинному принципу. Развитие денежного хозяйства, в свою очередь являющееся следствием развития производительных сил, т. е. роста общественного богатства, вызывает к жизни новые общественные функции, поддержание которых немыслимо было бы с помощью прежней системы взимания налогов натурою. Нужда в деньгах заставляет правительство поддерживать все те мероприятия и все те принципы общественного хозяйства, которые * «Das Kapital», 2. Aufl., S. 371. [«Капитал», изд. 2, стр. 371].
** Влияние денежного хозяйства на разложение первобытного коммунизма прекрасно обрисовано г. Г. Ивановым (Успенским) в применении к семейной общине.
«В настоящее время,— говорит г. Иванов («Из деревенского дневника», «Отеч. Записки», сентябрь 1880, стр. 38—39),— в жизни крестьянских семейств есть такое безмерное скопище неразрешимых и трудных задач, что если еще и держатся крепко большие крестьянские семейства (я говорю о подгородных), то только, так сказать, соблюдением внешнего ритуала, а внутренней правды уже мало. Довольно часто мне приходится сталкиваться с одним из таких больших крестьянских семейств. Во главе семьи стоит старуха лет 70, женщина крепкая, по-своему умная и опытная. Но весь ее опыт почерпнут в крепостном праве и касается хозяйства исключительно земледельческого, где участвует своими трудами весь дом, причем весь доход идет в руки старухи, а она уже распределяет его по своему усмотрению и общему согласию. Но вот прошла шоссейная дорога, и вдруг кадушка капусты, распродаваемая извозчикам, стала приносить столько доходу, что сделалась выгоднее целого года работы на пашне, положим, одного человека. Вот уже явное нарушение в одинаковости труда и заработка. Прошла машина, телята стали дорожать, потребовались в столицу. Один из сыновей пошел в извозчики и в пол года заработал больше всей семьи, работавшей в деревне год. Другой брат пожил дворником в Петербурге, получая в месяц по 15 руб., чего бывало не получал и в год. А младший брат с сестрами целую весну, целое лето драли корье и не выработали третьей части того, что выработал извозчик в два месяца... И вот, благодаря этому, хотя по виду в семье все ладно, все несут в нее «поровну» плод своих трудов, но на деле не то: дворник «скрыл» от маменьки четыре красные бумажки, а извозчик скрыл еще того больше. Да и как тут поступить иначе? Эта вот девушка ободрала себе до крови руки и целое лето билась с корьем, чтобы выработать пять целковых, а извозчик выработал 25 в одну ночь за то только, что попутался с господами по Питеру часов с 12 вечера до белого света. Кроме того, авторитет старухи еще значил бы и значил бы очень много, если бы заработок семьи был исключительно результатом земледельческого труда. В этом деле она, точно, авторитет; но спрашивается: что же такое может она смыслить в дворницком, извозчицком и в других новых заработках? Что она тут понимает и что может присоветовать? Авторитет ее поэтому чисто фиктивный и 170


увеличивают прилив денег в страну и ускоряют пульс общественноэкономической жизни. Но эти отвлеченные принципы общественного хозяйства существуют не сами по себе, а представляют лишь общее выражение действительных интересов известного — именно торгово-промышленного— класса. Выделившийся частью из прежних общинников, частью из лиц других сословий, класс этот существенно заинтересован в том, чтобы мобилизовать как недвижимую собственность, так самих собственников, поскольку эти последние являются- работниками. Принцип общинного землевладения препятствует достижению каждой из этих целей. Вот почему оно и становится предметом сначала антипатии, а затем и более или менее решительных нападений со стороны нарождающейся буржуазии. Но и эти удары не сразу разрушают общину. Ее гибель подготовляется постепенно. Долгое время внешние отношения общинников остаются, по-видимому, совершенно неизменными, между тем как внутренний характер общины переживает тяжелые метаморфозы, которые и приводят ее, наконец, к полному разложению. Этот процесс совершается порой в течение очень продолжительного времени, но, раз дойдя до известной степени интенсивности, он уже не может быть остановлен никакими «захватами власти» со стороны того или другого тайного общества. Единственный серьезный отпор торжествующему индивидуализму может быть дан лишь теми общественными силами, которые вызываются к существованию самим процессом разложения общины. Ее члены, когда-то равные по своему имущественному положению, по своим правам и обязанностям, подразделяются благодаря указанному процессу на два слоя. Один тяготеет к городской буржуазии, стремясь слиться с ней в один класс эксплуататоров. В руках этого привилегированного слоя скопляется мало-помалу вся мирская земля. Другой слой частью выкидывается из общины и, оторванный от земли, несет свои рабочие руки на рынок, а частью образует новую категорию общинников-париев, эксплуатация которых облегчается, между прочим, удобствами, представляемыми общинной организацией. Только там, где исторические обстоятельства вырабатывают новый экономический базис для переустройства общества в интересах этого низшего класса; только тогда, когда класс этот начинает сознательно относиться к коренным причинам своего рабства и к существенным условиям своего освобождения,— только там и только тогда можно, не впадая в маниловщину, «ждать» новой социальной если значит что-нибудь, то для остающихся дома баб, да и бабы очень хорошо знают, что мужья их относятся к старухе с почтением и покорностью только по виду, так как вполне подробно знают достатки своих мужей, знают, много ли кем от нее скрыто, и сами скрывают эти тайны наикрепчайшим образом. Авторитет главы фиктивный, и фиктивны все семейно-общинные отношения; у всякого скрыто нечто от старухи, представительницы этих отношений, скрыто для себя. Умри старуха, и большая семья эта не продержится даже в том виде, как теперь, и двух дней. Все захотят более искренних отношений, и это желание непременно приведет к другому —жить каждому по своему достатку: сколько кто добыл, тем и пользуйся».
171


революции. Этот новый процесс также совершается лишь мало- помалу, но, раз начавшись, он точно так же доходит до своего логического конца с неуклонностью астрономических явлений. Социальная революция опирается в этом случае не на «возможный» успех заговорщиков, а на верный и неотразимый ход общественной эволюции.
Mutato nomine de te fabula narratur*,— можем сказать мы, обращаясь к русской общине. Именно недавним развитием в России денежного хозяйства и объясняется та прочность, которая обнаруживалась до последнего времени нашей общиной и которая до сих пор продолжает умилять людей, слабоватых в деле мышления. До уничтожения крепостного права почти все общественное, а в значительной степени и государственное хозяйство России было хозяйством натуральным, в высшей степени благоприятным сохранению поземельной общины. Вот почему этой последней и не могли разрушить политические события времен удельно-вечевого уклада и московской централизации, петровских реформ и «барабанного просвещения» петербургских самодержцев. Как ни тяжело отзывались на народном благосостоянии многие из этих событий, но несомненно, что сами они в последнем счете являлись не предвестниками коренных переворотов в общественном хозяйстве, а лишь следствием тех взаимных отношений, в которых стояли между собою отдельные общины. В основе московского деспотизма лежали именно те «вековые устои народной жизни», которыми восхищаются наши народники. Это одинаково ясно понимали и реакционный бар. Гакст- гаузен и революционный агитатор Бакунин. Будь Россия изолирована от экономических и политических влияний западноевропейской жизни, трудно было бы и предвидеть, когда история подкопает, наконец, экономический фундамент ее политического устройства. Но влияние международных отношений ускорило естественный, хотя и медленный, процесс развития денежного хозяйства товарного производства. Реформа 19 февраля была необходимой уступкой новому экономическому течению и, в свою очередь, придала ему новую силу. Община не сумела, да и не могла приспособиться к новым условиям. Ее организм надломился, и только ослепленные люди не замечают теперь признаков его разложения. Вот факты.
ГЛ. IV. КАПИТАЛИЗМ И НАШИ ЗАДАЧИ
4. КОЛЕБАНИЯ Л. ТИХОМИРОВА МЕЖДУ БЛАНКИЗМОМ И БАКУНИЗМОМ
В своих проектах социалистической организации России г. Тихомиров является бакунистом чистейшей воды. Правда, он не уничтожает государства, но его государство помогает процессу названной организации «с чисто внешней стороны», оно не создает элементов такого процесса, оно «только поддерживает их». Ближай* В басне говорится о тебе — стоит только изменить имя. — Ред.
172


ший литературный предок г. Тихомирова, П. Н. Ткачев, полагал, что, захвативши власть, меньшинство должно «навязать» социа- •шзм большинству. Правительство г. Тихомирова «без всякой насильственности» облегчает народу организацию общественного производства, при чем «приходит на помощь только такому движению, которое не может не возникать в стране самостоятельно». В своих рассуждениях о настоящем г. Тихомиров был верным учеником Ткачева. Его «ожидания» от будущего представляют собою случай идейного атавизма, возврата к теориям более отдаленного духовного предка.
Анархист Артур Арну писал, как мы знаем: уничтожьте государство, и экономические силы придут в равновесие вследствие простого закона статики. Г. Тихомиров говорит: уничтожьте современное государство, экспроприируйте крупных собственников, и экономические силы России начнут «самостоятельно» приходить в равновесие. Первый апеллирует к «закону статики», второй — к «народным понятиям и привычкам», т. е. к тому же «народному идеалу», о котором мы знаем из сочинений М. А. Бакунина. Артур Арну метит в «государство» и не замечает, что его «критика» касается лишь государства современного, буржуазно-централистического. Г-н Тихомиров хочет создать государство «народное» — и придумывает новый вид мелкобуржуазного государства, такого государства, которое, не отказываясь окончательно от принципа laissez faire, laissez passer*, т. e., ничего «не создавая», умеет, однако, «поддерживать» самостоятельное «движение истории» нашего отечества к социалистическому строю.
Бакунизм — не система, это ряд противоречий, которые распределяются между гг. бакунистами и анархистами сообразно общей совокупности «понятий и привычек» каждого из них.
Наш автор выбрал ту своеобразную разновидность бакунизма, которая выродилась в «программу» П. Н. Ткачева.
Но он не остался до конца верным этой программе. Ему слишком памятны были наставления «первоучителя», он не забыл, что хотя «народ наш явным образом нуждается в помощи», но в то же время «нужно быть олухом царя небесного», чтобы «пытаться учить народ чему бы то ни было или стараться дать его жизни новое направление». И вот он решился придумать такое революционное правительство, которое помогло бы народу «с чисто внешней стороны», которое, не стремясь «ни приневоливать народную массу, ни учить ее», направило бы тем не менее ее дело к благополучному окончанию.
Мы спрашивали г. Тихомирова — чем отличается социально- политическая философия его статьи от философии «Открытого письма к Фр. Энгельсу»? Теперь нам самим нетрудно будет ответить на этот вопрос. Она отличается бледностью и робостью мысли, стремлением согласить несогласимое. Что же сказать о бледной копии, * предоставьте событиям идти своим чередом.—Ред.
173


если самый оригинал мог, по словам Энгельса, увлекать только «зеленых гимназистов»?
М. А. Бакунин проповедовал непримиримую ненависть ко всякому государству и советовал нашим революционерам не захватывать власти, ибо всякая власть — от дьявола. П. Н. Ткачев находил, что им нужно захватить власть и надолго удержать ее в своих руках. Г-н Тихомиров выбрал золотую середину. Он думает, что захват власти «легко может оказаться полезным и необходимым», но он полагает в то же время, что революционерам следует не удерживать власть на неопределенное время, а только подержать ее, пока не начнется народная революция.
Из этого неудобного положения между двумя стульями может быть только два выхода. Наш автор может сесть или на бакунинский, или на ткачевский стул; он может сделаться анархистом, может стать решительным последователем (а не тайным только учеником) П. Н. Ткачева. Но едва ли удастся ему вдохнуть в «на- родовольскую программу» действительно новое содержание, едва ли удастся ему доказать, что та или другая новая идея нашла «признание только с появлением народовольства». Никогда еще бессодержательный эклектизм не рождал новых могучих теорий, никогда еще робкое нерешительное колебание между двумя старыми «программами» не открывало новой эпохи в истории революционных идей той или другой страны!
Итак, г. Тихомиров будет последователем Ткачева в «первый день революции» и превратится в бакуниста немедленно по истечении ее медового месяца.
Но что же такое бакунизм в его применении к «lendemain de la revolution»?* Повторяем, бакунизм — не система. Это смешение социалистических теорий «латинских стран» с русскими крестьянскими «идеалами», народного банка Прудона — с сельской общиной, Фурье — со Стенькой Разиным.
Такая именно смесь характеризует собою тот «род процесса обобществления труда», который рекомендует нашему отечеству г. Тихомиров и которого не только «нигде и никогда не бывало», но «нигде и никогда» не может быть.
Об этом «процессе» можно без преувеличения сказать словами Фамусова:
Тут все есть, если нет обмана!
Тут есть и община, есть и «переход общины в ассоциацию», есть и «организация обмена между общинами и союзами общин», есть даже, кроме всего этого, «самый союз нескольких общин в целях того или другого производствам словом, сюда целиком вошла пресловутая бакунинско-анархическая «организация производителей снизу вверх». Если читатель имеет понятие об этой «организации», то он не нуждается в дальнейших доказательствах тихомировского бакунизма. Если же ему не случилось ознакомиться с анархиче* «другому дню революции*.—Ред.
174


скими теориями (что, конечно, и не составляет особенной потери), то мы рекомендуем ему прочитать небольшую брошюру известного когда-то Гильома —«Idees sur Г organisation sociale»*. Ознакомившись с предлагаемым в этой брошюрке «процессом обобществления труда», он увидит, что революционные теории русских самобытников находятся в очень близком родстве с теориями европейских анархистов.
Русскому интеллигентному человеку трудно уйти от влияния «Запада». Объявляя «неприменимыми» к своей стране наиболее передовые теории Европы, русский общественный деятель не спасает этим своей самобытности, а только переносит свои симпатии с серьезного образца на карикатуру. Г-н В. В.92 оказывается родным братом императорско-королевских «штатс-социалистов», г. Тихомиров — поставленным на голову анархистом.
Но такое неудобное положение нашего автора мало благоприятствует последовательности его мысли. Вот почему он и не доходит до тех выводов, до которых доходил когда-то М. А. Бакунин. Даже самые смелые порывы «революционной фантазии» г. Тихомирова не простираются до уничтожения выгод предпринимателя. При организации «общественного» производства «предприниматель, как инициатор и способный распорядитель (от такой мотивировки не отказался бы и сам Бастиа), приобретает все-таки некоторые выгоды, меньшие, конечно, чем в настоящее время, но единственно ему доступные в то время»**. Эта часть проекта «социалистической организации России» как-то невольно напоминает, с одной стороны, ревнивое отношение мелкобуржуазного социалиста к большим «выгодам» крупного предпринимателя, а с другой — рекомендованное Фурье распределение дохода между трудом, капиталом и талантом. Недаром мы говорили, что некоторые разновидности «русского социализма» представляют собою не более, как смесь Фурье со Стенькой Разиным.
Однако во всем этом нет, по крайней мере, обмана, подумает читатель.
Обмана действительно нет, но есть самообман. Нет даже самомалейших дурных намерений, но есть огромная доля наивности. И заключается она не в чем ином, как в толках о «социалистической организации обмена». Для всякого понимающего дело эта последняя есть абсурд, «сапоги всмятку». Только мелкобуржуазные последователи мелкобуржуазного Прудона могли принимать эту нелепость за нечто возможное и желательное. Но зато о Прудоне и говорили, что он столько же понимает в диалектике, сколько дровосек в ботанике. Созданный пролетариатом общественный строй не может иметь ничего общего с обменом, он будет знать только распределение продуктов по потребностям трудящихся. Некоторые непоследовательные коммунисты находят более удобным распределение, * «Размышления о социальной организации».—Ред.
♦* «В. Н. В.» № 2, ст. «Чего нам ждать» и т. д., стр. 258.
175


соответствующее участию работника в производстве. Нетрудно было бы обнаружить слабые стороны такого требования *.Тем не менее даже предъявляющие его люди понимали и понимают невозможность «обмена» в социалистическом государстве.
Кто говорит — обмен, говорит —товар; кто оставляет товар — тот предполагает все свойственные товару противоречия. И опять-таки только анархисты могли думать, со слов Прудона, что существует философский камень, дающий возможность устранить из «социалистического обмена» все заключающиеся в обыкновенном обмене «буржуазные» противоречия.
Такого камня нет и быть не может, потому что обмен есть коренное неотъемлемое свойство буржуазного производства, а буржуазное производство есть необходимое следствие обмена. Карл Маркс еще в конце пятидесятых годов прекрасно выяснил эту сторону дела и тем оставил далеко назади современного движения науки мелкобуржуазные теории анархистов и бакунистов всех цветов и оттенков. Нужно не знать азбуки революционного социализма, чтобы основывать свои ожидания «от революции» на социалистической организации обмена.
В другом месте нам уже приходилось говорить об этом вопросе**, но он так интересен, что не мешает еще раз повторить сказанное. Для наибольшей удобопонятности мы оставим на этот раз отвлеченные формулы науки и ограничимся простыми, наглядными примерами.
Социалистический обмен есть обмен без денег, непосредственный обмен продуктов один на другой, сообразно количеству труда, затраченного на их производство. В таком виде вышла идея этого обмена из головы Прудона, который, впрочем, лишь повторял в этом случае гораздо ранее его сделанную ошибку.
Вообразим теперь, что «на другой день после революции» нашим бакунистам удалось убедить в выгодах социалистической организации обмена уже знакомую нам Торховскую общину Тульской губ. Общинники решились «положить начало» такой организации и опубликовали свое решение в каких-нибудь «Народных Ведомостях». На их призыв откликнулись архангельские рыболовы, новгородские гвоздари, кимрские сапожники, тульские самоварщики и московские портные, все—артельные, «мирские» люди. Они также прониклись новыми принципами обмена под влиянием «беспрепятственно нарождающихся» бакунистов. Сказано — сделано, «договор» заключен, и нужно только привести его в действие. По уборке хлебов наши крестьяне-прудонисты приступают к обмену. Они посылают несколько четвертей хлеба в Архангельск и получают оттуда рыбу; отправляют несколько возов картофеля в Кимры * [Примечание к изданию 1905 г.] Разумеется, это требование несостоятельно лишь как идеал, а как переходная мера оно может оказаться вполне уместным.
** [Примечание к изданию 1905 г.] Я имел здесь в виду свое изложение и критику экономического учения Родбертуса м.
176


и вывозят оттуда сапоги. Портным они предлагают пшено, гвоздарям — крупу и прочее. Каждый из этих продуктов посылается не на удачу, а в силу предварительного условия. Далеконько и хлопотно будет возить все эти предметы, их, наверное, можно было бы выгоднее сбыть на соседнем рынке, но наши «мужички» — люди идейные и готовы стоять за новый принцип обмена, хотя бы он и обошелся, что называется, «себе дороже». Итак, обмен совершен, и у наших общинников есть гвозди, рыба, сапоги, самовары и готовое платье. Но дело в том, что этими продуктами удовлетворяются далеко не все потребности крестьянина. Ему нужно еще множество других предметов потребления, нужны земледельческие орудия, удобрение, скот и проч. Производители всех этих вещей не хотят вступать в социалистический обмен, потому ли, что читали Маркса и смеются над экономическими «открытиями» Прудона, или потому, что не доросли еще и до прудоновской премудрости и остаются обыкновенными товаропроизводителями. Ведь и сам г. Тихомиров предполагает, что рекомендуемый им «социалистический» строй будет развиваться лишь «мало-помалу». Что же остается в таком случае делать нашим торховским прудонистам? Каким образом могут они удовлетворить те многочисленные потребности, которые не удовлетворяются с помощью «социалистического» обмена? У них один только выход: им остается покупать недостающие предметы. В таком же положении окажутся портные, которые не могут, конечно, жить одним пшеном, гвоздари, не могущие просуществовать одной крупою. Словом, рядом с «справедливым», социалистическим обменом будет существовать старый, так сказать, языческий обмен на деньги. К этим «проклятым деньгам» (maudit argent) придется прибегать даже в сделках между прозелитами прудонизма. Если кимрским сапожникам нужен картофель лишь в количестве, воплощающем в себе х дней труда, между тем как торховцам требуется столько пар сапог, сколько можно приготовить в течение вдвое большего числа дней, то разность должна быть покрыта деньгами, буде кимряки не пожелают ни овса, ни сена, ни соломы, ни каких-либо других земледельческих продуктов. А это легко может случиться, если оправдается предсказание г. Пругавина94, и кимрские сапожники опять обратятся к земледелию, с «улучшением его условий». Что же выйдет? Организуясь лишь «мало-помалу», производители-прудонисты будут иметь против себя огромную массу производителей старой экономической «веры», и ничтожный «прогресс», достигнутый с помощью «социалистической организации обмена», будет всегда с огромным избытком перевешиваться тем регрессом в «относительном равенстве», который составляет неизбежное следствие товарного производства и обыкновенного, «буржуазного» обмена. Порок будет пересиливать добродетель, буржуазные отношения станут брать верх над прудоновским социализмом. Окруженные мелкобуржуазным большинством, сами прудонисты станут «развращаться», тем более что их собственное богатство будет в значительной степени состоять из денег старой «эксплуататорской» 7 Начало рабочего движения
177


породы. Искусившись наживой, кимряки могут послать торховцам сапоги на картонной подошве, за что торховцы не преминут отплатить им полусгнившей «картошкой». «Враг силен» вообще, а в данном случае сила его будет опираться на непреодолимую логику товарного производства, господствующего даже в среде вступивших в «социалистический обмен» общин. С трудом созданные союзы будут распадаться, прудонисты превратятся в обыкновенных мелкобуржуазных производителей, и воспитанной на бакунизме интеллигенции нужно будет снова и снова приниматься за свою неблагодарную работу пропаганды новых экономических принципов. Сказка про белого бычка, сизифова работа! И эту-то сизифову работу г. Тихомиров задает русским социалистам единственно для того, чтобы как можно более приблизить царство социализма, чтобы не идти к нему медленным и трудным путем капитализма. Вот что значит поспешишь — людей насмешишь.
По вопросу о «социалистической организации в сфере внутреннего обмена» нужно, как и в вопросе о международной торговле, иметь в виду одно из двух: или народная революция вернет нас к натуральному хозяйству, и тогда у нас «социалистический обмен» будет медленно развиваться, потому что будет очень слаб обмен вообще; или она сохранит и ныне уже существующую тенденцию к все большему и большему разделению труда, к полному отделению хлебопашества от промышленности, и тогда социалистическая организация обмена будет представлять собою крайне трудную задачу, вследствие большой сложности производительного механизма страны. А между тем медленное развитие социалистической организации обмена лишает ее даже того смысла, который видят в ней ее сторонники. Чтобы уединить от разлагающего влияния денежного хозяйства одну только сельскую общину, нужно, чтобы ей удалось организовать социалистический обмен со всеми теми производителями, продукты которых соответствуют различным ее потребностям. В противном случае ее уродливый денежно-социалистический организм задохнется в собственном противоречии. Но одна община не в состоянии снабдить земледельческими продуктами всех производителей всех нужных ей предметов потребления. Этим производителям придется или покупать часть необходимого им сырья и, в свою очередь, вести уродливое денежно-безденежное хозяйство, что посадит на мель их социалистические планы; или дожидаться того блаженного времени, когда число прудонистских сельских общин возрастет до необходимого и достаточного уровня. С наступлением этого блаженного момента получится возможность организовать первую минимальную производительно-меновую ячейку. Но что значит одна такая ячейка в громадном экономическом организме русского государства? Она сама будет задыхаться в окружающей ее атмосфере конкуренции. Она будет изображать собою каплю меда в бочке дегтя. Рядом с ней и против нее будут действовать все производители-язычники; ей будут на каждом шагу подставлять ногу «дворянство и буржуазия», хотя и «обессиленные», но все-таки не 178


уничтоженные «народной» революцией. Как вы думаете, читатель, скоро ли, при таких условиях «социалистический строй охватит, наконец, все отправления страны»? Мы думаем, что, по крайней мере, очень и очень нескоро. А ведь — повторяем—г. Тихомиров указывает «такого рода процесс обобществления труда» исключительно в видах быстроты и натиска на историю. Путь, избранный социал-демократией всех цивилизованных стран, кажется ему слишком «умеренным и аккуратным». Наш автор пошел «напрямик» и завяз в трясине мелкобуржуазных реформ, чуждых какой бы то ни было последовательности, оригинальности или смелости.
Но не будем уклоняться. Предположим, что дело социалистической организации обмена идет быстро и успешно. Посмотрим, к чему приведет практическое применение его принципов.
Торховская сельская община вступила в союз с ассоциацией кимрских сапожников. Обмен их продуктов совершается на началах «конституированной стоимости», мерилом которой служит труд, и один только труд. Прудон торжествует. Но практичные и «исправные» торховские «домохозяева» поднимают вопрос о том, какого рода труд должен служить мерою стоимости? Более идеально настроенные кимряки (сапожники всегда немножко философы) не затрудняются ответом. Они говорят, что мерою стоимости должен служить труд вообще, абстрактный человеческий труд. Однако «свободные хлебопашцы» не унимаются. Они говорят, что не знают такого труда и что хотя «по-ученому» он, быть может, и существует, но они имеют дело с конкретным, определенным сапожным трудом Петра, Ивана, Федора или целой ассоциации Петров, Иванов, Федоров. Их обуревают «буржуазные» сомнения, и они полагают, что давать тем больше хлеба кимрякам, чем дольше они провозятся с сапогами,— значит учреждать премию за неумелость, медленность и неповоротливость. Доведенныедо отчаяния мужицкою недогадливостью, сапожники оставляют Прудона и апеллируют, как им кажется, к самому Марксу. Они говорят, что мерою стоимости их продуктов должен служить «общественно необходимый труд», тот средний труд, который необходим на производство сапог при данном развитии техники. Но и этот аргумент не побеждает упорства тор- ховцев. Им непонятно, каким образом можно определить, сколько именно такого общественно необходимого труда заключается в труде пристающих к ним сапожников. Тогда эти последние ищут спасения в Родбертусе и с торжеством приносят его брошюру «Der Normalarbeitstag»*, а также и переписку егос архитектором Петерсом из Шверина. Померанский экономист доказывает, что всегда есть возможность определить, сколько именно может и должен сделать средний работник в данной отрасли производства. Эта-то средняя производительность труда и должна считаться трудом общественно необходимым. Кто может превзойти эту норму — получает больше, кто не достигает ее — получает меньше; вопрос исчерпывается, * «Нормальный рабочий день».—Ред.
Г 179


по-видимому, окончательно.— Постойте, однако, восклицают поколебавшиеся было торховцы. Допустим, что есть возможность определить среднюю производительность и вашего и нашего труда. Будем надеяться, что за это дело возьмется государство, «способствующее» социалистической организации обмена. Положим, что на пару сапог нужно два дня труда. Но рядом с вашей ассоциацией существует огромное количество других сапожников. Эти производят на сбыт, да и вы, отославшие нам 30 пар сапог в год, вывозите целые тысячи их на рынок. Вообразите, что предложение сапог превышает спрос на них. Тогда понизится их меновая стоимость, потому что каждая пара сапог будет представлять собою лишь полтора или три четверти дня общественно необходимого труда. Думаете ли вы, что мы будем давать вам прежнее количество хлеба? Это для нас очень невыгодно, а вы знаете, что своя рубашка ближе к телу. Если, наоборот, сапог будет приготовлено слишком мало, то вам не будет расчета отдавать их нам по прежней «справедливой», социалистической цене. Вообще нам кажется, что в основе справедливости лежит утилитарный принцип, и что не может быть признана «справедливою» сделка, приносящая убыток одной из сторон. При современных же колебаниях товарных цен нет никакой возможности уравновесить наши взаимные интересы, так как только посредством этих колебаний и определяется отношение индивидуального труда отдельных производителей — или совокупного труда целой ассоциации производителей — к труду общественно необходимому. Поэтому, до тех пор пока товарный рынок будет диктовать нам условия нашего социалистического обмена, весь наш «договор» будет праздным переливанием из пустого в порожнее. Польза от него будет так же велика, как если бы мы согласились писать свои счеты римскими цифрами вместо арабских. Вы, сапожники, давно уже известны не только пьянством, но и большою склонностью к фантазиям; мы же— мужички умственные и на вздор тратить времени не намерены.
— Но ведь неудобства социалистического обмена будут существовать лишь до тех пор, пока к нему не согласятся приступить все производители,— ответят сапожники.— Раз наступит такой момент, ничто не помешает социалистическому обмену охватить всех отправлений страны.
— Ну, это еще улита едет, когда-то будет,— возражают хлебопашцы.— Если все согласятся на это, что ж, и мы от мира не отказчики. А до тех пор нам неспособно.
Исполнение «договора» отсрочивается, таким образом, на неопределенное время, в течение которого товарное производство идет своим чередом и подкапывает «относительное равенство».
Из всего этого следует, что время «социалистической организации в сфере внутреннего обмена» наступит лишь тогда, когда будет возможность устранить все указанные его противоречия. А это возможно будет лишь в том случае, когда труд каждого отдельного лица примет общественный характер. А лишь это будет тогда, когда весь общественный производительный механизм будет представлять 180


собою одно планомерное целое. Но тогда «организация обмена» окажется пятым колесом в телеге, потому что всякий обмен имеет смысл лишь до тех пор, пока производительный механизм общества состоит из отдельных, не связанных органически частей, т. е. когда труд производителя имеет не общественный, а индивидуальный характер. Ни родовая, ни семейная община не знали «внутреннего обмена» и не нуждались в его организации по той простой причине, что в основании их лежало организованное производство. Если они нуждались в чем-нибудь, то разве лишь в тех или других нормах, распределения; но при современном развитии производительных сил и эти нормы могут быть приурочены к одному принципу — человеческим потребностям. Прогулявшись по пути «социалистической организации обмена», мы опять возвращаемся к своему исходному пункту. Мы опять приходим к вопросу о том, каким образом явится в России социалистическая организация производства? Мы видели, что его не станет заводить ни временное, ни постоянное народное правительство; мы видели также, что к нему не ведет ни общинное владение землею, ни общинная обработка полей. Теперь мы убедились, кроме того, что к нему не ведет и «социалистическая организация в сфере внутреннего обмена». А ведь г. Тихомиров пророчил нам «начало социалистической организации России»; в этом заключался весь смысл его «народовольской» революции. Каким же образом осуществится его пророчество?
Нужно верить, восклицает г. Тихомиров, верить «в народ, в сбоя собственные силы, в революцию».
«Верую, господи, помози моему неверию!» Мы знаем, что вера— прекрасная вещь, что «верою движется мореплаватель, когда, вручив судьбу свою утлому древу, непостоянное стремление волн предпочитает твердейшей стихии, земле». Но тот же самый боговдохновенный отец, который делает эту апологию веры, мог бы рассказать, в какое неустойчивое равновесие попадает вера, приходя в противоречие с разумом. Тихомировская же «вера» сильно страдает этим роковым противоречием. Он верит в свою, пол убаку нистскую, полу- ткачевскую, революцию лишь потому, что его разум вполне удовлетворяется ткачевско-бакунистской философией. Но едва только возрастет требовательность его разума — от этой его веры не останется и следа. Он поймет тогда, что он жестоко заблуждался, считая позволительным толковать об экономической революции без малейшего знакомства с азбукой экономической науки, т. е. с понятием о деньгах, товаре и обмене.
Впрочем, по этому последнему поводу мы не станем особенно упрекать нашего автора. Мы скажем: вера его спасла его. Он ошибался лишь потому, что «верил» в Ткачева и Бакунина; виноват не он, а «соблазнившие» его.
Нам важен общий вывод из всего предыдущего, вывод, который может быть формулирован так: все тихомировские ожидания «от революции» представляют собою одно сплошное недоразумение и возврат передовой русской мысли на избитую дорогу бакунизма. Но «что 181


было, то быльем поросло, а что будет, то будет не по-старому, а по-новому», как говорит народная песня. Дискредитированный в семидесятых годах, бакунизм не оживет в восьмидесятых. Воскресить его не удастся «витиям» и более «громким», чем г. Тихомиров.
Те из читателей, которым покажется убедительным этот вывод, могут сделать нам новое и последнее возражение. Они могут сказать нам, что вся наша аргументация основывается на том предположении, что г. Тихомиров только подержит власть в своих руках, а не удержит ее на более долгое время. Что будет, если революционеры последуют указаниям Ткачева, а не Тихомирова, если оправдается мнение П. Л. Лаврова, который уже десять лет тому назад говорил, что «диктатуру вырывает из рук диктаторов только новая революция»?
Печатается по тексту «Избранных философских произведений», т. I, М.. 1956, стр. 255—259, 334—515


ЮЖНО-РОССИЙСКИЙ СОЮЗ РАБОЧИХ (1875 г.)
УСТАВ
ЮЖНО-РОССИЙСКОГО СОЮЗА РАБОЧИХ
I. Сознавая:
что установившийся ныне порядок не соответствует истинным требованиям справедливости относительно рабочих;
что рабочие могут достигнуть признания своих прав только посредством насильственного переворота, который уничтожит всякие привилегии и преимущества и поставит труд основою личного и общественного благосостояния;
что этот переворот может произойти только при полном сознании всеми рабочими своего безвыходного положения и при полном их объединении,— мы, рабочие Южно-российского края, соединяемся в один союз под названием «Южно-российского союза рабочих», поставляя себе целью:
во-первых', пропаганда идеи освобождения рабочих из-под гнета капитала и привилегированных классов;
во-вторых: объединение рабочих Южно-российского края;
в-третьих: для будущей борьбы с установившимся экономическим и политическим порядком.
II. При союзе находится касса, суммы которой в первое время предназначаются для пропаганды идеи освобождения рабочих, а впоследствии и для борьбы за эту идею.
III. Членом союза может быть каждый трудящийся человек, ведущий близкие сношения с рабочими, а не с привилегированными классами, и сочувствующий своими поступками основному желанию рабочих — борьбе с привилегированными классами во имя своего освобождения.
IV. Обязанности личности каждого члена к союзу и союза к личности обусловливаются следующим: один за всех и все за одного.
V. Член союза, проговорившийся постороннему лицу о существовании союза или не исполняющий в точности своих обязанностей к союзу, считается изменником.
VI. Каждый член должен быть готовым на всякую жертву, если эта жертва требуется для спасения союза.
VII. Каждый член должен распространять между своими товарищами основные идеи нашего союза и побуждать их присоединиться к нашему делу освобождения рабочих.
183


VIII. Каждый член обязан вносить в кассу еженедельно по 25 копеек (в продолжение года).
IX. Член, не вносивший в продолжение пяти недель никакого взноса и не представивший никаких уважительных причин, должен быть исключен из союза.
X. Каждый кружок имеет право давать разные льготы своим членам относительно взносов в кассу.
XI. Внесенные деньги делаются принадлежностью целого общества. Ни один член не имеет права взять свои деньги обратно.
XII. Распределение денег и расход их может быть производим с согласия всех членов союза.
XIII. Для хранения денег общество избирает из своей среды кассира, который по требованию общества обязан давать подробный отчет о деньгах.
XIV. Первые шесть месяцев со дня устройства кассы деньги не должны быть расходуемы.
XV. Союз разделяется на общества, которых теперь два: Одесское и Ростовское; общества — на кружки; каждый кружок имеет своего депутата (представителя), который избирается на один месяц. Обязанности депутата — следить за взносами в кассу, заботиться, чтобы все правила союза были в точности исполняемы в его кружке, заботиться о нуждах союза и присутствовать каждое воскресенье при собрании депутатов.
XVI. Устав этот может быть изменяем и дополняем с согласия всех членов союза.
Печатается по тексту сборника ^Рабочее движение в России в XIX веке», т. 11, ч. 2, М., 19 50, стр. 104—106
М. П. Сквера “
ПЕРВАЯ РАБОЧАЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ В ОДЕССЕ (1875 г.)
(ОТРЫВОК ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ)
... Е. О. Заславский*, вступив в нашу ссудо-сберегательную кассу и записав членом свою жену, которой рабочие устроили овацию, как первой женщине, вступившей в рабочую кассу, стал еженедельно по воскресеньям приходить вместе с нею к нам на сходки. Он просто и естественно, не вызывая к себе внимания и не поднимая никаких новых вопросов, вошел в знакомую и близкую ему среду рабочих и вместе с ними пошел дальнейшим естественным путем.
•Заславский Е. О. (1847—1878)—организатор и руководитель «Южно-российского союза рабочих», возникшего в 1ь75 г. в Одессе. В 1872 г. вел социалистическую пропаганду среди рабочих Одессы- По его инициативе были организованы касса взаимопомощи, библиотека и типография. В декабре 1875 г. был арестован и в 1877 г. приговорен к 10 годам каторги. Умер в тюрьме от туберкулеза.— Ред.
184


На сходках и по внешнему виду и по поведению он ничем не отличался от других. Никогда не произносил речей, у него не было никаких ораторских способностей и поползновений. Обыкновенно он вел простую беседу; начинал разговор с ближайшим соседом каким-либо житейским вопросом или просто знакомился с ним. К этому разговору прислушивались другие, вмешивались, бросали свои замечания, приводили случаи и примеры из своей личной или фабричной жизни; тема сама собою ширилась, переходила незаметно к общим вопросам. Никогда он не обращался с речью ко всей сходке; казалось, что у него не было заготовленных тем, намеченных к обсуждению вопросов — все шло само собою, как в беседе случайно сошедшихся людей, и, уходя со сходки, никто не сказал бы, что он узнал что-нибудь новое и необычайное. Каждому казалось, что только оформилось, ярче осветилось, стало важным то, что раньше смутно чувствовалось и подразумевалось. По крайней мере, я всегда выносил такое впечатление. Не знаю, способствовали ли эти беседы усвоению социалистических идей; Е. О. сам от себя никогда не говорил о будущей революции и не пытался рисовать картин будущего общества, если ему по поводу прочитанной брошюры или книжки не задавали прямого вопроса, на который он отвечал в смысле объяснения прочитанного и непонятного места в книге. Но, во всяком случае, эти беседы выясняли общее положение рабочего, сплачивали участников общностью интересов, будили мысль и сознание.
«Литература» входила постепенно, а потом появилась в изобилии, но она шла как-то помимо Е. О. Заславского; доставкою ее ведали, кажется, Кравченко и Наумов. Я даже не знаю, имел ли он какое-либо касательство к этой «литературе» и к распространению ее. По-видимому, он только указал или знал ее источник. Наибольшим успехом пользовались номера газеты «Работник», которые зачитывались до дыр, и «Хитрая механика»; охотно читалась «Сказка о копейке». Из легальной литературы пользовались романами Швейцера «Эмма», Омулевского «Шаг за шагом», Шпильгагена «Один в поле не воин», рассказами Нефедова «Безоброчный», Наумова «Сила солому ломит» и др. Касса постепенно отходила на второй план, никто уже не думал об легализации ее, не думали о займах и сбережениях, лишь иногда упоминали и прибегали к товарищеской помощи из кассы. Взносы, однако же, продолжали поступать довольно исправно, и касса, можно сказать, была формальным объединяющим центром. Об уставе рабочие, впрочем, напоминали, и Е. О. Заславский набросал проект устава «Братской кассы», включив в него некоторые из прежних правил. Но этот устав не был принят, потому что цели кассы, вероятно преднамеренно, были намечены весьма неопределенно.
Месяца через три, когда число участников возросло и образовалось несколько групп, Е. О. Заславский, сообщив об образовании в Ростове-на-Дону такой же организации, предложил нам присоединиться к ней и образовать «Южно-российский союз рабочих».
185


После этого был выработан устав. Интересно отметить, что при обсуждении его Е. О. Заславский предложил исключить слово «политический» при определении целей Союза. Меня это удивило и до сих пор не ясно: склонялся ли он к аполитизму, довольно распространенному в то время в народничестве или же им руководила просто осторожность на случай провала и преследований. Возражали Я. Рыбиц- кий и я, а Е. О. Заславский не настаивал на своей поправке.
Как шло дело в Ростове, у меня никаких сведений нет. В Одессе же образовалось 6 или 7 групп: группа прежних учеников Е. О. Заславского на заводе Белино Фендрих, на Пересыпи, группа нашего завода, две городские группы (группа наборщиков и группа позолотчиков); одна или две группы железнодорожных мастерских, осо- сенно многолюдные и деятельные под руководством Рыбицкого и Кравченко, и группа рабочих на слободке-Романовке. Число членов трудно поддавалось учету. В каждой группе было 5—6 преданных делу рабочих, принимавших деятельное участие в делах Союза, посещавших все собрания и сходки, читавших и распространявших «литературу» и находившихся в постоянном взаимном общении. Таких в Союзе было, вероятно, 50—60 человек, составлявших устойчивое ядро Союза, около которого было во всяком случае не менее 150—200 человек, которые считались членами Союза, но манкировали взносами и посещениями сходок, хотя и пользовались «литературой» и разделяли наши убеждения. По развитию и настроению эти рабочие мало чем отличались от участников профсоюзов последующего времени; та же относительная умеренность и сдержанность, склонность придавать большее значение формам и правилам внутреннего распорядка и материальной стороне дела, чем теоретическим и программным вопросам. Классовое сознание пробуждалось, но было довольно смутно и неопределенно. Фабричный режим был тогда более патриархален, личный элемент играл большую роль и затемнял остроту экономических противоречий. Большинство рабочих прошло через ремесленную мастерскую, в которой нажим хозяйчика был ощутительнее и тяжелее, чем на заводах, и этот нажим всецело приписывался личным качествам хозяев и мастеров. На заводах также, за исключением немногих англичан и французов, главные мастера тоже прошли через мелкое ремесло и переносили на завод доморощенные навыки, заимствованные от мелких хозяйчиков; поэтому и конфликты, если случались на заводах, имели большею частью частный, личный характер, а не общий, и разрешались доморощенными способами вывоза мастера на «тачке» или закулисной потасовкой. Кроме того, рабочий класс еще не дифференцировался достаточно и был тесно и родственно связан с мелким мещанством, и узы мелкобуржуазных идеалов и мещанского быта были в нем еще крепки. И если тем не менее они шли в Союз, то в этом было много товарищеского чувства, смутного протеста и, быть может, бескорыстного порыва к добру и правде человеческих отношений. Не много было среди них людей, из которых могли бы выработаться такие убежденные борцы за свой класс, как Ян Ры- 186


бицкий и Кравченко, один из прежних учеников Заславского, ставший неизменным другом Рыбицкого. Пожилые рабочие, как Лу- щенко, Наумов (наборщик в типографии Заславского) и другие, сдавленные нуждой, семейные, не видевшие выхода и просвета из своего положения, были более сознательны и стойки; они трогательно верили в Союз, но в то же время были умеренны в своих требованиях и осторожны.
В общем, рабочие были так же утопично и оптимистически настроены, как и интеллигенция. Царство труда и правды представлялось им близким, возможным в недалеком будущем, через 10— 15 лет, по утверждению Рыбицкого, например, и путь к нему рисовался более мирным и не таким бурно революционным и кровавым, какой изображался в народнических революционных книжках и прокламациях.
Пропаганду вели сами рабочие, у нас не было особых пропагандистов,— и дело у них спорилось; не может быть никакого сравнения с неумелыми попытками интеллигентной молодежи, поступавшей тогда на фабрики для пропаганды. Сыск еще не был так усовершенствован, как впоследствии; в своей среде рабочие действовали свободно, и пропаганда в короткое время захватила большие круги, в особенности в железнодорожных мастерских, куда перешел Ры- бицкий. Он не ограничивался мастерской; где бы он ни был, с кем бы он ни встречался, везде и во всякое время он был прежде всего агитатором. Особенно по душе, казалось, была ему летучая пропаганда в незнакомой среде, в случайных встречах, без установления прочной связи. Oil посещал трактиры, заводил разговоры со случайными соседями и раздавал книжки и листки. Одна из таких случайных встреч и повела к провалу. Большинство же рабочих и не смотрело на дело как на пропаганду; они просто делились с товарищами по работе своими мыслями о Союзе рабочих, заинтересовывали их, давали книжки и приводили на сходки, которые становились все многолюднее. Таким образом, вокруг Союза толпилась рабочая масса, вбиравшая в себя идеи Союза и считавшая его своим делом. Союз, несомненно, был бы рано или поздно ликвидирован, даже если бы ему и не повредила летучая пропаганда посредством книжек и листков, не вполне соответствовавших его целям, но если предположить возможность его независимого и спокойного развития, то, судя по составу рабочих и по умеренной и осторожной тактике Е. О. Заславского, всегда старавшегося идти в уровень со средой, Союз, вероятно, постепенно пришел бы к целям и задачам профсоюзов. Союз рос и видоизменялся с сознанием рабочей массы.
Приведу один интересный случай из деятельности Союза. Наш завод имел большие срочные заказы, почему введена была сверхурочная 2-часовая работа, т. е. день удлинен на два часа, причем администрация не только не уплатила за эти два часа по полуторной расценке, а просто ничего не заплатила, превратив день из 10-часового в 12-часовой. К нашему удивлению, рабочие не заявили неудовольствия и спокойно после получки разошлись но домам. Наша 187


группа решила действовать. Мы составили воззвание, указывали на неправильный расчет, призывали к протесту и предлагали присоединиться к объединяющему рабочих для борьбы Союзу. Воззвание напечатал Заславский в своей типографии, и мы в понедельник разбросали его по мастерским. Для рабочих это было чем-то диковинным, они с удивлением подбирали и рассматривали прокламации. Грамотеев было немного, и вокруг них собрались группы и на глазах мастеров слушали чтение. Скоро прокламации были отобраны и уничтожены. Понедельник прошел спокойно, но во вторник началось брожение, и в 6 часов без звонка часть рабочих бросила работу и направилась к выходу. Переговоры с администрацией привели к соглашению, за сверхурочные часы было уплачено, хотя и не по полуторной расценке.
Я не могу подробно остановиться на жизни и деятельности нашего Союза, хотя эта жизнь первой в России рабочей организации имеет большой интерес и должна бы быть возможно полнее освещена. Вся деятельность Союза сконцентрировалась около Заславского и еженедельных совещаний выборных от групп, а я, не будучи выборным, в последнее время довольно редко посещал эти совещания. Расскажу два-три интересных эпизода.
Е. О. Заславский поручил однажды нашей группе скрыть следы какой-то провалившейся типографии. Мы должны были части станков и др. ночью выбросить в запущенный, старый глубокий колодец, находившийся за городом, недалеко от нашего завода. По нашей просьбе Заславский отобрал те части, какие могли быть утилизированы для небольшой ручной типографии, которую мы намерены были завести у себя. Мы получили шрифты, щетки, рамки и др. Сделали маленькую, вроде чемодана, типографскую походную кассу, в полу между дверьми в моей комнате устроили тайник, куда прятали кассу и неразобранный шрифт, и по вечерам разбирали этот шрифт. Дело подвигалось очень медленно, но мы упорно работали. Перед ожидаемым обыском рабочие очистили мою квартиру от всего нелегального, и таким образом наша типография не осуществилась, а могла бы сохраниться, так как наш тайник между дверьми жандармы не открыли. Впрочем, часть шрифта и до сих пор сохранилась в другом месте и является для нас своего рода реликвией.
По группам, так как общих собраний вследствие их многочисленности собирать было в последнее время невозможно, обсуждались общие вопросы, а сводка решений производилась на собрании «депутатов». Таких вопросов, между прочим, помню два: о пропаганде в деревне и о шпионах и предателях. До сих пор ярко помню сценку в душной маленькой, тускло освещенной комнатке, переполненной рабочим народом. Сидели у стола, на кровати, на внесенных из кухни скамьях; сидели на полу, стояли, опираясь настены, и толпились у дверей. Из группы у двери отделился высокий стройный рабочий-украинец, лет тридцати, вышел на середину комнаты с палкой в руке и приподнятым, громким голосом заговорил: «В деревню, к народу надо идти по-апостольски... Посох в руки, котомку 188


за плечи и — геть в деревню, из села в село... Книжки читать там не будут, не умеют, грамотеев нема... Сповом проповедовать надо!»
Вышло очень картинно и внушительно, но после долгого шумного обсуждения склонились к другому методу, более соответствовавшему духу и характеру Союза. Предполагалось переселять на постоянное жительство в деревню тех из рабочих, которые сохранили связь с деревней или имеют склонность к крестьянской жизни. На переселение и обзаведение хозяйством средства должен дать Союз. Переселяющийся в деревню прочно оседает там и ведет чисто крестьянскую жизнь. Около него должны постепенно образовываться группы, тесно связанные между собой и Союзом. Первым пионером должен был поехать Лущенко, который вообще рвался в деревню. Этот план был потом одобрен Союзом.
В вопросе о шпионах и предателях рабочие пришли к самым крайним решениям вплоть до смертных приговоров. Когда мы начали чувствовать и замечать тревожные признаки провала, а некоторые из рабочих прямо указывали с уверенностью на предателя, я помню жуткую сходку у меня на квартире. Мы долго и придирчиво требовали ясных и верных доказательств, и когда эти доказательства были даны и решено было, что спасение Союза зависит от того, чтобы быстро устранить предателя, и надо было приступить к жеребьевке для выбора исполнителей смертного приговора, я, чувствуя себя совершенно неспособным к кровавому делу, заявил, что не смогу его выполнить, и просил освободить меня от баллотировки,— меня поразил один рабочий из городской группы. Среднего роста» плотный и ширококостный, он широким, круглым, благообразным лицом, обросшим широкой густой черной бородой, гладко причесанными волосами и ровным и спокойным взглядом больших глаз почему-то напоминал мне дьякона или вообще духовное лицо *. «Чего же тут не умею?!» — обратился он ко мне уверенно и спокойно. «Намылил веревку...— и он провел согнутой широкой ладонью правой руки от сжатого кулака левой, как бы намыливая воображаемую веревку,— и петлей... Чего тут страшного?» С жутким удивлением смотрел я на эту спокойную и уверенную решимость, но в себе я ее не нашел. Не нашли и другие. Мы были преданы и пострадали, но до сих пор я не могу себя винить в недостатке решимости.
Е. О. Заславский имел, по-видимому, большие связи и знакомства в революционных и интеллигентских кругах, но он ревниво не допускал их к своему Союзу и проявлял в этом отношении энергию и настойчивость, совершенно, казалось, не свойственную его характеру и немало удивлявшую меня. Если кто-либо из интеллигентов случайно попадал к нам на сходку, он начинал волноваться, утрачивал свое обычное спокойствие, и сходка каким-то непонятным и неожиданным образом наполнялась шумным и горячим спором. Он * Как впоследствии оказалось, это был Ляхович, сын священника, ездивший на пароходе кочегаром с письмом и корреспонденцией в Лондон и выбросивший в море из опасения обыска на пароходе полученный им там тючок книг и письма к Заславскому,
189


обвинял интеллигентную молодежь в ребяческой склонности к ненужной конспирации и таинственности.
— Они своими нереряживаниями только обращают на себя внимание, — говорил он возмущенно. — Снуют без надобности с квартиры на квартиру, с явки на явку, и всегда не просто, а с предосторожностями, с оглядкой, переряживаясь несколько раз в день, и тем только выдают себя и других!
Не говоря уже о несомненном принципиальном и программном расхождении, причины этого разлада лежали, полагаю, в характере и личных качествах Е. О. Заславского и той молодежи, которую он так недолюбливал. Он был человеком уравновешенным, обладал большим опытом и знанием и находил их необходимыми для дела; в нем разум не только руководил чувствами, но как бы совершенно исключал их из жизненного обихода. К делу он относился с величайшею осторожностью и обдуманностью, трезво и уверенно; он упорно держался реальной почвы, не только прислушивался внимательно к тому, что говорили и чего желали рабочие, но старался идти с ними в ногу, часто поступаясь своими мнениями. Такому человеку было трудно мириться с порывами и увлечениями молодых энтузиастов, часто наивно-непрактичных, знавших жизнь только по книжке, но юношески самоуверенных и задорных, революционноромантичных. Всего этого было очень много в молодежи того времени, это было совершенно естественно и, быть может, даже находило свое оправдание в обстоятельствах дела: ведь если в то время можно было надеяться на успех революции, то только в плаще героя с беззаветной верой в стихийный порыв масс, в величие необходимой жертвы и в силу личного подвига. Здесь сталкивались не только два разных направления, но и разные общественные характеры и темпераменты, разные мировоззрения. История показала, что ошибались и те и другие, но даже теперь мы не можем сказать, кто ошибался более.
Такое же расхождение проникло и в Союз. С одной стороны, был Союз с его чисто рабочей программой, по самому своему существу стремившийся к устойчивому объединению и организации массы, что предполагалось продвинуть и в деревню, а с другой — агитационная литература, задача которой была в пробуждении народного сознания и воли постольку, поскольку это было нужно для немедленного революционного подъема этих масс. Естественно, что в недрах Союза началось брожение и нашлись рабочие, которые во главе с Рыбицким и Кравченко не могли примириться с недопущением в Союз людей, несших с собой идеи этой литературы и протестовавших против умеренной и осторожной тактики Е. О. Заславского.
Быть может, разногласие было еще глубже. Изверившись в целесообразности использованных до сих пор методов пропаганды, сомневаясь, быть может, даже в полезности углубленной просветительной работы, рекомендованной П. Л. Лавровым (неудача Заславского с первыми учениками), не пытался ли он уже тогда противопоставить этим испытанным и не удовлетворившим его приемам планомерную тактику западноевропейского рабочего движения. Это 190


предположение совершенно естественно напрашивается, если принять во внимание, что он был серьезно углублен в изучение общественно-экономических вопросов и знал хорошо положение рабочего дела на Западе. В нас он имел благоприятную почву для эксперимента; быть может, мы же натолкнули его на эту мысль,— не даром же так усердно штудировали книжку Бехера. Наконец, если обратить внимание на конструкцию Союза, на строгое проведение выборного начала, на еженедельные совещания выборных, на которых Е. О. Заславский старался не выходить из роли советчика и осведомленного лица, легко и охотно отступавшего от своих мнений в случаях разногласий с рабочими, то естественно возникает вопрос: не стремился ли он уже тогда осуществлять принцип, ставший в последующее и в настоящее время законом для рабочего класса: освобождение рабочих есть дело самих рабочих? К этому положению ведь вел его весь ход дела от ссудо-сберегательной кассы до Союза.
Разногласие все усиливалось, и настойчивость с обеих сторон переходила в озлобление. Рыбицкий и Кравченко стали горячими и страстными сторонниками присоединения к Союзу революционной интеллигентной молодежи; они решительно агитировали в пользу ее и даже приглашали их в свои кружки в железнодорожных мастерских. Спор осложнился личными нападками и недоразумениями. Против Заславского поднято было обвинение в «генеральстве», ставили в вину его влияние на рабочих, утверждали, что он противится вступлению в Союз интеллигенции из опасения утратить это влияние. Рыбицкий и Кравченко не посещали сходок, на которых присутствовал Заславский. Наконец назначен был суд и собрана общая сходка.
За городом, за Тираспольской заставой, кажется, где ныне расположен хлебный городок, на уединенной полянке, скрытой со всех сторон деревьями и кустарником, собралось около двухсот рабочих. Это была самая многолюдная и в то же время последняя общая сходка. Был солнечный день в конце сентября или в начале октября. Все рабочие принимали живейшее участие в споре Заславского с его оппонентами. Они то расходились по группам и обменивались мнениями между собой, то снова толпились около центра. Заславский в течение двух часов, стоя в толпе, обливаясь потом, задыхаясь от возбуждения и усталости, последовательно и настойчиво опровергал обвинения. Рабочие были почти все на его стороне, и Рыбицкий и Кравченко кончили тем, что вышли из Союза.
Сходка окончилась триумфом Е. О. Заславского и превратилась почти в демонстрацию. Чтобы не привлекать внимание полиции, решено было расходиться небольшими группами в разные стороны, но рабочие не могли оставить своего любимого учителя и сопровождали его большой толпой. Заславский, казалось, забыл свою осторожность. Толпа прошла по одной из главных улиц предместья (Дальницкая), затягивая песни, и заполнила встретившийся по пути чайный трактир, где долго сидели за чаем в дружной беседе, переходя от одного столика к другому и толпясь там, где сидел Заславский.
191


Часто потом они с особенным удовольствием вспоминали эту «демонстрацию».
Летучая пропаганда в трактирах с раздачей листков и книжек, практиковавшаяся Рыбицким, повела к провалу Союза. В октябре он встретил в трактире Толстоносова, слесаря или помощника машиниста на железной дороге, познакомился с ним и дал ему какую- то брошюру; тот отправился с нею в жандармское управление, а так как у него не имелось достаточных сведений, то его инструктировали поближе познакомиться с участниками Союза и достать книг при уличающих обстоятельствах. Толстоносов действительно познакомился с нашими товарищами из железнодорожной группы и устроил засаду. Он попросил достать для него побольше книг и листков, объясняя, что он уезжает с поездом полинии и постарается распространить их среди железнодорожников. Встреча и передача книг назначена была на станции. Но поведение Толстоносова и его скоропалительная готовность принять участие в деле возбудили подозрение в товарищах, и они, захватив с собою книги, стали издали высматривать Толстоносова. Они заметили, что его сопровождали какие-то для них подозрительные два индивида, которые подходили к дежурному жандарму. Разумеется, товарищи незаметно скрылись и уже стали наблюдать за Толстоносовым, что привело к их полному убеждению в его предательстве. Тем не менее ему удалось все-таки добыть другим путем от Петра Силенки, из железнодорожной группы, значительное количество литературы.
Тем временем у нас началась тревога и собрана была упомянутая раньше сходка, на которой и было решено разделаться с Толстоносовым. Охотников выполнить эту задачу, как я уже говорил, не оказалось.
Так как сведения, доставленные Толстоносовым, были для жандармов недостаточны, они снарядили свою слежку. Вокруг нашего завода появились какие-то новые лица, расспрашивавшие рабочих и вступавшие с ними в разговоры. Так, мне передавали, что у подворотного допытывались, кто такой «Мишель», где живет и т. п. Под этим именем на заводе известен был я. Это не было прозвищем: меня так называли французы-мастера, так же звали меня и рабочие на сходках и на заводе.
Таким образом, почти за месяц или полтора мы знали о нависшей над Союзом опасности и приготовились. Мы притаились, почистили свои квартиры от всего компрометирующего, сходки совсем почти прекратили и ограничились только индивидуальными встречами. Этим объясняется, что почти ни у кого из нас при обысках не было найдено каких-либо уличающих материалов, не была обнаружена ни одна сходка.
Аресты начались почти одновременно в промежутке между праздниками рождества и Новым годом. Впрочем, кажется, раньше других и именно до праздника был обыскан и арестован Заславский...
Печатается по тексту книги М. П. Скверы «Первая рабочая социалистическая организации в Одессе (1875 год)», Одесса, 1921, стр. 32—49


СЕВЕРНЫЙ СОЮЗ РУССКИХ РАБОЧИХ
ПРОГРАММА «СЕВЕРНОГО СОЮЗА РУССКИХ РАБОЧИХ»
«К РУССКИМ РАБОЧИМ»
Сознавая крайне вредную сторону политического и экономического гнета, обрушивающегося на наши головы со всей силой своего неумолимого каприза, сознавая всю невыносимую тяжесть нашего социального положения, лишающего нас всякой возможности и надежды на сколько-нибудь сносное существование, сознавая, наконец, более невозможным сносить этот порядок вещей, грозящий нам полнейшим материальным лишением и парализацией духовных сил, мы, рабочие Петербурга, на общем собрании от 23 и 30 декабря 1878 г. пришли к мысли об организации общерусского союза рабочих, который, сплачивая разрозненные силы городского и сельского рабочего населения и выясняя ему его собственные интересы, цели и стремления, служил бы ему достаточным оплотом в борьбе с социальным бесправием и давал бы ему ту органическую внутреннюю связь, какая необходима для успешного ведения борьбы.
Организация «Северного союза русских рабочих» должна иметь строго определенный характер и преследовать именно те цели, какие поставлены в ее программе.
В члены этого Союза избираются исключительно только рабочие и через лиц более или менее известных, числом не менее двух.
Всякий рабочий, желающий сделаться членом Союза, обязан предварительно ознакомиться с нижеследующей программой и с сущностью социального учения.
Все члены Союза должны сохранять между собой полную солидарность, и нарушивший ее подвергается немедленному исключению. Член же, навлекший на себя подозрение, изобличающее его в измене Союзу, подвергается особому суду выборных.
Каждый член обязан вносить в общую кассу Союза известную сумму, определяемую на общем собрании членов.
Делами Союза заведует комитет выборных, состоящий из 10 членов, на попечении которого лежат также обязанности по кассе 193


и библиотеке. Общие собрания членов происходят раз в месяц, где контролируется деятельность комитета и обсуждаются вопросы Союза.
Собрание уполномочивает комитет только в действиях, являющихся непосредственно в интересах всего Союза.
На обязанности комитета лежит также право сношения с представителями провинциальных кружков и фракций рабочих России, принявших программу Северного союза.
Провинциальные фракции Союза удерживают за собой автономное значение в сфере деятельности, определяемой общей программой, и подчиняются только решениям общих представительных собраний.
Центральная касса предназначается исключительно на расходы, необходимые для выполнения планов Союза и на поддержку рабочих во время стачек.
Библиотека имеет целью бесплатно удовлетворять потребности столичных рабочих, даже и не принадлежащих к Союзу.
Расходы на ее содержание и на выписку книг идут из кассы Союза и из сумм, жертвуемых рабочими.
«Северный союз русских рабочих», тесно примыкая по своим задачам к социально-демократической партии Запада, ставит своей программой:
1. Ниспровержение существующего политического и экономического строя государства как строя, крайне несправедливого.
2. Учреждение свободной народной федерации общин, основанных на полной политической равноправности и с полным внутренним самоуправлением на началах русского обычного права.
3. Уничтожение поземельной собственности и замену ее общинным землевладением.
4. Правильную ассоциационную организацию труда, представляющую в руки рабочих-производителей продукты и орудия производства.
Так как политическая свобода обеспечивает за каждым человеком самостоятельность убеждений и действий и так как ею прежде всего обеспечивается решение социального вопроса, то непосредственными требованиями Союза должны быть:
1) Свобода слова, печати, право собраний и сходок.
2) Уничтожение сыскной полиции и дел по политическим преступлениям.
3) Уничтожение сословных прав и преимуществ.
4) Обязательное и бесплатное обучение во всех школах и учебных заведениях.
5) Уменьшение количества постоянных войск или полная замена их народным вооружением.
6) Право сельской общины на решение дел, касающихся ее, как-то: размера податей, надела земли и внутреннего самоуправления.
194


7) Уничтожение паспортной системы и свобода передвижения.
8) Отмена косвенных налогов и установление прямого, сообразно доходу и наследству.
9) Ограничение числа рабочих часов и запрещение детского труда.
10) Учреждение производительных ассоциаций, ссудных касс и дарового кредита рабочим ассоциациям и крестьянским общинам.
Вот в главных чертах та программа, руководиться какой постановило себе задачей общее собрание петербургских рабочих от 23 и 30 декабря.
Путем неутомимой и деятельной пропаганды в среде своих собратьев Северный союз надеется достичь тех результатов, которые выдвинут и у нас рабочее сословие и заставят его заговорить о себе, о своих правах; посему на обязанности каждого члена этого Союза лежит священный долг вести посильную агитацию в угнетаемой и отзывчивой на требования справедливости рабочей массе. Услуга его не останется забытой потомством, и славное имя его, как апостола евангельской истины, занесется в летописи истории.
Рабочие! вас мы зовем теперь, к вашему голосу совести и сознанию обращаемся мы!
Великая социальная борьба уже началась — и нам нечего ждать; наши западные братья уже подняли знамя освобождения миллионов — и нам остается только примкнуть к ним. Рука об руку с ними пойдем мы вперед и в братском единении сольемся в одну грозную боевую силу...
На нас, рабочие, лежит великое дело — дело освобождения себя и своих братьев, на нас лежит обязанность обновления мира, утопающего в роскоши и истощающего наши силы,— и мы должны дать его.
Вспомните, кто первый откликнулся на великие слова Христа, кто первый был носителем его учения о любви и братстве, перевернувшего весь старый мир? — простые поселяне... Мы тоже зовемся к проповеди, мы тоже призываемся быть апостолами нового, но в сущности только непонятного и позабытого учения Христа. Нас будут гнать, как гнали первых христиан, нас будут бить и издеваться над нами, но будем неустрашимы и не постыдимся их поруганий, так как одно это озлобление против нас покажет нам их бессилие в борьбе с нравственным величием идей, в борьбе с той силой, какую мы представим собой.
«Вы развращаете мир,— скажут нам,— вы разрушаете семью, вы попираете собственность и оскверняете религию».
Нет, будем отвечать им, не мы развращаем мир, а вы, не мы причиной зла, а вы. Напротив, мы идем обновить мир, возродить семью, установить собственность, как она должна быть, и воскресить великое учение Христа о братстве и равенстве...
Рабочие! Становитесь смело под наше знамя социального переворота, сомкнитесь в дружную, братскую семью и, опоясавшись
195


духовным мечом истины, идите проповедовать свое учение по городам и селам!
Ваше будущее лежит в этой спасительной пропаганде, и ваш успех зависит от нравственной силы вашей; с ней мощны вы, с ней вы покорите мир. Знайте, что в вас заключается вся сила и значение страны, вы — плоть и кровь государства и без вас не существовало бы других классов, сосущих теперь вашу кровь. Вы смутно сознаете это, но у вас нет организации, нет идеи, которой бы вы руководились, нет, наконец, нравственной поддержки, столь необходимой для дружного отпора врагу. Но мы, рабочие-организаторы Северного союза, даем вам эту руководящую идею, даем вам нравственную поддержку в сплочении интересов и, наконец, даем вам ту организацию, в какой нуждаетесь вы.
Итак, за вами, рабочие, последнее слово, от вас зависит участь великого Союза и успех социальной революции в России!
«Петербургская вольная типография» 12 января 1879 г. печатала по просьбе рабочих.
Печатается по тексту сборника «Рабочее движение в России в XIX веке», т. II, ч. 2, М., 1950, стр. 239—242
ПИСЬМО «СЕВЕРНОГО СОЮЗА РУССКИХ РАБОЧИХ» В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ «ЗЕМЛЯ И ВОЛЯ»96 ПО ПОВОДУ ЗАМЕЧАНИЙ О ПРОГРАММЕ СОЮЗА
1879 г.
С выражением крайнего сочувствия и одобрения прочли мы ваши краткие, немногословные, но искренние и честные замечания, помещенные в № 4 «Земля и Воля» по поводу нашей программы. После того, что многим из нас пришлось слышать, эти замечания, эта искренность тона, с какой вы обращаетесь к нам, были, признаться, довольно неожиданны. Действительно, нас называли выскочками, упрекали в недомыслии, противоречиях, порицали за слог, а многие даже прямо относились с недоверием, видя в нашей программе произведение интеллигентных рук, написанное больше для «острастки» и посему ничего не выражающее собой (до того еще не доверяют нашим силам, до того еще привычка смотреть на нас, как на неспособную скотину, вкоренена во многих).
Здесь мы не намерены особенно касаться тех или других отзывов, слышанных нами, не намерены также подробно распространяться по поводу нашей программы; скажем только то, что без ошибок и прорех ничего не удается сначала, и это особенно относится до куд196


реватости слога, за каковую вы справедливо и досадуете на нас. Действительно, кудреватость слога — наш грех, и мы его берем на себя. Поговорим теперь о тех упреках, которые посыпались на наши головы тотчас по выходе «программы рабочих». Главное обвинение сводилссь к тому, что в нашей программе замечается путаница понятий и воззрений на различные оттенки революционной партии Запада и в особенности (что-де очень странно) замечается смешение социалистических требований с конституционными. Мы верим, что наша программа действительно должна была вызвать порицания именно этой стороной, но только мы со своей стороны ничего в ней нелогичного не видим. Ведь, собственно говоря, если мы разбираем какое-нибудь суждение, то нам должно обратить внимание только на то, что есть ли в нем логика, а не на то, из чьих мыслей и слов это суждение. Между тем многие, как видно, именно и обращают свое внимание только на последнее и посему в своих замечаниях доходили до того, что требование политической свободы нами, рабочими, считали просто нелепым и не вяжущимся с вопросом об удовлетворении желудка.
Вот здесь-то, признаться, мы и не видим никакой логики, ничего, кроме недомыслия. Ведь высказывать подобные соображения — значит прямо отказывать нам даже в малейшем понимании окружающих явлений, значит прямо глумиться над нашими мозгами и приписывать разрешение социального вопроса исключительно только одним желудкам. Боимся, чтобы при таком узком разрешении мы не пожрали друг друга... Разве мы сами незнаем, что лучше быть сытым и мечтать о свободе, чем, сидя на пище св. Антония, добиваться свободы. Но что же делать, если логика желаний и помыслов уступает перед нелогичностью истории и если политическая свобода является прежде социального удовлетворения. Нас можно было бы еще упрекать, если бы мы составляли свою программу где-нибудь в Подлинной, обитатели которой дальше своей деревни да назойливого попа соседнего селения ничего не ведают. В этом случае наша программа кроме усмешки, конечно, ничего бы не вызвала, так как представление о Сысойке97, умеющем хорошо лущить древесную кору для своего желудка, и о политической свободе как-то не вяжется. Но в том-то и сила, что мы уже вышли из условий этой жизни, начинаем сознавать происходящее вокруг нас, а главное, что и заставило особенно нас выставить, по-видимому, чуждые нам требования, мы составляем организацию не ради ее самой, а ради дальнейшей пропаганды и активной борьбы. Наша логика в данном случае коротка и проста. Нам нечего есть, негде жить — и мы требуем себе пищи и жилища; нас ничему не учат, кроме ругательств и подпалочного подчинения,— и мы требуем изменения этой первобытной системы воспитания. Но мы знаем, что наши требования так и останутся требованиями, если мы, сложив руки, будем взирать с умилением, как наши «державные» и другие хозяева распоряжаются нашими животами и пускают деревенских собратьев по миру. И вот мы сплачиваемся, организуемся, берем близкое нашему сердцу 197


знамя социального переворота и вступаем на путь борьбы. Но мы знаем также, что политическая свобода может гарантировать нас и нашу организацию от произвола властей, дозволит нам правильнее развить свое мировоззрение и успешнее вести дело пропаганды,— и вот мы, ради сбережения своих'сил и скорейшего успеха, требуем этой свободы, требуем отмены разных стеснительных «положений» и «уложений». Такое требование тем более удобовыполнимо, что оно по вкусу говорунам — этим деятелям будущей всероссийской говорильни,— следовательно, па осуществление его рассчитывать не так трудно. Да не подумают, чтобы и в самом деле политическая свобода входила в наши особенные планы и расчеты и для нее мы отводили столь же почетное место, как и для основного нашего требования. Нет, мы только говорим, что так было бы лучше, что эта свобода — все-таки очень важное условие для скорейшего переворота и более или менее осмысленного решения социального вопроса; а осмысленность в движении, как и сами знаете, есть в свою очередь опять весьма важное условие для желанного исхода революции. Этим мы вовсе не хотим сказать, что ради осмысленности социальной революции мы желали бы ее оттянуть на бесконечно длинные времена. Вовсе нет; мы только говорим, что нужно пользоваться всем, что можно достать, нужно обращать внимание на все, что окажет услугу в нашем деле.
Гораздо важнее для нас ваши замечания относительно наших недостатков и пробелов по аграрному вопросу. Действительно, мы уже чересчур увлеклись рассмотрением своего городского положения, чересчур пропитались духом различных программ Запада, и вот оказалось, что для нашей деревни в своей программе мы отвели очень немного места. Но, да извинят нам за этот промах, тем более, что забывать деревню не есть дело нашего ума и чувства. Для нас столько же дорог мужичок с его родными лесами, как и фабричный; а улучшение быта первого даже важнее, потому что тогда ни один кулак не вызвал бы нас с своих полей служить его ненасытному брюху. Не место, конечно, толковать здесь, в чем бы мы полагали разрешение аграрного вопроса и улучшение быта крестьянина. Мы знаем, что с него дерут все, что можно содрать, отнимают все, что можно отнять, в виде податей, повинностей, сборов и поборов, в «пользу» да «на пользу». И все это, конечно, взимается, как и следует по закону. Знаем также, что у нашего крестьянина нет ни порядочных школ, ни училищ, ничего такого, чтобы хоть мало-мальски могло развить его духовную сторону. И это также в порядке вещей, потому что если на христолюбивое воинство и на различные затеи царских потешников и скоморохов издерживаются сотни миллионов, то на образование и неоткуда брать более 13. Но самое главное, что гнетет нашего мужика, так это недостаток земли. Дадут ему две десятины, много — три-четыре песку, пожелают при сем всех благ и оставят на произвол судьбы. «На, мол, хоть виноград сей; вмешиваться в хозяйство не станем, лишь бы денежки к сроку». Ну вот и сеет он виноград в поте лица, чтобы потом «для 1Г8


вкуса» пересыпать его мякиной или древесной корой. И платит за этот подарок крестьянская семья 18—-25 руб., а на помещичьих землях — так и все 40 руб. И это за какие-нибудь 7—10 десятин песку да несколько десятин лесных и луговых угодий. Хорошо, если еще какая скотина есть, а то хоть «взвой да беги». Посему увеличение наделов сообразно необходимым потребностям семьи насчет незанятых и помещичьих земель, узаконение только тех повинностей, которые прямо идут на удовлетворение нужд и потребностей крестьянской общины и на устройство школ и сельскохозяйственных училищ,— вот что в общих чертах можем добавить к своей программе и выставить с своей стороны необходимыми требованиями.
Теперь .скажем несколько слов по поводу ваших искренних опасений за целость и сохранность наших членов и нашей молодой организации. Смеем вас уверить, что эти опасения неосновательны и нам едва ли может угрожать что-нибудь больше, чем и вам. Если 10 лет тому назад нашей полиции не удалось покончить с горстью социалистов, то тем более теперь. Нет, у нас не родилось такой синей чуйки, которая бы имела смелость перевешать нас всех на одной осине, нет ни одного еще такого жандармского глаза, который мог бы отличить социалиста от простого смертного. Важен был только почин; но он сделан, и теперь едва ли что способно заглушить ту идею, которая соединила нас воедино, и это тем более вероятно, что уже теперь мы насчитываем членов Союза только в Питере около 200 чел., не говоря о других 200 чел., на которых вполне можно положиться и которые не сегодня, так завтра сделаются нашими сочленами.
Точно то же можем сказать и относительно решения выдавать книги всем рабочим без исключения как решения, не противоречащего чувству самосохранения. В библиотеку вхожи только люди вполне испытанные и надежные, и потому про место нахождения ее знают сравнительно очень немногие. На этих немногих уже и лежит ответственность перед библиотекой и самими собой. Книги, передаваемые членами в руки знакомых и далее, весьма мало могут сказать любопытному ищейке. Скорее такая передача будет носить на себе характер частного пользования. Правда, от этого библиотека терпит иногда значительный ущерб, книга теряются, но что же делать? Со временем, когда подробнее определятся условия выдачи книг, можно будет избежать и этого недостатка.
Выше мы сказали, что число членов Союза достигает в настоящее время до 200 чел., т. е. в состав организации вошли все наиболее деятельные, наиболее выдающиеся рабочие-социалисты Петербурга. Избрание в члены никаким особенным «искусом» не обусловливается, и исключительное внимание обращается только на то, чтобы оно удовлетворяло основным пожеланиям программы о принятии в члены. Правда, при значительном количестве членов не так-то легко достается сближение, не так ясно для многих представляются самые цели, к которым решено стремиться (о чем говорите и вы), не так» 199


наконец, дружно может приводиться в исполнение известное решение, но наши воззрения на организацию таковы, что количественное превосходство не должно мешать качеству энергичных и деятельных членов и что, напротив, решающее значение этих последних будет воспитательным образом отражаться на всех. Первоосновная цель наша — организовать рабочие силы и отвести им надлежащее поле для деятельности; посему различные оттенки мнений, а также характер и направление социалистической деятельности, клонящейся в конечном результате к одному и тому же, для нас не должны иметь особенного значения.
Как думаем мы вести борьбу, в чем проявлять свою силу и какой именно программы придерживаться в окончательной форме — обо всем этом надеемся поговорить в свое время, когда будем иметь возможность вернее наметить свой путь и обстоятельнее определить свои непосредственные цели. Теперь же скажем только, что при слабости еще организации, при недостатке энергичных боевых сил наша деятельность в массе будет носить на себе характер пропаганды и мирной агитации в среде рабочего и крестьянского люда. Но этим мы вовсе не хотим сказать, что более или менее открытая борьба, как активное участие и агитация во время стачек, исключается пока из нашей программы действий. Напротив, мы должны пользоваться всеми удобными моментами, всеми случаями, где бы только открыто проявлять свою силу, как единичную, так и массовую. Если вы понимаете нас и если сознаете всю важность правильной постановки и решения вопросов в деле нашей организации, то и не будете слишком требовательны к нам, как, по-видимому, желалось бы многим. Все эти и тому подобные вопросы, в которых весь Союз заинтересован так близко, мы намеревались разобрать на столбцах своей газеты, где, между прочим, постарались бы развить и сущность нашей программы. Но, к сожалению, это желание, близкое было уже к осуществлению, по обстоятельствам, от нас не зависящим, так и осталось пока желанием. Мы лишились посему на время одного из самых важных рычагов нашей агитационной деятельности — печатного слова — и лишили в то же время рабочую и крестьянскую массу той пищи, в какой она теперь наиболее нуждается.
Сотоварищи! вы знаете, насколько важна в настоящее время эта пища, о какой мы говорим, но вы знаете также, что ваш орган «Земля и Воля» не может служить ею для массы. Поэтому с искренним сочувствием мы отнеслись к дошедшему до нас слуху, что вы намерены в скором времени выпустить в свет народную социалистическую газету.
Пожелаем же вам от лица всего Союза полного успеха в этом благородном и дорогом для нас всех начинании.
Печатается па тексту сборника «Рабочее движение в России в XIX веке», т. II, ч. 2, М., 1950, стр. 243—247


ПРОКЛАМАЦИЯ «ОТ ТКАЧЕЙ
НОВОЙ БУМАГОПРЯДИЛЬНИ, ЧТО НА НОВОЙ КАНАВЕ, К РАБОЧИМ ВСЕХ ФАБРИК И ЗАВОДОВ»*
16 ЯНВАРЯ 1879 г.
БРАТЬЯ!
У нас на Новой Канаве назначили выгнать 44 человека.
Их называют бунтовщиками, заводчиками ко всем стачкам.
А мы так понимаем, что они стояли за наши права, не хотели покоряться фабричным шишкам.
Мы бросили работу и не пойдем на фабрику, покуда не согласятся оставить их на месте.
Рассудите сами вы, справедливы ли наши требования.
Рассудите вы также сами, по правде ли мы поступаем, требуя:
1. Чтобы не работать больше по 14 часов в день, а чтобы начиналась работа в 6 час. утра и кончалась в 7 час. вечера; чтобы из этого был час на обед и полчаса на завтрак.
2. Чтобы нам прибавили по 5 коп. на кусок.
3. Чтобы прогнали с фабрики не наших товарищей, а тех мастеровых и подмастерьев, которые фискалят за нами. Имена их нам известны, мы составим их списки и подадим начальству; пусть выгоняют или дадут расчет всем нам, а мы с ними работать не согласны.
4. Чтобы при браковщике были выборные из наших же рабочих; тогда нельзя будет мошенничать и вымогать магарычи.
5. Чтобы не было больше штрафов, а больше всего за поломку вилок в машине — ведь без поломки работать нельзя.
6. Чтобы, когда случится не работать по хозяйской вине — материалу нет или с хозяином неудовольствие,— нам платили как за полное рабочее время. И теперь, сколько бы ни прогуляли, должен он заплатить, как будто мы все время работали — сам он виноват, что довел нас до стачки.
БРАТЬЯ!
У нас на Новой Канаве стачка уже не первый раз.
Недавно также стачка была у Кенига, за Нарвской заставой.
Каждый раз мы писали просьбы, обивали пороги у всякого начальства,— теперь мы видим, что начальство стоит за хозяев, а не за рабочих и никогда хозяина на рабочих не сменяет!
Что же нам делать? Неужели же позволять хозяевам мудрить над нами, как им вздумается?
Оттого над нами и брали верх, что не дружно мы стояли.
Не только с разных мастерских, а с разных фабрик должны помогать друг другу.
Многие из нас есть семейные: будет длиться долго стачка — не станут выдавать из лавок в долг, им нельзя будет держаться.
* Прокламации «От ткачей Новой бумагопрядильни...» и «От рабочих фабрики Шау...» написаны группой рабочих и изданы по их просьбе народниками; по содержанию они тесно примыкают к следующей за ними прокламации «Северного союза русских рабочих».— Ред.
201


Поддержите нас— соберите у себя сбор, кто что может; мы назначим у себя выборных и раздадим кому победней.
Если все мы будем дружно держаться, хозяева должны будут уважить наши требования; ведь они от наших трудов только и живут, нашею кровью богатеют, каждый день, что мы не работаем,— им несколько тысяч убытку.
Когда до вас коснется, мы поддержим вас, и ваши требования будут уважены!
Так и будет всегда!
Все за одного, один за всех!
Печатано в «Петербургской вольной типографии» 16 января 1879 г.
Печатается по тексту сборника «Рабочее движение в России в XIX веке», пг. II, ч. 2, М., 1950, стр. 306—307
ПРОКЛАМАЦИЯ «ОТ РАБОЧИХ ФАБРИКИ ШАУ ВСЕМ ПЕТЕРБУРГСКИМ РАБОЧИМ»
17 ЯНВАРЯ 1879 г.
БРАТЬЯ!
15-го числа вышла забастовка на Новой Канаве.
Теперь мы, рабочие от Шау, пристали к ним и не пойдем на фабрику, покуда хозяин не уважит всех наших требований.
А требуем мы вот что*.
1) Чтобы на каждый вытканный кусок прибавили платы по 5 коп.
2) Чтобы прогульные дни не считались, если сам хозяин виноват в прогуле.
3) Чтобы основы выдавали хорошие и чтобы материал выдавался при наших выборных.
4) Чтобы товар не браковали зря; чтобы за этим тоже наблюдали наши выборные.
5) Чтобы не штрафовали за полом инструмента, за отсутствие из фабрики по болезни или надобности и пр.
6) Чтобы за харчи платить не в конторе, как теперь, а в лавке, по получке денег на руки.
7) Чтобы на больницу платилось не по Р/4 коп. с рубля, как теперь, а по 10 коп. с человека в месяц.
8) Чтобы за кипяток на фабрике рабочие не платили.
9) Чтобы утром давалось время от 81'2 до 9 час. на завтрак.
10) Чтобы накануне праздников работа кончалась не в 6 час. утра, как теперь, а в 9 вечера.
11) Чтобы газовые горелки расположить, как лучше для работы; мы сами укажем места для них, а то теперь в иных местах вовсе свету нет.
12) Чтобы прогнать с фабрики подмастерьев Никифора Арсентьева и Нефеда Ефимова, Николая Волкова и шпульника Кирилла Симонова. Нам от них житья нет, и мы с ними не хотим работать.
13) За время стачки денег с нас не вычитать, потому что мы не работаем не по своей вине, а по упорству хозяев.
202


14) Чтобы никого из нас не брали в полицию за то, что не работаем, а тех, что теперь забрали, пусть выпустят.
У каждого много неудовольствий на хозяина; много раз пытались мы действовать поодиночке. Редко когда выходило на нашу сторону, а чаще мы же кланялись хозяевам, чтобы опять приняли к себе.
Да врозь нам и тягаться нечего. У них деньги, за них все начальство; каждый раз, чуть что заговорят рабочие,— сейчас: «Вы бунтовщики, вас за это туда, сюда!»
Теперь надо попробовать действовать дружно, вместе.
Верьте, братья, так лучше будет.
Ведь нас здесь одних фабричных — сила, пусть-ка они попробуют одолеть нас всех.
Теперь мы так и будем делать.
Когда где бросили работу, другие — чтобы помогать; самим нельзя пристать, так хоть деньгами помочь. Особенно теперь у нас: лавочка хозяйская не станет давать в долг, исхарчим деньги — что тут делать?
Всех вас мы просим: помогите нам. Будет у вас нужда — не оставим и мы вас.
Мы так с новоканавскими и порешили: покуда будем вместе страдать, а чей хозяин прежде уступит, тем помогать другим.
Поддержите нас, не дайте в обиду хозяевам.
Долго терпели мы всякие неправды, долго ждали, не заступится ли за нас кто повыше. Теперь пускай от нас потерпят: плохо придется им всем, когда мы возьмемся за ум, когда все будем стоять друг за друга и отвечать:
«ВСЕ ЗА ОДНОГО—ОДИН ЗА ВСЕХ»
Печатается по тексту сборника «Рабочее движение в России в XIX веке*, т. II, ч. 2, М., 1950, стр. 308— 310
ПРОКЛАМАЦИЯ «РАБОЧИМ ОТ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА «СЕВЕРНОГО СОЮЗА РУССКИХ РАБОЧИХ»»
24 ЯНВАРЯ 1879 г.
БРАТЬЯ!
Вам уже известно, что на днях в Петербурге было две стачки рабочих: на фабрике Шау и на Новой бумагопрядильне. Эти стачки были вызваны тем бедственным положением, которое испытывают рабочие, при ничтожном вознаграждении за труд. Но одна стачка должна была прекратиться, потому что все рабочие были объявлены бунтовщиками и рассчитаны. 250 человек оказались совсем без работы, пищи и крова. Стачка на Новой бумагопрядильне продолжает держаться; но неизвестно, как долго продлится, если мы не употребим с своей стороны всех усилий. Рабочие ходили к башибузуку Зурову заявить о своих требованиях, но по дороге были разогнаны жандармами и жестоко избиты: И человек отправлены в больницу; 203


десятки наших товарищей сидят по разным частям и в пересыльной тюрьме.
Остается только надеяться на себя и на своих братьев-рабочих.
Рабочие! Наше одинаково бедственное положение требует, чтобы мы стояли и, насколько можно, помогали друг другу. Вы знаете, что у нас, рабочих Северного союза, существует касса, деньги из которой идут главным образом на поддержку стачечников. Наша цель— помогать без исключения рабочим во время тяжких невзгод. Наши интересы есть ваши, и наш успех в борьбе с кровопийцами-хозяевами зависит от дружного действия.
Окажем же посильную поддержку своим братьям и будем жертвовать всем, чем только можем, для правого дела. Поэтому мы приглашаем всех сочувствующих доставлять пожертвования в нашу кассу откуда они пойдут немедленно по назначению.
Еще остается сказать нам братское слово к бывшим рабочим Шау и рабочим Новой бумагопрядильни.
Братья, боритесь и стойте за свое дело, насколько хватит ваших и наших сил. Этим вы покажете свою силу, и наши притеснители побоятся потом поступать с рабочими, как с собаками.
Знайте, что мы, рабочие Союза, готовы помочь вам всем, чем можем, и до последней крайности. Вы не одни — мы с вами и всегда за вас, а нас здесь теперь уже целые сотни. Кликните только клич, и мы всегда первые отзовемся на ваши слова и первые встанем на вашу защиту.
Полного успеха желаем вам от всех наших братских сердец.
Напечатано в «Петербургской вольной типографии».
Печатается по тексту сборника ^Рабочее движение в России в XIX веке», т. И, ч. 2, М.. 1950, стр. 328—329
«РАБОЧАЯ ЗАРЯ» № 1 —ОРГАН «СЕВЕРНОГО СОЮЗА РУССКИХ РАБОЧИХ»88
ПЕТЕРБУРГ, 15 ФЕВРАЛЯ 1880 г.
Слыхали вы, верно, братцы, что недавно здесь, в Петербурге, были арестованы две тайные типографии; меж нами правительственные шпионы хотели распустить и распускали слухи, что издатели этих тайных изданий — злодеи, губители, что они нарочно хотят бунтовать народ, — были только беспорядки, — чтобы самим было легче наживаться при этих беспорядках. Не верьте этому, братцы. Правительство хочет только затуманить нам глаза, хочет скрыть от нас правду; это наши единственные друзья, единственные борцы за нас; они хотели нам показать наше положение, они хотели выяснить нам и всему русскому народу, почему мы так бедствуем,— хотели нас научить, каким путем можем мы добиться лучшего положения; и что мы видели от них худого? Они хотели, видно, нам гово204


рить правду, хотели нам помочь, и за это правительство их гонит, арестует, вешает, мучает в тюрьмах и на каторге; и каково наше положение, братцы, вышедшие из народа, сотворенные его нищетой, бескровные и безземельные, подавляемые правительством, замучиваемые на фабриках и заводах, презираемые своими хозяевами, что взамен за свой непосильный труд, за свои страдания получаем мы, рабочие, с раннего утра до позднего вечера на фабрике, на ночь в сырых и вонючих подвалах, с полуголодной семьей, без надежды на лучшее — коротаем мы свой век, и тот скудный заработок, на который мы живем, и тот может быть легко отнят расчетом хозяина или нашей болезнью,— и тогда смерть или жизнь с милостыни, и так придется нам жить в вечной работе и в бедности; если мы сами не постоим, кто за нас заступится, от кого нам ждать помощи, не от правительства ли, которое во всем поддерживает наших хозяев, безнаказанно дозволяет им обирать нас, подавляет всякое наше противодействие, всякое желание хоть немного улучшить свое положение, запрещает нам стачки, запрещает вступление в союзы и за участие в стачках и союзах и по одному только подозрению-заключает нас в тюрьмы и ссылает в каторгу, выдумывает паспорта, чтобы нас еще легче можно было закрепостить хозяину. Вспомните, братцы, забастовку на Новой бумагопрядильне прошлого года, за что там сослали сорок лучших людей из наших товарищей, а в апреле того же года за что выслали больше семисот рабочих; не надеяться ли нам на фабрикантов, которые на наши трудовые копейки наживаются, нашим потом питаются, нашей кровью напиваются, в интересах которых лежит как можно меньше нам дать и как можно больше с нас содрать, и не хуже ли все становится нам, братцы! Не так давно еще, лет десять— пятнадцать тому назад, наш брат, пошедший на заработок иногда и его и больше*, заработать в месяц, а в семидесятом году нередко и по 200 рублей зарабатывал, а теперь еле тридцать на заводах и шестнадцать на фабриках, а иногда и того меньше, а подати увеличились, и жизнь вздорожала, и не всегда теперь работу найдешь; нет, братцы, ни от правительства, ни от хозяев не ждать нам помощи; и для правительства, и для хозяев-фабрикантов, и для всех, кому вольготно и привольно живется на Руси, для тех, которые отняли у нас и всего русского народа нашу землю, закабалили нашу волю, важно, чтобы мы были подавлены, чтобы мы всегда оставались вьючной скотиной, на которой можно было бы работать сколько угодно, чтоб мы никогда не могли сознать всей несправедливости и тяжести нашего положения, чтобы мы никогда не додумались сбросить с себя свое долговечное рабство, заявить свои справедливые права, не ждать нам от них помощи, мы сами должны себе помочь, мы сами должны себе устроить и обеспечить свое положение, на нашей стороне право, на нашей — сила. Сначала не было ни панов, ни хозяев, ни чиновников: вся земля русская принадлежала мирам вольного русского народа; у нас эту землю отняли, но за • Так в тексте.— Ред.
205


нами осталось право владеть ею. На подати, которые мы сами платим, на труд наш содержится все государство, все различные учреждения, школы и университеты, банки и железные дороги, на наши трудовые деньги сооружены фабрики и заводы. Из наших рядов и опять на наши же деньги создана семисоттысячная армия, мы дали возможность всем, за исключением самих себя, жить и пользоваться всеми радостями жизни, мы и только мы выработали себе право на существование; кругом себя мы видим хищность правительства, продажность чиновничества, алчность, роскошь и распутство других классов общества, на нашей стороне нравственная сила, наши интересы как обнимающие интересы всего народа, должны поглотить все сословия, должны уничтожить все то, что было и есть несправедливого, мы вместо существующей ныне в человеческих отношениях борьбы всех противу всех провозглашаем братство, равенство и свободу для всех, теперь мы бесправны, но мы должны вместе со всем народом русским получить в общее пользование ту землю, которой владеют теперь паны правительства, мы, сообща работавшие [на] фабриках и заводах, на которых так нагло и подло воровали и воруют наш труд, мы должны сделаться обладателями этих фабрик и заводов, мы, теперь угнетенные, должны сделаться свободными, мы должны отвоевать себе свои порабощенные права, но против нас все, которым хорошо живется при нашем рабстве и ничтожестве, в которых корыстолюбие заглушило всякие человеческие чувства, все они восстанут отстаивать свои несправедливые права против нас до тех пор, пока мы разобщены, пока мы не соединены все одним общим делом, мы ничего не в состоянии будем сделать, мы не в состоянии пока даже защищаться, подать голоса жалобы, когда нас будут давить, когда мы будем погибать от чрезмерной работы и нищеты, но сила наша в нашем единодушии, в нашей сплоченности, когда мы будем идти сообща за одно — тогда никакая сила не устоит против нас. Посмотрите на наших братьев [в] Англии, во Франции, Америке, Германии и других государствах, несмотря на все гонения, на всепрепятствия со стороны правительств, их союзы насчитывают миллионы членов; как мы, и они были слабы, пока были разобщены, но теперь они — грозная сила; они близки к победе. Итак, приготовимся к борьбе, братцы, будем соединяться во имя равенства, братства и своего освобождения, призовем всех в наши союзы, обсудим сообща свое положение, приищем средства к успешной борьбе, дружно будем защищать свои права, восставать против всякого насилия, нечего нам страшиться, если нескольких из наших товарищей засадят в тюрьму или сошлют на каторгу, этого требует всякая борьба, будущее в наших руках, оно нам принадлежит, не выпустим же его. Смело вперед в борьбу с правительством и хозяевами, с нынешним обществом за свои права, за новую жизнь.
Типография Северного рабочего союза
Печатается по тексту сборника «Рабочее движение в России в XIX веке», in. II, ч. 2, М., 1950, стр. 272—274
206


Г. В. Плеханов
РУССКИЙ РАБОЧИЙ В РЕВОЛЮЦИОННОМ ДВИЖЕНИИ (ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ)
VI
Степан Халтурин родился в Вятке. Его родители, бедные мещане, посылали его в детстве в какую-то школу, а затем отдали в учение к столяру. В начале 70-х годов он приехал в Петербург, где скоро нашел место на заводе. Не знаю, когда именно и при каких обстоятельствах захватило его революционной волной, но в 1875— 1876 гг. он был уже деятельным пропагандистом. Если не ошибаюсь, в первый раз я встретился с ним дня за два до описанных в первой статье похорон убитых взрывом рабочих патронного завода. Я был в числе «бунтарей», приглашенных принять участие в задуманной по этому поводу демонстрации, он — в числе рабочих, подготовлявших демонстрацию. Он был из тех людей, наружность которых не дает даже приблизительно верного понятия об их характере. /Молодой, высокий и стройный, с хорошим цветом лица и выразительными глазами, он производил впечатление очень красивого парня; но этим дело и ограничивалось. Ни о силе характера, ни о выдающемся уме не говорила эта привлекательная, но довольно заурядная наружность. В его манерах прежде всего бросалась в глаза какая-то застенчивая и почти женственная мягкость. Говоря с вами, он как будто и конфузился, и боялся обидеть вас некстати сказанным словом, резко выраженным мнением. С его губ не сходила несколько смущенная улыбка, которою он как бы заранее хотел сказать вам: «я так думаю, но если это вам не нравится, прошу извинить». Такими манерами отличались иногда в доброе старое время молодые, благовоспитанные провинциалы на первых шагах своей светской карьеры. Но к рабочему она мало подходила, и во всяком случае не она могла убедить вас в том, что вы имеете дело с человеком, который далеко не грешил излишней мягкостью характера и недостатком самоуверенности.
Близко сойтись с ним можно было только на деле. Рабочему во- обще некогда вдаваться в те бесконечные собеседования, которыми любит услаждаться «за чаем» «интеллигентная» публика и в которых собеседники выворачивают друг перед другом всю свою душу. Степан же в особенности не любил душевных излияний. Хотя во внешнем обращении застенчивость его исчезала при более близком знакомстве с человеком, однако она всегда держала его настороже, делая для него совершенно невозможным то нравственное состояние, которое обозначается словами: «душа на распашку». Побеседовать и он был не прочь, и притом не только со своим братом рабочим, но и с «интеллигентами». Пока он был легальным, он даже охотно селился по соседству со студентами и искал их знакомства, заимствуясь у них книгами и всякого рода сведениями. Нередко за полночь засиживался он у таких соседей. Но и там он мало высказывался. Придет и поднимет разговор на какую-нибудь теоретическую 207


тему. Хозяин оживится, обрадованный случаем просветить темного рабочего человека, говорит долго, вразумительно и по возможности vпопулярно», а Степан слушает, лишь изредка вставляя свое слово и внимательно, несколько исподлобья, посматривая на собеседника своими умными глазами, в которых по временам появляется выражение добродушной насмешки. В его отношении к студентам всегда была некоторая доля юмора, пожалуй, даже иронии: знаю, мол, я цену вашему радикализму; пока учитесь, все вы — страшные революционеры, а кончите курс, да получите местечки, и как рукой снимет ваше революционное настроение! Подсмеивался он также над студенческим трудолюбием. «Видел я, как они работают,— говаривал он, — разве это работа! Посидит часа два на лекциях, почитает час-другой книжку — и готово, иди в гости чай пить и разговоры разговаривать!» К рабочим он относился совсем иначе, подшучивать над ними не позволял ни себе и ни кому другому, в особенности «интеллигенции». Как огонь вспыхивал он, когда «интеллигент» делал при нем какой-нибудь не совсем лестный отзыв и рабочих. В рабочих видел он самых надежных, прирожденных революционеров и ухаживал за ними, как заботливая нянька: учил, доставал книги, «определял к местам», мирил ссорившихся, журил виноватых. Его очень любил и товарищи. Он знал это и платил им еще большей любовью. При всем том, не думаю, чтобы и в обращении с ними его покидала привычная сдержанность. Не знаю, как вел он себя с теми рабочими, которых привлекал к делу, в революционных беседах с глазу на глаз. Может быть, тогда он и давал волю всему, что кипело у него на душе. Но на кружковых рабочих собраниях он говорил редко и неохотно. Только в тех случаях, когда дело не клеилось, когда собравшиеся говорили что-нибудь несообразное или уклонялись от предмета сходки, Степан прорывался. Краснобаем, он не был, — иностранных слов, которыми любят щеголять иные рабочие, никогда почти не употреблял,— но говорил горячо, толково и убедительно. Его речью и исчерпывались обыкновенно прения. И не потому, чтобы его выдающаяся личность давила окружающих. Между петербургскими рабочими были люди, не менее его знавшие и способные, были люди, больше его видавшие на своем веку, пожившие за границей. Тайна огромного влияния, своего рода диктатуры Степана заключалась в неутомимом внимании его ко всякому делу. Еще задолго до сходки он переговорит со всеми, ознакомится с общим настроением, обдумает вопрос со всех сторон и потому, естественно, оказывается наилучше подготовленным. Он выражал общее настроение. То, что говорил он, сказал бы, вероятно, каждый из его товарищей, но они не так вдумчиво отнеслись к делу,— иные по лености, иные потому, что заняты были другими, может быть, даже гораздо более важными делами, а Степан ни к чему не мог относиться невнимательно. Не было такой ничтожной практической задачи, решение которой он беззаботно предоставил бы другим. Он приходил на собрание с совершенно установившимся взглядом на подлежавший обсуждению вопрос. Потому-то с ним и 208


соглашались. А с другой стороны, потому-то он и досадовал, потому-то он и горячился, когда прения затягивались без толку: «Ведь это же все так просто,— говорило его выразительное лицо, — неужели же вас могут затруднять подобные пустяки?»
Халтурин отличался большою начитанностью *. Это вызывало невольное уважение к нему, но и эта черта не могла особенно удивить человека, знавшего заводских рабочих: страстные любители чтения вовсе не были редкостью между ними. При ближайшем знакомстве оказывалось, однако, что и читал Степан так, как умеют читать только немногие. Он всегда хорошо знал, зачем именно раскрывал такую-то книгу. К тому же мысль постоянно шла у него рука об руку с делом. У него, например, вовсе не было того интереса к естественным наукам, который замечается у многих рабочих. Все внимание его было поглощено общественными вопросами, и все эти вопросы, как радиусы из центра, исходили из одного коренного вопроса о задачах и нуждах нарождавшегося русского рабочего движения. О чем бы ни читал он,— об английских ли рабочих союзах, о великой ли революции, или о современном социалистическом движении,— эти нужды и задачи никогда не уходили из его поля зрения. По тому, что читал Халтурин в данное время, можно было судить о том, какие практические планы шевелятся у него в голове. Еще задолго до организации «Северно-русского рабочего союза» он принялся изучать европейские конституции.
— Что это ты на них набросился? — спрашивали его.
— Да что же, ведь это интересно,— отвечал он.
Программа Союза лучше его объяснила, почему он набросился на конституцию: он обдумывал политическую программу русских рабочих. В умственном труде, как и во всем остальном, Халтурин был силен умением сосредоточиться на данном предмете, не отвлекаясь от него ничем посторонним. Ум его до такой степени исключительно поглощен был рабочим вопросом, что ему едва ли когда случалось заинтересоваться пресловутыми «устоями» крестьянской жизни. Он знакомился с интеллигентами, слушал их толки об общине, о расколе, о «народных идеалах», но народническое учение так и осталось для него чем-то почти совсем чуждым.
— Что ты пишешь теперь? — спросил он меня незадолго до своего поступления в Зимний дворец. Я ответил, что пишу разбор одной только что вышедшей книги по истории общинного землевладения. Это была очень серьезная книга, лично мне оказавшая огромную услугу, так как она впервые и очень сильно поколебала мои народнические воззрения, хотя я и спорил еще против ее выводов. Я был сильно заинтересован ею и подробно изложил Степану ее содержание. Он долго слушал, а потом вдруг сразил меня неожиданным вопросом: «Да неужели это действительно так * Примечание ко второму изданию. Он читал гораздо прилежнее и больше, чем огромное большинство известных мне тогда революционеров-практиков из «интеллигенции».
8 Начало рабочего движения
209


важно?» Община занимала самый почетный, передний угол в моем народническом миросозерцании, а он даже не знал хорошенько, стоит пи из-за нее ломать литературные копья!
Нелегко было бы мне теперь определить его тогдашние социально-политические взгляды. Тогда я сам смотрел на вещи далеко не так, как смотрю в настоящее время. Могу сказать одно: в сравнении с нами, землевольцами, Халтурин был крайним западником. Западничество развивалось и поддерживалось в нем как общими условиями исключительно интересной для него рабочей жизни столицы, так, может быть, отчасти и некоторыми случайными влияниями. С лавристами он познакомился раньше, чем с бунтарями, а лав- ристы умели, как уже сказано, возбудить в рабочих интерес к немецкому социал-демократическому движению. К тому же двое из близких товарищей Степана долго работали за границей, и западное влияние распространялось через них как лично на него, так и на весь Союз.
В Петербурге родственников у Степана не было. Жил он всегда одиноко, занимая небольшую комнатку на манер студенческой кельи. К обстановке и одежде своей он относился с равнодушием, достойным самого «интеллигентного» нигилиста. Высокие сапоги, широкое, слишком длинное даже для его высокого роста пальто, на котором недостает нескольких пуговиц, довольно неуклюжая черная меховая шапка — вот в каком костюме воскресает он теперь в моем воображении. Особого наряда для воскресенья у него, вопреки обычаю всех заводских рабочих, не полагалось. Разговорясь оделе где-нибудь в трактире или в портерной, он охотно выпивал бутылку- другую пива, но вряд ли когда принимал участие в веселых товарищеских пирушках. Других рабочих мне случалось иногда встречать подкутившими. Его — никогда.
И, однако, этот сдержанный, практичный человек был, если хотите, большим мечтателем. Его мечты постоянно и далеко опережали действительные успехи русского рабочего движения. Довольно долго мечтал он об одновременной стачке всех петербургских рабочих. Такая мечта была, разумеется, несбыточной. Но и она принесла свою пользу: Степан неутомимо носился из одного предместья в другое, везде заводил знакомства, везде собирал сведения о числе рабочих, о заработной плате, о продолжительности рабочего дня, о штрафах и т. д. Его присутствие везде действовало возбуждающим образом, а сам он приобретал новые драгоценные сведения о положении рабочего класса в Петербурге. Задавшись мыслью о всеобщей стачке, он, по своему обыкновению, стал искать подходящих указаний в книгах. Ему нужно было узнать численность петербургского рабочего населения. Но статистика очень мало дала ему в этом отношении. «Удивительное дело,— не раз говорил он мне,— статистические данные о петербургских фабриках и заводах совсем никуда не годятся. Там, где на самом деле триста рабочих, их показано пятьдесят, там, где пятьдесят, записано сто или двести. А вообще в Петербурге несравненно больше рабочих, чем счи210


тает статистика». Как же помочь горю? «Мы сами соберем нужные данные лучше всяких статистиков»,— решил Степан, и принялся разносить по фабрикам и заводам особые листки, требуя от знакомых рабочих, чтобы те вписывали точные ответы на поставленные в листках вопросы. Конечно, нс все отвечали обстоятельно; многие и вовсе забывали ответить. Но через короткое время у Степана все- таки собралось множество данных. Относительно некоторых фабрик он хвалился мне, что ему удастся точно высчитать все расходы и все доходы хозяев и таким образом определить степень эксплуатации работников. Относящиеся сюда выводы он собирался напечатать в отдельной брошюре.
Очень увлекался он также мечтами о будущей всероссийской рабочей организации. Когда он заговаривал о ней, собеседнику, под влиянием его горячей веры, невольно начинало казаться, что препятствия уже устранены, связи повсюду заведены, организация существует и остается только работать для ее дальнейшего развития. Но и в этих мечтах не было ничего маниловского. Ещелетом 1878 года, за несколько месяцев до основания Северного союза, Халтурин отправился на Волгу, переходил там с завода па завод и вступил в тесные сношения с тамошними рабочими. Собирался он пробраться и на Урал, но петербургские товарищи убедили его вернуться в Петербург. Он там был слишком нужен.
Тотчас по основании Северного союза возникла мысль об издании рабочей газеты. Автор статьи «Пребывание Халтурина в Зимнем дворце» * приписывает эту мысль исключительно Степану. Он ошибается. Кому принадлежала мысль об издании «Земли и Воли»? Всем землевольцам вообще и никому в частности. То же приходится сказать и относительно предполагавшегося издания рабочей газеты. Потребность в ней давно уже чувствовалась рабочими. Выходившая в 1875 г. в Женеве анархическая газета «Работник» была первой попыткой удовлетворения этой потребности. Изданием «Работника» деятельно интересовались многие из рабочих, вошедших потом в «Северно-русский рабочий союз». Когда землевольцы завели тайную типографию в Петербурге, мысль о рабочей газете приняла новую форму. Стали говорить, что орган русских рабочих должен печататься в России. Возрастающие успехи рабочего движения делали его все более и более необходимым. Вопрос о нем стал очередным вопросом. При этом Степан был молчаливо и единогласно признан редактором будущей газеты. Таким образом он стал головою дела, почин которого принадлежал всему Союзу.
Будущий редактор держался того мнения, что газета должна иметь чисто агитационный характер. У Союза было много связей в рабочем мире. В достоверных сообщениях о темных сторонах фабрично-заводского быта недостатка быть не могло. Появление их в печати сочувственно встретили бы все рабочие. Таким сообщениям и должно было принадлежать главное место на столбцах газеты.
* В «Календаре Народной Воли».
8*
211


Авторам передовых статей оставалось бы лишь надлежащим образом освещать эти непосредственно из жизни взятые материалы. С распространением организации на провинциальные города явилась бы возможность обеспечить себе иногородние известия. Все это было очень практично, и казалось бы, что общество «Земля и Воля» должно было всеми силами поддерживать задуманное рабочими предприятие. Землевольцы много сделали для развития рабочего движения в России. Отстраняться от него теперь, когда оно стало так быстро расти и крепнуть, было бы по меньшей мере странно. Они и не отстранялись от него сознательно, но незаметно для них жизнь придавала их деятельности совершенно новый характер. Им некогда было думать о рабочей газете.
VII
Уже к весне 1879 года, т. е. в то время, когда «Северно-русский рабочий союз» насчитывал едва несколько месяцев существования, общество «Земля и Воля» из бунтарского, каким оно было прежде, наполовину превратилось в террористическое. Те из его членов, которые остались верны старой программе, жили большею частью «в народе», «в поселениях», раскинувшихся в разных местах нижнего и среднего Поволжья, на Дону, в Воронежской и Тамбовской губерниях. Большинство же живших в Петербурге землевольцев с ревностью новообращенных стояло за террористическую деятельность, или, как тогда выражались, за дезорганизацию правительства. «Рабочее Дело» никем не отрицалось в принципе. Но на деле посвящавшиеся ему силы и средства стали убывать очень и очень заметно. Многие молодые революционеры, начавшие свою деятельность «занятием с рабочими», оставили это занятие под влиянием проповедовавших «дезорганизацию правительства» землевольцев. Революционное движение интеллигенции принимало, несомненно, более острый характер, но русло его все более и более суживалось. О вовлечении в борьбу народной массы переставали думать. Задача движения сводилась к единоборству между правительством и революционной интеллигенцией. В апреле 1879 г., за несколько дней до выстрела Соловьева", мне пришлось оставить Петербург, и я передал «сношения с рабочими» покойному Ширяеву. Вернувшись осенью того же года, я застал Халтурина в сильном негодовании против интеллигенции вообще, а против нас, землевольцев, в особенности. «Человек, с которым ты познакомил меня перед своим отъездом,— говорил он,— был у нас один раз, обещал доставить шрифт для нашей типографии, а потом исчез, и я не видался с ним два месяца. А у нас уж и станок сделан, и наборщики есть, и квартира готова. Остановка только за шрифтом. Да и кроме шрифта есть важное дело, нужно переговорить с кем-нибудь из ваших, а где искать их — неизвестно» * . Я был уверен, что явившееся у Степана но* При тогдашнем положении дел — выезд из Петербурга всех «нелегальных» землевольцев (а таких было большинство) перед выстрелом Соловьева, суматоха, 212


вое важное дело относится, как и всегда, к рабочему движению Вышло не так.
С самого основания своего «Северно-русский рабочий союз» поставлен был террористической тактикой интеллигенции в довольно затруднительное положение. С каждым новым террористическим актом росли полицейские строгости, умножались обыски, аресты и высылки. Для нелегальных революционеров этот белый террор до поры до времени был почти совершенно безвреден, так как им удавалось скрывать свои следы от самых опытных сыщиков. В ином положении были легальные революционеры, чем-нибудь успевшие обратить на себя неблагосклонное внимание синего начальства. Они должны были готовиться к самым неприятным неожиданностям. В рабочем Союзе нелегальных было немного: кроме Халтурина, нелегального с 1878 г., еще, может быть, два-три человека. Но зато многие— и часто самые деятельные, опытные и влиятельные —легальные члены его давно уже находились у полиции на дурном счету. Им плохо приходилось от белого террора. Их хватали, держали в тюрьмах, высылали. Подобные потери тяжело отзывались на неокрепшей еще организации, и неудивительно, что «Северно-русский рабочий союз» сначала очень неодобрительно относился к новому приему революционной борьбы. «Чистая беда,— восклицал Халтурин,— только-только наладится у нас дело — хлоп! шарахнула кого-нибудь интеллигенция, и опять провалы. Хоть немного бы дали вы нам укрепиться!» Но революционный террор все усиливался; усиливался и белый. Провалы учащались. Выстрел Соловьева довел полицейские строгости до неслыханной степени. Вместе с тем он же указывал, по-видимому, и выход из невыносимого положения. Падет царь, падет и царизм, наступит новая эра, эра свободы. Так думали тогда очень многие. Так стали думать и рабочие.
Летом 1879 г. кому-то из членов Союза предложено было место столяра в Зимнем дворце. Он сообщил об этом своим ближайшим товарищам. «Что же, поступай,— заметил один из них,— кстати уж и царя прикончишь». Это было сказано в шутку. Но шутка произвела на присутствовавших глубокое впечатление, они серьезно задумались о цареубийстве. Призвали на совет Халтурина. На первый раз он высказался неопределенно: посоветовал только не болтать да разузнать получше о предлагаемом месте. Ему хотелось хорошенько обдумать это дело, причем он тут же, вероятно, решил, что если найдет его возможным и полезным, то сам же за него и возьмется. А подумать ему было о чем. Как ни жутко приходилось Союзу от белого террора, но его положение все-таки было совсем не безнадежно. Это доказывал уже тот факт, что, несмотря на полицейские строгости, рабочие могли сделать почти все необходимые приготовления к изданию своей газеты. Сношения с провинциальными вызванная летними революционными съездами в Липецке и Воронеже100, и, наконец, совершившееся осенью формальное разделение общества «Земля и Воля»,— трудно было винить Ширяева за его халатность. Но Халтурин не знал этих смягчающих обстоятельств, и потому досада его совершенно понятна.
213


городами только что начинались и, опять-таки несмотря на все строгости, сулили успех. Намеченные полицией члены Союза высылались один за другим, но на их место являлись новые, не намеченные, которые, при осторожном ведении дела, могли продержаться довольно долго. Новое покушение па жизнь Александра II, в случае неудачи, наверное, причинило бы Союзу новые потери, тем более что самому Халтурину приходилось идти почти на верную смерть. Он знал, какое расстройство внесет его гибель в дела Союза. Но все эти соображения не устояли перед одним: смерть Александра II принесет с собою политическую свободу, а при политической свободе рабочее движение пойдет у нас не по-прежнему. Тогда у пас будут не такие союзы, с рабочими же газетами не нужно будет прятаться *. Степан недолго колебался. Доступ во дворец был обеспечен. Оставалось запастись взрывчатыми веществами.
Как вел себя Халтурин в Зимнем дворце, рассказано в «Календаре Народной Воли»**. Читателю известно, вероятно, какую смелость и какое самообладание проявил он там. Арест Квятковского101, у которого найден был план Зимнего дворца, поставил Халтурина, по словам автора рассказа, «в истинно каторжное положение». На взятом у Квятковского плане царская столовая была отмечена крестом, и это обстоятельство заставило дворцовую полицию подозрительно относиться к столярам, жившим в подвальном этаже, как раз под столовой. В одной комнате с Халтуриным поместили жандарма; дворцовую прислугу часто и неожиданно обыскивали; динамит приходилось хранить под подушкой; предприятие, а с ним и жизнь Степана постоянно висели на волоске. С поразительным хладнокровием обошел он все трудности, преодолел все препятствия, и когда приготовления были окончены, когда уже зажжен был роковой фитиль, он «просто восхитил Желябова» 102 тем спокойствием, с которым произнес, «словно фразу из самого обычного разговора», многозначительное «готово». Только последующее его состояние показало, как страшно был он измучен. Придя после взрыва на приготовленную для него конспиративную квартиру, «усталый, больной, он едва мог стоять и только немедленно справился, есть ли в квартире достаточно оружия. Живой я не отдамся,— говорил он».
«Известие о том, что царь спасся, подействовало на Халтурина самым угнетающим образом. Он свалился совсем больной, и только рассказы о громадном впечатлении, произведенном 5-м февраля103 на всю Россию, могли его несколько утешить, хотя никогда он не хотел примириться со своей неудачей» ***.Не того ожидал он от своей попытки...
После 5-го февраля он продолжал действовать более двух лет. Пробовал он вернуться к своему любимому «рабочему делу». Но * Подлинные слова Халтурина.
** «Халтурин в Зимнем дворце».
♦♦* «Календарь», историко-литературный отдел, стр. 48.
214


логика раз принятого способа действий ставила свои неотразимые требования. Степан снова пошел на «террор». Известно участие его в убийстве Стрельникова104. Он умер на виселице 22 марта 1882 г. При аресте он храбро защищался вооруженной рукой.
Печатается по тегиту сочинений Г. В. Плеханова, т. Ill, стр. 194—2из
ИЗ «ОБВИНИТЕЛЬНОГО АКТА ПО ДЕЛУ О КРОНШТАДТСКИХ МЕЩАНАХ В. П. ОБНОРСКОМ 105 И П. Н. ПЕТЕРСОНЕ И КРЕСТЬЯНИНЕ ТВЕРСКОЙ ГУБ. Я. П. СМИРНОВЕ, ПРЕДАННЫХ ВОЕННОМУ СУДУ НА ОСНОВАНИИ ВЫСОЧАЙШЕГО ПОВЕЛЕНИЯ 27 АПРЕЛЯ 1879 г.
ГЛАВНЫМ НАЧАЛЬНИКОМ ВЕРХОВНОЙ РАСПОРЯДИТЕЛЬНОЙ КОМИССИИ»
31 МАЯ 1880 г.
В конце 1877 и в начале 1878 годов в Правительствующем Сенате, в особом присутствии для суждения дел о государственных преступниках, было рассмотрено дело о сообществе известного под названием кружка чайковцев106, по коему привлечено было 193 человека 107 по обвинению в распространении в России революционной пропаганды; к числу упомянутых лиц произведенным в 1874 и 1875 годах дознанием был привлечен кронштадтский мещанин Виктор Обнорский, который в то время неизвестно куда скрылся, почему дознание о нем и других скрывшихся лицах, по высочайшему повелению, последовавшему в июне 1876 года, впредь до задержания их было приостановлено. Затем в начале февраля минувшего года Виктор Обнорский по распоряжению III Отделения собственной его императорского величества канцелярии был задержан в С.-Петербурге и предан военно-окружному суду по обвинениям в принадлежности к преступному сообществу, образованному Чайковским 108, в проживательстве по подложным паспортам и сверх того в преступной пропаганде, которую он продолжал и во время побега.
Из вышеупомянутого дела о 193 лицах видно, что в 1872 году, под влиянием западноевропейских революционных учений, несколько лиц, по предварительному между собою соглашению, составили в России противозаконное сообщество с целью ниспровержения правительства и установленного законом государственного устройства в Российской империи в более или менее отдаленном будущем. Сообщество это, состоящее из разных кружков, в состав коего вступили, с знанием о целях оного, лица разного звания и возраста для достижения указанной выше цели, предприняло распространение в некоторых местностях империи соответствующего той цели учения среди крестьянского населения, рабочих людей и учащегося юношества как путем устного наставления, так и путем ввоза из-за границы и печатания в России противоправительственных сочинений.
215


Устные наставления производились частью на собираемых для сего сходках, частью в устраиваемых отдельными лицами мастерских и учреждаемых для обучения народа частных школах. Ввоз книг из-за границы производился как членами сообщества, так и посторонними лицами, по поручению означенных членов и при их содействии. Наконец, печатание книг помянутого содержания производилось в устроенной для сего в Москве типографии, откуда отпечатанные книги и неброшированные листы разосланы были в разные местности России, где и были задержаны в 1874 году.
Исходным пунктом революционной пропаганды в России был город Петербург, а из числа образовавшихся в этом городе кружков первым по времени возникновения и главным по влиянию, оказанному на дальнейшее развитие революционного дела, был «кружок чайковцев», названный по имени Николая Васильевича Чайковского, кончившего курс наук в С.-Петербургском университете, который задался мыслию сплотить разрозненные силы агитаторов в одно целое, в чем впоследствии и успел. Кружок этот поддерживал постоянную связь с русскими эмигрантами, поселившимися преимущественно в Цюрихе и других городах Швейцарии, и посылал своих агентов в разные города России для пропаганды между рабочими и народом. Одним из главных агентов этого кружка был студент Технологического института Лисовский, посвятивший всю свою жизнь на сближение с рабочими с целью распространения противоправительственных идей. Сближение с рабочими начиналось обыкновенно с обучения их грамоте, причем такое обучение играло лишь роль благовидной приманки, под прикрытием которой внушались рабочим революционные идеи как словесно, так и посредством раздачи преступного содержания книг, привозимых из-за границы в числе прочих и самим Лисовским. По примеру Лисовского сблизились с рабочими студенты: С.-Петербургского университета Корнеев и Медико-хирургической академии Низовкин, живший в 1872 г. на Выборгской стороне, по Астраханской улице, в доме № 38, с товарищами своими по академии дворянином Сердюковым и Довод- чиковым, из них Низовкин и Доводчиков стали читать рабочим лекции по естественной и русской истории, затем лекции продолжали читать студент Кравчинский 109 и князь Кропоткин110, из них последний читал о рабочем классе за границей в революционном духе. Из числа первых посетителей этих лекций был обвиняемый по настоящему делу мещанин Обнорский, который стал приглашать на эти лекции и других рабочих. Таким образом были приглашены крестьяне Митрофанов, Лавров, Орлов, Виноградов и другие. Затем по предложению студента Низовкина была образована библиотека для рабочих, в которую первые книги поступили от Низовкина. Для дальнейшегоже развития этой библиотеки положено было собирать с рабочих по 2% с заработанного ими рубля. Сбор этот стал производиться с рабочих и был вручаем Низовкину, который таким образом сделался кассиром библиотеки. После него кассирами были Обнорский, а затем Колушкин или Кудров и нако216


нец Лавров, библиотекою же до наступления лета заведовал сам Низовкин, но с наступлением лета, уезжая па каникулярное время к своим родным, Низовкин разделил ее и передал одну половину Обнорскому, а другую Виноградову, жившему в то время вместе с Обнорским и в одной квартире с Низовкиным. Этими книгами Обнорский снабжал рабочих. Затем в 1873 году библиотека перешла в заведование рабочего Виноградова и была обнаружена правительством, в ней оказались многие запрещенные сочинения, изданные за границею. В этом же году, по показанию Низовкина и рабочих Виноградова и Митрофанова, Обнорский сблизился с Чайковским и с членами его кружка — студентами Клеменцем, Левашевым и др., и в августе или сентябре того года уехал со студентом Лисовским в Москву и Одессу для пропаганды между рабочими тамошних фабрик. Из Одессы Обнорский прислал на имя Виноградова два письма, в которых упоминал, что он там нашел также хороших людей, как и в Петербурге. При этом, жалуясь на неимение денег, Обнорский просил о высылке ему таковых. По сообщению об этом студенту Кравчинскому последний выдал Виноградову для отсылки Обнорскому 10 рублей, и эти деньги посланы Обнорскому в Одессу на имя Третьякова. Деньги эти носил на почту и посылал Митрофанов, в чем имеется почтовая расписка, отобранная при обыске у Виноградова.
Из Одессы Обнорский уехал за границу и был в Швейцарии, о чем упоминает в своем показании Виноградов, ездивший в 1874 году вместе с рабочим Иваненком в Швейцарию и видевший там Лисовского, с которым уехал из Петербурга Обнорский и от которого узнал о нахождении Обнорского в Женеве.
Все эти сведения об Обнорском извлечены из дознания и следствия по делу о развитии в России революционной пропаганды, произведенных, как выше упомянуто, в 1874—1876 годах, и основаны на показаниях, данных по сему делу студентом Медико-хирургической академии Низовкиным, крестьянами Митрофановым, Виноградовым, Вангесовым и другими; при этом из показания Низовкина видно, что Обнорский был первостепенным деятелем в кружке чайковцев из класса рабочих.
В начале 1875 года, как видно из дознания, произведенного в Архангельской губернии по поводу распространения в оной преступной пропаганды, обвиняемый Обнорский с подложным паспортом на имя мещанина Василия Павлова, вместе с студентом Левашевым, высланным административным порядком за принадлежность к кружку чайковцев на жительство в Восточную Сибирь и имевшим также подложный паспорт на имя купеческого сына Николая Федорова, проживал под видом рабочего в кузнице крестьянина Павла Монакова и незадолго до обыска, произведенного у Монакова, скрылся с Левашевым из Онежского уезда, дер. Выдринской, где помещалась кузница Монакова. При этом по обыску, произведенному в кузнице Монакова 15 октября 1875 года, найдено было значительное количество книг и писем, из коих отобраны следующие: «Батрачка» Бельского, 1872 г., «Безоброчный» Ф. Д. Нефедова, 217


1873 г., «Беспутный», 1874 г., неизвестного автора, «Рассказы о царстве Бовы Королевича», 1873 г., А. Иванова, «Степные очерки» А. И. Левитова, 1873 г., «Стенька Разин» неизвестного автора, «Анархия» по Прудону в 2-х частях, один том неизвестного автора и года и «Эмма», роман Швейцера, 1871 года.
Спрошенный при дознании крестьянин Монаков показал, что с Обнорским, называвшим себя Василием Павловым, он познакомился в октябре 1874 года в г. С.-Петербурге, в квартире родственника своего Андрея Монакова, проживавшего на Выборгской стороне и работавшего на заводе Нобеля. Затем, когда он в декабре 1874 года и январе 1875 г. работал на механическом заводе Семянникова и проживал за Невской заставой, то Обнорский бывал у него несколько раз и однажды привел к нему и познакомил с ним своего товарища Александра Левашева, называвшегося Николаем Федоровым. Посещая его, Обнорский говорил о неправильных и стеснительных действиях правительства в отношении к рабочему классу, при этом убеждал, что необходимо освободиться от этого положения, для чего, по его словам, надо согласиться всем рабочим и уничтожить правительство и всякую власть и затем устроить новый порядок, при котором все были бы равны и у всех были бы равные достатки. Сверх того Обнорский принес ему книги «Стенька Разин» и «Анархия» и советовал приобретать подобные же книги, причем по совету его им приобретены были все те книги, которые были отобраны у него при обыске, для чего Обнорский и Левашов указали ему книжные магазины на Невском проспекте, где эти книги продавались. Обнорский убеждал его читать эти книги и сообщать содержание их другим крестьянам, чтобы таким образом увеличить число согласных на свержение и изменение правительства. Около того же время он, Монаков, получил сведение из деревни о смерти матери и хотел поехать домой, но, не имея на это средств, сообщил об этом Обнорскому, который вместе с Левашевым изъявили желание приехать к нему под видом мастеровых, причем Левашев дал ему 60 руб. на поездку и приобретение инструментов.
Давая ему эти деньги, Обнорский и Левашев обязывали его содействовать им в распространении в народе пропаганды. Имея в то время нужду в деньгах, он, приняв от них деньги, согласился содействовать в их предприятии и вскоре уехал к себе в дер. Выдринскую, куда в феврале 1875 года приехали Обнорский и Левашев с паспортами на имя Павлова и Федорова, которые представили ему для прописки. Бывая с ним в кузнице, Обнорский и Левашев продолжали убеждать его в необходимости переустройства государства, при этом читали привезенные ими книги, разъясняли ему еще содержание их, указывали на необходимость свергнуть верховную власть и устроить республику; для достижения этой цели, по их мнению, необходимо, чтобы число лиц, желающих нового порядка, было как можно больше, а для этого советовали ему убеждать в том и других крестьян, привлекая таким образом целые деревни недовольных, причем приводили в пример Стеньку Разина, действовавшего, по 218


их словам, таким же одинаковым образом. При этом советовали также в каждом обществе устраивать кассу из заработков на случай поддержания семейств лиц, арестованных правительством по политическим делам. Живя у него в деревне, Обнорский и Левашев никуда сами не ходили, но получали часто письма и деньги из разных мест. При этом Монаков присовокупил, что недели за три до отъезда из деревни Левашев женился на крестьянской девушке Василисе Сокольниковой, которой по отъезде высылал деньги и которую вскоре уведомили письмом, через третье лицо, что муж ее умер. Такое показание Монакова, относительно пребывания Обнорского в дер. Выдринской и проживания его в кузнице Монакова с подложным паспортом на имя кронштадтского мещанина Василия Павлова, подтвердили проживающие в той деревне крестьянская дочь Василиса Иванова Сокольникова, крестьянин Илья Красильников и жена крестьянина Монакова Александра, которые вместе с тем удостоверили, что Левашев и Обнорский проживали в деревне с февраля по июнь 1875 года и затем неизвестно куда скрылись. Левашев же заявил, что, независимо от отобранных у Монакова книг, в кузнице его, он видел еще «Сказку о мудрице Наумовне» и «Под- липовцы», но при производстве вторичного обыска у Монакова книг этих у него не найдено, при этом Монаков заявил, что «Сказки о мудрице Наумовне» у него совсем не было, книга же «Подлиповцы» им разорвана.
Затем, из показания брата подсудимого Обнорского, шлиссельбургского мещанина Василия Обнорского, видно, что Виктор Обнорский вновь появился в Петербурге и, встретясь с ним в ноябре 1876 года, заявил, что едет в Москву, а оттуда за границу, в Швейцарию. За границею Обнорский пробыл до конца 1877 года или начала 1878 года. Пребывая за границей, он принимал деятельное участие в устройстве судьбы политических изгнанников из России, на что указывает участие его в составлении «Общества пособия политическим изгнанникам из России», и был членом комитета этого общества, что удостоверяется приложенным к делу уставом общества и воззванием, обращенным к обществу комитетом оного, напечатанных в Женеве в 1877 году, где в числе членов учредителей и членов комитета напечатана фамилия Виктора Обнорского.
В 1878 году подсудимый Обнорский вновь появился в Петербурге и Москве, и, как видно из сообщения III Отделения собственной его императорского величества канцелярии от 6 февраля 1879 года за № 258, по собранным в Москве сведениям по поводу распространения там революционного журнала «Земля и Воля», он находился в сношениях с одним из сотрудников этого журнала, Левенталем, и был командирован в Лондон под именем Ивана Иванова Козлова для приобретения типографской машины, откуда извещал, что типографские станки будут доставлены в Россию при содействии одного из таможенных чиновников еврейского происхождения.
Такая поездка Обнорского за границу удостоверяется показанием дворянина Дмитрия Зейдера, который заявил, что он по 219


просьбе товарища своего, политического преступника Бонди, дал свой паспорт на проезд за границу Ивану Иванову Козлову, который, по словам Бонди, ехал туда по важному поручению. Этот паспорт он затем, будучи за границей, получил обратно.
Наконец, в начале 1879 года были получены сведения, что Обнорский возвратился из-за границы в Москву, а оттуда прибыл в С.-Петербург, где он в первых числах февраля этого же года и был задержан.
По обыску, произведенному у него, при нем были найдены: разная переписка весьма подозрительного содержания, собственноручные письма его, адресованные к Василию Николаевичу, и подписанная Иваном Ивановым, написанное на отдельном листе воззвание к неизвестным лицам, под заглавием «Послание к евангеликам», порицающее образ действия духовенства, дворян и правительства и рекомендующее уничтожение их, записная карманная книжка с заметками и адресами разных лиц, 6 фотографических карточек и паспорт на имя сына дьякона г. Оргеева Федора Михайлова Арген- това, каковой паспорт, по отзыву Бессарабского губернского жандармского управления, оказался подложным.
Сверх того по арестовании подсудимого проживающий по Большой Дворянской улице сапожных дел мастер крестьянин Митрофанов представил в С.-Петербургское губернское жандармское управление телеграмму, полученную им из Москвы и адресованную на его имя с передачей Ивану Иванову, следующего содержания: «Я возвратился, если в Петербурге устроить дело надежда плоха, то дорожите временем, приезжайте или отвечайте скорее, придумал удобный план. Колычев».
Представляя эту телеграмму, крестьянин Митрофанов заявил, что телеграмма эта относится до Обнорского, так как последний в приезде его в конце 1877 г. и в начале 1878 года в Петербурге скрывался под именем Ивана Иванова, о чем он узнал от рабочих Смирнова и Петерсона, у которых Обнорский бывал до задержания его.
Ввиду такого заявления Митрофанова, а также обнаружения по- лициею посещения Обнорским в конце января 1879 года рабочих: крестьянина Якова Смирнова и кронштадтского мещанина Петра Петерсона, у означенных лиц были произведены обыски, по которым, однако же, ничего преступного не найдено.
Спрошенные по сему делу упомянутые крестьянин Яков Смирнов и мещанин Петр Петерсон, не отрицая посещения их Обнорским, показали, что они знают Виктора Обнорского давно и познакомились с ним — первый в 1874 г., а второй в 1873 году на заводах, на которых вместе работали; о том, что Обнорский привлечен к делу о преступной пропаганде в России, им сделалось известным уже после того, как Обнорский скрылся из Петербурга; при этом Смирнов и Петерсон объяснили, что не донесли о пребывании его в Петербурге, когда он вновь появился в 1879 году,— Смирнов из опасения, чтобы Обнорский не сделал ему чего-либо дурного, а Петерсон из боязни быть привлеченным к делу.
220


Сам подсудимый Обнорский на первоначальных допросах отказался дать какие-либо объяснения по поводу отобранной у него переписки, но затем, на дальнейших допросах, показал, что два письма, помеченные в особом приложении №№ 1 и 2, писаны им в последний приезд его в Петербург в январе 1879 года и адресованы Василию Николаевичу, фамилии которого он не знает, нос которым его познакомил Николай Васильевич Рейнштейн (ныне убитый), знакомый с ним еще с 1871 года; оба эти письма были черновыми для письма, помеченного № 3; выражение в письме сожаления, что «ничего не мог раздобыть из того», относится к поручению Рейн- штейна купить книг для библиотеки, которую последний с Василием Николаевичем предполагали устроить. Далее, что «никого почти не видел из торговых людей, почему и не мог ничего прислать с попутчиком», относится к букинистам, у которых он хотел купить книги, а попутчиками называл жену Рейнштейна и некоего Николая Калашникова...
Но несмотря на такое отрицание подсудимым Обнорским своей принадлежности к тайному революционному сообществу и виновности в пропаганде противоправительственных идей и сочинений, к обвинению его в этом преступлении служат: во-1-х, показания: бывшего студента Медико-хирургической академии Низовкина, крестьян Виноградова, Митрофанова, Вангесова и других привлекавшихся по делу о преступной пропаганде в России лиц, и из коих некоторые были осуждены Правительствующим Сенатом за это преступление; свидетели удостоверили о принадлежности Обнорского к обществу, так называемому «кружку чайковцев», причем Низов- кин заявил, что Обнорский был одним из главных деятелей в деле пропаганды чайковцами в среде рабочих; во-2-х, постоянные поездки по разным городам России и за границу при неимении никаких собственных материальных средств и посещения проживающих за границею эмигрантов, с которыми принимал деятельное участие в составлении устава вспомоществования политическим изгнанникам из России и был членом комитета этого общества; в-3-х, отобранные у него вещественные доказательства, между которыми обращает особенное внимание «Послание к братьям евангеликам», заключающее в себе воззвание к уничтожению духовенства, дворянства и правительства, и в-4-х, показание свидетеля Монакова, сущность которого заключается в том, что еще в Петербурге Обнорский развивал в нем противоправительственные идеи, обращал его внимание на дурное состояние рабочего класса и доказывал необходимость распространения этих идей в народе, с каковой целью он и Левашев поехали к нему в деревню, дав ему предварительно 60 руб. на покупку инструментов и обязав его за это содействовать им в распространении пропаганды. С тою же целью Обнорский дал ему книги «Анархия» и «Стенька Разин» и посоветовал ему купить и другие отобранные у него книги.
Личность подсудимого кронштадтского мещанина Виктора Павлова Обнорского, 27 лет, установлена при дознании как предъявле- 221


нисм его фотографической карточки матери его, вдове унтер-офицера Пелагее Львовой Обнорской, проживающей в гор. Вологде, так и предъявлением его самого брату его, шлиссельбургскому мещанину Василию Павлову Обнорскому.
Остальные подсудимые, по имеющимся в деле сведениям, значатся: Яков Петров Смирнов, 27 лет, из крестьян Тверской губернии, Бежецкого уезда, занимается слесарным мастерством, под судом не был и к дознаниям по политическим делам не привлекался, вероисповедания православного; Петр Николаев Петерсон, 25 лет, из мещан г. Кронштадта, токарь, под судом не был, привлекался к дознаниям в 1873 году по преступной пропаганде и в 1878 году по преступному сообществу, вероисповедания православного.
На основании вышеизложенного по настоящему делу обвиняются: кронштадтский мещанин Виктор Обнорский 1) в том, что вступил в противозаконное сообщество, образовавшееся в 1872 году с целью ниспровержения правительства и установленного законом государственного устройства в Российской империи в более или менее отдаленном будущем и был в оном одним из главных руководителей, привлекая в это сообщество путем пропаганды других лиц рабочего сословия; 2) в том, что, принадлежа к означенному сообществу, он распространял письменные и печатные сочинения с целью возбудить к бунту или явному неповиновению власти верховной, и 3) в том, что в 1874 году, проживая в Архангельской губернии, имел при себе и предъявлял заведомо подложный паспорт, в котором назывался кронштадтским мещанином Василием Павловым, а также имел при себе таковой же паспорт при задержании его в феврале 1879 года в С.-Петербурге, в котором назывался сыном дьякона г. Оргеева, Бессарабской губернии, Аргентовым.
Мещанин Петр Петерсон и крестьянин Яков Смирнов — в том, что, зная о разыскании правительством Обнорского, обвиняемого в государственном преступлении, они не только не задержали его, когда он посещал их квартиры, но и не донесли о пребывании его в Петербурге полиции. Преступления эти предусмотрены 250, 251 и 318 ст. Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. Обвинительный акт составлен в г. С.-Петербурге мая 31 дня 1880 года.
Помощник военного прокурора Луполов
Печатается по тексту сборника «Рабочее движение в России в XIX т. 11, ч. 2, М., 195U, стр. 260—268


Ill
Плеханов и группа «Освобождение труда». Марксистские кружки в России. Начало революционной деятельности В. И. Ленина


ГРУППА «ОСВОБОЖДЕНИЕ ТРУДА»
Г. В. Плеханов
ПРОГРАЛША СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ГРУППЫ «ОСВОБОЖДЕНИЕ ТРУДА»
Группа «Освобождение труда» задается целью пропаганды социалистических идей в России и выработки элементов для организации русской рабочей социалистической партии.
Сущность ее воззрений может быть выражена в следующих немно- гих положениях*:
I. Экономическое освобождение рабочего класса будет достигнуто лишь путем перехода в коллективную собственность трудящихся всех средств и продуктов производства и сообразной с общественными потребностями организации всех функций социально- экономической жизни.
II. Современное развитие техники в цивилизованных обществах не только дает материальную возможность такой организации, но и делает ее необходимою и неизбежною для разрешения противоречий, препятствующих спокойному и всестороннему развитию этих обществ.
III. Эта радикальная экономическая революция повлечет за собою самые коренные изменения во всем складе общественных и международных отношений.
Устраняя борьбу классов путем уничтожения самих классов; делая невозможной и ненужной экономическую борьбу индивидуумов путем устранения товарного производства и связанной с ним конкуренции; короче, устраняя борьбу за существование между личностями, классами и целыми обществами, она делает излишними все те общественные органы, которые развились в многовеко- вый период этой борьбы за существование в качестве ее орудий.
• Примечание /. Предлагаемая нами на суд товарищей программа отнюдь не рассматривается нами как нечто совершенно законченное, не подлежащее никаким частным изменениям н дополнениям. Напротив, мы готовы внести в нее всякие поправки, если только они не противоречат основным понятиям научного социализма и соответствуют практическим выводам, вытекающим из этих понятий по отношению к деятельности социалистов в России.
225


Не вдаваясь в утопические фантазии относительно общественной и международной организации будущего, можно теперь уже предсказать уничтожение важнейшего из органов хронической борьбы внутри обществ — именно государства, как политической организации, противостоящей обществу и охраняющей главным образом интересы его господствующей части. Точно так же и теперь уже можно предвидеть международный характер предстоящей экономической революции. Современное развитие международного обмена продуктов делает необходимым участие в этой революции всех цивилизованных обществ.
Поэтому социалистические партии всех стран признают международный характер современного рабочего движения и провозглашают принципы международной солидарности производителей.
Группа «Освобождение труда» также признает великие принципы бывшей «Международной Ассоциации Рабочих» и тождество интересов трудящихся всего цивилизованного мира.
IV. Внося сознательность туда, где господствует ныне слепая экономическая необходимость, заменяя современное господство продукта над производителем господством производителя над продуктом, социалистическая революция упрощает и осмысливает все общественные отношения, предоставляя вместе с тем каждому гражданину реальную возможность непосредственного участия в обсуждении н решении всех общественных дел.
Это непосредственное участие граждан в заведовании всеми общественными делами предполагает устранение современной системы политического представительства и замену ее прямым народным законодательством .
В своей современной борьбе социалисты должны иметь в виду эту необходимую политическую реформу и всеми зависящими от них средствами добиваться ее осуществления.
Это тем более необходимо, что политическое самовоспитание и господство рабочего класса составляют необходимое предварительное условие его экономического освобождения. Только вполне демократическое государство может свершить экономический переворот, сообразный с интересами производителей и требующий разумного участия их в организации и регулировании производства.
В настоящее время рабочий класс передовых стран все более и более выясняет себе необходимость указанного социально-политического переворота и организуется в особую партию труда, враждебную всем партиям эксплуататоров.
Совершаясь на началах «Международной Ассоциации Рабочих», организация эта имеет, однако, прежде всего в виду завоевание рабочими политического господства внутри каждого из соответствующих государств. «Пролетариат каждой страны, естественно, должен прежде всего покончить с своей собственной буржуазией».
226


Это вносит элемент разнообразия в программы социалистических партий различных государств, заставляя каждую из них сообразоваться с общественными условиями своей страны.
Само собою понятно, что практические задачи, а следовательно, и программы социалистов должны иметь более своеобразный и сложный характер в тех странах, в которых капиталистическое производство не сделалось еще господствующим и где трудящиеся массы находятся под двойным игом — развивающегося капитализма и отживающего патриархального хозяйства.
В этих странах социалистам приходится одновременно организовывать рабочий класс для борьбы с буржуазией и вести войну против вредных — как для развития рабочего класса, так и для благосостояния всего народа — остатков старых, добуржуазных общественных отношений.
Русские социалисты находятся именно в таком положении. Трудящееся население России непосредственно несет на себе всю тяжесть огромной машины полицейско-деспотического государства и в то же время переживает все бедствия, свойственные эпохе капиталистического накопления, а местами — в наших промышленных центрах — оно испытывает уже гнет капиталистического производства, не ограниченный еще ни сколько-нибудь решительным государственным вмешательством, ни организованным противодействием самих рабочих. Современная Россия страдает,— как говорил когда-то Маркс о западе европейского континента,— не только от развития капиталистического производства, но и от недостатка этого развития.
Одним из вреднейших следствий этого отсталого состояния производства было и есть до сих пор неразвитое состояние среднего класса, который не способен у нас взять на себя инициативу борьбы с абсолютизмом.
Социалистической интеллигенции пришлось поэтому стать во главе современного освободительного движения» прямой задачей которого должно быть создание свободных политических учреждений в нашем отечестве, причем социалисты с своей стороны должны стараться доставить рабочему классу возможность активного и плодотворного участия в будущей политической жизни России.
Первым средством для достижения этой цели должна быть агитация в пользу демократической конституции, обеспечивающей:
1) Право быть избирателем и избираемым как в Законодательное Собрание, так и в провинциальные и общинные органы самоуправления всякому гражданину, не приговоренному судом за известные, строго определенные законом позорные действия к потере политической правоспособности*.
2) Определенную законом денежную плату народным представителям, позволяющую выбирать их из бедных классов населения.
♦ Примечание 2. К числу таких действий могут быть отнесены, например, подкупы при выборах, вопиющие притеснения нанимателем своих работников и т. п.
227


3) Неприкосновенность личности и жилища граждан.
4) Неограниченную свободу совести, слова, печати, собраний и ассоциаций.
5) Свободу передвижения и занятий.
6) Полную равноправность всех граждан, независимо от религии и племенного происхождения*.
7) Замену постоянного войска всеобщим вооружением народа.
8) Пересмотр всего нашего гражданского и уголовного законодательства, уничтожение сословных подразделений и наказаний, несовместных с достоинством человека.
Но цель эта останется недостигнутой, политическая самодеятельность рабочих будет немыслима, если падение абсолютизма застанет их в совершенно неподготовленном и неорганизованном состоянии.
Поэтому на социалистической интеллигенции лежит обязанность организации рабочих и посильной подготовки их к борьбе как с современной правительственной системой, так и с будущими буржуазными партиями.
Она должна немедленно взяться за организацию рабочих наших промышленных центров,— как передовых представителей всего трудящегося населения России,— в связанные между собою тайные кружки с определенной социально-политической программой, соответствующей современным нуждам всего русского производительного класса и основным задачам социализма.
Понимая, что подробности такой программы могут быть выработаны лишь в будущем и притом самим рабочим классом, призванным к участию в политической жизни и сплотившимся в особую партию, группа «Освобождение труда» полагает, что главнейшими пунктами экономического отдела рабочей программы должны быть требования:
1) Радикального пересмотра наших аграрных отношений, т. е. условий выкупа земли и наделения ею крестьянских обществ. Предоставления права отказа от надела и выхода из общины тем из крестьян, которые найдут это для себя удобным, и т. п.
2) Устранения современной податной системы и установления прогрессивного подоходного налога.
3) Законодательного регулирования отношений рабочих (городских и сельских) к предпринимателям и организации соответствующей инспекции с представительством от рабочих.
4) Государственной помощи производительным ассоциациям, организующимся во всевозможных отраслях земледелия, добывающей и обрабатывающей промышленности (крестьянами, горными, фабричными и заводскими рабочими, кустарями и т. д.).
Группа «Освобождение труда» убеждена, что не только успех, но и самая возможность такого осмысленного движения русского рабо-
• Примечание 3. Этот пункт логически заключается в 4 §. требующем, между прочим, полной свободы совести; но мы считаем нужным оттенить его ввиду того, что теперь существуют у нас целые слои населения, как, например, евреи, не пользующиеся даже теми жалкими «правами», которые предоставлены другим «обывателям».
228


чего класса в огромной степени зависит от указанной выше работы интеллигенции в его среде.
Но названная группа полагает, что сама интеллигенция должна предварительно стать на точку зрения современного научного социализма, лишь постольку удерживая народнические традиции, поскольку они не противоречат его положениям.
Ввиду этого, группа «Освобождение труда» задается целью пропаганды современного социализма в России и подготовки рабочего класса к сознательному социально-политическому движению; этой цели она и посвящает все свои силы, призывая нашу революционную молодежь к помощи и содействию.
Преследуя эту цель всеми зависящими от нее средствами, группа «Освобождение труда» в то же время признает необходимость террористической борьбы против абсолютного правительства и расходится с партией «Нар. Воли» лишь по вопросам о так называемом захвате власти революционной партией и о задачах непосредственной деятельности социалистов в среде рабочего класса.
Группа «Освобождение труда» нимало не игнорирует крестьянства, составляющего огромнейшую часть трудящегося населения России. Но она полагает, что работа интеллигенции, в особенности при современных условиях социально-политической борьбы, должна быть прежде направлена на более развитой слой этого населения, каким и являются промышленные рабочие. Заручившись сильной поддержкой со стороны этого слоя, социалистическая интеллигенция может с гораздо большею надеждой на успех' распространить свое воздействие и на крестьянство, в особенности если она добьется к тому времени свободы агитации и пропаганды. Само собою, впрочем, разумеется, что распределение сил наших социалистов должно будет измениться, если в крестьянстве обнаружится самостоятельное революционное движение, и что даже в настоящее время люди, находящиеся в непосредственном соприкосновении с крестьянством, могли бы своей деятельностью в его среде оказать важную услугу социалистическому движению в России. Группа «Освобождение труда» не только не оттолкнет от себя таких людей, но приложит все старание, чтобы согласиться с ними в основных положениях программы.
Женева, 1884 г.
Печатается по тексту «Избранных философских произведений^, т. 1, М., 1956, стр. 371—376
Г. В. Плеханов ВТОРОЙ ПРОЕКТ
ПРОГРАММЫ РУССКИХ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТОВ
Русские социал-демократы, подобно социал-демократам других стран, стремятся к полному освобождению труда от гнета капитала. Такое освобождение может быть достигнуто путем перехода в 229


общественную собственность всех средств и предметов производства, перехода, который повлечет за собою:
а) устранение современного товарного производства (т.е. купли и продажи продуктов на рынке) и
б) замену его новой системой общественного производства по заранее составленному плану ввиду удовлетворения потребностей как целого общества, так и каждого из его членов в пределах, допускаемых состоянием производительных сил в данное время.
Эта коммунистическая революция вызовет самые коренные изменения во всем складе общественных и международных отношений.
Заменяя современное господство продукта над производителем господством производителя над продуктом, она внесет сознательность туда, где господствует ныне слепая экономическая необходимость; упрощая и осмысливая все общественные отношения, она вместе с тем предоставит каждому гражданину реальную экономическую возможность непосредственного участия в обсуждении и решении всех общественных дел.
Это непосредственное участие граждан в заведовании общественными делами предполагает устранение современной системы политического представительства и замену ее прямым народным законодательством.
Кроме того, теперь уже можно предвидеть международный характер предстоящей экономической революции. При современном развитии международного обмена упрочение этой революции возможно лишь при участии в ней всех или, по крайней мере, нескольких цивилизованных обществ. Отсюда вытекает солидарность интересов производителей всех стран, признанная и провозглашенная еще Международным Товариществом Рабочих.
Но так как освобождение рабочих должно быть делом самих рабочих, так как интересы труда в общем диаметрально противоположны интересам эксплуататоров и так как поэтому высшие классы всегда будут препятствовать указанному переустройству общественных отношений,—то неизбежным предварительным его условием является захват рабочим классом политической власти в каждой из соответствующих стран. Только это временное господство рабочего класса может парализовать усилия контрреволюционеров и положить конец существованию классов и их борьбе.
Эта политическая задача вносит элемент разнообразия в программы социал-демократов различных государств, сообразно общественным условиям каждого из них в отдельности.
Практические задачи, а следовательно, и программы социал-демократов, естественно, должны иметь более сложный характер в тех странах, где современное капиталистическое производство только стремится еще стать господствующим и где трудящиеся массы находятся под двойным игом — развивающегося капитализма и отживающего патриархального хозяйства. В таких странах социал-демократам приходится добиваться как переходных ступеней таких форм общественного устройства, которые уже теперь существуют в 230


передовых странах и необходимы для дальнейшего развития рабочей партии. Россия находится именно в таком положении. Капитализм сделал в ней громадные успехи со времени отмены крепостного права.Старая система натурального хозяйства уступает место товарному производству и тем самым открывает огромный внутренний рынок для крупной промышленности. Патриархальные, общинные формы крестьянского землевладения быстро разлагаются, община превращается в простое средство закрепощения государству крестьянского населения, а во многих местностях она служит также орудием эксплуатации бедных общинников богатыми. В то же время, приурочивая к земле интересы огромной части производителей, она препятствует их умственному и политическому развитию, ограничивая их кругозор узкими пределами деревенских традиций. Русское революционное движение, торжество которого послужило бы прежде всего на пользу крестьянства, почти не встречает в нем ни поддержки, ни сочувствия, ни понимания. Главнейшая опора абсолютизма заключается именно в политическом безразличии и умственной отсталости крестьянства. Необходимым следствием этого является бессилие и робость тех образованных слоев высших классов, материальным, умственным и нравственным интересам которых противоречит современная политическая система. Возвышая голос во имя народа, они с удивлением видят, что он равнодушен к их призывам. Отсюда — неустойчивость политических воззрений, а временами уныние и полное разочарование нашей интеллигенции.
Такое положение дел было бы вполне безнадежно, если бы указанное движение русских экономических отношений не создавало новых шансов успеха для защитников интересов трудящегося класса. Разложение общины создает у нас новый класс промышленного пролетариата. Более восприимчивый, подвижной и развитой, класс этот легче отзывается на призыв революционеров, чем отсталое земледельческое население. Между тем как идеал общинника лежит назади, в тех условиях патриархального хозяйства, необходимым политическим дополнением которых было царское самодержавие, участь промышленного рабочего может быть улучшена лишь благодаря развитию новейших, более свободных форм общежития. В лице этого класса народ наш впервые попадает в экономические условия, общие всем цивилизованным народам, а потому только через посредство этого класса он и может принять участие в передовых стремлениях цивилизованного человечества. На этом основании русские социал-демократы считают первой и главнейшей своей обязанностью образование революционной рабочей партии. Рост и развитие такой партии встретит, однако, в современном русском абсолютизме очень сильное препятствие.
Поэтому борьба против него обязательна даже для тех рабочих кружков, которые представляют собой теперь зачатки будущей русской рабочей партии. Низвержение абсолютизма должно быть их первой политической задачей.
231


Главным средством политической борьбы рабочих кружков против абсолютизма русские социал-демократы считают агитацию в среде рабочего класса и дальнейшее распространение в ней социалистических идей и революционных организаций. Тесно связанные между собой в одно стройное целое, организации эти, не довольствуясь частными столкновениями с правительством, не замедлят перейти в удобный момент к общему, решительному на него нападению, причем не остановятся и перед так называемыми террористическими действиями, если это окажется нужным в интересах борьбы.
Целью борьбы рабочей партии с абсолютизмом является завоевание демократической конституции, обеспечивающей:
1) Право быть избирателем и избираемым как в Законодательное Собрание, так и в провинциальные и общинные органы самоуправления всякому гражданину, не приговоренному судом за известные, строго определенные законом позорные действия к потере политической правоспособности.
2) Определенную законом денежную плату народным представителям, позволяющую выбирать их из бедных классов населения.
3) Всеобщее, светское, даровое и обязательное образование, причем государство должно снабжать бедных детей пищей, одеждой и учебными пособиями.
4) Неприкосновенность личности и жилища граждан.
5) Неограниченную свободу совести, слова, печати, собраний и ассоциаций.
6) Свободу передвижения и занятий.
7) Полную равноправность всех граждан, независимо от религии и племенного происхождения.
8) Замену постоянного войска всеобщим вооружением народа.
9) Пересмотр всего нашего гражданского и уголовного законодательства, уничтожение сословных подразделений и наказаний, несовместимых с достоинством человека.
Опираясь на эти основные политические требования, рабочая партия выдвигает ряд ближайших экономических требований, как, например:
1) Радикального пересмотра наших аграрных отношений, т.е. условий выкупа земли и наделения ею крестьянских обществ. Предоставления права отказа от надела и выхода из общины тем из крестьян, которые найдут это для себя удобным, и т. п.
2) Устранения современной податной системы и установления прогрессивного подоходного налога.
3) Законодательного регулирования отношений рабочих (городских и сельских) к предпринимателям и организации соответствующей инспекции с представительством от рабочих.
4) Государственной помощи производительным ассоциациям, организующимся во всевозможных отраслях земледелия, добывающей и обрабатывающей промышленности (крестьянами, горными, фабричными и заводскими рабочими, кустарями и т. д.).
232


Эти требования настолько же благоприятны интересам крестьянства, как и интересам промышленных рабочих; поэтому, добиваясь их осуществления, рабочая партия проложит себе широкий путь для сближения с земледельческим населением. Выброшенный из деревни в качестве обедневшего члена общины пролетарий вернется в нее социал-демократическим агитатором. Его появление в этой роли изменит безнадежную теперь судьбу общины. Ее разложение неотвратимо лишь до тех пор, пока само это разложение не создаст новой народной силы, могущей положить конец царству капитализма. Такой силой явится рабочая партия и увлеченная ею беднейшая часть крестьянства.
Примечание. Как видно из вышесказанного, русские социал- демократы полагают, что работа интеллигенции, в особенности при современных условиях социально-политической борьбы, должна быть прежде направлена на более развитой слой трудящегося населения, каким и являются промышленные рабочие. Заручившись сильной поддержкой со стороны этого слоя, социал-демократы могут с гораздо большей надеждой на успех распространить свое воздействие и на крестьянство, в особенности в то время, когда они добьются свободы агитации и пропаганды. Само собой, впрочем, разумеется, что даже в настоящее время люди, находящиеся в непосредственном соприкосновении с крестьянством, могли бы своей деятельностью в его среде оказать важную услугу социалистическому движению в России. Социал-демократы не только не оттолкнут от себя таких людей, но приложат все старание, чтобы согласиться с ними в основных принципах и приемах своей деятельности.
Печатается по тексту «Избранных философских произведений», т. I, М.. 1956, стр. 377—381
Г. В. Плеханов
РЕЧЬ НА МЕЖДУНАРОДНОМ РАБОЧЕМ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОМ КОНГРЕССЕ В ПАРИЖЕ 111
(14 - 21 ИЮЛЯ 1889 г.)
Вам, может быть, странно видеть на этом рабочем конгрессе представителей России,— России, где рабочее движение до сих пор, к сожалению, слишком слабо. Но мы думаем, что революционная Россия во всяком случае не только не должна держаться в стороне от новейшего социалистического движения Европы, но что, наоборот, теперешнее сближение ее с ним принесет большую пользу делу всемирного пролетариата. Вам всем знакома роль русского абсолютизма в истории Западной Европы. Русские цари были коронованными жандармами, считавшими своей священной обязанностью защищать и поддерживать европейскую реакцию от Пруссии до Италии и Испании. Было бы напрасной тратой слов говорить 233


здесь о той роли, которую, например, Николай играл в 1848 и 1849 гг.; ясно как день, что падение русского абсолютизма равносильно торжеству международного революционного движения во всей Европе. Спрашивается только, при каких условиях революционное движение в России может одержать победу над русским абсолютизмом?
Некоторые писатели, фантазия которых значительно превышает их социально-экономические сведения, рисуют Россию страной вроде Китая, которая по своей экономической структуре ничего не имеет общего с Западом. Это совершенно ложно. Старые хозяйственные основы России находятся в процессе полного разложения. Наша сельская община, столь любезная некогда даже некоторым социалистам, а на деле составлявшая главную опору нашего абсолютизма, все более и более делается в руках сельской буржуазии орудием для эксплуатации большинства земледельческого населения. Беднейшая часть крестьянства вынуждена переселяться в города и промышленные центры; а одновременно с этим крупная фабричная промышленность растет, поглощая процветавшую некогда кустарную промышленность в деревнях. Побуждаемое нуждой в деньгах, наше самодержавное правительство всеми силами содействует этому процессу развития капитализма в России. Нам, социалистам, эта сторона его деятельности может доставить только удовольствие, потому что этим путем оно само копает себе яму. Пролетариат, образующийся вследствие разложения сельской общины, нанесет смертельный удар самодержавию. Если оно, несмотря на героические усилия русских революционеров, до сих пор не побеждено в России, то это объясняется изолированностью революционеров от народной массы. Силы и самоотвержение наших революционных идеологов могут быть достаточны дня борьбы против царей как личностей, но их слишком мало для победы над царизмом как политической системой. Задача нашей революционной интеллигенции сводится поэтому, по мнению русских социал-демократов, к следующему: она должна усвоить взгляды современного научного социализма, распространить их в рабочей среде и с помощью рабочих приступом взять твердыню самодержавия. Революционное движение в России может восторжествовать только как революционное движение рабочих. Другого выхода у нас нет и быть не может!
Печатается по тексту «Избранных философских произведений», т. I, М.. 1956, стр. 413-119


ГРУППА ДИМИТРА БЛАГОЕВА 1X2
ПРОЕКТ ПРОГРАММЫ РУССКИХ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТОВ
Объединение людей в общественные "формы имеет целью подъем и развитие материальных и нравственных сил человека.
Наиболее сложною и наиболее могучею общественной формой является государство, т.е. общество, обладающее политической организацией наряду с экономической.
Государственный строй, в той или другой форме, всегда является воплощением известного нравственного принципа, но до сих пор государство, благодаря узости этих принципов, всегда служило интересам отдельных классов в ущерб народу.
Современное государство служит выражением принципа индивидуализма, который в политике требует свободы личности, в экономической сфере—свободной конкуренции.
Под влиянием конкуренции распределение продуктов при всяких политических формах идет путем неправильным: масса трудящегося населения остается при минимуме удовлетворения необходимых потрёбностей, весь избыток сосредоточивается в руках класса капиталистов.
Но конкуренция приводит индивидуализм неизбежно к отрицанию самого себя: под ее влиянием рабочее сословие организуется путем обобществления труда в крупные формы производства, как наиболее выгодные, и путем долгих страданий доходит до идеи социализма — равенства и братства.
Социализм является как логический вывод из исторического хода вещей. Он требует обобществления труда и равномерного распределения продуктов между всеми; это достижимо в полной мере лишь путем экспроприации земли и орудий производства (фабрик и заводов) в государственную собственность и организации труда на началах коллективизма. Только в этих формах возможно полное развитие сил человечества—материальных и нравственных.
Но процесс обобществления труда под властью капитала идет путем медленным и мучительным, и нельзя ждать сложа руки того 235


времени, когда железные законы конкуренции сорганизуют рабочее сословие и поставят его против кучки капиталистов того времени, когда будет возможен полный и радикальный переворот социальных отношений.
Необходимо устремить усилия на то, чтобы ускорить и облегчить этот процесс, подготовить путь грядущему воцарению социализма, что возможно лишь путем вмешательства государственной власти в экономические отношения.
Остановить развитие крупного производства и нет возможности, и незачем. Задача государства должна заключаться в том, чтобы заменить капитализм индивидуальный производительными ассоциациями рабочих, земледельческих и промышленных, оставляя за собой верховное право собственности на земли и орудия производства.
Но, для того чтобы государственная власть действительно послужила на пользу народа, необходимо, чтобы она являлась выражением народной воли, что достижимо лишь при всеобщей подаче голосов без различия пола, национальности и вероисповедания.
Русское государство с отменой крепостного права вступило на тот же путь экономической конкуренции, как и Западная Европа. Капитализм у нас уже зародился и растет.
Но благодаря тому, что Россия вступила на этот путь значительно позже, чем западные государства, ей трудно с ними конкурировать в борьбе за внешний рынок, а внутренний рынок весьма ограничен благодаря бедности населения. Развитие капитализма у нас встречает затруднений более, чем где-либо; процесс обобществления труда под знаками конкуренции пойдет у нас путем еще более медленным, еще более мучительным, чем на Западе. Отношения классов определились у нас слабее, интересы не отлились в формы достаточно определенные, крестьянское население разбросано на огромном протяжении и трудно доступно для организации, поэтому государственное вмешательство у нас является еще более необходимым для облегчения процесса формирования нового общественного строя.
Рассчитывать на единичный переворот, который бы сразу привел к переходу земли и орудий труда в руки народа, нет никаких оснований.
Единственно возможный путь заключается в постепенной демократизации и переходе экономического и политического влияния из рук привилегированных классов в руки народа, что возможно лишь при его активном содействии, путем целого ряда народных движений, которые коренным образом перестроят государственную власть и обратят ее в пользу народа, а не кучки привилегированных классов. Сообразно с этим развивается наша программа. Мы должны указать те требования, которые являются логическим приближением к нашему идеалу, а с другой стороны, указать значение 236


всех элементов русской жизни в борьбе за этот идеал и определить наше к ним отношение.
Основными требованиями для перехода к осуществлению социалистического строя являются:
1. Отмена частного землевладения и переход всей земли в государственную собственность; переход фабрик и заводов в руки рабочих ассоциаций.
2. Коренная реформа податного обложения—замена всех прямых налогов прогрессивным подоходным налогом.
3. Организация политических форм государства на федеративных началах.
4. Даровое начальное обучение. Для осуществления этих требований в полной мере необходима организация государственной власти на демократических началах, что достижимо лишь при следующих условиях:
5. Свобода совести, слова, печати, преподавания и сходок.
6. Передача государственной власти представительному собранию, члены которого избираются путем прямой и всеобщей подачи голосов, и организация по тому же типу местного самоуправления.
7. Перевод постоянной армии в милицию (земское ополчение).
Таковы задачи, которые мы ставим себе при достаточной зрелости народных революционных сил. Но и в подготовительный период, во время назревания» силы эти не могут молчать. Они будут необходимо заявлять себя в тех или других формах активного протеста; они будут оказывать давление на правительство, прежде чем окажутся в состоянии его низвергнуть вовсе. Результатом этого давления будут различные уступки со стороны правительства в смысле указанных требований, но их необходимо дополнить еще другими требованиями, которые имеют существенное значение для этого подготовительного периода и послужат наилучшим предметом агитации, как требования наиболее доступные и наглядные. Сюда относятся:
1. Гарантия личной неприкосновенности от правительственного произвола и подсудность политических преступлений общему суду присяжных.
2. Созвание земского собора с действительным представительством от крестьян и рабочих.
3. Расширение местного самоуправления и отмена имущественного ценза.
4. Уравнение прав подчиненных национальностей с преобладающей народностью.
5. Широкое применение долгосрочного государственного кредита крестьянским обществам и рабочим ассоциациям для приобретения в пользование земли, фабрик и заводов.
6. Организация дешевого государственного кредита для удовлетворения текущих потребностей и нужд народного хозяйства.
7. Государственная эксплуатация железных дорог и водных путей сообщения.
237


8. Государственная регуляция рынка, т. е. устройство складов для хлеба и продуктов кустарного производства.
9. Государственная организация переселений и отхожих промыслов.
10. Понижение платежей, лежащих на народном труде, и переложение их на капитал земельный и промышленный.
11. Сокращение срока военной службы.
В настоящее время в среде русского народа революционные элементы уже существуют и растут; это — безземельный пролетариат. Благодаря прогрессивному развитию кулачества и капитализма пролетариат будет необходимо расти и умножаться; с другой стороны, затруднения для развития русской промышленности, закрывая ему поле труда, будут вызывать в его среде постоянное брожение Нельзя еще предсказать, в какие формы выльется это народное движение, но наше дело — урегулировать по мере возможности ход революции, направить ее материальную силу путем сочетания крестьянской революции с политическим движением рабочих и интеллигенции в центрах.
Главную массу населения составляет у нас крестьянство. В его среде существует взгляд на землю как на достояние государства (земля божья да царская) и идет аграрное движение в смысле борьбы с частным землевладением. Общая цель нашей работы в данной среде должна заключаться в том, чтобы внести свет и понимание в социальное движение народа,указать ему наиболее разумные и практичные формы требований, которые он должен предъявить государству, и те пути, которыми должна идти борьба.
Отрицая возможность широкой боевой организации в крестьянской среде, мы видим свою ближайшую задачу в том, чтобы упрочить связь интеллигенции социализма с народом. Это возможно лишь путем организации местных групп из интеллигенции и подготовленных к этому в городах рабочих с целью привлечения к себе наиболее подходящих элементов из крестьян и постановки на ноги самостоятельной народной пропаганды. В отдельных случаях крестьянских волнений или аграрного террора инициатива должна принадлежать самому населению; наше дело будет только указать наилучшие приемы и возможные результаты, содействовать осуществлению гото- есто стремления, когда оно справедливо и потому имеет воспита- ъльное значение.
В среде городских рабочих, проводя те же идеи, что и среди крестьян, мы должны обратить особенное внимание на их политическое воспитание, так как они представляют для этого элемент, наиболее подходящий. Та часть рабочих, которая возвращается в деревню, достаточно подготовленная и снабженная подходящей литературой, послужит лучшим проводником революционных идей и политического развития в крестьянскую среду. Те же рабочие, которые остаются в центрах, должны послужить ядром политической силы 238


народа. Атмосфера политических интересов, созданная в их среде, послужит им необходимою школою политического воспитания. Но активное их выступление на поприще политической борьбы желательно не ранее, чем будут подготовлены такие рабочие группы по всем крупным центрам, не ранее, чем они составят значительную силу; иначе все частные попытки будут легко раздавлены и поведут к деморализации и непроизводительной затрате сил. Поэтому в случае отдельных волнений среди рабочего населения, а также в случае стачек, проявлений фабричного террора и т. д. мы относимся, как и к подобным же явлениям в крестьянской среде.
В армии пропаганда среди солдат возможна лишь в ограниченных размерах, путем проникновения в их среду подготовленных рабочих и путем воздействия офицеров на отдельные приближенные личности из солдат. Но большое внимание должно быть обращено на самих офицеров в том расчете, что они своим нравственным влиянием и властью, даже без предварительной пропаганды, в момент действия окажут давление в желательную сторону.
В среде привилегированных классов и интеллигенции наше внимание должно быть обращено на пропаганду наших идей и привлечение новых сил. Силы свои мы не будем сосредоточивать воедино, в одном пункте, а будем стараться организовать их в местные провинциальные и городские центральные группы. Группы эти должны организоваться между собой в смысле взаимной поддержки, обмена сведений и постановки литературного дела. Для удобства этих сношений — регуляции свободных денежных средств, направления людей в желательные и доступные местности, редактирования руководящего органа — необходим известный центр с представителями от местных групп. Но он не должен являться принудительной властью; его функция только распределительная, местные группы сохраняют полную самостоятельность.
Остается еще сказать о нашем отношении к существующим направлениям и программам..
Признавая желательность и пользу требований либералов относительно ограничения всех форм правительственного произвола, мы относимся отрицательно к оборотной стороне либеральной конституции, к покровительству имущим классам в ущерб народу. Центральный захват власти, с нашей точки зрения, может иметь прочное значение только тогда, когда он является завершением общенародной революции крестьян и рабочих, но не тогда, если он совершается путем предварительного заговора военного или какого иного.
Относительно политического террора как системы вынуждения уступок у правительства мы должны сказать, что при настоящих условиях — при отсутствии прочной рабочей организации, могущей непосредственно поддерживать эффект террористического факта,— мы не признаем продуктивности террора в том смысле и будем его практиковать лишь в следующих случаях:
239


1. Когда само население намечает жертвы из среды администрации.
2. Когда жертвы намечаются партией из лиц высшей администрации и их гибель не может вооружить против себя общественное мнение и недовольство народа.
3. В случаях самозащиты от шпионов.
Печатается по тексту книги •Хрестоматия по истории пролетарской революции в России»,
т. /, М.— Пг., 1923, стр. 257—263
УСТАВ КАССЫ
Поставив своей ближайшей целью соединение возможно большего числа рабочих в одну «рабочую партию», которая могла бы изменить существующий порядок вещей в пользу рабочего класса, мы думаем, что успех дела будет только тогда обеспечен, когда рабочие будут сильны и знанием и сознанием нравственного единства и материально. Без этих 3 условий борьба за лучшее будущее если не невозможна совсем, то во всяком случае крайне тяжела. Каждый человек, стремящийся к лучшему будущему для всего народа, а не лично для себя одного, может отдаться делу народного освобождения с полным сознанием правоты его и с безграничной преданностью ему только тогда, когда он будет знать причины тяжелых условий жизни народа, когда он поймет всю ту неправду, на которой покоится современный строй, и те предрассудки, которые освещают эту неправду. Когда он, наконец, сможет ясно представить себе хотя в главных чертах, в чем должно состоять изменение современных условий народной жизни, как оно повлияет на нее и насколько легче будет житься тогда народу, flat он должен ясно представить себе это, должен уверовать в возможность осуществления этой великой задачи и вложить всю свою жизнь в борьбу за нее. Вера в справедливость этой задачи и труд на пользу ее каждого честного человека должны соединить их всех воедино, заставить их поддерживать ДРУГ друга в тяжелой борьбе. Легче должно быть каждому жертвовать собой, когда знаешь, что ты не один, что тебя всегда поддержат твои товарищи, когда знаешь, что не останется твоя семья без пищи и крова, что всегда она найдет себе-и ласку, и утешение, и поддержку у твоих товарищей. Только тогда, когда человек поймет это, он сделается настолько нравственно и умственно выше окружающих, что будет в ссстоянии влиять на них, привлекать лучших из них в ряды борцов за правду и способствовать их соединению в одну народную партию. Конечно, одного только нравственного влияния мало, нужно многое сделать, прежде чем достигнуть цели. Нужно употребить много усилий на мелкую подготовительную работу. Найти тех немногих сознательных людей, которые теперь идут вразброд, и соединить их, устроить кружки для занятий с рабочими, 240


в которых они могли бы выработаться в деятельных членов народной партии, образовать библиотеки, основать материальную помощь делу. Вот задачи, которым мы должны пссзятить массу времени и труда, прежде чем из всего этого создастся могучая народная партия, которая в силах будет открыто потрясти основы современного строя и создать новый.
Пускай же каждый из нас принесет посильную лепту на народное дело, пускай же каждый из нас будет стараться работать сам, а не сваливать работу на других.
Как на одно из средств, с которого должно начать осуществление задачи объединения рабочих, мы укажем на кассы. Изложим же программу их.
Кассы, устраивающиеся теперь, должны носить кружковый характер, и только с большим развитием их и при тесной связи между отдельными кружками все эти кассы должны слиться в одну общую кассу — «кассу рабочей партии».
Главная цель кассы:
1)* Помощь лицам, пострадавшим за дело, и их семействам.
2) * Пособие лицам, зарекомендовавшим себя полезною деятельностью в пользу дела, в случае, если они лишатся работы.
3) Пособие лицам, снявшим квартиры, в которых должны будут происходить занятия или какие-либо другие собрания.
4) Устройство летучих библиотек.
5) Доставление средств для поездок и выдача вознаграждения лицам, не вышедшим на работу, если этого потребует дело.
Средства кассы получаются:
1) Из'единовременных взносов в 1 руб., делаемых каждым членом при поступлении.
2) Из ежемесячных членских взносов, которые должны быть не менее 30 коп.
3) Из случайных доходов, пожертвований, лотерей и т. п.
Доходы кассы распределяются таким образом: во-первых, удовлетворение текущих расходов, во-вторых, часть откладывается в запасный капитал, который отдается в ссудо-сберегательную кассу и,
в-третьих, идет на поддержку «Коренной кассы».
Если расходы не могут быть удовлетворены средствами кассы, то недостаток пополняется из «Коренной кассы». Так как касса не является благотворительным учреждением, в программу которого входила бы выдача ссуды своим членам за известный %, а должна служить как одно из средств объединения рабочих для борьбы за лучшее будущее, то членами кружка могут быть только лица, стремящиеся к изменению современного строя; поэтому для поступления в кассу необходима рекомендация по крайней мере 3 человек. При выходе из кассы почему бы то ни было никто не может требовать * Пособие выдается с тем, чтобы взявший при возможности возвратил в кассу деньги без %. (Примечание подлинника.)
9 Начало рабочего движения
241


возвращения своих взносов, т. к. они предназначаются на поддержку дела народного освобождения. Деньги, поступающие в кассу, передаются кассиру. Так как здесь все основывается на доверии, то кассиром может быть лицо, выбранное единогласно. При развитии кассы, когда членов будет много и сумма взносов увеличится, следует выбрать двух кассиров. Кассиры выбираются на время (на пат года) и сменяются по желанию членов. Члены кассы по очереди, по 2 человека, проверяют еженедельно кассира. Ежемесячно должны быть кассовые собрания для принятия отчета от кассира. На этих собраниях устанавливаются сметы расходов на будущий месяц, и остаток от предыдущего месяца делится на 2 части, как сказано выше. Вопросы решаются большинством голосов. При большем числе членов они разделяются на кружки, имеющие сношение через своих представителей, в каждой такой кружковой кассе должно быть по 10 человек.
Печатается по тексту сборника «Рабочее движение в России в XIX веке», т. Ill, ч. 1, 1952, стр. 372—374
Д. Благое в
МОИ ВОСПОМИНАНИЯ
(ОТРЫВКИ ИЗ КНИГИ)
...Нет сомнения, что деятельность нашей социал-демократической группы является продолжением социалистической деятельности среди рабочих со времени 70-х годов. Однако она внесла нечто совершенно новое. Прежде всего название социал-демократической, указывающее новое содержание революционной деятельности в России, было название, не встречавшееся до сих пор. Носамое главное, что внесла социал-демократическая группа,— это обоснование социализма в связи с развитием капитализма в России. В этом смысле наша группа была первой социал-демократической группой в России и появилась совсем самостоятельно и независимо от существующих социалистических групп в России, как и существующих в это же время групп за границей, как группа «Освобождение труда» Плеханова, Аксельрода и др.
На втором заседании нашей социал-демократической группы поднялся вопрос о необходимости письменного разглашения социал- демократических идей среди студенчества и рабочих, как и о выработке социал-демократической программы, которую необходимо популяризировать среди этих кругов. Однако группа решила не спешить с последним, пока не наладится связь с рабочими, но возложила на меня выработку проекта программы, которую я должен был представить в одно из ближайших заседаний группы. Относительно первого решили издавать коротенькие летучие листки для распространения средн студенчества на сходках, что должны были начать приводить в исполнение немедленно. Для издания таких листков, 242


как и приглашений на собрания, мы располагали только одним средством, которое соответствовало материальному состоянию группы. Это — очень распространенное в то время средство — был гектограф.
Его приготовление было очень простое: желатиновая расплавленная масса выливалась равномерно на жестяные листы, написанное химическими чернилами отпечатывалось на этой массе, и с нее перепечатывались ясные и хорошо читаемые приблизительно сто экземпляров. Гектограф имел еще то удобство, что в случае опасности его легко можно было разрушить и выбросить, легко уничтожая следы «преступной» деятельности.
Конец 1883 и начало 1884 г. группа употребила для организации собраний среди студенчества. Вначале собрания были малочисленными, после становились все многочисленнее, некоторые достигли даже 30 человек. На этих собраниях я излагал социалистические взгляды группы, отвечая на все, как говорили тогда, жизненные вопросы революционного характера, волновавшие студенчество.
Само собой понятно, что кроме этой публичной, так сказать, деятельности члены группы развивали и единичную пропаганду, распространяя летучие листки с коротеньким изложением принципиальных основ социал-демократических взглядов и воззвания, призывающие студенчество присоединиться к практической социал- демократической деятельности среди рабочего класса. Эта деятельность социал-демократической группы имела неожиданно большие успехи. Из этих собраний вышло много преданных социал-демократов и социал-демократок, некоторые из них были принуждены эмигрировать в Болгарию, оставаясь до настоящего времени преданными социализму.
Несмотря на то, что успехи группы среди студенчества были очень важны для дальнейшего развития ее работы, все же она не забывала, что главный объект ее пропаганды — рабочий класс. Сюда были устремлены все ее усилия, и здесь в течение 1884 г. она успела развить еще при мне довольно широко свою пропаганду и агитацию.
Первые рабочие, с которыми я познакомился, были старые рабочие, давно работающие на чугунолитейном заводе. Они произвели на меня сильное впечатление своей интеллигентностью. Оба жили вместе; комната, где вели беседы, была скромная, но чистая, аккуратная, свидетельствовала о некоторых культурных потребностях ее обитателей. Мы долго беседовали о положении рабочих, о причинах этого положения и какой выход из него. Вначале они как будто стеснялись говорить, но понемногу решились, и мы так сблизились, как будто были старыми приятелями. Оказалось известным им многое из рабочего вопроса, и они высказывали очень здоровые мысли. Мы решили встречаться почаще и на следующий раз пригласить и других хорошо им известных рабочих.
Из первой беседы с этими двумя рабочими я понял, что работа среди рабочих будет очень трудной. Оказалось, что между рабочими 9*
243


было очень распространено шпионство. Печальнее всего было то, что многие из рабочих были правительственными шпионами. Правда, правительственная власть вербовала своих шпионов среди самых некультурных рабочих элементов, обыкновенно из пропойц и скандалистов, подвизающихся по шинкам и трактирам; поэтому при умелом ведении работы среди рабочих, польза от них властям и вред для работы не мог быть большим.
С другой стороны, самый состав рабочего класса являлся существенным препятствием для пропаганды социализма и для организации рабочих. За исключением металлургических фабрик, где уже отделился алой действительных пролетариев, давно порвавших все связи с прошлым своим положением, в других фабриках и мастерских большинство рабочего класса составляли неоформленные пролетарии, сельские и мелкобуржуазные элементы, не вполне порвавшие с деревней и ремеслом, с крестьянской и мелкобуржуазной идеологией. Сначала они входили в капиталистическое производство не в одиночку, а артелями, то есть группами, поэтому рабочий труд эксплуатировался вдвойне: собственниками капиталистических предприятий и вождями артелей. Само собой понятно, что культурный уровень этих рабочих был очень низким.
Несмотря на все сказанное, работа группы среди рабочих все более расширялась. Круг нашей пропаганды и агитации среди рабочих чугунолитейного завода все более разрастался. Во избежание шпионской слежки мы были вынуждены делать свои собрания летом за городом. Таким образом нам удалось положить начало рабочей организации, синдиката в среде этих рабочих. В то же время другие товарищи из группы успели связаться с рабочими металлургических фабрик поту сторону Невы, на Васильевском острове и Выборгской стороне. Здесь группа решила воспользоваться сохранившимся остатком существовавшего рабочего общества взаимовспомо- гательной кассы, вдохнуть ему жизнь и дальше через него создать новые организации. С другой стороны, из молодых рабочих той же местности группа организовала и просветительный кружок, организовав и ряд маленьких библиотек, избрав самые подходящие рассказы и статьи из старых радикальнейших журналов.
Успех среди рабочих довольно сильно подбодрил группу, и у нее уже совсем естественно возникла идея дать своему делу более общий характер, дать толчок социалистической пропаганде, агитации и организации среди рабочих не только Петербурга, но вообще в России. Это она думала постичь только через свою печать, через свою рабочую газету, а таковая была возможна, только организовав подпольную типографию. С другой стороны, решая выступить своим органом, группа считала необходимым выставить также свою социал-демократическую программу, объединяющую в первое время всех социалистов, согласившихся с взглядами и деятельностью петроградской социал-демократической группы. По этим соображениям группа решила издавать свой орган «Рабочий», как только будет организована типография, а программу разработать 244


уже в следующем заседании, на будущей неделе, и отпечатать ее на гектографе. Действительно, на следующем собрании я прочитал программу. Она гласила:
I. КРАЙНИЕ ЦЕЛИ
1. Передача земли, фабрик, заводов, средств производства, т. е. машин и пр., в руки рабочих обществ.
2. Превращение труда, земли, фабрик и заводов в общественную собственность.
3. Передача государственной власти в руки народа.
4. Полная свобода распространения знаний и преподавания, свобода печати, слова и совести.
5. Бесплатное и общедоступное образование.
6. Международный союз для поддержки солидарности между всеми народами.
II. СРЕДСТВА
1. Широкое избирательное право для лиц обоего пола.
2. Общинное самоуправление.
3. Полная свобода преподавания наук и искусств, распространения знаний, свобода слова, печати и религии.
4. Уничтожение школьного религиозного воспитания и предоставление его семейству.
5. Организация обязательного и бесплатного образования, основанного в духе общественных и гражданских обязанностей.
6. Уничтожение постоянной армии и организация народной милиции.
7. Сокращение числа чиновников и организация выборной общинной службы.
8. Замена современного суда судом выборных судебных заседателей.
9. Соединение земледельческого и промышленного труда.
10. Централизация кредита в руках государства и употребление его для организации национального труда и национального производства на коллективных началах.
11. Организация обществ для эксплуатаций на коллективных началах общественных земель, земных богатств и средств производства *.
Итак, у нас была программа, оставалось создать типографию. Последнее было, конечно, очень трудным делом, но благодаря связям, которые у нас были среди типографских рабочих, наконец и эти трудности мы превозмогли.
Наша типография была маленькая и примитивная. Толстая гладкая дубовая доска с рамкой такого же дерева, размером среднего * Эта программа напечатана б книге Туна «Русское революционное движение», русский перевод^
245


формата газеты, покрытая толстым гладким сукном, над ним толстое гладкое стекло, поверх которого клали набранные страницы газеты. Газета печаталась ручным цилиндром. Это была наша типографская машина. Другая ее часть состояла из наборной со всеми принадлежностями: необходимое количество букв, одна-две коробки, компасы, штеги, линейки, доски и пр. Типография помещалась в квартире, где мы жили, скрывали мы ее под полом части комнаты, для этой цели мы сделали так, что часть пола могла подыматься, ископав пространство, которое вмещало всю типографию.
Все это было зимою 1884 г. К концу зимы наша типография была готова, и мы, жившие в общей квартире, занялись изучением набора, в то же время подготавливая материал для первого номера «Рабочего».
Помню, что в передовой статье этого номера, написанной мною, настаивалось прежде всего на том, что рабочие в России должны бороться за конституционное управление — как ближайшая задача. Мы считали политическую свободу первым необходимым условием в дальнейшей борьбе за социалистический переворот. Последний мы представляли себе по Лассалю, то есть через рабочие общества, субсидированные государством. Несомненно, что эти наши взгляды и программа очень отличались от современных социал-демократических взглядов и программ. Они представляли смесь научного социализма с лассальянством, а если хотите и лавризма.
Пока мы приготовляли все для типографии, случилось важное событие для нашей группы, очень поднявшее ее дух. Не помню, откуда и как получили мы экземпляр брошюры Г. Плеханова «Политика и социализм»113. Независимо от ее социалистического содержания, в котором мы нашли подтверждение нашим взглядам, из нее мы узнали еще, что в Женеве существует группа «Освобождение труда*, во главе которой стоят старые социалистические деятели, как Плеханов, Аксельрод и др., известные в России прежней своей деятельностью. Для нашей группы, естественно, это было целым событием. Группа немедленно собралась и, прочитав брошюру,— она была тогда только в одном экземпляре— решила немедленно связаться с женевской группой, послав ей и программу нашей группы. Но, пока нашли адреса, через которые можно было послать письмо и программу, и пока получили ответ от группы «Освобождение труда» прошло довольно много времени.
В то же время связи социал-демократической группы с рабочими Петербурга увеличивались с каждым днем. Но чем больше связь расширялась, тем больше увеличивалась опасность для наших агитаторов, работающих среди рабочих, быть прослеженными. К концу 1884 года, возвращаясь с одного рабочего собрания на Васильевском острове, я заметил, что какой-то господин следил за мной и проводил меня почти до моей квартиры, после чего исчез. Ввиду этого мы решили, что я должен выйти из комнаты, переехать на другую квартиру и жить отдельно; с другой стороны, с тех пор я начал переодеваться, уходя на рабочие собрания и по агитации, 246


в различные рабочие, полурабочие и полукрестьянские костюмы. С самого начала я работал среди рабочих под именем Петра Егорова, и едва ли кто-нибудь из рабочих знал мое настоящее имя и отчество. Этими мерами осторожности я объясняю факт, что долгое время слежка шпиков была для меня без последствий, как и то, что не помню имен своих товарищей. А шпионская слежка становилась все больше и нахальнее или, вернее, грубой, в особенности после появления первого номера газеты «Рабочий». Бывали случаи, когда за мной бегали, как собаки, трое-четверо до нашей общей квартиры, где поджидали выхода. Раз, помню, мы согласились с несколькими товарищами оскандалить их. Поспешно я снял свой рабочий костюм, одел студенческий, и немедленно мы вышли, три-четыре человека. Увидев нас, шпики отправились вниз по улице, мы спустились за ними и, когда приблизились, начали кричать: «А, шпики, сукины сыны!».Они ускорили свои шаги, но двое из нас обошли их и остановились за углом улицы, которая пересекала первую, и, когда шпики дошли до угла, мы их смерили продолжительным взглядом прямо в лицо. Это были очень неловкие, неуклюжие типы как по костюмам, так и по физиономиям. Мы все четверо громко расхохотались, пустив им вдогонку по одному русскому крепкому словечку. Они поспешили почти бегом удалиться, и мы их оставили. С тех пор уже не замечали прежней нахальной слежки, вероятно следили за нами более опытные шпики.
Первый номер газеты «Рабочий» мы выпустили к концу января или в начале февраля 1885 года. Можете себе представить, каким восторгом встретили его рабочие и студенческие группы. Его появление вообще было целым событием в революционных кругах Петербурга. Социал-демократическая газета, и к тому же «Рабочий», напечатанная в собственной типографии,— это было для многих нечто неожиданное, совсем новое. Рабочие говорили о ней с гордостью, со всех сторон предлагали свою лепту, искали ее для распространения. Насколько могу припомнить, тысяча экземпляров, вычтя небольшое количество экземпляров, предназначенных для провинции, очень скоро распространились среди рабочих и студенческих групп.
Но вы можете себе представить, каким громадным сюрпризом было появление газеты «Рабочий» для полиции. Несколько дней после выхода первого номера полиция, как взбешенная, бросилась искать газету первым делом у рабочих. Постоянные обыски по фабрикам и квартирам рабочих, угрозы, даже аресты продолжались несколько дней. Однако все было напрасно, абсолютно ничего полиция не могла раскрыть. Прием и поддержка, которыми была встречена газета прежде всего в рабочей среде, показывали, что она явилась удовлетворить существующую необходимость новой революционной деятельности...
Печатается по тексту книги: Д. Благоев «Мои воспоминания», М,—Л„ 1928, стр. 37—45


ГРУППА п. В. точисского
(«Товараи.ество санкт-петербургских мастеровых»)
Л. Брейтфус 114
ТОЧИССКИЙ И ЕГО КРУЖОК
Павел Варфоломеевич Точисский родился в 1864 г. * и происходил из польской дворянской фамилии. Его отец, полковник, был женат на парижанке. От этого брака было трое детей: Павел (Август), Мария и Франц. О раннем своем детстве Точисский мало говорил, но любил рассказывать про свою мать, которую обожал; он утверждал, что мать в него вдохнула республиканский дух. Не будучи музыкальным, он любил «Марсельезу», которую напевал правильно. По его словам, «Марсельеза» была колыбельной песней, которую напевала мать, убаюкивая его. Отца он ненавидел, но еще больше ненавидел своего дядю ксендза, имевшего большое влияние на отца. По натуре Точисский был сентиментален и добр и справедлив.
Рассказывая свое прошлое, он очень охотно вспоминает время, когда его отец служил в Екатеринбурге начальником тюрьмы; этапы, проходившие в далекую Сибирь» произвели на него особо сильное впечатление. Рассказывал он очень образно и сильно. Живя около самой тюрьмы, он рано заинтересовался жизнью арестантов и еще ребенком, толкаясь среди надзирателей и арестантов, научился детским умом понимать человеческие страдания. Суровые наказания, существовавшие в тюрьме, производили на него подавляющее впечатление, и он убегал подальше от людей и плакал горькими слезами. Чем мог, он старался помогать «несчастным». Так, он рассказывал, как он, будучи еще мальчиком, воровал дома сахар и булки у матери и носил какому-то старому арестанту, который несколько раз бегал из Сибири и был присужден на вечное заточение. Когда он подрос и уже был в гимназии, он заинтересовывается политическими арестантами, проходившими тогда большими партиями через екатеринбургскую тюрьму. Они-то и пробудили в нем критическую • Точисский родился 16 апреля 1865 г., что видно из описи личных документов Точисского, составленной секретарем СПБ. прокурора судебной палаты и хранящейся в деле департамента полиции по 3-му делопроизводству № 1112, т. I, 1892 г, (Ред, журнала «Красная летопись*.)
248


мысль, натолкнули его на революционную стезю, с котором он не сходил в продолжение всей жизни до рокового выстрела, прекратившего жизнь в этой доброй, смелой и честной груди.
Еще гимназистом, Точисский устроил среди сверстников кружок самообразования, существовавший долгое время. Из этого кружка вышло несколько человек, имена которых стали известны впоследствии в летописях русской революции. Из всех имен у меня в памяти сохранилось только имя Евгения Поленова (был в Московском университете). Учился Точисский в гимназии плохо, да у него и времени на то не было: в городе была хорошая библиотека, из которой он запоем читал книги. Одаренный хорошей памятью и недюжинными способностями, он легко схватывал прочитанное. Между прочим, любимыми писателями его были Щедрин, Михайловский, Добролюбов и Успенский, которых он цитировал по памяти.
В последних классах гимназии у него было много столкновений с начальством, предвидевшим в нем подрастающего революционера. Столкновения эти были не только в гимназии: отец тоже не мог примириться с развивающимися в нем взглядами; взаимное раздражение росло, и скоро дело кончилось тем, что отец выгнал его из дому. Точисский принужден был работать чернорабочим на каком-то заводе около Екатеринбурга. Тяжелая жизнь и новые условия тесно сблизили Точисского с его новыми товарищами. Здесь он решил окончательно уйти «от ликующих, праздно болтающих и т. д.» и посвятить свою жизнь трудовому, забитому и бесправному люду, работать для его раскрепощения, для уяснения ему его неотъемлемых прав человека.
В 1884 г. летом Точисский вместе с сестрой своей Марией перебрался в Питер. Сестра его поступила на высшие женские курсы (Бестужевские), а он в ремесленное училище где-то возле Арсенала на Выборгской стороне. Изучал он там слесарное ремесло.
В 1885 г. летом я познакомился с ним. Он жил тогда на Петроградской стороне, в Дункином переулке, в подвале деревянного дома, у какой-то коровницы. Жил он крайне бедно, питаясь чаем и хлебом, почти никогда не обедая. От отца он денег брать отказывался, но изредка получал поддержку от матери, которая из боязни отца украдкой посылала свои грошовые сбережения. Одевался он, как настоящий рабочий, в грязную синюю блузу, чертовой кожи штаны и опорки на босую ногу. Ходил он тяжело, вразвалку, потрясая красивыми черными волосами, обрамлявшими тонкие, благородные черты лица. Его любимая поза была поза Мефистофеля со скрещенными на груди руками.
Ежедневно вечером я заходил к нему и заставал его постоянно или с книгой или с газетой за чаепитием, к которому он относился как к священнодействию. По поводу прочитанного он заводил длинные разговоры и так умел увлекать ими, что мы просиживали до поздней ночи, вовсе того не замечая.
Тут во время этих разговоров я познакомился с новыми взглядами на революционную борьбу, сторонником которых оказался 249


Точисский. Я в это время был под сильным гипнозом народовольческих идей, очарованный героической и красочной борьбой народовольцев с властью. Л4не тогда представлялось, что учение революционных народников являлось альфой и омегой человеческих знаний. Поэтому» когда я в Точисском встретил строгого критика народовольчества» я был крайне удивлен и заинтригован. Его абсолютно отрицательное отношение к террору меня поражало. Я считал террор верхом героизма. А он говорит» что террор — рисовка, что адепты террора лишь жаждут славы» что террор — в конце концов лишь средство завоевать власть для вырастающего класса буржуазии. Народ настолько темен» настолько еще не сознателен, что не в состоянии воспользоваться результатами героической борьбы народовольческой интеллигенции; последняя, борясь во имя якобы народа, лишь могла бы помочь взять власть новым врагам народа. Но к великому огорчению и революционной интеллигенции и алчной буржуазии, тянущейся к власти, террор и вообще все потуги революционной интеллигенции — лишь покушение с негодными средствами. Революция и радикальный политический переворот возможны лишь в результате глубинного движения народных масс» и именно той части народа, которая является действительно революционной по отношению к существующему строю. Точисский находил, что в России может быть пригоден для революции только пролетариат, и все революционеры сильно грешили и грешат, игнорируя этот класс, бросаясь то в крестьянскую, то в интеллигентную среду. Крестьянская масса, несмотря на свою многомиллионность, разъединена, не спаяна одними интересами. Кроме того, слишком низко стоящая в культурном отношении и в смысле классового самосознания, она не может стать авангардом революции.
Считая единственным революционным классом промышленный пролетариат, он находил, что в этот класс должны быть брошены все революционные силы страны, создан в нем революционный оплот на почве экономической борьбы, должно воспитать и приготовить его для политической борьбы. Но рабочий класс России находится еще на низкой ступени развития, его классовое сознание находится лишь в потенции. Поэтому без помощи интеллигенции ему не обойтись; последняя должна повести его, дать ему организацию, выявить его классовое сознание.
Интеллигенцию он считал случайным гостем в революции, ибо понимал революцию как социальную. Он часто говорил: «Вы с нами до первого поворота, до первой конституции, которой добиваетесь от правительства и в которой нуждаетесь, а там наши дороги далеко разойдутся». Не реже он повторял слова Христа: «Прежде чем петух пропоет три раза, вы (интеллигенция) трижды отречетесь от меня (пролетариата)». Вообще он считал революционную интеллигенцию идеологами буржуазии и старался отсеять от нее лишь действительно революционное ядро. Поэтому он тем не менее привлекал к своей работе интеллигенцию en gros*, но не забывал ставить ей на вид, * в целом.—Ред,
250


что она терпима только до тех пор, пока в среде рабочего пролетариата не создалась своя интеллигенция, революционная.
Еще летом 1885 г. у него уже созрел план организации обществ для поднятия умственного и нравственного уровня рабочих. Тогда он еще подыскивал людей для этого общества и склонял меня пойти по его стопам. Я учился в то время в консерватории, и он убеждал меня бросить музыку, ибо не время, говорил он, еще сейчас заниматься искусством, когда жизнь требует от нас иной, более продуктивной работы. Он убеждал меня, что пока музыка служит только богатому классу, ею заниматься преступно, и советовал поступить тоже в ремесленное училище, чтоб с ним вместе идти в качестве рабочего работать среди рабочих, как это сделал по его убеждениям Иван Шалаевский, не выдержавший конкурсного экзамена в институт путей сообщения. Он изучал в том же ремесленном училище столярное ремесло. Я колебался, ибо страстно любил музыку с детства и сразу разбить свой кумир не хватало во мне силы. Он смеялся надо мною, называл меня аркадским пастушком, а я, сознавая всю правоту аргументов Точисского, страдал и мучился, но недолго. Демонстрация 1886 г. на могиле Добролюбова сразу решила оперативным путем мой вопрос с консерваторией. Я попал в число переписанных полицией и был исключен из консерватории. Моя музыкальная карьера была закончена, и больше ничто не смущало мою душу. Я был свободен и тоже решил отдать себя целиком революционному делу, однако в ремесленное училище поступать не хотел.
Фактически кружок Точисского образовался еще с осени 1885 г. Это была компания близко знакомых интеллигентов-учащихся, объединенных одной общей идеей — ненавистью к существующему политическому строю. Состав этого кружка я в настоящее время не могу указать точно, ибо факты и даты перепутались в моей памяти, но во всяком случае в нем принимали участие кроме Точисского его сестра Мария, я, а может быть еще Данилова и Аркадакская. Я, в это время находившийся еще под сильным влиянием народовольческих идей, хотя ужей чувствовал, что в этой борьбе наступил роковой перелом, но не мог помириться с фактом, искал приложения своих сил и, за отсутствием иного дела, занимался гектографированием брошюр «Царь Голод», «Сказка о четырех братьях» и пр., еще не зная, где и как буду их распространять, ибо связей у меня в соответствующих кругах не было. Тут-то мне и помог Точисский, у которого уже тогда оказалась аудитория достаточно емкая, чтобы поглотить почти целиком мною изданные брошюры.
К рабочим Точисский долго «интеллигенцию» не подпускал, и я, пользуясь его полным доверием, был первый, который получил этот доступ. К рождеству 1885 г. уже у нас были прочные связи за Невской заставой, у Берда, у Штритера, у Лаферма, в артиллерийском арсенале, в ремесленной школе. Здесь небезынтересно отметить, как Точисский вербовал рабочих. Встретив и разговорившись с тем или иным рабочим с новой фабрики или завода и заметив, что собеседник «клюет», он уже не выпускал его из виду, шел с ним 251


в чайную или трактир, здесь вступал с ним в длинный разговор, нащупывая почву, выяснял, где и когда он бывает, и потом старался вторично встретиться с ним, а может быть еще и не один раз, чтобы проверить свое первое впечатление. Я уже сказал, что сам Точисский одевался, как рабочий; кроме того, он старался говорить языком рабочих, и о революциях — ни слова. Поэтому такие встречи его не вызывали подозрений в собеседнике; часто к ним приставала компания слушателей, которые также не подозревали в Точисском интеллигента, пошедшего в народ. Но сам Точисский был крайне осмотрителен и осторожен с рабочими, он привлекал их к своему делу только после тщательных повторных проверок. При этом он даже избегал вовлекать в свое дело рабочих, уже задетых пропагандой, считая их испорченными революционным авантюризмом. Так по крайней мере он относился к Нилу Васильеву, рабочему лет за 50, распропагандированному еще чайковцами или нечаевцами. Каждым промахом последнего он пользовался, чтобы подчеркнуть результаты интеллигентской пропаганды. Он предпочитал вербовать свежих рабочих.
Питерские революционеры встретили появление новой организации крайне радушно. Через Точисского и Лазарева были получены связи с рабочими на заводе Берда, где Точисский работал в качестве слесаря, а Лазарев—в качестве молотобойца. Связи эти были использованы r полноте лишь впоследствии. Время это было тяжелое, когда связи с рабочими были потеряны, когда интеллигенция в среду рабочую проникать не могла. Дворники, перешедшие на службу полиции, зорко следили за каждым живущим в доме рабочим, и те, которые не занимались пьянством, брались на подозрение. Публика либеральная относилась к нам снисходительно и помогала нам средствами и книгами. Особенно много мы получили от фабриканта Варгунина, генеральши Слепцовой (дочь известной парижской эмигрантки-анархистки С. Лавровой), Некрасовой (бестужевки), Серебряковых, д-ра Караваева и проч.
При «Товариществе» была устроена прекрасная библиотека, которая переплеталась собственными силами (имели два полных набора инструментов), библиотека и склад нелегальной литературы, касса помощи для рабочих, пострадавших за политические убеждения.
Будучи прекрасным организатором и конспиратором, Точисский очень удачно и толково установил драконовские правила конспирации. В особенности он боялся разгильдяйства со стороны наших женщин, которые, занимаясь революцией, не могли отрешиться от театров, гостей и проч. Точисский прекратил это «шлянье», как он выражался, и ввел в обиход клички. Для большей безопасности был выработан план сношений, и каждый из нас мог сноситься только с двумя членами, а именно через одного получать распоряжение и другому передавать их, но отнюдь не бегать ко всем.
Уже с весны 1886 г. он стал показывать интеллигенции своих рабочих, но по-прежнему не подпускал близко одних к другим. В этом году кружок конституировался.
252


К осени 1886 г. Точисским был выработан проект устава тайного общества, в котором говорилось: «Общество зиждется на основе поднятия интеллектуального и морального уровня рабочих путем: библиотек, чтений, кружков саморазвития и общений с революционной интеллигенцией». В нем говорилось об организации касс взаимопомощи, устройстве стачек и коллективных протестов против отдельных лиц, распоряжений и постановлений заводоуправлений и проч.
В конце 1886г. было первое организационное собрание, на кагором участвовали Точисский, его сестра Мария, Дмитрий Лазарев, Иван Шалаевский, Ел. Данилова, Любовь Аркадакская и я. Устав был принят, и общество было названо «Товарищество петербургских мастеровых». Однако проект прошел не в том виде, в каком его представил Точисский. Мною было внесено добавление, поддержанное Лазаревым, Аркадакской и Даниловой. Добавление говорило о: 1) библиотеке нелегальной литературы; 2) кассе помощи политическим ссыльным и заключенным рабочим. Точисский сильно протестовал, боясь большого увлечения «нелегальщиной», в которой видел больше вреда, чем пользы. Он говорил, что «нелегальщина» только будоражит голову, но не дает необходимых знаний и развития, и сравнивал ее с быстро расцветающим, но и быстро увядающим цветком. Когда была устроена эта библиотека, он постоянно сдерживал меня (я был ее библиотекарем) и советовал не начинять рабочих этим материалом, а приучать их к серьезному чтению.
Касса взаимопомощи по идее устава была стачечным фондом, из которого предполагались временные позаимствования для выдачи лишь в виде возвратных ссуд, и то лишь в несчастных случаях. Фактически же ссудами никто не воспользовался; ссуды выдавались только библиотеке на приобретение новых изданий. Часть этих ссуд была покрыта из пожертвований. Размеры актива кассы были незначительны, ибо большая часть пожертвований отчислялась на библиотеку и в фонд помощи политическим пострадавшим. А членские взносы были слишком ничтожны, чтобы из них мог образоваться капитал, лишь сколько-нибудь похожий на фонд, необходимый для стачечной борьбы.
В легальной библиотеке «Товарищества» было по каталогу больше 700 номеров. Переплетенных книг было штук 600, остальное в брошюрах. Много книг было по беллетристике, по нескольку экземпляров. Были исторические, научные и по экономическим вопросам и проч. Рабочие читали больше беллетристику, хотя мы давали читать более охотливым по каталогу систематического чтения (Челябинский). «Товарищество» получало журналы «Русскую Мысль», «Северный Вестник»118, «Вестник Европы», «Русское Богатство»11® и газеты «Русские Ведомости»117 и «Московские Ведомости» (для информации). Библиотека отчасти составилась из пожертвований самих авторов. Так, например, мне известно, что Точисский с этой целью ходил к Н. К. Михайловскому, М. Е. Салтыкову-Щедрину и многим другим. 253


от которых получал иногда даже в нескольких экземплярах их сочинения. И только визит к Толстому Л. Н. не дал никакого результата, потому что Л. Н. предложил пойти за книгами к своей жене, а последняя в пожертвовании отказала. Остальные книги были приобретены или на пожертвованные деньги или также пожертвованы лицами, сочувствующими делу.
Библиотекарем нелегальных книг в «Товариществе» был я. Библиотека у меня была разделена, представляя собою и склад. Хранил я склад на чердаке, в отделении, принадлежавшем квартире какого-то генерала, около самого карниза за ящиками. Дневной запас имел или в своей комнате или за обоями в ватерклозете, в стене которого были вынуты кирпичи и образована вместительная ниша.
В «Товариществе» были следующие книги, количество которых указываю приблизительно.
«Царь Голод» собств. гектографирования . . около 10—12 экз. «Сказка о четырех братьях» собств. гектогр. » 10—15 »
«Хитрая механика» » 5—10 »
«Слово на великий пяток» » 3—5 »
«Речь Алексеева» » —
«Сущность социализма» Шеффле » ?
«Речь Бардиной»118 » 15—20 »
Письма Миртова 1П » ?
«За что старика обидели» » 3—5 »
«Процесс Лопатина, Г.»120 » 10—15 »
Л. Тихомиров. «Почему я перестал быть революционером» » 1—2 »
«Календарь Народной Воли» » 2—3 »
«Манифест Коммунистической партии» ... » 5—10 »
«Разные биографии революционеров» ... » 10—20 »
Книжки «Народной Воли» много
Брошюрки Л. Н. Толстого ?
Газета «Народной Воли» неск. экз.
Листки «Земля и Воля» » »
«Рабочий» (газета) 1
Плеханов. «Наши разногласия» около 5—8
Прокламации разные много
Точисский требовал для рабочих очень редко, и из этих книг, помнится, он брал лишь «Царь Голод», «Манифест», Шеффле, «Хитрая механика», Дикштейна «Кто чем живет» и больше, кажется, ничего.
Рабочие охотно читали «Хитрую механику», «Царь Голод», «Сказку», «Календарь Народной Воли», биографии и отчасти газеты. Такие брошюры, как «Манифест» и Шеффле, читались с пояснениями пропагандиста, т. е. Точисского, Лазарева и рабочих, состоящих действительными членами кружка. Усиленно пропагандировали нелегальщину среди рабочих «интеллигенты» кружка, не исключая и Лазарева, а из рабочих лишь Нил Васильев.
254


На себя Точисский взваливал всегда самую сложную работу, никому не доверяя ее, и всего больше берег от полиции рабочих. Когда начались в Питере сезонные аресты, он временно прекратил доступ интеллигенции к рабочим, установив все передачи на глухих улицах. Помню, что мне приходилось по вечерам колесить по Фонтанке около Коломенской части вечер за вечером, причем я ходил справа налево, а рабочий, с которым мне надлежало встретиться,— слева направо. Иногда выходило так, что наша встреча совпадала с проходом кого-либо из прохожих, и тогда приходилось описывать еще раз круг, пока не совпадет удобный момент для передачи. Эти конспирации, однако, хотя и вызывали негодование, тем не менее мы их очень оценили, когда были арестованы. Несмотря на то, что участвовавших в «Товариществе» было очень много, перед судом жандармов оказалось только одно ядро, а именно Точисский, Лазарев, два моих брата, я, Точисская, Аркадакская. Данилова и Шалаев- ский*; никто из рабочих не пострадал и даже и не привлекался. Благодаря конспирации не погибли библиотеки, да и весь процесс принял бледный характер, несмотря даже и на то, что были среди нас люди невоздержанные на язык. Этим мы были обязаны исключительно Точисскому.
Кроме перечисленных лиц в состав действительных членов кружка входили: Петропавловская Александра Ивановна, Анна Ивановна Иванова, Анна Горных, Амбарова, а также рабочие Нил Васильев, Клим (Климанов)**, Семка или Семеныч (Семенов) и Фомка.
Наиболее деятельным пропагандистом, кроме самого Точисского, был Лазарев, который вел непосредственные сношения с фабриками и заводами и поставлял новых кружковцев. На обязанности остальных членов кружка, мужчин, лежало доставлять рабочим книги из библиотеки. Ежедневно вся мужская компания забирала с собой пачки книг — штук до 15 — и тащила в то или иное место для передачи рабочим. Пачки эти целиком передавались рабочему, состоящему в паре с интеллигентом кружка, и только изредка 2-м—3-м. Из женщин кружка только одна Мария Точисская имела доступ к рабочим. Остальные же обслуживали библиотеку: производили записи выданных книг, переплетали их, доставали средства и пр.
9 Иван Асеевич Шалаевскнй (пермяк) приехал в Питер с целью поступить в институт путей сообщения, но не выдержал конкурсного экзамена и потому должен был выехать на родину (таково было полицейское правило). Точисский предложил ему поступить в ремесленное училище, в котором обучался и сам. В 1886 г. Шалаевскнй поступил и изучал столярное ремесло. Состоя членом «Товарищества». он существенной пользы делу не приносил и вообще к революционной деятельности был мало приспособлен благодаря своей неподвижности н глухоте. В 1887 г^выехал из Питера. (Примечание автора.)
♦* Климанова (Бубнова) в 1918 г. я встретил уже коммунистом; он был назначен комиссаром какого-то банка в Петербурге, с удовольствием вспоминал кружок Точисского и утверждал, что с тех пор не покидал революционной работы, неоднократно подвергался преследованиям. С 1918 года я снова утерял его из виду, (Примечание автора»)
255


Кроме действительных членов к кружку примыкала довольно обширная группа так называемых пассивных членов. Из них я помню Флегонта Волкова, Щербо, Вениамина Попова, Елисеева, Тихано- вича Ивана, Василия Голубева, Петра Яковлева, Николая Игнатова, Юлию Мих. Белову*. Фамилий остальных не помню. Пассивные члены хотя и знали о кружке, были знакомы с его уставом и рабочими, но не знали состава действительных членов, местонахождения библиотек и размеров связей с заводами. О последних даже действительные члены могли только догадываться, зная, сколько человек из кружка снабжают рабочих литературой и в каком количестве. На обязанности пассивных членов лежало добывать средства для кружка и собирать пожертвования деньгами и книгами.
Поставив дело в Питере, Точисский в 1887 г. с целью устроить аналогичное Питеру «Товарищество» в посаде Колпино переехал туда, где работай на оружейном заводе. Я несколько раз ездил к нему и доставлял туда книги, но скоро мы навлекли на себя подозрения, и Колпино пришлось на время оставить. Связь с Колпином сохранилась, но без Точисского дело организовать не удалось.
Из всего кружка только один Точисский был осторожен с нелегальщиной и от распространения ее среди рабочих воздерживался. Все остальные члены кружка, имевшие доступ к рабочим, охотно распространяли нелегальную литературу без всякого разбора и выбора. К числу таких принадлежал и Лазарев, который неполностью • Юлия Михайловна Белова (слушательница Бестужевских курсов) была выслана из Питера в 1886 г. за Добролюбовскую панихиду. Уехала в Екатерин* бург, где была домашней учительницей. Она отличалась своей искренней преданностью революционному делу и горячо отзывалась на всякий призыв, за что стяжала в революционных сферах глубокие симпатии.
В 1888 г. во время ее прогулки с учениками за городом (Екатеринбургом) дети забрались в какой-то ров, в котором и увидали двух сидящих человек. Испуганные, они прибежали к своей учительнице и рассказали ей. Белова сразу сообразила в чем дело, и, чтобы успокоить детей и отвлечь их внимание от этого факта, подошла ко рву и непринужденно заговорила с находящимися в нем людьми. Тогда к ней подошел высокий, обросший волосами мужчина и обратился приблизительно со следующими словами, неслышными для детей: «Личико у вас честное, а потому я буду с вами откровенен. Перед вами два политических беглеца. Вы можете нам или помочь или нас выдать полиции, за что получите от нее благодарность, а наши товарищи вам отомстят». Белсва успокоила незнакомца и пообещала ему помочь.
И действительно, через некоторое время ко рву подошла Белова с молодым человеком, в руках которого был узелок с пищей. Беглецам было сказано, чтоб они не покидали своей берлоги до прихода провожатого, и, когда стемнело и город успокоился, они были доставлены в удобную комнату, где после долгих скитаний могли отдохнуть и принять человеческий облик. Эти беглецы были первые политические каторжане, которым удалось бежать за границу, а именно: Иван Николаевич Ананьин (Кашинцев, Калина), осужденный по Киевскому процессу народовольцев на каторгу, и рабочий Федоров (Петро), участвовавший в неудавшемся побеге Ковальской. Заручившись через Белову паспортами, связями по пути и средствами, Ананьин и Федоров благополучно пробрались до Парижа, где, при встрече со мной и увидев у меня фотографическую карточку Беловой, Федоров рассказал мне этот случай. Кто помогал Беловой в этом деле, он не сообщил, да, по всей вероятности, и не знал, кто был его вторым спасителем. (Примечание автора.)
256


соглашался с тактикой Точисского, и особенно рьяно распространяли ее Нил и Мария Точисская.
Под конец нелегальщину стали даже продавать, и рабочие охотно покупали ее. Это Точисскому особенно не нравилось; он полагал, что продажа нелегальщины увеличивает шансы провала. Однако овладеть своей «интеллигенцией» он уже не мог, его переставали слушаться. Тогда он решает изгнать интеллигенцию из руководящего кружка, каковой вопрос и ставит на обсуждение собрания основного ядра.
Это решение согласовалось с его вообще скептическим отношением к интеллигенции. Точисский, как сказано, не любил интеллигенцию в революции и не верил ей. Мы ему были нужны постольку, поскольку могли помочь начать работу, и прекрасно понимали, что, как только «Товарищество» встанет на твердую ногу, он отодвинет нас, как элемент посторонний, как балласт. Дело было уже настроено, он надеялся справиться без интеллигенции. Поэтому он с легким сердцем принимает такое решение. Однако эта мера оказалась уже запоздалой. Нас выследили и хотя не поймали с поличным, но у полиции было достаточно данных, чтоб все основное ядро изъять из Петербурга.
Кружок работал более двух лет, не будучи замечен полицией. Столь продолжительным существованием он обязан исключительно только той конспирации, которую неуклонно проводил Точисский. Только в одном случае он делал большое отступление от своих конспиративных осторожностей и был непоследователен, но и эта непоследовательность объяснялась его страстной любовью к природе. Часто хмурый, нервный и недовольный собою, придирчивый и грубый, он оживал, когда выходил за черту города, в открытое поле или попадал в лес, где мог дышать чистым воздухом. Здесь он был совершенно другим человеком, и его хмурое, пепельного цвета лицо покрывалось румянцем, разглаживались характерные складки между бровями, и он резвился, смеялся от души заразительным смехом, кричал и бегал, как мальчишка.
Летом мы часто устраивали с ним прогулки, соблюдая все правила конспирации, в Саратовскую колонию, где были у нас знакомые, но лучшим местом для отдыха было Токсово. Это Токсово лежит в 30 верстах от города на северо-западе. В то время Токсово представляло собою бедное чухонское село с довольно красивыми окрестностями. Над Токсовом, в глухом девственном лесу, раскинулись два чудных больших озера — Хинноярви и Ряттиярви, и вот на эти-то озера мы и устраивали прогулки. К ним постоянно готовились, как к какому-то походу. Вырабатывался план встреч и сборный пункт. Обыкновенно все участники сходились за деревней Гражданка. Компания доходила до 8—10 человек. Обыкновенно в ней был кто-нибудь из вновь завербованных рабочих. Поздно вечером, а то и ночью добирались мы, усталые, к лесу до озера, где постоянно строили два шалаша из ветвей и папоротника. Один шалаш был женский, другой мужской, и мы в этих шалашах проводили время по нескольку 257


дней. Точисский эти прогулки устраивал не только с целью найти среди природы душевный отдых, нет, он видел и другую пользу от них: они ему служили как реактив химику. Нигде так хорошо не поддается изучению человек, как именно тогда, когда у него бывает, что называется, «душа нараспашку», когда он всего меньше подозревает, что его анализируют. На таких прогулках, полных разных неожиданностей, люди выявлялись сами собою, со всеми своими хорошими и дурными качествами. Бывали случаи, что после такой прогулки он к тому или другому начинал охладевать, начинал его оттирать, сомневаться в его искренности к тому делу, за которое тот брался. Кроме того, на эти прогулки Точисский припасал постоянно и интересные книги, которые там читались и обсуждались, сидя около жаркого костра. Дебаты, не стесняемые никакими подслушиваниями в этой феерической обстановке, велись иногда до утра, и тут тоже определялись люди, выявлялась душевная подоплека. Точисский очень любил эти прогулки и часто говаривал: «Развеет нас жизнь по разным краям России, но никакие края, никакие условия не вытравят из памяти моей эти прогулки в Токсово». Он был прав, и если он не забыл эти прогулки, то не забыли и мы, участники их, и с чувством глубокого благоговения вспоминаем эти давно прожитые, чистые, не омраченные жизнью часы и дни.
В феврале 1888 г. некоторые из нас уже попали на подозрение полиции, и начали ходить слухи о слежке за нами. Предчувствуя собиравшуюся грозу, необходимо было собраться, распределить на всякий случай функции и принять необходимые меры для сохранения начатого дела и ценных библиотек. Точисский назначил собрание центра, но так как удобных помещений в Питере не было, где бы можно было себя чувствовать в безопасности, он предложил собрание это устроить в деревне Заманиловке (за 3-м Парголовом). День был выбран воскресный. Всем участникам была дана инструкция друг к другу не подходить и ехать по Финляндской железной дороге в разных вагонах. На собрании должны были участвовать Точисский. его сестра, Аркадакская, Данилова, Лазарев и я. Я пришел на вокзал первым и прохаживался по залу 3-го класса. Скоро пришли Аркадакская, Точисский и другие. Последней пришла Данилова и за собой привела шпионов. Она была очень близорука и никогда не умела следить за хвостами. Я заметил это очень поздно, когда уже товарищи заняли места в вагонах. Необходимо было разыскать в вагоне Точисского и Лазарева и предупредить их, так как и в их вагоне были подозрительные субъекты, фиксировавшие Точисского. Это мне удалось только на станции Удельной. Мы втроем вышли для совещания на площадку, где и решили, имея при себе компрометирующие документы, не доезжая станции Парголово, соскочить с поезда и удрать, боясь ареста на станции Парголово. Удалось это нам только перед самой станцией. Первый выскочил Лазарев, потом я, а за мной Точисский. Выскочили мы удачно в снег на глазах у шпионов и благополучно добрались до Петербурга. Больше нам всем вместе уже не удалось собраться. Аркадакская уехала в Париж к брату своему 258


эмигранту. Точисский, Лазарев и я были в марте месяце арестованы. В 1888 г. я, будучи под надзором в Твери, был вызван в Москву, куда приехал из-под надзора из Саратова Точисский. Встреча была радостная. Там же проживали в то время Аркадакская и Данилова. Точисский задумал устроить такое же «Товарищество» в Москве. Квартировал я с Точисским у какого-то средних лет офицера, которого Точисский посвящал в свои планы (имя его мне не было известно). Офицер этот работал, как я понял из разговоров, среди военных. Поразило меня то, что его вестовой вместе с ним участвовал в обсуждении вопроса. В кабинете, в котором мы спали сТочисским, было много связанной нелегальной литературы и свежеотпечатанные прокламации (содержания не помню). Из Москвы Точисскому и мне пришлось бежать, так как за нами началась слежка. Я уехал в Тверь, а Точисский — не помню куда.
Осенью того же года я был арестован в Твери, где некоторое время содержался в этапной старой тюрьме, а затем был перевезен в Питер и заключен в Дом предварительного заключения. Наутро, выглянув из окна, я увидел на прогулке в клетке своего брата Леонида, после — Точисского и Лазарева и тогда понял причину своего ареста. Первый жандармский допрос убедил меня, что мы привлекаемся за участие в «Товариществе». Дело наше вели прокурор Котляревский, тов. прокурора Янкулио и жандармские ротмистры Потулов и Иванов.
После предварилки я видел Точисского на прогулке в «Крестах», в которых он, так же как и я, отбывал наказание.
Очутившись за границей, я переписывался с Точисским, жившим в то время в Екатеринославе. Знаю, что он там за что-то привлекался, но за что именно, не помню*. В Екатеринославе он женился на гладильщице.
В 1893 или 1894 году я жил в Болгарии, в г. Варна, куда весной приезжал на отдых Точисский с женой. Устроить его мне там не удалось. Точисский очень заинтересовался болгарским социал-демократическим движением и через меня познакомился с вожаками, в том числе с Благоевым, который, в свою очередь заинтересовавшись работой кружка Точисского, подробно расспрашивал его и меня о том, как ставилась работа и какой тактики держался кружок. Из этих расспросов было видно, что ни Благоев, ни благоевцы вообще не имели представления до этой встречи о работе этого своеобразного кружка. Не найдя никакой работы в Болгарии, Точисский вынужден был осенью возвратиться в Россию**.
Последний раз я встретился с Точисским в 1912 г., уже в России, Он приезжал в Питер хоронить свою мать, кажется, из Москвы.
* По данным департамента полиции, Точисский в бытность свою в Екатеринославе вовсе не привлекался. Впервые после питерского дела он привлекался по делу кружка московских интеллигентных пропагандистов в 1899 г. (Ред. журнала «Красная летопись*).
** По данным департамента полиции, Точисский выехал за границу в феврале 1894 г,, а вернулся в июне того же года. (Ред. журнала «Красная летопись*) „
259


Оставался он в Питере очень короткое время, но и за это время мне удалось выяснить, что Точисский не изменил своих юных воззрений, что оставался верен тем идеалам, которые залегли в его душу еще в дни юности.
В 1917 г. летом я получил от него номер большевистской газеты, которую он издавал в Сибири. Это была последняя непосредственная весточка от него. События захватили меня, и только теперь, несколько опомнившись, желая разыскать своего дорогого старого товарища, я получил тяжелое известие, что его нет больше в живых.
Печатается по тексту журнала «Красная летопись» № 7 за 1923 г.


ГРУППА М. И. БРУС НЕВА*
РУКОПИСНАЯ ПРОГРАММА М. И. БРУСНЕВА ДЛЯ ЗАНЯТИЙ С РАБОЧИМИ
1892 г.
I) Читать, писать и считать.
II) Химия, физика, ботаника, зоология, физиология, анатомия, гигиена; вкратце — геология, космография и астрономия. Разные теории образования земли и происхождения вселенной.
III) Теория Дарвина, теория происхождения и развития организмов и происхождение человека.
IV) История культуры. Период дикости и период варварства. Жизнь человека во время каждого из этих периодов (его пища, занятия, семья, обычаи, законы, верования, собственность, тогдашний полный коммунизм и общественная жизнь) и эволюция всего этого, развитие и эволюция власти, религии, нравственности, семьи и собственности. Зависимость всех сторон жизни человека от экономического положения.
Период цивилизации. Такое же, но только более подробное изучение этого периода с присоединением политической истории древних и новых народов — и при этом всей эволюции всех сторон жизни русского народа — и особенно русской истории. История науки, философии, открытий и изобретений.
V) Политическая экономия. История развития форм организации труда (рабство, феодализм, капитализм, неизбежная эволюция последнего по направлению к коллективизму). История политической экономии.
VI) Положение и история крестьян в России и на Западе. Община, артели, наделы, продовольствие и налоги. Банки — крестьянский (и дворянский). Переселение, раскол и сектантство.
* Бруснев М. И. (1864—1937) — в революционном движении с 1881 г. В 1888 г. создал в Петербурге около 20 кружков для подготовки пропагандистов из рабочих. В 1890 г. стал членом комитета, объединившего все кружки в социал-демократическую группу. В 1891 г. переезжает в Москву, где организовывает новые кружки, устанавливает связь с другими городами, ведет борьбу с народническими идеями. В апреле 1892 г. был арестован и приговорен к 6 годам тюремного заключения, затем сослан на 10 лет в Восточную Сибирь. После возвращения из ссылки отошел от активной политической деятельности.— Ред.
261


VII) Положение рабочего класса в России и на Западе. История рабочего движения в связи с теориями различных реформаторов. Паллиативы в рабочем вопросе (потребительные и строительные общества и пр.), фабричное законодательство.
VIII) История общественных движений в Европе и полнейшая, подробнейшая — в России (N.B.). Современное положение и значение всех классов в России (дворянство, духовенство, буржуазия, крестьянство и рабочие; бюрократия, войско, правительство).
IX) Экономическая политика и ее история на Западе и в России. Сущность социализма.
X) Полная, подробная и точно, определенно обоснованная программа минимума требования для данного времени.
Печатается по тексту сборника «Рабочее овнжение в России в XIX иске*, т. Ill, ч. 2. Л!.. 1952, стр. 131—132
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ М. И. БРУСНЕВА О РЕВОЛЮЦИОННОЙ ПРОПАГАНДЕ В РАБОЧИХ КРУЖКАХ В ПЕТЕРБУРГЕ И МОСКВЕ
1889—1892 гг.
...Мы, социал-демократы, шли к рабочим с целью приготовить из них преданных и сознательных руководителей рабочего движения, так как основою наших взглядов на рабочее движение было то, что «освобождение рабочих должно быть делом самих рабочих».
К этому социал-демократическому «сообществу», как мы себя тогда называли, примкнули студенты, у которых уже были непосредственные связи с рабочими. Таким образом, работа наша началась сейчас же. Конечно, не все члены «сообщества» сейчас же приступили к занятиям с рабочими, большинство для этого не было подготовлено. Во главе «сообщества» стоял центр, объединяющий социал- демократические студенческие кружки не только в Технологическом институте, но и в других учебных заведениях Петербурга, хотя в массе «сообщество» состояло главным образом из студентов-технологов.
Осенью 1889 года одним из членов центрального кружка мне было предложено принять непосредственное участие в занятиях с рабочими кружками. Я был кооптирован студенческим кружком пропагандистов. В состав этого кружка пропагандистов входили студенты-технологи, большею частью поляки: Баньковский, Косинский, Лелевели, Бурачевский, Цывинский и из русских В. Н. Иванов (тогда уже арестованный), Епифанов и я. Кроме этого кружка пропагандистов, был еще другой, состоявший главным образом из универсантов; состав этого последнего кружка мне был неизвестен, знаю только, что туда входили В. С. Голубев, Голубев (студент Горного института), Родзевич.
Условия пропаганды в рабочих кружках были тогда своеобразны. Пропагандистами или руководителями рабочих кружков были 262


исключительно студенты. Для всех студентов в то время было обязательным ношение форменной одежды, а так как студенты вообще, а те, которые шли на пропаганду, в особенности были материально плохо обеспечены, то, конечно, не имели другого платья, кроме форменного; показаться же в форме в рабочих кварталах было невозможно по конспиративным соображениям. Наш кружок имел одну или две смены штатского платья, в которое мы и облекались, прежде чем идти к рабочим. Само собою разумеется, что такое переодевание требовало много времени, было неудобно и даже опасно в конспиративном отношении.
В рабочий кружок меня ввел Родзевич. Кружок этот был на Васильевском острове, в Гавани. Раньше там вел занятия сам Родзевич, так что я явился его преемником. Я выбрал себе псевдоним «Федор Васильевич» и выдавал себя за рабочего, хотя, конечно, всем было ясно, что я студент. Этот первый мой кружок насчитывал тогда человек 8—10 рабочих. Все это были молодые люди, главным образом рабочие-металлисты Балтийского завода. Рабочие были достаточно развиты и подготовлены еще моим предшественником. Собирались мы раз в неделю у рабочего Фомина, в маленькой, но совершенно отдельной комнатке, так что нам никто не мешал. Хозяин квартиры, тоже рабочий, хотя не участвовал в наших собраниях, но был сочувствующим, и мы были с этой стороны обеспечены от шпионства и выдачи. В этом кружке велись занятия и по общему мироведению, и по истории, и политической экономии; много времени отводилось на беседы на общеполитические темы, на положение рабочих, на вопросы организации рабочих и борьбы за лучшее будущее и пр. Подходящих книг для чтения в то время было очень мало и доставать их было очень трудно; нелегальных брошюр и листков почти не было, так что занятия приходилось вести устно, путем чтения лекций и бесед. Все участники моего кружка были уже социалистами. В беседах и кружках на политические темы мы всегда, как на образец, указывали на работу немецкой социал-демократической рабочей партии; в этом нам большую службу сослужили «Русские ведомости», где часто появлялись отчеты о заседаниях германского рейхстага с речами социал-демократических депутатов. Бебель был нашим идеалом, и мы хотели из своих слушателей-рабочих выработать будущих российских Бебелей.
Кружок студентов-пропагандистов, в который я вступил, был молодым; он, как я уже упомянул, организовался в 1889 г.; другой такой же кружок был немногим старше нашего. Участники кружков были тоже люди молодые и малоопытные в деле пропаган- д!.’. да и где было взяться опытности, когда в те времена более года редко кому удавалось без ареста продержаться на нелегальной работе. К тому же никто из нас не мог всецело отдаться рабочему движению, так как все мы должны были и учиться и добывать себе средства к жизни. В интеллигентах, готовых посвятить себя рабочему делу и способных к этому, всегда чувствовался недостаток. На собраниях своего кружка пропагандистов, где мы давали друг 263


другу отчет о своих занятиях в рабочих кружках и обсуждали план дальнейшей нашей деятельности, мы выработали программу занятий с рабочими и общий план организации кружков рабочих. Исходя из постоянно ощущаемого недостатка в интеллигентах и из основного нашего принципа, что освобождение рабочего класса должно быть делом самих рабочих, мы поставили себе главною и основною целью выработать из участников наших рабочих кружков вполне развитых и сознательных социал-демократов, которые во всем могли бы заменить пропагандистов-интеллигентов. Согласно с этой целью мы подробно разработали программу занятий для подготовки пропагандистов-рабочих. Программа эта была настолько обширна, что не могла быть применена для всех участников наших кружков. (Программа эта, несколько измененная, была впоследствии взята у меня при обыске в 1892 г.) Она предназначалась нами только для избранных и была, так сказать, нашей программой- максимум, наравне с которой существовала программа-минимум для занятий со всеми остальными членами наших кружков. Согласно с этим мы распределили наши кружки на два разряда — высший и низший, причем занятия в низшем разряде кружков, равно как и вербовка членов и организация кружков, были возложены на самих рабочих. Параллельно с этой работою мы старались не терять связей с чисто студенческими кружками, с тем чтобы оттуда вербовать интеллигентов. Для этого некоторые из нас входили в состав студенческих кружков, хотя в общем мы в целях конспирации стремились отгородиться от студенческого движения.
В этой работе прошел зимний сезон 1889/90 г. У нас организовалось около 20 кружков для пропагандистов и параллельно с ними целый ряд кружков второго порядка с руководителями из рабочих.
Весною 1890 г. разразились большие студенческие «беспорядки», в которые, несмотря на наше сопротивление, были втянуты и мы. Репрессии, последовавшие за беспорядками, вырвали из нашей среды некоторых очень видных и деятельных товарищей. Высланы были из Петербурга студенты Бурачевский, братья Л. Б. и Г. Б Красины, которых мы только что привлекли в свою организацию, и др. Приблизительно в это же время был арестован рабочий Путиловско- го завода Буянов и несколько других рабочих. По этому же делу был арестован и студент-технолог Бурачевский, высланный перед этим из Петербурга за студенческие беспорядки. Буянов был выслан в Тулу, а Бурачевский приговорен на 1 год в «Кресты» (по отбытии наказания эмигрировал). Мне пришлось восстанавливать разрушенную арестами Бурачевского и Буянова организацию Путиловского завода.
Постепенно наше дело развивалось, число кружков увеличивалось, и мы остро чувствовали недостаток в интеллигентных силах, поредевших вследствие высылок студентов, а также вследствие того, что некоторые из поляков выехали на работу на родину. Поляки всегда смотрели на работу в русских рабочих кружках как на временную и подготовительную к работе в Польше,
264


К осени 1890 г. возвратился в Петербург высланный за студенческие беспорядки Л. Б. Красин, и, несмотря на то, что за ним, вероятно, присматривали, мы поручили ему вести занятия с ткачами фабрик по Обводному каналу и у Нарвской заставы, где он и работал вместе с ткачами Ф. А. Афанасьевым121 (убит черносотенцами в Иваново-Вознесенске в 1905 г.) и его братом Е. А. Афанасьевым.
До этого времени руководительство всей нашей организации лежало на наших студенческих кружках, или, вернее, на небольшом центральном комитете, выделенном из этих кружков. Неудобство такой организации давало сильно себя знать, так как студенчество было слишком текучим и непостоянным элементом: то их высылали за беспорядки и вообще по студенческим делам, то они уезжали на каникулы или оканчивали курс и уезжали совсем. Из-за этого мы часто теряли связи с рабочими в целых районах. Нужно было найти постоянную опору для организации, которая, несмотря ни на что, была бы преемственно непрерывной. Такой опорой могли быть только сами рабочие.
С осени 1890 г. мы приступили к перестройке всей нашей сети рабочих кружков на новых основаниях: каждый кружок как первого, так и второго порядка имел своего руководителя или организатора из рабочих. При каждом кружке была учреждена местная касса из взносов рабочих. Из кружковой кассы делались ежемесячные отчисления в центральную кассу при комитете; остальные деньги по усмотрению кружка тратились на книги, на помощь пострадавшим от стачек и прочие местные нужды. Во главе всей организации стал комитет из представителей рабочих от районов и один представитель от интеллигентов. Первым представителем интеллигентов в комитете был Василий Семенович Голубев (умер в 1910 г.), а после его ареста в 1890 г.— я. Из рабочих в комитет в мое время входили: Николай Дементьевич Богданов122, Егор Афанасьевич Климанов123 (с 1905 г. нелегальный, под именем Ивана Михайловича Бубнова, умер в 1919 г.), Петр Евграфов, Гавриил Мефодиев, Федор Афанасьевич Афанасьев.
В центральной кассе при комитете иногда скоплялась порядочная по тому времени сумма денег. Помимо отчислений из кружковых касс в центральную кассу притекали деньги и из других источников: доходы от лотерей, спектаклей, пожертвования и проч....
С арестом и высылкою В. С. Голубева представительство в центральном рабочем кружке перешло ко мне. Еще при Голубеве наша организация стала постепенно выходить из сферы кружковой замкнутости на арену широкого рабочего движения. Зимою 1890/91 г. нам удалось сорганизовать, или, вернее, принять участие в двух стачках — одной у Торнтона и другой в Порту. Мы выпустили прокламации и воззвание к стачечникам. Воззвание к рабочим фабрики Торнтона написал В. С. Голубев, а к рабочим Порта — Л. Б. Красин. Воззвания эти, напечатанные на гектографе, имели большой успех, особенно последнее, написанное с большим подъемом. Э-ю воззвание мы даже использовали для сбора пожертвований в пользу 265


стачечников среди либеральной публики. Тогда еще не верили в возможность рабочего движения на западноевропейский образец. После стачек особенно стала чувствоваться необходимость в постоянном печатном органе, где сообщались бы сведения о рабочем движении на разных заводах и фабриках. Прототипом такого органа была наша рукописная газета. Газета переписывалась в нескольких экземплярах при помощи копировальной бумаги. Составлял газету В. С. Голубев, иногда я на основании материалов и корреспонденций, поступавших в центр из рабочих кружков. Надо было видеть, с какой жадностью набрасывались рабочие на свой печатный (вернее, рукописный) орган. Номера газеты зачитывались до того, что от них в конце концов оставались лишь клочки. Едва ли мог где-либо сохраниться хотя один номер этой первобытной рабочей газеты.
В центральном кружке неоднократно возникала мысль о рабочем клубе, где рабочие, как примкнувшие к нашей организации, так и стоявшие вне ее, могли бы сходиться для обсуждения своего положения, для чтения и вообще для более или менее разумного времяпрепровождения. Но об организации легального клуба рабочим в те времена нечего было и мечтать. Раза два или три комитет устраивал вечеринки рабочих, наподобие вечеринок студенческих, на которых танцевали, пели революционные песни, велись общие беседы на научные и политические темы. Организатором этих вечеринок был Г. Мефодиев и его жена. На вечеринки приглашались и рабочие, не вступившие в наши кружки, и здесь велась агитация для их привлечения.
Тогда же приблизительно возникла мысль поднести адрес писателю-публицисту Н. В. Шелгунову, который в это время был сильно болен. Мысль об адресе и вообще об открытом выступлении организации встретила некоторую оппозицию в интеллигентах, но рабочие настояли. Адрес был составлен В. С. Голубевым в сотрудничестве с другими членами комитета. Голубев же и Е. Е. Бартенева, близко стоявшие к писателю, устроили и самое подношение адреса. Е. Е. Бартенева рассказывала мне после, какое сильное впечатление на больного писателя произвела депутация рабочих. Кажется, при этом присутствовал и Н. К. Михайловский. В состав депутации, подносившей адрес, входили Ф. Афанасьев, Е. Климанов, Н. Богданов, Г. Мефодиев. Участие рабочих в демонстрации на похоронах Шелгунова устроилось как-то само собою. В нашем интеллигентском кружке против этого участия высказывался Цывинский. Мы боялись, как бы не была разгромлена только что налаженная организация рабочих. Рабочий центр был за участие в демонстрации. На похоронах присутствовали далеко не все участники наших рабочих кружков. В общем, я думаю, в демонстрации приняло участие около 70—100 человек рабочих наших кружков, но стороннему наблюдателю число участников могло показаться значительно большим, так как к процессии пристало много рабочих, случайно проходивших мимо и привлеченных необычайным зрелищем — уча266


стием рабочих со своим венком в похоронах писателя. Особенно сильное впечатление на публику производила фигура рабочего Фунтикова, незадолго перед этим приехавшего из деревни и вступившего в нашу организацию. Человек атлетического сложения, лет 30, с красивым открытым лицом, с большой окладистою бородою, он имел скорее вид крестьянина, нежели городского рабочего. Венок рабочие заказали сами, сами же составили надпись: «Указателю пути к свободе и братству». Демонстрация на похоронах Шелгунова обошлась нам очень дорого. Из Петрограда выслали Л. Б. Красина и рабочего Г. Мефодиева.
При организации наших рабочих кружков и ведении в них пропаганды нам часто приходилось сталкиваться с интеллигентами, не входившими в группу, но так или иначе проникавшими в рабочую среду. Особенно много было связей с интеллигенцией у Е. А. Климанова, и он прекрасно умел использовать эти связи по части добывания книг, сбора денег и проч. Конечно, все такие связи находились в поле зрения комитета, так как мы боялись, с одной стороны, провокации, а с другой — вторжения чуждого нам направления — народовольческого. У нас господствовало мнение, что народовольцы идут в рабочую среду с целью вербовать оттуда террористов для своих боевых дружин. Приблизительно в начале 1891 года в комитете было доложено о появлении на горизонте наших кружков некоего Петра Петровича, интеллигента-народовольца, желающего проникнуть в самую толщу нашей организации. Мы были не на шутку встревожены: с одной стороны, мы боялись полицейской провокации, с другой — увлечения неустановившихся элементов нашей организации террором. Вообще у нас установлено было правило не допускать в нашу среду лиц, несогласных с нашим уже вполне определившимся социал-демократическим направлением. Но у нас всегда чувствовался недостаток в интеллигентских силах, и потому мы время от времени вынуждены были отступать от этого правила. Так было поступлено и с Петром Петровичем. Решено было сначала установить его непричастность к провокации, а затем уже допустить в рабочие кружки, но под контролем наших испытанных рабочих социал-демократов. По внешнему описанию, сделанному Г. Мефодие- вым, мы установили, что Петр Петрович есть, вероятно, М. С. Александров124. На шелгуновской демонстрации Г. Мефодиев показал мне Петра Петровича...
После этого мне было поручено переговорить лично с Александровым, узнать его намерения и по возможности привлечь его на свою сторону, Я виделся, кажется, всего один раз с Александровым и его женой Е. М. Александровой у них на квартире. Я раззил перед Александровым взгляды нашей организации, но переманить их на нашу сторону мне не удалось: я встретил сильную оппозицию, главным образом со стороны Е. М. Александровой. Несмотря на это, комитет решил не отвергать услуг Александрова и использовать его, насколько возможно, в своих целях. После этого я свел Александрова с некоторыми членами нашего комитета (с Е. А. Климановым).
267


Участие рабочих в шелгуновской демонстрации имело чрезвычайное значение в жизни нашей организации: мы, тщательно скрывавшиеся до того времени в подполье, громко заявили о своем существовании. Затем последовало празднование 1 Мая 1891 года. Мысль устроить маевку возникла сейчас же после шелгуновской демонстрации. Сначала мы хотели воспользоваться для этого существовавшим у петербургских рабочих обычаем праздновать 1 Мая в Екатерингофском парке, но потом мысль эта была оставлена, и комитет поручил мне и Е. А. Климанову выбрать место для устройства первомайского собрания и назначить время. Первое число было уже пропущено, и мы назначили первое майское воскресенье по старому стилю. Разыскивать подходящее место для собрания мы поехали в лодке. Побывали на Крестовском острове (тогда довольно пустынном) и на взморье у реки Екатерингофки. Последнее место нам показалось наиболее подходящим. Здесь мы нашли лужайку, почти со всех сторон закрытую деревьями. В комитете было решено, что на собрании с речами выступят только рабочие; из интеллигентов кроме меня предложили присутствовать еще Цывинскому. С речами должны были выступить рабочие Богданов, Ф. Афанасьев, В. Прошин и Егор Климанов. Прошин написал свою речь заранее и передал в кружок интеллигентов для некоторой литературной отделки. Впрочем, были исправлены незначительные грамматические и стилистические промахи. Остальные речи были составлены без всякого участия интеллигентов, а Е. Климанов даже сказал свою речь экспромтом.
В назначенный день, в воскресенье, часов в И, я поехал с Климановым на лодке на выбранную нами лужайку. Скоро туда начали стекаться рабочие. Всего присутствовало человек 70—80, не более. Один рабочий (кажется, Фишер) явился с женой или невестою. Во всяком случае на собрании была всего одна женщина, которая, впрочем, ушла до окончания собрания. Речи были произнесены с большим одушевлением, особенно В. Прошиным. После речей были частные групповые беседы, в которых приняли участие и я с Цывин- ским. Расходились не сразу, а небольшими группами. Я уехал на лодке вместе с Цывинским и Климановым. Первомайское собрание произвело чрезвычайно хорошее впечатление на всех рабочих, объединило разрозненные кружки в одну целую организацию.
Но не следует думать, что на первомайском собрании присутствовали все участники наших кружков. Комитет не хотел устраивать в первый раз слишком многолюдного собрания из боязни быть захваченными полицией, и потому приглашены были только наиболее испытанные рабочие. Только благодаря этой предосторожности первое празднование рабочего праздника обошлось без жертв.
За участие в шелгуновской демонстрации Г. Мефодиев был выслан из Петербурга. Он сначала поехал в Ревель, а затем перебрался в Тулу, где жили ранее высланные из Петербурга рабочие Буянов и Руделев, с которыми наша организация старалась не прерывать связей —посылала туда книги, газеты и даже делегата Ф. Афанасье268


ва для установления прочной связи. Вообще у нас вошло в правило не оставлять в одиночестве высылаемых рабочих. Чернорабочий Егор Хренов, высланный в Череповец, находился с нами тоже в организационной связи и вел усиленную агитацию среди местных рабочих-дровяников. Л. Б. Красин был выслан в Нижний Новгород, и с ним мы тоже решили не прерывать связи, а использовать его высылку для организации местных кружков.
Весной 1891 г. из «Крестов» вышел Ю. Д. Мельников125 и провел на свободе несколько дней в Петербурге. Он хотел повидать кого- либо из петербургской социал-демократической организации, и его свели со мною. Мельников передал мне некоторые адреса киевских рабочих. В это же время из Москвы приехал студент П. М. Кашинский с целью завязать сношения с петербургской социал-демократической организацией. Он познакомился с Л. Б. Красиным, но так как Красин вскоре был выслан из Петербурга, то сношения с Москвою пришлось вести мне. Таким образом, у нас наметились связи с другими городами, и в нашем комитете был поставлен вопрос о расширении нашей организации на другие города и об организации рабочих кружков в тех местах, где у нас есть связи с рабочими. В Москве у нас не было никаких связей с рабочими, но была группа студентов социал-демократического направления (кружок Кашинского), желавшая активно работать в рабочей среде. Мы решили для заведения связей с рабочими послать в Москву Ф. Афанасьева, ткача, который должен был поступить на одну из московских фабрик и там вести работу в таком же направлении, как она велась в Петербурге. Ф. Афанасьев переселился в Москву весною 1891 г. и поступил на Прохоровскую мануфактуру, где скоро у негой завязались сношения с московскими рабочими. К нему вскоре из Череповца приехал Е. Хренов, поступивший чернорабочим на какой-то механический завод.
Летом 1891 года я уехал из Петербурга, передав представительство в рабочем комитете Цывинскому.
Я должен был посетить Москву, Нижний, Тулу и завязать сношения с Киевом, воспользовавшись адресами, данными мне Мельниковым. В Москве я видел Ф. Афанасьева и Е. Хренова. У них уже завелись сношения с рабочими ткачами и металлистами и были образованы кружки, где занятия вел сам Ф. Афанасьев. Кашинского в это время в Москве не было. В Туле я был у Н. Руделева. Буянов, высланный ранее в Тулу, как-то отстранился от дела. Вокруг Руделева группировались местные рабочие, но надлежащей организации не было. В Туле в это время было несколько рабочих и интеллигентов-народовольцев, возвратившихся из ссылки. Хотя они, по-видимому, ничем не занимались, все же вокруг них была народовольческая атмосфера, явно враждебная новому нарождающемуся течению — социал-демократическому. Одному Руделеву трудно было справиться с этим, и поэтому мы вызвали Мефодиева из Ревеля, где он сидел без дела. С приездом Мефодиева дела в Туле пошли хорошо, образовалась сеть кружков наподобие петербургской.
269


Правда, чувствовался недостаток в интеллигентских силах, но мы намеревались устранить этот недостаток путем присылки время от времени пропагандистов из Москвы.
В Нижнем я был у Л. Б. Красина, он там устроился и завел связи с интеллигентскими кружками и земцами. Связей с рабочими у него не было, и мы условились с ним, что в помощь ему пришлем кого-либо из рабочих петербургской или московской организации. Наше направление еще не проникло до Нижнего, и Л. Б. Красину первому пришлось там его проповедовать.
Из Нижнего я возвратился в Москву, где застал уже П. М. Кашинского. Я свел Кашинского с Ф. Афанасьевым, а сам отправился в Петербург, чтобы ликвидировать там свой дела с организацией и наладить более тесные связи с Москвой, так как я решил основаться на постоянное жительство в Москве, где получил место в железнодорожных мастерских.
В Петербурге жизнь нашей организации текла обычным путем. Как всегда, чувствовался недостаток в интеллигентах и литературе. Наладив связь с комитетом, я возвратился в Москву, обещав снабжать Петербург литературой из Москвы, где у нас намечалась возможность присылки литературы из-за границы.
Конец 1891 года в Москве прошел в усиленной организационной работе.
Группа Кашинского, к которой я примкнул, хотя л стояла на социал-демократическом пути, но еще не отрешилась от некоторых народовольческих взглядов на политическую борьбу, и мне с Ф. Афанасьевым немало пришлось потратить энергии в борьбе с этими взглядами. Кроме группы Кашинского, в Москве, по-видимому, социал-демократическое направление не пользовалось расположением — вернее, было вовсе неизвестно. Уезжая из Петербурга, я заручился письмом Е. Е. Бартеневой к писателю Астыреву и сейчас же по приезде в Москву свел знакомство с Астыревым и его кружком. У Астырева бывали Николаев (каракозовец), Златовратский (литератор), много студентов и курсисток. Сам Астырев до некоторой степени склонялся к социал-демократии, но весь его кружок был явно народнического направления, и мне и здесь приходилось выступать в качестве первого застрельщика нового направления. Приходилось мне сталкиваться в Москве и с другими студенческими и интеллигентскими кружками, но все они были враждебны нашему направлению.
В конце 1891 г. мы, т. е. наша московская группа социал-демократов, столкнулись с Егуповым* и его довольно многочисленными кружками. Сам Егупов был террорист и конспиратор чистейшей воды, и нам, собственно говоря, незачем было сходиться. Но у Егупо- ва были большие связи с заграницей, и он в большом количестве мог доставить нелегальную литературу, в которой мы так нуждались. Через него мы получали издания группы «Освобождение труда»: * Ставшим после ареста злостным предателем.
270


«Всероссийское разорение» Плеханова, четыре первомайские «Речи петербургских рабочих» и др.
Сначала сношения велись с одним только Егуповым Сношения вел Кашинский. Кашинский предложил вступить в более тесные сношения со всею группою Егупова, т. е. договориться о совместной работе или даже слиянии. Мы с Ф. Афанасьевым сначала противились этому сближению, но затем уступили. Было устроено несколько предварительных совещаний. Егупов быстро переменил фронт и, я думаю неискренне, присоединился к нашему социал-демократическому направлению.
С присоединением к нам Егупова дела нашей московской группы пошли быстрым темпом. Но мы росли вширь, а не вглубь. Не наладив рабочего дела в самой Москве, где у нас насчитывалось всего 2—3 рабочих кружка, не закрепив как следует нового направления в нашей собственной группе, мы стали заводить сношения и вступать в организационную связь со многими городами, где только была какая-либо зацепка в виде высланного студента, революционно настроенного земца и т. п. Это и привело нас к краху.
В начале 1892 года мы получили большой транспорт нелегальной литературы. Транспорт этот привез С. Райчин, приехавший из-за границы под именем Франца Лязовича. Райчин приехал в Москву, и мы решили через него завести сношения с Г. В. Плехановым и группой «Освобождение труда». Райчин взялся доставить из-за границы социал-демократические издания и должен был вступить от имени нашей группы в сношения с Г. В. Плехановым. Перед отъездом Райчина из Москвы в моей квартире было устроено большое собрание (в ночь под пасху), на которое были приглашены все участники егуповских кружков, группы Кашинского, а из рабочих Ф. Афанасьев и Н. Руделев из Тулы. На этом собрании П. Кашинский прочитал и защищал составленную им программу группы (программа эта была впоследствии взята у меня при обыске). Она была прочитана лишь как проект программы организующейся группы. Против программы возражали я и Ф. Афанасьев.
По отъезде Райчина из Москвы у нас наметился такой план действий. Кашинский едет в Киев и заводит там связи с рабочими (по явкам, полученным от Мельникова). Егупов едет в Тулу с нелегальной литературой, а затем в Ревель и Ригу, я — в Петербург. В Петербург я должен был отвезти нелегальную литературу, полученную через Райчина, и привезти оттуда одного или двух рабочих- пропагандистов для усиления нашей московской рабочей организации. Но нас уже решили арестовать, и 26 апреля 1892 г. арестовали — Егупова на вокзале с билетом в Тулу, меня на квартире с чемоданом литературы, приготовленной для Петербурга. Кашинский был арестован на пути в Киев. Ф. Афанасьев, бывший у меня ночью накануне ареста, убежал от сыщиков и был арестован позже (в сентябре) в Петербурге.
Печатается по тексту сборника «Рабочее движение в России в XIX век^, т. Ш, ч. 2. М, 1952. стр. 104—115
271


ПЕРВАЯ МАЕВКА ПЕТЕРБУРГСКИХ РАБОЧИХ В 1891 г.
(В НАЧАЛЕ МАЯ)
РЕЧЬ РАБОЧЕГО В. И. ПРОШИНА 128
Очень жаль, товарищи, что нам до лучшего будущего приходится мириться с невозможностью собраться и провести вместе, по примеру рабочих в западных государствах, день 1 Мая, а должны довольствоваться возможностью собраться в воскресенье. Конечно, каждый из нас знает, что теперь мы не можем произвести никакой манифестации, а не только что подобной той, какую произвели рабочие на Западе. Я думаю, что каждый из нас теперь невольно сравнивает наши силы с силами западных рабочих; но смею надеяться, что ни один из нас от этого сравнения, глядя на нашу малочисленность, не придет в отчаяние, потому что все мы еще имеем настолько сил и энергии, чтобы не упасть духом и не опустить рук лишь оттого, что дело приходится почти еще только начинать.
Западные рабочие страдают, как и мы, под гнетом капиталистического строя, т. е. такого, при котором все продукты труда, произведенные рабочими, фабрикант продает в свою пользу, а рабочим за их труд платит лишь столько, чтобы они не могли умереть с голоду. Не довольствуясь таким возмутительным порядком, который лишает их выгод своего труда, они часто задумывались над положением, в котором они находятся, и пришли к тому заключению, что выбраться из него возможно только путем умственного развития народа, так как от его развития зависит все.
Придя к такому заключению, они не остановились только на словах, а стараются развивать и организовать себя и других в тесную организацию и при ней имеют кассу, на средства которой распространяют книги и издают журналы и газеты, в которых проводят свои идеи; они стараются поддерживать стачки, хотя и не считают их коренным средством для уничтожения зла, потому что они могут при благоприятном исходе лишь только несколько улучшить положение рабочих, но не освободить их из-под гнета капитала. Постепенно усиливаясь благодаря энергичной деятельности, они время от времени различными средствами давали почувствовать обществу и правительству свою силу и предъявляли свои требования, и правительство некоторые из них принуждено было удовлетворить. Например, дало конституцию, свободу печати, свободу сходок и организаций и тому подобные права, при приобретении которых им гораздо легче стало бороться с существующим экономическим строем.
Одним из таких средств, которым они хотели дать почувствовать свою силу и тут же предъявить одно из важных требований, была громадная манифестация в день 1 Мая. Они этой манифестацией требовали установления законодательным порядком 8-часового дня. Из сравнения же манифестаций прошлогодней и нынешней видно, что силы их возрастают, так что дают надежду в не очень далеком 272


будущем увидеть тот лучший и справедливый строй, к которому сип стремятся.
Обращая внимание на положение наших рабочих, мы увидим, что они так же сильно страдают от произвольной кулаческой эксплуатации, почти ничем несдерживаемой, потому что наши рабочие по старанию правительства и фабрикантов, находясь в забитом состоянии и полном невежестве, не могут дать отпора произвольному грабежу, чем и дают повод к большей наглости безжалостным хищникам.
Такое положение, конечно, никому из рабочих не нравится; но они молчат и терпят, потому что не знают выхода из него, и потому на нас, как на более развитых рабочих, лежит обязанность выяснить рабочим причины, по которым они находятся в таком скверном положении, и указать выход из него.
К чести нашей, я могу сказать, что мы действительно сознали свои обязанности, и, несмотря на все препятствия и угрозы нашего подлого правительства, мы стараемся по мере своих сил и способностей развивать окружающих нас рабочих... А также недавно вместе с искренним чувством признательности к Шелгунову, как к «указателю пути к свободе и братству», мы попробовали подачею адреса ему и присутствием с венком на похоронах его привлечь внимание общества к рабочему вопросу и, как слышно, успели в этом. Но, как видно, наша проба и успех ее пришлись не по губам правительству, и оно распорядилось наказать рабочих, осмелившихся думать об улучшении своей жизни, выслав троих из них в уездные городишки.
Оно, как нам известно, всегда, за малейшее проявление неудовольствий к существующим безобразиям, высылает и сажает по тюрьмам рабочих и интеллигенцию, которая искренне стремится, за что ей сердечное спасибо, своими силами и знаниями помочь рабочим в борьбе с существующим хищническим строем. Но я надеюсь, товарищи, что такие меры правительства не запугают никого из нас, а лишь только возбудят большую ненависть к нему и к существующему строю, который оно оберегает, и большое желание поскорее добиться такого, при котором не было бы ни бедных, ни богатых, а все бы пользовались счастьем и довольством в равной степени.
Так будем же, товарищи, развивая и поддерживая друг друга, продолжать начатую борьбу с существующим злом за осуществление Свободы, Истины, Братства!
Печатается по тексту сборника «Рабочее движение в России в XIX веке», т. III,ч. 2, М„ 1952, стр, 58—60
РЕЧЬ РАБОЧЕГО Ф. А. АФАНАСЬЕВА
Товарищи! Обращая внимание на наше положение, мы увидим, что все наши страдания происходят от существующего экономического строя.
Следовательно, чтобы улучшить наше положение, мы должны стремиться к замене существующего экономического строя, дающего 10 Начало рабочего движеиия
273


широкий простор для произвольной кулаческой эксплуатации, на более лучший и справедливый социалистический строй.
Но для того, чтобы осуществить на деле такой экономический порядок, нам необходимо приобрести политические права, которых в настоящее время мы не имеем. Приобрести же политические права мы будем иметь возможность лишь тогда, когда на нашей стороне будет такая организованная сила, которой правительство не решилось бы отказать в ее требованиях и которая бы настойчиво требовала от него следующих уступок:
Во-первых, учреждения конституции, основанной на общем и прямом избирательном праве, т. е. чтобы все законы страны утверждались бы и отменялись не по дикому произволу царя, а по обсуждению их высшим законодательным собранием, в котором заседали бы избранные народом депутаты.
Выборы в законодательное собрание должны производиться народом, и каждый гражданин страны, кроме осужденных за нечестное поведение, может выбирать и быть выбираемым депутатом в законодательное собрание. Содержание же этих депутатов должно идти от государства и выдаваться им на руки в виде жалованья. Это необходимо для того, чтобы депутатами могли быть люди не богатые, но преданные делу народа и вполне способные для этого.
Во-вторых, нужно, чтобы число войск определялось собранием депутатов и чтобы по их постановлению войска во всякое время могли быть распущенными. А для того, чтобы солдаты не забывали, что они тот же народ и что интересы народа солидарны с их интересами, нужно сократить, насколько возможно, срок военной службы и сделать так, чтобы граждане отбывали ее на родине и во время отбывания ее имели бы возможность вести тесные сношения с семьей. Тогда солдат, сознавая свою солидарность с народом, не решится никогда идти во вред ему. Это необходимо для того, чтобы правительство не имело возможности принуждать граждан силою войск исполнять законы, не утвержденные или отмененные собранием депутатов. Для того же, чтобы все постановления законодательного собрания исполнялись в точности, необходимо, чтобы лица на все высшие государственные должности назначались бы и смещались только собранием депутатов.
В-третьих, свободу избирательной агитации, свободу слова и свободу печати, т. е. совершенное отсутствие всякой цензуры, и чтобы всякий мог безнаказанно выражать на словах или в печати какие бы то ни было убеждения, а также, чтобы не существовало никаких залогов при издании книг и журналов; это необходимо, чтобы издавать их имели возможность и рабочие.
В-четвертых, свободу сходок и организаций.
В-пятых, свободу религий.
В-шестых, бесплатное широкое образование для народа.
И, в-седьмых, чтобы всякого рода преступления разбирались судом присяжных.
274


Не забудьте, товарищи, эти требования, потому что это первые и главнейшие, которые мы должны будем предъявить правительству при первой возможности, и что только тогда мы будем иметь все то, что изложено в этих требованиях!
Обладая такими правами, мы можем тогда выбрать в законодательное собрание таких депутатов, которые будут составлять и утверждать только такие законы, которые будут полезны для большинства народа, а законы, существующие во вред ему, будут уничтожать. И таким образом мы будем иметь возможность перестроить весь существующий экономический строй на более лучший и справедливый.
Картину же этого лучшего и справедливого строя я не буду развертывать перед вами потому, что как она ни хороша, но никто не может поручиться, что люди с течением времени не выдумают лучше, и еще потому, что ознакомиться с ней можно вполне, прочитав брошюру Шеффле «Сущность социализма» или роман Беллами «Через сто лет».
Переходною же ступенью к будущему экономическому строю может служить национализация земли, т. е. что государство выкупит всю землю, находящуюся в частной собственности, и будет отдавать ее в аренду лицам, желающим заняться земледелием, в таком количестве, которое они могут обработать собственными силами. А для обзаведения хозяйством, необходимым при земледелии, и для устройства фабрик и заводов рабочим, желающим работать на артельных началах, нужно учредить такой банк, который бы выдавал нуждающимся рабочим ссуды.
Таким образом, постепенно улучшая свое положение, рабочие будут иметь возможность дойти до такого благосостояния, о котором в настоящее время могут только мечтать более развитые из них.
Из всего вышеизложенного мы видим, что для того, чтобы иметь возможность достигнуть полного светлого будущего, нам необходимо прежде всего составить такую организованную силу из рабочих, сознательно стремящихся к улучшению своего положения, которая могла бы принудить правительство уступить ее политические права, лишь только при получении которых мы будем иметь возможность заняться переделкой существующего экономического строя.
Следовательно, в настоящее время нам остается только возможность заняться развитием и организацией рабочих, возможность, которою, надеюсь, мы и воспользуемся, несмотря ни на какие препятствия и угрозы нашего правительства.
А для того, чтобы наша деятельность была как можно плодотворнее, нам необходимо как можно более стараться умственно и нравственно развивать себя и других и более энергично действовать для того, чтобы окружающие нас люди смотрели на нас как на людей умных, честных и смелых и потому с большим доверием относились бы к нам и ставили бы нас в пример себе и другим.
Следовательно, успех развития и организации рабочих зависит исключительно от наших знаний и нашей энергии; и потому, 10*
275


товарищи, наш долг, как честных и развитых людей,— приготовить из себя и из подходящих для того людей опытных пропагандистов и организаторов в социально-революционном деле и энергичных борцов за право человека и светлое будущее.
Печатается по тексту сборника «Рабочее движение в России в XIX веке».
т. III, ч. 2, М., 1952, стр. 60—63
РЕЧЬ РАБОЧЕГО Е. А. АФАНАСЬЕВА
Товарищи! Я хочу сказать несколько слов о сегодняшнем торжественном для нас дне, устроенном по примеру наших братьев, западных рабочих.
Братья! Будемте пользоваться хотя одной из первых занимающейся на горизонте нашей русской жизни светлой минутой нашего душевного наслаждения. Хотя наши западные братья уже давно пользуются такими праздниками, которым мы только начинаем изъявлять свое душевное сочувствие, и то не на законной почве; но и это, товарищи, хорошо. Хорошо, что и мы тоже начинаем пробуждаться от векового нашего сна под гнетом барского, поповского и царского рабства! — начинаем, я говорю, пробуждаться, и это уже есть часть, внесенная русскими работниками в общий прогресс. Да ведь товарищи, сразу ничего не делается в мире, а все совершается по определенным законам природы. И человеческий гений не может обнять все сразу, все предугадать, а постепенно узнает святую истину. Ему всегда приходятся на долю самые трудные работы во все века человеческой жизни — будить сознание в самом человечестве и двигать его на путь истинного прогресса и счастья. Конечно, товарищи, это счастье достается всегда не легко, оно очень дорого стоит для самого человечества. То же мы видим и у наших братьев, западных рабочих. Они имеют уже силу и свободу; это уже есть частица счастья. Но эта частичка была добыта ими дорогою ценою их человеческой крови. Они боролисьдолгозаэту частичку счастья, которым они пользуются теперь. Они боролись долго, много целых десятков лет с оружием в руках за свободу, равенство и братство! Но вот, товарищи, мы видим, что их требования уже признаны законом, как стачки, кассы, товарищества, союзы, библиотеки, так и другие общественные учреждения. А у нас— ничего, потому что мы сами не старались об этом. У нас, как вы сами знаете, еще всякие заявления о правах народа сейчас считаются бунтом! Только и есть одни окрики, штыки, пушки, розги, Сибирь, тюрьма, каторга да казацкие нагайки! А там, на Западе, наши братья-работники уже пользуются всеми политическими правами! Мы холопы, рабы! Мы должны шапку ломать перед последним становым, околоточным, городовым. А там все свободные равноправные граждане, как в Англии, Франции, Германии, Бельгии, так и во всех других европейских государствах. Мы можем судить о их силе по прошлогодним выборам в германский парламент: рабочие подали за своих вождей 276


около полутора миллионов голосов, а всех выборщиков там 7 миллионов, стало быть, пятая часть народа государства на стороне рабочих, под их управлением, и потому они имеют 104 своих газеты с шестьюстами тысяч (600 000) подписчиков, а их общая касса в 1880 г. имела 37 000 марок, в 1883 г.— 95 тысяч,в 1887 году уже имела 188ты- сяч, а в прошлом году даже 390 тысяч марок! Видите, товарищи, как они скоро увеличиваются и как сильны. Они представляют из себя организованную партию, силу, против которой уже делается не в состоянии бороться не только эксплуататорам, но даже и самому правительству со своим войском! Так вот, товарищи, как возросла их сила с 1848 года, со дня, когда в первый раз раздалось «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Да, братья, эти великие слова принадлежат делу ума человеческого! Ум человеческий — сеятель этой святой истины — раскинул свое семя чуть не по всему земному шару, а со времени 60-70-х годов и в нашу забитую Русь, вначале преимущественно в ряды нашей учащейся молодежи — наших самых лучших друзей, а через них прежде и теперь проникает и к нам.
Господа! Как мы видим, это маленькое перенесенное семечко растет, зреет и пускает свои отростки по всей русской земле! Растет оно, но и страшных врагов оно имеет в лице кулаков, попов, господ и царя со своим войском и полицией! Трудная ведется борьба! Уже десятки тысяч молодежи погибло за нас в снегах Сибири, в казематах Петропавловки, Шлиссельбурга! Начнем же и мы сами за себя бороться! Нелегко вначале нам придется: каждый шаг наш, каждый поступок грозит нам тюрьмой или высылкой, но что же делать, товарищи! Не без этого, когда дело идет о жизни или смерти! Надо же нам подумать о своем теперешнем положении, в которое мы поставлены прозябать нашими эксплуататорами и правителями.
Товарищи! Вы сами видите, что у нас во всех концах России царят страшные экономические нужды, как у промышленных, так и у земледельческих рабочих! Только и слышно один стон вопиющий!
«Этот стон у нас песней зовется!» — говорит Некрасов, и впрямь везде недостаток, голод, произвол становых (а видно, и того мало показалось — так еще назначили земских начальников из дворян, чтобы секли побольше), голод, нищета, болезни, преждевременные смерти нас, жен и детей наших! Как пиявки, сосут они нашу кровь, делают они из нас каких-то людей другого рода — бледных, зеленых, хилых, а все это для чего? Для того, чтобы кучке фабрикантов, помещиков, чиновников да царю было возможно жить в роскоши, пьянстве, в разврате! И вот во имя-то этих скотских похотей они весь народ, сто миллионов, сковали в позорные холопские цепи, в которых нам нет возможности подняться, пикнуть и вздохнуть!
Товарищи, братья! Неужели мы не люди, что они нас так унизили до полного состояния рабов, с полным унижением человеческого достоинства! И все это так как будто и надо. Всю жизнь они тиранятся над нами, не дают они нам возможности взглянуть пошире на несправедливую общественную жизнь нашу; только и потчевают нас 277


которую уже сотню лет терпением да надеждой на царствие божие, чтобы было возможно спокойно жить им и пить нашу кровь! Нет, в эти сказки плохо верится! Сознание говорит, что мы тоже люди! Но пока мы все еще бесправные рабы русского царя с пятном возложенного на нас позора. Так смоем же, товарищи, это рабское пятно позора! Так будем же добиваться себе прав, которыми мы должны пользоваться во имя своего человеческого достоинства, чтобы было возможно жить, как людям, думать, говорить, собираться, обсуждать свои общественные дела без всяких для нас препятствий со стороны шпионов и подлой полиции.
Товарищи! Трудно будет нам на первых порах вступить в борьбу с нашими врагами за наши экономические и политические права, но вспомним, что еще теперь, в настоящую минуту, тысячи интеллигентов сидят за нас в Сибири, в тюрьмах, на каторге! Вспомним, что нелегко досталось улучшить свое положение нашим братьям, западным рабочим, так, стало быть, и нам нелегко будет улучшить свое под разгулом деспотической реакции, которая будет нас преследовать на каждом шагу. Товарищи! Трудно нам будет, но наука освободила западных рабочих, она поможет и нам просветить умы наши, да и наполнить души наши святой истиной любви друг к другу! Будем, друзья, бороться за истину, не отступим шага назад, до самой своей смертной агонии, за правду, равенство, братство, свободу! Будемте учиться объединяться сами и, товарищи, будемте организовываться в сильную партию! Будемте, братья, сеять это великое семя с восхода и до захода солнца во всех уголках нашей Русской земли!
Печатается по тексту сборника «Рабочее движение в России в XIXmkc*, т. III. ч. 2, М., 1952, стр. 63—66
ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ПЕТЕРБУРГСКИХ РАБОЧИХ К ПОЛЬСКИМ РАБОЧИМ
АПРЕЛЬ 1892 г.
Друзья и братья!
С биением сердца мы, ваши товарищи с далекой Невы, из этой столицы мрака, рабства и угнетения, из этого логовища царя-деспота, страшного врага всего, что добро, правда, прогресс, того царя, который вместе со своими барами, попами и полицией сотни лет держал пас в рабстве, который вот уже сто лет сдерживает прогресс вашей бедной отчизны и освободил вас от панов только затем, чтобы отдать в руки капиталистов и фабрикантов, по требованию которых высылает против вас целые полки солдат и казаков, из этой столицы царя-изверга шлем вам, братья польские рабочие Лодзи и других городов, свой горячий, от глубины души привет и сочувствие в вашей борьбе с этим подлым капиталистическим строем!
Вы так славно праздновали Первое мая! Вы открыто вступили в ряды этой всемирной армии социал-демократической, которая на 278


рубеже нового столетия видит зарю нового общественного строя, где все люди, все народы будут братьями, где не будет этой племенной ненависти, которую умышленно возбуждают цари, чтобы дольше в своих руках держать войско, а вместе с тем и господство над народами! Когда погибнет царь, мы докажем вам, что между народом русским и польским нет вражды, а была только между барами, капиталистами и чиновниками, с которыми мы ничего общего не имеем и которые спорили между собою о том, кому вас эксплуатировать.
Вы публично и открыто засвидетельствовали свою солидарность с рабочими всего мира; вы засвидетельствовали этим, что вы, как и все, хотите лучшего, справедливого строя, хотите возможного счастья для себя, а значит и для всего человечества,— а царь с фабрикантами стреляет за это в вас, убивает ваших жен и детей, сотнями вас кидает в тюрьмы! Честь вам, а позор и презрение царю и всем его подлым опричникам! Вас страшно преследуют, но вы счастливее нас, вы вступили уже в открытую борьбу, мы только к ней готовимся, но скоро уже вслед за нашими братьями других стран вступим и мы в борьбу с общим нашим врагом: царем, барами, фабрикантами, попами!
Соединимтесь же, пролетарии всех стран, а скоро уже наступит последний час наших врагов, и заблестит солнце социалистического строя.
Еще раз посылаем вам братский привет и сочувствие.
Печатается по тексту сборника ^Рабочее Уважение в России в XIX веке», т. 111, ч. 2, М., 1952, стр. 130—131


КРУЖКИ И. Е. ФЕДОСЕЕВА*
В. И. Ленин
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О Н. Е. ФЕДОСЕЕВЕ
Мои воспоминания о Николае Евграфовиче Федосееве относятся к периоду начала 90-х годов. На точность их я не полагаюсь.
В то время я жил в провинции — именно, в Казани и в Самаре. Я слышал о Федосееве в бытность мою в Казани, но лично не встречался с ним. Весной 1889 года я уехал в Самарскую губернию, где услыхал в конце лета 1889 года об аресте Федосеева и других членов казанских кружков,— между прочим, и того, где я принимал участие. Думаю, что легко мог бы также быть арестован, если бы остался тем летом в Казани. Вскоре после этого марксизм, как направление, стал шириться, идя навстречу социал-демократическому направлению, значительно раньше провозглашенному в Западной Европе группой «Освобождение Труда».
Н. Е. Федосеев был одним из первых, начавших провозглашать свою принадлежность к марксистскому направлению. Помню, что на этой почве началась его полемика с Н. К. Михайловским, который отвечал ему в «Русском Богатстве» на одно из его нелегальных писем. На этой почве началась моя переписка с Н. Е. Федосеевым. Помню, что посредницей в наших сношениях была Гопфенгауз, с которой я однажды виделся и неудачно пытался устроить свидание с Федосеевым в г. Владимире. Я приехал туда в надежде, что ему удастся выйти из тюрьмы, но эта надежда не оправдалась.
Затем Федосеев был сослан в Восточную Сибирь одновременно со мной и в Сибири кончил жизнь самоубийством, кажется, на почве * Федосеев Н. Е. (1871—1898)—один из первых революционных марксистов в России, профессиональный революционер. В революционное движение вступил в 1887 г. в Казани, будучи гимназистом. В 1888 г. организовал сеть марксистских кружков, в один из которых входил В. И. Ленин. В 1889 г. был арестован и пробыл в заключении два с половиной года. С января 1892 г. поселился во Владимире, где продолжал революционную деятельность. В сентябре 1892 г. вновь был арестован и сослан сначала в Вологодскую губернию, затем в Восточную Сибирь, где находился до самой смерти.
В ряде своих работ и писем Федосеев дал марксистский анализ экономического и политического положения России, а также выступил с критикой народнических взглядов.
280


тяжелой личной истории в связи с особенно неудачно сложившимися условиями жизни.
Насколько я помню, моя переписка с Федосеевым касалась возникших тогда вопросов марксистского или с.-д. мировоззрения. Особенно осталось в моей памяти, что Федосеев пользовался необыкновенной симпатией всех его знавших, как тип революционера старых времен, всецело преданного своему делу и, может быть, ухудшившего свое положение теми или иными заявлениями или неосторожными шагами по отношению к жандармам.
Возможно, что у меня где-либо остались некоторые обрывки писем или рукописей Федосеева, но сохранились ли они, и можно ли их разыскать — на этот счет я не в состоянии сказать ничего определенного.
Во всяком случае, для Поволжья и для некоторых местностей Центральной России роль, сыгранная Федосеевым, была в то время замечательно высока, и тогдашняя публика в своем повороте к марксизму несомненно испытала на себе в очень и очень больших размерах влияние этого необыкновенно талантливого и необыкновенно преданного своему делу революционера.
6. XII. 1922 г.
Напечатано в 1923 г. в книге ^Федосеев Николай Евграфович. Один из пионеров революционного марксизма в России (Сборник воспоминаний)». Москва — Петроград Подпись: Ленин
Печатается по тексту Сочинений В. И. Ленина, 4, изд. т. 33, стр. 414—415
Н. Е. Федосеев
ПИСЬМА Н. А. МОТОВИЛОВУ 127
I
(Декабрь 1887 г.)
Николай Александрович!
Из гимназии я вышел с четверкой поведения. У меня есть возможность готовиться, чтобы сдать на аттестат зрелости экстерном, да не хочется: все равно в университет теперь не пойду, незачем, а заниматься нужно было бы очень усиленно, исключительно, зубря латынь и греческий язык. Куда намерен поступить, напишу потом, если окончательно решу; теперь же нахожусь в сомнении.
Без Вас произошла масса перемен. Наших убавилось, осталось только 5 человек (выбыли Be—ъ, К—ъ, Л—ъ и Г—въ), зато сгруппировались еще 7 человек, но от нас особо. Читаем редко. Вместо фабричного вопроса принялись за крестьянский. Не понимаю, почему. Если в начале программы у нас стоит ознакомиться с русской действительностью, не вдаваясь в изучение отдельных вопросов (как крестьянский, фабричный, нужды интеллигенции и т. д.), то чтение шло правильно; зачем же перемена? Без сомнения, фабричный вопрос в России находится в тесной связи с крестьянским, но (поверхностное) изучение положения рабочих на фабриках 281


и заводах займет гораздо меньше времени, нежели изучение положения крестьян; и я думаю, что, распределяя таким образом (интеллигенция, фабричные, крестьяне), Вы имели в виду именно обширность каждого отдела. Прошу Вас, Николай Александрович, написать мне программу, которую Вы имели в виду, для нашего чтения; к сожалению, я знаю только первую ее часть, да и кажется, что все так. Вот еще общая нужда: требуется много книг, а источник-то один — у В. В., да и то все больше по беллетристике, а в Общественной студенческой библиотеке получали право брать только одну книгу. Хотелось бы мне о многом поговорить с Вами, но отложу до следующего раза, потому что не знаю, насколько удобно Вам писать,— наиболее важный переворот произошел среди студенческих землячеств и поворот к лучшему. Землячества пополняются. Цели их значительно расширились, уже теперь не будут ограничиваться чисто студенческими делами. Одной из видных перемен в организациях студенчества — это введение кружковых чтений с целью саморазвития. Исключенных в университете,— кажется, 72, а в Институте — 17 или 20 человек. М-м сидит в полиции уже второй месяц (с 17 декабря), у него был обыск. Из Симбирска привезли и посадили в полицию Гудкова и кого-то еще. В Нижнем Новгороде арестованы Евгений Чириков, Ф—в, и ходят упорные слухи, что будто заарестовали С. Коронина.
Получены сочувственные письма из Парижа от русских и польских студентов. Прислали также о себе весть с Кары несчастные каторжники. Скверно им живется!
У нас за уроком К-на читали циркуляры министра народного просвещения, которыми запрещается читать книги, не помещенные в известном Вам каталоге; строго запрещается брать книги из публичных библиотек, а тем паче тайных; избегать и доносить начальству на заговорщиков, зачинщиков, подстрекателей и людей, имеющих вредное влияние в своей среде, а в конце концов не утерпели, чтобы не обругать Добролюбова агитатором, вредным человеком и, наконец, даже негодяем за то, что он-де изменил святой земле русской. Каково! Пишите (если будете) на имя В. В. В. Остаюсь уважающий Вас
Н. Ф.
II
27 февраля 1888 г. Николай Александрович!
Я не думал, что вследствие неполноты известий Вы выведете такое заключение о моем выходе из гимназии. Университетские беспорядки тут ни при чем. Вышел я по требованию директора, а не по своей воле. Поводом к моему исключению было открытие фиктивности тетки, у которой я жил на квартире, сопоставление этого факта с прежним доносом Кулагина о библиотеке и кружке и послужило причиной вывода мнеЗ поведения и, наконец, исключению из гимназии. Напишу несколько подробнее. На совете решили мне вывести 282


3 поведения и пригласить отца в Казань, чтобы он прожил это время со мной. Отец приехал. Директор ему сообщил то, что знал, и посоветовал отцу взять меня, так как, по всей вероятности, де его исключит попечитель, которому сообщат обо мне,так как ему достоверно известно,что попечитель знает о библиотеке, и что это мнение не только его, а также всего совета (что подтвердили Писецкий и инспектор), и что, наконец, несмотря на бездоказательность существования библиотеки, по теперешним правилам попечитель обязательно потребует моего исключения. Ввиду всего этого я, конечно, возражать не могу — и вышел. С необходимостью оставить Казань до весны (как требовал директор) я не согласился, а остался здесь — отец не имел ничего против. Вот и все. Печально, но не поделаешь ничего. Относительно университета, правду сказать, у меня нет определенного решения, особенно не тянет; что же касается сдавания нынче на аттестат зрелости, то я решил окончательно отложить до будущего года, а оставшееся время употребить на приобретение необходимейших знаний, что и стараюсь исполнить. В прочности кружка нашего я был уверен и не знаю, как Вам показалось, что выход Л—ва, В—ва и К—ва произвел на меня неприятное впечатление. Я знаю отлично, почему вышел Л—в, да, по правде, я не придавал ему никакого значения. В—в вышел по той простой причине, что не годится для нас, во-1-х, по болтливости, а во-2-х, по истории с Кулагиным (за классом, когда его вызвал Кулагин отвечать урок по русской новой литературе, он назвал таких авторов, что К—н попросил его замолчать, и еще несколько фактов такого же рода). Книги ему даются. К—в вышел по неудобству посещать чтения, да и под- готовка-то у него мала. Книги ему тоже даются. Вновь поступившие — Яблочков и Карташев. Первый очень дельный человек. Чтения идут превосходно, заканчиваем обзор действительности по крестьянскому вопросу, программа довольно обширная, а главное, многосторонняя. Собираются у меня (очень удобно); Прозорова, я думаю, Вы уже слышали, не приняли. Всех арестованных за 4 декабря128 выпустили, один в тюрьме (Юловский) повесился (веревка оборвалась, он расшиб себе голову). 18 февраля засадили в полицию Комлева и Плетнева, после обыска нашли у них литографированные стихотворения, речи (нелегальные), аппаратов для печатания не нашли. Сегодня Комлева выпустили на поруки отца. Теперь мне хочется объяснить Вам, почему и для чего явился Петр Иванович. У нас кружок образовался совершенно самостоятельно, для чтений требовался только подбор книг (каталог Голубева не годился), В—в обратился к Чирикову, он указал на Вас. Мы с Волковым явились к Вам только за программой, как к человеку опытному. Оказалось, что В—в имел в виду Ваше присоединение к нам, я же ни о чем подобном не знал, а потому мне страшно не понравилось Ваше предложение участвовать в нашем кружке, а почему, я постараюсь Вам доказать. Еще в 6-м классе я поступил в один кружок частных лиц, в котором участвовал мой товарищ и Голубев (мой хороший тогда знакомый). Отношения между членами, сухое, формальное отноше- 283


ниекделу, механическое приобретение фактов нам не понравилось, мы вышли скоро. Причем Голубев предупредил меня, что вообще подобного рода кружковщина основана не на свободном обмене мыслей, что деспотизм в ней развит как нигде. Он мне подал мысль составить свой гимназический кружок, а что касается развивателей, так это вздор: каталоги, программы есть, с которыми всякий справится; свободный же обмен мыслей возможен только с равными товарищами или с людьми с истинным желанием помочь другому, с человеком, который не позволит себе ни малейшего насилия над свободным развитием мысли. Голубев был сослан в Сибирь. Мы с Волковым образовали кружок (в конце 7-го класса), поставили дело слишком широко — цель саморазвития и возможная практическая деятельность. А потом встреча с Вами и Вл—вым. Конечно, я употреблял все усилия, чтобы не соединиться с Вами, и выставил Петра Ивановича (он у нас не был никогда членом, только в его доме находилась библиотека) как мортиру; орудие действовало довольно успешно. На следующем собрании все члены наши были против соединения. Через несколько дней Вы зашли ко мне, это был важный день, незначительный разговор с Вами о естествознании, кажется, потом о необходимости подготовки для практической деятельности, а главное, искренность Ваша положительно расположила меня к Вам. Я предложил еще одно свидание с Вами своим членам, причем трое вышли уже из кружка. А потом пошли наши чтения, и, конечно, я изменил благодаря Вам (только) свое мнение о кружковщине с посторонними лицами. К несчастью, подвернулось в самом разгаре дело 4 декабря, и Вас не стало. Книг из общественной студенческой библиотеки мы получали 9. Я поступил в Верхне-Волжское землячество. Оно разбилось на кружки для чтения. Прошу Вас дать программу для первоначального чтения с барышнями, я слышал от В. В., что у Вас она выработана. Нельзя ли разыскать дело 193-х, бывшее у Типограндского? Наши все Вам кланяются. В—в не пьет, читает много, переведен на квартиру к учителю, кончит.
Ваш Н. Ф—ев.
Печатается по тексту книги: Н. Федосеев. Статьи и письма», м., 1958, стр. 31—36
Н. Е. Федосеев
ПИСЬМА Н. К. МИХАЙЛОВСКОМУ
I
Владимир губернский, 8 ноября (1893 г.)
Милостивый государь, Николай Константинович! Я решил написать Вам нижеследующие строки под живым впечатлением от только что прочитанного мною Вашего очерка в октябрьской книжке «Русского богатства».
284


Я желал бы высказать Вам мое глубокое удивление относительно затемнения и искажения Вами одного обстоятельства...
Собственно, писать Вам это частное письмо — я должен сказать это откровенно — мне неприятно, после того как Вы (в рецензии на «Судьбы капитализма» в «Отечественных записках» за 1883 г.) высказали свое мнение о «русских марксистах» в таких «нелитературных» выражениях129.
С тех пор много воды утекло, Вы, если не ошибаюсь, в минувшем году опять вернулись к «марксистам»; но ведете к ним речь уже в приличных выражениях,— к этому, мне думается, были внешние побудительные обстоятельства (какие — здесь говорить не место), а совсем не то, чтоб Вы изменили свое мнение о «русских марксистах» и сознали необходимость отнестись к ним добросовестнее...
Но многое высказанное Вами в последнем очерке заставило меня побороть свое неприятное чувство, возникающее при личном частном обращении к Вам.
Итак, видите, я — «русский марксист» и притом оскорбленный Вами!*
В последнем этюде Вы говорите, что «в общем совершенно разделяете мнения г. В. В. насчет русских марксистов». Это единственный предмет, где Вы сходитесь с г. В. В.
Вы утверждаете перед Вашими читателями, что русские «марксисты прямо настаивают на необходимости разрушить нашу экономическую организацию, обеспечивающую трудящемуся самостоятельное положение в производстве».
От каких это русских марксистов Вы слышали или где в их произведениях читали, что они прямо или даже косвенно настаивают на лишении хозяйственной самостоятельности работника (крестьянина и кустаря)?! Несколько ниже Вы сами стараетесь вразумить г. В. В., что «процесс, которого он ждет в более или менее отдаленном будущем в зависимости от каких-то прогрессивных подвигов интеллигенции, происходит сейчас, перед его глазами...». Этот процесс заключается в том, что масса крестьянства «раскрестьянивается»; «крестьянское хозяйство уже в течение многих лет падает, деревня раскалывается на два слоя, выделяя богатых кулаков, держащих под своей пятой остальное население деревни; это последнее утрачивает «самостоятельное положение в производстве».
Следовательно, при чем же тут, в этом процессе, «прямое настаивание» марксистов на лишении крестьянина и кустаря хозяйственной самостоятельности в производстве?
Если на Руси уже налицо пролетариат и буржуазия, то этот факт неизбежно должен был вызвать к жизни марксистов. Следовательно, русский пролетариат и русские марксисты — явления одинаково реальные, и появление первого вызвало появление вторых, а совсем не наоборот.
* Подчеркнуто карандашом здесь и далее, за исключением мест, специально оговоренных, по-видимому, Михайловским при чтении письма.— Ред.
285


При существующих исторических условиях антагонистическое отношение пролетариата к буржуазии не выражается в непосредственной форме классовой борьбы, встречая на этом пути препятствие в некоторых существующих общественных формах... Но сущность дела от этого нисколько не изменяется: для марксистов вполне ясно, что борьба пролетариата против буржуазии не может иметь (в настоящий момент) характера, так сказать непосредственной политической борьбы — это с каждым годом становится яснее и пролетариям. Следовательно, отношения пролетариата к буржуазии на Руси — сложнее; сложнее поэтому и задачи, которые он должен поставить себе для ближайшего разрешения. В этом существенное различие деятельности «русских марксистов» от деятельности западноевропейских и американских социал-демократов.
Русские марксисты стремятся стать социал-демократами; они не достигнут этого, не произведя существенного изменения в политическом смысле... А в этом случае Вы могли бы обнаружить большую общность цели у себя с марксистами, нежели с г. Пыпиным130...
Быть может, думают, что марксисты русские «мнят себя титанами», предполагают стяжать себе лавры среди более густых рядов пролетариев, чем теперь, и именно в этих видах «прямо настаивают» на экспроприации крестьян и кустарей. Такое убеждение «печально и даже неосновательно», если его высказывают люди, подобные Вам! Не только марксистам хорошо известен факт, что около 5 млн. взрослых рабочих на Руси не имеют и не могут найти работы, т. е. составляют громадную армию «незанятого пролетариата»; эти раскрестьянившиеся крестьяне наполняют города «в поисках за работой и зачастую находят там вместо работы голодный тиф, холеру и тюрьму».
В настоящий момент первоначального капиталистического накопления, когда индустриальный капитализм только что организуется, а капитал орудует главным образом на поприще обмена, экспроприируемому в огромных массах сельскому населению предстоит не «в фабричном котле вывариться», а погибнуть* от голода и болезней. Это хорошо известно русским марксистам.
А Вы предполагаете, что мы, русские марксисты, спокойно и даже радостно взираем на эти ужасы, что мы даже «прямо настаи- ваем» на дальнейшем разорении деревни...
Помилуйте!.. Это Вам просто кажется (извините!) вследствие недостаточного знакомства с научным социализмом вообще и русской социал-демократической (марксистской) литературой в частности, что будто мы, русские марксисты, неизбежно должны, если хотим остаться верны нашей западной теории, думать и стремиться к этому...
Я могу уверить Вас за себя и— без уполномочия— за большинство моих товарищей, считающих себя адептами марксизма, что нас до глубины души возмущает подобное... обвинение, основанное у Вас на непонимании нашей идеи. Мы, идеологи трудящегося класса, * Подчеркнуто Н. Е. Федосеевым.— Ред.
286


и в качестве марксистов особенно, всеми нашими собственными силами и силами той фракции,интересы которой мы пытаемся выразить и защитить, будем стремиться к тому, чтоб уменьшить ряды безработного пролетариата, посредством превращения членов его (босяков), насколько это будет возможно, в самостоятельных хозяев, и будем высказываться за то, чтоб неизбежный (при современных исторических условиях) процесс разорения деревни был хотя бы ослаблен.
Марксисты предполагают, что процесс исчезновения крестьянского хозяйства все-таки будет совершаться, пока базисом его будет индивидуальный труд; что капитализму и на Руси предстоит выполнить ту же историческую миссию, какую он выполняет на Западе.
И в этом между марксистами и Вами — все разногласие, но исключительно теоретического характера.
Может быть, марксисты ошибаются; может быть, те практические меры, которые будут приняты для улучшения крестьянского хозяйства, совершенно остановят или даже замедлят дальнейшее развитие капитализма; в таком случае окажется, повторяю, что марксисты ошибались. Но это покажет только дальнейшая эволюция социальных отношений. А пока ничто не заставляет марксистов думать, что они ошибаются. Базисом для деятельности марксистов служат развивающиеся материальные условия производства, поэтому между марксистами и Вами не может быть разногласий в настоящих, ближайших практических задачах.
Где же источник Вашей уверенности, что марксисты радуются разорению деревни, и убеждения, что они должны прямо настаивать на этом разорении?
Я уверен, что Вы не могли сказать этого, основываясь на фразе Н. И. Зибера 131: «Из русского мужика не выйдет никакого толку, пока он не выварится в фабричном котле».
Эта фраза, очевидно,— теоретическое предположение, основанное на твердом убеждении, что при известных общественных отношениях, при существовавших на Руси общественных силах, в результате действия которых совершилась реформа 19 февраля со всеми ее экономическими и прочими последствиями,— что при этих отношениях и силах Россия обязательно пройдет через стадию капитализма (т. е. частновладельческих капиталистических форм), следовательно, «русский мужик выварится в фабричном котле» и из него тогда только выйдет известный толк, в смысле, который придавал этому слову Н. И. Зибер.
Н. И. Зибер во многом оказался прав... Еще менее дает повод к цитированному выше Вашему утверждению новейшая русская социал-демократическая (марксистская) литература... Но дыму без огня не бывает. Мне самому известен следующий факт. «Оренбургские» марксисты, как я слышал, разражались гневом против молодежи, отправлявшейся в деревню «кормить крестьян»; оренбургские марксисты убеждали, что кормить крестьян — значит «препятствовать процессу созидания капитализма». Я склонен думать, 287


что подобный же абсурд дал Вам повод отождествить «русских марксистов» с «рыцарями накопления»...
Но я не могу допустить предположения, что такой развитой и умный человек, как Вы, глупости оренбургских студентов и каких бы то ни было других лиц, именующих себя «марксистами», стали бы распространять вообще на русский марксизм, будто бы неизбежно приводящий своих адептов к подобным преступным мыслям...
В заключение я желал бы, чтоб при дальнейшем изложении Вашего мнения о марксистах было бы указание на то, что взгляд на русскую действительность, высказанный Марксом и Энгельсом в 1883 г., существенно изменился у Энгельса при его ближайшем знакомстве с Россией (его статья в «Neue Zeit» 1892 г.)132. Остаюсь с полнейшим уважением к Вам
Н. Федосеев.
Мой адрес: Владимир губернский. Марии Германовне г-же Гоп- фенгауз. До востребования.
Печатается по тексту книги: Н. Федосеев, ^Статьи и письма», М., 1958, стр. 96—101
II
Сольвычегодск, 10 марта 1894 года
Многоуважаемый Николай Константинович!
Я должен извиниться перед Вами. В своем письме, подписанном инициалами Н. Ф., я говорил, что мне неприятно обращаться к вам с личным частным письмом»*, потому что я, причисляющий себя к столь ненавистным Вам «русским марксистам», чувствовал себя оскорбленным Вашими «нелитературными выражениями» насчет русских марксистов. С противником, который бранится, толковать, конечно, неприятно, особенно приватным образом. Но тут произошло в высшей степени досадное недоразумение; я не имел тогда повода так относиться к Вам. Я имел полную уверенность, что слова («один, два тупоголовых эпигона Маркса — рыцари накопления, с которыми толковать много нечего»), делавшие неприятным для меня личное частное обращение к Вам, сказаны именно Вами. Письмо 133 к Вам я писал наскоро, накануне принудительного путешествия в область «тотемской морошки». Свою ошибку я обнаружил лишь в арестантском вагоне, когда исправить ее уже не мог.
Мне в высшей степени больно и тяжело, что я совершенно без всякой вины с Вашей стороны оскорбил Вас.
Но «тон делает музыку», как Вы сами говорите; и только это я могу привести в оправдание своего во всяком случае грубого отношения к Вам. Тон Ваших литературных нападений на марксистов, действительно, делал возможным мою ошибку...
Теперь дозвольте мне сказать Вам несколько слов в ответ на Вашу филиппику в январской книжке «Русского богатства».
* Здесь и о последующем подчеркнуто Н. Е. Федосеевым.— Ред,
288


Вы полагаете, что нарождение и размножение за последнее время русских марксистов объясняется очень просто, тем, что «понизился на Руси уровень знаний, критической мысли, энергии, восприимчивости; что потускли идеалы, выступили разочарования» 134. Имею уверенность, что в этом объяснении причин Вы ошибаетесь. Я не встречал такой страстной жажды знаний, такой энергии критической мысли и такой отзывчивости к злобам дня, какие господствуют в марксистских кружках. Идеалы этих кружков горят ярко; стремление к практической деятельности очень велико. Жаль только, что до настоящего момента не выполнена громадная теоретическая работа, именно изучение с точки зрения нашего принципа русской истории, по крайней мере важнейших и ближайших ее фазисов. Только тогда, когда будет выполнена эта работа, русский марксизм встанет на твердую почву; только тогда явится возможность выработки научно-определенной единой программы практической деятельности. А пока отдельные, хотя и многочисленные попытки деятельности отличаются несистематичностыо, имеют эпизодический характер в силу тех политических условий, которые тяготеют над русским рабочим классом и его идеологами в частности и вообще над русским трудовым населением. Эти попытки, не принося тех результатов, какие они могли бы иметь при систематичной, единодушной организованной деятельности, именно показывают, думается мне, что у русских марксистов теория с практикой не расходится, что стремление к живому делу одушевляет их.— Это неблагоприятное положение вещей должно существенно измениться к лучшему с возникновением объединенной деятельности. А выяснение теоретических начал нашего мировоззрения и выработка программы практической деятельности — настоятельнейший вопрос минуты.
В чем же состоит наша деятельность и какие ближайшие ее цели?
Вот вопросы, на которые я попытаюсь дать ответ, желая возможно полнее познакомить Вас с обсуждаемым предметом. Я не нахожу нужным скрывать от кого бы то ни было тех моих взглядов, которые я излагал прокурорам при жандармских допросах. (Но извините, если моя откровенность покажется Вам неприятной и неуместной,тем более, что Вы никогда таких вопросов в таком смысле мне не предлагали.) Деятельность наша в качестве идеологов рабочего класса состоит в выяснении членам образовавшегося в России пролетариата их классовых интересов, в указании им на основании опыта наших западных товарищей такой практической деятельности, которая ведет к цели с большей экономией сил, более верным путем, с большей надеждой на скорейший успех*. Удастся или нет нам осуществить наше заветное желание, чтоб самосознание русского пролетариата выразилось в высшей форме политической деятельности, чтоб пролетариат быстро, непосредственно достиг обеспечивающей * Говоря с большей экономией сил и пр., я имею в виду то обстоятельство, что всюду рабочие начинали борьбу поодиночке, отдельными, разрозненными группами; разбивали машины, поджигали фабрики и пр.; что их первые массовые движения «были вызваны буржуазией в ее собственных целях».— И. Ф.
289


его права политической свободы,— все равно: «Война или смерть; кровавая борьба или уничтожение. Такова неотразимая постановка вопроса». Если наша деятельность окажется бесплодной, разобьется о косность мысли русских пролетариев — мы погибнем и пролетариат русский пройдет через те же длинные, мучительные фазисы борьбы, как и на Западе. Но ничто не может удержать нас и, вероятно, наших преемников от настойчивых, энергичных попыток сократить этот путь борьбы.
Итак, наша ближайшая цель заключается в достижении политической свободы, обеспечивающей социально-политичес[кие] права пролетариев (всеобщего избирательного] права, свободы социалистической печати и пр.). Но достижение этой цели составляет насущную необходимость не для одного только фабрично-заводского пролетариата, но для всего трудового класса.Эта цель общенародная. Она составляет важнейший вопрос дня. Мы это имеем в виду и потому будем всеми силами стремиться привлечь к политическому движению русского пролетариата крестьянство; мы будем выяснять этому последнему его классовые интересы, противоположность их с интересами господствующих классов, защищаемых существующей государственной властью; мы познакомим крестьянство с его собственной экономической и политической историей.
Итак, важнейшую ближайшую задачу — достижение политической свободы («через народ») — мы считаем общею для пролетариата и крестьянства.— Насколько крестьянство отзовется на это общее дело, покажет будущее. Но пролетариат во всяком случае составит авангард революционной армии, во-1-х, потому, что он сосредоточен в массе в важнейших политических центрах, и, во-2-х, потому, что фабрично-заводские рабочие самими условиями их жизни более подготовлены к восприятию идеи необходимости политической борьбы, чем масса крестьянства.
Не только одна эта политическая задача составляет общее дело пролетариата и крестьянства. Русский пролетариат и крестьянство еще долго будут иметь массу общих социальных интересов. Превращение возможно большего числа экспроприированных крестьян и кустарей, составляющих в настоящее время кадры босяков, в самостоятельных хозяев находится в тесной связи с интересами занятого пролетариата. Потому именно, что безработные, сбивая своей конкуренцией заработную плату, понижают материальное благосостояние занятых рабочих и страшно роняют шансы на сколько-нибудь успешную борьбу с капиталистами. Изменение податной системы в смысле переложения податного бремени с неимущего большинства на имущие классы — требование одинаково существенное как для рабочих, так и для крестьян. Крестьяне и пролетарии находятся в тесной, органической связи друг с другом.
Требование радикального улучшения положения мелкого деревенского хозяйства, сокращения рядов безработного пролетариата со стороны идеологов-марксистов, стремящихся стать выразителями трудового класса, будет не «просто добрым делом», как Вы думаете, 290


не простым только состраданием к невыразимым мучениям крестьян- ства, а экономическою и политическою необходимостью. Если б идеологи-марксисты и отказались вставить в свою программу защиту интересов крестьянства, то пролетарии принудили бы их к этому или не признали бы их выразителями своих интересов. Такова неизбежная постановка вопроса.
Что эти наши пожелания не останутся на словах только, в области фантазий, этому гарантией служит тесная связь между интересами пролетариев и крестьян; эта связь на каждом шагу резким образом будет напоминать о неотложности деятельности в смысле подъема экономического благосостояния крестьян.
Наша роль,роль идеологов,при этом будет заключаться еще в том, чтоб противиться всяким таким мерам к «поднятию благосостояния деревни», которые влекут за собой стеснение личности, именно всем мерам «принудительного коммунизма», вроде запрещения семейных разделов, общественной запашки, круговой поруки и т. п., а также насильственному закреплению крестьянства в деревнях (чего, напр[имер], требуют финляндские рабочие).
В настоящий момент правительство с откровенностью, обнаженной от обычных уверений «обнимать любовию и попечением всех верноподданных всякого звания и состояния», заявило свою экономическую и политическую программу. Экономическая программа будущего, изложенная, между прочим, во всеподданнейшем докладе министра финансов на [18194 г., имеет прямой целью разорение массы мелких хозяйств, созидание крупной капиталистической индустрии, развитие и усиление косвенного обложения.
Политическая же программа по-прежнему исключает всякое право заявления о своих интересах со стороны подчиненных классов. Капиталисты и их идеологи получают значительное участие в высшем государственном управлении в качестве совещательных членов, по крайней мере в важнейших для них вопросах. Финансовая и вообще экономическая политика встречает заметную общественную оппозицию только со стороны землевладельческого класса и явных или тайных его сторонников. Самый ход вещей заставил правительство отклониться несколько от интересов класса, «благородно владеющего мечом», и оказывать покровительство индустриальному капитализму. То обстоятельство, что интересы индустриальных капиталистов поставлены на первый план, а землевладельцам сулят журавля в небе в виде развития внутреннего хлебного рынка, может вызвать рано или поздно социальный конфликт между старым и новым господствующим классом, конфликт, который неминуемо разрешится в ограничении абсолютизма. (Но мы, повторяю, не должны и не можем оставаться пассивными зрителями длинного, постепенного процесса уничтожения старого феодального строя, хотя бы и находили преимущества какой бы то ни было октроированной конституции сравнительно с существующим режимом.)
Вот, на мой взгляд, важнейшая сторона нашей текущей действи* тельности. В этот момент, когда правительство так откровенно 291


заявляет о своей враждебности ко всему трудовому населению, мы должны заявить от лица трудящихся классов требование радикального изменения податной .системы и организации труда на базисе крупного коллективного машинного производства. Мы всегда будем иметь в виду эту цель, она — главнейший пункт нашей программы. Время осуществления ее зависит от того, как скоро крестьянство поймет, что его спасение в коллективизме. Но пролетариат — выделившийся класс, как более прогрессивный, и тут будет авангардом.
Разумеется, сколько-нибудь серьезная политическая агитация в пользу названной радикальной экономической реформы будет возможна лишь с момента политической свободы. Крестьянство, несомненно, долгое время будет пассивно относиться к нашей экономической программе; оно, вероятно, примкнет к партии крупных землевладельцев, а, может быть, составит свою собственную мелкобуржуазную партию, вроде партии американских фермеров; но жизненные обстоятельства рано или поздно заставят и нашего крестьянина примкнуть к социал-демократической рабочей партии, как принуждают к этому мало-помалу румынских, германских, итальянских и отчасти австрийских крестьян.
До тех же пор, т. е. пока крестьянство сознательно не примет социал-демократической программы, рабочая партия по необходимости должна будет ограничиваться только требованиями облегчения существующего положения мелких земледельцев и кустарей, т. е. требованиями, обещающими несомненный успех.
Изложенный выше план — идеал. «Человек может ошибаться или не ошибаться в достижимости или недостижимости идеала; может считать недосягаемым идеал возможный и, наоборот, вдребезги разбить свою жизнь ради совершенно фантастической мечты; работа исторической мысли и житейский опыт могут повлиять на него и в ту, и в другую сторону. Но независимо от судеб идеала в этом смысле убеждение в его достижимости или недостижимости, очевидно, должно сильно влиять на его значение как нравственно руководящего начала». Изложенными выше соображениями я имел целью пояснить вам, что наш идеал имеет базисом материальные условия настоящего исторического момента; это обстоятельство придает особенную уверенность нашему «субъективному» убеждению в достижимости идеала. Но «не только конечный, а вообще сколько-нибудь значительный идеал обыкновенно передается действующим поколением потомству. В этом состоит, может быть, трогательнейшая и благороднейшая черта истории человечества... Эта способность расширять свое личное существование далеко за его фактические пределы и наслаждаться и страдать далеким будущим без надежды быть его участником есть одно из свидетельств благородства человеческой природы и один из драгоценнейших залогов лучшего будущего. Черта эта тем трогательнее, что далеко не всегда можно уловить конкретные подробности осуществления идеала... Передавая социальный идеал потомству, мы, без риска впасть в более или ме-
292


нее грубые ошибки, не можем себе представить, какие новые ходы откроются для потомства и какие новые пружины будут ими пущены в ход...» ,35.
Итак, Вы не станете требовать от нас не только определения «конкретных подробностей» осуществления нашего социального идеала, но и определения во всех подробностях нашей практической деятельности для осуществления этого идеала. Если Вы тем не менее настаиваете на этом, то эту настойчивость надо объяснить, вероятно, полемическим увлечением с Вашей стороны. Да, говорите Вы, «с этической, а частью и с чисто практической точки зрения, против такого отношения (к историческому процессу) нельзя было бы ничего возразить, если бы не та якобы научная теоретическая подкладка экономического материализма, которая внушает совершенно неосновательную самоуверенность, и не та скользкость пути, которая легко может свести пассивный марксизм к активному» («прямому настаиванию на разорении крестьян»). Оставлю пока в стороне невыносимый для Ваших нервов экономический материализм. Вы хотите лишить нас единственной гарантии на успешность деятельности, лишить нас «нравственно руководящего начала» в деятельности, уверенности в научной истине, осуществимости наших идеалов!
Избави бог! Я не буду сердиться, что Вы обладаете уверенностью, основанною на субъективном понимании истории, в достижимости Ваших идеалов, что Вы свою науку считаете настоящей наукой, а все другие (и в том числе и особенно нашу) — «якобы науками»!.. Что же касается «скользкости пути», на котором стоят, по Вашему (и министра] вн[утренних] дел г. Дурново) мнению, марксисты, то об этом предмете стоит потолковать еще раз. «Маркс оперировал,— говорите Вы,— над готовым пролетариатом и готовым капитализмом, а нам надо еще создавать их».«Крестьянин наш,— писали Вы еще в 1877 г.,— далеко не в такой мере «свободен» от земли и орудий производства, в какой это необходимо для пышного развития капитализма. Напротив, несмотря на его печальное положение как земледельца и землевладельца, многие обстоятельства даже помимо его собственных инстинктов держат его у земли». Это Вы писали 17 лет тому назад13в. С тех пор много воды утекло, много произошло перемен, но Вы ничему не научились, ибо с живым увлечением повторяете старые слова и цитируете те слова из «письма» К. Маркса, которыми он высказал совершенно верную мысль, что Россия не сделается капиталистической нацией, не преобразовав доброй доли своих крестьян в пролетариев (а в последнее время она сделала в этом отношении много, добавлял К. Маркс) 137.
Вы находите, следовательно, что наш крестьянин далеко не в такой мере свободен от земли до сих пор, в какой это необходимо для развития капитализма. Мы же, напротив, видим, что экспроприированных слишком много, что всего их громадного количества не в силах поглотить развивающаяся форма капиталистического производства, что масса экспроприированных обречена на вымирание от голода и болезней...
293


«Русский марксист,— говорите Вы,— осужден в лучшем случае на пассивное созерцание совершающегося обоюдоострого процесса»... Смею Вас еще раз уверить, что Вы ошибаетесь на этот счет. Для нас вовсе не необходимо, как Вы это пытаетесь навязать нам, роскошное развитие капитализма, чтоб начать нашу активную деятельность на почве экономических противоречий, уже созданных. С самого момента возникновения крупного капиталистического производства обнаруживается антагонизм между рабочими и хозяевами; антагонизм этот ведет к борьбе между ними и к борьбе подчиненного класса с государственной властью, защищающей интересы господствующих. Мы, идеологи рабочего класса, стремимся выяснить рабочим их собственное классовое сознание, сообщить ему научный характер и вместе с ними начать политическую борьбу и «отстаивать общие, независимые от национальности интересы всего пролетариата». Нам предстоит выполнить эту задачу в среде уже сорганизованного капиталом в настоящую минуту трехмиллионного пролетариата *. Это колоссальное дело; трудность его увеличивается еще тем, что оно должно на первых порах совершаться под губительным огнем буржуазно-феодальной монархии.
К серьезному решению босяцкого вопроса, который имеет для нас значение не только потому, что это вопрос об устранении вымирания от голодных болезней миллионов людей (в России уже есть много местностей, где смертность превышает рождаемость), но и потому, что он тесно связан с интересами пролетариата,— так к решению этого вопроса с надеждой на серьезный успех мы можем приступить не ранее, чем достигнем политической свободы. А между тем г-да Менделеев и Скворцов, с одной стороны, и гг. Чупров и Сте- бут 138 — с другой, наперерыв, каждые для своих патронов, хлопочут о выработке «новых типов коммерческих хозяйств», о мероприятиях, косвенно влекущих за собой разорение мелких хозяев и арендаторов, и о прямой экспроприации миллионов 20—25 крестьян (Скворцов) **...
Поверьте на слово, если Вас не убеждают доказательства мои и моих товарищей, что нет «такого противоречия, которое терзает нашу душу на каждом шагу»...
* Я говорю не только о фабрично-заводских рабочих, но и о рабочих, занятых строительной, перевозочной промышленностью, обработкой сельскохозяйственных продуктов и пр.; эта цифра далеко меньше действительной, но я не включаю сюда земледельческих рабочих. С приблизительной точностью определяют, что в настоящее время в России около 80% населения занято земледелием; отсюда надо исключить ©коло 1/8 всего крестьянства, которые не ведут самостоятельного хозяйства или ведут его на арендованной частновладельческой земле. Положение последних в высшей степени неустойчиво, если принять во внимание энергичную агитацию гг. Чупрова, Стебута и пр. о водворении «нового типа коммерческого хозяйства».—Н. Ф.
♦♦ Говоря так о профессорах Чупрове и Стебуте, я имею в виду их любопытные речи, произнесенные ими в качестве «жрецов науки» перед землевладельцами «Московского общества сельского хозяйства» 23 октября и 27 ноября 1892 года.— Н. Ф,
294


Вы почему-то выпустили из моего письма к Вам важнейшие строки, разъяснявшие это, а именно: что мне и моим товарищам не приходится терзаться отсутствием связи между теорией и делом. Это одно из очень досадных упущений, тем более, что мы обречены полемизировать с Вами приватным образом; и раз Вы решили предать нашу полемику суду читающей публики, то необходимо было сделать возможно точную передачу наших возражений (или, вернее, заявлений). Сюда же следует отнести и Вашу фразу: «Нескольких слов, сказанных мною о противоположении [между народничеством и марксизмом], было достаточно, чтобы взволновать господ марксистов». Я, например, совсем не «волновался» от Ваших слов; я писал Вам, что выдающийся интерес Вашей статьи, затрагивавшей самый насущный вопрос, заставил меня взяться за перо...
Вот еще вопрос. Если я утверждаю, что в принципе русских марксистов нет того порока, который открыли Вы, что этот принцип не раздваивается на внутренние, друг друга пожирающие, противоречия, то как же объяснить, что в действительности существует, как Вы сообщаете, «довольно много» марксистов, «прямо настаивающих на разорении деревни»?
Подобные абсурды для нас имеют ничуть не меньшее значение, чем для Вас...
О, если б только зло!.. Но рваться всей душою Рассеять это зло, трудиться для людей И горько сознавать, что об руку с тобою Кричит об истине, ломаясь пред толпою, Прикрытый маскою, продажный фарисей.., или глупец, надо добавить. Но не Вам бросать в нас стрелы за то, что мы и «в своем углу не можем столковаться», не можем вывести (да и возможно ль это?) «продажных фарисеев» и глупцов... Впрочем, я верю, что Ваша «нравственная личность» и Ваши «большие умственные способности» не дозволят Вам «отождествлять русских марксистов с рыцарями накопления»*. Но как прикажете совместить Ваше уверение, что Вы «не отождествляли русских марксистов с рыцарями накопления», с Вашим же утверждением, что марксисты «не только не должны (по самому принципу своей теории) протестовать против калечений человеческого организма в перипетиях капиталистического процесса, но даже радоваться им, как необходимым, хотя и крутым ступеням, ведущим в храм счастья»? Думаю, что Вы не станете отрицать принципа, что «всяк, взглянувший на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем». Марксист, по принципу ликующий успехам капитализма, нравственный сообщник «калечения человечества».
Пока Вы нам разъясните это, я позволю себе высказать мое предположение насчет действительных причин Вашей ожесточенной атаки.
♦ Я должен заметить, что эпитет «рыцари накопления» брошен по адресу марксистов знаменитым ренегатом Львом Тихомировым, впоследствии автором «Нужна ли нам фабрика?» (в «Русском обозрении»),— Я. Ф.
2S5


«Всякая деятельность, соответствующая нравственным требованиям марксиста (т. е. соединению работника с условиями производства), невозможна для него, так как только задержит, затянет процесс». Так утверждаете Вы, совершенно забывая потом, что Ваше утверждение логично только по отношению к марксисту, созданному Вашей мыслью. Для Вас, по-видимому, большой неожиданностью было встретить в моем первом письме вскользь брошенную идею о необходимости для нас, русских марксистов, политической борьбы за превращение босяков в самостоятельных хозяев и за поднятие экономического и правового быта деревни. Я говорил, что это необходимо для нас в качестве марксистов особенно не потому, чтоб поднятие экономического уровня мелкого хозяйства и превращение босяков в самостоятельных мелких хозяев (все, о чем я могу мечтать, не заносясь в заоблачную высь) заключало в себе что-либо «специально марксистское»,— тут, действительно, ничего марксистского нет,— а потому, что интересы пролетариата находятся в тесной связи с этим вопросом. Я, кроме того, думаю, что пи одна из политических партий, пока не организуется специальная мелкобуржуазная партия, не может так искренне и энергично настаивать на неотложности выполнения этого плана. Я уверен, что никто из «настоящих марксистов» не отнесется враждебно к высказанному мной плану и никто из них не скажет: «Коли вам охота заниматься такими пустяками, занимайтесь, а нам не по дороге». Будьте уверены, что это будет так, как я говорю; разногласия тут не может быть. Ваше личное мнение, что этот план есть просто доброе дело, верно лишь по отношению к Вашему гипотетическому марксисту. Я охотно подписался бы под письмом, полученным Вами за подписью «марксисты» 13®, несмотря на сжатость высказанной в нем мысли. Вы не поняли из этого письма, «как может идти речь о какой бы то ни было «практической программе» там, где невозможно сознательное воздействие и где все идет инстинктивным путем и не может идти иначе». Вы пропустили маленькое, но очень важное слово для понимания смысла письма: «Сознательная деятельность интеллигенции не может изменить характера экономической эволюции». Вот в этом слове Вы и могли бы найти ключ к разгадке. В самом деле, ставя себе ближайшею целью поднятие экономического и политического быта крестьянской России, мы не обольщаем себя надеждой, что осуществление этой цели «задержит, затянет процесс развития капиталистической индустрии». Если Вы думаете иначе, дело Ваше; но мы Вашего мнения не разделим. Ни община, ни льготный кредит, ни переселение, ни понижение платежей не спасет мелких собственников от разъединения с условиями производства, раз существуют денежно-товарное производство и крупное капиталистическое земледельческое и индустриальное хозяйство. Я думаю, что могу, не затягивая и без того очень длинного письма, оставить это положение без обосновки. Если Вы убеждены в возможности] прямо перепрыгнуть от мелкого хозяйства к крупному коллективному, опять же дело Ваше; но мы совершенно не верим, чтоб Вы могли совершить 296


такое saltomortale. Но тем не менее во всех практических мероприятиях к действительному улучшению положения мелкого хозяйства и подготовлению условий к превращению мелкого хозяйства и частнокапиталистического в коллективное мы будем искать друзей, которые искренне и энергично стремились бы к тому же.
Итак, корень наших разногласий, думается мне, если не единственный, то главнейший, заключается в том, что Вы или убеждены, что какие бы то ни было радикальные меры к поднятию экономического уровня мелкого хозяйства могут в корне уничтожить развитие капиталистической формы производства, антагонистичной мелкому самостоятельному хозяйству; или Вы верите, что Вам удастся прямо создать коллективную форму производства «на базисе» «обмирщенного» труда. В первом случае я назвал бы Вас «мелкобуржуазным философом», во втором — «утопистом» в том смысле, какой придается этим словам в «Манифесте»... Но доброму делу и я желаю от души успеха.
Далее, мои товарищи писали Вам, что «характер нашей экономической эволюции как до сих пор не зависел, так и не может зависеть в более или менее близком будущем от той или другой деятельности интеллигенции. С начала 70-х годов Вы доказываете существование в России особых условий, благодаря которым она может миновать капиталистическую стадию развития. Мы отрицаем наличность таких условий. Мы находим, что ход экономической эволюции как до сих пор состоял в разрушении экономической организации, [так] и впредь будет отличаться тем же характером... Экономическая эволюция при настоящих условиях может совершаться только инстинктивным путем, так, как она совершалась до сих пор на Западе»... Со всем этим я опять-таки согласен, за исключением некоторых выражений. Действительно, были у нас всевозможные идейные течения, открытые «кающимися дворянами»; а процесс экономической эволюции все ускоряется, не меняя того характера, который он получил в последнюю эпоху денежно-товарного крепостного поместного хозяйства. Конечно, я не стану утверждать, что неуспех, прекращение какой бы то ни было деятельности в прошедшем сами по себе доказывают мертворожденность идей, вызвавших эту деятельность. Пришлось бы предпринять продолжительную экскурсию в область недавнего прошлого; но это не входит в мою задачу, заключающуюся в ответе на Ваши возражения и затронутые Вами вопросы. Но я не могу не заметить, что аналогичные умственные движения происходили на Западе и там они были вызваны теми же причинами, что у нас, и прекратились, также не оказав влияния на изменение характера экономической эволюции. Что наш экономический процесс совершается инстинктивно, это верно в том смысле, что попытки идеологов трудящегося класса до сих пор не в силах остановить его или изменить и, главное, что масса трудящегося люда пассивно втягивается в него; если б трудящиеся классы вдруг прозрели очами и поняли бы, что развивающийся экономический строй несет с собой увечье и гибель миллионов личностей из их 297


среды, и если б они вместе с тем (и главное) уразумели, что в коллективизме их спасение, то от этого губительного процесса, предшествуемого холерой, голодным тифом, голодной смертью, преступлением и проституцией, не осталось бы и следа! Он исчез бы, как дым. Но масса разоренных, отупевших, голодных «распоясовцев с восторгом встречают, как избавителя, купонного короля, Ивана Кузьмича». У них пока одно страстное желание — «землицы»; это всероссийский крестьянский вопль, имеющий тот трагический характер, что это вопль человека, умирающего с голоду. Можно думать, смею думать и верую, что этот вопль, наконец, сольется с боевым кликом! Но пока крестьянин — «человек, питающийся лебедой», приниженный, избитый, голодный — бежит из общины, от своего надела. «Но многие обстоятельства, — свидетельствуете Вы,— даже помимо его собственных инстинктов держат его у земли». Такова одна сторона современной действительной общины и надела и роли капиталистической индустрии: Vernunft Unsinn, Wohlhat Plage geworden *... В 1883 г. Вы писали: «Правда, что и наш не вываренный в фабричном котле мужик, на другой манер, конечно, но все-таки тоже болеет, развращается, вырождается; но из этого еще не следует, что только и свету, что в окошке» (капитализме) 14°. Прекрасно, но пока все-таки приходится радоваться, если крестьянин вырвется из действительной общины, от действительного надела, что он хоть несколько сбросит с себя непосильный «долг государству» и превратится в фабричного работника, попадет в несколько лучшие условия. Но огромная часть крестьян, выгнанных нуждой из деревень, все-таки не находит доступа и к этому «окошку».
Далее, мои товарищи высказали мысль, что экономическая эволюция «и впредь будет отличаться тем же характером». Этим высказывается, думаю, та мысль, что Россия, раз выступивши на капиталистический путь, будет развиваться в этом направлении, не встречая препятствий в виде конкуренции более развитых капиталистических наций, отсутствия национального единства, с общим экономическим центром и пр.; ибо при наличности таких препятствий настоящая экономическая эволюция должна была бы или должна будет оборваться и нам пришлось бы вместе с г. Н.—оном ожидать всемилостивейшего манифеста, призывающего божье благословение на обобществленный труд при громких аплодисментах гг. капиталистов и помещиков, убедившихся в невозможности существования антинародной формы производства. Этого вопроса Вы почти не касаетесь, за исключением следующей фразы: «Один марксист писал мне, что я вижу в нищете бедствие, тогда как оно вместе с тем есть и орудие движения... Если читатель обратится к самому Марксу, то убедится, что слова эти никак не могут быть приложены к нашим делам и что наша нищета есть исключительно бедствие». Я с Вами согласен в том, что нищета сама по себе бедствие, и добавлю, что * «Разум — бессмыслицей, благодеяние — мучением (бичом) становится».— Н. Ф.
298


социальное движение, вызываемое нищетой, само по себе совсем не ведет к прогрессу, оно (движение) только показатель социального антагонизма. Пролетарий Рима мог превратиться только в колона. Нищета Ирландии — исключительно нищета, потому что Ирландия капитализирована Англией. Прогрессивный характер движения пролетариата обусловлен материальными условиями современной формы производства, благодаря этим условиям пролетариат — «камень церкви настоящего».
Далее, Вы говорите, что «если нам суждено самою историческою необходимостью пережить капиталистическую фазу развития, то, не беспокойтесь, она найдет более подходящих выразителей, чем марксисты». Эту стрелу, г. карающий олимпиец, я возвращаю Вам с неповрежденным острием. Я первый сердечно буду рад появлению более подходящих носителей идей рабочего класса, т. е. более талантливых «во всеоружии науки». Это — мое страстное желание. Только можно ль скоро ожидать появления этих талантливых, гениальных борцов, когда наш абсолютизм калечит детские и незрелые организмы? А пока будем действовать мы;по теории уважаемого П. Л. Лаврова141, это — наша нравственная обязанность, мы не должны и не можем отказаться от деятельности потому только, что считаем себя недостаточно талантливыми и учеными. За совет «по крайней мере как- нибудь иначе называться», а не марксистами, спасибо, но принять его не могу. Меня, думаю, и моих товарищей никакие шуты гороховые и фарисеи не заставят отказаться от названия, которое как нельзя более подходит к делу. Это не журнальная этикетка, а и от этой ведь бывает, вероятно, трудно отказаться.
Далее. Выясняя «поведение» тех, кого Вы назвали пассивными марксистами, Вы пишете: они не интересуются «народом, на земле сидящим и вообще владеющим средствами производства». Для нас совершенно невозможно игнорировать этот класс народа. Невозможно потому, что история пролетариата — история разорения крестьянского. Нам необходимо знать историю крестьянства и интересоваться его текущей жизнью не только потому, что наша деятельность связана с интересами крестьян, но и потому, что пролетарии предъявляют к нам требования познакомить их с историей русского крестьянства. Написать историю крестьянства тем более необходимо в настоящий момент, что гг. экс-помещики и их публицисты начинают спекулировать на «крестьянском благе» в видах борьбы с ненавистной им буржуазией. «Обе формы настоящего городского населения, плутократия и пролетариат,— пишет, напр[имер], кн. Друцкой- Сокольнинский*,— явление совершенно новое в России. Несомненно, в городах прежней России бывали и богатые и бедные жители, но только ныне мы видим широкое преобладающее развитие вышеупомянутых двух типов, и это, бесспорно, результат положения, приобретенного отечественной промышленностью в последнее время...
* Правильнее — Друцкий-Соколинский, помещик-крепостник Смоленской губернии.— Ред.
299


Надо отдать полную справедливость, что и относительно пролетариата Москва в короткое время опередила Европу». Радеющий об интересах крестьянства князь, да и не один он, а много разных других титулованных и нетитулованных землевладельцев, тоже вопия- щих о разорении народа буржуазией,совершенно умалчивают о роли, которую играли они или их отцы, радея о детках, в создании современного пролетариата... Нет, мы необходимо должны предать на суд пролетариев и крестьян всех этих «симпатичных» радетелей крестьянства, Ростовцевых, Милютиных, Черкасских, Самариных наряду с Паниными и Гагариными и теми, что были тогда наверху 142.
Вы говорите, что «марксисты» «во имя науки попирают отцовские идеалы, «утопии», как они надменно говорят, вполне уверенные, что в их провидениях будущего нет ничего утопического, а все взвешено и смерено по предписаниям строгой науки». Виноват, дозвольте пояснить, что слово «утописты», которым, действительно, мы называем Вас, не имеет вовсе оскорбительного и надменного смысла; оно только служит для отграничения нашей фракции от Вашей. Так как по крайней мере я употребляю это слово в значении, которое ему придано в «Манифесте», то я процитирую относящееся сюда определение: «Творцы этих систем (критического утопического социализма и коммунизма) видели уже антагонизм классов, равно как и влияние разрушительных элементов внутри самого господствующего общества. Но они не видели в пролетариате никакой исторической самодеятельности, никакого свойственного ему политического движения. Так как развитие антагонизма классов идет рука об руку с развитием промышленности, то в свое время они не могли еще найти материальных условий освобождения пролетариата. Они надеялись пополнить этот недостаток открытием социальных законов, изданием новой социальной науки. Место общественной солидарности должна была заступить их собственная творческая деятельность, место исторических условий освобождения должны были занять условия фантастические, место постепенно подвигающейся вперед классовой организации пролетариата — общественная организация собственного изобретения. Дальнейшая история всего мира сводилась для них к пропаганде и практическому осуществлению их реформаторских планов. При этом они понимали, правда, что с своими планами они являются выразителями интересов главным образом рабочего класса, как более других страдающего. Но только в этом качестве — более других страдающего класса — и существовал для них пролетариат. Критические элементы в их произведениях — драгоценный материал для просвещения рабочих. Значение критически-утопического социализма и коммунизма стоит в обратном отношении к ходу исторического развития. В той же самой степени, в какой борьба классов развивается и принимает более определенный характер, лишается всякого практического смысла и всякого теоретического оправдания это фантастическое стремление возвыситься над нею, это фантастически-отрицательное отношение к ней» 143. Я желал бы подчеркнуть здесь то, что название «утопистов» 300


мы даем не столько по отношению известных деятелей к будущему, сколько по отношению к настоящему положению вещей, к настоящей классовой борьбе.
Затем Вы говорите, что мы «попираем отцовские идеалы». Этого нет и не может быть! С нашей стороны нужно быть кретинами и нравственными квазимодо, чтоб «попирать» идеалы Белинского, Добролюбова, Чернышевского, Салтыкова, Н. К. Михайловского! Мы сами учились по литературным произведениям этих писателей, мы рекомендуем и даем их читать всем тем, кто просит у нас указаний относительно чтения в определенном смысле. Мы дорожим этими именами, как самым лучшим, драгоценнейшим достоянием русской мысли! Но что ж нам делать, когда «отцы» или отступили назад, или ничего не хотят знать нового, не хотят понять новой жизни и ее мучительных запросов, а только мечут громы и молнии против тех, кто должен был сделать шаг вперед, вынужденный к тому изменившимися условиями самой жизни?
Нет, нас тоже страшно гнетет, что «полное забвение и незнание, клеветы и непонимания по отношению к тому литературному направлению, к которому принадлежите Вы», растет и вырастает до невероятных размеров. Мы видим и знаем тех людей, которые ничтоже сумняшеся изрекают, что «г. Слонимский 144, по их убеждению, научнее, а Вы — симпатичнее».
Случай, о котором я говорю, положим, сам автор объяснял периодом «детопроизводства», но на самом деле многие приходят к тому же, что оно уже следствие подчинения экономическим условиям настоящей жизни. А такая странная «симпатия» исчезает быстро, как дым.
Хотя мы и называем Вас и подобных Вам «утопистами», но это ничуть не мешает нам считать Ваше направление самым близким для нас. И это не только в силу важности для нас «критического элемента» Ваших произведений, но и потому еще, что те «утописты», которые вместе с Салтыковым убеждены, что «формы правления совсем не безразличны» и что противоположное мнение, что «все они ведут к утучнению и без того тучного буржуа» — уверенность печальная и неосновательная,— близки нам по общности ближайших стремлений. И названное убеждение должно быть поставлено на первый план при оценке роли наших утопистов; оно ставит их неизмеримо выше «немецких или истинных социалистов» и французских и английских эпигонов «великих утопистов». Эти наши утописты — ближе для нас и в этом последнем отношении, чем доктринеры либерализма, из которых один, а именно г. Слонимский, еще недавно прибил г. Н. —она своими «кроличьими лапками» за то, что тот взял на себя доказательство, что только коллективизм может избавить трудовое население от всех бед капитализма. Но есть основание думать, что скоро наступит время, когда эта близость нарушится...
Как мы относимся к общественной деятельности наших отцов и предшественников? Этого вопроса я обсуждать не буду, хотя 301


сознаю, что он имеет очень важное значение для выяснения наших разногласий. С особенным удовольствием я подчеркиваю Ваши слова: «В своей полемике с Дюрингом Энгельс потратил, между прочим, много усилий для постановки политической власти на экономический пьедестал и, без сомнения, высказал много верного». Несмотря на Вашу дальнейшую оговорку: «Но считать вопрос исчерпанным, конечно, нельзя», я придаю этим Вашим словам большое значение; лет 10—11 тому назад говорилось противоположное самым категорическим образом, без всяких оговорок. Что же касается нашего отношения к предшествующей деятельности, то я мог бы повторить все то, что сказал выше о нашем отношении к «идеалам отцов».
На этом я закончу мои возражения и замечания на одну часть Вашей статьи и для удобства формулирую главнейшие из высказанных мною выше положений.
Русские марксисты в наличных материальных условиях экономического строя имеют почву для активной революционной деятельности.
Русские марксисты ближайшей целью своей деятельности ставят достижение политической свободы в смысле гарантии социальных прав трудового населения.
Борьба за политическую свободу в этом смысле составляет общее дело пролетариата и крестьянства.
С момента организации революционной партии русские марксисты превращаются в политических вождей социал-демократической партии.
Программа этой партии не может быть копией с какой-либо из существующих или существовавших программ западноевропейских социал-демократических партий.
Она должна быть выработана сообразно с существующими социально-экономическими и политическими условиями русской жизни.
(Важнейшей ближайшей политической задачей этой программы должно сделаться уничтожение всех остатков старого феодального (крепостнического) режима как в государственных, так и в общественных отношениях.)
Кардинальным пунктом программы и идеалом деятельности служит организация народного производства на базисе коллективного крупного машинного производства и ее (организации) логическое следствие — уничтожение классов и государственной власти.
Но на пути к достижению этого идеала русскому пролетариату, как и всякому другому во всех капиталистических странах, придется бороться за свои ближайшие экономические интересы (сокращение рабочего дня, увеличение заработной платы (это у нас очень важно), уменьшение налогов, протест против милитаризма, протекционизма и пр.).
Экономические интересы русского пролетариата находятся в тесной связи с интересами класса мелких собственников. Поэтому борьба социал-демократической партии за ближайшие экономические интересы русского рабочего класса выразится, между прочим, в 302


борьбе за возможное улучшение положения мелкого земледельца и кустаря (ослабление, смягчение процесса первоначального капиталистического накопления). Роль политических представителей социал-демократической партии будет заключаться при этом также в устранении всех попыток, ведущих к стеснению личности крестьянина и кустаря, которые имеют место в настоящее время и могут быть в будущем, во имя поднятия экономического благосостояния.
Все, даже самые радикальные меры, направленные к поднятию мелкого хозяйства, не в силах остановить процесса капитализации производства (т. е. отлучения производителя от условий производства, сосредоточения этих последних в руках крупных капиталистов и компаний, превращения продукта непосредственного потребления в товар).
Единственным результатом этих мер будет значительное ослабление тех последствий первоначального капиталистического накопления, которые выражаются в мучительных бедствиях и вымирании миллионов разоряемого и разоренного люда.
Этим, разумеется, не предрешается вопрос, возможно иль нет возникновение самостоятельной политической мелкобуржуазной демократической партии, в программе которой эти меры будут поставлены как основная и конечная цель, и также, каковы будут отношения социал-демократии к этой партии.
Вопросы: возможно ли в России дальнейшее развитие капиталистического производства и возможен ли переход к коллективизму ранее обобществления труда, на базисе частновладельческого капитализма, по крайней мере значительной части народного труда — относятся совершенно к другой категории; решаются при помощи сравнительно-исторического изучения возникновения и развития капитализма как у наций, ранее вовлеченных в процесс капитализации, так и у тех, которые только втягиваются в него; эти вопросы никакого решающего значения на постановку вышеприведенных положений не имеют. Убежден ли русский марксист в том, что обобществление труда произойдет в России, по крайней мере в тех размерах, как в современной Германии и Франции или даже Австрии, на базисе машинного капиталистического производства, или не убежден в этом, он одинаково имеет реальную почву под ногами для активной революционной деятельности в настоящем. Противоречия капиталистического строя у нас налицо. Некоторые отрасли народного труда (обработка волокнистых веществ для одежды, перевозочное дело, горнозаводская промышленность и некоторые другие) капитализированы, и внутри их труд обобществлен. Следовательно, рабочие (по крайней мере названных отраслей) должны и могут усвоить принципы научного социализма как девиз революционной деятельности; могут и должны ничуть не менее, чем всякие другие рабочие в развитых капиталистических странах.
Следовательно, как в политической борьбе (с абсолютизмом), так и в социально-экономической борьбе существующий пролетариат должен быть и может быть авангардом революционной армии. Это поло303


жительный элемент в борьбе. И, надо Вам отдать полную справедливость, Вы не отрицаете этого, говоря, что наш план «частью с чисто практической точки зрения» не вызывает никаких возражений.
Общим выводом из всего предыдущего будет то, что у Вас не было никаких фактических оснований к разделению марксистов на три категории. Но и помимо этого Ваша классификация грешит против здравой логики. Действительно, в 1877 г. Вы создали гипотетического марксиста, «терзающегося на каждом шагу коренными противоречиями своей теории; с бесстрастием Пимена, заносящего в летопись факты обоюдоострого прогресса; всякая деятельность для него невозможна, ибо только задержит процесс; он радуется этому процессу». «В [18177 г.,— Вы сами далее пишете,— я высказал предположение о логической возможности русских марксистов, проповедующих нищету, насаждающих пролетариат». В 1894 г. Вы устанавливаете три категории марксистов, находящихся между собой и Вашим гипотетическим марксистом в такой же внутренней связи, как св[ятая] троица. «Зрители» — это св[ятой! отец, alter ego Вашего марксиста [18177 г. (именно его Вы тогда угадали); они, сидя в комфортабельной ложе, бесстрастно смотрят, как злодей убивает театральную невинность или как «благородный отец» терпит позор и унижение. «Но театральных билетов даром не дают», а билет на комфортабельную ложу надо купить дорогой ценой; т. е. бесстрастное наблюдение жизни возможно, когда «зритель заплатит», когда он имеет капитал и орудует им или когда он пристроился за общественным или частным сытным пирогом.
Св[ятой] отец рождает св[ятого! сына — пассивного марксиста. Пассивный марксист не желает ни оставаться бесстрастным зрителем в комфортабельной ложе, ни принимать активное участие в образовании капитализма и пролетариата; он сосредоточивает свое внимание на сорганизованных уже пролетариях; но он стоит на скользком пути, ибо должен радоваться роскошному расцвету капитализма, и поэтому от св[ятого! сына исходит дух святый — активный марксист, протестующий против помощи голодающим крестьянам, так как это задержит, по их мнению, желанный и радостный для них процесс развития капитализма.
Дух святый исходит и от отца, платящего за комфортабельную ложу, так или иначе участвующего в жизни (это уже крайний тип марксиста). И Ваша св[ятая] троица получилась единосущная и нераздельная, «без лиц в трех лицах божества!». Если присоединить ко всему этому еще ортодоксальность всех этих фигур («снисходительно или презрительно смотрящих с своей высоты на профанов, вынимающих из кармана с любезною или нелюбезною улыбкой тщательно переписанную марксову схему»), то и получится настоящая св[ятая] троица святой Руси. Но в этих делениях на категории Вы ошиблись уже в одном том, что, как православный поп, стараетесь разграничить три лица, сливая их в то же время в одно. Теперь русским марксистам остается ждать, что переведут их название («марксисты») на волапюкский язык, напишут цифирью, сложат, если 304


надо — вычтут и откроют «число зверино». А потом призовут православный народ с косами и вилами на антихристовых слуг; но это докончите не Вы, а гг. Воронцовы и Юзовы *.
Да, многоуважаемый Николай Константинович, велика смута в нашем отечестве в настоящий момент, и Вы не малую долю стараний прилагаете к увеличению этой смуты, задергивая метафизическим и мистическим туманом несомненно практически прогрессивное направление мысли и активной деятельности.
Собственно, я придаю серьезнейшее значение выделению из рядов марксистов тех глупцов или продажных фарисеев, которые, смешивая капитализм с первоначальным капиталистическим накоплением, протестуют против всякой помощи деревне. Это, повторяю, имеет громадное значение для меня и моих товарищей. Но дело-то в том, что в действительности часто бывает так, что беседуют молодые люди разных направлений о какой-нибудь «злобе дня»; одни горячо высказывают веру в общину, инстинкты народные, преувеличивают практическое и нравственное значение кормления голодающих и в это время вдруг какой-нибудь юноша или девица гаркнет сгоряча: что ваша община — она оковы личности или что ваше нравственное значение кормления, — народившаяся ни сбросит с себя ярмо и поработителей помимо вас**, «вяленой воблы», ищущей стимулов для деятельности в лицезрении мучений голодающего народа. Сам я таких марксистов не знаю и не встречал и ни от кого от своих товарищей о них не слыхал, а слышал (между прочим, и тот пример, который я Вам сообщил в прошлом письме) от лиц другого направления. И по многим соображениям думаю, что никакой серьезной кампании против этих шутов гороховых (я не допускаю возможности даже сгоряча говорить подобные вещи, какие говорят они) не понадобится. Но это уже наше дело разобраться.
Но есть еще другая сторона дела. Когда я говорю, что «русские марксисты в наличных материальных условиях экономического строя имеют почву для активной революционной деятельности», то эти слова представляют только теоретическое значение. Возникает вопрос: если, как я утверждаю, есть налицо материальные условия для нашей активной деятельности, то существуют ли такие явления, порожденные этими материальными условиями жизни, которые требуют нашего вмешательства? Другими словами, выражаются ли экономические противоречия существующей индустриальной капиталистической формы производства в антагонизме пролетариата и буржуазии? Несомненно, существуют. Русский капитализм так же враждебен русскому рабочему классу, как и всякий капитализм всякому рабочему классу. Русский рабочий выражает свою враждебность в борьбе. Борьба происходит бессистемная, вспышками и * Мне одни народник, ученик г. Н. Златовратского, серьезно говорил: «Так что ж нам-то теперича делать: идти в деревни да и кричать на площадях: «Бей горшки, ломай ухваты, прялки, бороны и сохи, режь, продавай скот! Идут капиталисты и марксисты!»» — Н. Ф.
** Так в подлиннике.—Ред.
11 Начало рабочего движения
305


сопровождается тяжелыми жертвами со стороны борющихся рабочих не только благодаря непосильности борьбы нищего с богатым, но и благодаря абсолютизму. Проявилась ли борьба рабочих в каких бы то ни было положительных результатах? Первое фабричное законодательство, получившее жизнь в эпоху «диктатуры сердца», было вызвано не только интересами самих работонанимателей, хозяев, но и большими волнениями рабочих Петербурга, Москвы и других крупных центров. Отмена присвоения штрафов в частную пользу хозяев и некоторая регламентация взимания их вызваны большой стачкой рабочих Никольской мануфактуры. Юзовский погром 146 имел следствием издание законодательства о горнозаводских рабочих. Недавняя стачка хлудовских рабочих 14в, имевшая острый характер, послужила толчком к распространению фабричного законодательства и института фабричных инспекторов на губернии (не имевшие их до этой стачки). Никольские рабочие вынудили своих хозяев посредством стачки уменьшить продолжительность рабочего дня с 14 до 12 часов. Стачка шуйско-ивановских рабочих сопровождалась сокращением рабочего дня с 16 до 12—13% часов. Достигнутые результаты, конечно, ни нас, ни рабочих не удовлетворяют; характеризуя причины этих миниатюрных реформ, можно воспользоваться словами Бисмарка: несорганизованная рабочая партия «служила бичом», под ударами которого были вынуждены сделать ничтожные уступки.
Польский пролетариат, значительно организованный партией «Пролетариат», выставил требованием 8-часовой рабочий день. Многие крупные фабриканты Лодзи, например Шейблер, наиболее пострадавшие от разгрома, должны были ввести 10-часовой рабочий день на своих фабриках и ходатайствовать теперь о законодательном уравнении продолжительности дневной эксплуатации рабочих сил во всем русском фабричном производстве147.
Далее. Многие рабочие, тем или другим путем усвоившие социалистические идеи, часто равнодушно относятся к стачкам своих товарищей и тем устраняются от влияния в смысле направления борьбы и разъяснения ее целей. В среде фабричных рабочих стремятся агитировать бунтари и либералы. Наконец, у весьма многих рабочих {я говорю об одном известном мне крупном промышленном районе) 148 — большое стремление к знанию. Они сами обращаются к нам с настоятельными просьбами указать источники для решений тех или других интересующих их вопросов, требуют ответов на возникающие у них насущные вопросы. Зачастую на фабриках, бог весть каким образом, организуются кружки (без руководительства интеллигентов), достаются книги, выписываются газеты, происходят дебаты, ведется агитация, устраиваются сношения с рабочими других фабричных районов и деревнями. Но тактика при этом почти всегда отличается крайней непрактичностью и неопытностью со всеми их последствиями. Мне известны, например, факты, что рабочие запирали трактир, наполненный 2-сотенной толпой, и читали революционные прокламации или устраивали многолюдные сходки для ре306


шения важнейших вопросов, не контролируя присутствующих, среди которых оказался урядник, и т. п.
Так борются и гибнут наши друзья; наш долг — вмешаться в эту борьбу, внести в нее свет и знания, организовать и направить с первого же начала против ближайшего врага — абсолютизма, во имя политической свободы, гарантирующей права трудового населения. И в этом смысле к нам предъявляют «спрос». Я не буду останавливаться на жизненных требованиях вмешательства в борьбу крестьянства с целью объединения ее с борьбой пролетариата и направления к решению единой, общей задачи. Замечу лишь, что с этой стороны нет такой массы горячих запросов, нет самостоятельно выяснившихся течений в смысле, о котором я говорю.
Надо добавить, что среди мыслящих рабочих (больших центров) складываются различные направления: тут можно встретить и нигилистов-естественников (у читающих рабочих — большое стремление к знакомству с химией, физикой и пр.) *; у нигилистов-рабочих в большинстве базаровская личная и семейная этика, но общественные убеждения социалистические. Есть среди рабочих и толстовцы; но в общем толстовское учение и молоканство встречают энергичный отпор со стороны большинства мыслящих рабочих. Толстовцы представляют изумительный контраст своей личностью с общими условиями их жизни; представьте себе среди ада казарменной жизни людей чистых и непорочных, как кристалл; у них наряду с страстным стремлением к знанию (и тоже реальному) господствует отвращение к насилию, в чем бы оно ни проявлялось. Поэтому они несколько отрицательно относятся к социалистам товарищам, сочувствуя, впрочем, их идеям и стремлению сорганизоваться.— Для Вас, полагаю, будет небезынтересно познакомиться со взглядами толстовца-рабочего; приведу выдержку, in extenzo *♦, из одного письма рабочего-толстовца: «Я считаю самым необходимым уничтожить в себе пороки и усовершенствоваться нравственно и имею убеждение, что люди до тех пор не будут жить между собой счастливо, покуда не усовершенствуются. Время, проводимое прежде в пьянстве и пр., они могли бы употребить на обсуждение своего положения и своих поступков. Для благоденствия народов считаю необходимым соединение всех народов в одну семью. Книги должны разрешить наши стремления, чтоб избавили нас от ходуль, а ставили на твердую веру и убеждение и поучили бы нас к более правильной и разумной жизни; чтобы открыли здравый, практический взгляд на жизнь человеческую; чтобы могли из них получить советы и наставления в борьбе со злом, чтобы при этой борьбе менее нести лишений материальных и духовных; свергнуть иго зла мирным путем. Как * Я назову следующий факт, показывающий, что и в других центрах происходит то же самое. В арестантском вагоне я случайно попал вместе с пересыльным социалистом — рабочим с Балтийского завода. Он мне сообщил, что помимо политической экономии и социалистических наук его и многих его товарищей интересуют естественные науки.— Н. Ф.
** — на память,— Ред9
И*
307


привлекать людей на сторону разума и правды? Желаю познакомиться с естественной историей Библии; с нравственным и духовным развитием всего человечества с начала мира; желаю знать теории Гумбольдта и Дарвина. Хочу знать историю христианских церквей и сект; хочу знать о Л. Толстом, Некрасове, Спинозе, К. Марксе. Меня интересует духовное развитие во всех странах, особенно в России; современное политическое движение в мире. Хочу знать отзывы и критики о Л. Толстом; о стремлениях людей к всеобщему счастью; сведения о реформаторах новых и средних веков. Я стремлюсь к идеократизму, т. е. к разумным понятиям. Мне хотелось бы познать, в чем заключается счастье материально и духовно. Хочу знать, откуда происходит духовная и материальная ложная жизнь. И откуда задержка нравственной, истинной жизни? Нет ли доказательств обману? Нет ли средств, не поднимая руки, уничтожить зло?» *
И в таких случаях мы усердно рекомендуем вниманию просящих Ваши литературные произведения вообще и статьи о графе Л. Толстом и толстовцах в частности. У меня, к сожалению, нет в руках писем рабочих другого направления, гораздо более интересных, чем цитированное. Если я прибавлю, что подавляющее большинство рабочих невежественно, не знает даже о существовании каких бы то ни было широких интересов и сознающих свое бедственное положение в критические минуты и тут подчиняющихся голосу товарищей- вождей, то условия нашей деятельности в этой среде выяснятся более или менее полно.
Мои возражения на вторую часть Вашей полемической статьи, касающуюся теории экономического материализма, я решил отложить до следующей почты, чтоб успеть познакомиться с Вашей статьей в февральской книжке, которую я только что получил из редакции. „ .
Я. Ф.
Печатается по тексту книги: Н. Федосеев. ^Статьи и письма», М., 1958, стр. 101-131
М. Г. Григорьев ВОСПОМИНАНИЯ О ФЕДОСЕЕВСКОМ КРУЖКЕ В КАЗАНИ
(1888—1889 гг.)
Получив предложение поделиться воспоминаниями, связанными с погибшим в ссылке Николаем Евграфовичем Федосеевым, я невольно переношусь не только памятью, но и переживаниями * К чести графа Л. Толстого, я должен отметить следующий факт: несколько человек рабочих пришли к нему с мучительным вопросом — что делать им в их тяжелом положении; Лев Николаевич подробно расспросил их о фабричном житье- бытье, которое рабочие характеризовали «невозможностью сохранить образ человеческий», после горячих сочувственных слов Лев Николаевич сказал им: «Боюсь, что мое учение не поможет вам в вашей жизни, я бы советовал вам прочитать «Идею рабочего сословия» (напечатанную в «Современнике») и пр., это больше подходит к вашей жизни, чем мое учение».— Н. Ф,
308


к эпохе образования социал-демократического направления в России.
Как известно, «Капитал» (том 1) К. Маркса в России появился на русском языке в 1872 году, но идеи К. Маркса начали проникать в широкие массы революционной интеллигенции лишь в конце восьмидесятых годов.
В конце восьмидесятых годов в г. Казани преобладающими направлениями среди революционно настроенной части общества являлись народническое и народовольческое. Среди казанской учащейся молодежи в то время наибольшей известностью пользовались кружки М. Е. Березина и Моравского. Вокруг первого имени концентрировались кружки народнического, а вокруг второго — кружки народовольческого направления.
«Кружки» — это небольшие объединения (от 10 до 15) лиц, жаждавших получить знания по общественным вопросам. Во главе каждого такого кружка стоял руководитель, назначаемый или санкционируемый землячеством или партийной организацией.
В «кружках» (в которых мне приходилось принимать участие) занятия производились не менее одного раза в неделю. Обыкновенно прочитывалась или статья из журнала, или реферат кого-либо из членов кружка и по поводу прочитанного велись прения.
Для домашнего чтения рекомендовались книги и статьи по каталогу библиотеки бр. Покровских, каковой библиотеки, по всей вероятности, не существовало ни в Челябинске (этот город значился на обложке каталога), ни в каком-либо другом городе. На подборе книг по этому каталогу, тщательно извлекаемому при всех обысках жандармами, воспиталось не одно поколение.
Книги по этому каталогу в то время получались из нелегальной студенческой библиотеки, а частью и от любителей книг с определенным подбором владельца, а в числе их и от бакалейной лавочки на Старой Горшечной Андрея Степановича. Фамилию этого хорошего человека, к сожалению, не помню. Книгами этого «лавочника» на первых ступенях своего развития пользовался Максим Горький.
Задачей кружков было пробуждение интереса к общественным вопросам, приучение разбираться в литературе по таким вопросам и установление определенных политических мировоззрений.
В 1888 г. все настойчивее и настойчивее среди молодежи начал проявляться в Казани интерес к имени Маркса, причем в связи с разговорами о марксистском направлении начали произносить не вполне конспиративно и имя Николая Евграфовича Федосеева и очень конспиративно—имя литератора и статистика Павла Николаевича Скворцова 14°.
Приблизительно в это же время (весной 1888 г.) получил широкую огласку возмутительнейший даже для того времени факт исключения из 8-го класса первой гимназии что-то около пяти гимназистов за несколько месяцев до выпускных экзаменов в результате провокации числящегося на счету либералов учителя истории Кулагина. (Этот «почтенный» педагог впоследствии получил пост директора 11*
Начало рабочего движения
309


Саратовской гимназии). «Историк» Кулагин и на уроках и у себя дома развивал архилиберальные взгляды, привлекал наиболее проявлявших интерес гимназистов к себе на дом и, втершись к ним в доверие и узнав о наличности у них нелегальных кружков, а также и об участниках кружков, доносил педагогическому совету о своих изысканиях, в результате чего и состоялось увольнение пяти человек, в числе коих был Н. Е. Федосеев.
В числе моих близких друзей был учившийся вместе со мной в реальном училище Исаак Христофорович Лалаянц, который всю свою жизнь отдал делу развития социал-демократического движения в России и к моменту второй российской революции проживал в Иркутске после отбытия им наказания в каторжной тюрьме по делу о пропаганде в войсках.
И. Лалаянц поселился в комнате семейства Е., где жил раньше Н. Е. Федосеев.
Семейство это для того времени в Казани имело общественное значение, и для характеристики политического сыска того времени не лишне о нем сказать несколько слов. Оно состояло из пожилого и на вид много старше своих лет господина довольно большого роста, с совершенно седой растительностью, производившего впечатление уже старика, его жены — жгучей брюнетки средних лет и очень красивой наружности, дочери — гимназистки в то время 4-го класса, сына — реалиста 5-го класса и сына 7—8 лет.
Они выдавали себя за помещиков, к ним часто ездил жандармский полковник Гангардт, который в семье считался другом дома, занимали они хорошую квартиру с весьма приличной обстановкой и жили, как говорится, на широкую ногу.
В течение дня к ним ходило весьма много подозрительного народа, а частые переодевания и таинственные отлучки заставили обратить на них внимание, и среди революционной части общества установился определенный слух, что Е.— глава политического в Казани сыска. После проникновения такого слуха, это семейство быстро куда-то перекочевало.
В этом семействе и жил некоторое время Н. Е. Федосеев, будучи еще гимназистом. М-м Е. рассказывала про него, что это был прекрасный молодой человек, одевавшийся всегда по последней гимназической моде, прекрасно танцевавший и охотно посещавший танцевальные и др. вечера, но что за последнее время с ним произошел перелом, и съехал он от них уже другим каким-то человеком.
Я хорошенько не помню уже, при каких обстоятельствах состоялось первое у меня с Н. Е. Федосеевым знакомство.
Мне отчетливо помнится вечер в его небольшой, уставленной книгами, комнате, где-то недалеко от Главного почтамта. Николай Евграфович с одушевлением проводил марксистский взгляд на роль личности в истории.
От этого он перешел к оценке реформы 19 февраля 1861 г., а затем как-то невольно стал выявлять свое душевное настроение того момента.
310


Начав с
Эх, кабы Волга-матушка да вспять побежала, Кабы можно было начать жить сначала
и кончив:
Оставь отца и мать, Будь одинок.
Не строй себе гнезда, И пусть заглохнут навсегда В твоей груди живые страсти...
он невольно коснулся своих личных дел.
Всех подробностей того разговора я уже не помню, но помню, он говорил, что он из дворян и что отец его живет в Котельническом уезде Вятской губернии; у меня в памяти осталось впечатление о его большой любви к матери и сестре... В этот вечер мне стало ясно, что на почве, пожалуй, перемены его мировоззрений, на почве его исключения из гимназии ему приходится переживать семейную драму.
Как живая, стоит передо мною его фигура, и его длинные белокурые, с зачесом (или, вернее, забросом назад), волосы как-то особенно гармонировали с тонкими чертами его подвижного лица и удивительно печальными глазами в тот вечер.
Вначале, после исключения из гимназии, Н. Е. Федосеев готовился к сдаче экзаменов за гимназический курс в качестве экстерна, но дела революционной пропаганды отвлекали его от занятий гимназическими науками, а успех в руководительстве кружками ясно определил для него его настоящее призвание... революционера.
Разрыв с семьей, вскоре же после исключения из гимназии, обострился у Николая Евграфовича до того, очевидно, что возможность получения средств от семьи прекратилась, и в материальном отношении ему приходилось иногда весьма плохо. Мне помнится, что были месяцы, когда ему летом приходилось питаться в течение ряда месяцев воблой и черным хлебом.
Не могу не указать при этом, что как Николай Евграфович, так и его учитель по марксизму П. Н. Скворцов, как и ряд других основоположников марксизма в России, не потому «лето и зиму гуляли в легком пальто, в худых башмаках, жили впроголодь», что, по представлению, сделанному Максимом Горьким в воспоминаниях о Вл. Г. Короленко в отношении П. Н. Скворцова, они были «аскетами», а потому, что, являясь среди интеллигенции «еретиками», они с трудом получали работу и притом всегда наихудше оплачиваемую. П. Н. Скворцов больше всего страдал от этого и больше всего возмущался этим.
Более или менее подробное описание жизни П. Н. Скворцова в Нижнем Новгороде и явилось бы тем интересным документом, из которого можно было бы видеть отношение господствующей интеллигенции к представителям марксистского течения.
Максим Горький слишком мало знал П. Н. Скворцова, и на его воспоминаниях ярко отразились россказни господствовавшей в то время интеллигенции про него.
11**
311


В гостиной адвоката Щеглова, предоставленной для прочтения произведения П. Н. Скворцова женой этого адвоката, П. Н. Скворцов излагал основные положения, далеко не те же, что позже написал Струве, а положения те же, что немного позже более талантливо и более научно по поводу книги В. В. излагал не то в той же гостиной жены адвоката Щеглова, не то в квартире М. Е. Якубовской в Нижнем Новгороде Владимир Ильич (Ульянов-Ленин).
Перебиваясь уроками, Н. Е. Федосеев весь свой досуг уделял пополнению знаний и пропаганде, делая то и другое с присущим ему увлечением. В это же время, т. е. до своего первого ареста, у него проявился особый интерес к эпохе освобождения крестьян, и у него началась формироваться та интересная работа по этому вопросу, которая им была впоследствии написана и которая, к сожалению, оказалась утерянной.
Сфера влияния Н. Е. Федосеева на кружки в Казани все более и более увеличивалась, и число марксистских кружков считалось уже не одним десятком. Но наряду с ростом его влияния увеличивался, несомненно, и интерес со стороны жандармерии к Федосееву и «марксистским кружкам».
Н. Е. Федосеев, не будучи студентом, в силу своего влияния не только попал в число членов Верхне-Волжского землячества, но в этом землячестве занял руководящую роль.
Наряду с ростом его влияния начало усиливаться и число его врагов. Мне помнится суд над ним в том же Верх не-Волжском землячестве. В вину ему ставилось то, что он единолично оказал денежное пособие из средств землячества семье одного из казанских революционеров, небезызвестного в то время С. Г. Сомова.
Фигура этого революционера столь необычна, что на нем позволительно несколько остановиться. Из блестящей дворянской семьи, еще студентом, кажется, Петровско-Разумовской академии, С. Г. Сомов попал в ссылку за свое участие в революционных кружках, а затем, вернувшись из ссылки, все время состоял при революционерах. Не будучи способным к несению каких-либо обязанностей, С. не в состоянии был и зарабатывать средства для собственного существования и в буквальном смысле околачивался около революционеров. Живя впроголодь, он женился на весьма симпатичной и работоспособной женщине, но одна она не в состоянии была содержать и себя и мужа. Материальное положение этой семьи особенно обострилось во время родов.
По своей беспечности С. дотянул дело до последнего момента, и когда при родах понадобилась не только помощь врача, но и приспособления и медикаменты, причем промедление могло стоить жизни роженице, то С. и бросился за помощью к Н. Е. Федосееву.
При таких условиях, само собой разумеется, Н. Е. Федосеев не мог допустить, чтобы жизнь преданного революции человека могла оборваться из-за одного-двух десятков рублей, и необходимые деньги были переданы Сомову. «Суд», насколько мне помнится, признал действия Федосеева правильными. Однако для самого Сомова ока312


занная Федосеевым услуга обошлась очень дорого. Сомов был привлечен к «делу Федосеева», и т. к. по этому делу оказалась привлеченной сплошь «зеленая молодежь» в возрасте от 17 до 23—25 лет, то жандармерии понадобился хотя бы один солидный «преступник», за какового и сошел названный С., получив 2 с половиной года одиночного заключения в «Крестах».Ни в каких деловых сношениях Федосеев не состоял с Сомовым, так как и по делу было установлено только знакомство и выдача вышеозначенных денег.
Руководства интеллигентскими кружками путем составления программ для чтения (т. к. для проведения марксистских взглядов каталог бр. Покровских являлся уже устаревшим), набросков тезисов для руководителей кружками и подыскания литературы для столь энергичной натуры, какой являлся Н. Е. Федосеев, было далеко не достаточно, и все его усилия направлялись уже к установлению связей с рабочими и к созданию нелегальной типографии.
Он добыл через типографских рабочих шрифт и припрятал его у акушерки-фельдшерицы Н. Каменской при селе Ключищи (в 35 верстах от Казани), и на очереди встала задача пустить в ход этот шрифт, для каковой цели, кажется в июле 1889 г., и приехал Н. Е. Федосеев вместе со мной в Ключищи к Каменской.
Расположившись с надлежащей прохладцей, мы принялись за разборку шрифта для составления кассы.
Это было 13 июля 1889 г. День клонился к вечеру, жара начинала спадать, и работа наша (Федосеева, Каменской и моя) по разборке шрифта протекала медленно, но все же подвигалась вперед...
Вдруг мы явственно услышали звон колокольчиков въезжавших в село «троек», и первой мыслью Н. Е. Федосеева было: не жандармы ли это!? Он поделился с нами своей тревогой.
Его предположение оказалось правильным, и спустя минут пять после этого изба, занимаемая Каменской, оказалась окруженной десятскими и сотскими, а во двор вошел ротмистр Леман со сворой жандармов и понятыми. Само собой разумеется, что с момента возникновения предположения о приезде жандармов мы немедленно же занялись сокрытием и уничтожением следов «преступления».
Длинная, нескладная фигура ротмистра Лемана с присущей ему грубостью и с характерной для него тупостью в этом обыске проявилась вовсю. Почувствовав нюхом ищейки, что что-то припрятано, ротмистр Леман распорядился рыть во дворе и набросился на Федосеева с грубыми застращиваниями и предложениями «самому пойти навстречу и обнаружить», на что, как мне это хорошо помнится, он и получил от Федосеева надлежащую отповедь.
Н. Е. Федосеев хорошо понимал, что он на виду у крестьян, хотя и из десятских и сотских, и что это дает ему возможность использовать момент с целью пропаганды и он вовсю момент в этом отношении использовал. Раздражая все время неистового ротмистра Лемана, он заставлял его вступать с ним в споры, и после указания, что Федосеев занимается пропагандой и что поэтому он должен запретить ему заниматься разговорами, Н. Е. Федосеев использовал это для того, 313


чтобы шепнуть мне предложение бежать в Казань предупредить кого можно.
Я немедленно воспользовался предложением и, не спеша продвигаясь по двору, вышел за цепь понятых и сотских. Мне пришлось это сделать без фуражки, и так как были сумерки, а когда я попал в Казань, уже вечер, то на меня и не обращали внимания, что я без фуражки. Попав в Казань, я успел забежать к т. Петрову (впоследствии члену Государственной думы) и передать ему поручение предупредить товарищей, что им и было исполнено. Сам же я поспешил отправиться домой и уничтожить неудобные для обыска книги и брошюры.
Как выяснилось впоследствии, ротмистр Леман, спохватившись обо мне, немедленно же распорядился на тройке меня догонять, но, пока снаряжали тройку, я уже был вне досягаемости.
Приехав на тройке в Казань в жандармское управление, старший унтер-офицер доложил начальнику жандармского управления (казанской в то время грозе, известному полковнику Гангардту) о случае со мной, но Гангардт рассудил за лучшее пока оставить меня в покое. Н. Е. Федосеев и Н. Каменская ротмистром Леманом были арестованы и увезены в Казань и после посажены в тюрьму близ женского монастыря. Только через месяц был арестован и я. Н. Е. Федосеева мне приходилось видеть и переписываться с ним в Казанской тюрьме.
После двух с половиной месяцев тюремного заключения мне было предложено выехать из Казани в Нижний.
Н. Е. Федосеев в процессе явился центральной фигурой. Он был приговорен к 10-месячному одиночному заключению в «Крестах», Сомов же — к 2 с половиной годам. Но Сомов во все время тянувшегося свыше 1,5 года следствия находился на воле, а Федосеев все это время провел в одиночном заключении при Казанской тюрьме.
Н. Е. Федосеев в Казанской тюрьме являлся всеобщим любимцем не только политических, но и уголовных. Не было за все время его сидения в Казанской тюрьме ни одного случая крупной несправедливости не только к кому-нибудь из политических, но и уголовных, против которой Н. Е. Федосеев не организовал бы протеста. Мне помнится, что и прокуратура и жандармерия удивлялись его неутомимости и энергии. По количеству передаваемых ему книг, по словам начальника в то время тюрьмы, на его памяти не было никого равного. Мне пришлось еще один раз встретиться с Н. Е. Федосеевым в «Крестах», вовремя отбывания там нами обоими наказания. Встреча эта для нас оказалась тяжелой, так как мы оба за попытку раскланяться получили сильные толчки в спину и грудь и были рассажены по карцерам.
Свыше тридцати лет прошло с тех пор, как на заре социал-демократического движения вырисовывались такие работники, как Федосеев, Скворцов, Гольденберг и др., все не только современники Владимира Ильича Ульянова (Ленина), но и на своем дальнейшем 314


революционном пути его соратники. Весь их путь еще в юности был усеян терниями, вся их жизнь представляла сплошную борьбу за идеалы; борьба эта в том отдаленном прошлом носила по теперешнему масштабу мелкий характер, но за этими делами, как и за первыми лучами солнца, скрывался могучий источник будущего.
С Н. Е. Федосеевым хотя мы более и не встречались, но связь с ним мною поддерживалась перепиской время от времени.
В воспоминаниях П. Н. Лепешинского «На повороте» (Москва, 1922 г.) те немногие страницы, которые посвящены Н. Е. Федосееву, дают вполне законченное представление об этом талантливом и безукоризненном революционере.
Когда я был в ссылке в Архангельске, то одновременно со мной там находилась в ссылке же Мария Германовна Гопфенгауз, поддерживавшая переписку с Н. Е. Федосеевым. Она же мне передала и печальное известие о самоубийстве Н. Е. Федосеева.
Из прочитанных мне отрывков предсмертного письма Н. Е. Федосеева видно, что он умирал, не только не потеряв веру в будущее, но горячо передавал оставшимся жить товарищам завет поддерживать в себе эту веру. Он жаловался в письме только на то, что его личные силы подорвались...
Подорвались силы и у бедной Марии Германовны, немногим пережившей своего друга и так же, как он, окончившей жизнь самоубийством.
Нелегко было бремя культивирования социал-демократического движения на русской почве. Многие этого бремени не вынесли, многие или отошли, или совсем сошли с этого пути, и лишь немногие донесли это знамя до наших дней...
Печатается по тексту журнала *Пролетарская революция» № 8 за 1923 г.


НАЧАЛО РЕВОЛЮЦИОННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В. И. ЛЕНИНА
А. И. Ульянова-Елизарова ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ИЛЬИЧЕ
II. ДЕТСКИЕ И ЮНОШЕСКИЕ ГОДЫ ВЛАДИМИРА ИЛЬИЧА
... В Казани была снята с конца августа 1887 года квартира в доме б. Ростовой на Первой горе, откуда Владимир Ильич переехал через месяц со всей семьей на Ново-Комиссариатскую, в дом Соловьевой.
В те годы затишья и безвременья, когда «Народная воля» была уже разбита, социал-демократическая партия еще не зародилась в России и массы еще не выступали на арену борьбы, единственным слоем, в котором недовольство не спало, как в других слоях общества, а проявлялось отдельными вспышками, было студенчество. В нем всегда находились честные, горячие люди, открыто возмущавшиеся, пытавшиеся бороться. И его поэтому давила всего сильнее лапа правительства. Обыски, аресты, высылки — все это обрушивалось всего сильнее на студентов. В 1887 году гнет еще усилился вследствие попытки покушения на жизнь царя, произведенной весной этого года в Петербурге, участниками которой были почти одни студенты *.
Мундиры, педеля, самый тщательный надзор и шпионство в университете, удаление более либеральных профессоров, запрещение всяких организаций, даже таких невинных, как землячество, исключение и высылки многих студентов, бывших хотя сколько-нибудь на примете,— все это подняло настроение студентов с первых же месяцев академического года.
Волна так называемых «беспорядков» прошла с ноября по всем университетам. Докатилась она и до Казани.
Студенты Казанского университета собрались 4 декабря, шумно требовали к себе инспектора, отказывались разойтись; при появлении последнего предъявили ему ряд требований — не только чисто студенческих, но и политических. Подробности этого столкнове* Дело 1 марта 1887 г., разбиравшееся судом сословных представителей. Из 15 обвиняемых 5 человек было казнено через повешение—среди них А. И. Ульянов, старший брат Владимира Ильича; двое осуждены на пожизненное заключение в Шлиссельбурге, а остальные — на разные сроки ссылки в Сибирь и на Сахалин.— А. Е.
316


ния, переданные мне в свое время братом, не сохранились в моей памяти.Помню только рассказ матери, ходившей хлопотать о нем,что инспектор отметил Володю как одного из активнейших участников сходки, которого он видел в первых рядах, очень возбужденного, чуть ли не со сжатыми кулаками. Владимир Ильич был арестован на квартире с 4 на 5 декабря и просидел несколько дней с другими арестованными при участке (всего 40 человек). Все они были высланы из Казани. В. В. Адоратский рассказывает о переданном ему позднее Владимиром Ильичем следующем разговоре с приставом, отвозившим его после ареста.
— Что вы бунтуете, молодой человек? Ведь перед вами стена.
— Стена, да гнилая, ткни — и развалится,— ответил, не задумываясь, Владимир Ильич.
Вся история с исключением произошла очень быстро. Владимир Ильич был выслан в деревню Кокушкино, в 40 верстах от Казани, в благоприобретенное имение деда его по матери, Александра Дмитриевича Бланк, где в то время проживала под гласным надзором сестра его Анна (пишущая эти строки), которой пятилетний гласный надзор в Сибири был заменен, по ходатайству матери, высылкой в эту деревню. Пятая часть этого имения принадлежала моей матери, и во флигеле одной из двух хозяйничавших там теток, очень холодном и неблагоустроенном, провела наша семья (некоторое время спустя мать с меньшими переселилась тоже в Кокушкино) зиму 1887/88 года.
Никаких соседей у нас не было. Провели мы зиму в полном одиночестве. Редкие приезды двоюродного брата да посещения исправника, обязанного проверять, на месте ли я и не пропагандирую ли я крестьян,— вот и все, кого мы видели. Владимир Ильич много читал,— во флигеле был шкаф с книгами покойного дяди, очень начитанного человека, были старые журналы с ценными статьями; кроме того, мы подписывались в казанской библиотеке, выписывали газеты. Помню, каким событием были для нас оказии из города и как нетерпеливо раскрывали мы заветный пещер (корзинка местной работы), содержавший книги, газеты и письма. Равно и обратно при оказии пещер нагружался возвращаемыми книгами и почтой. Связано у меня с ним и такое воспоминание. Раз вечером все сидели за корреспонденцией, готовя почту, которую должен был забрать ранним утром в упакованном пещере работник тетки.
Мне бросилось в глаза, что Володя, обычно почти не писавший писем, строчит что-то большое и вообще находится в возбужденном состоянии. Весь пещер был нагружен; мать с меньшими уже улеглись, а мы с Володей сидели еще по обыкновению и беседовали. Я спросила, кому он писал. Оказалось, товарищу по гимназии, поступившему в другой — помнится, в один из южных — университет. Описал в нем, конечно, с большим задором студенческие беспорядки в Казани и спрашивал о том, что было в их университете.
Я стала доказывать брату никчемность отправки такого письма, совершенно бесплодный риск новых репрессий, которым он себя 317


этим шагом подвергал. Но переубедить его было всегда нелегко. В повышенном настроении, прохаживаясь по комнате и с видимым удовольствием передавая мне те резкие эпитеты, которыми он награждал инспектора и других властей предержащих, он подсмеивался над моими опасениями и не хотел менять решения. Тогда я указала ему на риск, которому он подвергает товарища, отправляя письмо такого содержания на его личный адрес, на то, что товарищ этот, может быть, находится тоже среди исключенных или состоящих на примете, и подобное письмо принесет ухудшение его участи.
Тут Володя призадумался, а потом довольно быстро согласился с этим последним соображением, пошел в кухню и вынул, хотя и с видимым сожалением, из пещера злополучное письмо.
Позднее, летом, я имела удовольствие услышать от него в одной беседе по какому-то случаю между нами и двоюродной сестрой полушутливое, полусерьезное заявление, что за один совет он мне благодарен. Это произошло после того, как он перечел провалявшееся несколько месяцев в его ящике письмо и подверг его уничтожению.
Кроме чтения Владимир Ильич занимался в Кокушкине с младшим братом, ходил с ружьем, зимой на лыжах. Но это была его первая, так сказать, проба ружья, и охота была всю зиму безуспешная *. Я думаю, что это происходило и потому, что охотником в душе, как другие два брата мои, он никогда не был.
Но жизнь протекала, конечно, скучно в занесенном снегом флигельке, и тут-то и помогла Володе привычка к усиленным занятиям. Помню особенно ярко крутую, раннюю весну, после этой утомившей нас одинокой зимы, первую весну, проводимую нами в деревне. Помню долгие прогулки и беседы с братом по окрестным полям под аккомпанемент неумолчно заливавшихся невидимых жаворонков в небе, чуть пробивавшуюся зелень и белевший по оврагам снег...
Летом приехали двоюродные братья,— у Володи появились товарищи для прогулок, охоты, игры в шахматы, но все это были люди без общественной жилки и интересными собеседниками для Володи быть не могли. Они, хотя и более старшие, сильно пасовали перед метким словцом и лукавой усмешкой Володи.
С осени 1888 года Владимиру Ильичу разрешено было переселиться в Казань, куда переехали мать с меньшими. Несколько позже дозволено было перебраться туда и мне.
III. ЖИЗНЬ В КАЗАНИ
Квартира была снята в доме Орловой на Первой горе, недалеко от Арского поля, во флигеле. При квартире был балкон и довольно живописный садик по горе. В первом этаже были почему-то две кухни, а в верхнем — остальные комнаты. Володя выбрал себе вто• Помню это по одной шутке между нами: раз, следующим летом, возвратившись с прогулки с двоюродным братом, он заявил: «А нам нынче заяц дорогу перебежал».— «Володя,— сказала я,— это, конечно, тот самый, за которым ты всю зиму охотился».— А. Е,
318


рую, лишнюю, кухню потому, что она была уединеннее и удобнее для занятий, чем верхние комнаты, окружил себя книгами и просиживал за ними большую часть дня. Здесь начал он изучать I том «Капитала» Карла Маркса.
Помню, как по вечерам, когда я спускалась к нему поболтать, он с большим жаром и воодушевлением рассказывал мне об основах теории Маркса и тех новых горизонтах, которые она открывала. Помню его, как сейчас, сидящим на устланной газетами плитке его комнаты и усиленно жестикулирующим. От него так и веяло бодрой верой, которая передавалась и собеседникам. Он и тогда уже умел убеждать и увлекать своим словом. И тогда не умел он, изучая что-нибудь, находя новые пути, не делиться этим с другими, не завербовать себе сторонников. Таких сторонников, молодых людей, изучавших также марксизм и революционно настроенных, он скоро нашел себе в Казани.
Вследствие особого, поднадзорного, положения нашей семьи знакомые эти почти не ходили к нам, а уходил обыкновенно Володя на квартиры, где они собирались. Из фамилий, упоминаемых им, помню лишь две: Четверговой, пожилой народоволки, о которой Володя отзывался с большой симпатией, и студента — не помню уже, исключенного ли — Чирикова, будущего писателя-беллетриста, отошедшего потом от революции и даже перешедшего в лагерь врагов. Владимир Ильич был все же довольно осторожен из внимания к матери. Исключительное мужество, с которым она переносила несчастье с потерей брата Александра, вызывало удивление и уважение даже со стороны посторонних людей. Тем более чувствовали это мы, дети, ради которых, для забот о которых она страшным усилием воли сдерживала себя. Надежда Константиновна говорила мне, что Владимир Ильич рассказывал и ей о том удивительном мужестве, с которым мать перенесла потерю брата, а позднее — сестры Ольги.
Влияние ее на нас с детства было огромное. Подробнее я скажу об этом в другом месте, здесь же укажу только на один эпизод из казанской жизни. Володя начал покуривать. Мать, опасаясь за его здоровье, бывшее в детстве и юношестве не из крепких, стала убеждать его бросить курение. Исчерпав доводы относительно вреда для здоровья, обычно на молодежь мало действующие, она указала ему, что и лишних трат—хотя бы копеечных (мы жили в то время все на пенсию матери) — он себе, не имея своего заработка, позволять бы, собственно, не должен. Этот довод оказался решающим, и Володя тут же — и навсегда — бросил курить. Мать с удовлетворением рассказала мне об этом случае, добавляя, что, конечно, довод о расходах она привела в качестве последней зацепки.
Говорил Володя мне о рефератах, которые читались у них, о некоторых собраниях рассказывал с большим оживлением. К весне, как это всегда бывает, деятельность кружков стала энергичнее, и Володя стал чаще отсутствовать по вечерам.
В то время, как мы видим по вышедшим теперь исследованиям тогдашней кружковой работы, в Казани было несколько кружков.
319


Объединяться, даже встречаться, по требованию конспирации, они не могли. Некоторые члены даже не знали о существовании других кружков, а некоторые если знали или догадывались, то были не осведомлены о том, кто в них входил. Фамилии без надобности не назывались. В центральном кружке состоял в то время очень активный молодой революционер, убежденный социал-демократ, Николай Евграфович Федосеев.
Исключенный еще из последнего класса гимназии, Федосеев повел энергичную революционную работу. При центральном кружке имелась библиотека нелегальных и неразрешенных книг, а с весны стала налаживаться техника для воспроизведения местных изданий и для перепечатки редких нелегальных. Владимир Ильич слышал об этих планах, он сам в этот кружок не входил. И самого Федосеева он лично не знал, а лишь слыхал о нем. Но все же он говорил мне, услыхав об аресте, происшедшем в Казани в июле 1889 года, что он влетел бы, вероятно, также: был арестован Федосеев, разгромлен его кружок, а также забраны некоторые члены того кружка, в котором состоял Владимир Ильич. Спас тогда Ильича переезд всей нашей семьи в мае 1889 года в Самарскую губернию, на хутор близ деревни Алакаевки, купленный моей матерью через М. Т. Елизарова *. С осени того же года, по выходе моем замуж за М. Т. Елизарова, вся наша семья обосновалась в Самаре.
Таким образом, Владимир Ильич счастливо ушел от казанского погрома, стоившего Федосееву около 21/, лет тюремного заключения — сначала предварительного, а потом, по приговору, в «Крестах» (так называлась Выборгская тюрьма в Петербурге, куда сажали приговоренных к отсидке). Переезд в более глухую Самару дал ему возможность заниматься спокойнее выработкой своего марксистского мировоззрения, а позднее — подготовкой к экзамену при университете. А летнее пребывание на хуторе в очень здоровой, прекрасной местности укрепило, несомненно, его здоровье.
IV. ЖИЗНЬ В САМАРЕ
Владимир Ильич стремился поступить вновь в университет, но ему упорно отказывали в этом, а когда разрешили наконец вместо того сдать окончательный экзамен при университете, то он засел вплотную за зубрежку разных юридических наук ив 1891 году сдал экзамен при Петербургском университете. Тогда многие удивлялись, что, будучи исключенным из университета, он в какой-нибудь год, без всякой посторонней помощи, не сдавая никаких курсовых и полукурсовых испытаний, подготовился так хорошо, что сдал вместе со своим курсом. Кроме прекрасных способностей Владимиру Ильичу помогла в этом большая трудоспособность.
* Товарищ брата, Александра Ильича, по студенческому поволжскому землячеству.—А. Е.
320


Помню, как летом в Самарской губернии он устроил себе уединенный кабинет в густой липовой аллее, где дал вкопать в землю скамейку и стол. Туда уходил он, нагруженный книгами, после утреннего чая с такой точностью, как будто бы его ожидал строгий учитель, и там, в полном уединении, проводил все время до обеда, до 3 часов.
Никто из нас не ходил в ту аллею, чтобы не мешать ему.
Кончая с учебой в утренние часы, он после обеда уходил в тот же уголок с книгой по общественным вопросам — так, помню, читал по-немецки Энгельса «Положение рабочего класса в Англии». А потом погуляет, выкупается, и после вечернего чая выносится лампа на крылечко, чтобы комары в комнату не налетели,— и опять Володина голова склонена над книгой. Но если усиленные занятия не делали Владимира Ильича угрюмым, книжным человеком в более поздние годы, то тем более не делали его таким в молодости. В свободное время, за обедом, гуляя, он обычно шутил и болтал, развеселяя всех других, заражая своим смехом окружающих.
Умея работать, как никто, он умел и отдыхать, как никто.
В Самаре революционно настроенной молодежи было, конечно, меньше, чем в Казани — городе университетском, но и там она была. Были, кроме того, и пожилые люди, бывшие ссыльные, возвращавшиеся из Сибири, и поднадзорные. Эти последние были, конечно, все направления народнического и народовольческого. Для них социал-демократия была новым революционным течением; им казалось, что для нее нет достаточной почвы в России. В глухих ссыльных местах, в улусах Сибири они не могли следить за теми изменениями в общественной жизни, в ходе развития нашей страны, которые происходили без них и начинали создаваться в крупных центрах. Да и в центрах представителей социал-демократического направления, начало которому было положено еще в 1883 году группой «Освобождение труда» за границей, было еще немного,— главным образом это была молодежь.
Направление это лишь пробивало себе путь. Столпами общественной мысли были еще народники: Воронцов (В. В.), Южаков, Кривенко, а властителем дум — критик и публицист Михайловский, имевший раньше тесные связи с народовольцами. Этот последний выступил, как известно, в 1894 году с открытой борьбой против социал-демократов в самом передовом тогдашнем журнале «Русское богатство». Для борьбы с устоявшимися взглядами надо было прежде всего вооружиться как теоретическим знанием — изучением Маркса, так и материалом по приложению этого знания к русской действительности — изучением статистических исследований развития нашей промышленности, нашего землевладения и т. п. Обобщающих работ в этом смысле почти не было: надо было изучать первоисточники и строить на основании их свои выводы За эту большую и непочатую работу взялся в Самаре Владимир Ильич.
Продолжая серьезное изучение всех сочинений Маркса и Энгельса (некоторые из них, как «Нищета философии», имелись тогда 321


лишь на иностранных языках), он познакомился и со всеми сочинениями народников и взялся для проверки их и для выяснения возможности социал-демократии в России за статистические исследования. Новые данные самарского отдела Истпарта показывают нам, какое большое число книг брал по этим вопросам Владимир Ильич из городской библиотеки. Читая и изучая, он писал и рефераты по прочитанному. Одним из таких рефератов, разросшихся в объемистую тетрадь, является его работа о книге Постникова «Южнорусское крестьянское хозяйство» под заглавием «Новые хозяйственные движения в крестьянской жизни» *.
Как известно, на юге России крупное капиталистическое хозяйство в земледелии стало развиваться раньше, чем в центре и на севере,— там возникли крупные сельскохозяйственные экономии с большим количеством безземельных рабочих-батраков. Поэтому положение земледелия на юге России было особенно интересно с точки зрения того, в какую сторону развивается наше хозяйство. Постников стоял, конечно, далеко не на революционной точке зрения, и Владимир Ильич оставил без рассмотрения его указания на разные реформы: он взял у него фактический материал и сделал из него свои выводы.
Этот реферат, как и другие ранее написанные рефераты по изучению марксизма (например, краткое изложение «Нищеты философии» и против народников — В. В. (Воронцова), Южакова), читался Владимиром Ильичем в кружках местной молодежи. Раньше других Владимир Ильич познакомился в Самаре с Вадимом Андреевичем Ионовым, приятелем Марка Тимофеевича Елизарова, моего мужа. Ионов был старше Владимира Ильича и стоял на народовольческой точке зрения. В то время он был, пожалуй, самой видной фигурой среди самарской молодежи и пользовался влиянием.Владимир Ильич постепенно перетянул его на свою сторону. Вполне своим стал сразу однолеток Владимира Ильича Алексей Павлович Скляренко (Попов), исключенный из Самарской гимназии и отбывший уже заключение в «Крестах» по своему первому делу. Вокруг Скляренко группировалась молодежь из семинаристов, учениц фельдшерской школы. В этом кружке, а также в народнических и выступал Владимир Ильич; в последних велись страстные прения. Много споров бывало также при встречах и беседах со старыми народовольцами. Из них всего чаще видался Владимир Ильич с Александром Ивановичем Ливановым, которого очень ценил за его революционный закал.
Умея брать отовсюду все лучшее, Владимир Ильич не только оспаривал воззрения Ливанова и других народовольцев,— он впитывал от них революционные навыки, с интересом выслушивал и запоминал рассказы о приемах революционной борьбы, о методах конспирации, об условиях тюремного сидения, о сношениях оттуда; слушал рассказы о процессах народников и народовольцев. Располагали очень к Александру Ивановичу чуткость и деликатность, от* Помещена в 1-м томе Сочинений Ленина.— А. Е.
322


сутствие того подчеркивания, что молод, мол, ты, зелен, которое было свойственно многим старикам. Большая смелость и непримиримость Владимира Ильича казались большинству спорщиков лишь молодым задором и чрезмерной самоуверенностью. И в самарские годы, и позднее ему не прощались резкие нападки на таких признанных столпов общественного мнения, как Михайловский, В. В., Кареев и др. И во все четыре зимы, проведенные Владимиром Ильичем в Самаре, более солидные слои передового общества смотрели на него, как на очень способного, но чересчур самонадеянного и резкого юношу. Лишь в кружках молодежи, будущих социал-демократов, пользовался он безграничным уважением. Рефераты Владимира Ильича о сочинениях В. В., Южакова, Михайловского, читанные в самарских кружках, позднее подвергшись некоторой обработке, составили три тетради под общим заглавием «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?». Одна из таких тетрадей до сих пор не найдена, а две другие вошли в полное собрание его сочинений и, как справедливо указывалось, заключают уже в себе все главные основы развитых им позднее взглядов, основы ленинизма.
Но в самарский период Владимир Ильич прошел не только теоретическую школу. Жизнь его в этой, такой типичной для русского крестьянства губернии дала ему много того знания и понимания этого общественного слоя, которое так удивляло всех нас позднее. Как в формулировке аграрной части нашей программы и во всей дореволюционной борьбе, так и в строительстве нашей партии после победы это знание сыграло огромную роль. А черпать его Владимир Ильич умел отовсюду.
Скляренко служил секретарем у мирового судьи Самойлова, человека идейного и передового. Вместе со своим патроном ему приходилось выезжать на разбор дел по деревням, принимать приезжавших в город с жалобами крестьян и получать, таким образом, ценные данные о положении крестьянства в уезде. Он делился этими наблюдениями с Владимиром Ильичем. Беседовал по этому вопросу Владимир Ильич и с самим Самойловым и с остальными знакомыми, у которых было много связей в крестьянстве. Но больше всего материала почерпал он из рассказов Марка Тимофеевича Елизарова, происходившего из крестьян Самарской губернии и сохранившего тесную связь со своими односельчанами. Беседовал он и со старшим братом Марка Тимофеевича, Павлом Тимофеевичем. Это был так называемый «крепкий» крестьянин, разбогатевший арендой близлежащих удельных (т. е. принадлежащих царскому дому) земель и пересдачей их крестьянам. Самое популярное лицо в деревне, он бессменно выбирался в земские гласные. Как все люди его типа, он стремился к округлению капиталов, лез в купцы, чего позднее и добился. Помню, что меня удивляло, как подолгу, с каким интересом мог говорить Володя с этим полуграмотным, чуждым каких бы то ни было идеалов кулаком, и лишь позднее поняла я, что он почерпал у него данные о положении крестьян, о расслоении, 323


идущем среди них, о взглядах и стремлениях этой экономической верхушки деревни. Заразительно, как всегда, хохотал он над некоторыми рассказами купца, и тот был чрезвычайно доволен оказываемым ему вниманием и проникнут большим уважением к уму Владимира Ильича. Но он не мог понять, что хохочет Володя часто не над тем, как ловко устраивают свои делишки деревенские купчины, а над народниками, над их наивной верой в крепость крестьянского уклада, в крепость общины.
В этих разговорах проявлялось характерное для Ильича умение разговаривать со всякой публикой, вытягивать из каждого нужное ему; умение не отрываться от почвы, не быть задавленным теорией, а трезво вглядываться в окружающую его жизнь и чутко прислушиваться к ее звукам. В этом умении стать стойким последователем известной теории и в то же время трезво учитывать все особенности и все изменения неустанно бьющей вокруг него жизненной волны, ни на минуту не терять из виду общей принципиальной линии, а также ни на момент не отрываться от родной российской почвы, на которой он стоял,— в этом сочетании, как уже не раз указывалось, заключался главный источник силы и значения Ильича. Но в его юные годы, за оживленной болтовней и шутками, за беззаботно звучащим смехом вряд ли кто заметил бы этот источник. Он никогда не говорил книжно, никому не навязывал своей теории, он умел быть веселым, бесхитростным товарищем в часы досуга, но и досуг этот он умел использовать для чуткого прислушивания к окружающей жизни и выбора из нее всего ценного и нужного для своего пути, для задачи своей жизни.
Много заимствовал Владимир Ильич и из непосредственного общения с крестьянами в Алакаевке, где он провел пять летних сезонов подряд, по 3—4 месяца в год, а также и в деревне Бестужевке, куда ездил с Марком Тимофеевичем к родным последнего. Но, знакомясь в разговорах с общим положением крестьян, Ильич старался больше узнать от них, чем говорил сам,— во всяком случае убеждений своих не высказывал. И не только потому, что ему приходилось считаться с поднадзорным положением. Нет, он знал, что крестьян непосредственно революцией и социализмом не проймешь, что с этим надо идти к другому слою, к слою промышленных рабочих; он берег себя для них. Ему была чужда всякая фраза, а дела, он знал, из разговора с крестьянами в то время не вышло бы.
Таким образом развивался и рос незаметно в провинциальном городе и в тиши уединенного хуторка тот Ленин, который заложил основы ВКП(б) и повел ее к победе, а после победы — к строительству на этих основах.
Годы жизни в Самаре и еще ранее год в Казани являлись лишь подготовительными для его работы, разлившейся затем так широко. Но эти годы были, вместе с тем, самыми важными, пожалуй, годами в жизни Владимира Ильича: в это время складывалась и оформилась окончательно его революционная физиономия
324


V. НАЧАЛО РЕВОЛЮЦИОННОЙ РАБОТЫ ВЛАДИМИРА ИЛЬИЧА УЛЬЯНОВА (Н. ЛЕНИНА)
1. ИЗ САМАРЫ В ПЕТЕРБУРГ
Владимир Ильич переехал из Самары в Петербург осенью 1893 года с целью взяться за революционную работу. Окончательные эю замены при университете были им сданы еще в 1891 году. Самара не могла дать простора его деятельности, она давала слишком мало пищи его уму. Теоретическое изучение марксизма, которое он мог взять и в Самаре, было уж взято им.
Почему же не уехал он с осени 1892 года, когда уже окончил университетский курс, зачем сидел еще год в Самаре?
На этот вопрос я могу ответить: сидел для матери.
Я говорила уже в описании его детских и юношеских лет, каким большим авторитетом, какой горячей любовью пользовалась и с его стороны, как и со стороны всех нас, наша мать. Той твердости, с которой она переносила свои тяжелые несчастья, удивлялись все, кто ее знал,— тем более чувствовали это дети. Несчастье с потерей старшего брата было из ряда вон выходящим, и все же оно не подавило ее, она выказала так много силы воли, что, скрывая, по возможности, свои слезы и тоску, заботилась, как прежде, еще больше, чем прежде, о детях, потому что после смерти мужа ей одной приходилось заботиться о них.
Она старалась по мере возможности не омрачать их молодую жизнь, давать им строить свое будущее, свое счастье... И она понимала их революционные стремления.
Эти заботы были так удивительны, пример, который она показывала детям, был так прекрасен, что и им хотелось еще больше, чем прежде, скрасить ей жизнь, облегчать ее горе. А в год окончания Владимиром Ильичем университета над семьей стряслось новое несчастье: умерла в Петербурге от брюшного тифа его сестра Ольга. Владимир Ильич приехал как раз тогда, весной, для сдачи первой половины своих экзаменов. Ему пришлось отвезти сестру в больницу (попала, к несчастью, в очень плохую), потом, когда ей стало плохо, вызвать телеграммой мать. Владимир Ильич был один с матерью в первые, самые тяжелые дни. Он привез ее домой в Самару. Он видел, как и при этом новом ударе проявилось ее мужество, ее чуткость к другим прежде всего.
Стараясь преодолеть свое горе, мать все же, конечно, сильно страдала. Ольга была прекрасная, с выдающимися способностями и большой энергией девушка.
Осенью 1890 года она поехала в Петербург на Высшие женские курсы. Ни в Казани, ни тем более в Самаре высшего женского учебного заведения не было, а она страстно рвалась к учению. На курсах она выделилась в первый же год своими знаниями, своей работоспособностью, и подруги ее — 3. П. Невзорова-Кржижановская, Тор- гонская, покойная А. А. Якубова—говорили о ней как о выдающейся девушке, бывшей центром их курса. Со всем неясным или 325


непонятным подруги шли к ней, и она повредила себе тем, что, уже больная, объясняла им по химии и другим предметам к начавшимся экзаменам. Она искала также путей и для общественной работы, и из нее вышла бы, несомненно, выдающаяся и преданная революционерка. После ее потери одно могло облегчить несколько горе матери: близость к ней остальных детей. И Володя остался еще на год дома, в Самаре.
Но к концу этой последней зимы он уже иногда порядочно скучал, стремясь к более оживленному центру, к простору для революционной работы: Самара в те годы была как бы только станцией из Сибири, из настоящей ссылки, в центры умственной жизни, которыми были столицы и университетские города.
Остался у меня в памяти разговор с Володей о появившейся в ту зиму в одном из журналов новой повести А. Чехова: «Палата № 6». Говоря о талантливости этого рассказа, о сильном впечатлении, произведенном им,— Володя вообще любил Чехова — он определил всего лучше это впечатление следующими словами: «Когда я дочитал вчера вечером этот рассказ, мне стало прямо-таки жутко, я не мог оставаться в своей комнате, я встал и вышел. У меня было такое ощущение, точно и я заперт в палате № 6». Это было поздно вечером, все разошлись по своим углам или уже спали. Перемолвиться ему было не с кем.
Эти слова Володи приоткрыли мне завесу над его душевным состоянием: для него Самара стала уже такой «Палатой № 6», он рвался из нее почти так же, как несчастный больной Чехова. И он твердо решил, что уедет из нее следующей же осенью. Но ему не захотелось основаться в Москве, куда направилась вся наша семья вместе с поступающим в Московский университет меньшим братом Митей. Он решил поселиться в более живом, умственном и революционном также центре — Питере. Москву питерцы называли тогда большой деревней, в ней в те годы было еще много провинциального, а Володя был уже сыт, по горло сыт провинцией. Да, вероятно, его намерение искать связи среди рабочих, взяться вплотную за революционную работу заставляло его также предпочитать поселиться самостоятельно, не в семье, остальных членов которой он мог бы компрометировать.
Поздней осенью, устроившись в Москве, мы с матерью ездили в Питер навестить Володю. У матери была при этом специальная цель: купить ему зимнее пальто. Володя был всегда очень непрактичен в житейских, обыденных вещах,— он не умел и не любил покупать себе что-нибудь, и обычно и позже эту задачу брали на себя мать или я. В этом он напоминал всецело отца, которому мать заказывала всегда костюмы, выбирала материал для них и который, как и Володя, был чрезвычайно безразличен к тому, что надеть, привыкал к вещам и по своей инициативе никогда, кажется, не сменил бы их. Володя и в этом, как и во многом другом, был весь в отца.
326


2. НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА И СВЯЗИ
Знакомства по приезде в Петербург Владимир Ильич стал заводить понемногу, осмотрительно: он знал, что правительство смотрело на него предубежденно, как на брата Александра Ильича, он видел, как часто за неосторожную болтовню влетала молодежь, не успев ничего сделать. Всякая болтовня и фраза были чужды ему: он хотел нести свои знания, свою работу в тот слой, который — он знал — совершит революцию, в слой рабочих. Он искал знакомства с людьми, которые разделяли его взгляды, которые считали, что революцию можно ждать не от крестьянства, якобы социалистически настроенного, якобы разделявшего коммунистические верования и навыки предков, и не от представителей интеллигенции — самоотверженных, готовых идти на смерть, но одиноких. Он искал таких, которые знали твердо, как и он, что революция в России будет произведена рабочим классом или ее не будет вовсе(слова Плеханова). Таких людей, социал-демократов, было тогда меньшинство. Большинство революционно настроенных образованных людей придерживалось народнических и народовольческих взглядов, но так как организация была уже разрушена, дела никакого не было, то активно мало кто проявлялся, а было больше разговоров, шумихи. От этой интеллигентской болтовни и старался держаться подальше Владимир Ильич. Полиция, власти считали тогда тоже опаснее представителей народовольчества, идущих на насилие, несущих смерть для других и ставящих на карту и свою жизнь. По сравнению с ними социал-демократы, ставящие себе целью мирную пропаганду среди рабочих, казались мало опасными. «Маленькая кучка, да когда-то что будет — через пятьдесят лет»,— говорил о них директор департамента полиции Зволянский.
Таково же приблизительно было воззрение на социал-демократов и в обществе. Если такой руководитель умов того времени, как Михайловский, настолько не понимал взглядов Маркса, что не видел — или затушевывал — революционное значение их, то чего же можно было ожидать от широких слоев! Маркса почти никто не читал, представление о социал-демократах имелось главным образом по легальной парламентской деятельности их в Германии. В России парламентом в то время и не пахло, поэтому нетерпеливой, рвущейся к революционной работе молодежи казалось, что русские социал- демократы просто избирают себе спокойный удел: почитывая Маркса, дожидаться, когда заря свободы взойдет над Россией. Им казалось, что объективизм Маркса прикрывал тут попросту вялость, старческую рассудочность в лучшем смысле, а в худшем — шкурнические интересы. Так смотрели на русских учеников Маркса авторитетные для молодежи старые революционеры, возвращавшиеся с каторги и ссылки. Их молодость была горячим и дерзким порывом борьбы со всесильным самодержавием, они, направляясь в народ, забрасывали книжки, плевали на дипломы... И они с тоской и непониманием взирали на новую, какую-то не по-юному солидную молодежь, которая считала возможным обкладывать себя толстыми томами 327


научных книг, в то время как ничто не сдвинулось еще в условиях самодержавия и положение народа было плачевным по-прежнему. Они видели в этом какую-то холодность. Они готовы были применить к этой молодежи слова Некрасова:
Не будет гражданин достойный К отчизне холоден душой, Ему нет горше укоризны...
Каждое время выставляет свои требования, и обычно бывает, что представители старого поколения плохо понимают идеалы и стремления молодого, начавшего мыслить при изменившихся общественных условиях. А если политические условия остались в России прежние, то экономические начали сильно меняться: капитализм захватывал все большие области, все несомненнее становилось, что ход развития пойдет у нас так же, как на Западе, что вожаком революции будет и у нас, как и там, пролетариат. А сторонникам старых народнических воззрений, не понимавшим, что дело тут не в чьем-то безразличии и не в чьей-то злой воле, что таков ход развития и против него никаким самым самоотверженным порывом ничего не поделаешь, казалось, что марксисты, слепо идя по пути Запада, хотят выварить всех крестьян в фабричном котле. Крестьянам же, по их убеждению, были присущи коммунистические взгляды, с которыми они могли бы миновать тяжелый путь через капитализм, несущий, особенно в первой своей стадии, неисчислимые бедствия и страдания для народа. «Лучше бы без капитализма»,— говорили они устами В.В. (Воронцова), Южакова и других народников и старались найти доказательства, что это «лучше бы» возможно. Они негодовали на марксистов, как негодует человек, не понимающий необходимости какой-либо операции, на холодность и сухость врача, спокойно подвергающего больного всем связанным с нею страданиям, не пытаясь обойтись «лучше» без них.
Это добренькое «лучше без капитализма»Владимир Ильич высмеивал очень ядовито и в устных своих выступлениях в тот период, и в первых своих работах, посвященных главным образом критике народничества. Отсылаем читателя к упомянутому уже нами сочинению его «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?», которое дает наилучшее представление о взглядах Ильича в тот период и которое в перепечатанных тогда на гектографе тетрадках зачитывалось до дыр молодежью.
Еще раньше, чем тетрадки эти появились,— зимой 1893 года Владимир Ильич выступал против народников в Москве. Это было во время рождественских каникул, когда он приехал побывать к нам. На праздниках устраивались обычно вечеринки. Так и тут на одной вечеринке с разговорами в студенческой квартире выступил против народников Владимир Ильич. Ему пришлось здесь сцепиться главным образом с известным писателем-народником — В.В. (Воронцовым). Не встречаясь с В. В. лично, Владимир Ильич не знал, против кого он выступает, и потом даже рассердился на знакомую*, при* М. П. Ясневу-Голубеву.— А. Е.
328


ведшую его на эту вечеринку, что она не сказала ему, кто его противник. Выступал он со свойственной ему смелостью, во всеоружии своих знаний и со всей силой убеждения. Сторонникам противной стороны дерзость неизвестного молодого человека казалась чрезмерной; вся марксистски настроенная молодежь была страшно рада неожиданной поддержке и жалела, что, отчитав В. В., незнакомец быстро ускользнул с вечеринки. А Владимир Ильич ругал себя потом, что, раззадоренный авторитетностью, с которой В. В. высказывал свои устарелые взгляды, дал вызвать себя на обличения в неконспиративной обстановке. Но сошла эта вечеринка благополучно: на праздниках и полиция в Москве любила попраздновать, а потом имени Ильича никто не знал, его называли «петербуржец». Значение же его выступления для московской молодежи было большое: оно разъяснило молодым марксистам многое, оно дало им опору, толкнуло их вперед.
И в Питере в ту зиму у Владимира Ильича было мало знакомств. Он сошелся с кружком технологов, группировавшихся вокруг братьев Красиных, с которыми связался через Нижний Новгород, затем познакомился с несколькими сознательными и активными рабочими, как Бабушкин (расстрелянный после революции 1905 года в Сибири) и В. А. Шелгунов, давно уже ослепший, который и теперь выступает в Москве со своими воспоминаниями. Он познакомился с некоторыми легальными литераторами-марксистами, как с П. Б. Струве 1Б0, А. Н. Потресовым lbl, с которыми его сближала общая борьба против народников. Потресов, впрочем, был его ближайшим товарищем и позднее, по работе в «Искре», вплоть до раскола на II съезде в 1903 году. Но, направляя вместе со Струве удары против народников, Владимир Ильич раньше других почувствовал в нем чуждые струнки нереволюционера, не делающего всех выводов из учения Маркса, останавливающегося на чисто легальном, профессорском, буржуазном марксизме. Он почуял в нем будущего кадета и тогда же напал горячо на это вредное уклонение в статье под псевдонимом К. Тулин, помещенной в сборнике «Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития», изданном Потресовым в 1895 году. Сборнику этому не удалось проскочить через цензуру, как изданной ранее книге Плеханова, под псевдонимом Бельтов, «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю». Мудреное заглавие спасло книгу Плеханова, содержавшую ярые нападки на народников и определенно высказывавшую точку зрения революционных марксистов. А сборник «Материалов», несмотря на несколько сухих, кишащих цифрами статей, влетел за статью Тулина и был сожжен. Удалось спасти только несколько экземпляров, и немногие поэтому прочли тогда статью Владимира Ильича.
Таким образом, цензура быстро разобрала разницу между марксизмом революционным — социал-демократией — и марксизмом легальным. Стали понимать эту разницу и кое-кто из народников-революционеров, стали замечать, что, собственно, их противники социал-демократы — также революционеры и что нельзя валить их в одну кучу с «легальными марксистами», которые, устанавливая 329


факт, что Россия «идет на выучку к капитализму» (эпиграф к книге Струве «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России»), никакого вывода в смысле необходимости борьбы с существующим строем из этого не делают. Кое-кто из молодых народовольцев, не признававших значения нашей общины (мы видели в одной из предыдущих глав, что ее не признавали уже Александр Ильич с товарищами в 1887 году), стали подходить ближе к социал-демократам, убеждаясь, что они не только не против политической борьбы, а выставляют ее на своем знамени. Так, народовольцы, имевшие свою типографию в Петербурге (Лахтинская типография), сами предложили социал-демократам печатать их листовки и брошюры, считая, что разница между двумя направлениями лишь в том, что социал- демократы обращаются к рабочим, а не к другим классам общества, но что направление их также революционное. В Лахтинской типографии были напечатаны многие листовки Владимира Ильича и его брошюра «О штрафах»; вторая, «О стачках», была забрана там при аресте типографии и погибла.
Но это было уже позднее. Лето 1894 года — после первой зимы в Петербурге — Владимир Ильич проводил с нами под Москвой, в Кузьминках, неподалеку от станции Люблино, Курской железной дороги. Жил довольно уединенно и много занимался. Для отдыха гулял по окрестностям с меньшим братом и сестрой и заложил в них основы социал-демократического учения. Из московских социал-демократов виделся с Мицкевичем, с которым познакомился еще раньше в Нижнем Новгороде, с Ганшиным и братьями Масленниковыми. Эти товарищи взялись печатать его тетрадки «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?», которые появились осенью 1894 года в Москве и Петербурге, размноженные на гектографе.
Помню, что не успела прочесть его тетрадку о Михайловском в рукописи и разыскивала ее потом в Москве.
Это было не так-то легко, потому что выступление Михайловского против социал-демократов возмутило многих, и в Москве ходило несколько рукописных или доморощенно напечатанных ответов ему. Легально ответы эти напечатаны быть не могли, это-то и возмущало против Михайловского, что он нападает и клеплет на людей, которым зажат рот. Мне стали рассказывать о двух- трех ответах и, характеризуя их, заявили: «Один более основательный, только выражения очень уж недопустимые». «А какие, например?» — спросила я с живостью. «Да, например: Михайловский сел в лужу». «Вот этот, пожалуйста, мне и достаньте»,— заявила я, решив совершенно определенно, что этот и должен был принадлежать перу Володи. И потом мы смеялись с ним относительно того признака, по которому я безошибочно определила его работу.
Печатается по тексту книги «Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине*, т. 1, М„ 1956, стр, 18-35


СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКИЕ КРУЖКИ В МОСКВЕ И ЕКАТЕРИНОСЛАВЕ
С. Мицкевич™
НА ЗАРЕ РАБОЧЕГО ДВИЖЕНИЯ В МОСКВЕп
В Москве в начале 1893 года на одной студенческой вечеринке выступили с критикой народничества с точки зрения теории Маркса два марксиста 2). Это не было, строго говоря, первым выступлением марксистов в Москве, потому что еще в 1891 и 1892 гг. покойный Григорий Мандельштам выступал несколько раз среди студенчества с изложением марксистских взглядов, но тогда это не производило особого впечатления, потому ли, что почва для восприятия этих идей еще не была достаточно подготовлена, или потому, что выступления были в сравнительно тесных кружках. Теперь же это выступление произвело сенсацию; об этом много толковали, и все ругали этих еретиков-марксистов: как осмелились какие-то молокососы не признавать всеми признанных авторитетов и корифеев русского народничества— «В. В.», Михайловского, Кареева, Николая—она. Главная цель марксистов была все-таки достигнута: был возбужден интерес к новым идеям среди широких кругов молодежи. Сэтого времени марксисты являются непременными гостями студенческих вечеринок, очень частых в эту зиму. Марксисты, выступавшие
1} Эти мои воспоминания были впервые напечатаны в сборнике «Текущий момент», вышедшем в начале 1906 г. в Москве в изд. «Колокол». Написаны они были в «дни свобод», в ноябре—декабре 1905 г., т. е. через 11—12 лет после событий, которые здесь описываются.
В несколько измененном виде они были помещены в сб. «На заре рабочего движения», изд. Госиздатом в 1919 г. Здесь они помещаются без изменений, в том виде, в каком они были помещены в сб. «Текущий момент» в 1906 г., как своего рода документ, написанный по свежим воспоминаниям. И действительно, позднейшее мое ознакомление с делом и другими воспоминаниями позволяет мне утверждать, что эти воспоминания точно воспроизводили события; следует иметь в виду при чтении их, что они были помещены в легальной печати, хотя этот сборник и был конфискован немедленно по выходе.
Примечания к этой статье в сносках, обозначенных цифрами со скобками, написаны к настоящему изданию, а обозначенные звездочками были помещены в изд. 1906 г.
2) Выступали А. И. Рязанов и И. А. Давыдов; по-видимому, как раз эта вечеринка описана В. Черновым.
331


на этих вечеринках, были по большей части из первого московского марксистского кружка, образовавшегося еще в зиму 1891 и 1892 гг. с целью изучения и переводов на русский язык марксистской литературы. В этом кружке основательно изучались «Капитал» и все другие сочинения Маркса, Энгельса, Лассаля, Каутского; из русских авторов — Н. И. Зибер, статьи из «Юридического вестника» П. Н. Скворцова, Харизоменова, труды по исследованию московских фабрик: Погожева, Эрисмана, Дементьева и др. Русская литература, издаваемая за границей группой «Освобождение труда»: «Наши разногласия» Плеханова, его же «Социализм и политическая борьба», сборник и журнал «Социал-демократ» 163 и др.— в это время в Москве была величайшей редкостью, и мало кому удавалось ее доставать, между тем как немецкую литературу сравнительно легко было доставать в иностранных магазинах; потом, в 1894 году, наладилось получение и русской литературы как через магазины, так и в транспортах *.
Этим же кружком было сделано много переводов, которые ходили по рукам в рукописях. Переведено было много брошюр Энгельса, как-то: «Анти-Дюринг», «Происхождение семьи, частной собственности и государства» и др., только что вышедшая тогда на немецком языке «Эрфуртская программа» Каутского, брошюры Шиппеля, Кампфмейера и др. из серии «Arbeiter bibliothek», брошюры Геда, Лафарга, статьи из «Neue Zeit» и т. д. Уровень образования тогдашней студенческой молодежи был невысок, чувствовалось еще прежнее полупрезрительное отношение старого народничества к науке. Большинство читало 2—3 статьи Михайловского, В. В. «Судьбы капитализма в России» и в лучшем случае Николая—она. Такую публику марксисты, основательно проштудировавшие Маркса, Энгельса, Каутского, читавшие немало по истории, экономике и статистике, удивляли своей эрудицией. Среди противников марксистов был только один человек, обладавший большой эрудицией, это — П. Н. Милюков. Оригинально было видеть, как против него, тогда уже известного ученого, с успехом выступал молодой студент- марксист К. п
Следующий зимний сезон, 1893/94 года, был еще оживленнее в Москве: устраивались часто «вечеринки» с разговорами, организовывалось много кружков «саморазвития», образовалось и несколько политических групп; более заметная из них — «босяки» — хотела опереться в политической борьбе на будто бы революционный и многочисленный класс босяков, а также на «разночинцев», понимая * В распоряжении этого кружка была еще рукопись большого и в высокой степени интересного труда Федосеева —«О падении крепостного права в России», в котором была проведена точка зрения экономического материализма. Федосеев, очень талантливый человек, первый раз арестованный в 1889 г. в Казани за организацию социал-демократического кружка, с тех пор до самой своей смерти, в 1898 г., непрерывно пребывал в тюрьмах и ссылке по нескольким делам. Застрелился в Верхоленске в 1898 г. У него начато было несколько трудов по экономической истории России; Все это куда-то запропало.
Д. П. Калафати, на 2 съезде РСДРП кличка «Махов».
332


под этим словом мелкую служащую интеллигенцию. Тогда же стала образовываться партия «Народного права» 1б4. Оживилась в это время и публицистика, бывшая раньше скучной до тошноты. «Русское богатство» открыло тогда против марксизма огонь по всей линии, хотя в легальной русской литературе не появилось еще ни одной марксистской статьи о русской действительности, если не считать чисто статистических работ П. Н. Скворцова в «Юридическом вестнике» 155. Кривенко писал тогда в «Русском богатстве», что марксисты, чтобы быть последовательными, должны насаждать капитализм в России, а для этого им самое лучшее идти в деревню и открывать там кабаки и ссудные кассы. Михайловский также называл активными марксистами тех, кто активно насаждал капитализм. Такое понятие о марксизме и было господствующим в то время среди интеллигенции; марксистов считали единомышленниками Вышнеградского и Витте, насаждающих капитализм в России; недаром-де они любят цитировать «Вестник финансов» 158 и радуются успехам русского капитализма и разложению общины. Особенно рьяными марксоедами были тогда «народоправцы»; они считали пропаганду марксизма особенно вредной, так как марксизм, по их мнению, отвлекает внимание от политической борьбы, а они, основатели партии «Народного права», ради привлечения к политической борьбе широких слоев решили пока спрятать в карман свой социализм и выставить одну политическую платформу, которая должна объединить все направления, как это пытался сделать впоследствии «Союз освобождения» 157. Мы же, марксисты, думали, наоборот, путем распространения идей классовой борьбы и социализма вовлечь и в политическую борьбу новый громадный класс — русский пролетариат. История показала, кто был прав.
Для борьбы с марксистами народники в эту зиму вызывали из Питера свою тяжелую артиллерию. Так, на рождестве в 1893 году в Москву приехал и читал реферат «В. В.», но вслед за ним приехал П. Струве. На этот же реферат попал бывший тогда проездом в Москве В. Ильин м, и оба они с большим успехом выступили против «В. В.»2).
Зимний сезон 1894/95 г. проходил также очень оживленно. Осенью вышла книга Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства», а вскоре — первая легальная марксистская книга: «Критические очерки» П. Струве. В декабре 1894 г. вышла книга Бельтова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю». Эти книги, особенно последняя, произвели шум. Марксисты были очень обрадованы, что наконец-то марксизм появился в легальной литературе, и притом в такой блестящей форме, как у Бельтова; народники же были возмущены книгой Бельтова
В. И. Ленин.
8) Я лично не был на этой вечеринке, так как уезжал в это время на рождественские каникулы в Ннжний Новгород, и писал о ней по рассказам других. Другие воспоминания (см. восп. Давыдова, Лядова, Бонч-Бруевнча, Елизаровой, Голубевой и Чернова) не упоминают о Струве как участнике этой вечеринки. 333


за бесцеремонное третирование корифеев народничества, но книга читалась все-таки очень усердно и многих обратила в марксизм.
Около этого же времени появились в Москве 3 гектографированных выпуска очень интересной работы В. Ильина: «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?». Здесь велась речь о Михайловском, Южакове и Кривенко. Эта работа нигде не была напечатана. В ней было много ценного статистического материала, который частью вошел потом в другие работы В. Ильина1}.
Среди молодежи в эту зиму продолжали развиваться кружки самообразования; ею усердно изучалась русская действительность, к чему толчком служила и критика народничества со стороны марксистов. Из этих кружков вышло много марксистов. Среди студенчества за это время большим авторитетом пользовался «Союзный совет» землячеств, который содействовал объединению кружков, выработке общих программ и т. д. В этот период студенчество стремилось сосредоточиться на выработке своего миросозерцания, оно старалось разобраться в том идейном перевороте, который переживала тогда русская интеллигенция, а потому оно в своей массе относилось несочувственно к попыткам вызвать студенческие волнения по незначительному поводу. Но в это же время образовалась небольшая группа «студентов-радикалов», которая, напротив, стремилась вызвать волнения и, воспользовавшись каким-то поводом, кажется, речью Ключевского по случаю смерти Александра III, стала собирать сходки в университете, но масса сознательного студенчества, во главе с «Союзным советом», была против этого. Члены «Союзного совета» ходили на сходки и уговаривали расходиться и не производить волнений; против волнений высказывались тогда и студенты-марксисты, которые, впрочем, и вообще-то очень мало интересовались академической жизнью, всецело поглощенные некоторые своим самообразованием, а некоторые уже работой среди рабочих. Но полиция поставила всех на одну доску: в ночь с 3 на 4 декабря было произведено много арестов; весь «Союзный совет», часть «студентов-радикалов», несколько марксистов, П. Н. Милюков и др. были разосланы по разным городам на 2—3 года. Эти высылки мало отразились на мо-
х) Моя скромная характеристика этой работы В. И. Ленина объясняется, конечно, условиями легальной печати, в которой впервые были напечатаны эти воспоминания. Особенно подчеркивать революционный характер этой работы было, конечно, неудобно, тем более, что В. И. жил в это время легально в Петербурге.
Хотя и в таком виде, вся статья могла появиться в легальной печати лишь в условиях «дней свобод», когда относительная свобода печати была отвоевана революцией и была максимальной за все время существования монархии Романовых. Не упомянул я здесь тогда, также по конспиративным соображениям, что группа Масленникова — Ганшина отпечатала на множительном аппарате эту брошюру в Москве.
Летом 1894 г. т. Ленин на даче около Люблино у сестры своей А. И. Елизаровой (где он кончал 3-ю часть «Друзей народа») часто видался со мной (первый раз я видел его в Нижнем летом 1893 г. у П. Н. Скворцова), очень интересовался московской работой, расспрашивая о характере этой работы, о типе московских рабочих, говорил о своих теоретических работах.
334


сковской жизни, которая по-прежнему шла живо, и как раз в это-то время, с начала 1895 года, марксизм стал приобретать все более приверженцев среди молодежи. Распространение легальной и нелегальной марксистской литературы и частое выступление марксистов в кружках и на собраниях дали возможность ознакомиться с марксизмом не только по статьям Михайловского и Кривенко. Но больше всего толкнуло интеллигенцию к марксизму начавшееся вскоре массовое рабочее движение. Прокламации к рабочим, празднование рабочими 1 мая 1895 года, большие аресты среди рабочих в 1895 году, петербургские стачки 1896 года158 — все это открыло глаза интеллигенции на существование у нее под боком революционного класса, который сможет сдвинуть русскую жизнь с той мертвой точки, на которую она попала в 80-е годы. Тогда начался массовый переход интеллигенции в марксизм, началось то «мракобесие», которое нашел в Петербурге писатель Тверской D при своем посещении России в 1896 году.
И в то время, когда еще в начале 1895 года сочувствующие марксизму среди студенчества в Москве считались немногими десятками, уже к началу 1897 года марксизм почти безраздельно господствовал среди него: марксистская литература имела необычайный успех, выход каждой книги первого легального марксистского журнала «Новое Слово» 159 (с марта по ноябрь 1897 года) был целым событием.
П
Я выше упоминал уже, что народники говорили, что активные марксисты должны идти в деревню и открывать там кабаки и ссудные кассы, но марксисты не последовали этим советам «мудрых» истолкователей Маркса; они иначе понимали своего великого учителя и иначе проявили свою активность: они пошли в рабочие массы с пропагандой социал-демократических идей.
В сентябре 1893 года из вышеупомянутого интеллигентского кружка выделился небольшой кружок из шести лиц для систематической пропаганды среди рабочих. В Москве и до этого времени были кое-какие попытки со стороны марксистов заводить связи с рабочими и у каждого из членов кружка были свои небольшие связи, заведенные еще зимой 1892/93 г., но сколько-нибудь систематически, планомерно и широко это дело было поставлено впервые лишь с возникновением этого кружка. Прежде всего было образовано несколько кружков преимущественно из рабочих разных механических заводов и железнодорожных мастерских. Мы были счастливы, что нам сразу удалось натолкнуться на несколько очень дельных и интеллигентных рабочих. Что же это были за рабочие и откуда они взялись?
Пропаганда среди рабочих в Москве велась еще в середине 70-х годов (вспомним «процесс 50-ти» и речь на нем рабочего Петра Алексеева); в конце 70-х и в начале 80-х годов были связи среди
п Тверской, писавший в «Вестнике Европы», долго жил в Америке и приезжал в Россию в 1896 году.
335


московских рабочих у народовольцев, но с начала 80-х годов и по начало 90-х, т. е. в течение 8—10 лет, в Москве, по-видимому, не велось сколько-нибудь систематической пропаганды среди рабочих. Однако и в этот период у интеллигенции заводились кое-какие связи и знакомства с рабочими, по большей части рабочими более высших разрядов труда: монтерами, помощниками машинистов, токарями и т. д. Связи эти носили большей частью чисто культурный характер: рабочим давали читать «хорошие» книжки и велись за стаканом чая беседы.Небольшой кружок таких рабочих группировался около одного известного писателя-народника *; другой кружок образовал в 1889 или 1890 году студент Добронравов **, живший в рабочем квартале, в Грузинах, и имевший родственников среди рабочих. Попадались небольшие толстовские кружки и отдельные толстовцы среди рабочих; сравнительно большой толстовский рабочий кружок в это время был на фабриках Морозовых в Орехово-Зуеве. В это же время среди рабочих, особенно кончивших курс училищ или ремесленных школ, стало проявляться заметное стремление к самообразованию: они записывались в библиотеки, посещали городские читальни, публичные лекции, выписывали в складчину либеральные газеты, по преимуществу «Русские ведомости», больше всего ценя в них иностранный отдел, в котором попадались дельные статьи о рабочем движении на Западе. Вот из этих-то слоев рабочих и рекрутировались члены первых социал-демократических кружков. Приведу несколько примеров.
Был у нас знакомый рабочий, старый ткач, участвовавший еще в кружке Петра Алексеева Г Это был малообразованный, простой ум, но очень дельный агитатор, хорошо знающий натуру русского рабочего; он пользовался большим авторитетом и уважением среди рабочих. Он уже давно не имел связей с интеллигенцией, но постоянно вел самостоятельно устную агитацию среди рабочих на почве их экономических нужд, а также пользовался всяким случаем, чтобы резко порицать администрацию и правительство х). Был еще у нас один кузнец из петербургского кружка лавристов180; он тоже дав* Н. Н. Златовратского.
** Фамилия его полностью была названа в воспоминаниях потому, что он умер в 1890 г.; и далее фамилии полностью назывались только лиц, умерших к этому времени.
п П. Н. Колокрльников, работавший в Москве в 1895/96 г., так пишет в своих воспоминаниях (ненапечатанных) об Ос. Васильеве:
«У Нового Богоявления на шерстяной фабрике Филиппова работал старик лет под пятьдесят. Звали его Осип Васильев. Родом он был из Гжатского уезда. Осип участвовал еще в революционных кружках 70-х годов и охотно вспоминал старину, но его рассказы я помню теперь очень смутно. Он знал Петра Алексеева и любил порассказать о нем молодежи. Поминал еще высокого студента Ивановского. Это, очевидно, доктор Ивановский, брат жены Короленко, эмигрировавший в Румынию. Об его участии в попытках продолжать работу после провала кружка «московок» к кавказцев (процесс 50) рассказывает Вера Фигнер в «Запечатленном труде».
Благообразный старик с седеющей окладистой бородой и с порядочной лысиной, в ситцевой рубашке на выпуск под нагольным полушубком, Осип имел не внушающую подозрений наружность. Был он неугомонный и своеобразный аги336


но утратил связи с интеллигенцией, был большой индивидуалист и культурник, выписывал «Русские Ведомости», читал и вел разговор по поводу прочитанного со своими товарищами по мастерской п. Из побывавших в народнических кружках того времени выделялся своей интеллигентностью молодой помощник машиниста на Смоленской дороге П.2), его принимали в рабочих кружках за интеллигента. Другой, очень интеллигентный токарь с завода Вейхельдта Б.” давно вел знакомство с интеллигенцией, много читал; мы его ценили как самого дельного и умного организатора и руководителя рабочим делом. Он в тюрьме и ссылке изучил английский язык и уехал в Англию; потом, через несколько лет, возвратился в Россию. Его приятель Саша Хозецкой, экспансивный юноша, слесарь, выдавался как талантливый и смелый агитатор. Он тоже после ссылки ездил в Англию, тоже возвратился и умер от чахотки. Из самоучек помню Федора Полякова, ткача; он мальчиком работал в фабричной аптеке на Раменской мануфактуре, брал читать книги у врача, изучал начатки латинского языка, читал по медицине, естественным наукам и философии; был прекрасный рассказчик-юморист, писал недурные стихи, выдавался как талантливый и очень любимый рабочими агитатор. Фабриканты его не выносили, он перебывал чуть ли не на всех фабриках московских и подмосковных, отовсюду его гнали, а после его ареста не принимали никуда и его жену. Он в ссылке, в Енисейской губернии, занимался фельдшерством, писал много корреспонденций, стихов, повестей в сибирских газетах. Умер от чахотки в Минусинске в мае 1903 г. Помню еще одного, модельтатор. Живой к очень общительный, он вел агитацию повсюду и по всяким поводам. Неученая, бесхитростная речь пересыпалась остроумными шутками и невольно вызывала у слушателей улыбку.
Это он своими шутками отвел в сторону лесного сторожа, когда тот наткнулся на маевку 1895 г. во время речей ораторов и чуть было не сорвал ее.
Трудно найти человека, который бы так ловко умел подойти к совсем серому рабочему и так незаметно забросить в его душу семена недовольства существующими порядками.
Сам Осип был малограмотный и читал мало. Но книгу он ценил и много и умело распространял и нелегальной и легальной литературы, точно чутьем угадывая, к кому с какой книгой подойти. Знакомства у Осипа были большие. Он то и дело шел со мной к воротам той или иной фабрики в районе Нового Богоявления, вызывал через сторожа со спален «земляка» н сводил его в трактире с «нужным человеком» — со мной.
Впоследствии, после ареста, Осип Васильев остался без работы и стал торговать счетами вразнос, продолжая вести устную агитацию в простонародье. Нередко тогда, с охапкой счетов под мышкой, заходил он ко мне передохнуть и попить чайку».
Б. А. Кварцев, работавший вместе с Колокольниковым, так характеризует Ос. Васильева в своих показаниях:
«Осип Васильев, товарищ известного рабочего Петра Алексеева, привлекался уже 3 раза, патриарх рабочего движения. Имеет обширный круг знакомств. Пользуется большим авторитетом у Фабричных». Из показаний Б. А. Кварцева. Москва, 24 июля 1896 г., № 295—1896 г. Дело деп. полиции, 7-е делопроизвод. «О Моск. соц.-демократ, кружке союза рабочих».
11 Константинов — рабочий брестских жел.-дор. мастерских.
2) С. И. Прокофьев.
3) Константин Федорович Бойле.
337


щика с фабрики Гоппера, С. п; он еще до знакомства с нами очень интересовался рабочим вопросом, перечитал все легальные книги, которые мог достать в библиотеке по этому вопросу; изучал язык эсперанто и французский с целью завести переписку с заграничными рабочими, давно жаждал знакомства с интеллигенцией и был очень рад, когда встретился с нами 2). Первой книжкой, которую он от нас получил, была «Эрфуртская программа» Каутского, которую он сразу прекрасно усвоил. Он сам составил и вел с большим успехом кружок модельщиков, когда они усвоили хорошо вопросы о рабочем дне, заработной плате, о роли машин и т. д., тогда С. передал нам свой кружок, заявив, что его рабочие усвоили достаточно экономическую часть программы занятий, теперь хотят ознакомиться с политическими вопросами и с историей. С помощью этих и нескольких других рабочих было организовано несколько кружков. Программа занятий в кружках была такова: сначала толковалось о первоначальном накоплении, об образовании капитала, далее, лекция за лекцией, излагался 1-й том «Капитала», причем изложение иллюстрировалось примерами из русской жизни, и таким образом попутно рисовалась картина положения рабочего класса в России по Дементьеву, Погожеву, Эрисману и др., потом трактовалось о конечной цели рабочего движения, о социализме, и доказывалось, что первым этапом по пути к социализму должно быть завоевание политической свободы, которое может быть у нас совершено только рабочим классом.
Среди рабочих, участвовавших в кружках, а через них среди гораздо более обширного круга рабочих распространялась литература. Какая же литература была в распоряжении нашего кружка? Во-первых, брошюры, изданные за границей группой «Освобождение труда» (начиная с начала 1894 года, мы их получали довольно много). Брошюры были такие: «Речь Петра Алексеева», «Речь Варлена», «8-часовой рабочий день» Плеханова*, «Кто чем живет?» Дикштейна, «4 речи петербургских рабочих на 1-е мая». Во-вторых, кружок сам занялся литературной деятельностью. Тов. Круковский написал очень хорошую брошюру — популяризацию Маркса — с примерами из русской жизни; она была впоследствии отгектографирована (в 1895 г.); тов. ВЛ написал брошюру о первоначальном накоплении, тоже с примерами из русской истории; тов. М. М.4) — брошюру «Как крестьянин и кустарь в фабричного рабочего превращаются» Х) Т. Т. Самохин.
2) К этому случаю вполне применимы след, слова Ленина: «Таким образом, налицо было и стихийное пробуждение рабочих масс, пробуждение к сознательной жизни и сознательной борьбе, и наличность вооруженной социал-демократическою теорнею революционной молодежи, которая рвалась к рабочим» (Ленин, Соч., 4 изд., т. 5, стр. 348), равно как и рабочих, рвущихся к этой революционной молодежи,— можем мы добавить.
* Очевидно имеется в виду брошюра Г. В. Плеханова «Ежегодный всемирный праздник рабочих».—Ред.
S) А. Н. Винокуров.
4) М. Н. Мандельштам-Лядов.
338


и переделку на русский лад «Религии капитала» Лафарга. Затем было переделано несколько польских брошюр: «О конкуренции», «Рабочая революция», «Что должен знать и помнить каждый рабочий», «Рабочий день». Все эти брошюры были пересланы для издания за границу, но были напечатаны лишь три последние п .Кроме этих брошюр давали рабочим читать целый ряд переводных брошюр: Каутского, Шиппеля, Геда, Лафарга. Все они были рукописные; для переписки их образовался целый штат переписчиков — студентов, курсисток, рабочих; среди переписчиков было даже двое городовых — родственников рабочих. У кружка был гектограф, потом, к концу 1894 года, мимеограф и маленький типографский станок, но по преимуществу для листков; брошюр было гектографировано всего две или три. Кроме нелегальной распространялась и легальная литература: Бэллами «Через 100 лет», Вебба и Кокса «8-часовой рабочий день», «Фабрика» Дементьева, некоторые журнальные статьи и вырезки из газет, наклеенные на тетрадку, по преимуществу о рабочем движении на Западе.
Теперь расскажу о некоторых особенностях в постановке дела в нашем кружке сравнительно с современными ему кружками в других русских городах.
Раньше, чем в Москве, началась социал-демократическая пропаганда в Петербурге; там она ведет свое начало со второй половины 80-х годов, непосредственно переплетаясь с пропагандой «народовольцев». Затем, в 1891—93 гг., началась пропаганда и во многих других городах: в Киеве, Харькове, Одессе, Саратове, Казани, Н.-Новгороде и др. (я здесь не имею в виду Польши и сев.-зап. городов, где соц.-дем. пропаганда началась раньше, в 80-х годах). Во всех вышеупомянутых городах работа велась чисто кружковая, пропагандистская. Расскажу, как велось дело, например, в Н.-Новгороде; такое ведение дела, насколько мне известно, было типичным и для других городов в 1892—1895 гг. В Нижнем в 1892 году были заведены связи с рабочими, образовался рабочий кружок, в который входило человек 12 рабочих. Они основательно штудировали Маркса, прочитали весь 1-й том «Капитала». Агитировать на заводах им запрещалось ради конспирации. В конце концов из этих рабочих вырабатывались нередко интеллигенты, оторванные от рабочей массы и смотрящие несколько свысока на своих товарищей «серяков». Но находились некоторые товарищи, которые считали такое ведение дела вполне правильным и нормальным. Так, один марксист в Нижнем говорил, что он не может рабочего считать социал-демократом, прежде чем он не проштудирует всего Маркса 2); на брошюры, а тем более на листки он смотрел с презрением и считал их не только не полезными, но даже вредными; просто все рабочие должны читать «Капитал». Ход развития рабочего движения он представлял так, что постепенно будет увеличиваться число рабочих, Эта литература переиздана изд. «Моск. Рабочий» в 1930 г. под заглавием «Литература Моск, рабочего союза».
2) П. Н. Скворцов.
339


изучивших Маркса; они будут привлекать к этому изучению все новых членов; со временем вся Россия покроется такими кружками, и у нас образуется рабочая партия. Это был крайний представитель кружковщины.
У нас, москвичей, точка зрения на тип работы была совсем иная. Кружок наш почти на первых же шагах деятельности решил перейти к агитации в массе. Для этой цели мы через рабочих, занимавшихся в кружках, собирали сведения об условиях работы на фабриках и заводах, о длине рабочего дня, о заработной плате, о деятельности фабричной инспекции, о злоупотреблениях мастеров и т. д. Фактами, полученными таким путем, а также почерпнутыми из литературы, о положении рабочего класса в России мы иллюстрировали наше изложение теории Маркса, чем старались сделать эту теорию возможно близкой к жизни, связать ее с насущными и ближайшими нуждами рабочих. Далее, мы внушали рабочим, чтобы все, что они вынесут из занятий в кружках, они по возможности передавали своим товарищам по работе; мы их учили также пользоваться для агитации, для прояснения классового самосознания рабочих каждым мелким фактом из их повседневной жизни. Для более широкого воздействия на массу мы устраивали такие собрания, которые теперь называются «летучками»: рабочие из кружков собирали своих товарищей, прочитавших одну или две брошюры или совсем еще ничего не читавших, человек 15—25, в какой-нибудь артельной рабочей квартире; приходил интеллигент и один-два более сознательных рабочих, и начиналась беседа. Беседа не отличалась систематичностью, говорилось обо всем: об условиях рабочей жизни, о политике, о религии и т. д. Беседы велись живо и имели большой успех. Из среды таких собеседников отбирались рабочие в кружки для более систематических занятий. На этих беседах особенно выделялся рабочий Н.п своим умением действовать на «серяка» аргументами из священного писания и примерами из обыденной жизни. Этот Н. в «декабрьские дни» 1905 г. был влиятельным депутатом на одном московском заводе. Кроме устной пропаганды и агитации и распространения брошюр наш кружок старался действовать на массу и путехМ издания и распространения листков. О содержании листков я скажу ниже. Эти листки раздавались по рукам и вывешивались в тех местах на заводах, которые рабочим заменяют клубы 2). Около листков собирались толпы рабочих, кто-нибудь читал вслух и комментировал их. Листки производили среди рабочих большую сенсацию и имели громадный успех. Особенно большим успехом пользовались листки, специально написанные по поводу какого-нибудь случая на данном заводе, по поводу какого-нибудь столкновения с администрацией завода, по поводу задумываемой стачки и т. п. Первый такой листок был издан нами в феврале 1894 года по случаю стачки на какой-то фабрике (точно не помню, но, кажется, на заводе
Е. И. Немчинов.
2) Т. е. в уборных.
340


Вейхельдта). Надо здесь заметить, что полицейский надзор за рабочими в то время был несколько ослаблен. Объясняется это тем, что пропаганда среди рабочих для Москвы была совершенно новым явлением, и внимание полиции совершенно не было направлено в эту сторону. Она много занималась и интересовалась студенчеством, а рабочие были в забросе. Это дало возможность около двух лет проработать при сравнительно свободных условиях: устраивались собрания в рабочих квартирах, агитаторы открыто выступали в мастерских, листки висели на фабриках дня по два и т. д.
Чем же объясняется, что московские социал-демократы сразу взялись за агитационный метод? Думается, что на это натолкнули прежде всего условия и обстановка, в которой пришлось им работать: скопление больших масс пролетариата на громадных фабриках Московского района, тяжелые условия труда, особенно на ткацких фабриках, толкали рабочих на борьбу, которая и началась уже стихийно, проявляясь иногда в очень резких формах, как, например, во время морозовской стачки в 1885 г. Но, говоря о новом пути, на который сразу так успешно встало рабочее дело в Москве, нельзя не упомянуть отоварите С. 1), который много способствовал широкой постановке работы. Он приехал в Москву с Запада; до этого он живал в Польше и в Северо-Западном крае, был хорошо знаком с польским и еврейским рабочим движением; он и ознакомил нас с постановкой работы в Западном крае; благодаря ему же мы ознакомились с польской агитационной литературой. Совместная работа и беседы с ним и способствовали скорейшему переходу к новой тактике. Скоро эта новая тактика получила и свое теоретическое обоснование. Произошло это при таких условиях: один из членов кружка в январе 1894 года поехал в Вильну 2) за литературой. В это время там тоже очень живо обсуждался вопрос о переходе от пропаганды к агитации. До этого времени пропаганда велась там среди евреев на русском языке и распространялась русская легальная и нелегальная литература, теперь же был поставлен на очередь вопрос о переходе к агитации на еврейском языке, как языке более доступном для широкой массы. Наш посланный рассказал, что вопрос об агитации в высшей степени интересует и москвичей. На собрании была выработана резолюция по этому поводу, и один из товарищей обещал написать обоснование этой резолюции.Через некоторое время он это выполнил, и потом сообща с нашим посланным и была редактирована брошюра «Об агитации», которая потом, в 1896 или 1897 г., была напечатана за границей с предисловием Аксельрода. Эта брошюра и явилась нашим кредо.
Главная ее мысль была такая, что для того, чтобы развить классовое самосознание в рабочем классе, чтобы поднять его на планомерную экономическую и политическую борьбу, недостаточно вести пропаганду в его среде идей научного социализма; для этого необходимо
Евг. Игн. Спонти.
2) Поехал в Вильну автор этой статьи С. И. Мицкевич.
12 Начало рабочего движения
341


прежде всего вести агитацию в массе на почве ближайших экономических нужд ее и постараться вовлечь ее в борьбу там, где она еще не начиналась, за эти ближайшие, а потому наиболее для массы понятные и доступные экономические нужды. Раз масса начнет такую борьбу, то она очень скоро придет к сознанию противоположности классовых интересов, она также очень скоро увидит и почувствует, что главным препятствием в этой борьбе является современный политический режим, и таким образом процесс экономической борьбы втянет ее и в борьбу политическую. Роль агитаторов и сознательных рабочих и будет состоять в том, чтобы помогать массе понять эту непосредственную связь экономической и политической борьбы, содействовать развитию в процессе борьбы ее экономического и политического самосознания.
Вот эту-то тактику мы и проводили в своей работе. Главный мотив нашей пропаганды и агитации, главное содержание листков и брошюр были экономические: говорилось о плохом положении рабочих, об эксплуатации со стороны хозяев, о необходимости борьбы с капиталистами; но сейчас же указывалось, что у нас эта борьба крайне затруднена: нет ни свободы стачек, ни свободы собраний и союзов; указывалось, что правительство преследует рабочих за борьбу с хозяевами, что оно всегда защищает интересы капиталистов и что для успехов в экономической борьбе необходимо добиваться изменения политического режима D; приводились примеры из западной жизни, где порядки другие, где рабочие принимают участие в управлении государством, где обеспечен известный минимум свобод, а потому рабочие и добились многих улучшений в своем положении. Доказывалось, что все эти завоевания есть результат борьбы, к каковой и призывались русские рабочие. Эти мысли старались мы провести в каждом листке, в каждой брошюрке и пользовались для этого каждым представляющимся случаем: отказ в жалобе, поданной фабричному инспектору, отказ в каком-либо ходатайстве рабочих со стороны генерал-губернатора, благодарность фанагорийцам за расстрел рабочих (в Ярославле, в мае 1895 г.) 161 — все это служило поводом для выяснения связи экономики с политикой. При подходящем случае писали и на чисто политические темы; так, напр., была написана брошюра по поводу смерти Александра III, в которой была изложена политика этого императора и указывалось на ее чисто классовый характер. При случае указывалось и на классовый характер церкви, как, напр., в листке по поводу архиерейского молебна на заводе «Добров и Набгольц», деньги за который пробовали взыскивать с рабочих.
Ленин так характеризует работу марксистов того времени:
«...первые (курсив везде подлинника.—С. М.) социал-демократы этого периода (т. е. середины 1890-х годов — С. М.), усердно занимаясь экономической агитацией— (и вполне считаясь в этом отношении с действительно полезными указаниями тогда еще рукописной брошюры «Об агитации»)—не только не считали ее единственной своей задачей, а, напротив, с самого начала выдвигали и самые широкие исторические задачи русской социал-демократии вообще и задачу ниспровержения самодержавия в особенности» (Ленин, Соч., 4 изд., т, 5, стр. 348К
342


В общем следует сказать, что тактика, принятая нами, оказалась в высшей степени успешной. Наши листки всегда встречали горячий интерес и сочувствие в самой серой массе, они были для нее понятны и касались ее наболевших нужд. Благодаря нашей тактике успешно достигалась и цель политического воспитания. Один пример развития политического и религиозного сознания, достигнутого тем, что мы начинали с экономики, я приведу здесь. Один рабочий говорил мне, что наша тактика, сравнительно с прежней народовольческой, скорее приводит к цели развития политического сознания у рабочего. «Несколько лет тому назад,— рассказывал он,— жил я в Туле, на оружейном заводе; там один рабочий стал мне говорить, что царя не надо, бога нет. Я слушал, слушал его, да как дал ему по роже, и ушел от него; а вот как я прочел ваши листки, то я понял все правильно и о царе и о боге». Другой рабочий прочитал брошюру Плеханова «8-часовой рабочий день», в которой мало говорится о политике, и после ее прочтения тоже стал высказывать резким образом республиканские взгляды. И подобных примеров было много.
Наша новая тактика не сразу была понята и оценена в других городах. Я помню разговор с одним казанцем и одним нижегородцем, которые наши листки называли вульгаризацией, чуть ли не профанацией Маркса. Казанец D говорил, что это— возвращение к старым и осужденным уже историей агитационным приемам «Народной воли», что эта гектографическая пачкотня представляет уже пройденный этап и не выдерживает критики с точки зрения конспирации; доста- точно-де легальной литературы и устных бесед в кружках. А когда я дал прочесть брошюру «Об агитации» одному петербургскому соц.- демократу (потом видному деятелю в партии), то на мой вопрос, как она понравилась, он только сказал, что, по его мнению, там неправильно изложен вопрос о рынках; на главную мысль брошюры он даже не обратил внимания. Но, как бы то ни было, эта брошюра сыграла свою роль.
С увеличением наших связей среди рабочих, с увеличением числа кружков скоро перед нами встал организационный вопрос. Решено было создать центральный рабочий кружок, в который входило бы по одному представителю от каждого вполне сформировавшегося заводского кружка. Заводский кружок состоял из рабочих одного завода, занимающихся в пропагандистских кружках; этот заводский кружок вел дело агитации и организации на своем заводе; около него группировались более сознательные рабочие, одним словом, он выполнял ту роль, которую выполняют теперь 3) «заводские комитеты».
11 Сигорский, марксист, высланный нз Рязани и живший в то время в Нижнем Новгороде.
8> М. С. Сильвину1*1, потом привлекавшемуся по делу Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса»; в 1904—J 905 гг. был членом ЦК РСДРП, ныне беспартийный.
3) Т. е. в 1905—1906 гг.
12*
343


Центральный рабочий союз, составленный из представителей всех заводских кружков и пополненный несколькими интеллигентами, ведущими непосредственную работу среди рабочих, по мысли некоторых товарищей, и должен был играть роль коллектива, который заправлял бы всем рабочим делом в Москве. Этот союз должен был собирать материал для агитации, для листков, для брошюр, он должен был давать «директивы» для всей организации, он же должен был заведовать техникой, транспортами, сношениями с другими городами и т. д. Некоторые говорили, что рабочие еще недостаточно подготовлены для руководства движением, особенно же неудобно передавать в такой большой кружок конспиративную часть (технику, транспорты, сношения), и даже существование такого союза они считали неконспиративным, так как это может привести к провалу всех верхов организации. Всем делом, по мысли этих товарищей, должен руководить интеллигентский кружок, который кооптирует наиболее подготовленных рабочих. Оба направления сошлись на компромиссе: центральный рабочий союз был организован, но наряду с ним оставался прежний, интеллигентский кружок, в который было принято трое рабочих; за этим кружком оставлено высшее идейное руководство движением и конспиративная часть; рабочий же союз играл роль, так сказать, совещательного учреждения, собирал материалы, передавал связи; на его собраниях читались проекты листков и часто вносились изменения по указанию рабочих.
Первое собрание центр, рабочего союза было в апреле 1894 года. На нем были представители от кружков с заводов Гужона, Вейхельд- та. Листа, Бромлея, Доброва и Набгольц, Гоппера, Грачева, из Брестской и Казанской железнодорожных мастерских, с фабрик Михайлова, Филиппова и еще нескольких. С образованием рабочего союза дело пошло еще живее: росло число связей, кружков. Особенно же живо пошло дело летом 1894 г.: стали устраиваться часто за городом собрания, на которых выступали наши ораторы, начали заводиться связи с подмосковными фабриками и городами; так были заведены связи с Орехово-Зуевым, Раменской мануфактурой, с г. Ковровом, Тулой и некоторыми другими. Были попытки уходящими в деревню на летние работы рабочими вести агитацию в деревне, и в двух экономиях в Московской губернии под влиянием этой агитации были вызваны стачки батраков. В самой Москве в то лето тоже была стачка, кажется у Цинделя, и на двух-трех заводах рабочие волновались и предъявили требования хозяевам, которые и были частью удовлетворены, и дело не дошло до стачки. Были выпущены листки по этому поводу. Связи заводились замечательно легко и просто. Так, например, один рабочий ходил постоянно на Москву-реку, где рабочие имеют обыкновение купаться; там он заводил с ними разговоры, давал читать литературу, заводил знакомства.
С осени 1894 г. образовался женский интеллигентский соц.-дем. кружок 1}, который имел целью заводить связи с женщинами-работ-
В составе С.И. Мураловой, А. И. Смирновой, П. Мокроусовой-Карпузи и др. 344


ницами ткачихами, модистками и т. д., что и удалось ему в довольно значительных размерах. Среди женщин-работниц выдавалась одна ткачиха как агитаторша; она была неграмотна, и ей читали листки и брошюры другие. Интересно, что многие неграмотные рабочие, затронутые агитацией, стали проявлять сильное стремление научиться грамоте и часто учились читать по нелегальным брошюрам.
В это время у нас зародилась уже мысль о рабочей газете. Материала для такой газеты было у нас достаточно. Думали мы ее назвать «Рабочее Дело», но, пока не была достаточно хорошо поставлена техническая часть, пришлось ограничиться изданием серии листков. Были изданы листки «Много ли мы зарабатываем», «Долго ли мы живем», «Разговор с фабричным инспектором», «Разговор фабриканта и рабочего» и несколько других. Последние два из упомянутых были диалоги в юмористической форме. В ноябре 1894 г. мы получили из Петербурга сборник, изданный на гектографе «группой народовольцев» 1}. Он был превосходно составлен. В нем были статьи и на общие темы и корреспонденции с заводов. Очевидно, мысль о рабочей газете возникла одновременно в Петербурге и Москве; в Петербурге только почему-то была осуществлена раньше у народовольцев, чем у социал-демократов. За границей в это время народовольцами издавался «Русский Рабочий» 1ез, который и мы не отказывались распространять за недостатком литературы.
Так шло дело без всяких помех со стороны полиции до декабря 1894 года, но еще летом, а особенно осенью, полиция обратила внимание на начавшееся в рабочей массе брожение, и началась слежка за некоторыми интеллигентами и рабочими. В декабре 1894 года, как я уже говорил в 1-й главе, были в Москве произведены аресты и высылки под предлогом начавшихся студенческих волнений. В числе высланных оказались почти все члены интеллигентского кружка, один товарищ уехал около этого времени за границу для установления постоянных сношений и для постановки издательской части 2).
Из интеллигентского кружка остался только один интеллигент, а из рабочих никто тогда не пострадал. Когда интеллигенты-руководители почти все исчезли 3), то руководство делом, естественно, перешло к рабочему союзу; интеллигентский кружок пополнился несколькими молодыми студентами и стал играть служебную роль: заведовал конспиративной частью, писал листки, но темы и окончательная редакция перешли в рабочий союз. Тогда же была сделана попытка ввести специализацию функций: занимающиеся технической частью не должны были иметь дела с рабочими и т. п., 1} Во главе с М. С. Александровым-Ольминским; кружок носил переходный характер от народовольческого к марксистскому.
2) Е. И. Спонтн.
8) Дальнейшая часть воспоминаний была мною написана по рассказам участников, оставшихся на свободе после дек. 1894 г. и арестованных летом 1895 г., с некоторыми из которых (Лядов, Поляков) я встретился в марте 1897 г., когда нас после приговора перевели из одиночек в общую камеру Бутырской перес, тюрьмы.
345


но это плохо удавалось: народу подходящего было мало, а работы масса; таким образом одному и тому же лицу приходилось и писать, и в типографии работать, и в кружках заниматься. Конспирация вообще плохо соблюдалась. Многие рабочие знали друг друга и интеллигентов по фамилиям, ходили друг к другу на квартиры и т.д.
В общем дело продолжало идти хорошо. На некоторых фабриках целые мастерские примкнули к движению вместе с мастерами. Так, на заводе Гоппера мастер принимал в свою мастерскую только сознательных рабочих, другой — у Бромлея — преимущественно рабочих, читающих «Русские Ведомости». Выпускались листки, было поставлено 2 мимеографа, 1 типографский станок. Так обстояло дело к весне 1895 г.
Печатается по тексту книги еНа заре рабочего движения в М оскве».
М., 1932. стр. 9—26
А. Смирнов ”4
О ПЕРВОМ КРУЖКЕ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РАБОЧЕЙ ПАРТИИ гор. ЕКАТЕРИНОСЛАВА В 1894 г.
Одним из первых кружков социал-демократической рабочей партии, организованных среди рабочих г. Екатеринослава в начале 1894 года, был кружок рабочих Брянского завода. Участие в нем принимали: Мазанов И. П., 19 лет; Смирнов А. И., 17 лет; Афанасьев Б. А., 18 лет; Гудимов Игнат, 18 лет; Томми А. Ф., 26 лет; Белкин С. И., 26 лет; Ефимов Дмитрий, 22 лет, и ремесленники мелких мастерских и фабрик: Файн, 24 лет, Кац, 22 лет, Ролькин, 19 лет, и другие, фамилии которых не помню. Из интеллигентов-руководителей: Григорий Лейтейзен (Линдов) — студент Киевского университета, Мандельштам Г. Н., Винокуров А. Н. (врач) и Фрейдель — студент Киевского университета.
Организация кружка явилась как бы ответом на те разговоры, которые шли среди рабочих. Все чаще раздавались голоса протеста против притеснений и произвола администрации; выражение же протеста бунтами (разбитием стекол, поломкой машин, избиением того или иного начальника), кроме порчи машин и имущества, не приводило к облегчению положения рабочих; поэтому рабочие приходили все больше к убеждению, что лишь путем организованного выступления всех рабочих, стачкой или демонстрацией, можно заставить администрацию пойти на уступки; такие разговоры приходилось слышать нам почти в каждой мастерской.
Одно событие, происшедшее со мной и Мазановым, которого я знал и раньше, заставило нас перейти от разговоров к делу. Наши отцы работали все вместе в рельсопрокатном цехе; и вот, как-то осенью, часов в 12 ночи, мы одновременно пришли в трактир на фабричной стороне «Красное село» за отцами, которые артелью 346


пропивали деньги, заработанные за перевозку вальцев. На все просьбы идти домой, мы получали только подзатыльники. Но, зная, что дома родные ждут с тревогой возвращения отцов, мы не могли их оставить и стали на улице, возле трактира, ожидать, когда они пойдут домой.
Пока в трактире пили и ели, мы многое передумали и задавали вопросы, кому выгодно и на что нужно пьянство рабочих; и решили отдать свою жизнь на борьбу за этих несчастных, темных, забитых людей, губящих свое здоровье на заводах и в трактирах. С этой памятной ночи и началось искание людей, могущих указать нам правильную дорогу, помочь и объединить всех рабочих. Вскоре мы с Мазановым познакомились с Дмитрием Ефимовым, работавшим на болторезном станке в мостовом корпусе, где работал и я в разметной.
Разговор начался о тяжелом положении рабочих и каким способом помочь им; на эту тему разговоры шли почти каждый день не только с нами, но и с Томми, Белкиным, Гудимовым, Афанасьевым и другими рабочими. Как-то Ефимов принес почитать книжечки: «Кто чем живет?» Дикштейна, «Речь Алексеева» и «Речь Варле- на перед судом в Париже»; для нас в этих книжечках было откровение, и мы их почти все знали на память.
После раздачи нам книжечек он пригласил к себе на квартиру на Чечелевку меня, Мазанова и других. Ознакомившись ближе с нами, он сообщил, что сам он малограмотный и не может нам рассказать и ответить на те вопросы, которые мы ему задавали, но что он познакомит нас с интеллигентами, умеющими все объяснить. Было условлено, что он познакомит пока только Мазанова и меня, а потом и других. Через несколько дней мы были приглашены к нему и познакомились с «Григорием» (Лейтейзеном), как мы после узнали на допросе у жандармов.
Первое впечатление при встрече с ним получилось самое хорошее: среднего роста, черные, как смоль, волосы, открытый высокий лоб, чистые глаза и плавная, спокойная речь. Мы как-то сразу сошлись и отнеслись доверчиво друг к другу. Знанием положения рабочих и толковыми, понятными ответами на наши вопросы он еще больше закрепил наше доверие к нему.
В следующий раз мы пришли почти все: Мазанов, Томми, Белкин, Гудимов, Афанасьев и я; тогда и было принято решение организовать кружок рабочих Брянского завода и ремесленников: Файна, Каца, Рольника, Шульца и др. Был выработан устав, определен процент с получаемого жалованья в кассу на нужды кружка; приобрели гектограф; и с этого дня, в начале 1894 года, собственно, и началась правильная организация и деятельность первого социал-демократического кружка рабочих г. Екатеринослава.
Деятельность нашего кружка заключалась в следующем:
1. Агитация среди рабочих за 8-часовой рабочий день; истребовать, чтобы все хозяева заводов, фабрик, мастерских и торговых заведений, имеющих у себя не менее 50 человек рабочих, 347


обязаны были за свой счет содержать школу для детей, приемный покой, баню без всякой платы со своих рабочих и членов их семей.
2. Собирать сведения о случаях злоупотребления власть имущих, распространять нелегальную литературу, устраивать массовые собрания как на заводе, так и вне, знакомить с рабочим движением в России и за границей, в особенности в Германии, где выступал Август Бебель.
3. При забастовках требовать свободы собраний, слова и выбора постоянных представителей из рабочих для защиты своих интересов.
Но мы хорошо сознавали, что для проведения всех пунктов нужно было много знаний при решении того или другого вопроса на заводе или фабрике. Для приобретения же необходимых знаний по вопросам охраны труда, политической экономии, истории рабочего движения и по другим предметам нужно было познакомиться со многими книжками. Ведь все мы были малограмотные, окончив лишь сельские школы. После рабочего дня на заводе мы почти каждый вечер собирались на Чечелевке, в квартире Ефимова, и там под руководством интеллигентов учились, как лучше, вернее объединить всех рабочих в одну семью и бороться за общее дело. Преподавателем был в начале «Григорий», но он не мог быть каждый вечер на собрании и заниматься с нами.
Как-то раз мы застали у Ефимова вместо «Григория» другого преподавателя,— как после выяснилось, А. Н. Винокурова (врача), с которым и познакомил нас хозяин квартиры Ефимов. Высокого роста, с бородкой, прямой, всегда сдержанный, холодный, всегда настороже — все это вместе взятое не давало той необходимой спайки между нами, которой мы так хотели. Мы не знали тогда, что он находился в Екатеринославе под надзором полиции, чем и объяснялось его, так поразившее нас, поведение. Самым интересным посетителем был для нас Григорий Мандельштам, приходивший на собрания («историк», как мы его прозвали).
Кроме указанных преподавателей нашего кружка был и Фрей- дель, студент Киевского университета, он занимался с нами по разным предметам и заменял того или другого преподавателя во время их отсутствия. Занятия распределялись так: Григорий Лейтейзен вел с нами беседы по агитации среди рабочих и по рабочему движению в России и за границей, А. Н. Винокуров — по политической экономии, охране труда и естествознанию, Григорий Мандельштам объяснял историю народов, образование государств и их формы правления.
Сутулый, изможденный, с удушливым кашлем, Мандельштам казался нам как бы затравленным, совершенно беззащитным человеком. Помню, после обычных наших рассказов о положении дел на заводах и фабриках города он заявлял: «Ну, а теперь перейдем к истории» — и начинал свои устные передачи каких-либо событий из истории народов или государств. Нужно было видеть его в это 348


время! Он преображался, из сутулого делался прямым, и удушливый кашель оставлял его.
Каждый из нас старался не проронить ни слова, и мы уходили с его исторических рассказов просветленными и еще с большим желанием послушать нашего историка. Помню его определение истории. История — это повествование о борьбе двух классов; класса угнетателей и класса угнетаемых. Как в природе есть свет и тьма, тепло и холод, огонь и вода, два вечно борющихся начала, так и в жизни народов через всю историю человечества проходит красной нитью классовая борьба, принимая ту или иную форму, но по существу оставаясь неизменной.
Пособиями для ознакомления по всем указанным выше предметам и по общему развитию служили следующие книги: Шелгунова — «Положение рабочего класса в Англии»*, Ланге — «8-часовой рабочий день», К. Маркса I и II тома «Капитала», Августа Бебеля и Энгельса—сочинения по разным вопросам, Дементьева—«Фабрика, что она дает и что берету населения», лекции по истории проф. Ключевского, Липперта, Тэйлора и др.; сочинения почти всех лучших русских писателей: Белинского, Добролюбова, Писарева, Некрасова и др.
После 6 месяцев подготовки члены нашего кружка уже могли самостоятельно вести агитационную работу среди рабочих и стать во главе стачки по какому угодно случаю.
Работа нашего кружка шла энергично, захватывая все больше и больше рабочей молодежи. В это же время начал организовываться женский кружок, в котором принимали участие сестра Файна, Рольника, жена Норинского и другие знакомые девушки, живущие на Чечелевке, Кайданах и на фабричной стороне; налаживались связи с другими городами.
Обыкновенно мы делали так: с вечера подготовляли нелегальщину, чтобы утром нести в завод, являясь на работу раньше гудка. По приходе рабочих в мастерские, почти во всех цехах завода можно было видеть, как рабочие сходились в кружки и обсуждали подобранную прокламацию или нелегальную книжку. Нас почти все знали в лицо; указывали на нас как на социалистов; многие рабочие приходили, знакомые и незнакомые, спрашивать, нет ли почитать листка или запрещенной книжечки; большею частью приходилось отказывать за неимением таковых.
Нередко были и такие случаи: гудок прогудел, работа окончена, все рабочие идут домой, в проходной давка — и вот кто- нибудь из знающих нас кричит через толпу: «Мазанов или Смирнов! Принесите завтра на работу «Речь Алексеева» или «Кто чем живет?»» Для опытных людей было ясно, что нас при такой открытой агитации арестуют; между прочим, нас предупреждал об этом и Костя Норинский, высланный в Екатеринослав из Питера; но мы так * Очевидно, автор имеет в виду работу Н. В. Шелгунова «Рабочий пролетариат в Англии и во Франции».—Ред.
349


увлеклись, что на его благоразумные советы быть осторожней только посмеивались и продолжали вести агитацию среди рабочих по- прежнему; собирали вскладчину деньги, устраивали вечеринки и там, в среде заводской молодежи, вели беседы по рабочему вопросу.
Как-то Мазанов сообщил мне, чтобы я пришел к нему в прокатный цех, где он работал токарем на вальцах, познакомиться с одним тоже токарем, Ткаченко. Прихожу, начали разговор; Ткаченко и говорит: «Я знаю, вы раскидываете прокламации и нелегальную литературу и где-то собираетесь; все это бесполезно, лучше бросайте бомбы, тогда скорей добьетесь улучшения положения рабочих». На это мы ответили: «Ну нет, на бомбах далеко не уедешь; рабочие делали почище: ломали машины, били и убивали директоров, а помочь своему положению не помогли».
Так мы с ним и разошлись. Прошло несколько дней после разговора с Ткаченко; как-то, идя домой с собрания от Ефимова, Мазанов и Афанасьев заметили идущих за нами двух прилично одетых господ. Когда мы вошли во двор чужого дома, они остановились, осматривая, куда мы ушли, и записали что-то. Но и на этот случай никто не обратил надлежащего внимания, вскоре и совсем про него забыли; мы продолжали вести агитацию, как и раньше.
В ночь на 24 августа 1895 года, возвратившись с Борисом Афанасьевым с собрания домой (Борис жил у нас в семье) и приготовив на завтра для завода литературу, мы легли спать. Спали на дворе в сарае. Вдруг сквозь сон слышу стоны матери и звон жандармских шпор. Не успел я разбудить Бориса, как жандармы вошли в сарай. После обыска меня арестовали. Борис остался на свободе, но ненадолго.
Лечшпогтсв по тексту журнала «Пролетарская революция»
М 7 за 1922 г.


ПРИМЕЧАНИЯ
1 I Интернационал—Международное Товарищество Рабочих, первая массовая международная организация пролетариата, основанная в 1864 г. Возглавляемый Марксом и Энгельсом, I Интернационал руководил экономической и политической борьбой рабочих различных стран и укреплял их международную солидарность, вел борьбу против мелкобуржуазных влияний и сектантских тенденций, господствовавших тогда в рабочем движении (тред-юнионизм, прудонизм, анархизм и др.). I Интернационал сыграл большую роль в деле распространения марксизма, соединения социализма с рабочим движением. I Интернационал фактически прекратил свое существование в 1872 г. В 1876 г. на конференции в Филадельфии I Интернационал был официально распущен.
Историческое значение I Интернационала заключается в том, что он, по словам В. И. Ленина, «заложил фундамент международной организации рабочих для подготовки их революционного натиска на капитал». — 22.
2 ^Народная воля» — тайная революционная организация народников-террористов; возникла в августе 1879 г. в результате раскола подпольной организации революционных народников «Земли и воли»; ставила своей задачей свержение самодержавия путем политического заговора и индивидуального террора. Основные программные положения народовольцев сводились к организация «постоянного народного представительства», избранного на основе всеобщего избирательного права, к провозглашению буржуазных свобод. Предусматривались передача земли народу и разработка мероприятий по переходу фабрик и заводов в руки рабочих. Практической деятельностью «Народной воли» руководил Исполнительный комитет, в который входили А. И. Желябов, А. Д. Михайлов, М. Ф. Фроленко, Н. А. Морозов, В. Н. Фигнер, С. Л. Перовская, А. А. Квят- ковский и др. 1 марта 1881 г. народовольцами был убит царь Александр II. Организаторы и участники покушения (Желябов, Михайлов, Кибальчич и др.) были казнены 3 апреля 1881 г. по приговору особого присутствия сената. Убийством царя народовольцы, по словам В. И. Ленина, «исчерпали себя», идеология народничества потерпела крах, их партия перестала существовать. — 24.
3 Брентанисты— последователи одного из направлений в буржуазной политической экономии, названного по имени его главного представителя—немецкого экономиста Л. Брентано (1844—1931). Брентанизм проповедовал «социальный рир» в капиталистическом обществе, возможность разрешения рабочего вопроса путем организации реформистских союзов и посредством фабричного законодательства буржуазного государства. Ленин определял брентанизм как «либерально-буржуазное учение, признающее нереволюционную «классовую» борьбу пролетариата» (Соч., изд. 4, т. 28, стр. 209). В России к идеям брентаннзма были очень близки «легальные марксисты». — 25.
* ^Рабочее Дело* — журнал «экономистов», непериодический орган «Союза русских социал-демократов за границей». Издавался в Женеве с апреля 1899 по февраль 1902 г. Начал выходить вместо «Листка Работника». Всего вышло 12 номеров журнала. — 25.
351


1 «Колокол*—революционно-демократическая газета, издававшаяся А. И. Герценом и Н. П. Огаревым в Вольной русской типографии, основанной Герценом. С 1857 по 1865 г. газета выходила в Лондоне, а с 1865 по 1868 г.— в Женеве сначала ежемесячно, затем два раза в месяц. «Колокол» сыграл огромную роль в истории революционного движения в России. Он содействовал пробуждению революционного сознания в народе, помог расширить круг борцов против царизма.—27.
• «Письмо к Гоголю* — написано В. Г. Белинским в июле 1847 года; впервые опубликовано А. И. Герценом в «Полярной Звезде» в 1855 году (см. В. Г. Белинский. Собрание сочинений в трех томах, т. III, 1948, стр. 707— 715).—27.
’ Алексеев П. А. (1849—1891) — выдающийся русский рабочий-революционер; в начале 70-х годов участвовал в революционном кружке в Петербурге; в конце 1874 г. переехал в Москву, где вел революционную пропаганду средн рабочих. В апреле 1875 г. был арестован, судился по «процессу 50-ти». На процессе произнес яркую речь, в которой обрисовал тяжелое положение русского рабочего класса. Царский суд приговорил Алексеева к 10 годам каторжных работ. Вскоре после выхода на поселение был убит бандитами.—28.
• Халтурин С. Н. (1856—1882) — выдающийся русский революционер. Вместе с В. П. Обнорским был организатором и руководителем в 1878—1879 гг. «Северного союза русских рабочих». После ареста в 1879 г. ряда активных деятелей союза Халтурин вошел в организацию «Народная воля» и стал участвовать в террористической борьбе. В 1880 г. он организовал взрыв в Зимнем дворце. но покушение на царя не удалось. В 1882 г. за участие в подготовке убийства одесского военного прокурора был казнен. — 28.
• «Искра* — первая общерусская политическая газета революционных марксистов, основанная В. И. Лениным в 1900 г. за границей. «Искрой» был разработан проект программы партии и подготовлен созыв 11 съезда РСДРП. На Н съезде была утверждена редакция «Искры» в составе Ленина, Плеханова, Мартова. Последний отказался войти в редакцию, а вскоре из-за принципиальных разногласий с Плехановым, перешедшим на меньшевистские позиции, вышел из редакции и В. И. Ленин. В ноябре 1903 г. Плеханов единолично кооптировал в состав редакции «Искры» бывших ее редакторов-меньшевиков. С Кг 52 газета стала меньшевистской. В отличие от старой, ленинской «Искры» она стала называться новой.—28.
10 «Рабочий* — первая русская нелегальная социал-демократическая газета. Издавалась группой Д. Благоева в 1885 г. Всего вышло два номера. — 29.
11 Шелгунов В. А. (1867—1939) — один из активных деятелей первого поколения рабочих-марксистов в России, профессиональный революционер. В революционное движение вступил в 1886 г.; участник группы Точисского и группы Бруснева. Один из организаторов и деятелей петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», за что был арестован и сослан в Архангельскую губернию. Позднее работал в социал-демократических организациях Екатерино- слава, Баку, Петербурга. В 1905 г. был вновь арестован и заключен в тюрьму. В 1910 г. участвовал в организации газеты «Звезда», в 1912 г.— «Правды». Будучи сосланным на Кавказ, продолжал вести там революционную работу. После Февральской революции вел партийную работу в Петрограде, затем в Москве. — 29.
12 Бабушкин И. В. (1873—1906) — один из передовых рабочих-большевиков, выдающийся деятель РСДРП. В революционное движение вступил в 1891 г. в Петербурге. С 1893 г. входил в социал-демократический кружок, руководимый В. И. Лениным; принимал участие в составлении и распространении первых прокламаций. В 1895 г.— активный деятель ленинского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», руководитель рабочих с.-д. кружков. После ареста в 1896 г. и высылки из Петербурга продолжает вести революционную работу в Екатеринославе, где организовал целую сеть марксистских кружков среди рабочих. С 1900 г. — один из агентов «Искры», активный ее корреспондент. В 1902 — 1903 гг. на партийной работе в Петербурге, где вел упорную борьбу против экономистов. В период первой русской революции входил в состав Иркутского 352


и Читинского комитетов РСДРП. В январе 1906 г. при перевозке транспорта с оружием был захвачен и расстрелян карателями.—29,
13 «С.-Петербургский Рабочий Листок» — нелегальная газета, орган петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса*. Вышло два номера: № I— в феврале (помечен январем) 1897 года, напечатан в России на мимеографе в количестве 300—400 экземпляров, и № 2—в сентябре 1897 года в Женеве (Швейцария).—29.
14 «Работник»— непериодический сборник, издававшийся в Женеве в 1896— 1899 гг, «Союзом русских социал-демократов за границей». Всего вышло три книги:—30.
15 «Вперед» — нелегальная большевистская газета; издавалась в Женеве с 22 декабря 1904 года (4 января 1905 года) по 5 (18) мая 1905 года; вышло 18 номеров. Организатором, идейным вдохновителем и руководителем газеты был В. И. Ленин. В состав редакции входили также В. В. Воровский. М. С. Ольминский и А. В. Луначарский.
III съезд РСДРП в специальной резолюции отметил выдающуюся роль газеты «Вперед» в борьбе с меньшевизмом, за восстановление партийности, в постановке и освещении выдвинутых революционным движением вопросов тактики и выразил благодарность редакции газеты.—31.
13 «Пролетарий» — нелегальная большевистская еженедельная газета, Центральный Орган РСДРП, созданный по постановлению 1И съезда партии. Решением пленума Центрального Комитета партии от 27 апреля (10 мая) 1905 года ответственным редактором ЦО был назначен В. И. Ленин.
«Пролетарий» издавался в Женеве с 14(27) мая по 12(25) ноября 1905 года. Вышло 26 номеров. Постоянное участие в работе редакции принимали В. В. Воровский, А. В. Луначарский и М. С. Ольминский. «Пролетарий» продолжил линию старой, ленинской «Искры» и сохранил полную преемственность с большевистской газетой «Вперед». Ленин написал в газету свыше 50 статей и заметок. Статьи Ленина из газеты «Пролетарий» перепечатывались в местных органах большевистской печати, издавались отдельными листовками.
Вскоре после отъезда Ленина в Россию, в ноябре 1905 года, издание газеты «Пролетарий» было прекращено. Последние два номера газеты (25 и 26) вышли под редакцией В. В. Воровского.—31.
17 «Новая Жизнь» — первая легальная большевистская газета; выходила ежедневно с 27 октября (9 ноября) по 3(16) декабря 1905 года в Петербурге. С приездом Ленина из эмиграции в Петербург, в начале ноября, газета стала выходить под его непосредственным руководством. «Новая Жизнь» являлась фактически Центральным Органом РСДРП. Ближайшими сотрудниками газеты были В. В.Воровский, М. С. Ольминский, А. В. Луначарский и другие. Активное участие в «Новой Жизни» принимал А. М. Горький, оказывавший газете также большую материальную помощь.
В № 9 «Новой Жизни» от 10 ноября 1905 года появилась первая статья Ленина «О реорганизации партии». Затем было напечатано еще свыше десяти его статей. Ежедневный тираж газеты доходил до 80 тысяч экземпляров. «Новая Жизнь» подвергалась многочисленным репрессиям. Из 27 номеров газеты 15 было конфисковано и уничтожено. После выхода в свет 27-го номера. 2(15) декабря, «Новая Жизнь» была закрыта правительством. Последний, 28-й. номер вышел нелегально.—31.
18 «Начало» — ежедневная легальная меньшевистская газета; выходила в Петербурге в ноябре — декабре 1905 года.—31.
18 «Волна» — легальная ежедневная большевистская газета; выходила в Петербурге с 26 апреля (9 мая) по 24 мая (6 июня) 1906 года; вышло 25 номеров. Начиная с № 9, 5(18) мая 1906 года (после окончания работ IV съезда и приезда Ленина из Стокгольма), газета фактически редактировалась Лениным. В газете напечатано свыше 20 статей Ленина. В работе редакции принимали участие В. В. Воровский и М. С. Ольминский. «Волна» подвергалась многочисленным полицейским репрессиям; была закрыта царским правительством. Вместо «Волны» стала выходить легальная большевистская газета «Вперед».—31.
’° «Эхо»—легальная большевистская ежедневная газета; выходила в Петербурге с 22 июня (5 июля) по 7(20) июля 1906 года вместо закрытой правительстьсм 353


газеты «Вперед». Вышло 14 номеров. Редактором газеты фактически был Ленин. В каждом номере печатались ленинские статьи. Ленин принимал непосредственное участие в работе отдела «Средн газет и журналов».
Почти все номера газеты «Эхо» подвергались репрессиям. Накануне разгона 1 Государственной думы газета была закрыта.— 31.
21 ^Народная Лума» — ежедневная меньшевистская газета; выходила в Петербурге в марте — апреле 1907 года.—31.
— «Вестник Европы» — ежемесячный историко-политический и литературный журнал буржуазно-либерального направления; выходил в Петербурге с 1866 по 1918 г. В журнале печатались статьи против революционных марксистов.—35.
23 «Речь» — ежедневная газета, центральный орган партии кадетов; выходила в Петербурге в 1906—1917 гг.—35.
24 Указ «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования»,изданный 9(22) ноября 1906 г., и закон 14(27) нюня 1910 г. «Об изменении и дополнении некоторых постановлений о крестьянском землевладении» определяли правила выхода крестьян из общины и закрепления за ними надельной земли в собственность.—36.
25 «Русская Мысль» — ежемесячный журнал либерально-народнического направления; выходил в Москве с 1880 г. После революции 1905—1907 гг. стал органом правого крыла партии кадетов. Закрыт в середине 1918 г. В 1921 г. издание журнала было возобновлено русскими белоэмигрантами за границей (София, Прага, Берлин) и продолжалось до 1924 г.—36.
24 См. Н. Г. Чернышевский. Избранные сочинения, т. V, 1932, стр. 412.—38.
27 Партия кадетов (конституционно-демократическая партия) — партия российской либерально-монархической буржуазии, образовалась в октябре 1905 г. Прикрываясь фальшивым демократизмом и именуя себя партией «народной свободы», старалась привлечь на свою сторону крестьян. Кадеты стремились сохранить царизм в форме конституционной монархии. В дальнейшем кадеты превратились в партию империалистической буржуазии. После победы Октябрьской социалистической революции кадеты организовывали контрреволюционные заговоры и восстания против Советской власти. Декретом Советского правительства от 28 ноября (11 декабря) 1917 г. кадеты были объявлены врагами народа.—39.
28 Партия октябристов («Союз 17 октября») — контрреволюционная партия крупной промышленной буржуазии н крупных обуржуазившихся помещиков; образовалась вскоре после выпуска царского манифеста 17 октября 1905 г. Октябристы безоговорочно поддерживали внутреннюю н внешнюю политику царизма.— 39.
28 3(16) нюня 1907 г. в России произошел реакционный государственный переворот, выразившийся в разгоне царским правительством 11 Государственной думы и изменении закона о выборах в Думу.—-40.
80 «Новое Врежя» — ежедневная газета; выходила в Петербурге с 1868 по 1917 г.; неоднократно меняла свое политическое направление. Вначале умеренно-либеральная, с 1876 г. она стала органом реакционных дворянских и чниовнн- чье-бюрокр этических кругов. С 1905 г.—орган черносотенцев. Закрыта петроградским Военно-революционным комитетом 26 октября (8 ноября) 1917 г.—40.
81 См. К. Маркс. «Капитал», т. 1, 1955, стр. 7.—52.
82 «Наказ чинам фабричной инспекции» — инструкция, содержащая перечень обязанностей фабричных инспекторов. Наказ, утвержденный министром финансов С. ГО. Витте, был опубликован в июне 1894 г.—67.
88 Закон 19 мая 1871 г.— имеются в виду «Правила о порядке действий корпуса жандармов по исследованию преступлений», утвержденные правительствующим сенатом, по которым судебным властям вменялось содействовать жандармам в обнаружении преступлений и производстве дознаний.—83.
84 «Вперед!» — газета народнического направления, издавалась П. Л. Лавровым в Лондоне в 1875—1876 гг.—84.
33 Петрашевцы — члены кружка передовой русской интеллигенции, существовавшего в 1845—1849 гг* в Петербурге, организованного М. В. Петрашев- 354


скпм (1821—1866). В основе программы кружка лежало требование уничтожения феодально-крепостнического строя. Петрашевским и Спеши евым был разработан проект освобождения крестьян с наделением их землей без выкупа. Для успешного проведения демократических преобразований кружковцы считали необходимым уничтожение самодержавия и установление в России демократической республики. Средством свержения царизма они считали массовое иародное восстание В апреле 1849 г. по доносу провокатора кружок был разгромлен; часть петрашевцев была сослана в Сибирь на каторжные работы. Историческое значение кружка Петрашевского состоит в том, что он сделал шаг вперед от идей дворянских революционеров к идеям разночинной демократии и сыграл значительную роль в распространении революционно-демократических взглядов среди передовых слоев русского общества.—84.
34 Каракозову* — так иногда называли членов народнического «кружка ишутинцев», организованного в 1863 г. в Москве Н. А. Ишутиным. Члены кружка распространяли идеи утопического социализма, мечтая о переустройстве России на началах общинного и кооперативно-артельного «социализма». Основным средством борьбы с царизмом кружковцы считали индивидуальный террор. В этот кружок входил Д. В. Каракозов (1840—1866), который в 1866 г. совершил неудачное покушение на Александра II, после чего «кружок ишутинцев» был разгромлен полицией.—84.
37 Нечаевцы — революционеры-заговорщики, создавшие в 1869 г. в Москве нелегальную группу «Народная расправа». Руководитель группы С. Г. Нечаев (1847—1882) насаждал авантюристические методы борьбы, беспринципный терроризм. За это он был резко осужден К- Марксом и Ф. Энгельсом, которые квалифицировали его взгляды как образчик «казарменного коммунизма». В декабре 1869 г. «Народная расправа» была разгромлена царским правительством.—84.
38 Долгушину* — члены кружка революционных народников, образовавшегося в Петербурге в 1872 г. вокруг А. В. Долгушина (1848—1885). Долгу- шинцы считали, что необходимо немедленно, без длительной предварительной подготовки, начать крестьянскую революцию. Этой цели они подчинили свою пропаганду средн крестьян. После переезда в Москву долгушинцы организовали нелегальную типографию, в которой было отпечатано несколько прокламаций к крестьянам. В 1873 г. члены кружка были арестованы н осуждены.—84.
34 Петров Антон (настоящее имя и фамилия — Антон Петрович Сидоров)— руководитель восстания крестьян села Бездна. Спасского уезда, Казанской губернии, вспыхнувшего после отмены крепостного права, весной 1861 г. Восстание крестьян было жестоко подавлено. Антон Петров по приговору военно-полевого суда 19 апреля 1861 г. был расстрелян.—85.
40 Волков В. С. (1859—?) — рабочий-революционер. В 1885 г. работал ткачом на Никольской мануфактуре Морозова в Орехово-Зуеве, где участвовал в кружке рабочих, организованном П. А. Моисеенко. Волков был ближайшим помощником Моисеенко в организации Морозовской стачки, сыгравшей большую роль в истории революционного движения. В 1886 г. Волков вместе с другими участниками стачки был предан суду, но был оправдан присяжными заседателями. Несмотря на оправдание, был выслан в административном порядке на 3 года в Вологодскую губернию, где вскоре умер.—91.
41 Моисеенко II. А. (1852—1923) — выдающийся русский рабочий-революционер. В революционном движении с 70-х годов XIX в., член «Северного союза русских рабочих». Неоднократно подвергался репрессиям царского правительства. В 1883 г., вернувшись нз ссылки, поступил на Никольскую мануфактуру Морозова в Орехово-Зуеве, где в 1885 г. был одним из организаторов известной Морозовской стачки. Принимал активное участие в резолюции 1905—1907 гг. Участник гражданской войны, во время которой вступил в партию большевиков.—92.
42 Московский Листок» — ежедневная буржуазная газета, выходила в 1881—1916 гг. в Москве.—94.
44 В. И. Ленин цитирует работу А. И. Герцена «Концы и начала» (см. А. И. Герцен. Избранные сочинения, 1937, стр. 349).—117.
355


44 Ленин цитирует письма А. И. Герцена «К старому товарищу» (четвертое и второе) (см. А. И. Герцен. Избранные сочинения, 1937, стр. 385, 379).—118,
45 Трудовики (tTрудовая группа») — группировка мелкобуржуазных демократов, образовавшаяся в 1 Государственной думе в апреле 1906 г. из числа депутатов (крестьян и интеллигентов) народнического направления. Они требовали уравнительного распределения земли по трудовой норме (отсюда их название), отмены всех сословных и национальных ограничений, демократизации земского и городского самоуправления, осуществления всеобщего избирательного права для выборов в Государственную думу.
В 1917 г. трудовики слились с «народными социалистамиэ, активно поддерживали контрреволюционное Временное правительство, выступали врагами Октябрьской социалистической революции.—119.
44 Всероссийский крестьянский союз—крестьянская организация, возникшая летом 1905 г. под влиянием революционной борьбы рабочего класса против царского самодержавия. Союз объединял значительные массы крестьянства, однако руководство в нем с самого начала принадлежало либеральной и народнической интеллигенции. После Февральской революции Главный комитет союза призывал к поддержке Временного правительства, к сохранению помещичьей собственности, к продолжению войны. Опоры в крестьянских массах союз уже почти не имел. Открыто контрреволюционная политика союза окончательно оттолкнула от него массы трудящегося крестьянства. Октябрьская революция ликвидировала Крестьянский союз.—119.
47 ^Полярная Звезда»— литературно-политический сборник; первые три книги изданы А. И. Герценом, следующие — А. И. Герценом и Н. П. Огаревым в Лондоне, в Вольной русской типографии в 1855—1862 гг. Последняя книга сборника издана в Женеве в 1868 г. Всего вышло 8 книг.—119.
44 Ссрно-Соловьевич Н. А. (1834—1866) — видный участник революционно- демократического движения начала 60-х годов XIX в. В 1862 г. был арестован царским правительством и приговорен в 1865 г. к 12 годам каторжных работ и пожизненной ссылке в Сибирь, где вскоре умер.—119.
49 ^Отечественные Записки» — литературно-политический журнал, начал издаваться в Петербурге в 1820 г.; с 1839 г. становится лучшим прогрессивным журналом того времени. В работе журнала принимали участие В. Г. Белинский, А. И. Герцен, Т. Н. Грановский, Н. П. Огарев и др. С 1846 г.» после ухода из редакции Белинского, значение «Отечественных Записок» стало падать. С 1868 г., когда журнал перешел в руки Н. А. Некрасова и М. Е. Салтыкова-Щедрина, наступил период нового расцвета «Отечественных Записок»; в это время журнал группировал вокруг себя революционно-демократическую интеллигенцию. После смерти Некрасова преобладающее влияние в журнале приобрели народники. Журнал подвергался непрерывным цензурным преследованиям и в апреле 1884 г. был закрыт царским правительством.—122.
10 Манчестерец — сторонник «манчестерской школы» английской буржуазной политической экономии, выступавшей в первой половине XIX в. за свободу торговли и отмену законов, стеснявших развитие капитализма. Манчестерцы выражали интересы промышленной буржуазии, основным двигателем производства считали свободную конкуренцию. Центром этого движения был промышленный город Манчестер.—124.
41 ^Московские Ведомости» — газета; с 1756 г. издавалась Московским университетом в виде небольшого листка; с 1863 г. стала монархо-националистическим органом, выражавшим взгляды крайне реакционных слоев помещиков и духовенства. С 1905 г.— один из главных органов черносотенцев. Выходила до Октябрьской революции 1917 г.—127.
53 Стасюлевич М. М. (1826—1911) — публицист, профессор-историк и общественный деятель, видный представитель буржуазного либерализма, мечтавший о конституционной монархии английского образца. С 1866 по 1908 г. издавал и редактировал журнал «Вестник Европы», с 1881 по 1882 г.— газету «Порядок».— 130.
53 Характеристику Скалдина как умеренного консерватора дал Энгельс в статье «Soziales aus Rutland» («Об общественных отношениях в России») (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XV, 1933, стр. 261).—130.
356


и В. И. Ленин» говоря об идейном «наследстве»60-х годов XIX в., вынужден был по цензурным соображениям ссылаться на Скалдина. В действительности главным представителем указанного «наследства» Ленин считал Н. Г. Чернышевского. В письме из сибирской ссылки от 26 января 1899 г. А. Н. Потресову В. И. Ленин пишет: «...ведь принимать наследство от Скалдина именно я нигде не предлагаю. Что принимать наследство надо от других людей,— это бесспорно. Мне сдается, что защитой (от возможных нападений противников) для меня будет примечание на стр.237 (см. стр. 130 наст. изд.— Ред.), где я имел в виду именно Чернышевского и мотивировал причины неудобства взять его для параллели».—130.
м Смит A. (Smith, А.) (1723—1790) — один из крупнейших представителей английской буржуазной политической экономии. В. И. Ленин охарактеризовал его как «великого идеолога передовой буржуазии».—131.
56 Русская секция I И ктернациокала представляла собой революционно- демократическую организацию русских эмигрантов, возникшую в Женеве в 1870г. Программа ее содержала черты революционного просветительства 60-х годов и народничества 70-х годов. Организатором и руководителем ее был Н. И. Утнн. Как и просветителей, членов Русской секции объединяли ненависть к крепостному праву и всем его порождениям, защита дела просвещения народа, отстаивание интересов народных масс, главным образом крестьянства. Но они отходили от Чернышевского и его соратников в признании европейских форм жизни более прогрессивными. Как и народники, они считали развитие капитализма в России регрессом, не видели расслоения в деревне, рассматривали крестьянство с его общиной как движущую силу социалистических преобразований в нашей стране. Однако в противовес народникам, члены Русской секции считали, что освобождение народа произойдет путем народной революции, а не будет результатом активной деятельности интеллигенции. В отличие от народников члены Русской секции считали необходимым использовать в России опыт западноевропейского революционного движения. С этой целью они стремились пропагандировать в России программу и практическую работу I Интернационала. Большую помощь оказала Русская секция I Интернационалу в его борьбе против анархизма Бакунина и нечаевщины.
Однако взгляды членов Русской секции были далеки от марксистских, они не восприняли главного в марксизме — учения о диктатуре пролетариата, нм было чуждо учение Маркса об общественных классах и т. д. Социализм членов Русской секции оставался социализмом мелкобуржуазным. С русским революционным движением установить прочных связей ей не удалось. В 1872 г. Русская секция прекратила свое существование.—133.
м Трусов А. Д. —один из видных представителей русских революционных кругов 60-х — начала 70-х годов. Принимал активное участие в польском восстании 1863 г., за что был приговорен к смертной казни, но скрылся за границу. Вначале примкнул к организации М. Бакунина «Интернациональное братство», но вскоре стал в оппозицию к Бакунину и повел против него борьбу. В 1869—1870 гг. был секретарем редакции «Народного Дела». С организацией в 1870 г. Русской секции 1 Интернационала стал одним из видных ее деятелей. Принимал близкое участие в делах русско-польской эмиграции. В 1884 г. возвратился в Россию, Дальнейшая судьба его неизвестна.—133.
*• ^Народное Дела» — журнал группы русских революционеров-эмигрантов, издавался в Женеве в 1868—1870 гг. Первый номер был подготовлен М. Бакуниным, затем журнал выходил под редакцией Н. И. Утина. В 1870 г. фактически был органом Русской секции I Интернационала. Журнал отстаивал тактическую линию Генерального совета 1 Интернационала, борясь прошв анархизма Бакунина и его последователей, против нечаевщины, против идеологии панславизма. Заслугой «Народного Дела» перед русским революционным движением было ознакомление русского общества с задачами и деятельностью 1 Интернационала, а также призыв к необходимости ведения в России революционной пропаганды и создания революционной организации с целью всесторонней подготовки грядущей революции.—133.
Омладина (сербск.: молодежь), или Объединение сербской молодежи,— литературно-просветительная организация сербской либеральной буржуазии, 357


возникла в 1866 г., в период подъема национально-освободительного движения в Сербии. Программой Омладнны были культурно-просветительная деятельность, защита национальных интересов Сербии против Австро-Венгрии и Турции. Демократическое крыло Омладнны во главе с С. Марковичем боролось против либерального руководства организации. Острая внутренняя борьба демократов и либералов правела в 1872 г. к роспуску организации. Историческое значение Омладнны состоит в том, что она своей деятельностью способствовала росту самосознания сербского народа и подъему его политической активности.—Ш.
•° Швейцер И. Б. (Schweitzer) (1833—1875) — один из видных представителей лассальянства — оппортунистического течения в немецком рабочем движении. В 1867—1871 гг. являлся президентом лассальянского Всеобщего германского рабочего союза. Руководство Швейцера союзом носило характер личном диктатуры. Проявил себя как враг пролетарского интернационализма, вел борьбу против социал-демократической партии Германии. В 1872 г., после разоблачения его связей с прусскими властями, был исключен из Всеобщего германского рабочего союза.—134.
11 У тин Н. И. (1840—1883)— один из видных представителей русских революционных кругов 60-х — начала 70-х годов. В 1861 г.— один из руководителей студенческого движения в Петербурге, за что был арестован и исключен из университета. По своим общественно-политическим взглядам был близок к Чернышевскому. В 1862 г. вошел в организацию «Земля и воля», в которой был членом Центрального комитета. После провала тайной типографии «Земли и воли», организатором которой он был, скрылся за границу. Там выступал за создание единого эмигрантского центра для поддержки революционного движения в России. В 1868—1870 гг.— член редакции журнала «Народное Дело». В 1870—1872 гг.—организатор и руководитель Русской секции I Интернационала. В середине 70-х годов отошел от революционного движения, уехал в Россию, работал инженером на одном из уральских заводов.—135.
•- Нетов В. (революционный псевдоним Бартенева В. И.) (1838—?)— один из видных представителей русских революционных кругов, находился под сильным идейным влиянием Чернышевского. Будучи послан на подавление польского восстания 1863 г., старался оказывать содействие восставшим. В 1868 г. участвовал в работе конгресса Лиги мира и свободы в Берне (Швейцария). Вместе с М. Бакуниным был в числе организаторов «Альянса социалистической демократии». Входил в «Интернациональное братство» Бакунина, но вскоре порвал с ним и примкнул к группе «Народного дела». В 1870—1872 гг.— один из организаторов и видных деятелей Русской секции I Интернационала. Впоследствии, вернувшись в Россию, был связан с группой Бруснева.—135.
43 Имеется в виду Генеральный совет I Интернационала.—135.
м Даниельсон Н. Ф. (псевдоним: Николай —он) (1844—1918) — русский писатель-экономист, один из идеологов народничества. В 60-х годах был связан с кружками революционеров-разночинцев. Осуществил первый перевод «Капитала» К. Маркса, начатый Г. Лопатиным. Работая над «Капиталом», он все же не понял сущности марксизма и впоследствии целиком перешел на позиции реакционного народничества. Взгляды Даниельсона неоднократно подвергались уничтожающей критике со стороны В. И. Ленина.—137.
15 Имеется в виду Н. Г. Чернышевский, который после окончания срока каторжных работ в 1871 г. по приказу царского правительства был переведен с Александровского завода Нерчинского округа в г. Вилюйск Якутской области.—/37.
66 ^Очерки политической экономии по Миллю* Н. Г. Чернышевского появились впервые в «Современнике» за 1861 г., а затем вошли в IV том Сочинений Чернышевского (Женева, 1870).—137.
*7 К. Маркс имеет в виду свое намерение выйти из состава Генерального совета 1 Интернационала после Гаагского конгресса.—139.
•’ Имеется в виду нечаевский процесс, происходивший в 1871 г.? в Петербурге. Среди подсудимых были члены нечаевских кружков — участники студенческого движения осени 1869 г. Используя факт убийства С. Г. Нечаевым члена организации Иванова (за неподчинение дисциплине), царское правительство усгро- 358


ило публичный суд с целью очернить русских революционеров» представить их перед лицом общественного мнения как уголовных преступников. Процесс произвел двойственное впечатление на передовые слои общества: с одной стороны, мужественное поведение подсудимых вызвало восхищение; с другой стороны, заговорщическая тактика и террористические методы работы внутри организации вызвали резко отрицательное отношение к себе. Самого Нечаева судили уже в 1873 г., после выдачи его русской полиции швейцарским правительством.' Нечаев был приговорен к 20 годам каторжных работ и в 1882 г. умер в тюрьме.—139.
•• Статья Ф. Энгельса написана в апреле 1875 г. и является ответом на «Открытое письмо г. Фридриху Энгельсу*, опубликованное П. Н. Ткачевым на немецком языке в 1874 г. Ткачев, находясь под влиянием бакуннстских идей, высказывается в этом письме за немедленное проведение социальной революции в России, утверждая, что русский народ, благодаря общине, является «избранным народом социализма» (см. П. Н. Ткачев. Избранные сочинения на социально-политические темы, т. 3, М., 1933, сгр. 88—98).—140.
70 Ткачев П. Н. (1844—1885) — один из идеологов народничества. В 1861 п участвовал в студенческих волнениях в Петербурге. В 1869 г. за участие в руководстве студенческим движением был арестован. В 1873 г. выехал за границу, где в 1875 г. начал издавать журнал «Набат», определив новое направление в революционном народничестве. Ткачев считал, что свержение царизма и установление революционной власти можно осуществить силами немногочисленной организации революционеров-интеллигентов. Ткачев не понял классовой сущности русского государства, которое, как он считал, не имеет корней в экономической жизни русского общества. Взгляды Ткачева нашли известное отражение в деятельности партии «Народная воля», которая считала возможным осуществить революционный переворот путем заговора. —140.
71 Ф. Энгельс имеет в виду брошюру П. Ткачева «Задачи революционной пропаганды в России*, 1874.—147.
72 Ганс-живодер—прозвище немецкого разбойника Иоганна Бюклера.—148.
73 Имеется в виду Пятая буржуазная революция в Испании, начавшаяся в 1868 г. восстанием флота и части армии и вскоре охватившая всю страну. Восставший народ требовал провозглашения республики, но кортесы, собравшиеся в 1869 г., объявили Испанию монархией. В 1871—1872 гг. под влиянием Парижской коммуны усилилось рабочее движение. Благодаря движению народных масс король в 1873 г. отрекся от престола, и Испания была объявлена федеральной республикой. Однако проведенные правительством реформы не удовлетворили народные массы, и в стране вновь вспыхивают восстания. Среди восставших в разных частях страны, которыми руководили бакунисты, не было единства действий, и поэтому восстание было подавлено. В 1874 г. генерал Павна разогнал кортесы, в стране была восстановлена монархия.—149.
’* См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XV, стр. 105—124.—149.
^Истинные социалисты» — представители одного из направлений реакционного мелкобуржуазного социализма, получившего распространение в середине 40-х годов XIX в. в Германии. По словам Маркса и Энгельса, «истинный социализм» служил выражением реакционных интересов немецкого мещанства. Идейной основой этого направления была идеалистическая философия, которую они пытались сочетать с некоторыми положениями утопического социализма. Идеологи «истинного социализма» К. Грюн, М. Гесс, Гв Криге и др. отвергали политическую борьбу, тем самым помогая юнкерскому правительству Германии в борьбе против народных масс. «Истинный социализм» был «подслащенным дополнением к горечи плетей и ружейных пуль, которыми эти правительства усмиряли восстания немецких рабочих» (К. Маркс и Ф. Энгельс. «Манифест Коммунистической партии». Соч., 2 изд., т. 4, стр. 452).—151.
’• См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., 2 изд., т. 4, стр. 452.—151.
77 Прудонизм — одно из течений мелкобуржуазного социализма во второй половине XIX в. Теоретическая основа прудонизма представляет собой эклектическое смешение различных идеалистических систем французской и немецкой философии. В области общественных отношений прудонизм проповедовал примирение интересов буржуазии и пролетариата. Прудонизм выступал 359


противником всякой классовой борьбы и организаций рабочего класса. Маркс и Энгельс вели непримиримую борьбу с прудонизмом. Маркс подверг прудонизм уничтожающей критике в своей книге «Нищета философии». В 1891 г. Энгельс писал, что «прудонистская теория, в корне подорванная книгою Маркса, бесспорно исчезла с горизонта с тех пор, как пала Парижская Коммуна». Впоследствии оппортунисты П Интернационала неоднократно пытались возродить прудонизм под другими вывесками и использовать его в борьбе против рабочего движения.—152.
78 «Народная Воля* — нелегальная газета одноименной организации народников, издававшаяся с октября 1879 по октябрь 1885 г. Всего вышло 12 номеров. «Народная Воля» печаталась в подпольных типографиях Петербурга, Москвы я других городов. В тех случаях, когда газета обычного размера по каким-либо причинам не могла быть выпущена, издавался «Листок Народной Волн» (с июня 1880 по ноябрь 1883 г. вышло 6 номеров «Листка»).—153.
19 «Календарь Народной воли на 1883 год* — сборник документов и статей, изданный народовольцами в 1883 г. в Женеве.—153.
80 Тихомиров Л. А. (1852—1923) — видный член партии «Народная воля», впоследствии ренегат. В 1878 г. стал членом партии «Земля и воля» и одним из редакторов ее печатного органа. С 1879 г.— член Исполнительного комитета партии «Народная воля». После разгрома «Народной воли», в 1883 г. эмигрировал за границу, был редактором «Вестника Народной воли». В 1888 г. отрекся от своих убеждений; после обращения с письмом к царю получил разрешение вернуться в Россию, где стал одним из видных монархистов; сотрудничал в монархистских и черносотенных органах. В 1917 г. отошел от политической деятельности.—153.
81 «Вестник Народной воли* — журнал народовольцев, издававшийся в 1883—1886 гг. в Женеве. Вышло 5 номеров.—153.
82 Плеханов имеет в виду свою книгу «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», изданную им под псевдонимом Бельтов.—153.
88 Письмо Исполнительного комитета «Народной воли» к Александру II1 вышло отдельной листовкой сразу же после убийства Александра II, 10 марта 1881 г. Оно было перепечатано в «Календаре Народной воли» за 1883 г., стр. 9—14.—157.
84 Данаиды — в греческой мифологии 50 дочерей царя Даная, которые по наущению отца во время брачной ночи умертвили своих мужей. Разгневанные боги заставили их в преисподней наливать бездонную бочку. Выражение «наполнение бездонных бочек Данаид» стало синонимом бесполезного и бесконечного труда.—158.
85 «Земля и воля* — организация революционных народников. Возникла в 1876 г. в Петербурге. Своей целью ставила подготовку крестьянского восстания против царизма и помещиков и введение социализма в России Землевольцы считали крестьянскую общину зародышем и базой социализма, отрицая передовую, революционную роль российского пролетариата В состав организации входили видные участники революционного движения тех лет; С. М. Кравчинский, Д. А. Клеменц, Александр Михайлов, Г. В. Плеханов, Н. А. Морозов и др. Переход к террористическим методам борьбы в конце 70-х годов вызвал разногласия между членами «Земли и воли», которые привели к расколу организации. Осенью 1879 г. «Земля и воля» прекратила свое существование, распавшись на две самостоятельные организации: «Народную волю», признавшую террористическую борьбу своей основной задачей, и «Черный передел», оставшуюся на позициях прежней программы «Земли и воли».—162.
86 Сэяч, Луций Элий (I в.) — римский политический деятель, любимец и временщик императора Тиберия, организовал заговор против императора с целью захвата власти, после чего был убит по приказанию последнего.—163.
87 «Зерно* — нелегальная газета, издававшаяся группой «Черный передел» в 1880—1881 гг. Всего вышло 6 номеров; № 1 был отпечатан в Женеве, №№ 2—6—в России. Большое внимание газета уделяла народнической пропаганде среди городского пролетариата.—166.
88 «Рабочая Газета* — нелегальный орган, издававшийся в Петербурге в 1880—1881 гг. группой рабочих — членов партии «Народная воля» под редакцией
360


А. И. Желябова. Всего было издано 3 номера. Издание прекратилось ввиду разгрома организации.—166.
99 См. прим. 78.—167.
99 «Неделя»—еженедельная либерально-народническая газета, выходившая в Петербурге с 1866 по 1901 г. Газета выступала против борьбы с самодержавием, проповедовала теорию «малых дел», т. е. призывала интеллигенцию отказаться от революционной борьбы и заняться «культурничеством».—168.
91 К—н (Капустин С. Я.) (1828—1891) — русский публицист и этнограф.— 169.
и В. В.— литературный псевдоним Воронцова В. П. (1847—1918), русского экономиста и публициста, одного из идеологов либерального народничества 80— 90-х годов. Воронцов утверждал, что в России нет условий для развития капитализма, выступал в защиту мелкого производителя, идеализировал крестьянскую общину. Он проповедовал примирение с царским правительством и решительно выступал против марксизма. Плеханов и Ленин в своих работах неоднократно разоблачали реакционные воззрения Воронцова.—175.
93 Родбертус-Ягецов И. К- (Rodbertus-Jagetzow) (1805—1875) — немецкий вульгарный экономист, крупный прусский землевладелец, один из теоретиков «государственного социализма».—176.
94 Пругавин В. С. (1858—1896) — русский экономист, земский статистик, либеральный народник, сотрудничал в журналах «Юридический Вестник», «Русская Мысль» и в газете «Русские Ведомости».—177.
93 Скверы М. П. (1856—1924) — член «Южнороссийского союза рабочих», созданного в 1875 г. в Одессе. За активную деятельность в союзе в мае 1877 г. был приговорен к ссылке в Сибирь. После Октябрьской революции работал в области библиотековедения, сотрудничал в различных журналах.—184.
99 «Земля и Воля» — журнал, издававшийся одноименной организацией революционных народников в Петербурге с ноября 1878 по апрель 1879 г. Всего вышло 5 номеров. Прекратил существование в связи с расколом организации «Земля и воля» на «Народную волю» и «Черный передел».—196.
91 Сысойка — одно из действующих лиц повести Ф. М. Решетникова «Под- липовцы», тип темного, забитого крестьянина.—197.
98 «Рабочая Заря»— первая рабочая газета в России. Единственный номер ее, вышедший в феврале 1880 г., был подготовлен и отпечатан группой рабочих — членов «Северного союза русских рабочих», оставшихся после арестов 1879 г.—204.
99 Соловьев А. К. (1846—1879) — русский революционер -пародиик, примыкал к обществу «Земля и воля». 2 апреля 1879 г. неудачно стрелял в Александра II; был приговорен к смертной казни.—212.
100 Имеются в виду съезды организации «Земля и воля». На совещании в Липецке, которое состоялось 17—20 июня 1879 г., группой землевольцев был выработан план действий на предстоявшем в Воронеже съезде всей организации землевольцев. На Воронежском съезде, который работал 18—21 июня, из-за разногласий по тактическим вопросам произошел раскол на две организации: «Народную волю» и «Черный передел».— 213.
191 Квятковский Л. А. (1853—1880) — народник, одни из организаторов партии «Земля и воля», позднее—один из руководителей партии «Народная воля», член ее Исполнительного комитета. 4 ноября 1880 г. был повешен за организацию покушения на Александра II.—214.
102 Желябов А. И. (1850—1881) — выдающийся русский революционер, организатор и руководитель партии «Народная воля». Организовал ряд покушений на царя, закончившихся убийством Александра II 1 марта 1881 г. По приговору царского суда был казнен 3 апреля 1881 г.—214.
103 5 февраля 1880 г. С. Н. Халтурин, примкнувший к народовольцам, произвел взрыв в Зимнем дворце, но покушение на Александра II не удалось.—214.
104 Стрельников — генерал, одесский военный прокурор, отличавшийся крайней жестокостью. Убит в 1882 г. народовольцем Н. А. Желваковым при непосредственном участии С. Н. Халтурина.—215.
145 Обнорский В. П. (1852—1919) — выдающийся русский рабочий революционер. В 70-х годах вел революционную работу средн рабочих Петербурга и
361


Одессы. В 1878 г. вместе с С. Н. Халтуриным организовал в Петербурге «Северный союз русских рабочих». В 1880 г. был приговорен к 10 годам каторжных работ. После отбытия наказания отошел от революционной деятельности.—215.
108 Чайковцы — члены петербургского кружка революционных народников (кружок незаслуженно назван по имени его члена Н. В. Чайковского, который не являлся организатором илн руководителем кружка). Кружок был организован в 1871 г. М. А. Натансоном. С. Л. Перовской и др. Чайковцы в основном придерживались общественно-политических взглядов П. Л. Лаврова. Сначала чайковцы считали главной своей задачей самообразование и революционную пропаганду средн молодежи. Кружок издавал и распространял произведения Маркса. Чернышевского, Писарева и др. Затем чайковцы перешли к революционной агитации среди рабочих и крестьян. Члены кружка Сннегуб. Чарушин, Кропоткин были тесно связаны с петербургскими рабочими, пропагандировали в их среде революционно-демократические идеи, начали изучение в рабочих кружках I тома «Капитала» К. Маркса. Осенью 1873 г. у чайковцев зародилась идея хождения в народ, но это мероприятие было сорвано массовыми арестами в 1874 г., после которых кружок фактически перестал существовать.—215.
107 ^Процесс 193-х» — судебное дело революционных народников, разбиравшееся с 18 октября 1877 по 23 января 1878 г. К суду были привлечены народники, ходившие в народ в 1873—1874 гг., а также лица, арестованные за революционную пропаганду среди рабочих. Среди подсудимых были чайковцы, И. Н. Мышкин — организатор неудавшегося побега Н. Г. Чернышевского из ссылки — и ряд других революционеров. Подсудимые были приговорены царским правительством к различным срокам каторжных работ и ссылке на поселение. Процесс оказал большое влияние на русское общество того времени.—215.
108 Чайковский Н. В. (1850—1926) — один из представителей либерального народничества, после Октябрьской революции контрреволюционер. В 1869 г. вошел в кружок, организованный М. А. Натансоном (кружок чайковцев). После разгрома кружка в 1874 г. отошел от революционного движения. Позднее входил в Аграрно-социалистическую лигу — народническую организацию, возникшую за границей в 1899 г., затем примкнул к эсерам. После Октябрьской революции вошел во всероссийский «Комитет спасения родины и революции», участвовал в контрреволюционных военных организациях. В 1918 г. стал главой контрреволюционного правительства в Архангельске. После гражданской войны — белоэмигрант.—2/5.
Кравчинский С. М. (литературный псевдоним — Степняк) (1851—1895)— русский писатель и публицист, видный деятель народнической организации «Земля и воля». После убийства шефа жандармов Мезенцева эмигрировал за границу. Написал несколько художественных произведений, посвященных народническому движению.— 216.
110 Кропоткин П. А. (1842—1921) — один из главных деятелей и теоретиков анархизма, видный географ. В 1872 г. примкнул к анархистской группе Бакунина, участвовал как анархист в народническом движении. В 1876 г. бежал из заключения и эмигрировал за границу, где стал видным деятелем анархизма. Является автором ряда работ, пропагандирующих анархистские идеи. Выступал как ярый враг марксизма.— 216.
111 Международный рабочий социалистический конгресс в Париже—первый конгресс II Интернационала, состоялся 14—21 июля 1889 г. Группа «Освобождение труда» в то время еще не имела прочной базы в России и не получила мандата на конгресс. Вместе с тем ее члены понимали, что выступление группы на конгрессе имело бы большое значение не только для русского революционного движения, но и для международной социал-демократии. Вопрос об участии в конгрессе был решен группой «Освобождение труда» в положительном смысле («Группа «Освобождение труда»», сб. Ш, стр. 238—239). Плеханов поехал на конгресс и произнес там речь, которую закончил известными словами о победе революционного движения в России как рабочего движения. В беседе с Воденом Энгельс сказал, что речь Плеханова на Парижском конгрессе «и ему н многим товарищам понравилась» (см. «Воспоминания о Марксе н Энгельсе», 1956, стр. 344).—233.
362


112 Благоев Димитр (1855—1924) — политический деятель, положивший начало распространению марксизма в Болгарии, основатель и вождь болгарской революционной партии «тесняков», преобразованной в 1919 г. в Коммунистическую партию. С 1880 г. учился в Петербургском университете, где принимал участие в революционных студенческих кружках. Зимой 1883/84г. создал одну из первых в России социал-демократических групп, которая в 1885 г. установила связь с группой «Освобождение труда». Благоевская группа начала издавать социал-демократическую газету «Рабочий», но выпустила всего 2 номера. Группа сыграла видную роль в пропаганде марксизма в России. В 1885 г. она была разгромлена, а Д. Благоев арестован и выслан в Болгарию, где стал идейным руководителем и организатором болгарского рабочего и социалистического движения.—235.
113 Благоев имеет в виду работу Г* В. Плеханова «Социализм и политическая борьба», Женева, 1883.—246.
114 Брейтфус А. Л. (1866—?) — член группы Точисского. В 1885 г. вел пропаганду средн петербургских рабочих. В группе Точисского заведовал нелегальной библиотекой и кассой взаимопомощи политическим ссыльным. В 1888 г. был арестован и выслан за границу. После возвращения жил в Твери, вел революционную пропаганду среди рабочих. В 1889 г. сблизился с народовольцами. После ареста был вновь выслан за границу, где участвовал в организации транспортировки нелегальной литературы в Россию. В 1912 г. вернулся на родину и вскоре примкнул к эсерам. После Октябрьской революции от политической деятельности отошел.—248.
115 ^Северный Вестник» — литературно-научный и политический журнал либерального направления, выходил в Петербурге с 1885 по 1898 г. С 1891 г. фактически стал органом русских символистов и декадентов.—253.
116 ^Русское Богатство» — ежемесячный журнал, выходил в Петербурге с 1876 до середины 1918 г. С начала 90-х годов стал органом либеральных народников. С 1906 г.— орган полукадетской партии энесов («народных социа- л истов»).—253.
117 ^Русские Ведомости» — газета; выходила в Москве с 1863 г.; выражала взгляды умеренно-либеральной интеллигенции. С 1905 г. стала органом правого крыла партии кадетов. Была закрыта в 1918 г.—253.
иа Бардина С. И. (1853—1883) — член народнической Организации, вела пропаганду в 1874—1875 гг. среди рабочих Москвы. Была арестована в апреле 1875 г. Судилась в феврале — марте 1877 г. («Процесс 50-тн>); на суде произнесла страстную обличительную речь против существующего политического и экономического порядка. Была приговорена к 9 годам каторжных работ, которые были заменены ссылкой на поселение.—254.
п# Имеется в виду главное произведение П. Л. Лаврова «Исторические письма», изданное им в 1868—1869 гг. под псевдонимом П. Л. Миртов.—254.
120 роцесс Лопатина Г» — имеется в виду брошюра «Процесс 21-го. С приложением биографической заметки о Г. А. Лопатине», изданная в Женеве в 1888 г. В этой брошюре описан суд над революционерами-народовольцами, который состоялся в Петербурге в мае — июне 1887 г. Некоторые из революционеров, в том числе Г. А. Лопатин, были приговорены к смертной казни, которая была заменена пожизненным заключением в Шлиссельбургскую крепость. Упоминание А. Брейтфуса о наличии этой брошюры в библиотеке Товарищества ошибочно, так как брошюра вышла уже после ареста Точисского н членов Товарищества.—254.
121 Афанасьев Ф. А. (1859—1905) — рабочий-революционер; революционную деятельность начал в 1887 г., организовав в Петербурге кружок рабочих; в 1889 г. вошел в Рабочий комитет, объединявший социал-демократические кружки. Принимал участие в организации первой маевки (1891 г.), на которой произнес яркую речь. Неоднократно арестовывался царским правительством. Активный участник первой русской революции (1905—1907). член и секретарь Иваново-Вознесенского комитета большевиков, депутат Иваново-Вознесенского совета уполномоченных. 22 октября 1905 г. убит черносотенцами.— 265.
122 Богданов И. Д. (1870—1929) — русский революционер-рабочий, активный участник группы Бруснева в Петербурге; в 1891 г. произнес речь на первой в
363


России маевке. Неоднократно подвергался преследованиям со стороны царского правительства. Впоследствии примкнул к меньшевикам.—265.
123 Афанасьев Е. А. (он же Климов. Климанов, Клим) (1866—1918) — рабочий-революционер, входил в организованное П. В. Точисским «Товарищество с.-петербургских мастеровых», затем вошел в группу М. Бруснева. в которой исполнял обязанности кассира центрального кружка. Участвовал в первой в России маевке (1891 г. в Петербурге), на которой произнес речь. Впоследствии большевик, участник трех русских революций.—265.
124 Ольминский М. С. (настоящая фамилия—Александров) (1863—1933) — один из старейших деятелей революционного движения в России, профессиональный революционер и литератор. В начале 80-х годов примыкал к народникам, в 1898 г. вошел в РСДРП, с 1903 г. большевик. В 1904 г. эмигрировал за границу, где участвовал в издании ряда нелегальных большевистских газет. По возвращении в Россию сотрудничал в большевистской прессе; в 1912—1914 гг. работал в «Правде». Активный участник Октябрьской революции. Впоследствии на партийной работе. Автор ряда книг и статей по истории партии.—267.
Мельников Ю. Д. (1868—1900) — один из организаторов первых марксистских кружков на юге России. Сначала находился под влиянием народнических идей, впоследствии перешел на позиции марксизма. В 1893 г. вел революционную работу в Киеве, где основал ряд социал-демократических кружков, из которых позднее организовал ся киевский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Находясь в ссылке в Астрахани, был организатором первого социал-демократического кружка, положившего начало астраханской социал-демократической ор ганизаци и. —269.
128 Прошин В. И. — рабочий-революционер, участник брусневской группы.— 272.
127 Мотовилов Н. А.— студент 3-го курса Казанского ветеринарного института. 4 декабря 1887 г., во время вспыхнувших студенческих «беспорядков» в Казанском университете, был одним из руководителей революционной сходки студентов ветеринарного института; на следующий день был исключен из института и сослан в Пензу. Оказал большое влияние на Н. Е. Федосеева в смысле формирования его марксистских взглядов.—281.
128 4 декабря 1887 г. в Казани происходили студенческие «беспорядки» в знак протеста против введения нового, реакционного университетского устава 1884 г. На студенческой сходке было принято обращение к правительству и обществу и выставлен ряд требований. Участники студенческих «беспорядков» были подвергнуты репрессиям. Десятки студентов были исключены из университета и ветеринарного института. В числе исключенных был и В. И. Ленин, студент 1-го курса юридического факультета.—283.
128 Н. Е. Федосеев имеет в виду рецензию Михайловского, напечатанную в седьмой книге «Отечественных записок» за 1883 г.—285.
130 Пыпин А. Н. (1833—1904) — историк литературы, в своих работах отражал взгляды либеральной буржуазии.—286.
131 Зибср Н. И. (1844—1888) — профессор Киевского университета, один из первых в России пропагандистов и популяризаторов экономического учения К. Маркса; однако революционно-критическая сторона учения Маркса была ему непонятна и чужда. Тем не менее его сочинения сыграли большую роль в деле распространения идей марксизма в России.—287.
*32 Н. Е. Федосеев имеет в виду статью Энгельса «Социализм в Германии» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч. 2, 1936. стр. 239—254).—288.
133 Н. Е. Федосеев имеет в виду свое первое письмо к Михайловскому.— 288.
134 Н. Е. Федосеев цитирует статью Михайловского «Литература н жизнь» («Русское богатство», январь 1894 г.), в которой Михайловский полемизирует не только с Н. Е. Федосеевым, приводя большие отрывки из его первого письма, но н с авторами двух писем, подписанных «марксисты». Упоминаемое Н. Е. Федосеевым место из статьи Михайловского читается так: «Понизился уровень зна ний, критической мысли, энергии, восприимчивости, потускли идеалы, выступили разочарования».—289.
^Из статьи Михайловского «Идеалы и идолы».—293.
364


133 Имеется в виду статья Михайловского «К- Маркс перед судом г-на Ю. Жуковского» («Отечественные записки», кн. 5, 1877 г.).—293.
137 Имеется в виду письмо К- Маркса к редактору «Отечественных записок» в 1877 г. в связи со статьей Михайловского «К. Маркс перед судом г-на Ю. Жуковского» («Вестник Народной воли» № 5, 1886 г.; «Юридический вестник» № 10, 1888 г).—293.
13Л Менделеев Д. И. (1834—1907) — великий русский ученый-химик. Был уральским заводчиком и в качестве такового — защитником промышленного капитализма в России и его поступательного развития.
Скворцов А, И (1848—1914)—экономист, профессор Ново-Александрийского института сельского хозяйства. В. И. Ленин много раз критиковал Скворцова: «...это — пошлейший буржуй и ничего больше» (В. И. Ленин. Соч., 5 изд., т. I, стр. 201).
Чупров А. И. (1842—1908)- профессор-экономист, публицист-народник-
Стебут И. А. (1833—1923) — видный русский профессор-агроном; в области сельского хозяйства и сельскохозяйственного образования типичный буржуазнокапиталистический прогрессист.—294.
139 Н. К. Михайловский в тот период получил среди многих других писем два письма за подписью «марксисты» из Харькова (они затем распространялись в виде отдельной нелегальной брошюры).—296.
140 Из «Письма в редакцию» Михайловского, напечатанного за подписью «Посторонний» в июльской книжке «Отечественных записок» за 1883 г.—298.
141 Лавров П. Л. (Миртов) (1823—1900) — виднейший представитель революционного народничества, член общества «Земля и воля», позже — партии «Народная веля», член I Интернационала. Автор «Исторических писем». Н. Е. Федосеев имеет в виду теорию нравственного долга цивилизованного меньшинства по отношению к страдающему большинству, развитую Лавровым в этих письмах.—299..
143 Перечисленные Н. Е. Федосеевым лица — видные деятели крестьянской реформы 1861 г. Н. Е. Федосеев иронически называет их «симпатичными» радетелями крестьянства. Н. Г. Чернышевский клеймил их как крепостников-помещиков.— 300.
143 Н. Е. Федосеев несколько произвольно цитирует «Манифест Коммунистической партии» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., 2 изд., т. 4, стр. 455-456).—300.
144 Слонимский Л. 3. (1850—1918) — публицист, сотрудник либерального «Вестника Европы», принимал участие в полемике с марксистами с либерально- буржуазных позиций.—301.
143 Выступление горнорабочих в мае 1887 г. на рудниках близ Юзовки. Бах- мутского уезда. Екатеринославской губернии.—306.
144 Стачка началась 25 мая и продолжалась до 8 июня 1893 г. на прядильной фабрике бр. Хлудовых в Егорьевске Рязанской губернии.—306.
147 Речь идет о стачке рабочих текстильных фабрик Лодзи и Лодзинского уезда 20—29 апреля 1892 г.—306.
144 Н. Е. Федосеев имеет в виду Орехово-Зуево, с рабочими которого он имел одно время непосредственную связь.—306.
149 Скворцов П. Н.— статистик, «легальный марксист», печатал свои работы в «Юридическом вестнике» и «Научном обозрении» в 80-х и 90-х годах XIX в. В статье «Товарный фетишизм», опубликованной в «Научном обозрении» № 12 за 1899 г., выступил с враждебной критикой книги В. И. Ленина «Развитие капитализма в России». Рецензия была разбита и опровергнута в ответной статье В. И. Ленина «Некритическая критика».—309.
150 Струве П. Б. (1870—1944) — русский буржуазный экономист и философ, главный представитель «легального марксизма». По меткой характеристике В. И. Ленина, он «начал с оппортунизма, с «критики Маркса», а докатился в несколько лет до контрреволюционного буржуазного национал-либерализма». С образованием в 1905 г. партии кадетов стал членом ее ЦК и лидером правого крыла. После 1917 г.— ярый враг Советской власти, член контрреволюционного правительства Деникина и Врангеля, затем белоэмигрант.—329.
365


151 Потресов А. Н. (1869—1934) — один из лидеров меньшевизма. В 90-е годы XIX в. примыкал к марксистам, входил в петербургский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». В 1900 г. участвовал в организации «Искры» и «Зари». На 11 съезде РСДРП — один из вождей меньшевистской фракции. В период первой русской революции выступал за соглашение с либеральной буржуазией. В годы реакции возглавлял меньшевиков-ликвидаторов. В 1917 г. выступал против большевистской партии на страницах контрреволюционной газеты «День». После Октябрьской революции — активный враг Советской власти, белоэмигрант.—329.
152 Мицкевич С. И. (1869—1944) — один из деятелей революционного движения в России. В 1893—1894 гг. вел активную пропагандистскую работу в марксистских рабочих кружках в Москве, позднее—в других городах России. В 1924— 1934 гг. был директором Музея революции, в последние годы занимался литературной деятельностью.— 331.
153 ^Социал-Цемократ» — непериодический литературно-политический сборник группы «Освобождение труда», издавался в Женеве в 1890—1892 гг. Всего вышло 4 книги. В издании печатались отдельные работы К. Маркса и Ф. Энгельса.—332.
154 Партия ^Народного права» — нелегальная организация русской мелкобуржуазной революционно-демократической интеллигенции, образовавшаяся в 1893 г. Народоправ цы пытались объединить все оппозиционные царизму силы для борьбы за демократические реформы. В 1894 г. партия «Народного права» была разгромлена полицией.—333.
^Юридический Вестник» — ежемесячный журнал буржуазно-либерального направления, издавался Московским юридическим обществом с 1867 по 1892 г.—333.
15f ^Вестник финансов, промышленности и торговли» — журнал министерства финансов, издавался в 1885—1917 гг. в Петербурге.—333.
157 ^Союз освобождения» — политическая организация российской либеральной буржуазии. Был основан в январе 1904 г. на учредительном съезде в Петербурге. «Союз освобождения» пытался добиться у царя некоторых реформ в пользу буржуазии. В 1905 г. «освобожденцы» составили ядро буржуазной партии кадетов.—333.
158 Имеются в виду стачки петербургских текстильщиков в мае — июне 1896 г., в которых участвовало свыше 30 тыс. рабочих. Стачечной борьбой руководил «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Впервые рабочие массы выступили на борьбу под руководством социал-демократической организации.—335.
14> * Новое Слово» — научно-литературный н политический журнал либеральных народников, издавался с 1894 по 1897 г. в Петербурге. В 1897 г. стал органом «легальных марксистов».—335.
140 Лав рис ты — представители одного из течений народничества 70-х годов, последователи П. Л. Лаврова (1823—1900). Последний отрицал существование объективных закономерностей исторического процесса, считал, что развитие общества происходит в результате деятельности «критически мыслящих личностей». Лавристы своей теорией «героев» и «толпы» препятствовали развертыванию революционной борьбы масс, сковывали их инициативу. Классики марксизма- ленинизма подвергли острой критике реакционно-утопические воззрения Лаврова и его последователей.—337.
141 24 июня 1895 г. на Большой мануфактуре Корзинкнных в Ярославле вследствие снижения расценок на пряжу вспыхнула забастовка 4 тысяч рабочих. Для подавления стачки администрацией были вызваны войска — солдаты Фанаго- рннского полка, которые открыли огонь по рабочим, в результате чего один рабочий был убит и 14 ранено. 1 мая рабочие были рассчитаны и объявлен новый набор. Стачка потерпела поражение. 11 рабочих — организаторов забастовки были отправлены в арестантские роты.—342.
162 Сильвин М. А. (1874—1955) — активный деятель революционного социал- демократического движения в России. В 1891 г. вошел в социал-демократический кружок в Нижнем Новгороде,, вел пропаганду средн рабочих. В 1893 г. поступил в Петербургский университет, вошел в социал-демократический кружок студен366


тов-технологов, в который осенью 1893 г. вошел В. И. Ленин. Позже вошел в петербургский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», в 1901—1903 гг. был агентом «Искры». Активный участник революции 1905—1907 гг. В 1908 г. отошел от революционной деятельности. После Октябрьской революции работал в Наркомпросе РСФСР, в торгпредстве СССР в Англии, занимался педагогической деятельностью.—343.
^Русский Рабочий» — газета союза русских социалистов-революционеров, выходила в Париже — Лондоне — Женеве с 1894 по 1899 г.—345.
1М Смирнов А. И.— рабочий Александровского южнороссийского завода в Екатеринославе. Входил в марксистский кружок, заведовал нелегальной библиотекой, распространял социал-демократическую литературу, участвовал в рабочих сходках в 1895 г. Был арестован и в 1897 г. сослан на 3 года в Восточную Сибирь.—346.


СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие 5
В. И. Ленин. ИСТОРИЧЕСКИЕ СУДЬБЫ УЧЕНИЯ КАРЛА  МАРКСА 21
I. 21
II 22
III 22
В. И. Ленин, ЧТО ДЕЛАТЬ? 24
Заключение 24
В. И. Ленин, ИЗ ПРОШЛОГО РАБОЧЕЙ ПЕЧАТИ В РОССИИ 27
I. РАЗВИТИЕ КАПИТАЛИЗМА В РОССИИ. ПОЛОЖЕНИЕ РАБОЧЕГО КЛАССА
В. И. Ленин, «КРЕСТЬЯНСКАЯ  РЕФОРМА» И ПРОЛЕТАРСКИ-КРЕСТЬЯНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 	35
В. И. Ленин, РАЗВИТИЕ КАПИТАЛИЗМА В РОССИИ 42
Глава VII. Развитие крупной машинной индустрии
XII. Три стадии развития капитализма в русской промышленности 	           42
Глава VIII. Образование внутреннего рынка VI. «Миссия» капитализма 	49
В. И. Ленин, объяснение закона о штрафах, взимаемых с рабочих на фабриках  и заводах 54
I. Что такое штрафы? 54
II. Как прежде налагались штрафы и чем были вызваны новые законы о штрафах? 55
III. По каким поводам фабрикант может налагать штрафы? 59
IV. Как велики могут быть штрафы? 64
V. Каков порядок наложения штрафов? 66
VI. Куда должны идти, по закону, штрафные деньги? 70
VII. На всех ли рабочих распространяются законы о штрафах? ... 78
VIII. Заключение 80
ПРОКЛАМАЦИЯ О ДЕМОНСТРАЦИИ НА ПЛОЩАДИ КАЗАНСКОГО СОБОРА в ПЕТЕРБУРГЕ 1876 г.  	83
РЕЧЬ ТКАЧА ПЕТРА АЛЕКСЕЕВИЧА АЛЕКСЕЕВА НА ЗАСЕДАНИИ ОСОБОГО ПРИСУТСТВИЯ ПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩЕГО СЕНАТА 10 марта 1877 г.  	86
ПИСЬМО ОТ ИМЕНИ РАБОЧИХ БОГОРОДСКО-ГЛУХОВСКОЙ МАНУФАКТУРЫ МОСКОВСКОМУ ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРУ В. А. ДОЛГОРУКОВУ О ЖЕСТОКОЙ ЭКСПЛУАТАЦИИ ИХ ФАБРИКАНТОМ 27 июня 1883 г.   89
ТРЕБОВАНИЯ РАБОЧИХ НИКОЛЬСКОЙ МАНУФАКТУРЫ, ПЕРЕДАННЫЕ ТКАЧОМ В. С. ВОЛКОВЫМ ВЛАДИМИРСКОМУ ГУБЕРНАТОРУ И. М. СУДИЕНКО 11 января 1885 г.  	91
368


ИЗ РЕЧИ П. А. МОИСЕЕНКО В 1923 г. НЛ ВЕЧЕРЕ ВОСПОМИНАНИЙ В ОРЕХОВО -
ЗУЕВЕ О 38-ЛЕТНЕЙ ГОДОВЩИНЕ СТАЧКИ НА НИКОЛЬСКОЙ МАНУФАКТУРЕ .  92
Записка мирового судьи г. Серпухова А. Майкова фабричному инспектору И. И. Янжулу о жалобах рабочих ситценабивной фабрики Н. Н. Коншина на тяжелые бытовые условия 30 августа 1885 г. 98
Из доклада начальника Петербургского губернского жандармского управления В. И. Оноприенко товарищу министра внутренних дел П. В. Оржевскому о причинах стачек рабочих Невской и других мануфактур в Петербурге 14 января 1887 г. Секретно  98
Из донесения помощника начальника Екатеринославского губернского жандармского управления Яковлева в департамент полиции о стачке рабочих угольных копей горного и промышленного общества, требовавших повышения заработной платы и увольнения некоторых лиц из администрации 23 мая 1887 г. Секретно 105
Из политического обзора за 1888 г. начальника Московского губернского жандармского управления Н. А. Середы в департамент полиции О Стачках И ВОЛНеНИЯХ рабОЧНХ 2 марта 1889 г 113
II. РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ДЕМОКРАТЫ И НАРОДНИКИ. ПЕРВЫЕ РАБОЧИЕ ОРГАНИЗАЦИИ
В. И. Ленин, ПАМЯТИ ГЕРЦЕНА 117
В. И. Ленин, ОТ КАКОГО НАСЛЕДСТВА МЫ ОТКАЗЫВАЕМСЯ? . . . 122
I. Один из представителей «наследства» 122
IV. «Просветители», народники и «ученики» 131
РУССКАЯ СЕКЦИЯ I ИНТЕРНАЦИОНАЛА (1870-1872)
ПИСЬМО КОМИТЕТА РУССКОЙ СЕКЦИИ I ИНТЕРНАЦИОНАЛА К. МАРКСУ В ЛОНДОН. Женева, 12 марта 1870 г 133
ПИСЬМО К. МАРКСА ЧЛЕНАМ КОМИТЕТА РУССКОЙ СЕКЦИИ В ЖЕНЕВЕ. Лондон* 24 марта 1870 г 135
О РУССКОМ ПЕРЕВОДЕ «КАПИТАЛА» К. МАРКСА
ПИСЬМО Н. Ф. ДАНИЕЛЬСОНА К. МАРКСУ В ЛОНДОН. С.-Петербург, 15(27) марта 1872 г 137
ПИСЬМО К. МАРКСА Н. Ф. ДАНИЕЛЬСОНУ В ПЕТЕРБУРГ. Лондон, 28 мая 1872 г. . 138
КРИТИКА Ф. ЭНГЕЛЬСОМ НАРОДНИЧЕСТВА
Ф. Энгельс, об общественных отношениях в России 140
КРИТИКА Г. В. ПЛЕХАНОВЫМ НАРОДНИЧЕСТВА
Г. В. Плеханов, социализм и  политическая борьба 151
III 151
Г. В.  Плеханов, наши  разногласия 169
Гл. III. Капитализм и общинное землевладение
2. Община 169
Гл. IV. Капитализм и наши задачи
4. Колебания Л. Тихомирова между бланкизмом и бакунизмом . . . 172
369


ЮЖНО-РОССИЙСКИЙ СОЮЗ РАБОЧИХ (1875 г.)
УСТАВ ЮЖНО-РОССИЙСКОГО СОЮЗА РАБОЧИХ . 183
М. П. Сквери. ПЕРВАЯ РАБОЧАЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ В ОДЕССЕ (1875 г.) (Отрывок из воспоминаний) 	184
СЕВЕРНЫЙ СОЮЗ РУССКИХ РАБОЧИХ
ПРОГРАММА «СЕВЕРНОГО СОЮЗА РУССКИХ РАБОЧИХ» 193
ПИСЬМО «СЕВЕРНОГО СОЮЗА РУССКИХ РАБОЧИХ» В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ «ЗЕМЛЯ И ВОЛЯ» ПО ПОВОДУ ЗАМЕЧАНИЙ О ПРОГРАММЕ СОЮЗА 1879 г.   196
ПРОКЛАМАЦИЯ «ОТ ТКАЧЕЙ НОВОЙ БУМАГОПРЯДИЛЬНИ, ЧТО НА НОВОЙ КАНАВЕ, К РАБОЧИМ ВСЕХ ФАБРИК И ЗАВОДОВ» 16 января 1879 г.  	201
ПРОКЛАМАЦИЯ «ОТ РАБОЧИХ ФАБРИКИ ШАУ ВСЕМ ПЕТЕРБУРГСКИМ РАБОЧИМ»
17 января 1879 г.  .................................... 202
ПРОКЛАМАЦИЯ «РАБОЧИМ ОТ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА «СЕВЕРНОГО СОЮЗА РУССКИХ РАБОЧИХ»» 24 января 1879 г.  	203
РАБОЧАЯ ЗАРЯ» № 1 — ОРГАН «СЕВЕРНОГО СОЮЗА РУССКИХ РАБОЧИХ». Петербург, 15 февраля 1880 г.  ................................ 		204
Г. В. Плеханов. РУССКИЙ РАБОЧИЙ в РЕВОЛЮЦИОННОМ ДВИЖЕНИИ. (Отрывок из книги) 	207
Из «обвинительного акта по делу о кронштадтских мещанах В. П. Обнорском и П. Н. Петерсоне и крестьянине Тверской губ. Я. П. Смирнове, преданных военному суду на основании высочайшего повеления 27 апреля 1879 г. главным начальником верховной распорядительной комиссии» 31 мая 1880 г. 	215
III. ПЛЕХАНОВ И ГРУППА «ОСВОБОЖДЕНИЕ ТРУДА». МАРКСИСТСКИЕ КРУЖКИ В РОССИИ. НАЧАЛО РЕВОЛЮЦИОННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В. И. ЛЕНИНА
ГРУППА «ОСВОБОЖДЕНИЕ ТРУДА»
Г. В. Плеханов, программа социал-демократической группы «освобождение труда» 225
Г. В. Плеханов, второй проект программы русских социал-демократов 229
Г. В. Плеханов, речь на международном рабочем социалистическом КОНГРЕССЕ В ПАРИЖЕ (14—21 июля 1889 г.) 233
ГРУППА ДИМИТРА БЛАГОЕВА
ПРОЕКТ ПРОГРАММЫ РУССКИХ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТОВ 235
УСТАВ КАССЫ 240
Д. Благоев. МОИ ВОСПОМИНАНИЯ. (Отрывки из книги) 242
ГРУППА П. В. ТОЧИССКОГО («Товарищество санкт-петербургских мастеровых»)
А. Брейтфус. ТОЧИССКИЙ И его кружок 248
ГРУППА М. и. БРУСНЕВА
РУКОПИСНАЯ ПРОГРАММА М. И. БРУСНЕВА ДЛЯ ЗАНЯТИЙ С РАБОЧИМИ 1892 г.     261
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ М. И. БРУСНЕВА О РЕВОЛЮЦИОННОЙ ПРОПАГАНДЕ В
РАБОЧИХ КРУЖКАХ В ПЕТЕРБУРГЕ И МОСКВЕ 1889—1892 гг 262
ПЕРВАЯ МАЕВКА ПЕТЕРБУРГСКИХ РАБОЧИХ В 1891 г. (В начале мая) 272
Речь рабочего В. И. Прошина 272
Речь рабочего Ф. А. Афанасьева 273
Речь рабочего Е. А. Афанасьева 276
370


ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ПЕТЕРБУРГСКИХ РАБОЧИХ К ПОЛЬСКИМ РАБОЧИМ. Апрель 1892 г 	278
КРУЖКИ Н. Е. ФЕДОСЕЕВА
В. И. Ленин, НЕСКОЛЬКО СЛОВ О  Н. Е.. ФЕДОСЕЕВЕ 280
Н. Е. Федосеев, ПИСЬМА Н. А. МОТОВИЛОВУ 281
I. (Декабрь 1887 г.) 281
II. 27 февраля 1888 г 282
Н. Е. Федосеев, ПИСЬМА И. К. МИХАЙЛОВСКОМУ 284
I. Владимир губернский, 8 ноября (1893 г.) .................... 284
II. Сольвычегодск, 10 марта 1894 года 288
М. Г. Григорьев, ВОСПОМИНАНИЯ О ФЕДОСЕЕВСКОМ КРУЖКЕ В КАЗАНИ
(1888—1889 гг.) 	308
НАЧАЛО РЕВОЛЮЦИОННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В. И. ЛЕНИНА
А. И. Ульянова-Елизарова, ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ИЛЬИЧЕ . 316
II. Детские и юношеские годы Владимира Ильича 316
III. Жизнь в Казани 318
IV. Жизнь в Самаре 320
V. Начало революционной работы Владимира Ильича Ульянова (Н. Ленина) 	325
1. Из Самары в Петербург 325
2. Новые знакомства и связи 327
СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКИЕ КРУЖКИ В МОСКВЕ И ЕКАТЕРИНОСЛАВЕ
С. Мицкевич. НА ЗАРЕ РАБОЧЕГО ДВИЖЕНИЯ в МОСКВЕ 331
А. Смирнов, О ПЕРВОМ КРУЖКЕ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РАБОЧЕЙ ПАР.
ТИИ гор. ЕКАТЕРИНОСЛАВА В 1894 г 346
Примечания 351
НАЧАЛО РАБОЧЕГО ДВИЖЕНИЯ И РАСПРОСТРАНЕНИЕ МАРКСИЗМА В РОССИИ (1883—1894 годы)
Редактор сборника Н. В. Нелидов Технический редактор Н. Н. Лебедева Корректоры Г. А. Карликово и Н, Д. Черединцева
Сдано в набор 17 сентября 1959 г. Подписано к печати 30 марта 1960 г. Формат 60X92’/i#. Физ. леч. л. 23,25. Условн. печ. л. 23,25. Уч.-изл. л. 24,01. Тираж 30 тыс. вкз. А-01558.
Заказ № 3587. Цена 6 р. СО к.
Государственное издательство политической литературы. Москва, Д-47, Миусская пл., 7.
Первая Образцовая голография им. А. А. Жданова Московского городского совнархоза. Москва, Ж-51, Валовая, 23.


Гос Политиздат готовит сборники документов и материалов по отдельным темам программы истории КПСС.
Вышли из печати сборники:
Борьба КПСС за социалистическую индустриализацию страны и подготовку сплошной коллективизации сельского хозяйства (1926—1929 годы), 512 стр., цена 8 р. 30 к.
Коммунистическая партия в период упрочения Советской власти (октябрь 1917— 1918), 480 стр., цена 7 р. 80 к.
Находятся в печати и в скором времени выйдут сборники:
Коммунистическая партия — организатор
победы социалистической революции (март — октябрь 1917 года).
Партия большевиков в период реакции (1907—1910 годы).
Партия в борьбе за восстановление народного хозяйства (1921—1925 годы).


6 р. 60 к.