Библиотечка
Б.КРАЕВСКИИ, Ю,ЛИ МАНОВ
БИБЛИОТЕЧКА ВОЕННЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЙ
Б. КРАЕВСКИЙ, ГО. ЛИМАНОВ
ПОВЕСТЬ
ОБ ОДНОМ
ЭСКАДРОНЕ
ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР
МОСКВА-1960
Эскадрон уходит в дальний рейс с ответственным за-
данием. В тыл к дроздовнам идут и друзья — разведчики
Фома Харин, Яшка Швах, Костя Воронцов. Немало труд-
ностей ждет их в пути, немало опасностей. Не думали
друзья, что события первых же дней рейда разбросают
их в разные стороны и поставят в самы.е неожиданные
положения.
Три с лишним недели длится рейд. «Домой», в родную
дивизию, эскадрон возвращается уже не таким, каким он
был прежде. Многих нет, но на их место стали новые
бойцы — большевики-подпольщики, освобожденные из бе-
логвардейских застенков, пленные красноармейцы.
О славных боевых делах маленького отряда, о полных
опасностей приключениях разведчиков в тылу врага, о
судьбах трех друзей и их товарищей по оружию расска-
зывает эта повесть,
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Балочка открылась неожиданно сразу за
полем. Фома Харин, грузно ступая, сбежал
вниз, к руслу высохшего за лето ручья,
перебрался на другой склон и нырнул в
кусты. Ветви сухого орешника, видимо,
больно хлестнули пленного, которого он нес на
спине. Офицер что-то невнятно промычал. Фома
опустился на колени, сбросил со спины свою но-
шу, связанную по рукам и ногам, выпрямился и
J*
3
с хрустом потянулся всем своим большим телом,
глубоко, до звона в ушах, вздохнул и повалился
рядом с офицером в сухую траву.
Позади остались пять верст, которые Фома
прошел по стерне, сухой пашне и балкам
почти бегом, йи разу не отдохнув. Офицерик был
куда тяжелее, чем казалось Фоме, когда он его
вязал за сарайчиком на околице хутора...
Время словно остановилось. Прямо над голо-
вой Фомы под блеклыми зелеными листьями
охряными пятнами выделялись крупные зрелые
орехи. Он лениво протянул руку, сорвал пару
двойняшек, надавил ногтем на чашечку у самого
основания — орех выскочил и упал на грудь.
Фома полюбовался его глянцевитыми боковин-
ками, разгрыз орех. В утренней тишине хруст
прозвучал, как выстрел. Связанный офицер
вздрогнул и поджал ноги.
Фома укоризненно посмотрел на него:
— Ну что ты дергаешься, ваше благородие?
Никто тебя кончать сейчас не собирается. Не за-
тем я тебя столько верст на своей хребтине во-
лочил...— Фома пальцами раздавил второй орех,
кинул в рот ядрышко и опять заговорил:— И что
у вас, у благородных, за манера такая: чуть
что — царапаться? — Он с сожалением посмот-
рел на свои руки, покрытые ссадинами.— Теперь
ребята засмеют, скажут, я не «языка», а кошку
впопыхах взял. Эх ты, хлюпик...
Офицера трудно было назвать хлюпиком, но
рядом с Фомой он выглядел подростком.
Он лежал, подогнув ноги, и остановившимися
глазами смотрел в утреннее безоблачное, зеле-
новатое на востоке небо, которое проглядывало
сквозь густую листву кустарника. Он еще не при-
шел в себя от неожиданности, не мог полностью
4
осознать всего, что так внезапно свалилось на
него в образе этого здоровенного красноармейца.
Два часа назад он был даже не на передовой...
Вышел за нуждой из избы...
— Дальше тебе, ваше благородие, на своих
на двоих придется идти. Ну, встанем, что ли...
— Фома развязал веревки на ногах офицера.
Поручик безропотно встал.
Фома посмотрел на него с любопытством — в
предрассветной мгле у сарайчика он даже и не
разглядел его толком, потом выдернул у плен-
ного изо рта кляп.
Некоторое время поручик плевался и беззвучно
открывал и закрывал рот, потом сипло спросил:
— Куда?
Перед тем как выбраться из сыроватой тени
балочки, он остановился и оглянулся.
— Давай, давай,— подтолкнул его легонько
Фома.— Успеешь теперь насмотреться. Отвоевал
свое.
Еще через полчаса Фома подошел к посту пе-
редового охранения.
— Стой, кто идет? — донеслось из-за кустов.
Было ясно, что спрашивают из пустой фор-
мальности. И действительно, не дожидаясь от-
вета, навстречу Фоме поднялось несколько крас*
ноармейцев.
— С уловом, разведчик!
— Здорово, Фома. Приволок-таки?
— Такой приволокет. Ему скажи, он хоть са-
мого Деникина захомутает...
Харин, смущенно улыбаясь, басил:
•— Да что вы, застоялись, что ли? Какой у вас
к черту секрет — базар подняли. Гимназист не
проходил?
5
Костя Воронцов, по прозвищу Гимназист, один
из лучших разведчиков дивизии и дружок Фомы,
остался у деревушки прикрывать отход Харина
на тот случай, если белые заметят исчезновение
офицера.
— Проходил, проходил. Ждет он тебя, словно
дивчину...
- Где?
— Да на втором посту.
Костя действительно дожидался Фому на вто-
ром посту. Он лежал между красноармейцами
и, щуря красные от усталости глаза, рассказывал
о Харине. Судя по разинутому в восхищении рту
молоденького красноармейца и внимательным
лицам других, Харин в рассказах Кости уже пе-
рещеголял небезызвестного Кузьму Крючкова.
Но Косте верили: Фома был известен по всей
дивизии.
Завидя дружка, Костя побежал к нему и,
скользнув взглядом по пленному, стал расспра-
шивать.
— Да чего говорить, обычно... Тащить вот
пришлось, как оне своими ногами не шли,—
вздохнул Харин.
— Лафетка бы тебе не помешал, Фома,— по-
сочувствовал Костя и уже внимательнее, словно
оценивая, оглядел офицера.
— Лафетка в самый бы раз.
...Разведчики на зависть остальным бойцам
дивизии были на конях. Все они немного горди-
лись своим особым положением и посмеивались
над «пехтурой». Особенно это радовало Фому:
перед войной и на германском фронте он слу-
жил в артиллерии, около лошадей, и полюбил
их, может быть, именно потому, что отец его всю
жизнь был безлошадным.
6
Немало их сменил Харин за последние годы.
Одни забылись, другие крепко запомнились.
Счет дел и событий он вел от коня к коню: вы-
брали его в полковой комитет при Орлике, Юде-
нича бил с Банником, а на деникинский фронт
пришел уже с Лафеткой.
Лафет, могучий мерин, ходивший прежде в
артиллерийской упряжке, был под стать хозяи-
ну. Если не в дивизии, то в разведкоманде Ха-
рин считался первым богатырем. Росту он был
хорошего, но до правофлангового не дотянул.
Зато в ширину Фому разнесло за семь лет армей-
ской службы просто удивительно. И подумать
только, что пришел он на службу худеньким па-
реньком, у которого шея болталась в воротничке
форменной рубахи, как язык колокола. А ноги...
Увидев однажды себя в большом зеркале, Фома
испугался, как бы они не подломились...
Теперь комвзвода, глядя, на Фому, только
вздыхает: из-за него в спешенном строю развед-
команды получается широкий просвет, хоть ставь
ему в затылок двух ребят пощуплее. Такого не
всякая лошадь поднимет. Может быть, поэтому
и любил Фома Лафетку больше прежних своих
коней.
Сразу из штаба он пошел к коновязи прове-
дать любимца, а Костя Воронцов завалился
спать.
Разведчики не знали, важную ли птицу добы-
ли они, что расскажет поручик и какие послед-
ствия это вызовет. Они сделали свое дело и о
пленном больше не думали. Да и мало ли прош-
ло их через руки Фомы за войну?..
Между тем то, что сообщил на допросе в шта-
бе дивизии пленный поручик, имело непосредст-
7
венное отношение к их дальнейшей судьбе и к
судьбе почти всего разведотряда.
Начальник дивизии и прежде знал, что поло-
жение добровольцев не из легких, что наступают
они буквально из последних сил, что резервы у
Деникина, «главнокомандующего силами Юга
России», на исходе. Это были общие, известные
данные. Пленный же поручик, не вдаваясь в вы-
сокую стратегию, рассказал о том, что видел и
знал, как рядовой офицерского батальона. По его
словам выходило, . что почти все части малино-
вой Дроздовской дивизии находятся на фронте,
тылы оголены, незначительные подкрепления
подходят мелкими группами и это уже не те же-
лезные офицерские когорты, какими они были
вначале, а отряды наскоро вооруженных ново-
бранцев, насильно мобилизованных в белую
армию.
...Поручик замолчал. Он сидел в позе крайне
уставшего человека, вяло и безразлично выслу-
шивая новые вопросы.
— Каковы намерения вашего командова-
ния? — спросил начдив.
— Не знаю. Нас в это не посвящают.
— Большие потери в частях дивизии?
— Не знаю. О дивизии — не знаю. Батальон
наш потерял около трети состава... за месяц...
— Какие именно пополнения ожидаются в
ближайшее время?
— Не могу сказать. Это компетенция штаба.
Нас не посвящают. Впрочем, нет. Ожидается
бронепоезд.
— Бронепоезд? Какой? — насторожился нач-
див.
— Бронепоезд «Офицер». Перебрасывается на
наш участок фронта...
$
Начдив и начальник штаба дивизии перегля-
нулись.
— Когда ожидается «Офицер»? — спросил
комиссар.
— Приблизительно через неделю.
— Откуда вы знаете об этом?
— Командир батальона говорил. Сведения
точные.
— Та-а-к,— протянул начдив и сделал знак
конвойным.
Когда пленного поручика увели, он сказал ко-
миссару:
— По-видимому, это тот самый бронепоезд,
о котором сообщает наштарм. Новенький. С иго-
лочки. Дюймовая броня, четыре морских орудия,
паровоз из капитального ремонта. Чуешь, ко-
миссар? Это тебе не «Три Святителя», это — по-
серьезнее...
Командиры помолчали. Они понимали, что
появление у дроздовцев нового бронепоезда
крайне нежелательно. По всем признакам, через
две — три недели начнется большое наступление,
которое готовит штаб фронта по заданию Лени-
на и которое, по замыслу ЦК партии большеви-
ков, должно остановить продвижение Деникина
к сердцу страны и стать началом разгрома бе-
лых армий.
— Положеньице,— вздохнул начдив.— И не-
сет же его нелегкая именно на наш участок..*
Не пустить бы, а?
Он долго смотрел на истертую, исчирканную
карту-трехверстку, будто мог прочитать ответ в
путанице условных обозначений. Потом шумно
засопел, откашлявшись, закусил нижнюю губу и
тяжело лег грудью на стол.
— Впрочем... Слушай, комиссар, а не двинуть
9
ли нам в тыл дроздовцев роту? В рейд? За бро-
непоездом охотиться? Ну, не уничтожат — так
хоть на какое-то время выведут из строя...
Опять же — диверсии на железной дороге... Как
думаешь, комиссар?
Комиссар ответил не сразу. Он вынул потер-
тый кожаный кисет, прихватил большую щепоть
крупно резанного самосада, закрутил устрашаю-
щего размера цигарку и со вкусом закурил.
Начдив знал, что на серьезный вопрос комиссар
сгоряча не ответит, и, не мешая ему думать,
ждал. Ждал и начальник штаба, бесцельно от-
меряя расстояния на карте отличным рихтеров-
ским циркулем, в котором вместо грифеля тор-
чал обломок швейной иглы.
Остро пахнущее облако сизого табачного ды-
ма поднялось к потолку просторной горницы —
штаб разместился в добротном кулацком доме
в центре большого села. Комиссар не спеша по-
ложил на край стола самокрутку и тоже посмот-
рел на склеенную по сгибам карту.
— Рейд, говоришь? Рейд — дело хорошее...
А людей где возьмем? С фронта снимать?
— Ты прямо скажи — согласен? — оживился
начдив.
— Людей найдем — согласен...
— И искать нечего,— начдив, видимо, все об-
думал, пока ждал ответа комиссара,— пошлем
разведкоманду. Ты только подумай, какое дело
можем сделать!
— Разведчики и здесь нужны,— быстро про-
говорил начальник штаба.
— Подожди, сам знаю, что нужны. Но и дело
нужное — так, комиссар? Пошлем не всех. Один
взвод. И усилим до полусотни сабель. Правиль-
но, комиссар?
ю
— Правильно-то правильно, А командиром
кого? Устюгов раненый, его по другим време-
нам давно бы в госпиталь, в компанию к Дубову
отправить следовало,— сказал медленно комис-
сар и тяжело вздохнул.— Вот Дубова не ко
времени стукнуло... Он бы развернулся...
— Вот-вот. Дубов в госпитале. Устюгов еле
ноги носит. Не снимать же с роты? — Началь-
нику штаба явно не хотелось расставаться с
разведчиками, единственным подразделением,
которым он мог еще маневрировать. Он отложил
циркуль и сидел теперь нахохлившись, погляды-
вая исподлобья то на начдива, то на комиссара.
— Ты это брось, знаю тебя — за разведку
держишься,— комиссар разогнал облако дыма.—
Петрова-младшего возьмем. Из третьего ба-
тальона.
— Правильно,— согласился начдив.
— Петров ранен,— начальник штаба кашля-
нул.— Утром ранен.
Командиры замолчали. Комиссар опять оку-
тался непроницаемой завесой табачного дыма,
начальник штаба взялся за циркуль.
— Федосюк убит. Славка Шошин в госпи-
тале, эвакуирован сегодня,— начал перечислять
он монотонным голосом.— Панков контуженный,
ни черта не слышит. В цепи, как глухарь на то-
ку, сидит. Разве что комбата Каримова послать?
— Ты еще с полка предложи снять,— начдив
сильно вывернул фитилек лампы, и горница
осветилась.
— И потом,— вставил комиссар,-— его тоже
ранило. Отлеживается у себя в батальоне.
— Когда?
— Сегодня. Что, донесение не получил? —ко-
миссар хотел пошутить над известным пристра-
11
стием яачштаба к сводкам, но никто не улыб-
нулся.
— Разве что Харина выдвинуть?
— Опыта нет командирского,— сказал нач-
див.— Давно говорил — выдвигай на взвод. Его
да Воронцова, вот и были бы резервы. Да что
там говорить... Чтобы был мне командир рейдо-
вого отряда, слышишь, начштаба? Хоть рожай,
хоть в другой дивизии бери!
Командиры опять замолчали. Приказ прика-
зом, но где взять в обескровленной дивизии че-
ловека, которому можно было бы доверить та-
кое ответственное дело? Где взять, если на ба-
тальонах сидят недавние ротные, а то и взвод-
ные, если всего-то в дивизии, если считать по-
старому, на полк штыков не наберется. Каждый
про себя продолжал скорбный список потерь —
этот убит, тот ранен, тот контужен...
В сенях гулко хлопнула дверь. За стеной, в
комнате, где сидели ординарцы, послышались
невнятные голоса, смех. Стукнула передвинутая
лавка, загремело опрокинутое ведро, кто-то
громко выругался, и опять засмеялись. Начдив
прислушался.
— Да говорят тебе, заседают,— различил он
голос своего нового ординарца.
Раскатистый басистый голос произнес что-то
невнятное, и ординарцы опять засмеялись.
На лице начдива отразилось недоумение.
Начальник штаба отсутствующим взором
смотрел на язычок пламени коптилки. Вот оно
мигнуло и заколебалось, табачный дым от ко-
миссарской самокрутки пластами потянулся к
двери: она приоткрылась. Начдив крикнул:
— Ну что там? — Дверь захлопнулась, из ор-
динарской донеслись звуки какой-то возни, за-
12
тем дверь с грохотом распахнулась, и на пороге
появился высокий худющий человек. За ним
мелькнуло растерянное лицо ординарца. Начдив
вскочил на ноги, от резкого движения табуретка
опрокинулась.
— Дубов? — воскликнул он.
— Дубов, чертяка,— ахнул комиссар и по-
перхнулся дымом.
Человек склонил в дверях перевязанную бело-
снежным бинтом голову, переступил порог, вы-
прямился во весь свой недюжинный рост и встал
смирно, озорно поблескивая голубыми глазами,
запавшими в темные глубокие провалы глазниц.,
Он сбросил с плеча вещевой мешок, выпятил ко-
лесом грудь, сделал четкий, строевой шаг впе-
ред и глухим, немного хрипловатым басом до-
ложил:
— Так точно, товарищ начальник дивизии.
Начальник дивизионной разведки краском Ду-
бов прибыл в ваше распоряжение.— Дубов ука-
зал рукой на себя:—Починили...
Начдив подбежал к нему, схватил за руки,
притянул и спросил громким шепотом:
— Сбежал?
— Удрал,— также шепотом ответил Дубов.—
И вещи из каптерки похитил.
— Ты ему не говори, что без документа,— нач-:
див мигнул в сторону начштаба,— замучит.
Дубов поздоровался с комиссаром, потом с
нарочитым опасением подошел к начальнику
штаба:
— Без документов-то примешь?
— Да что вы тут из меня бюрократа де-
лаете? — возмутился начальник штаба.— То ко-
миссар подкалывал, теперь ты. Садись лучше*
рассказывай.
13
— А что рассказывать — хожу, и ладно. Ведь
меня доктора уже и за занавесочку положили,
ясно? А я им говорю: «Торопитесь, граждане, я
еще повоюю». Пришлось им меня обратно в об-
щую палату переводить. Как отлежался немного,
огляделся — вижу, в тылу такое творится! На-
роду— тьма. Части разные, начальство, орди-
нарцы, интенданты всякие — так и снуют. Гово-
рят, сам Серго приехал. Ясно? Не иначе как
наступление, разве ж тут улежишь?
— Это мы тоже слыхали, не ты один глаза-
стый... Лучше скажи: совсем встал или, может,
полежишь еще?
— А что, Устюгов разведку не развалил? —
с тревогой спросил Дубов,
— Ранен он.
— Вот черт... Сильно?
— В руку. Так как ты?
— Совсем отошел, как из госпиталя удрал.
Начштаба выжидательно посмотрел на нач-
дива. Тот подсел к Дубову, пододвинул карту.
Дубов уставился в карту:
— Смекаю — в поиск?
— Вроде да...
— Да в чем дело, товарищи? — спросил Ду-
бов.
Начдив хлопнул рукой по карте. Лампа прыг-
нула и зачадила. Комиссар поправил фитиль.
— Решили послать в рейд по тылам дроздов-
цев отряд разведчиков в пятьдесят сабель. Ко-
мандира только не было.
— Вот теперь начинаю смекать... То есть до-
гадываюсь, почему меня начштаба так мирно
принял без справок,— сказал Дубов, сохраняя
на лице выражение крайней серьезности.—Я тут,
значит, вроде невесты? Засватали? — Дубов не-
14
ожиданно широко улыбнулся, отчего под проку-
ренными рыжеватыми усами блеснули крупные,
сметанной белизны зубы.
— Приказать, как сам понимаешь, мы тебе
сейчас не можем,— начальник штаба страдаль-
чески сморщился — уж больно ему не по душе
был такой не военный разговор.
Дубов встал, одернул гимнастерку, поправил
бинт, опустил руки по швам:
— Товарищ начальник дивизии! Красном Ду-
бов в рейд идти готов! — И добавил неофи-
циально обычным своим хрипловатым баском:—
Только разрешите ребят самому отобрать?
* *
Вечером этого же богатого событиями дня
усталые и злые разведчики перебирались на но-
вое место. На ночь глядя к самой деревне, где
они целых три дня с удобством жили, прорва-
лись кадеты. Устюгов хотел было выбить зарвав-
шихся дроздовцев, чтобы не отдавать насижен-
ного места, но те тоже стремились к теплым ха-
там, и бой завязался нешуточный. Устюгов уже
договорился по телефону с соседями о помощи,
но тут прискакал ординарец от начальника шта-
ба с приказом отступить и не ввязываться в бой
понапрасну: деревню все равно не удержать...
Проклиная все на свете, и в первую очередь
мудрецов из штаба, разведчики откатились в
балочку и залегли.
Устюгов послал Яшку Шваха подыскать в
тылу ночлег, а сам пополз вперед, чтобы раз-
узнать, что собираются делать победители.
Дроздовцы, уставшие не меньше разведчиков,
шумно устраивались на ночь. «Тут бы их и на-
крыть»,— подумал Устюгов.
15
— Ишь, гады, располагаются в нашей хате,—
услышал он за спиной шепот. Костя Воронцов
незаметно подполз к командиру и лег рядом.—
Сейчас бы с пулеметом, да в конном строю,
пока они разомлевшие...— проговорил он, искоса
поглядывая на хмурого командира.
— Приказ из штаба не слыхал? — Устюгов
зло сплюнул и здоровой рукой пристроил ране-
ную поудобнее.— Тоже мне стратег.
К кому это относилось, Костя не понял, но до-
пытываться не стал. Уж больно разъярен был
командир. Некоторое время они молча вгляды-
вались в темноту, угадывая смутные фигуры бе-
лых возле хат, затем Устюгов сказал:
— Все, до утра война кончилась...
Через полчаса разведкоманда ушла в тыл,
передав пехотному взводу позицию за околицей
деревни.
Ехали проселочной дорогой. На западе свет-
лела мирная полоска закатного неба, восток
мерцал фронтовыми зарницами. Оттуда долета-
ли приглушенные расстоянием неясные звуки
большого боя. К близким разрывам снарядов,
дробному пулеметному грохоту и винтовочной
трескотне разведчики привыкли и не обращали
на них внимания. Но сейчас дроздовцы — их не-
посредственный противник — молчали, а при-
глушенные и от этого непривычные звуки не-
слись оттуда, где разгоралась битва за Курск.
Далекая, она казалась особенно напряженной,
вселяла неясную тревогу.
Костя Воронцов, один из самых молодых раз-
ведчиков, привычно покачиваясь в удобном, по-
хожем на люльку казачьем седле, задумчиво
смотрел на восток. Вот вспыхнуло и начало ши-
риться на небе трепещущее зарево. Что-то горит.
16
Костя слышал, что на Курск брошены отборные
войска белых.
Немало видел он за последние недели. Видел
тяжелые оборонительные бои, прерывающиеся
яростными контратаками, и постепенный вынуж-
денный отход красных частей. Видел беззавет-
ный героизм красноармейцев и тяжелое, звери-
ное, ненавистью рожденное упорство деникин-
цев. Видел старые винтовки и потрепанные
максимы в руках своих и новенькие гочкисы,
винчестеры и канэ, которыми Антанта вооружала
белых. Поэтому, как и все разведчики, Воронцов
с тревогой посматривал на восток. Удержат ли
наши город? Сумеют ли отстоять?
Версты через две, когда вдалеке показалась
уже долгожданная деревушка, послышался глу-
хой топот копыт, и перед разведчиками выросла
фигура всадника.
— Товарищ командир,— доложил он, обра-
щаясь к Устюгову, но говоря явно для всех,—
задание выполнено, деревня — рукой подать.
Хаты готовы. Жратва тоже. Дым из печей валит,
одним запахом сыт будешь. Опять же надо
знать, кого посылать!
— Что это ты, Швах, разговорчивый такой?
Ну-ка поближе...— Устюгов был зол как черт.
Яшка Швах нехотя тронул коня. Устюгов на-
клонился к нему и шумно потянул носом воздух:
— Опять?
— Товарищ командир,— жалобно заговорил
Швах.— Ей-богу, самую малость. Хозяйка под-
несла. Так неудобно же отказываться, обижать
трудящуюся старушку. И бражки той всего бы-
ло-то с наперсток...
— Яшка... успел! — хмыкнул кто-то в первых
рядах конников.
2
Повесть об одном эскадроне
17
— Вот что, Швах. Последнее мое слово: еще
раз замечу — не ходить тебе в разведчиках,—
отрезал Устюгов.
— Товарищ командир,— привстал в седле
Швах,— теперь — все. Завязочка.
В ответ на эту «завязочку» командир только
махнул рукой: попробуй научи такого говорить
по-человечески. А парень, между прочим, хоро-
ший: смекалистый, неунывающий, любимец всей
разведкоманды. Не будь Яшка Швах таким,
давно бы прогнали его из разведки.
Всадники спешились, и через несколько минут
Гаснувшая, казалось, деревушка ожила. Захра-
пели во дворах кони, затеплились в избушках
неяркие огоньки, послышался, оживленный говор
людей. Не каждый день доводилось разведчи-
кам ночевать в хатах, и они старались полнее
использовать нехитрые деревенские удобства.
Притихший Швах быстро, без суетни, разме-
стил всех по хатам. Он успел шепнуть Харину и
Косте, чтобы подождали его: нашел, мол, осо-
бую избу. Уставший Фома беззлобно ругнулся:
«Вот черт, вечно с выкрутасами» — и покорно
стал ждать, когда освободится дружок.
Не только в разведкоманде, но и в дивизии
знали, что трех разведчиков соединяет крепкая
дружба.
Казалось, что могло быть общего между ними?
Задиристый Яшка Швах, неугомонный шутник
и выдумщик, смелый той легкой беспечной сме-
лостью, которая у старых солдат вызывает глу-
хое недоверие, любитель выпить и приволок-
нуться за девчатами. Одесский босяк, сирота, в
жизни которого бывали такие периоды, о кото-
рых даже он, при всей своей болтливости, умал-
чивал. И мечтательный фантазер Костя, по про-
18
звищу Гимназист. В 1917 году oih пришел в крас-
ногвардейский отряд в гимназической шинели и
в чужой облезлой солдатской серой папахе.
И хотя гимназическую шинель и несуразную па-
паху он давно уже сменил и теперь слыл одним
из самых щеголеватых разведчиков, прозвище
так и осталось за ним. Был он беспечно смел,
смешлив и в то же время застенчив. Хотел ка-
заться взрослее—и несколько раз отпускал
усы, а потом со вздохом сбривал постыдно ред-
кую мягкую поросль, совсем не, походившую на
роскошные усы начальника дивразведки Дубо-
ва. Он остро завидовал вечной Яшкиной небри-
тости: черная до синевы щетина выступала у
того на щеках уже через час после бритья. И на-
конец, Фома Харин. Широкоплечий и потому не
казавшийся на первый взгляд высоким, он был
на голову выше приятелей. Слегка сутулясь,
словно ему тяжелы были его налитые силой
руки, он всегда стоял немного позади друзей и
добродушно посмеивался, слушая восторженные
рассказы Гимназиста или соленые, пересыпан-
ные шутками речи Яшки. И хотя был он молча-
лив и всегда старался держаться в тени, друзья
признавали главным именно его.
Так и сейчас — в дверях «особой избы» Яшка
пропустил Фому вперед. Хозяйка встретила раз-
ведчиков в сенях; сложив руки под чистым бе-
лым передником, она недоверчиво поглядела на
солидного, но простоватого на вид красноармей-
ца. Не очень-то он был похож на большого на-
чальника, каким его расписывал разбитной
Яшка.
Что греха таить, Яков любил приврать. Он
намекнул хозяйке, что в ее хате будет ночевать
важный человек, командир крупной части. Этим
2*
19
объяснялся и белый передник, и накрытый чи-
стой льняной скатертью стол, и немыслимая в
походной жизни еда, аппетитно расставленная
на столе.
Харин не любил таких встреч, стеснялся их.
Поэтому, оглядевшись, он метнул на Яшку не-
добрый взгляд. Хозяйка угодливо улыбнулась,
и Фома подумал, что не от чистого сердца, видно,
это угощение, а чтобы подольститься: изба-то,
видать, кулацкая, у бедняков таких не бывает.
Поняв, что Фома недоволен той ролью, кото-
рая была ему уготовлена, Яшка заметно скис.
Костя посмеивался, наблюдая, как он юлит,
пытаясь выбраться из неприятного положения.
— Ты бы, Фомушка, сполоснулся? Наверное,
весь пропрел, пока кадета на себе волок, а?
Так я сейчас, мигом сооружу...
Друзья вышли. Скоро Яшка вернулся. Неко-
торое время он рассказывал Косте дивизионные
новости, затем с беспокойством посмотрел на
переставшую шкварчать яичницу в огромной
сковороде.
— Фома, а Фома, ты скоро? — крикнул он в
окно.
Во дворе на момент прекратилось довольное
пофыркивание умывающегося человека.
— Чего тебе? — отозвался Харин.— От грязи
скоблюсь, не чуешь, что ли...
— Дуй сюда, Фома. Все стынет.
За столом Швах склонился к Харину и сказал:
— Поднести могу — одну, другую...
— Чего? — не сразу понял разведчик.
— Того самого.
— Я тебе поднесу...— взорвался Фома,— под
нос. Забыл, что командир сказал? Я-то слышал!
— Так это же я в шутку.
20
Яшка тоскливо придвинул к себе гигантскую
сковороду.
—• Никак, Фома, ты в праведники записался,
пока меня тут не было...
Друзья вздрогнули и как по команде огляну-
лись. В открытое окно заглядывал их командир
Дубов. Белая повязка сбилась на одну сторону,
отчего вид у него был особенно залихватский,
глубоко запавшие глаза насмешливо щурились.
— Товарищ командир, когда же вы? — пер-
вым нашелся Швах.
— Вот здорово,— лицо Фомы расплылось в
широкую ухмылку и стало немного глуповатым.
Воронцов молчал и с обожанием смотрел на Ду-
бова.
— Вы меня что, так и будете тут под окном,
будто парубка, держать? Или боитесь, всю вашу
яишню съем?
— Товарищ командир, Николай Петрович, да
какой разговор, сейчас только умыться сообра-
жу...— Яшка бросился во двор.— Один момент —
до колодца и обратно,— послышался с улицы
его голос.
Скоро Дубов, вымытый и посвежевший, сидел
во главе стола, а Яшка галантно подвигал ско-
вородку поближе к нему.
— Остыла, наверное? — командир поковырял
яичницу единственной вилкой.— Остыла...— Он
подмигнул Яшке.
Швах, недоумевая, смотрел на командира.
— Не узнаю Шваха,— продолжал Дубов.—
Не узнаю... Неужели по случаю возвращения ко-
мандира и выпить нет?
Яшка восторженно присвистнул и, доставая
флягу, зачастил одесской скороговоркой:
— Вот это командир, дай ему бог здоровьич-
21
ка — не то что Устюгов, у которого дамский
организм спирту не приемлет. Так что ж вы
думаете — он и другим не дает. А Фома, конечно,
первым в этот монастырь лезет, в праведники
стремится... Учись, Личиков, извиняюсь, Харин,
может, тоже когда командиром станешь...—
Яшка долил последнюю стопку, поймал языком
каплю на горлышке фляги и причмокнул:— Как
слеза новорожденного младенца!
— Ну, за возвращение! — Дубов поднял свой
стакан.
— За счастливое возвращение! — со значе-
нием сказал Яшка, нетерпеливо ожидая, чтобы
командир выпил первым.
Дубов медленно вытянул обжигающий спирт,
крякнул и закашлялся.
Фома степенно опрокинул в себя стакан, за-
тем так же степенно выдохнул, прикрыв рот
ладонью...
— Вот вливает — чисто в цистерну,— с за-
вистью сказал Яшка. Пил он не спеша, даже не
пил, а цедил спирт, блаженно прищурив глаза.
— Кстати, Фома, я сегодня не командир.
Отряд-то завтра приму. Так что ты приказ Устю-
гова нарушил.
Швах фыркнул и поперхнулся. Он закаш-
лялся, из глаз полились обильные слезы. Фома
со всего размаху хлопнул дружка по спине, от-
чего тот чуть не слетел со стула.
— Бог тебя наказал — не смейся...
— За хорошую шутку и поперхнуться не вред.
Вот попал Фома впросак...— Швах опять потя-
нулся с флягой.— Еще по одной, товарищ ко-
мандир?
— Признаешь за командира?
— Вас-то? Да кого тогда еще? — Швах от
22
избытка искренности округлил свои продолго-
ватые цыганские глазищи.
— Раз признаешь — давай флягу.
Теперь рассмеялся Фома и подтолкнул Костю
локтем — попался Яшка!
Дубов отобрал флягу, налил в стаканы на па-
лец, аккуратно завинтил крышку и спрятал по-
хоронно булькнувший сосуд себе в карман.
— За хорошие новости,— сказал он, поднимая
стакан.
Когда все выпили и помолчали из уважения
к тем новостям, о которых командир сказать не
мог, но которые, конечно, были важными и инте-
ресными, Дубов сказал:
— Учти, Швах,— последняя. Еще замечу —
пеняй на себя. Умеешь пить — умей и воздер-
живаться.
— Все, товарищ командир, завязочка,— пов-
торил Швах обещание, которое уже два часа
назад давал Устюгову.
— Ну, а теперь ведите меня к Устюгову.
Спать буду у вас. Не потесню? Да и коня моего
покормите.
* *
*
Дубов вернулся за полночь. Изба стояла тем-
ная и тихая. Он заглянул в конюшню, подкинул
коню сена и, постукивая плеткой по голенищу
сапога, пошел к крыльцу. Поднялся, постоял
немного. Спать не хотелось. Он присел на скри-
пучую ступеньку и поднял голову. Высоко над
землей мигали звезды, большие, красивые и хо-
лодные. Он быстро нашел Полярную звезду..
Значит, там север. Петроград там, жена, ребя-
тишки. А он завтра отправится в противополож-
ную сторону, на юг. «Кого же взять с собой?
23
Конечно, Харина, Воронцова, Ступина, Лосева,
Иванчука, Ибрагимова, Егорова... Шваха? Хо-
рошо бы взять Шваха. Только не сорвется ли?
Ладно, завтра решу»,— подумал Дубов, опуская
на руки тяжелеющую голову. Перед его глазами
одно за другим всплывали лица разведчиков.
«Этого, этого, этого»,— шептал он. Потом перед
ним оказались сразу два Шваха, и каждый про-
сил взять в поход именно его, а не другого. Ду-
бов сердился, а оба Яшки клялись, что никогда
'больше не будут пить самогон, и в доказатель-
ство показывали фляжки, доверху наполненные
топленым, с красными пенками молоком...
Поздняя ущербная луна выглянула из-за кры-
ши. Она осветила просторный двор, коня, лениво
жующего сено, и командира, который крепко
спал на ступеньках крыльца, положив голову
на скрещенные руки. У ног его валялась уздечка.
Утро и день прошли в непрерывных хлопотах.
Командиры спешили. Смотр рейдовому отряду
начдив назначил на пять часов, а к этому вре-
мени нужно было проверить обмундирование,
осмотреть коней, оружие разведчиков, содержи-
мое переметных сумок.
Пятьдесят отобранных в рейд бойцов суети-
лись, готовясь в путь. Дубов предупредил, что
дорога будет дальняя, тяжелая, что предстоят
жаркие схватки с белыми, но куда именно пой-
дет отряд—не сказал. Это должно было оста-
ваться тайной до последней минуты.
Больше всех суетился Швах. Он добровольно
взял на себя обязанности ординарца Дубова и
проявлял такую неуемную старательность, что.
тот в конце концов спросил:
— Что ты крутишься, как волчок, боишься,
забуду тебя взять с собой?
24
— Кто знает...— на физиономии Шваха поя-
вилось выражение покорности и раскаяния.
— А может, и вправду не стоит тебе дове-
рять? — спросил, посмеиваясь, Дубов. Ему
вспомнился нелепый сон, виденный накануне.—
Или ты теперь одно молочко пить будешь?
Швах не растерялся, хотя, конечно, о снах ко-
мандира и не догадывался.
— Так точно, только молоко. Я ж сказал—
завязочка!
К вечеру прибыло начальство. Начдив, не-
смотря на свои сорок лет и солидную, фельд-
фебельскую комплекцию, легко спрыгнул с коня,,
бросил поводья ординарцу и быстро пошел к
строю разведчиков. Комиссар неловко спешился
и долго поправлял шашку — кавалерист он был
неважный.
Отряд, выстроенный в полном боевом снаря-
жении, имел внушительный вид. Закончив осмотр
бойцов, начдив отозвал Дубова в сторону.
— У тебя, Николай Петрович,— сказал он,—
полуэскадрон в руках. Много сделать можете.
Задача ясна?
— Так точно, ясна,— ответил Дубов.
— Будем вас называть — эскадрон особого
назначения,— предложил комиссар.— Не возра-
жаешь, Николай Петрович?
— Особого так особого,— согласился Дубов.—-
Были бы дела особыми.
Через полчаса эскадрон выступил из деревни.
Оставшиеся на месте разведчики проводили то-
варищей до околицы и долго смотрели вслед,
уходящим.
Эскадрон двигался шагом. Выехав в поле,
Ибрагимов, известный среди бойцов разведко-
манды как неугомонный песенник и поэт, поко-
25
сившись на командира, слегка присвистнул и
вполголоса запел:
Было время, мы ходили
На медведей, на волков,
А теперь собрались, братцы,
На дроздовцев-беляков...л
Дубов подхватил припев своим хрипловатым
гулким басом, и все разведчики грянули дружно
вслед за ним:
Э-эх, собрались, братцы,
На дроздовцев-беляков...
Яшка упоенно свистел в два пальца, поражая
даже привычных разведчиков неожиданными ко-
ленцами. Костя подтягивал, мечтательно полу-
закрыв глаза.
Группа красноармейцев, идущая к передовой,
посторонилась.
— Чевой-то в тыл пылит разведка...
— Дело их такое,— пожилой красноармеец
покосился на говорившего и крикнул:—Эй, зем-
ляки, никак, война кончилась?
— Только начинается,— ответил Костя. —
Смотри, пехота, на вашу долю ни одного кадета
не оставим...
— Счастливо воевать!— пожилой красноар-
меец повернулся к товарищам:— Несерьезный
народ, хоть и разведчики... Пошли, что ли. Им
туда, нам сюда...
Эскадрон спустился в овражек. Ибрагимов
снова начал было петь.
— Отставить песню,— неожиданно скомандо-
вал Дубов и привстал в стременах.— Вот какое
дело, товарищи. По заданию командования мы
идем в рейд по тылам противника.
26
Ибрагимов умолк. Молчали и остальные.
Дубов увидел, как разведчики еще больше под-
тянулись, как нахмурились, посуровели их лица.
Сомкнутым строем эскадрон уходил на юг,
навстречу сгущающимся сумеркам.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Эту ночь Гришка провел в стоге сена. Прос-
нувшись, как всегда, рано, он собрался было
выбраться из теплой пахучей постели, но во-
время вспомнил, что опешить некуда. Гришка
потянулся, отчего все вокруг удивительно громко
зашелестело и зашуршало, и снова погрузился
в сладкую утреннюю полудрему.
На хуторе прокричал одинокий петух, протяж-
но заскрипел колодезный журавль. Не слышно
было только коровьего мычания и ворчливого
покрикивания деда Андрона, к которому так при-
вык Гришка за последние месяцы. Мальчику
вспомнились недавние события, и это сразу прог-
нало сон.
Невесело было у него на душе: сегодня, в край-
нем случае завтра, придется ему уходить отсюда»
а куда — неизвестно. Работу на зиму глядя най-
ти трудно, да и какая крестьянская семья возь-
мет на прокорм лишнего едока, когда все хозяй-
ства в округе разорены и краюха хлеба ценится
едва не на вес золота.
Родителей своих Гришка не помнил, не знал и
родного дома. С малолетства ходил он по дерев-
ням и хуторам то с сумой, то наниматься за хар-
чи в работники. Хозяева попадались разные.
Одни били за мелкие провинности и ребячьи про-
делки, другие просто не замечали его, третьи —
27
их было меньше — жалели бездомного сироту и
давали по праздникам в поощрение большую го-
вяжью кость с остатками мяса или шматок сала.
Дед Андрон был добрым хозяином. Жил у него
Гришка с весны и уходить не собирался: работа
была легкая — пасти четырех хуторских коров,
доставать скрипучим журавлем для всех воду из
колодца да присматривать за огородами, чтобы
не разоряли их проезжие и прохожие.
Беда пришла неожиданно. Дней пять назад на
хутор заскочил небольшой отряд всадников с
красными звездами на шапках. Конники напи-
лись воды у колодца и сказали, что Красная Ар-
мия отступает и сюда скоро прибудут белые. По-
том по большаку прошли обозы с ранеными
красноармейцами, прогрохотала артиллерийская
батарея, а позавчера' через хутор проследовали
на север последние красные части. Тут-то хуто-
ряне по совету Андрона и решили спрятать своих
коров подальше от греха. Один из мужиков увел
их в глухой овраг верстах в четырех от хутора и
остался при них сторожем в наскоро вырытой
землянке. Кое-как убрали с огородов недозрев-
шие овощи, припрятали по погребам. В три дня
съели добрых два десятка кур — все птичье на-
селение хутора,—оставив одного петуха «для го-
лоса», и затаились в хатах за плотными ставня-
ми. Тем и кончилась Гришкина работа.
Да, невесело, ох как невесело было на душе у
Гришки. Однако в сене беду не пересидишь.
Мальчик выбрался из-под стога, отряхнулся, обо-
брал с рубахи и штанов сухие травинки и пошел
в хату умываться.
Но в этот момент где-то совсем близко разда-
лись громкие чужие голоса, лошадиное ржание,
дробный перестук хорошо смазанных колес.
28
— Эй, кто есть, выходи-и-и,— протяжно раз-
неслось в утренней тишине.
Гришка выглянул на крыльцо. На дороге
стояло несколько подвод, запряженных сытыми
лошадьми. Возле них топали, разминая ноги,
десятка полтора солдат в незнакомых зеленова-
тых шинелях с погонами. Впереди, положив руку
на пистолетную кобуру, стоял офицер.
— Выходи-и,— снова закричал он.
Испуганно пискнула дверь, за ней вторая,
третья. Скоро почти все хуторяне стояли возле
подвод, с опаской поглядывая на винтовки, бле-
стевшие за плечами солдат. Дед Андрон вышел
последним. Он был старше других, с большой
седой бородой, и офицер, начав свою речь, обра-
щался-главным образом к нему.
— Поздравляю вас, мужики, с освобожде-
нием,— чеканил он слова.— Доблестные войска
генерала Деникина прогнали большевиков с
вашей земли. Мы будем гнать краснопузых до
самой Москвы, отвоевывая вам свободу! Но вы
должны нам помочь. Нужны продовольствие и
фураж. Через час чтобы было собрано!
Крестьяне молчали, только дед Андрон что-то
пробормотал в бороду.
— Что ты говоришь, дед?— обратился к нему
офицер.— Громче, громче!
— Можно и громче,— насупился старик.—•
Чего, говорю, меня освобождать было. Не свя-
занный лежал... А продуктов- у нас нету.
— Молчать!— закричал офицер и подскочил
как-то боком к старику.
Дед Андрон потупился. В голове пронеслось:
«Напрасно связался с этим бешеным, ишь злой,
что пес цепной...»
— Смотри мне в глаза, сволочь! Комиссар?
29
Большевик? — кричал офицер, косясь на собрав-
шихся крестьян. Те угрюмо наблюдали за проис-
ходившим. Солдаты придвинулись ближе.
— Смотри в глаза!—офицер стеком поднял
голову деда Андрона. Неизвестно, что он прочи-
тал во взгляде старика, только вдруг размах-
нулся и с силой ударил его по лицу. Дед Андрон
пошатнулся, в толпе кто-то громко вскрикнул. В
то же мгновение к офицеру бросился Гришка и
с криком «Деда!» повис на поднятой для второго
удара руке.
— Щенок!— офицер стряхнул паренька на
землю, словно кутенка, и стал не спеша рассте-
гивать кобуру нагана. Соседка деда Андрона
всхлипнула.
— Беги, сынок,— прошамкал дед,— видишь
ведь, какие люди-то.
По сивой, с желтизной, бороде Андрона ползла
струйка крови.
Гришка метнулся к плетню.
’— Стой, стой!—закричал офицер, выхватывая
наган...
Едва Гришка перевалился через плетень, грох-
нул выстрел. Пуля взвизгнула где-то совсем близ-
ко. Вобрав голову в плечи, Гришка стремглав,
бросился по косогору вниз. Оглянувшись, он за-
метил солдата, перелезающего через плетень, по-
том сзади раздались еще выстрелы, но деревья»
обступившие овражек, уже заслонили его.
Гришка мчался, не разбирая дороги. Кругом
мелькали низкорослые деревья, и вдруг словно
из-под земли перед ним выросла фигура.
— Стой, сынок! Куда спешишь?— вполголоса
проговорил незнакомец. Гришка весь сжался»
ожидая чего-то страшного, но вдруг увидел боль-
шую алую звезду на фуражке человека.
30
— Красный! — Гришка даже присел от неожи-
данности.
— А какой же еще,— спокойно ответил чело-
век — Что там за шум? Кто стреляет?
Гришка коротко рассказал.
— А ну пошли, сынок, да поскорее,— легонько
подтолкнул мальчика красноармеец.— Будем де-
да твоего выручать...
*
Солдаты разошлись по хатам. Оттуда слыша-
лись причитания женщин, скрип отрываемых
половиц, грохот опрокидываемых горшков. Офи-
цер приказал «тряхнуть большевистское гнездо»,
и солдаты со знанием дел^ принялись за грабеж:
вытаскивали из потайных углов завернутые в чис-
тое тряпье куски сала, не брезговали «освободи-
тели» и самоваром, и крепким полушубком.
— Одно слово — «грабьармия», — негромко
повторял дед Андрон, сидя на завалинке. Голова
старика гудела от ударов, он поминутно сплевы-
вал в серую пыль густую слюну с кровью из
разбитого рта.
Дед беспокоился за Гришку. Вот ведь какой
парень оказался! Чужой, не родня, а кинулся
выручать старика. Правильный хлопчик; если
Гришка цел, если вернется, надо оставить его
при себе. Хватит парню по свету кружить. Пусть
живет заместо внука. И ему хорошо, и деду лег-
че: годы-то немалые — седьмой десяток кон-
чается.
Старик приподнялся и выглянул через плетень.
Может, мальчишка прячется где-нибудь непода-
леку? Но вместо Гришки увидел, как на поворо-
те дороги, что уходила за рощу, выросли вдруг
клубы пыли, а за ними показались всадники.
31
«Не помощь ли грабителям?— мелькнуло у
него в голове.—Вот напасть, весь хутор начисто
разнесут».
Но конники вдруг развернулись в лаву, вы-
хватили шашки и с гиканьем и свистом ворва-
лись в деревушку, стреляя на скаку. Дед увидел,
как передний конник с забинтованной головой
срубил выскочившего на дорогу офицера. Дру-
гой, гибкий, похожий на цыгана, на всем скаку
прыгнул на фельдфебеля, застывшего, у калит-
ки крайнего дома. Над головой старика взвизг-
нула пуля...
Как попали сюда красные — дед гадать не
стал, быстро побежал за дом, в погребок: шаль-
ных пуль он боялся, хотел умереть своей смер-
тью.
Бой был коротким. Солдаты, увлеченные гра-
бежом, заметили красноармейцев только тогда,
когда те уже окружили хаты. «Освободители»
безропотно подняли руки, дали себя обыскать,
обезоружить и наперебой уверяли разведчиков,
что в душе они красные, а белым служат только
по принуждению.
— Это что, тоже по принуждению? —спросил
Ибрагимов, вытаскивая из-под гимнастерки не-
естественно полного солдата шелковую девичью
косынку, которая, должно быть, всю жизнь хра-
нилась на дне сундука.
— У меня стащил, ирод,— всхлипнула стоя-
щая неподалеку баба.
— Бери обратно, хозяюшка,— распорядился
Ибрагимов и зло сверкнул на солдат своими
черными татарскими глазами.— А ну, «красные в
душе», вываливай, что награбили, живо!
— Правильно, Ибрагимов,— поддержал его
подошедший Дубов.— И обыскать получше надо.
32
А то, может, забывчивые есть, не вспомнят, в ка-
кой карман положили.
— Детушки, родимые,— спрашивал дед у всех
красноармейцев,— парня тут не видели?
Гришку?..
— Цел парнишка, с нами он,— ответил ему
дюжий красноармеец.— Внук он тебе, дедушка,,
или сродственник?
— Да вот, поди ж ты, был чужой, а теперь
вроде родного.
К старику подбежал сияющий Гришка.
— Жив, деда,— обрадовался он.— А я уж
боялся — убьет тебя беляк окаянный. А вот дядя
Фома. Это его я в роще нашел и про беду рас-
сказал.
— Ну, это еще надвое сказано, кто кого на-
шел,— засмеялся Харин.
Тем временем несколько бойцов закончили раз-
гружать возы. Как видно, «грабькоманда» и до
хутора успела кое-где побывать. Среди поклажи
оказались и мука, и шесть свиных окороков, и
бочонок сметаны.
— Глянь-ка, товарищ командир,— засмеялся
боец, разгружавший первую подводу.— Запас-
ливый народ,— и он поднял аккуратно обвязан-
ную соломой четверть, в которой булькала мут-
новатая жидкость.
— Первач? — деловито осведомился Дубов и,
откупорив пробку, понюхал.
— Самый что ни на есть, грушевый...
Вокруг столпились разведчики. Впереди всех
стоял Швах и смотрел на бутыль, хищно вытя-
нув шею.
— Что, всем по баклажке хватит?—спросил
Дубов, как бы прикидывая на глаз, сколько са-
могона в объемистой посуде, и тут заметил,
3 Повесть об одном эскадроне
33
как Яшка передвинул свою флягу на живот.—
Ну-ка, Швах, займись,— он протянул Шваху бу-
тыль. Разведчик бережно принял ее на вытяну-
тые руки.
— Один момент..-
— Вот именно, один момент,— голос Дубова
вдруг стал жестким, глаза сузились и потемне-
ли.— Самогон выльешь... к чертям, ясно? Забыл
наш разговор?
Яшка секунду оторопело смотрел на команди-
ра, затем придал своему лицу выражение пре-
дельного отвращения к самогону и ответил:
— Так я ж и сам так полагал... Один мо-
мент — и нет его...
Провожаемый взглядами всего эскадрона, он
подхватил зеленоватую бутыль под мышку и
вынес на обочину дороги. Поставил, полюбовал-
ся с минуту и, вздохнув, поднял тяжелый камень.
Эскадронцы были народ хороший, крепкий во
всех отношениях и в общем — непьющий. Но
уничтожить добро, вылить вот так, в дорожную
грязь, ценную влагу — этого многие не одобряли.
С детства .запомнили, с каким благоговением от-
купоривали по праздникам их отцы и деды такие
же бутыли, как дочиста, до капли выпивали их
содержимое, как бегали к соседям в разгар
хмельного застолья попросить еще полбутылки...
Поэтому красноармейцы хмуро, с тяжелым
сердцем следили за тем, как Яшка взмахнул ру-
кой и как вместе с осколками зеленого стекла
полетели во все стороны ароматные брызги.
Все время, пока красноармейцы разгружали
подводы и возвращали крестьянам награбленное,
Гришка вертелся возлё Фомы, которого считал
самым главным красным. Несколько раз он пы-
тался заговорить, но Фома, занятый своими де-
34
лами, не обращал на него внимания. Наконец,
выбрав момент, он подошел к красноармейцу:
— Дяденька?..
— А, Гриша, чего тебе? — спросил мягко
Фома.
— Возьмите меня с собой. Пригожусь я, вот
с места не сойти, пригожусь...
— Нельзя, парень,— нахмурился Фома.— Мы
ведь не шутки шутим, а ты мал еще. Сколько
лет-то?
— Пятнадцатый скоро пойдет.
— Вот видишь, значит, и четырнадцати еще
нет, а туда же — воевать. Успеешь...
— Возьмите, дяденька,— взмолился Гришка.—
Я все дороги, все тропки в округе знаю, сколько
лет батрачил в этих местах. Куда хотите выведу
незаметно, где сховаться можно, покажу...
Харин заколебался. Если парень и правда хо-
рошо знает окрестные места, он может оказаться
очень полезным. А что лет мало, плохо, конечно,
но не беда. Намного ли старше был, например,
его дружок Костя Гимназист, когда обежал из
дому.
Однако командир неожиданно легко согласил-
ся принять паренька в отряд.
— Только форму ему сообрази,— сказал он.
— Это первым делом. Я тут одну бабку при-
смотрел, она живо подгонит из старенького.
Дед Андрон успел умыться и сменить измазан-
ную кровью рубашку на праздничную, чистую.
— Вопрос у меня будет к тебе, начальник,—-
обратился он к Дубову,— от всего общества...
Этих как, разменивать будете или с миром от-
пустите?
— А что? — насторожился командир.
— Да народ так полагает: если отпустите, то,
3*	35
конечно, воля ваша. А кончать будете — так,
бога ради, не на хуторе. В степу, где подальше.
Вы пришли и ушли, а нам тут жить... Дознаются
белые — все начисто пожгут, ироды...
Через час далеко в степи приглушенно прозву-
чал залп. Дед Андрон вздрогнул, привстал с за-
валинки и медленно перекрестился.
* •»
*
К вечеру порядок на хуторе был восстановлен.
Дубов дал команду отдыхать, а для безопасно-
сти выслал по обе стороны хутора пешие секре-
ты. В один он назначил Фому Харина и Шваха.
Друзья спустились по дороге к роще, обогну-
ли ее и остановились на том самом месте, где
встретили Гришку. К северу дорога шла прямо
и просматривалась на добрых три версты. Луч-
шего места для секрета не найти. Красноармейцы
расположились в кустах на опушке и вытащили
нехитрый походный харч.
— Эх, Фома,— заговорил Швах, раскладывая
на тряпице полкаравая хлеба, кусок трофейного
окорока и крупные желтые луковицы.— И уго-
щу же я тебя! Закуска-то какая. Мечта! Очень
даже обидно все это кушать всухомятку. Вы не
находите, Личиков?
Харин сидел с набитым ртом и потому не от-
ветил, только посмотрел на Шваха. Яшка любил
подразнить своего дружка и наедине называл
его то Рожиным, то Мордиковым, а тут и вовсе
придумал — Личиков. Правда, Харин не оби-
жался и сам частенько первый смеялся его шут-
кам. А иногда, стараясь отшутиться, называл его
Шрапнелью, что считалось у него довольно
обидным прозвищем.
36
Фома проглотил кусок и собирался уже в от-
вет на Личикова так и назвать Шваха, но вдруг
рассердился: дружок с невинным видом протяги-
вал ему фляжку, до краев полную самогоном.
— Откуда это?
— Ловкость рук, Фома, плюс талант. Это ж
надо уметь — на глазах всего эскадрона отлить
фляжечку. Пейте, Мордочкин, товар высший
сорт. Из той самой бутыли, что я казнил путем
разбития булыжником.
Фома взял фляжку, но тотчас вернул ее
Шваху:
— Нет, сам вылей. Чтобы своими руками и на
моих глазах, понятно? Ну!
— Да ты что, парень, всерьез?
— А думаешь смехом, Шрапнель окаянная? —
повысил голос Харин.— Что Дубову обещал? На
два дня твое честное слово?
— Чудак ты, Фома,— погрустнел Швах, опро-
кидывая фляжку.— Пожалуйста, могу вылить.
Не в сивухе этой дело, пропади она. Работа уж
больно красивая была. Ведь все смотрели, и ни-
кто, понимаешь, никто не заметил.
Харин подождал, пока самогонка перестала
булькать, потом вздохнул и задумчиво сказал:
— Хороший ты парень, Яшка, но сидит в тебе
все-таки эта дурь! Все у вас там, в вашей Одессе,
такие или ты один?
Друзья замолчали. Фома, насупившись, смот-
рел на притихшего Шваха, а тот сосредоточенно
наблюдал, как ползет по травинке тощий осен-
ний паучок.
Яшка был сиротой. О своих родителях он знал
точно только одно, что были они, как говорят на
юге, босяки. Вырос около порта. Зимой переби-
вался в городе: там было легче найти и пропи-
37
тание, и теплый закуток на холодное время. С по-
лучки грузчики кормили вечно голодного пацана,
а летом он уходил к Аккерману, к рыбакам, на-
нимался за харч работать. Какой-то пьянчужка
учил его грамоте и плакал, вспоминая сына, ко-
торый вышел в люди и стал свиньей. Потом
«учитель» умер от белой горячки. В эту пору при-
липло к Яшке прозвище — Дело Швах. Он пов-
торял эти полюбившиеся ему слова к месту и не
к месту. Так и стал он сперва Яшкой Дело Швах,
а потом просто Швах. Под этой фамилией запи-
сали его однажды и в полицейском участке, куда
привели за то, что он опрокинул с приятелем на
околоточного хозяйскую макитру с вареньем.
Ущерб был двойной: купчиха мадам Папеску ли-
шилась любимого варенья, а господин околоточ-
ный нового мундира и — что хуже — престижа.
Где-где, а в Одессе такие вещи не забывают...
Яшку, как несовершеннолетнего, просто выки-
нули из города. Он опять подался к знакомым
рыбакам. Паренька приютили, а в шестнадцатом
году забрили в солдаты — защищать веру, кото-
рой у Яшки не было, царя, которого Швах внал
только по картинке в полицейском участке, и оте-
чество, которым были для Яшки прекрасный го-
род Одесса, Аккерманский лиман с рыбачьими
поселками и молдаванские хутора с молодым,
терпким, непьяным вином...
В семнадцатом году, когда солдаты пошли по
домам, Яшка примкнул к отряду красногвардей-
цев и «делал революцию» в южных городах.
Примкнул потому, что дома у него не было и воз-
вращаться было некуда, и еще потому, что с
детства научился ненавидеть разжиревших на
выгодной хлебной торговле с заграницей одес-
ских буржуев... Встретившись с Фомой, Яшка
38
привязался к нему всем сердцем, пошел за ним и
в молодую Красную Армию. Все бы хорошо, но
нет-нет да и сказывалась уличная закваска.
— Мне и самому, Фома, надоело, да только
ничего с собой поделать не могу. Будто и не я,
а кто-то другой,— ответил наконец Швах.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Первые дни рейда прошли спокойно, почти
буднично. С рассветом эскадрон становился на
дневку, а вечером, когда солнце садилось за гори-
зонт, отправлялся дальше. По расчетам Дубова,
на третий день после перехода фронта должны
были выйти к линии дороги в районе станции
Кокоревка и здесь поджидать бронепоезд.
...Темнело. Солнце висело над невысокими хол-
мами, длинные тени бойцов скользили по мелко-
му придорожному кустарнику. Вечерний воздух
был наполнен позвякиванием стремян, легким
стуком копыт и сдержанными, вполголоса, раз-
говорами. Предвечерняя тишина, безлюдье полей
и уже возникшая привычка к необычному поло-
жению притупили у бойцов то чувство напря-
женности, с которым еще вчера они передвига-
лись в тылу врага.
Дубов оглянулся, с удовольствием вслушиваясь
в знакомый шум колонны на марше.
— Освоились,— беззаботно сказал Костя,
встретив взгляд командира, и посмотрел на ча-
сы.— Через пятьдесят минут ровно трое суток,
как мы в рейде. А кажется, месяц уже прошел.
— Костя, веди колонну, а я пройдусь по ря-
дам, поговорю с ребятами.
— Есть, вести колонну, командир,— радостно
ответил Воронцов и приосанился в седле.
39
Иногда его обуревали честолюбивые мысли.
Почему он, образованный, всеми призванный
смельчак, все еще остается рядовым разведчи-
ком? Молод? Но ведь есть командиры полков и
даже дивизий ничуть не старше Кости. Не дове-
ряют? Почему? Не из-за того же, в самом деле,
что был гимназистом? Правда, Костя и сам чув-
ствовал, что не хватает ему еще серьезности.
Нередко он позволял себе мальчишеские выход-
ки. Однажды в минуту затишья, когда и красные,
и дроздовцы, истомленные долгим боем, залегли,
не в силах ни идти в атаку, ни контратаковать,
Костя вдруг заметил на ничейной полосе огненно-
рыжую лисицу. Плутовка петляла, пытаясь мино-
вать вооруженных людей и найти спокойное мес-
то. Да где они, спокойные места, на объятой
огнем Курщине? Костю словно толкнуло, он
вскочил на коня и под улюлюканье своих и белых
загнал рыжую...Начдив сказал тогда: «Хотел
было тебя на взвод ставить, Воронцов, да вот...»
Костя и сейчас покраснел при воспоминании о
словах начдива, до обидного спокойных. Нет, не
имели еще под собой оснований его честолюби-
вые помыслы.
...В хвосте колонны Дубова привлек взрыв хо-
хота.
— Смеетесь, черти? — спросил он, поравняв-
шись с группой оживленных разведчиков. Смех
умолк, лица бойцов посерьезнели.
— Да это Швах все, — оправдываясь, сказал
Егоров — санитар и кашевар эскадрона.
— То-то, что Швах...Сами смеетесь, а про
командира забыли, пусть себе там один скучает.
— Это вы серьезно?—Швах настороженно
посмотрел на командира. От Дубова можно было
ожидать любой подковырки, и в его присутствии
40
обычно острый на язык одессит немного терялся:
он не любил, когда над ним смеялись. А Дубов
может так «выставить», что потом ребята про-
ходу не дадут...
— Нет, вроде тебя шутки шучу...Не увлекайся,
Яков, в тылу все-таки, не в цирке...
Отряд шел рысью между двумя невысокими
холмами. Темнело. Здесь солнца уже не было,
хотя позади, там, где недавно проходили бойцы,
его лучи еще золотили верхушки деревьев.
Внезапно впереди раздался выстрел. Не успел
Воронцов понять, что происходит, как увидел
штабную машину. Мотор взревел: шофер дал
газ. Сидящий на переднем сиденье офицер с боль-
шим желтым портфелем в руках что-то крикнул,
и шофер, резко затормозив, свернул в канаву.
Воронцов, не раздумывая, выхватил маузер.
Конь прижал уши, рванулся вперед. Машина,
отчаянно ревя мотором, выбралась из канавы и
стала разворачиваться на пологом склоне холма.
Второй офицер припал к пулемету, установлен-
ному на заднем сиденье, до отказа развернул его,
и по колонне хлестнула первая короткая очередь.
Воронцову обожгло плечо, он вскинул маузер,
ловя на бешено прыгающую мушку офицера за
пулеметом...Выстрелы слились с очередью. Ма-
шина, дико прыгая по рытвинам, вывернула на
дорогу. Воронцов стрелял не целясь. Офицер у
пулемета приподнялся, картинно запрокинулся,
машина рванула, и он вывалился из кузова. Пу-
лемет съехал внутрь. Воронцов скакал вровень с
машиной. Ему запомнилось белое как полотно
лицо второго офицера, его трясущиеся руки и
желтый портфель на заднем сиденье рядом с не-
лепо опрокинувшимся максимом. Шофер сума-
тошно работал рычагами, из-под колес вырывался
41
с раскатистыми хлопками желтый вонючий дым,
машина мчалась вниз по дороге. Наперерез ей
скакал Харин с бойцами. Костя почувствовал,
что слабеет, крикнул: «Стреляй по. шинам!» —
но слова его, странно слабые, потонули в грохоте
копыт. Эскадрон нестройной лавой догонял его.
Харин выстрелил, машина промчалась мимо
него на мост и, разметав бревна у края, рухнула
в воду.
Когда Костя подъехал к берегу, все было кон-
чено. Харин держал второго офицера, поручика,
мокрого и бледного; двое бойцов вытаскивали
из воды безжизненное тело шофера. Пуля по-
пала ему в затылок.
42
К Косте подъехал Дубов.
— Фу ты, черт,— выругался он.— Вот неожи-
данная встреча. И надо же, в тот самый момент,
когда я был в хвосте. Спасибо, Воронцов, пуле-
метчика вовремя снял...Наделал бы он нам...Его-
ров!— позвал он бойца, который когда-то был
санитаром и поэтому исполнял обязанности
фельдшера.— Егоров, потери есть?
— Ромащук легко ранен, товарищ командир.
Да вот... Воронцов тоже...
— Ты ранен?— повернулся к Косте Дубов.
— Пустяки, чуть-чуть задело.
— Нет, Воронцов, в рейде пустяков не бывает.
Егоров, присмотри за ним. Харин, давай сюда
пленного.
Поручик уже пришел в себя и теперь держался
с наигранной наглостью, которая не вязалась со
всем его обликом: мокрый, грязный, худой, офи-
цер выглядел довольно смешно.
— Где портфель?—спросил Дубов.
Поручик молчал.
— Где портфель, который вы везли с собой?
— Какой портфель? Я ехал на прогулку...—
ответил офицер и запнулся.
— В штабной машине с пулеметом? Хотите
играть в молчанки? Ну и черт с вами, без вас
найдем.— Дубов говорил с веселой насмешкой в
голосе.— Отведи-ка, Харин, свой улов в сторо-
ну,— приказал он и продолжал, обращаясь к
бойцам:—Товарищи, придется лезть в воду и
искать. Был портфель у кадета!
Поручик стоял в стороне, делая вид, что его
совершенно не интересует происходящее. Однако
можно было заметить, что он жадно прислушива-
ется к разговору.
Харин перепоручил своего пленного другому
43
бойцу и — все равно мокрый — кряхтя полез в
воду во второй раз. Не так уж приятно купаться
в середине сентября, особенно вечером. Он ухнул
по-мальчишечьи и нырнул.
Темнота сгустилась, и под мостом почти ничего
не было видно. До слуха сидящих на берегу
долетали только всплески воды, глухие смешки.
Кто-то воскликнул: «Холоднючая». Затем послы-
шался бас: «Пусти, дура ты трехдюймовая, это
я». Харин, видимо, столкнулся с товарищем в
воде.
Через несколько минут Фома, скользя босыми
ногами по мокрой глине, выбрался на берег и,
встряхнувшись, как собака, подошел к Дубову.
— Нету, товарищ командир. Всю машину обыс-
кали, нету и все. И на дне нету. Что скалишься,
утопленник?— Харин обернулся к офицеру, кото-
рый прислушивался к разговору.
— Портфеля не было,— сказал офицер.
Голос его дрогнул, и он замолчал. Видимо, по-
нял, что не оставит его в живых командир крас-
ного отряда, чудом оказавшегося в тылу. По-
нял— и смотрел теперь с тоской на мокрых
бойцов, суетившихся около речонки. Изо всех
сил старался он не выказать страха и встретить
смерть, как подобает кадровому офицеру быв-
шей императорской армии. Усилием воли кривил
поручик губы в презрительной усмешке, и только
посеревщее лицо да беспокойно рыскающие гла-
за выдавали его. Словно стремясь сократить
невыносимое ожидание конца, он стал вдруг вык-
рикивать оскорбления.
— Сволочи, всех вас перевешают, голодранцы.
Нет портфеля, болваны, нет, нет, нет...— голос
офицера сорвался до истерического визга.
— Что смотришь, командир, пора кончать,—•
44
мрачно произнес Харин, прыгая на одной ноге и
выбивая рукой воду из уха.— Костерок бы, обсу-
шиться...
Офицер осекся. Такое будничное «Пора кон-
чать» и вслед за этим о костре — дикари, для:
них жизнь человека ничего не стоит...
Офицера увели.
Командир молчал и, не отрываясь, смотрел на1
воду. Небольшая речка у моста была запружена
отфыркивающимися бойцами. У коней остались
только коноводы, они поили лошадей и негромко
переговаривались. На склоне ближайшего холма
стоял выделенный в дозор сапер-разведчик Сту-
пин и поглядывал по сторонам. На противопо-
ложном виднелся еще один боец.
Там же сидел Швах в позе, совсем не подходя-
щей для часового, и давал купальщикам шуточ-
ные советы. Дубов прислушался.
— Эй, парень, брось эту корягу, под ней даже
рака не найдешь, не то что портфель. Лезь на
берег.
Красноармейцы беззлобно отругивались.
— Эх, мальчики, вею рыбку распугали, это же
ж не река была, а красота, мечта рыбака и
рыбки. И как вам нравится водичка? Удиви-
тельно мокрая для такой высохшей лужи и хо-
лодная. Кончали бы купанье. Мне за вас холод-
но, детки...
Дубов возмущенно крикнул:
— Швах, прекрати. Помог бы лучше.
— Так я же ж и говорю им — кончайте, а они
не хотят. Мальчикам, видимо, нравится купаться.
Пожалуйста, пусть мерзнут. А портфельчик я
нашел. Сейчас обуюсь и представлю вам его по
всей форме.
— Вот свинья!— донеслось из воды.
45
Швах почувствовал, что на этот раз он, пожа-
луй, хватил через край, и, не одеваясь, подбежал
к Дубову с портфелем в руках.
Желтая кожа успела побуреть от воды, содер-
жимое — несколько пакетов — слиплось, и чер-
нила расплылись. Дубов, вскрыв первый попав-
шийся пакет, увидел, что текст можно будет
кое-как разобрать.
«Совершенно секретно,— читал он.— Инструк-
ция об использовании военнопленных». Инте-
ресно!
Дубов пробежал глазами бумагу и потемнел
лицом. «Вот же сволочи!» Штаб «главнокоманду-
ющего вооруженными силами Юга России» дово-
дил до сведения командиров белых частей и
соединений, что всех пленных красноармейцев,
за исключением комиссаров, которых надлежит
расстреливать на месте, предлагается переоде-
вать в белогвардейскую форму и посылать под
угрозой пулемета впереди наступающих добро-
вольческих полков и батальонов. Инструкция
была длинная, продуманная и обстоятельная.
Она предусматривала даже такие мелочи, как
погоны, которые рекомендовалось наглухо вши-
вать, чтобы пленным не так легко было сорвать
их с плеч. Пленных, которые отказывались наде-
вать погоны, следовало «ликвидировать».
— И слово-то какое — ликвидировать, — удив-
ленно проговорил Дубов.— Вот мерзавцы, вот
подлецы! Пакеты надо срочно доставить коман-
дованию.
Он внимательно посмотрел на окруживших его
красноармейцев. Одни так и стояли, мокрые, по-
луголые, другие — и их было большинство —
уже успели одеться. Кого же послать?
Словно понимая, что командир сейчас делает
46
про себя выбор, разведчики притихли. Слов нет»,
почетно пробраться в родную дивизию, доставить,
важные документы командованию... Но, с другой
стороны, покинуть отряд в самом начале рейда,,
когда он только приблизился к выполнению глав-
ной задачи? Этого никому не хотелось.
Тишину прорезал властный командирский го-
лос:
— Швах!
Яков протолкался вперед и вытянулся перед
командиром. Дубов придирчиво осмотрел его,
обошел кругом, отошел в сторону и даже голову
набок склонил, как бы оценивая разведчика.
Потом заговорил вкрадчивым голосом, которого
так не любил у командира Швах:
— Черт знает, вроде красноармеец как крас-
ноармеец... Сапоги, шинель, даже фуражка вроде
на месте... Ты сам хоть понимаешь, что выкинул?
Циркач чертов... А если бы на эту купель иор-
данскую кадеты налетели?
— Товарищ командир, так я же ж и говорил
им — хватит... Не хотел я, чтоб мне больше не
ходить,...— затараторил Швах.
— Надавать бы ему по шеям, чтобы думал на-
перед,— тихо буркнул санитар отряда Егоров и
сплюнул презрительно.— Да что с него возьмешь,
одно слово — дело швах...
— Свинья ты,— сказал Харин.— Еще друг на-
зываешься...
— Слышишь, Швах, что о тебе товарищи ду-
мают? — вкрадчивые нотки в голосе Дубова по-
степенно исчезали.
— Так точно.
— Ага, значит, слышишь. А до сознания до-
ходит, или так, в одно ухо вошло — в другое
вылетело?
47
— Товарищ командир, да я...
— Отставить разговоры! За нарушение воин-
ской дисциплины,— голос Дубова стал жест-
ким,—красноармейца Шваха с рейда снимаю!
Ясно? Вернешься в дивизию. Ясно? — Командир
поймал губами короткий ус, откусил несколько
волосинок и зло сплюнул, словно поставил точку.
Швах сгорбился, как будто Дубов отхлестал
его нагайкой. Молчали растерянно и разведчики:
Шваха любили, к нему привыкли, и все ему про-
щалось до этого времени. Потом Харин шумно
вздохнул и сказал приглушенно:
— Правильно.
— Доставишь пакет,— продолжал Дубов уже
спокойнее,— и доложишь Устюгову, что я тебя с
рейда снял. Ясно?
— Так точно, доложить Устюгову, что с рейда
меня сняли.
— И если пакет проворонишь, лучше убирайся
к чертовой матери в свою Одессу *и думать за-
будь про дивизию, это ты понимаешь?
— Да чтоб мне... Да разве я... Не маленький,
обидно даже,— забожился Яшка.
— Ладно, ладно... Садись-ка рядом, подумаем,
как тебе лучше добираться до наших.
Через полчаса, когда совсем стемнело и небо
усыпали крупные степные звезды, Швах был го-
тов в путь. Красноармейскую книжку он передал
командиру, пакеты свернул в трубочку и зашил
в кусок ткани, вырезанной из распоротого для
такого случая брезентового ведра. По карте при-
кинул маршрут. Больше всего разговоров возник-
ло из-за оружия. Яшке очень хотелось взять с
собой наган, но друзья убедили его, что наган
в случае чего не спасет, а выдать может.
48
Яшка с сожалением передал свой наган Фоме.
— Помни — центрального боя. В самую точ-
ку...
Закурил на даровщинку.
— Только я тебя таким франтом через фронт
не пущу,— сказал Дубов.— Какой ты, к чертям,
беженец — в новом обмундировании.
Швах с грустью посмотрел на свои щегольские
галифе и новенькую гимнастерку:
— А ну, Гришка, иди сюда, снимай свое ба-
рахло, меняться будем.
На хуторе, принимая Гришку в эскадрон, его
одели кое-как, в форму самого что ни на есть
последнего срока. Такую дают обозникам, да и
то до первого успешного боя.
Швах напялил на себя вылинявшие, в запла-
тах, бумажные шаровары, просоленную, почти
белую «скобелевскую» гимнастерку, на ноги на-
дел заскорузлые трофейные ботинки и стал похож
на «дядька», каких много бродило по базарам
да деревням, побираясь и спекулируя. Потом
мрачно повертел в руках рыжие обмотки и бросил
их Гришке обратно: «Спрячь, это не надо». На
плечи он накинул Гришкину, сменившую не од-
ного владельца шинельку с неровно подрезан-
ными тупым ножом полами, отстегнул с одной
пуговицы хлястик и долго, сопя, снимал с фу-
ражки звездочку. Рядом с ним стоял сияющий
Гришка. В новеньком обмундировании он сразу
стал выше, подтянутей и как-то взрослей.
— Повезло парню.
— Боец Швах готов к выполнению задания! —
Яшка четко повернулся, взметнул в приветствии
руку к козырьку фуражки, секунду стоял так,
глядя на товарищей, затем шагнул в сторону и
4
Повесть об одном эскадроне
49
исчез в темноте. Словно растворился в густой
степной ночи — ни шороха, ни звука.
— Ну чисто кошка,— с завистью вздохнул
Егоров.
« *
*
Похолодало. То один, то другой боец соскаки-
вал на ходу с коня и бежал, придерживаясь за
стремя, чтобы согреться.
Харин, сменившийся из головного дозора, не-
громко беседовал со своим соседом по строю
Егоровым. Говорили о Швахе. Вернее, говорил
Харин, а Егоров изредка поддакивал.
Крепко привязался Фома к Якову, хоть и осуж-
дал его за шалопайство. Сам Харин, старый кад-
ровый артиллерист, отличался основательной
медвежьей медлительностью. Он никогда никуда
не спешил, но никогда и не опаздывал. Все делал
медленно и обдуманно, по-хозяйски основательно.
Вырос Фома в бедной крестьянской семье и до
армии бился с отцом и старшими братьями на
крохотном наделе, от зари до зари поливая
землю крепким мужицким потом. Привык сыз-
мальства к тяжелому труду и таким трудом, ко-
торый необходимо скорее и как можно лучше
закончить, считал войну. После Дубова и Сту-
пина был он самым старым в отряде. Взяли его
в армию еще до империалистической, и в четыр-
надцатом году выходил ему срок возвращаться
домой. Не привелось. Может быть, поэтому так
и тянуло его к сельскому труду и к семье. Когда
части дивизии стояли в деревне или в селе, Харин
обзаводился свитой восторженных мальчишек.
Он что-то рассказывал им, мастерил игрушки,
отдавал свой скудный паек, вытирал носы и
даже, украдкой от бойцов, чинил сиротам рваные
50
штанишки да рубашонки, для чего носил в своем
вещевом мешке старое обмундирование на латки.
На длительных стоянках он выбирал себе в
хозяйки вдову-солдатку, из тех, кто победней, и
неторопливо, но споро делал бесконечную мужиц-
кую работу по хозяйству. Яшка смеялся, что по
всей России оставляет за собой Фома разбитые
сердца. И действительно, любая солдатка, замо-
ренная до черноты лихой вдовьей долей, через
несколько дней расцветала и вилась вокруг Фо-
мы лозой дикого плюща. Только, несмотря на
соленые шутки своего дружка, не спешил Фома
воспользоваться бабьей благодарностью. По ве-
черам он вел с хозяюшкой долгие разговоры о ее
без вести сгинувшем где-то на войне мужике.
— Вернется, попомни мое слово, вернется,—
успокаивал он привычное бабье горе.— Вот, к
примеру, я...— и рассказывал невероятные, как
сказки, истории из своей боевой жизни.
Был Фома и в плену, и под расстрелом, был
даже похоронен однажды в братской могиле: пос-
ле боя напился до бесчувствия по молодости лет
венгерского вина. «А похоронным что, лежит че-
ловек без движения — значит, труп. Знай себе во-
локут... Самим, наверное, выпить хотелось, вот и
спешили»,—рассказывал он охающим солдаткам.
Лихо воевал Харин всю германскую. Возил с со-
бой, как память, георгиевские кресты и медали,
показывал, если очень попросят, а потом огрызал-
ся на шутки бойцов: «Награды заслужил в бою».
Хозяйки слушали, всхлипывали в страшных
местах, а когда Харин уезжал, оставалась в чер-
ной, покосившейся избе горячая вера, что вот
так же, как этот трижды убитый, вернется одна-
жды их кормилец и застучит во дворе топором,
по-хозяйски поднимая усадьбу...
4*
51
— Да, Егоров, ушел Яшка-то,— в который уже
раз повторял Харин, словно удивляясь, что не
будет теперь в трудном походе рядом с ним друга.
— Ну что ты, Фома, заладил: «ушел да ушел».
Кому еще через фронт с документами проби-
раться, как не Яшке, сам посуди?
— Я-то что, я понимаю. А только жаль. При-
вык к нему.
— Все привыкли. Без Яшки, как без табаку.
Вроде все есть — и чего-то не хватает. И что это
на него Николай Петрович взъелся?
— Не взъелся. Если по делу разобраться, нету
в Яшке военной дисциплины. Не приткнись он к
нам, быть бы ему анархистом. Одно слово — го-
родской человек.
— Хватил. А командир? А Костя? Не город-
ские?
— Оно, конечно, так,— нехотя согласился
Харин.
— А ты, Фома, что же, не любишь город? —
спросил кто-то.— Не согласился бы, ежели бы
тебя в город на жительство^ определили?
— Нет, ребята, в городе я бы работать не
стал,— заговорил Харин.— В городе плохо. Ды-
мище, духота, теснота. Ни тебе лесу, ни реки
приличной. А работы нам и в деревне хватит.
Землю взяли — работай! И вообще в городе сей-
час голод. А в деревне всегда картошка найдется.
Я, ребята, как отвоююсь — к себе, в Хариновку,
вернусь.
— Это что, твое поместье, или как?
— Деревня. Все начисто — Харины. Отсюда и
названье ей — Хариновка. Почитай, двести лет
так идет. Говорят, мой пращур основал. Мол, уж
больно с лица был хорош, прозвали его за это
Харей. Вое от него пошли, все родные. Жениться
52
в другие деревни ездим, чтобы меж себя не пу-
таться. А когда приехали из волости переписы-
вать нас, исправник надрался и кричит писарю
волостному: «Пиши всех Хариными, у них у всех
богопротивные рожи...»
Кругом приглушенно засмеялись. Смеялся и
Фома. Сам того не замечая, он принял на себя
обязанности Шваха. Только шутить над другими
Фома не умел, вот и посмеивался над собой.
* «
— Егорова к командиру,— передали по рядам.
Первое время после стычки Воронцов под
влиянием нервного возбуждения не обращал
внимания на рану. Кроме того, ему казалось, что
говорить о пустяковом ранении в самом начале
рейда просто неприлично. Но, видимо, дело
обстояло серьезней. На марше руку растрясло, и
временами Костя чувствовал, что теряет созна-
ние. Тогда он неуклюже склонялся к шее коня.
Первым заметил состояние Воронцова ехавший
немного впереди Дубов.
— Что с тобой? — спросил он.
— Да так, слабость просто,— попытался успо-
коить командира Костя и бодро выпрямился в
седле. Но тут же покачнулся. Дубов подхватил
его и крикнул Егорова.
Когда Костя пришел в себя, он увидел, что
лежит на чужой шинели у обочины дороги. До
его слуха донесся разговор командира с Его-
ровым.
— Так какое заключение? Учти, ты у нас тут
за Пирогова.
— Считаю, что необходим покой, товарищ
командир. Потеря крови, утомление — ведь он,
53
почитай, две ночи не спал, в передовом все вре-
мя,— важно говорил Егоров.— Думаю, дня через
два сможет сесть в седло.
— Хм, два дня... А где мы сможем его на эти
два дня положить?
— Разрешите, товарищ начальник? — Ворон-
цов узнал Гришкин голос.— Версты три отсюда
усадьба брошенная есть. Место глухое, до стан-
ции далеко, парк кругом.
— Никуда я не пойду, ни в какую усадьбу,
сейчас встану,— заявил Воронцов, пытаясь под-
няться.
— А тебя никто не спрашивает. Приказываю
отлежаться — и точка.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Харин неслышно ступал по мягкой пыли просе-
лочной дороги. Рядом, чуть отставая, шумно то-
пал Гришка.
— Ты, парень, приглядывай за мной и все
делай, как я. К примеру, ты вот сейчас громы-
хаешь, как паровоз на стрелках. Разведчику это
не полагается. Ты ногу ставь с носка на пятку.
Конечно, так оно труднее идти, зато тише. В ноч-
ном деле лучше всего по-тихому. Наткнулись на
кого — отошли, посмотрели, проверили. В драку
не лезем, только смотрим. Ну, а уж если необхо-
димо, глуши гранатой. Ночью граната — первей-
шее дело. А сам лег за кустом — и нет тебя. Ищи
ветра в поле,— поучал Харин Гришку.— Не
боишься?
— Нет. Вроде не боюсь.
— И правильно делаешь. Ночью мы хозяева.
Особенно если местность известная. Ты, кстати,
54
расскажи мне, что здесь и как. Парк в усадьбе
густой?
— Густющий. Его лет двадцать не расчищали.
Только мужики порубили немного со стороны
станции, где до дому возить ближе. А тут — чи-
стый лес.
— Что, большие баре жили?
— Да нет, так себе. Кроме парка и усадьбы,
ничего у них нет. Землю поделили мужики.
— А при белых?
— Кто его знает. Сказывали, почти все из де-
ревни ушли с нашими, одни бабы да старики
остались.
— Понятно. Мужик землю отдавать не любит.
А в доме бывал? Большой?
— Огромный. Я тут раз пять бывал, когда по
миру ходил. Тут все время экономка жила, ла-
сковая такая старушка. Здесь она сейчас или
нет, не знаю.
Разведчики подошли к подножию невысокого'
холма. Одна, хорошо наезженная, дорога ухо-
дила по холму в парк, другая, заросшая лопуха-
ми и подорожником, сворачивала вправо, в обход
Имения. У самого въезда в парк виднелись
остатки полуразвалившегося шлагбаума.
— Вот эта, прямая, ведет к усадьбе, а это был
большак. Теперь по нему не ездят, далеко мужи-
кам в обгон стало. А раньше, когда через усадьбу
не пускали, тут самое движение было,— объяс-
нял Гришка, гордый тем, что может быть поле-
зен такому опытному разведчику, как дядя Фома.
Бойцы медленно поднялись на холм. Деревья
становились все гуще и скоро сплошной стеной
заслонили темное вызвездившее небо. Харин спо-
тыкался на неверной дороге, изредка чертыхался.
55
Вдруг деревья расступились, и слева показался
заросший пруд.
— Вон, видите, дом стоит. Темный, его давно
заколотили.
Харин и сам заметил просторную господскую
усадьбу над прудом. Дом был, видимо, старин-
ный. В центральной двухэтажной части его вид-
нелся балкон. Два одноэтажных флигеля высту-
пали по бокам. Дом был выстроен «покоем».
Когда-то перед ним был цветник, а сейчас на
этом месте буйно разрослись кусты.
Дорога опять раздвоилась. Одна побежала по
глубокому овражку в парк, другая, срезая угол
двора, шла прямо' за дом. По обочинам ее стра-
жами застыли серебристые тополя.
В одном из окошек правого флигеля мелькнул
неясный свет.
— Стой! — Харин прижал своего проводника к
земле.— Тут кто-то есть.
— Это комната экономки, я же говорил, что
она здесь жила,— напомнил Гришка.— Может
быть, и осталась.
— Подберемся поближе, посмотрим, что за
экономка,— предложил Харин и осторожно дви-
нулся вперед, снимая с плеча карабин.
Разведчики подошли к самому дому. Главный
вход был наглухо заколочен. Окна на фасаде,
закрытые ставнями, также были забиты. И толь-
ко окошко угловой комнаты флигеля оставалось
открытым. В нем-то и заметил Харин подозри-
тельный свет. Фома осторожно заглянул в окно.
У столика, на котором стояла большая керосино-
вая лампа с абажуром, сидела пожилая женщина
и что-то шила. Комната утопала в полумраке.
— Она? — спросил Харин шепотом.
•— Да, вроде. Кто еще может быть...
56
— Да...— протянул Харин.— А все же к ней
идти опасно. Кто их разберет, этих старушек.
Придется на станцию Костю везти. Мне этот дом
что-то не по вкусу.
— Есть тут еще один домишко,— задумчиво
проговорил Гришка.— Вон там, за старой доро-
гой, стоит. В нем раньше лесник жил. Недалеко
это — полверсты не будет.
— А сейчас кто там живет?
— Теперь никого нет. Лесник летом домой по-
дался, в деревню.
— Так что же ты молчал, дурья твоя башка?
Сразу бы сказал. Это как раз то, что нам тре-
буется. Пойдем смотреть.
Разведчики быстро обЪгнули дом и по едва за-
метной тропинке углубились в. парк,
* *
*
— Ну вот, Гимназист, тут и отлеживайся. Че-
рез два дня заедем за тобой. В случае чего уходи
в сторону от станции, там овраг. А потом — по
деревням. Крестьяне всегда все знают и смогут
сказать, где мы. Знаешь, как у них? Беспрово-
лочный телеграф, брат...
Дубов подоткнул шинель, которой был укрыт
Воронцов, и легонько потрепал его по волосам:
— Отсыпайся тут. Ну, до свидания.
Харин молча пожал дружку руку. Потом огля-
нулся на командира и украдкой сунул Косте
пару гранат-лимонок.
— На всякий случай. Мало ли что...
Он приподнялся, потом вздохнул и полез в
карман. В полумраке зашуршала бумага. Потом
Костя почувствовал, как Фома осторожно рассте-
гивает нагрудный карман на его гимнастерке и
57
сует туда бумажный сверточек, шуршащий и
плоский.
— Вот, серники еще... Курилка ты, а как одной
рукой кресать будешь? Пять штук, расщепишь —
так все десять, добрые серники... Ну смотри, сы-
нок.
В дверях он обернулся:
— Слушай, может, оставить тебе Гришку-то, а?
— Иди ты, чудило. Зачем мне здесь Гришка?
— Ну смотри.
Фома ушел. Некоторое время Воронцов еще
различал шаги и негромкие голоса в ночной
тиши, затем уже совсем далеко приглушенно за-
цокали копытами кони по заросшей старой до-
роге. Дорога, как он успел заметить, проходила
внизу под склоном, на котором прилепился
домик. Затем все стихло. Воронцов остался один.
...Эскадрон медленно двигался по заросшей
лопухами, неезженой дороге. Справа на холме
темнел парк. Избушка, в которой остался Ворон-
цов, слилась с деревьями, словно растаяла в чер-
ной ночной листве могучих лип и разросшегося
кустарника. Слева угадывались просторы полей
и лугов, оттуда тянуло холодной сыростью, слабо
пахло прелым сеном и дымком; далеко в стороне,
казалось на самом краю поля, мерцал волчьим
глазом одинокий огонек костра.
Дорога лениво огибала холм. Огонек уходил
все дальше назад, запах дыма исчез, зато про-
мозглая сырость стала ощутимее: тянуло, види-
мо, из большого оврага, который Дубов приметил
на своей карте еще днем.
Скоро костер скрылся за поворотом дороги,
впереди показалось освещенное окошко. Оно ка-
залось до странности нереальным, придуман-
58
ным — в густой вязкой
темноте ночи вдруг про-
резался маленький свет-
лый квадратик.
— Дядь Фома! — про-
шептал возбужденно
Гришка.— Станция!
— Товарищ командир,
-станция,— громко повто-
рил Харин слова парень-
ка, который еще стеснял-
ся сам разговаривать с
таким важным челове-
ком, как командир це-
лого отряда.
— Вроде окно началь-
ника станции светится,—
прошептал Гришка, и
Фома опять громко по-
вторил сказанные шепо-
том слова.
Дубов придержал коня.
узкой дороге, и красноармейцы, нё дожидаясь
команды, спешились. Дубов смотрел на желтею-
щий в ночи квадратик окна и думал, что там
лежит ответ на самый сейчас для него главный
вопрос — где бронепоезд...
Где бронепоезд? Прошел ли уже к линии фрон-
та, и тогда придется довольствоваться малыми
диверсиями на железной дороге.’ И верными ли
окажутся слухи, ходившие в офицерском ба-
тальоне о бронепоезде? Часто случается, что этот
«телеграф» работает гораздо исправнее и, глав-
ное, точнее официальной связи. А по словам по-
ручика выходило, что бронепоезд следует ждать
завтра, ну в крайнем случае — послезавтра...
59
Ответ на все сомнения лежал за тем далеким
светлым окошком, протяни руку — и возьми...
— Харин, пойдете в разведку.
— Есть. Только' разрешите самому ребят ото-
брать и в случае чего действовать по обстановке.
— Разрешаю.
Отобранные Фомой бойцы молча передали ко-
ней и карабины товарищам. Почти все развед-
чики с легкой руки Харина ночью предпочитали
действовать наганом и коротким артиллерийским
тесаком.
Не так давно станция была простым разъез-
дом. У путей стоял домик стрелочника и горби-
лась маленькая земляная насыпь, чтобы легче
было грузить на платформы и в вагоны тяжелые
мешки с налитым курским зерном.
Местный богатей постепенно прибирал к своим
рукам землю по всей волости. Все больше и
больше зерна вывозил он со своих полей, все
чаще останавливались на разъезде товарные по-
езда. Богачу понадобилась станция. Неизвестно,
кому и сколько дал он, только перед самой гер-
манской войной переименовали разъезд в стан-
цию. Выстроили приличный вокзал, появился на
перроне лохматый телеграфист, а за ним и на-
чальник станции. Вскоре новоявленный вокзал
обступили крытые железом каменные амбары,
поднялся перрон, появились новые люди. Сейчас
здесь была уже водокачка, у начальника и теле-
графиста — отдельные домики с садом. Оба они
работали при красных, остались и при белых:
трудно расстаться с годами нажитым добром.
...По перрону шагал часовой. Харин, движением
руки уложив бойцов под насыпью, пополз к
нему через холодные, звонкие рельсы. Часовой
изредка подходил к единственному окну, загля-
60
дывал внутрь. Слабая лампа бросала через окно
узкую светлую полоску на каменный настил пер-
рона. Часовой подошел к окну, заслонился от
ветра и закурил. Разведчики увидели, как Харин
метнулся вперед, бросился сзади на часового,
что-то слегка брякнуло — видимо, винтовка о
камень,— и оба они исчезли в черной тени. Через
минуту Харин приподнялся и тихонько свистнул.
Бойцы, пригибаясь, пересекали железнодорожные
рельсы.
Часовой лежал спутанный, как овца на стриж-
ку, тонкой веревкой, во рту торчала его собст-
венная фуражка.
— Ложись,— скомандовал Харин и достал свой
широкий тесак.
— Пикнешь — убью,— предупредил он и вытя-
нул фуражку изо рта пленного. Тот ошалело
хлопал глазами, не понимая, что с ним проис-
ходит.
— Сколько на станции охраны?
Солдат тупо смотрел на Фому, все еще не по-
нимая, как очутился здесь, в далеком тылу, этот
сильный, как медведь, красноармеец.
— Ну ты, служба, честью тебя спрашиваю! —
повторил Харин вопрос, поднося тесак к горлу
часового.
— Не-не-не надо,— забормотал он.— Я, я мо-
мо-билизованный, я-я...
— Что ты блеешь тут? Говори толком, сколько
охраны на станции?
— Шесть — я-я-я и еще че-четыре.
— То есть пять? Эх ты, Охримед,— покачал
головой Харин. Так ругал когда-то командир ба-
тареи молодых прапоров из университета, кото-
рые не могли как следует сделать расчет веера
или вилки.
61
— Нет, шесть,— осмелел часовой, видя, что его
убивать не собираются.— Еще фельдфебель.
— Ну то-то, спасибо, служба.— И Харин снова
заткнул ему рот фуражкой.— Полежи тут, от-
дохни, а то небось умаялся, мобилизованный.
Фома подобрался к окну. В комнатушке, кото-
рая некогда была буфетом, если судить по стойке
и двум пивным бочкам, поселились солдаты
охраны. Они сидели за маленьким столом и ре-
зались в карты. Сдавал молодой, с толстой мор-
дой фельдфебель из вольноопределяющихся.
Рядом с ним примостился начальник станции и,
изогнув шею, заглядывал в карты. Оружие в
беспорядке валялось на кровати.
Харин сделал знак рукой, и бойцы бесшумно
подобрались к зданию вокзала. Иванчук осто-
рожно приоткрыл дверь, ома предательски скрип-
нула.
— Это ты, Козлов? — не поднимая головы,,
спросил унтер, сидящий спиной к окну.
Бойцы ворвались в комнату, и в ту же минуту
Харин локтем вышиб раму и втиснулся в окно:
— Руки вверх!
Волосатая шея фельдфебеля побагровела. Он
медленно поднял руки над головой. Его примеру
последовали солдаты.
— Вот так, без лишнего шума,— проворчал Ха-
рин, забираясь в крмнату.— Понятно, парень? —
спросил он у фельдфебеля, доставая браунинг из
заднего кармана его широченных галифе.
Солдаты смотрели на неизвестно откуда по-
явившихся красных без страха, скорее с любо-
пытством. Они сразу солдатским чутьем поняли,
что если будут сидеть смирно, то останутся в
живых. Наблюдая, как Иванчук и Гришка соби-
рают оружие, они думали только об одном —
62
как можно исправнее держать руки вверх, да
еще где-то в закоулках сознания пробегала ра-
достная мыслишка — отвоевались...
Когда Дубов и эскадронцы пришли на стан-
цию, Харин сидел за столом в чисто прибранной
комнатке и важно перебирал документы фельд-
фебеля. У дверей стоял часовой. Другой шагал
вдоль перрона. В зале ожидания под охраной
третьего разведчика сидел перепуганный началь-
ник станции. По лицу его можно было понять,
что с жизнью он, в общем, простился, но все-таки
надеется на чудо. На коленях он держал потре-
панную фуражку с красным верхом, словно
именно она была залогом того, что чудо все-
таки состоится.
— Вы — начальник станции? — обратился к
нему Дубов. — Проведите меня в ваш кабинет,
если такой здесь имеется.
Кабинет имелся. В помещении аппаратной то-
ненькой перегородкой начальник станции отгоро-
дил себе закуток. Как только ушел боец, доста-
вивший сюда перепуганного телеграфиста, оба
представителя железной дороги наперебой заго-
ворили:
— Гражданин комиссар, мы не виноваты, нас
заставили, гражданин комиссар, дети...
— Довольно,— прервал их излияния Дубов.—
Покажите мне документацию и записи теле-
грамм.
Телеграфист, невысокий пожилой человек с
обвисшими усами и нездоровым одутловатым
лицом, какое бывает у людей, долгое время на-
ходящихся в прокуренном, душном помещении,
торопливо достал пачку аккуратно подклеенных
телеграфных лент. Начальник станции бестолково
рылся в бумагах.
63
— Вот-с, не извольте беспокоиться,— говорил,
захлебываясь, телеграфист,— у меня все послед-
ние переговоры зафиксированы, я их, так ска-
зать, для порядка-с... И притом время сейчас
такое, что каждое слово — история-с.
Свернув самокрутку и закурив, Дубов начал
просматривать пожелтевшие от ржаного клея
ленты. Среди малоинтересных служебных пере-
говоров и донесений о состоянии дороги попада-
лись ценные сообщения. Их Дубов аккуратно
переписывал в свою книжечку. Две телеграммы,
подписанные начальником штаба дроздовской
дивизии генералом Витковским, его особенно за-
интересовали. Одна была адресована поручику
Покатилову — командиру карательного отряда.
Генерал предлагал поручику ускорить проведе-
ние операции и возвратиться в штаб. В другой
телеграмме, предназначенной всем начальникам
станций, генерал приказывал обеспечить свобод-
ный путь бронепоезду «Офицер», о движении
которого будет сообщено дополнительно.
— Бронепоезд проходил на север? — спросил
Дубов начальника станции, стараясь говорить
безразличным голосом.
— Никак нет.
Дубов едва удерживался, чтобы не закричать
«ура».
В аппаратную вошел Харин:
— Товарищ командир, разрешите доложить,
мы там пакгауз осмотрели, глядим — хлеб. Мо-
жет, спалить?
— Ни в коем случае. Бегите в деревню, под-
нимите всех, кто остался, и пусть забирают хлеб.
— Слушаюсь! — Харин вышел.
Скоро на пятачке перед станцией, у высоких
темных амбаров, которые Харин называл пакгау-
64
зами, стало людно и шумно, как на базаре. При-
глушенные голоса, скрип колес, ржание лошадей
сливались в оживленный, веселый гомон. При-
ехали за хлебом в основном бабы, молодухи-сол-
датки, и разведчики, соскучившиеся по женскому
обществу и по работе, со смехом ворочали пол-
новесные шестипудовые мешки с зерном, носили
их играючи, хвастаясь сноровкой и силой.
— Эй, бабоньки, а где ваши мужики, иль
боятся нас?
— Нету, родимые,— отвечала старушка, при-
шедшая после всех с торбочкой.— Нету мужи-
ков-то. Кто к вам ушел, а кого охвицеры били-
зовали — сперва били, потом билизовали.
— Как это ты говоришь — били, били и били-
зовали?— спросил Харин, подходя к старуш-
ке.— Нужно командиру доложить. Здорово для
агитации... А почему ты, бабушка, без лошади?
— Нету, родимый. Сыны все по армиям разо-
браны, невестки разбежались, одна я с внуком,,
и лошади нет.
— Что же у соседей не попросишь?
— Так каждый себе возит, разве допросишься?
— А ну, братва, стой. Тут такое дело — самой
бедной, нуждающейся хлеба и не достанется^
Наверное, и с другими так. Давай всех лошадни-
ков мобилизуй и по безлошадным хлеб развози.
А потом уж пусть себе берут, хлеба хватит.
Поднялся крик. Разъяренные женские голоса
слились в протяжный визгливый гомон. На
крыльцо станции вышел Дубов:
— Ну, что тут у вас происходит?
Бабы бросились к нему, наперебой объясняя,
что, мол, ваш солдат тут дурака валяет; хлеб не
баловство, его припрятать надо, сперва себе, а
потом и для мира можно.
5 Повесть об одном эскадроне
65
Отмахиваясь от орущих женщин, Харин объяс-
нил командиру ситуацию.
— Может, самым крикунам и вовсе не да-
вать? — закончил он вопросом.
— Нет, Харин. Пусть все берут. А что бедня-
кам первым — ты правильно распорядился.
Постепенно толпа на пятачке перед станцией
редела, зато деревня оживала. Вместе с первыми
рассветными лучами в нее, казалось, вливалась
жизнь — голоса крестьян, развозивших хлеб,
ржание лошадей, крики сбитых с толку ранней
суматохой петухов...
Дубов крякнул, потер оживленно ладони и,
поправив повязку на голове,— за два дня бинты
стали серыми — побежал помогать грузить остав-
шиеся возы.
Тут, у пакгауза, его, перепачканного мукой,
потного, и нашел телеграфист. Некоторое время
он смотрел недоверчиво на командира, который,
как простой солдат, возится с мешками, как бы
соображая, а серьезный ли он человек, затем,
видимо, решился и отозвал Дубова в сторонку.
Серьезный не серьезный, а станция пока в его
руках.
— Гражданин начальник,— заговорил он то-
ропливо, глотая окончания слов,— не примите за
назойливость и вмешательство в ваши дела, но я,
как вполне идейный ваш искренний сторонник-с,
полагаю своим долгом-с предупредить, что под-
ходит время-с пароля и переговоров по линии.
Так сказать, проверка с постов по телеграфу...
— Пароль вам известен? — резко обернулся к
нему Дубов.
— Меняют-с. Господин, виноват-с, фельдфе-
бель знают...
Дубова неприятно поразил напуганный, бегаю-
66
щий взгляд телеграфиста. Некоторое время он
испытующе смотрел на него. Мелькнула мысль —
договорились...
— В случае чего учти — тебе первую пулю.
— Да я...
Дубов не слушал.
•— Лосев,— крикнул он,— приведи фельдфебе-
ля в аппаратную! — и быстро зашагал к станции.
У покосившегося крана с надписью: «Кипяток» —
остановился, подобрал с земли прутик и стад
хлопать себя по бриджам. Мучная пыль подня-
лась плотным облачком.
— Течет? — спросил Дубов телеграфиста, кив-
нув на кран.
— Простите?..
— Течет, говорю, вода? Не кипяток, а хоть
что-нибудь?
— Простая — за углом. Водокачка работает
исправно-с. А этот, извините...— Телеграфист по-
жал плечами.
Дубов свернул за угол, сбросил гимнастерку
и нательную байковую трофейную рубашку. Тело
его оказалось молочно-белым, жилистым и неи-
моверно худым. От живота к груди, постепенно
густея, поднималась русая кучерявая поросль.
У плеча краснел глубокий шрам: видимо, еще
не так давно Дубов был ранен в плечо. На спине
виднелось несколько мелких отметин — следы
осколков фугаса, память германского фронта.
Командир мылся долго, довольно пофыркивая,
и телеграфисту стало морозко смотреть, как си-
неет худое его тело под ледяной струей воды.
Потом Дубов отряхнулся, как собака, и начал
ладонями сгонять с себя воду.
— Позвольте-с, может, я полотенце принесу?
— Ерунда, так здоровее, ясно?
5*-	67-
Кожа командира покрылась пупырышками и
стянулась. Дубов поплясал на месте, затем то-
ропливо натянул рубаху и только после этого
стал вытряхивать побелевшую от муки гимна-
стерку.
Одевшись, он долго и тщательно затягивал
ремни и сгонял на спину складки гимнастерки,
поправлял кобуру с наганом.
Телеграфист потерял терпение.
— Простите, время-с уходит...— напомнил он
осторожно.
— Знаю, что уходит. Пусть подождет фельд-
фебель, поволнуется. И потом — мне с ним долго
разговаривать не к чему. Да или нет, ясно?
Сразу, с ходу, как говорят в кавалерии...
Фельдфебель, видимо, действительно успел
многое передумать, пока ждал красного коман-
дира. Увидев Дубова, он встал во фронт и, демон-
стрируя отличную выправку старого служаки,
доложил:
— Фельдфебель Петренко явился по вашему
приказанию, гражданин комиссар.
— Ишь ты, перековался,— засмеялся Дубов.—
Твоя наука, Лосев?
— Нет, товарищ командир, это он сам доду-
мался, осознал,— весело ответил разведчик.—*
Старается...
Фельдфебель растерянно моргал белесыми рес-
ницами, соображая, что он сделал не так.
— Петренко, кому вы докладываете о положе-
нии на станции?
— Их высокоблагородию полковнику Козель-«
скому.
Дубов опять рассмеялся:
— Нет, все же не осознал. Их благородий у
нас -нет.
68
— Так точно, нет,— гаркнул фельдфебель.
— Ну раз ты такой осознавший, выбирай: или
ты нам говоришь, какой пароль сегодня должны
передавать по линии в шесть ноль-ноль, или...
— Или?..
— Сам понимаешь... не ребенок.
— В Могилевскую губернию? — Фельдфебель
шумно вздохнул и уставился на порыжевший
носок своего когда-то щегольского сапога. Длин-
ная царапина начиналась у самого ранта и бе-
жала вверх, теряясь в слежавшихся складках на
сгибе. Царапина была старая; вакса, которой
фельдфебель чистил сапоги в лучшие дни, и
деготь крепко въелись в нее и делали ее черной
по сравнению с кожей головок. Фельдфебель
отлично помнил, что она появилась дня через три
после того, как он справил в Ростове новые са-
поги. Жаль сапоги, до сих пор жаль, так и при-
шлось перевести их в будничные...
— Ну?
— Так все одно, гражданин начальник. Не
скажу — вы меня кончите. Скажу — офицеры
кончат, когда вы уйдете.— Фельдфебель с трудом
оторвался от царапины на сапоге и посмотрел
Дубову прямо в глаза. Командиру стало не по
себе от этого горестно-растерянного вопрошаю-
щего взгляда.
Но делать было нечего. Дубов достал из кар-
мана гимнастерки большие дедовские часы луко-
вицей, с фигурными стрелками, прислушался к
громкому тиканью — часы шли так, словно
маленький корпус их был большим пустынным
залом, в котором одинокий кузнец ковал на
игрушечной наковальне,— и внимательно посмот-
рел на циферблат. Потом опять на фельдфебеля
и снова на циферблат*
69
Фельдфебелю умирать не хотелось. Видно бы-
ло, что он всеми силами пытается найти выход
из запутанного положения, готов пойти на что*
угодно, лишь бы остаться живым сейчас, в это
спокойное осеннее утро...
— Сроку тебе жить — пять минут,— сказал
Дубов и положил часы на стол. Они затикали
громче, словно обрадовались, что попали на
простор.
Фельдфебель уставился на тонюсенькую се-
кундную стрелку, которая — он это чувствовал
всей кожей — отсчитывала последние мгновения
его жизни.
Большая фигурная минутная стрелка прибли-
жалась к шести, когда фельдфебель шумно, как
сонная лошадь, вздохнул, подсел к столу, прид-
винул четвертушку бумаги и, все еще косясь на
часы, написал пароль и новую условную фразу.
Потом, не спрашивая, потянулся к командир-
скому кисету и завернул себе диковинную козью
ножку, в которую вошла почти половина табач-
ного запаса Дубова.
Стрелка часов прыгнула на последнее деление
перед шестью, когда телеграфист заработал на-
конец ключом.
Аппарат замолк. Телеграфист съежился, раз-
думывая о своей нелегкой доле. Молчал и фельд-
фебель, и Дубов, и застывший у дверей Лосев.
Вдруг что-то звякнуло, и из приемника рывками
поползла испещренная значками лента.
— Принял Самсонов тчк по линии двоеточие
кавычки бронепоезд выходит ноль пять ноль ноль
зпт козельский кавычки,— побелевшими губами
едва слышно прочитал текст телеграфист.
Было шесть двенадцать...
70
ГЛАВА ПЯТАЯ
...Костя занес руку с шашкой для страшного,
с потягом удара, но перед ним никого не было.
Расстилалось ровное поле, и только у самого
горизонта черными букетами застыли разрывы
орудийных снарядов. Они стали медленно опа-
дать, до слуха донеслись отдаленные, глухие,
словно сквозь вату, удары... Потом перед ним
оказался немец в каске и с усами под Вильгель-
ма. Костя опять занес руку с шашкой, но немец
засмеялся дробным пулеметным смехом и исчез,
а на горизонте опять беззвучно выросли фонтаны
разрывов... Костя осадил коня — тот сделал свеч-
ку, Костя вцепился руками в гриву. Руку от
напряжения ломило, болело и плечо.
Костя проснулся.
Тишина. Снились ему выстрелы и орудийные
разрывы или в действительности недавно где-то
стреляли?
Пахло прелым сеном, горьковатым дымком и
чем-то еще, невыразимо милым, знакомым с
детства.
Костя приподнялся на мягком соломенном
ложе, внимательно огляделся, как бы заново
знакомясь с маленькой избушкой, потом пощу-
пал раненую руку. Она почти не болела, только
ныли затекшие пальцы, да где-то в плече шеве-
лились тупые иголки. Раскис он вчера, прямо
как гимназистка. А сейчас немного отдохнул —
и хоть снова в седло и на пыльные бесконечные
дороги, что плутают меж островками осенних
багряных рощиц в бескрайней степи.
Костя потянулся, ощутив на мгновение звеня-
щую слабость в голове. Привычным движением
71
полез в карман гимнастерки за табаком, да так
и застыл.
В полуоткрытую дверь на него глядел не
мигая лохматый, с соломинками в шерсти, добро-
душный маленький песик.
Жесткая шерстка над черными бусинками гл аз
приветливо топорщилась, и собачьи губы дерга-
лись в улыбке.
Как попал этот породистый эрдель-терьер в
глухую, заброшенную усадьбу? Песик вильнул
смешным обрубком, который люди оставили ему
вместо порядочного собачьего хвоста, подошел
к Косте и доверчиво ткнулся шершавым прох-
ладным носом в протянутую ладонь. Костя хотел
погладить его, но терьер вдруг отпрыгнул и,
склонив набок голову, смешно приподнял лохма-
тое ухо, прислушиваясь к далекому шуму, доступ-
ному только его собачьему слуху. Затем он
смешливо покосился на человека, вильнул своим
нелепым обрубком и исчез так же неслышно, как
и появился.
Разведчика это посещение встревожило. Чья
собака? Как она очутилась здесь, в брошенном
домике? Придется принять некоторые меры пред-
осторожности. Костя с трудом, подолгу отды-
хая,— ощущение полного выздоровления, охва-
тившее его при пробуждении, оказалось
обманчивым — перенес свои вещи за массивную
русскую печь, завесил окно и побрел к двери,
чтобы закрыть ее. Подошел и засмотрелся.
Избушка стояла на склоне невысокого холма,
за опушкой заброшенного парка. Вниз по склону
деревьев уже не было, стояли лишь густые кусты.
Под откосом уходили вдаль убранные поля и
луга, подернутые туманом. Тусклой звездочкой
72
мерцал в его сизых полосах чей-то далекий ко-
стер на меже, и плотный дым от сырого валеж-
ника прорезал туман беловатым прямым стол-
бом. Но вот солнечные лучи пробились сквозь
завесу листвы и брызнули на поля. Серая пелена
тумана заклубилась, взволновалась и через ми-
нуту безмолвной борьбы отступила, открыв ярко
запылавший далекий костер.
Костя прикрыл дверь. На рассвете сквозь сон
слышалось ему, что со станции доносится стрель-
ба и даже орудийные выстрелы. Но он был
слишком беззаботен, чтобы задумываться о таких
вещах, как приснившийся бой.
Ему было всего девятнадцать лет. Двадцать
один — говорил он своим товарищам в дивизии.
Из этих девятнадцати он два последних года ни
разу не имел возможности остаться один. Разве
что год назад, во время короткого отпуска по
ранению, который Костя провел дома, у родите-
лей. Родился Костя в Москве, в ветхом домике
с палисадником, недалеко от шумной вокзальной
площади. Отец его, Николай Константинович
Воронцов, был «чистым» машинистом — водил
классные составы с богатыми пассажирами на
юг, к теплому морю, и обратно, в пыльную и
шумную первопрестольную столицу. Был он
высок, чуть сутул и аскетически худ. Его лицо
поражало строгой правильностью всех черт и
врожденным благородством.
Жили Воронцовы в достатке, чисто и скромно.
Отец не пил, не буянил после получки у «моно-
польки», все деньги приносил домой — матери.
Сына он баловал. Скупо, по-своему, но бало-
вал. Устроил его в гимназию и следил, чтобы
паренек больше читал, лучше учился.
В десять лет вихрастому долговязому парниш-
73
ке попался в руки томик Дюма-отца, желтый,
замусоленный. За ним появились другие, куплен-
ные в книжной лавке за гроши. И прошли перед
его глазами блистательной чередой мушкетеры и
гвардейцы, кардиналы и иезуиты, марсельцы и
санкюлоты, рыжие английские лорды и черные
как смоль итальянцы, благородные и коварные,
смелые и великодушные. На смену им пришел
Генрих IV, гасконец и сердцеед, а потом длин-
ной вереницей герои Вальтера Скотта, Мари-
этта, Майн Рида, Купера и Буссенара.
Костя стал хуже учиться, лихо дрался с реа-
листами, приобрел в гимназии сомнительный
ореол храбреца и забияки. Положил этому конец
Воронцов-старший. Он отдал сына в гимнасти-
ческий клуб, купил ему перчатки для бокса,
маску, тренировочную рапиру: драться нужно
умело. И по делу.
Но мушкетеры, а позже великолепный Сирано
де Бержерак долго еще царили в его вихрастой
голове. И не то чтобы мечтал Костя о прекрас-
ной графине в неприступном замке или о том,
чтобы шпагой проложить себе дорогу к трону,
богатству и славе,— нет. Его привлекали в люби-
мых героях смелость и верность в дружбе.
Война, настоящая, жестокая война, с убитыми
и искалеченными, с голодом и разрухой, быстро
заслонила всю эту книжную романтику, вторг-
лась в гимназический мирок рассказами соседей,
старших братьев, отцов...И если в пятнадцатом
году Костя убегал на фронт — добрался до Мо-
жайска,— то в семнадцатом не удрал, как когда-
то, а попросту ушел с красногвардейским отря-
дом. И прощался с отцом и матерью, не выпуская
из рук новенькую, липкую от щедрой арсенальной
смазки винтовку..,
74
*	Л-
*
Эскадрон пробирался глухими оврагами вдоль
железнодорожного полотна на север, все больше
удаляясь от станции.
Дубов ехал расстроенный и хмурый. Вынужден-
ный отход разведчиков он расценивал как пора-
жение. Единственное, что утешало, это безуко-
ризненная дисциплина и порядок в отряде.
Командир перебирал в памяти до мельчайших
деталей события последних часов, пытаясь найти
ошибку в своих действиях, но не находил ее.
...Вскоре после первого сообщения аппарат
снова ожил — соседняя станция передавала, что
бронепоезд прошел. Телеграфист отстукал ответ
и умоляюще посмотрел на Дубова. Командир
чуть заметно улыбнулся и махнул рукой. Телег-
рафиста словно ветром выдуло из аппаратной —
побежал на огороды прятаться. Затем события
помчались, как телега под гору...
По плану Дубова бронепоезд должны были
взорвать южнее станции, так как севернее почти
вплотную к пути подходили дома Кокоревки. На
всякий случай у выхода со станции разобрали
пути. Ступин, сапер разведотряда, оборудовал
позицию, заложил заряд, патрон-боевик, свернул
тощую цигарку для подпала — сам он не курил
и табак носил исключительно для взрывных на-
добностей. Когда, получив сообщение с другой
станции, Дубов прибежал к нему, Ступин, удобно
расположившись в неглубоком, только что отры-
том укрытии, рассказывал двум своим помощни-
кам, молодым саперам, о коварных свойствах
динамита.
— Настоящий динамит—это тот, который на
нитроглицерине сделан. А нитроглицерин, знае-
75
те,— штука страшная, от малейшего удара взръь
вается. Ну, и динамит тоже, немногим лучше. Так
что обращение с ним должно быть вежливое,
будто он тебе невеста и ты с ней впервые на
посиделках...
— Степан вышел...— С разбегу упал рядом
со Ступиным командир.— По линии передали.
Считай, через полчаса у нас!..
— Я готов.
Дубов бегло взглянул на несложное хозяйство
Ступина. Ему бросилось в глаза, что змейка
бикфордова шнура обрывалась саженях в три-
дцати от наскоро отрытого окопчика. Путь к ней
был замаскирован несколькими шпалами, полу-
обгорелой лесиной. Ступин перехватил взгляд
командира.
— Ты это что, Степан? Со смертью шутки
шутить вздумал?
— Николай Петрович, я на коротком шнуре
решил. Так вернее...Взрывчатки мало, а то бы на
двух точках заложили, для проверки. А так, черт
его знает, может, притормозит кадет, а может,
я рассчитаю неправильно...На коротком шнуре —
оно вернее,— повторил Степан как самое сильное
доказательство своей правоты.— А отбежать,
успею. Наше дело не без риска...Вон ветка сто-
ит— как поравняется, так и палю. Тут уж без
ошибки, крути не крути, а въедет он на фугас,,
под самый взрыв.
Командир был достаточно опытным фронтови-
ком, чтобы знать все коварство динамита. Лек-
цию молодым бойцам он бы прочитал не хуже
Степана. И не хуже его понимал, что сапер за-
теял игру со смертью.
Отходя от окопчиков, он услышал, как Степан
тихо сказал старшему из помощников:.
76
— Коля наш в общем-то парень с понятием.,
сразу углядел...
Дубов усмехнулся про себя тому, как стран-
но прозвучало в этой напряженной обстановке
имя «Коля», от которого он уже стал отвыкать.
Для одних он был командир, для других Нико-
лай Петрович. Колей его звали иногда — те
разведчики, которые вместе с ним организовы-
вали отряд год назад...
Харин и выделенные под его команду красно-
армейцы успели устроиться не хуже, чем Ступин.
Фома отрыл небольшой окопчик, замаскировал
его лозняком и разложил на земляной полочке
гранаты— чтобы удобнее было...Рядом с ним
пристроился Гришка. От Фомы веяло такой спо-
койной уверенностью, что Дубов задерживаться
здесь не стал и пошел на другую сторону насыпи,
где залег со своим десятком Ибрагимов. На пу-
тях он остановился. Показалось, что подрагивают
под ногами шпалы...
Станция выглядела мирно и тихо. Семафор
стоял с приветливо поднятой рукой, по перрону
расхаживал солдат в форме дроздовцев. Это
Лосев изображал часового на случай, если ко-
му-либо из офицеров бронепоезда вздумается
посмотреть в бинокль на станцию. Другой раз-
ведчик — санитар Егоров — стоял в красной
фуражке начальника станции возле колокола.
Вроде все в порядке.
И тут внимание Дубова привлекло какое-то
движение в кустах возле дорога от усадьбы к
станции.
Командир поднял бинокль к глазам. На окра-
ине усадебного парка стоял офицер, глядя на
станцию. Почудилось? Откуда?
Дубов повел окуляры бинокля вправо — за
77
кустами угадывались люди. И как бы в подтвер-
ждение, что это не мираж, не дурной сой, громых-
нул винтовочной выстрел. Пуля пропела немного
выше головы командира. Дубов оглянулся — в
версте от станции, уже не скрываясь, перебегала
вдоль дороги еще одна группа белых.
— Харин, к станции! Прикрой во что бы то ни
стало...Ибрагимов! Займешь круговую! Пять
человек на прикрытие Ступину...
На насыпь влез Харин, огляделся и побежал,
пригибаясь, к станции. За ним бежали его бойцы.
Краем глаза Дубов заметил, что и Ступин под-
нялся на насыпь, пытаясь понять, что происходит.
И второе, что увидел командир,—сигнал наб-
людателя, оставленного на крыше станционного
здания. Бронепоезд подходил.
78
Некоторое время он двигался с прежней ско-
ростью, словно на нем никто не видел, что на
станции идет бой. Затем бронированная махина
замедлила ход, паровоз окутался паром и дал;
гудок.
Белые, атакующие станцию с севера, закри-
чали «ура». Стрельба в том направлении усили-
лась, потом вдруг затихла. Дубов, уже добежав-
ший в этот момент до перрона, оглянулся: перед-
няя орудийная башня бронепоезда окуталась
белым облачком дыма.
— Ложись!
Бойцы Ибрагимова, которых Дубов вел на по-
мощь Харину, попадали. Ударил разрыв снаряда.
И опять раздалось «ура».
Бронепоезд начал методически обстреливать
подходы к станции. Стрельба в стороне, где за-
нял позиции Харин, затихла: видимо, белые
решили не рисковать понапрасну и подождать»
пока бронепоезд своими орудиями вышибет неиз-
вестно откуда заскочивший на станцию отряд
большевиков...
И тут Дубов вспомнил о Ступине.
Степан все еще лежал в своем неглубоком
окопчике в ожидании бронепоезда. Окопчик ока-
зался в самой зоне обстрела. Разрывы снарядов
79
приближались к нему...Вот взлетела в воздух
шпала, под которой проходил шнур.
Дубов, почти не пригибаясь, бросился к Ступи-
ну, ругая себя за то, что не подумал о нем сразу.
Без приказа Ступин не оставит позицию...
Снаряд ударил рядом с железнодорожным по-
лотном. Дубов инстинктивно присел:
— Ступин, отходим!
— Есть, отхо...
И тут ударил второй снаряд. Вслед за ним,
раздирая барабанные перепонки, рвануло, выво-
рачивая шпалы и рельсы. Фонтан земли поднялся
в небо и загородил от Дубова и окопчик Степана,
и бронепоезд...Сдетонировал фугас.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Уже больше двух часов Дубов вел эскадрон по
оврагу, надеясь перехватить бронепоезд север-
нее станции. Утром, изучая карту, командир
обратил внимание на то, что огромный овраг
верстах в пятнадцати от станции подходит почти
вплотную к железной дороге и впадает в малень-
кую речушку безводным притоком.
Дубов был горожанином. В деревнях ему при-
ходилось бывать редко, и он поэтому с любопыт-
ством поглядывал на крутые, в оползнях, склоны
оврага. Прежде он только читал об этом стихий-
ном бедствии, а видел собственными глазами
впервые. Он попытался представить себе, как
выглядит этот великан с птичьего полета, и поду-
мал, что овраг должен напоминать раскидистое
дерево, упавшее на землю. Ветки и веточки дере-
ва расползлись, наверное, на версты, а ствол,
по которому едет сейчас эскадрон, на десятки
верст...Где он кончится, где окажется комель
80
исполинского дерева, пожравшего тысячи деся-
тин плодородных земель?
Дубов огляделся. Точно след гигантской моты-
ги, овраг прорезал степь. Командир подумал, что
столетия назад земля в этом месте была такой же,
как и по всей степи. Потом выбилась из недр тон-
кая струйка ключевой воды и побежала в дале-
кую речку еле заметным притоком. Но вода
точит камень, не то что мягкую, податливую
почву. Ручеек пробил себе узенькую лощинку,
бурливые вешние потоки с окрестных полей каж-
дый год расширяли ее, и голова оврага уходила
все дальше и дальше от реки. Рос овраг, все
больше воды приносил он реке солнечными вес-
нами, и это только ускоряло его рост. Странная
и страшная закономерность! Какой-то заколдо-
ванный круг! Чем больше воды собирает овраг
весной, тем быстрее он растет, чем быстрее рас-
тет, тем больше воды получает от покоренных им
земель. Командир вздохнул: сколько десятин
рушится ежегодно в пасть прожорливого хищни-
ка! Обуздать бы зверя, не дать ему пожирать
поля!
— Эх, нет пока у земли настоящего хозяина,—
вслух произнес Дубов и про себя добавил: «Ни-
чего, скоро он придет. Отвоюем вот эту землю,
нашу родную русскую землю, и будет у нее хо-
зяин, лучше которого не сыскать,— народ. А уж
перед народом никакая вражья сила не устоит,
не то что овраг...»
Эскадрон приближался к устью оврага.
Дубов рассчитывал, что, пока белые будут чи-
нить подорванные пути, обмениваться впечатле-
ниями от боя, эскадрон успеет захватить мост
через реку и подготовить все для вторичной по-
пытки.
6
Повесть об одном эскадроне
81
Правда, Ступин, которого контузило при
взрыве, не сможет уже проделывать все сам, но
Дубов достаточно разбирался в подрывном деле.
Лишь бы успеть...
Однако и этот замысел Дубова сорвался.
Когда эскадрон вышел наконец к насыпи, броне-
поезд уже миновал мост. Ремонтники управились
быстро...
— Ушел, сволочь...
Дубов оглянулся. Ступин с ненавистью смот-
рел на удаляющийся бронепоезд. Кто-то из раз-
ведчиков длинно и замысловато выругался.
Невозмутимый обычно Егоров тихо сказал, ни
к кому не обращаясь:
— Четырех ребят ни за понюх табаку поте-
ряли...
— Ну, это ты брось — кадетов десятка два по-
ложили...
— И откуда они взялись на нашу голову?
Дубов молча прислушивался к разговорам.
В голове не было ни одной мысли — все засло-
нило сознание того, что он не выполнил задание
командования, хотя все возможности к этому
были. Вышли к дороге вовремя. Подготовились...
Эх, проклятье!
— Как там Воронцов?..— сказал кто-то за-
думчиво.
— Наверное, теперь уж нет его...
— Кости? — Харин привстал в седле, отчего
Лафетка пошатнулся.— То есть как это нету?..
Ты что мелешь?
— Известно как — списали кадеты, что они,
цацкаться с ним будут?
— Ребята, пока эта бронированная коробка
ушла, нам бы тех чертовых кадетов в усадьбе
разбить. Может, и Костя еще жив...
82
— Правильно, узнаем, какая собака им про
нас сказала,— с угрозой произнес Лосев.
— Давай, командир, что стоим? Бронепоезд
ушел, а без него мы из этих кадетов окрошку
нарубаем...
— Николай Петрович,— потряс Ступин Ду-
бова за плечо.— Слышишь?
Дубов словно очнулся, поднял голову. Его
окружали возбужденные бойцы, многие были с
повязками. В отдалении стоял коновод и держал
четырех оседланных коней, хозяева которых по-
гибли на станции в бою с белыми.
— Нам, товарищи, и без кадетов дел по горло.
Вот, мост подорвем. Эшелон под откос пустим...
А в неравном бою с сотней беляков погибать —
для этого в тыл выходить не нужно. Кому наша
глупая смерть будет на руку? Белым, вот кому.
Дубов помолчал, вынул кисет. Разведчики
ждали.
— А вы уже нюни распустили с первой неуда-
чи. Эх вы, а еще разведчики, гордость дивизии.
Лосев опустил голову. Харин отвернулся в сто-
рону и рассматривал откосы оврага.
— Приказываю — всем спать. Егоров!
— Здесь!
— Обеспечишь к вечеру обед. Поможет
Гришка.
— Николай Петрович, может, Гришку сейчас
лучше на станцию послать, на разведку? — не-
громко предложил Ступин.
— Пожалуй, ты прав. А всем спать. Спать, то-
варищи!
...Провожая Гришку, переодетого в старое рва-
ное платье, Дубов настойчиво повторял пареньку:
— Ты только смотри, ничего не спрашивай.
Кого знакомых из деревни увидишь — тогда по-
6*
83
говори, да и то с опаской. Сейчас белые пуга-
ные, осторожные, схватят так, ни за что, для
проверки. Запомни: смотри и все...
Когда Дубов спустился в овраг, его окружил
сочный, протяжный храп. Разведчики спали до
завидного дружно. Кто пристроился на куче ва-
лежника, кто поленивее — завалился прямо на
земле, подвернув под себя шинель. Фома устро-
ился с удобством на пышном ложе, сделанном
из валежника, попоны и седла. С головой на-
крылся шинелью. На одну сторону его постели
свешивались рукава, на другую — две гранаты-
лимонки, связанные тренчиком и уложенные за-
ботливо на хворосте. Фома спал, нежно прижав-
шись щекой к карабину. В стороне Егоров и Ло-
сев рыли в наклонной стене оврага очаг. Рядом
сидя спал подчасок — видимо, просил Егорова
разбудить, когда придет смена, да так здесь и
остался.
Дубов примостился на полоске песка, намытой
весенним потоком, завернулся в шинель и за-
крыл глаза.
В тяжелой голове ворочались беспокойные
мысли. Ясно, что успех сейчас необходим как
никогда... любой, пусть маленький, пусть кро-
шечный успех...
«Спать, спать,— приказал себе Дубов.— Как
тряпка буду».
Но вместо этого он стал смотреть на хмурый
полог осеннего неба.
«...Гришка подходит, наверное, к деревне...»
Это было последнее, что подумал Дубов. Про-
снулся он от того, что Егоров громко закричал:
— Подъем, орлы, каша стынет...
— Что орешь, как дома?—сонно спросил
84
Дубов, поднимаясь с песчаного ложа.— Мог бы
и растолкать...
Все тело ныло, словно спал он не на песке, а»
на камнях. Ломило в висках, и настойчиво бара-
банил злой пульс в ране на голове...
— Растолкаешь их, как же,— рассудительно
ответил Егоров.— Они только на кашу и встанут.
— Вода есть?
— Обязательно. Даже кипяток будет...
— Плесни-ка кружечку похолоднее.
Разведчики поели, повеселели.
Переходя от одной группы к другой, Дубов-
вслушивался в негромкие разговоры.
— А я за свою не волнуюсь,— отвечал кому-
то Ибрагимов.— Точно знаю, что ждет она меня;
и верности своей не изменит.
— Это хорошо...— вздохнул невидимый в тем-
ноте собеседник Ибрагимова.— И моя вроде
надежная, а все-таки...
Недалеко монотонно гудел Харин:
— ...И говорит тогда царь: «Сослужи-ка ты
мне, солдат, службу. Сходи за тридесятый ост-
ров и принеси мне чудо-птицу заморскую...»
Рядом спорили Комаров и Авдонин, несклад-
ный на вид деревенский паренек, всего три меся-
ца назад взятый в разведкоманду за храбрость и
смекалку.
— Не поверю,— горячился он,— ни в жисть не
поверю, чтобы пушка на сто верст стреляла.
— А я тебе говорю, что стреляла,— терпеливо
повторял Комаров.— Я точно знаю, была у нем-
цев такая пушка. Даже фотографии ее видел,
офицеры показывали.
— Верно Комаров говорит,—вмешался в раз-
говор Дубов, подсаживаясь к разведчикам.—
Такую пушку немцы специально построили, что-
8S
бы Париж издалека обстреливать. Называлась
она «Большая Берта».
— И длинная, наверное, была,— протянул
Авдонин.
— Да, немаленькая,— согласился Дубов.—
А где ты, Комаров, фотографии ее видел? Ведь
немцы долго «Берту» эту в секрете держали.
— В Гатчине, товарищ командир, в авиашколе.
Я почти всю войну там прослужил механиком.
Комарова Дубов взял в рейд из второго ба-
тальона— давно приметил его как смелого и
знающего красноармейца. Оказывается, Кома-
ров— кадровик, да еще механик. Это замеча-
тельно!
К ночи вернулся наконец Гришка — усталый,
с темными кругами вокруг глаз, но возбужден-
ный и гордый тем, что выполнил задание.
Его немедленно окружили бойцы. Протискался
вперед Харин, сунул пареньку ломоть хлеба и
кусок сала.
— На станции все тихо. Новую охрану выста-
вили... Телеграфиста пороли...
— Откуда ты это узнал? — спросил Дубов.—
Говорил с кем?
— Пацана одного знакомого встретил. Тетки
Лукьянихи внук. Дело-то какое, товарищ коман-
дир. Ночью тогда в усадьбу каратели пришли, по
селам ходили, и с ними тутошний богатей один
был. Комбедовцев показывал карателям. Он, зна-
чит, вернулся в Кокоревку — а тут мы. Он сразу
же обратно до карателей и подался... Теперь они,
наверное, ушли совсем. Они тут на ночь задер-
жались...
Дубов почувствовал, что щеки его заливает
краска. Он прикусил ус, сжал кулаки — как те-
перь смотреть в глаза тем, кто говорил, что
66
нужно идти на усадьбу? Каратели... Этих выпу-
скать не следовало. По установившейся тишине
он понял, что большинство красноармейцев ду-
мают то же самое...
— А главное, товарищ командир, узнал я, что-
по большаку уже под вечер прошли пушки.
Наверное, в Дьяконово заночуют. Большие та-
кие и короткие...
— Гаубицы?—хрипло спросил Дубов. Появи-
лась новая надежда. Если удастся уничтожить
пушки, то это и будет та удачная и, главное, важ-
ная операция, которая поднимет дух отряда.
— Кто их знает. Я не знаю... Пушки. Толстые...
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Оказалось, что утренний сон был вещим. В
усадьбе появились солдаты. Вдалеке слышались
голоса, резкие слова команды, ржание лошадей.
Костя подполз к двери. Вот оно — появление
песика. Не к добру. Он оглянулся, оценивая свое
помещение с точки зрения обороны. Да, поло-
женьице. Он свернул самокрутку, достал спички,,
но не закурил. Не выдаст ли его дым от курева?
В печь тянет сильно. Костя встал и попытался
закрыть заслонку. Она не поддавалась, уперлась,
во что-то невидимое и застряла, оставляя боль-
шую щель. Он заглянул в топку. Там, прикрытая
трухлявым сеном, лежала связка книг. Забыв о
самокрутке, Костя вытащил сверток, заботливо
отряхнул пыль. Пахло старой, лежалой бумагой
и сырой кожей переплетов. Он забрался за печку
и нетерпеливо развязал веревку, спутывающую
книги. Горький, Максим Горький! Он быстро
пролистал том, вспоминая с детства знакомые
рассказы, и с сожалением захлопнул. Из книги
81
вырвалось легкое облачко пыли, и Костя
чихнул.
— Тсс... а это что? — Костя не верил своим
глазам: «О роли личности в истории» Плеха-
нова. Костя торопливо перебрал всю стопку.
’Плеханов, Струве, Богданов и — Тулин. Ну да,
^конечно, Тулин, Ильич, Ленин. Чьи это книги?
Как они попали сюда, в сторожку при старой
барской усадьбе?
Скрипнула дверь. Воронцов невольно вздрог-
нул и обернулся. В узкую щель неплотно прикры-
той двери протискивался его давешний знако-
мый—песик с забавной бородатой мордочкой.
Воронцов не на шутку встревожился. Эти визи-
ты могли кончиться для него плачевно. И вооб-
ще, творилось что-то непонятное. Действительно,
чей это пес? Кто его хозяин — офицер из отряда
или вернувшийся владелец усадьбы? Кем бы он
ни был, он может заглянуть в избушку вслед за
собакой! Наконец, чьи книги спрятаны в печке?
Сами по себе они даже обрадовали Костю, но
если хозяин захочет отыскать их? Возможно, он
человек благожелательный, во всяком случае, на
это можно надеяться, если судить по подбору
книг. Только в положении Воронцова самое луч-
шее — одиночество. Костя вспомнил: Петр Стру-
ве, Иван Шульгин — в библиотечке революционе-
ра эти авторы были бы неуместны...
А терьер сел и стал усердно почесываться,
глядя заросшими глазами на человека и словно
говоря: боишься меня? А зря, я не кусаюсь.
Воронцов достал свой щуплый мешок, развязал
его, неловко путаясь одной рукой в хитрых уз-
лах, извлек краюху хлеба и завернутое в тряпицу
сало. Песик проявил к этим действиям несомнен-
ный интерес, взволнованно подергал носом, уло-
88
вил ароматный запах сала и подошел ближе,,
умильно поглядывая на пищу. Костя отрезал
трофейным ножом ломоть ржаного хлеба и кусок
сала. Сало растаяло во рту, и он почувствовал,
что зверски голоден. Песик подвинулся еще бли-
же, его хвост нервно задрожал.
— Может, ты тоже голоден? Бросили тебя
хозяева? — Костя сочувственно посмотрел на со-
баку. Недавнее раздражение против незваного
гостя прошло, взяла верх природная любовь к
животным.
— Лови.
Песик мячиком взвился в воздух, изогнулся на
лету и подхватил корочку сала.
— Ишь ты, ловок, шельма,— промычал с на-
битым ртом Костя.
Пес мусолил пахучие корочки, перекладывал
их розовым языком с зуба на зуб и поглядывал
на своего нового друга, а Костя, так же нетороп-
ливо смакуя, жевал черствый колючий хлеб и
запивал его водой из фляги.
Вдруг пес вскочил и, глядя на дверь, радостно
завилял обрубком хвоста. Воронцов поперхнулся
и выглянул из-за печи.
Дверь приоткрылась. Костя выхватил маузер
и метнулся за печь. Забыв о ране, он больно, до
кругов в глазах и противной зыбкой слабости в
коленях, ударился плечом о кирпичную кладку.
На порог легла тень.
Костя приготовился к прыжку. И в этот мо-
мент в избушку вошла, наклонив в дверях светло-
волосую головку, девушка.
Некоторое время она близоруко щурилась, при-
выкая к полумраку, потом увидела терьерчика:
— Джерри, что ты здесь делаешь?
Воронцов не шевелился. Ушибленное о печку
89
плечо болело все сильней. Стиснув зубы, он при-
слушивался, надеясь, что девушка сейчас уйдет.
— Фу, тубо, брось сейчас же!— девушка заме-
тила корочку сала.— Откуда ты взял?
Она заглянула за печку. У ног ее радостным
мохнатым шариком крутился Джерри.
— Тихо. Ни с места.— Воронцов навел маузер
на девушку.
— Кто вы?— воскликнула девушка, не обра-
щая внимания на оружие.
— Ни с места,— глухо повторил Воронцов,
бессильно сползая по стенке. И совсем тихо, од-
ним дыханием произнес:—Говорите, пожалуй-
ста, тише.
— Вам плохо? Вам помочь? Я сейчас позову
людей...
— Не надо людей... Садитесь.
Девушка присела. Она наконец заметила
пистолет в руках Кости, петлицы на его гимна-
стерке. Увидела побуревший от крови рукав и
обрывки бинтов на полу.
— Вы ранены? Вы красный?
— Да,— подтвердил Костя. Отрицать было
бессмысленно.
— Кто вы?—спросил он в свою очередь.
— Наталья Краснянская, отсюда, из усадь-
бы,— просто ответила девушка.
— Из белого отряда?
— Я со зверьем ничего общего не имею,—
неожиданно горячо произнесла Наташа и замол-
чала, удивленная собственными словами. Она
пыталась понять, почему у нее вырвались эти
слова.
...Еще вчера она обрадовалась неожиданному
приходу отряда, встретила, как родного, его
командира, своего старого знакомого по Москве,
'90
тогда щеголеватого адъютанта поручика Пока-
тилова. Только вчера она угощала его и других
офицеров чаем в единственной уютной комнатке,
которую занимали они с матерью во флигеле.
Они с увлечением говорили об общих знакомых,
о Москве, о театрах и концертах. Наташа все
время ловила себя на невинном кокетстве с Жор-
жиком, ее бывшим верным поклонником. А во-
круг сидели молодые культурные люди. Они были
галантны, улыбались ей, наперебой ухаживали.
91
И пахнуло от всего этого чем-то безмятежным,
старинным и невозвратно ушедшим.
А потом пришел молоденький юнкерок, такой
же милый и культурный, с мальчишеским пуш-
ком на румяных щеках, и, вежливо извинившись
перед хозяйками, доложил, что «краснопузых»
пригнали. И еще добавил что-то—Наташа не
поняла — о двух заговорщиках, которые не хо-
тели идти...
Жоржик, поцеловав дамам руки, поблагодарил
и вышел, поправляя на ходу портупею. За ним
поднялись и другие офицеры. Любопытство толк-
нуло Наташу к окну.
Во дворе толпились бородатые, кряжистые
унтера и молоденькие юнкера. В центре стояли
со связанными руками «краснопузые»— железно-
дорожник в изодранной форменной тужурке,
комбедовец из соседнего села и несколько незна-
комых мужиков. На крыльцо флигеля вышел
Жорж Покатилов с ленивой сытой ухмылкой.
Бородачи унтера подтянулись. Жоржик, милый
московский Жоржик, подошел к мужикам и что-
то спросил у железнодорожника, натягивая на
руки замшевые перчатки. Затем неожиданно уда-
рил связанного человека наотмашь по лицу.
Наташе запомнилось оскаленное лицо Покатило-
ва и кулаки в потемневших перчатках. Подоспев-
шие офицеры присоединились к нему. Связанных1
поволокли за угол, взвился чей-то животный
вопль, и сухо щелкнул винтовочный выстрел.
Наташа побледнела, отшатнулась от окна.
— Господи, что же это такое,— шептала рядом
ее мать...
На крыльцо опять поднялся Покатилов, содрал
с рук перчатки, скомкал, бросил на землю.
Сидевший на крыльце Джерри глухо заворчал.
92
Покатилов отшвырнул его ударом ноги и вошел
в дом.
— Пардон, погорячился. Понимаете, каков
подлец — еще агитирует.— Жорж улыбнулся
прежней адъютантской, заученной улыбкой и вни-
мательно осмотрел пальцы правой руки. На них
кровоточило несколько ссадин. Разглядев их,
Наташа похолодела.
— Ну, я ему показал...— Покатилов подошел к
столу.— Еще раз, миль пардон. А пропо, нет ли
у вас йоду?
Наташа убежала к себе.
...Девушка тяжело вздохнула и, словно отве-
чая на немой вопрос раненого, отрицательно
покачала головой. Во время затянувшегося мол-
чания Воронцов внимательно смотрел на нее. Он
пытался понять, о чем думает эта чудом появив-
шаяся в его убежище девушка с таким милым
русским лицом.
«Звери...»— повторил он про себя ее слова.
Может быть, есть еще надежда, что девушка
окажется такой же хорошей, как и ее лицо?
Мысли его начали путаться, голова закружи-
лась, и перед глазами роем взметнулись мохна-
тые расплывающиеся мухи. Видимо, сильно раз-
бередил он рану, неосторожно ударившись
плечом о печку. Под повязкой набухало что-то
теплое, липкое. Лицо девушки поплыло в сторо-
ну, заволакиваясь пеленой, и уже из темноты
прозвучали ее странно далекие слова:
— Вы не бойтесь меня. Я вас не выдам!
...Наташа склонилась над раненым, осторожно
стирая душистым платочком бисеринки пота со
лба. «Какое приятное лицо, открытое, честное».
Девушка расстегнула воротник его гимнастер-
ки. Показалась повязка из заскорузлых бинтов,
93
местами раскисшая от крови. На мгновение На-
таше стало не по себе. Вспомнились окровавлен-
ные перчатки на крыльце, которые она заметила
утром... «Если его найдут, то как с теми—два
выстрела и... все. Что делать?» Она поднялась на
ноги. Раненый дышал ровнее, но краска еще не
возвратилась на его щеки. Девушка поспешила к
двери. Там она снова обернулась, настороженно
посмотрела на лежавшего без сознания человека
и побежала к дому...
* *
Комната, отведенная Покатилову и двум дру-
гим офицерам, была погружена в полумрак.
Пахло застоявшимся табачным дымом и кислыми
огурцами, которыми закусывали, отмечая побе-
ду на станции.
Офицеры спали. Один из них, подпоручик с
багровым до синевы лицом, громко храпел, в
горле его что-то клокотало. Спутанные волосы
разметались по валику дивана, голова запроки-
нулась, и острый кадык натужно ходил под ко-
жей, словно подпоручик и во сне продолжал что-
то глотать. Другой офицер, совсем еще мальчик,
спал спокойно. Он устроился на полу. В отки-
нутой руке зажата недокуренная папироска,
пепел обсыпал шинель и ослепительно белую
простыню. На левой щеке прапорщика — видимо,
он только что повернулся во сне—отпечатались
рубчиками узоры пухлой диванной подушки,
вышитой бисером.
Покатилов проснулся и с завистью посмотрел
на юношу. Прапорщик пил мало, отоспится и
опять будет весел и задорен, как молодой лега-
94
вый щенок. А тут, проклятье, трещит голова и во
рту противный вкус.
Поручик встал, умылся и прошел в небольшую
темную комнату, служившую обитателям фли-
геля столовой. Там сидел сам хозяин усадьбы,
Наташин дядюшка Николай Александрович
Краснинский. Он прибыл в усадьбу тотчас же
после прихода белых, чтобы лично присматри-
вать за восстановлением хозяйства. Неожидан-
ному визиту карателей он даже обрадовался, тем
более что с их командиром — поручиком Покати-
ловым — был знаком еще по Москве.
Дядюшка Наташи с аппетитом закусывал.
Покатилов поздоровался и сел за стол.
— Прошу — кофе, сыр. Рекомендую сыр.
Союзный, точнее, настоящий швейцарский.
— Благодарю,— буркнул поручик.
Краснинский с любопытством посмотрел на
него. Покатилова можно было бы назвать краси-
вым, если бы не странные, производившие гнету-
щее впечатление брови, которые залегли над
серыми глазами темными полукружьями. Эти
брови придавали Покатилову сходство со святым
мучеником, сошедшим с иконы старинного пись-
ма. Все остальное в его лице было обычно,
словно природа истратила всю фантазию на бро-
ви, а для остального пользовалась готовыми ле-
калами. Брови, в полном смысле этого слова,
царили над лицом. Как ни растягивал поручик
свои пухлые губы в улыбку, как ни кривил их в
презрительную усмешку, лицо оставалось непо-
движным. В детстве он пытался сбривать брови,
но потом стал гордиться ими и видеть в них при-
знак породистости. Они, по мнению поручика,
придавали ему значительность, оригинальность
и даже — чего не подумает самовлюбленный
95
человек — выразительность, хотя именно они и
лишали его лицо подвижности. Дай ему обычные
брови — и он стал бы простым, чуть блеклова-
тым человеком.
Наблюдение за поручиком навело Краснин-
ского на тревожные мысли. Черт их знает, кара-
телей, от них всего можно ожидать...
— Георгий Игоревич, вы меня обяжете,— заго-
ворил Краснинский вкрадчиво,— если в даль-
нейшем не будете озлоблять понапрасну мужич-
ков. Я совсем не хочу в один прекрасный день
сгореть в своем вновь обретенном родовом гнезде,
тем более что под это гнездо подведен солидный
фундамент в виде шести сотен десятин.
— Шестисот?— с удивлением спросил Покати-
лов. Он хорошо знал, что земли Краснинского
давно перешли к новым владельцам.
— Э, батенька мой, не знали? Особое совеща-
ние при покойном Временном правительстве
изволило утвердить решение земельного совета о
возвращении мне всех земель фамилии Краснян-
ских.
Покатилов мрачно подумал, что вот, пока они,
беско р ыстн ы е ел асите л и отечеств а, п р ол ив а ют
кровь за идею белого знамени, такие ловкачи,
как Краснинский, прибирают к рукам землю. По-
ручик почувствовал, как растет в нем злоба
против этого преуспевающего барина, .которому
наплевать на то, что будет с Россией, и который
заботится только об одном — как бы ухватить,
пользуясь смутным временем, кусок пожирнее.
Он встал из-за стола:
— Кстати, где Наталья Алексеевна?
Краснинский насмешливо улыбнулся и неопре-
деленно пожал плечами.
96
* &
к
Костя пришел в себя. Он осторожно сел, огля-
нулся. Ни девушки, ни песика со смешным хво-
стом не было. Неужели все это ему почудилось
в странном бреду? Но на сене остался душистый
платочек, словно безмолвное подтверждение, что
девушка действительно была. А если так, то где
она сейчас? «Я не выдам вас» — вспомнились ее
слова. Возможно, они были только хорошо рас-
считанной ложью, так похожей на правду. И как
только смогла, она побежала за своими сообщни-
ками из отряда... Сейчас они придут, и все кон-
чится. Не-ет, врешь, так просто белякам его взять
не удастся. У него еще достаточно сил, чтобы
стрелять, и на крайний случай есть лимонки,
оставленные Фомой!..
Костя еще раз осмотрелся, оценивая домик с
точки зрения обороны. В окошко никто не проле-
зет: оно слишком узко даже для мальчишки.
Если устроиться с левой стороны двери, то печка
надежно загородит его сзади от тех, кто попы-
тается стрелять через окно. Ворднцов сунул за
пазуху гранаты, достал запасные патроны к
маузеру, проверил обойму и пополз к двери.
За стеной избушки послышались чьи-то тороп-
ливые шаги. Костя прижался к бревнам.
— Начинается,— подумал он.
Из-за угла выпрыгнул старый знакомый —
песик Джерри. За ним шла девушка. В руках у
нее был небольшой сверток, она торопливо ды-
шала, раскрасневшись, словно после быстрого
бега. Увидела в дверях Костю, вооруженного.
Остановилась. В глазах отразились удивление,
испуг, смущение. Она покраснела еще сильней и
возмущенно заговорила:
7 Повесть об одном эскадроне
— Вы мне не повери-
ли? Вы думали, что я
способна вас предать?
Как вам не стыдно! А я
так торопилась.— На-
таша повернулась, что-
бы уйти.
— Постойте! Да, я
не поверил, в моем по-
ложении это более чем
понятно — и все же
простите меня. Ведь я
вас совершенно не
знаю. Простите...— Во-
ронцов неловко спря-
тал маузер за пазуху.
Гримаса боли скривила
его губы.
— Подождите, я помогу.
Заботливые руки подхватили его.
— Вот так. А теперь мы будем умными и сде-
лаем перевязку.
Наташа явно копировала когда-то знакомого
врача. Воронцов с удивлением посмотрел на нее.
— Я была на медицинских курсах.— Говоря
это, Наташа быстро разворачивала сверток. В нем
оказались бинты, вата, йод, чистая мужская ру-
башка, термос и еще что-то завернутое в промас-
ленную бумагу.
— А как вас зовут?
— Константин, попросту — Костя.
— А меня — Наташа... Теперь снимем рубашку.
Придется потерпеть, пока отмокнут бинты.
Через полчаса Воронцов, перебинтованный
умелыми руками, в чистой, белой, немного корот-
98
кой ему рубахе, лежал на взбитом сене и пил го-
рячий кофе из термоса.
— Спасибо, Наташа,— весело сказал он, воз-
вращая ей термос.— Скажите, вас никто не ви-
дел, когда вы собирали все это и несли сюда?
— Нет.— Девушка ласково прикоснулась ру-
кой ко лбу раненого, поправила сено у него под
головой и села рядом, подперев подбородок ру-
ками, с любопытством разглядывая юношу, так
неожиданно вторгшегося в ее жизнь.
— Объясните мне,— заговорила Наташа,— что
происходит? Я не понимаю, зачем русским людям
понадобилось убивать друг друга. Неужели
нельзя договориться? Ведь царя теперь нет. Мне
просто страшно, когда я вижу бессмысленную
братоубийственную войну. Я читала книги, даже
Плеханова и Тулина, хотела разобраться...
— Так это ваши? — удивился Воронцов.
— Вы нашли?
— Да, случайно, в печке, и страшно удивился.
-— Я спрятала их, когда пришли добровольцы.
— Значит, вы понимали, что, с точки зрения
белых,— это крамола?
— Конечно.
— Расскажите мне о себе.
— А что рассказать? — Наташа задумалась.
Детство ее было чистым и светлым: заброшен-
ная усадьба, гувернантка, сухая и строгая мисс
Симеон, которая за тридцать лет жизни в России
так и не научилась говорить по-русски... Отец,
разорившийся помещик, неудачник, безвольный
человек, и трогательно-беспомощная мать. С На-
ташиным рождением в семье начались разлады.
Но маленькая Талли узнала об этом потом.
Позже — Москва, гимназия на самом берегу реки.
-Так вы москвичка? — обрадовался Костя.
7*
99
Да, скорее всего, Наташа была москвичкой,
хотя жила она здесь, в имении отца.
Наташа любила старый дом и запущенный
парк, бегала купаться по утрам к пруду, а вечера-
ми — в деревню играть в горелки. Мисс Симеон
поджимала губы, а отец снисходительно разрешал.
Пусть общается с народом. Потеряв землю, Крас-
нинские, особенно дядюшка, стали либералами.
— Дядя? — спросил Костя.
Дядя, младший брат Краснинского, даже в их
либеральной семье слыл вольнодумцем и оппо-
зиционером. Впрочем, отец желчно говорил, что
дай брату сто тысяч — он всю свою оппозицию
с потрохами продаст...
Дядя давал племяннице читать запрещенные
книги и посмеивался, глядя, как шушукаются
гимназистки частной привилегированной гимна-
зии, дочери солидных отцов, над нелегальной
литературой. Зачем он это делал — Наташа не
знала. Но некоторые книжки запомнила и в фев-
ральские дни блистала в московских салонах
недюжинной эрудицией, то есть бойко определяла
политическую принадлежность соратников Ке-
ренского и даже что-то помнила из программы
левых партий. Вскоре отец эмигрировал во Фран-
цию, просто удрал от матери и Наташи с любов-
ницей. Оказалось, что благополучие в семье было
только внешнее. Мать плакала втихомолку и ра-
ботала в госпитале Союза городов. Наташа
пошла на фельдшерские курсы и по вечерам вела
с матерью умные профессиональные разговоры.
После Октября обе женщины, непонимающие и
растерянные, уехали в глухую Краснинку. На-
таша пыталась разобраться в событиях по газе-
там, опять читала дядюшкины книги, да так ни-
чего и не поняла^
100
Она часто ходила в деревню, помогала больным
и даже однажды переписала протокол деревен-
ской сходки...
С приходом белых появился в усадьбе и дя-
дюшка — взъерошенный, начиненный какими-то
планами, касающимися их бывших владений. На-
таша в эти дела не вникала.
— А что это за белый отряд остановился у
вас? — спросил Воронцов, когда она кончила рас-
сказывать.
Наташа потупилась и замолчала. Ей опять
вспомнился Покатилов, страшные, избитые плен-
ные, короткие выстрелы за углом.
— Карательный это отряд. Я не хотела гово-
рить мм. Понимаете, я его по Москве помню,
такой милый...
— Кого? Не понимаю.— У Воронцова пере-
сохло во рту.
— Покатилова, командира карателей... Милый
был, воспитанный, адъютант... Из юристов, даже
либерал... И вдруг встречаемся здесь, в этой
глуши, совершенно случайно. Я не понимаю,
Костя, неужели люди могут так меняться? Или
он все время носил маску? Его отряд сопровож-
дает группу арестованных, человек пятьдесят.
Одного я знала — так его прямо перед нашими
окнами расстреляли за то, что просил для ране-
ных воды. И еще двоих. Сам Покатилов бил, вы
понимаете, Костя? Человек, которого я знала в
Москве, умер. И родился другой — страшный,
жестокий, пошлый. Человек, которого я знала, на
моих глазах убил другого человека, которого я
тоже знала. За что?
Костя не отвечал. Он напряженно думал, что
его пребывание в избушке лесника тоже не про-
шло без пользы для отряда.
101
*— Куда их везут? — спросил он, не отвечая на
вопросы девушки, Да она и не ждала ответа —
она сама многое начала понимать за один корот-
кий день...
— Что «куда»?.. А, везут? Я слышала, что в
контрразведку дивизии. Какой—не знаю...
Костя опять задумался.
Если бы удалось сообщить отряду о том, что
тут, под боком, томятся наши люди, наверное,
лучшие из тех, кто остался работать в тылу,—
можно было бы сделать налет на карателей и по-
пытаться освободить товарищей. Только где сей-
час эскадрон?
— Наташа, вы не слыхали ни о какой красной
части?
— Кажется, утром был бой. Их разбили..*
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Яшка Швах шел ночь и весь день. По его рас-
четам, до линии фронта осталось не больше
двадцати верст. Мысленно похвалив себя за «су-
воровский переход», он решил отдохнуть.
Дорога, раскисшая, грязная, разбитая армей-
скими обозами и артиллерийскими упряжками,
извивалась среди полей. Швах устало шагал по
обочине. От непривычки к длительному пешему
хождению ломило спину, горели натруженные
ноги, и он начал уже поглядывать по сторонам —
не заночевать ли в кустах. Но в это время впе-
реди замаячили крыши хат, и Яшка прибавил
шагу.
Деревня-десятидворка стояла среди полей, оди-
нокая, заброшенная и словно испуганная. Людей
не видно, крохотные окошки забраны тесовыми
102
ставнями, даже собаки не брешут из-под ворот
на случайного путника.
Крайняя хата показалась Шваху почему-то
приветливей других. Он перешагнул через низко
прибитую к кольям слегу — остаток сломанной
ограды, — поднялся на скрипучее крыльцо и по-
стучал. Никто не откликнулся. Яков стукнул
громче, дверь приоткрылась. Он подумал, что
молодайка, отворившая дверь, наверное, все время
стояла там и ждала, не уйдет ли незваный гость.
— Вечер добрый, хозяюшка,— улыбнулся
Швах, заметив настороженность в глазах молодой
женщины.— Пусти переночевать. Я человек смир-
ный. Лягу, где скажешь. Могу в хате, могу в
сарае. Да поесть бы чего-нибудь.
Женщина, придерживая дверь, внимательно
рассматривала Яшку, а он стоял перед ней и мол-
ча ждал. Наконец дверь открылась шире.
— Проходи, что ли,— сказала женщина.—
Только есть у нас особо-то нечего. А переночевать
можно.
Когда Яшка разделся и сел к столу, на котором
остывал маленький закопченный чугунок с кар-
тошкой, на печи раздалось кряхтенье, возня, и с
лежанки медленно слез глубокий старик. Увидев
Якова, он пожевал беззубым ртом и неожиданно
тонким голосом сказал:
— Здорово, служивый.
— Здравствуй, дедушка,— ответил Швах.—
Только я свое отслужил, мне хватит...
Старик, не обращая больше внимания на гостя,
сел и потянул к себе чугунок.
Вошла хозяйка и поставила перед Швахом
миску с квашеной капустой и хлеб. Он взглянул
на нее и отметил, что бабочка успела прихоро-
ЮЗ
шиться. Яшка ухмыльнулся про себя — ишь,
ягодка — и принялся за еду.
Когда он кончил, на дворе было уже темно.
Яшка осмотрелся: хатка маленькая, бедная. На
печи спит дед, на единственной узкой лавке, на-
верное,— сама хозяйка, Нюрка, как называл ее
дед.
— На сене спать будешь, в сарае,— сказала
Нюра и игриво вскинула голову.— ПойдехМ про-
веду.
Покосившийся сарай стоял в десяти шагах от
хаты. Дверь была открыта. Яшка вошел и с удо-
вольствием потянул носом густой, щекочущий
запах свежего сена, нащупал во тьме мягкую
лежанку из сухой травы, накрытую холстиной, и
сел. Женщина села рядом.
— Не замерзнешь? — спросила она, подтолк-
нув Якова плечом.— Ночи-то холодные.
Яшка почувствовал на шее теплое дыхание.
— Один, может, и замерзну,— ответил он и
обнял ее.
Женщина чуть заметным движением прижа-
лась к нему. Тогда Яков осторожно, словно боясь
потревожить тишину, положил ее на пахучую по-
стель...
— Яшенька,— Нюра приподнялась на локте,
в голосе ее звучала надежда,— Яшенька, оста-
вайся со мной, ну куда ты пойдешь? Здесь хо-
зяином будешь. Война стороной прошла. Зажи-
вем... а?
Яшка молчал.
Положив голову на его руку, Нюра торопливо,
точно оправдываясь, рассказала свою недолгую
и горькую жизнь. До войны жила в девках, а в
четырнадцатом, на красную горку, вышла замуж.
Черев три месяца мужа взяли в солдаты, а потом
104
пришла похоронная. Вскоре умерла мать, и оста-
лась она одна с дедом.
Швах все молчал. Он знал, что немало в де-
ревнях так называемых «зятьков», отставших,
отбившихся от своих частей солдат, которых кре-
стьяне охотно принимали в семьи: рабочие руки
нужны в каждом хозяйстве, а девок и солдаток
молодых — хоть отбавляй. Яков на мгновение
представил себя в роли «зятька», и ему стало
гадко и стыдно.
— Тю, Нюрка, за это даже и не мечтай,—
строго проговорил он.— И слушать не хочу. Хо-
рошая ты баба, а дура.
Женщина обиженно замолчала и отодвинулась.
Первые лучи утреннего солнца застали его в
пути. Он шел, как и вчера, по обочине дороги,
поглядывая на свою неприглядную одежонку^
Драная Гришкина шинелишка и фуражка оста-
лись у Нюры, взамен их взял Яков не менее дра-
ный зипун и крестьянский треух. Женщина, на-
верное, так и не поняла, зачем понадобился ему
такой обмен, да это и не важно. Когда Яков ухо-
дил, Нюрка долго стояла у околицы и глядела
ему вслед. «Эх, какой парень уходит...»
Сзади застучали колеса. Швах обернулся. Его
нагоняла лошадь, запряженная в телегу. На
возу, свесив ноги, сидел пожилой мужик, придер-
живая рукой здоровенную макитру со сметаной.
Рядом, в уютном гнезде из соломы, стояла вто-
рая.
Яшка сразу оценил представившуюся возмож-
ность.
— Подвези, папаша,— попросил он проезже-
го,— Ноги отмотал.
105
ка, устраиваясь возле
Мужик, не отвечая,
стегнул лошадь вож-
жой.
— Подвези, жалко
тебе, что ли? — продол-
жал Швах, шагая ря-
дом с телегой.
Крестьянин оглянул-
ся. Дорога пуста, чело-
век настойчив. Разбери
его — кто такой! Луч-
ше пустить, авось сме-
тану не съест...
— Садись, — неохот-
но кивнул он.— Куда
идешь-то?
— Это уж мое дело,
папаша,— ответил Яш-
второй макитры.— А сам-
то куда едешь?
— На рынок.
— Далеко рынок-то?
— А ты, видать, нездешний,— покосился му-
жик.— Много вас тут ходит.
— Надо, так и ходим,— бойко подхватил
Швах.— Где же все-таки рынок твой?
— Где надо, там и есть,— насупился крестья-
нин.— На что он тебе, треух продавать собрался?
— С чего бы это ты, папаша, такой суровый? —
обиделся Яшка.— Не говоришь, а прямо-таки
гавкаешь.
— Я тебе погавкаю,— потряс кнутовищем
«папаша».— Едешь — так молчи, а то ссажу...
Яков замолчал. Черт его дернул связаться с
этим мужиком. Ехать, конечно, лучше, чемй идти,
но Швах все-таки чувствовал себя неспокойно.
IQ6
Мужик, наверное, кулак. Кто же еше может в
такое время везти на рынок столько сметаны?
Надо с ним поосторожнее. От такого всего ожи-
дать можно.
Дурное предчувствие не обмануло Якова. Не
прошло и получаса, как впереди на дороге по-
казались два всадника. Увидев на их плечах по-
гоны, Швах нахмурился и полез за пазуху, где
лежал брезентовый сверток с документами.
Когда всадники поравнялись с телегой, мужик,
сидевший до того спокойно, неожиданно соскочил
на землю и кинулся к ближайшему верховому.
— Ваше благородие! — заорал он во весь го-
лос, указывая на Яшку.— Задержите его. Все про
рынок спрашивает. Не иначе — красный...
Здоровенный урядник, довольный тем, что его
назвали «благородием», остановил коня, спе-
шился и потянул из кобуры наган.
— А ну иди сюда.
Швах неторопливо спрыгнул с телеги..,
« §
«•
По расчетам Дубова-, эскадрон к 12 часам дня
обогнал батарею белых, о которой сообщил
Гришка, версты на три. Следовательно, пора
было подумать и о подыскании позиции для
засады на большаке. Еще раз сверившись с кар-
той, командир подозвал Гришку и приказал ему
выводить отряд на дорогу Суджа — Дьяконово.
После плутания по глухим разъезженным про-
селочным дорогам, на которых еще сохранились
в тени и в низинах лужи от последнего дождя,
уставшие бойцы выехали, наконец, на накатан-
ный большак.
Дубов поднял отряд в галоп. Конники обогнули
107
невысокий холм с одиноким развесистым дубом
на вершине и вылетели на прямую дорогу. Впе-
реди, в йизине, у мостика через овражек, росли
тополя.
Тут Дубов разделил эскадрон. Контуженного
Ступина с легкоранеными он направил в засаду
на высотку. Большая часть отряда во главе с
самим командиром залегла на крутом склоне
оврага, с которого простреливалась вся дорога.
И, наконец, третью, небольшую, группу он послал
на другую сторону.
Коноводы отвели коней в овраг и поставили их
с таким расчетом, чтобы можно было в случае
чего немедленно сесть в седло.
...Разведчики занимали позиции. Легкий шорох
в кустах, приглушенный голос, блеск винтовки на
солнце... И все смолкло.
Словно проверяя маскировку красноармейцев,
по дороге прогромыхала двуколка. В ней сидели
фельдфебель и возница. Дубов затаил дыхание.
Но ни движением, ни звуком бойцы не выдали
своего присутствия. Двуколка спустилась вниз,
сытые лошади рванулись, что-то крякнуло под
колесами повозки, и фельдфебель уехал.
Дубов вздохнул с облегчением. Рядом с ним
посапывал Харин. Он лежал на спине и, обкусы-
вая травинку, глядел в небо.
— А везет же нам, командир,— сказал Харин,
не вынимая травинку изо рта.— Самая осень —
а третий день дождя нет...
— Смотри не накаркай.— Он помолчал.— По-
сматривай тут, а я к Ступину смотаюсь, посмо-
трю, как он устроился. Там, кстати, дорога пово-
рот делает — может, кадеты уже показались?
— Лучше бы я, Николай Петрович,— привстал
Харин.
108
— Прикажу — пойдешь. А так — лежи, — от-
резал Дубов и, поправив маузер, пополз в кусты.
— Черт его поймет, нашего-то. Шутки шутит,
смеется, а потом как скажет — прямо отрубит,—
задумчиво проговорил Лосев, подбираясь побли-
же к Фоме.— С ним никогда наперед не знаешь,
что будет.
— Так с вами и надо, чтобы не распуска-
лись,— ответил Фома.
— Ас тобой?
— И со мной. Только я, брат, в дисциплину
врос и командиру со мной ни хлопот, ни забот...
Как-то там Гришка на горушке своей? Скучает
небось?
...Разомлевший после бессонной ночи, пригрев-
шийся на солнце Гришка одиноко грустил на
своей позиции. Да и какая это, курам на смех,
позиция! Командир поставил его на самой вер-
шине холма, дальше всех от дороги, в густых ку-
стах, и приказал ему в рукопашную не лезть и
Стрелять по тем белякам, которые вырвутся вверх
на дорогу. Тоже — бой... Вроде насмешки. Разве
он не полноправный боец эскадрона? Обиженный
и сонный, Гришка слипающимися глазами смо-
трел на дорогу, а она плыла, извиваясь, то заво-
лакиваясь туманом, то проясняясь.
Дубов вернулся скоро. По его лицу Харин до-
гадался, что он увидел что-то неожиданное и не*
приятное. Командир тяжело плюхнулся в сырую
траву и, отдышавшись, сказал:
— Целый дивизион идет, черт бы их взял... По
своим тылам с охранением ходят, пуганые стали.
— А сколько пехоты? — Фому новость не
удивила.
— До взвода — кучно идут. И еще обоз.
— Взвод—это ничего.
109
— Тебе все ничего... Нам и дивизиона за глаза
хватит, без пехоты. Ясно?
— Чего ясней, сам служил.— Фома опять по-
вернулся на спину и закусил травинку. Потом
задумчиво добавил: — Пропустить две батареи,
атакуем последнюю. Четыре орудия все лучше,
чем ни одного...
Дубов толкнул Харина кулаком в бок и рас-
смеялся:
— Правильно решаешь задачу, медведь. Я так
Ступину и приказал. А тебе, как старому артил-
леристу, приказ такой — уничтожить орудия!
Ясно?
Харин ничего не ответил.
*— Что молчишь?
— Думаю.
— Что ж, подумай, ио чтобы гаубицы уничто-
жить... Ибрагимов! Спишь, парень?
— Дом вспомнил, товарищ командир,— размо-
ренным, домашним голосом ответил Ибраги-
мов.— Дом вот вспомнил. У нас еще купаются.
Девки от парней отдельно... На обрыв заберешься
и смотришь... Заметят — вечером лучше из дому
не выходи...
— А ты — злой до баб? — поинтересовался
Дубов. — Что-то на дневках я тебя все с гармош-
кой вижу.
— У меня— невеста. С обрыва высмотрел...
— Ишь ты... Ждет?
— Ждет. Мать с земляком передавала — всем
отказывает.
— Счастливый ты, парень...— Дубов помол-
чал.— Так вот тебе, счастливый, задание — взять
офицера живым. Ясно?
— Есть, взять офицера живым...
дю
Передать по цепи — пусть Иванчук и Лосев
прикроют Ибрагимова,— приказал Дубов.
Зашевелились кусты, ветерком пронесся шепот,
послышалось приглушенное «Иванчу-ук»... и
опять все смолкло.
Дорога оставалась пустынной. Дубов почувст-
вовал, как в глубине сердца комком собирается
волнение. И тут на склоне холма поднялся боец.
Он размахивал фуражкой в воздухе.
— Черт бы их взял, с охранением идут,— рас-
шифровал сигналы Дубов.
— Что делать? — Он задумался.
Охранение выставляется на 50—100 метров в
стороны и вперед от головной колонны. Если
ликвидировать охранение и открыть огонь, это
лишит нападение внезапности, и тогда отряду не
справиться с целым дивизионом.
— Оттянуться и пропустить,— не колеблясь
больше, приказал он,— передай по цепи.
Дубов до боли в глазах всматривался в пово-
рот дороги. Сильнее и сильнее нарастало беспо-
койство, пересохло во рту. А белые все не
шли. Он поглядывал на часы, огромную лукови-
цу, с таким громким ходом, который, казалось,
мог выдать засаду. Давно прошло время, необ-
ходимое, чтобы добраться до моста. А белых все
нет. Да и часы вроде остановились. Их стрелки,
казалось, прилипли к циферблату. Только се-
кундная в такт гулким ударам сердца, словно
подгоняемая его толчками, прыгала по своему
маленькому кругу необычно медленно.
Наконец из-за поворота появились трое офице-
ров верхом на рослых лошадях. В ту же минуту
командир заметил на обращенном к нему склоне
пятерых солдат. Они брели по кустам, держа
винтовки, как вилы, и беззаботно переговарива-
Ш
лись. Только унтер изредка поглядывал по сто-
ронам.
Батареи выползали на дорогу. Сытые, здоро-
венные битюги по трое тащили тупорылые гау-
бицы. Солдаты шли вольно. Колонна выглядела
удивительно мирно, по-домашнему. Дроздовцы
напоминали мужиков, возвращающихся с поко-
са. Если бы не малиновые фуражки офицеров,
трудно было бы поверить, что это враги, белые,
с которыми через несколько минут придется
вступить в бой.
Показался обоз. Тощие лошаденки крестьян
после артиллерийских битюгов казались особен-
но маленькими и заморенными. Мужики, кто в
рваных полушубках, кто в шинелях, сидели, све-
сив ноги, на груженых телегах.
Первая гаубица вползла на мостик. Один из
офицеров остановился, и до слуха Дубова до-
неслось:
— А ну, взяли, братцы, разом!
Мостик натужно заскрипел, и орудие выползло
на твердую дорогу.
— Пожалуй, размолотят мост тяжелыми ору-
диями, последние надолго застрянут,— подумал
с удовлетворением Дубов.
И действительно, обоз накрепко засел у разво-
рошенного гаубицами моста. Дубов отчетливо
слышал крепкую ругань, хриплые крики офице-
ров. Мужики растерялись. Лошади сгрудились и
стояли, терпеливые, равнодушные ко всему, по-
качивая головами. Офицеры, обозленные за-
держкой, начали хлестать нагайками лошадей.
Возчики таскали хворост и валежник из оврага.
Наконец передняя лошаденка, которой больше
всех досталось, не вытерпела, выгнула дугой
острый хребет и, перебирая дрожащими ногами,
112
поволокла тяжелую телегу по веткам. Вторая
прошла спокойнее, и обоз медленно миновал
мост.
На небольшом подъеме лошади опять сдали
и остановились. Мужики суетились, подталки-
вали телеги, а вокруг на конях крутились офи-
церы...
У Дубова от нетерпения взмокли ладони. Те-
перь, когда две батареи и охранение ушли дале-
ко,вперед, ему хотелось подтолкнуть обоз, чтобы
скорее к засаде подошла третья.
Наконец первая гаубица взгромоздилась на
мост. Дубов неизвестно зачем посмотрел на
часы.
— Товарищи, по кадетам — огонь! — Он при-
поднялся и метнул гранату.
Ударил залп. Перекрывая его, загрохотали раз-
рывы ручных гранат.
— По коням! — скомандовал Дубов, прыгая в
седло.
Ступинская группа, не давая опомниться бе-
лым, усилила огонь.
— Даешь! — криком взорвались кусты...
Дубов выскочил на дорогу. Он успел заметить,
Как повалился офицер, как взвились лошади,
обрывая и путая постромки, как перевернулись
зарядные ящики, потом что-то рвануло со
страшной силой, и, обжигая, пронесся вихрь
орколков, камней.
— Ур-ра-а!
На дроздовцев с двух сторон, скользя на тра-
вянистых склонах, скакали конники.
Дубов сбил конем унтера, ударил шашкой на-
отмашь—от неловкого удара заныла рука —и
8 Повесть об одном эскадроне
113
прямо перед собой увидел дуло пистолета. Он не
успел поднять для удара шашку, как грянул вы-
стрел. Дубов закрыл глаза, открыл их снова,
удивился, что еще жив, и увидел, как офицер
медленно валится с седла. «Кто-то помог?» Но
тут же забыл об этом. Перед ним дюжий солдат
ловко отбивался винтовкой от красноармейца.
Дубов поспешил на помощь...
Ибрагимов еще в засаде наметил себе офи-
цера и боялся, что того ненароком убьют. Капи-
тан ехал впереди на отличной лошади. Услыхав
выстрелы, он с недоумением оглянулся, не по-
нимая, в чем дело. Когда Ибрагимов подскакал
к нему, капитан уже оправился от неожиданно-
сти и встретил нападающего с саблей в руке.
Клинки взвизгнули, сталкиваясь в воздухе, ка-
питан отбил удар и в свою очередь сделал вы-
пад. Парируя его, Ибрагимов почувствовал, что
имеет дело с опытным противником, поднял ко-
ня на дыбы, сделал вольт и обрушил на капита-
на град финтов, не давая тому опомниться.
Улучив момент, он отбил в сторону саблю про-
тивника и прыгнул на офицера. Капитан упал
на землю, увлекая за собой разведчика. Ибраги-
мов вывернулся в воздухе, как кошка, и ока-
зался сверху. Офицер не шевелился. Разведчик
мгновение смотрел на него, затем вскочил на
ноги.
— A-а, подлец, сдох! — в отчаянии повторял
он и вдруг осекся и упал ничком на капитана^
сраженный шальной пулей.
...Стреляли сверху, с дороги. Было видно, что
там перебегают дроздовцы, падают и опять бегут
вперед, к месту схватки.
—- Товарищи, отходим!
— Отхо-одим..,
114
Эскадрон скрылся в овраге. Сзади гулко рва-
лись снаряды. Первая батарея, видимо, успела
развернуть гаубицы и теперь стреляла вслед
уходящим победителям.
В полутора верстах от дороги Дубов остано-
вил эскадрон. Сзади еще бухали орудия: дроз-
довцы наугад обстреливали овраг. Потом все
стихло.
— Чистая работа...
— Здорово...
— Я его шашкой, а он все лезет со штыком...
— А мы человек десять сняли.
— Егоров, уточни раненых и потери,— при-
казал Дубов и подошел к Ступину.— У тебя все
в порядке?
Ступин кивнул, ощупывая руками голову.
— А как снаряды рвануло! Вроде от моей
гранаты,— говорил, захлебываясь словами, боец.
— Ну да, от твоей...
— А Фома-то, Фома, словно у себя на усадь-
бе действовал. Кстати, где он? Фома!
Харина среди красноармейцев не было. Не
нашли и Гришку...
— Товарищ командир,— доложил Егоров,—
убит один — Иванчук... Двое без вести пропа-
ли— Фома и Гриша...
Разговоры смолкли.
— Тяжело ранен Ибрагимов.— Егоров доба-
вил тихо: — Безнадежен. В живот. Раненых лег-
ко — семь. Ступин опять контужен. Не везет Сте-
пану.
Дубов подошел к Ибрагимову. Тот лежал на
шинели бледный до синевы, на лбу его высту-
8*
115
пили крупные капли пота. Рядом сидели его
дружки.
— Товарищ командир,— заговорил он, увидев
Дубова,— ваше...приказание...не выполнил...
— Лежи. Не надо.— Дубов положил ладонь
на холодный лоб бойца.
—...Не выполнил...хлюпик кадет...сдох, сво-
лочь...не выполнил приказание.
— Егоров?
— Да нет...пусть с ребятами займется...я уже...
вот только...кадета не добыл...
Ибрагимов замолчал и вытянулся. Дубов мед-
ленно встал. Подошел, осторожно ступая одеты-
ми в белые носочки ногами, конь Ибрагимова,
дотронулся мокрыми губами до лица хозяина и
посмотрел на людей темными грустными глаза-
ми. Шумно втянул воздух подрагивающими нозд-
рями и встал рядом, горестно покачивая головой.
Пока разведчики отрывали шашками неглубо-
кую братскую могилу в сырой, вязкой земле,
пока осторожно, словно боясь разбудить, уклады-
вали в нее товарищей, Дубов курил. Глотая едкий
дым, он кашлял надсадно и думал не об Ибра-
гимове, а о той, которая не дождется теперь
ласкового песенника и гармониста, о высмотрен-
ной с. обрыва дивчине. Уплывут туманами по
реке долгие годы ожидания, лучшая девичья
пора. Дожди смоют невысокий бугорок, истлеют
за зиму красноармейские фуражки, и никто не
найдет могилу...
— Товарищ командир, салют? Или...
— Салют, товарищи, обязательно салют.
И, поднимая маузер, чтобы отдать последнюю
воинскую почесть павшим, Дубов пытался отог-
нать мысль, что, может быть, этот салют отно-
сится и к Харину с Гришкой...
116
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Урядник стоял, широко расставив ноги, и гроз-
но смотрел на Шваха маленькими колючими
глазками.
— Н-ну,— проговорил он, играя наганом,—
какой части? Кто послал? Говори, красная сво-
лочь!
Яков с выражением крайнего испуга на лице
растерянно заморгал:
— Ваше благородие, помилуй, какой я крас-
ный? Цыган я. Врет он все. В город иду, на
заработки.
Урядник отпустил Яшке увесистого «леща» и
кивнул солдату: обыскать его. Тот в минуту рас-
тормошил Шваха, стянул зипун, рубаху, ощупал
холщовые порты и велел скинуть опорки. Яков
натурально дрожал всем телом и беспрекословно
дал себя обыскать. Единственное, что обнаружил
солдат, была краюха хлеба и две луковицы,—
это второпях сунула ему на дорогу Нюрка.
— Ваше благородие,— бормотал Швах жалоб-
ным голосом,— не губи, вели отдать зипунишко-
то...замерзну. Он вам без надобности, пло-о-хонь-
кий.
— Дурак,— ухмыльнулся урядник, успокаива-
ясь. До крайности комичная фигура Якова, то-
щего, узкоплечего, стоящего босиком и без руба-
хи, рассмешила его.— Нужно нам твое рванье,
бродяга бездомная. Одевайся.
Повеселевший Яков быстро оделся.
— Сплясать, что ли, ваше благородие, цыган-
ского?— озорно подмигнул он уряднику.
— Ишь обрадовался,— нахмурился тот.— Вот
мы посмотрим, какой ты есть цыган. Ну-ка, опре-
117
дели, сколько моей кобыле лет...Самая что ни на
есть цыганская задача, ваш брат, известно, коно-
крад на конокраде...
Швах несмело шагнул к лошади. Переста-
рался, дурень! Вспомнилось ему, что конский
возраст определяется по зубам, но как именно —
не знал. Он поднял руку к морде лошади. Кобы-
ла скосила на него недобрый глаз, шумно всхрап-
нула и угрожающе оскалилась. Яшка отдернул
руку: «Ну-ну, балуй». Зубы у лошади были боль-
шие, желтые и блестящие. Он, нахмурясь, глядел
на них и лихорадочно соображал: поскольку все
целы, значит, не старая, поскольку желтые уже,
значит, не молодая. Тьфу ты, пропасть, вот
задача...
— Ну, вызнал?— поинтересовался урядник.
Яшка повернулся к нему и со спокойствием
отчаяния грохнул наугад:
— Шесть лет кобыле.
— Хе,— довольно крякнул урядник,— верно.
Разбираешься, шельма. Ну ладно, цыган, топай
дальше. Я сегодня добрый...
— Спасибо, ваше благородие.— Голос Яшки
звенел от пережитого волнения и радости.—
А мужик на меня по чистой злобе наговорил.
Подвезти ему человека жалко. Боится, сметана
его прокиснет...
— Сметана?— насторожился урядник и шаг-
нул к телеге. Мужик тем временем успел пок-
рыть макитры рогожей.— А ну, покажь...Добро,
хорошая сметанка,— продолжал урядник, со зна-
нием дела осматривая макитры.— Поскольку ты
самовольно и без надобности задержал войско,—
сказал он наконец мужику,— конфискую у тебя
в пользу армии один горшок.
— Ты что, окаянный,— вскинулся тот, но уве-
систый удар по шее заставил его замолчать.
Урядник потянул ближайшую макитру. Яшка
похолодел: все кончено, сейчас...вот сейчас...Но
казак, подумав, поставил ее на место:
— Эге...Вспенилась твоя сметана. Видать, под-
мешал чего. Давай-ка другую...
Через минуту Яшка и мужик снова остались
одни на пыльной дороге.
— Ну как, папаша,— язвительно заговорил
Яшка,— будем дожидаться второго разъезда, а?

Чтобы и последнюю макитру взяли? Или, может,
дальше тронем?
— У-у-у, ирод,— лицо мужика перекосилось от
злобы,— нечистый тебя послал.— Он схватился
за кнутовище и начал размахивать им, наступая
на Шваха.
Тут бы Яшке и уйти, поиздевавшись над ограб-
ленным кулаком, но он и шагу прочь не сделал.
Макитра с пенящейся крупными пузырями сме-
таной накрепко привязывала его к телеге. Там
на дне лежал заветный брезентовый мешочек,
который Швах успел сунуть в сметану в самый
последний момент. Сначала он испугался, что
выдадут пузыри, но они-то, оказывается, и выру-
чили. Не будь пены, забрал бы урядник макитру
с документами.
— Стой, папаша,— перехватил Яков мелькаю-
щее перед самым носом кнутовище,— так дело не
пойдет. Ты против меня зло задумал, так вези за
это вот до того пригорка, да побыстрее. Там я в
сторону пойду. А не повезешь,— Яков зло прищу-
рился,— хуже будет...
Мужик плюнул, выругался и вскочил па телегу.
Яшка пристроился сзади возле макитры, и ло-
шадь, чутьем поняв настроение хозяина, припу-
стила легкой рысцой.
Яков лихорадочно соображал. Мешочек надо
вынуть как можно скорее и так, чтобы мужик не
заметил, а то еще донесет и пустит по следу по-
гоню. Но как это сделать? Оберегая оставшееся
добро, кулак поминутно оглядывался на макитру,
а та глубока, пальцами не достанешь, надо всей
рукой лезть. Эх, была не была! Яшка сбросил
зипун, чтобы рукав не мешал, и, дождавшись,
когда телегу слегка тряхнуло на бугорке, запу-
стил по локоть руки в макитру.
120
Мужик обернулся. Не успел Яков моргнуть,
как по плечам его прошелся со свистом тугой
ременный жгут. Озверевший мужик снова взмах-
нул кнутом, но Яков, зарычав от гнева, схватил
тяжелую макитру с остатками сметаны и что бы-
ло силы запустил ею в мужика. Посторониться
тот не успел. Яшкин снаряд обрушился на него,
оглушив и перемазав с ног до головы. Мужик
громко икнул, сел посреди дороги и начал бестол-
ково размазывать по лицу густую липкую жижу.
Схватив драгоценный брезентовый мешочек,
Яков, не оглядываясь, побежал прочь от дороги к
синеющему вдали лесу, откуда доносились тяж-
кие артиллерийские удары. Фронт был где-то
совсем близко...
Своих он нашел неожиданно быстро и легко.
Выбрав неглубокую лощинку, заросшую орешни-
ком, он пробирался по ней на север, когда сверху,
едва не сломав Яшке шею,свалились на него два
дюжих хлопца. Один из них больно сдавил горло
и сунул в рот какую-то тряпку, другой опутал
ноги веревкой. Яков дернулся, заработал языком,
силясь выплюнуть вонючую портянку, и только
тут увидел лица тех, кто взял его в плен. От
удивления глаза его чуть не вылезли из орбит.
Свои. Разведчики из дивизии!
Разглядев Яшку, хлопцы сначала озадаченно
поскребли в затылках — и померещится же та-
кое,— потом, поверив, что это действительно
Швах, принялись хохотать. Яшка сквозь портян-
ку что-то сердито мычал, и разведчики беззвучно
заливались, схватившись за животы. Наконец
его освободили от портянки и веревок.
— Мальчики,— сказал Швах, поднимаясь на
ноги и ртряхиваясь.— В Одессе за такой привет
бьют по морде...Как вы сюда попали?
121
— Так мы ж тебя за белого шпиона считала.
Ишь, думаем, к нашим подбирается. Да рас-
скажи, откуда ты взялся, где остальные ребята?
Через два часа Швах стоял перед начальником
дивизии и, понурив голову, отвечал на его во-
просы.
— Значит, сняли вас с рейда, Швах?—нег-
ромко спросил начдив.
— Так точно.
— За дисциплину сняли?
— Так точно.
— Правильно сняли?
— Так точно.
С каждым «так точно» Швах становился все
мрачнее и мрачнее. За переход линии фронта и
за доставку ценных документой начдив сначала
похвалил его, Яшке не хотелось говорить о том,
что он снят с рейда, ох как не хотелось. Но все
же сказал.
И вот теперь...
— Плохо, Швах, очень плохо,— говорил нач-
див.— А я-то думал тебя обратно в эскадрон
отправить с боевым приказом, да, видно, нельзя.
— Можно, товарищ начдив.— У Яшки загоре-
лись глаза.— Слово даю, можно.
— Так ведь опять за старое примешься?
— Поверьте, товарищ начдив. Не ошибетесь.
Тот на минуту задумался.
— Хорошо, Швах, поверю. Пойдешь обратно.
Тебе легче будет найти эскадрон.
...В то время когда Яшка Швах готовился в
путь, в штабе армии обсуждались меры, которые
необходимо принять в связи с секретной инструк-
цией белых об использовании пленных красно-
армейцев.
— Это очень важный документ,— говорил член
122
Военного совета.— Во-первых, он свидетельствует
о том, что противник целиком истощил свои
резервы, во-вторых, лишний раз показывает гнус-
ное, звериное лицо белогвардейских заправил.
Но им не удастся спрятаться за спиной наших
пленных товарищей. Предлагаю следующее:
если, по данным разведки, перед нами окажутся
переодетые пленные—пропускать первую цепь
без выстрелов, а потом отсекать ее от настоящих
белых ружейным и пулеметным огнем...
* *
*
Разделавшись с последней гаубицей, Фома
вздохнул, вытер рукой лоб и оглянулся. Бой за-
тихал. Фома уже решил было, что, раз задание
выполнено, можно присоединиться к своим, как
вдруг его внимание привлекли подозрительные
ноги. Обутые в стоптанные солдатские сапоги,
они торчали из-под перевернутого зарядного
ящика. Для ног убитого они вели себя довольно
странно: пытались спрятаться под ящик. Что-то
знакомое почудилось Фоме в их загнутых, словно
у клоуна в цирке, носках, потешно подвернутых
внутрь. Он потянул за одну ногу, потом прихва-
тил и вторую — ноги забились, но Харин крякнул
и извлек из-под ящика человека.
— Сдаюсь!—заорал благим матом щуплень-
кий солдатик.— Не убивай, сдаюсь...
— Вот дурной,— удивленно пробормотал Ха-
рин и перевернул солдатика лицом вверх. Тот
лежал серый, встрепанный, с крепко зажмурен-
ными глазами и только повторял однотонно
«Сдаюсь».
— Ба, Семен!— ахнул Харин.— Вот где встре-
тились, сосед.,,
123
— Фома-а... — солдатик открыл маленькие
глазки, голубые, как у младенца.
— Вставай, идем со мной, чего лежать-то.
— Да что ты, куда мне с тобой, на верную
смерть,— затараторил солдатик,— убьют меня.
Ты уж отпусти меня, сосед...
— Вот дурной,— опять проговорил с удивле-
нием Харин и присел рядом. По дороге хлестнул
залп. Стреляли с холма.
— А ну иди!
— Убьют меня, отпусти лучше, у вас ведь в
плен не берут.
Отчаянно цепляясь за скобу, земляк продол-
жал умолять Фому отпустить его. Харину надое-
ла возня. Он подобрал брезент — покрытие с ору-
дия, накинул на соседа, оторвал его руки от
скобы, плотно завязал узел. Потом взвалил
бесформенный куль на спину и полез к оврагу.
Но едва он высунул голову из-за укрытия, над
ним запели пули. В узле отчаянно заскулил Се-
мен.
«Мне что — его убьют. Пули, они глупые»,—
подумал Фома, прикидывая, куда лучше подать-
ся. Отряд уходил в овраг. Харин с тоской посмо-
трел вслед исчезающим в густых зарослях ореш-
ника товарищам, но узел с земляком не бросил.
Вздохнув, он, осторожно прячась за трупами ло-
шадей, скатился в канаву, рискуя свернуть Семе-
ну шею, и побежал в кусты. Запоздалые выст-
релы грохнули, когда Фома был далеко от
дороги.
— Господи, спаси душу грешную раба твоего
Симеона,— бормотал мешок.
— Вот дурень-то,— в третий раз сказал с
удивлением Харин.— Я тебя к твоему счастью,
124
в новую жизнь волоку, а ты каким был темным,
таким и остался, даром что артиллерист...
— Фомушка!
Молчи.— Харин зло встряхнул узел. Там
что-то пискнуло, и земляк замолчал. «Обиделся,
наверное»,— подумал Фома.
Впереди громыхнул, перекатываясь эхом по
лесу, залп.
— С чего бы это?— вслух спросил Фома.
— Наших кончают,— вздохнул сосед в меш-
ке.— Известно: вы в плен не берете. А как поду-
маю, что ты, мой шабер, да меня на смерть
несешь, надрываешься...
— Заскулил, наслушался белых сказок. Никто
тебя пальцем у нас не тронет, дура ты трех-
дюймовая. Впрочем, земляк, какой ты к лешему
трехдюймовый? Так, пукалка для малых ребят.
И туда же — к дроздовцам...
Харин остановился. В ложбине он увидел све-
жий холмик с двумя красноармейскими фураж-
ками, засыпанными багряными осенними листь-
ями. Фома сбросил узел так, что в нем громко
заохало, и бегом бросился вниз. Схватил фураж-
ки, повертел в руках и медленно положил на
место. Рывком снял с головы потрепанную
фуражку и застыл в последнем прощании.
— Ты что, Фома, умаялся? Так отпусти меня...
— Эх, гады, каких ребят сгубили, ты посмот-
ри только, каких людей положили,— горестно
говорил Харин, забывая, что земляк его крепко
увязан в брезенте и не то что смотреть — поше-
велиться не может.
— Господи, прости меня грешного, теперь на-
верняка убьют.
Фома поднял наган. Над могилой раздался еще
рдин прощальный выстрел.
125
j— Господи пресвятый, господи,— молился
Семен.
Харин натянул глубоко на лоб фуражку и
взялся за узел:
— Сам пойдешь, что ли?
— Пусти, теперь меня окончательно к стенке,
хотя и, видит бог, не виноват, разу не стрелял...
Фома взвалил земляка на плечи и побрел
дальше. Фуражки он узнал. Ибрагимов, герой-
парень, душа человек, песельник...И еще Иван-
чук. Тоже старый разведчик.
— Вернемся, им памятник поставим!—Харин
оглянулся, запоминая место.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Отряд карателей собирался выходить из Крас-
нинки в конце дня.
Пожалуй, Покатилов и сам не мог бы объяс-
нить, почему перед уходом отряда он решил пого-
ворить наедине с Наташей. Истосковался по
женскому обществу или просто захотелось оправ-
даться перед девушкой в чем-то?
Поручик напряженно думал, пытаясь понять,
почему Наташа переменилась к нему. Ведь в
Москве они были добрыми знакомыми, и Пока-
тилову временами даже казалось, что он нерав-
нодушен к девушке и что она встречается с ним
охотнее, чем с другими...
Может быть, все началось после того, как он
расстрелял на ее глазах трех красных? Но ведь
это так обычно...Война. Или Наташа «порозо-
вела» в этой глуши за то время, пока здесь
хозяйничали красные? Если так, то тем более ему
необходимо встретиться с ней и постараться до-
казать, что она не права, что красные — это не
люди. Ведь не станет же она протестовать, ког-
126
да стреляют в бешеную собаку? А коммунисти-
ческая зараза не что иное, как бешенство, и если
Наташа... Нет, это невозможно, дочь таких уважа-
емых родителей. Просто между ними пробежала
вчера черная кошка, и все легко и спокойно
разъяснится, надо только быть с ней полюбезнее.
Что может быть лучше легкого, остроумного раз-
говора на лоне природы, над романтичным ста-
рым прудом!
Поручик спустился к пруду. Там девушки не
было. Но слева, из небольшого овражка, донесся
вдруг слабый шелест ветвей. Покатилов пошел
туда и скоро заметил светлое платье Наташи,
мелькавшее между бурыми стволами деревьев.
Она выбралась из оврага и шла по едва замет-
ной тропинке, ведущей в глубь парка.
«Куда она идет? — удивился поручик.— Уже
не на свидание ли? Неужели кто-нибудь из его
офицеров?»
Деревья скоро поредели. Тропинка вывела на
маленький холм. Покатилов увидел полуразва-
лившуюся избу, о существовании которой не
знал. Наташа оглянулась — Покатилов присел за
куст. Девушка вошла в дверь и, пропустив Джер-
ри, тщательно прикрыла ее. Поручик на цыпоч-
ках подкрался к избе и прислушался. До его
слуха донеслись голоса — Наташин и незнако-
мый мужской, молодой и приятный.
— Все в порядке. Никто меня не видел.
— А я так беспокоился за вас. Не нужно было
ходить.
— А как же без горячего? В дорогу... На-
прасно вы решили уходить сегодня. Еще рано,
вы не поправились...
— Это необходимо, Наташа£ А вы не хотите,
чтобы я уходил?
127
Наступило молчание. Покатилов чуть шевель-
нулся, и Джерри, проклятый пес, глухо заворчал.
— Тише, ведь каратели опять в усадьбе, мо-
жет, один из них бродит неподалеку,— прошеп-
тал мужчина.
— Не может быть. Они собираются уходить.
Однако Джерри продолжал злиться.
Покатилов едва успел отскочить к кустам и
спрятаться, как дверь отворилась и выглянула
девушка, придерживая собаку за ошейник. За
ней в темной рамке двери возникло лицо мужчи-
ны, почти юноши. Он осторожно привлек к себе
Наташу — так, по крайней мере, показалось По-
катилову. На гимнастерке юноши виднелись пет-
лицы.
Поручика словно током ударило. От внезапно-
го приступа ярости он заскрежетал зубами.
Красный, комиссар! И она с ним путается. Дво-
рянка!
Но кто он—-этот красный? Откуда взялся
здесь, в глубоком тылу, где царствуют каратели
и контрразведка? Раненый? Не из того ли отря-
да? И она ему носит еду...Ну подожди, комиссар-
ская барышня! Хороша — развязала поясок на
сене, в грязной избе.
Едва дождавшись, пока дверь, скрипнув, зак-
рылась, Покатилов рынком поднялся на ноги и
побежал к дому. План действий в его голове
сложился мгновенно: он открывает Краснинскому
глаза на поведение племянницы, требует, чтобы
ее немедленно позвали, а когда девушка уйдет
из избушки, арестовывает раненого комиссара.
Это будет неплохое приобретение. В дивизии
поручика, без сомнения, похвалят... А с девчон-
кой он знает, что сделать...
128
& &
Свежая могила с красноармейскими фураж-
ками осталась далеко позади.
Бойцы пробирались по оврагу молча. Ни шу-
ток, ни смеха, только изредка вздохнет кавале-
рист и ответит ему другой скупым, протяжным,
как вздох, «да»...
Давно привык Дубов к тому, что смерть выры-
вает из рядов то одного, то другого товарища.
Он слишком много лет провел на фронте, слиш-
ком часто смотрел сам в глаза смерти. Часто он,
как командир, шуткой старался разогнать уны-
ние, горе, поддержать товарищей — ведь живым
нужно жить.
Но Гришка, веселый и смышленый паренек,
полюбившийся всему эскадрону, Гришка — сов-
сем иное дело. Он только начинал жить, он даже
толком не знал, за что борется, за что пошел на
смерть...И ведь виноват в его гибели только
Дубов: уступил, оставил в цепи, не послал к ко-
новодам...Ну пусть Ибрагимов, пусть завтра сам
Дубов—такова солдатская судьба. Но при чем
тут мальчишка? Зачем?
— Паренька жаль,—словно отвечая на мысли
командира, сказал Ступин.
И вдруг аукнулся в лесу звонкий мальчишес-
кий голос:
— Товарищ, товарищ командир...
— Гришка?—ахнул Дубов.
А паренек уже бежал по склону оврага, падал,
скользил по сырой траве, вскакивал и снова бе-
жал, цепляясь за кусты.
— Что с тобой? Что случилось?.. Как ты вы-
рвался? — обступили его красноармейцы.
— Ой, товарищи, думал, отстану,— задыхаясь,
9 Повесть об одном эскадроне	129
60 счастливой улыбкой отвечал всем сразу пйрё-
нек.
— А ну докладывай, что с тобой произошло? —
спросил строгим голосом Дубов, чувствуя, как
теплеет у него на сердце при виде Гришки, целого
и невредимого.
Гришка замолчал. Он краснел, медленно, му-
чительно, до синевы. Пунцовый румянец скрыл
веснушки на щеках, захлестнул шею, и вот уже.
горят кумачом уши.
— Так в чем дело? — настаивал командир.
— Заснул я,— еле слышно ответил Гришка,
— Что?
— Заснул...
Громким смехом бойцов разрядилось напряжен-
ное молчание.
— Так теперь не утро, зачем встал? — спросил
Дубов серьезным тоном.
— Меня, как стрелять из пушек начали, раз-
будило.— На глазах у паренька выступили
слезы.
— Нет, ребята, вы слышали? С пушками его
все же можно добудиться,— сострил кто-то.—
Запоминайте, из какого калибра в случае чего
палить!
— Да бросьте вы, парень всю ночь не спал, для
нас же старался,— ворчал Ступин.— Ты не оби-
жайся, это они любя. Для них смех сейчас вроде
лекарства.
— А что? — насторожился Гришка.
Ступин не успел ответить. Сзади, в овраге, раз-
дался выстрел. Эскадрон спешился.
— Что случилось? И где дядя Фома? —
опять спросил Гришка, пристраиваясь за деревом
рядом со Ступиным.
— Нет Фомы. И Ибрагимова, и Иванчука.
130
«Нет Фомы? —Гришка задохнулся.— А как же
он теперь?»
Гришка тихонько плакал. И чтобы не видели
его слез разведчики, двигался в самом хвосте ко-
лонны. Он плакал и оглядывался, словно надеясь
на чудо.
И вдруг... Из кустов вышел человек с тяжелой
ношей на плечах.
— Дядя Фома! — прорезал воздух звонкий
крик. Не успели бойцы понять, что происходит,
как Гришка кинулся навстречу Харину, прыгнул,
обнял крепко и, застыдившись своего порыва, по-
шел рядом.
— Фома, Харин. Ты как, чертушка? — кричали
бойцы.— Живой?
— Глупый вопрос, ты что, меня не видишь?
Что мне сделается, ребята... Где командир?
— Что это у тебя? Никак, пушку принес?
— Такой принесет...
— Дура ты трехдюймовая... Пленный.
— Товарищ командир,— добрался наконец до
Дубова Фома и сбросил с плеч узел,— красноар-
меец Харин ваше приказание выполнил и вот
пленного вроде привел.
— Принес...— поправил его Дубов с ласковой
насмешкой.
— Ну принес, какая разница.
— А почему «вроде»? — спросил Дубов. Он
улыбался. Так приятно было опять увидеть нето-
ропливого спокойного Фому после всех пережи-
ваний этого дня.
— Земляк он мой. Случайно нашел. Чисто сду-
рел у беляков,— пояснил Фома, развязывая
узел.-- Не хотел к нам идти, говорит — убьете. Я
ему в новую жизнь путь показываю, а он ни в
какую... Так и пришлось его...
9*
131
Скрутить и волочить в новую жизнь на пле-
чах? — докончил Дубов.
— Угу,— согласился Фома.
Взорам красноармейцев предстал маленький,
щуплый солдат. Голубые глазки его напряженно
бегали по лицам бойцов. Заметив, что все улыба-
ются, он тоже весело и добродушно улыбнулся:
— Соседи мы...
— Маленький Харин,— ахнул Егоров.— Смо-
трите, ребята, чистая фотография.
Действительно, пленный неуловимо напоминал
Фому, в три раза уменьшенного.
— А согласен он в новую жизнь идти, ты его
спрашивал?
— Чего зря спрашивать. Темнота. Голь пере-
катная, одной лебедой мы с ним по весне хлеб
разбавляли.
— Гляди, унтер! — заметил Егоров. Только сей-
час бойцы обратили внимание на то, что на пле-
чах пленного алели унтерские погоны, новенькие
и непомерно большие.
— Шкура барабанная.— Настроение красноар-
мейцев быстро менялось.— Ты нам кого приво-
лок, Харин? Земляка? Хорош сосед. Допросить
его по всей форме! Маленький, да удаленький!
Унтер грустно посмотрел на Харина:
— Я же говорил, Фома.
А красноармейцы, обозленные гибелью това-
рищей, уже обступали их тесным кольцом.
— Унтер небось стрелял по нас.
— Тоже — в новую жизнь...
— Прихвостень офицерский, допросить его —
да к стенке!
— А ну тише. Чего орете, тут разобраться на-
до,—крикнул Дубов.—Давай, солдат, побесе-
дуем,— добавил он более спокойно.
132
Установилась тишина. Семен Харин в поисках
защиты притиснулся к Дубову и стал рядом с
ним, маленький, взъерошенный.
Он сразу почувствовал доверие к этому высо-
кому, худому, на первый взгляд суровому, но та-
кому, если присмотреться внимательнее, весело-
му, а значит, и доброму командиру. Были бы все
такими — с красными жить бы можно... А коман-
дир переводил насмешливый взгляд с Харина-
большого на Семена. Потом командирские — не-
понятно, серого или голубого цвета — глаза под
низко надвинутой на брови грязной повязкой
строго сузились, и Семен услышал его низкий
хрипловатый голос:
— Выкладывай свою биографию, солдат.
— Чего? Нет у меня ничего. Не грабил я..
Будто сломалась грозная тишина, плеснулась
отходчивым русским смехом.
— Эх ты, дурень, жизнь свою народу расска-
жи,— пояснил Харин-большой земляку.
— Как унтерские лычки у Деникина зарабаты-
вал,— добавил с вызовом в голосе один из крас-
ноармейцев, но вопрос его прозвучал не зло.
— Лычки? — переспросил Семен.— Они, бра-
ток, кровью мне достались. В Мазурских болотах.
Может быть, слыхал? Ну, а жизнь моя простая.
В одна тысяча девятьсот одиннадцатом году за-
брали меня на действительную. И лычки я те чер-
товы на германской за отличную стрельбу полу-
чил. За меткость стрельбы по немцам то есть. При
Керенском совсем хотел было до дому податься,
да ранили меня. И лежал я в госпитале, в южном
городе Ростове, целый год с хвостом, думал, от-
дам богу душу.
— Что у тебя было?
— Проникающее ранение в живот с поврежде-
133
нием позвоночника,— с гордостью повторил сол-
дат заученный, видимо, назубок диагноз. И по-
яснил, застенчиво улыбаясь: — Обезножел я и
речь человеческую потерял. Ну, а как на поправ-
ку пошел, тут и белые появились. Встал на ноги —
меня под руки и в строй. Вот и вся моя жизнь.
Я еще ни в одном бою против вас не был, ребя-
та. С госпиталя прямо сюда. У меня и справки
есть.
— Ты, Харин-маленький, документики пока-
жи,— подошел к Семену Егоров.
— Он все в твоих болезнях поймет...
Семен торопливо расстегнул ворот гимнастерки
и достал из потайного кармана сверток. Там ле-
жали пожелтевшие бумажки, новые справки и
георгиевский крест. Егоров бегло посмотрел бу-
маги:
— Правду говорит, товарищи, недавно выпи-
сался. И покой ему прописан еще на месяц.
— Хорош покой ему Деникин подарил, в
строю,— сказал тот же парень, что спрашивал о
лычках.
— Так что, солдат, может, теперь до дому по-
дашься? — спросил Дубов.
Семен задумался. Притихли и бойцы: интерес-
но было знать, каков окажется выбор солдатика.
— Нет, дорогой товарищ, я — как Фома. Коль
не разменяли сразу, так принимайте до конца.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Дроздовцы вели бои на подступах к Львову.
На одной из маленьких станций, в нескольких
верстах от зыбкой линии фронта, белые перегруп-
пировывали потрепанные в боях части. Чем даль-
134
ше продвигалась Добрармия на север, тем ожесто-
ченнее и сильнее становилось сопротивление крас-
ных, хотя стратеги за границей предсказывали
иное. Поэтому за последнее время командующий
Добрармией генерал Май-Маевский стал широко
использовать нехитрый прием — переброску войск
с одного участка фронта на другой. Что делать,
если нет резервов и приходится подчас с ходу
вводить в бой усталые части, только что снятые
с другого участка фронта.
Вслед за командующим армией и командиры
дивизий стали применять этот маневр. Правда,
Май-Маевский имел возможность оперировать
полками и даже дивизиями, перебрасывать их по
железной дороге, формировать ударные части глу-
боко в тылу, а Витковскому, начальнику штаба
дроздовцев, приходилось сгонять окрестных му-
жиков, конфисковать подводы и гонять роты по
фронту дивизии на маневр цыганского табора.
Хорошо, что в распоряжении дроздовцев, точнее,
на их участке наступления была железная дорога.
Дроздовцы запрудили маленькую станцию. По
перрону бегали офицеры и ординарцы, суетились
у теплушек солдаты, путаясь в длинных полах
английских, недавно выданных шинелей. Вокруг
станции огромным чумацким лагерем расположи-
лись мужицкие возы. Одни роты садились на
поезд и ехали в тыл, другие сходили с поезда и
грузились на подводы для следования к отдален-
ным участкам; проезжали раненые, довольные
судьбой, которая так удачно вырвала их из самой
гущи боев.
...В полуверсте от станции цыган осмотрел свой
костюм. Все в порядке, а то, что на широченных
плисовых шароварах неопределенного зеленого
цвета за два дня пути появились лишние дыры,
135
йе беда. Цыган подтянул сапоги, козловые, с сё-
ребряными подковами, поправил на кудлатой го-
лове барашковую шапку и зашагал по путям.
На станции творилось что-то непонятное. Суе-
тились офицеры, бегали солдаты и только расте-
рявшийся от непривычной толкотни торчал на
платформе одиноким мухомором начальник стан-
ции.
Настороженно, поминутно оглядываясь по сто-
ронам, пробирался цыган вдоль готового к от-
правке состава. Из обрывков разговоров он по-
нял, что поезд пойдет, по-видимому, на Курск.
Этот маршрут его не интересовал. Цыган нырнул
под вагоны и выбрался к другому составу. На
платформах громоздились перекошенные взрыва-
ми, но все еще грозные броневики. Видимо, эше-
лон увозил подбитые машины далеко в тыл, в ре-
монтные мастерские. Но куда?
— Господин унтер, гляди, цыган,— услышал
вдруг он изумленный возглас. Цыган волчком по-
вернулся. На двухосной платформе стоял с вин-
товкой наперевес молодой парень в новенькой
форме. Зеленая шинель топорщилась на впалой
груди, из просторного ворота торчала тонкая, ка-
дыкастая шея. В тени от обгорелого броневика
сидел тот, к кому обращался солдат,— кряжистый
унтер, пожилой и хмурый.
— Эй, цыган, погадай! -—крикнул солдатик.
— Нэ гадаю,— отрезал цыган,— нэ баба. Баба
гадаэт.
— А где твои бабы? — не унимался солдатик.—
Они завсегда по пять баб имеют,— пояснил он
словоохотливо унтеру.— Я знаю: за нашим селом
летось табор стоял.
Цыган подошел поближе.
— Так погадай сам, если баб нет..,
136
— Нэ гадаю,— повторил цыган, и вдруг у него
мелькнула мысль, а не удастся ли узнать у сол-
датика, куда держит путь эшелон?
— Разве для тебя, князь? Молодой красивый
князь, счастье в твоих руках, князь.
Солдатик, заметно польщенный, заулыбался,
обнажил розовые мокрые десны и маленькие зуб-
ки. Тоже скажет черномазый: красивый князь...
Хмурый унтер выбрался из тени и сел рядом с ча-
совым на борт платформы.
— А карты есть, чернявый?
— Карты что? Карты — бабье дело,— врал цы-
ган. Правда, у него в поясе лежали две заветные
колоды, на которых он мог показать такие штуки,
что и осведомленный в этих фокусах человек
ахнул бы. Но здесь требовалось другое. Тут надо
ошеломить, ошарашить и выспросить...
— Смотри на мэня, мне всэ твой глаз скажет,
красавэц, ничэго не утаит. Смотри, не моргай.
Морпнэшь — будущее опугнэшь. Оно, как птица
нэвиданная, движения души боится.
Говоря это, цыган впился своим черными раз-
бойничьими глазищами в самые зрачки солдати-
ка. Тот засопел, зрачки стали сужаться и расши-
ряться от нервного напряжения, и лицо парня,
круглое и веснушчатое, обильно вспотело.
А цыган, продолжая до боли в глазах всматри-
ваться в зрачки солдатика, забормотал непонят-
ное, дикое, приближаясь к парню:
— Эн, бер да сыл тон цыб...
Солдатик побледнел. Все леденящие кровь рас-
сказы, слышанные на посиделках по ночам, о бе-
совской силе цыган вспомнились ему.
Цыган прикоснулся к руке солдата, схватил го-
рячими цепкими пальцами ею запястье, отыскал
лихорадочный пульс и, крепко сжимая, продолжал
137
нашептывать: «Сык тон гал...» Цыгану самому
стало не по себе: по спине мурашками покати-
лось что-то холодное, добралось до самого за-
тылка, и зашевелились под шапкой волосы.
Тогда он низким размеренным голосом загово-
рил:
— Вижу в глазах: стоит на твоем пути смэрть...
Высоко — нэ прыгнэшь, широко — нэ объедешь,
хоть ты от фронта едешь, прямо курносой в лапы
едэшь... Только счастье твое, князь, проглядит
тебя смэрть, нэ твой чэрэд, твой далеко за гора-
ми, полвэка жить еще будэшь, той минуты нэ за-
будэшь... Дыр был да шэн. Пусть мой глаз лоп-
нэт, если твой глаз нэ так читал... Всэ!
Солдатик дрожал, как осиновый лист на ветру.
Он тяжело опустился на платформу, утирая мок-
рый лоб рукавом шинели. А цыган еле сдержи-
вался, чтобы не рассмеяться — вот страху нагнал
на парня.
Солдатик достал кисет с самосадом:
— Кури, чернявый, спасибо на добром слове,
только бы верное твое слово было.
Он доверчиво посмотрел цыгану в глаза и вдруг
задал вопрос, тот самый, ради которого цыган со-
гласился на гадание. Спросил раньше, чем
можно было надеяться:
— А где она ждет-то, курносая, не под Харь-
ковом?
— Ближе,— беззаботно сказал k цыган,— много
ближэ.
— У Сум?
— Еще ближе,— продолжал цыган, уточняя
маршрут эшелона.— На самом коротком пути.
— А меня? — заговорил вдруг пожилой хму-
рый унтер,
138
Цыган растерялся. Но тут же смекнул, что если
завоевать доверие унтера, то можно рассчитывать
на поездку со всеми удобствами, на платформе.
Он не знал еще только, какое гадание пострашнее
придумать для унтера, просто так на гляделки
этого не возьмешь: матёр мужик.
— Давай руку, думать надо.— Главное он
узнал, и если даже и сорвется, не беда; на поезд
пристроиться всегда можно.
Но тут сзади раздался повелительный окрик:
— Это еще что за базар, Карпухин!
Цыган отпрыгнул в сторону и оглянулся.
У платформы стояли два офицера. Они незаметно
подошли во время гадания. Один — инженер, ви-
димо начальник эшелона, с ним капитан с корни-
ловской эмблемой на рукаве щегольского кителя.
— Так что цыган, вашбродь,— вытянулся хму-
рый унтер,— гадает.
— Нашел время, скотина. Гнать!
Но цыган не стал дожидаться вторичного при-
глашения и скользнул под вагон.
— Черт знает что, разболтались в охране...—
извиняющимся тоном говорил инженер, обра-
щаясь к молчаливому капитану.
* *
*
Покатилов поторопился выбраться из кустов.
Прикрывая дверь, Наташа в щелку заметила его.
— Костя, белые...— Наташа с ужасом смотре-
ла на удаляющуюся спину офицера.— Уходите,
скорее уходите!
Костя криво усмехнулся — куда? Достал гра-
наты-лимонки. Проверил патроны — чтобы были
под рукой...
— Идите домой, Наташа,— голос его прозву-
чал сухо?
139
— Вы?.. Вы? — Наташа смотрела на Воронцо-
ва с ужасом.
— Идите, Наташа...—теперь голос предатель-
ски дрогнул. Костя обозлился на самого себя за
минутную слабость и грубо закончил:—Здесь
вам не место... теперь.
Наташу словно подменили. Она подбежала к
к Косте, с силой повернула его лицом к себе и
крикнула:
— Уходите! Слышите! Там по обрыву кусты.
До самой станции. Дом под ветлой — это бабки
Лукьянихи... У нее сын в Красной Армии. Там не
найдут... Я приду...
— А вы? А это? — Костя показал на окровав-
ленные заскорузлые бинты, на остатки завтрака,
окурки. Потом на глаза ему попались книги —
развязанная пачка лежала у самой двери, куда
он оттащил ее.— И книги. Если каратели их най-
дут...
— Что же делать? — растерянно спросила На-
таша. Минутный порыв прошел, и теперь, когда
Костя согласился уйти, Наташа снова стала не-
решительной, тихой барышней из помещичьего
дома.
— Сожгите,— приказал Костя и, достав из на-
грудного кармана пакетик со спичками, которые
оставил ему Фома, протянул девушке.
— Дом? — ужаснулась Наташа.
— Да. Слышите — дом!
Через мгновение он уже скатывался вниз по
откосу, ужом скользя между кустами. Конечно,
легче было бы идти, но каратели рядом... А тут
еще раненая рука сковывает движения, пронизы-
вает тело неожиданно резкой болью при каждом
неловком повороте.
Воронцов не прополз и двухсот шагов, как за
140
его спиной раздалось негромкое потрескивание,
потянуло дымком. Он замер на мгновение, обер-
нулся. На пригорке, где стояла избушка, росло
дымное облачко, подсвечиваемое рыжеватыми
языками пламени. Домик лесника горел. Много
ли нужно старому сухому срубу, да еще набито-
му до половины соломой и сеном?
На пожар сбежались люди. По приказу Пока-
тилова каратели окружили горящий домик.
Нервно переминался с ноги на ногу дядюшка
Краснинский, не отрываясь, смотрела на бушу-
ющее пламя Наташа.
— Где комиссар? Кто поджег избу? — допы-
тывался у нее зловещим шепотом поручик, но де-
вушка не отвечала. Огонь, казалось, заворожил
ее. Впервые видела она так близко горящий дом.
На ее глазах горела изба, подожженная ее ру-
ками. А где-то далеко, в самых сокровенных кле-
точках мозга, торжествующая мысль отсчитыва-
ла шаги и минуты, минуты и шаги. Минуты про-
медления карателей и шаги удаляющегося Во-
ронцова.
Пламя гудело, колыхалось, рвалось к небу.
Корчились и темнели опаленные жаром листья
деревьев. Подхваченные огненным ураганом, они
отрывались от веток, взлетали, точно беспокой-
ные птицы, высоко в небо и медленно падали, по-
качиваясь на лету.
Горячий поток воздуха гнал вверх хлопья сажи
и пепла, горящие соломины, листы обгорелой бу-
маги. Один из них, кружась, лег к самым ногам
Покатилова. Поручик машинально поднял ма-
ленький обгоревший листок с коричневыми лом-
кими краями, листок из книги. «Основная цель
социал-демократического движения заключается
141
в том...» — прочитал он обрывок фразы. «Рабо-
чие должны бороться за...»
«Книги,— мелькнула у него мысль,— револю-
ционные книги, агитация. Значит, в избушке, бук-
вально под носом у него, поручика Покатилова,
жил большевистский агитатор, может быть, здесь
был даже целый подпольный центр. И эта дев-
чонка укрывала их, помогала, может быть, сама
агитировала...»
— Прокопчук,— голос Покатилова прозвенел
туго натянутой струной. Фельдфебель подбежал
рысцой, замер, ожидая приказаний.— Двадцать
человек на розыск комиссара. Он где-то близко.
Далеко уйти не мог. Взять живым. Остальным —
тушить пожар, искать книги. Барышню,— Пока-
тилов кивнул в сторону Наташи,— отведешь в
дом. Она арестована. К ней — двоих юнкеров.
Жив-вва!
Солдаты растаскивали баграми горящие брев-
на, ворошили, пряча от жара лица, пепел, пле-
скали из ведер воду. Наконец, один из них на-
колол на острие багра обуглившийся переплет
книги с остатками обгорелых страниц. Покатилов
велел облить находку водой и долго рассматри-
вал.
*
*
Ползти было трудно. Как ни старался Ворон-
цов уберечь от толчков раненую руку, ничего не
получалось. Превозмогая боль, он медленно дви-
гался вперед, к станции. Там, возле самого по-
лотна железной дороги, приютилась крохотная
деревушка — всего полтора десятка домиков.
В крайнем под ветлой живет бабка Лукьяниха.
Только бы добраться. И ведь близко — рукой по-
142
дать, версты две, не больше. Но как доберешься,
если рука горит огнем, а сил с каждой минутой,
с каждой саженью становится все меньше и
меньше. К тому же надо торопиться: каратели
наверняка отправят погоню. Хорошо, хоть собак
у них нет.
Хотелось пить. Во рту, пересохшем, шершавом,
еле ворочался такой же сухой язык. Костя сорвал
с куста зеленый, с желтыми подпалинами осен-
ний лист, пожевал. Лист был суховат, губы обо-
жгло горечью. Ведь земля сырая, в ней много
влаги, а вот воды нет. Хоть бы лужа попалась
какая-нибудь.
Воронцову казалось, что он ползет уже давно,
очень давно, что воды он не видел целую веч-
ность, а прошло не более получаса. «Надо взять
себя в руки,— решил Костя,— так недолго и рас-
киснуть. Ну-ка, разведчик!»
В маленькой, поросшей кустами ложбинке Ко-
стя решил отдохнуть. К тому же здесь была кро-
хотная лужица, оставшаяся от последнего дождя,
горьковатая, пахнущая прелыми листьями и зем-
лей, но прозрачная и холодная. Костя пил мед-
ленно, опустив лицо к самой воде. Стало легче.
Потом заполз между кустиками, бросил на ноги,
на спину, на голову несколько тут же обломан-
ных веток.
Маскировка оказалась не лишней. Через не-
сколько минут Костя услышал глуховатый пере-
стук копыт. Ищут. И вдруг представилось ему,
что вот сейчас остановится над ним всадник в по-
гонах, хохотнет довольно: ага, попался-таки, ко-
миссар — и... все. Что сможет сделать он, один,
раненный, если даже не очень резкое движение
причиняет страшную боль?
На какую-то минуту Воронцову стало страшно.
143
Захотелось вскочить, закричать, убежать куда-
нибудь.
А копыта продолжали стучать. То ближе, то
дальше, то снова ближе. Если бы Костя поднял
голову и огляделся по сторонам, то увидел бы,
как верховые прочесывали склоны холма и рав-
нину, внимательно вглядываясь в заросли мел-
кокустья. Один из них проехал шагах в десяти.
Косте показалось, что копыта стучат не рядом по
земле, а прямо по его голове. Но они простучали,
и все стихло.
...Было уже темно, когда он отбросил в сторону
спасительные ветки орешника и пополз. А еще
через два часа Воронцов лежал на мягкой соло-
менной подстилке в погребе. От еды он отказал-
ся — хотелось только спать
❖ &
*
В камере, точнее, в глухом подвальном поме-
щении, приспособленном контрразведкой под
одиночку, было сыро, темно и пусто. В углу си-
ротливо прижался к стене топчан, скрипучий и
расшатанный, а у самой двери стояло ведро, на-
значение которого Наташа не сразу разгадала.
Так вот она какая, тюрьма... В книгах писали
еще про глазок в двери. Но здесь дверь была
глухая и на редкость визгливая.
Девушка села на топчан. Она смотрела на
дверь и ни о чем не думала. Потом прилегла,
свернулась калачиком, закуталась в мягкий пу-
ховый платок и... задремала. Некоторое время
перед ее глазами мелькали отрывки событий по-
следних дней, затем все завертелось бесшумной
каруселью, заволоклось мутной, серой пеленой.
144
Наташа провалилась в
нее и забылась крепким
сном.
Утром Наташа просну-
лась от холода. Она по-
пыталась потянуться со
сна, как привыкла делать
в своей постели дома, и
чуть не вскрикнула от бо-
ли: затекло все тело.
Она встала и заставила
себя пройтись по камере.
Согревшись, она стала
осматриваться.
Массивные стены под-
вала когда-то побелили.
От времени побелка по-
темнела, покрылась при-
чудливыми пятнами и раз-
водами, а в углах — зе-
леноватой плесенью. Маленькое слепое окошко в
глубокой нише под самым потолком. Если встать
у двери, можно рассмотреть кусочек голубого
неба.
Над топчаном красовались риеунки неизвест-
ного художника, сделанные, видимо, гвоздем.
Художник был плохо знаком с перспективой и с
анатомией: на плечах у героев его картины сиде-
ли непомерно большие головы, а руки и ноги на-
поминали прутики, воткнутые в огурцы. Но со-
циальный смысл нарисованного был предельно
ясен. В центре люди со знаменем попирали урод-
цев с погонами на плечах и шли к солнцу. Чтобы
у зрителя не оставалось и тени сомнения, кто эти
люди, художник написал на знамени: «Все одно
белякам крышка!» Полдюжины восклицательных
Повесть об одном эскадроне
ИЗ
знаков не уместилось на полотнище и сползло
бахромой на головы идущим.
Эта картина побудила к творчеству и другого
временного обитателя подвала. Рядом красова-
лась умело выполненная углем женская головка.
И подпись: «Протай, Анна!»
Наташа заинтересовалась стенами: их покры-
вали самые различные рисунки и надписи, узоры
и числа. Сколько людей прошло через этот под-
вал за короткий месяц хозяйничанья Деникина!
Наташа поймала себя на мысли, что думает о
белых как о врагах и с сочувствием относится к
своим предшественникам, тем, кто пытался оста-
вить по себе память хоть в виде рисунков. Кто
были эти люди? Почему они оказывались здесь,
в сыром подвале одиночного заключения?
Только сейчас Наташа поняла весь ужас сво-
его положения, всю его трагическую нелепость.
Камера смертников...
Кто виноват? Костя? Нет, только не он. Тогда
Покатилов?
* sfc
Второй раз за неделю Гришка пробирался в
парк старинной усадьбы на холме. Но сейчас
разгоралось раннее утро, и паренек с любопыт-
ством оглядывался по сторонам. Правда, при
свете все в парке казалось неуловимо изменив-
шимся, но чем — Гришка не понимал, как ни
вглядывался в кусты, деревья, тропинки.
Вот и овражек, за которым начинается окраина
парка, а там скоро и полянка с избушкой лесни-
ка. Дядя Костя наверняка уже здоров и заждал-
ся товарищей. Гришка представил себе, как он
прокрадывается в избушку, находит дядю Костю
спящим и пугает его.,₽
146
Гришка посмотрел влево, туда, где сквозь вет-
ви вековых лип виднелся флигель дома. Конеч-
но, все спят. И тут паренек заметил то непри-
вычное и странное, что все время подсознательно
его тревожило.
На кустах и нижних ветвях деревьев осел пе-
пел, окрасив желтизну листьев в сумрачный, тя-
желый серый цвет. От этого стало тревожно на
душе, сердце сжало нехорошее предчувствие.
Деревья расступились. Гришка раздвинул ку-
сты. Прямо перед ним торчала закопченная тру-
ба русской печи.
Гришка бросился вперед: вокруг печи лежали
обожженные бревна, головешки, угольки...
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Эскадрон расположился на дневку в знакомом
разведчикам глубоком овраге.
Дубов сидел на том же самом месте, где два
дня назад выслушивал донесение Гришки о бата-
рее. Охапка валежника сохранила, казалось,
даже вмятину от его тела. У ног лежало два по-
рыжевших от сырости окурка — тогда Дубов ку-
рил много и не трясся над каждой крошкой та-
баку. А теперь — он пожевал короткий обгрызан-
ный ус, мрачно сплюнул волосинку и в который
раз с надеждой заглянул в кисет. Пусто...
— Ну, что не спишь, Николай Петрович? —
присел рядом с командиром Ступин.—Вон какой
храп из кустов доносится, прямо как на вокзале,
когда поездов третий день нет... Поспал бы, а?
— А ты что не спишь? — вопросом на вопрос
ответил Дубов.
— Голова трещит, просто раскалывается. По-
шел к Егорову, говорю, дай мне этого, как его...
10*
147
— Аспирину?
— А ты откуда знаешь?
— Дело мое такое, командирское, все знать
— Нет, серьезно?
— Я ведь сам в госпитале неделю на одном
аспирине жил. Запомнил... Только нет его у Его-
рова... Или осталась самая малость — так он эко-
номит.
— Ясно. То-то он спит, что твой сурок, и даже
имеет нахальство не отвечать. Черт с ним, ду-
маю, пусть спит, я потерплю... Чего задумался,
Николай Петрович?
— Гадаю, что Гришка узнает и что Харин раз-
ведает.
— Беспокоишься, скажи лучше.
— За Гришку — нет. Кто его заподозрит? Он
для нас просто золотым разведчиком оказался.
А вот Фома больно заметен, медведь чертов...
Многие его видели, когда хлеб раздавал, могут
и опознать.
— Не скажут...
— А богатей, который карателям помогал? Да
и на станции вдруг тот фельдфебель попался?
Кадеты их носом к носу, ну, фельдфебель сразу
и опознает, он за свою шкуру трястись будет, не
за Харинову...
Степан с сочувствием посмотрел на Дубова.
За время рейда лицо командира немного поздо-
ровело, исчез землистый налет на скулах и впа-
лых щеках. На пользу, видимо, пошел свежий
воздух и то, что он стал меньше курить: то в
бою, то в секрете... Но под глазами осталась
мертвенная синева. Сегодня, после долгого ноч-
ного марша, когда эскадрон спустился далеко на
юг, заметая следы на случай возможного пресле-
дования после разгрома белой артиллерии, эта
148
синева стала особенно заметной. Рано командир
из госпиталя ушел...
— Николай Петрович, тебе б сейчас на недель-
ку в тишину да на молоко топленое...— сказал
он, ласково притрагиваясь к сухой, горячей руке
Дубова.
— Ты чего вдруг? — не понял командир.
— Да так, заморенный ты очень.
Дубов непонимающе посмотрел на Ступина, по-
том громко расхохотался, отчего все его лицо
удивительно помолодело.
— Ну и утешил командира. Ну и Степан...—
смеялся он, закидывая голову.— Заморенные ло-
шади бывают. А я, брат, с пятнадцати годов та-
кой тощий. Вот только в рейдах да в разведке
иногда отъедаюсь немного... Ну и Степан! Замо-
ренный...— повторил Дубов и опять достал за-
ветный кисет.— Вот черт — вся махорочка... Ну
ничего, раз я заморенный, так мне вроде и ку-
рить не полагается,— сказал он, искоса погляды-
вая на Степана. Но сапер намека не понял, и
командир, подняв с земли свой окурок двухднев-
ной давности, повертел, разглядывая его.-— От-
сырел немного, но сойдет на пару затяжек...
Он осторожно высыпал слежавшийся табак из
окурка себе на ладонь, понюхал и даже зажму-
рился от удовольствия. Потом посмотрел проси-
тельно на Степана. Тот махнул рукой, как бы го-
воря: «Что с этими куряками поделаешь»,—и
полез в карман за кисетом.
Закурив, Дубов встал, потопал на месте, раз-
миная ноги, и прошелся валкой походкой кава-
лериста.
Вскоре Степан заснул. Дубов долго смотрел
на его забинтованную голову, на большие, по-
крытые набухшими венами руки, на узловатые,
149
с плоскими ногтями пальцы, которые беспокойно
двигались, словно и во сне Ступин продолжал
снаряжать динамитные шашки и патроны-боеви-
ки, потом вздохнул и пошел проверять посты
охранения.
Вернувшись с верха оврага, он опять подсел
к Ступину и с завистью слушал, как тот сладко
посапывает во сне. Голова была тяжелой, боль-
но гудела — поспать бы... Дубов еще раз взгля-
нул на Ступина: тот перевернулся во сне и, каза-
лось, смотрел теперь на командира из-под полу-
прикрытых век немного насмешливо.
* *
*
Посланный ма разведку к станции Харин вер-
нулся засветло. Принес он целый ворох новостей
ч, главное, тщательно переписанные телеграфи-
стом последние переговоры белых по линии.
— Башковитый он парень, наш нейтрал-то,—
Харину понравилось новое слово.— Все написал,
сам предложил связь поддерживать. Думаю, со-
знание мне в нем расшевелить удалось. Я ему
говорю: «Ты кто такой есть? Трудящийся, тебя
эксплуатируют — так помоги нам».
— Ну, насчет сознательности я сомневаюсь.—
Дубов оторвался от изучения записки.— Уж
больно он лебезил тогда. А вот портить с нами
отношения не хочет. На, почитай, что он тут пи-
шет.
В грамоте Фома был не ахти как силен, да и
почерк у телеграфиста в спешке испортился. По-
этому Харин с трудом одолел три строчки, вы-
деленные командиром. Там говорилось, что «по
направлению к Кокоревке вышел следующий на
юг воинский эшелон с подбитыми в боях броне-
150
автомобилями, каковые направляются в тыл для
ремонта».
— Стало быть, часа через два пройдет,— за-
думчиво произнес Харин.— Темно уж будет.
— Да, стемнеет,— ответил Дубов.— Но подо-
рвать его надо.
— Хорошо бы, конечно. Жаль, Ступин не опра-
вился. Если его по больной голове в третий раз
шибанет, плохо будет.
— У нас еще двое саперов есть, должны спра-
виться.
— Вы что обо мне говорите, как о покойни-
ке? — спросил подошедший незаметно Ступин.—
Я сам пойду, не сумеют они, молоды еще.
— Пусть им только Степан все как есть рас-
толкует, да заряд сам положит, да шнура отме-
рит сколько надо.— Фома делал вид, что. не за-
мечает товарища.
— А мы тем временем вокруг полотна заля-
жем. Отходить сюда, в овраг, в случае чего,—
подхватил Дубов.
— Да что вы, товарищи, смеетесь? Я здоров,
как исправник на масленицу,— взорвался Сту-
пин.— Устроили тут госпиталь для нервных пси-
хов.
— Между прочим, исправник на масленицу
редко здоровым бывал,— усмехнулся Дубов.
— Товарищ командир,— растерянно спросил
Степан,— так что, мне и правда в стороне стоять?
— Правда. Будешь вроде инструктора у своих
ребят. Кстати, им практика нужна — не все же
из-за твоей спины наблюдать, как поезда подры-
вают. Иди, готовь их.
Ступин неохотно подчинился.
— Ты повязку прикрой — за версту белеешь,—
151
крикнул ему вдогонку Харин и продолжал рас-
сказывать командиру о станции.
— Да, мне телеграфист говорил: стали белые
хлеб у кокоревских отбирать — глядь, никого нет.
Все к родственникам ночью разъехались по даль-
ним деревням, ищи теперь. Агитацию произвели
сразу на всю округу. Шуму там было...
— Да ты понимаешь, что узнал? Это же чер-
товски здорово,— командир обнял Фому за пле-
чи.— Просто замечательно, медведь ты этакий!
— Как не понимаю, не маленький.
❖ *
*
Хмурого унтера и смешливого солдатика пере-
вели в самый конец состава охранять теплушку.
В ней были навалены покореженные, побитые в
боях пулеметы всевозможных марок — и макси-
мы, и гочкисы. В беспорядке наваленные на полу
и на нарах, недавно грозные пулеметы различ-
ных систем выглядели сейчас кучей железного
лома. Но если присмотреться, можно было заме-
тить, что сюда собрали только то оружие, кото-
рое можно без особых трудов починить в любой
мало-мальски оборудованной мастерской.
Именно поэтому и везли это покалеченное ору-
жие в отдельной теплушке вместе с эшелоном
подбитых броневиков в далекий тыловой город...
Унтер мерно расхаживал вдоль старенького
вагончика, разболтанного на бесконечных воен-
ных дорогах, подлатанного и зачиненного, с об-
лупившейся краской на дверях, испачканных ме-
лом...
Напарник унтера, остроносый солдатик, скучал
на тормозной площадке. Здесь и совсем делать
нечего. Смотри на забитые составами пути, на
152
неразбериху прифронтовой станции. Смотри и
думай.
— Господин унтер Иван Никитич,—обратился
солдатик к старшему.— А за что нам такая пла-
нида — все воюем и воюем?
— Молчи, дурень, кто услышит еще... Второй
год как служишь, а сознательности в тебе ни на
грош. Комиссары Рассею немцам и жидам про-
дали, ясно? А мы за Рассею, против них, ясно?
Солдатик замолчал. Это ему было известно не
хуже, чем самому унтеру. На занятиях по сло-
весности, когда выдавались тихие дни в сутолоке
войны, он зазубрил все нехитрые лозунги Добр-
армии, но не признал их мужицким сердцем. Хо-
телось понять, за что идет бой, но у кого спро-
сишь? Говорили среди солдат, что есть у тех,
у большевиков, своя, простая и народу понятная
правда. Да вот как ее узнать, попробовать на зу-
бок, хороша ли она для мужика?.. Дома бы по-
бывать, расспросить соседей... Чай, не первый год
живут под красными, осмотрелись, поняли. Иван
Никитич хороший унтер, душевный, хоть и хму-
рый на вид, но и он все только казенными слова-
ми говорит либо отмалчивается. Нет того, чтобы
разъяснить...
А Иван Никитич продолжал так же размерен-
но, заученными аршинными шагами ходить пе-
ред дверями теплушки. Его тоже одолевали не-
веселые мысли. Только были они совсем иными,
чем у солдата. Дома у Ивана Никитича не было.
Жениться не успел, отец с матерью померли,
землю братья поделили. Был дом — и нет его.
Отрезанный ломоть. Прилепился унтер сердцем
к армии, к воинскому порядку, от которого в пер-
вый год солдатчины выл по ночам в подушку,
и стали мерещиться ему в мечтах фельдфебель-
153
ские погоны и, кто знает, может, и серебряный
жгут подпрапорщика. Унтер собирал ценности на
черный день, не брезговал ни бумажками, ни зо-
лотом. Так, чтобы, если, не дай бог, придется в
чистую уходить, не кланяться братам в пояс, а
завести свое крепкое хозяйство на свои кровные
деньги. Смутное время пошло, рушится в армии
дисциплина, уходит порядок... И потому, что у
верного человека в городе хранится сверточек
с золотишком, не хочется Никитичу помирать, и
он злится, что капитан не дал дослушать цы-
гана.
Размышления унтера прервал шум, подняв-
шийся в голове эшелона. Кто-то истошно заорал:
«Держи его! Держи». За вагонами раздался глу-
хой топот. Унтер пригнулся и увидел, как, петляя
напуганным зайцем, мчится вдоль вагонов да-
вешний цыган.
«Уж что-то украл, подлец»,— подумал унтер.
— Господин унтер, кто там кричал?
— Да так, цыган что-то стянул, убег.
— А-а...
❖ $
*
...А цыган, воспользовавшись минутным заме-
шательством унтера, проскользнул в вагон. Ста-
раясь не наступить на сваленное в кучу оружие,
он забрался на верхние нары. На его счастье,
там оказалась забытая кем-то рваная шинель и
охапка трухлявой, с прельцой соломы. Цыган
устроился поудобнее и задумался.
Закурить бы — без курева заснуть можно. За-
снешь, как сурок, и проспишь все на свете, ока-
жешься утром в далеком белом тылу, где тебя
схватят, словно перепелку на шесте,—- доброе,
154
мол, утро, как ехали, как спали? Не изволите ли
с нами прогуляться до ближайшей контрразвед-
ки на предмет выяснения вашего цыганского про-
исхождения и того, как вы попали в охраняемую
теплушку?
Яшка потянулся так, что затрещала по швам
его старенькая цыганская одежонка — шарова-
ры, безрукавка и кургузый пиджак, перекроен-
ный из поддевки, у которой еще Яшкин предше-
ственник, настоящий, не маскарадный цыган, от-
резал обтрепавшиеся полы. Ужасно хотелось
спать — не удалось вздремнуть за три дня ни
разу...
Черт знает, где искать теперь эскадрон? От-
правляя Яшку за линию фронта, Устюгов настой-
чиво советовал ему не отрываться от железной
дороги. То же самое сказал на прощание и нач-
див:
— Я Дубова знаю, его теперь от железки пуш-
ками не отгонишь, пока бронепоезд не подорвет.
Так что, Швах, выбирай состав поважнее и кати.
Именно поэтому Яшка решил теперь ехать на
поезде: может, повезет ему и удастся узнать в
пути что-либо о своих.
Но что опять же узнаешь в пустой теплушке#—
не гадать же, в самом деле, на куче поломанных
пулеметов, которые неизвестно зачем волокут бе-
лые в тыл. Лучше бы раненых своих отвезли.
...Когда Яшка пробирался окольными путями че-
рез фронт, он видел, как на телегах по разбитым
дорогам тянутся обозы с исстрадавшимися людь-
ми. Разве виноваты они в том, что их Деникин
погнал воевать?
Но долго о мрачных вещах Яшка думать не
умел.
Здорово он проскочил в теплушку... Теперь,
155
когда после гадания он знал, куда направляется
эшелон, неплохо бы выяснить, на какой станции
ему лучше выкатиться из своего классного са-
лон-вагона. И еще закурить бы да поспать ча-
сочка так три — больше Яшке и не нужно,—
чтобы опять почувствовать себя человеком.
...Проснулся он оттого, что двери теплушки
с противным визгом раскрылись. Яшка съежил-
ся на своих нарах, стараясь вдавиться в стену.
Цыган не цыган — а могут за милую душу хлоп-
нуть, если увидят...
В дверях теплушки показалась озабоченная
физиономия знакомого унтера, которому Яшка
не успел погадать. Он посмотрел на сваленные
в беспорядке пулеметы, подергал один за
ствол — пулемет не поддавался. Унтер спрыг-
нул.
— Вашбродь,— донеслось до Яшки,— нава-
лим так, чего их еще разбирать.
Ответа Яшка не расслышал, но офицер, види-
мо, согласился с унтером, потому что в вагон
с грохотом влетело еще несколько охапок поби-
того оружия. Потом двери лениво покатились на
ржавых роликах обратно и застряли на полдо-
роге. Опять показалось лицо унтера, он, кряхтя,
отодвинул мешавшую движению дверей железку
и, еще раз по-хозяйски оглядев вагон, спрыгнул.
— Давай...
Двери задвинулись. Яшка слышал, как, пере-
ругиваясь, солдаты забросили щеколду, потом,
видимо, ее прикрутили проволокой, потому что
знакомый голос унтера произнес: «Никуда не
денется, будет держать, чего там...» По тону,
каким были сказаны эти слова, Яшка заключил,
что офицер уже ушел. Вскоре ушли и солдаты.
Одного унтер оставил на тормозной площадке,
156
Часовой долго топтался там, устраиваясь поудоб-
нее, потом затих.
...На тормозной площадке унтер оставил часо-
вым того самого смешливого солдатика, которо-
му Яшка нагадал счастливую дорогу. Уходя,
унтер строго наказал ему следить, чтобы ника-
кие посторонние лица к вагону не лезли и на
площадку не забирались.
Солдат тоскливо посмотрел ему вслед. Следи,
чтоб никто... А как уследишь, когда ты один
и маячишь, словно мишень на полигоне. Самое
разлюбезное дело снять, если уж понадобится
кому нападать на теплушку.
От таких мыслей солдату веселей не стало, он
тяжело вздохнул и присел за невысокий борт
площадки. Все же какое ни есть, а укрытие...
Поезд тронулся. Дернул паровоз, один за
другим залязгали, загрохотали вагоны и плат-
формы, звякнули буфера, и медленно поплыли
из-под последней площадки блестящие накатан-
ные рельсы. Лениво выныривали шпалы, черные
от мазута и угольного шлака, потом они замель-
кали дощатым забором и слились, наконец,
в грязное, серое полотно, брошенное, точно на
отбел, среди бескрайних зеленых лугов.
* *
*
Гришка вернулся в овраг, когда уже начинало
смеркаться. Он шел медленно, загребая ногами
опавшие листья, останавливаясь и подолгу бес-
цельно глядя невидящими глазами на порос-
шие кустами склоны. Только добравшись до
большой кучи валежника, на которой сидел ко-
мандир, когда отправлял его в разведку, Гришка
заметил, что никого в овраге нет, и заволновал-
157
ся: неужели эскадрону пришлось уйти? и его
бросили?
— Дядь Фома...— негромко позвал паренек.
Тишина.
— Дядь Фома-а! — громче крикнул он, при-
слушиваясь к шорохам в кустах и напряженно
вглядываясь в темную листву. Здесь уже стем-
нело, и косматый невысокий орешник напоминал
своими зыбкими очертаниями притаившихся лю-
дей.
Паренек побежал вперед, не разбирая дороги.
Он скользил по неровным осыпающимся рытви-
нам высохшего русла оврага, падал, поднимался
и бежал снова, сам не понимая куда бежит.
— Ну, что кричишь? Разведчик...— из кустов
навстречу ему поднялся Лосев. Гришка с раз-
бегу остановился и ойкнул.
— Все на железке — поезд взрывать будем,—
продолжал Лосев, словно не замечая волнения
Гришки.— А меня тут оставили подождать, пока
ты явишься. Где пропадал-то? И как Воронцов?
Вопрос Лосева сразу заставил Гришку вспом-
нить виденное на полянке.
— Нет дяди Кости,— сказал он тихо.— Нет.
Сожгли избушку.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Коротки осенние сумерки. Давно ли ушел за
горизонт красноватый солнечный диск, а тени
уже сгустились, стали темно-синими, такими же
глубокими и таинственными, как темнеющее
небо. Наступили те короткие минуты, когда при-
выкшие к сумраку глаза еще различают кон-
158
туры предметов, но с каждой секундой они рас-
плываются в надвигающейся мгле.
— Вовремя кончили, ребята,— поднялся, отря-
хивая с колен пыль, Ступин. Он аккуратно, не
спеша укладывал на песок узкую змейку бик-
фордова шнура. Вот и конец.
— Стоп, — скомандовал он, — поджигать бу-
дем отсюда.
— Поджигать-то будем мы, Степан,— сказал
один из молодых саперов.— А ты иди — по-
мнишь, что командир приказывал?
— Помню, помню, — недовольно отозвался
Ступин. Он отлично понимал, что приказ Дубова
продиктован заботой о нем, но все беспокоился,
что его помощники сделают что-то не так и
поезд уйдет целый и невредимый. Но... приказ
есть приказ.
— Теперь слушайте, хлопцы,— начал Ступин
последний инструктаж.— Шнур горит две ми-
нуты. Скорость поезда — приблизительно пятна-
дцать верст в час. Ясно? Значит, поджигать,
когда паровоз подойдет на полверсты. Во-он там
изгиб пути. Помните? Как только паровоз изгиб
пройдет, так и чиркайте. Ну, вот и все. Видно
его хорошо будет. Без огней они не ездят. Нет
вопросов?
— Нет... Понятно...— отозвались бойцы. Сту-
пин, помедлив минуту, махнул рукой и зашагал
к оврагу.
Поезд показался через полчаса. Он был еще
далеко, и его фонарь, бросающий на пути яркий
пучок света, был похож на звездочку, повисшую
над самой землей. Звездочка увеличивалась, раз-
горалась, и Дубов подсчитывал уже в уме не-
многие минуты, оставшиеся до взрыва.
Донесся хриплый паровозный гудок. Черниль-
159
ная темень скрадывала расстояние, и поезд, ка-
залось, был уже совсем близко. Успеют ли ре-
бята?
Заряд взорвался не под колесами, как хотел
Ступин, а метрах в пятнадцати перед парово-
зом. Локомотив с грохотом полетел под откос, за
ним две платформы с броневиками. Остальные
остались на рельсах — скорость была невелика,—
но тяжелые машины, стоящие на платформах,
оборвав тросы креплений, с лязгом и скрежетом
полезли друг на друга и, разметав ограждения,
рухнули с насыпи вниз.
Сброшенные под откос, платформы неожидан-
но запылали ярким гудящим пламенем. «Бензин
из машин вылился»,— догадался Дубов. В свете
пожара были видны мечущиеся вдоль покале-
ченного состава солдаты охраны.
Защелкали винтовочные выстрелы. Один за
другим солдаты падали... Дубов хотел было
крикнуть, чтобы прекратили стрельбу, но поду-
мал, что сейчас вряд ли кто выполнит команду.
К нему подполз Ступин.
— Хорошие поминки! — прокричал он хрипло
в самое ухо командира. Дубов кивнул головой,
ни слова не говоря.
Стрельба затихла. На насыпь осторожно под-
нялся Харин и, поминутно оглядываясь, пошел
вдоль уцелевших платформ к хвосту состава.
Откуда-то из темноты щелкнул сухой револьвер-
ный выстрел — Харин присел за платформу и
громко ругнулся.
Дубов заметил направление, в котором блес-
нула вспышка выстрела, и прыгнул в густую
темноту.
— Куда, командир? — крикнул ему вдогонку
Ступин.
160
Дубов не отвечал. Он чувствовал только, что
злость, не израсходованная в коротком бою, тре-
бует выхода.
Скоро в кустах раздался выстрел, потом еще
один. Ступин бросился вслед за командиром.
Шагов через десять он столкнулся с ним. Ду-
бов тяжело дышал и одной рукой запихивал,
в кобуру маузер. В другой руке он держал офи-
церскую планшетку.
В конце состава Харин обнаружил теплушку..
Старенький, потрепанный, видавший виды ва-
гончик в ярком пламени горевших под насыпью
броневиков казался особенно облупленным. Ще-
колда на двери была задвинута и крепко стя-
нута проволокой. Фома потрогал щеколду, ис-
пытующе посмотрел на дверцу, потом забараба-
нил по стенке вагона прикладом карабина:
— Эй, есть кто?
Вагон молчал. Подошли еще несколько раз-
ведчиков.
— Гляди, Фома сокровища нашел,— крикнул
Лосев.
Внутри вагона что-то загрохотало, раздался
лязг и скрежет железа, затем все стихло.
— Эй, кто там, выходи! — еще раз потребо-
вал Харин.
Вагон молчал. Подошел Дубов.
— Чего там, Фома, открывай,— сказал он.
— Сейчас.— Фома откинул щеколду и, под-
няв карабин, встал наискосок от двери.— Ну-ка,
Лосев, отворяй.
Разведчики отступили в стороны. Дубов встал
рядом с Фомой, достав на всякий случай наган
из кобуры.
И Повесть об одном эскадроне
161
Дверь противно заскрипела и поехала на за-
ржавевших роликах в сторону.
В проеме ярко освещенный отблесками пожа-
рища стоял Яшка Швах. Он картинно отдал
честь командиру и доложил:
— Товарищ командир, красноармеец Швах
прибыл в ваше распоряжение по приказу нач-
162
дива. И, кстати, доставил вам кучу пулеметов.
Они, правда, слегка помяты, но, думаю, Кома-
ров справится.
Разведчики оторопело молчали. Яшка присел
на корточки и, подмигивая товарищам, сказал
Фоме:
— Спрячь свою пукалку — нехорошо так.
встречать друзей...
* *
*
Громыхнул засов. Наташа испуганно привста-
ла с топчана. Дверь с протяжным скрипом отво-
рилась, и в камеру вошел высокий офицер с кор-
ниловской эмблемой на рукаве кителя. Вчера его
Наташа не видела.
А если бы видела, не забыла. Всем, кто хоть
ненадолго встречался с капитаном, крепко за-
падало в память его лицо. Острое, всегда тща-
тельно выбритое, оно привлекало внимание ме-
дальной четкостью всех черт.
Прямой хрящеватый нос переходил в лоб
плавно, почти не спотыкаясь на переносице. Так
же плавно лоб уходил далеко назад, к затылку —
капитан был лыс и голову брил. Он не без осно-
вания гордился формой своего черепа — продол-
говатого, вместительного, красивого. Но больше
всего поражало наблюдателя то, что на лице
у капитана не было ни единой морщинки. А ему
перевалило за сорок. Даже когда капитан улы-
бался, тугая кожа не собиралась в складки и
ямочки, а только стягивалась, как гуттаперчевая
и оставалась ровной, блестящей, упругой. В
этом было нечто неестественное, змеиное. Будто
капитан раз в год менял кожу — выползал иа
11*
163
желтых, сморщенных остатков обновленный,
вечно молодой и холеный. Наташа засмотрелась
на офицера и не сразу заметила часового, кото-
рый нес погнутую миску и кусок черствого хлеба.
— Доброе утро, мадемуазель. Прошу проще-
ния за столь ранний визит, но, как видите, у ме-
ня был неплохой предлог,— проговорил офицер,
бесцеремонно разглядывая девушку.— Правда,
если признаться, мне было просто любопытно
познакомиться с нашей новой постоялицей. Ведь
это такая редкость встретить в наших стенах
прелестное существо...
Офицер жестом приказал часовому поставить
миску на топчан и уходить.
Наташа молча смотрела на своего тюрем-
щика.
— Что же вы не едите? Вам не по вкусу наша
кухня?
Из чувства протеста Наташа взяла ложку и
попробовала есть. Похлебка показалась ей от-
вратительной, но горячее было приятно после
долгого сна, и она незаметно съела полную
миску.
— О, да вы, я вижу, не потеряли аппетита
у нас, как не потеряли и румянец на щеках!
— Благодарю вас, господин...— Наташа за-
мялась, пытаясь разглядеть погоны на плечах
контрразведчика.
— Капитан,— подсказал тот.— Капитан э...э
гвардии. И производства 1916 года. Как видите,
барышня, я не сделал карьеры в этой войне, ко-
торая принесла многим генеральские погоны.
Особенно в среде ваших новых друзей, красных.
Говорят, там даже солдаты могут стать коман-
дармами... Кстати, ваш друг начдив? Или вы об-
164
ращаете ваше благосклонное внимание только на
командующих?
— Нет, он простой боец,— не подозревая ло-
вушки, ответила Наташа.
— Очень приятно, очень приятно,— повторял
вполголоса, словно забывшись, офицер.— Ска-
зать по чести, я не совсем доверял донесению
поручика, оно смахивало на сведение счетов. Но
раз вы подтверждаете, я умолкаю в восхищении
перед вашей правдивостью.
Только сейчас Наташа поняла, что над ней из-
деваются. Поняла она и то, что проговорилась,
подтвердив, сама того не подозревая, обвинения
Покатилова.
— К сожалению, сейчас, как мне ни приятно
беседовать с культурным человеком, я должен
вас покинуть. Дела, дела... Но мы еще встретим-
ся. И в более располагающей к откровенной бе-
седе обстановке.
Капитан ушел. Наташа сидела, оглушенная
своим открытием. Значит, на нее написали донос.
Ее специально подловили на слове. Ее будут до-
прашивать, с ней здесь обращаются как с пре-
ступницей.
Нужно обдумать линию своего поведения на
допросах. Ведь офицер прямо сказал, что они
еще встретятся. А вдруг ее станут бить? Наташе
стало зябко... Нет, нет, невозможно, они культур-
ные люди, одного с ней круга. А Костя? Он гово-
рил, что в белых застенках пытают...
Дверь снова противно заскрипела, лязгнул за-
сов.
Наташа сжалась, ожидая вызова на допрос.
Но в камеру втолкнули человека и захлопнули
дверь.
165
'* $
*
К утру Дубов снял заслон с железнодорожной
линии. Он наДеялся, что от станции к месту взры-
ва будет направлен отряд белых и можно будет
вместе с подорванным эшелоном записать на
свой, счет и разгромленный отряд—сделать это
ночью из засады было бы нетрудно, и жаль упу-
скать такую возможность. Но от станции не до-
носилось ни звука. Видимо напуганные слухами
о крупной части красных, кадеты предпочитали
дождаться подкрепления, оставив на произвол
судьбы своих солдат и остатки эшелона.
Днем рисковать не имело смысла, и Дубов от-
вел эскадрон в хорошо знакомые овраги.
Перед ним стоял теперь новый вопрос. Продо-
вольствие, взятое из дивизии, подходило к концу.
По соображениям Егорова, санитара и кашевара
эскадрона, его должно было хватить еще на
один, ну, самое большее, на два жидких кулеша.
Неплохо было бы и коням задать хоть немного
овса.
Выход был один: скрытно посылать в Коко-
ревку за продовольствием. Дубов избрал именно
Кокоревку, так как был уверен в сочувствии ко-
коревских крестьян после раздачи хлеба.
Когда Фома с товарищами ушел в сторону де-
ревни, Дубов подсел к Комарову.
— Пулеметы смотрел? — спросил он, с насла-
ждением затягиваясь ароматным дымком само-
крутки из настоящего табака и покусывая меж-
ду затяжками ус. В планшетке убитого офицера
оказалась пачка французских сигар, но Дубов
предпочел раскрошить их и сворачивать само-
крутки.
166
— Смотрел,— ответил Комаров и, вытянув
губу трубочкой, медленно выпустил густой махо-
рочный дым. — Так себе пулеметики, не макси-
мы. Да и починить их только в мастерской
можно.
— От кого я это слышу? Потомственный пи-
терский рабочий говорит «невозможно»!
— Так я не говорю — невозможно, — обижен-
но отодвинулся от командира Комаров. — Зачем
мои слова переиначиваешь? Я полагаю — трудно.
— А, значит, трудно? Это другое дело. Раз
трудно, мы с тобой и займемся...
Около наваленного в кучу оружия уже сидел
Ступин. Рядом с ним командир с удивлением за-
метил разложенные на грязной холстине инстру-
менты, которых, как знал Дубов, у Степана рань-
ше не было.
— Откуда? — спросил он, с любовью ощупы-
вая сильными пальцами английский ключ.
— С паровоза. Пока вы там Яшкины байки
слушали, я сбегал.
...Когда Дубов увидел, что дело с пулеметом
пошло на лад, он со вздохом отошел в сторону
и стал изучать свою неизменную трехверстку.
Карта давно уже потеряла приличный вид: на
сгибах лохмотьями висели обрывки бинтов, под-
клеенных второпях чем попало — и ржаным мя-
кишем, и клейстером, и даже коллодием. На кар-
те трудно найти живое место — все исчиркано.
В этих краях Дубов бывал и прежде. Именно по-
этому он свободно разбирался в путанице обо-
значений—-линий, кружков, нанесенных на кар-
ту карандашами самых различных оттенков.
Сейчас Дубову хотелось хорошенько обмозговать
то, что сообщил ему от имени начальника диви-
зии Швах.
167
...Очевидно, наступление назначено на середи-
ну октября — теперь это стало ему ясно, так яс-
но, словно начдив сам назвал эту дату. И эскад-
рон получает еще новую задачу: закончив все
свои дела в тылу к десятому — одиннадцатому,
подойти к линии фронта и ждать начала наступ-
ления. Затем выходить с боем во фланг дроздов-
цам или в тыл и действовать по обстановке, но
обязательно так, чтобы принести максимальную
пользу наступающей дивизии.
Тут все было просто и ясно. Трудности заклю-
чались в другом.
Начдив приказал максимально усилить эскад-
рон к началу наступления теми самыми пленны-
ми, об «использовании» которых говорилось в ин-
струкции, посланной со Швахом. Как тут не вспо-
мнить старое армейское правило: никогда не вы-
двигай предложений, ибо тебе же и придется их
осуществлять.
...Освободить пленных — а где их взять? Не
наскакивать же наобум на тыловые части. Да и
отрываться от железной дороги не следует: ведь
не вечно же будет бронепоезд крутиться на фрон-
те — подобьют его или отдохнуть захочется офи-
церам... Да, задал начдив задачу!
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Не думал Николай Александрович Краснин-
ский, что ему придется ехать к дроздовцам в ка-
честве просителя.
Но что поделаешь? Ради самой Наташи он,
может быть, и не стал бы хлопотать, хотя и при-
вязался к ней. Но тут затрагивалось доброе имя
семьи, а прослыть дядей красной племянницы
168
ему не хотелось. Он уже представил себе пош-
лые каламбуры: «Краснянские— Красненькие»
и т. д... Да еще слезы невестки. Поэтому Николай
Александрович энергично взялся за спасение пле-
мянницы.
Первые попытки договориться со штабными
офицерами о том, чтобы дело Наташи не дово-
дить до верхов, окончились неудачей. Исчезло
благодушие первых недель успеха. Офицеры
были раздражены, озлоблены и не скрывали
своего презрения к штатскому. Но главное, все
упиралось в нового начальника контрразведки
дивизии, некоего капитана барона фон Вирена, не-
давно переведенного из корпуса. Капитана побаи-
вались и шепотком передавали о нем самые
страшные слухи. Черт знает что... садист, маньяк.
Собственноручно выдирает заключенным золотые
зубы. Краснинский слухам не верил. Не часто
встречаются в застенках контрразведки люди с
золотыми зубами. Но то, что капитан, по-види-
мому, неравнодушен к деньгам, его радовало.
Николаю Александровичу легко удалось по-
знакомиться с заместителем капитана анемич-
ным ротмистром из бывших кавалергардов со
страшной фамилией Убейко. Глаза ротмистра,
тусклые и застывшие, выдавали в нем нарко-
мана..
Встретились они в ресторане при вокзале.
Офицер почти не пил. Его глаза оставались сон-
ными, неподвижными, он изредка пригублял бо-
кал с коньяком и беспрерывно курил Краснин-
ский отчаялся — что делать, на какой крючок
его подцепить?
Но тот заговорил сам:
— Ваша э-э-э... племянница очаровательна.
Я считаю э-э-э... что она не виновата, да. Э-э-э...
169
романтика молодости. И я с удовольствием
э-э-э... с удовольствием э-э-э...
Ротмистр безнадежно запутался в своих «э».
Так и не закончив фразы, он внезапно придви-
нулся к собеседнику и, обдавая его нечистым ды-
ханием, шепнул:
— Кокаин, десять санти, сбился с ног!
Краснинский утвердительно кивнул. Ротмистр
опять помрачнел и молчал над одиноким бока-
лом до конца вечера.
На следующий день Николай Александрович
•перевернул весь город в поисках кокаина. Спе-
кулянтов словно ветром сдуло. Говорили, что
ротмистр брал порошок и не платил, а недоволь-
ные исчезали бесследно. Но Краснянскому по-
везло. Один спекулянт, поверив благородной на-
ружности помещика, продал ему пять пакети-
ков за бешеные деньги. Черт знает, сколько в
них санти, только бы без примеси...
Радостный, Краснинский побежал к зданию
контрразведки и уговорил часового вызвать рот-
мистра. Тот появился такой же сонный, нехотя
поздоровался с помещиком, отошел с ним в сто-
рону. И только увидев пакетики, оживился,
схватил, вороватым движением сунул в карман.
Глаза его заблестели, он отвернулся и поднес к
носу тыльную сторону ладони. Через минуту ли-
цо ротмистра преобразилось. На скулах заиг-
рал румянец. Офицер улыбался, обнажая жел-
тые зубы, и заверял Краснинского в вечной
дружбе и неизменной благодарности.
— Только, сударь, племянницу я вам не вы-
дам...
Краснинский опешил:
— Ну, знаете, господин ротмистр, это небла-
городно...
170
— Э, потише, любезный. Ваше счастье, что вы
мой друг: за такие выражения люди исчезали...
Офицер круто повернулся и пошел к воротам.
Но вспомнил, должно быть, что сейчас Крас-
нянский единственный источник кокаина, и оста-
новился.
— Своей глупой горячностью вы испортили
все. Я собирался из любезности познакомить
вас с капитаном. Адью...
— Постойте! Ради бога, забудем этот разго-
вор, ведь мы друзья, как вы изволили ска-
зать... — заговорил с противной самому себе
угодливостью Краснинский, хватая ротмистра за
рукав.
— Хорошо, ждите, — ротмистр ушел.
«Ну и тип», — подумал Краснинский и сел на
скамейку у ворот.
Ждать пришлось долго. Несколько раз двери
открывались, и Краснинский приподнимался в
надежде, что это капитан, но напрасно. Выходи-
ли ординарцы, унтера, молодые офицеры... Это
начинало уже раздражать Краснинского. Чтобы
успокоиться, он решил рассмотреть дом и попы-
таться представить себе, кто и зачем его по-
строил.
Странный это был дом. Его владелец решил,
видимо, сочетать в нем лабаз, контору, ямское
подворье и жилые помещения. Унылый, серый
корпус в полтора этажа с немногочисленными
слепыми окошками громоздился на целый квар-
тал и замыкался глухим квадратом. Внутри, ви-
димо, был небольшой дворик. За домом шли са-
ды, огороды, с боков к нему примыкали хилые
деревянные домишки. Где теперь хозяин стран-
ного дома, что стало с его делом? Давно не выез-
жают телеги, груженные товарами, из массив*
171
ных ворот. Мостовая поросла травой, скамейку
обступила крапива, из подворотни торчит оди-
нокий пожелтевший лопух.
Наконец из дверей вышли два офицера. Рот-
мистр представил Краснинского высокому, блед-
ному, тщательно выбритому капитану:
— Барон фон Вирен.
— Краснинский, помещик.
Ротмистр сослался на неотложные дела и ос-
тавил новых знакомых вдвоем.
— Чем могу служить? — любезно осведомил-
ся капитан.
— Видите ли, у вас находится моя племянни-
ца, Наталия Алексеевна Краснянская.
— Вот как? И что?
«Притворяется или действительно не пони-
мает?» — подумал Краснинский и решил, что на
всякий случай следует познакомить капитана со
своей версией Наташиного поступка.
Он подробно изложил, как романтически на-
строенная девушка ухаживала за раненым, как
Покатилов проявил неумеренное служебное рве-
ние и чем все это кончилось. Краснинский особо
подчеркнул, что Наташа не только его племян-
ница, но и наследница имения — чего тут стес-
няться, в игре всякие козыри хороши.
Капитан внимательно слушал помещика, из-
редка задавал вопросы, чтобы показать, как точ-
но он понимает ситуацию. Когда же Краснян-
ский закончил рассказ, фон Вирен взял его под
руку и с нажимом спросил:
— Так что же, собственно, вам угодно?
— Я надеюсь, что вы смогли бы... принимая
во внимание восторженность... и вообще... неко-
торые добавочные обстоятельства, о которых мы
могли бы, так сказать...
172
— Понимаю, — жестко перебил капитан сбив-
чивую речь Краснинского. — Я постараюсь изы-
скать возможность помочь вашей племяннице.
А сейчас прошу извинить меня — дела не ждут.
Встретимся вечером в вокзальном ресторане.
Думаю, что смогу сообщить некоторые новости.
Оревуар!
— До вечера...
Краснинский побрел домой весьма обеспоко-
енный. Скользкий тип, неглупый и с характе-
ром. Не дал даже договорить. Но и сам Крас-
нинский хорош — так смутился. Отчего? Испу-
гался?
— Ну и времена, — вздохнул Николай Алек-
сандрович.
* »
*
— Стой, кто идет? — прокричали вверху, на
склоне оврага.
— Вот, черти, орут, как в своей части, —ска-
зал Ступин, поднимая голову от пулемета и
обеспокоенно поглядывая на командира.
— Значит, чувствуют себя как дома. А вооб-
ще ты прав. Схожу-ка, наверное, Харин явился.
Но в этот момент почти под ноги Дубову куба-
рем скатился со склона Лосев.
— Товарищ командир, Николай Петрович,
там... — Лосев на мгновенье замолчал.
— Ну?
— Костя приполз.
Когда Дубов, запыхавшись, взобрался наверх,
вокруг Воронцова уже собрались разведчики.
В его руках был полный котелок с остатками
кулеша, но он не ел, а счастливыми глазами смо-
трел на товарищей.
173
Ребята, обступившие его, шумели, словно
школьники после конца занятий. Каждый ста-
рался потрогать «выходца с того света», поско-
рее рассказать ему последние отрядные новости
или просто сказать: «Костя, чертяка, жив!..»
Слева от него сидел Егоров и удивленно повто-
рял:
— Надо же, поправляться оставили, в таком
месте...
Командира встретили радостными улыбками,
громкими возгласами. Разведчики картинно рас-
ступились, чтобы командир мог полюбоваться
на нежданного героя. Заметив Дубова, Костя
поднялся на ноги и так же радостно улыбнулся.
— Это еще что за сборище — всем в овраг!—
Бойцы опешили от такого приветствия, и даже
нестираемая, казалось, улыбка на лице Кости
стала блекнуть.
— Ну, воскресший, здравствуй! Давай-ка я
тебе помогу спуститься. — И Дубов крепко об-
нял Воронцова.
— Товарищ командир...
— Потом, потом, поддержи-ка его, Егоров.
В овраге Воронцова, не обращая внимания на
его протесты, уложили на кучу валежника, и
только тогда Дубов разрешил ему рассказы-
вать.
Яшка сидел рядом и, несмотря на строгие, а
порой и просто злые взгляды Дубова, все время
вставлял:
— Ну конечно, где Костя, там и девушки... Ну
конечно, сам командир карателей, другой сопер-
ник его не устраивает.
А когда Костя рассказал, как приютила его в
своем доме древняя бабка Лукьяниха из Коко-
ревки, Яшка добавил мечтательно:
174
— И так передавали с рук на руки нашего
Костю прекрасные женщины...
Дубов громко расхохотался и тут же строго
прикрикнул на Шваха: «Прекрати балаган!»
— Ну, а как услыхал я взрывы на железной
дороге, сразу решил, что это ваша работа, и
уполз из сарайчика, куда меня бабка пристрои-
ла. Думал, не найду... Запрятались, как сурки...
— Так что рассказывала твоя прекрасная де-
вушка про карателей? — спросил командир, ког-
да Костя закончил рассказ.
Воронцов повторил подробнее.
— Так... Говоришь, активисты, подпольщики^
комбедовцы... Хорошее бы пополнение было к
нам в эскадрон, а?
— Товарищ командир, и я' о том же думал.
Неужели мы своих ребят не отбили бы?
Костя выжидательно посмотрел на командира.
Дубов молча жевал свой ус.
— А если на контрразведку налет... — полу-
вопросительно произнес он.
Яшка протяжно свистнул:
— Вот это да!.. Добро бы Костя предложил—
на него это похоже...
— Если я не ошибаюсь, это говорит прослав-
ленный разведчик Яков Швах? — с изысканной'
вежливостью спросил Костя.
Яшка съежился и тоскливо посмотрел по сто-
ронам. Разведчики глядели на него осуждающе.
— Так я что — я готов. Я только в целом не
совсем представляю... — затараторил он.
— В целом и я еще не представляю, — заме-
тил Дубов. — Это нужно обмозговать. А на
контрразведку мы налет сделаем, ясно? Приду-
маем...
175
* *
Человек сделал несколько неверных шагов по
камере и с мягким стуком рухнул на пол. Ната-
ша вскрикнула и бросилась к нему.
Человек открыл один глаз и бессмысленно по-
смотрел на девушку. Другой глаз, заплывший,
превратился в сине-фиолетовую опухоль. Из
разбитого носа бежала кровь. Человек встрях-
нул головой, его лицо сморщилось, он постепен-
но приходил в себя. Крепко ухватившись за ру-
ки девушки, он с ее помощью добрался до топ-
чана.
— Кто вы, барышня, как сюда попали? —
спросил он, отдышавшись.
Наташу странно поразил тон вопроса — от-
чужденный и даже немного враждебный. Но она
не отвечала. Не отрываясь, глядела на избито-
го, вспоминая свои недавние мысли и горестно
покачивая головой, точь-в-точь как простая де-
ревенская женщина. Потом она спохватилась,
сорвалась с места и побежала к дверям.
Барабаня слабыми кулачками по массивным
доскам, Наташа закричала:
— Эй, кто там, люди, дайте воды!..
Раздался тягучий скрип, и знакомый ей часо-
вой протянул ведро, наполненное ледяной коло-
дезной водой. В ведре плавала мятая жестяная
кружка.
— Благодарю вас,— машинально произнесла
Наташа, принимая ведро. Часовой с недоуме-
нием посмотрел на нее, присвистнул и нехотя за-
хлопнул дверь.
— Вот, выпейте, вам будет легче. И не гля-
дите... — Наташа отвернулась, приподняла юб-
ку и оторвала длинный лоскут батиста.
176
— Извините, но другого ничего нет, — сму-
щенно пояснила она человеку, встретив его
взгляд и неправильно истолковав немой вопрос
в глазах незнакомца. — Сейчас сделаем холод-
ный компресс, и вам станет легче.— В голосе
Наташи отчетливо послышались профессиональ-
ные интонации.
Человек безропотно подчинился ее заботам.
Наташа обмыла кровь с лица, наложила ком-
пресс на распухший глаз и, наконец, присела ря-
дом со своим пациентом на топчан, украдкой
рассматривая его.
Это был средних лет мужчина с грубым, слов-
но дубленым, лицом. Лохматая черная бровь
нависла над глубоко запавшим глазом. Другая,
сбитая, приподнялась в изумлении над опухо-
лью, да так и застыла, короткий прямой толстый
нос с резко очерченными широкими ноздрями
придавал всему лицу суровое выражение. И тем
не менее чувствовалось, что добродушие и до-
верчивость преобладают в этом человеке.
— Странные истории происходят,— опять за-
говорил незнакомец. Голос его звучал глухо и
трудно.— Я здесь—это в порядке вещей, а вот
как сюда попала барышня — не пойму. Вы учи-
тельница?
— Нет, я Наташа Краснинская.— И, заметив,
что ее имя ничего ему не сказало, добавила то-
ропливо:— Дочь помещика из Краснинки.
Единственный глаз избитого сузился и сразу
потерял добродушное выражение.
— Что же это вас, госпожа Краснинская, ва-
ши освободители в кутузку посадили? Не угоди-
ли им чем? Вы меня извините, конечно, не при-
вык я в тюрьмах таких, как вы, встречать. Или
вы за народ болеете? — спросил он.
12 Повесть об одном эскадроне
177
Наташе показалась обидной ирония в словах
незнакомого. И удивила внезапная перемена в
его отношении к ней. Волнуясь и сбиваясь на
ненужные подробности, она рассказала случай-
ному встречному все.
Когда она кончила, он некоторое время мол-
чал и испытующе глядел на нее, словно прове-
ряя, правду ли она говорит.
— Да, дела, барышня.— Наташу поразил из-
менившийся голос человека, ласковый и заду-
шевный.— Ну ничего, ты не бойся, с тобой все
обойдется. То-то, я смотрю, больно ты отзывчи-
вая и ласковая до человека.
Наташа громко засопела носом, как делала в
детстве, когда хотела прогнать непрошеные
слезы.
— Ну-ну, чего там. Значит, думаешь, погиб
твой дружок? — Сосед накрыл своей широкой
жесткой ладонью сразу обе руки девушки и
слегка сжал их. И добавил, тепло улыбаясь: —
Вот же бывают на свете истории — помещица у
дроздов в контрразведке.
— Да я и не помещица вовсе. Только назва-
ние одно.
— А сейчас, дочка, помещиков и нету, отмени-
ли их. Одно название. И у белой армии одно на-
звание... Тебе твой дружок что говорил? Или мо-
лодой он еще? Больше на луну глядели?
Наташа не ответила.
— Ну, тогда я тебе скажу. Раз ты в тюрьму
попала, то должна знать, за что мы боремся.
— Я знаю, я ваши книги читала, и Костя мне
много говорил.
— Костя?
— Ну да. Костя, тот самый.
178
— Ага, значит, он для тебя Костей успел
стать, не по фамилии, не Константин, а так сра-
зу и Костя?
Наташа заплакала, уткнув в колени лицо, а
человек неловко гладил ее по волосам большой,
заскорузлой и очень доброй рукой.
Снова противно заскрипела дверь. Вошел зна-
комый часовой и глумливо- ухмыльнулся, увидев
Наташу на топчане рядом с новым заключен-
ным.
— Пригрела? Красная жалейка... А ну на до-
прос...
Наташа испуганно вскочила. Вот оно... И с
мольбой посмотрела на своего соседа, словно
прося о помощи.
— Не бойся, дочка. И главное, все отрицай.
— Разговорчики, а ну шагай!
Капитан принял Наташу любезно, даже изы-
сканно вежливо. Он усадил девушку в уютное
кресло, предложил ей чаю с лимоном и горячими
пирожками, а сам деликатно отвернулся, делая
вид, что просматривает бумаги. Когда Наташа
доела последний пирожок, показавшийся ей осо-
бенно вкусным, капитан заговорил сухо и офи-
циально:
— Наталья Алексеевна Краснинская, из дво-
рян, вероисповедания православного?
- Да.
— Ай-я-яй... Из такой семьи, такая краси-
вая—и вдруг помогает красному,—неожиданно
произнес капитан совершенно иным тоном.—
Вам не стыдно, Наталья Алексеевна,— ведь та-
кие, как он, хотят изгнать таких, как вы, из род-
ного дома?
Наташа молчала.
— А вы — богатая наследница, мадемуазель.
12*
179
И все это принесли в жертву минутному порыву
великодушия. Ведь это человек из вражеского...
Наташа не слушала.
Она разглядывала капитана, пораженная, как
и в первую встречу, его необычным лицом. Кра-
сивый голос офицера бился в низкой комнате,
вибрировал, журчал, становился то вкрадчивым,
то резким. Наташа не улавливала смысла произ-
носимых слов. Она старалась понять, что приве-
ло этого капитана, человека, несомненно, интел-
лигентного, сюда, в застенок. Убеждения, не-
нависть, склонность? Тут она вспомнила своего
соседа по камере, его совет—все отрицать и, по-
180
думав, что потом об этом может забыть, прерва-
ла капитана на полуслове:
— Ничего я не знаю, и ничего я не делала.
Капитан с разгона остановился, словно спотк-
нулся на бегу, и пристально посмотрел на де-
вушку. Брови его поползли вверх, но лоб оста-
вался таким же чистым и гладким, ни единой
морщинки не взбороздило блестящую кожу.
— Да-с-с?
— Именно так.
— Так... Предположим, что я вам верю. И со-
гласен забыть вашу милую обмолвку утром, в
камере. Однако,— его голос вдруг стал жест-
ким,— нам необходимо кое-что проверить. Нет,
нет, я вам верю... Но нужно, чтобы и другие по-
верили так же, как я. Ведь ваше освобождение
зависит не только от меня. Нужны доказатель-
ства. Придется вызвать Покатилова, фельдфе-
беля и солдат, которые утверждают, что видели,
как вы выходили из домика после свидания с
красным. Поймите меня правильно, я верю вам,
полностью верю,— голос его стал вкрадчивым,—
но вы должны помочь мне, вдохновить, как не-
когда вдохновляли дамы своих рыцарей на по-
двиги в святой земле, и тогда я сделаю все.
Наташа молчала. Она перестала что-либо по-
нимать.
— Вероятно, вы не совсем поняли меня? —
капитан сел рядом с девушкой.— Поговорим на-
чистоту. Я восхищен вашей красотой и чувствую,
что уже люблю вас, хотя вижу второй раз. Если
вы согласитесь стать моей женой, я даю слово,
что все вздорные обвинения против вас и ваших
родных рассеются как дым. Кто посмеет подо-
зревать баронессу фон Вирен? А поручик Пока-
тилов понесет заслуженное наказание за клевету.
181
Наташа вскочила на ноги:
— Капитан фон Вирен, два часа назад вы не
рискнули назвать свое имя, а сейчас предлагае-
те его мне? Как только вы из дела узнали, что
у меня есть состояние... Я презираю вас. Велите
отвести меня в камеру.
— Что же, будем считать, что разговора не
было. Но помните, мое предложение остается в
силе до последнего момента — даже тогда, когда
вам будут завязывать глаза перед строем... Что
с вами, Наталья Алексеевна? О, простите мои
неосторожные слова... Воды, коньяку?
Наташа пришла в себя. Она отстранила при-
несенный капитаном стакан и посмотрела ему
прямо в глаза:
— Вы знаете, что я прочла в камере на стене?
«Капитан — содист». Тогда я посмеялась над
правописанием и не поверила. Сейчас, когда я
вернусь, я исправлю слово.
Капитан равнодушно пожал плечами.
— Пожалуйста, я даже провожу вас и позабо-
чусь, чтобы вам дали гвоздь для упражнений в
каллиграфии. Вы не должны ломать себе ногти
ю стену. Прошу!
Как только дверь камеры отворилась и капи-
тан увидел на топчане человека, он обрушился
на часового:
— Болван, кто посмел, зачем поместили его
сюда?
— Вашбродь, осмелюсь доложить, дежурный
поручик приказали-с, так что нету свободных
камер.
— Идиот! Если нет камер — расстрелять!
Человека вытащили в коридор, грохнул засов,
и Наташа осталась одна.
182
* *
*
Возвращаться домой Николай Александрович
не хотел... Там с нетерпением его ждала мать
Наташи — а что он принесет ей утешительного!
И Краснинский побрел бесцельно по тихим зарос-
шим улицам.
Необычайное очарование таится в маленьких,
щедро разбросанных по югу России, утопающих
в густой зелени городках. Маленькие чистенькие
домики, окруженные невысокими заборами, за
надежной охраной акаций и тополей живут своей
особой тихой жизнью, словно не пронеслись над
их крышами два года невиданных революцион-
ных бурь и потрясений. О соседстве Украины на-
поминало все: и белые ослепительные стены до-
мов, и затейливые наличники на окнах, и гого-
левская старозаветная дрема, царящая на не-
мощеных зеленых улицах.
Особенно хороши такие места по осени, когда
город полыхает всеми оттенками золота. Под но-
гами шуршат опавшие листья, в палисадниках
грустно шелестят огненные шары и осыпающие-
ся астры, и от этого тихой грустью веет над горо-
дом. Старенький звонарь поднимается по скри-
пучим ступенькам колокольни, тусклая позоло-
та которой под стать осенним цветам, и в возду-
хе плывет щемящий сердце перегул басов
многопудовых великанов: «да-а, да-а»... От их
монотонного, тоскливого звона хочется выть в
голос. Но вот уплыли далеко в окрестные поля
последние звуки, и еще тише и печальней стано-
вится на улицах.
Затихает соборная площадь, только шелестя-
щие листья со всех улиц тянутся к ней змейка-
ми, сливаются в причудливые оранжево-серые
183
хороводы и взлетают вверх, к умолкнувшим ко-
локолам.
...Кончилась Россия, идет на нее непонятное,
грозное, ненавистное...
Краснинскому стало не по себе от грустных
мыслей, облеченных по неистребимой адвокат-
ской привычке в мишуру красивых слов.
Проклятая тишина, хотя бы собаки залаяли...
И как бы в ответ на его немую просьбу взвыли
за оградами из акаций невидимые собаки, с
хриплым остервенением сообщая друг другу, что
по улице скачут кони.
Скоро в конце улицы всклубилась пыль, и в
ее облаках показался одинокий всадник. Лохма-
тая шавка пулей вырвалась из подворотни, тявк-
нула, осела на задние лапы, а конь уже миновал
ее владения, и шавка, огорченная, что так бы-
стро окончилось развлечение, поплелась обратно,
изредка останавливаясь в густой пыли и ожесто-
ченно почесываясь...
К вечеру город оживал. На соборной площади
появлялись молодые офицеры с «дамами», ко-
торые сопровождали штаб от самого Ростова.
Позже выходили на променад и офицеры по-
солиднее — капитаны и полковники, многие с же-
нами. Нагуляв аппетит, большинство отправля-
лось на вокзал, в единственный ресторан, где
можно было за бешеные деньги получить отно-
сительно приличную еду и вино. Побрел туда на
свидание с начальником контрразведки и Крас-
нинский.
Маленький темный зал был почти полон.
С озабоченным видом сновали лакеи, хлопали
пробки дешевого шампанского, похожего на квас
пополам с водкой. Иногда в ровный гул ресто-
рана врывался визгливый гудок паровоза, на-
184
поминая, что жизнь идет не только в этих сте-
нах, но и там, на путях, где проходят воинские
эшелоны и разболтанные товарники с англий-
ским и французским оружием.
Краснинский занял столик, заказал водку, за-
куску и стал ждать. Вскоре появился капитан.
Холеный, надменный, он четко прошагал через зал
и, кивнув, сел напротив. Краснинский заметил, как
притихли на минуту люди за столиками, прово-
жая глазами барона. Это ему понравилось. Ка-
питан, очевидно, человек с весом. Тем лучше!
— Видите ли, уважаемый Николай Алексан-
дрович,— заговорил капитан, как только офици-
ант принес водку,— я внимательно ознакомился
с историей вашей племянницы. Должен сказать,
что факты пренеприятные. Лично я ни на мину-
ту не сомневаюсь, что все ее поступки объясня-
ются девичьим легкомыслием и романтическими
настроениями. Но... ведь я не один буду решать
ее судьбу. Насколько я понял, вы намеревались
предложить мне определенную благодарность?
Краснинский чуть наклонил голову.
— А другим? Неужели вы думаете, что я смо-
гу убедить моих коллег, что черное есть белое и
наоборот?
— Так что делать? — в отчаянии спросил
Краснинский.
— Видите ли, я успел искренне привязаться
к вашей племяннице. Она так скрашивает своим
присутствием мой дом — ведь контрразведка
стала моим домом, настоящий давно сожгли лю-
безные мужички. И теперь я не уверен, смогу ли
перенести разлуку с ней...
Слова капитана озадачили Краснинского. Он
понимал, что одними намеками на то, что Ната-
ша — наследница всего имения, тут не отде-
185
лаешься. А выделять приданое взбалмошной
девчонке он вовсе не собирался. Но такому по-
пробуй откажи. Его и в дивизии побаиваются,
это не Покатилов, с которым можно было вести
игру без малейшего опасения...
Пока в голове Краснинского проносились эти
мысли, с лица его не сходила открытая улыбка
человека, восхищающегося своим собеседником.
— А Наташа? Как она относится к вам?
— Вот тут-то, любезный Николай Александро-
вич, вам и ее матери придется, так сказать, при-
менить родительскую власть. Дело в том, что
Наташа изволила назвать меня шантажистом.
Но, помилуйте, разве я шантажирую? Я даю ей
свое имя.
— О да,— поспешно согласился Краснинский,
хотя в душе был согласен с племянницей.
— Теперь о деле.
Краснинский насторожился — капитан заби-
рал слишком круто. Может быть, еще не поздно
бросить эту непутевую девчонку и вернуться в
имение и потом, как бы под тяжестью новых,
неопровержимых улик—а улики он найти су-
меет,— написать покаянное письмо, в котором
признать свою слепоту и отречься от племян-
ницы?
— ...о приданом Натальи Алексеевны, — до-
шел наконец до слуха Краснинского вкрадчивый
голос капитана.— Нет, нет, не о размерах его —
я вполне доверяю вашей родственной любви и
заботе о девушке,— а о формах, в которых бы
мне хотелось его видеть.
— Получить...— уточнил Краснинский.
— Можно и так. Но, прежде чем говорить о
формах, я хочу сделать маленький экскурс в об-
ласть политики.
186
— Помилуйте...
— Сейчас все объясню. Видите ли,— капитан
пригнулся к Краснинскому и заговорил вполго-
лоса,— мы проиграли. Наше дело потеряно. Я не-
навижу красных, я бы вешал их без разбора, но
ненависть не застилает мне глаза и не мешает
трезво оценивать события. А они таковы, что
хоть стреляйся — если нет, конечно, возможности
уехать за границу.
—х Что вы говорите? Разгар наступления...
— Э, дорогой мой, я осведомлен гораздо луч-
ше многих генералов, и я... Да что там. Резер-
вов нет. Людей нет. Армия разлагается. Наступ-
ление скоро захлебнется. Через месяц, через
полгода, пусть через год-—но нас ждет судьба
Вандеи. О, как я хотел бы, чтобы все это были
напрасные страхи. Невозможно... Поэтому — луч-
ше за границу. Для этого нужны деньги. Пока
ещё продолжаются наши успехи — деньги мож-
но достать. Именно поэтому я говорил о формах,
в которых хотел бы видеть приданое. Деньги!
Я могу свести вас с обезумевшим от спекуляции
купчиной, который сейчас, пока мы еще бредим
первопрестольной и въездом на белом коне, даст
валюту. Он даст настоящую цену...
Капитан еще что-то говорил о спекулянтах,,
с которыми они не имеют сил бороться, так как
за спиной каждого оказывается высокий покро-
витель, но Краснинский его не слушал. На его
лице так и застыла вежливая гримаса улыбки.
А в голове прыгали разрозненные обрывочные
мысли.
Нет, разговор с капитаном оказался гораздо
полезнее, чем он мог предположить. За подоб-
ную откровенность можно заплатить... Только
нужно ли? Ну, часть, малую толику... Для нача-
187
ла... А там, в Париже — под словом заграница
юн понимал только Париж,— там, в свободной
демократической стране, капитан не дотянется
до него...
Тем временем фон Вирен взвинтил себя и кри-
чал, глядя водянистыми глазами поверх головы
собеседника:
— Только так! Я... я не позволю! Не допу-
щу — грабить Наталью Алексеевну!
Краснинский осторожно положил свою боль-
шую белую прохладную руку на судорожно сжа-
тый кулак капитана.
— Не говорите так громко, на нас обращают
внимание. Скажите, вы совершенно уверены в
том, что...— помещик замялся.
— Нам не на что надеяться? Уверен. Честное
•слово благородного человека. Говорите, со-
гласны?
— Нужно подумать.
— Да что думать? Вы уедете в Париж. С На-
ташей. С деньгами своими и нашими. Как толь-
ко мой долг позволит мне, я присоединяюсь к
вам. Светлая, спокойная жизнь... В России нико-
гда не было и не будет порядка, к черту... Ну,
говорите...
— Я подумаю. А помощь Антанты?
— Ерунда. У них самих забот по горло. Вы
что, английских газет не читаете?
— Как трудно, наверное, воевать, ни во что не
веря,— задумчиво произнес Краснинский.
— Гадко-с. Вот я — убиваю, расстреливаю,
меня боятся, а сам я не верю, нет, не верю...
Ведь я университет кончил, на Татьянин день
на Моховую, как в собор, причащаться ходил.
В сердце торжественно, чисто, и мысли возвы-
шенные, и хочется всех осчастливить, особливо
188
нашего святого российского терпеливейшего му-
жичка. Впрочем, вы это сами испытали... Безу-
мие... Слепцы! Прокраснобайствовали Россию,
слезы лили, спорили о русской неразгаданной
душе и ее величии, умилялись. Не слезы лить,
не рубашку отдавать, не умиляться — пороть,
всех поголовно пороть! А? — И капитан дико по-
смотрел на Краснинского.
...Всю ночь шел дождь, и под его монотонный
шум Краснинского преследовали кошмарами
страшные предсказания капитана, чудился его
безумный взгляд, дрожащие руки. Только на
рассвете Краснинский немного успокоился, ре-
шив завтра же начать переговоры о продаже
имения.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Прошел дождь, и немощеная улица на окраи-
не городка напоминала растянутую до бесконеч-
ности лужу с редкими островками скользких
глинистых бугорков. Копыта лошадей поднимали
коричневые фонтаны грязи, она все гуще облеп-
ляла и коней и всадников. Привыкшие ко всему
солдаты не обращали на нее внимания, а офице-
ры с грустью поглядывали на перемазанные до
неузнаваемости сапоги, галифе и полы шинелей.
— Черт бы побрал эту слякоть,— в сердцах
ругнулся молодцеватый ротмистр, старший пат-
руля.
Кто мог знать, что так получится. Еще три
часа назад ротмистр был уверен, что вечером
будет сидеть за своим обычным столиком в ре-
сторане, и вот... полюбуйтесь. Сегодняшний слу-
чай— лучшее доказательство того, что есть мо-
189
менты, когда начальству не следует попадаться
на глаза. Заметил его мимоходом начштаба, не
понравилось что-то сердитому генералу—и по-
жалуйте: старший патруля. Таскайся теперь до
полуночи по морю грязи, в то время как другие
пьют и любезничают с дамами.
Патруль остановился у крайнего дома. Дальше
грязная улица продолжалась таким же грязным
трактом, уходившим в мутную синеву. Ротмистр
хотел было уже повернуть обратно, но в это вре-
мя слух его уловил далекое конское ржание и
скрип колес. Через минуту на дороге показалось
несколько подвод в сопровождении всадников.
Офицер услышал громкий, начальнического тем-
бра голос, ругавший возчиков, и оправдания му-
жиков.
— Кто идет? — крикнул ротмистр.
— Капитан Емельяницкий,— ответил началь-
ник обоза.— Кто спрашивает?
— Ротмистр Денисов. Куда следуете?
Капитан подъехал к Денисову. На плечах его
ротмистр с удивлением разглядел черно-красные
корниловские погоны. Принадлежность к знаме-
нитой «черной» дивизии подчеркивалась и мрач-
ной эмблемой на рукаве шинели.
— В контрразведку, господин ротмистр. А вы
патрулируете? Не завидую — в такую погоду,—
заговорил капитан.— Впрочем, у меня тоже за-
нятие не из приятных. Вот, полюбуйтесь. Де-
вять комиссаров вам привез. Приказано сдать в
контрразведку.
Ротмистр тронул коня к подводам. На них по
трое лежали связанные люди. Изорванные гим-
настерки, наскоро наложенные грязные повязки
из разорванного белья, спутанные волосы на не-
покрытых головах.
190
— Откуда эти красавчики? — поинтересовался
Денисов.
— Из красного полка, который забрался в
наш тыл. Полковник Козельский крепко потре-
пал его. А это — главари.
— Приятная новость, капитан. Кстати, разре-
шите ваши документы. Прошу простить, долг
службы.
— К чему извинения, ротмистр. Прошу.
Емельяницкий протянул старшему патрулю
удостоверение. Тот мельком посмотрел его и воз-
вратил.
— Не могу ли быть полезным, капитан?
— Укажите дорогу, я впервые в этом городке.
— Я дам вам солдата, он проводит вас. Сав-
чук! Доведешь их высокоблагородие до контр-
разведки. Счастливо оставаться, капитан!
Ворота дома, где разместилась контрразведка
Дроздовской дивизии, по случаю позднего часа
были закрыты, а само здание стояло мрачное и
темное, словно вымершее.
На стук выглянул какой-то солдат, окликнул
унтера. Тот поглядел на подводы и пошел до-
кладывать дежурному офицеру. Минут через де-
сять к Емельяницкому подошел, наконец, засте-
гивая на ходу мундир, совсем еще юный подпо-
ручик и хрипловато осведомился, в чем дело.
— Мест нет, господин капитан,— заявил он,
выслушав Емельяницкого,— все камеры забиты,
ей-богу. Девать их, сволочей, некуда.
— Так что, прикажете отпустить их? — возму-
тился Емельяницкий. — Или прямо в штаб диви-
зии доставить?
Подпоручик безнадежно махнул рукой и шаг-
нул во двор.
191
Тяжелые, обитые железом ворота заскрипели
и медленно раскрылись.
— Заезжай! — крикнул, выглядывая на ули-
цу, солдат.
Мужики стегнули лошадей, и подводы, громы*
хая по разбитому булыжнику, въехали на широ-
кий глухой двор. За ними последовали и всад-
ники. Вновь заскрипели створки ворот, лязгнул
кованый засов.
— С коней долой, — скомандовал капитан.
К нему подошел, ведя на поводу артиллерийско-
го битюга, дюжий унтер.
— Начинаем, Костя, — прошептал он.
— Есть, Фома,—тихо ответил капитан.
Харин, привязав Лафетку к скобе, не спеша
подошел к дежурному, стоявшему в дверях, и
неуловимо быстрым движением схватил его за
горло. Подпоручик захрипел, беспорядочно дер-
гая руками и ногами, но Фома мгновенно засу-
нул офицеру в рот его собственную фуражку и
опутал невесть откуда взявшейся веревкой.
Это послужило сигналом. Несколько солдат,
оказавшихся во дворе, были обезоружены и свя-
заны. Нападение произошло так неожиданно, что
они даже не пытались оказать сопротивление.
«Пленные», сбросив наложенные для вида ве-
ревочные петли, вооружились карабинами, спря-
танными под соломой в телегах. По приказу Ха-
рина они заняли посты у дверей, под окнами, у
ворот, а «господин капитан» с тремя эскадрон-
цами, одетыми в белогвардейскую форму, побе-
жали в дом. Застигнутые врасплох охранники не
сразу сообразили, в чем дело, а когда поняли,
было уже поздно. Так в течение нескольких ми-
нут без единого выстрела разведчики овладели
зданием.
192
Воронцов и Харин открывали двери тюремных
камер. В первой же они увидели трех избитых
людей. Заключенные с ненавистью смотрели на
вошедших. Фома даже опешил сначала, но по-
том вспомнил, что на нем погоны.
— Кто такие? — спросил он улыбаясь.
— Недолго тебе зубы скалить, сволочь,— про-
цедил один из заключенных.
— Да я же свой, чудаки, красный,— чуть не
обиделся Фома.— Выходи в караулку, насиделись.
— Не трожь красных, шкура,— откликнулся
другой.
Харин почесал затылок. Он никак не ожидал та-
кого поворота дела. Был готов ко всему: к стрель-
бе, к рукопашной, но не к обидному недоверию..
— Русским языком говорю, выходите,— про-
должал он.— Их освободили, а они кобенятся
еще. Вот народ!
— Товарищи, это правда,— шагнул вперед Во-
ронцов.— Отряд Красной Армии обезоружил
охрану. Белые об этом еще не знают. Прошу
выйти во двор. Выпускать будем небольшими
группами, чтобы не привлечь внимания. Желаю-
щие могут присоединиться к отряду. Быстро, то-
варищи...
В самой дальней одиночной камере Харин уви-
дел странного обитателя. На нарах сидела де-
вушка в хорошо сшитом летнем пальто, не-
брежно наброшенном на плечи. Харин подивил-
ся про себя необычному узнику и пожалел, что
Воронцова нет поблизости — тут разговор нужен
деликатный, в самый раз бы ему заняться этшм
делом.
— Ваша фамилия, кто вы такая?—спросил
Фома возможно веселее и ласковее.
13 Повесть об одном эскадроне
193
Девушка поднялась с топчана, пожала пле-
чами.
— Краснинская, вы же знаете, из дворян, ве-
роисповедания православного...
Харин не дал ей договорить.
— Краснинская? — переспросил он с удивле-
нием.— Краснинская!
Ему вспомнился рассказ Воронцова у ночного
костра, название усадьбы, которое часто упоми-
нали в разговорах бойцы, и беззлобные шутки
Шваха по поводу Костиных приключений.
— Наташа? — Фома опомниться не мог от
удивления.— Ну и ну...
— Кто вы такой, откуда вы меня знаете? —
Наташа порывисто шагнула вперед.
— Ну и ну,— продолжал Фома,— ну и штука.
Это же вас за Костю сюда, что ли?
— Костя? — девушка подбежала к Харину. —
Кто же вы такой, объясните наконец?
— Не бойтесь,— сказал Фома и тронул рукой
погон, — это мы нарочно одели, для затемнения
белых мозгов. Я товарищ известного вам Кости,
Кости Воронцова. Вы его сегодня же увидите...
— Увижу? — девушка отступила на шаг.— Вы
смеетесь надо мной, как вам не стыдно!
— Да нет же, Наташа. Правда, увидите. Он
здесь, в этом здании. Идемте скорее в контору.
— Костя погиб,— чуть слышно прошептала
Наташа.
— Ничуть не погиб ваш Костя. Живехонек. Да
вот он и сам.
В коридоре действительно раздались торопли-
вые шаги, и голос Воронцова громко позвал:
— Фома, а Фома, где ты? Иди в дежурку.
Там с офицером поговорить надо...
194
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Гудит мотор, посвистывает в тросах-расчалках
ветер, плывет внизу земля, напоминающая с
птичьего полета небрежно намалеванную карту.
Преобладают блеклые, точно размытые, тона.
Поручику Шестакову нравятся эти цвета — зе-
леновато-желтые, светло-коричневые, буроватые
цвета осени. Но сейчас он не рад им. Трудно в
пестром хаосе красок отыскать то, за чем охо-
тишься вот уже третий день.
Вначале задание показалось ему не таким
сложным. Нужно было найти с воздуха красную
кавалерийскую часть, которая рыскает по тылам
дроздовской дивизии, сообщить о ее местонахо-
ждении командиру особого отряда полковнику
Козельскому и, если это понадобится, принять
участие в карательной экспедиции против крас-
ных. Вот и все.
Но прошел день, два, истекает третий, а «нью-
пор» напрасно тратит горючее, и поручик Шеста-
ков напрасно до рези в глазах всматривается в
пятна побуревших осыпающихся рощ и перелес-
ков. Несколько раз ему казалось, что цель близ-
ка. Он снижался и на бреющем полете проходил
над походной колонной. Но каждый раз это ока-
зывались свои. А где же те красные, ради кото-
рых создан специальный отряд под командова-
нием его высокоблагородия полковника Козель-
ского, ради которых снят с фронта боевой аэро-
план?
Этот вопрос беспокоил не только поручика
Шестакова. В штабе дивизии давно уже обрати-
ли внимание на разноречивые сообщения о крас-
ном отряде. В одних говорилось о небольшой
горстке конников, в других—о партизанском от-
13*
195
ряде, который отбирает хлеб, заготовленный для
войска, и раздает его крестьянам, в-третьих, со-
общалось чуть ли не о целом кавалерийском со-
единении. Не очень-то верил начштажв генерал
Витковский этим слухам, знал, что у страха гла-
за велики. Но по-настоящему встревожился,
когда узнал о дерзком нападении на артдиви-
зион и разгроме батареи — это уже не шутка.
Тогда и решено было создать специальный отряд
под командованием полковника Козельского и
придать ему аэроплан.
Полковник принял командование сводным от-
рядом и дал задание поручику Шестакову ис-
кать красных. Дважды «ньюпор» появлялся над
местом, где квартировал отряд Козельского, и
дважды полковнику приносили вымпел с мало-
утешительным донесением: «Красных не видел,
поиски продолжаю».
...Поручик досадливо дернул плечом: неужели
и сегодня летал впустую?..
Впереди показалась опушка леса. Сибиряк бы
улыбнулся и сказал, что это не лес вовсе, а так,
рощица. Но в орловских краях и эта рощица ка-
залась мощным лесным массивом. Протянулся
лес верст на пятнадцать, и Шестаков решил
тщательно осмотреть его: не здесь ли скрывают-
ся красные?
Он привычным движением положил «ньюпор»
на крыло — и вдруг заметил на поляне людей.
Машина пошла вниз, и поручик увидел стрено-
женных лошадей, разбегающихся во все стороны
серо-зеленых человечков, кучи валежника. По-,
том сквозь шум мотора послышался сухой вин-
товочный треск, и Шестаков с удовлетворением
отметил, что с земли стреляют. Значит, красные.
Нашел-таки наконец!
195
* *
*
Проводив группу Харина, Дубов повел развед-
чиков на север, в большой лес верстах в пятна-
дцати севернее городка. Здесь, в этом лесу, и
назначил он встречу. Харин, выполнив задание,
должен был по возможности скрытно привести
сюда своих людей и тех, кого удастся освобо-
дить из белогвардейского застенка. А Дубов
подготовит тем временем землянки и соорудит
нечто похожее на временный лагерь.
Работа кипела, когда Дубов увидел неуклю-
жую птицу, низко летевшую над лесом.
— Огонь по аэроплану! — закричал он, хва-
таясь за свой карабин.— Всем огонь! Это развед-
чик...
Затрещали беспорядочные выстрелы, но ма-
шина уже пролетела над поляной. Когда же
«ньюпор» вернулся, его встретили дружные чет-
кие залпы. «Ньюпор» неловко нырнул, словно
его колеса попали в воздушную канаву, выпря-
мился, задрожал и пошел вниз.
Дубов ожидал увидеть груду обломков на ме-
сте падения. К его удивлению, аэроплан стоял
почти прямо, опираясь широкими крыльями на
пружинистую поросль молодого орешника. Винт
еще вращался, срывая вялые листья, и воздуш-
ным потоком их гнало навстречу людям.
Командир вспрыгнул на крыло.
— А ну-ка, Егоров, давай сюда твою аптеку.
Жив пилрт, кажется.
Дубов тяжело спрыгнул на землю и отошел в
сторону, просматривая документы офицера. «Не-
сомненная удача,— думал он.— Так просто бе-
лые не станут посылать аэроплан».
— Егоров, как он там — для допроса готов?
197
— Сейчас очухается.
Офицер был контужен. Пу-
ля пробила бензобак и рико-
шетом чиркнула его по го-
лове. Шлем смягчил удар,
но все же летчик потерял
сознание. Добрая порция
нашатыря привела его <в чув-
ство, и сейчас он лежал,
ошалело поводя глазами.
Егоров заканчивал перевяз-
ку, для очистки совести чер-
тыхаясь про себя, что при-
ходится тратить бинт на вся-
кую сволочь...
ждал. А бойцы, как малые
Дубов терпеливо
дети, обступили аэроплан и рассматривали ред-
кую машину.
198
— Нашим бы, — похлопал один из разведчи-
ков Свешнев, по обшивке крыла-.
— Хороша машина,— Дубов тоже прикоснул-
ся рукой к шершавой поверхности корпуса.—
Только придется ее сжечь.
И тут он заметил Комарова. Тот стоял у мото-
ра и ловил в ладони тонкую струйку бензина.
Дубову показалось, что он уже видел раньше та-
кое выражение глаз — у рабочих, когда они воз-
вращаются на завод и подходят к станкам после
долгого перерыва, у солдат из крестьян, когда
они останавливаются в случайной деревне и по-
могают хозяйке наладить плуг.
— Ну, ты, дурень, куда лезешь?!—крикнул
вдруг Комаров Свешневу, который, царапая
крыло шпорой, пытался забраться в кабину.—
Не порть добро.
—• Так все одно жечь командир приказал,—•
Свешнев беззлобно ткнул обшивку носком са-
пога.
— Жечь? А ну, слазь! Кобель сытый, поищи
другую игрушку... Товарищ командир,— обер-
нулся он к Дубову, — как же так — жечь? Мо-
жет, я его перегоню к нашим, а? Я механиком в
Гатчине служил. Мотор знаю...
Комаров уперся взглядом в Дубова, щеки его
зарделись. Дубов словно заново увидел бойца:
у Комарова — руки металлиста, как и у самого
Дубова, с вечной траурной каемкой под ногтя-
ми, и нездорово-желтое, несмотря на сытный
степной воздух, лицо человека, недоедавшего с
детства, и одет он особенно аккуратно, подтя-
нуто. Пуговицы топорщатся на проволоке, чтобы
не пришивать беспрерывно. Гранаты, подсумок,
фляжка прилажены так, что не брякнет, не стук-
нет. «Как иногда бывает,— подумал командир,—
199
одно слово — и человек вдруг раскрывается с со-
вершенно неожиданной стороны...»
— А кто полетит? Ты?
— Нет, я не смогу. Правда, все знаю — да не
пробовал.
— Так кто полетит?
— Он. Наган в затылок и лети. А меня на вся-
кие там мертвые петли не возьмешь, я и борт-
механиком летал, их штучки знаю.
— А если он тебя тепленьким к белым приве-
зет?— Дубов уже понял, что предложение Ко-
марова осуществимо, но хотел знать, что думает
сам боец.
— Ему жизнь-то дорога...
— А тебе?
— Мне... Тоже... Наверно, даже больше, чем
ему. Я еще в коммунизме пожить хочу, а у него
что? Потому он и не заблажит, что нет у него
твердой опоры в жизни.
— А ты, Комаров, гляжу я, психолог.
— Станешь, командир. Летчики — они все
подряд ненормальные. Нагляделся я на них.
Тот кошку с собой в воздух берет, этот куклу —
талисман, говорит. Да вы спытайте его, посмо-
трите, он уже готов, тепленький!
Пилот полулежал у куста и тоскливо смотрел
на закат. На лице его было написано покорное
безразличие к своей судьбе, и только в уголках
глаз, затененных прищуром, искрились слезы
жалости к самому себе, к своей дурацкой
судьбе.
Дубов заглянул в документы:
— Поручик Шестаков!
Пленный вскочил на ноги, пошатнулся, но
остался стоять, вытянув руки по швам. Глаза
200
его бегали по лицу красного командира, пытаясь
прочесть судьбу.
— Я ж говорил, командир,— шепнул Комаров.
— Показания давать будешь? Или...— Дубов
кивнул головой в сторону кустов. Пленный еще
раз взглянул на закат, едва приметно вздохнул.
В этот момент Егоров с шумом выбил о ладонь
трубку-носогрейку. Пленный вздрогнул.
— Слушаю вас.
Ничего нового для Дубова пленный рассказать
не мог—это стало ясно командиру довольно
скоро. Он уже начал торопиться и вопросы за-
давал больше для видимости, как’ вдруг Шеста-
ков, почувствовав, что никакого интереса для
красного командира не представляет и что ско-
ро ему, видимо, придется брести в свой послед-
ний путь, сказал извиняющимся голосом, словно
оправдываясь:
— Видите ли, я давно не был в части, потерял
связь, так сказать, с событиями...
— То есть как это давно не был в части?—•
насторожился Дубов.— А заправлялся где?
— Когда меня откомандировали к Козель-
скому, мне завезли горючее в деревню,— Шеста-
ков перегнулся вперед и показал на карте Дубо-
ва станцию у железной дороги.— Чтобы не ле-
тать каждый раз на аэродром — ведь он далеко
отсюда. А господин полковник Козельский все
время в движении, так что завозить горючее к
нему также не имело смысла. Вот я и жил по-
следнюю неделю в отрыве от событий...
Теперь Дубов оживился. Он стал забрасывать
офицера вопросами, забыв об одном из главных,
выработанных им самим правил допроса —•
ждать ответ на каждый вопрос и не торопить
пленного.
201
— А как вы связываетесь с Козельским? А
кто охраняет бензин? А знает ли Козельский
вас в лицо? — Дубов и не замечал, что стал на-
зывать пленного на «вы». Шестаков отвечал
подробно и даже помогал командиру — допол-
нял, вспоминал мелкие подробности, показывал
на карте все стоянки...
...Через час, записав все, что мог рассказать
офицер, Дубов вышел из штабной землянки вме-
сте с Комаровым. Он не удержался и толкнул
красноармейца кулаком в бок:
— Действительно, психолог. Так вот, Кома-
ров, быть тебе, комару, опять в воздухе. Только
не к нашим завтра полетишь, а к белым. И что-
бы мотор работал, как часы. Я тебе, моторист,
такое задание придумал — самому не верится!
* *
*
Давно уже поручик Покатилов не чувствовал
себя так отвратительно, как в эти дни. Ему фа-
тально не везло. Все началось в тот момент,
когда он под влиянием гнева, обиды, ревности
объявил Наташу красным агитатором. Большей
глупости он придумать конечно, не смог бы,
даже если бы долго старался... Его обвинили в
том, что он упустил главного агитатора, резиден-
та, к этому прибавилось еще и обвинение в пас-
сивных действиях при стычке с отрядом крас-
ных. Историю, конечно, раздули завистники из
штаба. Тыловые крысы — на бумаге сражаться
легко! Если бы он знал, что все так обернется,
он бы сделал вид, что не заметил ни красного,
ни Наташи. А потом?.. Потом болтливый либе-
рал попрыгал бы у него... Да что говорить, сде-
ланного не воротишь.
202
И вот теперь Покатилов уже не командир от-
дельного отряда, а всего-навсего ротный у пол-
ковника Козельского, которому поручено найти
и уничтожить красную кавалерийскую часть,
пробравшуюся в тыл. И хотя Козельскому выде-
лили почти батальон, поручик чувствовал себя
неважно. Гоняться за кавалерийским регуляр-
ным отрядом—это совсем не то, что арестовы-
вать безоружных комбедовцев и активистов по
маленьким деревушкам...
В довершение всего друзья передавали, что
полковник Козельский неоднократно называл
арест мадемуазель Краснинской неджентльмен-
ским поступком. Старый осел, в белых перчат-
ках воюет...
...Покатилов прислушался. Его звали. Ну, ко-
нечно, опять его новый дружок, корнет из пав-
лонов, Валька затеял вист.
— Иду! — ответил Покатилов и лениво заша-
гал к сеновалу, где расположились офицеры его
роты.
Но не успел он сделать и трех шагов по от-
крытой полянке, как над ней появился низко ле-
тящий «ньюпор». Покатилов присел. По фронту
ходили слухи о страшном красном авиаотряде
Братченко; неуловимом и грозном. Поручик бро-
сился на землю. Казалось, над самой его голо-
вой пророкотал мотор.
«Сейчас гранаты кинет»,— тоскливо думал по-
ручик. И действительно, рядом с ним что-то упа-
ло на землю. Покатилов зажмурил глаза. Все,
конец...
Но вместо взрыва он услышал громовой хохот.
— Господа, посмотрите, как поручик труса
празднует, ха-ха-ха!..— узнал он голос своего но-
вого друга.
203
Над ним, расставив кривые кавалерийские
ноги, стоял корнет.
— Нет, вы посмотрите, господа, доблестный...
— Перестань, чудак, не трепи языком! Став-
лю бутылку шампанского в городе,— проситель-
но сказал Покатилов.
— Это дело. Только ставь уж не в городе, а
сейчас, и не шампань, а спирти вини,— стал
торговаться Валька.— А ты хорош! Думаю, что
это он лежит и голову себе под мышку спря-
тал...— не унимался корнет.
— Я тебя честью прошу, кончай балаган.
•— Что это ты от своих уже стал шарахаться?
— От каких своих? Ведь он бросил гра-
наты!
— У страха глаза, говорят, велики,— задум-
чиво проговорил корнет.
— Серьезно, я отчетливо слышал!
Офицеры внимательно огляделись вокруг.
— Смотри, вымпел! — Покатилов схватил
вымпел с привязанной к нему длинной лентой.—
Идем к Козельскому.
«...Красных не обнаружил. Возвращаюсь к
себе. Буду завтра. Поручик Шестаков»,— прочи-
тал полковник.
— Опять то же самое? Очень жаль. Вы може-
те идти.— Козельский повернулся и ушел в
штабную избу.
Распивая с корнетом спирт, Покатилов ругал
полковника:
— Вот сухарь штабной, хоть бы поблагода-
рил.
Корнет опять весело смеялся, обнажая мелкие
белые зубы.
— Да за что тебя благодарить? Любой ниж-
ний чин сделал бы то же самое.
204
— Я не нижний чин. Не понимаю, почему на
меня старик взъелся...
— Эх, Жоржик, а еще бывший адъютант...—
заржал корнет, откидывая вихрастую голову.
Спирт расплескался, и корнет умолк, с сожале-
нием разглядывая лужицу драгоценной влаги на
столе.— Ты же поступил некрасиво, неблагород-
но, наконец. Джентльмены не воюют с дамами.
Они их любят. Какого черта ты поволок маде-
муазель Краснинскую в контрразведку? Рыцарь
белой идеи, на своих кидаешься. Мало тебе, что
ли, краснопузых?
— Перестань!
— Что «перестань!» Дело говорю. Я бы эту
девулю... — корнет пьяно причмокнул. — Ну, а
наш старик, как известно, придерживается ста-
розаветных правил. Белый полковник в розовых
подштанниках, я за ним давно посматриваю...
*
Комаров и Шестаков дотянули до лагеря на
последних каплях бензина. Много горючего поте-
ряли, когда чинили бензобак «подручными сред-
ствами». Так хорошо начавшаяся операция ока-
залась под угрозой срыва.
К середине ночи пошел дождь. Дубова это
обрадовало. Он долго не ложился спать, поджи-
дая группу Харина из города, и мучительно
обдумывал, что ему делать с аэропланом. Где
достать бензин? Если завтра Комаров не полетит
с очередным донесением, все раскроется. Пожа-
луй, дождь пошел как нельзя более своевре-
менно. Нелетная погода! Да и Харину он, опре-
деленно, на руку. На дорогах в такую погоду
движение меньше. Скорее бы они приходили...
Фома с бойцами...
205
Командир забрался в шалаш. Костер перед
входом некоторое время боролся с дождем, по-
том зашипел, пламя угасло, и едкий беловатый
дым окутал полянку. Разведчики давно спали,
клонило ко сну и Дубова. Он подумал о часовых,
которые мокнут под дождем и потом не смогут
обсушиться...О том, что давно пора бы хоть на
денек заскочить в заброшенный, глухой хуторок,
дать ребятам возможность просушить сапоги и
шинели... Не помешала бы и банька. Монотон-
ный шум дождевых капель, обегающих по тон-
кому настилу из веток, убаюкивал, дурманил го-
лову. Командир задремал...
Проснулся он от непривычного для ночного
времени шума.
— Командир, наши пришли!;
Слышался разнобой голосов:
— Здорово, Яшка, чертяка!
— Ну, Фома, покажись, соскучились...
— Знакомьтесь, ребята,— наши новые това-
рищи!
— Эх, костер погас. Подождите, сейчас соору-
дим.
Дубов кубарем выкатился из шалаша.
— Харин, успех? Проспал-таки я...
— Так точно, товарищ командир, полный ус-
пех!
— Командир, принимай пополнение в нашу
политическую часть — большевиков-подпольщи-
ков!— забасил рядом Ступин и сейчас же пере-
шел на деловой тон:—Теперь пора и свою
ячейку организовать — ты, я и еще трое! Сила!
— Ну-ка, господин унтер, дай я тебя поце-
лую!— воскликнул Дубов и порывисто обнял
Харина.— Вот, черти...Орлы!
Он шумел больше всех, стараясь скрыть, как
206
он рад тому, что налет на контрразведку окон-
чился успешно.
Бойцы затащили новых товарищей в самую
большую землянку. Егоров налаживал у входа
костер, кто-то тащил котел с остывшей кашей.
Маленький Харин кромсал трофейное сало таки-
ми кусками, будто собирался угощать бенгаль-
ких тигров.
Воронцов подумал о Наташе — встреча с това-
рищами заставила его на минуту позабыть все
на свете,— огляделся и, не найдя девушки, вы-
шел.
— Наташа, где вы?
...Освобождение и беглый разговор с Ворон-
цовым Наташа вспоминала как во сне. Все за-
слонил долгий путь — на телеге, на конях, верхом,
пешком — по бесконечным дорогам, оврагам, по-
лям, лесочкам, и опять оврагам, и опять лесоч-
кам. Непонятно, как ориентировались в кромеш-
ной мгле бойцы. Да еще дождь. Она смертельно
устала, промокла, озябла, все происходящее так
ее ошеломило, что она даже не успела подумать,
что дальше. А тут еще и Костя пропал куда-то...
— Наташа, где же вы?— Рядом с ней вырос-
ла фигура Воронцова.
— Костя,— горячо заговорила девушка,— за-
чем вы меня привезли сюда? Зачем? Я чужая
здесь, никому до меня нет дела!
— Наташа, как вам не стыдно! Чужая? Идем-
те со мной.— Воронцов почти насильно ввел
девушку в большую землянку.
Костер наконец разгорелся, едкий дым сте-
лился у самого пола, но никто не обращал на
него внимания. Все уписывали кашу с салом,
переговаривались, угощали и угощались сами.
— Товарищи, познакомьтесь — это девушка,
207
которая выходила меня в Краснинке. А это мои
друзья и соратники, Наташа.
— Ура Наташе! —провозгласил с набитым
ртом Харин.
— Ты хоть прожуй, медведь. Где только тебя
вежливости учили? В берлоге?...— отозвался
Швах.
— Вы его не слушайте, Наташа, я ничего...
— Ну, для ничего ты слишком много места за-
нимаешь.
Харин засмеялся первый.
— Скажите, Наташа,— не унимался Яшка,—
и как это наш Костя себе такую симпатичную
спасительницу нашел? Почему меня никто не
спасает, не выхаживает?
— Да перестань ты! Уступи лучше место де-
вушке. Ишь уселся, где дыма нет,— вступился за
Наташу практичный Егоров. — Поешьте, а?
— Во, у меня ложка чистая есть, запасная,—
предложил Фома, опасливо поглядывая в сторо-
ну Яшки. Услышит про запасную ложку, проходу
не даст. Кажется, пронесло...
— Между прочим, Наташа, у нас тут ц Харин
запасной есть!
«Вот, ушастый, услыхал»,— удивился Фома и
помрачнел.
Наташа, да и все другие, с ожиданием, с ка-
ким смотрят обычно на фокусника, уставились на
Шваха.
— Вот, полюбуйтесь,— Яшка осветил при-
жавшегося в угол Семена. Все засмеялись, так
был похож он на Харина-большого. Засмеялась
и Наташа: ей вдруг стало легко и просто среди
этих людей. Она поймала взгляд Кости и благо-
дарно ему улыбнулась.
208
— Не одного тебя эта барышня выходила,—
услышал Костя незнакомый голос с хрипотцой.—
Мне она тоже помогла, перевязку сделала там, ,в
камере.
Наташа оглянулась на голос и узнала своего
недолгого соседа по камере. Он улыбнулся и
весело посмотрел на нее добрым, широко откры-
тым единственным глазом.
— Спасибо тебе, дочка. Душевный ты человек,
правильный.
— Ну зачем вы так,— покраснела Наташа.—
Ведь я ничего особенного не сделала.— И, чтобы
скрыть смущение, поспешила переменить разго-
вор:— Я так и не знаю, как вас звать. Не успе-
ла спросить тогда...
— Зови дядей Петро. Все так кличут. А от
доброго слова не отказывайся. Его не легко за-
служить,— доброе-то слово.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Утро пришло хмурое, серое. Неистребимая
осенняя сырость проникала повсюду, пронизы-
вала, казалось, весь мир.
Наташа проснулась и, не открывая глаз, смир-
но лежала под теплой шинелью, вставать не хо-
телось: при каждом движении плотное сукно
шинели топорщилось и в щели заползали злые
струйки сырого, промозглого холода.
От усталости -и невероятных передряг вчераш-
него дня мысли путались, перескакивали с пред-
мета на предмет.
Радостное возбуждение, овладевшее ею вчера,
растаяло, и теперь будущее представлялось де-
вушке туманным и неясным, как это осеннее
14 Повесть об одном эскадроне
209
утро. Она была благодарна эскадронцам и Косте
за освобождение из тюрьмы и за хорошую встре-
чу. Чуть улыбнулась, представив гнев и досаду ба-
рона. Но улыбка тотчас исчезла. А что дальше?
Куда она пойдет? Что будет делать? Где жить?
В Краснинку возвращаться нельзя. В этом крас-
ном отряде она не нужна, да и по силам ли ей
гарцевать на коне рядом с таким, как Фома,
Костя или этот задиристый одессит?
Так что же дальше, что ждет ее в этом отряде,
среди красных, к которым она даже еще не зна-
ла, как относиться? Костя — но ведь даже Костя
почти не обращал на нее вчера внимания. Только1
накормил. Как Джерри... Ией стало до слез жал-
ко себя, одинокую, брошенную в сырой землянке,
где холодно, неуютно, где стоят какие-то ящики и
остро пахнет противным маслом. Что делать?
Наташа неосторожно пошевелилась, и те крохи
тепла под сыроватой шинелью, которые накопи-
лись за ночь, стали уходить. Она завозилась,
пытаясь подоткнуть полы под себя — еще хоть на
короткое время погрузиться в приятную бездум-
ную дрему, в тепло, в тишину, — но тут возле
землянки послышались голоса. Говорил, видимо,
командир — Наташе запомнился его хриплова-
тый, гулкий бас. Она прислушалась.
— ...Конечно, я так и знал, что здесь сидишь,
караулишь...
— Доброе утро, товарищ командир!
Это голос Кости. Значит, он сидел около ее
землянки всю ночь? Наташа почувствовала, что
краснеет. Пожалуй, она была несправедлива к
бедному Косте. А почему бедному?
—...Так что нам с ней делать?
Конечно, так она и знала. А ведь вчера коман-
дир показался ей симпатичным.
210
— Ну сам ты думал? Приволок в отряд поме-
щицу, изнеженную девчонку. Что прикажешь с
ней делать?
Наташа хотела крикнуть, что она не изнежен-
ная, не помещица, что нельзя же так... Но по-
чему Костя молчит?
— Она настоящая, Николай Петрович, она
даже революционные книги читала...
«Молодец Костя»,— подумала Наташа и тут
же услыхала громкий смех командира.
— Книги, говоришь, читала? Да что с тобой
говорить, сам ты ни черта не читал... Не знаешь,
что с девчонкой делать? Так и скажи... Тебе бы
только целоваться...
Наташа вскочила, уронив шинель. Вот как о
ней думают? Ну...
— Скажи спасибо дяде Петро,— опять загу-
дел командирский бас,— надоумил меня. Очень
он хорошо о ней говорил, о твоей девчонке. В од-
ной камере с ней был... Говорит, нужно оставить
ее здесь с ранеными, с теми, кто с нами идти не
может. Говорит—она фельдшер...
В который раз уже за последние несколько
дней чужие люди решали за Наташу ее судьбу,
но, странно, сейчас она не чувствовала возму-
щения. Более того, ей показалось, что этот суро-
вый насмешливый командир вовсе не так уж
страшен и суров.
Девушка высунулась из норы, ведущей в зем-
лянку.
— Я все слышала... Благодарю за помещи-
цу...— Почему она сказала именно эти слова?
Ведь хотела поблагодарить командира.
— Простите... Я не то имел в виду...
— Наташа...— Но на Костю девушка внима-
ния не обращала.
14*
211
Она с удовольствием отметила, что командир
встал и что он немного смущен.
•— В конце концов, это не имеет значения.
Помощь нужна не вам, а больным... Отведите
меня к ним!
Позже Яшка так рассказывал об этом:
— Вы же знаете нашего Дубова—его же стук-
нуло по голове, а руки у него — дай бог каж-
дому. Так он берет Костину зазнобу за плечики
и вынимает из землянки, как спелую морковку
из грядки. И они убывают, и Костя остается при
пиковом интересе. И нужно вам сказать, что ес-
ли посмотреть на его открытый ротик, так вход
в землянку — это просто незаметная щелочка...
Я уже, кажется, не завидую его успеху у пре-
красных девушек...
Целый день Наташа старалась не замечать
Воронцова, хотя он все время крутился возле
.землянки с больными. К вечеру пришел Дубов и
Костя исчез. Наташу это почему-то обидело.
— Николай	Петрович,— сказала она,— вы
должны мне помочь. Больным требуется покой.
— А кто мешает? — насупился Дубов.
— Посторонние все время ходят. Вот Костя —-
топает сапожищами...
— А-а,— Дубов понимающе кивнул,— прика-
жу. Что еще?
Наташа замялась.
— Видите ли, у Егорова почти ничего нет. Ни
лекарств, ни бинтов, а у троих серьезные ушибы
и ожоги. Ведь их пытали...— Девушка взяла
командира за руку.— Ужасно... И ничего нет.
А потом-, Николай Петрович, ведь им нужно мо-
локо, масло, мясо. Они очень истощены.
Дубов внимательно посмотрел на девушку. Вот
ведь странные вещи происходят — только вчера
212
сидела в землянке, забившись в угол, напуган-
ная, настороженная, чужая... А сегодня распоря-
жается так, как будто всю жизнь в отряде.
— Достанем, Наташенька, простите, что я вас
так называю. А вы списочек составьте.
И тут случилось нечто неожиданное и для Ду-
бова и для самой Наташи. Она встала, вытяну-
лась в струнку и, приложив правую руку к пыш-
ной копне волос, четко ответила:
— Есть, составить список.
Через час Дубов вызвал Шваха, передал ему
листок бумаги и долго говорил что-то, водя паль-
цем по измятой карте. Потом вынул из кармана
большие, луковицей, серебряные часы с массив-
ной цепочкой, поднес их к уху, погладил, завел
до упора крохотным ключиком и, вздохнув, от-
дал Яшке.
— На, держи. Отцовские еще...
* *
*
Ох, это утро! Надолго запомнит его старый
провизор Исаак Маркензон. Все началось с кош-
ки. Негодница стащила курицу. А легко ли в
такое время найти курицу! Это вам не тринадца-
тый год. Потом пришел денщик прапорщика и
потребовал спирта. Спирт сейчас тоже не валяет-
ся, но попробуй откажи, если просит прапорщик.
И наконец — этот тип. Он ввалился в аптеку, как
в собственный дом, нахально подмигнул Риве,
которая мыла склянки, и взял провизора за пу-
говицу.
— Мне нужен разговор,— сказал он,— ма-
ленький разговор с глазу на глаз.
И представился:
— Яша из Одессы.
21а
Маркензон родился в Одессе. Разве можно от-
казать в маленьком разговоре человеку из этого
города?
— Проходите за занавеску,— пригласил он
•гостя.— Там мы, наверное, будем одни.
Яша из Одессы сел и спросил Маркенвона,
знает ли он, как много честных евреев страдает
за »правое дело. Провизор только воздел руки.
Еще бы он не знает! Но за какое именно правое
дело?
— Не надо быть цадиком, чтобы понять, что
правое дело — это революция.
214
— Конечно, конечно,— согласился Маркен-
зон.— И как это я сразу не догадался.
— Если вы из Одессы,— прервал его гость,—
то вы, конечно, помните тетю Хану, которая си-
дела у самого входа на рынок?
— Кто же не знает тетю Хану! — обрадованно
воскликнул провизор.
— Теперь я вижу, что вы правда из Одессы,—
ответил Яша.— Так я вам сейчас скажу. Бедную
тетю Хану убили белые. Какой-то сопливый офи-
церик сделал ей фэртиг. И вы можете спокойно
жить?
— Нет, я не могу спокойно жить,— сказал*
Маркензон.— Я живу очень неспокойно.
— Я вас научу.— И гость покровительственно
хлопнул аптекаря по плечу пыльного пиджака.—
Вы имеете шанс помочь людям. И все узнают,
как Исаак Маркензон помог в беде своим
братьям.
— Помог? — насторожился провизор.— Но чем
я могу помочь? У меня ничего нет.
— Вы можете помочь многим,— настаивал
Яша.— Людям нужны лекарства. Или вы ничего
не хотите сделать для своих братьев, которые
борются за правое дело?
— Нет, я хочу, даже очень. И знаете что?
У меня есть революционное прошлое. В девять-
сот пятом году я перевязывал дружинников, а в
девятьсот двенадцатом я продал одному человеку
глицерин. Такой приличный на вид господин, а
оказалось для гектографа, на котором печатали
листовки против царя. Какой ужас!..
— Великолепно. Значит, вы совсем подполь-
щик,— заторопился Яша.— У ворот меня ждет
телега. Я очень спешу. Сделайте мне мешочек с
215*
лекарствами — вот по этому списку,— и револю-
ция не забудет вашего подвига.
Провизор засуетился. Он понял, что маленьким
разговором от Яши из Одессы не отделаться.
— Несчастное утро,— бормотал про себя Мар-
кензон.— Сначала курица, потом спирт, теперь
все остальное. Ах, какое несчастное утро!..
Пока он собирал коробки со склянками и по-
рошками, оптовый покупатель вышел на крыль-
цо. И тут из-под скамейки сверкнули две солид-
ные бутылки с массивными притертыми проб-
ками и мудреной латинской надписью. Яшка
легонько толкнул одну ногой. Бесцветная проз-
рачная жидкость лениво колыхнулась внутри.
«Спирт,— мелькнуло в голове Шваха.— А кто
видел порядочный госпиталь без спирта? Да и
вообще... Эх, была не была».
На перилах проветривалась перина. Яков бы-
стро спеленал ею бутылки и отнес в телегу, тща-
тельно прикрыв добычу рогожей.
— Скоро, что ли? — спросил Гришка, сидев-
ший на передке.
— Момент,— лихо подмигнул ему Швах.
На крылечко выглянул провизор. Мешочек был
готов. Швах потряс старику руку, поблагодарил
от имени мировой революции и напомнил, что
язык неплохо держать за зубами. Через минуту
перестук тележных колес затих вдали.
— Ох, какое несчастное утро! — еще раз
вздохнул провизор. Правда, этот вздох был одно-
временно и вздохом облегчения. Маркензон наде-
ялся никогда больше не встретить Яшу из Одес-
сы. Но он ошибся. Не прошло и десяти минут,
как в дверях аптеки снова появился Швах.
— Мне показалось,— сказал он,— вы подума-
“216
ли, что все это за бесплатно? Так вы ошиблись.
Возьмите. Сдачи не надо.
И Яшка, глубоко вздохнув, протянул опешив-
шему провизору серебряные, луковицей, часы с
цепочкой...
* *
*
Возвращение Шваха в лагерь походило на три-
умфальный въезд древнего героя в Рим. За теле-
гой клубился шлейф из пуха — перина по дороге
распоролась... Яков стоял на передке, победно
потрясая клистиром, и снисходительно отвечал на
шутки, несущиеся со всех сторон. Харину он по-
казал горлышки бутылей. Фома шутливо погро-
зил ему пальцем.
Возле землянки Гришка остановил лошадь..
Подошел Дубов.
— Товарищ командир,— доложил Яшка,— за-
дание выполнено. Медикаменты доставлены. А вот
еще,— он великолепным жестом отбросил остат-
ки перины,— пара бутылей спирту. Пригодится
для госпиталя.
— Спирт?! — воскликнул командир.— Вот так
здорово! Есть горючее, товарищи! На нем, пони-
маешь,— пояснил он Шваху,— летать можно. Вот-
так удружил, Швах, ну и ну!
Дубов бережно поднял тяжелую бутыль.
— Постой, постой,— нахмурился он,— а по-
чему здесь написано «аква дистиллата»?
— Что такое? — насторожился Швах.
Командир с трудом открыл плотно закупорен-
ную бутыль, понюхал, плеснул на руку, лизнул и
зло плюнул.
— Эх, Швах, Швах. Чистую воду привез, да
еще дистиллированную, без солей, значит. В пе-
рину кутал... Обвели тебя вокруг пальца.
217
Кругом раздался дружный хохот. Бойцы, схва-
тившись за животы, покачивались в приступе
неудержимого смеха. Только Швах стоял красный
ют обиды и злой как черт. В первый раз он по-
пал впросак, да еще со спиртом, да еще так глу-
по. Проклятый аптекарь! Хотя при чем тут он!
Ведь все сам... Яшка махнул рукой и пошел
прочь.
«Эх, а еще из Одессы... Порт, акватория...
Нужно же иметь голову на плечах и немножечко
думать... Аква-тория, так все просто»,— бормотал
про себя Швах.
Фома двинулся за ним. Он слишком хорошо
знал своего дружка, чтобы не понять его пережи-
ваний: оказаться в дураках по собственной
вине, переносить насмешки всего эскадрона —
выше Яшкиных сил. Солнце померкло над Шва-
ховой головой, и жизнь кажется конченной ли-
хому одесситу.
— Ну чего топаешь за мной? — хмуро бросил
Швах не оглядываясь.— Чего привязался? Цирк
тебе, что ли!
— Да ты постой, послушай, что скажу.
— Погуляй, Фома. Не до тебя...
— Стой, говорю. Дело есть. — Рука Харина
тяжело легла на Яшкино плечо и словно прида-
вила его к земле.
Харин наклонился к щуплому одесситу и впол-
голоса сказал ему несколько слов.
— Врешь,— недоверчиво откликнулся Швах,—
не может быть, чтобы эта штука на всякой дряни
летала.
— Дело говорю, Яков. От самого Комарова
слышал.
Швах задумчиво ворошил пятерней волосы.
Фома с еле заметной улыбкой поглядывал на*
218
него и с удовольствием отмечал, что пасмурное
лицо Яшки постепенно светлеет.
— Фомушка,— Швах опустил голову, словно
смутившись этим неожиданно ласковым сло-
вом,— скажи командиру, если спросит, где
Швах, что он скоро вернется.
— Ладно, скажу,— согласился довольный Ха*
рин.
«•
Когда Фома, проводив Шваха, вернулся в ла-
герь, его тотчас позвали в командирскую зем-
лянку. Была она узкая, тесная и напоминала
скорее окоп, чем жилье. В землянке уже сидели
пять человек, большевики, партийцы. Когда Ха-
рин с трудом протискался в двери, Дубов даже
вздохнул.
— Ну, Фома, ты последний воздух вытеснил.
Теперь и вовсе дышать нечем.
Фома, не торопясь, устроился у входа на узком
чурбанчике, прислонился спиной к земляной хо-
лодной стене. Старался держаться спокойно. Он
знал, зачем вызвали его на первое заседание
партгруппы, давно готов был к этому разговору,
но не думал, что так разволнуется.
— От товарища Харина Фомы Кузьмича по-
ступило заявление с просьбой принять его в пар-
тию большевиков,— начал Ступин.— Командир
эскадрона Дубов и я, Ступин то есть, рекомен-
дуем товарища Харина в члены партии. Кто бу-
дет высказываться, товарищи?
Наступило минутное молчание. Фома взмок от
напряжения, торопливо вытер о полы шинели
вспотевшие ладони.
— Я скажу,— прокашлялся Дубов.— Харина
знаю хорошо. И на марше, и в бою, и на отдыхе.
219
Потому и рекомендую его. Уверен, что Фома
Кузьмич будет настоящим большевиком, твердым
ленинцем. Предлагаю принять.
— Расскажи о себе малость,— обратился к
Харину один из новеньких.
С трудом подбирая слова, Фома заговорил.
О том, как пахал землю до призыва на действи-
тельную, как тянул солдатскую лямку, как вое-
вал на германской.
— В Красной Армии давно?— перебил его
новенький.
— С начала. С основания то есть.
— Ясно, товарищ Харин. Нету больше во-
просов.
Дальнейшее выглядело очень буднично, обычно
и не так торжественно, как ожидал Фома. Все
подняли руки, голосуя за прием Харина в ряды
партии, потом поздравили его.
— Партийный билет получишь, когда вернемся
из рейда,— сказал Дубов и улыбнулся.— Ясно?
•— Переходим ко второму пункту повестки
дня,— продолжал вести собрание Ступин.—
О дальнейших действиях эскадрона.
Слово взял Дубов.
— Положение, товарищи, такое. Основная за;
дача эскадрона — подрыв бронепоезда — не вы-
полнена. Где сейчас он — неизвестно. Для выяс-
нения £того необходима разведка на железной
дороге. Ясно?
— Чего ж неясного. Ясно,— согласился Сту-
пин.
— Это — одна сторона вопроса. Но есть и дру-
гая, товарищи. Нам стало известно, что отряд
полковника Козельского ищет нас, чтобы унич-
тожить. Я считаю, что надо пойти навстречу Ко-
зельскому и принять бой. Силы у нас есть. Ведь
“220
эскадрон не уменьшился, а, наоборот, численно
вырос. Пятнадцать подпольщиков, вырванных из
контрразведки, которые присоединились к нам,—
это сила. Ясно?
— Ясно,— снова согласился Ступин.
— Бронепоезд кончать надо? — продолжал
командир и сам себе ответил твердо: — Надо.
А затевать такое дело, имея на хвосте Козель-
ского с карателями,— трудно. Помните, что тогда
у Кокоревки произошло?
— Точно,— снова кивнул головой Ступин.
— Значит, решение напрашивается само собой:
надо разбить карателей. Благо, пулеметы у нас
теперь есть. И путь к этому один — осущест-
вить наш с Комаровым замысел полностью.
На минуту воцарилась тишина. Слышно было,
как Дубов похрустывает пальцами. Ступин мол-
ча разглядывал разостланную на столе карту.
Фома сидел, задумчиво опустив голову. Пожалуй,
действительно карателей необходимо разбить. Но
как это сделать? Ведь у Козельского не меньше
полутора сотен штыков, а это не шутка. Хоро-
ший план предложил Дубов. Используя аэро-
план, заманить карателей в ловушку... Но «нью-
пор» без горючего не полетит. Вот если Яшка
сумеет...
— Что же тут долго думать,— прервал наконец
молчание Дубов.— В открытом бою мы против
Козельского не выстоим. Уж больно силы не
равны. Нужно искать горючее и действовать хит-
ростью.
Члены партячейки согласились: другого пути
не было.
— А раненые? — спросил Фома.
— Оставим здесь,— отрезал Дубов.
221
* •»
»
Вечером в лагере снова послышался необычай-
ный шум: громкий говор, смех, веселые возгласы.
— Товарищ командир, смотри-ка! — восклик-
нул Харин.
На краю поляны показалась странная процес-
сия. Впереди нетвердым шагом выступал гордый
сияющий Швах. За ним гуськом шли несколько
мужиков, держа под мышками объемистые зеле-
новатые бутыли.
Яков остановился перед недоумевающим Дубо-
вым и обдал его тяжелым сивушным перегаром.
— Товарищ командир,— приложил он руку к
взъерошенным, спутанным кудрям,— у местного
населения на нужды Красной Армии попрошено
десять четвертей первача. Как он есть горючее
для аэроплана. Ну и, конечно, из каждой бу-
тылки пробовал лично, чтобы было без обмана.
Теперь меня на «акве» не проведешь. Натураль-
ный, товарищ командир! На одном аромате ле-
теть можно.
— Ты, смотри, сам не взлети,— потянул носом
Дубов.
Тут его взгляд упал на Комарова. Красноар-
меец суетился вокруг бутылей, встряхивал чет7
верти, отливал на ладонь, как давеча бензин,
нюхал, пробовал на язык. Потом осторожно плес-
нул на камень и зажег. Первач горел голубым
невидным пламенем. После него осталось еле за-
метное пятно жира;
— Можно, товарищ командир, ей-богу, изви-
ните, можно!
— Что можно — объясни толком? — спросил
Дубов, заражаясь уверенностью Комарова.
222
— Лететь на таком первостатейном' перваче
можно. Я же и раньше об этом говорил.
— Летим, значит? — обрадовался Дубов и тут
же посерьезнел: на глаза ему попался ухмыляю-
щийся Яшка, да еще сказал некстати «первач
будь здоров» и пошатнулся.
— Это я и сам по тебе вижу. Хоть ты сегодня
и отличился, Швах, но дыханием своим мне тут
дисциплину не разлагай. Марш спать!
— Красноармеец Швах спать всегда готов, то-
варищ командир.— Яков лихо повернулся через
правое плечо и чуть не упал. Его услужливо
подхватили под руки друзья и повели в госпи-
тальную землянку, к Наташе, уложить на удоб-
ную постель.
— Наташа! — кричали они.— Наташа! Есть
больной! Острый приступ трезвости!
— Обрадовались, черти, нашли себе цирк,—
сказал Дубов.
— Известное дело—Швах!—Комаров сего-
дня готов был простить Яшке все.
А у землянок продолжали шуметь:
— Яша, неужели себе не отлил?
— Яшенька, благослови меня флягой...
— Да ну вас, черти, сдурели от одного запа-
ха,— отбивался Швах.— Тише вы, всех дроздов
в округе поднимете...
Один из владельцев самогона посмотрел с
хитринкой на Дубова:
— Весело тут у вас. В самый момент мы вам
принесли.
Командир повернулся к крестьянам:
— Большое вам спасибо, товарищи. Первач
нам для дела нужен. Не пить, а вот ту птицу на-
поить. Понимаете?
223
— Понятно,— откликнулся один,— это ваш
хлопец нам раздоказал.
— Вот только загвоздка,— замялся Дубов,—
платить-то нам за самогон нечем, товарищи.
— Какая там плата, если для пользы Красной
Армии,— обиделся мужик.— Добром отдали —
не по силе. Раз потребность такая для дела есть,
как не помочь. Свои ведь, не чужие.
Мужики постояли, переминаясь с ноги на ногу,
переглянулись. Потом тот, который вел перегово-
ры, степенно выступил вперед.
— Вопросик есть один. Слух меж нас прошел,
что красные скоро опять придут. Верно?
— Верно,— твердо ответил Дубов.
— А когда ожидать?
— До снега еще будут здесь товарищи. И... на-
всегда.
— Ну, слава тебе господи,— мужик, подняв
глаза к небу, широко перекрестился.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Командир посмотрел на часы и заторопился.
Время приближалось к полудню. «Ньюпор», на-
поенный Яшкиным «бензином», стоял на край)
широкой и длинной поляны, готовый к вылету.
Бойцы, столпившиеся вокруг аэроплана, с инте-
ресом следили за Комаровым, который в послед-
ний раз внимательно осматривал своего воздуш-
ного коня.
В чужом, немного тесном френче с погонами
поручика, в скрипучих новеньких ремнях, в ко-
жаном летном шлеме, плотно обтянувшем голо-
ву, Комаров чувствовал себя неловко. Все это
было чужое, враждебное, особенно погоны. С ни-
ми — змеящимися золотым шитьем, оторочен-
224
ними суконными кантами всех цветов — связы-
валось у потомственного рабочего представление
о смертельном враге. Сколько раз видел он та-
кие же погоны на мушке карабина, сколько раз
радовался, когда их обладатель, получив горячую
пулю, зарывался носом в землю. Еще недавно
он назвал бы шутником или провокатором чело-
века, который сказал бы, что он, механик Кома-
ров, будет носить на плечах офицерские погоны.
Но сейчас этого потребовали обстоятельства, и
боец еще раз подивился превратностям военной
судьбы.
Подошел Харин. За ним плелся Швах. Он уже
успел протрезвиться после «пробы горючего» и
теперь мечтал пососать хотя бы винтик у аэро-
плана, опохмелиться.
— Ты смотри, Яков, Комаров заправским раз-
ведчиком стал, шкуру менять научился!—вос-
кликнул Фома.
— Чтоб она сгорела, шкура эта. Затянут, как
барышня в корсет,— сказал Комаров.— И на кой
мне ляд сдались погоны? С воздуха не видно.
— Мало ли что? А вдруг он сделает мертвую
петлю и ты вывалишься к кадетам? — серьезно
объяснил Швах.
Комаров презрительно посмотрел на него:
— Вывалюсь? Эх ты, земноводное... Пора бы
знать, что на мертвой петле не вываливаются.
— Так я-то знаю, но, кто его знает, знаешь ли
ты? Кстати, ты седло в кабину положи — все же
привычнее, вроде на коне.
— Иди ты куда подальше, трепло! — не на
шутку обиделся Комаров.
Подошел Дубов, и Яшка не успел ответить но-
вой шуткой. Командир привел поручика, уже
свыкшегося с ролью пилота поневоле.
15 Повесть об
одном эскадроне
225-
— Вот, Комаров, тебе вымпел. Проверь — все
ли сделали по вашим летным правилам. Кстати,
ты должен знать: здесь поручик Шестаков, то
есть я, пишет, что красные обнаружены в районе
этого дефиле,— Дубов разложил на крыле
«ньюпора» карту и отчеркнул ногтем намеченный
пункт.— И предлагает вниманию полковника
план разгрома красных с участием аэроплана.
Ну, давай обнимемся, что ли...
Комаров, а за ним и поручик сели в кабину.
Загудел, раскручивая винт, мотор. Лопасти про-
пеллера слились в сплошной звенящий диск,
«ньюпор» вздрогнул, точно просыпаясь, качнулся
и неуклюже побежал по поляне все быстрее и
быстрее. Стремительный воздушный , поток взмет-
нул над опушкой сухие желтые листья, сорвал с
голов провожающих фуражки, растрепал волосы.
Когда рожденный пропеллером вихрь умчался
прочь, поляна была пуста.
« *
*
-...Денщик, стараясь не шуметь, помешал кочер-
гой угли и сунул в топку несколько толстых су-
хих поленьев. Они тотчас весело затрещали и
занялись ярким пляшущим пламенем. Солдат
прикрыл чугунную дверцу и вышел.
Изразцовая печь источала уютное домашнее
тепло. Козельский провел озябшими пальцами по
ее гладкой поверхности. Совсем как дома! Как
это было давно. Шесть лет не был дома Козель-
ский. Временами он даже забывал, что у него
есть дом. Но что-нибудь постоянно напоминало
ему о нем, и тогда глубокая грусть щемила серд-
це. Хотелось бросить все и уйти, убежать в спо-
койную жизнь без тревог, выстрелов, переходов,
226
без начальников и подчиненных, в жизнь, где
можно по-настоящему отдохнуть впервые за все
эти шесть бесконечных лет.
Козельский грустно усмехнулся. Он знает: нет
сейчас такой жизни, нет — и все тут. И неизвест-
но, будет ли?
В последнее время к прочим трудностям при-
бавилась еще одна, самая неприятная: кое-что
Козельский перестал понимать.
Прежде события шли привычной и понятной
чередой. Служба в полку, честная, нелегкая
служба офицера, академия, белый ромбик на
мундире, потом штабная должность. Он был до-
волен, ибо считал, что, работая в штабе, принесет
больше пользы.
Потом началась война. И опять все было по-
нятно. Россия, родина — в опасности. Каждый
человек должен сделать все для победы над вра-
гом. К ромбику прибавился «Владимир с меча-
ми», на шашке появился красный анненский
темляк. Февральскую революцию он встретил с
удовлетворением — Романовых никто не любил^
Октябрьскую не понял. Усвоил только одно: всех
офицеров большевики убивают. Но за последние
два года многое увидел Козельский, много пере-
думал, во многом разочаровался.
Иногда мелькало в голове: «Уйти?» Но тут же
восставало взращенное десятилетиями службы
чувство офицерской чести: «Дезертировать?»
Мысли путались, казалось, что выхода нет. И осо-
бенно тяжело было, когда вдруг вспоминался дом
и прежняя, такая понятная и спокойная жизнь.
И всему виной печка с узорными изразцами. За-
чем это вздумал денщик топить ее...
За окном послышалось слабое стрекотание мо-
тора. Оно постепенно близилось, нарастало, и,
15*	227
когда Козельский подошел к окну, он увидел,
как над скошенным лугом возле усадьбы скольз-
нул, теряя высоту, серебристый аэроплан.
Солдаты принесли вымпел.
Изучив донесение поручика, Козельский долго
стоял у карты и обдумывал предложение поддер-
жать атаку с воздуха. Пожалуй, в плане было
немало заманчивого, да и спорить сейчас поздно:
«ньюпор» давно летит к штабу. Немцы уже при-
меняли комбинированные атаки пехоты при под-
держке аэропланов. Козельский немцев терпеть
не мог, но считал, что в военном отношении у
них есть чему поучиться. Он отдал необходимые
приказания, опять вернулся к печке и нежно по-
гладил изразцы рукой.
Опять выплыл из тайников мозга этот прокля-
тый вопрос: за что? В самом деле, за что погиб-
нут завтра на рассвете десятки русских людей от
рук таких же русских людей, как они сами. Кто
же прав?
* *
Земля была холодная, мокрая. От пронизываю-
щей сырости леденели ноги, стыли руки, по спине
волнами пробегала зябкая беспокойная дрожь.
Мелкий, моросящий дождь насквозь вымочил ши-
нель. Злые струйки забирались по шее за ворот-
ник, текли по щекам и скатывались с подбородка
на пожухлую мокрую траву.
Воронцов пошевелился. Под его телом треснула
ветка орешника — ненадежная подстилка, а все-
таки лучше, чем на голой земле.
— Замерз, поди, Костя? — донесся из темноты
приглушенный басок Харина.
— Ничего, скоро жарко будет,— в тон ему от-
ветил Воронцов.
228
«И действительно, скорее бы уж»,— подума-
лось Косте. Он взглянул на восток и с удоволь-
ствием отметил, что светлая полоска зари стала
немного шире.
Больше часа лежали бойцы на склонах двух
невысоких холмов, подступающих с обеих сторон
к дороге. Это и было то самое дефиле, о котором
Дубов писал командиру карателей.
Воронцов усмехнулся. Посмотрим, кто кого
поймает в ловушку. В шесть тридцать каратели
должны быть здесь, и тогда... Но прилетит ли Ко-
маров? Не помешает ли ему погода? И наконец,
согласится ли командир карателей с планом?
Вчера, перед тем как эскадрон ушел из своего
лесного лагеря, Дубов и бойцы долго разговари-
вали с Комаровым. Решили, что, бросив на кара-
телей связки гранат, Комаров повернет машину
на север и полетит к своим. Попрощались они
тепло, обнялись, пожали руки...
Восток разгорался холодно и неприветливо.
Как не похожа эта хмурая заря на ясные весен-
ние или летние розовые зори, когда темнота ухо-
дила быстро, уступая напору молодого дня.
Сейчас тьма цеплялась за каждую лощину, за
каждый куст, сдавала позиции неохотно, словно
отступающие по приказу полки, сохранившие
еще достаточно сил.
Неподалеку от Воронцова лежали, прикрыв-
шись для маскировки ветками орешника, Харин
и Швах. Одессит что-то тихо говорил приятелю, и
тот сдержанно посмеивался.
«Опять чудит»,— подумал Воронцов.
Фома фыркнул громче, и Воронцов услышал
его густой добродушный голос:
— Кончай ты, шрапнель непутевая. Живот с
тобой надорвешь со смеху. Ну чистая какада...
229
— Что это за «какада» такая, Фома? — решил
вмешаться заинтересованный Воронцов.
— Птица такая есть, Гимназист,— отозвался
Фома.— Говорящая птица. Красивая...
«Какаду»,— догадался Костя.— Где же ты ее
видел?
— На германской довелось. У генерала нашего
была, у начальника дивизии. Он ее с собой в
клетке золоченой возил. Зловредная птица. Сол-
даты с ней тогда шутку одну сделали.
— Расскажи, Фома, — попросил Швах.
Воронцов приподнял голову, собираясь слу-
шать.
— Можно и рассказать,— согласился Фома.—
Генерал наш манеру взял: провинится какой
солдат, он узнает и какаду свою спрашивает, что
с ним делать. А птица, окаянная, только три
слова знала: «расстрелять», «пороть», «карцер».
Как она скажет, так генерал и делает. Беда от
этой какады. Денщики хотели сперва уморить ее,
а после другое придумали. Один хлопец стал ее
дурным словам учить. Месяца два бился, пока
получилось. Ну зато и дело> было! Привели од-
нажды солдатика в штаб. Генерал с клеткой
вышел и спрашивает птицу: так и так, что, мол,
мне с виноватым делать. А какада нахохлилась,
чисто курица, да как пустит генерала в бога, в
мать да в святых апостолов. Тот даже клетку
выронил и ногами затопал. Кто, кричит, какаду
мою испортил, застрелю мерзавца. А птица чешет
без остановки... потеха... С тех пор генерал ее не
спрашивал, без советов обходился.
— Подумаешь, птица,— вполголоса	сказал
Швах.— Вот у нас в Одессе...
Слева донесся еле слышный свист. Разговор
оборвался. Костя прислушался. Свист повто-
230
рился. Сигнал. Сильнее застучало сердце, неожи-
данная теплая волна залила тело, и Воронцов по-
чувствовал тот неизвестно откуда берущийся
приток энергии, который всегда ощущал перед
боем.
— Идут,— услышал Воронцов свистящий ше-
пот Харина.
На повороте дороги показалось темное пят-
нышко. Оно приближалось, росло, и вскоре
можно было различить группу солдат, бесшумно
идущих по обочине. Передовое охранение кара-
телей остановилось как раз напротив того места,
где на склоне холма лежал Дубов. Напрягая зре-
ние, он пересчитал солдат. Их было десять. Один
отделился от группы и побежал назад.
Вскоре показались главные силы отряда. Они
шли еще в походном строю. Два пехотных взвода
и офицерская полурота. Дубов слышал глухое
шуршание сапог, осторожно ступающих по мок-
рому дорожному насту. Тихо простучали копыта
коней, запряженных в бричку. На задке ее
поблескивало тупое рыльце максима. «Один пу-
лемет,— отметил про себя Дубов,— у нас два.
Правда, не такие, как тяжелый максим, но для
нас это даже лучше».
Отряд подходил ближе, ближе. Уже можно
различить лица. А аэроплана все нет. Нет...
Дубов еле сдерживал себя, чтобы не скоман-
довать «Огонь». Уж больно велико было искуше-
ние. А выдержат ли бойцы? Легко ли держать на
мушке врага? Но в этот момент ухо его уловило
еле слышный далекий звук, похожий на жужжа-
ние мухи, бьющейся о стекло.
Звук приближался, ширился, рос, и в светлею-
щем небе показался знакомый силуэт «ныо-
пора»...
231
Полковник Козельский тоже заметил аэроплан.
Взглянул на часы и отметил про себя, что пору-
чик прилетел немного раньше назначенного сро-
ка. Если он сейчас бросит гранаты, то солдаты
могут опоздать, красные успеют оправиться от
первого удара и эффект пропадет.
— Бегом вперед,— скомандовал полковник и
снова взглянул на «ньюпор». Маневр пилота по*
казался ему странным. Аэроплан сделал неболь-
шой круг и шел теперь на малой высоте не к
позиции красных, а прямо на дорогу, где стоял
Козельский. Недоумевая, смотрел он на серебри-
стую ревущую птицу и, только когда она была
уже почти над самой головой, с ужасом увидел
на ее крыльях яркие алые звезды. В этот момент
от «ньюпора» отделилось несколько темных ко-
мочков, и Козельский, не раздумывая, упал на
землю, до боли прижался щекой к острым мелким
камешкам. Рядом тяжело грохнул взрыв, второй.
Над головой завизжали осколки. Откуда-то уда-
рил пулемет, ему ответил другой, безостановочно
застучали винтовочные выстрелы.
Козельский скатился в придорожную канащу,
снял фуражку и осторожно выглянул. Прямо
перед ним на фоне разгорающейся зари темнел
склон холма. То там, то здесь на нем вспыхивали
искры выстрелов. Солдаты бестолково' метались
по дороге, падали, вскакивали, снова падали и
больше уже не вставали. Полковник взглянул
туда, где упали гранаты с «ньюпора», и лоб его
покрылся испариной. Три или четыре десятка
трупов лежали на дороге. Гранаты угодили, по-
видимому, в самый центр офицерской полуроты
и уложили больше половины ее состава. Вторая
связка гранат легла левее, где были солдаты,
бросившиеся выполнять приказ командира.
232
Опытный штабист, полковник сразу понял, что
бой проигран. Но отступать было так же бессмыс-
ленно, как и идти вперед. Их всех перестреляют
в спину. Козельский приподнялся на локте и
крикнул:
— Пулемет, так вашу... огонь!
Солдаты с трудом справились с лошадьми, раз-
вернули бричку, и под руками наводчика, поли-
вая свинцом холм, лихорадочно забился максим.
Там в ответ тоже замелькали частые огоньки.
Максим был на виду, посреди дороги, и через
минуту замолчал.
Солдаты постепенно оправились от неожидан-
ного нападения. Но их теперь было совсем не-
много, а сколько красных прячется в этих про-
клятых кустах, Козельский не знал. Раздалось
звонкое «ура-а-а!», склоны холмов ожили, и крас-
ноармейцы, стреляя и бросая гранаты, устреми-
лись вниз на дорогу. Впереди бежал высокий че-
ловек, по-видимо^у командир, с коротким кава*
лерийским карабином в руках. Фуражка его
съехала на затылок, открывая перекошенное кри-
ком лицо.
Козельский вскинул пистолет. Командир был
уже совсем близко. Мушка точно, как на уче-
ниях, вошла в прорезь прицела...
— Коля! — метнулся к Дубову Яшка и сильно
толкнул его в бок. Дубов упал. Рядом с ним меш-
ком повалился Швах.
— Ты что? — вскипел командир и осекся. Тем-
ное пятно медленно расплывалось на гимнастерке
одессита.
Яшка с трудом пошевелил посеревшими гу-
бами:
— В тебя стрелял, гад...
— Яша, Яша!—затормошил его Дубов. Но
233
Швах не отвечал. Глаза его были закрыты, и го-
лова безжизненно опустилась на мокрую дорож-
ную глину.
На дороге кипела рукопашная схватка. Дубов
кинулся туда.
— Ребята! —закричал он.— Шваха убили. Бей
их за Яшку!
С новой силой бросились бойцы на врагов.
— Ура-а-а!—снова пронеслось над холмами.
Не выдержав натиска, солдаты отступали; от-
ступление превратилось в бегство, а вслед нес-
лись меткие красноармейские пули, от которых не
убежать.
Воронцов заметил, как несколько оставшихся
в живых офицеров, петляя между кустами, побе-
жали к лошадям.
— Офицеры там!—закричал он.— Не выпус-
кайте!
Один за другим падали золотопогонники. Лишь
двое вскочили в седла и поскакали к лощине. Во-
234
ронцов побежал за ними, стреляя на ходу из ка-
рабина. Ближайший к нему дроздовец взмахнул
руками и мешком свалился наземь. Второй бе-
шено шпорил коня.
Воронцов выстрелил. Мимо. Офицер, склонив-
шись к лошадиной шее, остервенело работал шпо-
рами. Конь его захрапел, поднялся на дыбы и
понесся неожиданно резвым галопом. Уйдет!
Костя в мгновение ока очутился возле офицер-
ских коней и с разгона вскочил на ближайшего.
Умное животное сразу почувствовало твердую
руку опытного всадника и, не дожидаясь удара
шпор, с места взяло в галоп.
Лошади шли ровно, легко через жиденький
низкорослый кустарник. Воронцов на глаз прики-
нул: до офицера не меньше пятидесяти шагов.
— Ну, держись,— прищурился Воронцов и
вскинул карабин. Раскатился выстрел. Опять
мимо! Офицер обернулся, вытянул руку с писто-
летом и выпустил в преследователя несколько
235
зарядов. Костя почувствовал, как вздрогнул,
словно от удара бича, его конь, и выпрыгнул ив
седла. Вовремя. Лошадь сделала еще несколько
шагов и тяжело рухнула набок.
Враг уходил. Никогда еще не чувствовал себя
разведчик таким беспомощным, как сейчас. Одна
надежда на карабин. Но офицер уже далеко.
Воронцов упал на колено и прицелился. Плавна
повел спусковой крючок. Выстрелил.
Несколько секунд казалось, что надежда на-
прасна. Но всадник начал медленно клониться на-
бок, и, когда Воронцов вскочил на ноги, он уви-
дел, что лошадь бежит уже без седока.
Офицер в погонах поручика лежал на спине,
раскинув руки.
Документы оказались в левом кармане тужур-
ки. В пачке бумаг Костя нащупал плотный па-
кет. В нем оказалась фотография. Воронцов
взглянул и не поверил своим глазам: Наташа,
улыбающаяся, счастливая Наташа в ослепитель-
ном гимназическом фартуке смотрела на нет;о с
маленького квадратика. Откуда у офицера эта
фотография? Он перевернул квадратик и прочел:
«Милому Жоржику на память, декабрь 1916 го-
да».
Жоржик? Воронцов лихорадочно перелистал
документы... «Поручик Покатилов». Так вот кто
лежит перед ним в дорожной пыли! Каратель,
тот самый мерзавец, который отправил Наташу в
белогвардейский застенок. Не ушел-таки!
Воронцов сунул документы Покатилова в кар-
ман галифе, а карточку бережно спрятал во
внутреннем кармане гимнастерки. Он чувствовал
себя так, точно второй раз спас Наташу, снова
вырвал ее из чужих нечистых рук.
236
» «
*
На поле недавнего боя Воронцова встретила
напряженная скорбная тишина. Сосредоточенный
Егоров хлопотал возле тяжелораненых, которых
отнесли подальше от дороги. Там уже стоял,
хмуро глядя на товарищей, Дубов.
Несколько добровольцев копали в стороне на
склоне холма большую яму. Легкораненые на-
скоро перевязывались, остальные приводили в
порядок оружие.
— Девять наших убито, — хмуро произнес Ха-
рин.— Восемь тяжело ранено — ходить не могут.
Легкораненых — четырнадцать. Двадцать один
уцелел, если нас с тобой считать.
— Да-а, — Воронцов растерянно посмотрел на
Фому. Он все еще не остыл от погони и схватки.
Ему хотелось бежать куда-то, что-то делать, дать
выход энергии... — Вот ведь как...
Костя произнес еще несколько общих слов, по-
том вдруг схватил Фому за руку:
— А Яшка? Швах?
— Пока живой. Только не в сознании. Слаб.
Однако Егоров говорит, что отойдет.
— Как отойдет? — спросил тихо Костя.
— Ну, оправится, выкарабкается то есть. Ни-
колай Петровича спас, вот ведь...
...Дубов вместе с товарищами рыл братскую
могилу. Липкая, размокшая под дождями земля
приставала к лопаткам, тяжким грузом висела
на сапогах, хватала за ноги и отпускала нехотя,
с гнусным чавканьем. На дне могилы быстро со-
бирались черные густые лужицы, осклизлые ко-
мья сползали с лопат, как глина. Разведчики
много и жадно курили, и над углубляющимся ро-
виком висел табачный дым. Над холмом собира-
237
лось воронье — откуда взялось оно здесь, в глу-
хой степи? Кто подал им весть?
Дубов выбрался изо рва, перехватил у Ступина
цигарку, жадно докурил и долго старательно за-
таптывал клочок пожелтевшей опаленной газеты
в землю.
— Кончай,— вздохнул он и медленно пошел к
тому месту, где лежали девять павших товари-
щей— лежали одной шеренгой, словно и после
смерти они оставались в строю...
Прощальный залп над братской могилой про-
гремел недружно. Стреляли все, даже тяжело
раненные разведчики попросили товарищей дать
им винтовки и, напрягая последние силы, стреля-
ли. Только Швах так и не пришел в себя. Он ле-
жал на двух шинелях, бледный, с закрытыми
глазами, с заострившимся носом, и невнятно бре-
дил.
Раненых погрузили на самодельные волокуши
и отправили в лагерь скррбным обозом. Эскад-
ронцы долго смотрели им вслед: придется ли Сви-
деться с друзьями...
Поредевший эскадрон пошел в другую сторону.
Скоро небольшая группа людей на конях скры-
лась за поворотом дороги. Если бы кто-нибудь из
разведчиков в этот момент оглянулся назад, то
увидел бы, как по вершине холма бредет, опи-
раясь на винтовку, офицер. Тот самый полковник,
который еще недавно командовал карательным
отрядом.
Эскадрон уходил на север под низкими набух-
шими тучами. Утреннего солнца как не бывало.
Осень снова задернула небо мутной, сыроватой
шторой, с которой скатывались на землю надо-
едливые струи нескончаемых октябрьских дож-
дей...
238
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Обоз с ранеными разведчиками пробирался
целиной и глухими поселками, избегая больших
дорог. В хуторке, на который наткнулись случай-
но, раздобыли пару телег. Волокуши бросили...
Егоров, впервые оставшийся за старшего, бес-
покойно оглядывался по сторонам. Шутка ли,
восемь тяжело раненных товарищей-эскадрон-
цев — и только двое боеспособных. Второй —
Авдонин — попал в «санитарный обоз» из-за
того, что в бою умудрился получить пулю имен-
но в ту часть тела, которую больше всего бере-
жет кавалерист.
Путь, правда, недолгий, утешал себя Егоров.
По прямой не больше двадцати верст, с объезда-
ми да крюками — все тридцать. Ночью так и так
должны приехать. Но до ночи еще далеко, а
встреча даже с маленьким отрядом белых могла
кончиться трагически.
Не без колебаний принял Егоров решение от^
казаться от гладкой, накатанной дороги. Конеч-
но, здесь меньше опасности встретиться с белы-
ми, но зато телеги нещадно трясло на выбоинах,
и раненые, толкая друг друга, охали и стонали.
Приходилось ехать все медленнее, а это еще
больше тревожило Егорова.
Авдонин лежал на животе у самого края пе-
редней подводы. На мальчишеском, сплошь по-
крытом веснушками лице его было написано
страдание. Объяснялось оно не болью — рана, в
общем, была пустяковая, и он готов был проме-
нять ее на любую другую, пусть самую тяжелую.
Авдонин решил, что ни за что не даст лечить се-
бя «докторице», как он называл Наташу.
239
Окончателыно расстроил парня Швах. То ли от
тряски, то ли от холодных дождевых струй, омыв-
ших его лицо, Яшка пришел в себя. Авдонин рас-
сказал ему, чем кончился бой с карателями, и
чистосердечно поведал о своем горе. По бледным
губам Яшки скользнула легкая улыбка, и он ти-
хо позвал бойца:
— Авдонин, а Авдонин?
— Чего? — наклонился тот.
— Есть выход: садись в седло головой...
Авдонин даже не обиделся. Ну и Швах! Чуть
живой, а зубоскалит.
За поворотом дороги открылась маленькая де-
ревушка. Егоров завел подводы в придорожные
кусты и отправился на разведку. Деревушка ока-
залась почти пустой. Жили только в двух хатах.
Остальные стояли сиротливые, забитые, брошен-
ные.
Из крайней на стук вышла молодая женщина,
повязанная по брови темным вдовьим платком,
недоверчиво посмотрела на бойца и сказала, что
белых не видно, а воды может дать.
Когда маленький обоз не спеша въехал в де-
ревушку, молодайка уже стояла возле поломан-
ной изгороди с ведрами. Платок она успела сме-
нить на цветастый полушалок. Телеги останови-
лись. Движимая простым бабьим любопытством,
она подошла к передней подводе, наклонилась к
раненым и вдруг всплеснула руками:
— Яша, Яшенька!
Швах открыл глаза и чуть слышно выдохнул:
— Нюрка? Ты откуда здесь? Вот чудеса-то...
— Какие же чудеса!—воскликнула женщи-
на.— Вот хата моя. Забыл, что ли?
Яшка хотел приподняться на локте, но это ока-
залось не по силам.
240
— Куда вы его везете? — накинулась Нюрка
на Егорова, с удивлением наблюдавшего эту сце-
ну. — Оставьте Яшу у меня. Я его выхожу, на
ноги поставлю. А то у вас умрет по дороге-то.
Оставь, служивый...
— Ну что ты мелешь пустое? — грубовато обо-
рвал ее Егоров. — Как я его оставлю.—Увидев
отчаяние на Нюркином лице, он смягчился: — Да
ты не бойся, в хорошее место его везу, на лече-
ние. А ты откуда его знаешь?
Нюрка нашлась мгновенно:
— Кум он мне.
— Вот как? — удивился Егоров.— Когда же
это вы покумиться успели?
Почувствовав насмешливый взгляд, Нюрка по-
тупилась.
— Ладно, — сжалился Егоров. — Поправит-
ся — скажу, чтобы заехал к куме, а сейчас и ду-
мать забудь. Не оставлю.
— Эй, Егоров, пойди-ка сюда, — позвал Авдо-
нин. Он стоял на обочине дороги и показывал ру-
кой вдаль. Егоров подошел, Дорога за деревней,
та самая, по которой предстояло идти обозу, тя-
нулась ровной лентой, исчезая в сероватом дож-
дливом мареве, а на горизонте, полускрытые на-
висшей хмарью, маячили три черные точки.
— Верховые, — сказал, вглядевшись, Авдонин.
— Дела-а, — насторожился Егоров. — Надо хо-
ваться.
Инициативой неожиданно завладела Нюрка.
Раненых быстро перенесли в сарай, что стоял за
хатой, на сено, а подводы с лошадьми загнали
в неглубокий овраг на задах деревни.
— Вы сидите в сарае, не выглядывайте,— рас-
порядилась Нюрка.— А я их встречу, если мимо
не проедут. В сарай-то они не полезут, незачем...
16 Повесть об одном эскадроне
241
Егоров прикрыл за собой дверь полузавалив-
шегося строения, присел в углу на корточки, по-
ложил на колени карабин. В сарае было полу-
темно. Тихо лежали в мягком сене раненые. Ав-
донин, тоже с карабином, стоял возле пустой
кадки, покрытой фанерой. На ней лежали щеп-
ки и легкий плотничий топорик.
С улицы донесся глухой топот копыт. В щель
Егоров разглядел троих дюжих казаков. У хаты
они остановились. Двое остались в седлах, тре-
тий, по-видимому начальник, спешился. Егоров
услышал его голос, но слов разобрать не мог.
Отвечала женщина.
Старший казачьего разъезда и не думал оста-
навливаться в деревушке. Погода была хуже ху-
дого, и он спешил поскорее вернуться восвояси^
Но в окошке первой же хаты он заметил мило-
видное женское лицо, выглядывающее из-за за-
навески. Урядник крякнул и придержал коня.
— Подождите здесь, — буркнул он своим под-
чиненным и спрыгнул с лошади. Не успел казак
сделать и пяти шагов, как женщина выбежала
на крыльцо, наскоро прикрыв голову цветастым
платком.
— Экая ты ягодка,— покрутил он ус.— Кто в
хате есть?
— Дед, — ответила, задыхаясь от волнения,
Нюрка.
Казак шагнул через порог. За пустым столом
действительно сидел древний, седой старик.
— Здорово, служивый, — выкрикнул он не-
ожиданно тонким голосом.
Урядник не ответил и вышел на крыльцо. Нюр-
ка за ним. Справа в десяти шагах чернел потем-
невшими от воды слегами сарай. Казак оглянулся
242
на Нюрку, окинул взглядом ее стройные ноги,
высокую грудь и крепко схватил ее руку:
— Пойдем!
Женщина молча забилась, упираясь, но здоро-
венный детина стащил ее со ступенек и поволок
к сараю.
— Стой! — крикнула Нюрка. — Стой. Сама
пойду.
— Давно бы так, — выпустил ее руку урядник.
Нюрка поправила сбившийся платок и, повер-
гнувшись к казаку, громко и отчетливо произ-
несла:
— Без шума все надо делать. Слышишь, без
шума.
Урядник недоуменно пожал.плечами, а Егоров,
притаившийся в сарае, сразу понял, что эти сло-
ва адресованы ему. Он подкрался к двери и под-
нял карабин. Авдонин схватил с кадки топорик.
Нюрка вошла в сарай. За ней перешагнул по-
рог и урядник, и в этот момент тяжелый кова-
ный приклад обрушился на его голову. Казак
беззвучно открыл рот и пошатнулся. Блеснуло
лезвие топора, и не успел Егоров поднять кара-
бин для второго удара, как урядник лежал уже
на устланном сеном земляном полу с раскроен-
ным черепом. В долю секунды все было кончено,
и именно так, как говорила Нюрка, — без шума.
Егоров кинулся к щели. Казаки спокойно си-
дели на конях.
— Не слышали, — облегченно вздохнул он и
взглянул на женщину.
Остановившимися от ужаса глазами смотрела
она на труп урядника, на топор, на черную струй-
ку крови, медленно подползавшую к ее босой
ноге. Егоров тронул ее за рукав, молча показал
на конных и карабин.
16*
243
— Не надо. Подожди... — безразличным голо-
сом сказала Нюрка. Поправила платок, облиза-
ла губы, подняла голову и вышла из сарая.
— Эй, казачки! — крикнула она и гордо подбо-
ченилась, расставив ноги. — Не ждите начальни-
ка своего. Сказал, чтоб ехали. После догонит...
Такое распоряжение казаков нисколько не уди-
вило, и, позавидовав в душе своему удачливому
начальнику, они поехали дальше.
...Через полчаса «санитарный обоз» снова дви-
гался по раскисшей дороге, удаляясь от дерев-
ни. Рядом с подводой, придерживая рукой мотаю-
щуюся Яшкину голову, шла Нюрка... В ногах у
Шваха лежал маленький узелок—небогатое ее
имущество.
После всего случившегося Егоров не смог от-
казать женщине, когда она сказала:
— Пойду с вами, с Яшей. Ухаживать за ране-
ными буду. Здесь мне все равно не жить.
Размытая осенними дождями дорога, мутное,
сочащееся влагой небо, две подводы в грязи и
рядом с ними женщина, у которой нет ничего,
кроме маленького узелка и большой надежды на
счастье. А счастье — вот оно, рядом, бледное, с
закрытыми глазами и беспомощно откинутой го-
ловой.
Нюра и не пытается дать себе отчет в том, как
это случилось. И до Якова проходили через де-
ревню парни. Некоторые ночевали в сарае. Но кто
упрекнет в этом молодую женщину, оставшуюся
вдовой после трех месяцев замужества. Они ухо-
дили, не оставив о себе памяти. И Яшка ушел, но
в женском сердце поселилось что-то большое, хо-
рошее, пока неясное. Думала о нем, вспоминала,
ругала себя, что не сумела удержать, но подсо-
знательно чувствовала, что все равно ушел бы.
244
Встретить снова не надеялась. А когда увидела
его на телеге, беспомощного, чуть живого, сразу
поняла, что теперь не отпустит.
Задумавшись, она не заметила, как Швах сно-
ва открыл глаза. Он долго смотрел на нее, потом
слабо улыбнулся:
— Нюр!
— Что тебе, Яшенька? — встрепенулась она.
— Ничего, — прошептал он. — Я там, в сарае,
все видел. Хорошая ты, в общем, баба, но все-та-
ки дура. Зачем из дому ушла.
Нюрка счастливо улыбнулась. Она вспомнила,
что точно такую фразу он сказал тогда, уходя ут-
ром из сарая. Но теперь ей показалось, что эти
слова прозвучали совсем иначе.
* *
*
...На вторые сутки эскадрон под командой Ду-
бова, поредевший после боя с карателями, под-
ходил к полотну железной дороги в районе стан-
ции Белица. Далеко позади остались Краснинка,
городок, памятный бойцам по налету на контр-
разведку, и даже лесной лагерь с госпиталем, ко-
торый еще совсем недавно был крайней северной
точкой действий эскадрона.
Сказалось напряжение последних дней. Уста-
лые, похудевшие, разведчики ехали молча, по-
давленно горбились в своих непросыхающих от
беспрерывных дождей шинелях.
Настроение бойцов передавалось и командиру.
Мало того что Дубов устал, он никак не мог от-
делаться от ощущения, что где-то в действиях
эскадрона допущена ошибка, что он, командир,
чего-то недодумал, недоделал-
24S
«Что, собственно, сделал эскадрон? — в кото-
рый уже раз спрашивал он себя и мысленно пере-
числял:— подорван эшелон, разгромлена бата-
рея, разбит карательный отряд, освобождены то-
варищи из белогвардейского застенка. С одной
стороны, сделано немало, но с другой — эскадрон
уже потерял добрую половину своего состава,
а главная задача — уничтожение бронепоезда —
все еще не выполнена».
В двух шагах от Дубова ехал Харин. Он впол-
голоса разговаривал с недавним соседом Ната-
ши по камере, пожилым рабочим ремонтных ма-
стерских узловой станции, известным в отряде с
легкой руки Наташи под именем дяди Петро. Так
называли его все, не исключая и командира: дя-
дя Петро был старше Дубова лет на десять с га-
ком. Он чудом спасся тогда от расстрела: контр-
разведчикам не хотелось задерживаться вече-
ром — они спешили в ресторан. Казнь отложили
до утра, а ночью группа Фомы освободила узни-
ков.
— Даже избить как следует не успели, — шу-
тил дядя Петро, рассказывая Харину о подроб-
ностях своего пребывания в тюрьме. — Разве что
вот эта памятка.—И он указал на свежий шрам,
который разрезал его левую густую бровь надвое,
от чего она застыла в вечном изумлении над ма-
леньким запавшим глазом.
— На всю жизнь метка останется, так что я
теперь для подпольной работы не пригоден. Ос-
танусь уж у вас.
— А я думаю, что подпольной работы нам не
предвидится. Добьем Деникина и пошабашим,—
вмешался Свешнев.
Оба коммуниста оглянулись на него с изумле-
нием.
246
— И это ты, боец особого красного отряда, го-
воришь? — спросил дядя Петро. — Чему вас на
политзанятиях только учили? А, Семенов? А Ан-
танта, думаешь, успокоится? Нет, сынок, о шаба-
ше еще рано думать. Ты сам представь: кругом
нас одни капиталисты — что же, они так спокой-
но смотреть будут, как мы их ставленников бьем?
Костя прислушивался к разговору. Он, пожа-
луй, был на стороне Свешнева. Не верилось, что
опять кому-то придется уходить в подполье, опять
расстрелы, пытки, контрразведка. Хотелось спро-
сить у дяди Петро о Наташе, как она вела себя
в тюрьме, вспоминала ли о нем, Косте, да не-
удобно, вроде разговор серьезный — о судьбах
мировой революции, а он со- своими личными де-
лами вмешивается...
И опять грязная дорога, хмурое небо и бес-
крайние поля с перелесками — темные, набух-
шие влагой, или ржаво-зеленые, кое-где подерну-
тые тонким серебром изморози.
Всхлипывающим, безнадежным воплем донес-
ся одинокий паровозный свисток. Дубов остано-
вил эскадрон — там за леском разъезд. Опять
нужно кого-то посылать на разведку.
К Дубову подошел Харин-маленький.
— Если доверяете, товарищ командир, поз-
вольте мне.
Эта просьба удивила Дубова. Он не ожидал,
что тихий, незаметный Семен вызовется сам. Он
постоянно держался возле Фомы, был задумчив
и хмур. Не знал командир, что на привалах зем-
ляки вели долгие откровенные беседы, в которых
Фома подробно растолковывал Семену суть боль-
шой мужицкой правды, о которой бывший фей-
ерверкер впервые услышал на глухой поляне. Се-
мен не был легковерным и не сразу усвоил что
247
к чему. Но когда понял и поверил, накрепко, всем
сердцем, стало ему обидно за свои прежние за-
блуждения. И он искал теперь случая доказать
свою преданность делу, за которое сражаются
его новые друзья. В бою с карателями он дей-
ствовал хладнокровно и смело, как бывалый
солдат.
В разведку он попросился вовсе не для того,
чтобы прослыть героем. Просто понимал, что ему
будет легче, чем другим, справиться с этим де-
лом. Документы, хотя и просроченные, сохрани-
лись, и в случае чего Семен мог без страха пока-
зать их любому офицеру.
Дубов подошел к Фоме:
— Как думаешь, Харин, справится твой зем-
ляк?
— Можно, товарищ командир. За Семена, как
за себя, ручаюсь,— ответил он.
— Добро, — решил Дубов. — Пусть идет.
Семен надел старенькие погоны, которые Фо-
ма берег до случая, переложил из мешочка в кар-
ман документы и отправился через лес к разъез-
ду. Вместе с ним пошел и Фома. Он должен был
остаться на опушке и ждать там своего земляка,
а в случае нужды и помочь ему.
Попрощавшись с Фомой, Харин-маленький вы-
шел из леса, подступившего почти к самым пу-
тям. На разъезде между рельсами у теплушек
кучками стояли и сидели солдаты. Никто не об-
ратил внимания на низкорослого фейерверкеров
черных артиллерийских погонах, который не спе-
ша прошелся вдоль составов, прислушиваясь к
разговорам.
Солдаты говорили негромко, и разговоры их,
судя по нахмуренным, сосредоточенным лицам,
были не из приятных. Каждый раз, когда Семен
248
останавливался возле какой-либо группы, солда-
ты умолкали и недружелюбно косились на его
унтер-офицерские нашивки.
«Что-то здесь происходит»,— подумал он, но
что именно, понять еще не мог.
— Семен,—окликнул кто-то. Харин-маленький
настороженно обернулся и облегченно вздохнул.
К нему подходил щупленький унтер, знакомый
еще по госпиталю.
— Ты как сюда попал? — продолжал унтер.—
С эшелоном едешь?
— Да нет, случайно, понимаешь, — замялся
Семен.— От своих отбился. Вот ищу теперь... А
ты куда двигаешь?
— На фронт, куда же еще, — нахмурился ун-
тер и, понизив голос, продолжал: — С солдатами
беда, просто беда. Не хотят — и все тут.
— Так кто же хочет, — неопределенно ответил
Харин.
— Вот-вот, — покосился на него унтер. — Я и
говорю.
— Устал, брат, народ воевать. Покою хочет,—
продолжал Семен, стараясь определить, как от-
несется к его заявлению собеседник.
— Оно так, — потупился тот. — Однако же
присяга...
— Да, присяга, — вздохнул Семен.
— А ты, часом, не домой ли топаешь? — про-
шептал унтер, не глядя на него.
— Далеко дом-то, пожалуй, не дойдешь, —
уклонился от ответа Семен.—Дома, конечно, луч-
ше, да только...
Унтер посмотрел прямо в глаза Семену:
— Ты не крути, Семен. Честно скажи. Я вот
тоже подумывал. Может, вместе, а? А то ведь
убьют, ни за что убьют. Не красные, так свои.
249-
Ты знаешь, Что это за народ? — Он снова пере-
шел на шепот и кивнул на солдат: — Половина —
пленные красноармейцы, половина — мобилизо-
ванные насильно. Вчера человек двадцать сбе-
жали, прямо на ходу. Десятерых из той теплуш-
ки расстреляли офицеры. Да они и сами-то боят-
ся, в одиночку не ходят.
— Вот какие дела?.. — удивился Семен. — А
чего же сейчас не разбегаются?
— Второй состав видишь? — мотнул головой
унтер. — Корниловцы. Наш начальник договари-
вается, чтобы следом за нами ехали, вроде конвоя.
А у тех, говорят, маршрут иной... Вот и воюй тут.
— Да-а, — протянул Семен, — дела.
Из маленькой бревенчатой будки, единствен-
ного станционного строения, которое именовали
громким словом «вокзал», вышла группа офице-
ров. Они возбужденно говорили о чем-то, спори-
ли. Харин уловил обрывки фраз.
— ...Доедете, — уговаривал Дроздовского ка-
питана полковник-корниловец.—Главное, не вол-
нуйтесь... Всего несколько часов пути... Не могу,
никак не могу...
«Отказались корниловцы сопровождать эше-
лон»,— догадался Семен и стал прислушиваться
внимательнее. На его счастье, офицеры подошли
ближе. Знакомый унтер, оглядываясь на них, по-
брел к теплушке — от греха подальше. Харин от-
вернулся и стал усиленно раскуривать само-
крутку.
Из будки — здания «вокзала» — выбежал мо-
лоденький юнкер и, придерживая путающуюся в
ногах шашку, подскочил к офицерам.
— Господин капитан!—доложил он звонким
юношеским тенорком. — Получено сообщение.
Сюда вышел бронепоезд!)
250
Семен вздрогнул — самосад просыпался, но он
не заметил этого. Придвинулся поближе к офи-
церам, стараясь уловить все, что они говорят.
Но офицеры словно заметили его маневр и ушли,
в будку. Семен разочарованно вздохнул и поду-
мал: «Жаль Фомы нет, он бы все разузнал...»-
А вдоль эшелона уже понеслась весть: нас со-
провождает бронепоезд. Одни восприняли ее ра-
достно, другие—злобно ругаясь...
Видимо, солдатское предположение оказалось
верным, так как скоро на перроне опять появился
капитан.
У вагона притихли.
— Господа офицеры! — протяжно крикнул
он. — Развести людей по вагонам! Приготовить-
ся к отправлению... — Его взгляд неожиданно
упал на Семена и с удивлением остановился на
артиллерийских погонах. — Кто такой?
— Фейерверкер тридцать четвертого гаубично-
го полка Харин,— вытянулся Семен.
— Как сюда попал? Документы!
Разведчик, объяснив, что отстал от своих, вы-
нул пачку потертых бумажек. Офицер бегло про-
смотрел их и вернул обратно.
— Садись в теплушку. Доставлю к своим.
Всего ожидал Семен, но только не этого. В го-
лове хороводом закружились обрывки мыслей, и
он стоял не двигаясь, не отвечая, думая только
одно: ни в коем случае нельзя лезть в вагон,
нужно как можно скорее возвращаться к своим.
Но как, как?
— Ну, что же вы, слышали приказание? — по-
вторил офицер. — Быстро в теплушку.
Может быть, и следовало Семену подчиниться
приказу, а через минуту, когда офицер отойдет*
выпрыгнуть обратно, но он растерялся. «Немед-
251
ленно бежать и сообщить своим», — мелькнуло в
голове...
— Сейчас... только до ветру... — пробормотал
он и быстро шмыгнул под колеса вагона.
— Стой! — закричал капитан. Но фейерверкер
бежал уже, миновав пути, к лесу.
— Стой!—снова крикнул офицер, выхватывая
из кобуры пистолет.
Но Харин не останавливался. Спасительная
сень деревьев была так близко, что он протянул
уже руки, чтобы раздвинуть низкие ветви. Но в
этот момент раздались выстрелы. Семен спотк-
нулся на бегу, сделал по инерции еще несколько
шагов и упал среди теряющих листву деревьев.,
— Дезертир, сволочь! — выругался капитан и
спрятав пистолет, зашагал в голову состава.
Выстрелы привлекли на минуту внимание сол-
дат, но вскоре свои дела заставили их забыть
этот маленький и такой обычный в прифронтовой
полосе инцидент. Поэтому никто не заметил, как
из-за деревьев появился высокий, богатырского
сложения человек и легко, словно ребенка, под-
нял на руки маленькое тело фейерверкера.
...Подойдя к Дубову, Фома бережно опустил
на траву тело земляка и торжественно приложил
руку к козырьку.
— Товарищ командир, — глухим голосом ска-
зал он.— Красноармеец Семен Харин задание вы-
полнил.
Разведчики молча обнажили головы.
— Живой был, пока нес,—продолжал Фома.—
Сейчас только кончился. Важное дело узнал он,
товарищ командир. Просил вам передать...
И Харин рассказал о настроениях солдат в
эшелоне, о корниловцах, которые отказались со-
“252
провождать мобилизованных, о беспокойстве
офицеров и, главное, о бронепоезде.
Харина-маленького похоронили тут же, на
опушке леса. От прощального залпа пришлось
отказаться: белые близко. Фома присел на траву
возле свежего холмика, и две скупые трудные
слезы выкатились из его прищуренных глаз.
— Эх, Семен, Семен,— шептал он,— вывел я
тебя в новую жизнь, да не уберег... Эх, Семен...
Через четверть часа эскадрон рысью летел
вдоль железнодорожного полотна на север. Нуж-
но было хотя бы на час опередить бронепоезд,
чтобы осуществить смелый план, подсказанный
Дубову разведданными, которые ценой жизни
добыл тихий и незаметный Семен Харищ
* «
*
После ухода эскадрона в лесном госпитале сра-
зу наладилась тихая, размеренная, неторопливая
жизнь. Да и куда было спешить! Так или иначе,
а раненым, больным, бойцам охраны и «медицин-
скому персоналу» в Наташином лице ничего не
оставалось делать, как сидеть, затаившись в ча-
ще, и ждать прихода своих.
Все понимали, что так надо. Только один
Гришка, несмотря на все его просьбы и мольбы
оставленный Дубовым в лагере, чувствовал себя
обиженным, незаслуженно отстраненным от на-
стоящей боевой работы. Правда, он честно вы-
полнял свои обязанности Наташиного помощни-
ка, убирал «палату»—так называлась теперь
большая землянка, — доил корову, приведенную
Швахом из ближайшей деревни, и даже стоял на
часах в очередь с легко раненными бойцами
охраны.
253
Так прошло три дня. На четвертую ночь Гриш-
ка пулей влетел в землянку, где спала Наташа»
и закричал:
— Наталья Алексеевна, пришел Егоров с ра-
неными!
Девушка вскочила на ноги. Правда, она не
знала, куда и зачем ушел эскадрон, но беспокой-
ство за Воронцова и новых друзей ни на минуту
ее не покидало.
— Что случилось? Костя?
— С ним все в порядке,—услышала она зна-
комый голос, и в землянку с трудом протиснул-
ся Егоров. — Карателей разбили. Но и у нас
большие потери. Вот, раненых привез.
Егоров сел и вздохнул:
— Тяжелые есть. А двоих так и не довез. Кон-
чились в дороге... Да, извините, не поздоровался
я с вами. Как здесь-то?
— Все хорошо, многие на поправку идут.
— Хорошо, коли на поправку. Где новых раз-
мещать?
— Идемте. — Наташа заторопилась, поняв, что
сейчас не время для разговоров. У выхода она
заметила незнакомую ей женщину.
— Познакомьтесь. Нюра. Всех нас спасла в од-
ной деревне. Будет вам помощница...
К утру раненые были размещены по землян-
кам. Выздоравливающих поместили так, чтобы
они могли ухаживать за товарищами. Наташа
металась от одного к другому, выбегала из зем-
лянки и, не таясь от Егорова, плакала.
Один из самых тяжелых — Швах. От него не
отходила Нюра, смотрела преданными грустны-
ми глазами. Правда, когда Яшка приходил в се-
бя, он продолжал шутить. Только грустные это
были шутки.
254
— Ничего, Нюрка... Хвост у тебя есть?
— Нет, — испуганно отвечала опа. Опять Яша
бредит.
— Эх, жаль... нечего тебе держать пистоле-
том...
Соседи по нарам громко смеялись, зная, что их
смех для Яшки — самое лучшее лекарство. Улы-
балась сквозь слезы и Нюрка.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Верст семь отмахал эскадрон, уходя на север
от Белицы. И только когда показался вдали же-
лезнодорожный мост, Дубов остановил бойцов.
— Бронепоезд взорвешь на мосту, Степан, —
сказал он Ступину. — Если первым пойдет эше-
лон с мобилизованными — пропустить его и себя
не обнаруживать. С тобой пойдут четверо — на
всякий случай. Эскадрон останется здесь. Я бу-
ду во-он в тех кустах, неподалеку от моста. Ясна
задача, Степан?
— Так точно, товарищ командир!
Ступин попрощался с друзьями и ушел с че-
тырьмя бойцами к мосту. Вместе с ним отправил-
ся и дядя Петро — старый железнодорожный ра-
бочий, знающий мосты как свои пять пальцев.
Дубов тяжело вздохнул. Степану предстояло сде-
лать то, что не удалось в самом начале рейда:
взорвать бронепоезд на коротком шнуре — дру-
гими словами, почти ценой своей жизни. Спасти
Степана мог только случай. Если бы иметь время
для подготовки, поставить сигнального... Но Ду-
бов понимал, что ничего этого они сделать не
смогут. Оставалось одно — и Ступин, большевик,
разведчик, сапер, пошел на это без лишних слов.
255
Костя смотрел вслед товарищам, пока они не
скрылись в туманном мареве мелкого дождя.
Так уходят на войне из твоей жизни друзья-со-
ратники.
Эскадронцы спешились, залегли в стороне от
дороги, а Дубов, оставив старшим Харина, крик-
нул Воронцова и зашагал к кустам, к мосту.
Сначала они шли в полный рост, потом — при-
гибаясь, а когда за волной тумана открылся со-
всем рядом плетеный ажур моста — поползли.
Хоть и не должно быть здесь белых, но лишняя
предосторожность не мешает. В редком кустар-
нике устроились удобно: наломали веток, соору-
дили подстилки — кто его знает, сколько време-
ни придется ждать.
Мост был виден как на ладони. Дубов, сощу-
рившись, всматривался, стараясь угадать, что де-
лает сейчас Ступин, а Костя искоса наблюдал за
командиром — нервничает.
Взглянув на мост, Костя вздрогнул. На срезе
фермы стоял обходчик в шинели с погонами, с
флажком в руке. Вот он поднял его над головой,
взмахнул. Поднял второй раз, третий...
— Молодцы,— прошептал Дубов, разобрав
непонятные Воронцову сигналы. — Охрана была
на мосту. Сняли. Ну, теперь надо ждать...
Первым приближающийся гул почувствовал
Воронцов. Именно почувствовал, а не услышал.
Земля задрожала, чуть заметная дрожь переда-
лась телу, и Костя быстрым шепотом произнес:
— Идут, командир!
Дубов прильнул ухом к траве:
— Идут!
И словно в подтверждение этого вдали надрыв-
но загудел паровоз. Вскоре из пелены тумана по-
казались неясные очертания — ближе, отчетли-
256
вей. Вот он! Балластная платформа, за ней —
очертания блиндированных вагонов, орудийных
башен. Бронепоезд! Он шел первым. Эшелон, ви-
димо, в хвосте.
Дубов привстал, и ему показалось, что на не-
го с сумасшедшей скоростью мчится что-то ог-
ромное, страшное, несокрушимое. Бронепоезд по-
равнялся с кустами. Дропнула земля, глухо заби-
лись под тяжелыми колесами рельсы, запрыгали
старенькие шпалы. Мимо проносились глухие,
блестящие от влаги бронированные вагоны, мо-
гучие стволы орудий слепо уставились вперед,
беспокойно двигались пулеметы в амбразурах...
Мелькнула фигура офицера в черном проеме лю-
ка. Он невозмутимо смотрел прямо перед собой,
и казалось, что его взгляд скользит по лицам си-
дящих в кустах. Затем промчался закованный в
броню паровоз, еще один блиндированный вагон,
и опять слепые жерла морских орудий, обращен-
ные назад, и опять пулеметы, и опять балласт-
ная платформа.
Рельсы облегченно вздохнули, улеглись уста-
лые шпалы, бесшумной воздушной метлой про-
несся вихрь, забросил смятую бумажку на ветку
орешника, улетел...
Бронепоезд подходил к мосту. Дубов почув-
ствовал, как липкий пот выступил на спине. За-
быв о маскировке, он высунулся из кустов, потом
встал во весь рост и расширившимися от волне-
ния глазами смотрел, как передняя балластная
платформа бронепоезда въехала на гулкий на-
стил, за ней скользнул первый блиндированный
вагон, второй... а мост все стоял, стояла и серая
фигурка с флажком в руке. Дубов сорвал с го-
ловы фуражку и что было силы хватил ею о зем-
лю. Проклятье! Уходит! Что это? Осечка? Вот
17 Повесть об одном эскадроне
257
балластная платформа миновала центральные
пролеты, теперь уже весь бронепоезд втянулся на
мост. Еще мгновение — и...
Но тут под самыми колесами паровоза гро-
мыхнуло багровое пламя, раздался скрежещу-
щий треск. Дубов увидел, как паровоз подпрыг-
нул, казалось, повис в воздухе на долю секунды
и тяжело рухнул в расступившийся пролет. Оба
задних вагона вздыбились и загрохотали вслед
за паровозом. Передний сошел с рельсов и, раз-
метав ограждение, стал поперек моста, нелепо
вздернув ствол орудия.
Дубов с трудом перевел дыхание. И тут же
жаркая волна ликования захлестнула • грудь.
Победа! Молодец, Ступин!
— Ура-а-а!—закричал он и упал от сильного
толчка в опину.
— Ложись! Состав! — крикнул ему в самое
ухо Воронцов.
Дубов прижался к земле вовремя. Со стороны
Белицы подходил, устало отфыркиваясь, разбол-
танный паровоз. Он загудел, окутался паром,
лязгнул буферами, осаживая разогнавшийся со-
став, по вагонам пошли гулять перезвоны и гро-
хот. Паровоз дернулся вперед, опять окутался
паром и остановился. Потрепанные вагоны сгру-
дились за паровозом, в переднем всхлипнула и
замерла гармошка, покатились в сторону створ-
ки дверей, на полотно посыпались солдаты.
— По вагонам, мать вашу... — взвизгнул чей-
то голос.
Дюжие унтера бросились загонять солдат. Два
офицера поднялись на тендер паровоза и насто-
роженно вглядывались туда, где еще дымились
останки моста и бронепоезда.
— Вот бы сейчас их разоружить! — шепнул
258
азартно Костя и подтолкнул командира лок-
тем. — Пока они еще ошалелые...
Дубов словно очнулся от забытья. Засопел
громко носом, покосился на Костю сощуренным
глазом и фыркнул, как норовистый конь.
— Ишь какой ты прыткий... «Разоружить» —
да они сейчас напуганные, пулеметами тебя встре-
тят, разоружатель... Кого разоружать — одни
офицеры... Видишь, унтера вагоны запирают...
Дубов еще раз внимательно посмотрел на эше-
лон. Косте послышалось, что командир шепчет:
«Прав был Семен, боятся дроздовцы своего по-
полнения...»
— Быстро ползи к Харину, передай, пусть от-
водит людей к мосту. И я туда... А сам оста-
нешься здесь. Проследишь, что они делать будут.
Когда Дубов перебегал небольшую полянку
у насыпи перед мостом, в последнем, уцелевшем,
вагоне бронепоезда зашевелился пулеметный
ствол и над головой командира запели пули. По-
том донеслось и отрывистое ах-аханье крупнока-
либерного пулемета.
Дубов упал на землю, пополз. Невидимый
стрелок довел пулеметный ствол до упора в край
амбразуры, ствол прыгнул, выплевывая огонь, но
Дубов был вне сектора обстрела — пули уходили
в сторону и выше.
«Уцелели, сволочи. Добить бы...» — подумал
он, скатываясь в окопчик, приготовленный сапе-
рами. К нему подполз перепачканный землей,
осунувшийся разведчик — тот самый молодень-
кий сапер, которого еще недавно Ступин обучал
деликатному обращению с динамитом.
— Живы?! — спросил Дубов, неловко обни-
мая парня за плечи. — Где Степан и дядя Петро?
Что молчишь — живы?
17*	259
— Товарищ командир, задание выполнено...
— Сам вижу. Отвечай, живы?! — крикнул Ду-
бов, хотя уже понимал, что Ступин и старый ра-
бочий погибли.
— Оба... нет их...
Снова зарокотал крупнокалиберный пулемет—
полянку перебегали разведчики из группы Хари-
на. Дубов высунулся из окопчика и внимательно
смотрел, как беспокойно ворочается в амбразу-
ре злобный пулемет, пытаясь добраться до лю-
дей на полянке. Вот один боец пересек невиди-
мую линию, поднялся на насыпь и сразу словно
споткнулся на бегу — упал. Винтовка сползла
вниз.
Харин заметил, полез к нему.
— Фома, назад! Сюда! —крикнул Дубов, под-
нимаясь из окопчика во весь рост. Сухо хлопнул
пистолетный выстрел, пуля чиркнула над самым
ухом...
— Товарищ командир, осторожнее!
Дубов опустился на колени.
— Динамитные шашки остались? Снаряжен-
ные?— спросил он сапера.
— Есть, вот... — сапер торопливо достал связ-
ку. По аккуратной заделке бикфордова шнура
и патрона-боевика Дубов узнал работу Степана.
Лицо его перекосилось — последний привет от
Степана кадетам.
— Скажешь Харину, чтобы прикрыл огнем!
Дубов перевалился через гребень окопчика, вда-
вился в свежую землю, огляделся и пополз к ре-
ке. В уцелевшем блиндированном вагоне приот-
крылся люк, показалось дуло пулемета, с полян-
ки загремели винтовочные выстрелы, и люк за-
хлопнулся.
Тишина. Вдалеке отчетливо слышалось пыхте-
260
ние паровоза — словно он раздумывал, что ему
предпринять, и тяжело отфыркивался.
Дубов полз, подтягивая за собой связку ша-
шек. Только бы не скатиться в выбоину, в яму—
рванет, следов не найдут...
Вот и обрывистый берег речки. Дубов сполз
вниз, с облегчением выпрямился — здесь он был
скрыт от глаз уцелевших дроздовцев. Виднелась
только передняя часть блиндированной коробки,
нависшая над провалом моста. Паровоз и дру-
гой блиндированный вагон запрудили речку. Па-
ровоз был искорежен, видимо, взорвался котел.
Вагон лежал на боку, орудие вывернуло борт и
съехало в воду.
Через несколько шагов Дубов наткнулся на
офицера в кожаной тужурке, с погонами полков-
ника. Его, видимо, выбросило при взрыве. Голо-
ва офицера лежала в воде, волосы плавно шеве-
лились, один глаз смотрел в небо... Дубов пошел
дальше, настороженно вглядываясь в останки
бронепоезда. Может, кто и уцелел...
Вот и мост, вернее, быки первого пролета.
Скрученные рельсы, прутья, металлические поло-
сы... Едкий запах динамита.
Наверху опять заработал пулемет. Дубов
вскарабкался по откосу к самым колесахм ваго-
на — они виднелись сквозь шпалы и переплет ре-
шетчатого настила моста.
«Вот мы их сейчас...» — подумал Дубов и в
то же мгновение увидел, как с защищенной сто-
роны броневагона спрыгнул на настил моста че-
ловек. Заглянул вниз. Присел на корточки, пря-
чась за колесом.
Дубов вжался в щебенку, достал маузер — эх,
обстрелять бы его сейчас.
Тишина. Офицер стал протискиваться под
261
мост. Сейчас увидит. Дубов выстрелил. Офицер
рухнул вниз, едва не сбив его с ног...
Спички отсырели... Дубов пытался высушить
хоть одну, потерев о волосы. Наконец спичка
зашипела. Из головки вырвался едкий ды-
мок.
— Ну, милая, — громко сказал Дубов.
Огонек, слабый, желтый, как после болезни,
затрепыхал на самом конце серной головки. Ду-
бов прижал его к шнуру, и по шнуру уверенно
заскользил белый потрескивающий комочек искр.
Вершок, два вершка... Дубов как завороженный
смотрел, а комочек искр медленно взбирался
вверх по шнуру, к связке.
Дубов покатился кубарем вниз, стукнулся о ка-
кую-то железку, вскочил на ноги, упал, вскочил
снова.
Взрыв громыхнул, когда он был уже далеко.
Вагон мгновение стоял торчком, потом мягко
повалился набок, накрывая паровоз и первый
блиндированный вагон. Все!
— Вот, Степан, и закончил я твое дело,— спо-
койно сказал Дубов. К нему бежали развед-
чики. Впереди всех тяжело топал Харин.
— Меня не мог подождать, командир, — оби-
женно бубнил Фома, бережно поддерживая Ду-
бова под руку на обратном пути,— мало тебе
Степана...
* *
*
До самой темноты наблюдал Костя, как суе-
тятся офицеры из эшелона. Потом из Белицы
примчалась, надрываясь свистом и визгливыми
гудками, кукушка с двумя платформами. При-
была ремонтная бригада. Когда успели белые
262
сообщить на станцию о взрыве—Костя не за-
метил.
С кукушкой начальник эшелона получил, оче-
видно, приказ. Костя подполз поближе, пытаясь
лучше рассмотреть, что будут делать кадеты.
Чесались руки — сейчас бы им в неразбериху
парочку гранат подкинуть...
Унтера бегали, офицеры надрывались, пыта-
ясь навести порядок. Из теплушек неохотно вы-
лезали солдаты и лениво строились во взводные
колонны. Из задних вагонов вывели лошадей,
выкатили пулеметы. Команда унтер-офицеров
установила пулеметы в стороне от походных
колонн. Капитан охрип и теперь подавал коман-
ды жестами. Наконец, колонна, конвоируемая
пулеметчиками, медленно двинулась к реке, к
броду.
Костя ликовал. Белые действовали именно так,
как предполагал Дубов. По всей вероятности,
перейдут реку, доберутся пешком до ближайшей
станции в двадцати верстах и там опять погру-
зятся в эшелон, который пришлют за ними или
сформируют на месте. Не ждать же, в самом
деле, пока ремонтники починят мост и разберут
остатки бронированной махины.
-х-	*
*
Костя прибежал в балку, где остановился
эскадрон.
— Вставайте, сурки! Забились под шинели,
вас и днем не найдешь!
— Ты что орешь, дура трехдюймовая. — Костя
сразу же узнал в часовом Харина.— Твое сча-
стье, что я тебя по походке за версту чую,— а то
бы снял, как тетерева. Ребята спят.
263
— Веди к командиру!
— И он спит. Все попадали, словно дохлые»
Одни мы с тобой, Костя, вроде двужильные. Ты
расскажи лучше, что видел.
— Веди к командиру, там расскажу.
— Да спит человек, умаялся.
— Разбудим!
Когда Костя, захлебываясь от нетерпения, рас-
сказал о результатах своей разведки, Дубов за-
думался.
— Мы их так шарахнем под утро — сонные,
не успеют понять — все лягут! — кричал Костя.—-
Понимаешь, за все...
— Нет, Воронцов,— сказал, наконец, Дубов,—
не туда путь держишь. Людей из засады пере-
бить — не штука. Жизнь у человека отнять
легко, вот новую ему дать — это штука. Помнишь
документы, которые мы у твоего утопленника
взяли? Инструкцию, как пополнение белые себе
делают? Подумай, сколько среди них наших лю-
дей, пленных, простых мужиков? Догадыва-
ешься?
...Замысел командира был предельно прост:
остановить колонну, обезвредить по возможности
офицеров и начистоту поговорить с солдатами.
Учитывая настроения мобилизованных, он был
почти уверен, что они обрадуются представив-
шемуся случаю и разойдутся кто куда. А плен-
ные красноармейцы, может быть, присоединятся
к отряду.
На срочно созванной партячейке командир
предложил в агитаторы свою кандидатуру. Но
ее отклонили единогласно. Командиру нельзя
так рисковать. Решили, что первое слово солда-
там скажет Харин.
Еще не рассвело, когда эскадрон, обогнав ко-
264
лонну белых, занял единственную пригодную на
всей плоской степи позицию — невысокий кур-
ган, могилу неведомого вождя скифов ли, гун-
нов, печенегов... Коней увели далеко в степь. От-
ступления не будет.
Скоро на дороге показалась колонна. Солда-
ты, уставшие после бессонной ночи, проведенной
в дороге, еле брели. Сонные офицеры не обра-
щали внимания на расстроенные ряды и сами
дремали в седлах. Хуже всех было дородным
унтерам и фельдфебелям. Время от времени то
один, то другой отставал и присаживался на те-
леги, которые ехали в хвосте, словно обоз. Но
Костя знал, что это не обоз, а пулеметчики из
конвойной команды — так гнали белые на фронт
своих «добровольцев».
Он шепнул об этом Дубову. Командир нахму-
рился.
— Быстро возьми Свешнева, Петренко—по
гранате на телегу. Кидайте сразу после вы-
стрелов.
Костя пополз по обратному склону к подно-
жию кургана. За ним спокойно посапывал
Свешнев.
...Дубов передернул затвор карабина.
— Пять, шесть,— считал он золотопогонни-
ков,— восемь, девять. Ну, кажется, все... Нет,
вот еще один идет.
— По офицерам...— негромко скомандовал он
и взял на мушку высокого, который, жестику-
лируя, объяснял что-то остальным.— Огонь!
Ударил залп. Высокий упал словно подкошен-
ный. Вслед за ним еще четверо. Снова грохнуло
над степью. Двое оставшихся на ногах офицеров
бросились к обозу и спрятались за телегами. Но
тут грохнули взрывы гранат. Телеги разметало^
265
Первый залп парализовал солдат. Несколько
секунд они молча стояли, пораженные случив-
шимся, а потом кинулись кто куда.
— Стой! — остановил их неожиданный окрик,
громкий и властный.— Стой! Не стреляй!
На кургане выросла массивная фигура Фомы.
Он стоял, широко расставив ноги, и размахивал
над головой фуражкой.
— Не стреляй!—повторил он, увидев, как
несколько человек вскинули винтовки.— Раз-
говор есть.
Направленные на Харина винтовочные стволы
опустились. И случилось это не потому, что он
говорил «не стреляй», а потому, что стоял один
без оружия на виду у сотен людей с винтовками.
Солдаты нерешительно двинулись к холму, а
Харин, сделав несколько шагов вперед, снова
заговорил:
— Бросай оружие, братцы! Срывай погоны,
расходись по домам! Красная Армия сильна, но
она борется не против вас, а против генералов
и офицеров...
Мобилизованные молча слушали. Дубов, ле-
жавший неподалеку от Харина, досадливо по-
морщился. То говорит Фома, да не так. Проще
надо, про самое главное.
Харин и впрямь был неважным оратором. Речь
свою он обдумал заранее, даже повторял про
себя. Казалась она хорошей, но сейчас почему-то
не получалась. Произнося правильные, но точно
чужие слова, Фома даже покраснел от натуги.
Дубов понял его затруднение и решил дейст-
вовать. На секунду заколебался — партячейка
не разрешила,— но терять времени было нельзя.
Командир поднялся, оставив на земле свой
карабин, и быстро пошел вниз, туда, где стояли
266
солдаты. На ходу он вытащил из кармана кисет,
обрывок бумаги и, оказавшись среди мобилизо-
ванных, неожиданно улыбнулся.
— Закуривай, хлопцы. С дымком легче гово-
рится.
— О чем говорить-то? — спросил хмурый
солдат.
— А вот о чем.— Дубов скрутил козью ножку
и закурил.— За что вы идете воевать, кого защи-
щать будете? Помещичью землю? Так на что
она вам сдалась! Вам своя земля нужна, своя,
а не барская. Верно я говорю?
— Ну, предположим, верно,— отозвался хму-
рый.
— А что нужно, чтобы спокойно хозяйствовать
на своей земле? — продолжал Дубов.— Мир ну-
жен. Чтобы войны не было. Так, что ли?
— Ну> предположим, так,— снова буркнул
солдат.
— Знаете, какие декреты подписал Ленин в
первый же день Советской власти? — спросил
Дубов и сам ответил: —Декрет о мире и декрет
о земле. Чтобы, значит, кончить войну и всю
землю отдать крестьянам. А генералы да поме-
щики этого не хотят, потому и пошли войной на
Советскую власть. И вас в это дело впутать
хотят, чтобы вы как бы против самих себя вое-
вали, против своего кровного дела.
— Верно говорит человек,— раздалось в тол-
пе.— Пошли по домам, братва. Хватит! Отвое-
вались!
Обрадованный поддержкой, Дубов продолжал:
— Возьмем, к примеру, тебя,— ткнул он паль-
цем в хмурого.-— Может, у тебя земли много, мо-
жет, золото в каком банке лежит или имение у
папаши есть?
267
Имение,— ощерился солдат.— Полдесятины
на семерых.
— Так что же тогда получается! — воскликнул
Дубов.— Земли у тебя нет. Советская власть
тебе дает землю. А ты эту самую землю у самого
себя идешь отвоевывать для помещика...
Сгрудившиеся вокруг Дубова солдаты одобри-
тельно заговорили. Глаза их смотрели на него
уже не так подозрительно и настороженно.
— Верно... Правильно... Дело говорит...— слы-
шалось со всех сторон.
— А ну, товарищи,— Дубов вскочил на коч-
ку.— У кого много земли было, кто не терпел от
268
помещиков да хозяев, кому сладко жилось при
царе — выходи вперед.
Возвышаясь над толпой головы на две, коман-
дир сверкающими от волнения глазами огля-
делся по сторонам.
— Нет таких сре-
ди вас! — выкрикнул
он.— Нет,	потому
что все вы — трудо-
вой народ, потому
что потом своим и
мозолями хлеб до-
бывали. Так с кем
же вы пойдете? С
барчуками - бело-
ручками, которые
хотят вас снова в
кабалу загнать, или
с нами, с такими же
трудовыми людьми,
как вы? Против кого
Дубов не договорил.
вы повернете штыки?..
Негромко, словно игру-
шечная хлопушка, щелкнул выстрел, и он,
вздрогнув, медленно упал на руки солдат.
И тут произошло то, чего не ожидали ни Ха-
рин, ни другие. Наэлектризованные его словами,
люди, казалось, ждали какого-то последнего, са-
мого веского аргумента, который подвел бы итог
всему сказанному. Неожиданный выстрел был
этой последней каплей.
— За правду человека убили, гады! — разда-
лось из толпы, и над степью пронесся порывом
урагана рев сотен глоток. Несколько человек
бросились к телеге, за которую, оседая, падал
раненый офицер.
269
— Товарищи-и-и!— пытался удержать их Фо-
ма, но голос его потонул в разъяренном реве.
Раздался, перекрывая шум, выстрел, за ним
надрывный высокий крик, и над головами взмет-
нулось поднятое на остриях штыков тело убийцы
Дубова. В степи поймали второго офицера, и он
разделил страшную участь первого.
Эскадронцы спустились с кургана и плотным
кольцом окружили командира. Дубов был убит
наповал.
— Недоглядел, — стонал Харин. — Недогля-
дел...
Воронцов, потрясенный, молчал.
...Без малого четыреста человек стояли, обна-
жив голову, над телом погибшего большевика.
А он лежал, устремив застывший взгляд в хму-
рое октябрьское небо. В широко открытых гла-
зах его угадывалось настороженное внимание и
удивление, словно там, за серой пеленой туч, он
увидел великое будущее своего народа, за сча-
стье которого он отдал самое дорогое, что есть
у человека,— жизнь.
Похоронили Дубова на вершине кургана. Сна-
чала Харин, а за ним и все разведчики бросили
в свежую могилу по горсти земли. Потом к мо-
гиле потянулись солдаты, успевшие уже сорвать
с плеч погоны. И было в этом молчаливом шест-
вии к праху героя что-то такое сердечное и тор-
жественное, что Фома почувствовал, как ширится
в его груди гордость за товарищей и уже не
грусть по погибшему, а необычайная сила и уве-
ренность переполняют все его существо, уверен-
ность в том, что победа близка.
Рос над могилой холм. В шапках, в полах ши-
нели несли люди холодные мокрые комья земли.
Костя подумал, что скоро эскадрон уйдет отсюда,
270
а курган, насыпанный сотнями рук, станет па-
мятником уже не древним скифским вождям, а
замечательным людям, отдавшим свои жизни
великой революции.
Харин, принявший командование эскадроном,
решил поговорить с солдатами. Они собрались в
кучу, и он, забравшись на телегу, обратился к
ним:
— Товарищи, мы — часть Красной Армии.
Действовали в тылу белых. Дело одно было. Сей-
час возвращаемся к своим. Среди вас есть мо-
билизованные белыми насильно, то есть бывшие
пленные красноармейцы. Каждый волен посту-
пать как он хочет. Кто надумал возвращаться
домой — давай... А кто хочет защищать нашу
власть от кадетов, от офицерья всякого — тог
может идти с нами.
Фома тяжело вздохнул, произнеся такую длин-
ную речь.
— Кто хочет идти по домам,— скомандовал
он,— становись направо, кто с нами — налево.
С минуту люди раздумывали. Из рядов вы-
брался хмурый солдат и решительно отошел
влево. Тогда в толпе наметилось расслоение.
Кто-то пробирался в одну сторону, кто-то в дру-
гую. Наконец, образовались две группы. Правая
была более многочисленной. Там собрались,
главным образом, пожилые люди. В левой преоб'
ладала молодежь. Фома прикинул на глаз: по-
жалуй, больше сотни.
Вновь принятые окружили эскадронцев, засы-
пали их вопросами. Самой сложной неожиданно
оказалась проблема звездочек. Запасных у раз-
ведчиков не было. Пошли в дело жестянки из-под
консервов, расплющенные латунные гильзы па-
271
тронов. Каждому хотелось сразу же прикрепить
к фуражке пятиконечный символ революции.
Потом вспомнили о лошадях. Осмотрели обоз-
ных коней, раненых пристрелили. Поймали офи-
церских. На всех не хватило, но Харин пообещал
еще сегодня добыть остальных.
Настало время двигаться в путь. Эскадрон вы-
строился у подножия холма. Новый командир
сделал перекличку и улыбнулся. Сто тридцать
семь бойцов. Вот это — сила. Сейчас бы начи-
нать рейд, а не кончать. Но в это время порыв
ветра донес далекий орудийный гром.
«Неужели началось? — подумал он.— Теперь
скорее к своим, в дивизию».
— Эскадрон, слушай мою команду...— под-
нялся Харин в стременах.— В честь погибшего
товарища и командира, бойца революции Нико-
лая Дубова... пли!
Грохнуло и раскатилось по широкой степи мно-
гоголосым эхом последнее «прости» красноар-
мейцев. И долго еще, уходя на север, навстречу
орудийным громам, оглядывался Харин на безы-
мянный курган.
А север гремел все ближе и ближе. Артилле-
рийская канонада казалась Фоме знакомым и
родным голосом, который звал его, торопил, под-
хлестывал. Сам того не замечая, командир при-
шпорил коня.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Красная Армия решительно наступала по
всему Южному фронту. Белые, не выдержав
стремительного натиска советских войск, с боями
отходили, оставляя большие и малые города,
села, деревни.
272
Дивизия, в которой служили наши друзья, в
ноябре проходила с боями по тем самым местам,
где месяц назад действовал эскадрон особого
назначения.
Разведчики, вернувшиеся из рейда, узнавали
знакомые места, вспоминали пережитое, расска-
зывали товарищам о подвигах эскадрона. Когда
кто-нибудь из них слишком уж приукрашивал
славные дела эскадронцев, вмешивался Фома
Харин.
— Ну что ты трещишь, словно какада нера-
зумная,— добродушно басил он.— Не так было
вовсе.— И сам продолжал рассказ.
Но и его иной раз «заносило», как говорили
бойцы. Приключения Воронцова или Шваха, под-
виги Дубова или Харина-маленького представ-
лялись восхищенным слушателям чудесными
деяниями богатырей. Фоме верили безогово-
рочно.
Харина после успешного завершения рейда
вызвали в штаб дивизии, и он вернулся оттуда
командиром разведкоманды, сменив на этом
посту убитого Устюгова. О новом назначении он
рассказал скупо, точно стесняясь командирской
должности, но скоро, как сказал Костя Ворон-
цов, «вошел во вкус» и освоился. Авторитета
же, которым пользовался Фома среди красно-
армейцев, с лихвой хватило бы на двух коман-
диров.
❖ *
*
Однажды холодным ноябрьским вечером, ко-
гда разведкоманда после тяжелого поиска оста-
новилась на отдых, командир долго разглядывал
старенькую, проклеенную на сгибах карту, до-
18 Повесть об одном эскадроне
273
ставшуюся ему от Дубова. По всем расчетам, до
лесного госпиталя—тылового лагеря эскадро-
на — было не более десяти верст. Спросив у нач-
дива разрешение, Харин, Воронцов и еще двое
эскадроннев отправились в путь.
Утро застало маленькую кавалькаду на опуш-
ке леса. Прошло немногим больше месяца с того
дня, когда Комаров улетел отсюда на «ньюпоре»,
ушел для встречи с карателями эскадрона, а лес
был уже совсем другим. Опали и почернели от
холодных дождей багряно-желтые листья, обна-
женные стволы деревьев уснули. Ночью вместо
дождя с неба падал липкий ленивый снег.
...Впереди мелькнул просвет — поляна.
— Стой, кто идет? — раздался окрик, но отве-
тить Харин не успел. Из-за деревьев выскочил
сияющий Гришка.
— Дядя Фома! — закричал он, подбегая к
коню.— Вот радость-то. Пришли, значит...
— Пришли, Гриша,— обнял его Харин.— А у
вас тут как дела?
— Порядочек, дядя Фома, нормальненько.
Харин улыбнулся. Гришкины слова и интона-
ция, с которой они были произнесены, выдавали
в нем горячего поклонника и ученика Шваха.
Значит, жив неугомонный Яшка, выздоравливает!
Через несколько минут разведчики сидели уже
в большой землянке между рядами коек. Вокруг
них собрались все «ходячие» больные и «меди-
цинский персонал», как гордо представил Егоров
себя, Наташу и Нюрку.
Госпитальные новости порадовали Харина.
Почти все раненые были на ногах, лежачих оста-
лось только трое. Среди них был и Швах. Фома
присел на край Яшкиной койки, и тот засыпал
его вопросами.
274
с под-
шлюп-
рассы-
ты же
— Эх, дела, дела-а-а,—
вздыхал Швах, когда
Харин рассказывал о на-
ступлении Красной Ар-
мии.
Он успел уже узнать о
новом назначении Харина
и решил попытать счастье
«официальным путем». Но
начал, как всегда,
ходцем:
— А я тут, как
ка на берегу,
хаюсь. Фомушка,
теперь начальство,— Яшка понизил голос, огля-
нувшись на Нюрку.— Вели меня выпустить,
ей-ей, в бою скорее заживет, или ходить
разучусь...
Встревоженная Нюрка шагнула к Харину. На
лице ее была написана решимость ни за что не
отпускать недолеченного разведчика. Фома по-
смотрел на нее, потом на Яшку и неожиданно
спросил:
— Невеста?
— Невеста,— тихо ответил Швах.— Хорошая,
в общем, баба, только в медицине не разби-
рается. Ей бы, чтобы я лежал, да и все тут.
Постельный, так сказать, у нас с ней режим.
Так разве это медицина? Не лечение, а одни
сплошные пролежни.
Нюрка, потупившись, улыбнулась, и ее блед-
ное, похудевшее лицо словно засветилось изнутри.
— Больной он еще. Сказали б ему...
— Вижу, что больной,— согласился Фома и
строгим командирским голосом, который совсем
18*
275
не шел к его добродушному лицу, продолжал,
обращаясь к дружку:
— Так вот, Яков, приказываю — лечись. А ко-
гда поправишься — ждем тебя обратно в раз-
ведкоманду. Это я тебе твердо обещаю. Как я
теперь,— Фома широко ухмыльнулся,— коман-
дир...
Швах с укором посмотрел на Нюрку.
— Спасибочки вам, Фома Кузьмич... А то он
у меня такой неразумный, ну никого не слушает.
Ни меня, ни Егорова. Даже Наташу... А о вас —
уж так он говорил, так расписывал — ну все я о
вас знаю. Вас послушает... Куда ему, вояке,—
Нюрка быстро нагнулась, поцеловала Яшку и,
смущенно улыбаясь, взглянула снизу вверх на
Харина.
— Невеста,— протяжно и с каким-то недоуме-
нием проговорил Фома, выходя из землянки.
Присел на грубо сколоченную скамейку и груст-
но вздохнул. Вспомнилось почему-то, как од-
нажды после посиделок и ему сказала девушка
жданные слова: «Засылайте сватов, Фома Кузь-
мич, я согласная...». Сватов заслать не успел.
Забрили в солдаты. Земляки сказывали, у нее
уже третий пацан цоднимается... Чудно — у та-
кой у пигалицы.
В стороне от землянки стояли Наташа и Костя.
Воронцов что-то горячо говорил девушке, не-
смело удерживая ее за руки. Наташа смотрела
поверх его головы. Вот Костя запнулся. Наташа
взяла его под руку и пошла вверх по склону
оврага.
«И у них сладилось,— подумал Фома.— Осень,
свадебная пора... Один я бобылем по свету
брожу».
276
Подошел Гришка, подсел рядом на скамейку,
украдкой взял Фому за руку.
— Дядь Фома, а теперь возьмете меня вое-
вать? Не оставите?
— Возьму. Насовсем возьму...— Гришкина ла-
донь крепче ухватилась за рукав шинели.— А как
Деникина разобьем — я тебя, брат, в школу от-
правлю. Станешь ко мне на побывку приезжать...
А я женюсь. И будет у нас с тобой, брат, самая
что ни на есть настоящая семья. Так-то...
ОГЛАВЛЕНИЕ
Стр.
Глава первая......................................   3
Глава вторая....................................	27
Глава третья......................................  39
Глава четвертая.................................... 54
Глава пятая ....................................... 71
Глава шестая ...................................... 80
Глава седьмая...................................... 87
Глава восьмая...................................   102
Глава девятая..................................... 117
Глава десятая................................  .	г 126
Глава одиннадцатая................................ 134
Глава двенадцатая................................. 147
Глава тринадцатая............................  .	158
Глава четырнадцатая . . .......................... 168
Глава пятнадцатая...............................   189
Глава шестнадцатая................................ 195
Глава семнадцатая................................. 209
Глава восемнадцатая..............................  224
Глава девятнадцатая............................... 239
Глава двадцатая .................................. 255
Глава двадцать первая ...........................  272
Борис Прохорович К р а о в с к и й, Юрий Леонидович Лиманов
ПОВЕСТЬ О В ОДНОМ ЭСКАДРОНЕ
Редактор Ильинская Е. А.
Художественный редактор Гречихо Г. В.
Художник Высоцкий, В. П.
Технический редактор Мамаев В. П.
Корректоры: Ефимова Т. П. и Минайчева В. И.
Сдано в набор 7.5.GO г.	Подписано к печати 12.8.60 г.
Г-60515
Формат -бумаги 70Х92Цэ2 — 83/4 печ. л. = 10,238 усл. печ. л.
10,876 уч.-изд. л.
Военное издательство Министерства обороны Союза ССР
Москва, Центр, Тверской бульвар, 18
Изд. № 12/655	Зак. № 1206
2-я типография Военного издательства
Министерства обороны Союза ССР
Ленинград, Д-65, Дворцовая пл., 10
Цена 3 р. 85 к.
с 1.1.61 г. — 39 коп.
К ЧИТАТЕЛЯМ!
Военное издательство просит при-
сылать отзывы об этой книге по
адресу: Москва, Б-140, Нижняя
Красносельская, 4, Управление Воен-
ного издательства.